Печальный вой сирены плыл над крышами, над улицами, над батальоном — могучий, неприятный, выворачивавший душу напрочь. Повсюду грохотали подкованные сапоги — люди бежали во всех направлениях: поодиночке, группами, вереницами, но в этом не было ни тени паники: просто-напросто каждый знал свой маневр на случай такой именно тревоги и несся туда, где ему надлежало занять место по боевому расписанию.

Поручик Савельев отставал от других — как-никак два месяца в батальоне. Он привычно держал левую руку у пояса, словно придерживал саблю — хотя оказался сейчас без нее. Длинная шеренга вооруженных автоматами унтеров разворачивалась напротив главных ворот. Туда же, ревя и распространяя противную вонь выхлопных газов, целеустремленно ехали три броневика, двигаясь в тесном пространстве осторожно, чтобы кого-нибудь не раздавить. Бешено лаяли в вольерах неподалеку караульные псы, конечно же, почувствовавшие что-то скверное. Повсюду отодвигались заслонки бронеколпаков, и оттуда чернели дула разнообразного калибра. Кое-где в окнах появились не только пулеметы, но и ручные ракетные трубы.

Одним словом, самым тщательным образом выполнялась команда «осадное положение». Никто так и не объяснил Савельеву, кто, собственно, должен атаковать батальон (похоже, что и все остальные плохо себе представляли возможного супостата), но в военной жизни есть масса моментов, когда думать не следует, а следует исполнять устав. Вот как сейчас.

Комендант монументальной фигурой возвышался посреди небольшой квадратной площади, с нешуточным мастерством дирижируя всей этой хорошо отлаженной суетой. Лицо у него было злое и азартное, как перед атакой.

Завидев издали поручика, он сделал шаг вперед и выбросил руку, решительно преграждая дорогу:

— Куда следуете?

Остановившись, поручик отрапортовал, нетерпеливо топчась, захваченный общей тревожной суетой:

— Согласно боевому расписанию: в здание номер четыре.

— Отставить! — деловито рявкнул комендант. — В совещательный зал, немедленно!

В подобных ситуациях следовало беспрекословно подчиняться. Выпалив «Есть!», Савельев припустил в другую сторону, держась у самого дома, чтобы ненароком не оказаться под высокими колесами броневиков.

Самое большое здание батальона, его мозг и сердце, откуда отправлялись путешествовать по времени, где хранились архивы и наблюдали за былым и грядущим… Оно оказалось оцеплено вовсе уж густо, охрана стояла едва ли не плечом к плечу. Завидев опрометью несущегося поручика, двое унтеров предусмотрительно разомкнулись, и Савельев пробежал меж ними впритирочку, влетел в вестибюль.

И там, и на лестничных площадках стояли опять-таки усиленные караулы. Вот тут поручик враз потерял темп — пришлось предъявлять на каждом посту свою персональную бляху на цепочке: герб империи с одной стороны, наименование части и личный номер — на другой. Как обычно, ему пришло в голову, что это чуточку глупо: если опасаются двойников, то что мешает злоумышленнику подделать и бляху? Тем более, что он давно уже знал предназначение невысоких белых полуколонн, имевшихся у стены каждой лестничной площадки: они скрывали какие-то хитрые научные приборы, безошибочно отличавшие людей от других, поднявшие бы жуткий шум, окажись тут альв. А впрочем, военные установления обсуждению не подлежат. Если поступают именно так, значит, есть основания, чужаком, надо полагать, может оказаться не только альв…

Совещательный зал, давно уже решил для себя поручик, явно построен в расчете на будущие времена, когда будет гораздо больше путешественников во времени и ученых. Десять рядов по десять полукресел — и еще два ряда вдоль стен. Сейчас из них оказалось занято только два, да и то не полностью. Четверо таких же, как он, офицеров-путешественников, около дюжины ученых с инженерами, незнакомый ротмистр в жандармской форме — вероятнее всего, из Особой экспедиции, как порой по старинке называли самый секретный департамент Третьего отделения.

И еще трое прекрасно знакомых… Но наособицу. Штабс-капитан фон Шварц и поручики Черников с Ляховым сидели не со всеми вместе, а слева, на полукреслах у стены, меж двумя высокими окнами.

Откуда они тут взялись до истечения срока командировки в грядущее? Поручик, давно уже полноправный служака, как и все посвященные, утром получал сводку, в ней подробно было расписано, где находится и когда ожидается в случае, если пребывает в командировке, любой из завороженных. Штабс-капитан, отправленный в майскую Москву тысяча девятьсот тридцать восьмого года, ожидался лишь через несколько дней — как и поручики, которых доселе Савельев считал так и пребывающими в сентябрьской Германии девятьсот тридцать седьмого года, в каком-то небольшом городке в Гарце.

И почему им отведены именно эти места? Обычно, как давным-давно просветили поручика более опытные сослуживцы, там сидят провинившиеся, выставленные на всеобщее обозрение в ожидании сурового, но справедливого разноса (с примерами лично он сам пока что вживую не сталкивался). Что-то странновато получается: как ухитрились одновременно провиниться две группы, отправленные в разные годы и в разные страны?

Он присмотрелся. Троица как-то не походила на виноватых: прекрасно понимающих, что получат сейчас сполна. Однако лица у них были какие-то непонятные: то ли ошарашенные до предела, то ли исполненные смертельной тоски, застывшие, с отчаянием в глазах. Никто не шевелился, все трое застыли, уставясь в пол. Скорее уж, смахивали они на людей, с которыми произошло нечто крайне неприятное, причем не по их вине. Такие лица поручик уже видывал…

Он отметил машинально (его учили здесь подмечать всевозможные мелочи), что партикулярное платье на поручиках сидит, словно сшитое по мерке искусным батальонным портным (как оно наверняка и было), — а вот фон Шварцу, полное впечатление, достался костюм с чужого плеча: пиджак морщит на плечах, рукава самую чуточку длинноваты, да и брюки, есть такое подозрение, шились первоначально на человека повыше и пообъемистее телесами… Все трое одеты в полном соответствии с модами тех годов, куда были отправлены, — значит, им даже переодеться времени не дали, все происходило в страшной спешке.

Должно быть, он оказался последним, кого здесь недоставало: едва он присел на свободное место во втором ряду, генерал-майор Зимин (нетерпеливо ерзавший в своем кресле за столом, хотя подобное командующему отнюдь не свойственно) громко произнес:

— Итак, все в сборе… Начнем. Господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие… — его лицо исказилось мимолетной гримасой, отчего-то казавшейся жалобной. — Вот, черт, прицепилась классика…

И вслед за этим он вдруг выругался — коротко, но чрезвычайно грязно, совершенно как извозчик или крючник. Поручик прямо-таки вылупил глаза: за эти два месяца он привык считать командира образцом корректности и вежливости, даже при разносе за серьезные упущения не повышавшего голоса и уж тем более не употреблявшего ругани. Судя по лицам других, для них это тоже оказалось совершеннейшим сюрпризом.

Зимин криво улыбнулся, уголок рта у него непроизвольно дернулся, каким-то чужим, тусклым голосом он проговорил, глядя в стол:

— Прошу прощения, господа… Нервы… Итак… Произошло то, чего мы всегда боялись больше всего. Доверяя господам ученым, которые именно это и считали самым жутким… в чем я с ними совершенно согласен, впрочем… Господа… Грядущее изменилось. И не в каких-то мелких деталях, а кардинальнейшим образом. Там, впереди — он сделал неопределенный жест, — все теперь совершенно иначе. Все другое…

И замолчал так, словно у него перехватило дыхание. Возможно, так оно и было. Над сидящими словно бомба разорвалась, по залу пронесся общий то ли вздох… ну, не хотелось называть это стоном, взрослые люди, в офицерских погонах и с учеными степенями, и все же…

Поручик сидел в совершеннейшей растерянности. Он ничего не знал и не понимал, но именно этого его учили последние два месяца бояться как самого жуткого, что только может произойти на свете, — ну, разумеется, не считая некоего вселенского катаклизма с гибелью всего человечества или почти всего, как это уже однажды на его глазах случилось…

Голос Зимина зазвучал уже по-другому, с прежней энергией и деловитостью:

— Господа, отставить эмоции! Я понимаю, я сам… Однако просьба взять себя в руки. Следует без промедления приступить к делу.

«А почему, собственно, „без малейшего промедления“? — вяло и отрешенно подумал Савельев. — Вы же сами нас учили, господин генерал, что в нашей службе попросту не нужна спешка — потому что нам доступно любое тысячелетие, любой век, год и даже час, а потому мы никогда не в состоянии опоздать.

Ну, должно быть, ситуация такова, что прохлаждаться просто жутко — вот и все…»

— Прошу вас, господин штабс-капитан, — сказал Зимин. — Можете не вставать…

Штабс-капитан фон Шварц тем не менее поднялся, он стоял, уронив руки, утратив всю офицерскую стать, какой прежде отличался. Поручику пришло в голову, что он похож сейчас на неуклюжего, нескладного деревенского парня, то ли лешего узревшего, то ли растерявшего по лесу вверенных ему коров.

— Все произошло совершенно неожиданно, господа, — глухо произнес фон Шварц, не отрывая взгляда от паркетин под ногами. — Средь бела дня, без малейших предварительностей, как гром с ясного неба…

…Фон Шварц ничем особенным не занимался — просто-напросто сидел и курил, дожидаясь часу пополудни, когда предстояло выйти из скромно обставленного гостиничного номера и отправиться по дальнейшим делам. Оставалось еще полчаса времени. Он сидел, отодвинувшись от стола, не глядя в окно, ни о чем не думая и ничего не прикидывая, — весь план действий на сегодняшний день был давным-давно продуман, вдобавок не произошло ничего, чем стоило бы обеспокоиться. Гладко все проходило, совершенно гладко.

Тут его, по его собственному выражению, и накрыло.

Расхлябанный старый стул словно растаял, и фон Шварц, ничего подобного не ждавший от привычной мебели, полетел на пол спиной. Его многому выучили, в том числе и падать грамотно, и он, несмотря на неожиданность, сумел-таки извернуться так, чтобы не треснуться затылком, но вот той частью тела, что в приличном обществе не поминается, приложился, словно тяжелым сапогом под копчик пнули. Буквально взвыл от пронзительной боли.

На миг упал совершеннейший мрак, показалось, будто сквозь тело просквозило нечто вроде ледяного вихря. Ощущения оказались почти неописуемы словами (фон Шварц честно уточнил — из-за боли и ошеломления он не в состоянии четко отделить внешние ощущения от внутренних).

Все схлынуло почти моментально — кроме боли в ушибленном месте. Фыркая и шипя сквозь зубы, фон Шварц все же достаточно быстро поднялся на ноги.

И едва не заорал благим матом.

Гостиничный номер стал другим. Абсолютно другим. Планировка и размеры остались теми же самыми, но вместо железной непритязательной койки появилась никелированная кровать с горкой подушек, вместо обшарпанного шифоньера — гораздо больший, красивый, с резьбой, вместо расшатанных стульев — мягкие полукресла. И столик с телефоном обернулся иным — на гнутых изящных ножках, и телефон другой — белый, красивее.

Неизвестно, сколько бы он еще стоял, оцепенело таращась на изменившуюся обстановку, но взгляд случайно упал за окно. Занавески, опять-таки гораздо более роскошные, распахнуты, как и прежде.

Улица сохранила примерно тот же вид, дома почти не изменились — но вот детали…

Менее минуты назад в трехэтажном доме напротив располагались, судя по вывескам, советское учреждение, ведавшее прокладкой трамвайных путей, — «Главгортрамстрой» — и еще несколько контор с подобными же, резавшими даже привычное ухо путешественника по времени названиями, напоминавшими собачий лай.

Сейчас все прежние вывески исчезли, осталась одна-единственная, протянувшаяся над первым этажом во всю длину здания: «Людвиг Карлсбауэр — ювелирные работы. Поставщик двора его императорского величества». Вывеску венчал двуглавый орел — как и полагалось носившему столь почетное звание коммерсанту…

Пешеходы выглядели иначе — этакая «чистая публика», в старые времена как раз и заполнявшая центр города. Привычно придерживая саблю, прошел офицер в белом кителе и золотых погонах, совершенно, как здесь выражались, «старорежимный». Отлично видно было из окна, как уличное движение на перекрестке искусно регулирует белым жезлом высокий, статный городовой, опять-таки прежний.

Проезжающие машины своим обликом соответствуют тридцать восьмому году, но марки незнакомые…

Ошеломление оказалось столь сильным, что в холодный пот бросило. Фон Шварц ощутил, как его понемногу начинает заливать противный липкий ужас, — и постарался взять себя в руки, насколько удалось. Не истеричная гимназистка как-никак. Возвращался холодный расчет: следовало понять, где он вдруг оказался, а потом быстренько сообразить, как из всего этого выбираться.

В отличие от некоторых других сослуживцев, не склонных особенно вникать в чисто научные дела, сопровождавшие деятельность батальона, фон Шварц как раз научными бюллетенями интересовался — конечно, только теми, которые, не имея должного образования, мог понять. Он помнил о гипотезе профессора Челышева, не исключавшей, что по Времени, подобно не пересекающимся параллельным прямым Лобачевского, простираются бок о бок с нашей временной линией иные, где все устроено иначе — то ли чуточку, то ли значительно иначе. Правда, проводившиеся батальонными физиками изыскания эту версию опровергали.

Однако то, что фон Шварц видел за окном… Можно было предположить, что его неведомым образом выбросило в некую «параллельную линию». Время здесь течет точно так же — вот он, настенный отрывной календарь, пусть и чуточку иного облика, тот же год, месяц, день… Только здесь (лихорадочно прикидывая!) либо красные проиграли в гражданской, либо никаких революций не совершилось вовсе…

И тут он увидел нечто, опровергавшее подобные догадки. В темнополированную крышку телефонного столика оказался словно бы утоплен, как муха в янтарь, его собственный серебряный портсигар с выпуклым глухарем на крышке. Только эта крышка и виднелась на поверхности.

Фон Шварц осторожно протянул руку, потрогал. Портсигар сидел на своем месте так плотно, словно его туда в качестве украшения заделал искусный краснодеревщик уже при изготовлении столика. Ага! Прежний столик был чуточку ниже, и новый, возникнув неведомо откуда, прихватил большую часть портсигара. Окажись столик повыше на вершок, поглотил бы портсигар целиком.

Фуражка штабс-капитана валялась на полу — ну да, там, где раньше была убогонькая вешалка, теперь — гладкая стена, не выбеленная, а оклеенная светло-желтыми обоями. Вешалка пропала, и фуражка свалилась на пол — уровень пола ничуть не приподнялся — вот и уцелела.

Фон Шварца передернуло: жутко и подумать, что с ним произошло бы, поднимись здешний пол повыше…

Потом он увидел торчащую прямо из боковой стены шифоньера половинку собственного портфеля, рыжего, с тусклой железной застежкой, непрезентабельного, как многое в прежнем советском тридцать восьмом году. Распахнул дверцу. Там висели фрак, несколько рубашек, пиджак в мелкую клетку, еще какая-то одежда, а на полу стоял роскошный чемодан из темно-вишневой кожи, как раз и скрывший ту половинку портфеля, что оказалась внутри. Фон Шварц, ухватив чемодан за ручку, попробовал его сдвинуть, но тот не поддавался, казался словно приколоченным боком к стенке.

Да нет, конечно, это половинка портфеля с ним слилась, став единым целым, вот чемодан теперь и не сдвинуть…

Очень похоже, не штабс-капитана перебросило в другие временные линии, а та, единственная, в которой он пребывал, вдруг изменилась напрочь. Грядущее стало иным. Случилось самое страшное, чего они боялись, похуже гипотетического нападения стаи альвов на батальон, к которому на всякий случай давно изготовились…

Нужно было как-то выбираться назад — если только это «назад» существует на своем месте, в чем, строго говоря, нельзя быть уверенным, не зная, с какого момента произошли изменения. Но все равно, ничего другого не остается. «Карета» стояла (по крайней мере, несколько минут назад) верстах в десяти отсюда, в Измайловском лесу, в подвале заброшенных и опустевших еще в гражданскую капитальных купеческих складов, но вот как обстоит дело сейчас? Лучше не думать, что и там могло произойти нечто подобное ставшим единым целым шифоньеру, чемодану и портфелю, — чтобы не лишаться последней надежды, не сорваться в вовсе уж черное отчаяние. Должна уцелеть карета — и точка! Сам-то он уцелел…

Вот только как прикажете добираться? Извозчики и таксомоторы здесь наверняка имеются во множестве — но советские деньги решительно непригодны — никто даже не поймет, что это такое. И внешний вид…

Он посмотрел на себя в зеркало, ставшее раза в три больше и обретшее резную раму. Коверкотовая гимнастерка с вышитыми золотом и цветным шелком нарукавными знаками, командирский ремень со звездочкой, по четыре шпалы на петлицах. Бравый сотрудник НКВД — еще несколько минут назад, а теперь, с точки зрения обитателей этого грядущего, и вовсе непонятно кто.

Стоп, стоп… Даже если здесь все же была гражданская, которую проиграли красные, подобная форма просто не успела появиться, никто ее попросту не опознает как «совдеповскую». А это шанс, господа, это шанс пройти незамеченным. Особенно если быстренько спороть с нарукавных нашивок серпы-молоты и красные звезды, орден Боевого Красного Знамени отвинтить и убрать в карман вместе со знаком «Отличник НКВД», а вот монгольский орден, здесь наверняка совершенно неизвестный, присобачить на околыш фуражки вместо красной звездочки. Великоват, нелепо будет смотреться, ну да что поделаешь… И будет он, скажем, военным атташе Экуадора или Уругвая — кто здесь, не считая дюжины-другой людей, способен его разоблачить? Кто из этих беззаботных прохожих знает, как должна выглядеть настоящая военная форма уругвайских господ офицеров? Ограничится все любопытными взглядами — и только. Десять верст можно прошагать и походным шагом, в конце-то концов. Заряженный наган в кобуре, а в кармане галифе маленький маузер с запасной обоймой — это придает некую уверенность… Или все же позаимствовать одежду из шифоньера? На первый взгляд, она явно великовата, но тут уж ничего не поделаешь, хорошо — не мала. Вон и штучные брюки, и две пары штиблет…

Так ничего и не решив, он на цыпочках подошел к двери, потрогал ручку, присмотрелся и выругался сквозь зубы… Дверь стала новой — гораздо роскошнее, а вот замок остался прежнего типа — отпиравшийся и запиравшийся исключительно ключом — изнутри его открыть невозможно. Ну, предположим, нас и с такими препятствиями учили справляться, нужно поискать что-то, способное сойти за отмычку, собственный перочинный ножик остался в портфеле — в той его части, что слилась с чемоданом намертво, кто ж знал…

Решаться? Так что же выбрать — чужой костюм или облик военного атташе из экзотических дальних стран?

Ситуация разрешилась сама по себе, без малейшего участия фон Шварца. Громкие шаги, послышавшиеся в коридоре, утихли рядом, и в замок стали вставлять снаружи ключ, что удалось находившемуся по ту сторону двери попытки с третьей — то ли был выпивши, то ли не привык обращаться с замками такой системы…

Ключ скрежетнул, проворачиваясь. Не раздумывая, действуя сугубо по наитию, фон Шварц кошкой прянул к одному из окон, распахнул его настежь, подхватил и нахлобучил фуражку, встал спиной к подоконнику. Большим пальцем отстегнул ремешок кобуры. Сердце колотилось.

Вошедший, ни на что вокруг не обращая внимания, неуклюже вставил ключ в замок, запер дверь на один оборот. Судя по неловким движениям, он, точно, оказался выпивши. Громко и фальшиво насвистывая, сделал пару шагов в глубь номера, поднял глаза, увидел фон Шварца…

Немая сцена в точности как в классической пьесе. Молодой человек, вряд ли достигший тридцати, на полголовы повыше фон Шварца и пошире в плечах: светлый чесучовый костюм, лихо сдвинутая набекрень шляпа, на сгибе локтя тросточка с фривольной рукоятью в виде серебряной обнаженной женщины, довольно-таки простецкая конопатая физиономия, усики, совершенно к такой физиономии не подходящие… Одет недешево, да и чемодан из дорогих — но что-то в нем неуловимо напоминает приказчика, купчишку… лабазника…

Хозяин номера таращился на «гостя» в полном изумлении. Перехватывая инициативу, фон Шварц сделал шаг вперед, прижал палец к губам и, чуточку коверкая язык, воскликнул:

— Я есть вас умолять: тише, тише! Иначе честь дамы будет очень пострадать!

— Дам-мы? — с туповатым видом переспросил вошедший и оглянулся так, словно рассчитывал узреть помянутую даму где-нибудь тут. — Фу-ты, ну-ты… Что за страсти такие? Да вы вообще откуда? Вы вообще кто?

Фон Шварц по всем правилам прищелкнул каблуками и бросил руку к козырьку:

— Тшесть имею: полковник Диего де ла Фуэнтес, военный атташе Республика Уругвай!

— Савешников Пров Палыч… — машинально представился молодой человек. — А я думал — ворюга…

— Ворюга — это есть вор?

— Ага…

— Молодой шеловьек! — с нешуточной укоризной сказал фон Шварц. — Ви всерьез брать и полагайт, что вор будет лазить вам окно в парадный уругвайский мундир?

— Да уж вряд ли, — растерянно сказал Савешников. — Вор — он завсегда понеприметнее хочет быть… А вы вон какой павлин, уж простите, ежели что не так… А зачем же вы…

Оглянувшись с видом заговорщика, приложив палец к губам, фон Шварц объяснил тихонько:

— Все ошень просто. Одна фраза. Ее муж нас выследил, — он кивнул на стену, за которой несомненно располагался соседний номер. — Я едва успель вылезать на… на… как это…

— На карниз, — подсказал молодой человек, ухмыляясь во весь рот и явно растеряв все подозрения.

— О да! — подхватил фон Шварц. — Карнисс… Прыгать биль бы високо… Я лазил через ваше окно, извиняйт…

— Да ладно! — воскликнул молодой человек, ухарски подмигивая и гримасничая. — Дело понятное, чего там, — мы хоть и из провинции, а понимаем такие тонкости… Успели, значит, вовремя испариться? Браво, браво! Вот это по-нашему! А Уругвай — это где будет? В Африке?

— В Южний Америка, — с большим достоинством ответил фон Шварц, облегченно вздохнув про себя, видя, что ситуация оборачивается пока что к его выгоде.

— Ага, ну да! Это вы, значит, дон Диего? Мы тут и книжки почитываем, и в театрах бывали… Трам-та-па-па-пап-па… — он промычал нечто крайне похожее на арию из «Кармен». — У вас там сплошные доны…

— Можно и так, — сказал фон Шварц. — А чем ви изволите заниматься, мой юный друг и спаситель?

Молодой человек приосанился:

— Мы из Нижнего — «Савешников и сыновья», не изволили слышать в Уругваях?

Фон Шварц сокрушенно развел руками:

— Боюсь, что ошень нет… Мои дела военний…

— Пароходство на Волге-матушке, — с нешуточной гордостью сообщил молодой человек. — Зерноторговля и еще разное…

— О, я понимаю, — покивал фон Шварц. — Коммерсант… Ви и есть главний хозяин?

После некоторого раздумья купчик все же признался:

— Ну, если честно говорить, то я буду «…сыновья». Трое нас у батюшки, два брата старших и я — младшенький…

Фон Шварц одобрительно покивал, но про себя подумал, что сей субъект в семейном предприятии занимает не очень-то и высокое положение — очень уж простоват, сразу видно, серьезный нижегородский купец не будет такому важные дела поручать, пусть даже и родной кровиночке, благо, как явствует из его слов, там еще двое старших имеются. «У крестьянина три сына — старший умный был детина. Средний был и так и сяк… Младший…». Да — похоже…

— А муженек-то вас видел? — со жгучим любопытством поинтересовался Савешников-самый-младший.

— О нет, нет! Я успевать на карнисс…

— Ну, тогда и горевать не о чем, — с видом знатока заявил купчик. — Отговорится ваша дама, еще и мужа виноватым обернет. Они такие… Я и жениться-то не спешу, знаючи все их коварство-притворство…

— О, ви есть большой знаток женский душа!

— Не без того, — скромно признался Савешников. — Повидали в этой жизни кой-чего, до Парижа даже добирались и там охулки на руку не клали… — он мечтательно закатил глаза, на миг предавшись самым приятным, сразу видно, воспоминаниям. — Так что такие тонкости понимаем… — его лицо прямо-таки озарилось. — А не выпить ли нам по поводу, господин полковник? Как вы насчет?..

— Ошень охотно, — дружелюбно заулыбался фон Шварц. — Нам что, нужно куда-то…

— Да зачем нам куда-то идти? — с некоторым недоумением воскликнул Савешников. — Русские люди, чай, запасец имеем. Как это у вас, у военных? Экипированы-с! Сию минуту…

Пошатываясь, он развернулся в сторону пузатого комода…

Тут фон Шварц, не колеблясь, ему и приложил. Обеими руками добавил падающему, подхватил уже бесчувственного, поволок к кровати. Его неплохо учили рукопашному бою, где многое было беззастенчиво позаимствовано из грядущего. Особого вреда организму этого недотепы не будет, разве что шея да брюхо потом поболят, — а вот очнется он не ранее чем четверть часа спустя…

И принялся пеленать потерявшего сознание купчика свернутыми в жгуты простынями, стараясь, чтобы и освободиться тот самостоятельно не смог, и чтобы кровообращение не нарушилось — в конце концов, этот простак совершенно ни в чем не виноват. Очень возможно, в настоящем грядущем его и на свете-то быть не должно, а вот, поди ж ты, существует…

Через шесть с небольшим минут он покинул номер, одетый в позаимствованное из шифоньера свешниковское. И костюм, и сорочка, и штиблеты оказались великоваты — но не настолько, чтобы это издали бросалось в глаза. Оружие он разложил по внутренним карманам пиджака, удостоверение НКВД прихватил с собой, а вот форму пришлось оставить в ванной — не увязывать же ее в простыню, не нести с собой — субъект с подобным узлом моментально привлечет внимание гостиничной прислуги, и мало ли как может кончиться. Обиднее всего было бы угодить в полицию в качестве мелкого гостиничного воришки…

Кроме одежды, он прихватил и тросточку (неплохое оружие в умелых руках — не везде ведь пустишь в ход пистолет) и, разумеется, не забыл пухлый купеческий бумажник. Время работает на него: деньги, судя по приятной толщине бумажника, имеются в достатке, погони нет… Побарахтаемся еще, черт возьми, как та лягушка в крынке со сметаной!

Он чинно шагал по коридору. Гостиница осталась гостиницей, но приобрела некоторую роскошь и шик — хотя в перворазрядных определенно не числилась. Никто не обращал на фон Шварца ни малейшего внимания, он ничем не выделялся, пусть даже штиблеты чуточку хлябали, а костюм сидел неуклюже. Ничего, в этой Москве тоже должны привыкнуть к дурно одетым провинциалам…

Как он ни спешил, следовало все же бегло ознакомиться с содержимым бумажника, чтобы знать точно, что там лежит. Увидев подходящую нишу с каким-то разлапистым зеленым кустом в кадке, фон Шварц укрылся за этим кустом на мягком диванчике, быстренько распахнул бумажник.

Пикантные фотокарточки, наподобие парижских, с дамочками, не соизволившими обременить себя хотя бы минимумом одежды, — ах, шалунишка Пров… В урну! Клочки бумаги с адресами и фамилиями… В урну! Не оставлять ничего от бывшего владельца, кроме денег, поскольку деньги — вещь безликая и уликой служить не могут, если номера кредитных билетов заранее не переписаны, а уж от Провушки трудно ожидать такой предусмотрительности.

Бумажные деньги оказались совершенно незнакомыми — сиреневые пятерки без изображений, как и рыжеватые десятирублевки, кредитки достоинством в двадцать пять рублей с портретом Суворова, в пятьдесят — с изображением Спасской башни Кремля. Двуглавый императорский орел, подписи кассира и банковского казначея. Надписи в основном знакомые — привычные, вот только ни словечка о том, что казначейские билеты обмениваются на золото… А вот и золото, пусть и в крайне малом количестве.

Он вытащил двумя пальцами из застегнутого на пуговку особого кармашка золотую монету, по размерам и весу абсолютно схожую с золотым червонцем Российской империи. Ну да, одна сторона практически такая же: двуглавый коронованный орел и надпись: «10 рублей 1936 г.». Только датой и отличается…

А вот другая сторона… Профиль незнакомого человека, определенно пожилого, без бороды с небольшими усами. Кто же это изволит быть здешним самодержцем? «Б.М.[1] Дмитрий I, император и самодержец московск.».

Интересно. Почему «московск.», а не «всеросс.», то есть — «всероссийский»? Не могла же здешняя Российская империя ужаться до одной Москвы? Ладно — сейчас этот ребус все равно не разгадать…

Переложив в брючный карман серебряную мелочь — идея замаячила! — он встал и спустился на первый этаж. Увидев в вестибюле слева аккуратный ряд высоких лакированных телефонных кабинок (телефоны внутри отлично видны через стеклянные двери), вдруг подумал… Гениальная мысль, право! Если с каретой что-то произошло, должно тут быть одно-единственное местечко, где ему в состоянии помочь. Конечно, там может быть все иначе, но суть-то… суть…

Он решительно свернул к высокой стойке, за которой выжидательно подался ему навстречу чистейше выбритый в безукоризненном фраке портье — этакий, как говорится, энглизированный:

— Слушаю вас, сударь…

Судя по мелькнувшей в глазах иронии, он отметил некую несуразность в одежде фон Шварца, но, разумеется, на лице это не отразилось. Опытная гостиничная обслуга в жизни повидала неисчислимое множество чудаков, престранных экземпляров человеческой породы, так что пренебрежем и притворимся, будто и не заметили…

— Мне нужно позвонить… — как ни в чем не бывало, без тени смущения сказал фон Шварц. — Взимается ли плата?

— Изволите проживать у нас?

— Да.

— В таком случае можете воспользоваться аппаратом бесплатно. Вы умеете пользоваться телефоном, сударь?

Лицо предупредительнейшее, но в глазах укрыта насмешка — ну да, принимает за дремучего провинциала… Ничего, так даже лучше… переживем…

— Умею, — безмятежно сказал фон Шварц. И продолжал воистину барским тоном, холодным, уверенным, вежливым до издевки: — И вот что, любезный… У вас, несомненно, сыщется телефонная книга… Не соблаговолите ли отыскать мне номер дежурного офицера Генерального штаба?

Генеральный штаб просто обязан быть, а раз так, невозможно, чтобы там не было дежурного офицера…

Тон подействовал — портье проворно вытащил откуда-то снизу пухлый том и принялся сноровисто его перелистывать — в глазах у него вместо иронии появилось любопытство и удивление. Фон Шварц молча ждал, придав себе несколько надменный вид.

Проведя пальцем по страничке сверху вниз, портье взял автоматическую ручку, проворно написал номер на прямоугольничке плотной бумаги размером с визитную карточку, почтительно протянул фон Шварцу, уже совершенно другим тоном промолвив:

— Извольте, сударь…

Небрежно кивнув, словно истый барин, фон Шварц направился к ближайшей свободной кабинке. В его времени у батальона еще не было телефонного номера, телефон был интересной новинкой и не более того, в широкое употребление еще не вошел, но в тридцать восьмом году — что здесь, что там — все должно обстоять совершенно иначе. Впрочем, он не знал, как именно обстояло в грядущем дома — даже новички моментально узнают, какой именно вопрос считается запретным — о будущем самого батальона. Только меж собой доверительно иногда говорят, понизив голос, что, по кое-каким наблюдениям и данным, после девятьсот семнадцатого года батальон куда-то пропадает из истории, но подробности никому не известны, а инженеры, обслуживающие аппараты наблюдения за Временем, имеют строгий приказ этот кусочек Времени никому не демонстрировать…

Хотя… Фон Шварц кое-что слышал о «приказе на ликвидацию». В случае каких-либо серьезных пертурбаций все до единого человека покинут расположение, после чего череда чудовищных взрывов (несчастный случай — взлетел на воздух склад боеприпасов, господа!) превращает практически в пыль все, о чем не должно знать остальное человечество: архивы, оборудование, «кареты»… — решительно все. У командующего лежит в сейфе подписанный государем указ о расформировании батальона, остается только подходящими чернилами проставить дату. И весь личный состав, имея при себе соответствующие предписания, отправится в распоряжение военного начальства за новым назначением — естественно, держа язык за зубами всю оставшуюся жизнь. Так что многие полагают, что в октябре семнадцатого (если не в марте) тогдашний командир как раз этот план и привел в действие.

Он набрал номер, трубку сняли почти тотчас же. Четкий деловитый голос:

— Подполковник Тягельский, дежурный офицер Генерального штаба, слушаю.

— Капитан Иванов, — в тон ему, что далось без всякого труда, ответил фон Шварц. — Простите, произошла несуразица… Я прибыл с пакетом, адресованным командующему Гатчинским гвардейским саперным батальоном, но имел промашку потерять номер дежурного… Не будете ли великодушны мне его сообщить?

В конце-то концов, случается и такое — мало ли растяп… Он знал совершенно точно, что номера дежурных офицеров воинских частей в более поздние времена не считались военной тайной, так что есть шанс…

— Гатчинский… гвардии саперный… — голос собеседника на том конце провода вдруг явно исполнился неприязни: — Простите, сударь, но это действительно Генеральный штаб, и я бы вам посоветовал откалывать свои шуточки где-нибудь в другом месте…

— Простите?

Дежурный отрезал с ледяной вежливостью:

— Воинской части, которую вы изволите называть, не существует в природе. Думаю, лучше будет на этом и закончить. Честь имею.

И отключился. Какое-то время фон Шварц так и стоял с трубкой в руке, потом опомнился, повесил ее на рычаг и направился к выходу. Быть может, здесь батальон засекречен настолько, что дежурному Генерального штаба о нем и знать-то не полагается, тем более иметь под рукой телефонный номер? Или все же и здесь была революция, и батальон…

Впрочем, надежда все же не угасла окончательно. Если (не дай Боже, пронеси Господи и выручи!) «кареты» уже нет, остается одно: призрак надежды — доехать поездом до Гатчины и добраться до того места, где в этом времени располагается батальон. Вот если там чистое поле или груды щебенки от взорванных строений — тогда уж последние надежды рухнут. А пока что голову выше, взгляд бодрее, надеяться на лучшее, надеяться, черт побери. Бывали в переделках и похуже, здесь условия прямо-таки райские: ни погони, ни идущих по следу ищеек, ни пальбы…

Швейцар в расшитой галунами ливрее распахнул перед ним высокую дверь, и фон Шварц помедлил самую чуточку, прежде чем окунуться в иную, незнакомую, неправильную жизнь, которая не должна существовать.

Не спеша, шагал у кромки тротуара, с радостью отмечая, что особенного внимания не привлекает: разве что парочка расфранченных хлыщей окинула насмешливыми взглядами, но этим следовало пренебречь. Большинство прохожих обоего пола его игнорировали совершенно, не задерживая взгляда.

— Полина Чебыкина бросает князя Шахворостова! — раздался поблизости звонкий мальчишеский вопль. — Война меж австрияками и англичанами неизбежна! Паника в Сербии: вампир явился вновь!

Это был мальчишка-газетчик, привычно тащивший в левой руке толстенную пачку, а правой размахивавший над головой «Биржевыми ведомостями». А ведь это может оказаться полезным…

— Пст!.. — щелкнул пальцами фон Шварц. — «Биржевку». Сколько с меня причитается?

Окинув его цепким взглядом, мальчишка (сущий сорванец на вид, этакий гамен[2]) выпалил:

— Полтинничек с вашей милости!

Извлекши из кармана брюк мелочь, фон Шварц отыскал среди нее серебряный полтинник с профилем того же неведомого Дмитрия, покрутил головой (однако цены!), протянул монету, взял еще пахнущую типографской краской газету. Мальчишка что-то слишком уж быстро припустил прочь, вопя:

— Хищная акула сожрала американского миллионера, упавшего за борт собственной яхты!

Оглянулся, ухмыляясь, и пропал за углом. Высмотрев пустую лавочку, фон Шварц на нее присел. Едва развернув газету, хмыкнул, не без уважения покрутил головой: ловко надул, шельмец, наметанным глазом в момент определил «провинциала». Сразу под заголовком четко проставлена цена: пятнадцать копеек. И ведь прекрасно понимает, плут, что мало кто из-за тридцати пяти копеек за ним погонится, да еще и догнать надо…

Нуте-с, чем они здесь живут?

Его императорское величество высочайше соизволил принять от посланника его ясновельможности короля польского верительные грамоты… Вот и нате вам. И здесь Польша — суверенная страна, правда, не республика, а монархия…

Перестрелка пограничной стражи с контрабандистами на московско-финляндской границе — двое задержаны, убитых и раненых нет. Та-ак…

Император и король Австро-Венгро-Славонии Франц-Фердинанд, выступая в парламенте, сказал… Здесь он жив — и, судя по всему, претворил в жизнь намеченные планы касаемо триединой монархии…

Просматривая газетные листы наискосок, с большой сноровкой к подобного рода скорочтению, фон Шварц не обнаружил более ничего особо интересного, гласившего бы о других отличиях. Преувеличивал, стервец, донельзя — знаменитая кинозвезда Полина Чебыкина вовсе не порвала с последним амантом князем Шахворостовым, а всего-навсего появилась на каком-то приеме в сопровождении не его, а некоего «авиации подполковника Зуева». Австрия и Британия всего-навсего обменялись не особенно и резкими нотами по поводу каких-то там завышенных таможенных пошлин, а сербский вампир, похоже, — классическая журналистская выдумка, ради увеличения тиража… Пора идти.

…Тем более что неспешно прошагавший городовой, фон Шварц подметил краешком глаза, окинул что-то уж очень цепким взглядом, наверняка отметил дурно сидящий костюм — рожа смышленая. Не остановился, прошествовал дальше, но взгляд этот чрезвычайно не понравился. Москва и Питер исстари пребывают под особым вниманием полиции и жандармерии — как, впрочем, и при большевиках сия традиция сохранилась. Запросто могут потребовать документы, а из всех документов у него прихваченное с собой удостоверение НКВД, которое здесь и показывать не стоит. Уходя из номера, он не тратил времени на поиски паспорта незадачливого нижегородского купчика: в конце тридцатых по всей Европе, включая и СССР, в его времени удостоверяющие личность документы были непременно с фотографиями, наверняка и здесь так обстоит. Ни документов, ни мало-мальски убедительной «легенды» — не зная местных реалий, ляпнешь что-нибудь такое, что провалишься моментально… Пора из пешехода, доступного пытливому взору любого городового, переходить в пассажиры авто — он еще из гостиничного окна видел в потоке светло-синие машины с красными шашечками по борту и надписью «Таксомотор». Ага!

Свернув за угол, он как раз и обнаружил сразу четыре штуки оных, вереницей стоявшие вдоль тротуара возле таблички на столбике «Стоянка таксомоторов». Не теряя времени, распахнул дверцу ближайшего, плюхнулся на сиденье рядом с шофером, примерно его ровесником.

Тот удивленно поднял брови, и фон Шварц тут же сообразил, что допустил серьезную промашку. Это в Советском Союзе, в коем довоенном штабс-капитан неплохо освоился, невысокие начальнички да и простые пассажиры такси любили ездить рядом с водителем, а здесь, похоже, другие правила и его поступок выглядит так, как если бы он в старые времена, остановив извозчика, вскарабкался к нему на облучок.

Ну, что поделать, не стоит суетиться. Провинциал — он и есть провинциал, там, откуда он прибыл, может, одно-единственное такси на весь уезд, и один аллах ведает, как в него правильно садиться.

Не моргнув и глазом, он пристроил тросточку меж колен и бодрственным голосом распорядился:

— В Измайлово, голубчик, склады купца Коныхина. Я потом покажу дорогу…

Что бы там шофер про него ни думал, он кивнул и завел мотор, правой рукой со щелчком повернул барашек на никелированном счетчике, торчавшем меж ними округлым коробом, и машина влилась в поток. Прекрасно сознавая, что поступает, быть может, и неразумно, фон Шварц тем не менее произнес:

— Только вот что… Езжай-ка так, чтобы я посмотрел Красную площадь. Давненько не бывал в Москве, — и тут же добавил предусмотрительно: — Давно не бывал… хоть и знаю ее неплохо.

Это было сказано на тот случай, чтобы ушлый водитель не думал ради лишнего заработка везти явного провинциала окружным путем. Знаем мы их, прохвостов, еще старинные извозчики этим грешили напропалую.

Шофер, судя по быстрому, пытливому взгляду, последние слова пассажира принял к сведению — и ехали они прямой дорогой.

Странные впечатления сложились у фон Шварца через четверть часика. Иные кварталы он узнавал безошибочно, иных и в глаза не видывал — многие здания абсолютно незнакомы — не было таких ни в прошлые времена, ни при Советах… Ах, ты ж!

Впереди только-только зажегся зеленый глазок светофора, и машина оказалась в хвосте целой вереницы и шла очень медленно, а потому фон Шварц не только отлично рассмотрел бело-зеленый флаг над входом в трехэтажный особняк, но и изящную бронзовую табличку, где было выгравировано с кудрявыми завитушками на чистейшем русском языке по той орфографии, что в Советском Союзе именовали «старой»: «Посольство Сибирской Республики». Час от часу не легче — не только Польша с Финляндией, но и Сибирь. До такого в его родном времени все же не дошло…

— А что, голубчик, далеко ли до посольства Украины? — осведомился фон Шварц таким тоном, чтобы это можно было моментально обернуть в шутку.

Однако шофер ответил совершенно серьезно:

— Версты четыре будет. Поедем?

— Нет, я просто так спросил, — ответил фон Шварц. — Вроде бы в прежние времена оно здесь поблизости располагалось.

— Путаете, сударь, — с некоторым превосходством сказал шофер. — Сколько я за рулем, столько оно на одном и том же месте располагалось с самого начала…

Эх, вот тут бы и спросить, что подразумевается под «началом»! Но нет, опасно, такие вещи здесь, несомненно, обязан знать и дремучий провинциал. Скверное же было это самое начало, если даже Сибирь… А еще кто? Интересно, в каких границах здешняя Украина? Вот так вот ляпнул бы городовому, что приехал из Киевской губернии — а здесь это оказывается натуральнейшая заграница…

На Красной площади, разумеется, никакого Мавзолея не имелось. И Сухарева башня красовалась на прежнем месте целехонькая. Однако по этому поводу фон Шварц не ощутил ни радости, ни умиления — это был чужой мир, неправильный, и какая разница, что здесь сохранилось? Чувство одно: как бы побыстрее отсюда вырваться, а вот о том, как жить и что делать, если с «каретой» случилось нечто непоправимое, лучше пока не думать, чтобы не пасть духом раньше времени…

«Ты же везучий, Семен Карлович, — повторял он про себя как заклинание, — ты всегда был везучим — это давным-давно признал. Как говорил… точнее, еще только скажет через много лет от дня нынешнего один знаменитый авиатор: везение, по его глубокому убеждению — чисто физическая категория, присущая человеку точно так же, как цвет глаз или форма носа. Уж если оно есть, ни за что не исчезнет в одночасье. Бывало и похуже, в двадцать девятом в Ленинграде, а уж в сорок первом под Минском… И ничего, выкарабкался…»

Измайлово. Слева показался старинный Покровский собор и вплотную к нему — огромные корпуса Николаевской богадельни. Ничего вроде бы не изменилось, и дорога ведет в том же самом направлении, вот только это уже не поросшая травой неширокая колея, а асфальтированная четырехрядка с оживленным движением, причем и навстречу, и попутно преобладают грузовики, идущие порой целыми колоннами. Налево… Направо… Вот они, здания бывшего склада…

Бывшего? Когда они подъехали вплотную, никаких недомолвок и гаданий уже не осталось. Складские громады обнесены высоким глухим забором (в «правильном» грядущем еще в гражданскую растащенным на дрова до последней досочки). Большие ворота широко распахнуты, непрерывным потоком въезжают и выезжают грузовики, ясно, что предприятие процветает, а то, что на вывеске указана новая, незнакомая фамилия «П. П. Коротков» — ничего, в общем, не меняет.

Сердце у него упало, но он старался держать себя в руках. Небрежно сказал шоферу:

— Подожди здесь, голубчик, я быстро управлюсь…

Видя, что тот с характерной физиономией сделал невольное движение, усмехнулся, положил рядом с собой на сиденье кредитный билет — не покрывавший показаний счетчика полностью, но вполне достаточный, чтобы успокоить моторизованного извозчика. Вылез и решительно направился к воротам.

Внутри рядом с ними имелась будочка, и возле нее торчал ражий молодец с овальной старорежимной бляхой на груди, гласившей, что данный персонаж — сторож. Фон Шварц прошагал мимо него столь уверенно, с непреклонно-барственным видом, что тот даже не дернулся в его сторону, ничего не спросил, так и остался стоять, привалившись плечом к будке.

На первый взгляд, все здания точно такие, какими их фон Шварц помнил там. Разве что являют собой не обшарпанные полуруины с провалившимися крышами и выбитыми окнами — вполне ухоженны, сразу видно, что принадлежат рачительному хозяину.

Держась ближе к стенам, чтобы ненароком не оказаться под колесами какого-нибудь из многочисленных грузовиков, фон Шварц повернул направо. Вот оно, то самое здание… Широко распахнутые двойные двери, из которых медленно выползает грузовик незнакомой марки…

Он вошел по-прежнему решительно, нахраписто. Так, планировка хорошо изученного на всякий случай здания нисколечко не изменилась… Штабс-капитан быстро шагал по лестницам и коридорам, игнорируя встречных небрежным мановением руки, отстранив какого-то субъекта конторского вида, сунувшегося было что-то спросить…

Сердце колотилось, как паровой молот. Вот он, тот самый коридор, упирающийся в дверь, за которой… Дверь на месте, неширокая, обитая железом — только теперь оно не ржавое, а выглядит довольно новым. И возле двери — справа на жестком венском стуле — сидел молодой городовой в белом кителе, устроив шашку меж колен, со скучающим видом человека, знающего, что его поставили сюда надолго.

Фон Шварц ощутил прилив радости. Надежда вспыхнула вновь — ну что в обычных условиях делать городовому на ничем не примечательном купеческом складе, тем более у двери, за которой… Разве что место преступления охраняет… но нет, не должно быть таких совпадений.

Завидев подходившего, городовой проворно вскочил:

— Господин, сюда запрещено…

Смерив его ледяным взглядом, фон Шварц процедил сквозь зубы — высокомернейше:

— Что бы ты понимал, ба-а-алван… Тебя что, не предупредили о жандармах в партикулярном?

— Ну… да…

— Вот и думай, — сказал фон Шварц, отстранил плечом пытавшегося посторониться служивого, потянул дверь на себя. Петли и не скрипнули.

Он оказался на небольшой площадочке из дырчатого железа, откуда вниз уходила такая же лестница с перилами из металлических прутьев. С первого взгляда оценил обстановку и едва не разразился ликующим воплем — словно какой-нибудь дикий африканец из романов Буссенара.

Везение его не покинуло. Обширное помещение, углубленное в землю, с узкими окошками под самым потолком, ярко освещено электрическими лампами. Слева в три ряда — высокий, почти до потолка штабель фанерных ящиков, обшитых по углам металлической лентой. «Карета» стоит буквально впритык к нему — между ней и крайним ящиком пустое пространство шириной всего-то в ладонь. Окажись тут четвертый ряд… А, впрочем, и в этом случае, окажись рычаг свободным, фон Шварц рванул бы его, не задумываясь, пусть даже «карета» и срослась бы с чем-то посторонним. Никто ничего подобного не делал прежде — но лучше уж погибнуть к чертовой матери при неудаче, нежели таскаться по этому миру бесприютным бродягой.

Вот только возле «кареты» толпилось человек восемь — кто в штатском, кто в вицмундирах. На головах двоих он увидел инженерные фуражки. Справа лежали синие баллоны, стоял какой-то агрегат и человек в промасленном бушлате возился со шлангами и гнутой трубкой… «Ага», догадался фон Шварц, «они решили, не мудрствуя, вскрыть бобину „кареты“, наверняка утомленные долгими и бесплодными усилиями подобрать шифр…»

Все это пронеслось у него в голове буквально в секунду. Он стал спускаться, но никто не обернулся в его сторону. Помимо воли, на лице играла широкая дурацкая ухмылка, а губы сами собой насвистывали:

Положительно — он испытывал сущее блаженство… Там — внизу мастеровой что-то сделал, и на конце трубки вспыхнуло коротко остренькое пламя. Шагнул к «карете», примеряясь…

Оглянувшись через плечо, фон Шварц увидел, что успел задвинуть внутренний засов (когда он это сделал, совершенно выпало из памяти). И рявкнул:

— Отставить! Всем отойти к стене!

Вот тут все дружненько обернулись в его сторону… Уже держа в руке наган, фон Шварц одолел последние ступеньки, прикрикнул:

— Кому говорю — к стене! Эй, малый, живо погаси свою хреновину, а то…

Криво усмехнулся, видя, что никто не трогается с места, поднял к потолку вороненое дуло и потянул спуск. Оглушительно взорвалась одна из ламп, осколки мутно-желтого стекла посыпались неподалеку от стоявших перед ним.

Вот теперь они начали отодвигаться к стене медленными шажками, удивленные до оцепенения. Вот только одно из лиц стало не ошеломленным, а злым — субъект этот неуловимым привычным движением запустил правую руку под полу серого пиджака…

Не колеблясь, фон Шварц выстрелил дважды — не до сантиментов тут… Скрючившись, серый пиджак осел на пол, но еще раньше из руки у него выпал, глухо стукнув о цементированный пол, большой черный пистолет.

Судя по тому, что остальные шарахнулись к стене овечьим табунком, они все поголовно были настоящие штатские. Шпаки, цивилисты, как выражаются господа тевтоны…

Бдительно держа их под прицелом, фон Шварц бочком-бочком приблизился к дверце «кареты», протянул левую руку к прямоугольной прорези, где выступали наполовину четыре широких колесика с цифрами, глядя лишь краем глаза, большим пальцем привычно поставил шифр, знакомый ему как «Отче наш». Крутанул на два полных оборота бронзовый штурвальчик, рванул дверь на себя, отчаянным прыжком бросил тело внутрь и, тут же захлопнув дверь, принялся крутить внутренний штурвальчик так остервенело и быстро, что вмиг задраил до упора, о чем свидетельствовала вспыхнувшая над дверью синяя сигнальная лампочка. Не теряя ни секунды, метнулся к противоположной стене, накрыл ладонью красный набалдашник рычага и, перекрестившись, опустил его вниз до упора.

Прежде чем сгустилась непроницаемая мгла, он успел еще увидеть расплющившего нос о стекло дверного иллюминатора инженера, таращившегося внутрь. Подумал без малейших эмоций: аминь тебе — дураку… Батальонные физики ставили несколько опытов, проверяя, что случится с живым существом, окажись оно вплотную к «карете», когда она начинает движение. Вспоминать противно, во что превращались бедные хрюшки и овцы…

Домой!!!

Черникова с Ляховым накрыло при иных обстоятельствах — когда они преспокойно шагали по лесной тропинке, будучи уже в полуверсте от крохотного сонного городка, затерявшегося в горах.

Как и в случае фон Шварца, навалился непроницаемый мрак, непонятный вихрь словно пронизал тела насквозь, будто ветер пронесся сквозь лишенные крыши стропила, неописуемые ощущения едва не вывернули желудки наизнанку, лязгнули зубы…

И все кончилось столь же молниеносно, как и обрушилось.

Оба стояли на лесной тропинке, той же самой вроде бы — и в то же время неуловимо изменившейся: то ли по-другому она теперь тянулась, то ли деревья росли иначе…

Черников охнул от изумления. И было от чего: оказалось, когда обрушились все эти непонятности, он выбросил вперед тросточку, удерживая равновесие, — и теперь она на треть ушла в широкий ствол ели, будто старательно вбитый в доску гвоздь.

Поручик подергал за изогнутую серебряную рукоять, но трость нисколечко не поддалась, словно составляла теперь единое целое с попахивающим смолой стволом в три обхвата.

Ляхов тоже попробовал — с тем же результатом. Они переглянулись, пожали плечами — никак нельзя сказать, чтобы стали испуганными или даже встревоженными. Конечно, только что приключившийся феномен был предельно странным, но он благополучно закончился, не принеся ни малейшего ущерба, если не считать утраченной трости: солнце стояло на том же самом месте, лес казался прежним, а что до тропинки, кто же запоминает все ее небольшие изгибы на каждом аршине… Очень может быть, им только казалось, что тропинка изменила контуры.

— Черт знает что, — пожал плечами Черников, в конце концов оставив бесплодные попытки извлечь трость..

— Согласен, Паша, — кивнул Ляхов, напоследок шлепнув ладонью по рукояти трости так, что она закачалась. — И ведь никто не предупреждал, что в лесу подобные природные феномены случаются. Может, и сами не знали?

— Природный феномен, полагаешь?

— А у тебя другие объяснения есть?

— Не придумаю даже как-то…

— Вот то-то, — кивнул Ляхов. — Помнишь ту книгу о природных феноменах? С аглицкого? Сам же у меня ее почитать просил.

— Помню. Немало наворочено. В добрую половину я не верю, что-то очень уж завирально…

— Ага. А вторая половина вполне может оказаться святой правдой. Приплетая классику — есть многое на свете, друг Горацио. Пошли? Не торчать же тут неведомо зачем, а тросточка все равно копеечная…

И они направились прежней дорогой. Вот именно так и обстояло — оба почти безмятежно двинулись к городку. Происшедшее, конечно же, было предельно странным, — но здесь попросту не хватало информации: не за что зацепиться — нечего обсуждать, все равно бессмысленно по скудости исходных данных. К тому ж, если не считать потери дешевой трости, никакого более урона ни материального, ни физического они не понесли. По возвращении следует написать отдельную бумажку господам ученым, пусть они и разбираются с непонятным мраком и хлещущим сквозь тело ветром, уж им-то сам Бог велел ломать голову над природными феноменами.

Беспечными они пребывали еще с четверть часика — пока неторопливо шагали лесной тропинкой, пока переходили горбатый каменный мостик через неширокую медленную речушку, пока отшагали пару кварталов, знакомых уже, привычных на вид.

А вот минуте этак на шестнадцатой, а, может, и семнадцатой, какой леший их бы считал…

— Паша… — тихонечко, растерянно сказал Ляхов, приостановившись, — глянь… Болвана-то нету.

Черников посмотрел в ту сторону, вовсе уж удивленно протянул:

— И точно…

Всего-то час назад на небольшой мощеной площадке меж двумя домами, отступившими в глубь улочки, третьим возвышался на невысоком квадратном постаменте из дикого неотесанного камня «болван» аршин трех в высоту — монументальная каменная фигура славного древнего тевтона, нагого и невероятно мускулистого, щеголявшего лишь в набедренной повязке и рогатом шлеме, воздевшего внушительный боевой топор со столь геройским видом, будто готовился порубать в капусту целую вражескую армию. Час назад болван еще торчал — и вдруг испарился начисто. Дома остались прежними, выложенная тесаным камнем площадка осталась прежней — а вот вместо бравого тевтона теперь красовался более скромный монумент… впрочем, ничуть не заслуживающий столь пышного слова, — просто-напросто каменная колонна пониже человеческого роста с небольшим бронзовым бюстом. Бюст изображал совершенно незнакомого старика в штатском платье с пышной шевелюрой, ястребиным носом и густыми моржовыми усами а-ля Бисмарк. Никакой таблички не усматривалось — подразумевалось, видимо, что всякий немец и так обязан знать эту персону, несомненно прекрасно известную в фатерланде — коли уж удостоен пусть скромного, но памятника.

Поручики переглянулись, недоуменно пожав плечами. Внушительного старикана они не узнавали. Оба успели стать неплохими знатоками Третьего Рейха, где оказались не впервые, а вот с прочими историческими периодами Германии у них обстояло гораздо хуже. Старикан, судя по сюртуку и шейному платку вместо галстука, обитал в первой половине девятнадцатого столетия — только это они и могли определить, а для более детальных уточнений не хватало знаний.

— Вася… — так же тихонько сказал Черников, кивнув на бюст незнакомца, — а ведь это неправильно… Так не бывает…

Ляхов лишь понятливо кивнул, не произнеся ни слова. Он прекрасно понял товарища. Действительно, представшее им зрелище было жутко неправильным. Немцы, конечно, нация крайне трудолюбивая, но вряд ли и они в состоянии за какой-то час успеть провернуть этакую штуку: полностью демонтировать трехаршинного каменного тевтона, убрать его с глаз долой, водрузить вместо него бюст неизвестного старикана, привести в порядок брусчатку и улетучиться, не оставив ни следа. К тому же… Кто бы здесь вздумал самоуправствовать? Снять статую, как они слышали, установленную, как им говорил лавочник, по личному распоряжению фюрера во время его кратковременного здесь пребывания? И поставить вместо нее гораздо более мелкий памятничек какому-то штатскому, ничуть не ассоциирующемуся с Третьим Рейхом? Были у фюрера любимцы из тех времен, но они известны наперечет, и никого из них старикан не напоминает…

— Паша, Паш… Оглянись. Непринужденнее только, не суетись, как деревенщина…

Черников оглянулся. По тротуару шествовали два офицера — один молодой, другой пожилой, классические стандартные пруссаки: оба словно аршин проглотили, физиономии чванливые и туповатые, у пожилого монокль в глазу, а уж выправка, а шагистика…

Им уже приходилось не раз видывать подобные экземпляры. Однако те щеголяли в форме уже нового, вермахтовского образца, а эти двое — в старомодных, кайзеровских мундирах без нацистских орлов на груди. Фуражки опять-таки кайзеровских времен: с красным околышем и белым верхом, с двумя круглыми кокардами — на околыше и на тулье.

Прошагав в ногу и внимания не обратив на такую мелочь, как двое молодых штатских, офицеры свернули за угол и пропали с глаз.

— Кино они тут снимают, что ли? — негромко предположил Ляхов.

— Полагаешь?

— Ну, а что ж еще… Пустили артистов погулять, чтобы те к мундирам приобвыклись, в роль вошли…

— А это? — Черников кивнул на хмурого старикана, при жизни определенного мизантропа. — Тоже для кино за час успели? Знаешь что? Что-то мне все это не нравится, ничего не понимаю, а — не нравится… Как-то неправильно оно все, точно тебе говорю.

— Брось, — сказал Ляхов почти безмятежно. — Мало ли как все объяснить можно… Пошли в «Бравого гусара», а? Выпьем по стаканчику, жизнь и прояснится. Благо, дела на сегодня закончены.

Это было неплохое предложение, вполне в русском духе, и Черников его принял без возражений.

Однако, когда они прошли квартала три, настала очередь Ляхова замереть в тягостном раздумье.

На привычном месте не обнаружилось не только вывески с аляповатым, но красочным изображением бравого гусара времен Фридриха Великого в медвежьей шапке, алом доломане, пронзительно синих чикчирах[3] и сияющих сапогах. Не было и кабачка, и старинного домика, где он час назад размещался, и соседних тоже не было, вместо них высилось четырехэтажное здоровенное здание гораздо более поздней постройки. Причем вывеска гласила, что тут размещается правление фирмы «Гартвиг и сыновья», определенно имевшей какое-то отношение то ли к судоходству, то ли к судостроению: в высоких окнах первого этажа за стеклом красовались отлично выполненные в аршин длиной модели судов, и парусных фрегатов, и гораздо более современных пароходов.

— А это тоже кино? — спросил Черников. Без всякой подковырочки спросил, угрюмо.

Ляхов промолчал, — он прекрасно понимал, что этакие метаморфозы никаким киношникам не под силу. Это ведь не огромная декорация, заслонившая исторические фасадики, а натуральное немаленькое здание…

Они и сами не заметили, как тихонько зашагали прочь, не глядя друг на друга. Кое-какое объяснение уже вертелось в головах, но оно казалось не только фантастическим, но и страшноватым.

Ну вот, извольте… Они как раз вышли к ратуше, на вид совершенно прежней: домик постройки начала восемнадцатого столетия, смахивающий на крохотный рыцарский замок со шпилями и башенками. Ратуша ничуть не изменилась — вот только над входом лениво повис в безветрии не нацистский штандарт, а флаг кайзеровской Германии, черно-бело-красный… И Черников решился.

— Вася… — произнес он едва ли не шепотом, — а ведь времечко-то не то…

— Как оно может быть не то? — так же тихо ответил Ляхов. — Откуда другому взяться? Оно всегда было одно…

— А это вот все? Новое и неправильное?

— Но ведь ничего же не случилось…

И тут же он прикусил язык. Случилось. Этот самый «природный феномен»… Единственным, но серьезнейшим доказательством коего, аргументом в пользу того, что ничего им не примерещилось, была трость, неведомым образом на треть ушедшая в дерево.

Лицо Черникова застыло.

— Господин поручик, — сказал он пусть и шепотом, но самым что ни на есть командирским тоном, — мы сейчас пойдем в отель, соберем вещи и самым спешным порядком доберемся до «кареты». И вернемся немедленно. Это приказ.

Он ничего не понимал в происшедшем, но прекрасно видел, что они вдруг оказались не там. Этого, по его мнению, было достаточно для немедленного отступления на исходные позиции. Ясно одно: вокруг не Третий Рейх…

Ляхов дисциплинированно кивнул. Черников начал службу в батальоне на три месяца раньше, а, значит, по неписаным правилам, имел над равным по званию Ляховым старшинство. Более того, именно он официально назначен был старшим. Армейские порядки… Даже если выполняющая служебное поручение группа состоит всего-навсего из двух человек, один из них обязан быть старшим, тем более учитывая их службу.

Они зашагали быстрее. Однако вскоре выяснилось, что можно было и не спешить. Их уютного двухэтажного отельчика, именовавшегося, согласно местному колориту, «Бородой Рюбецаля», на прежнем месте не оказалось, вместо него стояло не менее старое, однако трехэтажное здание, и крыша не темно-красная черепичная, а выкрашенная в зеленый железная, и вывеска неопровержимо свидетельствовали, что тут, изволите знать, никакой не отель, а вовсе даже «Бальнеологическая клиника доктора Майендорфа»…

Совершенно ничего ценного в их неведомо куда подевавшихся чемоданах и не было — но почему-то именно сейчас оба ощутили себя понесшими непоправимый урон.

— Но ведь не напрочь все изменилось… — пробормотал Черников, направляясь в переулок. — Что-то и осталось, мы ж видели…

— Ты куда? — недоуменно спросил двинувшийся следом Ляхов.

— Хоть что-то выяснить на скорую руку… — ответил Черников, не оборачиваясь. — Ага! Я ж говорю, не все поменялось…

Ляхов понял, о чем говорит товарищ. Писчебумажная лавочка, где они еще утром покупали мелкие сувениры из разряда «на память о Гарце», как и следовало настоящим туристам, осталась на прежнем месте, разве что крылечко оказалось совершенно другим — но на фоне всего остального это показалось сущей мелочью.

И внутри все выглядело точно так же — вот только вместо портрета фюрера красовался портрет кайзера Вильгельма в пехотном мундире. Черников показал на него взглядом спутнику, и тот, поджав губы, с понимающим видом кивнул.

За прилавком вместо давешнего усатого старикана стояла рослая, румяная, кровь с молоком, блондинка, весьма даже симпатичная и ладная, ослепительно улыбнувшаяся господам посетителям так, что при других обстоятельствах оба непременно постарались бы с ней пококетничать — но не теперь…

— Фройляйн, — произнес Черников, изо всех сил пытаясь выглядеть беззаботным и даже веселым, — найдется ли у вас красивый отрывной календарь на следующий год?

Юная Брунгильда, играя глазками, с наигранной грустью вдохнула:

— К сожалению, майн герр, ничем не смогу вам помочь. Такие календари начинают спрашивать не ранее второй половины декабря, раньше просто нет смысла заказывать их у оптовых торговцев, они все равно лежали бы, бесполезно занимая место… — она кокетливо улыбнулась: — Я вижу, вы крайне предусмотрительный человек, если начинаете думать о календаре на следующий год уже в сентябре…

Черников усилием воли заставил себя улыбнуться самым приятным манером (хотя Ляхов видел, как нелегко ему это далось):

— Увы, фройляйн, наоборот. Я настолько безалаберный, что если не куплю календарь за три месяца до того, как в нем будет нужда, то в декабре обязательно забуду это сделать… Да-да, именно так и обстоит. К тому же эта утомительная работа… Вы не поверите, но я настолько устал от копания в бумагах, что поймал себя на провалах памяти. Я совершенно не помню, какое нынче число и год… Правда-правда…

«Ах, вот куда он гнул! — догадался наконец Ляхов. — Хваток все-таки, Паша, спору нет…»

Девица очаровательно улыбнулась с видом человека, способного оценить по достоинству хорошую шутку. Судя по всему, она искренно полагала, что с ней заигрывают этаким вот заковыристым образом, и была ничуть не против.

— Ах вы, бедняжка… — произнесла она тоном опекающей неразумного младенца опытной няньки. — Надо же так заработаться… Повторяйте за мной: сегодня восьмое сентября одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года…

Черников старательно повторил с таким видом, будто принял игру. «Значит, вот так, — подумал он. — И число, и месяц, и год — те самые, куда они были отправлены, те самые, что полчаса назад, до феномена. Вот только вокруг творится какая-то чертовщина. Форменная чертовщина — за отсутствием пока что более научного термина…»

— Большое спасибо, фройляйн, — сказал Черников, старательно улыбаясь. — Вы вернули мне душевный покой…

— О, не преувеличивайте моих скромных заслуг… А можно поинтересоваться, что это у вас за работа такая? Копаетесь в бумагах… Неужели вы — архивариус? Мне казалось, что архивариусы все поголовно пожилые и неинтересные.

— Я историк, фройляйн, — не моргнув глазом, ответил Черников. — Пять месяцев трудился над магистерской диссертацией о больших европейских войнах. Вот, кстати, что вы думаете о последней большой европейской войне?

Судя по личику девушки, ее подобные предметы интересовали мало. Однако она словоохотливо продолжала:

— Я, собственного, ничего такого не думаю, как-то особенно и не интересовалась такими вещами… А впрочем… Мой дедушка служил тогда в кавалерии, видел Наполеона Третьего, когда тот сдавался под Седаном. Конечно же, это славная победа нашего оружия, что тут еще скажешь?

— Да, действительно… — кивнул Черников, хлопнул себя по лбу, словно вспомнив о неотложном деле: — Господи, эта моя вечная рассеянность… Готлиб, профессор уже ждет! Он будет в ярости, если мы снова опоздаем! Тысяча извинений, фройляйн…

Он приподнял шляпу и кинулся прочь из лавочки. Ляхов, разумеется, последовал за ним, раскланявшись с блондинкой, явно огорченной таким поворотом дел.

Оказавшись на улице, Черников лишь чуть-чуть сбавил темп, размашисто шагая в том направлении, откуда они пришли.

— Паша, ты гений, — сказал Ляхов, не сразу подстроившись под его шаг. — Мне что-то и в голову не пришло…

— Вот такие дела, — произнес Черников, глядя вперед и не сбавляя шага. — Число, месяц и год — те же самые. Только никакого Третьего Рейха тут нет. Кайзер Вильгельм все еще на престоле — ну, ничего особо удивительного: он и в правильном времени дожил до Второй мировой… И Первой мировой тут определенно не случилось, для этой красотки последняя большая европейская война — франко-прусская…

— Оно, ты знаешь, и неплохо, — сказал Ляхов. — Ни Первой мировой, ни Третьего Рейха… Лепота…

— Лепота, — сказал Черников глухо. — Вот только я все думаю: а насколько пещера изменилась?

Теперь только Ляхов догадался, о чем речь — и его прошиб холодный пот, он прибавил шагу, так что чуточку опережал товарища, мысленно повторяя про себя: нет, только бы не пещера, только бы не пещера…

…В городке, где их видели люди, они еще сдерживались, не бежали — но, оказавшись за мостиком, без посторонних свидетелей, не сговариваясь, припустили во весь опор, то и дело опережая друг друга, тяжело дыша, отдуваясь. Тропинка поднималась в гору, но они напрягали все силы, мчались взапуски, шумно выдыхая, оскальзываясь порой. Оба давно потеряли шляпы, а трость Ляхов давно отбросил, чтобы не мешала. Рассуждая разумно, не было никакой необходимость бежать сломя голову — если с пещерой что-то изменилось и «карета» пропала, ничего уже не исправишь, хоть ты припусти быстрее любого чемпиона. Однако они ничего не могли с собой поделать, рассуждать разумно были не в состоянии.

Скальный отрог выглядел вроде бы в точности тем же самым. Свернув с тропинки, они кинулись по дикому лесу, шумно проламываясь сквозь кустарник, словно заправские дикие кабаны, пачкая лица смолой и паутиной, петляя по небольшим ущельям, перепрыгивая рытвины, забираясь все дальше в совершеннейшую глушь, вдали от исхоженных туристами тропок, привычных экскурсионных маршрутов, не перекинувшись ни единым словечком. Казалось, вся жизнь вложена в этот бешеный бег.

Очередное ущелье. И темное пятно — вход в пещеру, тоже вроде бы оставшийся прежним. Проход столь же низкий, как и прежде, так что приходилось сгибаться в три погибели, подсвечивая карманными фонариками не камень под ногами, а свод, чтобы не треснуться макушкой. Им начало казаться, что ведущий в глубь горы проход стал гораздо длиннее, что могло означать самое плохое, — и оба, тяжело дышавшие, хрипевшие, подавлявшие боль в легких, пребывали в столь взбаламученных чувствах, что не могли сообразить, стал ли на самом деле ход протяженнее или им это только мерещится с нешуточного перепугу…

Свет фонариков словно пригас вдруг — это пространство распахнулось большим залом. И когда они пробежали еще десятка три шагов, уже не пригибаясь, в двух лучиках мелькнул бок «кареты», целехонькой и невредимой, стоявшей на прежнем месте.

Тогда только они остановились в нескольких шагах от дверцы. Пошатываясь, уронив руки, шумно отфыркиваясь, Черников пропыхтел:

— Васька… Сейчас бы водочки… Стакан. Полный…

Похрипывая, словно загнанная лошадь, Ляхов отозвался:

— И залпом… И не закусывать…

Стояла тягостная, напряженная, прямо-таки жутковатая тишина. Савельев, понятно, не мог видеть своего лица, но вот лица других… Холодок по спине пробегал.

Зимин резко встал:

— Внимание! Вы трое, господа, — он повернулся к сидящим у стены, — немедленно усядетесь за подробнейшие отчеты. Да, вот еще что… В грядущем было еще три группы: штабс-капитан Маевский — Ленинград девятьсот шестьдесят девятого, без «кареты»; капитан Поланин и поручик Алиханов — Милан девятьсот тридцать шестого, без «кареты»; подполковник Стахеев — Петербург девятьсот одиннадцатого, с «каретой». Никто из них до сих пор не дал о себе знать. Предположения пока что строить не берусь… Итак, господа ученые, просьба немедленно обсудить ситуацию и через час представить имеющиеся мнения и соображения. Я очень прошу не увлекаться отвлеченным теоретизированием, заняться чисто практическими вопросами, насколько это возможно. Господа путешественники, всем вернуться к прежней подготовке. Все свободны, останется только Аркадий Петрович.

Он так и остался стоять — чуть побледневший, напряженный, с застывшим лицом. Не было ни разговоров, ни промедления, стукнули отодвигаемые кресла, зазвучали громкие шаги, люди покидали зал быстрее обычного, едва ли не бегом.

Один Савельев так и стоял возле своего места, едва ли не навытяжку. Зимин подошел, опустился в кресло, жестом пригласил поручика сесть рядом. Сказал, глядя в сторону:

— Аркадий Петрович, вас уже никак нельзя считать неопытным новичком, вы ведь понимаете…

— Пожалуй… — кивнул поручик. — Мне этим заниматься?

— Больше просто некому, — сказал Зимин. — Вы же видите, оставшихся офицеров по пальцам можно пересчитать, и я никак не мог отменить их командировки, они все до единой крайне важны… Я даже не рискну придать вам поручика Казначеева, он у нас всего три дня, и в таких обстоятельствах не стоит рисковать. Вы ведь ничем не заняты, кроме отчета?

— Так точно, — сказал поручик.

Маевский, как и собирался, сразу по возвращении из времени погибшей цивилизации составил подробную докладную записку — о том, что, по его соображениям, следовало бы забирать из былого (а то и из грядущего) подходящих людей, о которых совершенно точно известно, что они погибли. Эта бумага полтора месяца пребывала в загадочнейшем Особом комитете под личным председательством государя, руководившем и батальоном, и Особой экспедицией. Никто здесь (за исключением наверняка Зимина) и представления не имел о личностях членов Особого комитета, разве что, вспоминая анонимную рукопись касаемо А. С.,[4] можно было предполагать, что личности сии могут оказаться самыми неожиданными, из тех людей, о которых и подумать невозможно, поскольку публике они известны в совершенно других ипостасях…

В общем, две недели назад записка Маевского вернулась с резолюцией, в целом одобрявшей идею и предписывавшей провести первые опыты. Оказавшегося свободным Савельева командующий и посадил составлять подробный список перспективных с этой точки зрения исторических событий и дат. Чем Савельев и занимался эти две недели, без лишней поспешности, как и предписывалось.

— Вот отчет ваш сейчас совершенно не ко времени, так что может и подождать, — сказал Зимин. — Вы единственный незанятый офицер, а поскольку к тому же успели себя неплохо зарекомендовать…

— …Мои задачи? — поторопил Савельев.

— …От вас не потребуется выяснять, что же именно произошло, — продолжил генерал. — Это чересчур сложная задача для одного человека. Мы с вами сейчас, разумеется, попробуем кое-что прояснить с помощью наблюдателя, но сразу может и не получиться, а времени у нас мало. У меня отчего-то сложилось убеждение, что действовать надо незамедлительно… — он помедлил, потом сказал, словно бросаясь одним отчаянным рывком в холодную воду: — Почему-то я не верю, что изменения произошли естественным путем. Не верю, и все тут. Время всегда было крайне устойчивой структурой. Называйте это наитием, интуицией, звериным чутьем, как угодно. Конечно, я могу и ошибаться, но наиболее вероятным представляется, что это дело чьих-то рук. Классическое «злоумышление», как трактует Уголовное уложение.

— Но мы ведь ничего не знаем о существовании где-то в других странах схожих батальонов…

— И это вовсе не означает, что их не существует, — сказал Зимин. — А ведь есть еще и альвы… Из всего, что рассказал фон Шварц, можно сделать вывод: случившееся крайне невыгодно в первую очередь для России, лишившейся Сибири, Украины… а может, и других территорий. Вполне возможно, что какой-то недруг, ненавистник получил возможность… Короче говоря, задача ваша в принципе не особенно и сложна. «Карета» вас высадит ранним утром, когда еще не рассвело, а заберет с темнотой. Укромное местечко без единого свидетеля, конечно же, подыщем тщательно. Вы обойдете несколько книжных и писчебумажных магазинов, не более того. Вам следует раздобыть самые свежие географические карты того мира. Соотнося с нашей действительностью, это будет нетрудно: широко продаются карты, географические атласы, я не думаю, что там подобная продукция засекречена. И не только карты. Нам крайне необходимы книги — из которых можно понять, что же произошло. Учебники по новейшей истории, энциклопедические словари и тому подобная литература. Фон Шварц привез с собой немаленькую сумму тогдашних денег, так что вам их будет, думаю, достаточно. Документами мы вас снабдить не можем, не имея в распоряжении образцов, но случай фон Шварца показывает, что и без документов там можно какое-то время продержаться, не вызывая подозрений. «Легенду» попытаемся составить… Портной наш творит чудеса, уж одеть вас по тогдашней моде будет нетрудно. Я уже распорядился, он как раз изучает одежду, в которой вернулся фон Шварц, — не сомневаюсь, что тот нижегородский купчик был наряжен не особенно и старомодно, а, впрочем, сами увидим… Пойдемте? Не стоит терять времени.

Савельев послушно последовал за начальством. Никаких особенных мыслей у него в голове не вертелось — разве что свойственное «завороженным» не вполне и объяснимое словами чувство: этакая смесь охотничьего азарта с легоньким волнением.

Он бывал еще не во всех «наблюдательных залах», каковых в батальоне насчитывалось пятнадцать. Тот, куда они пришли, оказался незнакомым, но выглядел привычно: небольшая комнатка без окон, четыре полукресла, обращенные к одной из стен, в углу — немаленький пульт управления со множеством лампочек, рычажков, никелированных дисков с цифрами и прочих устройств, в которых Савельеву и не полагалось разбираться. Сидевший за пультом поручик с саперными кантами на мундире — конечно же, один из многочисленных инженеров.

Генерал уселся, подождал, когда сядет Савельев, сказал вопросительно обернувшемуся к ним инженеру:

— Москва… лето девятьсот восемнадцатого… ну, скажем, июнь… число выберете сами, первое попавшееся. Выберите любую из центральных оживленных улиц, первое, что придет в голову, лишь бы она была центральной и достаточно оживленной…

«Ищет точки, к которым можно как-то привязаться, не особенно и напрягая умственные способности, — понял Савельев. — Что ж, время выбрано крайне толково: моментально увидим, как в том мире обстояло с революцией…»

Отвернувшись к своей сложной машинерии, инженер принялся за дело. Зимин негромко уточнил:

— Высота точки наблюдения — примерно два человеческих роста, чтобы можно было смотреть несколько сверху и охватить взглядом большее пространство. Точка неподвижна. Где-нибудь над воображаемой осью улицы.

Инженер кивнул, не оборачиваясь, его руки метались над пультом сноровисто и быстро, он напоминал сейчас хорошего пианиста. Тихие, едва слышные щелчки рычажков и кнопок, стрекотание дисков, короткий переливчатый сигнал — со всем этим Савельев уже свыкся. И без малейшего удивления смотрел, как на месте стены, лицами к которой они сидели, возникло словно бы огромное окно. Как обычно казалось, что «окно» это лишено стекол — и всякий раз удивительно чуточку, что наблюдаемые их не видят, хотя, казалось бы, должны…

— Совершенно ничего похожего на наше лето восемнадцатого, — вскоре произнес Зимин, подавшись вперед, напряженно глядя на экран.

— Несомненно, — кивнул Савельев.

Он не специализировался на гражданской, этим занимались другие, хотя бы взять фон Шварца, — но во время обучения несколько раз наблюдал картины иных ключевых точек грядущей истории. И знал достаточно, чтобы с ходу определить: прохожие выглядят так, словно там большевистского переворота так и не произошло: публика главным образом чистая, дамы разодеты (а иные, иначе и не скажешь, расфуфырены) по тогдашней моде, порой попадаются офицеры в парадной и повседневной форме и золотых погонах, вон и городовой на перекрестке… Положительно, Октября тут не знали.

Буквально через секунду Зимин вслух повторил почти то же самое:

— Полное впечатление, что никакого переворота здесь не произошло вовсе. Есть веские основания считать, что и Февраля не случилось, — видите, вон там орел на вывеске? И вон там, и еще… А ведь в нашем времени их все до единого сшибли в первые дни марта семнадцатого. И потом, обратите внимание: ни единого расхристанного революционного солдатика, хотя они должны бы толпами бродить. Вон, видите, слева? Нижний чин с пакетом? Вида самого безукоризненного, офицерам, стервец, честь отдает исправно. Перед генералом во фрунт вытянулся — все, как полагается… Не стоит и отправляться в март семнадцатого, согласитесь, все выглядит так, словно и Февраля не случилось.

— Согласен, — кивнул поручик.

— Какие у вас соображения?

— В любом случае, изменения произошли раньше, — не особенно и задумываясь, сказал Савельев. — Уж это безусловно.

— Да, разумеется. Несомненно. Картина благополучного, устоявшегося и совершенно незнакомого бытия… — генерал повернулся к инженеру: — Порыскайте по улицам, пока не попадется книжный магазин или писчебумажная лавка…

Картина моментально пришла в движение — словно невидимый кинематографический оператор поплыл на той же высоте над улицей. Теперь-то поручик знал, что такое кинематограф и телевидение — коим не переставал в душе изумляться, как и многими другими достижениями грядущего.

— Ищете августейшие портреты? — тихонько спросил он.

Генерал одобрительно хмыкнул:

— Лишний раз убеждаюсь, что вы крайне толковый офицер, Аркадий Петрович… Вот именно. Так-так… Вот оно…

Но инженер уже и сам резко развернул «точку наблюдения» к тротуару направо — там-то и оказалась немаленькая писчебумажная лавка. Там, теперь ясно, тоже есть обычай выставлять в витринах подобных магазинов портреты императорской четы.

Он без труда узнал человека с золотого червонца, пущенного по рукам во время рассказа фон Шварца, — он теперь, разумеется, на двадцать лет моложе, и все же это тот самый…

Зимин читал надписи вслух:

— Государь и самодержец Московского царства Дмитрий Павлович… Государыня императрица Надежда Алексеевна… Он уже на престоле… Вы, часом, его не узнаете, поручик? Ни с какой известной вам персоной не ассоциируется?

— К сожалению, нет, — сказал Савельев. — Я с этими временами знаком чисто обзорно…

— Как и ваш покорный слуга, который в силу должности вообще ни на каком конкретном историческом отрезке не специализируется, — бледно усмехнулся Зимин. — Ну, что же… Августейшая фамилия весьма многочисленна… к тому же, вовсе не факт, что перед нами Романов… да, к тому же в нашем мире может и вовсе не оказаться аналогичной личности… Так. Теперь посмотрим, как там у них обстоит с Первой мировой. Остановитесь на том же месте — но переместитесь… скажем, в шестнадцатое августа четырнадцатого года. Вновь панорама над улицей…

Буквально вмиг картина стала другой. Хотя… Не было практически никаких отличий, разве что автомобилей на проезжей части стало значительно меньше, а конных экипажей гораздо побольше. Прохожие одетые почти так же, как в восемнадцатом, выглядели так, словно никакой войны и не произошло — а ведь шестнадцатого августа четырнадцатого года по этой самой улице должны шагать нескончаемые колонны солдат, еще вполне бравых и веселых, не подозревающих, насколько война затянется, как осточертеет всем и озлобит… И прохожие должны с ликующим видом забрасывать их букетами…

— Очень похоже, что Первой мировой не случилось, — бесстрастно прокомментировал генерал. — Как, впрочем, явствовало из рассказанного Черниковым… Панораму на витрину.

Те же самые портреты самодержца московского и его августейшей супруги, практически не изменившиеся…

Он украдкой покосился на командующего — тот определенно обдумывал дальнейшие действия, не имея четкого плана. Продолжалось это недолго.

— Что ж, так… — сказал Зимин. — Попробуйте «галоп». Всякий раз углубляемся назад ровно на год, полминуты на витрину, полминуты на прохожих…

Девятьсот тринадцатый — никаких изменений, совершенно те же, прохожие, те же портреты. Двенадцатый… десятый… все по-прежнему… девятый…

Портреты исчезли из витрины, она пуста!

— Остаемся здесь! — скомандовал Зимин. — Панорама улицы!

Улица изменилась. Прохожие, хотя и остававшиеся в большинстве своем чистой публикой, держались как-то иначе, что нетрудно определить едва ли не с первого взгляда: утратив прежнюю беззаботность, они шагали, словно бы суетливее, этакие пришибленные. Многие волнистые железные завесы опущены и заперты на замки… а вон та витрина, никаких сомнений, пробита сразу тремя пулями: характерные круглые дырочки, от которых змеятся трещины…

Савельев не сразу, но понял, кого не хватает на улицах. Исчезли офицеры, все до единого. Ага, вон один-единственный, хмурый поручик в полевых погонах на защитной гимнастерке, шагает деловито, поспешает…

На улице показался воинский отряд, шагавший колонной по четыре. Все при погонах, идут без оркестра и песен, устало, лица угрюмые, идут не в ногу. Замыкает колонну санитарная двуколка, на ней несколько солдат, у кого рука на перевязи, у кого забинтована голова, повязки и проступившие на иных кровяные пятна выглядят столь свежо, словно часть не просто побывала в бою, а произошел он вот только что, быть может, на соседней улице…

Следом прошла на рысях казачья сотня, судя по цвету прибора, донцы старших призывных возрастов. Лица опять-таки мрачнейшие, у одного шея толсто замотана бинтом, тоже свежайшим…

— Да что же это такое… — не сдержавшись, поручик произнес вслух то, что думал. — Словно они только что… бои, что, прямо в Москве идут…

— Согласен, — хмуро обронил Зимин. — Думаю, понадобится нам все же чтец…

Имевшаяся в их распоряжении аппаратура позволяла этак вот «витать» над улицами, поднимаясь то на высоту птичьего полета, то ниже колен стоящего человека, могла заглянуть в любой уголок планеты — но вот, к великому сожалению, доносить звуки была не в состоянии. Немой кинематограф прямо-таки, ученые и инженеры в этом направлении пока что ни на шаг не продвинулись, не нашли нужного секрета добычи звука. А посему в батальоне имелись двое докторов, всю жизнь проработавших с глухонемыми и научившихся безошибочно читать по губам.

Прохожие вдруг в едином порыве застыли, словно к чему-то прислушиваясь, и вдруг кинулись толпой по обоим тротуарам навстречу «точке наблюдения» в совершеннейшей панике, дамы, судя по лицам, истошно визжали. Что же такое они услышали…

— Туда! — воскликнул генерал.

Инженер его понял моментально — и «точка наблюдения» со скоростью пущенной в галоп лошади помчалась в ту сторону, откуда и должны были раздаться испугавшие толпу звуки.

Вскоре стало ясно, что здесь и в самом деле настоящий бой.

Десятка два солдат в полевой форме, растянувшись цепью, отступали вдоль улицы навстречу наблюдателям: иные пятились и оборачивались, стреляя на ходу из винтовок с примкнутыми штыками, но большинство бежало, не думая о сопротивлении, держа винтовки за середину, как палки… а вон тот и вовсе винтовочку бросил, паршивец, и вон тот…

Молодой прапорщик с редкими усиками, раздернув рот в яростном вопле, пытался их остановить — бросался наперерез, махал обнаженной саблей. На него не обращали внимания.

Он дернулся, вдруг уронил саблю, вскинул руки, стал медленно падать с закатившимися глазами, подламываясь в коленках, фуражка слетела, покатилась по мостовой. На его гимнастерке пролегла аккуратная строчка кровавых пятен — словно угодил под пулеметную очередь, а с ним вместе еще парочка солдат.

Теперь всякое сопротивление прекратилось, даже те, кто только что отстреливался на ходу, оставили это и кинулись прочь вместе с остальными…

— Вперед в ту сторону!

Потом они увидели и наступавших, ничем по виду не отличавшихся от противника, которого только что обратили в бегство. Та же полевая форма российской императорской армии, те же полевые погоны на гимнастерках, те же офицеры впереди атакующих цепей. Абсолютно никакого различия меж сторонами…

— Если это гражданская, то совершенно не та, что мы знаем, — глухо произнес Зимин. — Смотрите, знамя…

— Да, вижу… — отозвался поручик.

Во второй шеренге атакующих шагал знаменосец, кажется, юнкер, держа высокое древко обеими руками. Над его головой развевался пробитый двумя пулями совершенно незнакомый штандарт, красное знамя с изображением поражающего дракона Георгия Победоносца, обрамленного венком из Георгиевской ленты.

— Вон там! — вскрикнул поручик.

— Я вижу…

Там на стене на высоте человеческого роста свисало закрепленное в металлической трубке столь же непонятное знамя — сине-бело-красное, в общем, знакомое, только на белой полосе, чуточку захватив синюю и красную, разместилась золотая императорская корона российских государей.

Пробегавший мимо усатый кряжистый унтер из атакующих, не останавливаясь, взмахнул винтовкой, ловко угодил прикладом по древку висевшего флага, переломил его пополам, сшиб, побежал дальше, энергичными взмахами руки и неслышными криками подбадривая солдат. Ясно, что для него этот флаг — насквозь вражеский.

Улица на короткое время опустела — потом на ней показались два генерала верхами, эскортируемые полудюжиной офицеров и небольшим конвоем, определенно уланским, судя по головным уборам. Обгоняя их, вдогонку атакующим цепям пронеслось не менее эскадрона тех же улан.

— Если это гражданская, то я о такой и не слыхивал… — сказал Зимин. — А это несомненно междоусобица: одни русские — часть против других, обе стороны в погонах… Август девятьсот девятого… Черт знает что… На год назад!

Никаких военных действий, но опять-таки ни единого офицера среди прохожих. Лица растерянные, ничуть не праздные, все откровенно торопятся, будто всех их до единого призывают сложные дела. На перекрестках воинские караулы в несколько солдат с унтером или младшим офицером, вон стоит станковый пулемет…

— Витрина!

Государь и самодержец Всероссийский Николай Александрович… Государыня Александра Федоровна… Вот это как раз знакомая картина… Но обстановка на улице неправильная насквозь. Ничего такого не случилось в августе восьмого года, чтобы на перекрестках встали военные патрули, а прохожие оказались в состоянии крайней тревоги.

— Кажется, что-то нащупываем… — сквозь зубы процедил Зимин. — Теперь «галоп» с шагом в сутки.

Дни проходят за днями — точнее, промелькивают в секунду — но на улице ничего особенно не меняется, те же патрули, разве что расположившиеся чуть иначе, та же спешащая публика…

Десятое… восьмое… пятое… Картина не меняется, больше всего это похоже не на военные действия, а на ожидание — вот только чего? Быть может, и не войны вовсе… — Стоп! Вот оно, кажется…

В отличие от первого августа, тридцать первого июля патрулей на улицах нет совершенно, одни городовые в количестве соответствующем мирному, спокойному времени. А вот офицеры на улицах есть — исключительно в качестве прохожих.

Но что-то несомненно произошло, люди на тротуарах ничуть не беспечны, на всех без исключения лицах даже не тревога, а какая-то подавленность, вон там, столпившись кучкой, что-то оживленно без тени веселости обсуждают прилично одетые господа, к ним присоединился офицер, сразу видно им не знакомый, и чуть подальше та же картина, и еще в паре мест…

— Сутки назад…

Вот она — совершеннейшая беззаботность! Ни тени напряженности, суетливости, тревоги…

— Витрина!

Государь Николай Александрович и государыня Александра Федоровна…

— Кажется, слегка проясняется, — сказал Зимин. — Что-то серьезное случилось то ли вечером тридцатого, то ли утром тридцать первого. После чего императорская чета, знакомая нам, исчезает, начинается полная непонятица…

— А если… — поручик замолчал.

— Что именно?

— Если… Если это какое-то террористическое покушение на венценосную чету… но там удавшееся? Я не буду сейчас обсуждать, чьих это рук дело, если рук… Было удачное покушение, погибли то ли государь с государыней, то ли один государь, но этого оказалось достаточно, чтобы… чтобы все пошло наперекосяк.

На сей раз Зимин задумался надолго, невидящим взглядом уставясь на застывшее перед ними тридцатое июля.

— Мысль, в общем, толковая, но верится плохо, — сказал он наконец. — Я все-таки лучше вас изучил то время. Безусловно, вы можете оказаться правы, а я, соответственно, ошибаюсь… Но все равно, мне представляется крайне сомнительным… В тот год общая ситуация еще не достигла столь уж критической точки, чтобы в восьмом году после гибели императора началась гражданская война… Ничуть не похоже. Существует четко прописанный закон о престолонаследии, где все изложено не хуже, чем в военных уставах. Власть предержащие лица и воинское командование не допустили бы.

— Я знаю меньше вашего, но общее представление имею… — произнес поручик с крайней осторожностью, тщательно подбирая слова, трудно было вслух говорить о таком даже после двух месяцев службы в батальоне. — В феврале семнадцатого государя свергли не социалисты и прочие революционеры, а, можно сказать, свои… Великий князь Николай Николаевич к тому времени питал нешуточные амбиции, не исключено, что уже в седьмом году он видел подходящий случай… Вот вам и схватка меж частями императорской армии, в которой обе стороны сохраняют прежнюю атрибутику, кроме знамен…

— Не спорю — правдоподобно. Вот только вашу версию мы пока что не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Господин генерал… Быть может, мне следует отправиться не в тридцать восьмой, а в восьмой? Уж в этом-то времени я могу и с безупречными документами расхаживать, и знать многое наперед, будет легче…

— Эк, каким азартом у вас глаза загорелись… — хмыкнул генерал. — Вынужден отказать в подобной просьбе. Поскольку это получится лишняя трата времени. Вряд ли для сложившейся ситуации целесообразно посылать человека. Потратив часок-другой, мы и отсюда проследим судьбу императорской четы — а вот потом уже будем искать виновника изменений — я продолжаю верить, что конкретный злоумышленник все же есть… И это вас не освобождает от намеченной командировки: «Точка наблюдения» в здания проникать может, но вы же хорошо представляете, как долго и хлопотно будет с ее помощью разглядывать газеты в руках у читающих… А заглянуть в закрытые книги и свернутые карты она не может. Так что вам все же предстоит… Костюм вам закончат только к вечеру, так что у нас есть время все кропотливо обозреть. В общем, отставить. Нецелесообразно.

— Есть…

— До сих пор мы занимались исключительно Москвой, — сказал генерал деловито. — Тамошнее царство, как мы уже знаем, именуется Московским, но это вовсе не значит, что столица — Москва с вероятностью в сто процентов. Так что нужно посмотреть Петербург. Столица — как-никак. И до изменений именно там пребывала августейшая чета и, за редкими исключениями, вся фамилия… От печки будем плясать. Покажите нам Петербург. Сначала посмотрим, что он собой представляет летом тридцать восьмого года. Каюсь, из чистого любопытства хочется посмотреть, благо время позволяет… Давайте, Сергей Никанорыч…

— Куда именно? — спросил инженер равнодушным тоном опытного извозчика.

— Ну, пожалуй… Сначала посмотрим Зимний дворец со стороны улицы, потом перейдем на близлежащие проспекты… Давайте.

Не было ни Зимнего дворца, уже однажды, месяц назад, виденного поручиком воочию, вообще не было ничегошеньки из творений рук человеческих!

Даже берег Невы изрядно изменился — если и впрямь они смотрели на то место, где был дворец, со стороны города, стоя лицом к реке (а откуда же еще). Нева стала еще шире, «точка наблюдения» оказалась над самой кромкой берега — и повсюду простирается… нет, не пустыня, однако тоже совершенно безжизненная равнина, исковерканная, искореженная, перепаханная неведомыми могучими силами: огромные впадины неправильной формы с осыпавшимися краями, бугры и кучи, пространства, занятые какой-то крупной перемолотой крошкой, отличавшейся повсюду от земли. Будто множество исполинских плугов, двигаясь сомкнутыми шеренгами, с крестьянским старанием прошлись по берегу, начисто уничтожив и императорский дворец, и все остальные здания. На том берегу не видно ни золоченого шпиля Адмиралтейства, ни чего-то, хотя бы отдаленно напоминавшего здания, которые должны там стоять: та же голая равнина, отсюда видно — исковерканная теми же силами. И это, сразу можно догадаться, произошло довольно давно: там и сям растет высокая, человеку по пояс, дикая, сорная трава, наподобие бурьяна и лебеды, кое-где выросли довольно толстые деревца — должны были пройти десятилетия…

— Отодвигайтесь, — раздалась команда Зимина… — Высота — не менее десяти саженей, скорость — быстрый шаг пешехода… Ну? — прямо-таки рявкнул он, видя, что инженер сидит истуканом, застывшим взором уставившись на эту апокалипсическую картину.

Тот взял себя в руки — но пальцы у него подрагивали, когда поворачивал рычажки, нажимал кнопки и крутил блестящие диски. Пару раз изображение даже дернулось, качнувшись вниз, вверх, но потом все наладилось.

Долго, очень долго тянулась та же перепаханная, изрытая, покрытая ямами и буграми дикая равнина. Потом разрушений стало самую чуточку поменьше, появились казавшиеся бесконечными груды кирпича, откуда кое-где торчали истлевшие доски, — тут неизвестный катаклизм немного поумерил лютость: дома не в щебенку перемололо, а превратило в бесформенные кучи кирпича и камня. На месте деревянных домов — нечто, напоминающее груду старых тряпок, повсюду буйные заросли сорняков, деревья…

Только в месте, где кое-как угадывалась юго-восточная окраина Петербурга, сохранились какие-то останки, все же позволявшие определить в них дома: где лишь нижние этажи, а остальные смело вместе с крышами, где виднелись лишь фундаменты, обнажившиеся подвалы…

Петербурга не было. Вообще. Полное разрушение в центре, груды кирпича за ними и останки зданий на окраине — но и там, сразу чувствовалось, не могла уцелеть при этакой напасти ни одна живая душа.

Савельев впервые в жизни услышал растерянный голос генерала:

— Господи, что же это? Будто атомную бомбу сбросили… Нет, не особенно и похоже…

…Поручик вот уже месяц с лишком как узнал, что такое атомная бомба. И наблюдал японские города сразу после взрывов. Действительно, не особенно и похоже.

Зимин обеими руками с силой провел по лицу, словно пытаясь стереть что-то со щек, со лба. Поручик застыл неподвижно. Он подумал с неожиданной холодной трезвостью: коли уж это произошло давно, никакого Ленинграда в шестьдесят девятом году быть не может, в том мире на этом месте те же самые руины. Если Маевский оказался в одном из домов в центре… Но могло случиться и так, что он пребывал в одной из советских новостроек, в этом случае дом неожиданно растаял в воздухе, испарился, и штабс-капитан обнаружил себя висящим высоко над диким полем, а потом рухнул вниз… При самом лучшем раскладе — мог же он оказаться в комнате на первом этаже или идти по улице? — он стоит сейчас на безжизненной равнине, глядя на убогие развалины, один-одинешенек, без «кареты». И ведь в одиннадцатом году обосновался и Стахеев с «каретой» — ну, конечно же, в старой части города, той, от которой в некоторых местах и кирпичных куч не осталось, все в пыль перемололо. Вот уж воистину — библейская долина смертной тени…

Он сидел, не в силах шелохнуться, произнести хоть слово. В голове крутилась, бессмысленно и печально крутилась одна из песенок, перенятых Маевским в грядущем, «мирных трофеев», как Кирилл это любил именовать.

— Кажется, я вспомнил, — чужим тусклым голосом произнес генерал. — Тридцатое июля девятьсот восьмого — большой бал в Зимнем в честь стапятидесятилетия лейб-гвардии Белавинского гусарского… Должны были погибнуть все...

Вот именно все, смятенно подумал поручик. Не только императорская чета и все члены императорской фамилии. Все министры и высшее военное командование. Весь Правительствующий Сенат. Все министерства, ведомства, государственные учреждения, располагавшиеся, как известно, в столице империи, — со всеми, кто там служил: от жандармерии до общества спасания на водах. Конечно же, в полном составе погиб Особый комитет. Российской империей стало попросту некому управлять. Зараз все абсолютно колеса государственного механизма — от армии до земской медицины — лишились начальства. Осознать трудно, никогда ничего подобного ни в одной стране не случалось. Ничего удивительного, что возникла пустота, очень быстро, надо полагать, вспыхнула междоусобица, не стоит пока что гадать, по каким причинам, кто с кем воевал, за что, против чего…

Зимин спохватился, встряхнул головой, выпрямился, его голос звучал твердо. Почти…

— Теперь — «галоп» длиною… А, впрочем, нет! То же время, первое августа девятьсот восьмого. Только поднимите «точку» на высоту птичьего полета — так, чтобы мы видели весь город, панорамой…

Развал и запустение, это прекрасно различается и с птичьего полета. Нева у Зимнего широко растеклась, несомненно, заполняя огромные рытвины.

— Тридцать первое июля.

Та же картина, разве что во многих местах виднеются багровые огоньки пожарищ, многочисленные черные дымы поднимаются вверх, их тут же рвет в клочья, растаскивает сильный ветер…

— Тридцатое июля.

Петербург целехонек, с высоты птичьего полета предстает искусно выполненным макетом, красивым и гармоничным, отсюда нельзя разглядеть ни грязи, ни луж, ни обшарпанных стен доходных домов, все аккуратненькое, радующее глаз… Напрягши глаза, можно было все же рассмотреть катившие по улицам крохотные экипажи и вовсе уж малюсеньких прохожих.

— Одиннадцать часов утра… — резюмировал Зимин. — Пока что ничего. Двигайтесь прыжками по четверть часа, мы должны поймать тот самый момент…

Инженер кивнул, не оборачиваясь к ним. Сначала казалось, что картинка совершенно не меняется и они наблюдают один и тот же кусочек грядущего. Это и понятно: за несколько часов сам город нисколечко не мог измениться. Только хорошо присмотревшись, можно понять, что потоки экипажей и пешеходов все же меняются.

— Вот оно! — воскликнул Зимин. — Стоп!

Город лежал в руинах, за пределами большого круга абсолютного разрушения во множестве светились желто-багровые пожарища, ветер рвал в клочья косые полосы черного дыма.

— Прыгайте поминутно. Если потребуется, переходите на прыжки продолжительностью секунд в пять. Нам необходим момент катастрофы.

— Да, я понимаю… — ответил инженер, манипулируя приборами.

Мелькание картин (на сей раз они сразу отличались друг от друга расположением и количеством пожарищ) продолжалось совсем недолго. Инженер нащупал нужный момент. Сказал торопливо:

— Буквально через несколько секунд начнется…

Поручик всматривался до рези в глазах, не мигая.

Перед ними простирался целехонький город, целиком видимый с высоты птичьего полета — и вдруг с неба метнулся широкий косой столб смоляно-черного дыма, исходившего от ослепительно светящегося круглого облака, коснулся то ли Зимнего, то ли набережной Невы, то ли прилегающей площади — и от точки удара круг прозрачного, желтовато-алого пламени, высокого, превосходившего по высоте шпиль Исакия. С одной стороны его столь же стремительно пронизали высокие туманные столбы — ага, взметнулись паром закипевшие воды Невы… Пламя, словно бы тончая и слабея по краям, выплеснулось далеко за окраины города, а когда схлынуло через считанные мгновения, осталась лишь картина зловещего, сверкавшего многочисленными пожарами полного разрушения.

— Достаточно, — глухо сказал Зимин. — Остановите изображение, — у него вырвался непроизвольный стон, словно от внезапной боли, и поручик притворился, будто ничего не слышал. — Итак, это, несомненно, гигантский метеорит, болид, блуждающий небесный камень… Но откуда он там взялся? Его же там не должно быть…

— Именно что там, господин генерал! — обернувшись к ним, едва ли не крикнул инженер. — А вообще он был, только не там, но именно что в этот день…

У него было примечательное лицо — израненное смесью ужаса и некоего радостного озарения.

— Объясните, — бесстрастно бросил Зимин.

— Тридцатое июля девятьсот восьмого! Это тот самый метеорит, что по правилам должен был упасть в безлюдную сибирскую тайгу! Одни его называют Шантарским, потому что все происходило в Шантарской губернии, другие — Тунгусским, потому что он обрушился близ речки Тунгуски.

— Действительно, — сказал Зимин. — Я просто не вспомнил сразу…

— Никакой ошибки быть не может! — захлебывался словами инженер. — Профессор Чембарский крайне интересовался этим метеором, он долго и обстоятельно наблюдал за местом падения, последний раз не далее как вчера. Есть ведь распоряжение: если у «путешественников» нет срочных дел и наблюдательные залы простаивают без пользы, ученые вправе заниматься любыми наблюдениями без каких бы то ни было…

— Знаю, сам подписывал, — прервал его Зимин. — У вас есть что-то еще?

— Да. Не далее как вчера господин Чембарский показывал мне свои расчеты, и мы сошлись на том, что Природа оказалась к нам крайне благорасположена. По расчетам выходит: если бы метеор вошел в земную атмосферу всего несколькими часами позже, он обрушился бы именно на Петербург. Что мы только что и видели. Тайга была уничтожена и исковеркана на площади в десятки квадратных верст — а теперь это выпало Петербургу… Я не знаю, как выразить свою мысль, но ведь это неправильно, насквозь неправильно, так не должно было быть. Он должен ударить в тайгу, где кочевали немногочисленные инородцы, а не…

— Господа! — вскрикнул поручик звенящим от возбуждения голосом, сам пугаясь своих мыслей. — А ведь однажды уже было такое… Там, в доисторическом прошлом. Я своими глазами видел… Империя Аунокан.[5] Одна из установок альвов все же уцелела, они притянули метеор, даже больший, наверняка, по размерам. И тамошняя цивилизация…

— Достаточно, — сказал Зимин. — Я все прекрасно помню, хотя и не видел своими глазами. Не столь уж маловажное событие, чтобы быстро о нем забыть. Значит, вы полагаете…

— Не знаю, что и полагать, — сказал поручик торопливо. — Но очень уж странное совпадение получается: метеорит… причем наш — насквозь неправильный, то есть он рухнул не в том месте, где ему следовало… Гибель империи… Очень уж подозрительное совпадение, может, и не совпадение вовсе.

Зимин что-то прикидывал в уме, сосредоточенно и напряженно уставясь в потолок, порой шевеля губами, как это делают малограмотные, с трудом читая книгу.

— Вообще-то как версия это, безусловно, годится, — сказал он задумчиво. — Тогда, в Аунокане, альвы попросту смогли подкупить наблюдателей, наверняка и не подозревавших, в какой игре их используют, и за тем участком Вселенной, откуда приближался метеор, никакого надзора не стало. Альвы тем временем с помощью своей установки притянули метеор. Здесь, судя по словам господина инженера, мог иметь место чуточку иной процесс: они на несколько часов притормозили полет метеора так, чтобы он дочиста снес столицу. Я правильно сформулировал ваши мысли?

— Абсолютно, — сказал поручик.

— Версия, безусловно, толковая, — сказал генерал. — Вот только… Практика ее не подтверждает. Вы, Аркадий Петрович, должно быть, невнимательно читали еженедельные бюллетени, а то и не читали вовсе — чем, увы, не вы один грешите… Сразу после вашего возвращения из былого, из Аунокана, наши ученые занялись изучением той установки. Позаимствовали в Аунокане кое-какие идеи и рабочие чертежи. На сегодняшний день существует уже шесть небольших станций наблюдения, наподобие метеорологических — три под Петербургом, три под Москвой. Нам нужно гораздо больше, но дело только начато. Так вот, в грядущем таких станций должно оказаться неизмеримо больше — за четверть века батальон наверняка стал гораздо развитее в техническом отношении. Есть план устройства еще пятидесяти станций, он должен был выполняться и в грядущем. Установка альвов в Аунокане работала не менее двух недель — надо полагать, это не такая уж и простая задача, изменять траектории астероидов… Но почему же тогда те, кто в грядущем придет нам на смену, не засекли ничего подозрительного и не приняли меры? Даже те станции, которыми мы сейчас располагаем, непременно засекли бы излучение в любой точке обращенного к Солнцу полушария планеты, что говорить о тех, кто работает через двадцать пять лет? Если метеор все же рухнул на Петербург, выходит, наши преемники проглядели? Вот уж во что я категорически не поверю.

Понурив голову, поручик честно сознался:

— Я не читал бюллетени за последний месяц. Все время отдавал изучению грядущего, столько нужно было узнать и осмыслить…

— Но вы понимаете ход моих мыслей?

— Да, безусловно, — кивнул Савельев.

— В Аунокане все замыкалось на одного-единственного человека, — сказал Зимин. — Стоило склонить его к измене — и все рухнуло. Мы этот печальный опыт учли. И успели наладить нечто вроде перекрестного контроля — уж о работе нашей внутренней контрразведки вы должны были сразу получить некоторое представление.

— Да, разумеется…

— Как я уже говорил, я не сомневаюсь, что за двадцать пять лет батальон только окреп и стал располагать гораздо большими возможностями. Они просто-напросто не могли упустить и просмотреть…

Цепенея от собственного нахальства, поручик, тем не менее, упрямо продолжал:

— Простите, господин генерал, но ведь это только ваше сугубо личное мнение, такая же версия, а не точные знания об истинном положении дел? Или я неправ?

— Вы совершенно правы, — сказал Зимин без тени раздражения. — Это всего лишь мое мнение… опирающееся, тем не менее, на жизненный опыт, опыт командования батальоном. Я вас правильно понял? Вы считаете, что они там, в грядущем, могли что-то просмотреть?

— Не знаю, — произнес поручик растерянно. — Если случившееся — плоды чьего-то злоумышления, то виновники трагедии могли использовать и что-то другое… Нечто, к чему наши преемники оказались не готовы и попросту не располагали должной аппаратурой. Вот, скажем… Ожидается покушение на некое высокопоставленное лицо, но жандармерия сориентирована только на огнестрельное оружие. Они принимают все возможные меры, обыскивают поголовно всех, к тому же располагают аппаратурой, безошибочно определяющей наличие металла и пороха. А покушавшийся использовал обычный лук, оружие примитивное, но на определенных дистанциях смертоносное. Ни крупицы пороха, ни золотника металла, даже стрела может быть каменной. Лук со снятой тетивой — попросту деревянная палка с зарубками. Все усилия, вся аппараты были нацелены на порох и металл…

— Изящная гипотеза, не спорю, — кивнул Зимин. — Но проверить ее пока что не представляется возможным.

Расхрабрившись окончательно, поручик продолжал без запинки, воодушевившись:

— Простите, господин генерал, точно так же, как и вашу…

— …Пожалуй, — опять-таки без раздражения согласился Зимин. — Быть может, у вас есть и какие-то предложения? Идеи? Планы?

— Никаких, — честно признался поручик. — Я прекрасно понимаю, что для такого у меня еще не хватает опыта и знаний. У меня есть только подозрения… Разрешите вопрос, господин генерал?

Он покосился на инженера, сидевшего к ним лицом и с любопытством слушавшего.

Зимин, перехватив его взгляд, хмыкнул:

— Господин инженер в батальоне с момента его создания, так что при нем можно задавать любые вопросы…

— Мы действительно не поддерживаем никаких контактов с нашими коллегами в других временах? Или есть вещи, о которых новичкам… в общей массе знать не полагается?

— Хорошенького же вы мнения о начальстве… — усмехнулся Зимин. — Мы действительно, дражайший Аркадий Петрович, не поддерживаем решительно никаких отношений с коллегами в других временах, никогда, ни разу не пытались. Ученые считают, что это может привести к некоему перехлестыванию временных линий и последствия будут непредсказуемыми. Судя по тому, что нас ни разу не навещали коллеги из грядущего, эта точка зрения так и осталась без изменения в течение грядущих десятилетий. Куда вы клоните, Аркадий Петрович?

Поручик примолк, набираясь смелости. Решился наконец:

— Я вовсе не предлагаю налаживать отношения… Но если мы просто понаблюдаем за батальоном со стороны, как тогда? Быть может, это ничему не повредит? Или ученые и это запрещают?

— Нет. Об этом просто-напросто ни разу не заходила речь. Так уж сложилось, понемногу превратилось в неписаные правила поведения.

— И никто ни разу не пробовал…

— Ни разу.

— А почему? — тихо, настойчиво продолжал поручик. — Я знаю, как и все, что после февраля семнадцатого батальон перестал существовать, вероятнее всего, скрупулезно выполнив известный приказ. Это все знают… Можно же было хотя бы посмотреть, что там произошло?

— Я же говорю, сложились неписаные правила поведения…

— А нельзя ли их нарушить? В связи с чрезвычайностью ситуации?

— То есть?..

— Понаблюдать за последними минутами батальона, — сказал поручик. — Может быть, мы что-то и поймем? То, что прежде не понимали? Мне только что пришло в голову… Ладно, есть неписаные правила, но ведь они касаются только правильного хода времени, не так ли? Когда эти правила складывались, никто и предвидеть не мог, что грядущее однажды изменится. Не правда ли? Мы, собственно говоря, имеем дело с совершенно другим батальоном. Располагающемся в «неправильном» времени, — он показал на экран, на застывшую панораму начисто уничтоженного Петербурга. — А в данном случае, сдается мне, возможны отступления от правил…

Зимин улыбнулся почти что весело:

— Из вас определенно вышел бы хороший юридический крючкотвор…

— Я совершенно серьезен, господин генерал, — произнес поручик словно бы с некоторым вызовом.

— Я понимаю…

— Тогда?

— Экий вы змий-искуситель, Аркадий Петрович… — уже без улыбки сказал генерал.

Словно в приступе мимолетного озарения поручик понял выражение лица Зимина. Командующему хотелось, чтобы его переубедили, никакого сомнения! Он и сам, судя по странному выражению лица, по азартным огонькам в глазах, думал уже о таких действиях — но эти чертовы «неписаные правила» стали для него устоявшимся запретом, и генерал попросту не решался его нарушить, как светский человек не в состоянии пойти против правил этикета, даже если это противоречит его желаниям и чертовски невыгодно ему самому. Нет, тут и сравнивать нельзя — светский этикет и всю трагедию изменившегося грядущего…

Приободрившись, поручик с нешуточной настойчивостью продолжал громко:

— А что, если все же решиться? Мы можем что-то для себя понять… Ущерба в любом случае никакого…

— Полагаете?

— Полагаю, господин генерал. Мы ведь не собираемся заглядывать к ним через плечо и читать какие-то документы. Просто посмотрим, как батальон перестал существовать…

— Уговорили, — произнес Зимин почти благодушно. — Куда мне, старику, против этакого молодого напора… Давайте, господин инженер, для начала посмотрим, как обстояли дела летом шестнадцатого, в любой день…

Никаких иллюзий касательно своей силы воли поручик не питал — конечно же, глупо думать, что ему удалось уговорить генерала. Но, быть может, получилось самую чуточку подтолкнуть к решению, которое и сам Зимин готов был принять?

Савельев негромко охнул. Он знал, что это когда-нибудь непременно произойдет и в «правильном» времени, но видеть своими глазами — совсем другое…

Длиннейший деревянный забор, когда-то ограждавший территорию полигона, исчез бесследно, вероятнее всего, хозяйственные гатчинцы просто-напросто растаскали его на дрова — в противном случае он, не разрушаясь, простоял бы много лет, на совесть сколочен. Кирпичные стены наполовину разрушены, причем сразу видно, что виной тут не рачительные обыватели, а взрывная волна от тех взлетевших на воздух зданий, что стояли близко к ограде. А бывшие здания…

Как и следовало ожидать, от них ничегошеньки не осталось после череды чудовищных взрывов, которыми люди умышленно уничтожили абсолютно все, что не должно было попасть в посторонние руки. Ни остовов домов, ни улочек — немалое пространство сплошь покрыто грудами размолотого чуть ли не в щебенку кирпича и камня, ни одна травинка, ни одно молодое деревце не пробились сквозь эти нагромождения. Что бы там ни было, а батальон скрупулезнейшим образом выполнил секретный приказ, предписывавший не оставить ничего.

Ворота рухнули наружу, сметенные теми же взрывами, обрушились и кирпичные воротные столбы, и крытая железом арка над створками. Даже будка внешнего караульного, не таившая никаких секретов, если не считать переговорного устройства, судя по кирпичному фундаменту, в свое время старательно сожжена дотла. Ведущая к воротам дорога уже не выделяется меж обочинами — заросла высокой густой травой, совершенно не видна.

— Ну, что же, — бесстрастно произнес генерал. — Судя по всему, все случилось достаточно давно… Прыгайте… ну, скажем, в третье августа девятьсот восьмого.

Все целехонько. Вот только перед воротами, на травке, расположилось не менее отделения солдат из охраны — они сидят в вольных позах, кое-кто курит, несомненно, с дозволения начальства — слева, на скамейке, которой сейчас не было, сидит поручик, тоже курит, осунувшийся, с удрученным видом, рядом с ним, прислоненный к скамейке, стоит автомат, и у внештатного караула автоматы лежат под рукой, сразу видно, что они готовы к любым неожиданностям и скверным сюрпризам.

— Вперед ровно на сутки.

Деревянный забор в неприкосновенности, но кирпичный зияет теми же, уже знакомыми проломами, ворота рухнули, куски обугленных досок на месте будки еще чуть-чуть дымятся, здания превращены в сплошную гору кирпично-каменного крошева, над ней там и сям лениво курятся дымки. «Наблюдатель», не говоря уж о звуках, никак не мог передавать запахов, но Савельеву все равно показалось, что резкий запах гари залепляет ему рот и ноздри.

— Все понятно, — сказал генерал. — Что же, ищите момент, вы сами знаете, что делать…

Инженер кивнул, не оборачиваясь, он словно бы ссутулился, поник, но руки исправно метались над пультом.

— Вот оно!

Действительно, это могло оказаться только последними минутами перед концом.

Ворота распахнуты настежь, из них тянется колонна солдат, при них не видно уже ни автоматов, ни пистолетных кобур, позаимствованных из грядущего, — все до единого предметы, способные заставить задуматься какой-нибудь пытливый — а то и шпионский — ум, остались в расположении. Лица угрюмые, потерянные…

— Разместите «точку» над воротами, чтобы мы видели двор, — распорядился генерал бесцветным голосом. Несомненно, и на него эта картина произвела самое удручающее впечатление.

Теперь они видели примыкающий к воротам двор как на ладони. Тянулась колонна солдат, поодиночке и группами брели офицеры, очень многие в сопровождении семейств, за которыми денщики тащили скудные узлы с наспех собранными самыми необходимыми пожитками. Лица у всех такие же угрюмые, иные женщины открыто плачут, у стены что-то длинное, накрытое грубым брезентом, из-под которого торчат начищенные офицерские сапоги и рука, по-прежнему стиснувшая черный пистолет, — ого, вот даже как, кто-то предпочел таким вот образом остаться здесь навсегда…

— Обратите внимание на всадника. Он явно распоряжается.

— Да, очень похоже, — кивнул поручик, едва сдержав нечто наподобие стона.

Всадник на караковом высоком коне в самом деле чрезвычайно походил на старшего здесь — по движениям его руки двинулась новая колонна и скрылись в ангаре два броневика, к нему то и дело подбегали офицеры и унтера, выслушав короткие распоряжения, бегом неслись в разные стороны, он всем тут заправлял, без сомнения. Других старших командиров нигде не видно, все нити определенно в руках подполковника…

К верховому подбежал офицер в капитанских погонах, размахивавший большим листом бумаги. Он был в полной форме, без фуражки, правда, — но поручик наметанным глазом почти сразу же определил, что человек этот — штатский. Военный такие тонкости подмечает очень быстро: и движения какие-то не те, и саблю он явно не умеет придерживать на бегу, она нелепо колотит по ногам, чего никак не допустил бы кадровый офицер, привыкший держать левую руку соответствующим образом… Пенсне на носу ни о чем еще не говорит, но волосы чуточку длиннее, чем предписывают воинские регламенты. Да и весь облик… Более всего человек в пенсне походил на одного из батальонных ученых — они поголовно, ради соблюдения надлежащей секретности, носили форму, всем особым порядком присвоены воинские звания, что ничуть не прибавило им вымуштрованности.

Капитан, размахивая бумагой перед всадником, что-то говорил — судя по всему, горячо, громко, едва ли не кричал. Подполковник мотнул головой, сделал многозначительный жест, понятный наблюдающим и без звука: Совершенно сейчас не до этого, сударь мой! Не время…

И попытался повернуть коня — но капитан форменным образом повис на поводьях, поднимая повыше свою бумагу (похоже, густо исписанную черными чернилами). Подполковник на него прямо-таки рявкнул. Безрезультатно. Конь шарахался, пятился, задирая голову, капитан старался его удержать, что-то отчаянно доказывал, втолковывал, чуть ли не умолял…

Чуточку остервеневший, сразу видно, подполковник в конце концов не выдержал. Крикнул что-то в сторону и, когда к ним подбежали двое унтеров с такими же, как у всех прочих, горестно-злыми лицами, о чем-то распорядился. Унтера промедлили. Подполковник, багровея от злости, заорал на них так, что его конь прижал уши, шарахнулся. Тогда только унтера приблизились вплотную, осторожно, но непреклонно освободили узду от капитанской руки, а самого капитана, крепко придерживая за локти, повели за ворота. На их лицах, сконфуженно-решительных, ясно читалось: простите великодушно, ваше благородие, приказ… Подполковник прокричал что-то вслед, повернул коня головой от ворот и вновь принялся деловито распоряжаться — надо признать, довольно толково: все его неслышимые команды и выразительные жесты лишь прибавляли порядка, не допускали промедления и толкучки.

Оказавшись за воротами, капитан не унялся, он еще какое-то время пытался вырваться, но унтера, очевидно, только что получившие соответствующие указания, его не отпускали, стиснув локти, конфузливо отворачиваясь, насупясь…

Двор понемногу пустел. Колонны пехоты уходили по дороге в сторону Гатчины, офицеры и их семейства рассаживались по выстроившимся длинной шеренгой извозчичьим экипажам. «Точка» оставалась на том же месте, и Зимин с поручиком прекрасно все видели: вот уже почти никого и не осталось перед воротами, только приутихший подполковник и вытянувшийся перед ним десяток офицеров. Короткая команда — и они разбежались, исчезая меж домов. Подполковник, рывком развернув коня, шагом выехал за ворота — понурившийся, печальный, поникший, словно полководец наголову разбитой армии.

— Кажется, сейчас будут взрывать… — едва слышно произнес поручик. — Очень похоже на подрывную команду…

— Точнее говоря, на тех, кто должен отдать последние распоряжения дежурным подрывникам, — сухо поправил Зимин. — Стоп, достаточно! Все, что нужно, мы видели…

С последней фразой его голос дрогнул, сорвался. Ну, конечно же, он не хотел своими глазами наблюдать агонию батальона, как любой здесь. Эти чувства определенно передались инженеру — тот проворно произвел все нужные манипуляции, излишне громко и резко щелкая рычажками, ссутулился в своем кресле.

— Есть тут некоторая неправильность… — врастяжку произнес Зимин. — Тот подполковник, вне всякого сомнения, был там самым старшим, всеми командовал… Но так не должно быть. При создании батальона сразу было четко установлено: командующий батальоном — генеральская должность, начальник штаба — полковничья. Этот офицер маловат чином для того, чтобы заправлять всем — и, тем не менее, мы именно это и наблюдали. Странно…

Поручик неуверенно предположил:

— Но это уже другое время… Государь Николай Александрович мог изменить порядок.

— Очень сомневаюсь, — произнес генерал решительно, с тенью некоторого высокомерия. — Потому что, простите за прямоту, такие вещи наверняка зависели не от государя Николая. Уж не посетуйте на грубое мужицкое словцо, но вы, поручик, изрядно здесь пообтесались. Должны понимать иные нюансы. Вспомните, что не всякий самодержец всероссийский был посвящен в тайны Особой экспедиции, а впоследствии нашего батальона. Тут уже все зависит от Особого комитета, каковой и решает, посвящать ли нового монарха или оставить все в глубочайшей тайне. Из чего вовсе не следует, что в комитете заседают злокозненные заговорщики наподобие масонов — просто-напросто именно такой порядок в свое время установила Екатерина Великая — скорее всего, в силу известной неприязни к цесаревичу… Как бы то ни было, государь Николай Павлович установленный великой бабушкой порядок лишь подтвердил. Я ничего не знаю точно, разумеется, но вы должны быть уже осведомлены, что представлял из себя государь Николай Александрович и до чего он довел Российскую империю. Скажем прямо: у меня есть сильные подозрения считать, что этому самодержцу Особый комитет не только не доверил кое-каких тайн, но и вообще не посвятил в свое существование. Не впервые случается… Откровенно говоря, я опасаюсь, что там обернулось еще хуже…

— То есть?

— Командующий и начальник штаба могли оказаться в Петербурге в тот миг, когда… — Зимин помедлил. — В этом случае, как предписывают не только наши уставы, командование принял следующий за ними — не по званию, а по служебному положению — штаб-офицер… Можно и так истолковать то, что мы наблюдали, — он обозначил на осунувшемся лице бледную улыбку. — Вряд ли в девятьсот восьмом батальоном командую я. Мне, если случится дожить, тогда уже должно перевалить за восемьдесят, а это, знаете ли, неподходящий возраст для того, чтобы возглавлять часть, подобную нашей… Вот вы — другое дело. Как и многие другие наши офицеры, будете в ту пору еще совсем даже не старым… — Он резко поднялся. — Ни к чему эти отвлеченные разговоры… Пойдемте. Нужно еще многое обговорить и уточнить.

Поручик вышел следом за ним, пошел по пустому широкому коридору, служебного этикета ради отставая от начальства на полшага. Зимин шагал быстро, размашисто… и вдруг, повернув за угол, неожиданно остановился. Не держись Савельев чуть позади, мог бы и налететь на него.

— Эт-то что такое, судари мои? — осведомился Зимин не предвещавшим ничего доброго тоном.

Действительно, ничего подобного поручику прежде здесь наблюдать не приходилось…

На широкой лестничной площадке спиной к окну недлинной шеренгой стояли все до единого «завороженные», остававшиеся в расположении батальона. Все в форме, даже фон Шварц, Черников и Ляхов, которым велено было отдыхать. Старший по званию подполковник Чубарь располагался на правом фланге, на добрый шаг впереди остальных — как будто он принял некое командование.

Лица у всех выглядели примечательно — серьезные, важные, какие-то отрешенные. Все стояли навытяжку.

— Ну? — громко, раздраженно бросил Зимин. — Как это прикажете понимать?

Подполковник Чубарь четко развернулся «налево», звучно приставив ногу, потом двинулся к генералу едва ли не парадным шагом, словно на смотру. Остановившись, пройдя всю шеренгу, он застыл оловянным солдатиком. Произнес решительно:

— Ваше превосходительство! Офицеры, обсудив ситуацию, полагают, что прежние рутинные дела не столь уж и важны, и единодушно выражают желание…

— Отставить, — негромко сказал Зимин, и подполковник дисциплинированно умолк. Смерив его таким взглядом, что просто удивительно, как китель на Чубаре не задымился, генерал ледяным тоном продолжал: — Далее можете не излагать. Все единодушно выражают желание броситься на спасение грядущего, встать лицом к лицу с любым противником, незамедлительно вступить в сражение… Я правильно понял?

— Так точно, ваше превосходительство…

— Вы меня растрогали, право же, господа… — с деланным умилением протянул Зимин. — Прямо-таки герои древнегреческой мифологии… — И вдруг скомандовал: — Смирно!

Это было произнесено так, что и стоявший за его спиной Савельев невольно вытянулся в струнку. Воцарилось тяжелое молчание, располагавшиеся в отдалении караульные превратились в форменные статуи, хотя и до того казались даже не дышащими.

— Бог ты мой… — с ядовитой насмешкой продолжал Зимин. — Я уж и не говорю о том, что такое поведение противоречит любым воинским уставам… Устроили манифестацию, словно нигилисты и курсистки в синих очках.

— Ваше…

— Молчать! — отрезал Зимин, и подполковник едва не прикусил язык. — Это именно что манифестация, господа мои… Вы, стало быть, готовы в едином порыве выступить против супостата. Должно ли это означать, что вы не доверяете господину Савельеву, выбранному для особого поручения?

— Нет, ваше превосходительство, — решился Чубарь. — Господин поручик, несмотря на недолгое пребывание на службе, отлично себя зарекомендовал. Не в том суть… Нам просто кажется…

— …что если за дело возьмутся не один человек, а десять, победа будет одержана быстрее, эффектнее и проще? — понятливо подхватил генерал. — Ну да, судя по вашему лицу, что-то в таком роде…

Он обвел всех взглядом. Поручик видел только его спину и затылок, но со своего места смотрел, как неловко потупились стоявшие в шеренге.

— Конечно, такое поведение где-то и делает вам честь, господа, — продолжал генерал. — Право же, даже и неловко наказывать за столь благородное проявление высоких чувств. Однако вынужден встретить ваш романтический порыв ушатом ледяной воды. Я готов согласиться на всеобщую мобилизацию, самостоятельно объявленную вами столь необычным способом… При одном-единственном условии: если кто-то из вас незамедлительно объяснит мне, куда его следует направить, с кем сражаться, что делать… Ну, что же мы примолкли, господа мои? Слово чести: если только кто-то из вас внятно сформулирует все три ответа, он немедленно будет призван к исполнению задания… Итак?

Воцарилась неловкая тишина, поручик видел, как лица офицеров понемногу лишаются воодушевления и задора, становятся донельзя сконфуженными, виноватыми.

— Вот так-то, — спокойно сказал генерал. — Стыдно, господа! Взрослые люди, кадровые офицеры, за исключением прапорщика Самолетова — каковой, впрочем, тоже не напоминает неразумное дитятко. Ну, что же… Ваш демарш я оставлю без малейших последствий — не великодушия ради, а исключительно оттого, что заниматься этим некогда. В другой раз вам так уже не повезет… Прапорщик Самолетов, поручик Черников, капитан Буланин — вас попрошу задержаться. Всем прочим немедленно вернуться к исполнению своих прямых и неотложных служебных обязанностей. Разойтись!

Раздались тихие шаги, офицеры спускались по лестнице, стараясь не производить ни малейшего шума, словно бы крадучись. Трое поименованных остались стоять на прежнем месте. На их лицах понемногу загоралась надежда.

Несмотря на серьезность (да что там, трагизм, если называть вещи своими именами) ситуации, поручик не удержался от улыбки — очень уж комично выглядели сейчас сослуживцы, что греха таить.

— Какие лица, какова осанка… — с нескрываемым сарказмом процедил генерал. — Вот так сразу и не подобрать, кому из славных героев былого, мифологическим и существовавшим на самом деле, вы сейчас соответствуете… — Он резко сменил тон: — Итак, господа… Я действительно намерен задействовать и вас тоже. Однако не торопитесь чваниться, и уж тем более не ждите опасных приключений и героических схваток. Реальность, как ей и положено, гораздо более скучна… Прапорщик Самолетов, вы ведь, насколько я помню, изрядный знаток Парижа? Как и вы, поручик, — Берлина. А господин капитан неплохо изучил Лондон. Не думаю, что все эти столицы и в тридцать восьмом — в новом тридцать восьмом — перестроены до полной неузнаваемости. Как показывает отчет фон Шварца, изменения не так уж и велики… Короче говоря, ваше задание будет незатейливым и скучным. Вы всего лишь обойдете книжные магазины…

Всякий образованный человек в России знал, что очень долго, чуть ли не две сотни лет, стояла мода на все французское. Савельев с этим сталкивался и лично, будучи в Петербурге, где обнаружил, что вывески, наподобие «Тупейный художник Пьер Косорылов», вовсе не расхожий анекдот, а факт.

Здесь обстояло совершенно иначе. Вежливый и предупредительный приказчик большого книжного магазина оказался, как выражались в родном времени поручика, энглизированным: пробор на английский манер, попытки подражать британской чопорной вежливости… Он то и дело, кстати и некстати, вворачивал английские словечки, а то и короткие несложные фразы, именуя Савельева не иначе как «сэр». Савельев ко всему этому, разумеется, относился с христианским смирением: не хватало еще тратить время на пикировку с такой человеческой мелочью.

Пробывши здесь четыре часа, он давно уже убедился, что выламывавшийся сейчас перед ним приказчик вовсе не оригинал и уникум. Положительно, этот мир оказался энглизированным изрядно. Английское здесь занимало то же место, что во времена государыни Елизаветы Петровны — французское. Фон Шварц этого попросту не заметил, он-то как раз и не присматривался особенно к подобным деталям, озабоченный одним: побыстрее добраться до «кареты». Зато Савельев (в чью задачу входило еще и немного осмотреться) как раз и подметил немало интересного на сей счет. Отобедавши в ресторане, встретил там у официантов ту энглизированность — что в сочетании с конопатыми и курносыми рязанско-псковскими физиономиями сплошь и рядом не на шутку забавляло. Светские господа и дамы за соседними столиками трещали на английском, порой откровенно скверном — как когда-то их прадеды на французском. Названия магазинов, лавчонок, ресторанов и торговых заведений недвусмысленно отражали нынешнюю моду: на каждом шагу попадались «Лондоны», «Бристоли», «Адмиралы Нельсоны», «Лорды Болингброки», всевозможные «Ватерлоо» и «Трафальгары». Английские фамилии на вывесках решительно преобладали над прочими иностранными, встречавшимися крайне редко. На центральных улицах поручику часто попадались английские офицеры, большей частью напыщенные и надменные, этак величаво плывшие среди прохожих, словно крейсера меж жалких рыбацких суденышек. Чем больше поручик всего этого наблюдал, тем сильнее уверялся, что это крайне похоже на хозяйничание. Должно быть, именно так эти задиравшие нос островитяне держали себя в Индии или в подобном месте, где чувствовали себя полными хозяевами.

К сожалению, выбранная им для себя роль исключала расспросы водителя таксомотора, хотя тот и показался словоохотливым болтуном. Впрочем, сами по себе наблюдения за окружающим давали немало пищи для ума.

…Приказчик, деликатно попытавшийся навязать хорошему покупателю еще с полдюжины совершенно ненужных Савельеву книг и не встретивший понимания, ничуть не выказал разочарования, продолжая изображать по своему разумению то ли британского джентльмена, то ли просто вышколенного лакея. Принялся ловко паковать покупки, заворачивая книги в специально выбранную поручиком из практических соображений темно-синюю плотную бумагу. По-прежнему он неумолчно болтал — по обычаю уже не британских продавцов, а чисто русских приказчиков, — Савельев слушал его вполуха, рассеянно отвечал, односложно, с барской небрежностью.

Сначала он не понял, кого увидел краешком глаза — но очень быстро сообразил…

Справа от него, буквально в нескольких шагах, рассеянно перелистывая какую-то книгу, не обращая внимания на болтовню приказчика, прямо-таки двойника савельевского, стоял… Именно что не человек, а несомненный и доподлинный альв.

Никакой ошибки быть не могло. Всем прочим эта персона, конечно же, представала самым обычным человеком, безукоризненно одетым, лет сорока брюнетом с несомненным достатком — но Савельев-то умел их видеть, и эта способность интересным образом обострилась после возвращения из Ауноканской империи.

Человеческая личина для него представала (как и месяц назад, когда его на несколько дней откомандировали в Петербург помочь сотрудникам выслеживавшей очередного альва Особой экспедиции) словно бы полупрозрачной оболочкой, облегавшей тело наподобие второй кожи, крайне пластичной, временами на несколько мгновений покрывавшейся большими прорехами. А истинный облик, как и тогда в Петербурге, представал другим: бочкообразная грудь, тонкая муравьиная талия, пальцы рук гораздо длиннее человеческих, голый череп, темная кожа, взгляд, словно бы огненный, напоминавший отблески огня в дырочках печной дверцы.

Классический, можно сказать, альв… Даже если бы никогда не видел их воочию, моментально опознал бы по описанию.

Поручик не встрепенулся, ничем не выказал, что видит подлинную сущность соседа по прилавку. Только подумал не без удивления: надо же как, они, выходит, тоже нашими книгами интересуются?

Или книги тут ни при чем?.. Притворяясь, будто преспокойно разглядывает полки с превеликим множеством разноцветных обложек, он украдкой наблюдал за нечистью — и очень скоро у него создалось впечатление, что альв тоже за ним наблюдает, как и поручик, стараясь, чтобы это не обнаружилось. Разгулявшаяся мнительность тут ни при чем, Савельев никак не мог ошибиться: «лысый» (как непочтительно именовали меж собой противника люди посвященные в неофициальной обстановке) как две капли воды походил на опытного агента из сыскного. Савельев то и дело ловил на себе пытливый огненный взгляд, ощущавшийся прямо-таки физически, словно неприятное прикосновение чего-то склизкого и прохладного. В Петербурге все было точно так же — те же ощущения, самые неприятные. Это не мнительность, не самовнушение — чертова тварь и в самом деле держалась, как филер охранного.

Поручик, конечно, забеспокоился, но впадать в панику было, пожалуй что, рановато. Как доказывал прошлый опыт, альвы никогда не распознавали в нем иного, человека, наделенного, в отличие от большинства людей, некоторыми способностями, как раз альвов и касавшимися. Тогда отчего же этот?.. Что все это должно означать? И чем может кончиться? Что, если альвы способны узнать человека, явившегося сюда из иных времен? Скажем, видят вокруг него некий ореол или нечто наподобие… Или тут что-то другое? Нет смысла пока что гадать. Ясно одно: и здесь альвы разгуливают среди людей самым наглым образом. Ну вот, снова он косится, так что никакой ошибки быть не может…

Чисто машинально поручик шевельнул левым локтем, ощутив подмышкой кобуру с пистолетом. От которого, правда, не было бы никакого толку, дойди дело до схватки: обычные пули на этих тварей не действуют… да и серебряные тоже. Будь у него то оружие, что использовали в Аунокане для пленения альвов… Оно уже имелось на вооружении в некотором количестве (в Аунокане и позаимствованное без ведома хозяев), но об отправке сюда о нем и речи не шло. Хотя… Будь даже оно в кармане, как его применить в магазине, на людной улице? Хорошенькое зрелище получится, не знал бы, как и выпутаться.

Сохраняя хладнокровие, притворяясь, будто ничего не замечает, Савельев направился к стеклянной будочке кассирши (опять-таки величавшей его «сэр» согласно всеобщей моде), расплатился. Беззаботной походкой устремился к выходу. Швейцар распахнул перед ним матово-стеклянную высокую дверь, мальчишка в униформе вынес следом тщательно увязанный пакет, по небрежному жесту поручика уложил его на заднее сиденье таксомотора, синей машины с поясом красных шашечек. Получив мелкую монетку, распахнул перед Савельевым дверцу, бойко протараторил:

— Тханк ю, сэр. Зо лонк…

Небрежно кивнув, Савельев уселся на заднее сиденье, отодвинул пакет, чтобы не мешал. Повернул никелированную ручку, чуть опустив стекло. Достал серебряный портсигар (свой собственный, но не вызывавший здесь, понятно, ни малейшего интереса), рассеянно примостил его на колене.

Водитель таксомотора терпеливо молча ждал, временами поглядывая на пассажира в овальное зеркальце заднего вида. Савельев не спешил. За эти несколько часов водитель был им неплохо вымуштрован. Поручик старательно изображал не развязного и любопытного заезжего из провинции купчика, а этакого настоящего барина — холодного, немногословного, надменного, ни капельки не суетливого. Подобных представителей высшего света он и не видел воочию, никогда не бывал в их обществе и свою роль строил исключительно по прочитанным романам — что получалось у него достаточно убедительно. Водитель давно уже исполнился натурального почтения: это понятно, он тоже наверняка и не сталкивался с подлинными аристократами, вряд ли они пользовались столь плебейским видом транспорта, как и в родные времена Савельева — извозчиками. Он в самом начале недвусмысленно упомянул, что приехал в Москву издалека, но таким тоном, что водитель не стал выспрашивать подробности.

Он рассеянно сунул в рот сигарету — непривычную, сплошь состоящую из табака в бумаге, без папиросного мундштука. Табак, правда, оказался недурен. А именовались купленные в ресторане сигареты опять-таки «Робин Гуд» — в русле общей энглизированности. Хотя все надписи исполнены на русском.

Водитель, ловко перегнувшись назад в промежутке меж двумя передними сиденьями, услужливо щелкнул никелированной зажигалкой — еще одно крайне полезное для заядлого курильщика изобретение из грядущего, которым пользоваться дома, увы, запрещено даже в расположении батальона. Кое-кто из отчаянных головушек вроде Маевского все же притаскивал их контрабандой — да и другие мелкие вещицы — нимало не обинуясь тем, сколько дней придется отсидеть в арестном отделении гауптвахты за этакие художества…

Уже привычно выдвинув таившуюся в дверце никелированную пепельницу, откинувшись на мягкую спинку сиденья, поручик безмятежно выпускал дым в опущенное окно. Перехватив вопросительный взгляд водителя в зеркальце, небрежно кивнул:

— Скоро поедем, любезный. Терпеть не могу курить в движении, ты, наверное, уже заметил…

— Да, сэр, — кивнул водитель.

Вскоре Савельев дождался ожидаемого: из предупредительно распахнутых швейцаром дверей показался альв, так ничего и не купивший, — что опять-таки усиливало подозрения. Маскировка его, не видимая никому, кроме поручика, предстала безукоризненной: хорошо одетый господин средних лет, этакий беспечный и элегантный уличный фланер, никуда не спешивший и, сразу видно, не озабоченный никакими делами. Лениво прохаживался вдоль тротуара, глядя на проходящих дам именно так, чтобы не нарушать приличий, выглядел умирающим от скуки великосветским плэйбоем — но он определенно увидел поручика в машине.

Савельев посмотрел вперед. Там, над оживленным перекрестком, висел очередной «шар». Вернее, ажурная геометрическая фигура наподобие шара, состоявшая из узких светло-голубых полос словно бы полупрозрачного тумана или слабого электрического света. Он вращался — медленно, очень медленно, но все же, понаблюдав с полминуты, можно было заметить неспешное вращение туманных полос.

Он увидел это сразу, едва приехал в Москву на попутном таксомоторе (водитель не выразил ни малейшего удивления, остановившись рядом со стоявшим на пустынной загородной обочине хорошо одетым господином), — поблизости, как установили наблюдатели, располагался шикарный загородный ресторан «Джейн Сеймур», и штабисты сделали вывод, что окружающие должны привыкнуть к тем хозяевам жизни, что в Британии именуются эксцентричными, а в России давно уже попадают под определение «барин чудить изволят».

Начиная от въезда в город, где висел над дорогой особенно большой туманный шар, они стали попадаться все чаще и чаще, уже не такие громадные, стандартного, похоже, размера — примерно аршина в два диаметром. Они застыли над перекрестками, висели кое-где над центральными проспектами, первое время Савельев прилежно принялся было их считать, но скоро бросил это занятие — многие десятки, и все тут…

Фон Шварц ни словечком не упоминал ни о чем подобном — но он и не умел видеть, в точности как многочисленные прохожие, ничем не показывавшие, что замечают эти странные детали городского пейзажа — а ведь в столице немало приезжих, охотно пялившихся на любую, с их точки зрения, московскую достопримечательность.

А потому у поручика зародились серьезные подозрения, что каким-то боком это связано с альвами. Проверить невозможно — однако он прекрасно помнил Аунокан, горные ущелья, исходящее от пустынной, казалось бы, земли голубоватое излучение, которое видел только он один. В памяти невольно всплыло лицо высокого Шорны, рассуждавшего о способностях карнов. Увы, следом перед глазами встало веселое личико Элвиг, и поручик постарался отогнать не такие уж и давние воспоминания.

Альв повернулся спиной к нему, а лицом как раз к висящему над перекрестком ажурному шару — и оттуда ударил вдруг широкий луч бледно-желтого света, диаметром напоминавший вековое дерево в три обхвата. Он целеустремленно скользил по проезжей части, пока не уперся в таксомотор, где сидел поручик, и Савельев оказался прямо посреди столба этого бледно-желтого сияния, накрывшего машину — оно не слепило, не резало глаз, совсем неяркое. По голове, по лицу, по всему телу возникло странное ощущение — словно прикасались мягкие, невесомые щетинки, заключившие тело в своеобразный чехол. Это оказалось не болезненным, но чувства были не из приятных. Поручик не сомневался: ему вовсе не почудилось, это действительно есть, оно пришло извне, а не порождено напряженным сознанием.

Ничего не оставалось, кроме как неспешно и равнодушно докурить сигарету. Альв снова наблюдал за ним краешком глаза — теперь лишь укрепились подозрения, что он как-то связан с этим непонятным шаром света. Он повернулся в ту сторону — и сразу же ударил луч света. Разумеется, это может оказаться и совпадением, но плохо верится.

Как бы то ни было, альв чувствует себя здесь как дома, а в этой неведомо почему возникшей вдруг реальности нет ни Особой экспедиции, ни Гатчинского батальона… Довольно-таки безрадостно, господа…

Альв торчал на прежнем месте. Поручик вспомнил один из романов Уэллса — не фантастический, а насквозь бытовой. Один из тех романов, про которые мистер Уэллс в савельевском настоящем и не подозревает, что когда-нибудь их напишет, как современник поручика он ни строчки еще не написал по причине крайне юного возраста.

Роман ему дал Маевский, открыв на заложенной закладкой странице. Попросил прочитать и запомнить, что означенный мистер невзначай выдумал неплохой способ избавляться от слежки. Поручик тогда сказал, что его пока что не собираются посылать в те времена, где ездят автомобили. На что Маевский довольно серьезно ответил: все равно, подобные толковые приемы нужно на всякий случай запоминать, неизвестно, где и как пригодится — ведь тот же самый трюк можно проделать и с извозчиками. Поручик вынужден был признать правоту доброго друга — сгинувшего сейчас неведомо как…

— Любезный… — негромко произнес поручик в пространство.

— Да, сэр? — водитель моментально обернулся к нему с самым холуйским видом.

— Я, пожалуй что, немного пройдусь пешком, — сказал поручик все с той же небрежностью скучающего барина. — Сворачивай за угол, направо, жди меня где-нибудь в конце квартала. Я подойду.

Водитель кивнул, не выразив ни малейшего беспокойства, — а зачем ему было беспокоиться, если капризный пассажир оставлял в машине полдюжины свертков, все в бумаге с названиями дорогих магазинов? (Поручик, чтобы убить время и не проявить интерес только к книжным магазинам, приобрел еще и пару бутылок коньяка, и целый пакет сладостей, и набор хрустальных бокалов, благо «трофейные» денежные средства позволяли).

Он вылез, небрежно захлопнул дверцу, и таксомотор тут же отъехал. Поручик неторопливо направился к перекрестку, тоже старательно изображая человека, которому некуда спешить и нет нужды ускорять шаг.

Ага! Альв двинулся следом! Прикажете и это считать совпадением? Категорически не верится…

(Да, это именно что слежка — тварь сохраняет постоянную дистанцию, держась не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы не «потерять», как выражались сотрудники Особой экспедиции, учившие Савельева кое-каким полезным азам ремесла. Целеустремленная слежка, обращенная на конкретную персону, вдобавок этот луч странного света… Что все это может означать? Какого лешего альв именно к нему прицепился? Фон Шварц не видел в воздухе никаких шаров и не смог бы распознать под маскировкой подлинный облик альва, но обычную слежку он обнаружил бы гораздо квалифицированней Савельева, а он ни о чем подобном не упоминал.

Мысли и догадки лихорадочно прыгали — но вряд ли он сейчас смог бы докопаться до истины. Одно ясно: от преследователя нужно, как выражались те же знатоки из Особой экспедиции, «оторваться» — иначе, чего доброго, увяжется следом до самой «кареты»; с темнотой, в строго оговоренное время, она должна прибыть в пригородный лесочек. И ни у кого нет оружия, способного надежно обезвредить противника.

Свернув за угол в сопровождении неотступно следовавшего по пятам альва, он произвел в уме несложные расчеты. Смеркаться начнет минут через сорок. Пока машина выедет из города, пока преодолеет еще десяток верст до нужного места… Все прекрасно складывается, если не случится дорожных заторов, он сможет прибыть в условленное место даже на четверть часа раньше.

Вот и автомобиль, мастерски втиснувшийся у тротуара на невеликое свободное местечко. Той же ленивой походкой поручик приблизился к нему, свернул к проезжей части в самый последний момент, без всякой суеты, но довольно быстро распахнул дверцу, проскользнул на сиденье и непререкаемым тоном распорядился:

— Гони, любезный, за город, в «Джейн Сеймур». Вот теперь придется поспешать, не рассчитал время…

Машина проворно скользнула в поток автомобилей, едва меж ними наметился небольшой разрыв. Полуобернувшись с рассеянным видом, поручик успел заметить, как альв от неожиданности на короткое время опешил. Он не стал глупо метаться, но повел себя как любой сыщик-человек на его месте: сбился с шага, неловко затоптался на месте, дернулся вправо-влево… В конце концов замер у кромки тротуара, уставясь вслед.

Поручик злорадно усмехнулся про себя: автомобиля у тебя, стервец, явно нет под рукой, а умение летать (если альв из тех, кто на это способен) ты, уж конечно, не станешь демонстрировать на публике. Слишком много тут людей, чтобы отвести глаза всем, как вы это умеете, поганцы.

Однако ж оставались шары, висевшие невысоко над городом во множестве. Поручик косился на них, ожидая какого-нибудь неприятного сюрприза, но его так и не последовало, шары по-прежнему медленно вращались, не испуская световых лучей, ничем себя не проявляя, и он понемногу успокоился.

Машина внезапно встала так резко, что поручик едва не стукнулся грудью о переднее сиденье. Недовольно процедил:

— Любезный, не дрова везешь…

— Извините, сэр, сами видите…

Посередине улицы, воздев перед собой на уровень глаз белый жезл, возвышался рослый, осанистый городовой в белом кителе и фуражке с непривычной эмблемой. В первый миг поручик смятенно подумал, что все же влип, но тут же сообразил, что это касалось не его персонально, а всех прочих тоже. Весь поток автомобилей, двигавшихся в четыре ряда, остановился. На широкой улице, пересекавшейся с той, по которой они двигались, тоже суетились городовые, махая белыми жезлами, принуждая машины свернуть к обочине и освободить середину дороги.

— Его величество… — с несказанной почтительностью произнес водитель, кивнув в сторону перекрестка.

Савельев и сам видел уже, в чем дело. По осевой линии, не особенно превышая дозволенную скорость, проехала полицейская машина, разбрасывая вокруг вспышки алого света от двух установленных над лобовым стеклом красных круглых фонарей. Следом с некоторой даже величавостью ехал кортеж из полудюжины длинных лимузинов, угольно-черных, сверкавших лаком, хромированными деталями и чистейше вымытыми стеклами.

Поручик нехорошо прищурился, словно смотрел поверх ствола винтовки на какого-нибудь супостата, помянутого в обычном воинском уставе внешнего либо внутреннего врага.

Обостренным зрением он прекрасно видел, как за окном переднего лимузина прямо-таки полыхнул знакомый огненный взгляд, свойственный особенно сильному альву. И во второй машине они, и в третьей есть, и даже в четвертой с развевавшимся на крыле флажком — сине-бело-красный с затейливым золотым вензелем, несомненно, штандарт здешнего государя.

Вот так, изволите видеть — их и в свите монарха полным-полно…

Нехорошие случайности и совпадения прямо-таки косяком идут. А потому лишь укрепляются подозрения, что дело тут не в случайности, а в некоем зловещем плане, к несчастью, увенчавшемся успехом. Если бы он не был в Аунокане, сам не столкнулся с кое-чем крайне схожим...

…Слежку он обнаружил, когда они ехали верстах в двух за городской чертой. Сначала не обратил внимания, потом, встрепенувшись, стал внимательно наблюдать, сидя вполоборота к заднему стеклу.

Увиденное очень не понравилось. Метрах в двухстах за ними, подозрительно выдерживая постоянную дистанцию, двигалась пара тускло-желтых огоньков — это шла машина с включенными подфарниками, отчего-то не зажигавшая фар. Меж тем все остальные, и несколько раз обгонявшие таксомотор, и шедшие навстречу, все как одна двигались как раз с зажженными фарами, что было как нельзя более разумным: сумрак сгустился, ночь безлунная, фонарей вдоль дороги нет… Та-а-ак…

Дорога сворачивала вправо, на значительном протяжении выгибалась дугой, и поручик отлично рассмотрел, что там не одна машина, а две. Идущие слаженно, на совсем небольшом расстоянии друг от друга. Две пары тускло-желтых подфарников.

Фьююю-ух! Таксомотор, как стоячего, обошли две длинных низких машины с откинутым верхом, битком набитые развеселыми господами во фраках и дамами в вечерних туалетах — их прекрасно удалось разглядеть оттого, что задняя машина отлично высветила ярким светом переднюю. Надо полагать, катили либо в «Джейн Сеймур», либо в какое-нибудь загородное имение из множества в округе. И еще одна машина обогнала — не такая роскошная, но, очевидно, более мощная. А подфарники, обе пары, продолжают двигаться следом, словно привязанные невидимым тросом.

Самым естественным тоном он произнес:

— Сверни, любезный, на обочину, постой, пока я покурю…

Уже свыкшийся с замашками выгодного пассажира водитель, не проронив ни слова и не обернувшись, послушно направил машину на обочину с бетонированной четырехрядной дороги. Под колесами захрустел, зашуршал гравий.

Неторопливо пуская дым в полуопущенное окно, поручик прекрасно видел, как обе пары подфарников остановились, свернули вправо — обе машины тоже замерли на обочине, соблюдая прежнюю, ими самими установленную дистанцию. Движение тут было оживленное, и тех, и стоящий таксомотор то и дело освещало фарами проносившихся в том же направлении машин (встречных попадалось значительно меньше).

«Прикажете и это считать совпадением?» — ядовито вопросил поручик кого-то, вовсе здесь не присутствовавшего.

Решительно не верилось. «А ведь дело скверно заворачивается, промелькнуло у него в голове. Две машины, где наверняка полно вооруженных людей… и кто знает, какие еще сюрпризы там могут оказаться. Не исключено, что спину ему сейчас сверлит знакомый огненный взгляд… Неизвестно, чем он привлек внимание — но, несомненно, привлек. Никаких сомнений. Непонятно, как его все же обнаружили, — шары? — но вряд ли перепутали с кем-то… Неприятно».

— Поехали, — распорядился он, выкинув в окно окурок и подняв стекло.

Таксомотор тронулся. Сразу же преследователи выехали с обочины и двинулись следом. Ох, ты ж!

Ночную темноту вдруг пронзил отвратный механический вой, сзади вспыхнули две пары ритмично пульсирующих алых вспышек, преследователи приближались с нехорошей быстротой, вмиг сократив разделяющее их расстояние. Судя по тому, как они неслись, вот-вот без особого труда могли и настигнуть…

Таксомотор сбавил скорость — водитель сворачивал на обочину, мигая оранжевым сигналом поворота.

— Эй! — бешено вскинулся поручик. — Ты что это?

— Полиция, сэр, — виновато сказал водитель. — Нужно остановиться, вон как они…

Поручик не колебался ни секунды. Миг — и пистолет уже у него в руке, еще миг — и дуло уперлось в затылок водителю.

— Гони, туда твою!.. — страшным шепотом распорядился Савельев. — Иначе пристукну, как Бог свят…

Видимо, было в его тоне нечто такое, отчего водитель моментально направил машину назад на дорогу и увеличил скорость. Как и следовало ожидать, жалобнейшим тоном протянул, забыв про всякую энглизированность:

— Барин, Христом-богом прошу… Ничего ж я вам не сделал, детишки махонькие совсем…

— Гони, — сказал поручик. — Не будешь дурить — не трону…

— Все равно ж догонят… — едва ли не сквозь слезы пробормотал водитель, не сбавляя скорости.

Он прав, поручик и сам видел, что точно — догонят. Их машины по сравнению с таксомотором — все равно, что призовой рысак рядом с извозчичьей клячей. Они уже совсем близко, передняя машина стала забирать влево, чтобы обогнать и наверняка прижать к обочине. Хорошо, что не открывают огонь — расстояние подходящее даже для пистолетного выстрела… вот то-то и оно!

Холодно бросил водителю:

— Вот так и гони. Да не вздумай шалить, а то…

— Да мы ж понимаем… — жалобно отозвался тот, сгорбившись за рулевым колесом.

Поручик прямо-таки остервенело принялся крутить никелированную ручку — и стекло левой задней дверцы целиком в нее опустилось. Он опять-таки не колебался ни секунды — ему никак нельзя было попадать в плен, и вдобавок никаких ограничений или запретов начальство перед ним не ставило.

Высунулся в окно чуть ли не до пояса, большим пальцем отвел вниз предохранитель. Кто бы мог подумать, что итальянцы, к которым в его родном времени относились чуть свысока, в грядущем примутся делать столь хорошее оружие…

В руке у него была как раз итальянская «беретта» с удлиненным магазином, торчавшим из рукояти — восемнадцать патронов, как одна копеечка… Подперевши левой ладонью кисть правой руки, как учили (трудновато оказалось на первых порах переучиваться с привычного револьвера на пистолет, не сразу и привык, что никак нельзя подставить большой палец левой под отходящий затвор), Савельев методично, размеренно, словно некая машина, принялся нажимать на спусковой крючок. Выстрелы загремели едва ли не очередью.

Погоня ничего не успела сообразить — они так и не включили фар. Прикидывая упреждение, он стрелял и стрелял. Слышно было, как с жалобным звоном разлетается лобовое стекло идущей следом машины. Ставший тугим воздух бил в лицо, чуть ли не слезы выжимая, трепал волосы, сорвал шляпу…

Поручик стрелял. Сзади раздался душераздирающий визг и скрип, головная машина вильнула, по-прежнему озаренная алыми вспышками, вылетела на обочину. Кажется, она не слетела с насыпи, а смогла остановиться — но поручик уже к ней не присматривался, нажал большим пальцем кнопку так, что расстрелянная обойма улетела на дорогу, на ощупь извлек новую, звонко вставил, снова высунулся в окно.

Ага, не нравится! Вторая машина — по которой он и не выстрелил ни разу — резко сбавила скорость. Красные огни на крыше погасли, но машина не отставала, блеклый свет подфарников двигался следом, разве что на той же, что и первое время, приличной дистанции. Там не альвы, там люди, которым очень не хочется попадать под пулю…

Ну, что же, у его еще две полные обоймы — дорого же он им дастся в случае чего.

— Гони! — прикрикнул он. — Все, что можно…

— Хоссподи! — прямо-таки взвыл водитель. — Ну что за планида моя, что за невезение!..

— Судьба, братец, судьба… — процедил сквозь зубы Савельев, уже открыто припавший к заднему стеклу.

Нет, не приближаются, выдерживают дистанцию. Пора и окрестностям справа уделить самое пристальное внимание. Ну да, тот самый березнячок… Каменный верстовой столбик с блеснувшими в свете фар бронзовыми цифрами — 10… Пора.

— На обочину, — распорядился он. — Вставай, кому говорю!

Водитель послушно выполнил приказ, плачущим голосом взмолился:

— Не губите…

— Нешто ж я зверь? — хмыкнул поручик.

Бросил быстрый взгляд назад — ага, остановились на изрядном расстоянии, морды! — и, быстренько спрятав пистолет, ребром ладони приложил водителю по голове, не особенно и повредив здоровью, зато отправив в беспамятство. Потратил еще пару секунд, вытряхнув из бумажника на сиденье все остававшиеся деньги (этот бедолага все же ни при чем). Распахнул дверцу, подхватил два тяжеленных свертка с книгами и картами, выскочил из машины, в три прыжка сбежал с высокой насыпи и, старательно пригибаясь, побежал вдоль нее вперед.

За спиной было тихо пока что. Справа потянулся темный ельник. Оказавшись метрах в трехстах от брошенного таксомотора, перед неширокой медленной речушкой, булькавшей и лопотавшей в темноте, Савельев остановился, оглянулся.

Машина преследователей стояла на обочине вплотную к таксомотору, освещая его фарами. Там раздался выстрел, другой…

Ну, правильно. Как он и рассчитывал. Они палили по березняку, располагавшемуся прямо напротив остановившихся машин. Как и многие на их месте, сгоряча решили, что беглец именно в березняк и припустил.

«Шалишь брат, шалишь, подумал поручик, мы поумнее будем…» На фоне белевших березок бегущий человек в темном костюме прекрасно был бы заметен издали даже в ночной темноте. Штабисты батальона постарались предусмотреть все, что только возможно. Костюм на поручике темных тонов, оберточную бумагу он выбирал темно-синюю, не особенно и густой ельник предстает темной стеной — невооруженным глазом трудно высмотреть убегающего. Конечно, если там только человеческие глаза…

Еще два выстрела — и все смолкло. У Савельева осталось впечатление, что пули были выпущены значительно выше человеческого роста, — ну, конечно, собирались брать живьем, а сейчас нашелся кто-то умный, велел и вовсе прекратить бесполезную пальбу.

Ветерок донес обрывки голосов — явно кто-то резким, командным тоном распоряжался. Напрягши уже привыкший к темноте взор, он рассмотрел, как к березняку подсвеченные фарами проезжающих машин двинулись человеческие фигуры. Там же послышался злой отрывистый лай — ага, и собаку прихватили… Цивилизация и прогресс, сто чертей им в печенку… Блеснул яркий луч фонаря и тут же погас.

Ну что же, нехитрая уловка сработала как нельзя лучше — погоня целеустремленно пустилась по невидимой прямой, соединявшей таксомотор и березняк, опростоволосились, поганцы, с каждым может приключиться… Собака наверняка начнет искать след, и немало времени пройдет, прежде чем они заподозрят неладное.

Ох, ты ж! Невольно присев и втянув голову в плечи, поручик по-прежнему смотрел в ту строну. Подъехали еще две полицейские машины, разбрасывая далеко вокруг вспышки алого света, но не это сейчас заслуживало внимания…

Высоко в ночном небе возник призрачно-зеленоватый силуэт, отдаленно напоминавший исполинскую летучую мышь, и быстро поплыл к березняку, опережая растянувшихся цепочкой полицейских (не особенно и поспешали служивые, прекрасно знали, какие у беглеца с собой убедительные аргументы…).

Здравствуйте, давно не виделись… Самый натуральный альв. Не стоит и голову ломать, пытаясь догадаться, знают ли о нем преследователи или попросту не видят — не до таких пустяков сейчас. Пора, выражаясь сухим, казенным языком, предпринять запланированный отход со всей возможной скоростью — эта тварь гораздо быстрее людей определит, что березняк пуст на значительном протяжении.

Держа в обеих руках тяжеленные свертки с книгами, он вошел в сосняк осторожно, не спеша, внимательно глядя перед собой, зашагал по-над берегом речушки. Хорошо еще, что это ельник, а нет корявых, торчащих в стороны сучьев — но все равно, не уберегшись во мраке, он пару раз налетал лицом на колючие, приятно пахнущие густые ветви, иглы запутались в волосах, липкая смола осталась на щеке.

Со всеми предосторожностями он продвигался вперед по ночному лесочку, раздираемый двумя противоположными чувствами: хотелось припустить со всех ног, но здравый смысл запрещал: очень уж легко выхлестнуть глаза веткой или споткнуться и ногу подвернуть.

Хорошо еще, что речушка являла собою надежнейший ориентир, присмотренный заранее. Исхлестанный колючими ветками, перепачканный смолой, он двигался вдоль нее. Прислушивался, но никаких подозрительных звуков, свидетельствовавших о близости погони, не слышал. Свертки, весившие не менее полупуда каждый, оттягивали руки, словно обернувшись чугунными чушками. Сердце колотилось. Он прекрасно понимал, что альв может кружить сейчас прямо над ним — но не разглядел бы его сквозь густые кроны. Ну, предположим, сама по себе эта тварь ему не способна причинить ни малейшего вреда — но ведь, чего доброго, погоню по правильному следу пустит…

Вот она, поляна! Разумеется, она пока что пуста. Опустив тяжеленные свертки на усыпанную сухой хвоей землю, отдуваясь, поручик прислонился плечом к стволу, уже не заботясь об элегантности внешнего вида — какая теперь разница… Смахнув запястьем пот со лба, вытянул карманные часы, уставился на слабо фосфоресцирующие зеленым стрелки и цифры.

Ну вот, аккуратненько он подгадал: до появления «кареты» еще двенадцать минут…

Не исключено, что это были самые тягостные минуты в его жизни. Именно оттого, что ровным счетом ничего не пришлось делать — лишь торчать на одном месте, как пришитому, ждать, ждать, ждать, прислушиваясь, не появится ли погоня, не раздастся ли поблизости азартный и злой собачий лай, присматриваться к темным, усеянным яркими звездами кусочкам ночного небосклона меж кронами — не мелькнет ли над верхушками елей зеленоватый призрак.

Врагу своему не пожелаешь столь тягостного безделья! А клятые стрелки часов, казалось, замерли на месте, будто приклеенные к циферблату…

Поразительно просто, сколько человек успевает обдумать в такие минуты! Мысли, догадки, лихорадочные попытки найти хоть какой-то выход буквальным образом теснились во взбудораженном сознании, сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, вульгарно выражаясь, мельтешили и прыгали, отплясывая шалую мазурку. Чуточку это даже походило на горячечный бред — и, когда вдруг мелькнула великолепная идея, он даже не удивился тому, что пришло в голову. Быть может, и не стоило удивляться…

Встрепенувшись, он запустил руку под расстегнутый пиджак, извлек тяжелый пистолет и повернулся в ту сторону, держа оружие дулом вверх, — то ли показалось, то ли и в самом деле заливистый собачий лай стал явственно приближаться…

И тут, наконец, началось. Над поляной вспыхнула неяркая точка бедно-золотистого цвета, разрослась, расплылась, очень быстро превратившись в некое подобие рыбацкой сети с крупными ячейками, сплетенными из того же бледно-золотистого сияния. Линии эти стали невероятно четкими, выразительными, прямо-таки вещественными.

Непонятно, почему так получается — при отправлении «кареты» внешний наблюдатель видит одни световые эффекты, а во время прибытия — уже совершенно другие. На его вопрос ему полтора месяца назад показали толстую книгу со страницами, сплошь покрытыми формулами и расчетами, и один из физиков без всякого превосходства, но с легкой улыбочкой пояснил: здесь имеется полное описание процесса и более доступного для профанов изложения, увы, не существует…

Растаяли и золотистая сеть, и просвечивающий в ячейки кокон зеленоватого сияния. На поляне материализовалась «карета» — высоченная, темная — внутреннее освещение погашено, лишь видны разноцветные отблески света от сигнальных лампочек — уж их-то нипочем не выключишь, без них невозможно…

Удалось рассмотреть, что к иллюминатору в двери прильнула чья-то физиономия. Подхватив пакеты, поручик выскочил на опушку, уже не сомневаясь, что азартный лай действительно приближается. Пробежал несколько шагов, остановился на расстоянии вытянутой руки. Ударивший изнутри луч сильного фонаря осветил его лицо, прошелся по поляне. Яростными гримасами, притопывая от нетерпения, поручик изобразил беспокойство.

Наружный штурвальчик завертелся, дверь чуточку отошла, не более чем на ладонь. Поручик ничего не мог разглядеть внутри, но прекрасно знал, что на него сейчас дружелюбно уставилось дуло автомата, а то и не одно.

— Погода пасмурная! — понизив голос, произнес он надлежащий пароль, то и дело оглядываясь в ту сторону, откуда доносился лай и хруст веток — с каждой секундой приближавшиеся. — Погоня близко, хватит!

Дверь распахнулась на всю ширину, один человек ее придерживал, второй, как и полагалось, держал поручика на прицеле — недоверие заложено в уставе, и сердиться тут нечего…

Размахнувшись как следует, поручик забросил внутрь оба свертка — бумага на одном, судя по звукам, лопнула, и книги рассыпались, — запрыгнул внутрь, с превеликим облегчением рухнул на железную скамеечку. Громко хлопнула дверь, едва слышно скрипнул штурвальчик.

Савельев выпрыгнул, едва дверца распахнулась, удержав равновесие и выпрямившись, оглянулся через плечо — штурвальчик завертелся, «карету» окутывала знакомая сиреневая мгла. Все вроде бы складывалось отлично. Не глядя назад, он решительно зашагал редколесьем в известном направлении и вскоре оказался на дороге. День выдался теплый и солнечный — это вам не петербургская унылая погода с ее свинцово-серыми небесами и чуточку печальными сумерками… Вдали, на горизонте, виднелся кирпичный забор батальона. В ту сторону он и направился, невольно ускоряя шаг, волнуясь так, как не волновался ни разу во время четырех предыдущих путешествий по времени. Теоретически рассуждая, он мог встретиться в расположении с самим собой — если, тьфу-тьфу-тьфу, он благополучно дожил до этого времени, то наверняка продолжает нести службу.

Возраст вполне позволяет, а добровольно он ни за что не ушел бы из батальона….

Здешняя офицерская форма, в которую его обрядили (позаимствованная, понятное дело, здесь же, в грядущем, ибо исчезновение пары-другой мундиров, даже язвительный Челышев соглашался, ущерба ходу истории не принесет), чуточку отличалась от той, к которой он привык, но не особенно. Ни сабли, ни тем более пистолета при нем не было: там ведь не противник, а те же самые мы, только на четверть века постаревшие… впрочем, ветеранов наверняка маловато, здесь в большинстве своем, и гадать не надо, совершенно незнакомые люди…

Завидев издали облачко пыли, заслышав перестук копыт, он заранее отошел на обочину — и столь же целеустремленно зашагал дальше. Вскоре росшие на глазах всадники оказались совсем близко, галопом пронеслись мимо: числом не менее эскадрона под командой вырвавшегося вперед на два корпуса поручика, за спинами не только автоматы, но и какие-то незнакомые продолговатые чехлы…

Мимолетно обернувшись на ходу вслед, Савельев усмехнулся с большим знанием дела. Все было ясно: прибывшую сюда, пусть даже на неполную минуту, «карету» моментально засекла та наблюдательная станция, что уже в его время располагалась в батальоне. И дежурный моментально отправил туда людей, как ему и следовало. А поскольку он, Савельев, никакой не альв, то соответствующие устройства его появление проигнорировали — а за ними и люди. Мало ли какой офицер может бродить в здешних лесах, пусть даже на изрядном расстоянии от Гатчины… Вот когда он окажется на месте, все, конечно же, пойдет не так гладко…

Он еще более ускорил шаг, охваченный не только волнением, но и своеобразным умилением — все то же самое, но другое…

Совершенно тот же кирпичный забор с шеренгой острых железных шипов поверху — вот только кирпичи, ничего удивительного, чуть потемнели от времени и атмосферных воздействий. Та же черепица и зеленое кровельное железо на виднеющихся над забором крышах, та же дымящая кирпичная труба — электростанция, теперь-то он знал. Ворота те же, и караульная будка.

Вот только появившийся из нее унтер, конечно же, был незнаком — там, откуда прибыл Савельев, он, быть может, еще и ходить-то не умел. Однако принцип остался прежним: высокий унтер, статный, со смышленым лицом, несомненно, сверхсрочный. Мундир чуточку другой, а вот кобура с пистолетом знакомого образца — они пополняют арсенал из того же источника, надо полагать…

Повторилось то, что с ним здесь — и как бы не здесь — происходило два месяца назад: унтер исправно отдал честь, вопросительно произнес:

— Ваше благородие?

— Поручик Савельев, — представился он. — Имею командировочное предписание к командующему батальоном.

Протянул часовому вчетверо сложенный бланк. Тот привычно развернул бумагу, пробежал глазами по строчкам с уверенным видом грамотного человека — и вскинул на Савельева глаза, в коих, кроме надлежащей бдительности, легко читалось еще и абсолютно неуставное нешуточное удивление.

Было отчего. Удивишься тут — даже если давно здесь служишь — такому вот «тугаменту». В котором каллиграфическим писарским почерком обозначено, что поручик Гатчинского гвардейского саперного батальона командируется в Гатчинский гвардейский саперный батальон. Тут любого в первый миг ошарашит…

— Вот что, голубчик, — сказал Савельев решительно, — давно служишь, я вижу, службу понимать должен… Не твоего это ума дело. Мне нужен караульный начальник, а еще лучше — комендант батальона.

Какое-то время унтер сверлил его уже не удивленным — по-охотничьи прищуренным взглядом. Сразу видно, что удивление он решил оставить при себе, вернуться к скрупулезному выполнению устава. Однако в будку он не вернулся и кнопку звонка не нажал — а ведь вот она, знакомая, черная, посреди прикрепленного к стене начищенного бронзового полушария… Вместо этого он сделал шаг влево и, не сводя с поручика бдительных глаз, наступил подошвой казенного сапога на нечто вроде металлической педальки. «Вот оно как, — подумал поручик. — Явно сигнал тревоги подает… Резонно. Просто обязан при виде этакого вот странного визитера».

Кивнув с непроницаемым видом, часовой вернул Савельеву бумагу и показал на калитку:

— Ступайте, ваше благородие, там вас встретят…

Поручик привычно повернул бронзовую ручку — полное впечатление, ту же самую, что и в его время. Шагнул во двор и невольно приостановился.

Увидел полную боевую готовность: шеренга автоматчиков, державших на прицеле ворота, три броневика позади, видимые от ворот ближайшие бронеколпаки чернеют открытыми амбразурами, из которых виднеются дула разного калибра. Его неожиданное появление, уж конечно, ни при чем: даже самый вымуштрованный гарнизон не успел бы развернуть боевые порядки за считанные минуты. Все понятно: уже прошли неполные сутки с тех пор, как метеор стер с лица земли столицу, здесь об этом не могут не знать (и наверняка наблюдали разрушения), а потому в полном соответствии с уставом батальон изготовился к обороне.

Четверо солдат стояли совсем близко к воротам — именно они без всяких китайских церемоний и взяли непрошеного гостя на прицел. Поручик остановился выжидательно. К ним уже спешил офицер в затянутом ремнями кителе, при сабле и двух пистолетных кобурах.

Поручик откровенно оглядывался с жадным любопытством. Здания не особенно и изменились, разве что некоторые выкрашены в другой цвет, гауптвахта перестроена, стала гораздо больше, да еще прибавилось выложенное из кирпича пулеметное гнездо — и пулемет там, и расчет изготовился…

Офицер остановился перед ним: незнакомый статный подполковник с решительным узким лицом. Поручик, разумеется, и не рассчитывал встретить на этом месте Золотодолинского (коему, будь он жив, сейчас должно близиться к восьмидесяти), но все равно ощутил что-то вроде сожаления.

Подполковник бросил руку к козырьку:

— Подполковник Барышев, комендант батальона. С кем имею честь?

Откозыряв по всем правилам, поручик молча протянул ему командировочное предписание. Бегло его пробежав, комендант поднял глаза — во взгляде то же, что и у часового, сочетание бдительности с неприкрытым любопытством.

— И как это прикажете понимать? — спросил комендант спокойно.

— Вы не догадываетесь? — столь ж спокойно ответил поручик. — Будьте так любезны провести меня к командующему батальоном, я могу говорить только с ним…

— Ну что ж, извольте… — после недолгой паузы ответил комендант и показал рукой: — Прошу туда.

В нужном направлении поручик зашагал уверенно, быстро — ничего не изменилось, штаб по-прежнему в том же здании. Четверо автоматчиков шагали по сторонам и сзади, дураку ясно, что это вовсе не почетный караул, а конвой, готовый в любой момент попотчевать свинцом. И не только свинцом: не зря у каждого на поясе еще и кобура, не похожая формой на те, в которых располагается огнестрельное оружие. У нас этого еще нет…

«Интересная и непостижимая все же штука — Время, — в который уж раз за эти два месяца подумал поручик. — Вроде бы они уже должны знать о посланце из былого, коли старше на двадцать пять лет — но в том-то и пикантность, что он впервые тут появляется…»

Повсюду усиленные караулы — на улицах, в вестибюле, на лестничных площадках. Мимолетно он почувствовал нечто вроде сочувствия к нынешнему батальонному командиру: вот уж кому сейчас нелегко, нет ни воинского начальства, ни Особого комитета, командующий остался самым старшим в том, что сохранилось, все решения ему предстоит принимать самостоятельно.

А комендант ничуть не похож на подполковника, который тогда распоряжался… нет, еще только будет распоряжаться эвакуацией и уничтожением. Совершенно разные люди….

Знакомая приемная, почти не изменившая вида. Комендант, шепнув что-то дежурному офицеру, скрылся в кабинете, а поручик остался стоять посредине приемной, окруженный настороженно глядевшими солдатами. Дежурный, ни во что не посвященный, смотрел на него с любопытством, и это было чуточку неприятно отчего-то, хотелось сказать: да я еще четверть века назад был тут полноправным офицером-путешественником, когда вы еще под стол пешком ходили… Но, конечно, ни слова не проронил.

Комендант вернулся очень быстро, кивнул на дверь:

— Вас просит командующий.

Сам он следом в кабинет не пошел. Открывая знакомую дверь, поручик еще успел заметить, что комендант вместе с солдатами уходит из приемной, как-то чересчур уж легко расставшись с подозрительным визитером.

Так и не сообразив, как это истолковать, он вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Четким шагом приблизился к столу (массивному, темного дерева, тому же самому), вытянулся, щелкнул каблуками. Не произнес ни слова — сидевший за столом генерал-майор как раз читал его предписание.

Позабыв о правилах хорошего гона, поручик смотрел на нынешнего командующего во все глаза, смело можно сказать — таращился. Темноволосый, лет пятидесяти, с проседью на висках и полосой пониже левого глаза, она походила на хорошо залеченный шрам неизвестного происхождения. Он показался Савельеву на кого-то отдаленно похожим — ничего удивительного, это вполне может оказаться кто-то из его нынешних товарищей, дослужившийся в грядущем до генеральского чина. Черников? Алиханов? Кондратьев? Нет, вроде бы ни на кого из них не похож, хотя поди опознай точно через четверть века. За такой срок даже прекрасно знакомый тебе человек может измениться так, что не сразу и узнаешь.

Генерал положил бумагу на стол, поднял глаза.

— Садитесь, господин поручик, — сказал он без малейшей враждебности или недоверия. — Итак, поручик Савельев Аз Покой, командированный из батальона в тот же батальон… Все, я думаю, ясно. Из какого года изволили прибыть? Таких вещей мне самому не определить…

— Восемьсот восемьдесят третий, — с поклоном сказал поручик.

Фантастическая, на взгляд непосвященного, ситуация — но генерал, несомненно, все понял моментально.

— Понятно. Значит, это ваш всплеск мы только что засекли?

— Простите, господин генерал?

Командующий так и не представился — быть может, предпочел, чтобы гость знал о грядущем как можно меньше? Вполне понятное желание, тут и обижаться не стоит…

— Ах да, я и забыл… — с бледной улыбкой сказал генерал. — Это мы называем в обиходе «всплеском» след перемещения по времени. У вас это называлось «кляксой», верно?

— Совершенно верно, — сказал поручик. — Да, это наверняка я наследил. «Карета» меня высадила совсем неподалеку, в лесочке…

Он украдкой разглядывал кабинет. Почти ничего здесь и не изменилось — разве что портрет государя императора висел, конечно же, другой.

Приоткрылась опять-таки знакомая невысокая дверь в углу кабинета, в нее кто-то заглянул да так и остался стоять.

— Проходите, — сказал генерал. — Позвольте представить — наш начальник штаба.

— Поручик Савельев, Гатчинский гвардии саперный батальон, тысяча восемьсот восемьдесят третий год от Рождества Христова…

В отличие от генерала, сохранявшего завидное хладнокровие (как будто ему не впервые приходилось принимать сослуживцев из иных времен), кряжистый полковник с пышными усами воззрился на Савельева с нескрываемым любопытством, а вот на командующего с немым вопросом. Командующий этот взгляд прекрасно понял, пожал плечами:

— Я и сам решительно не представляю, для чего и зачем этот визит, мы успели переброситься буквально парой слов… Господин поручик, не соблаговолите ли внести полную ясность? У нас нет времени, предстоит срочная поездка… В конце концов, не мы — инициаторы вашего появления здесь.

— Да, я понимаю, — кивнул поручик. — Что же, давайте без околичностей, коли уж вы, ваше превосходительство, моментально сообразили, откуда я… Вы ведь знаете уже, что произошло с Петербургом?

Они обменялись коротким взглядом, их лица, и без того невеселые, вовсе уж посмурнели.

— Ну, разумеется, — сказал генерал отрывисто.

— Вы наблюдали?

— Естественно.

— А причину уже проследили?

— Метеорит, — произнес генерал так, будто до сих пор не верил в случившееся.

— Это… это неправильно.

— Что именно? — без всякой паузы, быстро, резко спросил генерал.

— Все, — сказал Савельев. — Все неправильно. Вот уже около суток тянется новая, неправильная линия времени. Прошу мне верить, господа, именно так и обстоит… На самом деле, в реальности, в нашем грядущем, на единственно правильной линии времени, метеор этот обрушился на почти безлюдную сибирскую тайгу, которую и уничтожил на десятках квадратных верст, пострадала лишь горсточка инородцев, из них вроде бы никто даже не погиб… Так что здесь, уж простите, — насквозь неправильное грядущее, какого не должно быть.

Он говорил недолго и кратко, тщательно подбирая слова: о том, как они обнаружили изменившееся грядущее, как быстро определили причину, как решено было отравить его в грядущее, чтобы попытаться все исправить. Это заняло совсем немного времени.

— Если я правильно понял, касательно альвов у вас только подозрения? — спросил генерал.

— Да, именно, — кивнул поручик. — Прямых доказательств у нас нет. Просто… Очень уж вольготно они себя чувствуют в грядущем, в Москве — не только нашем, но и вашем, соответственно, грядущем. Вот я и подумал, что вы, четверть века спустя, можете располагать большими возможностями, более развитой техникой. Здесь, сейчас, это единственная возможность вернуть Время на правильную линию…

Генерал о чем-то напряженно думал.

— Даже не знаю, что и сказать… — протянул он, несомненно, в легком замешательстве. — Наши станции не отметили ничего похожего на то излучение, о котором вы говорили. Никаких следов технической активности альвов. Они и сейчас существуют, за четверть века, нас с вами разделяющие, мы не смогли выловить и уничтожить всех до единого… Присутствие альвов отмечалось — но присутствие их самих, а не какого бы то ни было излучения.

Он оглянулся на начальника штаба, и тот подтвердил веским, молчаливым кивком. Настроение у поручика упало — правда, не до полной безнадежности…

— Я не представляю, чем могу быть вам полезен, — тихо произнес генерал. — Дело, как вы понимаете, не в нежелании — я бы небо и Землю перевернул, чтобы вернуть правильное время… Но не представляю, как...

— Вполне возможно, вы здесь что-то просмотрели, — сказал поручик. — Потому что не знали, на что следует обратить внимание. У меня есть кое-какие идеи… Наметки, не более того…

Те двое снова переглянулись, и генерал спросил, уже гораздо более нетерпеливо:

— Это может подождать пару часов? Коли уж у вас только наметки? Вы ведь должны хорошо представлять специфику нашей службы, излишняя поспешность совершенно не нужна…

Поручик понятливо склонил голову: в излишней спешке и в самом деле никакой необходимости. Зачем? Какая разница, сейчас или несколько часов спустя отправляться в нужную точку былого или грядущего?

— У вас какие-то неотложные дела? — покладисто поинтересовался он.

— Мы собираемся в город… вернее, на окраину. Наблюдательная станция уцелела, с домика только сорвало крышу… но в нынешних условиях необходимо забрать людей, а здание вместе с аппаратурой уничтожить. Согласно приказу, который вы должны знать.

— Ну, разумеется, — сказал поручик. — Разрешите вас сопровождать?

Они опять переглянулись, полковник чуть заметно пожал плечами. Генерал вдруг наклонился вперед, его вопрос прозвучал как удар хлыста:

— Вы что-то знаете?

— Ничего, клянусь честью, — сказал поручик. — Просто… Мне хотелось бы видеть все своими глазами. Если вы уедете, а я останусь здесь, все равно не смогу ничем заняться, я ведь уполномочен говорить начистоту только с вами, никто другой и знать не должен. Линия здесь, конечно, насквозь неправильная, но вы же понимаете, господин генерал… Должны понимать, коли уж даже своих фамилий не называете, прекрасно помня о некоторых запретах…

Он не врал, понятно: он и в самом деле ни малейшего представления не имел о будущем этих двух офицеров. Одно он знал: в определенный момент они неизвестно куда пропали, так что финалом распоряжался тот подполковник. Сначала предполагалось, что командующий был в момент падения метеора в Петербурге, где и погиб вместе с прочими. Потом выяснилось, что командир оставался здесь, — а теперь он собственными глазами видел, что и начальник штаба в миг катастрофы пребывал в расположении. И все же куда-то они в дальнейшем пропали… Так что Савельев просто обязан был навязаться к ним в поездку… и тоже, чего доброго, пропасть безвестно.

«Ну, не хорони себя раньше времени, — вмешалось его второе Я, упрямый внутренний голос. — И никого не хорони. Эту реальность не то что можно — необходимо изменить…»

— Пожалуй, вы правы, — сказал генерал и решительно встал из-за стола. — Пойдемте. В конце-то концов, имеете право, не посторонний…

— А как все это, — поручик сделал неопределенный жест рукой, — согласуется с полной секретностью?

Генерал улыбнулся чуть вымученно:

— Не забывайте, что прошло четверть века. Здесь уже есть первые бронеавтомобили, и немало людей их видели собственными глазами. Нас, как вы убедились, уже видели посторонние — но они, безусловно, примут нашу машину за очередной опытный образец. Их немало, самых разнообразных…

— Благо наш батальон пользуется той же репутацией, что и ваш, — сказал полковник. — Секретная часть, полигон для испытаний новейших образцов военной техники.

Савельев понятливо кивнул, с любопытством оглядывая незнакомую ему машину, в которой они ехали — броневик на шести высоких колесах. За их спинами покачивались на жестких сиденьях, прикрепленных к бортам, восемь автоматчиков, рядом с водительским местом установлен на кромке броневого листа длинный вороненый пулемет, и усатый унтер стоит возле него, настороженно озирая окрестности.

Поручик уже ездил в автомобилях, попавши в грядущее, — но так уж сложилось, что в броневике оказался впервые, а потому не в силах был совладать с откровенным любопытством. Благо серьезных разговоров не велось. «Сильна машина, — не без уважения думал он, слушая ровное урчание двигателя. — Выехать бы на такой где-нибудь в русско-турецкую кампанию и пустить длиннющую очередь по башибузукам…»

И тут же отогнал эти мысли, прямо-таки панически испугавшись: знал уже, чем они могут кончиться… Во всех подробностях знал теперь две истории, когда оказавшиеся безответственными люди пытались — пусть и с самыми благими, как им казалось, намерениями — изменить правильную линию времени…

Порой он ловил на себе взгляд генерала — не то чтобы подозрительный или пытливый, просто какой-то непонятный.

Можно бы даже сказать, с симпатией смотрит его превосходительство. Неужели мы все-таки прекрасно знакомы там, дома?

Или, быть может, это кто-нибудь из тех, кто придет в батальон лишь годы спустя? Тогда Савельев и не может узнать генерала сейчас, они попросту не знакомы еще… Одно можно сказать с уверенностью: пышноусый полковник ему нисколько не напоминает кого-то из сослуживцев — но и с ним опять-таки предстоит познакомиться год-другой спустя. И если так произойдет, нужно ведь ничем себя не выдать, утаить все, что знаешь… Сами по себе генерал с полковником принадлежат правильной линии, это с падением метеора Время пошло вразнос…

— Останови, — распорядился генерал.

Водитель оглянулся, прекрасно его понял — и затормозил прямо напротив сидевшего на обочине, в высокой траве, человека. Невысокий, пожилой, изрядно плешивый, в неизвестном Савельеву вицмундире какого-то гражданского ведомства — правый рукав почти оторван, вицмундир перепачкан копотью и кирпичной пылью, лицо и большая лысина тоже в саже. Взгляд застывший, мутный, отрешенный от всего сущего. Ну, конечно, обитатель дальней окраины, один из немногих уцелевших…

— Вам не нужна помощь, сударь? — громко окликнул генерал.

Человечек в вицмундире не шелохнулся. Трудно сказать, видел ли он сейчас вообще броневик. Медленно поднял руку с зажатым в ней прямоугольным штофом зеленоватого стекла, упер горлышко в прыгающие губы, сделал несколько больших глотков так, словно воду тянул — хотя даже на расстоянии разило сивухой.

— Благодарю за участие к мирному обывателю, господа черти, — выговорил он внятно и громко, все так же уставясь куда-то сквозь них. — Езжайте уж ладком, куда вам там удобнее… Вы и так на славу постарались…

Покривив губы, генерал распорядился:

— Поехали…

Рыкнул мотор, пьяненький, потерявший себя человечек остался позади. А далеко впереди почти вертикально тянулись к небу столбы черно-белесого дыма — толстые и тонкие, неисчислимые. Горели пригороды — там, где нашлось чему гореть.

Вскоре они оказались на городской окраине. Остро, густо тянуло гарью — в ней, казалось, смешались запахи от всего сгоревшего, что только бывает на свете. В воздухе, словно загадочные снежинки, кружили мириады невесомых черных хлопьев — они, колыхаясь, во множестве опускались на сидевших в броневике людей, первое время их брезгливо смахивали, но потом смирились и словно бы перестали замечать, кителя и фуражки понемногу покрывались черными вонючими пятнами.

Дальняя окраина особым разрушениям не подверглась — у иных домишек лишь сорвало крыши, повалило ворота и заборы, другие, самые ветхие, рухнули кучей ломаных досок. Попадались кое-где и совершено целые строения, разве что лишившиеся вышибленных воздушной волной оконных стекол.

Кое-какая жизнь тут теплилась — но не скажешь, что особенно и разумная… Бродили с ошалевшим видом вывалившие языки собаки, на рухнувшем ветхом заборчике непринужденно разместилась свинья с поросятами, брела вдоль домов понурившаяся лошадь под дугой, волоча за собой единственную оглоблю. У поваленных ворот наполовину рухнувшего домика сидел старик, неторопливо затягиваясь трубочкой, его устремленный в никуда взгляд был столь же пуст и безумен, как у того чиновничка. Слышался женский плач, там и сям по дворам бродили ошалевшие люди, оглядывая причиненные их убогому хозяйству разрушения с тупым и отрешенным видом.

А вон там гораздо веселее… Из выбитых окошек приземистого дома с опасно покосившейся крышей доносилось какое-то остервенелое треньканье балалайки, несколько пьяных голосов вразлад, но с немалым воодушевлением выводили:

Судя по глухому топанью, там же шли и пляски. Русские люди, как видно, отыскали самый простой — и, нужно согласиться, приятный — способ поднять себе дух после приключившейся с Петербургом катастрофы. Прошли почти сутки, было время сориентироваться и понять масштабы…

— Этак они, чего доброго, скоро и за ножи возьмутся, — фыркнул полковник.

— Это несерьезно, — рассеянно отозвался генерал. — Сколько их тут? Горсточка… А вот остальная Россия-матушка, оказавшись без руля и без ветрил…

Он покосился на Савельева, и тот увидел в глазах генерала чуть ли не откровенную мольбу — нет сомнений, так и подмывало задать прямой вопрос касательно будущего, и видно, что в него накрепко въелись за многие годы службы соответствующие предписания… Не в силах выносить этот взгляд (говорят, такие лица бывают у тонущих), поручик отвернулся, не выдержав, произнес тихонько:

— Скверно, господин генерал… Очень все скверно… Потому меня и послали все же, решились…

— Ишь ты! — воскликнул зло унтер у пулемета. — Приспособились, сучьи дети…

Держась поближе к домам, вдоль улицы крались два субъекта, сгибавшиеся под тяжестью огромных мешков. Они именно что крались, осторожно, опасливо, ничуть непохожие на двинувшихся неведомо куда с уцелевшим скарбом погорельцев.

Предпринимать ничего не пришлось — едва увидев медленно приближавшийся броневик, оба побросали мешки и порскнули в переулок…

— Ваше превосходительство! Ваше!.. — послышался отчаянный вопль.

К ним, петляя меж кучами досок и непонятного, неведомо откуда принесенного воздушным вихрем хлама, бежал самый натуральный солдат — без фуражки, в перемазанном гарью мундире, потерявшем первоначальный цвет. Броневик остановился. Подбежав с той стороны, где рядом с пулеметчиком стоял командующий (его тоже, как и прочих, изрядно присыпало хлопьями сажи, но золотые погоны с генеральским зигзагом проглядывали), солдат вскинул руку к голове, вспомнив, должно быть, об отсутствии головного убора, яростно сплюнул, убрал руку и вытянулся во фрунт:

— Ваше превосходительство! Будьте так добры дать указание! Я, как бывший в увольнительной у кумы, попал вчерашним днем под это светопреставление! Хотел назад в казарму, только там, — он показал рукой в направлении центра города, — сплошные пожарища, все выгорает под корень, а дальше просто жуть, вообще ничего нету! Одно сплошное крошево от улиц!

Генерал, почти не раздумывая, отозвался:

— Жди нас здесь. Скоро поедем назад, заберем.

— Есть! — рявкнул солдатик в несусветной радости.

Генерал хлопнул по плечу водителя, и броневик тронулся. Оглянувшись на поручика, командующий произнес таким тоном, словно считал себя обязанным дать объяснения:

— Хороший солдат, исправный. Перепуган, сразу видно, а все же себя не потерял, ищет начальников… Грех бросать. Такой в батальоне пригодится… Должно же остаться что-то и в будущем…

«Нет у вас никакого будущего! — хотелось крикнуть поручику во весь голос. — Вы и сами куда-то делись! Конец батальону!»

Однако он справился с собой, попытался придать лицу самое бесстрастное выражение — генерал с полковником так и сверлили его взглядом, быть может, надеясь втихомолку, что он проговорится о каких-то подробностях. Но вопросов все же не задавали, спасибо и на том.

Генерал встрепенулся, коснулся плеча водителя:

— Влево на перекрестке. Прямо до следующего, а там направо…

Броневик повернул, по-утиному переваливаясь, медленно ехал по безлюдной улочке, кренясь и подпрыгивая на кучах досок, грудах кирпича и прочем мусоре. В душе поручика росли тревога и беспокойство. Он в который уж раз думал, что эта поездка как раз и может оказаться той, откуда начальство в батальон уже не вернулось… а поскольку для него самого его собственное будущее так и остается тайной за семью печатями, следует допускать, исполнившись пессимизма, что и он сам может за здорово живешь отсюда не вернуться… «Мы все поторопились, — подумал он, борясь с накатывающей черной тоской. — Поторопились. Следовало все же наблюдать долго и тщательно, чтобы совершенно точно установить, что произошло с людьми, которые сейчас сидели рядом с ним живые и здоровые. Следовало…»

— Стоп, — скомандовал генерал, и поручик поднял голову.

Эта улочка ничем не отличалась от остальных — одни домишки разрушены полностью, другие лишились только крыш. Двигатель броневика замолчал, вокруг стояла тишина. Хлопья сажи безостановочно кружили в воздухе, пятная мундиры.

Савельев смотрел туда же, что и остальные: обычный для петербургской окраины домик: в три окошка по фасаду, первый этаж из старого потемневшего кирпича, второй дощатый, крышу снесло почти целиком, только справа нелепо торчат покосившиеся стропила, да дымовая труба уцелела. Стекла, конечно, повылетали все. По здешним убогим меркам не домик, а прямо-таки палаццо…

Ах, вот оно что… Окна второго этажа снабжены черными занавесями, плотными на вид, тщательно задернутыми — а вот через выбитые окна первого этажа видны комнатки со скудной меблировкой. Главное, понятно, на втором этаже и расположено…

Короткая команда генерала — и солдаты ловко принялись прыгать на землю через правый борт. У одного из них автомат висел за спиной, а в руках он держал короткую черную трубу с непонятными приспособлениями, не похожую на знакомое поручику оружие батальона.

Сам он, непривычный к таким вот экипажам, спустился наземь гораздо медленнее и неуклюжее остальных, цепляясь за железный борт, нашаривая ногой колесо. Свидетелей его конфуза, слава Богу, не оказалось: генерал с полковником, равно как и все выпрыгнувшие солдаты, стояли шеренгой напротив крылечка, а пулеметчик, единственный оставшийся в броневике, на поручика не смотрел вовсе. Поручик повернулся к остальным — собственно, только начал поворачиваться…

Чувства у него оказались обострены до предела, и он моментально отметил краем глаза некую неправильность позади, резко повернулся к броневику. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как распространившееся из-под него едва заметное желтое свечение на краткий миг сомкнулось, накрыв броневик полушарием слабенького цвета, и тут же растаяло.

Пулеметчик, плечистый унтер с незнакомым, злым и напряженным лицом, вдруг превратившимся в застывшую маску, проворно, без малейшего скрипа, разворачивал пулемет так, что его вороненый ствол был обращен на недлинную шеренгу людей в мундирах.

Не рассуждая и не раздумывая, поручик рванул ремешок кобуры, большим пальцем откинул вверх клапан, выхватил «беретту». Он делал это со всей возможной быстротой, но все равно казалось, что его движения невероятно замедленные, словно под водой или в кошмарном сне…

Выстрелы загремели, сливаясь в очередь, он нажимал на спусковой крючок, не в силах остановиться, хотя пулеметчик уже оседал, заваливался, навалился на казенник, и ствол пулемета задрался вверх, короткая очередь хлестнула по второму этажу и тут же оборвалась. Тогда только поручик опустил пистолет и, лишь сделав над собой немаленькое усилие, убрал палец со спуска.

Все, невольно пригибаясь, развернулись его сторону. Большинство стволов уставилось на броневик, но парочка развернулась в его сторону. Заметивший это генерал скомандовал:

— Отставить! Что там, поручик?

— Сияние ударило из-под брюха… — еле выговорил Савельев, так и стоя с пистолетом в опущенной руке. — Окутало машину, и унтер…

Генерал оглянулся на прошитую дюжиной пуль дощатую стену второго этажа, с застывшим лицом покрутил головой, распорядился:

— Кмышев, проверь!

Ближайший к нему солдат, на ходу перебрасывая автомат за спину, метнулся к броневику, с большой сноровкой подпрыгнул, вмиг опершись подошвой сапога на колесо, обеими руками ухватившись за борт. Заглянул внутрь, покачал головой:

— Наповал, ваше превосходительство. А то б он аккурат всех…

— Нет времени на благодарности, поручик, — отрывисто произнес генерал. — «Синеву» к бою!

Автоматы моментально оказались за спинами, люди выхватывали из кобур нечто наподобие пистолетов с черной рукоятью на манер маузеровской и мутновато-синим, словно бы стеклянным стволом размером с сигару.

— Улитин, давай!

Солдат с черной трубой упер тыльный конец себе в грудь, оскалясь, потянул крючок. Из широкого дула беззвучно и стремительно рванулось нечто, ярко светившееся, похожее на клубок синего огня, метнувшийся внутрь, в разбитое окно первого этажа.

В следующий миг домишко весь, от пола до потолка второго этажа, залило пронзительно-голубое сияние, распространившееся с невероятной быстротой. На втором этаже вдруг словно бы грянул беззвучный взрыв — темные занавески прямо-таки вынесло наружу, они взметнулись к резным наличникам окон, внутри полыхнуло нечто вроде могучего, ветвистого электрического разряда — переплетение желтых ослепительных молний, клубок резавшего глаза света, и там послышался противный, скрежещущий то ли визг, то ли стон, погрузивший на миг все тело в неприятную вибрацию — и тут же оборвавшийся.

Поручик превосходно знал, что это такое, однажды ему уже пришлось это слышать — предсмертный вопль гибнущего, сраженного насмерть альва. Вот оно что — засаду устроил, тварь… Отличное у них оружие, мы до такого еще не дошли, укладывает наповал, не успеешь и глазом моргнуть… Вот только никакое оружие не смогло предотвратить то, что произошло.

Повинуясь энергичному жесту генерала, двое солдат с «пистолетами» наизготовку кинулись в дом, зачем-то пригибаясь, втягивая головы в плечи. Слышно было, как они грохочут внутри сапогами — ага, на второй этаж…

Они вернулись очень быстро — медленно спустились по лесенке в четыре ступеньки, неверными движениями вкладывая оружие в кобуры, понурившись, потупясь, с такими лицами, что и не требовалось никаких вопросов. Тот, что шел на шаг впереди, поймал требовательный взгляд генерала и угрюмо проронил:

— Аппаратура цела, ваше превосходительство. А господа офицеры… Ничего от них и не осталось почти. Сильная была тварь, матерущая, сразу видно…

Генерал выпрямился, сжав губы:

— Рахманов, Бондарь — зажигай!

Двое солдат выступили вперед, на ходу отстегивая с поясов черные шарообразные гранаты, по две штуки каждый. Слаженно, ловко выдернули кольца, размахнулись, и еще раз… Грохота разрывов не было, но внутри моментально взметнулось багрово-желтое ослепительное пламя, сразу затопившее первый этаж, с нереальной быстротой распространившееся на второй. Дом заполыхал, словно оказавшийся в жарко натопленной печи сноп сухой соломы. В лицо ударило сухим жаром, пламя вырвалось из оконных проемов, охватило уцелевшие стропила, люди попятились. «Отличное у них оружие, — снова машинально констатировал поручик. — Вот только главную задачу, сдается, никаким оружием не решить…»

— Все в броневик! — скомандовал генерал. — Отходим прежней дорогой!

Обратный путь они проделали без всяких сюрпризов. Давешний солдат стоял на том же месте, и его подобрали. Веселье в том домике продолжалось, разве что теперь вместо «Камаринской» тянули похабные припевки. Даже чиновничек обнаружился на той же обочине, только теперь он не сидел, а валялся, раскинув руки, выронив опустевший штоф, — спасся на какое-то время в нахлынувшем алкогольном дурмане от ужасов происшедшего.

За все время пути генерал не произнес и слова — а потому и подчиненные старательно молчали. Командир даже перестал бросать на поручика пытливые взгляды — в отличие от полковника, то и дело косившегося украдкой. Распахнутые ворота, шеренги и группы автоматчиков, броневики, нацелившие пушки в разные стороны… Генерал поднимался по лестнице едва ли не бегом, полковник с поручиком старались не отставать. Оказавшись в кабинете, командир прошел ко второй невысокой двери в глубине комнаты, кивком головы указав следовать за ним.

Точно такие же две внутренних двери имелись и в кабинете Зимина — поручик вплоть до недавнего времени гадал, что ж такое за ними скрывается. С одной недавно выяснилось: нечто вроде черного хода, по которому в кабинет могут попасть особо доверенные лица.

Ага. За второй, как он собственными глазами увидел, располагалась небольшая квартирка: вовсе уж невеликая прихожая с шинелью на вешалке, гостиная, из которой вправо и влево ведут две тщательно закрытых двери. Надо полагать, здесь все устроено так, чтобы командующий мог и ночевать тут, и завтракать-обедать, не отдаляясь от служебного кабинета. У Зимина наверняка такая же…

Стол с несколькими мягкими стульями, на текинском ковре, украшавшем одну из стен, развешано разнообразнейшее холодное оружие — иные клинки выглядели старинными, антикварными. Поручик особенно и не присматривался — генерал проводил их к столу, скрылся за дверью направо, не притворяя ее за собой — ну так и есть, там кухонька…

Вернулся он с небольшим подносом, на котором обнаружились хрустальный графинчик, три серебряных стопки и блюдечко с печеньем. Разлил по стопкам жидкость цвета крепкого чая, сказал негромко:

— Ну что же, за счастливое избавление от беды… О многом бы хотелось вас расспросить, господин поручик, но вы не ответите… и будете абсолютно правы… Но ведь не могли же вы у нас оказаться из пустого любопытства? У вас есть какой-то план? Не с пустыми же руками вы пришли…

— Должен вас разочаровать, — сказал поручик, помедлив. — Никакого плана у нас нет, мы страшно торопились, меня отправили сюда, когда наблюдения еще и не закончились… Я полагал, что вы, коли уж обитаете четверть века спустя, должны располагать новой, превосходящей нашу техникой… точнее, и мое начальство так полагало, иначе не отправило бы… Мы считали, вы будете знать что-то такое, до чего мы еще не дошли. Что-то такое, что позволит все исправить. Если это устроили альвы, вы, быть может, смогли зафиксировать какие-то следы их деятельности, каких мы с нашей аппаратурой не способны пока засечь.

Генерал с начальником штаба обменялись быстрыми взглядами. У них был вид людей, переживших жестокое разочарование, обманувшихся в надеждах.

— Ах, вот оно как… — сказал генерал. — Что ж, теперь мне придется вас разочаровать. Мы не фиксировали ровным счетом ничего подозрительного. Разве что выявили с дюжину альвов, болтавшихся по Петербургу и окрестностям — но это, насколько я знаю, и для вас — рутина. Сведения передаются в Особую экспедицию, она начинает охоту… Альвы постоянно обнаруживаются то там, то тут. Но, повторяю, никаких следов деятельности их техники. Что лишний раз позволяет утвердиться во мнении: никакой техники у них все же не осталось. Много тысяч лет они слоняются по Земле, словно бродяги без пожитков…

— И тем не менее метеор упал не там, где следовало, — сказал поручик, бесцельно вертя в руках пузатенькую, вызолоченную изнутри чарочку. — У нас нет никаких доказательств, но мы сохраняем сильнейшие подозрения, что не обошлось без каких-то устройств… Не черной же магией, в конце концов, метеор притормозили в космическом пространстве?

— Вы уверены, что его притормозили? — спросил полковник без выражения.

— Первоначальные выводы наших ученых именно таковы, — сказал Савельев. — Никто ничего не может доказать, но никто и не верит, что грядущее могло измениться само по себе, в результате каких-то естественных процессов. Любопытно было бы знать мнение ваших физиков на этот счет…

— Они обсуждают ситуацию, — сказал генерал. — Перед тем, как ехать в город, я им вкратце изложил услышанное от вас. Судя по тому, что со мной до сих пор никто не связался, дискуссия продолжается и точных выводов пока что не имеется.

Поручик поднял голову и взглянул ему прямо в глаза:

— Одного я не могу понять, господин генерал… Почему вы за эти сутки так и не пытались заглянуть в грядущее? Я же видел, что обо всех изменениях грядущего вы впервые узнали именно от меня…

Полковник, угрюмо сопя, опустил голову.

— Вы полагаете, что мы не додумались? — горько усмехнулся генерал. — Увы… Теперь грядущее доступно на протяжении не более четверти часа. Все попытки проникнуть дальше бесполезны. Сплошная рябь помех, этакий снежный вихрь… Даже смутных контуров людей или зданий разобрать нельзя. Перепробованы все возможные методы… Создается порой такое впечатление, что грядущего нет.

— Есть оно, — мрачно признался поручик. — Преспокойно существует, я там был, и не только я…

— И не было никаких сложностей?

— Никаких, — сказал поручик. — Ни с наблюдением, ни с путешествиями.

— Везет же вам… А вот мы не можем ни наблюдать, ни путешествовать. Впечатление такое, будто поставлен некий барьер…

— А может, он и в самом деле поставлен? — спросил Савельев.

— Предполагать можно все, что угодно. Доказательств пока нет.

— А что с былым?

— Вот здесь — никаких преград. Былое доступно точно так, как и прежде. Следовательно, никакого плана у вас нет…

В голосе генерала не было и тени неприязни — одна тоскливая безнадежность, сродни той, что начинала помаленьку затягивать и поручика — липкая, неодолимая, словно глубокая болотная топь, тянувшая куда-то во мрак.

Отчаянным усилием воли он отогнал это наваждение. Нужно было бороться до конца. Оставался еще зыбкий шанс…

— Ваше превосходительство… — сказал он решительно, — у вас служит один человек… Он носит мундир с капитанскими погонами, но больше похож на сугубо штатского человека — а такими здесь, в батальоне, могут оказаться только ученые и инженеры, я не думаю, что за четверть века регламенты значительно изменились… Довольно высокий, золотое песне не на шнурке, а на металлической цепочке… Волосы темные, длиннее, чем полагалось в мое время офицерам… Выбрит начисто, ни усов, ни бороды.

— Лукомский, конечно же, — сказал генерал. — Полностью отвечает этому описанию, мало того, единственный, кто носит пенсне…

— Чем он у вас занимается?

— Заместитель заведующего сетью наблюдательных станций… — ответил генерал.

— Вот как? — не удержался от восклицания поручик. — Могу я с ним поговорить с глазу на глаз?

Снова обмен взглядами — в которых понемногу разгоралась надежда.

— Ну, разумеется, — сказал генерал медленно. — Однако он не докладывал ни о каких… — его лицо вдруг стало холодным, жестким. — Или вы хотите сказать, что он умышленно… Как это когда-то случилось в Аунокане?

— Ничего подобного, — торопливо сказал поручик. — Гораздо правдоподобнее другое: сейчас он, вероятнее всего, еще и не успел что бы то ни было обнаружить, он, скорее всего, это сделает немного позже… да, наверняка… Но у меня терпения не хватит ждать, когда события пойдут естественным путем… да и вы, господа, я полагаю, не хотите ждать?

— Ждать — хуже некуда…

— Вот видите, — сказал поручик. — У меня есть веские основания с ним побеседовать… а больше я ничего и сказать-то не имею права, вы же понимаете…

— Понимаю. Сейчас я его приглашу…

— Если возможно, я бы сам к нему оправился, — сказал поручик. — Что-то не хочется мне быть важной персоной, к которой вызывают любого. Я не чувствую себя такой персоной, да и вряд ли ею являюсь…

— Пойдемте!

Теперь в каждом слове генерала, в его движениях сквозило откровенное нетерпение. Поручик и сам моментально этим заразился.

…Когда он вошел в кабинет, одного взгляда хватило, чтобы понять: это тот самый человек, без сомнений. Разве что сейчас он не суетился, не волновался, сидел за столом, заваленным исписанными листами бумаги, длинными, полусвернутыми в рулоны лентами, покрытыми зигзагообразными линиями, то едва отклонявшимися от прямой линии зубчиками, то размашистыми, во всю ширину ленты. «Премудрость, однако», — угрюмо констатировал поручик, впервые в жизни видевший подобные ученые бумаги — до сих пор он, как и остальные, имел дело лишь с результатами, изложенными в самой доступной форме.

Хозяин кабинета поднял голову. На лице у него поручик увидел ту же тоскливую растерянность, что в той или иной степени просматривалась у всех, даже рядовых солдат.

— Представлять я вас друг другу не буду, господа, — решительно сказал генерал, еще раз оглянувшись на наглухо закрытую дверь. — Давайте уж без фамилий, имен и отчеств… (человек в пенсне уставился на него с нешуточным удивлением). Дело в том, что господин поручик, хотя и служит в нашем батальоне, но он, как бы удачнее выразиться, не отсюда… Он к нам прибыл из восемьсот восемьдесят третьего года. Да, вот так вот, прямиком… Там сочли нужным нарушить существующие запреты… и, по-моему убеждению, правильно сделали. У поручика есть к вам вопросы. Я жду, что вы ответите на все. На любые. Как можно более полно и откровенно. Вы меня поняли?

— Да, конечно… — промямлил человек в пенсне, глядя на поручика с несказанным любопытством. — Если так нужно…

— Так необходимо, — веско произнес генерал. — Не стану вам мешать. Я буду у себя, господа.

Он после секундного колебания вышел, не оглядываясь, тщательно притворив за собой дверь, — а ведь видно за версту, что ему страшно хотелось остаться… «Настоящий командир», — не без уважения отметил поручик.

Поручик уселся. Какое-то время царило неловкое молчание. В конце концов, Савельев спросил:

— Изволите заниматься физикой?

— Чисто практически, — ответил Лукомский, не сводя с него любопытного взгляда (так что поручик, право слово, чувствовал себя экзотическим экспонатом зоопарка). Я инженер, к теоретическим разработкам отношения не имею. Моя работа… — он выразительно указал на груду бумаг.

— Простите, если я как-то не так сформулирую… — осторожно начал поручик. — Вы, как я слышал, заместитель начальника всей наблюдательной сети… Переводя на военные понятия, пост немалый. К вам, я так догадываюсь, стекаются результаты наблюдений? — он указал на бумаги, повторив жест хозяина кабинета.

— Именно.

— Значит, вы — что-то вроде штабного…

— Да, пожалуй. Можно и так сказать. Общее руководство, анализ наблюдений, составление сводок, обзоров…

— Все правильно, вы-то мне и нужны… — сказал поручик. — Значит, наши… то есть ваши станции не отметили никаких следов излучений, свойственных технике альвов?

— Ни малейших, — решительно сказал инженер. — Как оно и продолжается за все время существования батальона. Не осталось у них никакой техники. Много тысячелетий назад у них была своя аппаратура, я читал в архивах. Но это было так давно… Собственно, даже и не в исторические времена.

— Да, я знаю, — сказал поручик, решив умолчать, что уж он-то как раз и видел своими глазами работу той аппаратуры. — Значит, ни малейших следов… Но, может быть, наблюдалось что-то другое? Не имеющее отношения к альвам, но, тем не менее, как бы поточнее выразиться, выбивающееся из общей картины? — он припомнил нужное слово. — Ученые вроде бы называют это аномалией… Да, вот именно, аномалия!

— Что вы имеете в виду? — пожал плечами инженер.

«Он еще не натолкнулся, — подумал поручик. — Конечно же, искренне недоумевает… но когда он сам, своим умом до всего дойдет, будет поздно. Ну, вообще-то генерала с полковником, думается, удалось спасти… Но все равно, не ждать же, когда его осенит…».

— Я не знаю, как это сформулировать точно, — сказал он чуть растерянно. — Любая аномалия, касающаяся самых обычных природных процессов… Все равно что, лишь бы это выбивалось из общей картины обычных наблюдений…

Инженер не особенно и долго раздумывал.

— Вы знаете, поручик, что-то такое есть, — произнес он совершенно спокойно. — У меня вот здесь неделю как лежит «Амалия»…

— Кто?

— Ох, простите… У нас, как и во многих других областях, как-то незаметно сформировался рабочий жаргон… «Амалия» — это обиходное название «карточки аномалии». В отличие от «Пламени» — официального обозначения каких-либо наблюдений, свидетельствующих о присутствии альвов.

— Я понял, — кивнул поручик. — У нас что-то похожее есть, но я не особенно вникал, я, знаете ли, практик… И что там с аномалией?

Как случается сплошь и рядом, человеку постороннему нагромождение бумаг на столе казалось совершеннейшим хаосом — а сам инженер прекрасно в этом развале ориентировался. Почти даже и не глядя, он протянул руку к одной из стопок, выудил несколько квадратных карточек из плотной бумаги (типографские бланки, на которых что-то вписано не особенно и разборчивыми почерками), перебрал их, вытянул одну:

— Вот, извольте. Продолжавшаяся неделю гравитационная аномалия, зафиксированная по всем правилам.

— Грави… — беспомощно протянул поручик. — Простите…

— Ну, да, конечно… Попробую объяснить…

В голове у него проглядывала знакомая нота некоего легкого превосходства. Поручик за два месяца к подобному притерпелся и у себя: любили ученые господа, что греха таить, вот так вот легонько обозначить некое свое превосходство над офицерами, не обремененными университетским курсом. Совершенно как гвардейцы задирают нос перед рядовыми армеутами. Все это воспринимали, можно выразиться, философически…

Менторским тоном инженер начал:

— Собственно, нет ничего удивительного, что вы не поняли термина. «Гравитация» вошла в научный обиход лишь в последнее десятилетие. Это новое обозначение сил всемирного тяготения, земного притяжения и тому подобного. Всемирное тяготение…

Поручик нетерпеливо поднял ладонь:

— Благодарю, я начал понимать, о чем идет речь. Ниверситетов мы, конечно, не заканчивали, — он умышленно исказил ученое слово на солдатский манер, — однако я прошел полный курс гимназии. Не могу похвастать особым прилежанием в физике и отличными отметками, но что такое всемирное тяготение и сила земного притяжения некоторое представление имею. Однако… Насколько я помню из курса, величины эти представляют собой константу, то есть они постоянные…

— Ну, положим, в ваши времена так и считалось в ученом мире… (судя по тону инженера, он с превеликим удовольствием прочел бы пару лекций ученым мужам девятнадцатого столетия, наставив их на путь истинный). — Наука с тех пор шагнула вперед. Теперь мы знаем, что и гравитационные аномалии порой имеют место — совершенно как бури в атмосфере или просто ветры. Это стопроцентно природное явление, оно фиксируется не столь уж и редко, а потому особого интереса не представляет… я имею в виду, для нашей работы. Конечно, с одной стороны, данная аномалия заслуживает пристального рассмотрения — в отличие от всех прежних, она оказалась удивительно стойкой и держалась целую неделю, исчезнув лишь неполные сутки назад. С другой же… Подобные аномалии никогда прежде не были связаны с альвами — а, следовательно, для практических целей неинтересны. Учитывая, что произошло в Петербурге… Сейчас хватает других забот. Я собирался как-нибудь на досуге изучить отчеты, но сейчас не до того…

Ну да, конечно. Потом он все же возьмется за отчеты, безусловно, обнаружит что-то подозрительное, неправильное — и вот тогда, наскоро произведя вычисления, спохватится, запаникует всерьез, попытается что-то объяснить. Но поздно, поздно, огромный механизм уже придет в движение, наберет обороты и остановить его уже не удастся…

— Что эта аномалия собой представляла? — выпалил поручик.

Инженер развел руками, пожал плечами. Искренне, без всякого превосходства сказал с сожалением:

— Боюсь, поручик, вы этого просто не поймете. Я, конечно, могу вам показать все графики и описания, но, честное слово, для того, чтобы в них разобраться, гимназического курса ни за что не хватит.

— Хотя бы в самых общих чертах! Можно же хотя бы приблизительно растолковать какому-нибудь дикому готтентоту устройство паровоза. Так, чтобы он понял самую чуточку. Я, в конце концов, все же не готтентот…

Инженер задумался всерьез, наморщив лоб, устремив взор в потолок, беззвучно шевеля губами и выписывая указательными пальцами какие-то геометрические фигуры. Поручик нетерпеливо ерзал на стуле.

— Ну, как бы вам объяснить… — наконец начал инженер. — Если сравнить окружающее нашу планету гравитационное поле с океаном или атмосферой, неделю наблюдалось… этакое возмущение. Применительно к океану его можно сравнить с бьющим со дна фонтаном воды, а применительно к атмосфере… ну, хотя бы с вертикально поднимающимся вверх столбом гораздо более теплого воздуха: фигурально выражаясь, это может быть горячий воздух, поднимающийся из печной трубы или от домны…

— Вверх… — медленно сказал поручик. — Вверх… Следовательно, эта ваша аномалия представляла собой некий поток, поднимающийся от земли? Я правильно понял?

— Совершенно верно, — со снисходительным одобрением кивнул инженер. — Гравитационное возмущение, которое можно сравнить с бьющим вверх фонтаном. Подобное — пусть и кратковременно — неоднократно отмечалось, начиная с…

— Координаты! — едва ли не выкрикнул поручик, подавшись вперед. — Вы определили, где неделю бил этот ваш фонтан?

— Ну, разумеется, — пожал плечами инженер. — Никакого труда не представляло, точно так же локализуются места землетрясений, — он поворошил бумаги. — Вот, извольте: Англия, графство Соммершир, судя по справке, совершеннейшее сельское захолустье. Никаких научных учреждений там нет, так что мы имеем дело вовсе не с лабораторным экспериментом, какие в последнее время кое-где ведутся. Чисто естественные причины, пусть и не получившие пока должного научного объяснения. Главное, это никак не связано с…

Скрипнуло, повалился на пол отброшенный стул. Поручик вскочил:

— Пойдемте к генералу! Немедленно!

— Что с вами?

— Когда совпадений множество, это уже не совпадения вовсе, — процедил поручик. — Неделю, говорите… Неделю продолжалось и пропало аккурат после… Пойдемте!

— У меня неотложные дела… Мне поручено…

Опершись обеими руками на стол, поручик наклонился к нему:

— Ваши поручения следить… А теперь послушайте. Случившаяся с Петербургом катастрофа насквозь неправильная, ясно вам? В правильной линии времени метеор обрушился в дикую сибирскую тайгу. А вот если бы некая неведомая сила его попридержала в полете, он, как считают наши ученые, как раз и мог рухнуть на столицу… Как вы сами думаете: годится этот ваш грави… как его там, феномен на роль этой самой неведомой силы? Ну?

И смотрел не без некоторого злорадства, как цепенеет, бледнеет лицо собеседника, как инженер вскакивает, опрокинув стул…

…Как обычно, они словно бы скользили над землей на высоте птичьего полета, но со скоростью, превосходящей полет любой птицы. На экране довольно долго тянулся один и тот же однообразный пейзаж: зеленые лесные массивы, похожие на аккуратные комочки крашеной ваты, сменялись зелеными и бурыми участками возделанных полей — квадратными, прямоугольными, вовсе уж сложных геометрических форм. Неширокая, но, сразу видно, быстрая река, прямоугольное здание старинного вида, являвшее собою руины…

— Медленнее, — распорядился генерал. — И наполовину ниже. Сейчас будет эта деревушка, как ее там…

— Нортбридж, — подсказал сидевший за пультом наблюдатель.

— Вот именно… Панорамируйте на нее.

Железнодорожные рельсы, по которым выглядевший игрушечным паровозик тянет состав. Горизонтальный столб дыма из паровозной трубы, понемногу развеваемый над окрестностями. Параллельно пролегает широкая дорога, легко можно рассмотреть конные экипажи и автомобили, за которыми тянутся тонюсенькие струйки выхлопных газов. Судя по оживленному движению, это какой-то тракт, соединяющий густонаселенные места. Влево ответвляется гораздо более узкая дорога, сразу видно, проселочная. Прихотливо вьется меж лесов и полей, меж невысоких округлых холмов. Упирается в некий населенный пункт, не особенно и большой — домов этак с полсотни.

— Вот она, деревня Нортбридж.

Не будь это произнесено, поручик и не догадался бы, что перед ним именно деревня — она ничуть не походила на отечественную: вольно разбросанные дома, все, как один, каменные, непривычной архитектуры. Он никогда не занимался Англией и не бывал там ни разу, так что не мог судить, насколько представшая его взору картина обыденна, и обыденна ли вообще.

— Господин капитан? — спокойно произнес генерал.

Сидевший рядом с поручиком капитан, рослый блондин с аккуратными усиками, сказал со спокойной уверенностью знатока:

— На первый взгляд — типичное британское захолустье. Обычная деревушка в глухой провинции. И ничего похожего на какое-то научное сооружение, вы сами видите, господа. Разве что аппаратура — если она все же есть — располагается в одном из домов…

— Если она есть, вряд ли настолько мала, — произнес Лукомский.

— Резонно. Здесь есть что-нибудь еще?

— Да, господин генерал. В четырех милях на юго-запад — Бэннинг-холл. Я успел пролистать справочник. В некотором смысле картина опять-таки типичная: старинное, времен Елизаветы, поместье, хозяин, изволите ли видеть, старинный лорд, седьмой, кажется, граф Как бишь его, одиннадцатый виконт Так-и-сяк… А говоря попросту, по-русски — промотавшийся барин. Предки, как там пишется, когда-то владели всей округой — здешние сеньоры, полновластные хозяева графства. Нынешний, ежели отбросить хваленую английскую деликатность, коей авторы справочника как раз и обладают, живет не особенно и роскошно: кусок леса, кусок пахотных земель, сдаваемый арендаторам… ну, еще холмы и прочие перелески-кустарники, которые для хозяйствования никак использованы быть не могут. Коллекции старинной живописи и прочего антиквариата, как справочник выражается, «давно переменили владельцев». Распродал, надо полагать — а то и папа с дедушкой постарались, если уж значится «давно». Член клубов… ну, нам это, должно быть, неинтересно…

— Совершенно, — сказал генерал. — Ну что же, давайте… на юго-восток…

Выходящая из деревни дорога еще более сузилась, стиснутая лесом. Странный экипаж по ней движется, оставляя полоску дыма… ага, грузовик с укутанным брезентом кузовом, а направляется из деревни… Широкий луг, небольшой горбатый мостик над извилистым ручьем, впадающим в ту самую быструю речку… Снова лес…

— Вот оно! — воскликнул кто-то.

— Ближе! Остановите… Интересные дела, господа, верно?

Огромное здание и в самом деле выглядело чертовски — стрельчатые башенки, узковатые окна, вытянутые в высоту, какие-то старинные архитектурные украшательства, названий коих поручик и знать не знал, поскольку отроду таким не интересовался.

Зато сооружение, высившееся совсем недалеко от барского дома, выглядело как нельзя более современно… Даже чересчур.

Высокая, вровень с крышей особняка, решетчатая башня, некрашеная, отливавшая новенькой сталью, в форме конуса со срезанной верхушкой. Венчает ее, словно шляпка гриба, столь же ажурное, но выполненное из гораздо более тонких металлических полос, большое полушарие размером не менее только что виденных деревенских домиков. Вот уж действительно новехонькое: справа еще высятся деревянные леса, чуть пониже вершины «шляпки», и там возятся люди.

— Это еще что такое? — оторопело окликнул капитан. — Не было тогда ничего подобного, я бы знал…

— И тем не менее — вот оно… — сказал генерал, не сводя глаз с диковинного зрелища. — Обстоятельно построенная махина…

— Это то самое место, да? — спросил поручик. — Ну что же… Господин инженер, сдается мне, ваша «естественная аномалия» самого что ни на есть рукотворного происхождения.

— Двадцатое июля девятьсот восьмого, — констатировал генерал. — Эта штука еще не работает… но в том, что именно она скоро заработает, думаю, никто теперь не сомневается, правда? Господин поручик прав: какие, к черту, совпадения… — Но такого не должно было быть…

— А сейчас есть, как мы видим. Обратите внимание… Вон там, справа. Покажите ближе.

«Точка» метнулась к речному берегу. Река там сужалась — и оказалась перегороженной невысокой и не особенно широкой плотиной серого, бетонного цвета — так, что возник перепад высоты аршин в двадцать. На правом берегу вплотную к плотине стоял невеликий домик с двумя крохотными окошками и плоской крышей, больше похожий на коробку. От него к решетчатой башне тянулся толстый черный провод, если прикинуть масштабы, не тоньше человеческой руки. Не прямо по земле проложен, а поднят на стержнях высотой человеку по колено.

— Час от часу не легче… — сказал инженер. — Гидравлическая электростанция. Электричество вырабатывается силой падающей воды. В то время уже существовали опытные образцы, но я не слышал, чтобы…

— Последний штрих, а? — произнес генерал. — Электростанция, башня… Какая там аномалия… Это люди, господа. Или… не люди.

— Я не помню ничего подобного у альвов. Все же это чисто человеческое, разве что находящееся там, где ему рано находиться.

— Полагаете, господин Лукомский? — пожал плечами белокурый капитан. — Я как раз на этом времени и специализируюсь, Тогда имелось превеликое множество изобретателей, занятых самыми неожиданными проектами. Всех и упомнить невозможно. Очень уж по-человечески все выглядит… хотя… Хотя, вы правы в чем-то: то, что мы видим, выламывается из привычной картины, — и он нехорошо, хищно улыбнулся. — А знаете, это даже и неплохо — что вся эта машинерия выглядит исключительно делом человеческих рук. Нет такого сооружения, что могло бы устоять перед хорошей взрывчаткой…

— Уж это точно… — протянул Савельев.

Как и следовало ожидать, кабачок «Лиса и собака» оказался совершенно не похож на русские трактиры: монументальный камин в дальнем углу, скрещенные высоко под потолком потемневшие деревянные балки, сине-белые расписные тарелки на стенах, чучело хорька в стеклянном ящике. Судя по внешнему виду здания, оно, как мимоходом шутил капитан Баташов, могло помнить еще гражданскую войну, когда тут, вышибая друг друга с насиженных местечек, осушали кружки то королевские солдаты, то коротко стриженные вояки парламента.

А главное, публика ничуть не походила на завсегдатаев отечественных трактиров, и уж тем более на крестьян. Все в костюмах, пусть и не особенно элегантных, но добротных и отглаженных, при жилетах и галстуках — а на вешалке у входа аккуратный рядок шляп и котелков, среди которых затесалось единственное кепи с застегнутыми на макушке клапанами.

Одно обстоятельство, правда, сближало посетителей с их российскими собратьями. Поручик, плохо знакомый с английским бытом, ожидал увидеть здесь этакое скопище церемонных, надутых джентльменов, в одиночку и в совершеннейшем молчании смакующих рюмочку. Оказалось, ничего подобного. На российский разгул ничуть не похоже, конечно — однако дюжина завсегдатаев, придвинув столики, расположилась большой компанией. И пивные кружки пустели довольно быстро, и что-то гораздо более крепкое, разливавшееся из бутылок с незнакомыми этикетками, поглощалось присутствующими отнюдь не чопорно и уж никак не по наперстку в час. Сразу видно, что выпить тут и любили, и умели. Лица раскраснелись, кое-кто ослабил узлы галстуков, расстегнул верхние пуговицы, да и гомон стоял самый развеселый. И, тем не менее, упившихся в доску как-то не наблюдалось.

Они с Баташовым скромненько устроились в углу, не стремясь навязывать свое общество: случайные, заезжие путешественники, одетые по здешней моде, но без всяких аристократических изысков, уж, безусловно, не джентльмены из высшего лондонского света. Благо и внимания на них особенного не обращали: глянули мельком и, должно быть, сделали вывод, что эта парочка им неинтересна.

Впрочем, за последние полгода приезжие в этом захолустье были не в диковинку. Поручик с капитаном, не прилагая к тому ни малейших усилий, получили подробнейший отчет от словоохотливой хозяйки гостиницы «Золотой фазан», где сняли номер. Как явствовало из ее повествования, эти полгода оказались для нее сущими «семью тучными годами библейскими»: заведение, обычно почти пустовавшее, все это время было битком набито благодаря приезжим, трудившимся на строительстве в Бэннинг-холле, — настолько, что пришлось даже обустроить кровати в распивочной и общем зале. Вот только, скорбно констатировала хозяйка, все хорошее имеет свойство заканчиваться — строительство подошло к концу, и приезжие стали понемногу разъезжаться, так что сейчас их осталось всего трое, да и те объявили, что на будущей неделе распрощаются.

Они пытались поначалу осторожненько задавать наводящие вопросы, но вскоре оставили это занятие: что именно строит в поместье седьмой граф и одиннадцатый виконт, она представления не имела, никогда не интересовалась, поскольку — «простая женщина, господа, в этаких материях не разбирается, да и нужды-то нет».

А, кроме того, «у его светлости свои заботы, а у нас свои, так уж оно исстари повелось, верно?» Одним словом, единственное, что удалось почерпнуть из слов хозяйки, — это то, что «работали там не простые поденщики, а люди, я вам так скажу, с образованием, два инженера выглядели сущими джентльменами, да и все остальные, сразу видно, будут повыше простого слесаря». Что, конечно, никакой ценности не представляло: они и сами прекрасно знали, что на подобное строительство наймут не простых жестянщиков с плотниками.

В деревне — ни малейшего следа альвов — уж в этом-то можно быть уверенным, поскольку капитан Баташов тоже оказался из видящих, так что они понимали друг друга с полуслова. Отрадная подробность, конечно, но ничуть не облегчившая их основной задачи: разузнать как можно больше. Никакое наблюдение, пусть даже долгое и тщательное, с использованием чтецов по губам, все же не заменит живых наблюдателей, отправленных в иные времена. А где в подобном месте можно, если не считать хозяйки «Золотого фазана», отыскать словоохотливых людей? В кабачке, тут и гадать нечего…

Увы, здесь не Россия. Это дома можно было без всяких церемоний подсесть к завсегдатаям, выставить угощение и уже через пять минут стать закадычным другом. В Англии такое, как пояснил капитан, совершенно не в обычае — навязчивому субъекту, конечно, в ухо на российский манер не заедут, но и приятельствовать не станут.

Оставалось потягивать пиво в уголке, чинно-благородно, краем уха прислушиваясь к разговорам, — тем более что особенно напрягать слух и не приходилось. К сожалению, пока что ничего интересного не услышали: сугубо местные темы, ссылки на неизвестные события, казусы и людей…

Продолжалось это недолго. Очень быстро всеобщим вниманием завладел рослый мужчина в расстегнутом вязаном жилете, не обремененный галстуком, краснолицый, как удалось подметить, не в результате обильных возлияний, а естественным образом. Роскошные старомодные бакенбарды обрамляли круглую морщинистую физиономию, в голосе слышались темперамент и навык опытного оратора. Судя по тому, что гомон быстренько стих, обладатель бакенбард пользовался здесь немалым авторитетом.

— Вот тут старина Дик говорил, будто всякий, мол, имеет право на чудачества, — внушительным басом изрек он, сверля взглядом щупленького старика, определенно того самого «старину Дика». — С одной стороны, нельзя не согласиться. Всякий вольный англичанин имеет право на чудачества, это одно из наших неотъемлемых прав, как раз и отличающих добрую старую Англию от континента. Однако, друзья мои! Чудачество чудачеству рознь. Не будь я Тедди Хамфри, если чудачества не делятся на вредные и полезные. И уж во вторые я, хоть и рискую оттоптать кому-то мозоль, ни за что не занесу развлечения его светлости. Да, именно так! Как истинный свободный англичанин, не посягающий на устои и традиции, все же должен заявить: по моему глубокому убеждению, эта самая железная башня — крайне вредное и опасное чудачество. Его светлость, изволите видеть, намерен посредством этой самой башни подавать известия обитателям иных миров в далеком космическом пространстве. Лично я не знаю толком, как с этими самыми обитателями обстоит, есть они там или их там нету. Наш викарий, правда, человек ученый, говорит, что они очень даже могут быть… Предположим. Допустим. Положим даже, что они умеют по космосу летать в каких-нибудь снарядах, точь-в-точь как в той книжке, про которую рассказывал молодой Каннингем… Это только отягощает ситуацию, друзья мои!

— Но почему, Тедди? — кротко возразил «старина Дик». — А что, если они возьмут да и услышат? И прилетят в этих своих снарядах? Мы ведь не просто прославимся на весь мир, слава, как ни крути, штука не осязаемая, на хлеб не намажешь и в чай не положишь… К нам, и гадать не нужно, хлынут туристы и будут оставлять денежки, а денежки у них есть, это все знают. Сколько денежек осело в Нортбридже, пока тут жили строители? То-то! А туристов будет малость побольше, и деньгами они швыряться станут еще завзятее, уж я на них насмотрелся за свою жизнь и в Бате, и в Бристоле…

— Дик, старина, ты вроде бы и не дурак, но вот тут не видишь дальше собственного носа! — возгласил мистер Хамфри, сопровождая свои слова выразительными ораторскими жестами, определенно где-то подсмотренными. — А с чего ты взял, что эти космические обитатели поголовно добрые? Ты же вроде бы ни с одним не встречался, разве что после третьей бутылки джина, но это не считается… А если они как раз злые? Как те, про кого писалось в каннингемовой книжке? Вдруг это какие-нибудь чудища, которым человека слопать — любимое занятие, все равно как нам обглодать жареного цыпленка? Ты за них за всех поручишься, Дик? А ты, Ригби? Берешься?

— Я бы поостерегся, Тедди, — рассудительно заявил помянутый. — Из знакомых не за всякого поручишься, не говоря уж о незнакомых… Тем более, когда речь идет о людях, таких же англичанах… А уж если чудища… Нет, я бы поостерегся, кто их там знает.

— Браво, Ригби! — с энтузиазмом воскликнул мистер Хамфри. — В корень смотришь, приятель! Вот если бы мы точно знали, что обитатели иных миров поголовно добрые и приятные, что будут позировать туристам для фотосъемок, покупать у старины Дика цыплят, а у меня спаржу и латук, да хорошо платить миссис Финчли за лучшие комнаты в «Золотом фазане»… А если нам попадутся те, у которых на уме ничего хорошего? Которые, быть может, людьми и не питаются, но возьмут да и решат нас завоевать? Если у них есть снаряды, чтобы летать по космосу, может найтись и оружие посильнее, чем у наших военных… Мы же не знаем наверняка, правда? Мы же не пускаем в дом ночевать первого встречного-поперечного и уж тем более не выкладываем всякому незнакомцу, где у нас лежат денежки на черный день и серебряные ложки? А ведь посылать известия во Вселенную этак вот наобум — все равно что давать случайному знакомцу ключ от дома… Можете вы это уяснить?

Поручик с капитаном переглянулись. Вот какое объяснение приготовлено для окружающих… Ну, что ж, неплохо придумано, надо признать. Скрыть стройку таких масштабов от деревенских жителей ни за что не удалось бы, обязательно следовало придумать нечто убедительное. Устройство для отправки посланий обитателям иных миров — и кто тут в состоянии это опровергнуть?!

— Ну, и что ты предлагаешь, Тедди?

— А что тут можно предложить? Мы все с вами обладаем избирательным правом, все участвовали в выборах. Нужно составить петицию члену парламента от нашего округа, вот что. Подробно описать все непредсказуемые и неприятные последствия, какие от этой затеи могут произойти. Вот если бы все ограничивалось владениями милорда, я бы и слова не сказал: дом англичанина — его крепость. Однако, друзья мои, случись что, непременно заденет и Нортбридж, и каждого из вас. Разве не так? Или вы полагаете, что злые гости из этих самых неведомых миров будут уважать наши порядки и за пределы владений его светлости носа не покажут? Что-то плохо мне в этакое их благородство верится… Верно вам говорю, нужно побыстрее составлять петицию. Они там, в Бэннинг-холле, сами знаете, уже почти что закончили дело, скоро начнут отправлять свои треклятые послания… Может быть, вы что-то об этом больше знаете, господа? — он прямо-таки прокурорским жестом выбросил руку, тыча перстом указующим в поручика с капитаном. — Вы здесь люди новые, незнакомые, а я уже успел убедиться за последние полгода: чуть ли не все поголовно приезжие как раз и заняты на стройке в поместье…

Все взоры обратились на них двоих. Однако капитан крайне вежливо ответил:

— Боюсь, вы ошибаетесь, мистер Хамфри. Мы с моим другом не имеем ни малейшего отношения к владельцу Бэннинг-холла и его причудам. Мы пишем книгу о Черных Псах в Соммершире, потому и забрались в ваши места… Я слышал, у вас здесь можно узнать немало интересного.

— Ах, во-о-от оно что! — мистер Хамфри расплылся в самой дружелюбной улыбке. — Ну, это совсем другое дело! Прошу прощения, джентльмены, что я принял вас за этих… Но их тут столько набилось, что немудрено и ошибиться… Тысяча извинений, если что не так. Вот это — вполне достойное доброго англичанина занятие. Вам бы приехать в прошлом году, когда был жив старина Роули, он в молодости встречал Черного Пса на Мэннингской дороге и ухитрился унести ноги, даже не заикался потом… Но все равно, вы совершенно правильно предположили: вам тут смогут порассказать немало интересного и совершенно правдивого. Мэт, что ты расселся?.. Пусть джентльмены пересядут поближе, если хотят, к приличным людям, у нас и отношение самое гостеприимное… Окажите честь, господа.

Они охотно пересели поближе, прихватив кружки. Все присутствующие взирали теперь крайне благожелательно, видя, что незнакомцы получили одобрение самого Тедди Хамфри.

Означенный продолжал:

— Безусловно, господа, вы здесь для книги сыщете немало интересного… однако сейчас, к сожалению, у нас есть более насущная тема для обсуждения, вы, должно быть, слышали… Интересно, а вы что на сей счет полагаете?

Без малейшей запинки капитан ответил:

— Я бы поостерегся сообщать о себе на всю Вселенную этаким вот образом. Вы совершенно правы — кто их знает, этих неведомых обитателей иных миров…

Судя по благосклонному взору мистера Хамфри, капитан с поручиком отныне могли чувствовать себя в Нортбридже как дома.

Обсуждение петиции, благодаря напору мистера Хамфри, продолжалось самым активным образом. Очень скоро поручик пришел к выводу, что их новый знакомец, быть может, и болтун, но человек, безусловно, не лишенный житейской сметки: он быстро сформулировал основные тезисы петиции, решил поручить ее написание молодому Каннингему как человеку в Нортбридже самому образованному, прикинул, кроме того, кто из влиятельных жителей округи сможет ее подписать, кроме нортбриджцев («и не забудем леди Олдершот, друзья мои, она невесть с каких пор в плохих отношениях с его светлостью из-за той тяжбы…»). Беда только, что подобная петиция, будь она направлена члену парламента по всем правилам, ничего уже не могла изменить…

Поручику пришло в голову после того, как он с полчаса слушал дебаты, что кое в чем здешние деревенские жители все же ужасно похожи на своих российских собратьев — да, впрочем, схожий образ мыслей, есть подозрения, присущ крестьянам по всему свету. От лорда Бэннинга деревенька для себя не видела никакой пользы. Если не считать кратковременного наплыва строителей. Кухонные припасы он, как выяснилось, покупал не здесь, а в соседней деревушке, жители которой главным образом и арендовали у него фермы и выпасы. Так что Нортбриджу от его светлости выгоды было, как от козла молока. Жаль, что и это обстоятельство никак нельзя было обернуть к собственной выгоде. Лет четыреста назад, есть такое предположение, удалось бы взбунтовать тогдашних крестьян, чтобы они, двинувшись толпой с вилами и цепами, спалили бы дотла некое новомодное сооружение, от которого деревне могут приключиться одни несчастья. Увы, сейчас это вряд ли получилось бы…

Расходились затемно. Мистер Хамфри самую чуточку пошатывался, утомленный как общественной бурной деятельностью, так и джином, однако держался браво.

— Одного я не пойму, — словно бы в задумчивости сказал капитан. — Такое строительство должно проглотить уйму денег. А у лорда Бэннинга, насколько я слышал…

— Между нами, джентльмены, у лорда Бэннинга ветер давненько уж посвистывает в карманах, — фыркая и похмыкивая, охотно подхватил мистер Хамфри. — Такова уж сложившаяся в прошлом веке семейная традиция, хо-хо! Нам всем самим удивительно было, что его светлость где-то раздобыл этакие деньжищи… а он их, несомненно, раздобыл — какой подрядчик будет возводить этакую махину в кредит? Нет уж, он непременно наведет сначала справки о клиенте и его финансах… Будьте уверены, такое дельце можно провернуть, только аккуратно платя наличными или обеспеченными чеками.

Поручик не впервые уже подумал, что краснолицый деревенский житель абсолютно прав. По первоначальным сведениям, нынешний лорд Бэннинг, если отбросить уклончивые обороты авторов великосветских справочников и называть вещи своими именами, гол, как сокол. Денег арендаторов еще хватит, чтобы одеться и прокормиться, однако постройка башни и электростанции потребовала немалых вложений, и вряд ли кто-то взялся делать это в кредит. Следовательно, за лордом стоит некто, располагающий солидными финансами. Кто именно, предстоит выяснять как раз им. Чтобы узнать это с помощью аппаратуры наблюдения, придется потратить не часы — дни — а всех сжигает нетерпение поскорее добиться какого-то результата. В этот самый час в это самое место они могли бы и отправиться, скажем, неделю спустя — но мало ли что может произойти за эту неделю в новом, неправильном грядущем. Гораздо практичнее выходило отправить в былое путешественников, чтобы они все на месте и выведали — поскольку путешественники ничего не имели против, сами рвались…

— Ходят слухи, что его светлости удалось уговорить какого-то чудаковатого миллионера, — сказал мистер Хамфри, почесывая роскошные бакенбарды. — Тот вроде бы и отвалил денежки, не считая. Каннингем его вроде бы видел — этакий расфуфыренный павлин в «Роллс-Ройсе», с шофером в ливрее. Только это вовсе необязательно тот самый миллионер… Ну, вот я и пришел. Всего хорошего, джентльмены, рад был познакомиться. Жду вас завтра в «Лисе и собаке» — вдруг да окажется время поговорить и о Черных Псах.

Он приподнял котелок, поднялся на крылечко двухэтажного домика, где не горело ни одно окно, стал рыться в карманах в поисках ключа. У него были свободные повадки человека, не опасающегося выволочки от суровой супруги, — то ли холостякует, то ли его дражайшая половина привыкла к подобному времяпровождению мужа…

Они пошли дальше по неосвещенной улочке. Где-то на окраине деревушки лениво побрехивала собака (как-то иначе, чем дома), слева высоко в небе стояла почти полная Луна, теплая ночь казалась покойной и безопасной.

— А что это за Черные Псы? — спросил поручик.

Капитан хмыкнул:

— А это такие призраки в виде огромных черных собак. Считается, попадаются порой на дорогах. Вот я и рассудил, что джентльмен, пишущий о них книгу, никого в глуши не удивит и не заставит насторожиться. Это, как выразился бы мистер Хамфри, полезное чудачество или, по крайней мере, никому не вредящее… Ну что же, возвращаемся в гостиницу?

Поручик усмехнулся:

— У вас какой-то неуверенный тон. Словно вы намерены предложить более интересное занятие.

— А вам ничего не приходило в голову, поручик?

— Приходило, а как же, — сказал Савельев. — Я бы рискнул подобраться поближе к особняку и ночной порой высмотреть, что удастся. Вдруг да увидим что интересное… Однако я соблюдаю субординацию и прекрасно помню, что старшим назначены вы.

Капитан коротко рассмеялся:

— Старшему, да будет вам известно, пришла в голову та же самая мысль… Рискнем, господин поручик? Не думаю, чтобы там расхаживали часовые с ружьями и собаками — мы как-никак в доброй старой Англии, имей место что-то подобное, о таком непременно бы сплетничали, а мы не слышали ничего похожего. Мне представляется, что лорд вынужден соблюдать некие приличия. В конце-то концов, вооруженная стража, обходящая ночью дозором поместье, плохо сочетается с мирной башней, якобы предназначенной для передачи посланий обитателям иных миров… Нечто нетипичное для нынешней Англии. Я здесь работаю три года, в самых разных временах, приобвыкся, изучил туземные обычаи… Уговорил я вас?

Поручик усмехнулся:

— Уговорили. Благо я и не собирался ломаться. Правда… Там может оказаться не человеческая стража, а другие…

— Вас это останавливает?

— Ничуть. Мы все равно заметим их первыми, и вреда они нам причинить не смогут…

Капитан сказал наставительно:

— Только, я вас прошу, постарайтесь не устраивать перестрелок с альвами, если они там все же сыщутся. Мы, собственно, уже сейчас можем высадить сюда десант и разнести башню на куски, но прежде нужно выяснить точно, кто за всем этим стоит…

Савельев усмехнулся:

— Вы считаете меня азартным мальчишкой? Могу напомнить: когда я первый раз столкнулся с альвами и учился с ними воевать, вы наверняка еще пешком под стол ходили…

— Да, конечно… Тысячу раз простите, поручик, но я, право же, никак не могу привыкнуть… Мне постоянно хочется вас опекать.

— Ах, вот оно в чем дело… — сказал Савельев без всякой обиды или раздражения. Скорее уж, ситуация его смешила. — Мы для вас — что-то вроде смешных прадедушек? Признавайтесь уж.

— Еще раз простите… Что-то в этом роде… — смущенно признался капитан. — Я, конечно, прекрасно понимаю, что мы вам всем обязаны, что вы — героические первопроходцы и все такое прочее… И ничего не могу с собой поделать. Вы представляетесь такими архаичными с вашими «каретами», первыми вариантами аппаратуры… Поневоле тянет…

— Это хорошо, что вы так чистосердечно… — сказал Савельев. — Даже чуточку завидую: у нас как раз и нет никаких архаических предшественников, не на кого смотреть свысока…

— Но я вовсе не…

— Ладно, — сказал поручик. — Что ж тут поделаешь, если у вас и впрямь такие мысли… Вы только запрячьте их поглубже, хорошо? И помните, что я — кадровый офицер…

— Вы на меня сердитесь?

— Вздор, вздор… — сказал поручик. — Считайте, что и я, со своей стороны, смотрю на вас чуточку свысока как на забавного, суетливого юнца, лиха не хлебавшего, не привыкшего довольствоваться малым и примитивным, как мы в свое время… Вот и будем квиты. И хватит об этом. Лучше объясните, почему вы с таким тщанием проглядываете все газеты, какие сюда приходят. Я подметил, вы их прямо-таки под лупой изучаете… Что вы там ищете?

— Хоть что-то о стройке в Бэннинг-холле, — сказал капитан. — И ничего не нахожу. А это довольно странно.

Я по своему положению здесь, как вы понимаете, должен изучать газеты внимательнейшим образом — мало ли что полезное может отыскаться. Здесь пресса еще не набрала той оголтелости в охоте за сенсациями, какую приобретет лет полсотни спустя, но все равно, и в этом времени, и в этой стране — сенсации для газетчиков хлеб насущный. Меж тем за полгода ни одна газета словечком не упомянула о лорде Бэннинге и его башне. Это весьма странно. Благодарнейшая тема, верный кусок хлеба, о башне можно писать, нимало не нарушая здешних моральных норм и негласных запретов. И тем не менее — сущий заговор молчания. Конечно, места глухие, приезжих мало, репортеры не рыщут… и все равно, за полгода кто-то да должен был пронюхать. Сюжет, согласитесь, интересный: его светлость намерен посредством башни подавать сигналы обитателям иных миров… Толковый газетный щелкопер не одну неделю мог бы этим кормиться. Гораздо менее интересные события подхватываются бульварной прессой и раздуваются до небес… Сейчас же — ничего подобного.

— У вас есть какие-то соображения?

— Никаких, — сказал капитан. — Я лишь констатирую, что все это очень странно для человека, неплохо знающего Англию… Ага, нам сюда.

Он первым свернул с проселочной дороги, соединявшей Нортбридж с соседней деревушкой, извечной соперницей решительно во всем. Путь, по которому они шли, ничуть не напоминал полузаросшую тропинку, ведущую к уединенному, пришедшему в упадок поместью — наоборот, перед ними протянулась в лунном свете накатанная, глубокая двойная колея: ну, конечно, для строительства башни понадобилось изрядное количество железа и прочих материалов, доставлявшихся множеством повозок и грузовиков. Опять-таки немаленькие расходы…

— Сюда, — показал капитан на ведущую в лес тропинку, — насколько я помню карту, мы этой дорожкой выйдем как раз к башне, лес там вплотную почти подступает к дому.

Он мимолетно коснулся висевшего под пиджаком пистолета. Поручик машинально сделал то же самое. Экипировали их на славу: и обычные браунинги, и наповал сражающее альвов оружие, помещавшееся в большие массивные сигарницы (в нынешней Англии они в большом ходу и никаких подозрений не вызовут), и позаимствованное в Аунокане устройство, позволяющее моментально пленить альва (усовершенствованное нынешними батальонными учеными, замаскированное под изящный дамский револьверчик). Арсенал внушительный — но, если учесть, что им как раз следует избегать пока что всяких стычек… Придает уверенности, и не более того…

— Зверье, надеюсь, тут не водится? — поинтересовался поручик из практического житейского интереса.

— Никакого, — сказал капитан. — Очень, знаете ли, в этом смысле благоустроенная страна. Самым крупным зверем смело можно считать лисицу. Последних волков повыбили еще в средневековье, а медведи, по-моему, вообще не водились. Так что никакого опасного зверья, если не считать человека и… — Ах ты ж черт! — выругался он шепотом. — Что называется, помяни к ночи…

Он остановился, не дойдя до опушки буквально пары-тройки шагов. Поручик моментально последовал его примеру, после короткого колебания сделал выбор — и опустил руку в боковой карман пиджака, где лежала «сигарница».

Сквозь редкие деревья прекрасно можно было рассмотреть барский дом (где освещена была лишь пара окон на первом этаже и еще несколько верхних) и башню, подсвеченную с земли лучом сильного фонаря, скорее уж прожектора. Отсюда видно, что на лесах деловито возятся несколько темных фигурок, что-то сосредоточенно мастерящих под самым полушарием.

Но смотрели они на другое…

Впереди, пересекая тропику наподобие шлагбаума, тянулась в обе стороны странная преграда: нечто вроде красивой ажурной изгороди высотой человеку не более чем по колено — вот только выполнена она не из чего-то материального, а из блекло-сиреневого сияния. Этакое изящное полупрозрачное кружево, способное восхитить непосвященную художественную натуру — а у людей понимающих вызывавшая лишь строго определенные мысли…

Капитан с превеликой осторожностью сделал еще шаг — а дальше идти не рискнул. Поручик, прекрасно его понимавший, остановился бок о бок с ним.

— Видите, насколько она тянется? — совсем тихо спросил капитан, словно опасался, что эта зловещая штуковина может отреагировать на громкий человеческий голос.

— Ну, да… — так же полушепотом ответил поручик. Нетрудно рассмотреть, что тусклое ажурное сияние идеально вычерченным кругом замыкало Бэннинг-холл, башню и прилегающий луг — часть световой ограды заслонял дом, но она там, никаких сомнений, тоже имелась.

Поручик ощутил нечто вроде радостного воодушевления — это неожиданное препятствие никаких планов не нарушало, зато неопровержимо свидетельствовало о присутствии тут альвов. То самое долгожданное доказательство. До сих пор были одни лишь подозрения, пусть и веские…

Не сговариваясь, они развернулись и быстрым шагом направились назад по той же тропинке, время от времени оглядываясь — но время шло, сиреневая паутина исчезла из виду, заслоненная лесом, и никто за ними не гнался, никто не бросался наперерез из темной чащобы.

Довольно долго они шагали в молчании.

— Обычные люди этого, конечно же, не видят, — сказал капитан.

— Уж это наверняка, — поддакнул поручик. — Интересно, что бы случилось, вляпайся в нее обычный человек?

— Я так думаю, вряд ли она действует убойно, — сказал капитан. — К чему такие крайности? Еще забредет ненароком кто-нибудь из местных, если он умрет или бесследно исчезнет, разговоры пойдут… В такой глуши каждый человек на виду и на счету, тут не Лондон… Какая-то сигнализация, я так полагаю, хотя прежде подобного ни разу не видел. А вы?

— Я тоже, — сказал поручик. — Правда, мы об этих тварях знаем далеко не все.

— Вот совпадение, и мы тоже… — невесело фыркнул капитан.

До гостиницы они добрались без всяких приключений и благополучно проскользнули внутрь черным ходом, прокрались наверх, в свой номер, ухитрившись не особенно потревожить скрипучую лестницу. Поскольку хозяйка, конечно же, знала об их долгой отлучке, завтра с утра следовало ожидать легоньких попреков в адрес «приличных молодых людей из Лондона, которым, ей-ей, никак не к лицу знаться со старыми пропойцами». Впрочем, хозяйкины нравоучения были неизбежным злом, которое легко вынести.

Они едва успели снять шляпы и усесться, как началось. Посреди комнаты засветилась бледно-зеленая линия, образовавшая прямоугольник размерами с самую обычную дверь, тут же едва видимая ниточка света налилась яркой зеленью, полоса света стала толщиной в палец, почти материальной, окруженное ею пространство заволокла тускло-зеленая пелена, кое-где пронизанная золотистыми искорками.

Поручик уже совершенно не удивился — потому что никакой угрозы это не несло, наоборот. Как ни грустно признать, они со своими «каретами» и в самом деле выглядели сейчас этакими архаичными прадедушками. Нынешний батальон использовал именно эти «двери» — безусловно, гораздо более удобные штуки. В прямом смысле слова дверной проем, ведущий из одного времени в другое. Один шаг — и ты либо в ином времени, либо дома. Если за тобой постоянно наблюдают инженеры батальона (как сейчас с ними и обстояло), в случае опасности дверь может открыться где угодно (разумеется, не в людном месте, где есть свидетели) — и в мгновение ока скроешься от любой погони. Человек свернул за угол, в безлюдный переулок, где нет посторонних глаз, — и растворился в воздухе, исчез, пропал, оставив в недоумении преследователей. Что бы они там ни думали, доказательств никаких. Был человек — и не стало его, вот и ломай голову… С тех пор, как Савельев впервые увидел «двери», он не мог избавиться от тихой зависти к потомкам — по сравнению с нынешними достижениями инженерной мысли (а это в самом деле уже не трофей, а самостоятельная разработка батальонных физиков) тяжеленные громоздкие «кареты» и в самом деле казались телегой ломовика рядом со сверкающим мощным автомобилем.

Там, за дверью, обнаружился самый обычный коридор одного из зданий, и офицер нетерпеливо манил их рукой.

«Дверь» висела над половицами на высоте не более чем одной-единственной ступеньки, и они без труда перепрыгнули в коридор. Машинально оглянувшись, поручик уже не увидел гостиничного занавешенного окна и язычка пламени из газового рожка — «дверь» исчезла, будто и не было.

— Насколько я понимаю, там вас уже никто сегодня не потревожит? — деловито спросил офицер. — Пойдемте, генерал велел вас вызвать, как только представится такая возможность. Вроде бы наблюдатели наткнулись на что-то интересное.

Спустившись на этаж ниже, они оказались в знакомом уже поручику коридоре с табличками и номерами комнат наблюдательных постов. Здание это стояло и в его время, но с тех пор его определенно перестроили.

Генерал нетерпеливо обернулся к ним:

— Ну, наконец… Почему вы повернули с опушки? Полное впечатление, будто вы там что-то заметили, нам невидимое…

Никакая наблюдательная аппаратура не могла показать ни внутренней сущности маскирующихся под людей альвов, ни следов их деятельности — это мог узнать только человек, умеющий видеть. Чтобы определить на городской улице альва, использовались совсем другие приборы…

— Именно, — сказал капитан. — Там некая ограда, поставленная, мы уверены, альвами.

— Понятно… Садитесь. Я решил, что вам будет полезно это увидеть. Мы как раз прочесывали Бэннинг-холл внутри. Сначала ничего интересного — там сейчас обитают человек десять, поголовно мужчины, все одеты как люди из общества. Есть ли среди них альвы, определить, естественно, не удалось. А потом в одной из комнат наткнулись на прелюбопытнейшее зрелище… — он повернулся к замершему за пультом инженеру: — Покажите старого хрыча.

Экран вспыхнул. Размер и качество изображения нисколечко не отличались от тех, к каким поручик привык дома — разве что пульт управления выглядел теперь куда более сложным.

Они словно пронеслись со скоростью бегущего человека по широкому, высокому коридору, явно пребывавшему в изрядном запустении, миновали высокую дверь… Довольно большая комната, занавески на двух высоких окнах тщательно задернуты, под потолком горит сильная электрическая лампа. Угол слева занимает странное сооружение: черный, по виду явно металлический ящик с косо срезанной верхней стенкой, покрытой металлическими же рычажками, дисками с цифрами, непонятными приспособлениями из начищенной бронзы. Торчит несколько рукоятей с шарообразными набалдашниками, горят разноцветные лампочки. На стуле сидит человек, и перед ним, наверху ящика, установлен квадратный кусок мутно-белого стекла в тяжелой бронзовой раме. Другой стоит за его спиной, опершись на спинку стула. Оба уставились в это мутное стекло, как загипнотизированные.

«Точка» переместилась влево, показав обоих в профиль. Тот, что сидел, и в самом деле выглядел очень старым — голый череп, обрамленный скудным венчиком седых волос, изрытое морщинами лицо, руки напоминают птичьи лапы. Тот, что стоит, гораздо моложе — крепко сбитый мужчина с породистым лицом, одетый с неброской элегантностью истого джентльмена.

— Внимание, господа… — бросил генерал. — Сейчас начнется.

Старик опустил вниз до упора крайнюю справа рукоять, другую руку простер над пультом (это, конечно же, больше всего напоминает пульт), иссохшие пальцы поворачивают колесики с цифрами, двигают бронзовые завитушки, передвигают рычажки… Лампочки замигали, все, как одна, налились синим.

Поручик едва сдержал удивленный возглас. Мутно-белесое стекло осветилось изнутри и вдруг пропало, превратившись в самый натуральный экран. И на экране этом, вне всякого сомнения, появилось иное время — отнюдь не тот год, в котором сейчас пребывали старик и рослый джентльмен. Улица с оживленным движением оказалась поручику незнакома, он не взялся бы назвать город, не видя вывесок и не определив, на каком они языке. Сам он этих зданий никогда прежде не видел ни воочию, ни на картинках, ни в наблюдательном зале. Но о том, что время иное, неопровержимо свидетельствовали проезжающие машины — относившиеся, тут и думать нечего, к концу тридцатых годов двадцатого столетия…

— Остановите, — распорядился генерал, и изображение замерло. — Вот на что мы наткнулись, господа офицеры.

— Не могу вот так, с маху, установить город, — сказал капитан. — На Лондон, во всяком случае, что-то не похоже, да и машины определенно не английских марок…

— Вот это как раз пока что несущественно, — пожал плечами генерал. — Третьестепенная деталь… Присмотритесь лучше к установке. Классический «наблюдатель», тут и голову ломать не стоит. Вот только его устройство… Наши инженеры пока что остерегаются делать окончательные выводы, они собрались в соседнем зале и вовсю дискутируют, но первые впечатления у них однозначны: эта штуковина ничуть не похожа на наши… да и на ваши тоже, верно, господин поручик?

— Да, вот именно, — сказал Савельев. — Как-то оно все… гораздо более убогонькое, что ли. Примитивнее выглядит.

— Да уж, — поддакнул капитан. — Будто деревенским кузнецом мастерилось.

— Вот это-то и есть самое любопытное, — сказал генерал, нахмурясь. — Инженеры употребляли другие, более профессиональные формулировки, но сводятся они к тому же: это совершенно другое устройство, ничуть не похожее на наши. Выполненное на гораздо более низком техническом уровне. Как заметил один из инженеров, именно что соответствующее развитию техники в тысяча девятьсот восьмом году. Есть все основания думать, что это — не позаимствованное у альвов знание. Ничего похожего. Это, если можно так выразиться, местное производство.

— Вы хотите сказать, что они сами… — протянул поручик.

— Я бы не удивился, окажись оно так, — сказал генерал. — Очень уж не похоже на наши. Очень уж, как вы только что выразились, убогонькое.

— Черти бы его побрали… — зло выдохнул сквозь зубы капитан. — Какой-нибудь непризнанный гений, чтоб ему ни дна, ни покрышки…

— Которого мы проглядели, а кто-то использовал, — без выражения продолжил генерал. — С одной стороны, это успокаивает — можно с уверенностью сказать, что книги альвов не попали в другие руки, что мы держим своеобразную монополию. С другой… Все знают, чем их забавы окончились.

Не отрывая взгляда от застывшего изображения, капитан проговорил с расстановочкой, с нехорошей мечтательностью:

— Шейка у него тонкая, цыплячья, только стиснуть посильнее, и никакой стрельбы…

Поручик поймал себя на схожих мыслях, полных той же расчетливой жестокости. Старикан, очень может оказаться, гениальный ученый наподобие Ньютона — вот только он явно причастен к тому, что для этой парочки произойдет лишь через несколько дней. К мертвым руинам, оставшимся на месте Петербурга, к небывалой катастрофе, после которой Россия распалась на жалкие кусочки. Какая уж тут гуманность… А ведь он, скотина старая, наверняка ничего такого и не хотел, просто мечтал заглянуть в грядущее… Бескорыстной жаждой познания обуреваем…

При дневном свете поручик с капитаном приближались к Бэннинг-холлу не по лесной тропинке, а по главной дороге, как и подобает истым джентльменам, а также тем, кто выдает себя за таковых.

И оттого, что дорога пролегала большей частью по открытой местности, блекло-сиреневую ограду (разве что чуточку более тусклую при дневном свете) они заметили издали, едва ли не за версту. Как и ночью, она геометрически правильным кругом охватывала поместье.

Они не сбились с шага, не приостановились — обменявшись быстрыми взглядами, продолжали, как ни в чем не бывало, шагать по заросшей травой полосе земли меж двух глубоких колей. Не было другого выбора. Обычным людям подобные штучки замечать категорически и не полагалось, к тому же из поместья, несмотря на значительное расстояние, кто-нибудь мог за ними наблюдать. Для этого не нужны ухищрения альвов: коли уж в поместье так пекутся о безопасности, могли посадить где-нибудь на верхних этажах, а то и на чердаке, часового с биноклем.

Так что они с самым безмятежным видом как ничего не подозревающие, не наделенные никакими особыми способностями обыватели приближались к сиреневому плетению, а там и прошли сквозь него как через дым костра или туман. И ничего, ровным счетом ничего с ними не произошло. Показалось, правда, поручику, что он на секунду ощутил ногами волну ледяного холода — словно в лютый мороз открыли дверь в доме. Однако могло и примерещиться от напряжения… Как бы там ни было, в доме теперь, несомненно, знали об их приближении — иначе зачем огород городить?

Они подошли уже совсем близко, но навстречу никто так и не появился, никаких хмурых сторожей с собаками, грозивших бы всеми мыслимыми карами за вторжение в частные владения. Тишина и благолепие. Видно, что рабочие понемногу разбирают остававшиеся возле башни леса.

Покосившись на спутника, Савельев ничуть не удивился произошедшей метаморфозе: лицо капитана изменилось, выглядело теперь гораздо более простецким, едва ли не глуповатым, он лихо вертел в руке тросточку, словно какой-нибудь приказчик на отдыхе, оглядываясь вокруг с демонстративным любопытством. Чтобы соответствовать, поручик залихватски сбил свою фетровую шляпу на затылок.

Старинный особняк явно нуждался в хорошем ремонте и уходе: отвалившаяся крупными кусками штукатура, изрядно облезшая краска на парадной двери, прохудившаяся крыша, многие окна заросли слоем пыли, а некоторые и вовсе выбиты, но незаметно что-то, чтобы их собирались застеклять. «Очень мило, — подумал поручик, пока капитан добросовестно колотил молотком по медной дощечке на массивных дверях. — Прикажете поверить, что бедный, как цирковая мышь, хозяин, коему неведомо откуда привалили приличные денежки, не фамильное гнездо принялся приводить в божеский вид, а пустил все на строительство башни? Даже для англичанина чересчур уж эксцентрично, знаете ли…»

Капитан без всякой деликатности грохотал молотком, как и было, наверное, в обычае в старые времена. Дверь распахнулась неожиданно — и на них выжидательно исподлобья уставился рослый малый — неплохо одет, даже при галстуке, вот только даже на взгляд малознакомого с английскими реалиями поручика ничуть не похож на вышколенного дворецкого или хотя бы предупредительного слугу из романов английских классиков. Очень уж продувная рожа: обнаружив такого поблизости на людной улице, начнешь опасаться за бумажник и часы, а уж если такой экземпляр попадется в сумерках на большой дороге, вообще приготовишься к самому худшему. Так и кажется, что он сейчас совершенно по-русски рявкнет: «Чаво приперлися?»

Капитан, если даже и думал о том же самом, вида не показал — все так же простецки ухмыляясь, протянул верзиле визитную карточку:

— Доложите хозяину, милейший: капитан Райт и доктор Джексон из Лондона. Хотели бы побеседовать с милордом по сугубо частным делам.

Верзила взял карточку так, словно опасался, что она обернется каким-нибудь мелким зверьком и тяпнет за палец. Смотревший через его плечо в холл поручик увидел человеческую фигуру, в непринужденной позе стоявшую на ведущей к верхним этажам лестнице. В холле было темновато, невеликие запыленные окна пропускали мало света, а искусственное освещение не включено. Тем ярче смотрелся в полусумраке сверкнувший на лестнице прекрасно обоим знакомый огненный взгляд. Это альв там стоял, сволочь такая…

А вот нелюбезный привратник, сразу видно — доподлинный человек: ну, понятно, не станут же благородные господа альвы унижать себя исполнением столь низменных обязанностей.

— Милорд сейчас в Лондоне, — словно бы даже с некоторым злорадством сообщил детина. И все же счел нужным добавить: — Сэр…

— Очень мило, вот незадача… — сокрушенно воскликнул капитан. — И когда он вернется?

— Представления не имею… сэр. Когда управится с делами, я так полагаю.

Он сделал движение, словно собирался вернуть карточку, но капитан демонстративно отстранился:

— Передадите лорду Бэннингу, когда он вернется. Мы с доктором еще долго здесь пробудем… Всего наилучшего!

Буркнув что-то, верзила с нескрываемой радостью захлопнул дверь у них под носом. Пожав плечами, капитан медленно стал спускаться по крутому старинному крыльцу.

Шагая следом, поручик тихонько спросил:

— Видели красавца на лестнице?

— А то нет… Теперь никаких сомнений, правда?

— Да уж… Куда мы?

— К башне, — невозмутимо ответил капитан, крутя тросточкой, направляясь за угол. — Не возвращаться же ни с чем?

— Выпрут взашей…

— Ну, предположим, не то чтобы взашей, но выпрут непременно… Что ж, будем держаться до последнего. Эксцентричные джентльмены имеют право. Как еще только подметит в грядущем один их здешних классиков, главная привилегия истого джентльмена — совать свой любопытный нос куда ни попадя… Внушительное сооружение, а?

— Да… — согласился поручик, задирая голову и придерживая шляпу.

Вблизи башня смотрелась очень даже солидно: стальные плетения оказались немалой толщины и массивности. Руки чесались заложить под нее добрую взрывчатку и самолично поджечь фитиль.

Рабочие старательно разбирали леса. Деревянная лесенка, ведущая наверх, загудела от торопливых шагов — с верхней площадки очень резво спускался человек, не отводя от них сердитого взгляда. В нем поручик моментально опознал того субъекта, что вместе со стариком наблюдал грядущее — та же самая холеная волевая физиономия, одет как джентльмен… И это именно человек — но, судя по увиденному, посвященный во многие, если не во все, тайны. Если уж он прекрасно осведомлен о наблюдательной машине, может знать истинное предназначение башни — в любом случае, из главарей…

Остановившись перед ними, он без особой агрессивности, с ленивым превосходством осознающего свои преимущества человека произнес врастяжку:

— Джентльмены, здесь, как вы должны были догадаться, частые владения…

И выжидательно замолчал, даже заметно улыбаясь. От подножия башни в их сторону не спеша двинулись двое субъектов, одетые вовсе не по-рабочему, крайне похожие хмурыми продувными физиономиями и сложением на хамоватого привратника. Ага, вот и караульщики…

Оба, однако, остановились неподалеку в выжидательных позах. Капитан, широко улыбаясь с тем же беспечным видом светского повесы, как ни в чем не бывало заговорил:

— Ну конечно, конечно… Приношу извинения за бесцеремонность, но лорда Бэннинга не оказалось дома, и я, завидев этакое чудо, не удержался… Позвольте представиться: капитан Райт из Лондона, мой друг доктор Джексон.

— Инженер Спенсер, — чуточку нехотя сказал джентльмен. — Вы, следовательно, тот самый капитан Райт…

— Про второго я и не слыхивал, — с некоторой напыщенностью сказал капитан.

— Ну, как же, как же… Я живу в Лондоне, капитан… Как коренной лондонец и вдобавок инженер не мог не слышать о столь знаменитой персоне.

— Вы, право же, преувеличиваете, — едва ли не с женским кокетством протянул капитан. — Какая из меня знаменитость?

— Отдаю должное вашей скромности… — усмехнулся инженер. Его взгляд оставался холодным и цепким. — Что вас привело к нашим пенатам, капитан?

— А вы не догадываетесь, старина? — капитан демонстративно уставился поверх его плеча на башню. — Вы здесь строите столь интересное сооружение и хотите, чтобы я, оказавшись поблизости и прослышав кое-что, не заинтересовался? Плохо вы меня знаете, Спенсер…

— Наслышан, — кивнул инженер без улыбки. — Уж не собрались ли вы, дорогой капитан, собрать здесь материал для очередной публикации?

— Угадали, старина, — ответил капитан с очаровательным простодушием. — Тысяча чертей, ну как я могу пройти мимо? Столь любопытное инженерное сооружение, вдобавок предназначенное для подачи сигналов в космическое пространство… Это вы ее придумали, Спенсер?

— Не могу приписывать себе чужих заслуг, — ответил инженер. — Идея принадлежит одному знаменитому американскому изобретателю, а я всего лишь технический исполнитель.

— Ну, все равно, какая разница? В любом случае вы знаете об этом восьмом чуде света достаточно, чтобы…

— Дорогой капитан, поймите меня правильно, — отчеканил инженер. — Хозяин всего этого, — он небрежно повел рукой вокруг, — лорд Бэннинг, что вы прекрасно должны знать. Его светлость совершенно не настроен давать подробные объяснения как туристам, так и пишущим для серьезных изданий джентльменам. Он не терпит здесь посторонних… и сдается мне, он в своем праве, не так ли? Между нами говоря, крайне тяжелый характер, сущий мизантроп… но это опять-таки его право. Неотъемлемое право любого англичанина. Милорд терпеть не может посторонних визитеров.

— Черт побери, старина! — как ни в чем не бывало воскликнул капитан. — Вы же прекрасно знаете, что он сейчас в Лондоне, а? Мы могли бы кратенько побеседовать, вы в самых общих чертах расскажете о башне и сигналах.

— Давайте внесем полную ясность, капитан, — прервал инженер. — Если бы все зависело только от меня, я бы, наверное, потратил на вас немного времени. Но, к величайшему сожалению, я здесь не более чем наемный работник с четко очерченным кругом занятий… и самыми недвусмысленными инструкциями относительно любопытствующих сторонних визитеров. Лорд Бэннинг категорически не желает, чтобы по его владениям болтались не приглашенные лично им люди, и уж тем более приставали бы с расспросами. Моя личная позиция в данном случае не имеет никакого значения. Коли уж я связан контрактом со своим работодателем, поневоле вынужден скрупулезнейшим образом выполнять его указания. Надеюсь, вы понимаете мое положение. И знакомы с английскими законами, стоящими на страже частной собственности. При необходимости вас могут проконсультировать на сей счет не только констебли в Нортбридже и Шосбери, но и наличествующий в Шосбери судья… Я надеюсь, джентльмены, вы поняли меня правильно.

Он едва заметно мотнул головой — и те двое здоровяков подошли почти вплотную, глядя с угрожающим видом. Инженер смотрел холодно и непреклонно, все так же улыбаясь с видом человека, собравшего все козыри.

Конечно, эти субъекты представления не имели о некоторых разновидностях рукопашного боя, появившихся в грядущем, но какой смысл завязывать с ними потасовку?

Должно быть, и Баташов думал о том же самом. Он пожал плечами.

— Вы меня разочаровали, Спенсер… Пойдемте, Джексон.

— Всего наилучшего, джентльмены, — с издевательской вежливостью произнес им в спину инженер.

Капитан удалялся от поместья понурившись, сердито сшибая тростью головки ромашек. Лишь когда они отошли довольно далеко и миновали блекло-сиреневое заграждение, усмехнулся с прежним задором:

— Прямо-таки в шею вытолкали, стервецы. Однако этакая негостеприимная встреча еще не объясняет, почему пресса ни словечком не упомянула о башне. Должны были появиться журналисты — и даже если их всех до одного вытурили в шею, все равно, башня не игрушка, в карман не спрячешь, ее прекрасно видно и с границ бэннинговских владений. Да и местные ничуть не похожи на людей, давших жуткую клятву молчания, вы сами убедились.

— Но не считаете же вы, что журналистов…

— Всех до единого поубивали и закопали где-нибудь в лесу? — понятливо подхватил капитан. — Ну, разумеется, не считаю. Это все-таки Англия, а не населенные людоедами Соломоновы острова. Пропавшего без вести журналиста непременно стали бы искать, а, учитывая, что следом явились бы другие… И уж тем более нелепо считать, что их выслеживали в Лондоне и убивали, пока они не успели поделиться впечатлениями… Вот уж во что решительно не верю. Это жизнь, а не очередной выпуск бесконечного авантюрного романа. Должно быть какое-то другое объяснение, я эту вылазку и предпринял главным образом для того, чтобы посмотреть, какие будут дальнейшие последствия… если они будут. Простите великодушно, что я подвергаю и вас риску, но вам ведь не привыкать? Служба такая…

— Ничего, — махнул рукой поручик. — Бог не выдаст, свинья не съест… Меня другое тревожит. Этот капитан Райт, за которого вы себя выдали перед инженером, похоже, персона известная. Они могут в два счета выяснить, что вы самозванец…

Капитан звонко, искренне расхохотался:

— Да что вы, никакого самозванства! Видите ли, поручик, я и есть капитан Райт. Единственный и доподлинный. Хорошо продуманная личина, поверьте. Чистокровный британец, но родился и почти всю свою сознательную жизнь прожил в Южной Америке, там и служил в армии, там и дослужился до капитана. И не так уж давно, влекомый то ли мистическим зовом Отчизны, то ли стремлением к перемене мест, поселился в Англии. В круги высшей аристократии пока что не вхож, но в обществе принят. Ну, кто же не знает эксцентричного, чудаковатого капитана Райта? Молодой человек помешан на технических новинках — аэропланы, автомобили, интересные изобретения… Регулярно пишу статейки и обзоры для полудюжины газет и журналов, сам что-то этакое конструирую у себя в сарае… В Англии хватает подобных чудаков, так что один лишний ничуть не повлияет на ход Истории и никаких изменений в линиях Времени не вызовет — рассчитано нашими учеными. Одним словом, я и есть пользующийся некоторой известностью в свете капитан Райт. Довольно заметная фигура, которой никак нельзя всаживать вульгарный нож под ребро и сбрасывать в заброшенный колодец…

— А почему я — доктор?

— Для пущей респектабельности, мистер Джексон, — фыркнул капитан. — Доктор в Англии — олицетворение солидности. Вряд ли кто-то здесь захочет воспользоваться вашими профессиональными услугами, так что долго еще сможете расхаживать не разоблаченным. Капитан Райт и доктор Джексон, джентльмены, путешествующие для собственного удовольствия. Очень по-английски, знаете ли.

— Вам виднее, — сказал поручик. — Этот чертов инженер, конечно же, при первой возможности донесет своим главарям, что на сей раз ими заинтересовался не обычный репортеришка, а знаменитый капитан Райт…

— Вот именно, — усмехнулся капитан. — Тут и к гадалке не ходи — донесет. А если он — один из главарей, что вполне может оказаться, то задача еще более упрощается. Посмотрим, появятся ли какие-нибудь интересные визитеры. Кстати, мне только что пришло в голову… Рядового репортеришку вовсе необязательно убивать или запугивать — его просто-напросто можно купить за довольно скромную сумму — со всеми потрохами. А вот с капитаном Райном, который, как всем известно, располагает некоторыми средствами, этот приемчик не пройдет. Обеспеченных джентльменов с безупречной репутацией как-то даже и непринято подкупать, это неприлично, в конце концов, решительно идет вразрез с английскими традициями… — он улыбнулся с этакой хищной мечтательностью. — А хорошо бы к нам заявился альв… С обычным человеком приходится осторожничать, придется долго просчитывать, насколько его изъятие повлияет на ход истории. Просчитывать, наблюдать в грядущем… А вот альва можно без всяких церемоний скрутить и засунуть в «дверь» — этих тварей официально как бы и не существует, сами понимаете.

— Резонно, — согласился поручик. — Думаете, кто-нибудь нагрянет в гости?

— Уверен. И вряд ли начнет стрелять с порога или бросать бомбы — наверняка заявится с какими-то предложениями. Ну, не могло так обернуться, чтобы ни один журналист до сих пор не пронюхал. Не верю я в такое… Должен кто-то прийти и предложить какую-нибудь сделку. Смотришь, и появятся ниточки… До вечера нас вряд ли побеспокоят, а завтра с утра надо ехать в Лондон, там, надо полагать, нас кто-нибудь навестит, благо мой адрес можно отыскать в известном справочнике, я его нисколечко не скрываю…

— А что в Лондоне?

— Не знаю пока. Может быть, что-то интересное и появится. Я поднял на ноги всю свою тамошнюю агентуру, они пытаются выяснить все, что возможно, о связях и знакомствах лорда Бэннинга. До этого он в поле зрения не попадал — ну, казалось, совершенно бесцветная личность, скучная и неинтересная… Должны остаться отличные следы, глубокие, четкие. Не альвы же ему строили башню — они еще в доисторические времена разучились, уж вы-то знаете. Башню строили люди. Значит, остался широченный след: подрядчики, торговцы железом и электрическим оборудованием, фабриканты, а самое главное — те, кто все это оплачивал. Я так думаю, никаким альвам и никаким заговорщикам не под силу уничтожить всю эту массу бумаг и убрать свидетелей — очень уж грандиозное предприятие, неминуемо привлечет внимание. Проще работать себе без особой огласки, никто и не встревожится. Мало ли какие причуды могут быть у провинциального барина, особенно в эти времена, когда всевозможные изобретения сыплются как из мешка и никого уже не удивляют.

— Мое почтение, джентльмены! Отличная сегодня погодка…

Они остановились и вежливо раскланялись. Мистер Хамфри, в клеенчатом переднике и старой широкополой шляпе, стоял с вилами в руках у невысокого заборчика своего обширного огорода — жизнерадостный, краснолицый, с распушившимися бакенбардами.

— Уж не в Бэннинг-холле ли побывали?

— Угадали, — усмехнулся капитан.

— А при чем тут гаданье? Коли уж вы идете со стороны старой Шосберийской дороги? Попасть по ней можно исключительно в Шосбери да еще в Бэннинг-холл. Но вряд ли, я так думаю, вас заинтересовал Шосбери — что там интересного, в этой дыре? Остается Бэннинг-холл. Но сдается мне, что встретили вас там без всякого радушия, а?

— Да вы просто провидец, мистер Хамфри, — сказал капитан без улыбки. — Да, действительно. Сначала наткнулись на неприветливого верзилу, мало похожего на слугу, а потом некий спесивый инженер недвусмысленно пригрозил, что может нас отволочь к судье в Шосбери за нарушение границ частного владения.

— Вот оно! — торжествующе вскликнул мистер Хамфри, уставив на него указательный палец. — Довелось с этими молодчиками столкнуться, а как же. Вышли мне навстречу, когда я проходил по Гилингской пустоши, сразу трое, и начали талдычить о нарушении границ частных владений, пугали даже, что потащат к судье в Шосбери… Я, конечно, сесть себе на шею не дал, но пришлось отойти подальше — как-никак они совершенно правы с точки зрения закона. Хотя, джентльмены, клянусь всем еще невыпитым в «Лисе и собаке» джином, я во владения его светлости углубился не более чем на пару-другую шагов. Ну, к чему этакая дотошность? Мои предки в Нортбридже обитали добрых двести лет, и вот что я вам скажу: уж мне-то совершенно точно известно, что настоящие старые сквайры из-за таких пустяков никогда не стали бы возмущаться, да и челядь вела бы себя соответственно. Подумаешь, пара шагов! Не браконьерствовать же я там собирался? А все отчего? А оттого, что этих молодчиков понавезли сюда из Лондона. Дедушка нынешнего лорда еще, как исстари повелось, нанимал всю прислугу в Нортбридже, это его сынок вековые традиции бессовестно поломал, рассчитал всех и стал брать к себе в услужение исключительно шосберийцев, хотя они всей округе известны как записные лодыри и неряхи. Ну, а нынешний лорд покойного папашу перещеголял — он с некоторых пор берет к себе только лондонцев. Кем они там были в Лондоне, один Бог знает, наверняка чем-нибудь убогим — а в наших местах, изволите видеть, задирают нос перед людьми, чьи предки здесь живут, можно сказать, испокон веков. Не подумайте, я не социалист и не либерал, но скажу вам, никого не боясь: иные наши аристократы столь вызывающе пренебрегают старыми традициями, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Он уставился куда-то за их спины, неприязненно поджав губы и пофыркивая. Они тоже обернулись на приближавшийся шум мотора.

Автомобиль приближался с той самой стороны, откуда они только что пришли, — длинный, роскошный, со сложенным верхом, жемчужно-серый, с позолоченной крылатой фигуркой на капоте и сиденьями, обтянутыми темно-вишневой кожей. На заднем сиденье был один-единственный пассажир в сером сюртуке и лощеном цилиндре. Машина остановилась прямо напротив них, человек в цилиндре неторопливо вышел (шофер, перегнувшись, предупредительно распахнул перед ним дверцу), подошел к ним и самым непринужденным гоном спросил:

— Капитан Райт? Доктор Джексон? Очень рад познакомиться, джентльмены. Майор Хэвлок, — он чуть склонил голову, — мы незнакомы, но у меня к вам неотложное дело… Я вижу, вы никуда не спешите? Прекрасно. Не хочу быть навязчивым, но не могли бы мы побеседовать в вашем номере в «Золотом фазане»? Вы ведь там остановились? И, как я вижу, срочными делами не обременены?

— Что ж, если вы настаиваете… — вежливо сказал капитан.

Без сомнения, это был настоящий джентльмен — безукоризненно, без излишнего шика одетый, с уверенными манерами, великолепными ухоженными усами, румяный, крепкий, смотревший так доброжелательно, словно полагал их неведомо куда пропавшими, а теперь вот объявившимися племянниками, достойными стать наследниками. Жизненный опыт поручику подсказывал, что порой именно такие вот обаятельные господа и оказываются сволочью первостатейной.

Человек — не альв, конечно, как и восседавший равнодушным истуканчиком на своем месте водитель… Как только что говорил мистер Хамфри, по этой дороге можно приехать только из Шосбери или Бэннинг-холла… но если этот субъект живет в Шосбери, откуда узнал о двух приезжих в Нортбридже и какое у него может оказаться неотложное дело? Значит, вот оно, все произошло еще быстрее, чем прикидывал поручик. Ему донесли, и он немедленно пустился вдогонку… Что ж, нет повода для огорчений, радоваться надо, что противник, говоря военным языком, вошел в непосредственное соприкосновение с нашими боевыми порядками.

Майор шагнул к машине, радушным жестом придерживая дверцу. Встретившись взглядом с поручиком, мистер Хамфри принялся гримасничать самым многозначительным образом: подмигивал, сводил брови, дергал носом. Определенно наставлял отнестись к этому субъекту с надлежащим подозрением. Ответив успокаивающим жестом, Савельев шагнул к машине.

Номер за время их отсутствия был прибран идеальнейше. Никакого беспорядка они тут не устраивали, тем не менее небольшая гостиная, разделяющая две спальни, приведена в прежнее состояние тщательно оберегаемого музейного экспоната.

Положив цилиндр на столик у входа, майор непринужденно присел к столу, достал изящный серебряный портсигар с золотыми накладками:

— Я вижу, здесь пепельница… Вы позволите?

— Конечно, — кивнул капитан, отодвигая стул.

Савельев устроился в паре шагов от них, расположившись так, чтобы при необходимости и взять майора на прицел, и не мешать Баташову сделать то же самое. Отодвинул стопку свежих газет — несомненно, принесенных хозяйкой, приготовился к любым неожиданностям.

— Значит, вы и есть знаменитый капитан Райт… — произнес майор, со вкусом затягиваясь.

— Какая из меня знаменитость…

— Не скромничайте, мой юный друг, не скромничайте. В обществе вы человек заметный, все знают ваш живейший интерес к новинкам научно-технического прогресса. Конечно, ничего удивительного в том, что именно вас привлек Бэннинг-холл — слухи, конечно же, распространяются… Доктор Джексон? — он глянул на поручика пытливо, цепко, колюче, взглядом опытного филера. — Не имею чести вас знать, но друг капитана Райта, несомненно, настоящий джентльмен, человек благоразумный и ответственный… Вы тоже интересуетесь техническими новинками? Общие интересы, а?

— Угадали, — сухо ответил Савельев. — Изволите гостить в Бэннинг-холле?

— Можно и так выразиться… — голос у майора был прямо-таки медоточивым, обволакивающим. — Спенсер мне рассказал о вашем визите, и я решил поехать к вам, не откладывая. Прежде всего, хотел бы извиниться от его лица — по-моему, он был с вами излишне резок… Прошу его простить: это сущий фанатик своего дела, он терпеть не может, когда его отрывают от работы, и в такую минуту способен обрушить громы и молнии на чью угодно голову.

— Пустяки, — небрежно сказал капитан. — Мы не впечатлительные барышни. Работа — это святое… Вот вы, должно быть, беззаботно отдыхаете в этом уютном тихом уголке.

— Я бы не сказал, любезный капитан… — голос был медовым, а глаза колючими. — К сожалению, о беззаботном отдыхе и думать не приходится, я всецело поглощен своей работой.

— Неужели ваш полк расположен где-то поблизости? — с простецким видом поинтересовался капитан. — Я что-то не слышал, чтобы в округе стояли военные… Маневры, быть может?

— Будь это маневры, я ходил бы в мундире… Я, знаете ли, несколько лет как покинул строй. И представляю сейчас один из департаментов Министерства иностранных дел. У него очень длинное и скучное название, вы его наверняка не слышали, да мы и не стремимся к публичности по ряду причин.

На лице капитана ничего не отразилось, разве что глаза чуточку сузились. Поручик тоже насторожился: не два года по третьему, знаем мы, какими бывают не стремящиеся к публичности департаменты Министерства иностранных дел, особенно в Британской империи, и какие функции там возложены на отставных майоров с глазками-буравчиками.

— Интригующе звучит, — усмехнулся капитан. — Я начинаю строить на ваш счет интересные догадки…

Похоже, он не собирался баловать дипломатическими играми, решил брать быка за рога. Майор улыбнулся широко, весело, с самым обаятельным видом:

— Отдаю должное вашей проницательности, капитан. Ну что же… К чему недомолвки и утайки меж истинными джентльменами? Когда дело к тому же серьезнейшее… Вы человек безусловно неглупый, я по вашим глазам вижу, вы уже сделали для себя кое-какие выводы… Ну, что ж, вы правы. В данный момент я самым официальным образом представляю одну из тех служб, применительно к которым давно употребляется определение «секретные», «тайные»… Я надеюсь, вы поверите мне на слово, как джентльмен джентльмену? Мы не на континенте, где наши коллеги шагу не ступят без казенного удостоверения с печатями…

— Ну, разумеется, — сказал капитан таким же непринужденным тоном. — Однако… Вы меня удивили. Поскольку все мы здесь британские подданные, речь идет именно что о контрразведке, я так полагаю?

Майор утвердительно опустил веки:

— Как выражались древние римляне, умному достаточно… К сожалению, я никогда не был силен в латыни и не помню, как этот чеканный афоризм звучит в оригинале… но какая разница, в сущности.

— Странно, — сказал капитан. — Могу вас заверить, что мы с доктором не имеем ни малейшего отношения к иностранному шпионажу.

— Бог ты мой, никто вас ни в чем подобном и не подозревает! — энергично воскликнул майор. — Экий вы, право… Просто-напросто так уж сложилось, джентльмены, что вы проявили живейший интерес к некоему объекту, находящемуся под нашим неустанным и постоянным наблюдением, точнее говоря, опекой… Да, именно так и обстоит. То, что вы видели — государственное дело и одна из наиболее тщательно оберегаемых государственных тайн. К превеликому сожалению, мы не можем спрятать ее куда-нибудь под землю, в уединенную каменоломню, на отдаленный безлюдный остров… Вот тут уже ничего не поделаешь, приходится башне торчать на виду у всех. Но мы изо всех сил стараемся соблюсти должную секретность. И когда я узнаю, что вы, любезный капитан, намерены писать об этом в газеты…

— В «Технический вестник».

— Это в данном случае все равно… или еще хуже.

— Но какого дьявола… — воскликнул поручик с наигранным изумлением. — К чему засекречивать такие вещи? Сигналы обитателям иных миров…

— Вот то-то и оно, доктор! — значительно поднял палец майор. — То-то и оно! Вы, не сомневаюсь, прекрасно разбираетесь в медицине, но в наших делах, простите, определенно мало что смыслите. Это не просто большая политика, это… Знаете, я даже не подберу слов. Предположим, нам ответят. И установят с нами связь, а то и нечто вроде дипломатических отношений. Обитатели иных миров могут оказаться гораздо развитее нас в области науки и техники. Можете себе представить, какие выгоды получит Британская империя, владея монополией на такое общение?

— Ах, вот как… — протянул Савельев, старательно изображая несусветное удивление и даже оторопелость. — В самом деле, мне не приходило в голову… Действительно…

— Рад, что вы моментально прониклись серьезностью проблемы… — вкрадчиво сказал майор. — Надеюсь, вы тоже, капитан? Прекрасно. Теперь вы, надеюсь, сознаете, какой вред могут принести преждевременные публикации в прессе? О которых и речи быть не может!

Капитан кивнул, с некоторой мечтательностью глядя не на майора, а на свободное пространство меж столом и камином — то самое место, где вчера ночью возникала «дверь». Поручик читал его мысли как открытую книгу. В самом деле, чего проще — оглушить этого сукина кота, подать условный сигнал и зашвырнуть пленника в проем. Он многое должен знать. За ними постоянно наблюдают, не оставляя ни на минуту, условные сигналы оговорены, совсем нехитрые… На улице дожидается шофер… ну, в крайнем случае можно позвать его сюда якобы от имени майора и вмиг отправить следом за принципалом.

Капитан отвел взгляд от половиц. Ну конечно, пришел к тем же выводам. Без санкции генерала подобное самоуправство недопустимо. Рано пока что брать пленных. Начальство решает…

— Ну, что же… — произнес майор спокойно. — Мы взрослые люди, джентльмены, вы прекрасно меня поняли, какой смысл в многословии? Вы не должны сообщать прессе то, что вы здесь узнали, капитан. Это и вас касается, доктор, в полной мере. Конечно, мы могли бы официальным образом пригласить вас в Лондоне в соответствующее официальное учреждение, где вас по всей форме предупредили бы о недопустимости газетной шумихи… — в его голосе звучала неприкрытая, спокойная угроза. — Но к чему такие крайности? Вы ведь разумные люди, джентльмены. И должны отдавать себе отчет, насколько в данных обстоятельствах осложнилась бы жизнь безответственного болтуна, проникшего в одну из наиболее важных государственных тайн… Как печально сложилась бы его судьба. Вы ведь неглупые молодые люди, занимающие неплохое положение в обществе… вы англичане, наконец, подданные его величества, и интересы империи вам не могут быть безразличны… Я могу быть уверенным в вашем молчании? Достаточно будет честного слова…

— Считайте, что вы его получили, — после недолгого молчания произнес капитан серьезно и веско.

— Доктор?

— Честное слово, обязуюсь держать все в тайне, — сказал поручик, заботясь лишь об одном — не впасть в излишний пафос.

Майора это, должно быть, удовлетворило полностью. Он тщательно погасил сигарету в большой бронзовой пепельнице в форме кленового листа и встал:

— Приятно было познакомиться, господа, не стану более отнимать у вас время. Рад был встретиться со столь здравомыслящими и ответственными молодыми людьми… — уже взявшись за ручку двери, он приостановился и, сверля их взглядом, произнес с той же ласковой угрозой: — Очень надеюсь, что мне не придется разочароваться ни в вас, джентльмены, ни в собственной доверчивости…

Он дружески улыбнулся — при том, что глаза оставались колючими, холодными, — нажал на ручку и исчез с глаз. Выждав некоторое время, поручик подошел к окну, как раз во время, чтобы увидеть, как отъезжает не спеша роскошный серый автомобиль. Обернувшись к столу, сказал задумчиво:

— Значит, вот как обстоит… Это никакая не частная инициатива, это государство… Конечно, он может оказаться и самозванцем, но очень уж удобно все укладывается: главную выгоду от всего происшедшего получила как раз Англия… дружное и непонятное молчание газет… Или вы иначе полагаете?

— Да нет, готов с вами согласиться, — сказал капитан, демонстрируя ему заголовок на первой странице сложенной пополам газеты. — Вот, извольте. Внезапная болезнь его величества Эдуарда Седьмого заставила отложить официальный визит в Петербург. Еще одно совпадение? Окажись он в Петербурге, неминуемо попал бы под удар метеора вместе со всеми прочими… Какие, к черту, совпадения, очень уж их много… Так что склонен с вами согласиться. Майор — тот, за кого себя выдает. Кстати, вполне может оказаться, что об истинной сути башни и он не знает. Ему могли секретности ради преподнести ту же версию, что и всем — на его служебное рвение это нисколечко не повлияет. Я бы на месте высших сузил круг посвященных максимальнейше, да и вы, наверное, тоже.

— Осложняется все, — морщась, проговорил поручик. — Если они возьмутся копать… Ваша личина безупречна, а вот со мной обстоит похуже. Очень быстро могут выяснить, что не существует никакого доктора Джексона с такой именно внешностью и никто его не знает…

— Ну, не так уж и быстро, — сказал капитан уверенно. — Мы все же в Англии. Здесь нет ни удостоверяющих личность документов, ни полицейской прописки. Так что они провозятся гораздо дольше, чем где-нибудь, как тут принято выражаться, на континенте. Так что нам нужно продержаться… и побыстрее управиться. Давайте-ка не будем тянуть и отправимся в Лондон не завтра, а сейчас. У хозяйки есть расписание поездов, а двуколку можно нанять у старины Дика…

Она как-то очень уж легко и быстро согласилась нас принять, — сказал капитан Баташов, непринужденно расположившись на сиденье закрытого экипажа. — Хотя я ей не представлен, и мы никогда не встречались. Крепко подозреваю, что дело в извечном женском любопытстве: тут уж и герцогиня, и прачка ведут себя одинаково. Она, правда, не герцогиня — но, безусловно, настоящая леди из высшего света. Я в облике капитана Райта летаю гораздо пониже…

— Полагаете, удастся?

— Ну, кто же знает наперед… Однако кое-что обнадеживает. Эта великосветская красотка, молва упрямо твердит, была любовницей его светлости, и, как утверждают сплетники, разрыв произошел определенно по ее инициативе. Лорда Бэннинга она более не принимает, старается не бывать там, где его можно встретить… Еще она на него достаточно зла… Дамы — своеобразные существа. Иногда настолько злопамятны и мстительны в отношении бывших любовников, что из этого проистекает большая выгода для людей вроде нас с вами… Как вам Лондон?

— Что-то он меня не вдохновляет, — признался поручик. — Экое вавилонское столпотворение, почище, чем на любой нашей ярмарке… Даже в Москве нет такой суеты и толкучки…

— Уж это точно, — усмехнулся капитан. — Ваше счастье, что не видели еще знаменитых лондонских туманов, тогда жизнь и вовсе представляется беспросветной и унылой. А уж лондонские трущобы будут почище петербургских… Недолюбливаю я этот город, ну да что поделать… Мы, кажется, приехали?

Улица, на которой они оказались, выглядела гораздо более тихой, утопала в зелени. Ну, конечно, куда ни глянь — барские особняки. «Залетела ворона в высокие хоромы», — усмехнулся про себя поручик, направляясь вслед за капитаном к парадной двери.

Капитан вновь изменился — теперь он выглядел озабоченным, удрученным, поникшим. Припомнив недавние наставления, поручик тоже, как умел, постарался придать себе унылый вид.

Да уж, хоромы… Дома он настолько высоко не залетал. Немаленькая прихожая, или, по-местному — холл, с первого взгляда ясно, поддерживается в чистоте и порядке, мало того, впечатляет мягкой, ненавязчивой роскошью, свидетельствующей не только о нешуточном богатстве, но и тонком вкусе, который вырабатывается в течение долгих поколений. Ничего похожего на пришедший в запустение и убожество Бэннинг-холл, берите гораздо выше…

Дворецкий выглядел так солидно, что поручик ощутил себя на сцене героем очередной пьески о высшем свете. Оказывается, эти сценические персонажи берут начало из обычной жизни, а не выдуманы господами драматургами и литераторами…

Он не особенно и разглядывал окружающую уютную роскошь, всецело поглощенный более житейской задачей: как бы не поскользнуться на безупречно начищенном паркете, показавши себя сущей деревенщиной. В шею, конечно, не вытолкают, лощеный дворецкий и ухом не поведет, но ведь оскандалишься, хорош будет «доктор», явившийся с деликатной миссией… Хорошо Баташову, он явно не впервые в таких вот домах, непринужденно вышагивает, как на плацу.

Кое-как обошлось, не оконфузился. В гостиной (оказавшей нешуточное впечатление на недавнего сибирского армеута) поднялась им навстречу… Ну да, самая настоящая леди — высокая, изящная, очаровательная, лет тридцати, не более. Хотя она и смотрела с наработанной светской холодностью, поручик подметил в больших карих глазах искорки несомненного любопытства: прав был капитан, все они — Евины дочки…

Удачно, что она не протянула руку для поцелуя, ограничившись вежливым наклонением головы, — нельзя сказать, чтобы Савельеву не случалось целовать ручки дамам, но здесь, надо полагать, требовалось особенное изящество, какого у него неоткуда взяться.

— Прошу, джентльмены, — она опустилась в кресло, изящным мановением руки указала на свободные. — Капитан Райт, доктор Джексон… Я о вас немного слышала, капитан…

— Надеюсь, ничего предосудительного? — поинтересовался капитан.

— Пожалуй, ничего… Признаться, вы меня заинтриговали, капитан, я до сих пор не могу догадаться, чем вызван ваш визит, и уж тем более сообразить, какое у вас может быть ко мне неотложное дело. Слабому женскому уму это не под силу. Я слышала, вы всецело поглощены научными и техническими новинками — но я в этих вещах не разбираюсь вовсе.

— Леди Уичерли, — сказал капитан проникновенно, без тени улыбки, — я не дипломат и не искушен в красноречии… Позвольте быть с вами предельно откровенным? Вы, разумеется, вправе, выслушав, немедленно попросить нас удалиться, однако дело настолько щекотливое и серьезное, что я позволил себе рассчитывать…

— Все, уже интригующее начало, — улыбнулась она так, что сразу стало ясно: словечки о «слабом женском уме» ввернуты исключительно ради кокетства.

— Мы с доктором Джексоном оказались в безвыходном положении, и я дерзнул в поисках помощи обратиться к вам. Ничего другого не остается… — капитан на миг уронил голову, потом глянул ей в глаза с видом человека, охваченного нешуточной решимостью. — Я не стану называть никаких имен, вы поймете, почему… Один из моих добрых знакомых в крайне затруднительном положении. В сущности, история банальная, такое случается сплошь и рядом, но когда это затрагивает тебя лично… У него есть племянница, очаровательная, неглупая, обладающая массой других достоинств девушка. Увы, именно с такими девушками тоже случаются… печальные истории. Около нее появился некий джентльмен, сумевший совершенно очаровать юную леди. Настолько, что она твердо намеревается выйти за него замуж.

— И в чем же здесь безвыходность? Надеюсь, он не женат?

— Нет, ничего подобного… Однако… Не только у меня одного, но и у других родственников сложилось убеждение, что этот джентльмен — вульгарнейший охотник за деньгами и все его так называемые пылкие чувства — сплошное притворство. Есть опасения, что он попросту промотает все состояние жены, в случае…

— Девушка богата?

— В том-то и соль, леди Уичерли… Пока что опекуном является ее дядя, тот самый мой добрый знакомый. Однако по завещанию ее покойного отца девушка, выйдя замуж, получает полную независимость и, что серьезнее, право всецело распоряжаться немалым состоянием… Мы все крайне обеспокоены. Доктор Джексон — ее троюродный брат, потому я и набрался смелости взять его с собой. Вы ведь понимаете, леди Уичерли — есть некоторая разница меж влюбленной юной девушкой и обладающими кое-каким житейским опытом мужчинами. Мы как раз навидались подобных субъектов и знакомы с их ухватками. Мы прекрасно знаем, что этот джентльмен, несмотря на пышную родословную, безупречнейшие манеры и нешуточное обаяние, беден, как церковная мышь, Хотя старательно вещает о своем мнимом богатстве. Если его послушать, он сущий Крез, его чувства высоки, благородны и лишены какой бы то ни было низменной материальной подоплеки… но мы-то выяснили точно, что он, называя вещи своими именами — сущий голодранец. Именно это и заставляет нас подозревать, что ни о каких чувствах и речи не идет, что тут правит бал корысть…

— Вы пробовали открыть девушке глаза на истинное положение дел? — не без интереса осведомилась леди Уичерли.

— Ну, разумеется… Очень осторожно, деликатно… Однако она, как многие до нее, не желает ничего слушать. Верит ему, а не нам, как водится, считает все клеветой, распускаемой врагами достойнейшего человека… Дело зашло слишком далеко, мы боимся, что они могут заключить брак в ближайшие дни, и законных способов помешать этому нет… Поверьте, ни доктор Джексон, ни тем более я не имеем тут ни малейшего меркантильного интереса, мы просто-напросто хотим помочь бедняжке. Я не бросаю в беде добрых знакомых и готов горы свернуть…

Она задумчиво произнесла:

— Говоря по совести, капитан, я считала вас человеком… более легкомысленным. Вы оказались гораздо серьезнее, чем гласит молва. Вот только… При чем тут я? Или… Речь идет о ком-то, кого я должна хорошо знать?

Она на миг отвела глаза, словно вмиг опечалившись. «Поняла, никаких сомнений, — подумал поручик. — О слабом уме и речи быть не может. Вполне возможно, она и сама могла бы назвать имя, но предпочитает услышать его от нас».

— Вы правы, леди Уичерли, — сказал капитан решительно. — Все так и обстоит. Имя джентльмена — лорд Бэннинг…

Она превосходно владела собой — но по прекрасному личику все же промелькнула гримаса несомненного отвращения, сущей гадливости, как от прикосновения слизняка. Взгляд стал вовсе уж недоброжелательным.

— Вы полагаете, я в состоянии как-то помочь? — холодно осведомилась она.

— Именно о помощи, набравшись дерзости, мы и осмеливаемся вас просить… — сказал капитан. — Мне говорили, что в свое время вы хорошо знали лорда Бэннинга, неплохо осведомлены о его делах… Возможно, вы знаете что-то такое, что нам помогло бы… Будь у нас с доктором сведения о каких-то, говоря обиняками, не вполне достойных джентльмена поступках… Выход в нашем положении один: поговорить откровенно с самим лордом Бэннингом либо с его поверенным… у него, конечно же, есть поверенный в делах, как у всех… Пригрозить… да, вот именно пригрозить оглаской неприятных фактов… я ничего не знаю пока что, но мы с доктором убеждены: у такого человека должны найтись поступки и обстоятельства, оглашение которых для него крайне невыгодно. Леди Уичерли, я предельно откровенен, как видите — от полной безысходности. Согласен, то, что мы хотим сделать, быть может, и не согласуется с высокой моралью и светской этикой… Но, повторяю, у нас есть сильнейшие подозрения, что девушка лишится всего и будет несчастна.

Он замолчал, уткнулся взглядом в пол. Поручик тоже попытался придать себе вид отчаявшегося человека, поставившего все на карту. Тишина стояла напряженнейшая.

— Вы благородный человек, капитан… — произнесла она внушающим надежду голосом.

Подняв голову и глядя ей в глаза, капитан отчеканил:

— Я никогда не оставлю в беде добрых друзей. Есть у меня такая привычка. А уж когда речь идет о подобных субъектах, я себя не чувствую неуютно…

Поручик с радостью увидел, что очаровательная леди Уичерли улыбается как-то недобро. Ее щеки слегка порозовели, а во взгляде читалось откровенное злорадство, ничуть не портившее ее прекрасное личико.

— Вы правы, капитан, — сказала она чуточку отрешенно. — Юные девушки сплошь и рядом обманываются… и не только они… Пожалуй, то, что вы задумали, и в самом деле может увенчаться успехом. Это похоже на старинный роман, но романы часто основаны на реальной жизни… — леди смотрела куда-то сквозь них. — Тем больнее и обиднее разочаровываться… — ее голос приобрел решимость. — Я не сомневаюсь, джентльмены, что все услышанное вами будет достоянием узкого круга людей… Поверенный лорда Бэннинга — мистер Гилкрист из фирмы «Гилкрист и сыновья». Я уже около года не виделась с лордом Бэннингом и не имею о нем никаких известий, да и не стремлюсь… Но Гилкрист, несомненно, остается его поверенным. Это, знаете ли, наследственное. Еще дедушка мистера Гилкриста взял на себя дела дедушки лорда Бэннинга, так что мистер Гилкрист — нечто вроде семейного доктора. Можно сказать, фамильный поверенный. Насколько я могла составить о нем мнение, это весьма неглупый и рассудительный человек. Будь я на вашем месте… Я, ручаться можно, сказала бы следующее: мистер Гилкрист, не думаю, что вашему клиенту было бы приятно, возьмись кто-то сообщить широкой публике историю со скандалом в клубе «Сфинкс». Или историю с «Компанией тропических островов». Ничего хорошего не обещает и оглашение подробностей казуса с дочерью лорда Гаррона и уж тем более случай с акциями перуанских рудников весной девятьсот шестого… — она поморщилась. — Я воздержусь от подробностей, джентльмены, но поверьте — само перечисление этих событий, сделанное с достаточно внушительным видом, позволяющим думать, что вы знаете гораздо больше, чем говорите, окажет на Гилкриста, я уверена, прямо-таки магическое действие… Это все, что я могу для вас сделать, простите…

Капитан вскочил, выпрямился.

— Дорогая леди Уичерли! — вскликнул он, словно бы не в силах совладать со своими чувствами. — Вы невероятно много для нас сделали! Я не в силах найти слова благодарности…

— Уберегите девушку, — сказала леди Уичерли с тем же почти не скрываемым злорадным удовлетворением. — И постарайтесь не опоздать.

…Оказавшись в экипаже и отдав короткое приказание кучеру, капитан откинулся на мягкое сиденье, блаженно ухмыльнулся:

— Вот теперь я верю тем, кто уверял, что наш пострел облегчил кошелек леди Уичерли на солидную сумму, хотя, конечно же, не в деньгах дело. Сначала она потеряла голову, а потом жестоко разочаровалась в своем «рыцаре». Женщины таких вещей не прощают. Особенно такие вот умные красавицы. Какая женщина, поручик… Не стоило ее против себя восстанавливать, ох, не стоило… Сдается мне, лет триста назад она бы без малейших колебаний подсыпала ему яду в бокал или наняла убийц. Ну, а сейчас ухватилась за возможность отомстить, как только появилась такая возможность… — его лицо вновь стало жестким. — Ну вот, теперь у нас есть поверенный. И есть основа для вульгарного шантажа. Джентльменам заниматься таким не пристало, но какие из нас с вами, к черту, джентльмены. Если взяться за дело нахраписто и толково, наверняка можно узнать кое-что о финансовых делах нашего прохвоста, о его деловых знакомствах. Никогда не восстанавливайте против себя женщин, поручик, особенно очаровательных и неглупых… Ей-же-ей, боком выйдет…

Район, куда они добрались примерно через полчаса по запруженным экипажами улицам, выглядел весьма респектабельно, однако одно обстоятельство поручика крайне изумило: большинство прохожих, и стар и млад, казались горошинами из одного стручка. Одеты совершенно одинаково: полосатые брюки, сюртук темных тонов, черный котелок, черный зонт в руке.

— Ничего странного, — сказал капитан, перехватив его удивленный взгляд. — Это у них, можно сказать, униформа такая, у тех, кто здесь служит. Это Сити, деловой центр, здесь именно так и принято… — он добавил почти беззаботным тоном: — Вот, кстати… За нами, знаете ли, следят. С того момента, как мы покинули особняк леди Уичерли. Экипаж запряжен вороной парой, не похож на наемного извозчика…

— Вы уверены? При таком-то столпотворении…

— Уверен, — прищурясь, сказал капитан решительно. — Я его засек возле особняка. И дал кучеру должные указания. Мы сюда ехали не кратчайшей дорогой, а довольно прихотливым маршрутом, однажды даже, свернув на параллельную улицу, несколько кварталов двигались в обратном направлении. Несмотря ни на что, эта вороная пара упорно держалась позади. Слежка, никаких сомнений.

— И что теперь?

— Да ничего, — пожал плечами капитан. — Будем знать, что за нами следят… Посмотрим, что будет дальше. Сбить их с хвоста было бы трудненько, не станешь же устраивать скачки по городу… И вряд ли нас будут убивать или пленять прямо здесь — мы как-никак не в трущобах. Будем относиться как к неизбежности. Ага! Вот он, номер двадцать семь…

Поручик поднялся следом за ним на третий этаж по крутой каменной лестнице. Позолоченные буквы, выгравированные на матовом стекле двустворчатой двери, свидетельствовали, что они не ошиблись и фирма «Гилкрист и сыновья» располагается именно здесь. Капитан решительно нажал на бронзовую начищенную ручку.

Они оказались в небольшой комнатке наподобие приемной. В глубь помещения уходил коридор, а слева располагалась конторка из темного дерева, за которой восседал молодой человек, наряженный в полном соответствии со здешними традициями: строгий темный сюртук, старомодный галстук, брюк не видно, но они, несомненно, полосатые, на вешалке в углу красуется черный котелок…

— Джентльмены? — вежливо-вопросительно произнес молодой человек.

— Мы хотели бы видеть мистера Гилкриста, — не моргнув глазом, сказал капитан.

— Которого именно? — предупредительно спросил юноша.

— Ох, я и не подумал… — без тени смущения произнес капитан. — Разумеется, мистера Гилкриста-старшего, главу фирмы. Это ведь он, насколько я помню, ведет дела лорда Бэннинга?

В глазах молодого человека мелькнуло что-то непонятное, он на миг опустил глаза. Сказал вежливо:

— Боюсь, джентльмены, вам не удастся его увидеть… Мистер Гилкрист-старший скончался около года назад.

— Неужели? — воскликнул капитан, похоже, с искренним изумлением.

— Именно так и обстоит, сэр…

Капитан досадливо поморщился:

— Вот что значит провести полтора года за пределами Англии… Простите мою бестактность… Вы, надеюсь, не Гилкрист-младший?

— Нет, сэр, я только начинаю здесь практику и родственными связями с владельцами похвастаться не могу.

— Черт побери, как же это случилось? Он же был еще не стар и довольно крепок.

— Несчастный случай, сэр. На вокзале Чаринг-Кросс. Мистер Гилкрист, как потом оказалось, потерял равновесие и упал с платформы прямо под колеса поезда. Нелепая, мгновенная смерть. Предполагали, что у него случился спазм мозговых сосудов или сердечный приступ.

— Надо же, какая жалость… — протянул капитан. — Незадача какая… Я полагаю, дела лорда Бэннинга теперь ведет кто-то из наследников?

— Если вы согласны подождать, сэр, я постараюсь быстро это выяснить.

Молодой человек порывисто встал и скрылся в коридоре. Слышно было, как он предупредительно стучится в дверь, потом открывает ее и входит в чей-то кабинет. Они обменялись взглядами. Капитан, поджав губы, покачал головой.

Буквально через пару минут вернулся молодой человек — теперь не было сомнений как в том, что это человек, так и в том, что он, как и подозревалось, носит форменные полосатые брюки. С видом величайшего сожаления юный практикант пожал плечами:

— Ничем не смогу вам помочь, сэр. Как только что выяснилось, вскоре после смерти мистера Гилкриста лорд Бэннинг перестал быть нашим клиентом. Все полномочия на ведение своих дел он передал адвокатской конторе «Смизерс и Бейли». Вас интересует адрес?

— Да, разумеется, — сказал капитан. — Будьте так любезны…

Выйдя на улицу, он тихонько спросил:

— Что думаете?

— Не знаю, — пожал плечами поручик. — Пожилого человека и в самом деле может неожиданно хватить удар, так что он свалится под паровоз. А молодые наследники могли попросту не глянуться Бэннингу, вот он и решил поломать фамильные традиции…

— Резонно…

Капитан, приноравливаясь к скорости людского потока, направился куда-то по улице, и поручику волей-неволей пришлось последовать за ним. Он спросил только:

— Мы не поедем?

— Пешком быстрее, — сказал капитан. — Это за тем углом, в двух шагах. А заодно и присмотримся… — он понизил голос до шепота. — Ну конечно… Не вздумайте оглядываться, ведите себя естественно. Он тащится за нами по пятам. Высокий малый, выглядит настоящим джентльменом… или мастерской подделкой под такового. Безусловно, человек, а не альв. Альвов я тут вообще не вижу, судя по вашему спокойствию, вы тоже… Ну, что поделать, притворимся, как воспитанные люди, что ничего и не замечаем…

— Мы, как я понимаю, идем к тем адвокатам?

— Конечно, — капитан нехорошо усмехнулся. — Собственно говоря, для нас нет никакой разницы, кого избрать мишенью для легонького шантажа — покойного Гилкриста или этих самых Смизерса с Бейли. Адвокаты… Это, знаете ли, хорошо. Адвокат обычно — существо еще более хитрое и пронырливое, чем обычный поверенный в делах. И ничуть не удивится визиту шантажистов, сдается мне. Да, это должен быть тот самый дом…

На сей раз карабкаться по старинным крутым лестницам не пришлось — адвокатская контора располагалась на первом этаже. Особенного наплыва посетителей не наблюдалось, высокий коридор был тих и пуст. Капитан, державшийся с небрежной барственностью, вручил человеку средних лет в неизменной униформе здешних обитателей визитную карточку — и тот, очень быстро появившись без нее из-за высокой дубовой двери, отступил на шаг, вежливо придержал створку:

— Мистер Смизерс вас просит…

Обширный кабинет с высоким сводчатым потолком, тяжелые полузадернутые шторы, массивная, чертовски старомодная мебель — как, в общем, и приличествует солидной адвокатской конторе, существующей, надо полагать, не одно десятилетие…

За неподъемным столом темного дерева сидел альв.

Любой, не способный видеть, узрел бы лишь не вызывающего ни малейших подозрений солидного пожилого джентльмена в строгом черном сюртуке, накрахмаленной сорочке и старомодном галстуке. Полосатые брюки, ничем не примечательное лицо с аккуратно подстриженными седеющими усами.

И все же за этой личиной скрывался альв.

Поручик мгновенно подобрался, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. С непринужденным видом покосившись на спутника, словно бы многозначительным взглядом предоставляя именно ему начинать разговор, увидел, что тот совершенно невозмутим, хотя, конечно же, вмиг определил истинное лицо хозяина кабинета.

— Прошу, джентльмены, — «Смизерс» как ни в чем не бывало показывал на массивные стулья с гнутыми ножками, мягкими сиденьем и спинкой.

Они уселись. Что интересно, альв так и не сделал ни малейшей попытки их прощупать этим своим бьющим из огненных глаз зеленоватым гнилушечьим сиянием. Не говоря уж о том, чтобы попытаться воздействовать. «А к чему ему, собственно? — подумал поручик. — Коли он не предупрежден заранее о нашем визите и ни в чем нас не подозревает? Если он строит из себя обычного адвоката, к чему тратить усилия на каждого визитера? Смысла нет напрягаться без особенной нужды, я так думаю…»

Пленяющее оружие жгло ему внутренний карман пиджака. В кабинете достаточно места, чтобы открыть не одну «дверь», а добрую дюжину. Эта тварь ни о чем не подозревает, впустивший их канцелярист — самый обычный человек… Нет, нельзя…

— По-моему, мы прежде не встречались, капитан? — непринужденно спросил альв. — Равно как мне незнаком и…

— Доктор Джексон, — сказал поручик самым естественным тоном.

«Смизерс» слегка поклонился:

— Доктор Джексон… Насколько я могу судить, джентльмены, вы прежде не были нашими клиентами…

Капитан светским тоном произнес:

— Сказать по совести, у нас и нет намерений таковыми становиться…

— В таком случае… Чем обязан? — выжидательно спросил альв.

— Мы хотели бы поговорить об одном из ваших клиентов, — сказал капитан прямо-таки безмятежно.

— Дорогой капитан… — альв чуточку поморщился. — Существует, знаете ли, такое непреложное установление, как профессиональная этика. Ни один адвокат не станет обсуждать дела своих клиентов с третьими лицами… разумеется, за исключением случаев, предусмотренных английскими законами.

— В таком случае вы, быть может, позволите мне немного поговорить на отвлеченные темы? — как ни в чем не бывало спросил капитан. — Поразмышлять вслух…

— Если это не займет много времени, — почти тут же кивнул альв.

Ничего необычного в его поведении не было — и адвокат-человек, если он хваткий проныра, не станет сразу выставлять странноватых незнакомцев, а выяснит предварительно, с чем они пришли.

— Рассуждая чисто отвлеченно… — заговорил капитан. — Вы, я так думаю, единственный поверенный лорда Бэннинга?

— Вы не ошиблись.

— В таком случае вы должны хорошо ориентироваться не только в делах клиента… — капитан сделал многозначительную паузу. — Но и во всем, что касается репутации клиента, в том, что может ей нанести непоправимый ущерб.

— Не изволите ли выражаться яснее?

Пока что поведение альва не выходило за обычные человеческие рамки. Именно так и должен держаться хороший крючкотвор… Капитан безмятежно, открыто улыбнулся:

— Мне что-то подсказывает, что ваш клиент был бы не особенно рад, вздумай кто-то во всеуслышание напоминать о некоторых эпизодах его прошлого. Ну, скажем, о клубе «Сфинкс», о досадных историях с «Компанией тропических островов» и перуанскими золотыми рудниками… И уж тем более о дочери лорда Гаррона. Думается мне, его светлость был бы не в восторге, мягко скажем, начни кто-нибудь эти истории извлекать на свет.

Альв выпрямился в кресле, словно аршин проглотил. Его голос зазвучал жестко, неприязненно:

— Молодой человек… Когда я был помоложе, обычно вышвыривал шантажистов за дверь собственноручно. Сейчас, к сожалению, года уже не те… но вот служитель наш — человек нестарый и силой не обделенный. Позвать его? Или предпочитаете, чтобы кликнули с улицы полицейского? Есть и третья возможность: вы оба моментально отсюда улетучитесь собственными усилиями. Я понятно излагаю?

— Куда уж понятней, — ухмыльнулся капитан как ни в чем не бывало. — Но, может быть, мы все же продолжим разговор?

— Никаких «может быть», — отрезал альв непреклонно. — Есть только три варианта развития событий. Я их вам перечислил… и никакие другие рассматривать не намерен.

— Вы хорошо все обдумали?

— Не сомневайтесь, — альв величественно поднялся во весь рост. — Итак, джентльмены? У меня много дел, прошу вас побыстрее выбрать, что именно вы предпочитаете.

Его рука недвусмысленно легла на стол рядом с кнопкой электрического звонка, установленной в бронзовом полушарии.

Капитан не спеша поднялся, блеснул зубами:

— Очень жаль, мистер Смизерс… Ну, что же, не будем отрывать вас от дел, пойдемте, доктор…

Поручик направился следом за ним к двери. Казалось, взгляд альва жжет затылок, как прикосновение раскаленного воздуха. Но тварь все же так ничего и не предприняла, иначе они непременно заметили бы.

Они оказались в коридоре — там рядом с канцеляристом, склонившись к нему, стоял человек в здешней униформе и что-то спокойно, негромко говорил.

И это тоже был альв. Удостоивший их лишь беглого взгляда — как поступил бы на его месте и человек. «Да у них тут, изволите видеть, гнездо, — подумал поручик, едва поборов желание схватиться за оружие. — Логово форменное…»

— Интересно, верно? — негромко спросил капитан, когда они оказались на улице. — При этакой обстановке поневоле начнешь сомневаться, что беднягу Гилкриста хватил натуральный удар…

— Да уж, — мрачно отозвался поручик. — И тем не менее вы попытались и этого легонько шантажировать…

— А что оставалось делать? — пожал плечами капитан. — Если бы мы, ничего не говоря, развернулись и ушли, это как раз выглядело бы крайне подозрительно. Пришлось выкладывать то, что предназначалось для Гилкриста… для человека.

— Резонно… А вы обратили внимание, что он даже и не пытался не то что влиять на нас, но даже изучить?

— Да, конечно же, — сказал капитан. — Вот это-то мне абсолютно и непонятно — а в подобных ситуациях непонятное оч-чень не нравится. Он, в конце концов, адвокат, надо так думать, давненько им прикидывается. Дела любого клиента должны его волновать всерьез — а уж когда речь идет о лорде Бэннинге, в чьем доме эти твари как ни в чем не бывало расположились, в чьем поместье они построили башню для известных дел… Тут уж он просто обязан был нам в душу залезть, не снимая ботинок, а то и одурманить, как они это с обычными людьми проделывают. А он словно и не обеспокоился нисколечко, как будто беспечен… Не нравится мне это. Не знаю почему, но не нравится.

— А что, если он о нас уже осведомлен?

— Кто ж его знает…

— А как, кстати, обстоит со слежкой?

— Да тут он, скот… — сказал капитан спокойно. — Следом тащится, притворяясь беззаботно гуляющим джентльменом. Знаете, пока мы там сидели, у меня руки чесались выхватить «Невод». Спеленать бы голубчика, подать сигнал, закинуть его в «дверь»… Никто бы и не хватился: дверь в кабинет солидная, возни в коридоре не слышно. Но нельзя… Коли уж эта сволочь притворяется не просто человеком, а солидным адвокатом из Сити, может оказаться занесенным на исторические скрижали. И кто его знает, что тут можно наломать…

— Я о том же самом подумал, — сказал поручик.

— Послушайте… Мы, собственно говоря, сделали все, что от нас ожидалось. Больше сделать вряд ли сможем. Альвов мы обнаружили. Кто ведет дела лорда Бэннинга, знаем. Чтобы понять, кто финансирует строительство башни, особого ума не нужно. Ну, а кто из важных человеческих персон все это возглавляет, мы с вами все равно не разнюхаем, как ни бейся, тут нужно наблюдение.

— К чему вы клоните?

Капитан пытливо глянул на него:

— Миссия наша, если рассудить, исчерпана. Мы вполне можем поехать ко мне на квартиру, это не так уж и далеко, подать сигнал и отправиться домой. То, что вещи останутся в «Золотом фазане» — пустяки. У нас убогие пожитки, там нет ничего, что не принадлежало бы этому времени, ничего, способного вызвать подозрения или нарушить линию времени. Мы даже не останемся должны, расплатились еще за два дня вперед. Никто нас не упрекнет, если мы именно так и поступим…

— А зачем вы мне все это говорите? Вы — старший…

— Ну, мы оба понимаем, что ситуация довольно щекотливая и не исчерпывается обычным «старший — младший», — сказал капитан. — Бывают и в армии моменты, когда все решается посредством не прямого приказа, а военного совета, вы это прекрасно должны знать. Считайте, что я объявил военный совет.

— У вас есть какие-то планы? — спросил напрямую Савельев.

— Ну, как вам сказать… Проработанных планов нет. Но, поскольку я могу по собственному усмотрению объявить отъезд… А могу и повременить… Знаете, я бы еще задержался бы тут хотя бы до полуночи. Поработал бы приманкой. А вдруг на нас решат напасть при обстоятельствах, позволивших бы взять пленного? Это было бы здорово.

Улыбка и взгляд у него сейчас были исполнены совершенно мальчишеского азарта. И поручик чувствовал, что сам заразился этим азартом, — что очень важно, нисколько не вредившим делу и не запрещенным в приказном порядке.

— Я бы поступил точно так же, — сказал он.

По лестнице, слабо освещенной светом одного-единственного газового рожка, они поднимались самую чуточку неуклюже — никак нельзя сказать, чтобы были очень уж пьяны, но вечер, проведенный в «Лисе и собаке», полной трезвости все же не способствовал. К сожалению, проведен он был бесцельно, ничего нового и интересного услышать не удалось: Тедди Хамфри обсуждал окончательные формулировки петиции, и это продолжалось до самого закрытия.

— Ну вот, — сказал капитан, довольно ловко, всего-то со второй попытки, попадая ключом в замочную скважину. — Никто нас и не думает ни убивать, ни похищать, даже скучновато.

Однако перед тем как распахнуть дверь, он подобрался, машинальным движением проверил оружие под пиджаком. Поручик тоже бы настороже: их могли ожидать как раз в номере, хозяйка и все ее домочадцы видят десятый сон, время и место самые подходящие, чтобы застичь врасплох.

Обошлось. Действительно, даже скучновато. Вспыхнул газовый рожок в гостиной, поручик бросил в пепельницу горелую спичку, и оба бдительно оглянулись, но не усмотрели никакой опасности, ни в человеческом лице, ни в виде альвов. Равным образом и спальни оказались пусты. Заглядывать под кровать было бы глупо — ну не станет же столь серьезный противник таиться под кроватью, словно незадачливый любовник из водевиля?!

Вернувшись в гостиную, он застал капитана в самой безмятежной позе — тот развалился на диване, вытянув ноги, заложив руки за голову с видом усталым, но довольным.

— Пора, наверное, собираться понемногу? — спросил он лениво.

— Да, пожалуй, — кивнул поручик. — Интересно, в Нортбридже долго будут судачить про двух чудаков, которые среди ночи куда-то исчезли пешим порядком?

— Недолго, наверное. От парочки эксцентричных джентльменов всего можно ждать. К тому же хозяйке мы не задолжали, так что грехов перед здешними никаких, даже мелких… — капитан протянул мечтательно: — Знали бы вы, поручик, как мне хочется поговорить с вами обстоятельно… Но ведь нельзя…

— Да уж, лучше не стоит, — кивнул поручик.

Ему самому приходилось еще труднее. Капитан и так знает, что было — а вот он сам не отказался бы послушать о том, что для него только будет. О том, что произошло в батальоне за последнюю четверть века. О том, чего они тут добились. Наверняка они за двадцать пять лет доискались до объяснения одной из главных загадок — почему альвы, располагая подробнейшими сведениями о том, как сконструировать машину для путешествий по времени, сами этого знания никак не использовали? Почему батальон за эти два года так и не натолкнулся на следы таких путешествий? Слишком малое пространство изучено или разгадка в чем-то другом? Да о многом хотелось бы обстоятельно порасспросить, но ведь нельзя. Одному Богу известно, какими могут оказаться последствия подобного смешения знаний. То, что поручик узнал парочку фамилий здешний офицеров, ничегошеньки не изменит, а вот более глубокие знания…

— Слышите?

Капитан сел, выпрямившись, прислушался, пожал плечами:

— Ничего, кажется… Или треск… Ходит кто-то внизу?

Поручик напряг слух — и ему показалось, что странный треск лишь усиливается. И вдруг что-то с невероятным звоном лопнуло там, внизу.

Теперь уже никаких сомнений не осталось, и они кинулись к двери. Выскочив на лестничную площадку, невольно отпрянули в номер. Весь первый этаж был буквально залит ослепительным ало-золотистым пламенем — от пола до потолка и от входной двери до задней стены. Казалось, сам воздух превратился в огонь, с треском пожиравший мебель, портьеры, оконные рамы. Снова лопнуло что-то со звоном, и еще, и еще, чередой — ага, это в распивочной рвутся бутылки, значит, там тоже горит.

Весь первый этаж утонул в ревущем пламени — оно метнулось к подножию лестницы, жаркие языки, жуткие и прекрасные, лизнули мгновенно занявшийся ковер, рванулись вверх, пожирая лестничные перила с нереальной быстротой.

Захлопнув дверь и зачем-то, чисто машинально, задвинув щеколду — словно опасался вторжения вполне материального врага — капитан выдохнул:

— В окно? Они же все там, внизу, сгорят.

— Поздно, — спокойно сказал поручик. — Не прорвемся.

За окнами, узкими и высокими, взвилось пламя — буйное, сплошной стеной заслонившее проемы колышущейся стеной. Это никак не походило на обычный пожар — очень уж буйным оказался огонь, очень уж быстро распространялся. В узенькую щель под дверью стал просачиваться черный дымок, за ним, словно бы робко, проникли первые язычки огня, плоские, как бумага, этакие змеиные языки, мерзко подрагивающие.

Оконные стекла вдруг лопнули, в комнату хлынул раскаленный воздух, повалил дым. Дела оборачивались вовсе уж скверно. Капитан поднял руку, но знак подать не успел: посреди гостиной зажегся прямоугольник бледно-зеленого сияния, стал густо-изумрудным, подернулся зеленым туманом, пронизанным искорками.

Едва проем открылся, они забросили туда чемоданы и запрыгнули сами, кашляя, чихая и потирая глаза. «Дверь» тут же закрылась, но в коридор успело проникнуть облачко дыма и гари, неспешно таявшее под потолком.

Посторонившийся при их прыжке генерал сказал удовлетворенно:

— По-моему, господа офицеры, вас так и не разоблачили. Посчитали то ли шантажистами, то ли иностранными шпионами, которых на всякий случай нужно обезвредить, чтобы не болтались рядом с башней и не выведывали. Какая-то крайне эффективная горючая смесь, и не более того… Неплохо. Пойдемте, не будем терять времени. Штаб уже разрабатывает десантную операцию.

— А петербургское начальство… — начал было Баташов, но спохватился, помрачнел: — Ах да, конечно…

— Вот именно, — сказал генерал. — Я теперь — главный воинский начальник… что меня нисколечко не радует. Но принимать решения в сложившейся обстановке, думаю, имею право.

Глядя в его безукоризненно прямую спину кадрового военного, Савельев с некоторой гордостью подумал, что успел тут кое-что сделать полезное: без сомнения, не окажись он возле броневика, генерал с начальником штаба, а также и все прочие, полегли бы под пулеметной очередью… «Господи, Боже ты мой, — подумал он смятенно, — я ведь натуральнейшим образом изменяю Время. Пусть и неправильное, требующее исправления, и все равно жутковато, два месяца в голову вдалбливали, что самое страшное прегрешение для путешественника — изменить Время. Не по себе…»

Они спустились в вестибюль, вышли в дверь, предупредительно распахнутую дюжим унтером с автоматом на груди. На нешироких коротких улочках батальона уже поубавилось военных — но усиленные караулы виднелись повсюду, да и броневики кое-где торчали, пусть и не в прежнем количестве.

— Штабисты разработали неплохую, на мой взгляд, маскирующую операцию, — сказал генерал. — Поскольку…

Он остановился, повернул голову — и оба офицера уставились в ту же сторону. Совсем неподалеку, возле длинного здания электростанции, ударил револьверный выстрел. Топотали сапоги, доносились крики, пронеслись двое всадников из мобильного патруля.

Генерал почти бегом направился туда, и Баташов с Савельевым кинулись следом. Кажется, они успели аккурат к финалу…

— Что происходит? — рыкнул генерал непререкаемым командным тоном. — Смолярчук!

К нему подскочил плотный усатый унтер с непокрытой головой, взлохмаченный. На правой щеке у него кровила длинная косая царапина, лицо искажено яростным азартом.

Дверь распахнулась, из нее выволокли человека в офицерской форме с серебряными погонами, ничуть не сопротивлявшегося, словно обмякшего. Рядом с тащившими шел комендант с бледным отчаянным лицом, держа пистолет в опущенной руке.

— Так что, ваше превосходительство, вот… — унтер обеими руками прижимал к груди четыре больших черных шара с блестящими колечками сверху (поручик их узнал — именно такими гранатами сожгли на окраине Петербурга захваченный альвами наблюдательный пункт). — Их благородие инженер-капитан Сухарев хотели «Горынычами» электростанцию поджечь… Задержаны внутренним караулом. Бурякова они успели из пистолета насмерть…

— Где он взял гранаты? — рявкнул генерал.

Комендант подбежал, далеко опережая волочивших инженера солдат, взял под козырек рукой с пистолетом, не замечая столь вопиющей промашки. Опомнился, когда дулом перекосил на голове собственную фуражку. Губы у него прыгали:

— Самое вероятное, ваше превосходительство, взял из ящика на второй площадке. Там как раз принесли боевые припасы для десантного отряда. Часовой прежде там не выставлялся, уставом не было предусмотрено.

— Следовательно, надо внести изменения, — глухо промолвил генерал. — Давайте его сюда. Что все это означает, Сухарев?

Бледный человек с серебряными погонами инженер-капитана поднял голову. Он словно бы опомнился, утвердился на ногах, и на его лице не было ни раскаяния, ни смущения…

— Вы что, не понимаете? — выкрикнул он с легонькими нотками истерики. — Не будет ни Первой мировой, ни Второй. Не будет концлагерей. Миллионы живы, понятно вам, генерал? Они не погибнут, они живы! Миллионы! Это того стоит, как вы…

— Комендант! — не слушая далее отчеканил генерал. Его лицо казалось высеченным из камня. — Возьмите отделение солдат, отведите куда-нибудь к стене. Расстрелять.

Оцепенело на него таращась, комендант не двигался. Генерал протянул:

— Или вы, быть может, укажете высшую воинскую инстанцию, куда этого можно представить для выполнения всех формальностей? Ну?

— Но ведь все высшие инстанции…

— Вот именно, выполняйте приказ.

Будто опомнившись, комендант вытянулся, встал вполоборота к ним, отчаянным голосом вскрикнул:

— Смолярчук! Не слышал?!

Унтер с царапиной на щеке, выказывавший гораздо меньше оторопелости, козырнул, приподнялся на носках и нараспев решительным баском распорядился:

— Отделение, правое плечо вперед… арш! Ведите, что ли…

Подкованные сапоги слитно ударили по брусчатке. Генерал, брезгливо морщась, направился прочь. Залп из дюжины автоматов ударил, когда они уже поднимались на крыльцо главного здания, но генерал не обернулся, не переменился в лице. Савельев, косясь на его закаменевшее лицо, не испытывал ни жалости, ни сострадания к попавшему под автоматный огонь: он впервые в жизни видел Ломщика — и хорошо бы в последний. Тягчайшее воинское преступление из предусмотренных потаенным уставом — и все тут… А уж когда никаких высших военных инстанций — как и всех прочих — более не существует…

— Отправляйтесь к штабистам, господин капитан, — сказал генерал, едва они поднялись на второй этаж. — А вы, поручик, пройдите со мной.

Миновав генеральский кабинет, они вошли в ту самую маленькую квартирку. В гостиной генерал жестом указал ему на кресло, сел напротив. На его лице явственно читались нерешительность и раздумье.

— Мне вот что пришло в голову… — сказал он наконец. — Вам вовсе не обязательно идти с десантным отрядом, поручик.

— Но, господин генерал…

— Дайте договорить. Понимаете ли… Ученые произвели кое-какие расчеты. Есть первые версии, они вовсе не обязательно будут единственно верными, но исключать их нельзя. Господа физики считают: если операция благополучно завершится, если башня будет уничтожена до того, как она начала работать, линия времени вернется в прежнее русло. Иными словами, метеор рухнет там, где ему изначально и полагалось, Время станет правильным. Нет единодушия в поисках ответа, в какой именно точке это произойдет. Полагают, в тот день и час, когда будет уничтожена башня, — если это удастся. Так что при этом раскладе правильная линия, вероятнее всего, возьмет продолжение то ли с сегодняшнего дня, то ли со второй половины тридцатого июля девятьсот восьмого. Для нас, таким образом, не случится ни вашего визита, ни всего последовавшего. Мы обо всем этом забудем, оно рассеется, как дурной сон… А вот с вами будет обстоять несколько иначе. Ученые единогласны в предположениях, что вас просто-напросто выбросит из нашего времени в былое, поскольку вы в этом варианте — совершенно инородное тело, сама Природа, само Время, как предполагается, этот парадокс исправят. А вот дальше начинаются разногласия, причем все, кто представляет самые разные точки зрения, сходятся в одном: совершенно невозможно предсказать, куда вас зашвырнет. Может быть, в тот миг, когда вы к нам отправились из былого. Может быть… неизвестно куда. Никто не берется предсказать точно. Двое пессимистов высказывают вовсе уж унылые предположения касаемо вашей участи. Одним словом, вы будете подвергаться страшному риску.

— И что же? — спросил поручик, упрямо задрав подбородок.

— Полагают, что безопаснее всего для вас будет немедленно же отправиться домой. Вы свое дело сделали. Потрудились с капитаном на славу. Точно выяснили, кто, где и когда, без этого мы попросту не знали бы, куда отправлять людей… Вам следует вернуться.

— Господин генерал… Мне кажется, в данной ситуации вы, тысячу раз простите, все же не являетесь моим начальником, а следовательно, не можете отдавать мне приказы…

— Пожалуй, что не могу, — кивнул генерал. — Ситуация щекотливейшая. Начальство ваше не здесь, вы не можете мне подчиняться, поскольку состоите на службе в других временах… Я могу лишь давать вам рекомендации. Что я только что и сделал. Поскольку есть нешуточный риск, вам лучше бы вернуться домой сейчас. У вас ведь нет прямого приказа оставаться здесь до последнего?

— Нет, — сказал Савельев. — Однако мне поручено исправить положение, насколько это будет в моих силах. То есть я сам могу решать, как мне быть. И мне представляется, что следует оставаться здесь до конца. По крайней мере, я именно так отданный приказ истолковываю… а вы, как только что признали, не вправе вносить в приказ коррективы. Риск… Ну, что ж, на то и служба. Можно подумать, прежде мы не рисковали…

— Судя по вашем тону, переубеждать вас бесполезно?

— Бесполезно, господин генерал, — сказал Савельев решительно.

Он готов был к нешуточной вспышке гнева, но генерал молчал, глядя рассеянно, задумчиво, с непонятным выражением лица. Какие мысли его обуревали, понять решительно невозможно — но уж никак не гнев на строптивца.

— Ну что же… — произнес генерал все так же задумчиво. — Не могу вам приказывать…

— Господин генерал, я надеюсь, вы не поступите против чести…

— А это выход, — сказал генерал, устало улыбнувшись. — Связать вас и насильно отправить в былое.

— Господин генерал!!!

— Успокойтесь. Мне отчего-то кажется, что это было бы подлостью, которую не одобрит никто из завороженных. Ну, что же, вы сами вызвались… Не буду препятствовать. Как бы ни обернулось дело, я все равно ничего не буду помнить о вашем к нам визите. А жаль…

Его лицо осветилось какой-то особенно дружелюбной, теплой улыбкой, он вздохнул. «Положительно, мы знакомы, — подумал Савельев… — вернее, мы еще будем знакомы и наверняка подружимся. Я так и не узнал его имени, а вот он мое прекрасно знает, читал предписание, и, коли уж он так держится, быть нам когда-нибудь добрыми сослуживцами и товарищами».

— Одно уточнение, господин поручик…

В углу на столике замигал красный огонек, послышался протяжный мелодичный сигнал. Генерал торопливо поднялся:

— Ну, наконец. Я отлучусь в штаб минут на десять. Ждите здесь.

Дверь за ним тихонько захлопнулась. Савельев просидел в кресле недолго — встал и решительно направился к стене, где на ковре висело разнообразнейшее оружие.

Остановился перед саблей, привлекшей его внимание еще в прошлый раз — но тогда не было возможности ее хорошенько рассмотреть.

Позолоченный эфес с гравировкой «За особые заслуги», на торце рукояти — красный эмалевый крестик, несомненный Владимир. Он в жизни не слыхивал о подобном наградном оружии, однако оно, вне всяких сомнений, таковым и являлось. Он прекрасно знал Георгиевское и Аннинское — значит, в грядущем появится еще и Владимирское, вручаемое не «за храбрость», как прежде, а именно что «за особые заслуги»…

Воровато оглянувшись в совершеннейшей тишине, он все же не удержался. Конечно, не следовало этого делать, но ведь нарушение окажется не столь уж и вопиющим, а? Он ни в каких служебных бумагах не копался, никуда не проникал без разрешения, сабля висела себе на стене, и никто не предупреждал, что ее запрещено брать в руки.

Придерживая правой рукой черные кожаные ножны с бронзовыми начищенными оковками, он привычно вытянул левой клинок: изящно гравированные узоры, вензель Николая II — и, как он ожидал, надпись. Полковнику… за особые заслуги… четвертое мая девятьсот третьего года…

— Бог ты мой! — выдохнул он в несказанном удивлении.

Ошеломление оказалось таким, что он застыл в оцепенении, так и держа обеими руками ножны с саблей, переполненный самыми разнообразными чувствами. Мысли метались, как шальные. Лишь много времени спустя он опомнился, тихонечко, не производя ни малейшего шума, вложил саблю обратно в ножны, тщательно ее поправив, чтобы ни на миллиметр не отклонилась от прежней позиции. Не в силах ни о чем думать, кое-как доплелся до кресла, форменным образом упал в него, не колеблясь, потянулся к откупоренной бутылке коньяка, взял одну из стопок. Осушил, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Мысли прыгали, мельтешили. Вот оно, значит, как… Значит, вот так…

Услышав слабый шум распахнувшейся двери, он величайшим усилием воли придал лицу совершеннейшее бесстрастие. И глазом не моргнуть, и бровью не повести, ничем не показать…

То ли он умирал, то ли его рвало на куски, невидимые лапищи, вцепившись, тащили в разные стороны. Перед глазами то падал непроницаемый мрак, то заставляли жмуриться разноцветью вспышки, вроде бы его вертело вверх ногами, раскоряченного, беспомощного, не способного и пальцем шевельнуть. Болтало, переворачивало, швыряло… А может, все только казалось… Это ни с чем нельзя было сравнить и описать не удалось бы.

И вдруг все кончилось, словно повернули выключатель. Он плюхнулся с небольшой высоты, не так уж и ушибся — но от неожиданности показалось, что свалился с головокружительной высоты на толстую броневую плиту, отшиб все внутренности и вскоре отдаст Богу душу…

Помотал головой, моргая и озираясь. Попробовал пошевелиться — получилось. Нигде не болело, кажется, он все же оказался невредим. И не было никакой броневой плиты, он лежал на перерытой, взрыхленной земле, набившейся в волосы, слегка присыпавшей ноги. Над головой простиралось чистое голубое небо, вокруг стояло летнее тепло, явственно тянуло горелым, острые запахи поневоле заставляли вспомнить определение «химические». Словно случился пожар в аптеке или научной лаборатории и разнообразнейшие снадобья, загоревшись, создали резкий, бьющий в ноздри букет из десятка одинаково неприятных запахов.

Заставив себя приподняться, он присел на корточках в неуклюжей позе, упираясь кулаками в землю, мотая головой, чтобы вытряхнуть из волос густую пыль. Нигде не болело, не видно крови, не ощущается переломов и ушибов — но китель, шаровары, сапоги — все покрыто хлопьями гари, издававшей тот самый резкий химический запах. И точно, выбросило… Куда?

Он огляделся, преодолевая легкое головокружение. Слева возвышался глухой деревянный забор из старательно сколоченных досок — знакомый забор… А далеко впереди виднелись дома с зелеными крышами, которые он тоже узнал без труда — расположение батальона. Он очутился метрах в ста от крайних домов, на территории полигона. Вот только когда?

Стояла пронзительная, покойная тишина. Он сидел на куче перепаханной каким-то очередным испытанием земли, и на лице у него играла широкая бессмысленная улыбка. Вряд ли кто-нибудь еще переживал такое потрясение, какое охватило его, когда он осторожно вытянул клинок и прочитал надпись на лезвии: «Полковнику Аркадию Петровичу Савельеву за особые заслуги. Девятьсот третий год». Впереди было еще пять лет, чтобы полковник получил генеральские погоны и вступил в командование гвардии Гатчинским саперным батальоном. Ничего удивительного, что генерал… что он не представился себе — прочитав командировочное предписание, моментально все понял…

От кого-то он слышал, что человек, увидев самого себя со стороны, не сразу и догадается, что это он и есть. Оказавшись перед зеркалом, мы опять-таки неосознанно меняем лицо, придаем ему выражение, которое нас бы устроило, отвечало бы нашим представлениям о себе. А если увидеть себя со стороны — совсем другое. Что уж говорить о казусе, когда видишь самого себя, но постаревшего на четверть века? Нипочем не узнать, даже по голосу — наш собственный голос опять-таки звучит в действительности чуточку не так, как мы его сами слышим.

Быть может, он оказался единственным человеком, точно знающим свою судьбу на двадцать пять лет вперед — о чем, конечно же, не узнает ни одна живая душа. И, если подумать… Он знает лишь некоторый итог — а вот собственная жизнь на протяжении этой четверти века, конечно же, остается тайной.

Ничего удивительного, что генерал откровенно о нем беспокоился, ограждая от излишнего риска: ведь прежде, в собственном прошлом генерала, вовсе не было визита в грядущее к самому себе. И никто не мог сказать, как все обернется. Заковыристые переплетения, смятенно подумал Савельев. Выходит, я ухитрился спасти от смерти самого себя? Ситуация… И, если все прошло согласно прогнозам ученых, линия времени вернулась к нормальному течению, и, получается, ничего этого не было — его разговоров с генералом, общения с самим собой… Генерал о нем просто-напросто ничего теперь не знает, ничего и не произошло… Все же Время — невероятная, удивительная штука…

Когда?

Он встрепенулся, поднял голову. От крайних домов к нему бежали люди в военных мундирах, и, опережая их, неслись несколько всадников, они придерживали коней на перепаханной равнине полигона, но все равно оказались далеко впереди.

Спохватившись, вспомнив об офицерском достоинстве, он поднялся на ноги, стоял, чуть покачиваясь, отряхивая с кителя и лица противную гарь. Всадники разомкнулись, осторожно стали объезжать его с двух сторон — и вдруг подхлестнули коней.

Поручик стоял, выпрямившись. Всадники подъехали вплотную. Унтер Рахманов, смекалистый грамотный татарин, кубарем слетел с седла, ошеломленно уставился на поручика:

— Жив, Аркадий Петрович? Пламя стояло до неба, ай-яй, до облака! Такой пламя, такой жуткий… А ты целый…

Он прекрасно изъяснялся на русском, но сейчас, вне себя от изумления, коверкал речь, качал головой, бормотал что-то по-татарски, и поручик его понимал через пень-колоду, потому что меж языком шантарских татар и казанских есть немало общего: огонь до неба, диковинное разноцветное пламя, неведомо как потухшее вмиг.

Устало улыбаясь, он смотрел через плечо тараторившего свое унтера. Офицеры бежали к нему, вздымая песок и пыль, что-то крича и махая руками, теряя фуражки и не обращая на это внимания. Увидев среди них штабс-капитана Маевского, он понял, что выиграл бой. Что все теперь правильно.

И даже не смог как следует порадоваться — такая усталость навалилась…

Божьей милостью. — Прим. автора.

Гамен — парижский уличный мальчишка. — Прим. автора.

Чикчиры — кавалерийские штаны, обшитые кожей. — Прим. ред.

Речь о романе «Поэт и Русалка», составляющем 3-ю книгу цикла «Мамонты». — Прим. ред.

История, описанная А. Бушковым в романе «Завороженные». — Прим. ред.