Повесть о детских годах героя гражданской войны, талантливого командира Красной Армии Василия Ивановича Чапаева.
Выгнанный из избы деревенской повитухой бабкой Аксиньей дед Степан не пошел в баню, где сегодняшнюю ночь спали внучата, а топтался в сенях, не зная, куда бы пристроить свое большое тело.
На каждый доносящийся из избы стон он отзывался словно эхо:
— Ох, господи сусе!
С улицы вошел его сын, такой же громоздкий, кряжистый мужик.
— Батя, ну как?
— Ничаво еще. А ты ступай к ребятишкам.
— В случае чего, ты меня кликни.
— А как же, обязательно. Ступай, ступай!
Вдруг из избы вырвался басовитый крик новорожденного и сразу за ним веселый возглас повитухи:
— Парень! Здоровущий! Ишь ты, с кулаками родился!
Дед размашисто перекрестился. На лице расплылась довольная улыбка.
— Внучонок!
...Непогода шуршала снегом по соломенной крыше. Возвещая полночь, хрипло заголосил петух. Ему с разных концов деревни нехотя откликнулись другие. Деревня Будайки спала по-зимнему крепким сном.
Давно ушла бабка Аксинья, унося в уголке головного платка два пятака. Над ребенком склонились бородатые лица отца и деда.
— Василий Иванович будет! — сказал отец и вопросительно посмотрел на жену. — Окрестим Василием, а, мать?
Катерина улыбнулась:
— Гожо, Васенькой звать!
— Хорошее имечко! Трудовое! — подтвердил дед Степан.
Укладываясь спать на лавке, Иван Степанович невесело пошутил:
— Вот как хорошо, что изба соломкой крыта. Была б железная крыша, барабанил бы в нее ветер, не уснуть бы мальцу. А соломка шуршит, ко сну клонит.
Крепко спал Василий Иванович в подвешенной к потолочной балке зыбке. Вскоре в избе послышался храп отца. Только Катерина не спала, прислушиваясь к тихому дыханию ребенка.
Вьюжной февральской ночью тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года еще одно детство переступило порог убогой избы. Детство, которому было суждено донашивать одежонку от старших братьев, ползать по полу среди чугунов с пойлом для коровы, таскать за хвост замурзанную кошку, делиться с ней молоком, плакать в мамкин подол и засыпать на печке под шуршанье важных усатых тараканов и бормотанье дедушки Степана.
...На печке завозился дед Степан и пробормотал спросонок:
— Опять внучек... Молодец сношенька! Нет переводу чапаевскому корню!
Два ряда покосившихся изб, крытых гнилой соломой, заплывшая суглинистой грязью улица — вот и вся деревня Будайки, она же и Грязевка. Речушка, протекавшая рядом, звалась Грязнухой.
Бедно жили грязевские крестьяне. Скудная земля жадно поглощала их труд, но не радовала урожаем. Землю жалели: «Обессилела матушка! Скотинки мало, навозцу нет, а на поту нашем, соленом, какой может хлебушко уродиться? Так и живем, пот сеем — слезы жнем!»
По утрам деревня оглашалась звонкими голосами и удалым свистом. Это школьники забегали друг за дружкой и, собравшись веселой стайкой, пропадали за околицей. Вслед им из окошек завистливо смотрели глаза других ребят, вынужденных сидеть дома из-за отсутствия теплой одежды.
Школа находилась за пять верст от деревни, на окраине города Чебоксары. Дорога к ней шла лесом. Кое в чем не добежишь...
...Вася кубарем скатился с печки.
— Ты куда в такую рань поднялся? — спросила мать.
— Надо. Учитель велел пораньше приходить... — нехотя ответил Вася, подматывая под лапти теплые портянки.
Он терпеть не мог вранья, но ведь не скажешь матери, что вчера вечером один мужик видал на лесной дороге рысь и что ребята сговорились поймать ее сегодня.
Туго подпоясав кожушок, он на ходу засунул за пазуху горячую черную лепешку и, схватив холщовую сумку с грифельной доской, выскочил на улицу.
Ватага ребят, возбужденно размахивая палками, галдела у дома Тимоши Кузнецова. Сам Тимоша деловито запихивал в свою сумку кусок рыболовной сети. Завидев Васю, он крикнул:
— Вась, вот она сеть-то! Достал!
Никитка Таранин путался в длинных полах материной кофты, поминутно поправлял сползавшую на глаза отцовскую шапку и суетился больше всех.
— Чего палкой-то сделаешь? Ты, Вась, глянь, у меня во! — воинственно размахивал он длинным гвоздем. — Я ей в самое сердце воткну. Вот увидишь! Небось сразу подохнет!
— А ты и молоток прихвати! — серьезно посоветовал Сашка Федоров.
— На кой? — удивился Никитка.
— Хвост ейный к дереву приколотишь, а уж тут мы ее палками прикончим.
— Ну тебя! Я дело говорю. Вась, ты смотри, как я на нее наскочу! — Замахнувшись гвоздем, Никитка рванулся вперед и... упал. Одежда длинная — на подол наступил...
Перед лесом Вася остановил товарищей:
— Вот чего. Вы как ее будете палками бить? Все враз?
— Ага!
— Ясное дело.
— Сразу вдарим!
— А вот и нет! Ежели все враз, так у нас палка на палку придется. Надо, как при молотьбе: один за одним и без роздыху. Главное, стараться по башке попадать.
— Чур, я первый вдарю! — загорячился Сашка.
— Ну-к что ж, бей первый, — миролюбиво согласился Николка. Он всегда со всеми соглашался и именно этим доводил ребят до белого каления. Вот и сейчас Никитка ни с того ни с сего взбеленился.
— «Ну-к что ж!» — передразнил он Николку. — А ежели рысь около меня или тебя выскочит, тогда как? Ну-к что ж, рысь, подожди маленько, когда Сашка подоспеет, да?
— Не пищи, Комар пискучий! — заорал Сашка. — Тебя не спрашивают!
— Скажи, ка-а-кой! — Никитка даже заикаться стал от возмущения. — Я-то не комар, а вот ты горло дерешь, как тетки Дарьи петух бесхвостый!
— Да не орите вы! — рассердился Вася. — Кому способней будет, тот и вдарит. А сейчас надо в оба смотреть, а то упустим...
Глухие снега завалили лесную чащобу. Заиндевелые ветки, нависшие над дорогой, изредка обсыпали ребят колючей морозной пылью. Мальчики примолкли; только скрипучий хруст снега под лаптями нарушал жутковатую тишину.
Забежавший вперед Никитка обернулся, ткнул пальцем вверх и присел растопырясь, как наседка. Все насторожились. Никитка повторил сначала. Вытаращив глаза, ребята старались понять таинственные сигналы. Вася возмутился:
— Ты давай словами говори, а кулаками не махайся.
— Ян говорю, черти беспонятные! Я же вам понятно подсказываю, что дядя Семен на этом месте рысь видал. Тут и надо залечь и смотреть вверх. Рысь-то, она и с дерева спрыгнуть может.
Вася и Тимоша растянули сеть и замерли в ожидании. Остальные залегли по обочине дороги, держа наготове палки, чтобы в любую минуту нанести рыси сокрушительный удар.
Мороз теперь подобрался к ним вплотную. Злорадно, с вывертом ущипнул их за носы и быстро заморозил выступившие слезинки. Потом просунул ледяные руки под кожушки, под рубашки, погладил по спине и наконец крепко ухватил за ноги.
Тимоша поежился, Вася решительно положил сеть.
— Да мы, может, и не тут вовсе ждем...
— Конечно, не тут! — вскочил Сашка. — Нашли кому поверить — Комару!
Поднялся шум. Каждый кричал, что он точно знает, где сейчас сидит рысь. И все наперебой обвиняли друг друга во вранье.
— Довольно орать-то, в школу опоздаем! — опомнился Вася и пустился бежать. Приятели бросились вдогонку, что есть силы топая окоченевшими ногами и потирая рукавицами посиневшие носы.
— Ух и знойно! — пожаловался Саша.
— Мороз злющий, — как всегда, согласился Николка.
— А я и не замерз, мне жарко! — с трудом шевеля губами, похвастался Никитка и лихо сдвинул шапку на затылок. Тимоша даже сплюнул с досады:
— Ну до чего ты, Комар, врать здоров! Жарко ему, а сам посинел, как упокойник!
— Ему хлеба не надо, дай соврать!
— Одно слово — поперечный, его и мать так зовет!
— Да хватит вам! — заступился Вася. — А может, и правда ему жарко? А вам что, теплее от нытья становится? Молодец, Никитка, не сдавайся!
Никитка благодарно взглянул на Васю.
— А я и вправду не жамерж! — упрямо прошепелявил он и победоносно посмотрел на приятелей.
Когда запыхавшиеся ребята ввалились в школу, сторожиха тетя Поля уже громко звонила маленьким колокольчиком.
Урок начался нехорошо. Учитель, протирая платком запотевшие очки и близоруко щурясь, взялся за спинку стула.
— Иван Михайлович! — воскликнул Сережа Хамимулин. — Иван Михайлович, не садитесь на стул...
— А что с ним? — спросил учитель и нагнулся. В сиденье торчала булавка. В классе стало очень тихо.
— Это Серов и Ефремов сделали, — сказал Сережа. — И смеялись. Я видел... А вынуть побоялся...
Учитель положил булавку на классный журнал.
— Ефремов и Серов, встаньте. Правду ли говорит Сережа?
Федька Ефремов смотрел в пол и молчал. Серов расплакался:
— Это Федька заставил меня помогать. Это он придумал...
Ребята зловеще шушукались и угрожающе поглядывали на Ефремова.
— Ефремов, ступай домой! — приказал Иван Михайлович. — Я сам расскажу отцу, за что прогнал тебя.
Федька запихал тетрадки в нарядный ранец и, громко топая, пошел к двери. В дверях он остановился:
— А я скажу отцу, что вы ко мне придираетесь, и пусть он вас выгонит с нашей квартиры!
Показав язык всему классу, Федька хлопнул дверью.
...Грязевские ребята шли из школы молча. Каждый из них по-своему переживал сегодняшнее событие. Им уже представлялось, как Федька нажаловался отцу и Ивана Михайловича согнали с квартиры.
Учитель занимал во флигеле у купца Ефремова маленькую комнатушку, в которой раньше жила его мать, много лет служившая у Ефремовых няней. Два года назад, когда Федька заболел скарлатиной, она заразилась от него и умерла. Родных у Ивана Михайловича больше не было, и всю свою нежность он отдавал ученикам. Дети это чувствовали и платили учителю горячей привязанностью.
Вася мучился, стараясь понять, как смеет шлепоносый Федька, самый плохой ученик, грубить Ивану Михайловичу. И почему учитель, который знает все на свете, самый умный и ученый человек, терпит это?
У околицы Грязевки Тимоша остановился.
— Вася, чего с Федькой делать? Давайте не будем с ним говорить, а?
— И на парте пусть один сидит. И в переменку один ходит, — сдвинув брови, забубнил Николка.
— Уж никак он один не будет! — возразил Саша. — Около него завсегда Серов и Белозеров вертятся!
— Он их леденцами кормит... — Никитка сплюнул. — Сначала сам пососет, а потом им даст. Чистая правда!
Вася тряхнул головой:
— Отколотим! И надо ему так сказать: «Если ты, шлепоносый, будешь еще грубить Ивану Михайловичу и нажалуешься на него своему толстопузому отцу, мы тебя будем бить каждый день!» Небось испугается!
Васино решение всем пришлось по сердцу. Они давно хотели вздуть Федьку, но Вася всегда был против таких драк. Он разрешал драться только во время игры в «войну».
На другое утро грязевские ребята удивили тетю Полю, явившись чуть ли не за целый час до начала занятий. Они быстро распихали по партам свои сумки и выбежали на улицу.
Недалеко от школы тянулся глубокий овраг. Летом на его дне журчал ручей, а зимой он был полон снега. Через овраг был проложен мостик из трех досок с расшатанными перилами. Тут-то ребята и решили подстеречь Федьку. Ждать пришлось долго. Наконец вдали показался Ефремов. Он беззаботно поддавал ногой ледышку... и вдруг замедлил шаги.
— Нас заметил, — шепнул Никитка. — Удерет теперь!
— Смотрите в овраг и кричите: лиса, лиса! — скомандовал Вася.
Ребята заорали:
— Лиса! Вон, вона побегла! Ох и хвостина у нее, как огонь!
Федька старался бочком пробраться по мостику. Когда он дошел до середины, Вася быстро повернулся, сшиб Федьку с ног и уселся на нем верхом.
— Ну говори, будешь еще пакостить Ивану Михайловичу?
Федька молча барахтался, стараясь вырваться.
— Пускай побожится, Вась! — кричали ребята. — А то мы его сейчас в снег закопаем!
— Божись, Федька! Поздно будет!
Увидев беспощадные Васины глаза, Федька захныкал.
— Божись, жаба! Или мы тебя сейчас на дно покатим! — закричал Тимоша.
И оттого, что даже тихоня Тимоша зарычал, как медведь, Федька окончательно струхнул:
— Не буду, отпустите... крест святой, не буду!
— Отпустите его сейчас же! Что вы тут вытворяете? — раздался строгий голос. Ребята обомлели. На мостике стоял учитель.
...В учительской Федька сопел и молчал. Он не хотел рассказывать, за что ему попало. Учитель отпустил его и молча взглянул на грязевских ребят.
— Иван Михайлович, — сказал Вася. — Мы ведь еще его не били, так просто попугали... Он со страху орал.
Иван Михайлович неожиданно улыбнулся:
— Я все слышал. Ну, что ж, заступники, идите и впредь меня не защищайте, я это умею делать сам.
Весь класс поддержал грязевских ребят. С Федькой никто не разговаривал. Даже его дружки Белозеров и Серов старались держаться поодаль.
Как-то Федька явился в школу и, широко улыбаясь, высыпал из кулечка на учительский стол немного конфет:
— Ребята, кто хочет ландринок, налетай!
Класс ответил гробовым молчанием. Серов с Белозеровым шагнули было к столу, но, оглянувшись на остальных, спрятали руки в карманы и, избегая Федькиного взгляда, поплелись на заднюю парту.
Федька зло дернул ворот новой рубахи.
— Пущай лежат... Иван Михайлович схрустает!
Вася молча взял тряпку и смахнул конфеты на пол. В класс вошел учитель.
— Что это под ногами хрустит? — удивился он.
Ребята молчали. Увидев конфеты, Иван Михайлович сразу догадался, в чем дело. Под усами мелькнула усмешка.
— Дежурный, — строгим голосом позвал он. — Почему в классе грязь?
Никитка вылетел из класса и через минуту явился с метлой на плече. Надувая щеки, чтобы не фыркнуть, он старательно замел конфеты на бумажку и, сморщив нос, вынес их вон. В классе послышались сдержанные смешки, но учитель застучал мелом по доске, и все стихло.
Буквари имелись только у Ефремова и Серова, остальные учились с доски. Иван Михайлович писал, а ребята списывали на свои грифельные доски. Иногда для того чтобы дети научились применять свою грамотность в жизни, учитель спрашивал их, какие вывески они прочитали на улицах. Ребята докладывали наперебой: «Бакалейная лавка», «Шорник», «Булочная»... Федька тоже поднял руку.
— Ну что ты прочитал, Ефремов?
Федька подмигнул Серову и ухмыльнулся:
— Самую хорошую вывеску: «Трактир».
Класс притих. Все почувствовали, что Федька опять старается досадить Ивану Михайловичу. И действительно, тот потемнел.
— Да, дети, — сдержанно сказал он. — Эта вывеска встречается чаще других, но это отнюдь не значит, что она самая хорошая, как утверждает Ефремов. Как раз наоборот... И я очень хочу, чтобы вы, когда станете взрослыми, не знали бы дорогу в это заведение...
Иван Михайлович снял очки и, протирая их, задумчиво смотрел куда-то поверх ребячьих голов. Видимо, близорукие, добрые глаза Ивана Михайловича увидели что-то очень хорошее, потому что лицо его прояснилось.
Вася даже обернулся, желая узнать, на что так пристально глядит учитель, но, кроме давно знакомой бревенчатой стены и щелястого шкафа с незакрывающимися дверцами, ничего не заметил.
...В большую перемену ребята высыпали на школьный двор. Щеголяя новой рубахой, Федька нарочно не надел свою синюю с барашковым воротником поддевочку.
Заложив руки за спину, он прохаживался по двору. Пуговицы на вороте горели точно золотые. Но никто из ребят не смотрел в его сторону. Федька замерз и направился в школу. В дверях он налетел на Тимошу. Не зная, на чем сорвать злость, дернул заплатку на рукаве Тимошиной рубахи.
— Эй ты, рвань коричневая, зашей себе рубаху!
Заморгав от неожиданности, Тимоша посмотрел на разорванный рукав, и крупные слезы одна за другой покатились по щекам... Расталкивая ребят, к Тимоше и Федьке кинулся Вася.
— Опять ревешь? — возмущенно глянул он на Тимошу и повернулся к Федьке: — Ты чего лезешь к человеку?
Федька отставил ногу и прищурился.
— Не очень, не очень... Так я тебя и испугался, лапотник!
— А ты кто такой, чтобы Тимохе рубаху рвать? Ты чего над его одеждой насмехаешься, жабья твоя душа!
— Дать ему, чтобы не фасонил!
— Задавала шлепоносая!
— Пусти, Вась, мы ему сейчас покажем! — галдели возмущенные ребята, надвигаясь на Федьку. Вася растопырил руки, загораживая Федьку.
— Ну если нам не велишь, так сам ему привесь! — чуть не плача просил Никитка.
Федька был уверен, что перед окнами школы ребята не посмеют драться.
— Дай ему, Вася! Привесь! — передразнил он. — Тоже мне, нашли вожака — Вася, Вася! А у Васи и фамилии-то нет. Кличка, как у собаки — Чапай! Чапь-чапь! У хороших людей таких фамилиев не бывает!
Задохнувшись от оскорбления, Вася ухватил Федьку за ворот и влепил звонкую оплеуху. Федька кинулся на Васю.
— Иван Михайлович идет! — крикнул Саша. Враги отскочили друг от друга.
Дома Вася сразу забрался к деду на печь. Со всеми своими горестями и радостями он бежал к дедушке Степану. Больше не с кем было потолковать о мальчишеских делах.
Гришанька был намного младше Васи. Старшие братья Михаил и Андрей вышли характером в отца, с ними не больно разговоришься... Подойти к отцу со своими заботами Васе и в голову не приходило. Суровое, всегда озабоченное лицо Ивана Степановича отпугивало мальчика. Дед Степан сам дивился угрюмому характеру своего сына. Вася не раз слышал, как мать горько жаловалась дедушке на отца:
— Уж я ли, тятенька, не работница, а все не угождаю Ивану Степановичу (она звала мужа по имени-отчеству). Слова ласкового не скажет, все срыву да со зла!
Дед гладил плачущую сноху по голове:
— Катя, не злой он, а нужда его грызет... Ворочает, ворочает, как медведь, а в доме все недохват да недоед!..
То, что Иван Степанович ворочал, как медведь, была истинная правда. Сила у него была богатырская. Как-то раз покуривавшие на завалинке мужики вздумали над ним подшутить.
— А слабенок ты, Иван! — подсмеивались они, имея в виду худое хозяйство Чапаевых. — Прямо сказать, слабоват!
Иван Степанович сделал вид, что не понял намека. Усмехаясь в густую бороду, он подошел к чьей-то лошади, бродившей по улице, подлез ей под брюхо и пронес ее на себе перед ошеломленными мужиками: «Ну-ка, гляди, народ, какая у Ивана Чапаева силенка!»
Мужики ахнули, а Иван Степанович, как ни в чем не бывало, опустил лошадь и уже без улыбки сказал:
— Ежели бы у меня столько счастья было, сколько сил, я бы, как дуб вековой, в землю врос, никакой буре не вывернуть!
Вася тогда даже покраснел от гордости за отца, а Иван Степанович, заметив сына, сразу насупился и приказал не вертеться под ногами...
Дедушка всегда находил для Васи ласковое слово.
— Деда, почему у нас фамилии нету?
— Это как же так — нету? — удивился дед. — Фамилия наша — Чапаевы.
Вася опустил голову:
— Федька Ефремов говорит, что это не фамилия вовсе, а кличка... чапь-чапь.
— Правильно Федька сказал. Моя это кличка. Пока в крепостных ходил, у меня и клички не было. А когда вышла нам воля, я у Федькиного деда, купца Ефремова, в сплавщиках работал. По Волге лес сплавляли. У нас, будайковцев, сам знаешь, чапь, чапай — значит: подымай, подхватывай. Вот я и покрикивал. — Дед выпятил грудь и зычно закричал: — «Эгей, ча-а-апь, ча-а-пай!» Вскочу, бывало, на бревно, а оно все в пене крутится, на дыбки норовит встать, и давай за отбившимися бревнами гоняться. Толкаешь багром лесину, а она, голубушка, своим ходом к плотовщику идет. «Эгей, не зевай, чапа-а-ай!» Вот и прозвали меня Чапай. Когда сыну моему старшому, Алексею, твоему дядьке, пришло время лоб брить — в солдаты идти, его там и спросили, какая у него фамилия. Алексей-то, недолго думавши, и скажи — Чапаевы мы! Так в бумагах и записали. И стала моя кличка звонкой фамилией. Зазорного в этом ничего, самое трудовое слово... Я, Васятка, так понимаю, что по труду кличка — большой почет! Сразу человека понять можно, кто он есть.
Дед пошевелил бровями и вздохнул:
— Да, внуки мои любезные, было бы сейчас крепостное времечко, я бы до гробовой доски все в Степках бегал. «Люди добрые, кого хороните?» — «Да Степка преставился». А в гробу твой дед лежит, борода седая до колен... Но скорей всего, не дожил бы я до седых волос. Счастье мое, что волю объявили, иначе давно бы мои косточки в могилке сгнили. Непокорен был и с гордыней. Все упреждали: «Помрешь ты, Степан, под розгами...» Барыня наша, помещица Полиновская, своих крепостных вовсе за людей не считала. Прямо сказать — дикая барыня была. Порола нещадно! Заместо палача при ней кучер Сенька Кривой состоял. А иной раз и сама так распалится, что хвать у Сеньки из рук лозу и давай чью-нибудь спину под живое мясо разделывать.
Вася похолодел.
— Дед, за какие ж провинки она так людей била?
— Какие там провинки! Так, зазря! Сенька Кривой да Дуська Востроносая, ключница, взъедятся на кого-нибудь, кто им не по нраву, нашепчут барыне, а та, не разобравши дела, сразу на конюшню посылает пороть. Или того хуже, в солдаты без очереди сдаст. Девок стригла, в лесу к дереву привязывала...
— И чего же вы терпели? Вас ведь много было, а барыня одна!
Дед Степан покачал головой:
— Милок ты, милок! То-то и оно, что не одна она была. Пробовали мы красного петуха подпустить. На то имение спалили и барыню бы не помиловали, да проворонили. В чем спала — убегла. Потом как понаехали к нам казаки, как начала барыня лютовать — и стар и млад под розги пошли...
Странное дело, Васе казалось, что все это он видел и сам знал людей, которых давно приютила земля будайковского кладбища.
Тихонько рассказывает дед, а Вася слышит, как гудит толпа крестьян, с кольями, вилами, косами, топорами подступая к барской усадьбе. Лезут на чердак бородатые мужики, шарят в темных углах, вытянув руки, как слепые...
Из дома, из амбаров вырывается дым и огонь. В полнеба распустил свой хвост красный петух. Прочь от родового имения мчится коляска. В ногах у барыни скулит от страха Дуська Востроносая. Сенька Кривой наотмашь хлещет лошадей, прыгает коляска, мчась без дороги в черную, как деготь, ночь. Простоволосая, растрепанная, как ведьма, барыня оглядывается назад и грозит костлявой рукой, а лицо у нее, как у Федьки Ефремова. Никак не может Вася догнать коляску. Уж так быстро бежит, аж дышать нечем.
— Ну, подожди! Я тебе покажу, как Тимохину рубаху рвать! — чужим голосом кричит Вася...
— Милок, да ты, видать, заснул? — спрашивает дедушка Степан.
Вася таращит глаза и сам не может понять, что с ним было.
— Пускай его спит! — смеется Андрей. — А ты, дед, рассказывай дальше.
— А я и не сплю вовсе, я все слышал.
— Да я вам допрежь сказывал, как нам это обернулось. Изгалялись над нами — что барыня, что казаки, — страшно вспоминать. Много народу тогда сбежало... поминать славного казака Степана Тимофеевича.
— А что стало с теми, которые убежали? — тихо спросил Андрей.
— Чего стало... — вздохнул дед. — Которые попались, которых поубивали, которые без вести сгинули. Без головы какая уж вольница — так скитались где придется...
— Зря это все. И Разин Степан погиб зазря! — задумчиво проговорил Андрей.
— Это как же так ты рассудил? — заволновался дед. — Не зазря, а за народ! За мужицкие слезы голову сложил! Казнили его, заступника нашего, а народ его не забыл и во веки веков не забудет! Велено было во всех церквах Степану Тимофеевичу анафему петь. Это, стало быть, проклясть его, чтобы душа до скончания века в адском пламени горела, мучилась. А попы диву давались: что ни поминание, у всех раб божий убиенный Степан записан! Кровавыми слезами плакал народ по атаману. После него и надеяться стало не на кого... Осиротел мужик.
Андрей тряхнул кудрями.
— Ничего, еще найдутся атаманы. С умом возьмутся — и полетят все бары с царем-батюшкой вместе! Дождется народ вольной жизни.
— Андрюшка! Ты чего городишь-то? — испугался дед. — За такие речи тебя знаешь куда упекут?
Андрей засмеялся:
— Знаю. Куда Макар телят не гонял! А там уж много наших... Ничего, живут!
Вася впервые видел брата таким. Глаза Андрея горели синим огнем. Лицо стало веселым и дерзким. Дед тоже был поражен видом внука. Он торопливо перекрестил его.
— Господь с тобой. Смотри, парень, с огнем шутки плохи!
Андрей присвистнул и соскочил с печки:
— Хоть ты, дед, не пугай! И без тебя пугал много!
Вечером, когда Андрей колол дрова, а Вася таскал их в избу, он не выдержал и спросил:
— Андрюша, Иван Михайлович нам говорил, что мы Доживем до такого времени, когда все ребята будут ходить в хорошей одежде и книжки будут у каждого. Правда это?
— Правда! — твердо ответил брат. — Будет такое время.
Вася нерешительно потоптался на месте.
— Андрюша, а вот ты сказал, что скоро бары с царем полетят. А купцы?
Андрей внимательно посмотрел на братишку.
— У тебя что длиннее: уши или язык?
— Это ты к чему?
— А к тому, что скажешь тебе, а ты пойдешь по деревне трезвонить, как пономарь...
— Андрюша, молчать буду! Хочешь, земли съем? — Вася стремительно нагнулся и наскреб горсть мороженой земли. Он уже поднес ее ко рту, но Андрей шлепнул его по руке.
— Брось! Только дураки так делают! Слушан. В Чебоксары приехал один чуваш. У него народ собирается, книжки читают про то, как надо жить, чтобы народ с голоду не мер. Этот чуваш много чего знает. Грамоте его выучил один гимназист из Симбирска. У того гимназиста старший брат тоже за народ шел... и за это царь его повесил...
— А мне нельзя туда пойти, книжки послушать?
Андрей даже рассердился:
— Подрасти сначала! Вот дурак я, что рассказал.
— Ну ладно, не буду спрашивать, только ты мне про купцов-то не сказал: полетят они?
— Сами переведутся! — буркнул Андрей. — Таскай лучше дрова. Посидели, и хватит.
Вася понял, что больше брат ничего не расскажет. «Скорей бы вырасти... — думал он. — Дед говорит, что есть такая богатырская трава... А где растет, неизвестно. Вот найти бы!»
Отшумело весеннее половодье. Катерина радовалась, что заморенная коровенка дотянула до новой травы. Но вдруг на семью Чапаевых обрушилось несчастье. Отец, плотничавший вместе с Михаилом и Андреем у купца Тихомирова, упал с лесов и сломал ногу. Прямо с работы сыновья отнесли его в городскую больницу, а когда вернулись, купец отказал им, сославшись, что они, дескать, работали у отца в подручных и что он не может доверить им самостоятельную работу.
Так, нежданно-негаданно, семья лишилась единственного заработка.
На другое утро дед Степан молча оделся и ушел куда-то. Вернулся к вечеру довольный.
— Ходил к Тихомирову, обсказал ему, какое наше положение. Смяк купчина, нанял меня с Мишкой и Андрюшкой в грузчики. Хлеб на баржи будем грузить!
— Грузчиком? — охнула Катерина. — В ваши-то годы?
Дед обиделся:
— А какие мои годы? Как ты можешь их считать, ежели я сам того не знаю? Ты гляди, как бы я твоих парней заместо рукавиц за пояс не заткнул!
Дед приосанился и погладил бороду:
— Не бойсь! Выдюжим! А там Иван из больницы придет... Бог не выдаст, свинья не съест!
Ребята, причесанные и умытые до глянца, сидели чинно, с торжественным выражением на лицах. Сегодня Должен быть экзамен для перевода во второй класс. Когда открылась дверь, они дружно встали и, как один, осипшими от волнения голосами поздоровались с вошедшими.
Первым вошел попечитель школы Фома Евстнгнеевнч Ефремов. За ним семенил поп Иона, который учил ребят закону божию. Последним шел Иван Михайлович.
Комиссия расселась за тонконогим учительским столом, который жалобно заскрипел, когда Ефремов положил на него толстые красные руки.
Поп Иона, не вызывая дежурного, сам прочел молитву. Ефремов в это время нашел глазами Федьку и подмигнул ему. Потом, зевая, перекрестил рот и обратился к Ионе:
— Давайте начинать, батюшка.
Иона закивал головой и положил перед купцом школьный журнал.
— Соблаговолите сами вызывать учеников.
Короткий, словно обрубленный, палец лавочника, сияя золотым перстнем, уперся в чью-то фамилию.
— Ку... Кузнецов Тимофей, — с трудом прочитал Ефремов, — поди сюды!
Красный от смущения Тимоша нескладно вылез из-за парты и, заторопившись, споткнулся. Вася с тревогой следил за другом.
— Ну-ка, Кузнецов Тимофей, ответь нам, какую молитву христиане опосля обеда читают?
— Благодарю тя, боже, яко насытив мя, — еле слышно читал Тимоша.
Вася глядел на худенького приятеля и думал: «За что благодарить-то? Тимошка говорит, что у них мука давно кончилась и картошка на исходе...»
— Хорошо, — прогудел поп. — А теперь прочитай великопостную.
Тимоша ободрился и скороговоркой зачастил:
— Господи, владыка живота моего...
— Постой, постой, — остановил Ефремов. — А скажи ты нам, Кузнецов, как это понимать — владыка живота моего?
Тимоша заморгал и выпалил:
— Это значит от болезни живота молитва. Увидев удивление на лицах экзаменаторов, он пояснил:
— Постом ведь все больше редьку едят, а от нее шибко брюхо дует... — Тимоша задумался и, что-то вспомнив, добавил: — Брюхо дует, а жрать все равно хотца.
Ефремов открыл рот, потом повалился на стуле и заржал, размахивая обеими руками:
— Ох-хо-хо! Уморил! Брюхо дует? Ах-ха-ха!
Иван Михайлович опустил голову. Поп растерянно вертел нагрудный крест.
Тимоша, ничего не поняв, перевел взгляд с лавочника на попа и заплакал.
«Эх, нашел перед кем реветь! — с досадой подумал Вася. — Сколько раз ему говорил: не реви. А уж если очень невтерпеж, ущипни себя незаметно — и все пройдет...»
Иван Михайлович не выдержал несчастного вида Тимоши.
— Ваше степенство, детям трудны для понятия церковнославянские слова. Это ведь еще первый класс!
Поп Иона благодарно взглянул на учителя.
— Младенческое понятие... Как им ни толкуй, все по-своему перевернут. И дома их наставить некому — темнота!
— Да-да, я из виду упустил это, — важно сказал Ефремов. — Ну хватит с него. Теперь вы, Иван Михайлович, спрашивайте.
Примеры на сложение и вычитание Тимоша решил без запинки. И с чувством прочел стихотворение:
Лица экзаменаторов прояснились, и в журнале появилась жирная четверка, коряво выведенная Ефремовым.
Когда очередь дошла до Васи, Ефремов, вытянув шею, пристально поглядел на мальчика, потом — это заметили все ребята — взглянул на Федьку, и Федька кивнул отцу.
— Это ты и есть чапь-чапь? — с издевкой спросил купец.
Вася вздрогнул, но быстро овладел собой.
— Моя фамилия Чапаев. А Чапай — это была кличка дедушки, когда он сплавщиком работал. Наша фамилия по этой кличке пошла, и ничего зазорного тут нет, когда кличка по труду дается!
Прищуренные глазки Ефремова зло блеснули. Ища сочувствия, он посмотрел на попа, потом на учителя и неопределенно протянул:
— Мм-да... какой разговорчивый...
Вася смотрел прямо в глаза лавочника, и от этого откровенно гордого взгляда Ефремову стало не по себе. Больше он не задал ни одного вопроса.
По окончании экзамена Иван Михайлович, поставив Васе пятерку, вопросительно взглянул на Ефремова. Попечитель досадливо отмахнулся: делайте, что хотите.
Вася уже возвращался на свое место, когда в классе вдруг послышался стон. Стонал Федька Ефремов, схватившись рукой за щеку.
— Федор, ты чего? — деланно-строго спросил Ефремов сына.
— Мгм-м-м, — мычал Федька.
— Зубки у отрока заболели, — услужливо объяснил поп Иона. — Я полагаю, отпустить его надо. Какой уж с него, болящего, спрос...
— А это как Иван Михайлович... — сказал Ефремов.
Иван Михайлович поглядел на Федьку. Он хорошо понял, что эта комедия придумана заранее, но тем не менее согласился:
— Ефремов, можешь идти домой. Завтра придешь ко мне, я тебя одного проэкзаменую.
Согнувшись в три погибели, скосив лицо, Федька с прежалостным видом потащился из класса. Ребята разочарованно смотрели ему вслед. Они страшно жалели, что хитрый Федька улизнул от позорного провала на экзамене.
— Ну, кажись, все! — закряхтел, подымаясь, Ефремов. — Милости прошу ко мне, закусить чем бог послал! А насчет Федьки вы, Иван Михайлович, не сумлевайтесь. Счет он лучше меня знает, особливо денежный. И молитвы тоже в памяти содержит, — обратился он к Ионе. — Сами видите, батюшка, ни одной службы не пропускает. Рощу в страхе божием!
— У него с русским языком плохо. Ошибок много делает, — резко сказал Иван Михайлович.
Ефремов похлопал учителя по плечу:
— Э-э, милый! Ему словесность и ни к чему — один он наследник мой! Это вам словесность хлеба кусок зарабатывает...
Вот теперь ребята заметили и солнечных зайчиков, прыгающих по стенам, и веселую синеву неба, льющуюся в окна. Шумной толпой, размахивая сумками, они ринулись на улицу.
— Анчутки, пра слово, анчутки! Чуть с ног не сшибли! — ласково заворчала тетя Поля, которую вместе с ее колокольчиком прижали к стене.
Опередив товарищей, Вася мчался домой. Надо было скорей рассказать деду и матери, что он выдержал экзамен и перешел — шутка сказать! — во второй класс.
Подбегая к дому, он увидел выходящего со двора Тимошкиного отца — дядю Гаврилу.
— Дядя Гаврила, мы с Тимошей во второй класс перешли!
Дядя Гаврила подошел к Васе и погладил его по голове.
— Васятка, беги на берег скорей, там деда Степана ищут... утоп он.
— Он... чего? — Вася уцепился за ремень дяди Гаврилы.
— Утоп, говорю, — тихо и строго повторил тот.
— Неправда-а! — тоненьким «голосом закричал Вася и, спотыкаясь, побежал на берег. — Неправда-а!.. — еще раз крикнул он и задохнулся.
«Врет дядя Гаврила. Дедушка лучше всех плавал! Дедушка, деда...» — шептал Вася, подбегая к шумящей на берегу толпе.
На куче мокрых мешков с пшеницей стоял купец Тихомиров. Красное лицо его кривилось от слез. Он прижимал к груди шапку и рыдающим голосом взывал:
— Православные, не дайте пропасть добру! Не постою за деньгами! Християне, пособите!
— Сам лезь! — угрюмо гудели грузчики.
— Пузо толстое, не утонешь! — визгливо подхватили бабы. — Один уж из-за твоей мошны рыб кормит!
— Где дедушка? — спросил Вася у какого-то мужика. Тот махнул рукой на Волгу. На середине реки медленно кружила лодка. В ней Вася разглядел братьев Мишу и Андрюшу. Они опускали и подымали длинный багор.
— Вон лодка, лодка Степанова вынырнула! — вскрикнул кто-то.
Вася увидел, как к берегу подносило волной перевернутую вверх днищем дедушкину лодку. Мужики сняли шапки, бабы закрестились, словно это была не лодка, а жуткий просмоленный гроб.
— Вася, я тут, — тихо сказал подошедший Тимоша. — Ты, Вась, сядь. Давай рядом сядем, я тебя накрою, а то ты трясешься... — Рука друга крепко обняла Васю и заботливо натянула на него полу своей кацавейки.
Дедова лодка уткнулась носом в песок и замерла.
— Вась, ты поплачь! Ей-богу, полегчает... я уже знаю...
Вася молчал. Он с трудом понимал доносившиеся до него обрывки фраз.
— Течь в ней, а загрузили и не посмотрели.
— Буксир-то, как увидел, что баржа набок заваливается, тросы обрубил и был таков.
— Боялся, как бы его не затянуло.
— Никто не хотел на лодках к ней подойти. Тихомиров златые горы сулил, вот Чапай и польстился!
— Зачем врешь? Ну зачем врешь? Ты слыхал, чего он говорил-то?
— Не-е...
— Он Тихомирову прямо в глаза сказал: «Не твое добро спасать еду, а мужицкий труд!» И поехал. Первый раз пофартило ему, мешков десять сгрузил с баржи в свою лодку. А во второй раз, только подгреб, а баржа ушла на дно и его с собой затянула.
— Ни разочку и не вынырнул. Видно, на самое дно попал...
Тонкий месяц явственно обозначился на вечернем небе, когда нашли деда.
Сняв шапки, люди обступили распростертое на песке могучее тело старого Чапая.
— Богатырь был!
— А смерти-то не все ли равно — богатырь али калечный какой? С ней ведь драться не будешь...
Андрей, стуча зубами, торопливо одевался. Он нырял за дедом.
— А где Катерина? — спросил кто-то.
— В городе. У отца в больнице, — ответил Михаил. И в это время над берегом пронесся отчаянный крик. Вася увидел бегущую мать. Народ расступился, ослабевшие ноги Катерины подкосились, и она, заголосив, рухнула на грудь деда Степана.
— Тятя, тятенька! Свекор-батюшка! На кого ж ты нас покинул, касатик наш? Не слыхивала я от тебя плохого слова, родимый мой! Оставил ты внучаток своих... Пошто, не сказамшись, собрался в дальний путь-дороженьку?..
Вася кинулся к матери. Катерина судорожно прижала к себе худенькое, трясущееся тело мальчика.
— О-ох, Васенька! Нету у нас дедушки...
Что-то холодное, сдавливающее Васину грудь, отошло, откатилось, и он отчаянно закричал:
— Ой, дедушка! Деда милый, ты зачем утоп?!
Тихомиров похоронил деда за свои счет. На могиле он сказал:
— Ежели на моей работе с человеком несчастье приключилось, должон я свой христианский долг выполнить? Должон. Глядите, люди, как благолепно раба божия Степана погребаем. С певчими...
Тихомиров сделал земной поклон могиле:
— Прости меня, грешного, Степан, а только не виновен я в твоей смерти. Без воли господней, сказано в писании, ни один волос не упадет с главы человека. Значит, так богу было угодно, все в его власти...
Народ молча слушал чванящегося купца. Многие знали то, пего не договаривал Тихомиров. Давая деньги на похороны, он оговорил, что Михаил и Андрей должны отработать ему этот долг.
...Засуха глотала пожелтевшие побеги на растрескавшейся от жары земле. Люди, выбившись из сил, таскали на свои огороды воду, которая высыхала, не успевая пропитать землю. Ребятишки бродили по лугам, набивая животы кислым вялым щавелем, или вертелись у лабазов, как воробьи, подбирая с «пыльной земли золотистые тяжелые зерна пшеницы. В лучах неистового солнца, сжигающего все своим знойным дыханием, на Поволжье шел голод.
— Слышь, мать, — облупливая вареную картошку, сказал Михаил: — В Царицыне, говорят, с голодухи мор начался...
Мать уронила высохшие руки на колени:
— У нас тоже картошки осталось раза на четыре... Занять не у кого, у всех она к концу подошла.
В дверь сильно постучали, и тут же в избу ввалился незваный гость — купец Тихомиров. Мать испуганно ойкнула.
— С радостью, с радостью пришел, не бойсь! — успокоил он и, перекрестясь, опустился на широкую лавку. Заплывшие глазки зашарили по избе и остановились на картошке, рассыпанной по столу.
— Ужинаете? Ну, хлеб да соль!
— Про хлеб-то мы давно забыли, — огрызнулся Андрей. — А что солоно живем, это верно. Солоней некуда.
Тихомиров ухватил себя за бороду.
— Знаю, знаю, что без кормильца остались, потому и пришел. Вот, парни, дело какое... Не хотел я при народе об нем с вами толковать. Старые мои рабочие могли на меня в обиде быть. Дело-то денежное, сразу вы поправиться сможете. А я так рассудил — дед Степан утоп, мое добро спасаючи, — значит, должон я вам сочувствовать... Баржу с хлебом в Царицын поведете! Согласны?
— Нет, нет, не надо! — побелев, вскрикнула мать. — Боюсь я: свекор утоп... не ровен час...
— Молчи, мать! — перебил Михаил. — Благодарствуем. Мы с братом согласны. А как расчет будет? Нам бы хоть часть вперед получить.
— Вперед так вперед! — согласился заметно обрадованный купец. — За этим остановки не будет! Вот покамест семье на харчишки.
Он щелкнул об стол золотым пятирублевиком и поднялся.
— Завтра приходите баржу грузить, а послезавтра с богом в путь!
— А как же с долгом нашим, что на похороны дали? — спросил Андрей.
— Ох ты! Забыл я про него! — Купец шмыгнул глазками в сторону. — А бог с ним, с долгом. Вижу, как живете... Я тоже, чай, крест ношу. Долг я вам прощаю!
Как только купец ушел, Вася подскочил к столу. Золотая деньга, лежащая на краю стола, казалось, светилась. Так вот оно какое, золото! Этот маленький кружочек вмещал в себе хлеб, крупу, может, даже сахар.
— Как думаешь, — спросил Андрей у Миши, — это он нам под расчет дал али половину?
Михаил пожал плечами:
— Навряд ли он вперед все отдаст. Жмот ведь.
— А все-таки он нас пожалел, — вступился Вася. — Ведь мог же он других нанять?
— Совесть, наверно, заела, что деда на погибель послал, — задумчиво проговорил Михаил, и все согласились, что и среди купцов попадаются совестливые.
Не знали Чапаевы, что не к ним первым обратился Тихомиров, только везде получал отказ. Слухи прошли, что в Царицыне холера. Братья узнали об этом уже в пути.
...Как-то, забежав в больницу к отцу, Вася застал у него дядю Гаврилу. Он принес больному кусок вареной свиной требухи. При виде мясного Вася почувствовал, как во рту накапливается слюна, но старался не показать виду, что ему хочется есть. Отец снова завязал требуху в тряпицу и передал Васе.
— Матери снесешь.
— Кормят меня тут, — пояснил он дяде Гавриле, — а у них, наверное, тараканы и те с голоду воют. Плохо мое дело, Гаврила. Выйду из больницы, так еще незнамо, сколько на костылях прошкандыбаю. — Иван Степанович мрачно оглядел забинтованную ногу.
— Слышь-ка, Иван! — хлопнул себя по лбу дядя Гаврила. — Я у Толмачихи подрядился свиней пасти. Давай я Ваську в подпаски возьму? Трудно мне одному: такие, я тебе скажу, норовистые свиньи, целый день за ними бегаю. Я уж говорил с Толмачихой, хотел своего Тимошку приспособить. Она согласна... Пойдешь, Вась, со мной свиней пасти?
— Пойду, пойду! — обрадовался Вася. После отъезда братьев он потихоньку от матери пытался наняться в грузчики. Но над ним только посмеялись: «Какой из тебя грузчик, каши ты еще мало ел!»
— Толмачиха три рубля за лето платить будет, — продолжал дядя Гаврила. — Опять же сбой, когда свинью режет, тоже пастухам полагается.
— У тебя у самого четыре рта, куда еще нахлебника берешь? — угрюмо проговорил отец.
Дядя Гаврила заторопился:
— То есть как это — нахлебника? Чай, я за Ваську работать не буду. Он сам свой хлеб заработает,
Отец в упор глянул на Гаврилу.
— Ты ведь Тимошку своего хотел взять?
— Да нельзя ему, Тимошке-то. Дома матери помогать надо.
Иван Степанович усмехнулся:
— Ох, и языкатый ты, Гаврюшка! Тебя и в парнях-то никто переспорить не мог. Таким и остался... Ну, спасибо тебе!
Дядя Гаврила рассыпался дробным, сипловатым смехом.
— И ты, Ванька, тоже не переменился. Легкости в тебе никогда не было. Дремучий ты человек.
...Напраслину взводил на свиней дядя Гаврила, обвиняя их в норовистости. Свиное стадо послушно торопилось на выгон и целый день рылось в земле, аппетитно чавкая и похрустывая какими-то корешками. А пастухи располагались под кустиком, на пригорке, и, полеживая, любовались синей Волгой с проплывающими пароходами.
Дядя Гаврила — бывший солдат — рассказывал Васе про войну и учил рубать шашкой.
Свиньи в ужасе шарахались в стороны, когда Вася во весь опор мчался верхом на палке, то бишь на коне, врезаясь в колючие заросли татарника, и наотмашь рубил спесивые головы в малиновых шапках.
Деревянная шашка-самоделка в конце концов не выдержала и сломалась. Тогда дядя Гаврила сделал Васе драгоценный подарок — отдал свою старую шашку, невесть зачем принесенную с войны.
У Царицына навстречу барже вышел катер под черным флагом. С катера сообщили, что в городе холера. Приказчик Тихомирова Иоганн Карлович добился разрешения торговать с баржи. Покупатели могли подъезжать на лодках.
Продажу должны были вести братья Чапаевы. Сам приказчик, оберегая свою жизнь, хотел уехать на буксире подальше, чтобы в безопасном месте дождаться Михаила и Андрея. Но братья, понимая, какой опасности они подвергаются, общаясь с людьми из зараженного города, наотрез отказались выполнить это распоряжение.
— Мы подрядились баржу довести — и довели. Давайте нам расчет, сколько положено. А торговать дело ваше, Иоганн Карлович, вы приказчик.
Мечты хитрого немца продать голодающим зерно по баснословным ценам лопнули, как радужные мыльные пузыри. Остаться же на барже и провести торг с риском для своей драгоценной жизни он боялся.
Напрасно он орал и топал ногами. Братья стояли на своем. Тогда немец выложил перед Михаилом кучу денег. Но и это не помогло. Братья уперлись:
— Не хотим погибать от холеры!
Обозлившийся приказчик прогнал их, не заплатив ни гроша. Попросившись, Христа ради, на попутную баржу, братья, без копейки в кармане, добрались до Балакова.
Высадившись на берег, они долго бродили по городу и наконец решились постучать в бедную мазанку, попроситься ночевать. Хозяин домика, портной Шуйский, оказался добрым человеком. Узнав, как попали братья в беду, он оставил их у себя. А через день нашел им работу на лесном складе купца Цветкова.
Чапаевы не знали, как и благодарить Шуйского, а он твердил одно:
— Чего уж... Об чем разговор вести? Работайте, оперитесь, а там видно будет... Живите у нас. Жена на всех постряпает, глядишь, и деньги целее...
Михаил и Андрей жадно ухватились за работу. Балаково им понравилось. Маленький торговый городок жил сытно. В центре города по воскресеньям и средам шумел базар. Тучи мух жужжали над мясными рядами, где топырили ноги розовые, облитые жиром бараньи туши. Пчелы облепляли телеги с арбузами, дынями, яблоками, ползали по бадьям, наполненным душистым тягучим медом. Калачники бойко торговали румяными, поджаристыми калачами. Бабы, стоя около глиняных горшков, звонко зазывали отведать топленого молочка с холодненьким каймаком. А самое главное для братьев было то, что нашелся спрос на их сильные молодые руки. Была работа.
Подошла осень. Наступили утренние заморозки и холодные вечера. Работа свинопасов окончилась. Дома было очень плохо. Отец, вернувшийся из больницы, хромая, ходил по Чебоксарам в поисках работы и под вечер чернее тучи приходил домой. Положив больную ногу на лавку, он молча перебирал свой плотницкий инструмент или, облокотясь на стол и подперев кулаком щеку, надолго задумывался.
У околицы запела гармонь. Иван Степанович со злостью задернул занавеску на окне:
— Скоро с голоду пухнуть будем, а у них все гулянки на уме... И чего отцы смотрят?
— Молодость, Иван Степанович, — оправдывала мать гуляющую молодежь. — Молодым и хлеба не надо, дай погулять! Сам-то забыл, что ли?
Лежа на печке, Вася закрывал глаза и представлял, как все они скоро распухнут с голоду. Тяжелые мысли одолевали Васю, и он вертелся с боку на бок, злясь на Гришку, безмятежно спящего рядом с ним.
Мать ни с чего тихо плакала за печкой. Отец барабанил по столу костлявыми пальцами. В хлеву жалобно мычала голодная Жданка. Если бы не эта тощая коровенка, которая как-никак, а кружку молока в день давала, давно бы заколотили избу Чапаевы.
...В это тяжелое время и пришло письмо от Миши и Андрея. Десятки раз пришлось Васе перечитывать его вслух: «... И продайте все, родимые тятенька и родимые маменька, и приезжайте к нам. Как мы работаем, и семью прокормить в силах».
Семья ухватилась за письмо, как утопающий за соломинку. Начались сборы. Отцу посчастливилось найти покупателя на избу и корову. И вот, погоревав о родном гнезде, семья тронулась в путь.
Тимоша Кузнецов и Никитка провожали Васю на пристань. Сердце у Васи разрывалось при мысли, что он навсегда разлучается с друзьями. Тимоша, вздыхая, утешал его:
— Ты, Вась, не горюй! В Балакове-то, говорят, все ситный едят...
Вася даже остановился от поразившей его мысли.
— Ребята, знаете что? А вы приезжайте ко мне! И жить будем вместе, и в школу ходить, а?
Тимоша покачал головой:
— Где ж мы денег возьмем? На пароходе, чай, платить надо.
— А я знаю, — заявил Никитка. — Прошлым летом, когда дядя Трофим на балаковскую ярмарку ездил, тетка Луша моей мамке говорила, сам слышал: «Ничего путнего не привез, все деньги ветром из рук выдуло». А мамка ей отвечает: «Знаю, — говорит, — знаю, как в городе денежки по ветру летят. Нельзя, — говорит — мужиков одних отпущать...» Ты, Вась, эту ярмарку поищи. Как увидишь — деньга летит, так и лови ее.
— Что летают, я не слыхал, — задумчиво сказал Тимоша. — А что в городе деньгами бросаются, это и мой тятька говорил.
— Это как же бросаются? — усомнился Вася.
— А так, — пояснил Никитка. — Как мы — голышами. Раздерутся и давай деньгами пулять друг в дружку.
Успокоившись насчет платы за проезд, они занялись вопросом, как найдут Васю в Балакове.
— Ведь Балаково-то, слышь, не как Будайки. Он город огромадный!
— Как найдете? — удивился Вася. — Да очень даже просто. Вы приедете, пойдете по Балакову, а я тут как тут, из дому выду и у калитки жду.
Приятели повеселели. Конечно, они обязательно приедут к Васе и опять будут все вместе. Уж если Вася сказал, — верить можно.
...Пароход дал третий гудок и отчалил от пристани. Тимоша и Никитка так отчаянно замахали картузишками, как будто на них напали осы.
Давно из виду скрылась пристань, а Вася все вглядывался в ту сторону, досадливо протирая глаза кулаком. И только когда откуда-то сверху полилась чудесная музыка и над головой Васи на верхней палубе послышались веселые разговоры и смех, а в воду полетели, как разноцветные бабочки, бумажки от конфет, Вася пошел разыскивать свою семью.
В четвертом классе тускло мигал огонек, освещая груды узлов и ящиков. Пассажиры сидели на грязном полу или лежали на своем тряпье, задыхаясь от жара машинного отделения. Отец и Гриша уже спали, подложив под голову узлы. Мать достала свой кожушок и уложила Васю.
Иногда в четвертый класс сквозь плач грудных детей, нудное баюканье усталых матерей и тяжелый храп мужиков прорывалась смеющаяся, нарядная музыка. Постепенно все заглушил шум машинного отделения, и под него Вася заснул.
Васе снилась Жданка — худая, с большим животом. Она протяжно мычала, а мать гладила ее и говорила:
— Ничего мне не жалко — жалко Жданку. Такая понятливая корова была, ну прямо как человек, только говорить не может.
Вася проснулся. Рядом с матерью сидела какая-то незнакомая тетка.
— А продали-то хоть хорошим людям? — интересовалась она.
Мать вздохнула:
— Хорошим!.. Тоже жалостливые до скотины... Обижать не будут, а все равно сердце болит... Перед отъездом, вечером, как стадо пригнали, Жданушка и прибрела к нашему дому. Уперлась в ворота и мычит. Я кричу ребятам: «Оглохли, что ль? Впустите Жданку-то!». А сам мне и говорит: «Ты что, Катя? Аль у тебя память отшибло? Жданка-то не наша теперь, ее, — говорит, — отогнать надо». Я за печку схоронилась да как заплачу... — Мать покачала головой и жалобно улыбнулась: — Дуры ведь мы, бабы.
Вася испугался, что она и сейчас заплачет. Он высунул нос из-под кожушка и позвал:
— Мама!
Катерина Семеновна быстро обернулась к нему.
— Проснулся, Васенька? Вставай! Гляди, какая благодать — теплынь, солнышко светит! Отец с Гришанькой пошли на корму сидеть.
Женщина в упор разглядывала Васю, и от этого пристального взгляда ему стало не по себе.
— Тоже твой? — спросила она у матери.
Мать с гордостью посмотрела на Васю:
— Мой!
— Красивенький... — задумчиво проговорила женщина. — Нежненький, на девочку похож.
Этого только не хватало!
Вася рывком поднялся и тряхнул головой. Спутанные вьющиеся волосы отлетели назад, открывая разрумянившееся ото сна лицо с сердитыми глазами. «Слепая она, что ли? — думал Вася. — Сказала тоже — на девочку!»
А тетка как ни в чем не бывало продолжала:
— Счастье тебе в детях, Катерина. И у меня парнишка бойченький был, а как погорели мы, — вовсе не в себе сделался... Вон в углу сидит.
Вася взглянул в соседний угол. Там сидел подросток и лил из кружки воду на большой узел. Женщина всплеснула руками:
— Пашенька, да что ж ты делаешь? На кой одежду мочишь?
Подросток вздрогнул и спрятал кружку за спину.
— Ма, горит... горит!
— Да, нет, Пашенька, нет, болезный мой. Нигде не горит. Мы по водичке едем.
Пашка заморгал и растянул рот в бессмысленной улыбке:
— Ну ладно...
— Вот и весь его разговор, — невесело усмехнулась женщина, обращаясь к Катерине Семеновне: — «Горит» да «Ну ладно...»
— С перепугу с ним это? — спросила Катерина Семеновна, жалостливо глядя на дурачка.
— Котят спасать в окно полез — его огнем и охватило. Еле вытащили. Обгорел не сильно, а на голову вот как подействовало.
— И куда теперь путь держите?
— К мужниной родне. После пожара мы трое с сумой ходили. Насобирали милостыню, чтоб на проезд хватило, и вот... едем. А спросить — куда? Там тоже с хлеба на воду перебиваются. Кишка кишке кукиш кажет!
Вася уверился, что интересного разговору от этой тетки не дождешься, и вышел на палубу.
На корме в деревянном загоне стояли большие красные коровы. «Значит, не снилось, а взаправду корова мычала», — подумал Вася. В загородке суетился низенький седенький старичок. Он таскал охапки сена и раскладывал перед коровами. Коровы лениво совали морды в сено, привередливо выбирая какие-то травины.
«Видать, сытые», — снова подумал Вася.
Старичок оглаживал крайнюю корову, которая тревожно косила глазом на реку и приглушенно мычала.
— Ты, Краснуха, что приуныла? — заботливо допытывался он у коровы и взглянул на Васю. — Вишь, какие пассажирки с нами едут. Другие-то ничего, а эта, видать, боится...
Васе очень понравился этот старичок — смешной, юркий, чисто домовик, поэтому он с готовностью поддержал разговор:
— Может, она заболела? Вот у нас Жданка была, так один раз какой-то вредной травы наелась, сильно болела. Думали, околеет...
— Тьфу, тьфу, тьфу, — троекратно сплюнул старик. — Тьфу, чтоб не сглазить, не больна она. Напугалась, обвыкнется.
— Дарьюшка! Дарьюшка, доить пора!
— Иду уж, иду, не надрывайся! — низким грудным голосом ответила подошедшая женщина. — Ну-ка, посторонись, милок! — ласково отстранила она Васю и вошла в загородку. Коровы повернули к ней головы и нетерпеливо замычали.
— Сейчас, сейчас, голубушки! — крикнула женщина, усаживаясь под первую корову.
Струи молока звонко ударились о подойник, и от этого звука Васе сделалось нехорошо. Пустой желудок, сжимался и причинял ноющую, тошнотную боль. Вася подошел к борту и сплюнул. Вдруг он почувствовал на плече чью-то руку. Старичок-домовичок заботливо глядел на побледневшего мальчика и протягивал ему большую кружку.
— Хочешь молочка?
Вася молча кивнул и жадно припал к кружке.
— А ты не торопясь, не торопясь, — уговаривал старичок. — И с хлебцем, с хлебцем, на-ко вот! — Он подал Васе пшеничную лепешку.
Вася ел лепешку, запивая молоком, а старичок смущенно отводил глаза от благодарного взгляда мальчика и, переминаясь с ноги на ногу, одобрительно говорил:
— Вот и хорошо! Оно, молоко-то, страсть до чего пользительная вещь!
Когда Вася прибежал к своим, все уже были в сборе и ели холодную, сваренную на дорогу картошку, запивая кипятком. Тут только Вася спохватился, что съел лепешку один, не догадался принести матери и Гришаньке.
— Ешь, Васенька! — предложила мать.
Вася покраснел:
— Я не хочу, мне старичок молока давал и лепешку... я не догадался вам принести, сам все съел.
Отец рассердился:
— Только этого и не хватало! Нищие мы, что ли, кусочками побираться? Тебе дали, ты и ешь, а по карманам не сметь совать! Не срами семью!
...За время пути Вася крепко сдружился с Иваном Ивановичем — так звали старика.
Дожидаясь, когда Иван Иванович освободится от своих дел, он нетерпеливо бродил около загородки.
Наконец старик расстилал на полу свой домотканый суконный чапан и подзывал Васю. Тогда наступало блаженное время! Иван Иванович рассказывал про русско-турецкую войну.
Спервоначала он вел повествование неторопливым стариковским говорком, но постепенно, сам увлекаясь воспоминаниями, представлял Васе кровожадно ощерившегося турка или, приложив руку к щеке, высоким голосом пел жалобные болгарские песни про неволю, про горькую жизнь, про храбрецов, которые шли против турок... Рассказывал, как встречали болгары русских солдат, благодарили их за избавление от власти нехристей.
— пел он заветную солдатскую песню. Вася замирал в восторге от звучных названий далеких чужеземных городов, где она когда-то звучала: Адрианополь, Баязет, Ардаган...
— Я в кавалерии служил. Конь у меня был — Карий. Горяч, не приведи бог! Кроме меня, никого до себя не допускал. Тут стрельба, пули жигают, а он голову высоко, гордо держит, только ушами прядет. Скажешь ему: «Карий, стреляют!» А он глазом скосит и всхрапнет легонько — сам, мол, знаю, да не боюсь!.. На моего Карего многие у нас в полку завидовали. Я росточком не вышел, а как на Карего вскочу — чисто орел!
Иван Иванович, отставив локоть, ухватился рукой за седой ус и ритмично закачался, представляя, как молодецки гарцевал он на своем Карем.
— Прямо как на картинке! — восхищенно прошептал Вася.
— Во! Я про это и говорю! — подхватил старик. — А ну-ка, ежели цельный полк нас таких едет? А? Да еще с песнями, со свистом? Н-ну! — старик закрутил головой. — А сейчас вот при коровах состою... Животина безответная, покорливая, ей тоже ласковый человек надобен.
— А куда Карий делся?
— Зх, Карий, Карий! — вздохнув Иван Иванович. — Убили ведь Карего-то. Перед самым замирением и — на тебе... убили. После того боя я его все ж таки отыскал. Могилку вырыл под большим грабом... Знаешь граб?
— Не.
— Дерево такое, могучее, корявое, словно из жил скручено. Под ним и схоронил Карюшку, а забыть...
Протяжный гудок парохода заглушил последние слова. Старик приподнялся.
— Эй, паря! Да ить это Балаково! Приехали, стало быть! Дарья! Дарья!
Вася не успел даже попрощаться с Иваном Ивановичем, так стремительно тот побежал в загородку и засуетился возле коров.
— Вась, иди скорей! — позвал Гришанька. — Сичас слазить будем!
Отец взвалил самый большой узел на спину и, пошатываясь, зашагал к выходу. Вася с Гришанькой вцепились в другой узел и, как муравьи, потащили его за отцом. Царившая на палубе сутолока сразу закружила ребят. Люди торопились. Толкались узлами, корзинами, мешками. Каждый громко звал кого-то.
Матросы ругались, пытаясь сдержать напор толпы и навести хоть какой-нибудь порядок. Сверху орал капитан, и над всей этой сумятицей стояло отчаянное мычание напуганных коров.
Откуда-то вынырнул Андрей — потный, в сбившемся на затылок картузе. Он вырвал у мальчиков узел и приказал им идти за ним. Вася тащил Гришаньку, крепко держа его за руку, а Гришанька в съехавшем на глаза картузе бестолково тыкался во все стороны, как слепой.
Только на берегу, сложив узлы в кучу и пересчитав их, семья Чапаевых пришла в себя.
— Андрюша, а где же Миша? — спросила мать,
— На работе. Мы не хотели двое отпрашиваться... Ну, с приездом вас! — Андрей снял картуз и весело поклонился. — Угощайтесь!
Он вынул из-за пазухи полкраюхи ситного, разломил ее и дал всем по куску.
От запаха и вкуса белого хлеба мать задрожала и заплакала. Отец ел не торопясь, но съел свой кусок раньше всех. «Что ему такой кусочек?» — подумал Вася, глядя, как отец стряхивает с бороды крошки. Протянул ему свою долю:
— Тятя, на, съешь и мой — я не хочу!
И оттого, что отец беспрекословно взял хлеб и стал есть, Вася вдруг почувствовал себя сильным и по-взрослому подумал: «Ослаб мужик. Поддержать его надо».
Семья Шуйских встретила приехавших, как родных. «Поживите у нас покамест, в тесноте, да не в обиде, как говорится. Осмотритесь, устроитесь, а там и своим домком обзаведетесь».
— К столу пожалуйте! — пригласила хозяйка. — Щец похлебать с дороги!
— Да что вы, спасибо, — отказывалась мать. — Мы подзакусили на пристани.
Вася старался не глядеть на стол, где над большим чугуном подымался вкусный пар. Неужто отец с матерью откажутся? Но, как видно, запах щей поборол стеснительность, и вскоре все уселись за стол.
Васе казалось, что ему и одному не хватит чугуна, но, съев несколько ложек, он с удивлением почувствовал, что уже сыт.
— Ты, Васенька, чего ложку положил? Кушай, кушай на здоровье! — угощала гостеприимная хозяйка.
— Спасибо, больше не хочу. Наелся. Мать внимательно посмотрела на Васю.
— Отвык он от приварка, — объяснила она хозяевам. — Два месяца из дубовой коры лепешки ели...
После обеда Вася вышел на улицу. Густая пыль, поднявшаяся в верхнем конце улицы, со странным ревом, клубясь, сползала вниз. Постепенно из душного серо-желтого мрака стали вырисовываться рогатые головы. В пыльном тумане брел на берег Волги глухо мычащий скот.
— На убой гонят, — раздался сзади Васи голос хозяйки. Она стояла в дверях и смотрела на огромное стадо, сморщив лицо, как будто солнце слепило ей глаза.
— Мальцевский капитал идет. Мальцев у нас богатейший купец!
Васе вспомнилось будайковское стадо, тощие взъерошенные коровенки. Вспомнилась и Жданка.
Мать ставила перед ней деревянную бадью, в которой плавала картофельная шелуха. Потянув мягкими губами пойло, Жданка поднимала голову и, глядя на хозяйку, протяжно мычала. Мать толкала ее в бок кулаком, злилась: «Чего морду воротишь, окаянная! Ишь ты, барыня, без муки пойло не по вкусу! А ты спроси — есть в доме мука-то?» Накричавшись досыта, мать обнимала Жданку за шею и плакала: «Милая ты моя, голубушка! Ну, попей, попей, оно ведь тепленькое, пойло-то...»
Вася стоял на улице, а мимо все шел и шел бесконечный гурт, принадлежащий одному человеку.
— Дает же господь людям такой достаток! — вздохнула хозяйка и, пригорюнившись, ушла в дом.
«И с чего ее завидки берут? — удивился Вася. — Живут богато. Вон какой приварок седни варили. Хлеб режут — куски не считают, кто сколько съест... У хозяина работа чистая, сиди на столе — ноги калачом да шей-пошивай».
Вася осуждал хозяйку: «Голода они не видали!»
Со двора на другой стороне улицы выскочил мальчишка. Заметил Васю, плюхнулся на скамейку около ворот и стал плевать сквозь зубы на дорогу.
Мальчишка был чем-то похож на Тимошку. Такие же голубоватые прозрачные глаза, такие же вихры, торчащие над ушами.
Заметив, что его рассматривают, он перестал плеваться и по-приятельски улыбнулся.
— Ты чей будешь? Я тебя не видал! — крикнул он.
— Я из Будаек, на пароходе приехал! Знаешь, Будайки там... — Вася махнул рукой в сторону Волги.
Мальчишка перебежал дорогу и подошел к Васе.
— Тебя как звать?
— Васей... Чапаевы мы. А тебя?
Мальчишка вытаращил глаза, присвистнул, и широченная улыбка расплылась до самых ушей.
— Вот здорово! И я тоже Васька! Скажи как бывает! Только фамилия — Новиков. У меня тятька плотник.
Вася Чапаев шлепнул Новикова по плечу:
— И у меня ведь плотник!
Минуту они удивленно моргали, глядя друг на друга. Первым пришел в себя Новиков. Став серьезным, он протянул руку:
— Водиться будем?
Рука Васи стремительно подалась навстречу.
— Будем, — твердо сказал он.
Вася Новиков потащил приятеля к себе;
— Пойдем, покажу, где я живу.
Во дворе у верстака под сарайным навесом высокий мужик отфуговывал длинную доску.
— Тять, это Вася Чапаев, он на пароходе приехал, и у него отец плотник, как и ты! — залпом выпалил Вася Новиков. — Они покуда у Шуйских живут.
Отец Новикова протянул Васе руку.
— Ну, в добрый час приехал... Пойду-ка я проведаю твоего тятьку. А ты у нашего Васяты погостюй!
...Посидев до вечера за поросшим травою двускатным погребом, ребята узнали друг про друга всю подноготную и распрощались друзьями.
Вернувшись домой, Вася застал за чайным столом веселую компанию.
Отец Васяты, смешливо щурясь, говорил Ивану Степановичу:
— Теперь мы с тобой вроде как едино-одно. Человек я здесь старожнвущий, без работенки сидеть не будем! Вот какое нам с тобой счастье! А я было сгрустил: заказ-то выгодный, а одному неспоро. Есть здесь, конечно, еще плотники, только все при деле.
Иван Степанович тоже улыбался и дергал себя за усы. Мать отставила чашку и счастливыми глазами глядела на мужа, на Новикова, на хозяев и тихонько приговаривала:
— Слава тебе господи! Теперь на ноги подымемся. Хоть и звали нас сыновья, а все чегой-то мнилось...
Иван Степанович поддержал жену:
— Да я тоже горюнился. Вроде еще при всех силах, а приходится на сыновний хлеб садиться...
Утром весь дом торжественно провожал отца на работу. Андрей помог ему надеть через плечо ремень от плотницкого ящика. Мать совала в карман завернутый в тряпочку завтрак.
Михаил стоял перед отцом и басил:
— Батя, как же это получается? Хоть бы отдохнул маненько, ан нет — сразу на работу кинулся... Экий ты у нас неспокойный!
Вася давно уже не видел у отца такого светлого, доброго лица.
— Рано, рано, Миша, мне на печку лезть! Ну, прощевайте, пойду!
— В добрый час! — напутствовали его хозяева.
Позавтракав, Вася выскочил на улицу и около дома нос к носу столкнулся с Васятой.
— А я за тобой! — запыхавшись, крикнул он. — Айда на Соборную площадь, там крест золотой на церковь втыкать будут. Мальцев пожертвовал!
Таким малым кружочком на карте был обозначен уездный городок Балаково, что было удивительно, как не лопнет он, вмещая в себе капиталы всероссийского значения, которыми ворочала кучка именитых купцов. По дороге, разрезавшей город надвое, осенью шествовали караваны верблюдов, запряженных в фуры, и в балаковские амбары стекалась пшеница со всего уезда. В пыльном тумане брел на берег Волги обреченный на убой скот. С развевающимися гривами проносились табуны породистых лошадей.
Это изобилие откладывалось верхними косточками на конторских счетах и, превращаясь в золото, оседало в банках на именных вкладах купцов и заводчиков Мальцева, Мамина, Смирнова и других «денежных мешков». Остальное население Балакова и его пригорода — Сиротской слободы гнуло спину на заводах, надрывалось на погрузках и разгрузках барж и пароходов, бурлачило...
Работали целыми семьями. Ребята, которых по малолетству не брали на работу, трудились дома: нянчили младших сестренок и братишек, стряпали обед, стирали. А вечерами, когда вся семья приходила домой, пяти-шестилетние ребятишки бродили по берегу, собирая выброшенные Волгой, отбившиеся от плотов дрова, стаскивали их в кучи. Взрослые переносили топливо домой.
«Столпы отечества», чтобы показать, что сердца их полны христианской любви к ближнему, жертвовали десятки тысяч на церкви. Владелец мельниц и скотовод Мальцев в дар городу отгрохал такой соборище, что и Москве бы впору. А теперь Мальцев пожелал воздвигнуть на соборе золотой крест.
Около собора гудела толпа. Рабочие укрепляли на лесах тяжелые блоки.
— Надо вперед пролезть, мы тут и не увидим ничего! Давай за мной! — скомандовал Васята и головой вперед ринулся в плотную стену обступивших собор людей. Ныряя за товарищем, Вася не раз получал щелчки по затылку.
— Куда прете, пострелята?
— Чего вам тут надо?
— Нешто без них что обойдется?
Вася не отвечал, боясь упустить из виду приятеля. Наконец чей-то увесистый подзатыльник помог ему преодолеть последний ряд, и он вылетел на открытое место. Прямо перед ним на земле, заросшей куриной слепотой, лежал огромный золотой крест. Неподалеку группа рабочих спорила с важным барином. Размахивая руками, они показывали то па крест, то на леса.
— Нешто возможно на таких спичках этакую агромадину сдержать? Прикажите, ваша милость, леса укрепить!
Барин помахивал перед собой палкой с диковинным набалдашником и улыбался.
— Я говорю вам, уважаемые, что подрядчик Аггей Петрович поручился мне за прочность лесов. Приступайте к работе.
— Да-к это чего ж, братцы? — обратился пожилой рабочий к товарищам. — Как это можно назвать?
Молодой рабочий в сердцах шлепнул картуз оземь.
— Душегубство!
— Да-а, — раздумчиво сказал кто-то в толпе. — Ежели вы, ребятки, оттеда заблаговестите, костей не собрать...
Из толпы в круг выбрался мужчина, по обличью мещанин.
— Давайте я вас рассужу, — обратился он к спорящим. — Вот ты, молодой человек, изволил выразиться, что эта работа — душегубство?
Молодой человек упрямо кивнул.
— Темный ты человек, вот что я тебе скажу! Их милость, — мещанин показал рукой на барина, — господин Мальцев не посчитались с деньгами. На это золото, что на крест изведено, считай, все балаковцы целый год есть-пить досыта могли. А для чего господин Мальцев старались? Для ради спасения своей души! Душа-то, она дороже денег! Так я говорю? — повернулся он к Мальцеву.
Мальцев утвердительно нагнул голову и обвел взглядом притихшую толпу, — мол, слушайте, что умный человек говорит. Мещанин тоже оглядел всех, и Васе показалось, что он озорно подмигнул.
— Вот я и говорю: человек такой капитал пожертвовал, а вы с него еще стянуть хотите. Ведь ежели леса переделать, так они рублей в полсотни вскочут. Вы это в разумение возьмите. А какое может быть душегубство, ежели кто из вас и навернется оттеда али кого крестом придавит? Прямиком, ребятушки, душеньки ваши в рай полетят. Узнает господь, на какой работе вы свои животы положили, махнет рукой... и посыплются с неба сиротам вашим калачи да баранки, да сахарные головы — только успевай увертывайся, чтоб ненароком не зашибло!
От грянувшего хохота Вася даже вздрогнул. Он видел разинутые рты, блестящие глаза, и ему вдруг показалось, что людям совсем не смешно, а вроде бы даже обидно чего-то и смеются они, чтобы не закричать, не заругаться.
В рычащем хохоте не было слышно, что кричал господин, размахивая палкой над головой. К нему торопливо подходили двое полицейских. Тогда толпа качнулась вперед и поглотила разговорчивого мещанина. Полицейские согнулись перед Мальцевым, потом один из них поднял руку — как из-под земли выросли десять мордастых городовых.
— Р-разойдись! Р-разойдись! Добром просим, а то конную вызовем!
Теснимая городовыми толпа, угрюмо бормоча, отступила и рассыпалась по площади. Васе сделалось грустно. Взволнованное ожидание какого-то необычного праздника медленно таяло.
— Видал, какой крестище? — подскочил к нему Васята.
— Ага. Я около него стоял.
— Врешь? — удивился Васята. — Как же я тебя не заметил? Я тоже рядом был!
— Васята, а кто этот дяденька?
— Который про рай говорил?
— Ну да.
Васята сосредоточенно сморщился, потом с изумлением взглянул на Васю.
— Не знаю! Поди ж ты, всех знаю, а его — нет! Приезжий, наверно. А про рай он занятно рассказывал — как сахарные головы оттуда полетят!
— Так он же смехом говорил. Барину тому назло. Так не бывает, — серьезно сказал Вася.
— Ну да, назло! — радовался Васята.
— Говорят, когда ребята помирают, их в раю на ангелов переделывают, — задумчиво проговорил Вася. Васята свистнул:
— Это только которые безгрешные. А мы уже грешники. Нас там не надо. Нас бог нашим тятькам и мамкам в наказание за их грехи послал... Моя мамка так говорит. Наверное, правда.
Над городом завыли гудки. Ребят стали обгонять рабочие.
— На обед идут, — сказал Васята и вдруг, сунув в рот два пальца, пронзительно засвистел.
Шедший по другой стороне улицы худой длиннорукий подросток обернулся и стал поджидать подбегавшего Васяту.
— Санька, вечером пойдем на Линевку голавлей ловить? — орал Васята. — Васька, подь скорей сюда!
— Это Санька, он на заводе работает. А это, Сань, — Вася, — познакомил Васята.
— Здравствуй! — глуховатым голосом сказал Санька и приветливо улыбнулся.
Вася с уважением рассматривал закопченное Санькино лицо с глубоко запавшими серьезными глазами.
— Так пойдешь с нами? — спросил он.
— Сказал — пойду, значит, пойду. После смены заскочу, поем — и к вам. А сейчас прощевайте: мать обедать ждет!
Потеряв всякую солидность, Санька пустился бежать.
— Сирота, — сообщил Васята. — Отец у него недавно помер. Санька на завод пошел. Длинный он, потому и взяли, а лет ему всего десять. Мать и сестренку кормит. Только на заводе ему не все деньги платят. Говорят, закон такой есть, чтобы мальчишкам меньше платить. До него на той же работе парень большой работал, так в два раза больше получал.
— Ну как, водрузили крест? — встретили Васю мать и хозяйка.
— Не, рабочие не полезли. Говорят, леса хлипкие, убиться с них можно.
Портной сидел на столе. Услышав Васин ответ, он отложил шитье и сдвинул очки на лоб.
— Уперся, значит, Мальцев? Боится разориться — новые леса поставить?
— Ну да, — объяснил Вася, — уж они ругались, ругались... А потом стражники пришли — разогнали всех.
Портной крякнул:
— Эх, жаль, я там не был. Я бы им рассказал, как в селе Дураково высоченную колокольню — повыше нашего собора — побелили и крест на нее водрузили, и безо всяких лесов.
— А как?
Портной хитро посмотрел в загоревшиеся любопытством Васины глаза и, растягивая слова, важно сказал:
— А так — повалили и побелили. Все рассмеялись.
— А крест как?
— Очень просто. Нагнули и воткнули.
Ребята лезли напролом сквозь густые кусты. Ивняк защищался и в отместку за поломанные ветки норовил хлестнуть по глазам. Наконец они продрались к речке.
— Сюда мало кто ходит. Тут голавли по три фунта попадаются, — зашептал Санька, разматывая удочку.
Васята поставил на землю покрытый тряпочкой черепок.
— Берите, черви хорошие, сегодня накопал.
Санька на карачках гонялся за кем-то в густой траве.
— Сань, ты чего? — крикнул Васята.
— Не ори! — погрозился Санька и показал пойманного лягушонка. — Какой дурак в августе на червя ловит? Ему сейчас лягушонка подавай, голавлю-то.
Вася, засучив штаны, шарил руками под берегом.
— На рака, на рака они сейчас берут, — сказал он и вдруг, свистнув, выдернул руку, в которую вцепился большой зелено-черный рачище.
— Во, злющий!
Васята отломил стиснувшую палец здоровенную клешню. Вскоре все трое погрузились в созерцание своих поплавков.
Пылало над рыбаками вечернее небо. Солнце, растопырив лучи, старалось задержаться на закате и обязательно дождаться поклевки.
Глядя на неподвижные поплавки, трое приятелей мучились одинаковыми сомнениями в привлекательности своей насадки. Дерг! Вздрогнул один поплавок и ушел под воду.
— Подсекай, Васька! — зашипел Васята.
Рвущаяся с крючка рыба взбурунила воду, блеснула в воздухе и шлепнулась в траву. Вася упал на нее животом.
— Вот она! — ликуя, завопил он и поднял над головой серебристую добычу.
— Фунта на полтора потянет, — солидно сказал Санька.
Довольное солнце опрокинулось за горизонт, на покой.
— Вась, ты на рака?
— Ну да!
— Дай кусочек!
От Васиного рака оторвали вторую клешню. Снова тишина...
«Плех, плех!» — рядом раздались удары валька.
— Клавка-а, я тебе велела Леника держать! Я сама полоскать буду, ты не умеешь!
— Ишь ты, Енька, какая хитрая! Я тоже хочу полоскать!
«Плех, шлеп, шлеп!»
— Отловились, — трагически проговорил Васята. — Белье полоскать пришли!
Санька воткнул удилище в берег и с недобрым выражением лица направился в сторону визгливых голосов. Вася и Васята последовали за ним.
Две девочки лет пяти-шести вырывали друг у дружки валек. Годовалый мальчонка, кряхтя, силился встать на ножки и растерянно мигал, соображая, зареветь ему или погодить.
— Чего разгалделись? — грозно спросил Санька. — Места вам другого нету?
— А вот и нету! — дерзко ответила белобрысая девчонка.
— Еня, Еня, не ругайся... — шептала другая, испуганно поглядывая на рассерженных мальчишек.
— Отстань! — огрызнулась Енька и, подбоченясь, стала перед Санькой.
— Он твой, что ли, берег-то? Ты его купил, да?
Санька попятился.
— Мы дело делаем. Здесь глыбко, полоскать хорошо, песку нет, а ты говоришь — другого места не нашли. И не нашли, и не уйдем, и какое ваше дело?
— Чего ты разошлась? Кто тебя боится? — пошел в наступление Васята. — Рыбу у нас всю распугали! Какой клев был!..
— Ры-ы-бу? — насмешливо протянула Енька. — А вы хоть умеете рыбу-то ловить?
Васята бросился назад в кусты и через мгновение ткнул в нос Еньке пойманного голавля.
— Оёй какой! — очарованно вздохнула Енька и ужа с уважением продолжала:
— Ну, мы сейчас. Мы быстро и потом уйдем. Клавка, отдай валек!
Клава беспрекословно повиновалась.
«Шлеп! Шлеп! Плех!» — по-бабьи ловко управлялась Енька с бельем. Клава, присев на корточки, разглядывала голавля.
— А-а-ма-бу-бу, — егозил малыш, хлопая ручонками по траве, и вдруг, потеряв равновесие, кубарем скатился в воду. Раздался сильный всплеск.
— А-а! Леник! — пронзительно вскрикнула Клава, бросаясь к обрывчику.
На бегу стягивая рубаху, Вася обогнал девочку и нырнул вслед за ребенком. Девочки визжали, бестолково кружась на месте. Над водой появилась Васина го лова. Одной рукой он держал малыша, другой пытался ухватиться за куст.
— Возьмите мальца-то, мне с ним не вылезти, глыбко!
Мальчики вытащили на берег толстенькое безжизненное тельце. Следом выскочил Вася.
— На коленку мне его положите! Животом кладите! — командовал он.
— Дайте нам Леника! Отдайте! — визжали девочки, стараясь вырвать братишку из Васиных рук.
— Не подпускайте их' Сейчас откачаю, — кричал Вася, тряся на коленке ребенка. Изо рта малыша хлынула вода, он закашлялся, поперхнулся и заорал. Ребята облегченно вздохнули.
— Все! — улыбнулся Вася. — Девки, кончайте орать, разденьте его и в мою рубаху заверните, она сухая.
Енька захлопотала около Ленина. Согревшись после неожиданного купания, малый скоро уснул у нее на руках.
— Удочки-то? — спохватился Вася и, подтягивая мокрые штаны, помчался к месту рыбалки.
Ребята подоспели вовремя. Воткнутые в берег удилища дергались, как живые. Еще три голавля навсегда распрощались с родной речкой. Довольные, приятели по-братски поделили остатки замученного рака.
— Какой ты, Вась, молодец! Как ты мальца... — с уважением заговорил Санька.
— Клюет у тебя! — зашипел Вася.
Из кустов вылезла Енька.
— На рубаху твою. Мы домой идем. Завтра опять сюда приходите, я вам раков спымаю и сама удить буду, ладно?
— А парня голого, что ль, домой понесете? — спросил Вася, надевая рубаху.
— Не, я свою рубаху сняла.
— Вот к ужину нажарю, — пообещала довольная мать, когда Вася выложил на стол свой улов.
— Неужто штанами наловили? — поинтересовалась она, глядя на еще мокрые штаны Васи.
— Не, крючок отцеплять лазил, — коротко объяснил он.
Освобожденный от лесов собор возносил в яркую синеву небес блистающий в солнечных лучах мальцевский крест.
— Так мы и не видали, как его поднимали, — пожалел Вася.
— Да-а, как же, увидишь тут, — рассердился Васята. — Его раным-рано, чуть свет, подымать стали. Городовики никого на площадь не пускали. Вот кто в этих домах живет, те все видели, — завистливо прибавил он. — Коська и Тонька Растяпины наверно с окошек не слезали. Ты знаешь их? Богачи страшенные! Вон их дом шатровый! На окнах занавески кружевные, и на них всякие цветы. Пойдем поближе, посмотришь.
Мальчики направились через площадь к шатровому дому.
На краю площади, около большого пожарного бака с водой, прямо на земле лежали матрацы, лоскутные одеяла и подушки в цветастых наволочках. Копошились дети.
— Цыганята! — шепнул Васята. — Табор приехал! — И, забыв про необыкновенные занавески, ребята пустились смотреть цыганят.
— Какие же это цыгане? — засмеялся Вася. — Это же Енька!
— Ну да, она! — удивился Васята.
Енька, деловито сопя, старалась встать на голову, а маленький Леник, глядя на нее, тоненько визжал от восторга.
— Енька, чего тут у вас? — спросил Вася.
Девочка испуганно села, но, увидев своих, просияла:
— Мы тут и ночевали. Нас Крючиха из дому выгнала — мамка денег ей не платила. Теперь всегда тут жить будем! Идите сюда, давайте кувыркаться! Клавка, вылезай, в кувыркачки будем играть!
Вздувшееся горбом пестрое одеяло зашевелилось, и из-под него вылезла Клава.
— У меня тут домик! — похвасталась она и отвернула угол одеяла. Под ним оказалась лежащая на боку большая двуручная корзина.
— Я тут живу, — сказала Клава и, юркнув в корзину, свернулась клубочком. — Когда жарко, так живу, а когда холодно... — Клава натянула «па корзину одеяло и, выставив в щелку нос, пропищала: — Хорошо ка-а-к!
— Ну, вылезай, вылезай! — командовала Енька, стягивая одеяло. — Играть давай!
Но кувыркачек не получилось. Около ребят остановились какие-то барин с барыней.
— Артур, посмотри, какая прелесть! Удивительно гибкая девочка! И хорошенькая, как кукла! — протяжно говорила барыня, показывая на Клаву.
Клава лежала в корзине и недоверчиво разглядывала господ. Васе тоже показалось, что Клава очень похожа на куклу, которую он мельком видел в окне магазина. Кукла лежала в коробке, тараща на прохожих карие глаза. На щеках у нее были такие же ямочки. Для полного сходства с куклой Клаве не хватало розового банта.
От смущения Клава съежилась и, подобрав коленки к самому подбородку, что есть силы натягивала на босые ноги подол старенького платьишка. Платье не выдержало, затрещало, и в прореху выскочила худенькая коленка. Господа засмеялись. Енька вскочила и, набросив на Клаву одеяло, повернулась к господам спиной.
Господин тихонько толкнул Еньку тросточкой в спину.
— Ты есть ей сестришка? А где ваша муттер?
Енька молчала.
— Ты невежливый девошка, я не любить таких. Но я любить твой сестришка... Где он? Где он прятался, тот куколка? — он подцепил тросточкой одеяло и сбросил его с корзины.
Уткнувшись в коленки, Клава горько плакала.
— Фуй! — сморщился господин. — Фуй, я не терпеть слезы!
Вася поднялся с земли.
— Чего вы к ним привязались? — грубо спросил он, с ненавистью глядя на длинный бледный нос барина. — Им жить негде. Хозяйка с квартиры согнала, а вы лезете!
Господин выкатил глаза, открыл рот и быстро облизал верхнюю губу.
— Ты как сметь так говорить со старшим? Соплюк! Я тебе... — поднял он трость.
— Только тронь! — крикнул Васята и встал рядом с Васей.
— Артур, Артур, пойдем! Что ты хочешь от уличных мальчишек? — торопливо говорила барыня, положив на плечо господина руку в лиловой перчатке.
Дернув плечом, господин сбросил руку и, по-гусиному вытянув шею, медленно переводил глаза с одного мальчика на другого. Курносое лицо Васяты расплылось в независимой улыбке.
— О-о, кляйнен руссише швайн! — прошипел барин непонятные слова.
Вася напряженно следил за ним потемневшими глазами. Из дырявого кармана штанов выглядывал сжатый кулак.
— Шорт! Я покажу, как смей на меня держать кулак! — завизжал барин и замахнулся тросточкой.
В эту секунду перед ним запрыгала взъерошенная, разозленная Енька.
— Мы вас трогали? Да? Мы вас трогали, чего к нам пристали? Еще барин, а сам палкой... Ай-яй-яй! — вдруг пронзительно завопила она. — Бьют! Бьют, бьют!
Господин замахал руками и зашикал.
— Ч-ш-ш, не криши! Кто вас биль?
— Караул! — на всю площадь орала Енька, наступая на барина.
Барин подцепил под ручку свою барыню и быстро зашагал прочь.
— Караул! — надсаживалась Енька.
Васята упал на матрац, дрыгая ногами от безудержного хохота. Вася схватил Еньку за руку:
— Ты чего орешь как полоумная? Тебя ведь никто не бил!
Енька вздернула пуговичный нос.
— Ну и что ж, что не бил? А палкой замахнулся! Если б я не заорала, он бы тебя треснул. Я и подумала: надо его напугать. Вот и напугала!
— Ну и здорова же ты орать! — с уважением сказал Васята.
— Это я еще не во всю мочь орала. Я еще громче могу, — скромно призналась Енька. — Я никому не уступлю, не как Клавка: она чуть что, сразу реветь... Вылезай, тихуша, ушли они!
Енька потащила с корзины одеяло. Клавы там не было. Енька пошарила в пустой корзине и уставилась на мальчиков округлившимися от ужаса глазами.
— Клавку украли! Это колдуны были! Нам глаза отвели и украли, провалиться мне... — Енька не договорила. Матрац, на котором она стояла, вдруг зашевелился, и Енька, потеряв опору, шлепнулась навзничь.
— Ой! — пискнул матрац, и из-под него показалась кудрявая голова.
— Задавили, — кряхтела Клава, выбираясь из-под Еньки.
Енька, ошалело моргая, смотрела на сестру.
— Еничка, — виновато улыбалась Клава. — Еничка, я их шибко забоялась и перелезла... ты не сердись.
Енька угрожающе поднялась, но в это время предоставленный сам себе Леник ни с того ни с сего заиграл ладушки-ладушки.
— Чего это он? — удивился Васята.
Енька вскрикнула и бросилась к братишке. Леник умудрился просунуть ногу в надетый на шейку шнурочек с крестиком. Шнурок накрепко притянул головку ребенка к ножке. Не зная, как себе помочь, малыш отчаянно хлопал в ладошки.
— Гляди, гляди, вон Растяпы в окне, — шепнул Васята, толкая локтем Васю. В раскрытом окне торчали мальчик и девочка. Оба рыжие. Мальчишка дразнился и высовывал язык, а девчонка, кривляясь, зажимала себе рот обеими руками, притворяясь, что ей смешно.
— Вот рыжие жабы! — возмутился Вася.
— Где рыжие жабы? — встрепенулась Енька, — А-а, они... — зловеще протянула она и ехидно запела:
Рыжая Тонька завертелась;
— Енька дура, дура, дура!
Енька встала на карачки и, повернувшись задом к Растяпиным, в знак величайшего презрения подрыгала ногой.
— Молодец, Енька! — одобрил Васята и, запрыгав на одной ножке, замолол чепуху;
— Ой, мама идет! — взвизгнула Енька и помчалась навстречу худой женщине.
— Енистая, погоди, и я! — ревниво пищала Клава, догоняя сестру. Девочки ухватили мать за юбку, причем Клава ухитрилась так запрятаться в складках, что снаружи осталась одна голова.
— М-нн-ма-а, — обиженно ныл Леник, протягивая ручки и удивительно ловко передвигаясь на заднюшке.
— Ну, подала прошение в управу. Может, заставят бабку флигелек нам отдать, — устало опускаясь на матрац, сказала мать. — А вам тут чего надо? — спросила она, подозрительно оглядывая мальчиков.
— Мам, это Васята, дяди Петра Новикова сын. А это Вася, он... — Енька запнулась, а Клава, забыв про уговор, ляпнула: — Он Леника вытащил, когда Леник топился.
— Ох! — Енька шлепнула сестру по губам, но было уже поздно.
— Кто топился? — страшными глазами посмотрела мать. Клава зажала рот рукой и отрицательно мотала головой.
Мать рванула Еньку за руку.
— Когда Леник топился? Отвечай!
Енька, желая оттянуть время, обдуманно заревела.
— Да что же это... — беспомощно озиралась мать.
— Ма-а! — просился на руки подползший малыш.
— Детка моя, — схватила его мать. — Скажи мне, Леничка, ты в водичку бух? Когда бух?
Малыш восторженно замахал ручонками и, заливаясь смехом, повторял:
— Бук, бук...
— Мальчики, — спохватилась женщина, — скажите...
Мальчиков не было.
— Вот дура-то, — на бегу ругал Вася Клаву,
— А зачем ты убежал? — удивился Васята. — Ведь ты его вытащил. Она бы тебя не ругала.
— Конечно, не ругала бы, а плакать бы начала обязательно... Не люблю я, когда бабы плачут! — признался Вася.
Целую неделю приятели навещали Еньку, и Вася всегда успевал удрать, как только появлялась тетка Настя — мать девочек.
Однажды, подходя к бесприютной семье, мальчики увидели, что там происходит настоящее светопреставление. Орала и отчаянно ругалась Енька. Тоненько подвывала Клава. Мужицким голосом ревел Леник, а двое Растяп, как рыжие черти, скакали вокруг, бросаясь песком и поддавая ногами подушки. Енька бросалась из стороны в сторону, но одной ей было не под силу совладать с обидчиками.
— Побирушки подзаборные! Побирушки подзаборные! — дразнилась Тонька и топтала матрацы.
Коська хлестал Еньку по ногам длинным прутом:
— Голы ноги не казать! Голы ноги не казать!
— Забегай с той стороны, чтобы домой не удрали, — приказал Вася и, повалив Коську, отнял у него прут.
Не давая ему подняться, Вася стегал Коську прутом и приговаривал:
— Не форси, что в башмаках! Не форси! Не форси!
— Архи-и-п! — завизжала Тонька, бросаясь к дому. Но Васята крепко ухватил ее за косу.
— Енька! — звал он. — Иди скорей! Подоспевшая Енька с наслаждением принялась тузить кривляку.
— Вот тебе! Вот тебе! — Потом, набрав две горсти песку, она затолкала их Тоньке за шиворот.
Из ворот растяпинского дома выскочил дворник Архип.
— Ах вы, мазурики! — устрашающе заорал он, размахивая метлой и делая вид, что спешит на помощь своим молодым хозяевам, но на самом деле не трогался с места.
Окрик дворника подействовал. Ребята прекратили расправу, и Коська с Тонькой, жалобно стеная, направились к дому. Вот тогда Архип бегом пустился навстречу барчатам и увел их с собой, оглядываясь и грозясь:
— Ну погодите, шалаберники, я вам ухи поотрываю!
— Не поотрывает, — успокоил Вася. — Захотел бы, уже оторвал. А он только метлой махал. Видать, хороший мужик!
Не успели дети навести порядок, стряхнуть песок, как прибежала радостная мать.
— Деточки, сейчас в дом пойдем!
— Бабка-мачеха отдала, да? — запрыгали девочки.
— Отдала, отдала! Пристыдили ее в управе. Отец тетки Насти женился второй раз, и после его смерти мачеха забрала все себе, ничего не выделив падчерице. Тетка Настя не стала оспаривать наследства. Но, овдовев и попав в безвыходное положение, она обратилась в городскую управу с просьбой отдать ей с детьми маленький флигелек при доме отца...
Началась кутерьма. Енька носилась, как вихрь, собирая и запихивая в корзину разбросанную одежонку. Клава охорашивала Леника: поплевав на подол его рубашечки, старательно оттирала замазанные щечки. Мать увязывала в узлы остальной скарб.
— Помогите нам, мальчики, — просила она. Но мальчиков и просить было не надо. Они уже схватили по узлу.
— Куда нести, тетя Настя?
— Идем, я покажу! Я знаю! — крикнула Енька и важно пошла вперед, таща на животе двуручную корзину, доверху набитую тряпьем.
Флигелек находился во дворе добротного дома. На крыльце стояла пожилая женщина в накинутом на плечи красивом платке. Увидя тетку Настю, она скривилась в недоброй улыбке:
— Выплакала? Ну пользуйся, я не обедняю!
Тетка Настя плотно сжала губы и, сгибаясь под тяжелым узлом, молча прошла в калитку.
— Гляди-ка, опять пришли! — толкнула Енька Васю, когда они возвращались на площадь за оставленными вещами. Длинноносый барин и барыня, наклонившись над Клавой, что-то ей давали. Клава прижимала к себе Леника и отворачивалась.
— Клавка, в побирушки записалась? — строго позвала мать. Господа увидели тетку Настю и, улыбаясь, подошли к ней.
О чем они говорили, ребятам не было слышно, но они видели, как тетка Настя замахала обеими руками и пошла прочь. Господа, постояв у калитки, ушли.
— Жаловаться на нас приходили, — испугалась Енька и лисичкой подкатилась к матери. — Мамочка, мы не озоровали! Он сам палкой намахивался.
— Кто? — не поняла мать.
— Ну, он. Барин долгоносый. Он тебе жаловался?
— Ох, да отстаньте вы от меня! — прикрикнула мать.
То, что Иван Степанович сразу нашел работу, позволило семье не расходовать деньги, полученные от продажи избы и коровы в Будайках,
— Шуйские наотрез отказались брать с Чапаевых пласту за квартиру, и это дало возможность прикопить еще немного денег на покупку дома.
В начале зимы отец позвал Шуйского и Новикова в Сиротскую слободу — пригород Балакова, — чтобы посмотреть продающийся там дом. Вернулись они довольные. Домик был старенький, но не требовал большого ремонта, а главное, продавался по сходной цене.
На другой день отец привел хозяина домика. Мать засуетилась. Хозяйка достала маленькие стеклянные стопки, разрисованные красными цветочками с ярко-зелеными листиками.
Мужчины сидели за столом праздничные, торжественные и чинно выпивали под селедочку. Потом отец шлепнул на стол пачку денег и, послюнив пальцы, стал считать по бумажке и класть перед хозяином домика. Тот, в свою очередь, разглаживал каждую кредитку, складывал в кучку и пристукивал ладонью. Мать и хозяйка засмеялись, обнялись, как подруги, и заплакали. Через день Чапаевы, сердечно распрощавшись с Шуйскими, перешли в свой дом.
Маленький, в три окошка, домик был тесноват для чапаевской семьи, поэтому отец сделал полати, где спали Вася и Гриша. Отец с матерью укладывались на печке, а Мишка и Андрюшка на лавках.
На покупку необходимых в хозяйстве вещей ушли все оставшиеся деньги. Пришлось обходиться без приварка, но семья не унывала.
— Не привыкать бедняку голодать! — шутил отец. — Руки при нас, — выправимся! Главное, что в своем дому живем. Как стары-то люди говорят: «Не лихо тому, кто воет в своем дому, тому лише, у кого нет крыши».
Вскоре в семье произошло еще одно событие — Михаил ушел от лесоторговца Цветкова и уехал работать в Царицын, а через некоторое время прислал письмо, в котором извещал родителей о своей женитьбе. Катерина Семеновна, как полагается, всплакнула.
— Реви не реви, дело житейское! — пробурчал Иван Степанович. — Мишке-то самая пора жениться, только нам это не в пору пришлось. Теперь от него подмоги не спросишь — отрезанный ломоть! Ну, совет им да любовь!
Иван Степанович и Новиков уже кончили заказ, и оба приуныли, так как зимой на плотницкую работу спроса не было. Работал один Андрей, но его заработок не мог обеспечить семью.
Снова над чапаевским домом нависла нужда.
— Мука вся, — тихо сказала мать, подавая на стол каравай черного хлеба. Иван Степанович макнул в соль очищенную луковицу, с хрустом разгрыз ее и крякнул.
Андрей шлепнул по столу ладонью.
— Работаешь, как вол, а платят, как воробью!
— Ты хоть работаешь. Мы с Новиковым, как собаки, по городу гоняем, а толку что?
— Вася, ты чего не ешь? Об чем задумался? — заботливо спросила мать.
— Ничего, мать, скоро наш Василий на купеческий харч пойдет. Каждый день приварок хлебать будет
— Это как же? — радостно встрепенулась мать.
— Чего-то я один буду приварок хлебать, а вы? — запротестовал Вася, не понимая, к чему клонит отец.
Иван Степанович отпил из кружки холодной воды, утер рушником усы и бороду, перекрестился и встал из-за стола. Семья следила за каждым его движением.
— Бог напитал, никто не видал!.. Мать, дай Василию чистую рубаху, и пойдем мы с ним в гости глодать кости... там такая благодать — не успеешь обглодать!
Мать не выдержала:
— Не мори ты, Христа ради. На кой Васе чистая рубаха. Шуткуешь, что ли?
Отец угрюмо хмыкнул:
— Не до шуток, Катерина Семеновна. Вправду к Залогину Ваську поведу. Сегодня к нему ходил работу просить, а он и говорит: «Отдай мне мальца на побегушки». Несладкое это дело, да коли нужда приперла — хоть один рот с хлеба долой... И в дом, гляди, какой-нибудь полтинник закатится.
— Тятя, а как же в школу?
— На этот год погодишь. Гришанька пускай учится — он помоложе...
Известие ошеломило Васю. Работы он не боялся, но мысль попасть в дом, обнесенный высоким забором, за которым слышался хриплый лай собак, — в дом, где жил Залогин, — заставляла немного робеть.
Когда старик Залогин мелкими шажками, деловито постукивая палкой, выходил из дома, ребята шарахались в сторону. Почему-то было заведено бояться колдуна — так звали старика балаковцы.
По дороге к Залогину Иван Степанович был удивительно разговорчив.
— Ты не горюй. Найду работу, сразу тебя домой заберу. Мне помогать будешь. А пока надо как-нибудь перебиться... Не своевольничай — что скажут, то и делай. Прикажут дров колоть — коли! Прикажут пироги есть — ешь, не отказывайся! Если узнаю, что пироги не ел, — смотри у меня!
Вася взглянул на отца и понял, что тот старался неумелой шуткой прикрыть тревогу за него, за Васю. Ему захотелось подбодрить отца.
— Ты, тять, не думай, я с любой работой справлюсь!
Купец принял их в зальце. Огромный киот, заставленный иконами в золотых окладах, занимал чуть ли не треть помещения. Перед киотом висели на серебряных цепочках разноцветные лампады. Внизу, рядом с толстыми книгами, на которых Вася прочитал: «Библия», «Евангелие», — лежали облезлые конторские счеты.
Залогин приветливо встретил пришедших и, повернувшись к иконам, перекрестился.
— Ни одного дела не начинаю без благословения божия, — пояснил он и, как сверчок, юркнул в большое дубовое кресло.
— Значит, решились, почтеннейший, привести ко мне вашего отрока? Хорошее дело! Большой уж, пора, пора работать! Сколько годов-то тебе?
— Десять с половиной, — серьезно ответил Вася.
— Ваше степенство... — неуверенно начал отец. — Вот насчет работы договориться бы надо...
— Хи-кхи-кхи! — то ли засмеялся, то ли закашлялся колдун. — Ну, какой разговор, коли вся работа попервоначалу в ногах заключается? На побегушки мне мальчик надобен — по дому и по торговле. А беру я вашего парня потому, что наслышан про ваше семейство, как про честных людей. Мало ли что ему делать придется? И в лавке побыть, и домашнее серебро почистить... Тут кого ни попадя не берут. А если у тебя тут не пусто, — он постучал пальцем по Васиному лбу, — гляди, в люди выведу! Вот так!
Старик приподнялся:
— Ну, слава вседержителю, договорились. Ступай, почтенный, отведи сына на кухню, там ему и дело дадут. Да, спать ты где будешь, Василий, дома или здесь?
— Дома, дома, — быстро ответил Вася, боясь, что отец заставит его оставаться здесь и на ночь.
— Вот и ладно, — согласился колдун и, открыв какую-то толстенную тетрадь, взял карандаш.
На кухне была одна кухарка. Засучив рукава, она раскатывала на столе тесто для лапши. Иван Степанович встал в дверях и подтолкнул Васю вперед.
— Мальчонку велено к вам на кухню привести.
— А-а, наслышаны, знаем, — певучим голосом заговорила кухарка. — Садитеся. Здравствуйте вам. Чайку не желаете ли?
— Благодарствую, только не хочу, — отказался отец и обратился к Васе: — Вот, сынок, оставайся тут. Слушайся их, — он кивнул на кухарку. — Не знаю, как вас величать?
— Анисья, Анисьей и зовите, — улыбнулась кухарка.
— Вы уж, Анисья Батьковна, не обижайте мальца. Требуйте с него по всей строгости, а обижать не надо. Он в людях-то никогда не жил.
Анисья отставила запачканные в тесте руки и по-куриному пригнула голову к плечу:
— Обиженный никого не обидит, — вот что я вам скажу...
— Иван Степанович, — подсказал отец.
— Скажу я вам, Иван Степанович, — послушно повторила Анисья.
Васе понравилось ее румяное широкое лицо, мягкий певучий голос. «Наверное, добрая», — решил он и почувствовал себя уверенней.
— Давайте, я вам помогу чего-нибудь?
Анисья засмеялась:
— Ишь ты, помощник ретивый! Посиди, успеешь наработаться!
— Я работать нанялся, а не сидеть, — заупрямился Вася. — Печку топить будете? Где у вас дрова, я принесу.
Анисья не слушала его. Поставила на стол две чашки и тарелку с оладьями.
— На голодном коне не ездят! Вот угощайтесь!
Иван Степанович решительно встал.
— Спасибо, мы только что от обеда... Ну, Василий, оставайся. Вечером, как пустят тебя, сразу домой. С ребятами не загуливайся... Прощения просим, Анисья Батьковна.
— Вот какие несговорчивые вы, Иван Степанович! Ну, до свиданья вам... А ты, Васятка, закусишь?
Отец в дверях обернулся:
— Закусит, закусит, он ноне весь обед промечтал!
Проводив отца глазами, Вася двумя пальцами взял с тарелки верхний оладышек и благодарно улыбнулся Анисье, когда она опустила в его чашку два больших куска сахару.
В кухню вбежала худенькая девушка в белом переднике. На рябом лице озорно блестели большие серые глаза.
— А говорили, у Анисьи знакомых парней нет! Смотри, какого соколика чаями потчует! Ха-ха-ха-ха!
— Пустомеля ты, Шурка! — заворчала Анисья. — Это новый мальчонка у нас.
Серые глаза погрустнели.
— Значит, ты «челночок» новый? А звать как?
Вася мучительно покраснел. Непрожеванный кусок лишил его возможности разговаривать.
Анисья пришла на выручку:
— Васей зовут. Не приставай ты, дай человеку спокойно поесть!
Но Вася уже оправился:
— А почему я «челночок»?
— Видал когда-нибудь, как бабы ткут? — вместо ответа спросила Шура.
— А-а, понял! Это значит туда-сюда бегать?
— Понятливый! — рассмеялась Шура. — Только я не с обиду тебе сказала. Я сама-то знаешь кто?
— Не знаю.
— Веретено! — рассыпалась звонким веселым смехом Шура.
— Горничная она, — объяснила Анисья.
В кухню вошел среднего роста щуплый парень. Не снимая шапки, вихляющей походкой подошел он к столу и уселся на лавке напротив Васи.
— Ух ты, да ах ты! Весяло у вас. Разрешите канпанию составить?
Шуру сразу как будто подменили. Она враждебно взглянула на парня.
— Не посиделки у нас тут, а вы нам не компания! — оборвала она и, повернувшись на каблуках, вылетела из кухни.
Парень выпучил на Васю злые желтые глаза. «Как у кота», — неприязненно сравнил Вася.
— А хороша тебе работка попалась! — подмигнул парень и заорал: — Кончай оладьи жрать! Пшел на двор!
Вася растерянно отодвинул недопитую чашку. Анисья придвинула ее к нему:
— Допей и поешь. Чего ж ты один только оладышек съел?.. Ох, Петр, ненавистный ты человек! Кому пожадовал, протри глаза-то!
Парень вскочил и многозначительно ухмыльнулся:
— Таровата ты, Анисья, чужим добром. К слову придется, обязательно похвалю хозяину твою доброту!
Вася встал.
— Спасибо, тетя Анисья, я наелся. — Щеки его горели, как нахлестанные. Обида, нанесенная вихлястым парнем, не была похожа на обычные обиды, которые Вася получал от взрослых и которые все мальчишки воспринимали как должное. В словах парня, в его ухмылке Вася чувствовал другое — чему еще не знал названия, но против чего гневно восставала его гордость.
Вася никогда не лез за словом в карман, и сейчас едкая насмешка готова была сорваться с языка, но... «Мука вся», — вспомнил Вася робкие глаза матери, неумелое балагурство отца и крепко стиснул зубы.
— Пошли! — приказал Петр и, пропустив Васю впереди себя, толкнул его в спину. — Иди, иди, шевелись!
— Вася, постой! — крикнула вбежавшая Шура. — Хозяйка велела, чтобы сегодня ты мне помогал.
Вася заметил, как Шура переглянулась с Анисьей и торжествующе посмотрела на Петра.
— А конюшню кто чистить будет? — заартачился Петр.
— Кто доселе чистил, тот и почистит, — нараспев ответила Шура и потащила Васю во двор.
На протянутых веревках висели яркие узорчатые ковры, которые Вася принял за одеяла.
— Да нет! — засмеялась Шура. — Это ковры турецкие! Тяжеленные — страсть! Пока дотащишь, все руки обломаешь!
Вася заволновался:
— Из Турции? А я знаю про Турцию...
Одно за другим в памяти вспыхнули названия: Баязет, Адрианополь, — и горячее воображение мальчика развернуло перед Шурой картину заморских городов, разостлало прямо на улицах такие же ковры, какие покачивались на веревках. На коврах, ноги калачиком, сидели носатые турки в красных фесках и курили длинные трубки. А неподалеку от них оборванные голодные болгары пели жалобные песни...
— Ой ты! — испугалась Шура. — Заговорились мы с тобой, а дело стоит!
Во дворе раздалась словно пушечная пальба, так по крайней мере казалось Васе, когда они с Шурой плетеными лопаточками начали лупить по коврам.
— А ты потом доскажешь про турок?.. Хорошо рассказываешь, так бы сидела и слушала.
— Ладно! — обещал польщенный Вася.
Потом они кряхтя втаскивали ковры в дом. Некоторые вешали на стены, другие раскатывали по полу.
В комнатах запахло зимним снежным воздухом. Вдоль стен выстроились раскоряченные кресла, обитые бордовым плюшем. Между ними на высоких тумбочках стояли ветвистые подсвечники, держали их золотые мальчонки нагишом, только пузо у них было перевязано то ли платком, то ли полотенцем...
Шурочка повертелась перед большим, до самого полу, зеркалом в раме из золотых цветов и яблок и убежала в другую комнату. Вася тоже подошел к зеркалу. Он никогда не задумывался над своей внешностью. В темный осколок, бывший у них дома, Вася заглядывал только в случае появления нового синяка под глазом или на лбу.
В непонятной глубине большого зеркала перед Васей стоял невысокий тщедушный мальчишка, в линялой ситцевой рубахе и домотканых штанах. Кое-как откромсанные отцом вихры завивались баранками в разные стороны. Недовольно надутые пухлые губы, аккуратненький нос и нежный румянец на щеках ужасно не понравились Васе. «Правду тетка на пароходе сказала, и впрямь на девчонку похож». Хмуроватые глаза критически рассматривали Васю из-под темных, прямых, сросшихся над переносицей бровей.
«Не, брови не девчачьи...» — обрадовался Вася и дружелюбно кивнул улыбавшемуся отражению.
— Сам с собой здороваешься? — Сзади своего отражения Вася увидел толстую старуху в господском черном платье, расшитом блестящей тесьмой, а на голове у старухи была повязанная по-деревенски синяя косынка в черную горошинку.
Вася повернулся:
— Я не здоровался, я на себя смотрел... Я тут в мальчиках!
Старуха чуть-чуть улыбнулась:
— А я тут в хозяйках... Как тебя зовут?
— Вася. Василий!
— И чего же ты тут делаешь, Вася-Василий?
Вбежала Шура:
— Анна Спиридоновна, мы с ним ковры чистили. Сегодня хорошо, снежок свежий выпал — я и подумала: ковры-то у нас, считай, третью неделю не выветривались.
Старуха ткнула Шуру пальцем и засмеялась:
— Закружилась ты, Шурка! Какие три недели, когда в прошлую пятницу уборку делали?
— А, наплевать! — завертелась Шура. — Чего мне, рук своих, что ли, жалко? А зато как хорошо-то, в комнатах воздухом вольным пахнет!
— Ну, твое дело! Сама себе работу выдумываешь. Как хочешь, так и делай, — отмахнулась хозяйка и попрекнула: — А вот чаю мне небось забыла принести. С утра голову ломит. Подай в спальню, лимончика не забудь.
— Это хозяйка наша — Анна Спиридоновна. Хорошая, не зловредная! — глядя вслед старухе, зашептала Шура.
— А хозяин? Шура скривилась:
— Черт моленный! На году четыре раза к исповеди гоняет, замучил прямо! Поживешь — увидишь!
Вася дотронулся до Шуриной руки.
— А ты, значит, наврала, что хозяйка велела мне с тобой ковры чистить?
Шура фыркнула:
— Ну да, наврала. Чтобы ты сегодня Петру не достался. Он бы тебя для первого дня так заездил работой, что ты бы домой на карачках пополз. Ох и змей-человек! Ты ему не больно спускай, если придираться станет.
— Сынок, — попросила Анисья. — Наноси воды, вот ведра.
Колодезь находился во дворе около забора, там же, где были привязаны четыре большущие собаки. Хоть Вася и не трусливого десятка, но страховидные лохматые псы, мимо которых надо было пройти, привели его в замешательство. А собаки, бросившись к нему, вдруг припали на передние лапы и тоненько заскулили. «Голодные, жрать хотят», — пожалел их Вася и, набрав воды, бегом пустился на кухню.
— Ты чего? Ай на пожар воду носишь, все бегма да бегма? Ты степенно таскай, не то притомишься, — пожурила Анисья запыхавшегося мальчика.
— Тетя Анисья, собаки визжат. Может, они голодные?
— Глянь, между дверей бадейка стоит. Ежели пустая, — значит, Петр кормил.
Бадья была до краев наполнена корками, костями и другими объедками, но все это уже замерзло.
— Ирод, сущий ирод, — ворчала Анисья. — Лень собак накормить. Заморозил все. Давай я хоть на шесток поставлю, разогрею.
Пока Вася носил воду, собачий корм оттаял, и он понес его собакам.
— Ну пошли, пошли! — отбивался Вася от собак, которые, наевшись, лезли к нему обниматься и норовили лизнуть в лицо.
Анисья, стоя в дверях, ахала и приговаривала:
— Что ж такое? Николи они так не ласкались ни к кому!
— Кхи-кхи-кхи, — раздался сзади Анисьи кашель хозяина. Пармен Ефимович самодовольно улыбался. — Собака зверь чуткий. К плохому человеку ни за что ласкаться не станет. Это и в науке доказано... Значит, хорош мальчонка попался, не жиган какой-нибудь.
— Работящий! Минутки не посидит! — горячо подхватила Анисья и, умильно вздохнув, польстила: — У вас, Пармен Ефимович, все говорят, золотой глазок на людей!
— Подь-ка сюда! — подозвал хозяин Васю. — Вот тебе на леденчики! — Он» сунул Васе серебряный гривенник.
— За то даю, что вижу твою жалость к тварям бессловесным. О-хо-хо-хо! Воистину в писании сказано: «Блажен муж, иже и скоты милует». Что теперь тебе надо ответить? — уставился он на Васю.
Из-за спины хозяина высунулась смеющаяся Шура.
— Аминь, — подсказала она одними губами.
— Аминь? — вопросительно повторил Вася.
— Смышлен!
Весть о том, что Васю отдали Залогину, переполошила всех ребят. Собравшись на углу, они опасливо косились на каменный дом и взволнованно обсуждали происшедшее. Васята влез на спину Гриши Бумагина, уцепился за верх забора, но в ту же минуту там загромыхали цепи и так яростно залаяли собаки, что Васята соскочил, не решившись заглянуть на страшный двор. Сколько ни прислушивались ребята, голоса Васи слышно не было. Полные самых мрачных предчувствий, они топтались около мостика, по которому обязательно должен пройти Вася, возвращаясь домой.
— Помните, как колдун летом Еньку разул? — вспомнил кто-то.
Перед лавкой Залогина был палисадник, в котором росли высокие желтые цветы — золотые шары. Один раз Енька не удержалась, просунула руку и сорвала один цветок. В ту же минуту ее крепко ухватили за ухо. Это был сам Залогин.
— Ты зачем цветы рвешь?
Енька, обомлев от испуга, прошептала:
— Он красивенький...
— Разувайся, сопливка! — приказал колдун и сам сдернул с Еньки башмаки. Эти башмаки принесла Еньке мать. Она кому-то стирала, и с нею расплатились всяким старьем. Башмаки были почти новые, и Енька ужасно форсила.
Залогин унес их в лавку. Енька бросилась за ним. В дверях стоял приказчик и, задрав ногу, загораживал вход. Енька била кулаками по сапогу приказчика, пытаясь даже укусить его.
— Отдай башмаки, колдун, колдун! Отдай башмаки! — кричала она, заливаясь слезами.
Залогин что-то сказал приказчику, и тот, повернув Еньку за плечи, толкнул коленкой под зад так, что она растянулась на мостовой.
Енькина мать несколько дней ходила кланяться колдуну, чтобы он отдал башмаки.
Наконец Залогин выкинул их за порог, да еще и осрамил: «Воровку растишь!»
...Давно уже пробежал фонарщик с лесенкой, зажигая уличные фонари. Ребята продрогли и поодиночке стали расходиться, а Васи все не было.
Оставшись один, Васята начал бегать взад и вперед по мостику, чтобы маленько согреться. Потом, присвистывая, затоптался на одном месте. Наконец, уморившись, прижался к столбику и стал покорно мерзнуть.
Вася шел задумавшись, низко опустив голову. Он даже вздрогнул, когда к нему подбежал Васята.
— Вась! Я тут давно тебя дожидаюсь! Ну как? Он тебя не бил, колдун-то?
— Ничего! — тряхнул Вася головой. — Пойдем к нам, я все расскажу!
И оттого, что здесь его встретил верный друг Васята, а там остались такие хорошие Анисья и Шура, Васе стало легко и весело.
На работу надо было приходить чуть свет. Наносив воды и дров, Вася растапливал все три печки, обогревающие комнаты. К шести часам утра, когда подымался хозяин, в доме было уже тепло. А с семи часов начиналась «карусель» — как называла Шура Васину маяту.
— Вася, слазь в погребицу...
— Вася, пойдем полы воском натирать...
— Вася, хозяйка зовет...
Вася убирал с Шурой комнаты, мыл окна, колол дрова, чистил конюшню, снова носил воду на кухню, палил свиные головы на холодец, щипал гусей, кур — у Залогиных каждый день к обеду собирались гости — и не меньше пяти раз ставил самовар.
К концу дня Анисья силком заставляла его что-нибудь съесть. А придя домой, Вася, как столетний старик, сразу же лез на печь — спать.
Иногда Васе казалось, что он всю жизнь только и делал, что был на побегушках. День за днем, месяц за месяцем проходило время.
Пролетело рождество. Прокатила на тройках с бубенцами горластая масленица. Потянулся великий пост.
Богомольный Пармен Ефимович заморил весь дом. На кухне пахло кислой капустой, редькой. Залогин постился сам и заставлял поститься домашних. Хозяйка потихоньку посылала Васю купить колбаски или ветчинки. Анисья и Шура на свои деньги покупали солонину и варили ее, когда хозяина не было дома, — чтобы не унюхал, моленный черт!
Хозяйка, изнывающая от скуки, несколько раз звала Васю к себе и ни с того ни с сего приказывала подмести ее комнату. И каждый раз Вася находил где-нибудь под креслом или под кроватью смятую трешницу или пятерку и, аккуратно расправив бумажку, клал ее на видное место. Ему представлялось, что у хозяйки под широкой юбкой висит мешок с деньгами. Повернется как-нибудь неловко, а деньги и сыплются. Он не предполагал, что это была хитрая уловка — проверяли его честность.
Денег за работу Вася не получал. Работал за харчи. Но на рождество Пармен Ефимович торжественно подарил ему два рубля и серого коленкора на рубаху.
Все было бы терпимо, если бы не кучер Петр. Неумный и подлый парень при всяком удобном случае награждал мальчика скверными прозвищами.
Дело объяснялось просто. Раньше Петр иногда помогал хозяину в лавке и надеялся, что Залогин наймет другого кучера, а его, Петра, сделает приказчиком. Пармен Ефимович часто поговаривал, что одного приказчика, работающего в лавке, уже мало. Торговля расширялась.
А теперь хозяин все чаще и чаще забирал в лавку Васю — то навести порядок на полках, то распаковать товар. Учил обращаться с весами, подсчитывать деньги. Несмотря на то что Вася окончил только первый класс, считал он бойко и почти без ошибок. На кухне поговаривали, что Залогин метит Васю в приказчики. Анисья и Шура с удовольствием беседовали на эту тему в присутствии Петра.
...Вася колол дрова. Эту работу он любил. Ему нравилось, как толстенные промороженные березовые чурбаки со звоном и треском распадались на две половины под ударом тяжелого колуна.
— Вася... — послышалось ему. Он огляделся. Рядом никого не было, но собаки, глухо рыча, подбежали к забору.
— Ва-ась!
Вася подошел к забору.
— Кто зовет? — сердито спросил он. — Я же работаю, нельзя мне.
— Это я, Енька! Ой, Васенька, миленький, вылези сюда! Ой как надо!
Вася еще раз оглянулся. Не хватало только, чтобы во дворе появился Петр.
— Говори скорей, чего тебе надо?
— Ой, ты вылези, вылези, ради Христа! — причитала Енька.
Вася, как кошка, взобрался на забор и перемахнул на другую сторону. Не успел он спрыгнуть на землю, как в него вцепилась Енька.
— Побежим скорей! Васенька, мама Клавку тому барину отдает, насовсем... Побежим Клавку отымать!
Енька тащила Васю за руку, и он бежал, сам не зная, чем сможет помочь. Не успели они свернуть в проулок, где жила Енька, как из-за угла им навстречу завернул извозчик. Между барыней и длинноволосым барином съежилась закутанная в большой платок Клава.
— Клава-а! — отчаянно закричала Енька и бросилась за санями. Извозчик хлестнул лошаденку, и Енька, поскользнувшись, растянулась на снегу.
Вася помог ей подняться. Не отряхиваясь, растопырив руки, Енька пошла вперед. У калитки стояла Енькина мать с Леником на руках и глядела в сторону, куда скрылся извозчик.
Маленькая, взъерошенная, вывалянная в снегу Енька грозно встала перед матерью.
— Зачем Клавку отдала? — крикнула она. — Зачем? Я в няньки пойду, пускай Клавка дома будет! А ты... отдала-а-а! — Енька заплакала.
— Ей там лучше будет, Еничка. Ей там... хорошо будет, — с трудом шевеля побелевшими губами, прошептала мать.
Енька в ужасе отступила:
— Мама! Ты ведь так говорила про папу... когда он помер...
С тяжелым сердцем вернулся Вася на работу. «Не любила она Клавку, — осуждал он Енькину мать. — Разве можно свою дочку насовсем отдать?..»
— Эй ты, выродок! Лодыря гоняешь? — словно из-под земли вырос перед Васей Петр. Он с фасоном вытащил серебряные часы и ткнул пальцем в циферблат. — Два часа валандаешься и только-то наколол? Да тут, — пнул он ногой в груду расколотых поленьев, — охапки три, не больше. Дармоед!
Это была неправда. Дров было много.
— Чего ты ко мне лезешь? Хозяин какой нашелся! — запальчиво выкрикнул Вася.
Петр неожиданно ухватил Васю за ухо.
— Ты, гнидыш несчастный! Еще огрызаешься на старших? Да я тебя, как щенка...
Никогда никто не драл Васю за уши. Вырвавшись от Петра, он замахнулся колуном. Петр перехватил Васину руку и стал выкручивать ее, пока ослабевшие пальцы не выпустили колун. Не помня себя от боли, Вася ударил кучера ногой. Петр заревел и, схватив полено, бросился на мальчика.
— Карау-у-ул! Убивают! — раздался отчаянный крик Шуры.
Мохнатое тело, громыхая цепью, вздыбилось перед Васей и, рыча, кинулось на Петра.
— Спаситя! Загрызет! — взвыл Петр, катясь по земле и закрывая лицо от озверевшей собаки.
Злобный лай, крик Шуры, вопли Петра услышали в доме. Во двор выбежал сам Залогин.
Вася с трудом оторвал Тузика от Петра. Щегольская поддевка кучера была изодрана в лохмотья. Из покусанных рук текла кровь.
— Что тут стряслось? — сердито спросил хозяин.
— Взбесился... убить надо, — только и смог выговорить Петр, указывая на Тузика, который стоял рядом с Васей и, рыча, следил за кучером.
— Не похоже, чтобы бешеный, — усомнился Залогин.
— Да не, здоровый он, Пармен Ефимович! — сказал Вася и погладил собаку. Тузик завилял хвостом и, подпрыгнув, лизнул Васю в лицо.
— Василий, говори, что тут было? Кто караул кричал?
Вася молчал.
— Я кричала! — подбежала Шура. — Когда он, — она показала на Петра, — на Васю поленом замахнулся, я и закричала. А Тузик за Васю вступился, тут уж Петр заорал. Он, Пармен Ефимович, все время к мальчонке цепляется. И свою работу на него свалил. Вася и конюшню чистит, и лошадь прибирает, а кучер наш только запряжет, когда прикажете, и сидит на облучке, как барин! Это не Тузик, а Петр взбесился... от безделья!
— Та-ак... — неопределенно протянул Залогин и добавил: — Так не так, а перетакивать не будем. Василий, с завтрашнего, дня будешь работать в лавке. А тебе, Петр, вся работа по домашности. Справляйся!
На другой день Вася стал подручным у самого Пармена Ефимовича.
Лавка разделялась на два отдела. В одном, называющемся «Бакалея и прочие товары», были крупы, мука, сахар, пряники. Другой отдел назывался «Мануфактурный и галантерейный». Здесь на полках лежали штуки сукон, шелков, ластика, коленкора и ситца. Из белых картонных коробок свешивались нежные, похожие на иней кружева.
Висевший над дверью звоночек голосисто докладывал о приходе покупателя. Пармен Ефимович, опершись обеими руками о прилавок, приветливо улыбался и выжидательно вытягивал шею.
— Сударыня моя-с! Только что получили, уделите внимание! Вася, достань вон с верхней полки. Удостойте взглядом — цвет самый модный, гридеперловый... Ах, поярче? Извиняюсь! Вот-с! Вася! Ту штуку подай! Пожалуйста, чистый сельфериновый... очень вам к лицу-с!
Покупательница привередничала, Вася заваливал прилавок всевозможными материалами, и начиналась торговля. Залогин заламывал бешеную цену и убеждал:
— Только для вас, как вы наша постоянная покупательница... Себе дороже, поверьте-с!
Вася заметил, что барыни из благородных только поморщатся, ахнут, но платят не торгуясь. Купчихи же торговались до седьмого пота, до хрипоты, выискивали в материи какой-нибудь изъян и не успокаивались, пока не выторговывали хоть полтинник. Залогин взмахивал руками, материя взвивалась в воздух и послушно наматывалась на деревянный аршин.
С простым народом обращались иначе.
— Ну чего ты трешь? Чего щупаешь? Ситец первый сорт. Что? Больно цветаст? А тебе для кого? А, для себя... Ну тогда вот серенький в крапочку — «кукушечка» называется. Намедни купчиха Галунина себе на платье отрезала. Красавчик ситчик — и в пир, и в мир, и в добрые люди! Ежели кофточку сшить с басочкой...
— Тра... та... та... тра... та... та, — трещит Залогин, и ошалевшая баба, заплатив намного дороже, со счастливой улыбкой забирает покупку, да еще и благодарит хозяина за совет.
Пармен Ефимович машет рукой:
— Не за что, не за что! Мне твои трудовые копейки не нужны, с их я не разбогатей». Иди, милая, носи на здоровье!
Если в мануфактурном отделе велись оживленные разговоры, то в бакалее разговаривали мало. Приказчик Семен, мужчина лет тридцати, молча отвешивал товар, коротко говорил цену.
— Гречки бы мне,
— Сколь?
— Три фунтика.
— А вам чего?
— Селедочка не ржавая?
— Не пробовал. Сколь?
...Семен заболел. В лавку прибежала его жена и просила, чтобы Пармен Ефимович никого не брал на его место.
— Никого и не собираюсь брать, — успокоил ее Залогин. — Сколько годов вместе работаем, — он засмеялся, — и ни разу не подрались! Вот покамест мальчонку приспособлю. Василий, надевай фартук, становись хозяевать!
Вася встал за прилавок. Щеки горели от гордости: он стал приказчиком!
Пармен Ефимович подошел к прилавку:
— Ну-ка, молодец, отпусти мне полфунтика сахару кускового, фунт баранок да четверку монпансье. Чего уставился на меня, как, прости господи, баран на новые ворота? Я есть покупатель, давай мне, чего спрашиваю!
Вася начал отвешивать товар. «Копаюсь, как курица в навозе!» — ругал он себя.
Самая большая возня получилась с сахаром. Вася измучился, разбивая ножом головку рафинада.
— Ты, молодец, мне крошки не клади! — сварливо заворчал Залогин.
Вася разозлился и, войдя в роль, бойко ответил:
— Чего теперь, тебе на золотник весу голову сахарную давать, что ли?
Залогин захохотал:
— Молодчага! Вот это по-торговому! Из тебя, брат, такой приказчик выйдет — ай, люли-малина! — И, раздобрившись, добавил: — Чего сейчас отвесил, домой снеси... гостинчик!
...Дома Вася с торжеством выложил на стол залогинский гостинец — первый свешанный Васей товар.
— Пармен Ефимович сказал: месяц в учениках похожу, а петом он жалованье мне положит.
— Слава тебе господи! — обрадовалась мать. — И то, почитай, уж год, как за одни харчи вертишься!
— Не усидеть тебе на этом троне, — высказался отец.
Вася загорячился:
— Думаешь, не справлюсь? Вот увидишь, как еще работать буду! Каждый месяц получку домой приносить...
Иван Степанович внимательно посмотрел в глаза сына.
— Думается мне, характером ты не в масть Залогину вышел...
У Васиных весов было два комплекта разновесов — старые и новые. Залогин несколько раз приказывал пользоваться одними старыми гирями, а Вася в горячке забывал об этом и хватал первую попавшуюся. Залогин кряхтел, хмурился и наконец спрятал новые гири в ящик под прилавком.
— Одними обходиться надо. Чать не пудами товар отпускаешь, — объяснил он.
«Чего новые гири жалеет? — подумал Вася, но не придал этому никакого значения. — Так, чудит старик».
Перед пасхой в лавку прибежала горничная господина Мамина.
— Здравствуйте, Пармен Ефимович! Говорят, у вас свежий постный сахар есть?
— Как же-с, самый свежий! Пожалуйте-с! — Залогин сам юркнул за Васин прилавок и, достав новые гири, стал отвешивать товар.
— А это вам на дорожку, — пошутил он, кладя в пакет несколько лишних кусков.
— Спасибочки! — зажеманилась горничная. — До свиданьица.
«Вертячка! — неодобрительно решил про нее Вася и словно запнулся: — Почему Залогин не доверил ему отпустить постный сахар? Не бог весть какая барыня залетела! Мало ли в лавку горничных ходит... И почему он отвешивал новыми гирями?»
Внезапная догадка заставила его броситься к весам. Он схватил фунтовые гири — старую и новую — и поставил их на тарелки весов. Новая гиря перевесила.
— Ты что мудруешь, Васенька? — ласково спросил оказавшийся рядом Залогин.
Вася, бледный, переводил взгляд с весов на хозяина. На двери звякнул колокольчик. Залогин поспешно снял гири.
— Потом, потом поговорим, — зашептал он. — Подарочек я тебе приготовил хороший!
Но Вася все понял. Старые гири были намного легче. Значит, работая ими, он все время обвешивал, обкрадывал людей?!
— Нечего потом говорить, — сверкая глазами, крикнул Вася. — Фальшивыми гирями товар вешаете! Жуликом меня сделать хотели?!
— Замолчи, щенок! — угрожающе прорычал Залогин.
Но Вася ничего не боялся. В дверях стоял какой-то мужчина и с любопытством следил за происходящим.
— Вот, — кричал Вася. — Смотрите, мне велел этими гирями вешать, а они фальшивые. — Он снова бросил на весы разновесы, и опять новая гиря посадила тарелку, а старая взлетела вверх.
— Вон отсюдова! — заорал Залогин.
— Не гони, сам уйду, жуликом не стану! — Вася сбросил с себя фартук и перескочил через прилавок.
Мужчина подошел к весам и внимательно стал разглядывать гири Залогина.
— Подточена гиречка-то, ваше степенство! — прищурился он на Залогина.
Залогин что-то тихо ответил. Мужчина сразу переменил тон.
— А-а, все может быть. Гирька старенькая, пообилась маленько, только и всего!
Это было последнее, что слышал Вася. Через мгновение он шел по улице, и весенний ветер, бодаясь, упирался ему в грудь...
— А я со дня на день этого ждал, — спокойно сказал отец, выслушав сбивчивый Васин рассказ. — Кровь-то в тебе наша, чапаевская! Скажи спасибо, что ты сам догадался про гири. А что, ежели бы кто-нибудь из людей мошенничество заметил? Залогин бы живо отперся, а тебя в жулики записал.
— Господи! — испугалась мать.
— Вот те и господи! А Василий у нас молодец — правильным человеком растет.
Вечером пришел Андрей. Наконец-то Вася мог поговорить с ним. Почти год они, живя под одной крышей, не виделись. Васе приходилось уходить чуть свет, а придя с работы, он засыпал, не дождавшись брата.
Вася рассказывал Андрею о Залогине и смотрел, как на лице у брата круто выпирают желваки — будто он перекатывает во рту камни. Слова тоже походили на тяжелые булыжники.
— Такие Залогины во всей России сидят, как пауки. Весь народ паутиной оплели. Руки-ноги связали. Глаза залепили и рот заткнули! Хочешь живым быть — иди к пауку в подручные, помогай ему ловчее кровь сосать. Не хочешь — твоей крови напьются, кровососы! Ну, ничего, недолго им осталось!
Андрей поднял кулак.
— Не горюй, братан! Подрастай скорей! — загадочно сказал он и обнял Васю.
Васята отнесся по-деловому к уходу Васи от Залогина.
— Давай со мной ходить? Я у вдовой купчихи дрова пилю с ейным дворником. Он, старый лешак, никогда трезвым не бывает и лается, что это не его дело. А с тобой вдвоем мы живо все перепилим и расколем.
Вася с радостью ухватился за этот заработок. Запасливая купчиха накупила дров по крайней мере года на два. После работы ребят кормили в кухне обедом, и, кроме того, за каждый день они получали по двадцать копеек. Но все имеет свой конец. Сложив в сарае последний штабель и чисто прибрав двор, ребята сидели на кухне и уныло, в последний раз хлебали жирные щи.
— Ну, чего ж вы теперь делать будете? — обратилась к ним хозяйка.
— Может, еще кто наймет? — вздохнули приятели.
— Вот что, свояку моему — Цепунину два мальчика требуются в трактир. Пойдете?
— Пойдем, пойдем! — повеселели ребята.
— Ладно, завтра ко мне придете, я вас сама и отведу.
Если у Залогина была «карусель», то у Цепунина Вася узнал, что означает слово «каторга».
При своей внушительной комплекции Цепунин обладал визгливым бабьим голосом и, целый день торча в заведении (как величал он свой трактир), сварливо покрикивал на подчиненных. Остерегался кричать он только на повара. Тот держался независимо: чуть что не по нем, срывал с головы колпак и, скверно ругаясь, грозился уйти и перед уходом вывести хозяина на «чистую воду».
Васю и Васяту Цепунин сразу объединил в одно: Васьки. Утром не успевали ребята открыть дверь, как уже слышался визг трактирщика:
— Васьки, живо убрать зал! Васьки, полы мыть! Васьки, на кухню! Васьки, на улицу, подметите у заведения! Васьки, дров! Васьки, воды!
— Васьки, туды, Васьки, сюды! — тихонько передразнивал хозяина Васята.
Трактир постепенно наполнялся народом. С утра его посетителями были приехавшие на базар крестьяне, мастеровой народ. К вечеру вваливались приказчики, лавочники и мелкие купцы. На буфетной стойке начинал орать граммофон.
— Васьки, разлейте водку!
Водка находилась в бочонке; ее надо было наливать в большой синий чайник, из которого уже сам Цепумин разливал ее по графинчикам. Посетители тоже орали:
— Васьки, приберите стол! Васьки, тарелку! Васьки, почему ножик не режет?
Васьки бегали на кухню и, набрав полные подносы еды и посуды, ставили их перед хозяином. Цепунин быстро подсчитывал стоимость, и Васьки тащили подносы на столики заказчиков.
— распевал граммофон.
На кухне в синем чаду подгоревшего масла метались у плиты потные, одуревшие повар и стряпуха. В углу громыхала посудой судомойка. По локоть опуская в деревянную лохань худые, с потрескавшейся кожей руки, она полоскала тарелки в грязной, жирной воде.
— Давай посуду! — рычал на нее повар.
— Васьки! — плачущим голосом звала судомойка. — Чего ж вы грязную посуду со столов не собираете? Самой мне, что ли, идтить?
К ночи трактир гудел. В граммофоне дурацкими голосами разговаривали Бим и Бом:
— Скажите, пожалуйста, это солнце или луна?
— Не знаю, я не здешний!
— Охо-хо-хо! — гоготал трактир.
— Хозяин, цыганскую! — требовали гладкие, розовые, как ошпаренные поросята, молодые купчики.
— Со слязой, хозяин! Гулям, братцы!
— навзрыд рыдала граммофонная труба.
Уцепившись за скатерку, медленно валился под стол до одури упившийся посетитель и засыпал среди осколков посуды, объедков и огрызков.
— Васьки, растолкайте его! Васьки, приберите!
Бурлила в трактире дымная, пьяная жизнь, и мутный водоворот кружил Васек вокруг столиков, выносил на кухню, прибивал к буфетной стойке и снова бросал от столика к столику.
А за стойкой, спокойный, словно валун посередине реки, возвышался Цепунин. Только руки его, не видимые другим, воровато шуршали бумажками, приглушенно звенькали серебром, раскладывая выручку по отделениям железного ящика — кассы.
Открывался трактир в восемь утра, а закрывался когда как. Иной раз подгулявшие посетители не расходились до глубокой ночи. Тогда ребята ночевали в трактире, укладываясь спать на столах. Сивушный дух, стоявший в заведении, давил их кошмарами, и поутру Васьки просыпались как очумелые.
Голубое и зеленое лето прошумело мимо окон трактира, а ребятам ни разу не пришлось погулять.
Цепунин положил им жалованье — десять рублей в месяц на двоих. И эта пятерка держала их на постылой работе.
Васьки постепенно привыкли к тычкам и подзатыльникам и, разговаривая, запросто сыпали скверными, кабацкими словами.
На Васяту все чаще и чаще находило беспричинное веселье, которое не очень нравилось Васе.
— Ты чего, как дурачок, регочешь? — сердито спрашивал он блаженно ухмыляющегося приятеля. — Пьяный ты, что ли?
— Выдумаешь тоже. Так просто, — отговаривался Васята.
Однажды, пробегая коридорчиком на кухню, Вася увидел, как Васята, опрокинув графин, ловил на язык оставшиеся капли водки.
Похолодев от гнева, Вася что есть силы ударил его по спине.
— Ты чего делаешь, пьянюга паршивый?
Васята трусливо замигал:
— Я попробовать, Вась, ей-богу...
— Я тебе попробую! — заикаясь от возмущения, выговаривал Вася. — Я тебе так попробую, что больше не захочешь!
Целый день Васята старался увернуться от суровых глаз приятеля. С работы они, как всегда, пошли вместе.
— Ну не серчай, Вась! Сказал, не буду — и не буду, — умолял Васята. — Ну с чего ты взбеленился? Подумаешь, попробовал... капельку.
Вася засмеялся:
— А может, мне самому было выпить охота? Васята, а хорошо бывает, когда выпьешь?
— Ой, хорошо! Чего-то все весело! И бегать легко. Очень помогает от устатку, — захлебываясь от восторга, разоткровенничался Васята. — Ты попробуй, я тебе наберу, и в стопках тоже иногда много остается... Ой, чего ты, Васька, Васька! — завопил Васята, неожиданно прижатый к забору.
— Ты, что ль, вправду подумал, что я водки захотел? Мне узнать надо было, в первый раз ты опивки долизываешь или нет. А раз повадился, я тебя отважу!
Васята загораживался от сыплющихся на него ударов.
— Не пей! Не подлизывай, пьяница! Вот получи под расчет! — Вася еще раз наградил пьянчужку оплеухой и отошел.
— Попомни, опивала трактирная, дружить с тобой больше не буду, а все равно, если замечу, буду бить. — И, засунув руки в карманы, Вася пошел прочь.
Васята понуро брел за ним, размазывая рукавом слезы.
Вася убыстрял шаги. Гнев прошел, осталась жалость. Он представил себе, как его дружок, пьяный и грязный, ползает по заплеванному полу трактира, так же как те пропойцы... Нет! Такого Вася не допустит. Сказать отцу Васяты? Ну, а чего тот сделает? Только изобьет... Вася так стремительно обернулся, что Васята, не отстающий ни на шаг налетел на него.
— Васята, не пей больше, Васята! — схватив приятеля за плечи, горячо зашептал Вася.
...Под старой ветлой в обнимку стояли ровесники.
Один из них, уткнувшись в плечо другому и всхлипывая, повторял:
— Не буду... никогда не буду.
Другой по-отцовски гладил его по голове и говорил:
— Ведь нам с тобой еще расти надо, так на кой она нам сдалась, водка-то?
«Хорошие мальчики...» — шепнул ветле налетевший ветер.
«Хорошие...» — вздохнула ветла.
Васьки взрослели. Тоненькие морщинки прорезали лоб, собрались в пучочки около потускневших глаз. Появилась профессиональная вертлявость. Балансируя нагруженными подносами, они, как вьюны, изгибаясь всем телом, скользили между столиками, угодливо смахивали крошки и выслушивали заказы.
Каждый из Васек думал, что изменился другой, и не видел самого себя. Пришла зима. Вместе с посетителями в трактир врывался бодрый, морозный воздух, чтобы через несколько минут вывалиться в открывшуюся дверь пьяным, вонючим паром.
Держа поднос на уровне глаз, Васята несся по залу. Пьяный купчик, раскрыв рот в бессмысленной улыбке, быстро вытянул ногу. Васята запнулся и со всего маху растянулся на полу. Звон разбитой посуды внес оживление. Загрохотали отодвигаемые стулья: посетители торопились к месту происшествия.
Васята сидел на полу, не отрывая глаз от груды черепков и осколков.
Через зал к нему, гора горой, «шагал Цепунин.
— Эт-та что же такое? — визгливо спросил он, уставясь на битую посуду.
Васята встрепенулся:
— Вот он подножку мне дал. Я не виноват! Вот этот ногу протянул, я не видел... черт гладкий!
— Чего-о? — шатаясь, поднялся купчик. — Оскорблять? — В пьяных глазах мутно плескалось злорадство: есть причина закатить скандальчик. — Да я тебя за это самое... — Купчик развернулся, и в этот момент подоспевший Вася толкнул его в грудь. Пьяный грохнулся навзничь и, суча ногами, заорал:
— Избивають!
Его компания, рыча и сквернословя, засучив рукава, ринулась на Васю. Чей-то кулак тяжело опустился на голову мальчика.
— А-ай! — отчаянно вскрикнул Васята и, размахивая кулаками, бросился вперед, загораживая Васю.
Высокий мастеровой ворвался между мальчонками и озверевшими пьяницами.
— Э-э-х! Э-ех! — выкрикивал он, обрушивая на купцов тяжеленные кулаки. — Я вам покажу, иродово племя, как ребятишек бить! Я вам брюхи-то порастрясу!
Про Васек все забыли. Они стояли у дверей, восхищенно любуясь мастеровым.
— Дык это что же делается? Братцы! — завопили на другом конце зала. — Ведь это наше сословие бьют! — И другая компания купцов, опрокидывая стулья, двинулась на мастерового.
— Васята, лампы бить надо, а то они ему дадут! — шепнул Вася и, схватив стул, треснул по ближней лампе. Васята пробрался к другой — и зал погрузился в темноту.
— Дядечка, беги! — крикнули Васьки и выскочили на улицу. Прижавшись за углом, они смотрели, как из трактира повалил народ.
Купцы хватали горстями снег, урча, погружали в него лицо и, зверея от собственной крови, остервенело ругались. Наконец выскочил и мастеровой. Вася подбежал к нему и потянул за рукав.
— Сюда, сюда, дядя!
У мастерового под распахнутой курткой белела голая грудь. Рубаха была разорвана до пояса. Он приложил руку ко рту и плюнул кровью.
— Сволочи, зуб выбили. Это мне кто-то напоследок припаял. Вы, ребята, молодцы: догадались лампы расколоть! — Мастеровой закатился озорным смехом. — Здорово я им дал!
И вдруг, посерьезнев, сказал:
— Не тот зуб вышибли, сволочи! Тот, что у меня на них вырос, при мне остался. Его не вышибешь, вот он где! — Мастеровой распахнул куртку и показал на сердце. — Ну, прощевайте, мальцы! Спасибо, что в беде не бросили!
На другой же день ребята собрались искать себе новую работу.
— Будем опять наниматься дрова колоть, — подбадривал Васята приунывшего Васю.
— Куда это отправляетесь? — спросил Иван Степанович.
— Работу искать, — буркнул Вася.
— В такой-то одежде на мороз лезете? — рассердился отец. — И не думайте! Дома сидите до весны.
Васята потащил Васю к себе домой. Но и там они не встретили поддержки.
— Простынете, заболеете и помрете, а хоронить вас не на что! — шутил отец Васяты. — Гуляйте до весны!
Приятели потеряли вкус к гулянкам. Жизнь успела взвалить на их плечи заботу и тревогу о семье. Они тосковали о той синенькой пятерке, которую приносили домой. Но воспоминания о Цепунине пугали. И чтобы совсем забыть то страшное время, они, не сговариваясь, перестали употреблять мерзкие слова, которым научились в трактире.
...Наконец пришла весна. На Круглом базаре, на том месте, где стояли маляры с ведерками и большими маховыми кистями на длинных палках, сидел слепой гадальщик, раскрыв большую книгу, с дырочками вместо букв, теперь каждый день появлялись два подростка с пилой и топором.
— Дров порубить не надо? — обращались они к проходившим мимо людям.
— За сколько беретесь? — осведомлялась какая-нибудь женщина.
— Сколько дадите! — наивно отвечали дровоколы. — Мы хорошо работаем! — заверяли они сомневающуюся нанимательницу, весело шлепая за ней по весенним лужам.
Попадались приятелям и хорошие люди, которые расплачивались с ними по совести. Иногда ребят нанимали убрать двор, вскопать огород. Любое предложение принималось ими с искренней радостью, и любая работа была не страшна: ведь они были вдвоем.
Но у Васяты тяжело заболела мать Вася остался один. Он ходил по базару, предлагая свои услуги: помочь донести что-нибудь, посторожить лошадь, пока ее хозяин забежит в чайную подкрепиться. И сколько бы ни заработал Вася, он всегда заносил Васяте половину своего заработка. Хоть две копейки — все же фунт хлеба.
...Длинноносый барин с женой занимали небольшом особняк, на двери которого сияла медная дощечка с фамилией: фон Риблиц. Енька каждый день бегала к нему и подолгу простаивала, задрав голову к окнам. Но Клавы видно не было. Один раз Енька даже постучала в дверь. На стук вышла сама барыня. Ничего хорошего из этого не вышло: барыня позвала своего долгоносого Артура, а тот накричал на Еньку и столкнул ее со ступеньки.
Артур фон Риблиц под именем «человека-молнии» был известен во всех цирках России как непревзойденный жонглер и акробат. Пустяковый вывих правой руки — и «человеку-молнии» пришлось расстаться с цирком. Жизнь без мишурного блеска, без запаха цирковой конюшни казалась Артуру невыносимой. Вот почему супруги фон Риблиц так страстно пожелали взять на воспитание хорошенькую Клаву. Девочка была как раз в таком возрасте, когда из нее можно сделать замечательный номер: «девочка-змея». Для достижения этого требовались упорные занятия и хлыстик с ручкой из слоновой кости.
Природная грациозность девочки обещала в будущем неплохой доход и славу господину Артуру фон Риблиц, поэтому Клаву охраняли с бдительностью настоящих тюремщиков. Одним из условий, которые господин фон Риблиц предъявил матери Клавы, было то, что до десятилетнего возраста девочка не должна видеться ни с кем из родных.
Енька, несмотря на то что долгоносый вытолкнул ее и обещал побить, продолжала свои попытки увидеться с сестренкой. Она часами прогуливалась напротив дома по другой стороне улицы. И вот однажды она увидела Клаву. Девочка, боязливо оглядываясь, открыла окно.
— Клавка! — бросилась к ней Енька.
— Еничка, не кричи, кухарка услышит, — зашептала Клава и залилась слезами. — Еничка, они сейчас куда-то ушли, а меня заперли, ключ от комнаты у кухарки... Еничка, позови маму, завтра они уезжают и меня увозят! Дядя Артур каждый день хочет мне кости сломать... и бьет очень.
— Не реви! — прикрикнула Енька. — Давай в окошко прыгай!
— Ой, боюсь, высоко как! Ой, не могу, Еничка! — причитала Клава, спуская с окна ноги, обутые в беленькие ботиночки.
— Прыгай, я тебе говорю! — свирепо шипела Енька. — Прыгай и не ори!
Клава тихонько пискнула и спрыгнула.
Енька оглянулась по сторонам и, схватив сестру за руку, потащила ее за собой.
Вася возвращался домой, когда около мостика к нему подбежала Енька.
— Вася, пойдем со мной. Я тебе что-то расскажу!
— Куда? — удивился Вася.
— Тут, в овраг, пойдем скореича!
Енька привела Васю к старой дуплистой ветле.
— Тут я Клавку спрятала.
Действительно, в дупле, сжавшись в комочек, сидела Клава. Из беспорядочного рассказа девочек Вася наконец понял, что случилось.
— Домой хочу! — заливалась слезами Клава. — Я боюсь тут жить...
— Да замолчи ты! — окрысилась Енька. — Вот беспонятная! Нельзя сейчас домой. Вася, ну скажи ты ей, чтобы не ревела!
— Вот что, девочки, я сейчас сбегаю, погляжу, чего у вас дома делается. Ведь тебя, Клава, длинноносый обязательно искать будет...
В Енькином дворе стоял крик. Длинноносый топал ногами и, брызгая слюной, орал на побледневшую тетку Настасью.
— Где пряталь девчонку? Сама отдаваль, а сама вороваль? Я много деньга на нее тратиль, девчонка мой, а она убежаль!
Тетка Настасья наконец поняла, что Клава исчезла.
— У меня ее нету, заходи ищи! — Она распахнула дверь и вдруг, ахнув, бросилась на барина и уцепилась за его воротник. — Куда девал мою дочку? Что ты с ней сделал? Душу из тебя выну!
Она трясла немца с такой силой, что у того слетел котелок. Соседки оттащили тетку Настасью.
— Ох, бабоньки, может, ее уж и в живых нету!
— Ви видаль, как она меня биль? Я буду подавать в суд. Ви все видаль, ви все свидетель! — кипятился фон Риблиц.
— Ничего мы не видели, а вот что ты девчонку к себе взял, это мы видели. Скажи лучше, господин хороший, куда ты девчонку дел?
— Своих детей не могут родить, а над нашими мудруют!
Немец оказался в кругу возмущенных женщин.
— А фам какой дело? Мольшать! — попробовал он повысить голос.
— Ах ты, нерусский черт! Мы все матеря — вот какое наше дело! Настасья, в полицию заявить надо, почему девчонка от них убегла? Чего они над ней делали?
Длинноносый, желая скрыть, что он струсил, нагнулся за котелком. Тут Вася не мог отказать себе в удовольствии и поддал котелок так, что он отлетел в другой конец двора. Немец встретился глазами с Васиным взглядом. Вася, не отрывая от него глаз, нагнулся и подобрал камень. Господин фон Риблиц сразу вспомнил, что когда-то он носил имя «человека-молнии», ловко повернулся и молниеносно исчез за калиткой.
Тетка Настасья сидела на пороге, обхватив руками голову.
— Тетя Настя, — тихо сказал Вася. — Клава вместе с Енькой, только боятся домой идти.
— Жива?! — вскрикнула тетка Настасья и, обняв Васю, заплакала.
Уже поздно вечером, когда стемнело, девочки прибежали домой. Клаву увела к себе соседка, на случай, если немец опять придет искать. Но он больше не пришел: на другой день господа фон Риблиц уехали из Балакова.
— Слушай, Настя! — сказала одна соседка тетке Настасье. — Отдай мне на лето Еньку мово Ванюшку нянчить. Мы за Волгой сад заарендовали, возьмем Еньку с собой. Будет сыта и не обижена. А даст бог урожай хороший, на платьишко ей куплю и обувку.
— Я поеду! — решительно объявила Енька. — Я лучше в няньки пойду, только чтобы ты никому Клавку не отдавала. Пусть дома будет.
Через неделю Енька уехала со своими хозяевами за Волгу.
Время шло к обеду, а Вася все бродил по Круглому базару, ожидая, не крикнет ли кто-нибудь: «Эй, малый, подсоби-ка!» Хоть бы пятачок заработать, не с пустыми руками домой прийти.
От жары и душной пыли в ушах как будто гудел шмель. Неподалеку заиграла шарманка. Праздношатающаяся по базару публика, жадная до всякого дармового развлечения, окружила шарманщика. Сухой высокий старик, с бельмом на глазу, вертел ручку шарманки и подпевал:
Пересохшее горло, испустив трескучий звук, захрипело. Старик раскашлялся трудно и сухо. Отдышавшись, он обратился к Васе:
— Паренек, не в службу, а в дружбу, принеси водицы. Все нутро пересохло... На-ка вот и кружку.
Обрадованный поручением, Вася бегом бросился к колодцу.
Старик пил и дышал одновременно. Казалось, что вместе с водой он глотает и воздух. Напившись, он постучал по ящичку, стоявшему наверху шарманки. Из ящика вылезла пестрая морская свинка. Шарманщик вылил на ладонь остаток воды, и зверек принялся жадно пить.
— Ой, батюшки! Крыса! — ахнула какая-то женщина. — Сдурел, старый, такую погань из рук поить!
— Сама ты крыса! — рассердился молодой мастеровой. — Эта животная называется морская свинка, и она у пего ученая. Ведь ученая, а, старик?
Вместо ответа шарманщик попросил зверька:
— Лиза, ну-ка достань счастье молодому человеку за то, что он нам с тобой водички принес.
Свинка забегала по ящику, разделенному на несколько отделений. Опустив в одно из них мордочку, она схватила зубами сложенную вдвое бумажку.
— Возьми у нее, — сказал шарманщик. — Там твоя судьба предсказана.
Вася развернул записку и сконфузился. Он умел читать только по печатному, а записка была написана от руки, мелким неразборчивым почерком. Мастеровой заглянул ему через плечо и прочитал:
«Красная планета Марс имеет влияние на вашу судьбу. Счастье ваше на военной дороге. Вы будете большим генералом».
— Вот это так предсказала! — загоготали в толпе.
Перед Васей завихлялся оборванец с сизым носом, заорал:
— Был у нас генерал Кутузов, а этот, видать, будет енерал кутузок!
— Слепому все копейка, — заступился за Васю шарманщик. — Сам ты, наверно, из кутузки не вылазишь, вот она тебе и мерещится.
— Правильно, чего мальчонку на смех подымать! — сочувственно отозвались в толпе.
— Судьба — индейка! Откеда мы можем знать, какая у мальца планида?
— А вам-то какая сласть, ежели он генералом будет? — обозлился оборванец.
— Какая сласть, интересуешься? — спросил пожилой солдат в старой шинели и на деревянной культе вместо ноги. — Глянь-кось, как мне один офицер зубы почистил. — Он открыл рот и провел пальцем по голым розовым деснам.
— Это да... бывает, — заговорили в толпе
— Ему чего, офицеру-то!
— Для них солдаты — не люди!
— Требуют простым народом. Он, офицер тоись, голой рукой и зуботычины тебе не даст — в перчаточках!
— Офицеры тоже разные бывают... — в раздумье произнес солдат. — Иной хоть и офицер, а для солдата родней, чем брат кровный. Вот таким будь, — серьезно сказал он Васе. — Ежели в генералы выйдешь, не обижай солдат. Сироты они, даром что усы от цигарок запсивели...
Васе было чудно, что пожилые мужики всерьез поверили какой-то бумажке, и он уже был готов созоровать, представив им пузатого, усатого генерала, которого ему довелось увидеть на балаковской пристани. Но последние слова солдата заставили его отказаться от шутки, и неожиданно для себя Вася серьезно сказал:
— Не буду солдат обижать!
— Вот и лады! — добродушно засмеялись кругом. — Он парень свойский, видать, знает, почем фунт лиха!
— Бумажку не потеряй, смотри! — слышал Вася чей-то заботливый совет. Он снял картуз и бережно засунул билет за рваную подкладку.
— Ну-ка, мне вытащи! — разохотился мастеровой.
Шарманщик подставил ладонь:
— Пожалуйте, две копейки. Счастье две копейки стоит.
Мастеровой положил деньги и взял у свинки бумажку.
— Ты читай! Для всех читай!
— Вот так загвоздила! — смущенно пробормотал мастеровой и, сдвинув картуз на глаза, заскреб затылок.
— А что? Вполне возможная вещь! Парень ты всех статей, гляди и облапошишь какую вдовую купчиху! — скороговоркой выпалил толсторожий мужчина, по обличию торговец. И сам первый загоготал своей шутке.
Мастеровой зло прищурился.
— Облапошишь! — передразнил он. — Облапошить, конечно, можно, только какое ж это счастье? Облапошить — это дело торгашеское, а счастье, оно должно быть честным!
— Отбрил! Молодец! — сочувственно отозвались люди.
Балаковская дурочка вертела в руках четыре грошика и рассуждала:
— Чего мне две копейки? Хлебушка фунтик. Наплевать, голодная прохожу! Давай мне на две копейки счастья! Прочитай, молодец, чего тут прописано?
Мастеровой взял бумажку:
— Истинная правда! — одобрили зеваки.
— Это как понимать? — допытывалась дурочка. — Это, что ли, птиц ловить?
— Не птиц, а счастье, вроде как птица, — летучее, — старался объяснить шарманщик.
— Птиц ловить — грех: они божьи! Пустите меня, пустите! Не хочу! — кричала дурочка, проталкиваясь сквозь толпу.
Вася заметил, как торговец, вытащив из кармана горсть серебра, долго рылся, отыскивая две копейки, а найдя, поглядел на них и снова опустил а карман.
«Ну и жадюга! — подумал Вася. — Две копейки на счастье пожалел».
Больше охотников на покупку «счастья» не нашлось. Старик снова завертел ручку, и шарманка разлилась бедовым, плясовым мотивом:
Кругом заулыбались. Ноги слушателей сами собой стали притопывать.
— И-е-ех! — вполголоса выкрикнул кто-то, и уже несколько голосов подхватило озорную песню, с издевкой выговаривая:
Кончив играть, шарманщик сдернул с головы широкополую, похожую на пыльный лопух шляпу и стал обходить слушателей. На дне шляпы зазвякали копейки и гроши.
Васе хотелось хоть чем-нибудь отблагодарить шарманщика за подаренное «счастье». Ведь это первый раз в жизни с ним случилось такое.
— Дедушка, давай я тебе шарманку донесу. Куда идти?
— А тащи куда-нибудь в холодок.
Выходя с базара, они увидели дурочку. Она откусывала от черной краюшки маленькие кусочки, бросала голубям и бормотала:
— Чем ловить, лучше накормить! Пусть Фенька-дурочка голодная, а счастье у Феньки — сытое!
Спугнутые появлением Васи с шарманщиком, голуби с шумом взлетели и тут же снова окружили дурочку. Один из них опустился ей на плечо, и Фенька замерла. В лохмотьях, с растопыренными руками, она стояла на базарной площади, нелепая, как огородное пугало. А на запрокинутом лице застыло выражение бездумного, блаженного счастья...
За пожарной каланчой, в прохладной темно-зеленой траве густо росли одуванчики.
Тут и сделаем привал, — сказал шарманщик и пустился на траву.
— Вишь, как мягко!
Он снял с плеча торбу, достал оттуда хлеб, селедку, пару луковиц и коротко приказал Васе;
— Садись!
Вася с наслаждением грыз селедочный хвост, хрустел луковицей и набивал рот заварным черным хлебом.
— Теперь до вечера можно и вздремнуть, — сказал старик, вытирая о траву руки и позевывая. — А потом бы чайку горяченького...
Вася побежал домой. Ему хотелось напоить старика чаем, только разрешит ли мать? На взволнованный рассказ Васи Катерина Семеновна ответила вопросом:
— Может, он мазурик какой, шарманщик-то... А ты его в избу хочешь пустить.
— Ой, мама, ну какой он мазурик? Старый такой... У него, он сказал, все кости болят.
— Ну зови, коли так! — разрешила мать.
Дед Егор, так звали шарманщика, уже спал, положив под голову свою тощую торбу. Рядом стоял ящичек со «счастьями». В нем лежал пучок травы, и морская свинка тихо перебирала травинки — которую съест, которую надкусит и отложит в сторонку.
«Тому лише, у кого нет крыши», — вспомнил Вася отцову поговорку, и его охватила жалость к бесприютному старику.
— Дедушка, а дедушка, — тихо тронул он шарманщика за плечо.
— А? Чего?! Сейчас! Сейчас! Я не знал, что нельзя тут... — вскочил старик, испуганно заморгав воспаленными глазами. — Я уйду! — бормотал он. Увидев Васю, рассердился: — Тьфу на тебя! Я думал, дворник либо городовой... Ну зачем разбудил?
— Дедушка, мама велела идти к нам, чай пить...
— В гости зовешь? Ах ты, милый! — растрогался дед Егор. — Да я с превеликим удовольствием! Ах ты, внучек мой нечаянный!
Вася ужасно боялся, что, войдя в дом, старик заговорит гнусавым жалобным голосом и станет похож на нищих, которых отец терпеть не мог. Но шарманщик вошел, как входят гости. Еще на пороге он снял шляпу и поклонился Катерине Семеновне:
— Здравствуй, хозяюшка! Мальчонка сказывал, звала меня? А ежели напутали мы с ним, прощенья просим: незваный гость хуже татарина... Такому гостю две указки — вот бог, а вот порог.
Мать тоже поклонилась старику:
— Проходите, проходите, дедушка! Звала я вас, садитесь. Васенька, неси шарманку в дом. Вещь дорогая, в сенях ей не место.
Старик посмотрел на выскобленный пол и, взяв веник, вышел на улицу обмахнуть пыльные сапоги.
— Мама, он чаю хочет, — зашептал Вася.
— Сначала пусть поест с нами, — возразила мать. — Я сегодня похлебку варила.
— Пообчистился маленько, — доложил шарманщик, усаживаясь на лавке около двери. — Чисто дом ведете, хозяюшка. Воздух легкий, и мух нету.
Вася взял стоявшую на полу у печки кошачью черепушку.
— Дедушка, свинке попить дать?
— Дай. Ишь ты, вспомнил про Лизку!
Катерина Семеновна заинтересовалась зверюшкой.
— Чудная какая! Ты, Васенька, моркови бы ей принес. Будет она моркву есть?
— Самая ее пища, — подтвердил старик.
— Она ученая, мам. Она счастье вытаскивает. Знаешь, какое счастье она мне достала? — Вася протянул матери записочку с предсказанием.
Катерина Семеновна поглядела на бумажку и улыбнулась.
— Чего же тут написано? Неграмотная я...
Делая вид, что он читает, Вася повторил:
— Счастье ваше на военной дороге. Вы будете генералом.
— Большим генералом, — поправил старик.
— Это ты будешь генералом? — рассмеялась мать, а глаза ее счастливо засияли.
— Ну, раз тут написано, значит, буду, — настаивал Вася. — Тут все правда. Дурочке Фене тоже правда досталась, да, дедушка?
— Будешь генералом, — убежденно ответил шарманщик.
— Кто это генералом будет? — загудел отец.
— Ой, Иван Степанович, — вздрогнула мать. — Не слышно было, как ты пришел!
— Где ж услыхать? Я еще к дому подходил, слышу громкий разговор про генералов. Здравствуй, дед, не знаю, как величать.
— Егором Васильевичем, — степенно ответил дед и подал руку.
— Обедать давайте, — пригласила мать. — Все в сборе, ждать некого. Андрюша не придет, а Гришанька поел и с ребятишками побег дровец пособирать.
Катерина Семеновна разрезала краюшку хлеба по числу едоков. Вышло четыре небольших куска. Егор Васильевич достал из торбы свой хлеб и, положив его на стол, деликатно сказал:
— Надо его съесть, а то зачерствеет.
После обеда Катерина Семеновна велела Васе поставить самовар. Самовар ставили только в самых торжественных случаях: в праздники или для дорогих гостей. Обычно он стоял в углу, начищенный до блеска и важный, как пожарный в каске.
За чаем засиделись допоздна. Мать вытащила из-за стола заснувшего Гришаньку. Васю тоже прогнали спать. Но он исхитрился и лег на самом краю палатей, чтобы все было видно и слышно.
— Размяк я у вас, как сухарь в чаю, — усмехался старик. — Давно уж так, по-семейному, не сиживал... Возрастал я сиротой, без тятьки. Бедно мы с матерью жили. А как вернулся из солдатчины, матери в живых не застал. Соседи сказывали, что пришлось ей на старости лет с сумой под чужими окошками Христа ради петь. Пошла куда-то и не воротилась. Померла где-нибудь на дороге...
Старик замолчал. Катерина Семеновна тихонько вздохнула. Иван Степанович, насупившись, по привычке барабанил пальцами по столу.
— Ну, чего было делать? — ни к кому не обращаясь, усмехнулся Егор Васильевич. — Открыл я торговлю. Как в полую воду, поплыла с моего двора всякая худобишка. Кому что занадобилось: хомуты старые, телега без колес и бабья радость — чугунки, горшки да ухваты. Расторговался, дверь забил, окошки крест-накрест заколотил и подался куда глаза глядят. Была б пара глаз — пошире бы глядел, а то мой один зрак на город Тамбов уставился... Вот в Тамбове-то и начала жизнь из меня крендели вертеть. Ремесла в руках никакого не имел, а на силу обижаться не мог. Ну и давали мне работу по силе — подыми, отнеси да положь. Ворочал, ворочал, пока чего-то в нутре не лопнуло. Кровь со всех концов пошла. Жила, что ли, какая натуги не выдержала, не знаю, только положили меня в больницу. Как сначала лежал, не помню: плохой был. А потом полегчало. Огляделся, смотрю: много бедного народу со мной лежит. Соседом моим по копке старичок один был. Душевный такой, все песни петь хотел, а грудь ему не дозволяла. Только заноет, а на него сразу кашель накинется, отдышится — и опять петь. Говорит: «Не могу без песни». Я ему и скажи: «Ты, дед, обязательно сам петь хочешь? А то давай я спою, а ты отдохни». Возрадовался старый: «Спой, — просит, — спой!» Я и запел нашу солдатскую:
Шарманщик закашлялся:
— Не тот теперь голос, а в те поры, куда с добром, пел. В роте запевалой был. Старик-то сперва заулыбался, ноги с койки спустил, ко мне хочет, а силов у него нету. Болезнь его, как собака мосол, всего обглодала. Сидит на койке и плачет, как дите: «Спасибо, — говорит, — за утешение». И другие, которые больные, тоже спасибо сказали. И началась моя маета. Мне бы лежать да думать, как дальше жить, а я с утра песни пою. Петь в больнице запрещалось, но сестрицы сами слушать приходили. Понравилось, видать. Проснулся я как-то поутру, смотрю, а старичка-то моего нет. Голая койка стоит. Ночью помер. В обход подходят ко мне доктор и сестрица наша и говорят: «Вам, Егор Васильевич, покойный дедушка — сосед ваш — наследство оставил». Повскакали тут все с коек: какое наследство? У меня аж дух захватило: и старика жалко и наследство радость. Думаю, может, деньги? На ноги теперь встану... А доктор улыбается: «Шарманку свою вам завещал и два рубля серебром». Дед-то, оказывается, шарманщиком был. Так и я шарманщиком сделался...
— А было б тебе жениться, — тихо сказала Катерина Семеновна. — Свой угол, ребята старость бы твою покоили...
— Куда мне жениться! Вишь, какой я красивый. Какая за бельматого пойдет? Бельмо-то я в солдатчине заработал... Идем мы своей ротой на маневрах, апрель был. За город вышли — красота господня! Над полями пар стоит, дух от земли приятный. Слышу: свистит жаворонок, а где — не видать. Задрал я башку, в небо гляжу... а в этот момент кто-то хлясь мне по глазам. Поручик наш перчатками по морде смазал: не глазей по сторонам, когда в строю идешь! Долго я проморгаться не мог. А потом стал глаз болеть, болеть, и наболело бельмо...
Вася слушал, уставясь на керосиновую лампу, и вдруг отец, мать и дед Егор поднялись к потолку и закружились вокруг самовара. И самовар стал не самоваром, а лучи от него, как от солнышка. Дед Егор вытянул шею и запел петухом, а мать зашикала: «Залез в избу, да еще орешь, горластый!» Вася ужасно удивился и... проснулся.
Из сеней слышалось заполошное кудахтанье: мать выгоняла петуха. Ни деда Егора, ни шарманки не было. По пустой горнице шмыгали солнечные зайчики. Прошлепав по золотистому теплому полу, Вася высунул нос в сени.
— Мама, а где шарманщик?
— Ушел на Круглый базар. Он придет. Тятя ему сказал, пусть у нас поживет, такой хороший старичок. Душевный!
В доме Чапаевых дед Егор пришелся ко двору. Утром он вместе с Катериной Семеновной провожал Андрюшку и Ивана Степановича. Потом забирал шарманку и уходил сам. К обеду возвращался и приносил хлеб. В особо удачные дни Егор Васильевич с довольным видом выкладывал на стол сахар, чай, баранки.
Иван Степанович сначала серчал. Его самолюбие не позволяло принимать подарки от старика. Но дед Егор сразу поставил все на деловую ногу.
— Ведь ежели бы я на постоялом дворе жил, меня бы за ради Христа никто держать не стал? Так ай нет?
— Так, — соглашался отец.
— А коли так, с какой такой радости я у вас буду дарма околачиваться? Как могу, так и пособляю. И в этом деле ты, хозяин, мне не указчик — хошь серчай, хошь не серчай.
Вечерами Вася с ватагой ребят утаскивал старика под большие ветлы Лягушевского оврага. Глядя на внимательные рожицы слушателей, по-стариковски словоохотливый дед Егор искусно переплетал в своих рассказах быль с небывальщиной. Оборотни, лесовики и водяные играли не последнюю роль в повествовании. Но и без этих таинственных персонажей Егору Васильевичу было что порассказать о своей бродячей жизни.
Старик был ярким представителем людей, о которых степенные, домовитые мужики с презрением говорили: «Рази это человек? Ни кола ни двора — перекати-поле!»
Кто знает, сколько талантов умерло в этих беспокойных «перекати-поле». Никем не руководимые, легкие на подъем, бродили они по необъятным русским просторам, влекомые единственным желанием увидеть своими глазами белый свет.
Много раз возвращался Егор Васильевич в родную Тамбовщину и, распугав квартирующих в его избенке воробьев, давал зарок бросить бродяжничество. Он добросовестно таскал домой охапки лозняка и принимался плести корзины. Но неизменно наступало утро, когда он, таясь от соседей, уходил без оглядки по рассветной росе, чтобы раствориться в душистом просторе полей вместе со своей неразлучной спутницей — шарманкой...
— Вот уйду я скоро, — сказал как-то шарманщик детворе, — и забудете вы дедушку Егора. С глаз долой — из сердца вон. Давайте я вас хоть песням научу, все память о себе оставлю.
Хор получился славный. Идущие по воду женщины, заслушавшись ребят, подолгу простаивали на тропинке, перекладывая с плеча на плечо коромысла с полными ведрами.
Вася смущался и не пел. Но как-то дед Егор запел старую песню:
Вася не вытерпел и подтянул.
Постепенно смелея, мальчишеский звучный альт вырвался из хора, взлетел вверх и зазвенел над другими голосами.
Дед Егор изумленно замигал:
— Ну и голосина у тебя, милок! До сердца достанет! Хорош, лучше некуда!
В этот вечер глаз шарманщика подолгу останавливался на мальчике. По дороге к дому, когда они остались вдвоем, дед Егор спросил:
— А что, Вася, пошел бы ты со мной?
Вася растерялся:
— Я? Пошел бы! Только как дома скажут?
— Помалкивай, — обнадежил старик. — Сам поговорю... Завтра после обеда я тебе мигну, и ты сразу уходи. Без тебя мне способней будет завести разговор. Понял?
После обеда Вася не спускал глаз с деда Егора. Старик подождал, когда в избе остались только Катерина Семеновна и Иван Степанович, и подал мальчику условный сигнал. Васю как ветром выдуло из избы. Пробравшись под окно, он, скрючившись в три погибели, устроился на завалинке.
— Так и лишился Васька места, — доносился из избы голос отца. — Сам ушел, не вытерпел, и правильно сделал, потому у нас в роду никогда мошенники не водились. А теперь ему дороги нет: купцы-то все в одну дуду дудят.
Дед Егор отвечал тихо:
— Вот я и говорю: пусти. Наше дело чистое — музыку играем, песни поем, народ радуем. Голос у Васи — клад золотой! Глядишь, и заработаем на зиму, все семье подспорье.
Вася насторожился. Он услышал, как засморкалась мать, откашлялся отец.
Снова заговорил дед Егор:
— Назад приведу в целости и сохранности. Меня вы знаете, худому не научу.
— За это не боюсь. К Ваське худое не пристанет, не баловной он парень, — сказал отец.
— Он для меня как родной, — перебил шарманщик. — Хороший малец, безо лжи и хитрости. Со мной походит, места новые увидит, людей поглядит, ведь это все на пользу, в жизни пригодится...
— Да-а, — всхлипнула мать, — не ровен час что случится, а я и знать не буду!
— Да ничего не случится, мам! — крикнул Вася и, спохватившись, что выдал себя, опрометью шарахнулся за угол.
— Васька, иди в избу! — позвал отец.
Вася виновато поплелся домой и нерешительно встал на пороге. Мать вытерла глаза:
— Васенька, говорили мы тут, чтобы отпустить тебя...
— Чего ты ему рассказываешь, когда он своими ушами все слыхал? — отец засмеялся. — Ну, отвечай, пойдешь с Егором Васильевичем? Как на духу, правду говори, хочешь или пет?
— Пойду! Ой, тятя, пойду! Мама, мы денег заработаем, тебе принесем. Правда, дедушка Егор?
— Неуж нет, чистая правда, — серьезно подтвердил шарманщик.
— Я не против. Что теперь мать скажет, тому и быть, — махнул рукой Иван Степанович.
— А когда уходить собираетесь? — сдалась Катерина Семеновна и, не дожидаясь ответа, быстро ушла за печку.
«Плачет, — подумал Вася и рванулся за матерью, но вдруг остановился. — Ну что ж теперь делать? Ведь надо же мне деньги зарабатывать? Не маленький уж, без толку на базаре торчать». И, стиснув зубы, он сел рядом с дедом Егором.
Дед Егор молча посмотрел в окно, потом повернулся в сторону печки и громко сказал:
— А хоть и завтра. Тут на пристани баржа стоит, на Сызрань отправляется. Баржевик мне знакомый, нас посадит. Из Сызрани подадимся в Нижний... Города богатые, народу много.
Утро началось так же, как всегда. Сердито жужжала толстая муха, стараясь лобастой сине-зеленой башкой прошибить оконное стекло. У печки хлопотала мать. Что-то бубнил отец. В сенях кашлял и никак не мог откашляться дед Егор. И вдруг Васю точно окатили холодной водой: он вспомнил, что сегодня, сейчас, ему надо уходить отсюда. Надолго. Может, на целый год... Он собрался в комочек и уткнул лицо в подушку. А вдруг раздумал шарманщик и сегодня они никуда не уйдут?
Один бы денечек еще дома пожить. С Васятой они попрощались вчера — вот он удивится, если Вася сегодня к нему заявится! Вася представил себе, как приятель сначала удивленно выпучит глаза, а потом обрадуется: «Васька, раздумал? Во хорошо!».
А что потом? Опять Круглый базар? «Малец, подсоби донести!», «Мальчик, ты умеешь дрова колоть?», «Эй, парень, догляди за лошадью, я в трактир забегу!» Это еще хорошо! А то никто не позовет — никому ничего не нужно от слоняющегося по базару мальчонки.
Опять смотреть, как, вернувшись с поисков работы, отец растянется на лавке и, закрыв глаза, притворяется, что спит, чтобы ни с кем не говорить... Нет. Надо идти! В один мах Вася спрыгнул с печки.
Отец уже собрался уходить и стоял в дверях.
— Вот и хорошо, что проснулся. Я было идти хотел. Надо мне в одно местечко сходить, там работенку обещали... Ну, прощевай, уж не буду дожидаться вас провожать. Дальние проводы — лишние слезы! — Иван Степанович обнял Васю одной рукой и тут же, легонько оттолкнув, шагнул за порог.
Мать стояла, прижавшись лицом к печке. Худые плечи вздрагивали.
— Мама, я же на заработки иду, ну зачем ты плачешь? Может, на корову заработаю. Ты ведь хочешь корову-то? Слышала, как дед Егор говорил, что города там богатые...
— Бог с тобой, Васенька, а только жутко мне. Никогда ведь ты в такую даль не отлучался.
— Да ведь не маленький я, — обиделся Вася. — Иначе Залогин бы меня приказчиком не ставил.
Это был самый убедительный довод. Конечно, мать нашла бы, что возразить, но сердце подсказывало ей, что лучше промолчать. Улыбнувшись через силу, она погладила Васю по голове:
— Егор Васильевич с шарманкой на базар пошел, говорит: поиграю напоследок, соберу малость деньжонок, в дороге пригодится. Тебе приказал там его искать.
— Тогда, мам, я пойду! — заволновался Вася. — А то ну как он без меня уедет? Подумает, что я не хочу...
Вася обхватил мать за шею и крепко поцеловал в щеку. С картузом в одной руке и с узелком, в котором была завязана сменка, под мышкой, он выскочил на улицу и сразу же споткнулся — слезы застилали глаза.
У Круглого базара навстречу кинулся Васята:
— Я тебя искал! На пристань бегал. А потом услышал шарманку и сюда пустился. Значит, решился? Уезжаешь?
— Надо, Васята! Тятька без работы. У Андрюшки и так уж горб трещит: на его ведь шее сидим. Приходится мне на сторону подаваться...
Васята глядел на друга преданными, грустными глазами. Им обоим очень хотелось зареветь, но было совестно.
— Ты скорей вертайся! Знаешь, как я скучать буду, — застенчиво признался Васята и положил руки на Васины плечи.
— А я, думаешь, больно рад? — вырвалось у Васи. — Мы с тобой вроде как едино-одно! — повторил он слова отца Васяты и дернул себя за воображаемый ус.
— Ну, чисто мой тятька! — фыркнул Васята.
— А это кто? — хитро спросил Вася и, вытянувшею, боком, по-петушиному, взглянул на Васяту.
— Ой, Васька! Дед Егор — вылитый! Ну ты и артист! Покажи еще кого-нибудь!
— заиграла на базаре шарманка.
Друзья вздрогнули, посмотрели друг на друга и обнялись.
— Ну, прощай! Не ходи провожать, ладно? — серьезно сказал Вася и, поправив картуз, побежал на голос шарманки.
...Баржа стояла за пристанью, сходни были положены прямо на берег.
Дюжий мужик — баржевик, завидя шарманщика, замахал обеими руками: дескать, поторапливайтесь, нечего прохлаждаться!
В трюме, куда спустились дед Егор и Вася, все было завалено мешками с пшеницей. Только на корме легонькой тесовой переборкой был отгорожен небольшой закуток. Там стояла железная печурка. Один большой ящик заменял стол, четыре ящика поменьше служили скамьей и кроватью.
— Располагайся, Егор Васильевич! — гостеприимно говорил шкипер. — Может, чайку попьешь? Вон на печурке чайник горячий.
Дед не отказался и с удовольствием прихлебывал горячую воду. Баржу толкнуло, качнуло и стало меду ленно заворачивать. Дед Егор отставил кружку и перекрестился:
— Тронулись! В добрый час!
Вася вылез наверх. Вот улица, на которой живут Новиковы. Их дома не видать. Кучка мальчишек стоит у забора. Эх, не разобрать кто! Договорились и умчались куда-то. Вася стоял и думал: «Вот я уезжаю, а в Балакове все по-прежнему...»
Город стал отворачиваться от Васи, показывая гладкие спины лабазов.
Вася тоже отвернулся от берега и стал смотреть, как маленький буксир, пыхтя, тащил их неповоротливую ленивую баржу, которая казалась раз в десять больше трудолюбивого пароходика. Баржа нехотя переваливалась на блестящих, гладких, будто смазанных маслом волнах.
Над водой низко носились чайки. Плыло по небу одинокое облачко, плыло туда же, куда шла баржа, куда стремился влажный волжский ветер. Вася улегся на теплую палубу, закрыл глаза и стал слушать, как сладко причмокивали за бортом волны, будто облизывали что-то очень вкусное.
Разбудил Васю зычный гудок. Мимо баржи медленно шел большой розовый пароход. На верхней палубе прогуливались господа. Около барынь в кружевных платьях и в шляпах, на которых были цветы, перья, а у кого сидела и целая птица с хвостом, вертелись кавалеры в смешных соломенных шляпах и с тросточками.
Вдруг рядом с Васей шлепнулся огрызок яблока. Вася вскочил. На пароходе, перегнувшись через перила, хохотал долговязый бледный гимназист.
— Закрой рот! — орал он. — А то проглотишь нас! Некоторые господа остановились и тоже стали смотреть на Васю.
Но он не растерялся.
— Не бойсь, — крикнул он гимназисту. — Не проглочу, я дерьма не ем!
Дружный грубый смех заставил Васю отвести глаза от верхней палубы. Тут только он увидел нижнюю палубу, забитую народом.
— Молодчага! — крикнул бородатый, похожий на Степана Разина мужик.
— Крой, парень, правильно! — увидел Вася доброжелательные улыбки.
Рядом с Васей появился шкипер.
— Куда едете? — крикнул он.
— От голодной смерти бежим!
— Из куля в рогожу лезем! — ответили с нижней палубы.
— Как там, на низу, есть работенка?
— Была бы шея, ярмо найдется! — свистнул шкипер.
На палубе засмеялись невесело.
Вася вглядывался в пароход. Наверху, как райские цветы, колыхались красивые зонтики, слышался нежный смех. Внизу было темновато, верхняя палуба загораживала солнце пассажирам нижней. И смех тут звучал не так.
Васе казалось удивительным, что такие разные люди едут на одном пароходе, на розовом боку которого аршинными буквами было выведено «РОССИЯ».
— Пойдем, парнишка, вниз. Дед там кухарит, — пригласил шкипер.
В трюме пахло ухой. Дед Егор суетился около печурки и, почерпнув из котелка ложку ухи, озабоченно пробовал свое варево.
— Хороша! — похвастался он.
Вооружившись ложками, все уселись вокруг котелка.
— Рыбку, рыбку таскайте! — советовал дед.
— Смотри-ка, — удивился баржевик, подцепив на ложку цельную рыбку, — не разварилась!
— А я по-рыбацки варю, с закалкой. Ни в жисть не разварится, так целенькую и таскай.
— Это как так, с закалкой? — заинтересовался шкипер.
— Кипеть долго не даю, — сделал дед хитрое лицо. — Чуть закипит — я туды водицы холодной ложечку плескану и жду. Опять уха забурчит, а я сызнова водички холодненькой для успокоения... Вот это и есть закалка.
Наевшись, дед и баржевик растянулись на отдых, а Вася, посадив за пазуху морскую свинку, опять пошел наверх.
Неоглядные просторы, покрытые сизо-зелеными травами и темными трещинами оврагов, лениво разлеглись по обоим берегам Волги. Изредка из их глубины выползали серенькие селенья.
Деревушки были так похожи одна на другую, что казалось, будто одни и те же избенки, покрасовавшись на виду, кружным путем забегали вперед, чтобы через некоторое время вновь застенчиво выползти на берег: «А это опять мы!»
«Да ну вас», — думал Васята не отрываясь смотрел вперед, ожидая, что за следующим поворотом уж обязательно откроется город невиданной красоты. Потому и буксир пыхтел так усердно, и волны нетерпеливо подхлестывали баржу: «Ходи веселей!»
Неподалеку от баржи у бакена покачивалась долбленка, бакенщик зажигал фонарь.
— Эге-ге-гей! — приветливо крикнул он Васе. — Любуешься, малец?
— Эге-ге-гей! — во всю силу ответил Вася. Старик шутливо схватился за голову, зажимая уши.
— Ну и глотка у тебя!
— Ага-а-а! Здоровая, — озорничая, орал Вася.
— ...ровая ...овая... а-ая-а, — неслось по реке.
Бакенщик взялся за весла и направил долбленку к следующему бакену.
— Вниз по ма-а-тушке, по Во... да по Во-о-олге, — раскатился по воде чуть хрипловатый бас.
— По широ... широкому раздолью, — взвился Васин голос, и оба голоса слились в одном слове: раздо-о-олью...
Вася долго смотрел назад, где постепенно замирала песня и один за другим загорались огоньки бакенов. Ему вдруг стало страшно и весело. Куда он едет? Что ждет его?
За пазухой зашевелилась Лизка — тревожный стук Васиного сердца прервал ее сон.
Сызрань встречала приезжих, чванливо выпятив на берег купеческие склады. Дед Егор и Вася бегом спустились по сходням, чтобы не мешать ринувшимся на баржу грузчикам. Отойдя в сторону от суматошной толчеи, царившей около пристани, дед поставил шарманку,
— Давай поиграем маленько.
Шарманка заиграла вальс, но его протяжные звуки пропадали даром. Только пахнущий рогожами ветер елозил в пыли около шарманщиков, сметая в кучки всякий сор. Дед крякнул и взвалил шарманку на плечи.
— В город надо идти. Тут не до нас.
В городе дело пошло веселей. Стоило шарманщикам остановиться, как их тотчас окружали любители музыки. Со двора во двор за шарманкой ходила ватага ребят, глазея на Лизку, которая бойко торговала двухкопеечным «счастьем». Ребячьи восторженные крики привлекали новых ротозеев, и в шляпу-лопух, позвякивая, падали монеты.
— Как посоветуешь, — обратился дед Егор к Васе. — Пойдем ночлежку искать али на берегу заночуем?
— В ночлежке платить надо, а на кой нам деньги транжирить? — рассудительно ответил Вася. — На берегу заночуем, ночи теплые стоят.
Вечером, усталые и довольные, шарманщики пришли на берег. Вася собирал сухой плавник для костра. Дед, сидя на корточках, чистил купленную у рыбаков мелкую рыбешку.
Скоро на костре забулькал котелок с наваристой ухой. На дымок стали подходить грузчики, бурлаки.
— Уху с нами хлебать! — радушно приглашал дед Егор, расчищая на песке ровное место для котелка.
Со смехом и шутками гости рассаживались вокруг. Каждый выкладывал, кто чем богат: хлеб, вяленую тарань, куски сала, вареные яйца. Застучали деревянные ложки. Ели молча, аккуратно подставляя под ложку ломоть хлеба, усердно дуя на горячую уху и громко хлебая.
После ужина мужики развалились на песке, задымили цигарками. Красивый бурлак лег на спину и, задрав к небу курчавую русую бороду, тихо запел:
— Трофим старое вспоминает, — зашептал деду Егору старый бурлак. — Запьет он теперь. Завсегда после этой песни горькую пить начинает... Беглый он, из Сибири. За разбой на каторге был...
— Я понимаю, разбойничья это песня. От таких песен пуще тоска на сердце наляжет... — кивнул дед Егор.
— Эх, жизня! — скрипнул зубами певец и лег ничком, уткнув лицо в согнутую руку.
Солнце тихо опускалось, скрываясь за синеющей далью. Медленно остывал песок. Вольно и покойно шла мимо берегов Волга. Отблеск этого покоя светился на бородатых лицах. Казалось, набегающая на берег волна омывает души и, унося с собой весь хлам, оставляет радостное ощущение прохладной чистоты и бодрости.
— Сейчас я вам песню спою. — Дед Егор оглядел лежавших людей, повернул ухо к реке, прислушиваясь к плеску и журчанию воды, вздохнул и запел:
Стариковский напевный говорок оживил давно минувшие события. Мужики, сдерживая голоса, подхватили песню, и Васе показалось, что и сама Волга вместе со всеми поет о бесшабашном атамане и удалой его судьбе.
Привольный ветерок налетел на людей, растрепал нечесаные лохмы. И Вася почувствовал, как шевелил ветер кудри Степана, обвевая его буйную голову, и в последнем прощании бился на горячей груди, припадая к, расстегнутому вороту.
— тосковали басы, и у берега по-бабьи всхлипнула волна.
Смолкла песня. Мужики глядели на отраженный в воде красный закат.
Потом все сразу завозились, устраиваясь на ночевку. Вася подвалился под бок деду. Стоило ему прикрыть глаза, как большая звезда протягивала длинные лучи и касалась ресниц. Мальчик тосковал, что нет больше на свете бесстрашного атамана. Не слышать Васе его грозного голоса, а уж верным товарищем был бы ему Вася! Налетел бы на палача, на всю стражу и отбил бы
Степана Тимофеевича. И ушли бы они опять в Жигули, и всех бы этих мужиков взяли с собой...
Ветер приносил на берег степные запахи, от которых то сладко замирало сердце, то горчило во рту. «Медуница и полынь», — узнал Вася.
Прожив почти неделю в Сызрани, шарманщики отправились пешком в Самару. В деревнях, которыми они проходили, любили слушать шарманку, но денег не подавали. Расплачивались хлебом, картошкой. Иногда какая-нибудь баба, умиленная Васиным пеньем, приносила одно-два яйца. Бывало, ложились спать совсем голодными. В животе бурчало, а дед шутил:
— Во как играет — громче шарманки! — и утешал Васю: — Ничо, паря! Доберемся до Самары, там деньга к нам колесом покатит!
Но после Сызрани Вася уже не верил в большие заработки. «Играли, играли, а на проезд не смогли заработать. Пешедралом прем...» — думал он.
Самым большим разочарованием для Васи было то, что в Сызрани дед за гривенник подрядил какого-то грамотного оборванца написать бумажки со «счастьями». После этого Вася на первом же привале вытащил бережно хранимое в картузе предсказание о своей генеральской судьбе и сунул его в костер.
Однообразная дорога изредка загадывала шарманщикам трудную загадку, неожиданно раздваиваясь и расползаясь в разные стороны. И обязательно на таких развилках либо стоял почерневший крест, либо лежал большой камень, выбеленный дождем, ветрами и солнцем. Тогда Васе на ум приходили сказки дедушки Степана, в которых в таком же затруднительном положении оказывался Иван — крестьянский сын. Только в сказках на камне были надписи: «Направо пойдешь — коня потеряешь. Налево пойдешь — самому живому не быть».
Дед Егор стал сдавать. Как он ни храбрился, но все чаще и чаще предлагал Васе сделать привал.
Старик сразу засыпал, а Вася лежал, уткнувшись лицом в траву, и завидовал всяким букашкам, у которых, наверное, где-нибудь был свой домик. Им не надо никуда идти.
В синем воздухе над полями уже летали паутинки — примета близившейся осени, но, на счастье шарманщиков, погода стояла жаркая, безветренная.
Вася уже потерял счет дням, когда впереди показалась Самара. К ночи они подошли к самарской пристани, где и заночевали.
Утром дед бодро вскочил первый.
— Добрели, слава тебе господи! — подбодрял он Васю. — Теперь пойдем с тобой по дворам. Года четыре, никак, я тут не был. Тогда хорошо давали! Кому лень на улицу выйти — из окошек деньги бросали. Завернут в бумажку и кидают — успевай подбирать!.. Поиграем с тобой до обеда и в трактир пойдем. Спросим горячего, а то отощали мы...
От заманчивого обещания деда поесть горячего Вася воспрянул духом. Но в город их не пустили. Стражники объявили, что в городе гостит особа царской фамилии, которая терпеть не может шарманки.
Шарманщики побрели обратно на пристань. «Прогнали, как собак бродячих», — думал Вася.
— Дед Егор, это чего такое — особа?
— Особа-то? Персона большая. Вишь, говорят, из царской фамилии, стало быть, самому царю сродственник. Шарманщиков приказал не пущать, а что мы ему дорогу перейдем, что ли? Я, может, сам не хочу для него играть. Мне — что царь, что псарь — все одно! — вольнодумствовал старик, отводя душу.
К пристани подваливал большой белый пароход. Дед снял шарманку.
— Постой-ка тут, я сейчас, — сказал он и направился к пароходу.
Вася видел, как шарманщик что-то сказал матросам, те захохотали. Дед махнул рукой, подзывая Васю.
— Пойдем с тобой на пароход играть, матросики пустили! — радостно сообщил он Васе.
Перед ними в обе стороны простирался красивый коридор со множеством сияющих полировкой дверей.
— Куда ты! — остановил мальчика дед Егор. — Нам сюда нельзя, нам только на палубу разрешили.
Через широкие стеклянные двери они вышли на ослепительно белую палубу. Кругом в голубых, похожих на корзины, креслах сидели нарядные господа. Дед поставил шарманку, снял шляпу и поклонился.
— Сыми картуз! — взволнованно шепнул он Васе.
Шарманка заиграла, дед запел:
Вася подхватил:
Вася пел, не поднимая глаз, и видел, как приближались к ним богато обутые ноги. Мужские желтые, серые штиблеты, маленькие женские башмачки, красивые туфельки. Прямо перед ним остановились черные с белыми пуговками мужские штиблеты и беленькие атласные туфельки с бантиками.
— У него чудесный голос, у этого бедняжки! — нежно произнес кто-то.
Вася глянул и обомлел. Тоненькая девочка лет четырнадцати, в белом кружевном платье с черным бархатным поясом в упор глядела на него и улыбалась.
Только на картинках видал Вася таких красавиц. На темных ее кудрях, как у взрослой барышни, легким облачком колыхался прозрачный шарф.
— Папа, дай им денег! — приказала барышня.
Мужчина достал бумажник, и поросшая рыжеватым волосом рука протянула Васе зеленую трешницу.
— Бери, мальчик, купишь себе башмаки! — прозвенел нежный голосок.
Мучительный стыд заставил Васю опустить голову. «Смотрят, как на побирушек...» — подумал он, глядя на свои расшлепанные лапти, грязные портянки, надетую через плечо торбу.
— Заснул, что ли? — услышал он сердитый шепот деда.
Со всех сторон к Васе потянулись руки с деньгами. И тут он заметил, что стоило ему взять бумажку, как эти руки быстро отдергивались, как бы опасаясь невзначай прикоснуться к его руке. «Брезгают, словно шелудивым...».
Он дернул деда за рукав:
— Пойдем отсюда!
Но дедом овладела жадность.
— Сдурел ты, что ли? Глянь, как дают. Поди, красненькую отхватили! — И он снова завел шарманку.
— Надоело уже! — закапризничала барышня. — Папа, скажи им, чтобы уходили.
— Почтеннейший, довольно. Дали вам денег и идите, идите, — скучным голосом сказал деду барин.
— Премного благодарны, — закланялся дед. — Мы не за деньги, мы в благодарность.
— Говорил тебе, идем! — громко сказал Вася и, взвалив шарманку, пошел к выходу.
— Не беги, торопыга! — надоедно жужжал дед, поспешая за Васей. — Сейчас мы в первый класс толкнемся. Там, брат, публика еще чище!!
В первый класс их не пустили. На лестнице попался какой-то черноусый, в мундире с золотыми эполетами.
— Куда лезешь? — грубо остановил он деда. — Не нужно здесь вашего воя!
Дед снял шляпу:
— Нам, ваше превосходительство, дозволено. Мы с разрешения!
— Эй, кто-нибудь! — крикнул черноусый.
Внизу лестницы появился матрос.
— Гоните этих! — приказал его превосходительство.
Это был тот самый матрос, который смеялся с дедом, но сейчас от его приветливости не осталось и следа.
— Пошли вон! Шляетесь тут, а команда отвечай! — свирепо заорал он и покосился наверх.
Превосходительство одобрительно наклонило голову и исчезло за стеклянной дверью, как бы растворясь в ее блеске. Матрос сразу стал прежним.
— Не серчай, дед, и ты, малый, — служба...
Виновато улыбаясь, он похлопал Васю по плечу:
— Идите в третий класс, там вас никто не прогонит. Пошли за мной, проведу.
Матрос сказал правду. В третьем классе шарманщиков приняли радостно. Правда, давали только мелочь, зато давали по-хорошему, и было не обидно. После третьего они спустились еще ниже.
— Ой, дед, мы из Будаек тут ехали! — обрадовался Вася.
— Може, и не тут, — усомнился дед. — Четвертый класс, милок, везде одинаковый: темень, духота, не разберешь, где народ, а где скот. Ты посиди, я сбегаю билеты выправлю, и поедем мы с тобой в Нижний, как... особы царской фамилии.
— Садись, малый! — позвала Васю какая-то женщина. — Садись на мешок, не бойсь, не раздавишь.
Пароход дал первый гудок, а деда не было. Вася тревожно вглядывался в темный проход. «Ну, как дед опоздает?» И в это время увидел шарманщика.
— Дедушка, скорей, гудел ведь!
— А чего скорей-то? Вота билеты, — показал он Васе. — А вота тут... — Дед хитро прищурился и передал набитую торбу. — Ну-кось, доставай чего там есть, а я отдышусь покамест.
Тихонько ахая, Вася извлек торбы связку баранок, два калача, колбасу, огурчики и неизменную селедочку.
— Дед, а вино зачем? — сердито спросил он, увидя какую-то бутылку.
— Дурачок, не вино, напиток такой — ситро. Давай откупорю, кружку приготовь, а то убежит.
Вася изумленно смотрел на шипучую воду.
— Пей, пей скореича! — торопил дед. — Ну как, ай не вкусно?
После первого глотка Вася растерялся.
— Вкусная, только чего она колючая, язык обдирает?
Дед беззвучно смеялся.
— В этом самый смак. Пей, не бойся, язык целым будет.
Утолив жажду, шарманщики принялись закусывать.
— Ты много не ешь, — шепотом говорил дед. — Пища сытная, животом заболеть можно. Ты сперва маленько, чтобы кишки приобвыкли, а погодя еще закусим.
Наевшись, Вася разулся и улегся на полу, положив голову на теткин мешок. До чего хорошо ехать!.. Он нарочно пугал себя, что вот сейчас им надо вылезать с парохода и идти пешком. Ему сделалось еще веселее, и он с наслаждением растянулся во весь рост.
— Внучек, — позвал дед Егор. — Проснись, Жигулями едем!
Вася вышел на палубу. Жигулевский обрывистый берег, заросший густым лесом, насупился, словно угрюмый мужик на веселом пиру. А мимо него старинной плясовой походочкой, всплескивая, как платочком, вскипающими беляками, шла Волга.
— Бона утес! Бона! — загалдел какой-то мужичонка и, сдвинув на затылок шапку, махнул рукой, указывая на возвышающийся над лесом утес. — Тута Степан Тимофеевич думу думал. Про это и в песне поется: «Есть на Волге утес...»
На ясной голубизне неба замшелый сизо-лиловый утес был похож на грозовую тучу.
— Вот откудова волюшка народная пошла, — тихо проговорил кто-то.
Вася не понимал, что с ним делалось. Так бы и бросился вплавь к берегу. Взлетел бы на этот утес и закричал грозным голосом: «Эй! Люди!..» А дальше что? Не простые слова нужны — огненные. Как в песне...
И все пассажиры четвертого класса, и грузчики, что сидели там, у костра, и Васятка окружили бы его: «Веди нас на смертный бой, на великую битву!..» Играют трубачи! Бьют барабаны! Полощутся знамена! И летит впереди войска на карем боевом коне он, Вася Чапаев! Урра-а! Бегут враги...
Вася подумал, какие они из себя — враги, и вдруг нечаянно представил, как черноусый с золотыми эполетами лезет со страху на карачках в кусты, а Вася его шашкой плашмя, да по заду! Стало смешно, и все пропало. Утес, оставшийся позади, как будто стал заваливаться набок. Вот и совсем не видать.
Вернувшись, Вася попал в самый разгар оживленного разговора.
— Тогда всенародно оттяпает палач башку — и весь разговор! — глубокомысленно высказался пожилой мужик.
— А таперича? Все одно вешают, только втихомолку, чтобы народишко не знал. А чем хрен редьки слаще? — встрял в разговор мужик в лохматой шапке.
— Опять же тюрьмов по всей Расеи понастроили, знать, уж не пустые стоят!
— А ты откеда знаешь, пустые они али полные? — ехидно спросила молодая бабенка в красной юбке и зеленой кофте с золотыми пуговичками.
Мужик взъерепенился:
— Я-то, благодарю бога, не сиживал, а Михалка наш деревенский, изба евонная супротив колодца, восемь месяцев томился. Пришел домой в чем душа держится и в тишину помешанный. Голосом не говорил, все шептался... Говорил, бьют там почем зря. Не более полгода прожил — помер. Перед смертью ребят благословлял — и все шепотом.
— Пускай не шкодят противу царя, не будут в тюрьме сидеть! — огрызнулась бабенка. Мужики досадливо крякнули и промолчали.
— Золотые слова у тебя, молодка! — усмехнулся дед Егор. — С такими речами только в первом классе ездить!
— Го-го-го! — загрохотали мужики. Бабенка обозлилась и, покраснев как рак, силилась перекричать мужицкий гогот.
— А что? Захотела бы и поехала! — Она размахивала кулаками перед дедом. — Ты меня тогда подкусишь, когда у тебя зубы новые вырастут!
Высокий мужик поднялся и сгреб молодку за зеленую кофту.
— Слышь-ка, сорока — птица райская, не верти хвостом, а то ощиплю
Бабенка испугалась, пошла в свой угол и, заголосив, упала на свои мешки.
— Так тебе и надо. Не лезь в мужчинский разговор, бесстыжая! — сказала ей соседка. — Реви, не жалко. Поболе поплачешь, помене потеть будешь.
Еще самого города не было видно, а уж в небо поднялись золоченые кресты колоколен. Колокольни выплывали одна за другой, как будто все церкви Нижнего двинулись навстречу крестным ходом. Только когда пароход обогнул излучину, во всей красе показался город-купец — Нижний Новгород.
— Пойдем прямиком на судоверфь, оттуда по дворам, — предложил дед.
Улица, спускающаяся к верфи, была застроена длинными добротными лабазами и складами. Несмотря на будний день, на всех дверях висели тяжелые, как пудовые гири, замки.
— Праздник, что ли, какой? — недоумевал дед, оглядывая пустынную дорогу, по которой степенно прохаживались голуби.
— Дед, шумит что-то, слышишь?
Вытянув шею, дед Егор прислушался. Шум нарастал, уже можно было различить отдельные выкрики.
— Вроде народ бушует... — недоверчиво и взволнованно проговорил шарманщик, и в единственном глазу его вспыхнула радость.
Свернув за угол, они лицом к лицу встретились с толпой рабочих. Судоверфь выплескивала все новые и новые группы людей, которые, подбегая, присоединялись к подымающейся в гору толпе. Так говорливые весенние Ручьи вливаются в бурную рокочущую реку.
Вася смотрел на идущих. У одних было деловое сосредоточенное выражение лица. Другие, изумленно подняв брови, смотрели вперед широко открытыми глазами. У иных из-под угрюмо сдвинутых бровей сторожко блестел хмурый взгляд, а рот растягивался дерзкой улыбкой. Над толпой колыхался многоголосый говор.
— Куда вы, сынки?
— Не кудыкай, дед! — недовольно оборвал кто-то.
— Не бойсь, не на разбой идам!
— С хозяевами побалакать захотелось! — прогудел смешливый бас.
— Дед, сыпь к нам!
— Пойдем, Вась, с народом! — засуетился дед и, вскинув шарманку, шагнул на мостовую. Вася последовал за ним, но быстро идущая толпа разъединила их.
— Го-го-го, братцы, мы теперича с музыкой пойдем!
— «Разлуку» хозяевам сыграем!
Вася видел, как деда Егора хлопали по плечу, а он восторженно кричал:
— С вами, сынки, с вами! Одна дорога!
Васе казалось, что он попал в стремнину, которая несет его, не давая возможности остановиться. Ему стало и весело и боязно.
— Дяденька, — опросил он высокого рабочего в черной косоворотке, — это чего делается? Куда идут?
— Бастуем, парень! Понимаешь?
— Нет...
— Ну как тебе рассказать? Хотим заставить хозяев платить нам сколько положено. А то они богатеют, дуются, а рабочий человек на хлеб заработать не может, ребятишки голодом сидят! Понял теперь?
Вася кивнул головой. «Еще бы не понял», — подумал он. Значит, и тут хозяева вроде колдуна Залогина да жирного Цепунина.
— Я знаю, они жулики, хозяева-то! Пауки!
Рабочий внимательно смотрел на Васю:
— Смотри-ка, ты, видать, тертый калач? Знаешь что почем!
— Конечно, знаю, два года у купцов работал, — нахмурился Вася. — И я с вами бастовать пойду!
— Давай, давай! Учись. Пригодится в жизни!
Никто не бежал, но бурное, стремящееся вперед движение захлестнуло Васю. Теперь, когда он знал, куда идет народ, Вася боялся только одного — отстать, остаться в стороне. И вдруг с полного хода налетел на передних. На него навалились задние. Толпа останавливалась рывками.
— Чего там? — кричали сзади. — Чего встали?
— Конная, братцы! — крикнули из передних рядов. — Конную на нас выслали!
В наступившей тишине отчетливо слышалось цоканье копыт. Из-за поворота показался разъезд конной полиции. Лошади шли шагом.
— Чего уставились? Конную впервой увидели? — вырвался из толпы высокий рабочий, с которым говорил Вася. — Пошли!
— Пошли... пошли... пошли... — многократным эхом отозвались люди, и толпа сдвинулась с места.
Один из полицейских выехал вперед и поднял руку:
— Стой! Назад! Расходись!
— По-богатому командуете, ваше благородие! — узнал Вася надтреснутый голос деда Егора. — Эдак мы с панталыку сбиться можем!
— Гыр-р-р-р... — прокатился рокочущий смех.
— Молчать! — гаркнул пристав. — Назад!
— Назад только раки ходят! — дерзко крикнул молодой голос.
Горяча коней, полиция ринулась навстречу и врезалась в народ. Ошеломленная неожиданным нападением, толпа попятилась. Конная теснила людей, назад к судоверфи.
— О-о-о-у... — взвился чей-то удивленный крик и потонул в негодующем реве.
— Людей давить?!
— На безоружных, псарня бешеная?
— Сволочи, фараоны проклятые!
Толпа забурлила, вспенивая белые от гнева лица, и, словно прорвав плотину, неудержимая, неистовая, грохочущая хлынула на полицейских.
Васю обдало запахом горячего конского пота. Над ним нависли две сверкающие подковы. Лошадь дыбилась, не решаясь наступить на человека.
— Зверь! На мальчонку?! — хрипло крикнул кто-то рядом, и сильная рука отшвырнула Васю в сторону.
— Сымай пса! Отъездился!
Дико закричав, полицейский взмахнул шашкой, но рабочие стащили его с лошади.
Разнобойное течение толпы поворачивало Васю, оттаскивало назад, толкало, стискивало, мяло, но он упорно пробирался к тому месту, откуда в последний раз донесся голос деда Егора. Выбравшись на тротуар, Вася забежал вперед и сразу увидел его. Полиция оттеснила людей далеко назад, и шарманщик одиноко лежал на пустой мостовой.
— Дедушка! — кинулся Вася. — Дедушка, ты чего? Шибко убился, да?
Шарманщик лежал, неудобно перегнувшись спиной через искалеченный остов шарманки, и загораживал локтем запрокинутое лицо. От Васиного прикосновения рука шарманщика откинулась. По мертвому лицу, наискось от виска, протянулся вздутый багровый след нагайки.
— Помер... — испугался Вася и тут же сурово поправил сам себя: — Не помер, а убили. У-би-ли... У-у-у-у... — тихонько заскулил он и что есть силы прижал ко рту кулак.
Сзади Васи в один протяжный гул слились выкрики, ругательства и гневное дыхание толпы. И вдруг мощный, негодующий вой заглушил все.
— Ага-а-а-а-а-а... — угрожающе взревел гудок судоверфи. — Сюда-а-а-а-а-а...
И откуда-то издалека, со всех окраин отозвались другие гудки:
— Слышу-у-у-у-у... Иду-у-у-у-у-у... И-и-и мы-ы-ы-ы-ы-ы-ы.
— Всеобщая... Всеобщая... — доплеснуло до Васи кипящее слово.
— Держись, братья! — В полицейских летели камни.
— Дед, я пойду, — по привычке сказал Вася и, подняв булыжник, бросился в толпу. Тяжелый камень тянул руку книзу. «Эх, не добросить мне! Ну да, не добросить, не добросить...» — стучало в голове. Около него, обламывая ногти, какой-то рабочий выдирал из мостовой булыжник. Вспыхнув от захлестнувшей злобы на свое бессилие, Вася сунул свой булыжник рабочему:
— Дядя, на, бей! — и, ползая под ногами, стал собирать камни в подол рубахи.
— Нате, вот камни! Мне не докинуть, а вы бейте. До смерти их бейте!
— Еще подавай! — приказывали рабочие, расхватывая булыжники. — Давай!
И снова Вася нырял вниз, жадно выворачивая холодные тяжелые камни.
— Нате, нате, нате!
Под градом камней полицейские, прижимая головы к конским шеям, пробились сквозь толпу и пришпорили лошадей.
— Нате камни, — поднялся Вася,
— Всё, малец! Больше не надо.
Их несли впереди — деда Егора и еще двух рабочих. А за ними с непокрытыми головами, медленно передвигая ноги, шли рабочие судоверфи. На тротуарах останавливались прохожие. Многие, увидев убитых, снимали шапки и присоединялись к процессии, шепотом спрашивая: «Что случилось?»
Кто-то запел незнакомую Васе песню:
Народ подхватил:
Седая голова деда Егора покачивалась с боку на бок, рот был открыт, и Васе казалось, что дед поет вместе со всеми...
Сидя на корме парохода и глядя в мутные от тумана очертания берегов, Вася старался припомнить, что было потом.
...Их несли впереди, а за ними медленно шли люди. Шли, шли, шли. Высокий рабочий в черной косоворотке спрашивал Васю, где он живет. А когда узнал, что Вася живет в Балакове, а дед Егор нигде не живет, сказал кому-то: «Я отведу мальчонку и вернусь». И повел Васю к себе домой. Там была такая хорошая тетка, Немножко похожая на Анисью. Она накормила Васю и велела лечь отдохнуть.
Когда он проснулся, было уже утро. Тетка Нюша отвела Васю на пристань и посадила на пароход...
Кажется, все. Но Вася чувствует, что он забыл что-то очень важное, самое нужное... Будто он там, среди народа, понял то, о чем недоговаривал брат Андрей. Очень ясно, хорошо понял, а вот теперь накрепко забыл...
Пароход пришел в Балаково поздним вечером. Сходя на пристань, Вася неожиданно для себя решил никому ничего не рассказывать, кроме Андрюши.
Бледно-серое небо скупо моросило дождем. Слепой свет керосиновых фонарей расплывался по лужам бликами, похожими на масляные пятна.
Чтобы сократить дорогу, Вася пошел напрямик через овраг. Мокрая, скользкая тропинка проползала меж знакомых кустов, извивалась и кружила около толстых дуплистых ветел.
Разбитые лапти, чавкая, всасывали холодную жидкую грязь, но Вася не замечал этого. Не замечал он и того, что продрог до костей.
Вот и мостик, и навстречу Васе ласково светились окошки родного дома. Вася пустился бегом. Все пережитое: тоска, одиночество остались за спиной, где-то в хлюпающей грязи Лягушевского оврага. Замирая от радости, Вася открыл дверь.
— Васенька! — кинулась к нему мать. — Вернулся, Васенька! Мокрехонек...
— Пришел! Братец пришел! — заплясал Гришанька.
— На-ка сухонькое, переоденься, — металась Катерина Семеновна. — И переобуйся скорей! — Она скинула с ног свои опорки и поставила их перед Васей.
Иван Степанович сидел за столом и, пряча улыбку в густой бороде, молча разглядывал сына.
— Тятя, здравствуй!
— Здорово, здорово! Ну, повидал белый свет? Поди, немало заработал, напел? Завтра, чать, корову покупать пойдем?
— Иван Степанович, к чему это ты? — остановила мать.
— А к тому, что человек не птица — летать да крошки собирать. Человеку руки дадены, а для чего? Для работы.
— Ты же сам меня отпустил, тять!
— Для того и пустил, чтобы ты своими глазами увидел, какая она жизнь, на что похожа... Теперь что делать думаешь?
— С тобой работать буду. Плотничать.
Иван Степанович подошел к Васе и похлопал его по спине. Широкая жесткая ладонь ощутила выпирающие от худобы лопатки.
— Э-э, брат, ты и впрямь птицей стал, какие крылья отрастил!
— А я как знала, что ты придешь, — приговаривала мать, собирая на стол. — Кокурки нынче напекла на постном масле. Ну, садись ужинать.
Васю не надо было уговаривать. Поджаристые сочные кокурки сами просились в рот.
Иван Степанович искоса взглядывал на синеватые губы Васи, на худую длинную шею и добродушно посмеивался:
— Ешь, отъедайся, шарманщик!
Мать забеспокоилась:
— Чегой-то мнится, недосолила я, а?
— Не, в самый раз, — промычал Вася.
— Пока тебе мнится, мы все приедим, — пошутил отец. — Знатные кокурки! Не жуй, не глотай, только брови подымай!
Гришанька завертел перед Васей двумя слипшимися кокурками и запел:
— Вот кокурка у кокурки на закокурках сидит!
— Что за песни? — прикрикнул отец. —Ай забыл, что за столом сидишь?
Гришанька шлепнул себя ладошкой по губам:
— Тять, не буду.
— Ешь, ешь, Васенька. Чего смотришь?
— А Андрюше?
— Андрея забрили, — коротко ответил отец.
— Два месяца как ушел, — вздохнула мать.
Этого Вася не ожидал... Андрюши нет. А как он мечтал о встрече с братом! Кому же теперь он расскажет все, о чем думал во время своего странствия? Андрюша помог бы ему разобраться в непонятном и злом устройстве жизни.
Гришанька заегозил на табуретке, стараясь придвинуться поближе к брату.
— Ой, Вася, знаешь, как они гулевали, новобранцы-то? По улице шли с песнями. «Последний нонешний денечек» пели... А мамки соберутся в кучу и плачут. И наша мамка плакала.
— А как же, — всхлипнула Катерина Семеновна и торопливо вытерла фартуком глаза.
— Забрили... Забрили, — словно про себя повторил Иван Степанович.
— Теперь, Василий, ты старшой стал. Нам с тобой и семью кормить. Опять твой Егор Васильевич сиротой останется.
— А где он, дед Егор-то? — спохватилась мать. — Ты, что ль, один пришел?
— Я на пароходе приехал. Один. Дед Егор в Нижнем остался... убитый...
— Убитый? Кто ж его? — воскликнул Иван Степанович.
— Конная... И еще двоих задавили.
Мать побелела:
— Господи помилуй! Да с чего же?
— Ни с чего не бывает ничего, — перебил Иван Степанович. — Бунтовали, наверно?
— И не бунтовали, смирные все были. Забастовку делали.
— Да вас-то с дедом на кой ляд туда занесло?
— Мы играть пришли на судоверфь. Глядим, там народищу — тьма. Все кричат и куда-то идти собираются. А конная прямо на нас...
— А ты где был, когда конная наехала? Где был, отвечай! — У матери затряслись губы.
— Да с дедом и был. Только он маленько вперед забежал... Да чего ты, мам?
— Все вы такие настырные растете! Тебе наплевать на мать-то, на родительницу! Ну чего б я стала делать, ежели б тебя убили, а? — Катерину Семеновну била лихорадка.
Вася удивился. Он только сейчас понял, что действительно ведь и его могли задавить. Очень даже просто... Но вместо страха вдруг почувствовал гордость: «А ведь не испугался я тогда! Наверно, я храбрый?»
— Мама, ты не ругайся. Не убили же!
— Не убили! — кричала мать. — Счастье твое, что не убили! А этот старый дурак, царство ему небесное, ошалел, что ли, на конную кидаться? Господи, и как не хотела я тебя отпускать... Сердце чуяло.
Катерина Семеновна опустилась на скамейку и заплакала.
— Такого безвредного, хорошего старичка лошадями затоптали. Чего творится на свете...
— Чего творится, — крякнул Иван Степанович. — Оголтел народ, сам на рожон лезет!
Вася хотел возразить, что никто не лез ни на какой рожон, но томительная усталость сковала все тело. Что-то защекотало лицо. «Тятькина борода», — узнал Вася к, как в раннем детстве, обхватил отца за шею.
Доверчивая ласка обескуражила Ивана Степановича. Подхватив мальчика, он бережно отнес его на печку и, смутись своей нечаянной нежности, сурово насупился.
— Так-то лучше, а то будет за столом храпака задавать. Шарманщик.
На другой день, в воскресенье, Вася собрался к Новиковым.
— Васька-а?! Ты это? — заорал Васята, кидаясь к нему на шею. — Ты, значит, приехал?
— Не, не приехал, — ответил Вася и ткнул дружка кулаком в живот.
— Ой, дурак я, чего спрашиваю! — закатился Васята. — Вот он — ты! Здорово! Ты насовсем или как?
— Насовсем.
— Во хорошо, — завертелся Васята и вдруг напустил на себя важность. — Со мной работать будешь? Я тебя, как это, ре-ко-мен-дирую Кузьме Алексеевичу. Знаешь Зудина Кузьму Алексеевича? Ну, дом у них на Христорождественской, шатровый. Ворота тесовые, зеленые... Знаешь теперь?
— Знаю, столяр он.
— Во-во! А я у него в учениках. Ему еще одного надо. Пойдешь?
— Я бы пошел, только тятьку надо спросить.
— Эх, опять бы мы на работу вместе ходили, — размечтался Васята. — Он хороший, Кузьма Алексеевич. Никогда не кричит, не ругается... И Наташа хорошая.
— А кто Наташа-то?
— Дочка его, — улыбнулся Васята. — Косички вот такие маленькие, и в них бантики. Там хорошо, не то что у Цепунина.
— Да, цепунинский трактир век не забуду! — потемнели у Васи глаза.
— Вась, чего расскажу-то! Цепунин после нас нанял себе такого же мальчишку, сироту, Митрохой звали... Вот один раз гляжу: у трактира народ галдит, ну и я туда. А Митроха сидит и ревет во все горло, глаза трет, а у него по всей морде горчица! Купец один его горчицей заляпал, для смеху, говорят. А ночью Митроха в трактире все окна побил и убег! Искал его Цепунин, не нашел. Кто говорит, Митроха на барже уехал, а кто, — Вася понизил голос, — утопился!.. Нос у него кирпатый был и в веснушках. Глазами все моргал; его моргуном и дразнили. А мне его жалко...
Мальчики замолчали, вспоминая пьяные окрики загулявших купчиков, придирки, подзатыльники, горластую трубу граммофона, в которой мужчинским голосом цельный день пела какая-то баба.
— Доставалось нам... — тряхнул Вася головой.
— Ежели бы мы не ушли оттуда, то, как пить дать, тоже утопились бы! — убежденно сказал Васята.
— Ну уж дудки! — с ненавистью возразил Вася. — Ежели из-за таких цепуниных всем топиться, то и народу не останется. А Митроха этот, видать, молодец! Уехал он, а не утопился! Такой не утопится!
Иван Степанович сам повел Васю к Зудину. Мастерская находилась возле дома во дворе. Светлая и просторная, она сразу понравилась Васе. Посередине стояли два токарных станка. Вдоль стены тянулся длинный верстак, около которого пышной грудой лежала кудрявая стружка.
Васята в мешковинном фартуке крыл морилкой небольшой круглый столик на фасонных ножках. От широкой улыбки приятеля Васе стало совсем хорошо.
— Ты, Кузьма Алексеевич, построже с ним. В случае чего и подзатыльник. Без этого в ученье нельзя! При нем говорю, — Иван Степанович положил руку на Васино плечо.
— Полно, Иван Степанович, — отмахнулся Зудин. — Не люблю я рукоприкладства. Коли работа человеку по сердцу пришлась, он и без битья до всего дойдет. А колотушки уменья не прибавляют, нет!
Так Вася стал учеником столяра. Кузьма Алексеевич спокойно, без окриков объяснял мальчикам их работу.
— У всякого дерева свой характер, — говорил он, — и надо его узнать. Вот доски все одинаковые, да?
— Да, — подтверждали ребята.
— А вы приглядитесь как следует...
— Узор на них разный, — догадался Вася.
— Не узор, это называется строение слоев древесины. Вот смотрите, видите, какая ровненькая? Полосочками прямыми разрисована. Она так и называется — прямослойная. А эта волной пошла — косослойная. Теперь смотрите: вон как накручено.
— Будто клубок ниток растеребили, — сравнил Васята.
— Похоже, — согласился Кузьма Алексеевич. — Ее и зовут свилеватой, работать ее трудно, упрямая!
Ребята засмеялись:
— Вы про нее говорите, как про живую!
— А разве дерево мертвое? Оно тоже живое. Растет, питается.
Кузьма Алексеевич порылся в обрезках и поставил перед мальчиками несколько чурок.
Сколько раз доводилось ребятам видеть дрова, но им и в голову не приходило, что, глядя на спил, можно узнать, сколько лет росло дерево и как ему жилось — хорошо или трудно. Об этом рассказывали волнистые годичные кольца.
Свилеватая древесина говорила о том, что деревцу приходилось всячески приспосабливаться: расти то в одну сторону, то в другую, чтобы выбраться из тени, которую бросали на него соседние большие деревья, и дотянуться до солнечного света.
Узнали ребята, что высокие, прямые, как свечи, сосны называются корабельным, или мачтовым, лесом. Их судьба широкая, гордая — выдерживать натиск разбушевавшихся волн.
Несложная работа, которую Кузьма Алексеевич поручал ученикам, стала увлекательной, как рассказ.
Столяр брал заказы только на богатую мебель. И когда в мастерской красовался солидный буфет с дверцами, украшенными замечательной резьбой, или раскладной ломберный столик на легких фигурных ножках, или тяжелый дубовый письменный стол с витыми колонками по углам, ребята вырастали в собственных глазах.
Еще бы: ведь в этих красивых вещах была немалая доля и их труда!
— Не получается? — тревожился Кузьма Алексеевич, заметив хмурое настроение ученика.
— Не получается, — горько вздыхал тот.
— А ты развеселись, и сразу получится, — убежденно советовал Кузьма Алексеевич. — Всякая работа шутку любит. Легкость ей нужна. А ежели сопеть да кряхтеть, так у тебя вместо вещи опять чурбак выйдет.
Вася заметил, что когда в мастерскую прибегала Наташа, Васята расцветал. Наташа нежно называла Васяту — Васечка.
— Васечка, — умильно склонив головку, щебетала Наташа, — Васечка, мне очень надо кукле новую кроватку. Она уже выросла из старой.
Васята метался по мастерской, выискивая в обрезках подходящий материал, и они подолгу обсуждали, какие должны быть ножки у кровати, какая спинка. А Вася удивлялся, как можно всерьез разговаривать о такой ерунде. И никак не мог понять, как можно ходить в школу, а дома забавляться с куклами. Да и в Наташе он не находил ничего особенного: обыкновенная девчонка, только одежда на ней хорошая. Если Еньку так одеть, и Енька хорошая будет.
— Васечка! — влетела в мастерскую Наташа, — Снегу много, давай на дворе сделаем горку?
Васята взглянул на Кузьму Алексеевича.
— Ну, если ей так горка занадобилась — теперь не отстанет. Отпущу вас сегодня пораньше — мастерите горку.
Вася пошел помогать другу. Они с Васятой накатывали большие снежные шары и, пыхтя, громоздили их один на другой. Наташа с маленькой лопаточкой суетилась больше всех, но толку от нее было мало.
На помощь вышел сам Кузьма Алексеевич. Два вечера трудились над горкой, и она получилась на славу.
Теперь к концу дня Наташа с саночками уже дожидалась, когда мальчики выйдут из мастерской, и, схватив их за руки, тащила кататься.
Васята был счастлив. Он забывал про то, что надо идти домой, что пора ужинать, забывал все на свете, когда, усаживаясь в санки позади Наташи, видел перед собой две рыженькие косички, торчащие из-под пуховой шапочки.
А Васю тянуло в Сиротскую слободу, на большую гору. Там были свои ребята и девчонки, и с ними было куда веселее, чем с Наташей. Боясь обидеть Васяту, он скрепя сердце катался на этой чепуховой горке. Наконец он не выдержал:
— Васята, а что если я пойду на большую гору сегодня?
Васята в это время вместе с Наташей садился в санки.
— Ступай! А мы тут покатаемся! — махнул он рукой.
Вася обрадовался, что друг отпустил его, и с легким сердцем стал убегать после работы на большую гору.
Особенно весело бывало Васе, когда в кучке ребят он слышал смех Насти. Изо всех девчонок она одна каталась по-мальчишески — лицом вперед. И никогда не визжала. Широко открыв синие глаза и плотно сжав губы, она стремглав слетала с самой отвесной стороны горы, там, где катались только мальчишки.
Настя была круглая сирота. Ее годовалой девочкой забрал к себе Яшка-цыган.
Тринадцать лет тому назад в одном из ночлежных домов Самары скрестились дороги двух обездоленных людей. Яшка-цыган, схоронив любимую жену — красавицу Настю, — ушел из хора, где работал, и заливал свое горе вином в компании потерявших человеческий облик оборванцев. Поздним вечером, в осеннюю мокропогодицу, в дверях ночлежки появилась молодая женщина из благородных с ребенком на руках. Она еле держалась на ногах. Огромные глаза незнакомки на мгновение остановились на пропитых рожах ночлежников и испуганно взмахнули ресницами. Яшке показалось, что большие синие бабочки залетели в вонючую ночлежку. В ту ночь Яшка заснул с твердым намерением завтра подойти к незнакомке и, если это будет в его силах, помочь ей.
Наутро в женской половине ночлежки поднялся плач. Новая постоялка лежала мертвая, а в окоченевших руках ее сладко спал ребенок. Вызванная хозяином ночлежки полиция не нашла у покойной никаких документов. Пристав велел городовому отнести девочку в приют.
Яшка сам не знал, как это случилось. Он вырвал плачущего ребенка из рук городового и, горячась, путая цыганские и русские слова, заявил, что берет девочку себе. Полиции, видимо, было совершенно безразлично куда бы ни деть ребенка, поэтому Яшке никто не стал возражать.
Цыган назвал девочку Настей и скоро перебрался со своей богоданной дочкой в Балаково. Сердце его расцвело. Соседи слышали, как по вечерам он пел цыганские надрывные песни, и знали — Яшка укачивает дочку. Иногда хибарка ходуном ходила от огневой пляски, и соседи липли к маленьким окошкам поглазеть, как цыган перед дочкой выкомаривает.
Зарабатывал Яшка чем придется. Лудил самовары. Паял медную посуду. Ремонтировал и настраивал гитары, балалайки и даже чинил часы. А главное, все, за что бы он ни брался, он выполнял добросовестно.
Цыганское воспитание сказалось. Не было в Балакове девчонки более отчаянной, чем Настя. Мальчишкам она ни в чем не уступала, а с подругами делала все, что могло взбрести в ее голову. Доводила до слез своими насмешками или очаровывала ласковыми словами.
— Ты, Настька, наверно, колдунья? — спрашивали ее девочки.
— Ага! Я ведьма! Я по ночам в трубу вылетаю и на болоте с чертями пляшу, вот так!
Настя быстро выдергивала из косы ленту, распускала волосы и принималась отплясывать какой-то дикий танец, гортанно выкрикивая непонятные цыганские слова. Девочки с визгом разбегались, а озорница, помирая со смеху, валилась на землю.
Но при Васе Настя смущалась, и они почти никогда не разговаривали.
Однажды Вася притащил на гору новую ледяную скамейку[1]. Он гордился, что она была самой высокой из всех, но тем не менее основательно струхнул, когда первый раз летел на ней с горы. Но все сошло благополучно. Лопаясь от гордости, он предложил ребятам покататься. Ребята замялись.
— Дай я прокачусь! — подскочила Настя.
Вася испугался: упадет, разобьется.
— Нос не дорос! — грубо сказал он. — Не девчачье дело на таких скамейках кататься!
— Не дашь? Не дашь? — разозлилась Настя.
— Отстань! Сказал не дам — и не дам!
Вася не успел опомниться, как Настя, схватив ком снега, натерла ему лицо и затолкала снежок за воротник. Вася съежился от холодных струек, побежавших по телу, а Настя, воспользовавшись его замешательством, в одно мгновение шлепнулась животом на скамейку и, лихо заорав: «Гей, гей!» — полетела с горы. Только снежная пыль закрутилась.
Вне себя от злости Вася пошел домой, даже не взглянув, как съехала Настя. Уже около дома на него напала тревога:
«Цела ли бешеная? Может, руки-ноги поломала? Ну никто не виноват, сама полезла! И зачем я эту скамейку приволок!»
На другой день после работы ребята решили пойти на Лягушевское озеро играть в чушки. Больше всех радовался Санька: он слыл мастером этой игры. За то время, что Вася его не видел, Санька очень изменился. Лицо стало нездоровым, землистым, и поэтому мальчик казался старше остальных ребят. Даже мороз не смог разрумянить впалые щеки. Всю дорогу до озера Санька ежился, стараясь поглубже запрятать в карманы длинные большие руки.
Затем на озере его словно подменили. Чуть прищурившись, он уверенным взмахом бросал биту, подшибал чушку и стремительно мчался следом за битой, ловко увертываясь от преследователей.
По правилам игры выигравший мог прокатиться на загорбице у проигравшего, и Санька катался беспощадно, от всей души заливаясь глуховатым смехом.
Васята толкнул Васю:
— Глянь, лягушевские пришли.
Около озера появилась группа лягушевских ребят. Многие из них были с палками. Лягушевские чувствовали себя хозяевами озера и чужаков с Сиротской слободы считали заклятыми врагами.
Несправедливости в этом не было, потому что сиротские тоже считали своим долгом валтузить лягушевских, если те пытались проникнуть в сиротский край Лягушевского оврага.
Лягушевские начали стращать:
— Эй, вы, «сироты»! Уходите с нашего озера, а то мы вам сейчас дадим! Дорогу покажем, по какой бежать лучше!
Вася поглядывал на наступающих и командовал:
— Давайте играть, будто мы не слышим. Пускай поближе подойдут. Санька с Гришкой и Колькой отойдите налево, а мы с Васятой, Мишкой и Ванькой тут их встретим. Как «лягушки» сюда подойдут, вы сзаду нажимайте...
— Глухие вы, что ли? — орали «лягушки». — Давайте мы вам ухи прочистим!
Размахивая палками, они скатывались на лед. Ледышки, комья снега полетели в «сиротских».
Подняв над головой биту, Вася бросился навстречу:
— В атаку, ура-а-а!
— Ура-а-а! — как гром прокатилось по рядам доблестного войска Сиротской слободы.
Не ожидавшие такого отпора, «лягушки» растерялись.
— Ура-а! Ура-а! — ужасающе взревел Васин отряд, врезаясь в расстроенные ряды ошалевшего неприятеля. «Лягушки» пустились наутек.
— Стойтя! Куда вы? Вертайтесь! — бесновался командир «лягушат», долговязый подросток по кличке Стропило. С помощью кулаков Стропиле удалось приостановить позорное бегство. Придерживая шапку, он бросился на Васю:
— А ну выходи один на один!
— Чур, никто не подходи! — крикнул Вася и принял бой.
Это был исторический поединок. Два полководца сражались не на живот, а на смерть, а два войска поочередно то замирали в молчании, то оглашали воздух торжествующими криками.
Силы противников оказались равными. Крепко обхватив друг друга, они пыхтели, ничего не видя от ослепившей их ярости.
В это время на дороге показался Иван Степанович. Сначала он молча наблюдал за сражением, потом крякнул, спустился на лед, и, схваченные за шиворот, два великих полководца повисли в воздухе, как кутята. Вася опешил, а Стропило перепугался, увидев здоровенного бородатого дядю.
Иван Степанович стукнул неприятелей лбами, раскидал их в стороны и, буркнув: «Васька, домой», — ушел.
Идя домой, Вася готовился к тому, что отец ему «пропишет». Васята, как мог, старался отвлечь приятеля от невеселых мыслей.
— Знаешь, Настька-то вчера на твоей скамейке три раза кряду скатилась, а потом ни с чего разозлилась и домой пошла. Скамейку на горе бросила. Я ее прибрал.
На сердце у Васи полегчало: «Значит, цела, не покалечилась, дура бешеная».
— Если тебе не попадет, выходи на большую гору, ладно?
Вася окрысился:
— Ты что, тятьки моего не знаешь? «Если не попадет», — передразнил он. — Как пить дать попадет. Только я все равно приду.
Но тут произошло чудо чудное: отец был в благодушном настроении.
— Драться не умеете, — попрекнул он Васю. — Обнялись и топчетесь. Рази это драка? Срамота!
Васята запечалился: вот уже третий день, как Наташа не появлялась в мастерской. Наконец он не стерпел:
— Кузьма Алексеевич, почему Наташа не приходит?
— Не знаю, девчонки к ней из школы бегают, танцы учат. Мать над ними там командует.
Васята вздохнул и с тоской поглядел на двор, где торчала покинутая Наташей горка.
Вдруг дверь распахнулась и, закутанная с головой в материн салоп, в мастерской появилась Наташа.
— Ты чего так вырядилась? — удивился Кузьма Алексеевич.
Лукавая девчонка молча вытащила ноги из большущих валенок и выскользнула из салопа, сбросив его на верстак. Сверкающая звездочка, белоснежная снежинка появилась перед парнишками в мешковинных фартуках. Блеснув плутоватым взглядом на обомлевшего Васяту, снежинка поднялась на пальчики и закружилась.
Большая колючая елочная звезда дрожала на волнистых рыжих волосах. Коротенькая пушистая юбочка взлетала и колыхалась, рассыпая сияющие искорки от нашитых на нее блесток. Разбросав в стороны руки, Наташа, кружась и приседая, приблизилась к отцу.
— Ловко! — залюбовался Кузьма Алексеевич и осторожно, указательными пальцами, взял Наташу за узенькие плечи.
— Эго мы на рождестве в школе будем танцевать! — Снежинка снова закружилась и тоненько запела:
— Ты поэтому и не приходила? — тихо спросил Васята, когда елочная звезда засияла перед его носом.
— Ну да. Мы с девочками репетируем... А потом костюмы шили.
— Красиво как! — наконец опомнился Вася.
Васята хвастливо поглядел на друга.
— Вот она какая у нас, Наташа!
...Истоптанная, изъезженная большая гора отдыхала. Ребята забыли ее. Все вечера они проводили у Новиковых в холодной половине дома. Наташин танец не прошел бесследно для Васи. Он загорелся мыслью тоже устроить представление.
Ребята упоенно репетировали постановку по песне о Степане Разине «Из-за острова на стрежень». Роль атамана со всеобщего согласия поручили Васе. Васята был Филькой. Исполнителей на остальные роли нашлось больше чем достаточно. Не хватало княжны. Посоветовавшись, ребята отрядили послов к девочкам.
С тех пор как мальчики перестали бывать на большой горе, девочки тоже не стали ходить туда и проводили вечера у Насти. Старик цыган забирался на печку с гитарой и как заведенный играл девочкам всякие танцы. Настя учила подруг танцевать.
Летом она часами простаивала в сторонке, неподалеку от танцующих барышень и молодых людей, и жадно следила за движениями танцоров.
— Так вприглядку и научилась! — смеясь, объясняла на подружкам.
Цыган любовался раскрасневшимися девочками.
— Самая сладкая ваша пора! — говорил он. — Из аленьких выросли, до больших не доросли. Нежные вы, как голубые цветы!
И вот в один из таких танцевальных вечеров в хибарку вошли Гриша Бумагин, Ваня Дружков и Васята Новиков.
Девочки удивленно уставились на незваных гостей, а гости, не зная с чего начать, бестолково переминались с ноги на ногу. Цыган пришел им на помощь. Он тихонько спросил у Насти имена мальчиков и, хлопнув в ладоши, запел:
Общее замешательство разрядилось взрывом веселого смеха.
Освоившиеся ребята рассказали о своей затее. К их удивлению, горячее всех отнесся к этому старый цыган.
— Тебе плясать надо будет? Да? А как плясать, ты знаешь? — допытывался он у Васяты.
— Спляшу! — самоуверенно ответил тот.
— Тогда покажи, прошу тебя, покажи свою пляску. Пусть цыган Яшка полюбуется!
Цыган взял гитару, на грифе которой голубой лентой была привязана бумажная роза. Ударив по струнам, спросил:
— Какую пляску играть?
— Русскую, — решительно сказал Васята.
— Давай русскую!
Васята считался хорошим плясуном. Вот и сейчас он, подбоченясь, прошел круг, потом подпрыгнул и, отбив лихую дробь, пустился вприсядку.
Ваня и Гриша, подбадривая приятеля, громко восхищались:
— Вот это да!
— Жми, Васята!
Красный и запыхавшийся Васята выкинул замысловатое коленце и остановился, победоносно поглядывая на цыгана.
— Нет! Так неладно! — вскочил Яшка. — Какая пляска, когда кровь спит? Дочка, на!
Он перебросил Насте гитару и вышел на середину. Перебирая струны, Настя вопросительно взглянула на отца:
— Какую?
— Ему русскую надо, русскую играй!
— Куда девался старый сухой старик? — крикнул Яшка. — Где он, старый цыган? Нету старого — молодой Яшка плясать пошел!
Вот это была пляска! В удалой русский мотив огнем влилась цыганская раздольная кровь. Распоясанная синяя рубаха то вздувалась пузырем, то облипала жилистое тело. И было похоже, что синее пламя металось по хибарке, то расстилаясь по земляному полу, то взвихриваясь до потолка. Наконец завертелось, закружилось и мгновенно погасло...
Цыган окаменел, только в горячих глазах еще вспыхивали огни, похожие на искры от костра.
Глядя на обалдевших ребят, Яшка сверкнул удивительно белыми зубами и прищелкнул языком:
— Вот как Фильке плясать надо!
— Нет, — ошеломленно выдохнул Васята. — Мне так ни в жизнь не суметь...
— Сумеешь! — похлопал его по плечу Яшка. — Научу, лучше меня плясать будешь. Приходи!
— Правда, ребята, — смешалась Настя. — Приходите к нам репетиции делать. Отец поможет.
Когда послы передали Васе предложение цыгана, он с радостью ухватился за него: «Может, Настя согласится быть персидской княжной?..» Но ни Настя, ни другие девчонки не захотели участвовать в постановке.
— Нас потом засмеют на улице, — оправдывались они. — Мы вам поможем — костюмы пошьем, а представлять не будем.
Мальчики пригорюнились. Надо одну-единственную девчонку — и той нет!
— Выходит, все пропало! Как же без княжны-то, а, Вась? — ныл Васята. — Кого ты за борт бросать будешь?
— Станешь скулить — тебя и выброшу! — ощетинился Вася. — Ребята, да неужто мы без девчонки не обойдемся? У нее и слов нет никаких. Только потанцует она маленько передо мной, а я ее схвачу — и за борт.
— А трудный танец-то? — озабоченно спросил Гриша.
— Танец-то? Вовсе не трудный. Цыган показывал. — Вася сомкнул над головой руки и, покачиваясь, пошел мелкими шажками.
Гриша, красный как рак, подражая Васе, изобразил княжну.
Сосредоточенно наблюдавшие ребята оживленно загалдели:
— Валяй, Гришка! Да у тебя лучше, чем у любой девчонки, выйдет! И ростом подходишь — вон ты насколько ниже Васи.
— Ладно, — обреченно вздохнул Гриша. — Чего ж теперь делать? Буду по-девчоночьи плясать, но только, чур... — он подозрительно посмотрел в глаза каждому, — чур, потом не дразниться!
— Да ты что?
— Рази можно!
— Ни за что не будем!
Но, как видно, в глазах приятелей было что-то противоречащее горячим завереньям, потому что Гриша заставил их дать страшную клятву: «Чтоб лопнули мои глаза!»
Клятву сначала каждый произнес отдельно, а потом — для крепости — все хором.
Девочки сдержали свое слово. Хибарка цыгана была завалена всяким старьем, выпрошенным артистами у своих матерей. Из рваных юбок, занавесок, рубах девочки смастерили замечательные костюмы.
Кузьма Алексеевич вместе с Васей и Васятой увлеченно вытачивал и выстругивал нужные для постановки шашки, сабли и пистоли. От Наташи все эти приготовления держались в строжайшем секрете, чтобы не узнала заранее, что первое представление будет у них в доме.
...На первый день святок, в сумерки, артисты явились к Зудиным. Все уже были в костюмах и гриме. Казаки в ярких рубахах, с головы до ног увешанные оружием. Купцы в длинных кафтанах, с бородами из пакли. Царские воины — тоже вооруженные до зубов. И наконец княжна в зеленых, сшитых из занавески шароварах, с головой закутанная в цветастое покрывало.
Поздравив хозяев с праздником, ребята сразу приступили к представлению.
Казаки напали на купцов. Купцы ползают на коленях перед Степаном Тимофеевичем и слезливо умоляют их помиловать. Но грозный атаман приказывает их казнить. Казаки уволакивают купцов.
Атаман открывает ящик с награбленными деньгами и, обращаясь к публике, поясняет, что ему это богатство совершенно не нужно, — он все раздаст бедным людям. Бедные люди выстраиваются в очередь, но в это время на казаков нападают царские воины.
Сцена битвы превзошла все ожидания. Артисты в азарте колотили и пыряли друг дружку деревянными шашками, падали, умирали, снова вскакивали, стонали, орали так естественно, что Наташа не на шутку перепугалась. Она не узнала в черноусых молодцах Васечку и Васю. Битва кончилась победой казаков. «Мертвецов» с поля боя вытащили в другую комнату, где они сразу образовали хор и, стараясь петь как можно басовитей, затянули:
А на сцене, усевшись на длинную скамью, гребцы взмахнули воображаемыми веслами, и острогрудый челн поплыл по Волге. Молчаливая княжна немножечко потанцевала и безропотно приняла смерть в холодных волнах. Атаман, яростно вращая глазами, приказал Фильке плясать и, подбоченясь, встал на скамейке. Под бешеную пляску Фильки и ревущий изо всей мочи хор пьеса закончилась.
Зудин щедро одарил артистов орехами, пряниками и конфетами. Самым счастливым был Васята: Наташа сказала, что он плясал лучше всех!
Молва о замечательном спектакле побежала по Балакову, и не было дня, чтобы артистов не приглашали куда-нибудь на дом. Позарившись на щедрые подношения, девочки согласились участвовать в хоре, но княжной все равно оставался Гриша.
Так как Санька исполнял роль одного из купцов — уж больно здорово он умел вопить, — то рабочие завода Мамина, где Санька работал, пригласили ребят выступить у них в цехе.
Народу набилось полно, поэтому артисты играли с особенным вдохновением. Пьеса прошла с огромным успехом. Реплики с мест как бы дополняли бурные события, развертывающиеся на сцене.
Только под конец произошел маленький конфуз. Вася так безжалостно вышвырнул бессловесную княжну, что слышно было, как она грохнулась и, уже невидимая зрителю, пожаловалась басовитым мальчишеским голосом:
— Ты, Васька, чего так шибко бросаешь? Я ажно коленку зашиб!
Артисты не чуяли под собой земли. На улице их останавливали взрослые, хвалили: «Молодцы! Что хорошо, то хорошо, ничего не скажешь! Вы бы еще какую пьесу сыграли».
Ребята одолели Васю, чтобы он опять что-нибудь придумал.
— На пасху представление сделаем. Санька обещал выпросить у матери книжку.
— Там, знаешь, песня есть про коробейников, дюже жалостливая. Все плакать будут.
Но случилось так, что всегда аккуратный Санька не смог выполнить своего обещания.
Страшную весть принес Кузьма Алексеевич.
— Товарища вашего, Саньку, сегодня на заводе убило.
На литейном заводе Мамина произошел несчастный случай. Много раз рабочие требовали у администрации заменить трос, поднимающий площадку с чугунными болванками. Обращались к самому Мамину, но трос так и не сменили. И вот сегодня трос оборвался, и площадка раздавила Саньку.
Вася с Васятой побежали к заводу узнать, может, Саньку не насмерть задавило.
Рабочие бросили работу. Глухие железные ворота выпустили их на улицу и закрылись. Но люди не расходились. Узнав о несчастье, к заводу собрались рабочие ночной смены. Толпа гудела, как огромный рой пчел. Какой-то рабочий влез на ворота и обратился к толпе. Сквозь гул Вася слышал повторяющееся слово «похороны». Это слово ползло по толпе, сбрасывая с голов шапки. Сухой снег покрывал волосы, и казалось, что здесь собрались одни седые.
— Завтра никто из нас не возьмется за работу! Завтра все, как один, пойдем провожать в последний путь самого молодого из рабочих нашего завода — Александра Акуликина! У Сани Акуликина нужда отняла счастливые детские годы, а злодейское равнодушие богачей отняло и жизнь...
— Ведь еще вчера он сидел с нами. Васята, Санька-то вчера только с нами был, — повторял настойчиво Вася, как будто надеялся, что Санька вернется.
— Вчера вторник был, а сегодня среда, — неизвестно к чему сказал Васята.
Впервые осознав неумолимое движение времени, которое никто не может ни остановить, ни вернуть, Вася замолчал.
На другой день Кузьма Алексеевич отпустил ребят на похороны.
На балаковской площади было черно от собравшегося народа. Вдруг по толпе пронеслось: «Несут, несут...» Двое высоких рабочих несли на плечах гроб. Гроб был удивительно мал, и ребятам казалось невероятным, что в нем поместился Санька.
— Господи, — плакала какая-то женщина. — Ведь от парня-то ничего не осталось! Косточки ни одной не уцелело. Мать-то как увидела, так и упала — еле-еле водой отлили.
— И не обмыли, значит, покойничка? — спросила старушонка.
— Куда там обмывать! Как в гроб-то уложили, не знаю...
Толпа двинулась за гробом. Дойдя до дома Мамина, процессия остановилась. В наступившем безмолвии покойник подплыл к узорным завиткам чугунных ворот. Окна дома испуганно закрылись тяжелыми шторами, похожими на желтые морщинистые веки.
— Прячется, палач! — вскрикнул кто-то.
«Это про Мамина? — подумал Вася и удивился: — Палач должен быть в красной рубахе, с топором. На него и смотреть-то ужас возьмет. А Мамин?» И вдруг Вася понял: палачи могут быть и с закрученными усиками, бледным лицом и тихим голосом...
Покачался, покачался Санькин гроб около запертых ворот и медленно отплыл опять на середину толпы.
На перекрестке в процессию влились колонны рабочих с кирпичного завода, около кладбища поджидали рабочие с мальцевских мельниц. Только на самом кладбище, когда гроб опустили на землю около вырытой могилы, Вася с Васятой смогли пробиться к Саньке.
— Вы ему товарищи? — спросил Васю старый рабочий. Вася кивнул. — Тогда идите, попрощайтесь...
— Ох, да положьте меня вместе с ним! — дико вскрикнула Санькина мать и, заломив руки, бросилась к могиле. Засуетившиеся люди оттеснили ребят.
— Идем отсюда, — сурово сказал Вася. — Нечего тут глядеть...
Ребята дошли уже до ворот кладбища, когда до них донесся чей-то гневный голос:
— Александра Акуликина убил Мамин! Нельзя больше терпеть такого равнодушия к жизни наших детей!
Около кладбища стоял отряд конной полиции, вызванный, вероятно, на случай беспорядков.
Вася с ненавистью глядел на тупые, самодовольные рожи стражников, на мерлушковые шапки с дурацкой черной кисточкой, висящей над кокардой. Вспомнив деда Егора, злобно плюнул в их сторону.
— Сволочи! Фараоны проклятые!
Оттрезвонила малиновым перезвоном, отхристосовалась, отщеголяла обновками светлая пасха. Осталась от нее пестрая скорлупа крашеных яиц да шелуха жареных семечек. Ветер сметал мусор с мостовых в канавы, на отсыпающихся пьяных и сытых нищих.
Крепкий тополиный дух шел от молодых листьев. Малые ребятишки лазали по оврагу, собирая букетики розовых первоцветов, чтобы половину из них растерять по дороге домой.
Цветы медленно вяли на булыжных мостовых, и это тоже было признаком разгоревшейся весны.
Приятели работали у Зудина последние дни. Их отцы подрядились рубить дом богатому мужику в деревне Быковке и забирали сыновей в помощники.
Предстоящая разлука сильно огорчала Васяту и Наташу. Наташа сидела в мастерской и пела самые печальные песни, какие знала. Васята совсем раскис, у него все валилось из рук.
Вася ломал голову, обдумывая: сказать, или не говорить Насте о том, что он уходит на все лето в Быковку. «Скажу, а ей, может, вовсе наплевать?» — мучился он.
По привычке молодежь каждый вечер собиралась у хибарки цыгана. Сегодня все уже были в сборе, отсутствовала только хозяйка. Яшка-цыган, несмотря на жаркую погоду, охал на печке:
— Остывает моя кровь! Был цыган, как огонь, стал цыган, как головешка... Один горький дым!
Настя явилась с мокрыми косами.
— Ты что, купаться ходила? — спросила Поля Метелина.
— Нет, просто умылась после работы! — отмахнулась Настя и весело объявила: — Я теперь тоже работаю. На пристани, грузчицей!
Вася встревожился:
— Куда ты пошла, тяжело ведь там. Я видел, какие мешки таскать надо!
— Мне не тяжело! Я сильная! Заработаю денег, отцу куплю новую ластиковую рубаху, а себе — голубую шаль с розами!
Как Настя ни хорохорилась, а все заметили, что она смертельно устала. Поэтому, когда она предложила потанцевать, сказали, что им не хочется.
— Давайте лучше песни петь, — предложила Поля. Настя взяла гитару:
— Я вам новую спою, недавно отец научил:
— Лишь был бы рядом милый друг... — повторила Настя и, взглянув на Васю, заиграла веселые припевки:
— У-ух! Поля, поддержи!
Толстая Поля задорно взвизгнула и зачастила;
— Уф, задохнулась. Ну их, припевки. Давайте какую-нибудь хорошую споем. Вася много знает.
— Давай, Вась!
— Запевай! — коротко приказала Настя, и Вася послушно запел:
И оттого, что в груди горячо толкалось растревоженное и веселое сердце, пелось Васе легко и свободно. Так поют птицы, встречая солнце. Поют, чтобы прибавить ко всему прекрасному, что есть в мире, еще и свою песню...
Прощаясь, Вася как бы невзначай сказал:
— А я, Настя, завтра ухожу в Быковку с отцом, работать на все лето.
Длинные ресницы не успели скрыть метнувшийся в глазах испуг. Настя опустила голову.
— Ну хоть раз придешь в Балаково-то?.. Маму свою навестить. Она, чай, скучать будет, бедная!
— Конечно, приду! Я ее знаешь как люблю, — горячо зашептал Вася и задохнулся от лучистого взгляда синих-синих глаз.
— Очень любишь? — тихо переспросила Настя и покраснела...
— Васенька, рубаху чистую и штаны я к отцу в мешок положила, — встретила мать вернувшегося с гулянки сына.
— Иван Степанович, ты уж там попроси кого-нибудь из баб постирать вам. Почище себя держите. Я ведь знаю, загваздаетесь без меня — от людей срамно будет.
— Это ты зря: не гулять отправляемся. С нас одна чистота требуется — в работе.
Вася принялся укладывать свой плотницкий ящик. Все ли на месте? Наждачный камень тут. Молотки тут. Топорик — сюда. Запасные ножи для рубанка, стамески, долото. Все на месте... Завтра на работу вместе с тятькой, с Васятой. И работа-то какая! Это не планочки тесать да столики лаком покрывать. Дом строить шатровый! Радостное волнение охватило Васю, хотелось запеть, но ни одна песня не подходила к его настроению. И неожиданно откуда-то сами собой пришли слова:
Вася запнулся:
Нет, больше Вася ничего не смог придумать.
И опять он почувствовал, что не хватает ему слов, как тогда в Жигулях. Слова разлетелись, как воробьи, а без слов какая ж песня! «М-м-м-м, да м-м-м-м», — так и коровы могут. Вася рассердился на себя и замолчал.
— А сколь денег-то? Чего ж ты про самый антирес и не спел? — подцепил отец.
— Не знаю...
— А ты меня спроси, — усмехнулся Иван Степанович.
— Сколько, тять?
— Помене, чем у купца. Поболе, чем у шарманщика!
— Будет уж тебе, Иван Степанович, — вмешалась мать.
— Да я так, к слову пришлось... Давай, Васька, спать. Завтра на заре подыму.
На рассвете в окно постучали Новиковы.
Ребята поеживались от утренней прохлады и были неразговорчивы: спать хотелось. Отцы кряхтели, откашливались и неторопливо разговаривали. Иван Степанович нагнулся и провел рукой по траве.
— Роса... Надо думать, дождя не будет.
— Хорошо бы. Тогда к вечеру добредем помаленьку, — зевнул Новиков.
Ремень от плотницкого ящика резал Васе плечо и напоминал ему о шарманке. Вот так же шел он с дедом Егором по проселочным дорогам и мечтал о том, как заработает денег и обязательно пойдет учиться в балаковскую школу. Сколько раз он заглядывал в ее окна, до слез завидуя тем, кто там учится. «Нужда, Василий, не до школы, — говорил отец. — В школу-то тебя и одеть по-людски надо, и книжки разные, а где я на это возьму? Вот заработаешь сам себе, тогда иди с богом, учись, я не против».
«Может, теперь с тятькой заработаем, — думал Вася, — и отцепится от нас нужда?»
— А я вчера к Зудину бегал прощаться, — сказал Васята. — Он про тебя спрашивал. Говорит, на зиму опять нас возьмет. Хороший он, и Наташа хорошая. Я вот думаю, чтобы она мне сестрой была. Хорошо бы как было!
Вася сурово остановил размечтавшегося приятеля:
— Тебе, может, и хорошо, а ей плохо... Вон Настя в грузчицы пошла.
Вася представил, как тоненькая Настя гнется под тяжелыми мешками, и замолчал.
Первые лучи солнца зажгли росу и щедро оделили каждую, даже самую неказистую, травинку драгоценной семицветной каплей. Жаворонки, трепеща крылышками, поднимались все выше и выше и, растворяясь в синеве, наполняли мир восторженной звенящей трелью.
Кое-где над балками курился легкий туман, и вместе с его тающей дымкой исчезали невеселые мысли.
Васята, давно томившийся молчанием, зорко наблюдал за приятелем. Он знал, что, если Вася задумается, к нему лучше не лезть. Такими бешеными глазами посмотрит — не знаешь, в какую сторону бежать. А вот теперь, когда Вася поднял голову и смешливо прищурился, в самый раз начинать разговор. Васята повернулся к другу, чуть задев его плечом.
— Вася, далеко еще идти, не знаешь?
— Притомился, что ли?
Насмешка, прозвучавшая в голосе Васи, обидела Васяту.
— Нет, ты что? Я так просто. Вася понимающе гмыкнул:
— Так просто посидеть охота, да? Давай, что ль, посидим. Тятьки наши вона где, подождем их.
Ребята уселись на обочине дороги.
— Интересно, каким бы ты голосом запел, если бы с дедом Егором ходил? Мы с ним иной раз до вечера не отдыхали. Идешь, идешь, думаешь — вот деревня скоро, а глядь, и ночь пришла.
— Ну и как же вы?
Вася беспечно махнул рукой:
— А так. Каждый кустик ночевать пустит!
— А если волки?
— Палки у нас были. Костер разведем, картошки напечем...
— Хорошо как! — позавидовал Васята. — Счастливый ты, Васька. А я вот сколько прожил, а окромя Балакова ничего не видал.
— Да, я много чего видел на своем веку, — солидно подтвердил Вася.
Он ни за что в жизни не признался бы, как страшны были ему эти ночевки под открытым небом. Как частенько у него зуб на зуб не попадал, когда, прохваченный до костей ночной свежестью, он подкидывал в догоравший костер веточки, боясь шагнуть из освещенного круга в черную густую тьму за настоящими дровишками.
Тогда, поглядывая на всхрапывающего деда, Вася упрямо старался разобраться в том, чего он боится. Ни волки, ни грабители не пугали его. Волка можно отогнать огнем, палкой. Грабителям с шарманщиков брать нечего. В леших, водяных и прочую нечисть Вася не верил. И все-таки лишенная призраков темнота заставляла испуганно биться сердце.
— Я люблю так ночевать, — соврал Вася и с удовольствием отметил, что Васята смотрит на него с уважением.
— Один раз мы с дедом в лесу ночевали! И вдруг гроза! Гром ужасный, молоньи так и полыщут! Деревья гнутся, сучки летят, а дождя нет. Это не простая гроза была, а враган. Сидим мы с дедом под березой, я и говорю: «Дед, ударит молонья в березу — и конец нам». А дед говорит: «Никогда в березу молонья не бьет, потому береза самое возлюбленное дерево у земли-матушки». И вдруг прямо рядом со мной ка-а-к жахнет молонья, зашипела, как змея, и в землю улезла...
— Ну, уж тогда ты напугался, — убежденно сказал Васята.
— А ты бы не напугался? — вскинулся Вася.
— Я? Да я бы там и помер, — простосердечно признался Васята. — Заорал бы что есть мочи и... помер.
Вася расхохотался:
— Да ведь вру я, а ты поверил!
— Про чего врешь, про враган или про молонью?
— Не, про враган — правда. А что молонья в землю улезла как змея — вру!
— Ну, Васька, как здорово ты врать можешь. Я ить поверил. Ну соври еще чего-нибудь, знаешь, как интересно!..
— Что, плотники, пошабашили? — засмеялся Иван Степанович. — Давай, Петр, и мы присядем. Пожуем чего-нибудь.
Ох, и вкусна же верная подруга бедняков — вареная картошка! А ежели есть еще и задиристый, как петушиный хвост, зеленый лучок, то еда и того лучше — как умная беседа, приправленная к месту острым словцом.
К вечеру они подошли к Быковке. В середине деревни возвышалась церковь. Плохонькие избенки окружили ее, как бы прося защиты, но она не смотрела на взъерошенные соломенные крыши. Она смотрела в широкое пустое небо.
Плотники разыскали дом хозяина, который их нанял. Это был раздобревший степенный мужик. Поверх вышитой рубахи на нем красовался жилет. Окладистая темная борода прикрывала серебряную цепочку от часов.
Никодим, так звали хозяина, встретил плотников на узорчатом крыльце и в дом не позвал, а повел их на постой к одинокой бабке Арине, чья избушка притулилась к его усадьбе.
— Куда ему еще дом-то? Глянь, в каком живет! — удивился Васята.
— Сына женить собирается, ему и дом строит, — ответил Новиков и рассердился: — А тебе-то что? Пусть хошь целую деревню строит, нам только польза!
— Нас небось в дом не позвал. Видать, теснота у него, — съязвил Вася.
Отец гневно сдвинул брови:
— Прикуси язык-то! Ну что за ребята! Ни спасу от них, ни упасу! Тыр, тыр — восемь дыр, а вылезти некуда!
Отруганные приятели предусмотрительно отошли в сторонку, чтобы, грехом, не попасть под горячую руку.
Бабка Арина встретила постояльцев с сердечным радушием. Ребята даже обрадовались, что будут жить у нее, а не в хоромах Никодима.
Мужики расположились спать в избе, а ребята полезли на сушило. Уютно угнездясь в душистом сене, они притихли.
— У меня ноги гудут, — пожаловался Васята. — А у тебя?
— Мг-м, — промямлил Вася. — Пятки...
— Чего пятки? — Васята даже сел. — Вась, ты сказал пятки, а чего пятки-то?
— Печет! — рявкнул Вася. — И отвяжись! Вася с шумом перевернулся на другой бок.
— Ты зачем свистишь? — заинтересовался Васята. Ответа не было.
«Это Васька носом свистит, спит уже. А я чего-то не хочу спа-а-а-а...»
Раздирающая рот зевота помешала закончить мысль. Крепкий сон, издревле обитающий на сеновалах, наконец изловчился и повалил Васяту.
Внизу хрумкала, пережевывая жвачку, корова и время от времени шумно вздыхала.
...Ребятам поручили ошкуривать бревна. Васе нравилось, как под его топором отпадала побуревшая кора и обнажалось ясное, солнечного цвета тело дерева.
Отцы были взыскательны и суровы, и первое время к концу дня мальчики с трудом разгибали спину. Но они не жаловались. Им хотелось скорее перенять ту заветную сноровку, в которой заключена красота плотницкого труда.
Изредка перешучиваясь, отцы, казалось, поигрывали трехсаженными бревнами, точно и плотно укладывая их в венцы. Только прилипшие ко лбу волосы да рубаха, взмокшая на спине, говорили, чего стоит эта работа.
Погулять приятелям удавалось редко. Обычно только под воскресенье. Тогда они вместе с деревенскими ребятами отправлялись в ночное.
Военные рассказы Васи взбудоражили быковских мальчишек. Как только деревня оставалась позади, босоногие, вихрастые всадники превращались в чудо-богатырей. Заморенные крестьянские лошаденки, помахивая нечесаными гривами, пускались в нескладный галоп.
А ночью у большого костра ребята как завороженные слушали рассказы про знаменитые битвы и подвиги великих полководцев. И каждый чувствовал, как бьется его мужественное сердце, как вольно дышит богатырская грудь, вздымая тяжелые латы.
Вася и сам удивлялся, откуда он знает столько всяких историй. И не догадывался, что обязан этим своей памяти. Ему довелось повидать много разного народа. И всегда получалось так, что, глядя в серьезные пытливые глаза неграмотного полуголодного мальчика, люди одаривали его всем прекрасным, что хранилось в их выдубленных суровой судьбой сердцах. Незаметно для себя Вася брал от каждого человека и берег в памяти злую и веселую побасенку, острое, меткое словцо и множество дорогих народу сказаний, передающихся из уст в уста от дедов внукам.
— А в нашей церкви богомаз сидит. Святых подправляет, которые совсем стерлись, — доложили Васе быковские друзья.
— Ребята, как пошабашим, айда смотреть? — загорелся Вася.
— Да не... Мы уже ходили.
— Теперь вы идите, — мямлили ребята и наконец признались: — Боязно! Шалый он, богомаз, и злющий.
— А мы пойдем, да, Васята?
— Как же! Обязательно надо сходить!
Приятелям повезло. Часов с девяти утра полил такой дождь, что плотникам пришлось бросить работу. Отцы залезли под навес и ворчали, поглядывая на затянутое тучами небо. Вася с Васятой, перемигнувшись, как стрижи, вылетели из сруба и пустились к церкви.
Потоптавшись в притворе, чтобы отлетела грязь с босых ног, ребята чинно вошли в церковь. Посреди ее, возвышаясь под самый купол, стоял деревянный помост, На куполе среди облаков, похожих на взбитые подушки, были нарисованы толстые ангелы с куриными крылышками.
Под помостом, на полу, стояло множество всяких банок, плошек, черепков с яркими, веселыми красками. Валялись разбросанные кисти.
Ребята сделали несколько шагов и остановились в смущенье: уж больно звонко прозвучало шлепанье босых ног по каменному полу. Со стен, неодобрительно поджав губы, смотрели святые. Наверху кто-то гулко закашлял. Васята потянул Васю за рукав.
— Пойдем отсюда, чего тут...
— Держи их! Они подслушивали! Они подсматривали! — загремело вслед уходящим ребятам. С помоста свешивалась кудлатая голова с зелеными глазищами и рыжей бородой. Голова скосила глаза и с издевкой осведомилась:
— Что, мальцы, святого труса празднуете? Вася вспыхнул:
— Не больно-то напугались!
— Подумаешь, страх какой... Залез наверх и орет, как лешак! — поддержал Васята.
— Смотри, какой храбрый народ! — удивилась голова и многозначительно прибавила: — Ну, погодите, я сейчас слезу.
Голова скрылась, и на помосте показался высокий мужчина в замазанном красками балахоне. Ловко хватаясь руками за перекладины, он стал спускаться. Васята рванулся к дверям, Вася удержал его:
— Погоди, успеем убежать.
Человек спустился и подошел к мальчикам.
— Будем знакомы. Меня зовут Федором Кузьмичом, а вас как?
Он протянул удивительно маленькую руку и так хорошо улыбнулся, что ребята тоже заулыбались.
— А меня зовут Васей...
— А я Васята.
— Очень приятно! Так чего же вы тут искали?
— Нам сказали, тут богомаз святых подправляет, вот и пришли... поглядеть. Это вы богомаз?
— Я, — засмеялся Федор Кузьмич. — А ваши ребята напугались и удрали!
— Это не наши, — это быковские, а мы пришлые. Из Балакова.
— Плотники мы, — солидно отрекомендовался Васята.
— Плотники? — переспросил Федор Кузьмич, с сомнением оглядывая щуплые фигурки приятелей.
Вася смутился.
— Да нет, наши отцы плотники, а мы только помогаем.
Васята укоризненно посмотрел на приятеля.
— Ну чего ты? Мы же с тобой всю зиму у Зудина работали. Сами, одни. Не верите? — обратился к художнику. — Вам кто этот помост строил?
— Плотник здешний, а что?
Васята важно откашлялся:
— А то, что никудышная работа! Скажи, Вась?
Вася критически осматривал помост:
— Н-да! Тоже плотник называется, на живульку сляпано!
— Почему на живульку?
— Потому, — поучительно заговорил Вася, — потому что растяжки неплотницки сделаны. Такими растяжками только плети бабы связывают. Хлипкий помост-то?
— Да, шатается.
— Ну вот, — заторопился Васята. — Их надо бы заподлицо и маненько в укос, а они напрямки, на один гвоздик пришиты.
— О-о, — с уважением протянул Федор Кузьмич. — Теперь вижу, что вы заправские плотники... Знаете, вы тут посидите, а я сбегаю в лавочку, поесть чего-нибудь куплю. С самого утра не евши. Приду — посидим, поговорим. Идет?
— Что ж, можно посидеть, все равно нам работать нельзя — дождь.
— Только вы недолго! — забеспокоился Васята. — А то нас еще выгонят отсюда!
— Я скоро! — крикнул художник. — Вот я как шагать буду! — Он высоко поднял ногу и сделал огромный шаг в дверь.
Оставшись одни, ребята от нечего делать стали бродить по церкви. В одном углу Вася увидел небрежно брошенный топор, пилу и рассыпанные гвозди.
— Васята, — повернулся он к приятелю, — давай, пока он ходит, уделаем растяжки как следует. А?
— Ой, давай! Вот здорово будет! А то он вроде нам на поверил.
На улице прояснилось. Горячие солнечные лучи хлынули сквозь решетки церковных окон и озарили тусклую позолоту иконостасов. От этого живого света лики святых потемнели еще больше.
— Подправили! — заорали плотники, увидев вернувшегося художника.
— Во, не шатается!
Васята, демонстрируя прочность помоста, не жалея пяток, отчебучил такую дробь, что Федор Кузьмич испуганно замахал руками и со смехом крикнул:
— Парень, опомнись, это ведь церковь!
— Лезьте сюда, проверьте! — пригласил Вася.
Художник послушно полез на помост и, убедившись, что он действительно не шатается, поблагодарил молодых плотников.
— А теперь давайте подкрепимся после трудов праведных! — предложил он, развертывая принесенные свертки.
У ребят загорелись глаза при виде пышного ситного и целого круга колбасы.
— Да мы не хотим, — отказался Вася и деликатно отвернулся.
— Мы сытые, — глотая слюнки, подтвердил Васята и жалобно взглянул на Васю.
— А я разве говорю, что вы голодные? Только от такой замечательной рыбы и сытые не отказываются.
— Какая ж это рыба? — прыснул Васята. — Это ж колбаса!
Федор Кузьмич обалдело открыл рот.
— Разве она не рыба? А как же поговорка есть «Лучше нет на свете рыбки, чем свиная колбаса»?
Ребята покатились со смеху. Этот богомаз, оказывается, веселый человек! От такого не стыдно взять угощение...
Как только приятели явились домой, бабка Арина достала из печки чугунок с горячей картошкой. Поставила его на чисто выскобленный стол.
— Пробегались? Ну садитеся, ешьте пока горяченькая!
— Мы не хотим. Мы с богомазом колбасу ели! — похвастался Васята.
— Батюшки! Это где же?
— А в церкви!
— Ага! — затараторил Васята. — Он на потолке ангелят рисует. Здорово! Как живые!
Вася задумчиво посмотрел на Васяту.
— И я бы сумел так, если бы у меня столько красок было... У него там даже золотая есть!
— Сумел бы? — заинтересовалась бабка и посмотрела в передний угол, где украшенный кружевами, вырезанными из бумаги, темнел образ Николая Чудотворца. Постояв в раздумье перед святителем, бабка нерешительно обратилась к Васе:
— Васенька, чего скажу-то. Никола у меня уж больно ободрался. Может, ты его подновишь красочками? Он бы чуток поновее стал. Сумеешь?
— Конечно, сумею! Давай я сейчас к Федору Кузьмичу побегу, краски попрошу. Он добрый, даст!
Бабка, перекрестясь, сняла икону, смахнула с нее пыль и, завернув в чистое полотенце, подала Васе.
Идя в церковь, Вася втайне надеялся, что Федор Кузьмич ему поможет обновить икону. Но художник отказался наотрез.
— Ты, брат, приучайся. Сам взял заказ, сам и выполняй! Назвался груздем — полезай в кузов! Вот тебе краски, кисти — орудуй!
— Давай, Вась, давай рисуй, получится! — подбодрял верный Васята, и Вася, потный и красный, решительно взял кисть.
Часа через два ребята с торжеством принесли бабке икону. Выведенные неумелой рукой брови Чудотворца сплылись на переносице, и от этого лик Николы принял злое, прямо-таки зверское выражение.
Бабка Арина даже прослезилась:
— Уж больно сердитый вышел. Ты, внучек, как бы повеселее его сделал, а то уж такой сурьезный, прямо молиться жутко!
В глазах Васи заиграли озорные огоньки.
— Ладно! Давай, бабушка, я повеселее сделаю!
Ребята вручили бабке икону уже под вечер. Арина перекрестилась, развернула полотенце и только хотела приложиться, как ахнула и села на лавку. Оба Васи шмыгнули в дверь.
— Ах вы, ироды! Ах, басурманы окаянные! — неслось им вслед.
С иконы на разгневанную старушку смотрел веселый, с закрученными, как у жандарма, усами святитель. В руках у него была гармошка с красными мехами и беленькими пуговками.
Вася просунул в дверь голову.
— Сама же просила, чтобы повеселее сделать, а теперь ругаешься, — оправдывался он.
— Не шуткуй! Вот придут отцы, скажу, чтобы съезжали с квартиры! Не хочу греха набираться от вас, бусурманов поганых!
Приятели струхнули. Такого серьезного оборота они не ожидали. Вася стал уговаривать расходившуюся бабку не серчать. Обещал перерисовать икону. Бабка охала, кряхтела, крестилась и наконец убрала веселого угодника в сундук.
И надо же было так случиться, что на другой день на стройке упавшей тесиной Васе сильно зашибло ногу. Иван Степанович и Васята под руки привели его домой.
Арина всплеснула руками и заковыляла собирать подорожник. Обкладывая синюю распухшую ногу прохладными листками, бабка попрекала Васю:
— Вот он, угодник-то, и наказал тебя за насмешку над ним, батюшкой!
Вася молчал, покусывая губы от боли, но как ни крепился, а слезы одна за другой повисали на пушистых ресницах.
Сердце бабки не вытерпело. Она перекрестилась на сундук, в котором лежала икона, и с упреком сказала:
— Не дело ты, батюшка-угодник, задумал! Кого покарал-то? Дите неразумное! Не дело это, ох, прости ты мои согрешенья!
Скромный подорожник — безотказный деревенский лекарь, истоптанный, помятый, растет возле человеческого жилья. Покрытый серой пылью, стоит на обочинах проселочных дорог, незаметный для тех, кому не нужен, и готовый в любую минуту оказать людям свою посильную помощь. Зеленые листья вбирали в себя жар. Вася задремал. Бабка Арина поглаживала сухонькой рукой его по голове и шепотом бранилась с угодником;
— Ну что с него взять, с мальца? Тоже, связался с кем, с младенцем... Тьфу!
Прошло несколько дней, пока Вася смог ступать на зашибленную ногу. Прихрамывая, он отправился к Федору Кузьмичу.
Из-за серенького дня в церкви было сумрачно. Федор Кузьмич сидел на полу перед большой железной вывеской, на которой по зеленому полю желтыми буквами было написано:
ТРАКТИР КУПЦА III ГИЛЬДИИ ВАХРОМЕЕВА
Свесив голову, художник пел на церковный лад:
— Федор Кузьмич! — весело окликнул Вася.
Услышав Васин смех, Федор Кузьмич поднял голову. На мальчика глянули мутные глаза.
— А-а, это ты, брат? С-садись, потолкуем. — Художник был вдребезги пьян.
— Чего же это вы, Федор Кузьмич? — укоризненно спросил его Вася.
— А чего, чего? А-а, чего это я? Да? Ты хочешь сказать, что это Федор Кузьмич нализался, как свинья? Ты пр-р-рав! Нехорошо! — Глаза художника вспыхнули гневом. — А это хорошо? — Он ударил вывеску ногой и, потеряв равновесие, опрокинулся навзничь. Железо наполнило церковь грозным громом.
— Вася, человек милый, — бормотал художник, пытаясь подняться. — Вот в железо ударишь — вывеска, а грохочет, как Илья-пророк! Оскорбления не переносит, гневается! А в мою душу ногами бей, как в болото, только квакнет...
Художник ударил себя по голове кулаком и замычал:
— За водку вывески пишу, церкви размалевываю. Богомаз! А ведь художником был... Вру, мог быть! Не хватило силенок на сухарях сидеть. Недоучкой выскочил, на халтуру польстился! Она, госпожа Халтура, жирно кормит, водку подносит! Не успеешь опомниться, глядь — а душа-то и зажирела! И вот был художник Рыбаков Федор Кузьмич, с душою возвышенной и чувствительной, а теперь рыбаковская душа... хи-хи-хи, — Федор Кузьмич закатился визгливым смехом. — Душа-то, захрю... хи-хи-хи... захрюкала!
— Федор Кузьмич, не надо. Как же вы не художник? Вон каких ангелов нарисовали, прямо живые!
Художник свирепо выкатил глаза.
— Ангелы?! Вот когда вырастешь, пойдешь в ресторацию в Астрахани, там тоже эти ангелы по потолку расползлись! Только там они купидонами называются. А еще в Самаре, в дворянских банях... тоже они! И все я малевал! И еще малевал бы, да... хочешь я тебе чудо покажу?
Вася не успел опомниться, как художник схватил его за руку и потащил в другой конец церкви.
— Смотри, чувствуешь?
Перед Васей была икона божьей матери с младенцем. Но Вася смотрел не на нее. Его пугал странный вид Федора Кузьмича. Художник, пошатываясь, горящими глазами вглядывался в образ и шептал:
— Вот оно — чудо! Живое женское лицо, озаренное материнством! Рублев!
— Сколько рублев? — не понял Вася. Художник застонал и схватился за голову.
— Не сколько, а один Рублев — чудотворец!
— Чудотворная? — испугался Вася и опасливо отодвинулся. Он вспомнил, как бабы рассказывали, что из какой-то тоже чудотворной иконы вырвалась молния и поразила грешника.
— Именно, чудотворная! — зашептал художник. — Чудо таланта! Человек, сотворивший ее, жил полтыщи лет тому назад. А сейчас смотри, — Федор Кузьмич тыкал пальцем в пустое место. — Видишь? Вон он стоит и глядит на меня! Презирает... Не сметь меня презирать!
Васе сделалось жутко. Он напряженно всматривался туда, где стоял кто-то, на кого кричал художник, и ничего не видел. Страшная догадка заставила мальчика охолодеть от суеверного ужаса: «Ему... видится!»
Хромая, Вася бросился к выходу, но тут же опомнился. Нет. Он не должен, не может оставить Федора Кузьмича одного с глазу на глаз с каким-то невидимым Рублевым. И Вася подошел к художнику.
Федор Кузьмич был страшен. В углах рта накипела пена. Он уже не говорил, а рычал, размахивая кулаками:
— Слушай, Андрей Рублев! Я, ничтожный, говорю тебе: ты обманщик! На твоих гениальных картинах — а, да, картинах! — слой за слоем откладывались надежды, мольбы обманутых твоим гением людей! Если бы ожило это напластование, то огонь жаркой веры, заключенной в нем, пожрал бы твои иконы! Думаешь, ты недосягаем для меня? А вот и врешь! Мы с тобою — ровня. Это говорю я — жалкий богомаз, тебе — великому богодельцу!
— Федор Кузьмич, миленький, не надо! Довольно! Пойдем отсюда... Никого тут нет, вам привиделось, — стуча зубами, говорил Вася, пытаясь отвести художника.
— Вася, слушай меня. Пойми, мы с ним ровня! Мы оба жулики! Размалюем доски, а народишко-то и рад. Людям нужен этот сотворенный нами бог. Нужна эта доска, чтобы выслушивать горькие жалобы, горячие просьбы. Людям важно, что он их выслушивает, этот Бог, молчит, не перебивает, а главное, не гонит взашей.
Федор Кузьмич блуждающим взглядом обвел кругом.
— Я пойду лягу, устал смертельно. — Словно слепой в поводыря, вцепился в Васино плечо. — Доведи меня до скамьи...
Когда Вася усадил Федора Кузьмича, тот хихикнул, хитро подмигнул Васе, достал из кармана четвертушку водки и, чмокая, присосался к горлышку.
— На, убери куда-нибудь с глаз...
Вася отнес пустую бутылку в темный угол. Когда он вернулся, Федор Кузьмич спал. Мятое лицо художника в сумраке казалось буро-зеленым. «Будто корова жевала, жевала и выплюнула», — подумалось Васе. Жалость и отвращение боролись в его душе.
Вася понимал, что художник пьет с горя, только горе это не такое, какое приходилось ему видеть. Горе Федора Кузьмича огромное, страшное, и ему ничем не поможешь...
Вася тихо вышел из церкви и плотно прикрыл за собой дверь.
Дожидаясь своих с работы, Вася сидел на порожке Арининой избушки, когда из-за угла на дорогу выехала лошадь. За телегой шел толстый мужик, в котором Вася узнал церковного старосту, и несколько деревенских баб. На телеге со связанными руками сидел Федор Кузьмич.
— Ежели опять колотиться станет, то лошадь останови, а то, не ровен час, зашибется насмерть и до больницы не довезешь, — приказал вознице староста.
Возница чесал бороду:
— Довезу, небось...
— Федор Кузьмич! — крикнул Вася, бросаясь к художнику.
Какая-то бабка ухватила Васю за рубаху:
— Не подходи к нему, сынок! Чертенята по ем скачут!
Вася вырвался и, держась за край телеги, пошел рядом.
— Федор Кузьмич! Дядя Федя! — звал он, заглядывая в лицо художнику.
Но тот не слышал. Кося глазами, он вытягивал губы и старался сдуть что-то с носа, бормоча:
— Ишь ты, верхом уселся? Ну, я тебя сдую, сдую!
— Ты, парнишка, отцепись от телеги. Он все равно тебя не признает, — сказал возница.
— А что с ним?
— Обнаковенное дело — допился до белой горячки.
Вася остановился и долго смотрел вслед удаляющейся телеге, пока она не сгинула в мглистой холодной пыли.
Никодим дал плотникам вперед немного денег к Петрову дню. Отцы заленились идти в Балаково.
— Семь верст до небес киселя хлебать! Пущай ребята слетают, им в радость! — решили они, и в Петров день чуть свет мальчишки отправились на побывку домой.
— Гляди-ка, солнышко еще высоко, а уж к Балакову подходим! — удивился Васята. — Дорога, что ли, короче стала,?
— Ну да, от жары ссохлась! — пошутил Вася. — Ты, Васята, как придешь, дома сидеть будешь?
— Не, я... — Васята замялся и вдруг озабоченно нахмурил брови. — Нам с тобой к Зудину надо сходить! Ведь зимой опять у него работать придется.
Вася расхохотался от всей души.
— Чего тебя разбирает? — обиделся Васята.
— К Наташе ты уж один сбегай! — хитро подмигнул Вася.
— Ну и к Наташе, и что ж такого?
— Да я пошутил, не ершись! — успокоил взъерепенившегося приятеля Вася. — А мне в больницу надо. Как там Федор Кузьмич?..
Васята понимающе гмыкнул и прищурился:
— И к Насте?
— Да, и к Насте, — спокойно подтвердил Вася и так серьезно взглянул в хитроватые глаза Васяты, что у того сразу пропала охота подшучивать.
Прибежав домой, Вася с гордостью вручил матери деньги. Небось и сам он сколько-нибудь из них заработал!
— Праздник сегодня, солнышко светит, пошел бы погулять, Васенька! — предложила Катерина Семеновна, наблюдая за поглядывавшим в окошко сыном. — Скинь грязное-то... Вот припасла я тебе, — хлопотала она, подавая Васе праздничные штаны и рубаху.
— Мама, спасибо!
Но что эти слова! Катерина Семеновна видела заблестевшие глаза сына, и это было дороже всякой благодарности.
Она глядела в окно на удалявшегося Васю, и гордая улыбка украшала ее до времени постаревшее лицо. «Как прутик тонкий, а складненький! И походочка легкая... — любовалась она. — Не успеешь оглянуться, как в парни выйдет».
Настя, нарядная, в голубой шали с розами, сидела на лавочке у своей хибарки. Увидев Васю, торопливо пошла навстречу.
— Я ждала тебя, потому и с девчатами не пошла. Помнила, что ты обещал сегодня прийти!
— Настя, пойдем куда-нибудь?
— Пойдем! Знаешь куда? На берег! Ох, люблю я на Волгу глядеть. Так бы, знаешь, и поплыла по ней далеко-далеко, на край света! — Настя раскинула руки и смеялась, глядя, как ветер раздувает ее шаль. «И впрямь она, как лодочка с парусом», — подумал Вася. Почему-то ему сделалось грустно.
— Чего ж ты мою обновку не похвалишь? Как сказала — так и сделала. Первый раз сегодня надела. Красивая? — Настя распахивала и запахивала свою голубую шаль.
— Очень далее красивая! — похвалил Вася. — А рубаху отцу тоже купила?
— А как же! Только он сегодня в новой рубахе целый день на печке лежит. Неможется ему... Старенький он у меня стал. — Настя поежилась. — Я и сама бы на печку залезла — день какой холодный'
— Это ветер с Волги. Давай не пойдем на берег, раз тебе холодно.
— Давай не пойдем... — покорно согласилась Настя, зябко кутаясь в обновку. Щеки ее горели так, как будто на них отпечатались малиновые розы, рассыпанные по кайме шали.
Они молча повернули назад.
— Ты чего какая скучная стала? — забеспокоился Вася.
— Голова болит... и холодно. Прямо как зимой.
— Простыла наверно? Настя нехотя засмеялась.
— Чудной ты, жара стоит, а я простыла? Так просто чего-нибудь... пройдет!
Прогулки не получилось. Незаметно для себя они вернулись к Настиному дому.
— Завтра опять уходишь в Быковку?
— Не завтрака сегодня. Завтра уже на работу надо.
Синие-синие грустные глаза ласково взглянули на Васю.
— Мне тоже завтра на работу. Знаешь, как не хочется? Тяжело там все-таки...
Васе захотелось взять ее за руку и увести далеко, далеко! По полям, по лугам, туда, где ей было бы хорошо, спокойно...
Настя опять вздрогнула.
— Знобит тебя. Иди домой, а то мы с тобой тут до ночи простоим, — строго приказал Вася и, смутившись, добавил: — Я бы от тебя никуда не ушел! Никогда!
Настя скользнула в дверь и, чуть приоткрыв ее, в щелочку шепнула:
— И я ведь не хочу от тебя уходить, Васенька!
Дверь захлопнулась, оставив Васю наедине с безудержной радостью, от которой шибко заколотилось сердце, разгоняя по телу обжигающую, поющую кровь. Долго и бестолково он кружил по улочкам, пока не натолкнулся на чью-то широкую грудь.
— Эй, Петруха, разуй глаза — на живого человека прешь, — укоризненно пробасил солидный мужчина.
— Я не Петруха, — возразил Вася.
— Не Петруха? — удивился прохожий. — А почему рожа у тебя, как у именинника? Я было подумал — парень ангела своего справляет... в Петров день!
Вася опомнился: «Одурел я, что ли, шатаюсь незнамо где, а ведь надо в больницу зайти, Федора Кузьмича проведать».
Больница была заперта. На стук вышла сиделка.
— Чего барабанишь? Если принес что — давай, я передам, а самого пустить не могу. Время для посетителей кончилось. Порядку не знаешь!
— Не знаю, — признался Вася. — Мне бы, тетя, только узнать, как Федор Кузьмич?
— Какой такой Федор Кузьмич? Фамилию надо говорить! — рассердилась сиделка, но, взглянув в смущенное Васино лицо, смягчилась. — Фамилию скажи, и я пойду узнаю. Вот как надо делать, мальчонка. Вася старался вспомнить фамилию художника.
— Тетя, подождите, сейчас, сейчас... Рыбаков! Рыбаков Федор Кузьмич! Вот как!
— Рыбаков? — задумалась сиделка.
— Ну да, Рыбаков. Его на прошлой неделе из Выковки привезли.
— А болезня у него какая, не знаешь? Вася мучительно покраснел:
— Он... сильно пьяный был.
— А-а! Тогда помню... Ты ему кто доводишься — родня?
— Нет, чужой, а что? Сиделка горестно вздохнула:
— Как, значит, его привезли, той же ночью и помер. Вот как, милок!
Вася попытался вспомнить лицо художника с озорными глазами, веселой улыбкой, но вместо этого перед ним возникло другое — мертвецки бледное, с диким взглядом мутных глаз... Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание...
Чистое, чистое небо смотрело на него синими Настиными глазами.
— Настя! Настюша... хорошая. Настенька! — твердил Вася, изумляясь новому смыслу, заключенному в обычных знакомых словах.
...Темнота застала приятелей по дороге в Быковку. В лугах натужно кряхтел коростель, мучаясь бессонницей. «Спать пора! Спать пора!» — уговаривала его перепелка. В низине балагурили лягушки, умильно величая друг дружку: «Кум-кума! Кум-кума!»
Ночь покрыла луга голубым серебром. От голубых кустов па голубой траве лежали черные тени. И так прекрасен был земной покой, что звезды отрывались от черного неба и бросались вниз на теплую, живую, пахнущую травами землю.
Друзья шлепали по голубой дороге, вздымая голубую пыль. Даже Васяте не хотелось говорить. И Вася был рад, что ему никто не мешает забираться все дальше и дальше в цветущие заросли первой любви.
«Настя... милая, хорошая Настенька!» — казалось, слова эти стали такими живыми, осязаемыми, что их можно было собрать в букет.
Вдруг издалека донесся жалобный плач. Васята остановился.
— Слышишь? Воет кто-то.
— Ухач, больше некому.
— Ты что? Какой тебе в лугах ухач? — испуганно возразил Вася. — Не, это не ухач...
— Ой-вой-вой-вой! Оёй-вой-вой-вой, — отчетливо выговаривал плачущий голосок.
— Чур меня! — перекрестился Васята.
— Оей-ей-вов-вой! — раздалось совсем близко, и ребята увидели движущееся им навстречу маленькое сгорбленное существо.
— Аминь, аминь, рассыпься! — не своим голосом заорал Васята.
— Сам ты аминь, дурак большенный! — возмутилось существо.
— Енька! — ахнули ребята. — Енька, ты?
— Конечно, я...
Это и впрямь была Енька. Под заплывшим глазом темнел здоровенный синяк. Через рваный рукав виднелось худенькое плечо в темно-красных кровоподтеках.
— Кто тебя? Чего ревешь?
— Волки.
— Они что, кинулись на тебя, что ли? Где волки?
— Нету. А я их боюсь, вот иду и кричу...
— А дралась с кем?
— С хозяйкой, с теткой Васеной. Только я не дралась, она одна дралась. Сколько в няньках я жила, а такой злющей хозяйки ни разу не видала... Ох, устали мои ноженьки, — по-бабьи охнула Енька и уселась посередине дороги. — Вы не уходите, я посижу, отдохну. До Балакова еще долго?
Вася сел рядом с девочкой.
— И мы с тобой посидим. За что же она тебя так отколотила?
Енька нагнулась, внимательно разглядывая придорожную траву.
— Подорожничка бы найти. Уж очень болит, — пожаловалась она, прикладывая к запухшему глазу грязную ручонку.
Васята порылся в карманах.
— На, приложи, тоже оттягивает, — подал он медный пятак с дыркой. — Сегодня на улице нашел, только не берут его нигде, говорят — дырявый.
Енька приложила монету и улыбнулась.
— Правда, хорошо! Холодненький он. А отколотила меня тетка Васена за то, что я щи проспала, убегли они... весь чугун убег.
Еньку отдали в няньки в деревню Натальино, к богатой бабе Васене. Девочка нянчила толстого годовалого мальчишку, который орал день и ночь как резаный. Но злой и жадной бабе все казалось, что девчонка даром ест хлеб, и она взвалила на Еньку домашнюю работу. Если, убирая посуду, Енька звякала чашкой, хозяйка стукала ее костяшками пальцев по голове и орала: «Руки у тебя не тем концом воткнуты, что ли, дармоедка!»
А сегодня тетка Васена с хозяином пошли в церковь и приказали Еньке затопить печь и сварить щи. Енька поставила в печку чугун и сама не заметила, как заснула на полу перед печкой.
— Щи-то и убегли. Хозяйка пришла, а я все сплю. Она схватила ухват, да и давай бить. Я тут сразу проснулась, как вскочу и бежать, а она меня за косы и головой об пол... Хозяин пришел и отнял меня у нее. Я под крыльцо залезла и не отзывалась. А как стемнело, вылезла и побежала домой.
— А тебя дома не заругают, что ты убежала? — спросил Васята.
— Нет. Мама никогда не ругает, только плакать будет и, наверно, велит обратно идти. — Енька прерывисто вздохнула. — А я... я тогда пойду и утоплюсь!
— Ты что, одурела? — вскочил Вася.
— Ну да, одурела... — согласилась Енька. — Все по голове, да по голове...
Вася взял Еньку за руку и заставил подняться.
— Никуда я тебя сейчас не пущу, — решительно сказал он. — С нами пойдешь, а завтра, может, кто из деревенских пойдет в Балаково — и ты с ними.
Енька просияла и уцепилась за Васину руку.
Только ко вторым петухам дети пришли в Быковку. На сеновале Енька свернулась клубочком под Васиным боком и мгновенно заснула.
Утром, когда ребята появились в избе, Иван Степанович долго рассматривал Еньку и наконец хмыкнул:
— Ну, девка, не приведи бог такой портрет ночью встретить!
Енька прикрыла синяк и обиженно глянула здоровым глазом.
Узнав печальную историю девочки, Иван Степанович нахмурился.
— За сколько не тебя мамка подрядила в няньки-то?
— За четыре рубля и рубаху нательную. И до Покрова жить.
— А сколько ты прожила у хозяйки?
— С великого поста.
— Знаю я эту Васену! — вмешалась бабка Арина. — Из нашей деревни она, только выдана в Натальино. И в девках лютой змеей шипела... Из своих парней никто ее брать не желал. Осталась бы вековухой, да нашелся, вишь, человек... на красоту польстился. Ты, милая, не горюй! Поживи у меня покамест... Ты меня слушай: бабка Арина отродясь попусту не говорила. Не печалься. Как еще все хорошо-то будет!
— А я псе ж этого так не оставлю, схожу в Натальино к твоей хозяйке, — сердито сказал Иван Степанович. — И стребую с нее, сколько ты у нее зажила...
Обласканная Енька не знала, чем только услужить своим спасителям. Проводив плотников на работу, она, прибрав со стола, схватилась мыть окошки, потом принялась за полы. Металась по избенке, то и дело наталкиваясь на бабку, пока та не взмолилась:
— Девонька, Христом-Богом прошу, посиди чуток. У меня от тебя аж в голове кружение и в глазах рябит.
Но остановить Еньку было невозможно.
— Я тогда пойду у коровки уберу! Ладно? Знаешь, бабушка, какую приборочку сделаю? — И, взвизгнув от полноты чувств, Енька выскочила вон.
Иван Степанович сдержал свое слово и в первое воскресенье отправился к Енькиной хозяйке, в Натальино.
Енька места себе не находила. Ну как тетка Васена за ней придет? Но Иван Степанович вернулся один.
— Вот тебе твои зажитые, — подал он Еньке два рубля и покачал головой. — Ну и зелье же твоя тетка Васена. Яд лютый, а не баба. И как ты, девонька, с эстолько у нее прожила?
Через несколько дней бабка Арина пристроила Еньку к молодой вдове, доброй спокойной женщине, нянчить сынишку. Тетка Лизавета так обласкала Еньку, что та, истосковавшаяся по материнской ласке, долго плакала, уткнувшись в колени новой хозяйке. Лизавета гладила девочку по голове и приговаривала:
— Поплачь, поплачь напоследок. Больше не придется. Сейчас пойдем домой, головку тебе вымою. Будешь с Ванюшкой моим играться. У нас на задах хорошо! Березыньки шумят... Девочек соседских много, подружек заведешь.
Енька подняла глаза и озабоченно нахмурилась:
— Нет, тетенька Лизавета, когда Ванюшка спать будет, я тебе по хозяйству помогать стану. Трудно ведь одной тебе с хозяйством управляться... Я, что ль, не понимаю!
Дом был готов. Никодим рассчитался хорошо, без обмана. Довольные плотники отправились восвояси. Бабка Арина провожала их до околицы, поминутно вытирая углом головного платка слезящиеся глаза. Крестя Васю на прощанье, она робко попросила:
— Забеги когда-нибудь старуху проведать, а?.,
— Принимай, хозяйка, работников! — весело забасил отец, входя в свою избу.
— Ба-а-тюшки! — обрадовалась мать. — Пришли, родимые! Умойтеся, я воды горячей наготовила. Переменитесь в чистенькое. Со вторника каждый день чугун воды ставлю: вот, думаю, сейчас мои заявятся. Уж как мы с Гришанькой соскучали по вас!
— Пущай Гришка в лавку слетает, — приказал отец, выкладывая на стол деньги.
Мать метнулась в сени.
— Гришань! Гришань! — звала она. — Подь скорей! Тятя с Васенькой пришли!
Гришка влетел в избу и сразу же повис на Васе.
— Братка, а я как скучал...
— А по мне скучал? — буркнул отец. Гришка растерялся:
— Тоже, тять.
— Ладно, — перебил Иван Степанович. — Дуй в лавку, купи ситного фунта три, чаю осьмушку, сахару фунт, ну и... — отец глянул на мать.
— Селедочку бы, Иван Степанович, и масла постного, — застенчиво попросила она.
— Значит, постного масла полфунтика и селедку одну. С молокой проси, она жирнее, — наставлял отец подпрыгивающего от нетерпения Гришаньку.
— Ну, беги!
Гришанька исчез с такой быстротой, будто им из ружья выстрелили.
— А я сейчас самоварчик раздую, — суетилась мать, но Вася отстранил ее.
— Пусти-ка, я сам.
Когда Гришка примчался с покупками, одна щека у него оттопырилась от запихнутого за нее большого куска сахара. В другой бы раз ему влетело за такое самоуправство, но сегодня отец сделал вид, что ничего не замечает. Он блаженно крякнул, натягивая на влажное после мытья тело чистую рубаху.
Вася поставил на стол сердито бормочущий самовар и направился к двери.
— Васенька, куда ты? — крикнула мать. — Чаю хоть попей!
— Не хочу, мам, я к ребятам скожу. — И, боясь, как бы его не оставили, Вася торопливо вышел из избы.
Только на улице, где жила Настя, он с трудом убавил шаги. Еще издали Вася обратил внимание на раскрытую дверь.
«Натопила, видать, что дышать нечем, — подумал он. — Поди, зажарила цыгана-то!»
В хибарке испуганно шарахнулась курица и, заполошно кудахча, бросилась Васе под ноги. С печки свисала оборванная занавеска. На столе валялась горбушка позеленевшего хлеба. На перевернутой кверху дном щербатой чашке лежал серый, ноздрястый огрызок сахара.
Пахнущий земляной сыростью нежилой воздух уперся в Васину грудь, заставляя его отступить к порогу. Хибарка была покинута своими хозяевами.
— Дядя Яша! — неизвестно на что надеясь, позвал Вася.
Спустившись на невидимой паутине, толстый крестовик закачался перед его лицом.
— Ты чего здесь ищешь? Нету никого. — На пороге стояла незнакомая женщина.
— Куда они уехали?
— Незнамо куда. Ночью цыган ушел, никто не видал.
— А Настя?
— А ты рази не знаешь? Померла Настенька... Посля Петрова дня вскорости, не соврать бы, ну, на третий день. — И, сообразив, что Вася ничего не знает, женщина словоохотливо продолжала: — Огневицей померла. С простуды. Девчонки сказывали, в аккурат под Петров день на погрузке воды холодной напилась, а сама вспотевши была... И скажи, как живую в гроб положили. Убрали гожо. Щаленку голубую ей надели, ну невеста невестой, не скажешь, что девочка. Схоронили ее, красавицу, а наутро глядим — дверь расхлябастана и цыгана нет. Ушел...
Вася опустил голову и вдруг заметил вдавленную в земляной пол Настину гребеночку с блестящими стеклышками. Он нагнулся, подцепил ее ногтем, но гребеночка распалась на мелкие куски.
— В землю втоптали... — жалостливо вздохнула женщина.
— Втоптали... — повторил Вася и, перешагнув через гребенку, не оглядываясь, пошел прочь.
Дома он ни одним словом не обмолвился про Настю.
А когда на другой день Васята встревоженно заглянул ему в глаза и сказал: «Эх, как Настю жалко!», Вася резко оборвал: «Ладно тебе!»
Осеннее солнце по-летнему заливало дом Чапаевых, зажигая на самоваре нестерпимый для человеческих глаз блеск.
— Кричи «ура-а», Степаныч! — еще с порога крикнул Новиков и, подойдя к столу, достал из кармана шкалик водки.
Иван Степанович недружелюбно покосился на бутылку.
— Это ради какого праздника? Симоны-гулимоны, лентяи преподобны?
— Не зычи, не зычи, — смеялся Новиков. — Считай, на всю зиму мы с работой. У Мальцева конюшни рубить будем. Четыре конюшни на восемьдесят голов! Там, брат, не стойла — денники. Просторные, с окнами!
Иван Степанович просиял.
— Ну и шныра ты, Петр. Наш пострел везде поспел!
Катерина Семеновна быстро собрала на стол. Пили под огурчики, чокались и приговаривали: «С праздничком нас!»
— Выпейте, Катерина Семеновна, для ради такого случая! — приставал захмелевший Новиков.
— Выпей, мать, хоть пригубь для прилику! — гудел Иван Степанович.
Катерина Семеновна, боязливо вытянув губы, отхлебнула и закашлялась, замахала руками:
— Уж увольте! Не привычная... до слез прошибает!
Мужики смешливо подтрунивали:
— Привыкай!
— Смолоду не пила, где уж на старости лет учиться! — отшучивалась Катерина.
Иван Степанович ласково глядел на разрумянившуюся жену и думал: «Вот чего спокойная жизнь делает. Маленько с деньгами поправились, и Катя расцвела как маков цвет».
— Катя, слышь-ка чего скажу. Мы с тобой сызнова молодыми станем. Сыновей вырастили; Гришанька вот маненько отстал, ну да нагонит. И будет у нас с тобой одна забота — по вечерам соловьев слушать!
— Лягушек в Лягушевском овраге! — смеялась Катерина Семеновна.
Вася входил в сени, когда до него донеслись слова матери.
— Нет уж, Иван Степанович, наш черед соловьев слушать прошел, пролетел. Теперь пускай Васенька гуляет.
Слова матери больно резанули по сердцу. Он повернулся и тихонько вышел на улицу. Забравшись в самую гущину оврага, Вася сел на влажную землю и обхватил руками колени. Бестолково метались над ветлами грачи, и было в их крике что-то похожее на гомон цыганского табора.
— пришла на ум Настенькина песня,
«Спи-ит!» — возразила схоронившаяся в кустах птичка.
Небо еще было золотым, а на Лягушевский овраг легли тяжелые лиловые тени сумерек.
— Тын-н-нра-а-а... — развернулась где-то гармошка.
По тропке совсем рядом прошла веселая гуляющая компания. Затаившись, чтобы не попасть на глаза, Вася слушал чужой смех и чувствовал, как горький запах палого листа доходит до самого сердца.
— Видать, Андрей ваш посылочку послал. Его адрес, — сказал почтальон, вручая извещение на посылку. — Хороший у тебя сынок, Катерина Семеновна, дай бог каждому!
— Господи! — обрадовалась мать. — Хоть бы письмо подлинней написал, а то пришлет: жив, здоров да поклоны.
Мать побежала на почту.
— Больно легкая, чего уж он туда положил? — сказала она, ставя на стол зашитый небольшой ящичек.
— Чего бы ни прислал — все в дом, — возразил Иван Степанович и, разглядывая обшивку, усмехнулся: — На портянки выдали. Солдатскую вещь сразу признаешь.
Вася с Гришанькой дожидались, когда мать распорет обшивку.
Заскрипела прибитая двумя гвоздиками фанерная крышка. Отец заглянул в ящик и вытащил исподнюю рубаху в пожухлых кровяных пятнах.
— Андрюшина! Я сама шила... Ох, что же это? — помертвела мать.
— Гляди верней! — приказал отец. — Она?
— Она... признаю, — беззвучно шевеля губами, подтвердила Катерина Семеновна.
Иван Степанович встряхнул рубаху и распялил ее перед окном. Вася увидал, как солнечный свет проскользнул в слипшиеся дырочки.
У отца задрожали руки:
— Пулевые... Сгиб Андрюшка-то...
Мать медленно запрокидывалась навзничь. Вася едва успел подхватить ее одеревеневшее, негнущееся тело.
— Ой, боюсь я! Маменька! — заплакал Гришанька и полез на печку.
В сенях загремели ведра.
— Семеновна! Хвастай, какой гостинец получила! Чай, я видала, — весело заговорила, входя в избу, соседка. — Ой, чего с ней? — вскрикнула она, увидя, как Вася с отцом усаживают Катерину Семеновну на лавку.
Отец молча показал на стол, где лежала рубаха.
— Батюшки, кажись, кровяная... чья? — затряслась женщина.
— Андрея нашего, — глухо ответил Вася. Соседка, крестясь, попятилась к двери.
Страшная посылка, полученная Чапаевыми, мгновенно всколыхнула всю Сиротскую слободу. Изба постепенно наполнилась народом.
Женщины подходили к столу и, склонив головы, жалостно глядели на рубаху, как глядят на покойника, потом, крестясь, отходили к двери. Мужики садились возле Ивана Степановича.
— И за что его?
— На все воля господня...
— Мгм... где господня, а где господска: в темноте не разберешь.
— И войны нет, а в сынов наших пули летят...
— За что? — плутали мужики в сумрачных догадках.
— Слышь-ка, Иван Степанович, — обратился к отцу один из соседей. — В прошлом месяце сын мне письмо прислал. Он в тех же краях, где и твой Андрей. Крестьянство там поднялось. Помещиков жгут. Митрий писал, что из их полка будут солдат отряжать на усмирение. А кто не пойдет, того... этого самого, ну, значит... Я к тому: твой-то пошел бы на такое дело, в мужиков стрелять?
— Никогда! — крикнул Вася.
Отец замотал головой:
— Ни в жисть!
— Вот теперь и смекай... — вздохнул сосед Катерина Семеновна повернула мертвое лицо.
— А кто же рубаху-то прислал? — трудно выговорила она.
— Товаришок какой-нибудь. Може, Андрей сам его попросил перед... мгм... ну, значит, перед этим самым делом...
Скорбная нежность озарила лицо матери:
— Вспомнил, значит! Затосковал, чтобы хоть кровинкой своей в родимый дом вернуться...
Иван Степанович тяжело встал с лавки. Как бурлаки тянут груженую баржу, так он, налегая грудью на невидимую лямку, в последнем усилии преодолел несколько шагов, рухнул перед женой и, закрыв лицо свое в ее коленях, затрясся в страшном мужицком рыдании. Мужики сгрудились вокруг.
— — Степаныч, Степапыч!
— Не сдавайся, брат!
— Поддержись... — неумело утешали они.
— Не троньте его, — тихо сказала мать, поглаживая поседелые жесткие кудри мужа. — Не троньте! Само пройдет.
Вася не мог оторвать глаз от раскинувшей рукава рубахи. Короткое слово «убит... убит... убит...» стучало в виски, стараясь пробиться до мозга... Как Андрей говорил? «Не будешь помогать кровососам, они твоей крови напьются».
Из бурого пятна возникло дерзкое, улыбающееся лицо. «Ничего, братан, недолго им осталось!» Кому им? Андрей тогда не сказал, а теперь Вася сам знает. Вот; таким черноусым эполетчикам, как тот на пароходе... Мамину, на ком Санькина кровь. Тем хозяевам, которые выслали на рабочих конную... Теперь Вася все понимает! И Андрей просил прислать свою смертную рубаху для того, чтобы Вася понял, как надо жить... за что умирать! Ведь у них с братом одна кровь!
Около двери тихонько плакали женщины. Чего они воют? Над такими покойниками не плачут. Гордятся ими! Их несут впереди, а за ними молча и грозно идет народ — как там, в Нижнем!
— Батя! — гневно крикнул Вася. — Не за то брат на смерть шел, чтобы ты на коленках елозил! Подымись!
— Правильно, парень! — вскочил сосед. — Не на горе вам Андрей кровь свою прислал, на гордость!
В избе стало тихо, когда, тяжело ступая, Иван Степанович подошел к сыну. Вася, не моргая, строго глядел в покрасневшие от слез глаза отца.
Иван Степанович отступил назад, и широкая его спина согнулась в поклоне.
— Прости меня, Василий, что не устоял на ногах. — Горькая усмешка блеснула под густыми усами. — Думал, и впрямь меня с корнем вывернуло, ан нет!
Тяжелая рука отца; легла на Васино плечо.
— Теперь в нашем роду ты за старшего, за Андрея будешь.
— Я за Андрея буду! — твердо сказал Вася, думая о своем.
Ледяная скамейка — род санок. Состоит из доски с намороженным на нее льдом и другой, верхней доски, укрепленной на первой, на четырех ножках.