1860 год. Городское еврейское кладбище утопало в зелени. В солнечный летний день оно походило на лесную лужайку, усыпанную, будто серыми пенечками, надгробиями. Черноволосая и черноглазая Сура-Шейндля, рослая девочка лет пятнадцати, стояла возле гранитной плиты, немигающими глазами смотрела на красивую вязь староеврейского языка и едва слышно шептала:

— Моя дорогая мамочка… Мне так одиноко, так тяжело без тебя. Ты снишься мне почти каждую ночь, и во сне я тихо плачу. Папа живет с грубой и неотесанной Евдокией, которая непонятно откуда взялась на нашу голову Она никого не любит — ни меня, ни Фейгу. Один раз она так била меня по лицу, что из-за синяков я целую неделю не выходила на улицу. Для этой жлобки главное — чтобы папа побольше воровал. А это, мамочка, может плохо кончиться. Полиция уже много раз приходила в наш дом, они хотят узнать, с какими блатыкайными имеет дела папа. Он молчит, но все равно это плохо кончится. Единственный, кто любит меня, кроме тебя, конечно, это пани Елена. Ты должна помнить ее — она занималась со мной музыкой. А кроме музыки, мы теперь читаем по-французски и по-английски. Она очень добрая и красивая, эта пани Елена…

Брусчатая улица городка Повонзки была сплошь загажена пометом гусей и кур, то тут, то там лежали лепешки конского навоза. Дневная духота к вечеру только усилилась, и город непривычно опустел: жители попрятались от жары, кто в своих домах, а кто охлаждался в местной таверне.

Выбеленный пожелтевшей известкой двухэтажный дом, в котором жил Лейба Соломониак, выглядел бестолково большим. Из окна второго этажа доносилась бойкая фортепианная музыка, на первом этаже слышался голос самого Лейбы, который громко бранился с прислугой Матреной.

— Послушай, Матрена! Или я слепой идиот, или ты просто толстая ленивая корова! — кричал по-русски тощий и нервный Лейба, одетый, как и полагалось правоверному еврею, в черный сюртук и черную ермолку.

— Скорее все-таки первое, пан Лейба. Извиняйте, конечно, — огрызалась раскормленная Матрена, плавая по комнате широченными бедрами и лениво переставляя глиняные кувшины.

— Я рассчитаю тебя сегодня же! — окончательно выходил из себя хозяин. — Нет, завтра, как только уедут гости! Сейчас же наведи порядок в доме, иначе я сгорю от стыда и позора!

— Сколько раз обещали и ни разу таки не сгорели, — снова огрызнулась Матрена.

Из своей спальни не спеша выглянула старшая дочь Лейбы, пухлотелая и волоокая Фейга, с печальным укором посмотрела сначала на прислугу, потом на отца.

— Ой, перестаньте, папа, так громко кричать. Голова и без того на части разваливается.

В дверях соседней комнаты тут же показалась моложавая грудастая Евдокия, по-хозяйски прикрикнула на Фейгу:

— Что за манеры, детка? Мужу будешь делать замечания, а не отцу.

— Будет муж, будут и замечания, — лениво огрызнулась Фейга и снова направилась в спальню. — А вам, мадам Дуня, я не детка, а госпожа Фейга.

— Хамка!

— От такой слышу!

— Лейбик, ты слышишь, как твоя дочь разговаривает с мачехой? — повернулась к господину Соломониаку Евдокия.

— Фейга, — сурово прикрикнул тот, — либо извинись перед Дуней, либо исчезни!

— Лучше, папа, я исчезну, — ответила дочь и скрылась в своей комнате.

Худенькая пятнадцатилетняя Сура сидела в своей комнате и самозабвенно музицировала на фортепиано, не обращая никакого внимания ни на крики внизу, ни на полуденную духоту. В паузе между аккордами девочка вдруг услышала цокот копыт, скрип колес, а затем протяжный визг ворот. Она оставила инструмент и выглянула в окно. Сура увидела, как отец широко открыл ворота, и во двор въехала крытая повозка, запряженная двумя лошадьми.

Лейба помог полному господину ступить на землю, подобострастно потряс ему руку, поздоровался еще с одним человеком, тоже приехавшим в этой повозке, затем увел гостей в дом. Матрена принялась закрывать ворота. Когда прислуга тоже скрылась за дверьми дома, а повозка осталась без присмотра, Сура юркнула вниз по черной лестнице и выскочила во двор.

Почти не дыша, девочка осторожно обошла повозку, заглянула за тяжелый брезент и увидела там множество узлов, мешков и мешочков. Она ловко нырнула внутрь повозки и принялась торопливо изучать ее содержимое. Здесь были какие-то украшения, посуда, фигурки из глины и фарфора, меди и бронзы, дорогие платья. Вдруг в одном из мешочков Сура нашла золото, много золота: кольца, браслеты, ожерелья. Со знанием дела она выбрала из этого богатства самый крупный перстень, сунула его под платьице, выпрыгнула из повозки и стремительно побежала со двора.

Модистка пани Елена, молодая ухоженная дама лет сорока, как раз натягивала сшитое платье на манекен, когда в двери ее дома раздался стук. Женщина поспешила вниз по лестнице, но не успела даже подойти к дверям, как они распахнулись и в прихожую влетела Сура. Девочка замерла в двух шагах от пани и изящно выполнила книксен.

— Пани Елена, можно я побуду у вас?

Модистка оставила манекен.

— Что случилось, Сура?

Сура плюхнулась в кресло.

— Пани Елена, я же просила не называть меня этим дурацким именем.

— Но это имя дали твои родители, твоя покойная мама!

— Все равно. Мне больше нравится — Соня.

— Хорошо, Соня. Ты этюд выучила, Соня?

— Конечно!

Сура-Соня быстро подошла к стоящему в углу пианино, уселась на стульчик, заиграла легко и изящно. Пани Елена стояла за спиной девочки, с нежной улыбкой наблюдая за ее игрой. Соня закончила этюд, вопросительно оглянулась на женщину в ожидании похвалы. Та подошла к ней, взяла ее ладошки, нежно погладила их:

— Сонечка, девочка, ты очень талантлива. У тебя поистине золотые ручки. Но тебе надо больше работать, чтоб стать знаменитой пианисткой.

Соня, откинув голову, с удовольствием расхохоталась:

— Красиво: Соня Золотые Ручки! Я хочу, чтобы меня так все называли — Соня Золотые Ручки! Маме понравилось бы.

— Как у вас дома? — спросила модистка.

Соня пожала худыми плечиками.

— Фейгу выгнал очередной муж.

— За что?

— За то же самое. За очередного любовника.

Пани Елена внимательно посмотрела на девочку:

— Ты знаешь, что такое любовник?

— Как не знать? — рассмеялась Соня. — У Фейги как очередной муж, так и очередной любовник.

— А отец, как у него с Евдокией?

— Не знаю. Я с этой дурой не разговариваю.

— Соня!

— Простите, пани Елена.

Соня вдруг замолчала, заговорщицки посмотрела на пани модистку. Осторожно полезла под платьице, вынула оттуда украденный перстень и показала женщине.

Та взяла украшение, некоторое время внимательно рассматривала его.

— Откуда это?

— Нашла.

— Нашла? Это же очень дорогая вещь. — Пани Елена взяла ладонями личико девочки, повернула к себе. — Ты правда нашла это, Соня?

— Нашла, — лукаво улыбнулась Соня. — В повозке людей, которые приехали к отцу. В мешочке.

— То есть… ты украла?

— Там много мешочков. Никто даже не заметит!

— Но ты украла!

— Пани Елена, — Соня перешла на доверительный шепот. — Я не украла. Я просто взяла украденное. Мой отец ведь перепродает ворованное, ему привозят, часто привозят… а он продает!

Пани Елена вернула перстень девочке, сухо произнесла:

— Ты должна сейчас же вернуться домой и положить вещь на место.

— Но они же жулики! И отец мой — жулик! — воскликнула Соня.

— Не знаю, может быть. Но ты должна оставаться честной девочкой. Ступай домой и сделай то, что я тебе велела. И выучи на завтра следующий музыкальный этюд.

— Хорошо, пани, — понуро произнесла девочка, снова спрятала перстень под платьице и направилась к выходу. — До свидания, пани.

Когда Соня вернулась домой, было уже довольно темно. Во дворе она увидела отца, который расхаживал здесь с фонарем в руке и внимательно смотрел себе под ноги, словно что-то искал. Рядом с ним топтался грузный гость, который тоже время от времени опускался на корточки, разгребал палочкой бугорки и пыльную траву. Неподалеку ковырялась в земле толстая Матрена.

— Что вы ищете, папа? — спросила Соня, присаживаясь рядом.

— Не мешай, ступай спать, — отмахнулся отец.

— Ой, как будто ты не знаешь, что ищет твой папа! — в голос крикнула Матрена. — Бриллиант потерял, вот и ищет.

— Вы правда потеряли бриллиант, папа? — удивилась девочка.

— Не действуй мне окончательно на нервы, и без того мозги сохнут. Спать, сказал! — потерял терпение еврей.

— Зачем вы кричите на ребенка, Лейба? — вмешался гость. — Пусть доченька поможет нам, глаз у нее востренький. — И объяснил Соне: — Мы потеряли очень дорогую вещь, детка. Жалко, если не найдем.

— Найдем, — уверенно заявила девочка и с готовностью стала шарить по земле.

— Она найдет! Эта обязательно найдет! — хмыкнула Матрена.

Соня незаметно достала из-под платья перстень, бросила его под ноги.

— Вот! — сказала. — Вы эту вещь ищете?

— Ну, надо же! — обрадовалась Матрена. — А я чего говорила?

Толстый гость взял перстень из руки девочки, поднес к глазам.

— Умница, — благодарно погладил ее по голове. — Это очень дорогая вещь. Она стоит всего, что я привез твоему отцу. — И он растроганно поинтересовался: — Как тебя зовут, детка?

— Соня, — улыбнулась она. — Соня Золотые Ручки.

— Какая Соня? Какие золотые ручки?! — возмутился Лейба. — Зачем ты морочишь голову взрослому человеку, Сура?

— У вашей дочки большое будущее, — заметил гость. — У нее хороший глаз и в самом деле золотые ручки.

Мужчины ушли в дом, Соня завернула за угол к черному входу, открыла скрипучую дверь и тут была перехвачена Евдокией. Мачеха жестко взяла ее за локоть, привлекла к себе.

— Признавайся, детка, ты перстень украла?

— Вы что, пани Дуня? — попыталась освободиться Соня. — Я нашла его и отдала пану. Спросите у папы!

— Сначала украла, потом нашла. Ты воровка, детка.

— Не хватайте меня так, пани!

Мачеха не отпускала.

— Запомни, детка: в моем доме ничего не должно пропадать. Воруй где угодно, только не здесь. Замечу — убью.

Неожиданно Соня резко оттолкнула Евдокию от себя, со злой ухмылкой заметив:

— Смотри, Дунька, как бы я тебя не убила.

И нарочито не спеша, поднялась наверх в спальню.

Соня проснулась от сильного стука в ворота. Стук повторился, потом послышались крики на польском языке:

— Откройте! Сейчас же откройте, пан Соломониак! Полиция! Откройте, пан Соломониак!

Девочка соскользнула с постели, подбежала к окну, чтобы посмотреть со второго этажа на происходящее. Двор был пустой, вечерние гости уехали. Только сонная Матрена стояла в растрепанной ночной сорочке и кричала во весь голос:

— Чего вы ломитесь, окаянные?! Ворота развалите!

Девочка увидела, как из дома в белом исподнем выбежал отец, заспешил к воротам.

— Открою, сейчас открою! Кто там? Что стряслось? Матрена, сейчас же скройся!

Матрена нехотя покинула двор. Лейба открыл ворота, и во двор тут же ринулись около десятка полицейских.

— В чем дело, панове? — пытался остановить незваных гостей Лейба. — Я прошу объяснить, Панове, причину вашего визита.

Полицейские оттолкнули его, решительно двинулись в сторону дома. В доме испуганно заорала Матрена, полицейские ударом распахнули дверь, оттолкнули причитающую служанку. Лейба не отставал, пытаясь остановить хоть кого-то из визитеров. Он бросил растерянный взгляд на вышедшую из дома Евдокию и, увидев вдруг рядом невысокого худощавого пана в цивильной одежде, зацепился за него.

— Нижайше прошу вас, пан офицер, объясните бедному Лейбе, что вы хотите найти в его нищенском доме?

Худощавый мельком взглянул на него, на ходу бросил:

— Тебе лучше знать, что мы хотим найти!

Соня набросила на себя какую-то кофту и побежала вниз по лестнице. По пути ее чуть не сбили с ног трое полицейских, направляющихся в спальные комнаты. Девочка посторонилась, пропуская ночных гостей, и поспешила в гостиную, откуда раздавался грохот.

В гостиной Лейба и окружившие его испуганные женщины растерянно наблюдали, как во всю старались полицейские. Те выдвигали комоды и сундуки, били посуду, переворачивали вверх дном мебель и даже ломали ее, искали что-то под матрацами, под дощатым полом, в темном подвале. Соня, прижавшись к старшей сестре, ждала окончания кошмара. Матрена изредка вырывалась вперед и возмущенно водружала какую-нибудь вещь на место.

— Почто машете лапами?! Убирать, небось, мне придется! Чтоб вам гореть в огне!

Соня стояла рядом с Фейгой, не сводя с происходящего глаз.

— Панове, прошу вас! Не надо делать бедлам! — кричал Лейба, мечась между полицейскими. — Кто даст мне денег на ремонт? На чем будут спать мои несчастные дети? Не надо ломать мебель, панове! Не крушите стены! Скажите, что ищете, и я вам все выложу на блюдечке, панове!

На него не обращали никакого внимания, пару раз сильно толкнули, а худощавый полицейский ударил его так, что Лейба отлетел к своим детям.

— Вот, — жалостливо объяснил он высокой Фейге, — твой отец обращается к ним, как к людям, а они бьют его, как скотину.

— Так они сами ведут себя как скотина! — не выдержала Матрена.

— Сейчас же замолчи! — прикрикнул на нее Лейба.

Соня придвинулась к отцу, одними губами спросила:

— Они что-нибудь найдут?

Отец бросил на нее испуганный взгляд, едва заметно отрицательно повел головой. К ним тут же быстро подлетел худощавый господин.

— О чем ты спросила у папы, девочка?

Соня молчала, глядя на пана большими немигающими глазами.

— Она спросила, — вмешался Лейба, — может ли отлучиться по-маленькому.

— Я не пана спрашиваю, а панну. Что панна сказала своему папе?

Соня молчала.

— По-маленькому она хочет, — снова вмешалась Матрена. — По-маленькому, пан офицер!

— Матрена! — взорвался Лейба.

— Ой, не орите вы на меня, если полицейских испугались, — отмахнулась та.

— Пан начальник, — подала голос Фейга, — оставьте ребенка в покое.

— Не мешайте, пани. Я веду допрос.

— У вас дети есть? — не отставала Фейга.

— Есть, двое, — ответил полицейский. — А при чем тут это?

— Окажись они в положении этого ребенка, они бы не только описались, но и обкакались.

Соня хохотнула в кулачок, Лейба испуганно взглянул на старшую дочь, а Евдокия от противоположной двери укоризненно покачала головой.

Была глубокая ночь. В доме стоял полнейший бедлам — все было разбросано, развалено, разрушено. Из домочадцев никто не спал: ни Евдокия, ни Фейга, ни Соня. Дети сидели на обломках кровати, мачеха продолжала стоять в дверном проеме. Матрена расставляла по местам какие-то вещи. Все наблюдали за допросом, который вел господин в цивильной одежде.

За спиной Лейбы стояли несколько полицейских, сам он сидел на обломках, которые с трудом можно было назвать стулом. Человек в цивильном расположился напротив. Он смотрел на старого еврея внимательно, с нескрываемой неприязнью.

— Ну что, пан Лейба? Будем признаваться или в очередной раз морочить голову?

Тот виновато улыбнулся, с готовностью кивнул.

— Конечно признаваться, пан офицер. Только сначала объясните, в чем я должен признаться?

— В который раз вы меня видите?

— В своем доме?

— Да, в вашем доме.

— Наверное, в первый… Знаете, я старый больной человек, и у меня плохая память на лица. Особенно на такие.

— Напомню, в пятый. Загадка: почему это я так часто к вам наведываюсь со своими людьми?

Лейба пожал плечами, улыбнулся:

— Наверно, кто-то вам здесь понравился. Может, даже моя старшая дочь.

Пан офицер перевел брезгливый взгляд на напрягшуюся Фейгу, придвинулся почти вплотную к Лейбе, свистящим шепотом сообщил:

— Скупка ворованного, перепродажа, контрабанда. Фальшивые деньги. Все это висит на тебе. И я поймаю тебя, Лейба. Сегодня не поймал — поймаю завтра.

Тот захлопал ладонями по тощим ляжкам, поднял глаза к потолку, забормотал:

— Боже мой, боже мой, за что ты меня так наказываешь? — И с недоумением спросил офицера: — Хотелось бы знать, кто наговорил вам обо мне столько глупостей?

— У заборов есть уши, а у домов глаза.

Лейба неожиданно расплакался:

— Чтоб эти уши завяли, а глаза полопались! Вы видите, пан офицер, в какой нищете живет бедный Лейба и его несчастные дети?!

— Пан офицер, — подала голос Матрена, — перестаньте издеваться над старым человеком.

— Замолчи, наконец! — сделал суровое лицо Лейба. — Если уважаемому человеку приятно издеваться, пусть издевается. Мне даже нравится. Я благодарен Богу, что Он послал такого хорошего человека в мой дом.

Пан офицер обвел насмешливым взглядом понурое семейство, в упор посмотрел на самого Лейбу.

— Когда от тебя уехали блатыкайные?

— Блатыкайные?! От меня, честного еврея? Вы, пан офицер, держите меня за полного бандита! Как можно принимать в правоверном доме блатыкайных?

— Блатыкайные уехали от тебя два часа назад, — раздельно произнес офицер.

— Боже мой! — вскинул руки Лейба. — Если вы знали, во сколько они уехали, так почему не задержали их? О боже! И такие люди работают в полиции!

— Что ты сказал? — побледнел пан офицер.

— Я сказал, что, будь я вашим начальником, вы давно бы маршировали младшим чином. Без погон! — хмыкнул еврей и, дернув плечом, добавил: — Надо же, знали, что были блатыкайные, и не задержали. Погром устроили бедному еврею!

Худощавый некоторое время молча смотрел на насмешливое лицо старого Лейбы и неожиданно ударил. Сильно, в самую переносицу. Лейба рухнул на пол, офицер вскочил со стула и принялся избивать его сапогами.

— Смеяться над паном офицером? Издеваться? Получай же, жидовска крэв!

Матрена заголосила, Фейга кинулась на помощь отцу.

— Что вы делаете?! Вы же его забьете!

Соня тоже сорвалась с места, вцепилась зубами в ляжку офицера, старалась ногтями расцарапать его физиономию.

— Чтоб ты сдох, пан! — кричала она. — Чтоб ты сдох!

Полицейские оттаскивали дочек, офицер уворачивался от ногтей Сони, продолжая яростно избивать лежащего на полу Лейбу. Матрена схватила палку с мокрой тряпкой, пыталась достать ею полицейского офицера. И только Евдокия продолжала стоять на месте, с ухмылкой наблюдая за происходящим.

Ночь плавно перетекала в утро. Фейга и Соня сидели в темной гостиной на разбитых ящиках и не сводили глаз с дверей отцовской спальни. Платье старшей сестры было изодрано, лицо Сони казалось багровым из-за кровоподтеков. Тихо плакала в сторонке Матрена.

Дверь спальни открылась, оттуда вышел доктор с саквояжем в сопровождении Евдокии. Он посмотрел на привставших дочек, перевел взгляд на мачеху.

— Есть все основания ждать худшего.

— Худшего для кого? — спросила Фейга.

— Для вас. А для пана Лейбы — лучшего. Через час-другой он может оказаться в гостях у самого Господа Бога.

Матрена громко запричитала. Фейга охнула и слегка сползла по стене. Соня придержала ее за плечо. Евдокия бросила холодный взгляд на дочек и жестом пригласила доктора следовать за ней. Проходя к дверям, сильно толкнула Матрену, от чего та сразу умолкла.

У ворот дома мачеха отдала доктору деньги за визит.

— Вы еще придете к нам, пан доктор?

— Если в этом будет необходимость.

Доктор покинул дом, в гостиной остались трое — Евдокия, Фейга и Соня. Мачеха вернулась, снова обвела взглядом девушек, спокойно и твердо произнесла:

— Хочу предупредить о следующем: в моем доме не раскисать. Уйдет отец — останусь я. А я сумею вывести вас в люди.

Проводить Лейбу в последний путь на городское кладбище пришло человек пятьдесят. В основном это были пожилые евреи в черных шляпах и черных сюртуках. Правда, в этой толпе выделялся десяток краснолицых мужиков, явно не семитского розлива, но кем были эти люди покойному, никто не знал. Они стояли отдельно, печально слушали раввина, так же печально смотрели на осиротевших дочек, на грудастую энергичную мачеху.

Матрена искренне плакала, крестилась и молилась по-христиански. Евдокия, одетая в черное закрытое платье, выглядевшая в нем эффектно и даже соблазнительно, переходила от одной группы людей к другой, о чем-то предупреждала, иногда улыбалась и скользила дальше.

Соня, не сводя с мачехи злого тяжелого взгляда, тихо сказала Фейге:

— Я ее ненавижу.

Сестра опустила на нее красивые печальные глаза, так же тихо ответила:

— Спокойно, сестра. С этой коровой можно варить кашу.

— Ты хочешь иметь с ней дело? — удивилась Соня.

— Я уже имею. Поговорим после похорон.

Раввин закончил молитву, и близкие люди принялись выполнять похоронный ритуал. Евдокия тут же устроила прощальный визгливый плач с причитаниями, Соня осталась стоять на прежнем месте и издали наблюдала за происходящим. Глаза ее были сухими и застывшими. Почувствовав на себе чей-то взгляд, она обернулась и увидела, что на нее внимательно и влюблено смотрит упитанный пятнадцатилетний Соломончик, сын известного в городке лавочника. Соня показала ему язык и отвернулась.

Спустя несколько часов печальная часть церемонии похорон наконец перешла в другую, тайно ожидаемую всеми присутствующими, — в поминки.

С первого этажа дома доносился шум поминального обеда. Соня сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела в окно, как по двору кучками разбредались люди. Раздался скрип лестницы, в спальню поднялась Фейга. Уселась на кровать, широко разбросав ноги, с усмешкой уставилась на Соню. Она была слегка пьяна.

— А ты у нас хорошенькая! Пора подыскивать жениха.

— Подыскивай лучше себе, — огрызнулась Соня.

— В этом не будет проблем. Открою дом приемов, там всякой швали будет навалом.

— Какой дом приемов? — не поняла Соня.

Фейга подсела к сестре поближе, обняла за плечи, заговорила доверительным шепотом:

— Ты ведь догадываешься, чем занимался наш покойный отец и почему к нам так часто заглядывала полиция?

— Пани Евдокия должна подать в суд на офицера из полиции.

— И не подумает.

— Почему?

— Если суд начнет заниматься смертью нашего бедного папочки, мы с тобой останемся без порток.

Соня удивленно посмотрела на сестру.

— Я что-то не понимаю.

Та придвинулась еще плотнее к ней, крепче обняла за плечи.

— Полиция искала и не нашла. Знаешь почему? Потому что пани Евдокия хорошенько все перепрятала! — Сестра довольно рассмеялась, подмигнула малышке. — Так перепрятала, что даже бедный папочка не мог найти.

— А много там всего?

— Много, очень много. Хватит на всех! — Фейга отпустила сестру, откинулась на спинку кровати. — Куплю дом пани Елены, и будет там дом приемов.

— Моей пани Елены? — переспросила Соня. — Модистки?

— Да, твоей пани Елены, модистки, — кивнула Фейга. — А зачем ей такой большой дом?

Соня помолчала, негромко попросила сестру:

— Покупай другой дом. Не трогай дом пани Елены, Фейга.

Фейга рассмеялась.

— Дурочка, маленькая дурочка! Не я куплю — кто-то другой купит. Модистка все равно собирается уезжать отсюда.

— Кто сказал? — От неожиданности Соня даже привстала.

— У заборов есть уши, у домов — глаза, — повторила Фейга поговорку офицера полиции, поднялась и направилась к двери. Оглянулась, бросила сестре уже с лестницы: — А насчет жениха все-таки подумай. В городе достаточно богатых и глупых юношей, облапошить которых одно удовольствие.

Убедившись, что сестра ушла, Соня быстро спустилась по лестнице, выбежала из ворот дома и, не оглядываясь, со всех ног понеслась по улице. Увернулась от резвой повозки, налетела на утиный выводок и чуть не растянулась на булыжнике.

Подбежав к дому пани Елены, девочка резко сбавила шаг, секунду постояла на пороге, затем с достоинством прошагала в гостиную. Пани Елена занималась своим привычным делом — подгоняла на манекене скроенное дамское платье. Увидев неожиданно появившуюся Соню, удивленно проследила за нею, оставила занятие и подошла к девочке:

— Извини, что я не была на похоронах твоего отца. Просто твоя мачеха не хотела меня там видеть.

Соня подняла на нее глаза, тихо спросила:

— Вы правда уезжаете отсюда?

— Тебе сказала Евдокия?

— Фейга. Они хотят купить ваш дом.

Пани Елена помолчала, провела ладонью по голове Сони.

— Да, они уже дали задаток.

— Почему вы, пани Елена, ничего мне не сказали?

— Я собиралась поговорить с тобой. И не только о продаже дома. Я хочу предложить поехать со мной.

— Мне?

— Тебе.

— Куда?

— В Россию. В Санкт-Петербург. Там у меня сестра, у нее большой доходный дом. Нам там будет хорошо.

Соня отрицательно повела головой.

— Нет, не хочу.

— Ну почему? — наклонилась к ней женщина. — Ты — талантливая девочка. Ты должна получить хорошее образование. Ты музыкальна. Ты можешь стать знаменитой пианисткой.

— Не стану.

— Станешь. Непременно станешь! Смотри, какие у тебя изумительные пальчики. — Пани Елена взяла пальцы девочки, стала рассматривать их. — Такие пальчики — редкость. Я ведь не зря сказала: Соня Золотые Ручки.

Соня внимательно взглянула на свои пальцы, совсем по-взрослому усмехнулась:

— Нет, пианисткой я точно не стану.

— Если тебя смущает недостаток средств, я возьму все расходы на себя, — не унималась пани. — Повторяю, у меня состоятельная сестра. Ты должна уехать со мной, будешь мне вместо дочери. Я поговорю с мачехой, и она с радостью отпустит тебя.

Девочка сняла руку пани Елены со своего плеча, поднялась, посмотрела прямо ей в глаза.

— Послушайте, пани Елена. Разве вам неизвестно, что моя семья — сборище воров и негодяев? Мой папа… Мой старый жалкий папа Лейба, он торговал контрабандой. Бессовестно впихивал артелям, магазинам, банкам, просто обычным людям фальшивые злотые! Моя горячо любимая мама, когда была жива, помогала отцу прятать ворованные вещи. Перепродавала их. Сестра моя, Фейга, шлюха и воровка. Она обкрадывала не только всех своих мужей, которые имели глупость попасться в ее объятья, она обкрадывала даже гостей, которые приходили в их дом! Она лазила по карманам, пани Елена. Я видела это! И я такая же. Не хуже, но и не лучше. Поэтому я не поеду с вами. Задержусь в этом вонючем городке. Задержусь совсем ненадолго. Закручу голову какому-нибудь жирному идиоту, обчищу его до последний ниточки и скроюсь. Пусть меня ищут по всему белому свету! Я хочу, пани Елена, красивой и веселой жизни!

Пани с ужасом смотрела на девочку.

— Что ты говоришь. Соня?

— Все нормально, пани Елена! Мы с вами обязательно еще встретимся. — Девушка поднялась. — Не скоро, но встретимся. Может, даже в том самом Петербурге.

Городской рынок был типичным для маленького провинциального городка. Тут продавалось все — от раскормленных свиней и цыганских лошадей до огородной растительности и ворованного золота. Народ тут был на любой лад, голова кружилась от цветастости и гама. Громко ругались польские пани, шастали в широких юбках цыганки, в окружении свиты надменно передвигались в толчее состоятельные господа, переругивались торговки, пытался перекричать всех волосатый шарманщик, сторонились всего нечистого пейсатые евреи в черных шляпах.

Соня с наслаждением болталась по этому бедламу. Ненадолго остановилась в толпе зевак, наблюдавших за проделками дрессированного медведя. В толпе было тесно. Соню прижали к какому-то толстому важному пану, она попыталась выбраться из-под его мощной туши и тут вдруг обнаружила, что большой карман пана уткнулся ей в самое лицо. Девушка опустила глаза и увидела в кармане бумажник. Соображала Соня секунду. Ловко запустила тонкие пальцы в оттопыренный карман, легко вытащила из него бумажник, нырнула под ноги того самого пана и быстро выбралась из толпы. Оглядываясь, отыскала за кургузыми лавчонками нелюдное место, раскрыла бумажник и при виде толстой пачки ассигнаций по-детски счастливо рассмеялась. Соня сунула бумажник под юбку и снова ринулась в толчею базара.

На этот раз ее прибило к ювелирным лавкам. Здесь публика была спокойная, немногочисленная, богатая. Чаще всего попадались семейные пары. Расфуфыренные женщины торговались в лавчонках, их терпеливые мужья стояли рядом, обреченно наблюдая за капризами своих привередливых слабых половин.

Соня вошла в одну из таких лавочек, протолкалась к украшениям, выставленным в специальных столиках со стеклом, и стала жадно изучать соблазнительный товар. По соседству молодая красивая пани терзала продавца-еврея и своего немолодого, порядком уставшего мужа.

— Нет, — капризничала пани-полька, — это колье никак не подойдет к вечернему платью. Янчик, почему ты молчишь? Можешь ты хоть что-то посоветовать мне в этой жизни?

Потный Янчик неловко сопел, пытаясь выдавить из себя хоть что-то.

— Колье очень дорогое. Может, подберем другое вечернее платье?

— Мне нравится именно то, которое я выбрала! И не смей перечить! — топнула ножкой пани и обратилась к продавцу: — Пан Соломон, что вы мне посоветуете?

— Лучше, чем посоветует ваш муж, я вряд ли смогу это сделать. — Хитро улыбнулся Соломон и с готовностью перебросил внимание на Соню. — Что желает прелестная пани?

— Желаю этот перстень, — ответила та.

— Но он очень дорогой. У пани хватит денег на покупку?

— Вполне. — Соня достала из-под юбки украденный бумажник. — Я желала бы посмотреть несколько перстней.

— Желание покупателя — закон для продавца. — Хозяин открыл стекло столика. — Говорите, пани, на что еще обратили внимание ваши прелестные глазки?

— Вот на это, на это и это…

— Милая панночка, все, что вы показываете, очень дорогое удовольствие. — Ювелир внимательно посмотрел на девушку. — А вы не дочка ли покойного Лейбы?

— Нет, пан Соломон, я не дочка покойного Лейбы.

— А пан намерен когда-нибудь заняться мною? — возмутилась пани с колье.

— Непременно, пани. Пока юная прелестница будет выбирать перстни, я весь ваш.

Соня взяла первый перстень, надела на пальчик, повертела перед зеркалом, перед глазами. Сняла его, стала мерить второй. Краем глаза заметила, что продавец, занимаясь семейной парой, держит ее в поле зрения. Померив третий, высокомерно попросила:

— Когда пан Соломон освободится, я бы хотела посмотреть еще кое-что.

— Пару секунд, пани.

Соня отодвинула от себя перстни, принялась скучающе изучать другие украшения, выставленные в лавчонке. Капризная пани стала громко отчитывать вконец растерявшегося мужа:

— Больше я никуда не пойду с тобой! Вечно ты молчишь и жадничаешь! Я женщина, мне надо выглядеть хорошо! Тебе не должно быть стыдно выходить со мной в общество!

Муж молчал и потел. Наконец они ушли, так ничего и не купив. Продавец вернулся к молодой симпатичной девочке:

— Сколько вам лет, прелестница?

— Шестнадцать, — соврала Соня.

— Уже шестнадцать? — искренне удивился Соломон. — У панночки есть жених?

— Жениха нет, — улыбнулась в ответ Соня.

— Нет — так будет, — обрадовано растопырил пальцы продавец. — У меня для вас есть исключительная пара — это мой сын Мойша. Я обязательно вас с ним познакомлю! Вы ведь тоже иудейка?

— Разве не видно? — продолжала улыбаться Соня и попросила: — Эти перстни не убирайте, я еще не выбрала. Но я бы желала посмотреть вот эти четыре.

— У вас отличный вкус, панночка.

Соломон стал суетливо доставать из ящичка указанные перстни, а в это время в лавку вошли две шумные семейные пары.

— О боже! — обрадовано закричал продавец, увидев их. — Кто пожаловал в мою бедную лавочку! Неужели такие уважаемые люди оказали честь скромному Соломону?!

Продавец и гости стали обниматься и здороваться. Соня, перебирая перегни, незаметно бросила один из них в карман своей широкой юбки и повернулась к продавцу:

— Простите, пан Соломон, если позволите, я приду к вам в следующий раз. Глаза разбегаются, поэтому нужно посоветоваться с любимой мамочкой.

— Конечно, прелесть моя! — запричитал Соломон, сгребая перстни в ящичек. — В любой день, как только пожелаете. Вас буду ждать не только я, но и мой сын Мойша!

— Большое спасибо, пан Соломон, — с достоинством кивнула Соня и, покидая лавчонку, озорно подмигнула: — Привет Мойше!

Соня вбежала в прихожую дома и успела мельком увидеть незнакомого грузного мужчину лет сорока пяти в черной тройке, пьющего в гостиной чай из блюдечка. Фейга быстро оставила гостя и устремилась за Соней. Она взяла сестру за руку и потащила в соседнюю комнату.

— Это барон Лощинский, — зашептала она в самое ухо. — Богатый, интересный, не жадный. Ступай к нему и пококетничай.

Соня с недоумением смотрела на Фейгу.

— Зачем?

— Затем, что хватит сидеть на моей шее. Пококетничай, поулыбайся, дай потрогать за задницу. Он любит это.

Соня резко отодвинулась от сестры.

— С ума сошла! Он же противный!

Та перехватила ее за руку, крепко сжала кисть.

— Слушай, что я говорю. Отец умер, пора помогать семье. Пошла! — и резко подтолкнула в спину.

Сестры вернулись в гостиную, где находился барон. Соня остановилась напротив, уставилась на него нагло и с откровенной издевкой.

Тот отодвинул блюдечко, восторженно развел толстыми короткими ручками.

— Какая маленькая прелесть! — Он перевел взгляд на Фейгу. — Так это и есть ваша сестра, о которой говорят все соседи?

— Да, это моя сестра Шейндля, наша гордость, — кивнула Фейга.

— Сколько тебе лет, девочка? — спросил барон Соню.

— А сколько вам надо?

Гость расхохотался:

— Мне, детка, надо столько, чтобы ты была достаточно разумной и не задавала ненужных вопросов.

— Пан барон, — вмешалась Фейга, — девочка взрослеет не по дням, а по часам. И я гарантирую вам отсутствие всяких глупостей и бестактностей. — Повернувшись к сестре, она тихим жестким голосом велела: — Пригласи пана Лощинского в свою комнату и покажи, как хорошо ты играешь на фортепиано.

Соня молча развернулась и начала подниматься по лестнице. Барон поднялся с кресла и, получив одобрение Фейги, двинулся следом. Оглянувшись на сопящего и с трудом поднимающегося по крутым ступенькам немолодого господина. Соня тихо рассмеялась в ладошку.

В своей комнате девочка подошла к фортепиано, открыла крышку инструмента, уселась на стульчик и пробежалась пальчиками по клавишам. Барон остановился сзади, окинул взглядом изящную фигурку, перевел взгляд на ловко бегающие по клавишам тонкие пальцы. Провел ладонью по голове Сони, пробормотал:

— Какие пальчики! Их бы целовать, любить, кусать…

Девочка перестала играть, поднялась, растопырила пальцы перед лицом пана Лощинского.

— Пальчики у меня золотые, пан барон. Имейте это в виду.

— Имею, детка, — засопел тот, обхватил Соню за талию, стал страстно целовать ее руки, глаза, лицо. — Конечно имею! С ума сойду… Ничего не соображаю… Любимая, желанная…

Соня, со смехом отбиваясь, нащупала в боковом кармане его брюк цепочку, ловко оттянула кармашек и вытащила оттуда увесистые золотые часы. Быстро сунула их себе под юбку, резко оттолкнула барона:

— Что вы позволяете себе, пан барон!

— Деньги, золото, богатство… Требуй все, что захочешь, только позволь прикасаться к тебе, деточка, — продолжал бормотать тот, не в состоянии прийти в себя. — Не гони прочь, не отказывай! Ты не представляешь, какая ты восхитительная!..

— А что скажет ваша жена?

Барон оторопело уставился на нее:

— А почему она должна что-то говорить?

— Вы не любите ее?

— С чего ты взяла?

— Тискаете меня!.. Вам что, жены не хватает?

Пан Лощинский в крайнем смущении отступил на пару шагов, растерянно пожал пухлыми плечами:

— Жены, конечно, хватает. Но… ты такая молоденькая, восхитительная.

Соня подошла к нему:

— Тогда женитесь на мне. Вы мне нравитесь. Толстенький, богатенький, я люблю таких.

Она попыталась обнять барона, но он оттолкнул ее, суетливо полез во внутренний карман сюртука, достал мятую ассигнацию и протянул девочке.

— Купи себе вкусностей. Но только твой язычок должен быть за замком. Пусть все останется между нами.

И скатился вниз по ступенькам.

Соня постояла некоторое время в улыбчивой задумчивости, достала из-под юбки тяжеленные золотые часы, спрятала их за стопку нотных тетрадок. Села за фортепиано, взяла несколько аккордов и тут услышала шаги на лестнице — кто-то поднимался к ней наверх.

Это была Фейга. Она подошла к девочке сзади, некоторое время слушала музыку, затем изо всех сил ударила сестру по голове.

Соня вскочила, но все же удержалась на ногах, шагнула к старшей сестре, крепко сжав кулачки:

— Ненавижу тебя.

— Я тебя не меньше. Но учти, буду ломать, пока не сделаю послушную шлюшку, приносящую доход семье.

Внизу хлопнула входная дверь, и до слуха сестер донесся бодрый голос мачехи:

— Девочки, вы дома? Чем вы там занимаетесь?

— Разучиваем новый этюд на фортепиано! — весело ответила Фейга. — У вас к нам разговор, пани Евдокия?

— Не пани Евдокия, а мама. Спускайтесь, надо кое о чем посоветоваться.

Мачеха была слегка подшофе. Она сидела на стуле вытянув ноги и насмешливо смотрела на спускающихся по скрипучей лестнице девушек. На столе перед ней стояла бутылка вина и стакан.

Когда девушки послушно уселись за стол, Евдокия налила себе вина и сделала пару глотков.

— Первое: будете грызться как собаки, воспитывать начну я. И тебя, малая, и тебя, дылда.

Фейга дернулась было от оскорбительного обращения, но мачеха жестко взглянула на нее и кивнула на стул:

— Сидеть! И запомните, стервы, в доме должны быть любовь и порядок! — Она сделала еще глоток. — Теперь по делу. — Евдокия остановила глаза на старшей сестре. — Дом пани Елены наш. Деньги я уже внесла.

— Значит, пани Елена уехала? — тихо поинтересовалась Соня.

— Уедет. Завтра, — ответила Евдокия, продолжая смотреть на Фейгу. — Ты, Фейга, будешь вести этот дом. Это будет салон для избранного общества.

— Ни один уважаемый пан не пойдет в такую халупу. Дом надо привести в надлежащий вид, — возразила Фейга.

— Приведем. Но прежде надо привести в надлежащий вид тебя, милая. Подойди к зеркалу, глянь на себя: халда халдой! — Мачеха достала из ящика бюро пачку крупных купюр и положила на стол. — Хорошая одежда, вкусный парфюм, дорогие украшения — вот что должно отличать хозяйку салона от прочей публики!

— Я тоже буду при салоне? — спросила Соня.

— Ты будешь при муже, — посмотрела на нее мачеха. — Завтра нам нанесет визит пан Школьник с сыном, думаю, парень тебе понравится.

— Но мне только пятнадцать, — попыталась возразить Соня.

— Детка моя, тебе не «только» пятнадцать, а уже пятнадцать. А через месяц будет целых шестнадцать.

— Но, может, пусть Сура до замужества попрактикуется в салоне? Там будут интересные мужчины, — неуверенно заметила Фейга.

Евдокия рассмеялась:

— Одно другому не помешает. Салон — отдельно, муж — отдельно.

Соня вышла за ворота и побрела знакомой дорогой к дому своей учительницы. Девочка остановилась возле продуктовой лавки, она наблюдала, как грузили в повозку вещи отъезжающей пани Елены, как нанятые люди торопливо и деловито выносили чемоданы, тюки и негромоздкую мебель. Как пани Елена ставила у повозки аккуратно упакованные коробки с самыми ценными и хрупкими предметами.

Соня стояла как завороженная, и по ее щеке медленно сползала слезинка.

Девушка не спеша брела по жаркой пыльной улице, провожала бессмысленным взглядом людей, лавки, проносящиеся повозки. Неожиданно Соня увидела что-то знакомое в фигуре ладно одетого мужчины, который с достоинством и спокойствием пересек улицу и вошел в винную лавку. Она узнала его — это был тот самый пан офицер из полиции, который избил ее отца до смерти. Соня напряглась и быстро вошла следом за офицером в лавку.

Тот стоял у длинной винной полки, выбирая подходящий напиток. Девушка подошла к нему вплотную и тоже принялась изучать бутылки со спиртным. Пан офицер с раздраженным недоумением взглянул на нагловатую девушку, отодвинулся на шаг. Соня выждала какое-то время и снова придвинулась к мужчине. Полицейский выбрал наконец нужное вино, достал из заднего кармана брюк бумажник, расплатился за покупку, сунул бумажник на прежнее место и повернулся, чтобы уйти. Девушка быстро и ловко протянула руку, запустила изящные пальчики в офицерский карман и снова уставилась на полки с бутылками.

Когда пан офицер ушел, Соня не спеша засунула бумажник под кофточку и тоже покинула винную лавку.

На следующий день повозка пана Школьника вкатилась во двор дома покойного Лейбы. Будущий свекор и будущий муж торжественно проследовали в гостиную.

Сын пана Школьника оказался тощим прыщеватым молодым человеком двадцати лет, неуверенным в себе и стеснительным. От зажатости Шелом методично щипал себя за худые ляжки, бросал короткие огненные взгляды на красивую Соню, смущенно слушал велеречивый монолог отца. Отец, напротив, был невероятной упитанности, он сидел в кресле расслабленно, по-домашнему, с удовольствием пил из блюдечка чай и с еще большим удовольствием держал речь перед молоденькой девушкой и принаряженной Евдокией.

— …Сын у меня единственный, он моя надежда и счастье. Для меня, пани Евдокия, теперь главная цель жизни — найти Шеломчику красивую и верную жену. Мы очень долго приглядывались к всевозможным девушкам и вот, похоже, пригляделись. Вы сами видите, мальчик у меня прелестный — стеснительный и нежный. Несмотря на то что ему уже двадцать, он до сих пор не имеет представления, откуда берутся дети! — Отец повернулся к сыну, ласково посмотрел на него. — Скажи, Изя, ты ведь действительно уверен, что деток находят в капусте?

— Нет, не всегда… — покраснел юноша. — Иногда их там почему-то не находят.

Фейга, до этого понуро стоявшая в дверном проеме, фыркнула. Мачеха сурово взглянула на нее, но, увидев, что пан Школьник громко рассмеялся, тоже хохотнула.

Соня молчала, внимательно и спокойно изучая прыщеватого жениха.

— Вы видите, какая чистота и наивность! — хлопнул толстыми ладонями Школьник-старший. — Надеюсь, ваша Сурочка столь же девственна и также считает, что мы все вышли из капусты?

Он развернулся к девушке, внимательно уставился на нее.

— Что скажешь, девочка?

— Вы, наверно, из капусты, а я уж точно из крапивы, — ответила Соня под общий хохот.

— Умница, прелестно ответила! — радовался отец жениха. — С такой женой мой Шелом точно не пропадет! — И повернулся к Евдокии: — Если вы не против, пани Евдокия, пусть наши детки поворкуют один на один.

— Пусть поворкуют, — согласилась мачеха. — Софочка, покажи кавалеру свою комнату!

Соня и Шелом молча стояли друг против друга. Юноша не знал, с чего начать разговор. Соня же, наоборот, ждала его инициативы, смотрела внимательно и насмешливо. Наконец девушка не выдержала, взяла его руку, посадила чуть ли не силой на стул. Сама устроилась напротив.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она прямо.

Шелом нервно сглотнул и кивнул.

— Очень.

— Ты мне тоже, — соврала Соня. — Поэтому поступаем так: отец твой богатый?

— Конечно. У нас акции пяти шахт! — не без гордости сообщил юноша. — И еще несколько ювелирных лавок.

— Значит, буду жить у вас.

— Ты так решила?

— Я так решила. Терпеть не могу свою мачеху.

— А я своего папу люблю, — признался парень.

Соня строго посмотрела на него.

— Это плохо. Придется выбирать — между мной и папой.

— Почему?

— Одинаково любить двоих невозможно.

Шелом растерянно привстал.

— Я буду любить сразу двоих. И тебя, и…

Договорить он не успел. Соня приложила ладошку к его губам:

— Посмотрим. — Она тоже поднялась. — Ну что, говорим, что согласны?

— Да.

Они двинулись к двери, и Соня придержала Шелома.

— А ты очень ревнивый?

— Это как? — не понял тот.

— Будешь злиться, если я буду ходить, скажем, в гости к своей сестре?

— К сестре — не буду. А к другим… К другим — буду.

Соня рассмеялась, слегка потрепала его по щеке.

— Но тебе придется месяц потерпеть, ревнивец, пока мне стукнет шестнадцать!

Подвенечное платье, в котором Фейга уже не однажды выходила замуж, Соне было велико. Невеста стояла на стуле посреди гостиной, а вокруг нее колдовала Фейга, держа в руке иголку, а в зубах — булавки с цветными головками. Мачеха сидела за столом, традиционно попивала вино, наблюдая за процессом подгонки платья. Фейга рассказывала:

— Папочка купил мне это платье пять лет тому назад, когда выходила замуж за первого своего мужа Йосю Циммермана. Тогда оно было совершенно белое, почти прозрачное. Когда Йосик увидел меня в этаком наряде, он просто озверел и едва дотерпел до ночи! Боже, что он вытворял со мной, что выделывал! Хотя и второй муженек, Веня Кугельман, тоже не отличался особой нравственностью в постели. Знаете, что он придумал? Вы даже не можете себе представить, какие кульбиты он выделывал…

— Надеюсь, ты не станешь демонстрировать сейчас эти кульбиты? Девочка может этого не вынести, — попробовала остановить ее Евдокия.

Фейга рассмеялась:

— Ой, я вас умоляю, пани Евдокия! Эта девочка в скором времени выкрутит такие кульбиты, что дай бог нам с вами вынести это! — и шутливо ущипнула сестру за бок. — Или я не права, сестренка?

Соня недовольно убрала ее руку и с сияющей улыбкой ангелочка посоветовала:

— Подшей повыше левый край. Иначе я загребу всю пыль на дороге.

День был пасмурным, сыпал мелкий дождь. Городское кладбище выглядело пустынным и унылым.

Соня, стоя возле могильной плиты, под которой были похоронены отец и мать, едва слышно шептала:

— Дорогая мамочка, дорогой папа… Извини, папа, но я буду говорить с мамочкой. Мне так плохо, так одиноко без тебя. Ты мне опять приснилась, и я опять во сне плакала. Через три дня я выйду замуж, так хочет Евдокия и Фейга. Мне жених совсем не нравится, но выхода нет. Я стану женой тощего и глупого Шелома. А вот пани Елена уехала. Уехала навсегда. И я теперь одна. Совсем одна, мамочка…

Свадьбу Сони и Шелома справляли в ресторане при постоялом дворе. Ресторан был большой и светлый, гостей собралось не менее ста человек, причем публика пришла самая разнообразная — от ортодоксальных чопорных иудеев в черных шляпах и с пейсами до польских панов, веселых, шумных, бесцеремонных, быстро пьянеющих.

Соня, прелестная и юная, сидела во главе стола, рядом с ней сопел и краснел от счастья и стеснения Шелом. По бокам от жениха и невесты, соответственно, расположились их родственники.

Из Евдокии вовсю лезла украинская сочность и сексуальность, Фейга была томной и соблазнительной. Время от времени она бросала взгляд на красивого и, видимо, состоятельного поляка, сидящего напротив. Пану томная еврейка определенно нравилась, он время от времени приподнимал фужер с вином, давая понять Фейге, что не прочь продолжить знакомство. Рядом с паном Школьником сидела его жена, мать Шелома, пухлая, клюющая носом дама, которая много и вяло ела и ни с кем не общалась.

Отец жениха, быстро захмелев, перетягивался через своего сына, пытался объясниться с невесткой:

— Девочка, дочечка моя! Я не был знаком с твоим папой и сожалею об этом. Но убежден, что он был бы очень доволен твоим выбором. Ты будешь жить у нас, как у индюшки под крылышком, и ни в чем не будешь нуждаться. Главное же, а это самое главное, чтоб ты любила нашего Шеломчика, была ему верной и преданной женой!

— Папа! — не выдержал Шелом. — Ты мне изгваздаешь своей вилкой весь костюм!

— Тебе не совестно, Шелом? — удивился пан Школьник. — Не совестно прерывать папу какими-то глупостями, когда он говорит твоей жене о серьезных вещах! Изгваздаю этот костюм — куплю другой! Но никогда не смей перебивать папу!

— Извини, папа.

— Паны и Панове! — закричал пожилой еврей, ведущий свадьбу. — Думаю, настало самое время выпить за пана Школьника и очаровательную пани Школьник — отца и маму счастливого Шелома! Папе и маме всегда везло друг с другом, так пусть теперь повезет и молодым в гнездышке, которое для них свили родители! Лыхаем, панове!

Все поднялись и выпили. Соня неожиданно увидела среди гостей пана Лощинского, того самого, что не так давно приходил в их дом с определенным предложением. Рядом с Лощинским сидела его жена, худенькая тусклая пани. Сам же неудачливый ухажер не сводил с юной невесты жадного взгляда, сгорая от желания и страсти.

— На кого ты смотришь? — шепотом спросил Шелом, склонившись к Соне.

— Так… На гостей, — пожала она плечиками. — Какие разные и какие противные.

— Кто, например?

— Например, вон тот, — кивнула Соня на пана Лощинского.

— Что ж в нем противного? — поднял брови Шелом. — Это мой дядя, брат мамы.

Соня мило и удивленно рассмеялась.

— Я пошутила! Я знала, что этой твой дядя! Милый, очаровательный пан!

В это время пан Лощинский покинул свое место и направился к молодоженам.

Фейга, увидев его маневр, на миг напряглась, но быстро уловила взгляд младшей сестры и поняла, что беспокоиться не следует.

Пан Лощинский подошел к молодоженам, взял руку Сони, поднес к сочным жирным губам.

— Дорогой племянник, у тебя восхитительная жена.

— Вы тоже ей понравились, — обрадовался жених.

— Вот и прекрасно. Позволь преподнести вам скромный подарок. — Он извлек из кармана плотный бумажный пакет, положил на стол. — Пусть твоя женушка купит на эти деньги такое украшение, которое по красоте не уступало бы ей самой.

Соня подняла на Лощинского смущенный взгляд, тихо произнесла:

— Благодарю вас, пан. Постараюсь выполнить ваше пожелание.

Оркестр громко заиграл веселую мазурку, гости дружно поднимались с мест, пускаясь в пляс.

Шелом тоже поднялся, взял Соню за руку и повел ее в общий круг. Она послушно поддавалась ему в танце, скользила взглядом по сидящим за столом: Евдокии и Фейге, пану Школьнику и его жующей жене, но чаще всего ее взгляд пересекался с бессовестным и откровенным взглядом пана Лощинского.

Шеломчик рыдал на супружеском ложе. Рыдал безутешно и взахлеб. Переворачивался с живота на спину, хватался за курчавую голову, вытирал слезы белой длинной сорочкой, бормотал что-то неразборчивое и горькое.

— Я умру от стыда! Не вынесу этого позора! Я не мужчина… Я слабое животное. Ты должна презирать меня! Ненавидеть! Смеяться! Прости меня… Прости, любимая!

Соня молча стояла в ночном полумраке возле широкой кровати, с удивлением и брезгливостью наблюдая за истерикой юного мужа, и отцепляла его пальцы, которыми он хватался за ее пеньюар.

Шелом рухнул с постели, встал на колени, поднял руки к жене.

— Только не уходи! Не бросай меня! У меня получится! Обязательно получится! Все от волнения! Я же никогда не был с женщиной. Не уходи, прости меня! Единственная, любимая, незаменимая Шейндля!

Соня решительно взяла его за тощие плечи, заставила сесть на постель.

— Все, успокойся. Слушай меня. Ты можешь выслушать меня, идиот? Вытри сопли. Слюни вытри! — Взяла край простыни, вытерла лицо мужа. — Вот так… И больше не реви.

— Но мне стыдно! — с трудом сдерживая рыдания, произнес Шелом.

— Стыдно перед чужими людьми, а здесь чужих нет. Здесь все свои. — Соня чмокнула его в мокрую голову. — Теперь слушай меня. Такое бывает со всеми мужчинами, особенно в первую ночь. Но после первой ночи будет вторая, будет и третья… Так что спешить нам особенно некуда. Понял?

— А ты откуда знаешь, что такое бывает в первую ночь? — подозрительно нахмурился муж.

Соня откинулась назад, насмешливо уставилась на парня.

— Угадай!

— У тебя уже был кто-нибудь?

— Нет, ты, Шелом, все-таки идиот. Причем полный. Сестра рассказывала, Фейга!

— А зачем она тебе это рассказывала?

— Шелом, я сейчас дам тебе по морде! — Соня встала с кровати, обошла ее вокруг, легла с другой стороны, натянув на себя простынку.

Шелом посидел какое-то время в одиночестве, потом тоже лег. Попытался притронуться к жене, она резко отбросила его руку.

Он затих, и спустя некоторое время снова послышались его сдавленные рыдания.

— Детки, как вы там? У вас все хорошо? — послышался снизу голос пана Школьника.

— Все хорошо, пан Школьник! — крикнула в ответ Соня. — Ваш сын просто молодец!

— Ну и слава богу, слава богу… Он у нас мальчик хороший.

В доме снова стало тихо, и в тишине Шелом строго прошипел:

— Не смей моего папу называть паном. Он тебе папа, а не пан. Папа! Поняла?

Соня молчала.

— Ты поняла, спрашиваю? — не унимался Шелом. — Почему молчишь?

— Потому что сплю.

По брусчатой улице городка неслась изящная двухколесная пролетка, в которой восседала Соня. Теплый ветер бил в лицо, развевал волосы, заставлял улыбаться жизни, прохожим, городку.

Пролетка остановилась возле дома покойного Лейбы, Соня расплатилась с извозчиком, легко соскочила на брусчатку и быстро вошла в ворота. Пересекла двор, так же торопливо юркнула в дверь родного дома. В гостиной ее ждала Фейга. Приложив палец к губам, она указала наверх, на второй этаж. Соня с пониманием кивнула, взяла сестру за локоть, отвела в глухой уголок гостиной, капризно топнула ножкой, прошептала:

— Но я не хочу быть с ним. Не хочу! Старый, толстый. Он мне противен!

— А тебя никто и не заставляет быть с ним. Повертись, поулыбайся, пообещай, раскрути на хорошие деньги. Ты что, совсем глупенькая?

— Он жадный.

— Он богатый, детка. Очень богатый.

— Ты говорила — не жадный. А он жадный!

— Все богатые — жадные. Это правило, девочка. Добрых богатых не бывает.

— Ну и зачем он мне?

— Он влюблен в тебя. У него в городе восемь ювелирных лавок! Любые бриллианты даст, лишь бы потрогать такое молодое нежное тело.

Фейга со смехом приобняла сестру за талию, но та оттолкнула ее.

— Ну да. Трогать будет и думать — как бы ничего не дать.

— Когда мужчина хочет женщину, мысли из головы опускаются вниз, совсем в другое место, — поучительно сказала старшая сестра и подтолкнула девушку. — Ступай.

Уже поднимаясь по лестнице на второй этаж. Соня оглянулась и насмешливо сообщила:

— Но ведь он родной дядя моего Шеломчика!

— Вот и прекрасно, — засмеялась Фейга. — Укрепляй родственные отношения!

Соня вошла в спальную комнату, стараясь держаться как можно спокойнее. Пан Лощинский при виде прелестной девушки привстал с кресла, сделал неуверенный шаг навстречу:

— Боже… Какая прелесть… Какая красота…

Соня стояла возле двери спальни, смотрела на барона.

Тот сделал еще шаг, девушка жестом остановила его.

— Не подходите пока. Сначала поговорим.

Пан Лощинский согласно кивнул.

— Вы правда влюблены в меня? — спросила Соня.

— Кто вам сказал, детка? — удивился барон.

— Сестра, Фейга.

— Ну… — замялся гость. — Наверно, она почти права. Я без ума от вас.

— И что вы от меня хотите?

— Любви.

— Но вы ведь знаете, что я замужем?

— Конечно знаю. Я тоже женат.

— Я замужем за вашим племянником, пан барон!

Тот приблизился к ней и мурлыкающим голосом произнес:

— Откажешь мне — обидишь племянника.

Соня засмеялась, подошла к нему поближе.

— То есть вы хотите стать моим любовником?

— Именно так, — серьезно согласился пан Лощинский.

— Но за любовь надо платить.

— Не отрицаю. Сколько вы хотите?

— А сколько вы можете? — Соня насмешливо смотрела на вдруг вспотевшего мужчину.

— Все относительно. Не могу же я подарить вам целую ювелирную лавку!

— Почему — не можете? У вас же их целых восемь.

— Но это слишком!

— Слишком за любовь? — искренне удивилась Соня.

— Нет, я о ювелирных лавках. Было восемь, станет семь. Как я объясню жене, родственникам, друзьям?

— Да, это проблема, — девушка ласково потрепала барона по полным щекам, развернулась, направилась к двери. Возле порога она остановилась. — Подумайте, как вы все это объясните. У вас есть время. — И с достоинством покинула спальню.

Вечером неширокая главная улочка городка превращалась в своеобразное модное дефиле, в демонстрацию нарядов, украшений, причесок. Сюда выходили целыми семьями, все друг друга знали и раскланивались. Мужчины несли себя подчеркнуто высокомерно и несуетливо. Женщины же наоборот — стреляли по сторонам глазками, от чего-то столбенели и чуть ли не падали в обморок, а от чего-то хихикали, чувствуя свое очевидное превосходство.

Соня, одетая в изящное нежно-розовое платье, шла под руку с Шеломом. Она чувствовала на себе внимательные взгляды как мужчин, так и женщин, улыбалась им спокойно и приветливо. Шелом гордо и нежно поглядывал на молодую эффектную жену. Следом за молодыми шагали родители Шелома. Пан Школьник был одет в черную тройку, которую украшали карманные часы с крупной золотой цепочкой. Пани Школьник, не обладавшая ни вкусом, ни внешностью, нацепила на толстое тело яркое красное платье и смотрела на встречных с высокомерной насмешкой.

— На тебя все смотрят, — прошептал Соне молодой муж. — Ты самая красивая.

— Мне нравится, что ты это заметил, — спокойно ответила она.

Они шли дальше, и Соня увидела поодаль мощную фигуру пана Лощинского. Он тоже заметил ее, едва заметно раскланялся и исчез в толпе. Неожиданно навстречу им выплыла пара, Евдокия и Фейга. Мачеха была увешана невероятным количеством украшений — золотом, серебром, драгоценными камнями — и чем-то смахивала на безвкусно наряженную новогоднюю елку. На Фейге было подчеркнуто скромное черное платье, и это выгодно выделяло ее в общем потоке гуляющих. Женщины увидели молодоженов, расплылись в улыбке и двинулись им наперерез.

— Матерь божья! — воскликнула Евдокия, целуя падчерицу. — Какая ты у нас, оказывается, красотка! Забыла родственников, не заходишь. Что случилось, девочка?

— Окунулась в богатство и никак не может из этого дерьма вынырнуть, — бросила Фейга, тоже целуя сестру.

Пока мачеха лобызалась и щебетала с Шеломом, а потом с паном и пани Школьник, Фейга, оттащив Соню в сторонку, довольно зло спросила:

— Послушай, сестра. Ты что, правда, забыла родственников?

— Мне не нравится твой тон, — жестко ответила Соня.

— А мне не нравится твое хамство! Тебя зачем выдали замуж за этого урода?

— Ну и зачем? — насмешливо переспросила младшая.

— А затем, чтоб помогать семье. Мачеха без дохода, я тоже пока на мели.

— А дом для «избранного» общества?

— Дом надо еще раскрутить. И ты, красотка, должна там появляться. Работать то есть!

— У меня муж ревнивый.

— Муж у тебя — идиот! Специально такого выбирали. Поэтому не забывай о семье и готовься к выходу в свет. Про тебя, кстати, регулярно спрашивает пан Лощинский. А с этого борова есть что взять.

К ним подошел Шелом, аккуратно взял жену под руку.

— Извините, мы пойдем.

Фейга громко рассмеялась:

— В кроватку торопишься? — Она похлопала его по щеке. — Понимаю тебя, парень. Жена у тебя — ягодка! Но смотри, чтоб не набил оскомину. Сладкое быстро приедается.

Парень смущенно оглянулся на родственников, на Евдокию, неожиданно заявил:

— Мне Шейндля не приестся. Я люблю ее.

Они двинулись дальше и шли некоторое время молча.

— Тебе сестра испортила настроение? — заглянул в лицо жене Шелом.

— С чего ты взял?

— Вижу. О чем вы разговаривали?

— Потом скажу, дома.

— Что-то сильно нехорошее?

— Дома.

Соня лежала в постели и, не мигая, смотрела огромными черными глазами в потолок. Она молчала. Вид у нее был сильно расстроенный, едва ли не больной. Шелом сидел на краю кровати, внимательно и тревожно глядя на жену.

— Почему ты молчишь? — спрашивал он, касаясь ее бледной руки. — Что случилось, Шейндля?

Молодая жена продолжала молчать, не сводя глаз с темного потолка.

— Я твой муж, и ты должна со мной советоваться. Какие проблемы, любимая?

Соня отрицательно повела головой, на глазах выступили слезы.

— Проблемы есть, но ты их не решишь, Шеломчик.

— Почему? Они касаются тебя?

— Они касаются моих родственников — сестры и мачехи.

— С ними что-то случилось или они чего-то хотят?

Соня помолчала, тяжело вздохнула:

— Они хотят, чтобы мы помогли им.

Шелом на мгновение удивленно замер.

— Они хотят денег?!

— Да, они хотят денег, — тихо и виновато ответила Соня.

Муж помолчал какое-то время, что-то просчитывая, потом поинтересовался:

— И сколько они хотят?

По щекам Сони потекли слезы, она стерла их рукавом ночной сорочки, отрицательно покачала головой.

— Не надо. Я не хочу об этом.

— Почему? — набычился Шелом.

— Это поссорит нас. Деньги всегда ссорят. Даже близких людей.

— Я прошу сказать, сколько они хотят денег, — не отставал муж.

— Они хотят, чтобы ты на их имя положил ренту в несколько тысяч. На эти доходы они смогли бы более-менее сносно жить. — Соня приподнялась, нежно обвила слабой рукой шею мужа. — Ты ведь у меня богатый?

— Богатый не я, богатый мой отец, — ответил Шелом, аккуратно снимая руку с шеи.

Жена обиженно отстранилась.

— Значит, мы с тобой бедные?

— Нет, не бедные, мы богатые! Но рентой занимается мой отец.

Соня укоризненно посмотрела ему в глаза, тихо прошептала:

— Я знала, что этот разговор лучше не начинать. Извини… — Она повернулась на бочок, обхватила голову руками и стала едва слышно плакать.

Шелом тоже забрался на постель, стал виновато целовать расстроенную жену, бормотать:

— Прости, любимая! Я сделаю все, что ты скажешь! Прости.

— Оставь меня.

— Я дам им денег. Только прошу, не плачь. Скажи, сколько им дать?

— Не знаю. Дай сколько хочешь.

Муж сполз с постели, вынул из кармана пиджака бумажник, отсчитал несколько купюр.

— Этого хватит?

Соня повернулась к нему, оценила сумму, презрительно усмехнулась:

— Пошел вон.

— Мало?

— Вон, сказала! И больше не прикасайся ко мне!

— Но, любимая, я еще не так много зарабатываю, чтобы давать твоим родственникам тысячи! — Он снова полез в карман, достал пару крупных купюр. — Хорошо, передай им это. Это большие деньги. Очень большие! Но чтоб в ближайшие полгода они к нам не обращались. Чтоб не попрошайничали.

Соня крепко обняла его, прижалась, стала целовать:

— Самый любимый… самый добрый… самый единственный… спасибо тебе. — Вдруг она стала серьезной, строгой и сообщила: — У нас будет ребенок. — Увидела широко распахнутые глаза Исаака и подтвердила. — Да, Шеломчик. Ты скоро станешь папой.

В гостиной уже ставшего ей чужим дома Соня застала только Евдокию. Та как раз перебирала в сундуках разное тряпье. Увидев падчерицу, удивленно уставилась на нее:

— Что стряслось?

Соня решительно прошла в комнату и, рухнув на стул, в упор посмотрела на мачеху. Мачеха тоже не сводила с нее удивленного взгляда.

— Неужели выгнали?

— Почти, — ответила с издевкой падчерица. — С трудом отбрехалась!

— За что ж, интересно?

— За ваше попрошайничество.

— А что я у тебя просила?

— Денег. Фейга просила. У Школьников. Думаю, с вашего согласия!

Со второго этажа послышались тяжелые шаги — это спускалась Фейга.

— Шейндля, ты, что ли?

— Она, — ответила Евдокия. — Говорит, что мы что-то просили у ее идиота Шелома!

— Допустим, просили. Помощи… — Старшая сестра спустилась вниз, остановилась напротив гостьи. — И что? Принесла что-нибудь?

— Принесла, — ответила та, — предупреждение. Мой муж и мой тесть предупредили, чтоб в будущем вы обходили их дом пятой дорогой. Иначе у вас возникнут проблемы с полицией.

Соня встала, уверенно направилась к выходу.

— Это твоя благодарность родному дому? — крикнула ей вслед мачеха.

Девушка остановилась, вынула из кармана мелкую купюру, положила на столик возле двери.

— Этого вам пока хватит. Но меня забудьте на время. Я появлюсь, когда надо будет.

В разгар дня в огромном доме Школьников оставались лишь слуги и беременная Соня. Прилежная жена, она сидела в своей комнате за роялем, проигрывая какой-то этюд. Не услышала, как вошел барон Лощинский и остановился за ее спиной. Несколько секунд барон слушал музицирование, смотрел на изящные хрупкие плечи девушки, на легкие, быстро бегающие по клавишам пальцы. Соня почувствовала чье-то присутствие, оглянулась и от неожиданности вздрогнула.

— Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?

Пан подошел к ней, взял в ладонь длинные пальчики, поднес к губам.

— Дома пусто, одна прислуга… А я как-никак родственник вашего мужа. — Поцеловал Соне ладонь и сообщил: — Я обдумал ваше предложение, детка. Я готов передать вам акции одного из моих магазинов. Но под соответствующий договор.

— Договор подпишет нотариус? — Соня насмешливо смотрела на него.

— Представьте. Я подарю вам магазин как жене своего племянника. Но вы на долгие годы останетесь моей любовницей.

Соня подумала, пожевала губами:

— И когда должна состояться сделка?

— Хоть завтра.

— Нет, — отрицательно покрутила она головой. — Через девять месяцев. Если это вас устраивает.

— Вы беременны?

Соня не ответила, она молча смотрела на Лощинского.

— Я ненавижу своего племянника, — произнес он. — Он отнял у меня самое лучшее. Мечту!

Барон развернулся и быстро покинул спальню.

Поздним вечером Соня расслабленно брела по плохо освещенным улочкам городка, в отрешении и покое смотрела на освещенные окна домов, на закрытые лавчонки, на прохожих. Живот Сони уже довольно заметно округлился, походка стала осторожной и неторопливой, лицо спокойное и нежное. Она дошла до бывшего дома пани Елены, остановилась на приличном расстоянии и с этого места начала наблюдать за происходящим.

Окна на обоих этажах горели ярко и зазывно, к раскрытым воротам подъезжали повозки и фаэтоны, из которых выходили разодетые гости, до слуха доносились смех и музыка. Вдруг из дома выбежала Фейга, лично встречая важного гостя, и Соня узнала в этом госте пана Лощинского. Когда они скрылись в доме. Соня повернулась и не спеша побрела в обратном направлении, осторожно неся наливающийся жизнью живот.

Шелом сидел в гостиной, слышал отчаянные крики Сони и кусал до крови тонкие губы.

Рожать было больно. Соня изо всех сил сжимала кулачки, до крови впиваясь пальцами в ладони, и старалась не кричать, хотя крик сам по себе вырывался из горла. Вокруг суетились повивальные тетки, наполняли водой и подставляли тазики, объемные кастрюли, рвали на большие куски белые простыни. Наконец раздался пронзительный крик родившегося ребенка, и одна из повивалок громко сообщила:

— Девочка! Хвала Богу и всем святым!

В комнате стало весело и легко. Новорожденную срочно отнесли в соседнюю комнату, стали ополаскивать, кутать в пеленки. Саму же роженицу тоже начали приводить в порядок. Соня устало и равнодушно смотрела на лица теток, возившихся вокруг нее, спекшимися губами негромко попросила:

— Я посплю, и принесите девочку ко мне… — И после паузы: — Я назову ее Елена.

Она повернула голову и увидела вошедшего в комнату Шелома. Он влюблено смотрел на нее и тихо плакал.

В день смотрин дом Школьников был полон гостей. Казалось, посмотреть на новорожденную пришел весь городок.

Соня, одетая в белое кружевное платье, сидела в широком кресле, держала в руках крохотную дочку и с милостивой улыбкой принимала подношения. Подносили много и богато. Серебряную и золотую посуду, деньги, свернутые трубочкой, красивое постельное и нательное белье, дорогую мебель.

В сторонке толкались Евдокия и Фейга, бросая время от времени взгляды на родственницу. Пан и пани Школьник стояли рядом с невесткой, благодарно пожимали руки дарившим, низко кланялись. Шелом стоял по другую сторону, тоже пожимал руки, но все его внимание было обращено на любимую жену. В общем шуме слышалось:

— Поздравляем, пани и пан Школьник!

— Шелом, следующим должен быть мальчик!

— Шейндля, ты после родов еще больше похорошела!

— Посмотрите, какая красивая пара! Они специально рождены друг для друга!

— А как назовут девочку?

— Конечно, еврейским именем! Сарочкой, например! Очень красивое имя — Сарочка!

— Говорят, Шейндля хочет назвать ее Еленой!

— О боже… Как будет бедная девочка жить с таким именем?!

В толпе присутствующих возник барон Лощинский. Он был без супруги и прямиком направился к Соне. Присутствующие с интересом расступились. В правой руке барон держал изящную коробочку, перевязанную ленточкой, левой рукой взял пальчики молодой мамы, поднес их к губам.

— Поздравляю вас, пани Шейндля! Вы стали еще восхитительнее! — Он передал девушке коробочку. — Надеюсь, это колье не померкнет на вашей изящной шее!

— Хочу посмотреть! — капризно потребовала Соня.

— Ваше слово — закон.

Барон неторопливо развязал ленточку, вынул из коробочки жемчужное колье, и присутствующие ахнули. Колье было невероятно красивое и дорогое, оно переливалось всеми цветами радуги. Пан Лощинский приложил его к шее девушки и отступил на шаг, давая возможность присутствующим полюбоваться. Чета Школьников без особого одобрения смотрела на подарок барона. Недовольно нахмурился Шелом. Соня передала ребенка дородной няньке и приподнялась в кресле.

— Панове! — обратилась она к собравшимся. — В вашем присутствии я хочу поблагодарить пана Лощинского за подарок, о котором я мечтала всю свою жизнь!

И поцеловала барона в щеку.

Дом Школьников блаженствовал в объятиях Морфея. Большие часы в углу гостиной пробили час ночи. Соня тихонько поднялась с постели, на цыпочках прошла к двери, ведущей в соседнюю спальню, и осторожно приоткрыла ее: муж спал на кровати, разбросав руки и громко храпя. Девушка натянула юбку, набросила на плечи кофту, сунула ноги в мягкие туфли, по ковровой лестнице спустилась на первый этаж. Неожиданно, видно заслышав шаги, из детской вышла сонная крупнотелая кормилица.

— Как девочка? — шепотом спросила Соня.

— Недавно покормила, спит. — Няня удивленно смотрела на хозяйку. — А вы куда, пани?

— Не спится. Подышу свежим воздухом, — ответила та и направилась к выходу.

Торопливыми шажками Соня обошла вокруг дома, через огород пробралась к калитке, выходящей к реке. Было темно, прохладно, влажно. Квакали лягушки, временами вскидывалась в речке крупная рыба.

От реки навстречу Соне двинулась высокая крупная фигура, это был пан Лощинский. Он с ходу обнял девушку, крепко прижал. Соня рассмеялась:

— Раздавишь.

— Любимая, ненаглядная, самая лучшая!

Девушка отстранилась.

— Я совсем ненадолго.

— Не отпущу тебя. Я схожу с ума, — еще сильнее прижал ее барон. — Ты моя… Моя!

Она опять рассмеялась.

— Не твоя. Мужняя! — чмокнула в щеку. — Мне пора. Не дай бог муж проснется!

— Он спит?

— А что ему еще остается?

— Боже, как можно спать, если такая красотка рядом? — Пан отпустил ее, заглянул в лицо. — Хочешь, я украду тебя?

— Не хочу.

— А что ты хочешь?

— Жить. Любить. Наслаждаться. — Лукаво взглянула на пана. — Ты сегодня без подарка?

— С подарком! Обязательно с подарком! — Лощинский полез в карман, достал сафьяновую коробочку с украшением. — Это должно тебе понравиться!

— Пан барон как-то обещал мне акции одной из лавок? — полувопросительно произнесла девушка. — Или пан забыл?

— Пан все помнит. Но всему свое время.

Соня, не открывая коробочки, ловко спрятала ее под кофточку, махнула рукой:

— Все. Побежала.

Мужчина перехватил ее за руку.

— Так быстро?

— Но там же твой племянник! Он ждет.

Барон резко привлек ее к себе.

— Что я могу для тебя сделать, чтоб все время быть рядом?

— Все время рядом? — переспросила Соня и задумалась. И вдруг предложила: — А если мы сбежим?

Барон опешил.

— Куда?

— Куда угодно. Свет большой.

Лощинский с недоумением и страхом продолжал смотреть на нее:

— А как же дом, дела? У меня ж ювелирные лавки, за ними надо следить.

— Продай. А на вырученные деньги купишь новые лавки в другом месте.

— Ты это серьезно?

Соня весело расхохоталась:

— Шутка! — Пошла прочь. Остановилась, изящно махнула ручкой: — Подумай, пан барон. Может, в этой шутке есть доля истины!

Она проскользнула в приоткрытую калитку, тенью метнулась через двор к дому. Вошла в спальню и увидела Шелома, сидевшего на ее постели. Он поднялся, грозно спросил:

— Ты где была?

— Почему таким тоном? — удивилась жена, снимая с себя теплую кофту.

— Я спрашиваю, где ты была?

— У сестры Фейги. У родственников, Шеломчик… Или ты запрещаешь их проведывать?

— В такое время к родственникам не ходят!

— А к кому ходят? — насмешливо спросила Соня.

Шелом смешался.

— Не знаю! Говори, где была! — повысил он голос.

Жена приблизилась к нему, нежно обняла, заглянула в глаза.

— Вот ты сейчас кричишь на меня, а потом будешь жалеть. Извинись, пожалуйста.

— За что?

— За тон. — Снизу послышался плач ребенка. — Видишь, ребенка разбудил. Извинись.

— Ты правда была у родственников?

— Конечно, я ведь скучаю! С тобой хорошо, но и сестру не надо забывать.

Шелом поцеловал ее в нос, в глаза.

— Извини, Сурочка. Я действительно, наверное, идиот.

— Боюсь, это надолго, — с сочувствием погладила его по голове жена.

Ранним утром Соня стояла у могильной плиты, под которой покоились ее родители, и тихо разговаривала с матерью.

— Знаешь, мамочка, я решилась. Сегодня я покину этот город, покину мужа, забуду навсегда Евдокию и даже родную сестру Фейгу. Ты не можешь представить, как они мне все опостылели. Видеть их не могу… Заберу дочку и начну другую, совсем новую для меня жизнь. Какой она будет? Думаю, интересной. По крайней мере, никто и ничто не будет мне мешать. Я буду свободной. Буду жить так, как хочу. От прошлой жизни у меня ничего не останется. Останешься только ты, моя любимая и единственная мамочка. Я тебя никогда не забуду.

Кормилица старательно пеленала на столике ребенка, Соня торопливо складывала вещи в большую плетеную корзину.

— Что все-таки передать пану Шелому? — поинтересовалась кормилица, недоуменно следя за снующей из комнаты в комнату молодой хозяйкой.

— Он все знает, — ответила Соня. — Скажешь, что уехала в соседний город показать девочку доктору. Ты ведь знаешь, что у нее не все в порядке с животиком?

— Ничего такого не замечала.

— Значит, плохо следила. Скажешь, что к вечеру вернусь.

Соня вошла в комнату мужа, прошлась по карманам сюртуков, висевших в платяном шкафу, выудила из них деньги, быстро сунула их в глубокие карманы своей юбки. Затем принялась обследовать ящики стола и комода, обнаружила припрятанные купюры и там. В итоге денег набралось довольно много — плотная тяжелая пачка.

На улице возле дома уже ждала пролетка, запряженная двумя лошадьми. Кормилица вынесла из ворот тяжелую корзину с личными вещами Сони, передала ее извозчику, проворчала:

— Будто навсегда уезжает.

Пока извозчик пристраивал вещи, Соня с ребенком уселась в пролетку и подняла верх, чтобы скрыться от посторонних глаз. Извозчик занял свое место, ударил по лошадям, и они резво понесли по неровной булыжной улице. Кормилица смотрела им вслед, пока пролетка не скрылась за поворотом. Не спеша перекрестила.

Небольшой фаэтон пана Лощинского стоял недалеко от железнодорожной платформы. Сам барон топтался возле фаэтона, нетерпеливо высматривая Соню. Наконец, увидев несущуюся пролетку, быстро пошел навстречу. Помог девушке спуститься на землю, махнул своему кучеру, чтобы тот забрал вещи беглянки.

Соня в сопровождении барона и его кучера поднялись на высокую платформу. Дежурный, молодой человек в щегольской форме, вежливо козырнул им:

— Поезд прибудет через пятнадцать минут.

Когда кучер ушел, пан Лощинский заглянул в прикрытое простынкой личико девочки, спросил:

— Что будем делать с панночкой Ривой?

— Панночка Рива будет нашей общей доченькой, которую мы будем безумно любить и бесконечно лелеять, — спокойно и уверенно ответила Соня.

— А когда у нас появятся свои дети?

— Ты хочешь этого?

— И хочу, и могу.

— Тогда вперед, — засмеялась Соня. — Какие проблемы?

Наконец к перрону шумно подошел поезд, и беглецы проследовали в вагон. Войдя в купе. Соня с трудом подавила восторг: оно было отдельным, богато декорированным: бархат, начищенная медь, красное дерево. Лощинский нарочито по-хозяйски принялся раскладывать багаж по полкам.

Поезд шел медленно и мягко, на столике позвякивали бокалы и бутылки с вином. Ребенок тихо спал в специальной корзинке. Соня сделала глоток из фужера, капризно наморщила носик.

— Что за вино?

— Не нравится? Это очень дорогое вино.

— Дорогое? А откуда у тебя деньги на дорогое вино?

— Как это — откуда? — возмутился барон. — Я ведь продал все свои акции!

— Все акции?! — взвизгнула от радости Соня. — Всех магазинов? А почему мне не сказал?

— Потому что не успел. Так что денежек у нас полно!

— Если так, закажи нормальное вино.

Пан Лощинский хотел дотянуться до колокольчика, но Соня остановила его.

— Сходи сам, — капризно приказала она. — А то посыльный опять какую-нибудь бурду принесет.

Барон покинул купе. Соня быстро заперла дверь на защелку, вытащила из-под полки один из больших саквояжей Лощинского, с трудом отщелкнула замки. Переворошила все содержимое, но денег там не было. Соня достала второй саквояж, судорожно открыла его и тут увидела то, что искала: толстенный пакет с деньгами лежал чуть ли не под самой крышкой! Девушка быстро выхватила пакет и лихорадочно начала искать, куда его пристроить. В дверь сильно постучали.

— Кто? — срывающимся голосом выкрикнула Соня.

— Я, моя голубка, принес вино, — послышался голос барона.

— Сейчас, дорогой, я слегка приведу себя в порядок… Потерпи!

Она сунула пакет с деньгами в корзинку, где спала Ривочка. Быстро пристроила на место саквояжи, пригладила волосы, поправила платье и после этого открыла дверь купе.

— Извини, милый, — повисла она на шее барона, — женщина всегда должна прекрасно выглядеть в глазах любимого!

— Ты всегда выглядишь прекрасно, — чмокнул ее в щечку Лощинский.

Пан поставил открытую бутылку на столик, разлил вино по чистым фужерам. Беглецы чокнулись, выпили.

— Ну? — вопросительно посмотрел на Соньку барон.

— Спасибо, любимый. Совсем другое дело.

— Знаешь, я даже испытал какое-то удовольствие, когда сам лично выбирал для тебя вино.

— А я скучала… Так скучала, что еле дождалась своего птенчика!

Поезд стал замедлять ход, за окном поплыли дома какого-то городка.

Проводник, проходя по вагону, громко сообщил:

— Станция Пшибички! Панове, станция Пшибички! Стоянка десять минут!

— Какая станция? — забеспокоилась Соня. — Как он сказал?

— По-моему. Пшибички, — пожал плечами барон.

— Боже, Пшибички! — вскочила девушка. — Как же это я забыла? Пшибички!..

Она стала суетливо собирать свои вещи: сняла с вешалки шляпку, вынула из корзины кофточку, взяла на руки ребенка. Барон удивленно наблюдал за нею.

— Ты это куда?

— Я же совсем забыла! — бросила Соня. — В Пшибичках меня должна встречать сестра Евдокии!

— Какой Евдокии?

— Евдокии! Сестра моей мачехи! Забыл, что ли? — Она открыла дверь купе. — Сейчас вернусь, — и выскочила в коридор вагона, оставив пана Лощинского в полном недоумении.

Соня выбежала на привокзальную площадь, увидела бричку, бросилась к ней. Легко вскочила на подножку, крикнула извозчику:

— Гони!

— Куда, пани?

— Пока прямо, потом скажу!

Мужик ударил по лошадям, и бричка резво понеслась в сторону узких улочек города.

Тем временем пан Лощинский стоял возле вагона, тревожно высматривая исчезнувшую девушку. Прозвенел вокзальный колокол, состав тронулся. Барон еще растерянно посмотрел по сторонам и на ходу вскочил в вагон.

Фаэтон несся по улицам Пшибичек, распугивая прохожих, разгоняя кур и гусей. Наконец повозка выскочила на окраину, и извозчик остановил лошадей.

— Все, дальше некуда. Приехали.

— Варшава далеко отсюда?

— Двадцать верст.

— Гони.

— А денег хватит?

Соня полезла в карман кофты, достала несколько купюр, протянула ему:

— Хватит?

— Через час будем в Варшаве! — радостно рассмеялся извозчик и ударил по лошадям.

От ветра и тряски проснулась Ривочка, заплакала.

Соня стала укутывать ее, прижимать к себе, но ребенку, видно, было холодно, он плакал все громче. Соня стянула с себя кофту, накрыла девочку, и та наконец затихла. Бричка, покачиваясь, ехала по неровной дороге, извозчик тихонько напевал что-то себе под нос. Соня полезла в корзинку, нащупала плотный пакет с деньгами и довольно усмехнулась.

Больница была лучшей в Варшаве: с мраморным полом, дорогими светильниками на белых стенах и даже собственным ботаническим садом.

Палата, которую заняла Соня, была самой дорогой в детском отделении. Ривочка лежала в кроватке и натужно кашляла, задыхаясь. Рядом с ней стояли немолодой доктор и Соня. Доктор печально качал головой, иногда бросал укоризненный взгляд на мать.

— Плохо, совсем плохо.

— Сделайте что-нибудь. Я хорошо заплачу. — В глазах Сони стояли слезы.

— Здесь деньги не помогут, — усмехнулся доктор, — у ребенка двухстороннее воспаление легких.

— Откуда это взялось?

— Вам виднее, пани. Где-нибудь застудили.

Соня стала тихонько плакать. Подсела на стул к кроватке дочери, погладила ее по горячей голове. Доктор залюбовался ее длинными тонкими пальцами, подошел поближе:

— У вас очень красивые руки.

— Да, — сквозь слезы согласилась она и опять усмехнулась. — Красивые… Соня Золотые Ручки. — Подняла на доктора глаза. — Сделайте что-нибудь. Прошу вас, пан доктор.

— Вы иудейка?

— Да.

— Здесь неподалеку есть синагога, пойдите помолитесь. Особенно если грешны.

— Грешна, — шепотом ответила девушка.

— Вот и идите. А Господь поможет вашей девочке.

Соня послушно последовала к двери.

Она неторопливо брела по шумной улице большого города, ни на кого не обращала внимания и тихонько плакала.

Синагога действительно находилась совсем недалеко. Девушка постояла какое-то время при входе, затем направилась внутрь. Синагога была почти пустая. Соня выбрала себе укромное местечко, закрыла глаза и стала молить Господа о помощи, о поддержке, о милости. Слезы текли по ее щекам.

Рива кашляла так надрывно и тяжело, что смотреть на ее мучения было невыносимо. Девочка временами начинала громко плакать, потом тут же затихала и снова начинала кашлять. Соня беспомощно сидела рядом, гладила малышку по голове, меняла влажную тряпочку на ее лобике.

В пасмурный день кладбище казалось унылым. Плитка на могиле умершей Ривочки была аккуратная, даже изящная. Соня в полном одиночестве и отрешении стояла перед нею, не молясь, ничего не произнося. Просто смотрела перед собой и молчала. Она повернулась, чтобы уйти, и тут увидела того самого доктора, который лечил Риву. Он издали сочувственно поклонился ей, приложив руки к груди. Соня никак ему не ответила и направилась к кладбищенским воротам.

В шумной толчее улиц Варшавы Соня шагала бесцельно, просто так. Ее толкали, задевали большую сумку, которую она волочила за собой. Переходя улицу, девушка не заметила пролетку и чудом увернулась. Ее сумка отлетела далеко в сторону, из нее выпал плотный пакет с деньгами, Соня безразлично подняла его, положила в сумку и побрела дальше.

Улица, толпа, шум и грохот проносящихся пролеток утомил Соню. Она нашла в сквере укромный уголок, расположилась на гранитном бордюре, крепко зажала сумку между ног и уснула. Проснулась оттого, что кто-то теребил ее за плечо. Соня открыла глаза — перед ней стоял молоденький полицейский.

— Пани, — он продолжал толкать ее в плечо, — здесь спать не положено. У вас документы есть?

Соня опустила глаза и вдруг увидела, что сумки нет. Растерянно посмотрела на полицейского, негромко сказала:

— У меня украли вещи.

— Кто украл? Какие вещи?

— Сумку… Уснула, а сумку украли. В ней было все, деньги, документы…

— Прошу проследовать в участок, пани.

Полицейский шел впереди, Соня тащилась следом.

— Пан полицейский, — позвала она.

Он оглянулся.

— У меня случилось несчастье, — произнесла девушка. — Я сегодня похоронила маленькую дочь.

Полицейский остановился.

— Вам сколько лет, пани?

— Шестнадцать.

— И уже дочь?

— Рано выдали замуж. За богатого пана.

Парень внимательно осмотрел ее, улыбнулся.

— А вы красивая.

— Была. А сейчас уставшая и страшная, — заметила Соня и попросила: — Отпустите меня, пан полицейский.

Полицейский подумал, неожиданно спросил:

— Голодная?

— Очень.

— Пошли.

Они пересекли площадь, вошли в небольшую ресторацию, уселись за столик и заказали обед. Девушка, хоть и была голодна, ела не спеша, изысканно. Полицейский с интересом и удовольствием наблюдал за ней.

— У тебя хорошие манеры. И очень красивые пальцы.

Соня засмеялась.

— Все так говорят, — неожиданно сказала она. — А моего отца убил полицейский.

— За что? — удивился парень.

— Пришли с обыском, офицер во время допроса ударил отца, и он умер.

— А мама?

— Мама? Мамы не стало раньше. Я ее очень любила.

— Значит, ты одна?

На ее глаза навернулись слезы:

— Теперь одна. После того, как похоронила Ривочку.

Полицейский сделал глоток кофию, уточнил:

— Одна и без денег?

— Ничего, — отмахнулась Соня. — Будут деньги, будет все.

Парень полез в задний карман брюк, вытащил бумажник, протянул девушке купюру.

— Возьми. На первое время.

— Спасибо, пан офицер. Мне просто так никто еще не давал денег.

Он рассмеялся.

— Значит, я буду первым! — Он рассчитался с официантом, поднялся. — Счастливо.

Соня тоже поднялась. Двинулась следом за полицейским, увидела бумажник, торчащий из его кармана, незаметно потянулась длинными пальцами.

Но в какой-то момент отдернула руку, тронула парня за локоть.

— У вас бумажник… Смотрите, чтобы не вытащили.

Он улыбнулся.

— У полицейских не вытаскивают!

Полицейский ушел. Сонька тяжело и беспомощно опустилась на стул, поблуждала взглядом по сидящим в кафе и обратила внимание на тучного хмельного пана, дремавшего за столиком.

Сонька поднялась и, направляясь к выходу, по пути изящно подцепила плотно набитую сумочку пьяного пана.

Поезд стоял под парами, готовый к отбытию. На вагонах сияла начищенная надпись «Варшава-Москва».

Соня в изящной легкой шубке направилась к кондуктору. Предъявила билет и поднялась по ступенькам в вагон. Все купе были изолированы друг от друга и представляли собой уютные кабинки с запирающимися дверями. Соня зашла в свое купе, и ей навстречу поднялся молодой галантный юнкер, лихо щелкнув каблуками.

— Прошу, мадам.

— Мадемуазель, — поправила его Соня.

— Простите, мадемуазель, — исправился молодой офицер и представился: — Юнкер Горожанский.

Он помог девушке положить небольшую коробку с вещами на полку, сам уселся напротив.

— Как зовут прелестную мадемуазель?

— Софья Александровна.

Он оценил ее изящную одежду, модную обувь, тонкие пальчики и остался весьма доволен.

— Прелестно. Софья Александровна направляется в первопрестольную?

— Да, к папеньке с маменькой.

— Ах, боже мой, — всплеснул ладонями Горожанский. — Как это дивно звучит — к папеньке с маменькой! Простите, — он вопросительно уставился на красивую девушку. — В вас есть южная кровь?

— Да, я иудейка.

— Великолепно! Великолепно, что вы не стесняетесь в этом признаться.

— А почему я должна стесняться своей национальности? — нахмурилась Соня.

— Ни в коем случае, мадемуазель, — вспыхнул юнкер. — Я обожаю людей вашей национальности. У меня среди них есть даже друзья. А откуда, простите, столь необычное произношение? Вы воспитывались не в России?

— Я воспитывалась в Париже, — с очаровательной улыбкой ответила Соня и взглянула в окно. — Не знаете, какая станция следующая?

— Клин. Городишко маленький, довольно уютный, хотя народ диких нравов.

— В чем же диких?

— Пьянствуют чрезмерно. А в хмельном состоянии народ становится воистину диким. — Горожанскому что-то пришло в голову, и он воскликнул: — Кстати! А не выпить ли нам с вами чего-нибудь? Шампанского, к примеру!

— Отчего же? С удовольствием, — очаровательно улыбнулась девушка.

— Момент! Я закажу!

Юнкер пружинисто встал и покинул купе.

Соня выждала какое-то время, прислушиваясь к шумам в коридоре, на всякий случай выглянула из купе и увидела, что юнкер мило беседует с какой-то барышней. Он тоже заметил соседку, махнул ей, показывая, что направляется в буфет, и торопливо удалился.

Соня быстро заглянула под полку, увидела там довольно большой чемодан юнкера и стала смотреть в темное вагонное окно. Вскоре дверь открылась, и в купе вошел сначала официант с серебряным подносом в руках, а следом за ним протиснулся возбужденный юнкер.

— Уважаемая Софья Александровна! — воскликнул он. — Взял последние две бутылки. Публика просто озверела, все желают выпить!

Официант накрыл столик, поставил шампанское, легкую фруктовую закуску и удалился. Юнкер самолично откупорил бутылку, разлил вино по фужерам.

— За милое и приятное знакомство! — воскликнул Горожанский, поднимая бокал. — В моей непродолжительной жизни столь приятного путешествия не было.

Он аккуратно поднес свой бокал к бокалу попутчицы и, чокнувшись, залпом выпил.

— Чем занимаются папенька с маменькой? — поинтересовался юнкер.

— Маменька воспитывает детей, нас у нее трое. А папенька… папенька владеет ювелирными магазинами.

— Ну да, — кивнул офицер. — Это в ваших традициях. Позвольте!

Он налил еще вина и снова поднял бокал.

— Персонально за вас, мадемуазель. Очаровательную, восхитительную, таинственную!

— Вы так торопитесь, что у нас может не хватить вина, — заметила Соня.

— Не хватит в вагоне — купим в Клине, черт возьми!

Он осушил бокал, уставился на Соню.

— Позвольте мне произнести невероятную глупость.

— Произнесите, — улыбнулась Соня.

— Вы настолько восхитительны, что я готов сделать вам предложение. Не сейчас, конечно, но со временем.

— После третьего бокала?

— Нет, ни после третьего, ни после четвертого. Если я сделаю предложение, я перестану пить вино, я буду пить вашу красоту. А сейчас позвольте выпить именно за вашу красоту, Софья Александровна!

— Позволяю.

Юнкер наполнил свой бокал в четвертый раз, вытянулся по струнке и лихо опрокинул вино в один взмах головы.

— Браво, — захлопала в ладоши Софья.

Спустя пару часов юнкер спал, откинув голову на спинку вагонного дивана. Соня сидела рядом, смотрела на редкие тусклые огоньки за окном.

Наконец поезд стал притормаживать. За окнами поплыли огни поярче — станция приближалась. Это был Клин. Соня быстро поднялась, вытащила из-под полки чемодан юнкера, прихватила свою небольшую сумку и вышла из купе.

На перроне проводник, увидев изящную дамочку с вещами, мило удивился:

— Вы решили выйти раньше?

— Да, здесь у меня родственники.

Соня с помощью того же проводника добралась до небольшого здания вокзала, сунула добровольному помощнику маленькую денежку и отправилась на привокзальную площадь.

Ступив на площадь, Соня решительно пошла через толпу, крепко держа чемодан. Неожиданно она увидела прямо перед собой могучего городового и на мгновение растерялась. Но тот доброжелательно улыбнулся, поприветствовав ночную гостью:

— Милости просим в наш прекрасный город!

— Благодарю.

Поезд дал гудок, готовясь продолжить путь. Из вагона выскочил полусонный и взъерошенный юнкер Горожанский, бросился к проводнику.

— Простите… здесь дамочка… мы находились в одном купе… Вы не видели ее?

— Непременно видел, — заулыбался проводник. — Даже помог поднести чемодан.

— Это мой чемодан! У меня его украли!

— Кто? Прелестная дамочка украла?!

— Куда? В какую сторону она ушла?

— На площадь. Полагаю, за извозчиком.

— Задержи отправление, голубчик! Я мигом! — крикнул юнкер и бросился к станции.

Выбежав на площадь, Горожанский налетел прямо на городового. Вначале опешил, потом обрадовался.

— Милейший! Честь имею, юнкер Горожанский! Тут дамочка… Она украла мой чемодан! Не видел, милейший, дамочку с чемоданом?

— Как это — украла? Дамочка?! — опешил городовой.

— Да, дамочка! Красивая, юная! С чемоданом!

— Так ведь вон она! — показал городовой на извозчика, который как раз привязывал чемодан к своей пролетке. — И чемодан — вот он!

— Мой! Это мой чемодан! — закричал юнкер и понесся к пролетке.

Городовой грузно побежал следом.

Горожанский подбежал к извозчику, дернул его за руку.

— Голубчик! Слышь, голубчик… это мой чемодан!

— Это как так? — недоуменно посмотрел на него мужик.

— Мой! Его у меня украли, увели! Из купе!

— Извините, ваше благородие, — уверенно произнес извозчик и убрал руку юнкера со своей руки, — чемодан этот не ваш, а дамочки.

— Какой дамочки?! Она у меня его украла!

— Не могу знать, — стоял на своем кучер. — Дамочка принесла чемодан, значит, дамочка и хозяйка.

— Молчать! Не разговаривать! — вдруг взорвался городовой. — Слыхал, Михеич, что говорит господин юнкер?! Где эта самая дамочка?

— В повозке, где же еще она может быть! — смягчился извозчик.

В это время из повозки выглянула улыбающаяся Соня, весело крикнула:

— В чем дело, господа?! Что-нибудь случилось?

— Она… Точно она, — шепнул юнкер городовому и бросился к дамочке. — Вы узнаете меня, мадемуазель?

— Конечно, юнкер. Что стряслось?

— Вы… вы… — Горожанский не мог произнести в лицо девушке слова обвинения, поэтому обратился к городовому: — Объясните, любезный, мадемуазель, что «стряслось».

Тот выступил вперед, откашлялся.

— Господин юнкер утверждает, что вы украли его чемодан.

— Вы это утверждаете? — Пиза Сони округлились.

— Да, я это утверждаю. Потому что это мой чемодан.

— Вы с ума сошли! Который? — Соня выбралась из повозки. — Этот?

— Именно.

— Но это мой чемодан, господин юнкер! — воскликнула девушка. — Как вам не стыдно лгать? — И кокетливо добавила: — Или вы хотите таким образом удержать меня?

— Это… чемодан… мой… — внятно и вразбивку произнес Горожанский. — И удерживать вас теперь я вовсе не собираюсь.

— Зря.

— Отвязывай чемодан, Михеич, — распорядился городовой, — показывай содержимое.

Извозчик не спеша исполнил приказ полицейского, поставил чемодан на землю. Присутствующие склонились над ним.

— Открывай, — распорядился городовой и повернулся к юнкеру: — Что в вашем чемодане, юнкер?

— Сорочки, парадный мундир, хромовые сапоги.

— А в вашем, мадемуазель?

— Несколько платьев, обувь, кофточки, пеньюар.

Михеич открыл чемодан, и все увидели лежащий сверху парадный мундир юнкера, сорочки, сапоги…

— Боже! — всплеснула руками Соня. — А где мой чемодан?

— Вы утверждали только что, будто это ваш чемодан! — взъерошился Горожанский.

— Мой! Потому что у меня точно такой. — Девушка расплакалась. — Господин городовой, где мой чемодан?

— Не могу знать, мадемуазель.

— Как не можете?! А вы для чего здесь стоите? Ищите, задерживайте!

— А был ли у вас чемодан? — язвительно поинтересовался Горожанский.

— Вы не мужчина, не офицер! Как вы можете подозревать женщину? Я что, похожа на воровку? — Соня повернулась к городовому. — Я похожа на воровку?

— Никак нет, мадемуазель. Внешне — никак.

— А он утверждает!

Послышался звон станционного колокола, юнкер схватил чемодан, бросился к поезду.

— Куда? — закричала вся в слезах Соня. — А как быть с моим чемоданом? Где он? — Она затеребила городового, задергала за мундир. — Бегите, задержите поезд! Злоумышленник наверняка там!

Полицейский дернулся было бежать, но поезд уже пополз вдоль перрона, и догонять его смысла не было.

Девушка безутешно рыдала:

— Что же делать, как быть? Все вещи, все драгоценности остались в чемодане!

— Мадемуазель, минуточку, — попытался остановить ее городовой, — а как все-таки получилось, что вы прихватили именно чемодан юнкера?

— Вы тоже меня подозреваете?

— Пока что я спрашиваю, мадемуазель.

— У меня был точно такой чемодан, вот я и прихватила. Разве я могла подумать, что какой-то прохвост украдет мой чемодан? — Соня просительно коснулась мундира полицейского. — Помогите, придумайте же что-нибудь.

— Не убивайтесь так, мадемуазель, — ответил он. — Ничего с вашим чемоданом не случится… если он, конечно, был.

— Господин городовой, вам не стыдно? Вы же мужчина. Притом интересный мужчина!

Тот смущенно кашлянул:

— Хорошо. Я сию же минуту сообщу по всем станциям, и, думаю, злоумышленника задержат. — Он повернулся к извозчику: — Отвези мадемуазель по адресу. При этом денег не смей брать! Узнаю — не отвертишься.

Соня, всхлипывая, поплелась к повозке, Михеич сел на облучок, ударил вожжами по лошадям:

— Пошли, любезные!

Городовой козырнул на прощанье, медленно и задумчиво зашагал к станции. Временами он оглядывался и укоризненно качал головой.

Повозка въехала в темные улочки городка.

— Куда везти, госпожа? — оглянулся извозчик. — По какому адресу живут родственники?

— Не будем огорчать родственников. Отель здесь есть?

— Есть, но уж больно паршивый. Весь в клопах.

— А что-нибудь получше?

— Есть купеческий дом. Только туда посторонних не пускают!

— Пустят. Гони в купеческий дом!

Михеич ударил по лошадям.

Двухэтажный купеческий дом был хорошо освещен и обнесен высоким железным забором.

Повозка подкатила к парадному подъезду. Извозчик взял сумку Сони, двинулся к дверям.

Там передал сумку вышедшему навстречу солидному усатому швейцару, поклонился и ретировался.

Соня прошла в вестибюль, подошла к портье за стойкой, представилась:

— Софья Александровна Менжинская. Здесь должен был остановиться мой муж — Менжинский Вениамин Альбертович.

Служащий полистал книгу постояльцев, отрицательно покачал головой.

— Токовой не значится.

— Не может быть, я получила от него телеграмму!

Тот снова просмотрел записи, повторил:

— Господин Менжинский Вениамин Альбертович отсутствует, — и уточнил: — У нас, мадам, останавливаются исключительно персоны купеческого клуба.

— Мой муж — купец первой гильдии! — вспыхнула гостья.

— Ничем не могу помочь, — развел руками портье. — В связи с этим приношу свои извинения.

— И что прикажете мне делать?

— Вам виднее, мадам. У нас закрытый дом.

— Но не могу же я ночевать на улице?!

В это время из ресторана, расположенного рядом с вестибюлем, вышел толстячок сильно навеселе. Увидев расстроенную красивую молодую женщину, он крикнул администратору:

— Что случилось, любезный?

— Вот госпожа… — растерянно показал тот на Соню. — Ищет мужа. А муж здесь вовсе и не останавливался.

— Мужа? — игриво переспросил купец и подошел к Соне. — Вы ищете мужа, мадам?

— Да, своего мужа. Купца первой гильдии Менжинского.

— И куда же он подевался?

— Не знаю. Получила телеграмму, что он остановился в купеческом доме, но здесь вовсе не значится. Придется ночевать на улице.

— Вы? На улице? — изумился купец и крикнул администратору: — Любезный, есть свободные нумера?

— Есть, Виктор Алексеевич. Есть подешевше, есть подороже.

— Мне нужен дорогой номер, — сказала Соня. — Самый дорогой.

— Это большие деньги, мадам.

— У меня деньги есть.

— Эй, уважаемый, ты оглох? Плохо слышишь? — Виктор Алексеевич возмущенно прикрикнул на портье. — Открой мадам нумер, который она требует! — Он поцеловал Соне руку, проворковал: — Жду вас в ресторане, мадам.

Номер был просторный, трехкомнатный.

Соня прошлась по всем комнатам, заглянула в ванную и, оставшись довольной, принялась извлекать вещи из сумки. Перед зеркалом приложила одно платье, затем другое, улыбнулась своему отражению.

Как ни странно, в ресторане публики было предостаточно. Играл цыганский оркестр, от курева клубился сизый дым, над столиками стоял гул голосов и звон посуды.

Виктор Алексеевич немедленно увидел вошедшую в зал девушку и ринулся из-за стола ей навстречу.

Взяв под руку, он галантно подвел ее к столу, за которым сидели еще три купца.

— Прошу, господа! Моя давняя знакомая, — повернулся к Соне, спросил: — Простите, как вас? Запамятовал.

— Софья Александровна Менжинская.

— Софья Александровна! Супруга моего давнего товарища, купца первой гильдии Менжинского.

— Браво! — почему-то зааплодировали купцы и по очереди стали лобызать руки девушки.

Виктор Алексеевич подставил Соне стул, и она легко опустилась на него.

— Простите, как зовут вашего супруга? — поинтересовался крайний из купцов, худенький, с пронырливыми глазами.

— Менжинский Вениамин Альбертович. Купец первой гильдии.

— Иудей?

— Да, он еврей. Выкрест.

— Да знаю я Вениамина! Менжинского! Точно знаю! — воскликнул второй купец. — Высокий такой, ладный! У него сахарные заводы в Украине!

— И не только в Украине, — улыбнулась Соня. — В Польше, например.

— Ему лет сорок, да?

— Больше. Он на тридцать лет старше меня.

— О, — загудели за столом. — Старик…

— Господа, — вмешался Виктор Алексеевич. — Внимание, господа! Давайте выпьем за супругу нашего дорогого товарища — Софью Александровну! Очаровательную, молодую, восхитительную!

Дружно выпили. Виктор Алексеевич стал обильно накладывать на тарелку гостье закуску, она мило засмеялась:

— Вы хотите, чтобы я растолстела?

— Вам это никак не грозит, Софья Александровна! — Он налил себе рюмку и выпил до дна. — Знаете… Софья Александровна… — Голос у него заплетался. — Вы мне чертовски нравитесь! Я даже готов вызвать вашего Альберта…

— Вениамина.

— Какая разница кого! Допустим, Вениамина… На дуэль Вениамина!

Девушка расхохоталась:

— А вы, однако, гусар в душе!

— Гусар? — возмутился купец. — А чем гусар лучше купца? Господа! — Он снова налил. — Наша прелестная гостья утверждает, что на дуэль готовы только гусары. Давайте, господа, выпьем за купцов. Кто не выпьет — тот враг!

Снова выпили.

— У вас невероятно красивые пальчики, — стал целовать руки Сони Виктор Алексеевич. — Изысканно красивые.

— Золотые, — звонко рассмеялась та.

Уже несколько часов спустя пьяный купец пытался втащить Соню в свой номер.

— Умоляю! Ну, хотя бы на пару минут. Прошу… Заклинаю… Софья Александровна.

Она со смехом отбивалась:

— Виктор Алексеевич, позвольте! Мой номер совсем в другом конце коридора. Любезный Виктор Алексеевич!

— Я вас люблю, — бормотал тот, стараясь проникнуть в номер. — Я женюсь на вас. Пошлю ко всем чертям вашего Альберта и… женюсь! Хоть сейчас, хоть завтра.

— Виктор Алексеевич…

— На минутку! Хотя бы на полчаса! Дорогая, любимая Софья… Софочка… Красавица моя!

Ему все-таки удалось втолкнуть девушку к себе, и он тут же запер номер.

— Я не выпущу вас! До конца жизни не выпущу! Вы будете моей вечной пленницей!

— Это нехорошо, дорогой Виктор Алексеевич. Я ведь замужняя женщина.

— Плевать! Плевать на всех! Теперь я ваш муж!

— Ну, хорошо. — Соня провела его глубже в номер. — Сядем сюда и поговорим серьезно.

Она усадила его в кресло, сама пристроилась на пуфик напротив.

— Вы мне тоже очень понравились. И я готова на ваше предложение.

— Милая! Дорогая моя! — он рухнул на колени и расплакался. — Я бесконечно счастлив! Это лучший день в моей жизни!

Она подняла его, снова усадила в кресло.

— Вы позволите мне на несколько минут удалиться?

— Нет! Ни в коем разе!

— Но я должна переодеться, приготовить себя к ночи. Вы же хотите видеть свою женщину красивой?

— Вы самая красивая… самая сногсшибательная.

— Откройте дверь, и через десять минут я ваша.

— Точно? Не обманете?

— Я похожа на обманщицу?

— Все бабы — обманщицы. Но вам я верю. — Он с трудом поднялся и, пошатываясь, подошел к двери. — Через десять минут… Иначе сам приду, и разговор у нас будет серьезный. Обещаете?

Соня поцеловала его в щеку, кивнула:

— Конечно, милый.

Девушка быстро прошла к себе в номер, так же быстро стала переодеваться. Сбросила вечернее платье, надела более простое. Затем сложила все вещи в сумку, присела на край кровати, взглянула на большие часы со звоном. Когда прошло полчаса. Соня поднялась, вышла за дверь и последовала по коридору. Осторожно заглянула в номер купца.

Тот, распластавшись на неразобранной постели, крепко спал.

Соня аккуратно прикрыла за собой дверь, прошлась по номеру, изучая возможности Виктора Алексеевича. Из сюртука выудила несколько купюр, затем обшарила карманы пиджаков, висевших в платяном шкафу, и извлекла оттуда определенную сумму.

Подошла к спящему купцу, принялась тащить из карманчика брюк золотые часы. Купец недовольно заурчал, девушка замерла. Когда раздался храп с полной силой. Соня все-таки достала часы, сунула их в карман кофты. После этого с невероятной осторожностью стащила с пальцев спящего два огромных перстня, прикрыла купца простынкой и, выключив свет в номере, удалилась.

В фойе гостиничного дома не было ни души. Сонный портье, увидев выходящую с вещами девушку, удивленно поинтересовался:

— Вы отъезжаете?

— С чего вы взяли? — возмущенно ответила Соня. — Мне необходимо проведать родственников, и через час я вернусь.

— А оплата за номер?

— Вы меня не расслышали? — Она бросила ему ключ и попросила: — Проследите за номером Виктора Алексеевича. Я проходила мимо и видела, что дверь у него открыта.

Она двинулась к выходу, но администратор остановил ее:

— А почему вы с вещами?

— Вы полагаете, здесь все мои вещи? — вскинула брови барышня. — Здесь подарки для родственников, которых я не видела пять лет.

Швейцар открыл перед нею дверь, она махнула одиноко стоявшему извозчику, вскочила на подножку.

Когда несколько отъехали от купеческого дома, Соня приказала кучеру.

— На станцию. И поживее!

Поезд медленно подходил к платформе Санкт-Петербурга.

Соня в толпе прибывших вышла из вагона первого класса, щелчком позвала носильщика.

— К каретному ряду!

Носильщик донес сумку пассажирки через Николаевский вокзал на площадь. Соня взглядом выбрала одну из самых помпезных карет в длинном ряду ожидания, жестом велела подъехать поближе, расплатилась с носильщиком.

Извозчик ловко положил сумку в багажный отсек, вскочил на кучерское место и ударил по лошадям.

Город поражал высокими домами, широкими проспектами, невероятным многолюдием.

Соня сидела в карете, изумленно и с удивлением созерцая столичную жизнь.

Гостиница «Астория» располагалась рядом с грандиозным храмом с колоннами, посередине площади стоял памятник царю.

Извозчик подкатил к главному входу гостиницы, передал вещи швейцару и умчался, весело гремя колокольчиками.

Соня в сопровождении швейцара подошла к конторке портье.

— Что угодно, мадам? — вежливо поинтересовался тот.

— Вы полагаете, я попрошу у вас денег? — нелюбезно ответила гостья. — Угодно номер.

— Попрошу документ.

Соня протянула паспорт, портье внимательно изучил его:

— Какой вам номер угодно, мадам Рудиштерн? Подороже, попроще?

— Апартаменты!

Портье от неожиданности даже снял очки, удивленно уставился на гостью:

— Эти апартаменты занимают половину этажа, мадам!

— А чтобы весь этаж, нет?

— К сожалению, нет.

— Значит, сойдут эти.

— Простите, но за апартаменты у нас оплата вперед.

— Как угодно.

— Сколько дней будете пребывать?

— Пока три.

Апартаменты были действительно роскошные.

Соня прошлась по всем комнатам, а их было не менее пяти, остановилась возле широченного окна, выходящего прямо на Исаакиевскую площадь: мельтешил на площади народ, проносились кареты, фаэтоны, повозки, величественно блестел золотом купол Исаакиевского собора.

Соня сбросила с себя одежду, вошла в моечную комнату и стала наполнять ванну теплой водой.

Проснулась Соня оттого, что ей почудились в номере чьи-то вкрадчивые шаги. Она приподнялась на постели, пытаясь разглядеть гостя в темноте, прислушалась — в номере действительно кто-то был.

Девушка достала из-под подушки пистолетик, встала с постели и пошла туда, откуда доносились шаги. Высокий мужчина копался в ее сумке. Соня выставила вперед оружие, негромко приказала:

— Не оборачивайся.

Мужчина замер, положил вещи, вытащенные из дорожной сумки.

— Подними руки.

Тот выполнил ее команду.

— Теперь повернись.

Грабитель повернулся, и Соня от неожиданности даже ахнула — мужчина был настолько хорош, что стрелять в него было невозможно.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Миша. Точнее, Арон Фиксман.

— Что здесь потерял, Арон?

Он, широко улыбаясь, смотрел на очаровательную хозяйку номера.

— По-моему, сердце.

— Я сейчас вызову портье, и тебя отведут в полицию. — Соня, не сводя с него пистолета, двинулась к звонку на столе.

— Не стоит, мадам, — попросил грабитель, — я еще ничего не успел взять. Клянусь.

— Покажи.

Тот вывернул карманы, показал пустые руки.

— Оружие есть?

— Мы с пушками на дело не ходим. Мы — люди мирной профессии.

Соня внимательно осматривала его.

— Значит, ты вор?

— Грабитель. Работаю по квартирам, по гостиничным номерам.

— Кто тебя вывел на меня?

— Как кто? Портье! Сказал, что очень богатая дамочка.

Соня опустила оружие, приказала:

— Подойди ближе.

Тот повиновался.

— Сядь.

Он сел.

— Один работаешь, Арон?

— Почему один? С братом.

— Брат где?

— На шухере.

Соня подумала о чем-то, улыбнулась.

— Может, это судьба. Ты мне нравишься, — и велела: — Сейчас уйдем отсюда, познакомишь меня с братом.

— Зачем?

Она весело засмеялась.

— Взгляну на вас обоих. Может, брат больше понравится.

— Не-е, — хохотнул Фиксман. — Я лучше.

Дом, где проживали братья, был старым и неухоженным, хоть находился в узком переулке самого центра столицы. Комнат здесь было много, и во всех грязь, разбитая мебель, валяющиеся на полу одеяла и матрацы.

Соня брезгливо походила по квартире, оглянулась на братьев.

Лева, младший брат Арона, тоже оказался видным парнем, однако уступал тому в росте и стати.

— Вот что, — как бы подытожила Соня. — Это пока не дом, а свинарник. — Она достала из сумочки приличную пачку денег, протянула старшему. — Здесь хватит, чтобы вывезти весь этот хлам, помыть полы и стены, купить новую мебель. Будете воровать — пеняйте на себя. Я умею разговаривать так, что штаны намокнут и сзади, и спереди.

— Хорошая бабеха, — утробно хохотнул младший брат. — С понтами! Мне нравится.

Соня зло взглянула на него.

— Бабехи торгуют семечками на базаре, а с тобой разговаривает ваша хозяйка!

— Ой ли? — присвистнул тот. — Так уж и хозяйка? Щи когда будете готовить, госпожа хозяйка?

— Когда денег заработаешь.

— Ты, любезная, — вмешался Арон, — круто так не бери, а то надорвешься. У нас хозяин один — темная ночь да острая фомка!

Девушка помолчала какое-то время, прикидывая, как поступить, прошла к продавленному креслу, смахнула с него грязь, села. Кивком показала братьям на диван напротив.

Те повиновались.

— Значит, вы работаете вдвоем?

Братья кивнули.

— Кого из воров вы еще знаете?

— Ну, Степка Косой, — пожал плечами Арон, — потом Лексей Шарик.

— Мелюзга. Есть воры посерьезнее?

— Тебе зачем? — не выдержал Лева.

— Затем, что сами мелочь и с мелочью общаетесь.

— Так серьезные люди с нами не хотят иметь дела, — хмыкнул Арон.

— Кто эти серьезные люди?

— Есть такие. К примеру, Васька Лютый.

— Еще?

— Ну, Сеня Ясный.

— Обойди их и пригласи на встречу.

— С нами?

— Со мной.

— А ты кто такая, чтоб они пришли?

— Узнаешь. — Сонька поднялась. — Скажешь, зовет Сонька Золотая Ручка.

— Это ты, что ли, Сонька Золотая Ручка?

— Я. С сегодняшнего дня так будете меня величать.

Она двинулась к выходу, Арон несмело догнал ее.

— Уходишь, что ли?

— А что ты предлагаешь?

— Остаться, к примеру.

— В этом свинарнике?

— Ну, ты мне приглянулась…

— И мне! — хохотнул Лева.

— Когда хавиру приведете в порядок, тогда и останусь, — бросила Сонька и покинула квартиру братьев Фиксман.

Следующим утром Сонька, элегантная, хорошо одетая, не спеша дефилировала по шумному проспекту, отвечала улыбкой на восхищенные мужские взгляды, останавливалась возле витрин, любовалась выставленными там нарядами и украшениями. Среди прочих магазинов проспекта особенно выделялся ювелирный салон с эффектной надписью «БРИЛЛИАНТЫ ОТ А. П. САВЕЛЬЕВА». Соня вошла внутрь.

Ювелирный салон был действительно богатый. Ящики-столы с украшениями располагались вдоль стен, — на них падал из окон дневной свет, так что клиенту был виден камень во всей красе. Покупателей здесь не было. Лишь у дальнего ящика толкался пожилой господин в черном сюртуке, высматривая что-то придирчиво и внимательно.

В дверях Соньку немедленно встретил крайне вежливый продавец и проводил к украшениям.

Из подсобки вышел крупный мужчина с окладистой бородой, поклонился изящной покупательнице.

— Спасибо, что зашли в наш магазин. Что госпожа желает?

— Посмотреть желаю, — с сильным иностранным акцентом ответила Соня и стала внимательно изучать выставленные украшения.

От обилия и качества ювелирных изделий разбегались глаза.

— Мадам не русская? — поинтересовался человек с бородой.

— Я из Франции.

— Очень приятно. Клиентами моего магазина являются многие иностранцы — от немцев до ваших земляков.

— Вы есть господин Савельев? Хозяин магазина?

— Именно.

Сонька прошлась вдоль ящиков-витрин, указала на дорогое колье.

— Покажите, пожалуйста, это…

— У вас отличный вкус, мадемуазель.

— Мадам, — поправила его покупательница.

— Простите.

Савельев извлек из ящика колье, положил перед госпожой.

Пожилой господин из дальнего угла бросил в сторону Соньки заинтересованный короткий взгляд.

Она повертела колье в руках, приложила к шее, попросила:

— Не убирайте. Я его возьму наверное.

— Будем весьма благодарны.

— Покажите еще это.

Хозяин магазин извлек еще одно колье.

— И перстень, пожалуйста.

— Как прикажете.

Два колье и перстень с большим бриллиантом изящно переливались в ладонях покупательницы, и господин Савельев, наблюдая за манипуляциями Соньки, улыбнулся:

— У вас редкой красоты пальчики.

— Золотые, — улыбнулась госпожа и снова попросила: — Не откажите в любезности, еще вот это колье и вот этот перстень.

Хозяин магазина с удовольствием выполнил просьбу красивой молодой женщины. Теперь перед Сонькой лежали три колье и два перстня. Она изучала их, перебирала в руках, смотрела, как драгоценные камни играют на свету. К Савельеву подошел один из продавцов и сообщил:

— Вас просят в конторку, там господин Морозов.

— Да, да, конечно, — засуетился Савельев и виновато прижал руки к груди: — Простите, мадам, важный клиент, сам господин Морозов прибыл! — Он велел продавцу: — Займись прелестной барышней, Александр.

Пожилой господин в черном сюртуке по-прежнему не покидал магазина и, делая вид, будто изучает украшения, внимательно следил за привередливой покупательницей. Хозяин исчез за тяжелой бархатной шторой, и в тот же миг Сонька незаметно опустила одно колье в карман своей широченной юбки. Ей вдруг показалось, что ее манипуляцию заметил пожилой господин в черном сюртуке. Она капризно поманила продавца пальчиком:

— Подойдите!

Тот приблизился, замерев в подобострастном поклоне.

— Чего изволите, госпожа?

— Отложи все это, я посоветуюсь с моим мужем, и к вечеру мы выкупим.

— Будем иметь удовольствие, госпожа, видеть вас в числе самых уважаемых покупателей.

Он перебрал колье и перстни, вопросительно посмотрел на госпожу.

— Мне кажется, здесь было три колье.

— Простите? — вспыхнула Сонька.

— Мне казалось, вы смотрели три колье и два перстня.

— То есть вы хотите сказать, что я украла?! — выкрикнула покупательница, отчего ее акцент еще больше усилился.

— Я этого не сказал, госпожа. Просто мне показалось.

— Есть русская поговорка: если кажется, надо креститься! — возмущенно произнесла Сонька и двинулась к выходу. — Ноги моей больше не будет в вашей паршивой лавке! — И сильно хлопнула входной дверью.

Продавец растерянно смотрел ей вслед, держа в руках два тяжелых колье и два дорогих перстня.

Вслед Соньке смотрел и господин в сюртуке.

Братья Фиксман привели свой дом в надлежащий порядок: стены были покрашены, полы начищены, по комнатам расставлена новая мебель.

В большой комнате сидели сами братья и еще пятеро мужчин разного возраста — от тридцати до шестидесяти лет. Угрюмые, недовольные, подозрительные.

Сонька стремительно вошла в комнату, осмотрела гостей и поинтересовалась:

— Чем недовольны, господа?

— Дурацкой сходкой, — процедил самый старший из них, с шрамом через все лицо, — Васька Лютый. — Чего хочешь, шкворка?

— Как ты меня назвал? — двинулась к нему девушка.

— А как тебя еще по-нашему величать? Ну, допустим, муся или метла.

— Еще как?

— Коза, ханша, ракля, шмоха.

Соня зло смотрела на вора.

— Не обращай внимания, Сонь, — попытался вмешаться Арон. — Он по-другому с бабьем не общается.

— Запомни, — Сонька не сводила с Васьки огромных черных глаз. — Меня зовут Соня. Соня, и больше никак. Все запомните!

— Сонька Золотая Ручка, да? — хмыкнул смазливый блондин, Сеня Ясный.

— Да, парень, именно Сонька Золотая Ручка.

— И чего от нас хочет Сонька Золотая Ручка? — поинтересовался Шарик, веселый и улыбчивый вор.

Соня полезла в карман юбки, достала толстую пачку рублевых купюр, положила на стол.

— Это мой первый взнос.

— На что? — удивился Арон.

— На поддержку воров.

— Не понял, — долговязый Тима Рыжий даже привстал. — Каких воров?

— Которые попали, допустим, в острог. Или в полицию. Мы должны думать о своих братьях, помогать им в тяжелых случаях.

— Это что ж, нам тоже должно отвалить тебе денежек? — ехидно спросил Васька Лютый.

— Не мне, сказала! Это должны быть наши общие деньги.

— Общак, да? — заржал Лева.

— Пусть будет общак, — согласилась Сонька.

— Хитра кобылка! — мотнул головой Сеня Ясный. — Дадим каждый, кто сможет, а она хвостом круть — и ищи свищи.

— Хорошо. — Сонька сгребла со стола свои деньги, сунула ему. — Пусть будут у тебя. Теперь ты — наш кассир.

— Не-е, — замахал тот руками и под общий смех заявил: — Чужое не беру. Тем более у воров.

Васька тяжело поднялся, двинулся к выходу.

— Мне б твоего мозгу… задницу намазать. — И уже от самой двери заключил: — Не на тех фраеров напала, Сонька. Мы не просто воры, мы воры питерские. Запомни это, пеструха.

— Смотри, — предупредила его вслед Соня, — попадешь в передрягу, сам явишься с протянутой рукой.

— Знай, Сонька, — приблизился к ней вплотную Степка Косой, — воры — народ вольный. И никакими деньгами, никаким общаком, как вы здесь с этими еврейчиками придумали, нас не купишь. Мы все друг за дружку, но главное — каждый за себя!

Воры ушли один за другим, в комнате остались лишь Арон и Лева. Молчали.

Чуть погодя Арон поднял на Соньку глаза, спросил:

— Что, Сонька, решила кинуть воров?.. — Он оскалился. — Этот народ крутой, на такие фортеля не клюет.

Сонька помолчала, о чем-то сосредоточенно думая, затем произнесла:

— Нужен человек в банке. Лучше всего кассир. Есть такие?

— В каком банке? — переспросил Лева.

— В крупном.

— Есть вроде один, — пожал плечами Арон, — но он не из наших. Как к нему подъедешь?

— Отыщи его. А как подъехать — мои проблемы.

— Деньги все любят — и воры, и кассиры.

Вечером порог дома переступил обещанный кассир из банка. Им оказался маленький щуплый человечек с бегающими глазками. Он подозрительно посматривал то на красивую молодую женщину, то на братьев.

— Когда в банке меньше всего клиентов? — спросила Соня кассира.

— В полдень. В двенадцать дня.

— Значит, схема будет такая, — стала объяснять она. — В полдень к вам в банк придет Арон.

— Зачем? — не понял вор. — Брать кассу?

— Класть в кассу.

— Деньги?

— Да, деньги.

— Зачем? И потом, откуда у меня столько денег, чтобы положить в банк?

— Я дам тебе. — Сонька изо всех сил старалась не потерять терпение, продолжала объяснять дальше: — Ты стоишь, ждешь своей очереди.

— То есть ко мне? — уточнил кассир.

— К вам. В это время в зале появляется Лева… — Она взяла его за руку, поставила рядом с Ароном. — И тоже становится в вашу кассу, господин кассир.

— Зачем? — удивился тот. — Зачем в одну и ту же кассу? Есть же другие рядом!

— Не перебивать! — прикрикнула Сонька. — Ты, Лева, стоишь к кассе буквально пять минут и уходишь.

— Почему?

— Допустим, передумал класть деньги в этот банк. Теперь слушай ты, Арончик: когда Лева поравняется с охранником, начинаешь орать, что он ограбил банк.

— Но он же ничего не взял! — почти одновременно выкрикнули кассир и Арон. — Он пустой!

— В том-то и дело, — засмеялась Сонька. — Начинается паника, Леву держит охранник, весь служивый люд бежит смотреть на грабителя. А вы, господин кассир, в это время передаете Арону пачки денег, он кладет их в широкий карман и спокойно покидает банк. Подчеркиваю — спокойно!

— А что со мной? — не понял Лева.

— С тобой? — улыбнулась девушка. — Тебя ведут в полицейский участок, шмонают, никаких денег не находят и отпускают.

Была короткая пауза, после которой Арон прошептал.

— Лихо. А ты в это время чего будешь делать?

— Я в это время буду сидеть в пролетке и ждать тебя, любимый. Ты выкатишься из банка, сядешь рядышком со мной, и мы помчимся в хороший кабак обмывать хорошее дело.

— Ну ты, Сонька, голова-баба.

— А в какой кабак-то? — спросил Лева. — Я ведь тоже после полиции подтянусь туда.

— Все расскажу, — заверила Сонька и повернулась к кассиру: — Вы ведите себя спокойно, не суетитесь, не дергайтесь. К ночи свою долю получите.

Сонька сидела в дальнем уголочке ресторана и тихонько плакала. Она старалась, чтобы сидящие за ближними столиками посетители не обращали внимания на ее горе, но делала это так искусно, что всем бросалась в глаза чем-то крайне расстроенная красивая девушка. Особенно Сонька работала на соседний стол, за которым гуляли пятеро бравых гусар.

Вскоре к плачущей дамочке был отправлен официант с бутылкой дорогого шампанского от их стола.

— Простите, мадемуазель! Господа гусары прислали презент для улучшения вашего настроения. — Гарсон откупорил бутылку, наполнил фужер и удалился.

Сонька не сразу подняла бокал с вином, — она вытерла глаза кружевным платочком, встретилась взглядом со статным красивым гусаром, благодарно улыбнулась и пригубила шампанское.

Затем стала смотреть отсутствующим и печальным взглядом в окно, на ночную питерскую улицу с прохожими и проносящимися экипажами. Сидела так неподвижно до тех пор, пока к ее столу под общее одобрение не подошел тот самый статный гусар.

— Пардон, мадемуазель! Князь Орловский, — бархатным голосом представился он. — Не позволите ли присесть к вам на минуту?

Она безразлично пожала плечами, усмехнулась.

— Как вам угодно.

Гусар был уже довольно пьян, поэтому не сразу справился со стулом. Подсел к девушке поближе.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь в вашей печали? — поинтересовался он.

— Вы уже помогли, — кивнула Сонька на бутылку шампанского.

— Господи, какая мелочь! — воскликнул тот. — Если вас обидел мужчина, я готов вызвать его на дуэль! Назовите имя и адрес негодяя, и я к его услугам!

— Нет, — покачала головой девушка, на ее глаза снова навернулись слезы, — все проще… — Она помолчала и призналась: — Меня ограбили.

— Кто? Когда?! — возмущенно воскликнул Орловский. — Где это могло случиться?

— На Невском проспекте…

— Вы запомнили его лицо?

— Увы! — Девушка не смогла удержаться от обильных слез. — Я купила мамочке… ей исполнилось пятьдесят лет… украшение… ко дню рождения… И какой-то человек выхватил у меня сумочку и… и убежал.

Гусар растерянно и сочувственно смотрел на плачущую прелесть, не зная, чем помочь. Поэтому спросил:

— Итак, чем могу помочь, сударыня?

Она сквозь слезы улыбнулась:

— Наверное, ничем… Состраданием.

Орловский встал во весь свой немалый рост.

— Сумма и адрес магазина! Я немедленно отправлю туда человека, и вскоре он с покупкой будет здесь! Какое украшение вы приобрели матушке?

— Вы, князь, смущаете меня. По-вашему, я похожа на попрошайку?

— Вы, сударыня, похожи на прелестное обиженное дитя. И я отныне буду вашим покровителем. — Он снова сел. — Кстати, у вас есть… жених?

— Нет, — покачала головой Сонька. — Теперь уже нет. Он погиб на Кавказе, в войне с горцами.

— Следовательно, судьба сама идет нам навстречу. Простите, ваше имя?

— Софья.

— Прелестно! Поступаем следующим образом, Софья, — он снова решительно поднялся. — Первым делом отправляемся в ювелирный магазин за подарком для вашей матушки.

— Господин Орловский, мне, право, неловко, — попыталась остановить его девушка.

— Прошу мне не перечить! — повелительно прикрикнул тот. — После ювелирного я мечтал бы видеть вас у себя, дабы оценить уют и комфорт нашего будущего жилища.

— У меня есть дом, князь.

— Подозреваю, вы меня не поняли. Я желаю ознакомить вас, сударыня, именно с моим домом, который со временем должен стать также вашим!

Он подошел к друзьям-гусарам, громко объявил:

— Господа! Вынужден покинуть вас по причине более чем уважительной. У мадемуазель Софи приключилось несчастье, и я не имею права не поучаствовать в ее судьбе. Посему прошу простить нас.

Князь откланялся, помог Соне выйти из-за столика, и они покинули зал под удивленные и восхищенные взоры присутствующих.

Карета неслась по Невскому, за окном мелькали витрины, огни, прохожие.

Князь Орловский нежно сжимал изящную руку в перчатке, неотрывно смотрел на Сонькино лицо и любовался.

— Нет, вы все-таки абсолютное чудо! Прелесть!

— Благодарю, — опустила глаза девушка.

— И знаете, у вас пикантное произношение. Вы французских кровей?

— По бабушке.

— Долго жили за границей?

— До десяти лет.

— Это чувствуется. Мы — проще! Прежде всего я имею в виду мужчин. Хотя, знаете, я бесконечно люблю свою несчастную, забытую Богом Россию.

— Почему — несчастную? — повернула головку Сонька.

— Потому что безобразие! Кругом и повсюду! Воруют, берут взятки, унижают простых и сирых!

— Вам никогда не хотелось покинуть Россию?

— Никогда. Я — русский офицер! Если Господу Богу будет угодно, чтобы я погиб, то только здесь, на русской земле. Или в бою за честь России. Примерно как ваш покойный жених, в бою с иноверцами! — Князь толкнул кучера, приказал: — Останови возле магазина господина Савельева.

— Нет-нет! — дернулась Сонька. — Ни в коем случае! Мне нельзя к Савельеву!

Орловский удивленно уставился на нее.

— Почему, сударыня?

— Это мой родной дядя… по батюшке. Я не хочу, чтобы он знал о моем приключении.

— О каком приключении? — почти возмутился гусар. — О нашем знакомстве?

Девушка рассмеялась, нежно коснулась его руки.

— Нет, князь. О приключении с утратой моей покупки.

— Гони дальше! — приказал Орловский кучеру и нежно поцеловал руку спутницы. — Я, кажется, окончательно теряю голову. Ошеломляет не только ваша красота, Софи, но и редкое чувство достоинства.

Дом князя Орловского выглядел по-настоящему величественно. Это был старинный родовой особняк с привратниками, лакеями и газовыми фонарями вдоль длинной ограды.

Карета вкатилась прямо во двор, сразу несколько человек из прислуги помогли Соньке и князю спуститься на землю, проводили с поклонами до парадного входа.

Они поднялись на второй этаж, и перед взором Соньки открылась восхитительная красота княжеского дома.

— Надеюсь, вам здесь будет уютно, — бросил Орловский и громко позвал: — Афанасий! Куда ты пропал, сволочь?!

«Сволочь Афанасий», большой белобородый лакей, не спеша и с достоинством вышел из соседней комнаты, склонил голову:

— Слушаю, князь.

— А ты не слушай, а исполняй! Шампанское и все, что полагается по такому случаю!

— Слушаюсь.

Афанасий ушел. Орловский приблизился к Соньке, заглянул ей в глаза.

— Вы, сударыня, не ответили. Хорошо ли вам здесь?

— Вполне, — без всяких эмоций ответила девушка и опустилась в кресло. — Вы проживаете здесь одни?

— Да, это мой дом. Родители, учитывая особенности моей гусарской службы, отделили меня. Мне здесь бывает скучно, изредка — весело. Но счастливо — впервые в жизни! Я в вас, сударыня, влюбился.

Гусар заставил Соньку встать, крепко прижал к себе.

— Вы слышите меня? Я люблю вас! И хочу это подтвердить сейчас, немедленно!

Девушка жестко и решительно отстранила его.

— Я могу говорить с вами откровенно?

— Только так! Прошу, излагайте.

— Я рассказала вам о погибшем женихе?

— Да, сударыня. И в этой связи еще раз примите мое сочувствие. Но жизнь, сударыня, продолжается. Вы же не собираетесь заточить себя в монастырь?

— Не собираюсь. Но я должна пребывать в трауре еще неделю. А к тому же…

— Что — к тому же?

— Я была верна своему избранному и по этой причине сохранила чистоту как душевную, так и плотскую.

— Боже… Боже мой! — гусар рухнул на колени, обхватил девушку за талию, принялся страстно целовать платье, обувь. — Счастье… любовь… ошеломление… Я никому… слышите, никому не отдам вас! Мы пойдем под венец, как только закончится ваш траур! Ненаглядная моя!

За их спиной кто-то кашлянул — это был лакей Афанасий с подносом в руках.

— Что угодно, сволочь? — раздраженно бросил князь.

— Шампанское, ваше благородие.

— Оставь и пошел вон.

Лакей выполнил приказ: оставил на столе поднос и удалился.

Орловский разлил шампанское по бокалам, один из бокалов протянул девушке.

— Может, князь, вам достаточно? — осторожно поинтересовалась она.

— По-вашему, я пьян? — набычился гусар.

— В какой-то степени.

— Послушайте, мадемуазель… Как бы ни складывалась наша совместная жизнь, никогда… слышите, никогда!.. не смейте давать мне ненужные советы. Я не только не приму их, но могу также крайне разгневаться и повести себя дурно!

Сонька дотянулась до его бокала, улыбнулась.

— Я приняла к сведению ваши слова, князь.

— Умница… За это я еще больше вас люблю!

Орловский опорожнил бокал, недовольно проследил, как Сонька едва пригубила вино, и полюбопытствовал:

— Вам действительно понравилось колье для вашей матушки?

— Вы желаете дополнительных благодарностей?

Он брезгливо и хмельно хмыкнул.

— Я желаю видеть его сейчас на вашей тончайшей шее.

— Но это колье для маменьки!

— Сударыня… Вы сообщаете мне о маменьке уже в который раз. Если я оценю колье на вас, завтра же преподнесу именно вашей прелести не хуже, а может, даже во многом лучше!

Сонька извлекла из сумочки футляр с украшением, надела колье на шею. Оно заблистало солнечно и радужно.

— Прошу вас… — пьяно прошептал гусар, склоняясь к уху Соньки. — В одной постели… как брат с сестрой… никакого греха, потому что понимаю… но прошу не отказать. Слово князя…

Князь крепко спал, обнимая подушку. Сонька осторожно приподнялась, осмотрелась.

В доме было пусто и тихо. Ни скрипа, ни шороха, ни шагов.

Девушка сползла с постели, одеваться не стала и в пеньюаре протопала к мундиру Орловского. Прошлась по всем карманам, выудила плотный бумажник, дополнительно прихватив еще какие-то купюры.

Зажав под мышкой свою сумочку, принялась аккуратно выдвигать ящики инкрустированных столов.

Ценностей здесь было более чем достаточно: золотые украшения, серебро, драгоценные камни в оправах и без.

Сонька не спеша выгребала все это в сумочку, умудряясь даже кое-что примерить, а пару вещей так и оставила на пальчиках и шее.

Затем она открыла посудный шкафчик, и от обилия золотых чашек, ложек, вазочек, блюдец у нее перехватило дыхание. Затолкать все это в сумку было нереально. Тогда она стащила с подушки наволочку и принялась запихивать в нее все, что попадалось под руку.

И вдруг Сонька вздрогнула. Оглянулась — за ее спиной стоял Афанасий и с молчаливым любопытством наблюдал за действиями ночной гостьи.

Девушка закрыла глаза, опустилась на пол и вдруг расплакалась отчаянно, по-детски.

— Боже мой… боже мой, до чего я докатилась! — Она посмотрела на лакея, попросила: — Прости меня, но я не могла поступить иначе! Твой хозяин… он ведь жестокий, бессердечный человек… Он сегодня лишил меня невинности! Я предупреждала его, молила, тем не менее он взял меня силой. Что мне оставалось делать?

— Я не выпущу вас из дома, пока не проснется князь, — тихо и твердо произнес лакей.

— А вы и не имеете права поступить иначе, — согласилась девушка, вытирая слезки. — Вы служите у князя, и ваш долг поступить именно так… Но самое страшное, что, проснувшись, князь даже не вспомнит, какому бесчестию, какому позору он подверг меня! Он безобразно пьян и отвратительно нахален! Он — животное!

— Вы не должны были идти с ним, — кивнул Афанасий.

— Да, это расплата за легкомыслие. — Сонька вытерла глаза, высморкалась. — Могу ли я попросить чаю?

— Пройдемте на кухню, — махнул рукой лакей и направился в глубину дома.

На кухне Афанасий разлил ароматный крепкий чай по золоченым чашечкам, пододвинул поближе к гостье кусковой сахар. Сонька, сделав пару глотков, подняла глаза на него.

— Вы полагаете, я воровка?

— В полицейском участке разберутся.

— Вы намерены меня туда сдать?

— Думаю, хозяин сдаст. Или изобьет до полусмерти и выбросит в ближайшую подворотню.

Девушка снова отпила чай, слегка обожгла губы.

— Это мое, — ткнула пальцем в одно из колье на шее. — Мне князь купил в ювелирной лавке.

— Одно ваше, второе — ворованное.

Сонька сняла его, положила на стол.

— Пожалуйста… — Она потерла виски пальчиками, пожаловалась: — Ужасно болит голова. Нет ли у вас чего из фармацевтики?

Афанасий поднялся, достал с полки деревянный ящик, поставил перед девушкой.

— Ищите сами. Я не разбираюсь.

Сонька долго и тщательно изучала содержимое порошков и бутылочек, наконец нашла то, что искала.

— А тебе не трудно ли будет, любезный, принести сюда мою сумку? Там у меня платочек.

«Любезный» послушно отправился в спальню, а девушка быстро накапала в его чашку какого-то снадобья и добавила туда же заварного чаю.

Афанасий поставил перед ней сумочку, уселся напротив и стал с интересом наблюдать за хорошенькой дамочкой. Она капнула содержимое флакона на краешек носового платка, принялась нежно массировать виски. Лакей взял свою чашку, сделал пару глотков. Удивился вкусу, на всякий случай еще отпил. И вдруг стал медленно валиться в сторону, готовый рухнуть на пол.

Сонька успела подхватить его, водрузила тяжелое тело на место и быстро направилась в спальню князя.

Сонька твердым и уверенным шагом вышла из дома во двор, увидела выглянувшего из привратной будки охранника, бросила:

— Князь спит. Устал!.. Передай, что баронесса Нежинская будет ждать его ежедневно в ресторане на Мойке. Он знает. — И быстро вышла за ворота.

Сонька торопливо шла по улице, высматривая извозчика. Услышала цокот копыт, подняла руку.

Фаэтон, запряженный двумя лошадьми, подкатил к ней, и извозчик крикнул:

— Куда желает барышня?

— Скажу.

Тут же открылась дверца фаэтона, и чья-то рука с силой втащила девушку внутрь.

В фаэтоне сидели двое. Один из мужчин с силой зажал Соньке рот, шепотом предупредил:

— Не вздумай орать, — и блеснул перед глазами лезвием ножа.

Извозчик ударил по лошадям, и коляска понеслась в питерскую ночь.

Васька Лютый и его напарник втащили Соньку в большую, довольно неухоженную комнату, швырнули на пол.

От сильного броска из рук Соньки вылетела сумка с крадеными вещами, а следом развязалась на животе наволочка с золотыми ложками, чашками, блюдечками. Все рассыпалось по грязному полу.

— О, — протянул Васька. — Как мы и предполагали, с добычей. — Он склонился к пленнице. — Здорово ты, курва, князька обчистила.

Сонька с трудом села, посмотрела на него, затем на второго захватчика. Из соседней комнаты вышел еще один мужик — здоровенный, мрачный, с закатанными, как у мясника, рукавами.

Второй, тот, что был в фаэтоне, стал подбирать добычу, тщательно укладывая ее на подоконники.

Васька присел на корточки перед девушкой, оскалился.

— А мы ведь вели тебя. Видели, как нырнула в кабак, как вытащила оттуда князька, как отправились в ювелирку. Все видели, Сонька. Так что от нас, милая, не скроешься. Придется теперь работать на нас.

— Не придется, — усмехнулась девушка. — Скорее вы потрудитесь на меня.

— Слыхали? — повернулся к товарищам Васька. — Умничает. — И вдруг коротко и сильно ударил ее по лицу.

Голова Соньки болтнулась и упала на грудь.

Лютый приподнял ее, снова заглянул в глаза.

— Чего сказала, курва? Может, повторишь?

Она вытерла рукавом разбитую губу, снова усмехнулась.

— Пожалеешь, Васька, о содеянном.

Тот задумчиво помолчал, махнул мрачному:

— Веди.

Мрачный скрылся во второй комнате и вскоре вытащил оттуда окровавленного Левку. Бросил рядом с Сонькой.

— Когда тебя атасили, и родственничка заодно поймали, — объяснил Лютый и попросил: — Лев, повтори, что давеча говорил нам.

Левка посмотрел на девушку, отрицательно повел головой.

— Сонь, не надо идти против них. Они — сила… Надо лечь под Ваську. Давай сообща с ним. Мы дорожку топчем, он по ней идет. Так вернее. Сонь. Будь умной жидовкой.

Мужики громко засмеялись.

— Арон тоже там? — спросила она.

— Пока что нет, — ответил Васька. — Но вскоре будет. От нас хрен куда денешься.

— Дай воды, — попросила Сонька Ваську.

— Принеси, — распорядился тот одному из соратников.

Второй мужик дал девушке попить, она тяжело поднялась, прополоскала окровавленный рот, выплюнула в раковину в углу.

— Зачем сразу бить? — спросила она Ваську. — Можно ведь сначала поговорить, потом уже кулаками махать.

— С кем? С тобой говорить? Ты — сукаха щенная, харатка, и с тобой можно о чем-то говорить?

— Вась, может, я приложусь? — спросил разрешения здоровенный мужик-палач.

— Успеешь. — Васька снова повернулся к Соньке. — Так о чем с тобой говорить, лялька? О том, как легла под князька и как ломанула его? Ну, ломанула, и какой толк? Все ваше стало нашим.

— Ненадолго, Васька. Верни чужое, отпусти с миром меня и Левку и завтра приходи для разговора.

— С тобой?

— Со мной. Рано или поздно все одно придется.

Васька с сожалением посмотрел на нее, повернулся к друзьям:

— Нет, не понимает баба. — И попросил мрачного: — Улюкай, потрудись над дамочкой. Может, после этого кой-чего поймет.

«Мясник-Улюкай» уволок Соньку в соседнюю комнату, и оттуда послышались глухие удары.

Вскоре Улюкай вернулся.

— Крепкая бабенка. Ни стона, ни звука, ни просьбы. — Он вытер тряпкой красные руки и предложил: — Пусть маленько полежит. Оклемается — пойдем по новой.

— Пожалейте девушку, — жалобно попросил Левка. — У нее ведь мозги золотые!

— А мы чего делаем? — заржал Васька. — Мы как раз мозги ей и прочищаем!

В окна уже пробивалось белесое утро, когда Сонька пришла в себя.

С трудом перевернулась с боку на бок, с еще большим трудом села. Огляделась: в комнате, где ее оставили, не было ни души.

Она осторожно приоткрыла дверь в большую комнату, увидела спящих мужиков — кто где. Васька и могучий Улюкай на диване, еще один мужик просто на полу, рядом с тихо стонущим Левкой.

Он увидел Соньку, одними глазами показал ей, чтобы не совалась сюда, и снова стал тихо стонать.

Она тем не менее на цыпочках подошла к подоконнику, на котором была свалена вся ее добыча, сунула кое-что из драгоценностей в собственную сумочку и вернулась назад в свою комнату.

Подошла к окну, попробовала его открыть. Окно не поддавалось — было крепко заколочено гвоздями.

Сонька пробралась к еще одной небольшой двери, толкнула ее.

Это был вход в туалет.

Она встала на какой-то ящик, дотянулась до окна под самым потолком, потянула на себя.

Окно поддалось. Сонька вцепилась в раму, невероятным усилием подтянулась до плоского подоконника и влезла на него. Прямо перед ней уходила вниз ржавая пожарная лестница. Соня нащупала ногой верхнюю перекладину и начала спускаться.

Ей удалось добраться до дома братьев незамеченной. Через час Соня уже лежала в постели, возле нее на стульях сидели мрачный Арон и задумчивый Левит Санданович.

— Надо так понимать, девочка, что вам воры Питера объявили войну, — произнес старик. — А это дело опасное, если не смертельное.

— Левку жалко, — сказала Сонька. — Из-за того, что я сбежала, они могут добить его.

— И добьют, можете не сомневаться, — вздохнул Левит Лазаревич.

— Может, я пойду к Ваське? — подал голос Арон.

— Хорошая идея, — поддержал Левит. — Будем хоронить не одного из братьев Фиксман, а сразу двоих. Все меньше траты.

Старый вор еще помолчал, нехотя произнес:

— Есть одна маленькая идея, но ее надо хорошенько обложить мозгами. А мозги уже не те, скудные… Но дайте мне день-два, и я сумею предложить вам нечто оригинальное.

Он встал, попросил Арона:

— Проводите меня, молодой человек. Боюсь в темноте подъезда споткнуться и вытряхнуть остатки того, что в народе называют серым веществом. — Улыбнулся, подмигнул Соньке: — Я ведь в свое время, детка, чуть не получил звание доктора медицины.

Левит Санданович и Арон вышли из мрачного подъезда, миновали большой двор и уже на улице, под забором, увидели человека, ничком лежавшего на брусчатке.

— Если меня не подводит интуиция, — произнес старик, — это должен быть ваш родной брат.

Арон со страхом подошел к телу и с трудом перевернул его.

Это был Лева. С синим лицом, избитый до неузнаваемости.

— Вот теперь, — после паузы печально подмигнул Левит Лазаревич, — мое серое вещество проснулось и начало работать. Давайте-ка, молодой человек, вернемся к нашей умненькой Сонечке. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Я убью… — пробормотал Арон, сжимая кулаки. — Буду убивать каждый день по одному, пока не перебью всех.

— Именно к этой схеме мы и постараемся приблизиться, — согласился Левит Лазаревич и одобрительно похлопал его по спине. — С вас, юноша, начинает улетучиваться дурак, а осадок производит весьма приятное впечатление.

Сонька, закутавшись в плед, стояла у окна, смотрела на темный вечерний двор дома, о чем-то напряженно думала. Левит Лазаревич и Арон сидели в этой же комнате и ждали ее решения.

— Нет, — наконец повернулась она к ним, — я не пойду на мокрое. Я не хочу остаток жизни провести на каторге.

— Милая девочка, — утешил ее старик, — к сожалению, каторга все равно от вас не уйдет, и рано или поздно вы там окажетесь. Это вам говорю я, старый мудрый вор.

— Значит, лишнее время побуду на свободе.

— Если получится. Но, скорее всего, в самое ближайшее время вы окажетесь в ласковых и вечных объятиях Господа нашего Бога. Убитый Левочка принес нам самую полезную и своевременную весть. Надо действовать. Сегодня же. Завтра будет поздно.

Сонька вернулась к постели, со вздохом спросила:

— Что мы должны делать?

— Моя карта давно уже бита, и здесь я выступаю всего-навсего как советчик. — Левит Лазаревич налил из чайничка остывшего чаю, неторопливо глотнул. — Примерно то, что желает проделать Арон, но элегантнее. Необходимо обезглавить все воровские шайки, а потом взять эти шайки голыми ручками в свое распоряжение. — Он повернулся к Арону: — Сколько примерно таких шаек в Питере?

— Серьезных? — переспросил тот.

— Шушеру мы не имеем в виду.

— Шаек двадцать.

— Значит, двадцать головорезов должны в спешном порядке отправиться в интересную прогулку, из которой больше никогда не вернутся.

Сонька с усмешкой смотрела на старого вора.

— Можете сказать то же самое, но по-человечески?

— По-человечески? — тихо засмеялся старик. — По-человечески такие вещи не говорят. — И поинтересовался: — У вас имеется что-то такое, что можно дорого продать?

— Можем добыть, но на это уйдет время, — сказал Арон.

— Есть золото, серебро, камни. — Соня взяла свою сумку. — Я все-таки успела кое-что унести.

— Тысяч двадцать пять сумеем выручить?

— Думаю, сумеем.

— А почему именно двадцать пять? — не понял Арон.

— Выслушайте мою арифметику, молодой человек, — повернулся к нему Санданович. — На двадцать воров нужно двадцать уважаемых приставов. То есть по тысяче каждому. Множим, и сколько у нас получается?

— Двадцать тысяч.

— Правильно, хорошо считаешь.

— А куда еще пять?

— Я подумал, что хорошо было бы погрузить наших воров на старую дырявую баржу и отправить их прогуляться по Финскому заливу.

— И что?

— Вода — самая святая жидкость на свете. Принимает как праведников, так и грешников. И потом — не расстреливать же воров! Шум будет такой — мало не покажется. А вода проглотит, и дело с концами.

— Пять тысяч за дырявую баржу? — воскликнул Арон.

Старик с укором посмотрел на Соню, цокнул языком:

— Перехвалил молодого человека! — И объяснил ему: — Баржа вообще ничего не стоит, но человек, который будет стоять у руля и управлять этой гиблой посудиной, должен получить хорошие деньги! За хорошую работу надо платить хорошие деньги и не жлобничать. Запомни это, Арон, на будущее. Если, конечно, будущее у тебя будет.

— Хозяин тоже с ворами пойдет на дно? — с испугом спросила Сонька.

— Если полный идиот, то пойдет. Но, надеюсь, он придумает что-то такое, что поможет ему спастись. Это его проблемы, детка!

Была пауза, после которой опешившая от такого плана Сонька тихо спросила:

— А приставы… они пойдут на это?

— Приставы? — переспросил Левит. — Они загребут всех воров до одного. А куда им деваться? Во-первых, деньги. А во-вторых, полиции эта жестокая публика так надоела, что они просто будут нам благодарны. Это будет тот редкий случай, когда мы и полиция будем делать одну работу.

Со стороны зрелище, должно быть, выглядело более чем странно: возле набережной Невы, на окраине города, стояла старая, видавшая виды баржа. По хлипким деревянным мосткам на нее — под усиленным надзором полиции — направлялась понурая толпа из двадцати человек.

Погода была типично петербургская — дул ветер, моросил затяжной мелкий дождь. Зевак собралось достаточно, но никто не понимал, что происходит. Сонька и Арон тоже были в числе наблюдающих. Но сидели они в повозке и смотрели на происходящее через мокрое стекло.

В числе тех, кого конвоировали на баржу, были Васька Лютый, Степка Косой, Сеня Ясный, Лексей Шарик и другие видные воры города.

Степка Косой поднял голову на стоявшего наверху хозяина баржи, крикнул:

— Куда повезешь, хозяин?

— По желанию! — оскалился тот. — Вас тут много, вот и будем крутить.

Неожиданно Васька Лютый рванул с помостков и бросился в воду.

— Держи! — бессмысленно заорал кто-то из полицейских.

Васька широченными аршинками стал загребать поперек течения, беря направление на другой берег.

— Назад! Будем стрелять! — послышалась команда.

Лютый плыл дальше.

— Внимание! — раздалась команда. — Ружья на взвод! Пли!

Послышались сухие щелчки, кто-то в толпе закричал от страха.

Вокруг беглеца запрыгали фонтанчики.

— Пли!

Снова раздались выстрелы, и снова фонтанчики.

— Пли!

В карете Сонька, вцепившись в руку Арончика, не сводила глаз с убегающего вора.

— Уйдет, — прошептала.

— Хреново будет, если уйдет, — качнул головой парень и некстати переспросил: — А почему воров на баржу? Проще или на рудники, или под пули.

— Идиот ты, Арон, — огрызнулась Сонька. — Как говорит Левит Лазаревич, вода — самая святая жидкость на свете!

Тут раздался еще выстрел, Васька неожиданно вскинул руки, резко повернул голову к стреляющим и вдруг ушел под воду. Шли секунды, ждали зеваки на набережной, ждали полицейские с ружьями, но вор больше не вынырнул.

— Продолжать посадку! — закричал старший полицейский чин, и движение на мостках возобновилось.

Сонька сидела перед зеркалом и приводила с помощью кремов лицо в порядок, когда в спальню буквально влетел Арон. В руках у него было несколько газет.

— Читай, чего пишут! — закричал он. — Весь город на ушах стоит! Про наши дела пишут! Во всех газетах пишут!

Соня не спеша отложила баночку с кремом, аккуратно взяла одну из газет, развернула ее. На первой полосе было крупно напечатано:

— Читай вслух, — попросил Арон.

— Так чего гадать? — не выдержал Арон. — Потому как дырявая!

Сонька бросила на него насмешливый взгляд и продолжала:

Арон сжал кулаки.

— Это за тебя, за Левку… За всех!

Сонька промолчала, взяла крем и снова принялась за лицо.

Арон присел рядом.

— Чего молчишь. Соня?

— Такого в моей жизни больше быть не должно, — тихо произнесла она, машинально разглаживая кожу лица.

Арон побелел, неожиданно схватил девушку за воротничок сорочки.

— Они убийцы! Это не люди — звери! Знаешь, сколько на их руках крови?

Она спокойно отцепила его руки от сорочки.

— А на твоих?

— Я — стопарь, штопорило! Я ворую, а не убиваю!

— Так убил. И я вместе с тобой. Мы вместе убили двадцать человек. И на наших руках теперь тоже кровь.

— Их должны были убить.

— Не нам судить. Над нами есть Тот, Кто судит.

— И я свои руки больше в кровавом деле не замараю.

Было ветрено и сыро. Сонька под большим зонтом шла по проспекту. Казалась, она ни на что не обращала внимания. Зонт иногда заворачивало от сильных порывов ветра, подол ее платья был мокрым, туфли тоже промокли, но девушка продолжала шагать.

С нею поравнялась небольшая повозка, из нее высунулся Левит Лазаревич.

— Госпожа Софья, — позвал он, — не желаете ли спрятаться от непогоды в моем экипаже?

Она подумала мгновение, перешагнула через большую лужу и нырнула под верх повозки.

— Что-нибудь стряслось? — участливо спросил старик.

Она не ответила, уткнулась ему в плечо и стала тихонько плакать.

Санданович молча гладил ее по спине и иногда вздыхал.

Этой ночью Сонька и Арон, обняв друг друга, спали в одной постели. По окнам хлестала непогода, свистел ветер в расколотых стеклах, громко хлопала разбитая парадная дверь.

Молодые люди ничего не слышали, они крепко спали, утомленные событиями и любовью.

На следующий день в гостиной дома было непривычно людно. Со стороны это походило на какой-то странный прием, на котором присутствовали одни мужчины. Серьезных криминальных людей собралось здесь человек тридцать. Разместились кто где: одни сидели на полу, другие пристроились на подоконниках, прочие расположились на стульях и креслах. Среди приглашенных был мрачный Улюкай, который избивал когда-то Леву и Соньку.

Левит Лазаревич сидел совсем незаметно в дальнем углу. Прикрытый пледом, он внимательно изучал воров. Арон находился рядом с Сонькой. Она, хрупкая, изящная, беспомощная, спокойно стояла среди этого сброда. Внимательно обвела взглядом собравшихся, с полуулыбкой произнесла:

— Вроде все?

— Тебе виднее, — откровенно недружелюбно бросил вор по кличке Красавчик. — Кого звала, тот и пришел.

— Значит, все, — подвела черту девушка. — Прежде всего я хотела бы помянуть наших дорогих братьев, которых недавно сгубили лихие люди.

— А тебе откуда знать, что их сгубили? — снова подал голос Красавчик. — Может, они возьмут да и вернутся. Вот будет история-то!

— Помолчи, Красавчик, — одернул его Улюкай. — Пусть дамочка поупражняется.

— Для нас гибель воровских предводителей — большая утрата, — продолжала Сонька, не обратив внимания на реплики.

— Для нас — это для кого? — хмыкнул вор Кочерга.

И тут Соньку взорвало.

— Для нас — это значит для всех! Для меня, для тебя, для тех, которых здесь нет. Мы — одна семья. У каждого из нас свои интересы, свои пристрастия, свои таланты, своя судьба. Но все равно мы называемся одинаково — воры. И мы отвечаем за то, что происходит с каждым из нас. Если мы будем жить и работать без помощи и взаимоподдержки, нас переловят, пересажают, передавят! Посадят на дырявую баржу, вывезут в какой-нибудь залив и утопят, как утопили наших братьев, которыми мы все гордились, с которых брали пример. Поэтому я призываю вас не искать врагов среди своих, не догонять и убивать друг друга по зависти или подозрению, а помогать выжить. Мы — товарищи. Мы — одна семья. В этом наша сила, наше спасение, наше будущее!

После страстной речи девушки в комнате повисла тяжелая и задумчивая тишина, а через некоторое время низкорослый вор Тимка попросил:

— Хотелось бы услышать уважаемого вора Левита Сандановича.

Все взоры устремились в сторону Левита Лазаревича, он нехотя и медленно встал, покряхтел, поклонился.

— С ворами надо разговаривать стоя.

— Чтоб вовремя смыться? — сострил Красавчик.

— Чтоб показать свое уважение и почтение братьям по профессии. — Санданович помолчал, пожал плечами. — Что я, старый и больной вор, могу сказать после тех слов, которые произнесла эта красивая и на вид слабая девочка Соня, или — как ее у нас величают — Соня Золотая Ручка… Скажу, уважаемые воры, самое главное. Девочка права. Потому что жить по отдельности нам нельзя. Потому что нас перетопят, как слепых котят. Вот такие мои слова, если они кого-то интересуют. И еще одно хочу донести до вашего слуха, господа воры. Мы не можем даже допустить мысли, что нами будет управлять женщина. Этого не может быть, потому что не было такой женщины. Но вот редкий и, вероятно, счастливый случай, когда такая женщина появилась. Проявите к ней уважение, терпение и понимание, господа.

Была поздняя осень, погода премерзейшая — ветер, дождь, холод; и дачные места питерцев, расположенные в десяти верстах от города, казались вымершими и безлюдными.

На дороге, ведущей к поселку, появились три повозки. Мчались они быстро и уверенно, словно хорошо знали эти места.

Повозки остановились возле двухэтажных строений, спрятанных за высокими заборами. Из них вышли люди, в основном мужчины, крепкие и мрачные. Мужчин было девять человек, в том числе Красавчик, Улюкай и Кочерга. Среди них была и Сонька. Она достала из кармана черного длинного пальто изящные часики, распорядилась:

— Разбиваемся на тройки, через час все должны вернуться. Со мной идут Арон и Красавчик.

Налетчики быстро разбились по трое и тут же двинулись по выбранным домам. В каждой группе несли по несколько сумок из толстой кожи.

Сонькина команда подошла к ближайшим воротам, Арон подергал калитку — все было заперто. Недолго думая. Красавчик легко перемахнул через забор, открыл калитку с обратной стороны, и компания бесшумно прошла во двор дачного дома.

В доме было пусто и черно. Арон двинулся к нему первым, увлекая за собой остальных. Поднялись на веранду, попытались открыть дверь — она тоже была заперта. Арон наклонился к замочной скважине, фомкой поколдовал над нею, и дверь со скрипом поддалась.

Когда воры вошли в дом. Красавчик достал из сумки два керосиновых фонаря, зажег их.

— Я на второй этаж, — негромко сказала Сонька, взяла один из фонарей и двинулась наверх.

На втором этаже было то ли три, то ли четыре комнаты. Сонька, освещая дорогу фонарем, вошла в ближайшую. Это, похоже, была детская. Воровка принялась профессионально выдвигать ящики в столах и шкафчиках, но ничего стоящего не обнаружила. На всякий случай прихватила детский браслет и пару серебряных ложечек и направилась в соседнюю комнату.

Там Соня первым делом открыла платяные шкафы и от неожиданности даже присвистнула: здесь было чем поживиться — дорогие шубы, пальто, шапки, обувь.

Девушка принялась извлекать одежду из шкафов, и в это время до ее слуха донеслись чьи-то осторожные шаги. Она замерла. Шаги приближались — тихие, крадущиеся.

Сонька раздраженно спросила:

— Кто? Ты, что ли, Арон? Ждите внизу, я позову!

В ответ раздался женский голос:

— Кто здесь? Что вам надо?

Девушка прижалась к стенке за дверью и в тот миг, когда неизвестная переступила порог, подняла фонарь.

Он неожиданности она вскрикнула. Сонька не могла ошибиться — это была пани Елена.

— Что вы здесь делаете? — строго спросила пани. — Что нужно?

— Пани! — громким шепотом воскликнула Сонька и кинулась к женщине. — Боже, пани Елена, это вы?

— Кто это? — опешила пани и тоже узнала девушку. — Сура? Неужели это вы?

— Я, пани Елена! Это я — Сура! Соня Золотые Ручки. Узнали?

— Господи, как я испугалась… Что вы здесь ищете, Сонечка?

— Вас, пани Елена! Вас ищу. Искала несколько лет и вот нашла.

— А кто там внизу? Что они хотят?

— Мои товарищи. Они помогли мне найти вас.

— Ничего не понимаю.

— Ждите меня здесь, я сейчас.

Сонька скатилась вниз по лестнице, негромко позвала:

— Арон, Красавчик, сюда!

— Сонь, — подал голос Арон, — тут есть чем поживиться.

— Сюда, сказала!

Мужики нехотя и с удивлением оставили работу, подошли к Соньке.

— Быстро на улицу, ждите меня там.

— А чего стряслось? — не понял Красавчик. — Напоролась на кого, что ли?

— Потом объясню. Быстро на улицу! И не вздумайте что-нибудь вынести отсюда.

Воры в полном недоумении удалились, а Сонька снова бросилась наверх.

Пани Елена в растерянности стояла над сваленными на пол шубами и пальто и, увидев девушку, спросила:

— Что это значит? Зачем ты все это повыбрасывала?

— Это я искала себе подходящую одежду, — быстро нашлась Сонька. — Решила, что вас здесь уже нет, а на улице дождь и холод. Видите, в чем я? Но я бы непременно вам все вернула! Клянусь, пани Елена.

— А как ты узнала, что я именно на этой даче?

— Соседи сказали.

— Марья Петровна, наверно?

— Не помню… Милая пожилая дама.

— Да, это Марья Петровна. Я больше никого не стала посвящать в то, что задержусь на даче еще на пару дней. Устаю, Сонечка, от города: люди, толкотня, нечем дышать. А здесь легко, хорошо. Вы почувствовали, какой здесь воздух? Даже в наших Повонзках такого не было!

— Да, конечно… А не боитесь одна?

— А кого бояться? Я старая, чтоб кого-то серьезно опасаться. Даже если ограбят или, не дай бог, убьют, значит, так угодно Богу.

Пани Елена и Сонька стали развешивать шубы и пальто в шкаф, и пани поинтересовалась:

— Вы давно из Польши?

— Давно, уже три года.

— Боже… И чем занимались все это время?

— Разным. Но больше — торговлей.

— Значит, в отца. И чем торговали?

— Что под руку попадалось.

— Определенно в покойного Лейбу! А муж, дети?

Сонька усмехнулась.

— Был и муж, и дети. Все было, пани Елена.

— А что так печально? С мужем рассталась?

— Рассталась.

— Так, может, посидим, поговорим, — обрадовалась пани. — Я разожгу камин, согрею чаю. Оставайтесь ночевать, Сура… Простите, Соня. Я помню, что вы не любили свое имя.

— В следующий раз. — Девушка взяла руку немолодой женщины, поцеловала. — Я нашла вас и теперь не потеряю. Я к вам обязательно вернусь, пани.

— Адрес хоть помнишь? У вас, молодых, память дырявая. — И напомнила: — Обводный канал, дом шестнадцать.

— Помню, спасибо!

Сонька еще раз поцеловала руку пани и быстро покинула комнату.

Три повозки лихо неслись в сторону города. Дождь не унимался, ветер швырял вслед ездокам грязь и старые листья.

Всю дорогу Сонька задумчиво молчала, Арон тревожно посматривал в ее сторону. Не выдержал, спросил:

— Кто там был? Кого увидела, Сонь?

— Свою прошлую жизнь, — тихо произнесла она.

— Кого-о?

— Жизнь, в которую уже не вернешься.

— Ничего не понял.

— И не надо. Это мое.

— А добычу почему не велела брать? Красавчик даже разозлился. Да и товарищи недовольны.

Сонька повернулась к нему, внятно сказала:

— Запомни, дурачок: из былой жизни, так же как с кладбища, ничего с собой уносить нельзя. Это смертельный грех, Арон.

День был пасмурный, в окна бил мелкий дождь. Сонька сидела в глубоком кресле, завернувшись в шаль. Услышала громкий стук сапог в прихожей, с улыбкой пошла навстречу — домой вернулся Арон. Он был крепко пьян. Девушка попыталась обнять его, он грубо оттолкнул ее, в сапогах протопал в глубину квартиры. Сонька двинулась следом.

— Ты чего?

— Устал! Мужик имеет право устать или нет? Поэтому не приставай.

Он прошел к дивану, со всего маху рухнул на него. Девушка присела рядом.

— Ты опять пьяный?

— Не пьяный, а выпивши.

— Тебе не надо пить, Арончик.

— Это почему?

— Отец моего ребенка должен быть трезвым и добрым.

От неожиданности Арон даже приподнялся.

— Это какого такого ребенка?

— Нашего. У нас с тобой скоро будет мальчик. Или девочка.

Парень удивленно уставился на нее.

— А с чего ты взяла, что это мой ребенок?

— А чей?

— Откуда мне знать? Может, Левита Лазаревича. У тебя с ним особые шашни.

— Что ты сказал?

— То, что слыхала!

Арон встал, его сильно покачивало.

— Вот что, Сонька Золотая Ручка, ты мне не жена, я тебе не муж. И чужих детей я растить не намерен!

Сонька тоже поднялась.

— Это такие твои слова?

— Это такие мои слова. По тебе, может, проехались все наши «товарищи». Вся воровская шайка!

И тут Сонька ударила его — сильно, по морде, со всего размаха.

От такого финта Арон даже опешил, но тут же взревел, ринулся на девушку и швырнул ее на пол. Он избивал ее по-пьяному жестоко и долго. Она закрывала лицо, подгибала колени, чтобы удары не достигли живота, не кричала, а лишь уворачивалась и надсадно стонала.

Самый богатый в городе ювелирный магазин Карла фон Меля располагался именно здесь, на Фонтанке.

В полдень возле него остановилась карета о двух лошадях, из нее, поддерживаемая сутулым лакеем, вышла шикарная дама с опущенной на лицо изящной вуалью и направилась в магазин. Дамой была Сонька, а в роли лакея выступал не кто иной, как вор Красавчик. Он остался ждать Соньку на улице, незаметно подмигнув сидевшему на кучерском сиденье Улюкаю.

Сонька, как только вошла в магазин, была немедленно встречена вышколенным продавцом, который помог ей снять дорогую шубу и препроводил к высокому худощавому Карлу фон Мелю, хозяину означенного заведения.

— Милости просим, сударыня, — вежливо раскланялся немец и поинтересовался с очевидным акцентом: — Что привело вас в наш магазин: любопытство или желание что-нибудь приобрести?

Сонька небрежно протянула ему визитку, тот удивленно развел руками.

— Вы — супруга доктора Лифшица? Самого знаменитого в городе психиатра?

Посетительница высокомерно промолчала, не спеша, прошлась вдоль прилавков.

— Желаю посмотреть, а потом приобрести. Покажите последнюю вашу коллекцию, — мило грассируя, велела она.

— Колье? Кольца? Броши? — Фон Мель был приятно удивлен уровнем запроса.

— Все, что имеется.

Немец с удовольствием принялся доставать самые дорогие и модные украшения, выкладывать их перед богатой клиенткой. Соня внимательно и придирчиво изучила предложенное, кое-что не приняла и отодвинула в сторону, оставив два колье, три кольца и три очень дорогие броши, сплошь усыпанные бриллиантами.

— Я это беру.

— Сумма приличная — тридцать тысяч рублей.

— Вы не расслышали?

— Простите. Как желаете платить? — вежливо изогнулся заинтригованный хозяин магазина. — Наличными или по счету?

— По счету. По счету моего мужа, Лифшица Самуила Эмильевича.

— Когда прикажете доставить покупку?

Соня взглянула на крохотные изящные часики.

— Сегодня, к трем дня. Адрес в визитке указан.

Продавец тут же помог ей надеть дорогую шубу.

Карл фон Мель самолично пожелал проводить молодую покупательницу до выхода. Красавчик помог Соньке сесть в карету, Улюкай ударил по лошадям, и карета понеслась в сторону Невского проспекта. Хозяин лавки, доверчивый немец Карл фон Мель, смотрел ей вслед ласково и благодарно.

Доктор, обладатель изящной профессорской бородки, смотрел на печальную юную посетительницу с пониманием и сочувствием. Она понуро сидела на краю кресла.

— Я много моложе своего мужа, — рассказывала Сонька. — Разница более тридцати лет. И он изводит меня, изводит бесконечно: ревностью, подозрениями, скаредностью! Он болен. Очень серьезно болен. Психически. Он патологически жаден. Вы не можете себе представить, что с ним начинает твориться, когда речь заходит о деньгах! Ему кажется, будто я транжирю их направо и налево, будто покупаю дорогие украшения, дарю их подругам, любовникам, просто случайным господам… Он способен ворваться к совершенно незнакомым людям и требовать оплаты каких-то счетов, к которым я не причастна! — Соня не выдержала, расплакалась. — Я не в состоянии с ним больше жить, он изводит меня. Мне стыдно выходить с ним в свет! Прошу вас, доктор, обследуйте его, вылечите. Я ведь по-настоящему люблю его. Но болезнь мешает мне чувствовать его как человека, как мужчину, как единственного моего господина…

— Да, — вздохнул доктор с пониманием, — мне знаком этот симптом, — и взглянул на прелестную девушку. — Запишите его ко мне на прием.

— Он не захочет. Его можно привести сюда только обманом.

— К примеру?

— К примеру, будто вы должны оплатить мои счета по покупке украшений.

Доктор рассмеялся:

— Но это же бред. Полный бред!

— Вот в таком бреду я живу, доктор.

— Ну так что же, я должен оплатить ваши счета? И на какую, допустим, сумму?

— Ну, скажем, на тридцать тысяч рублей.

Лифшиц рассмеялся еще громче.

— Спросить бы меня, когда и кому я мог купить на такую сумму украшений? Никому! Даже своей любимой Саре больше чем на сотню я ничего подобного не дарил.

— Пожалуйста, — Сонька умоляюще смотрела на него, — помогите! Подыграйте мне, будто я уже купила украшений на тридцать тысяч. А я их не покупала. Пожалуйста… — Она опустила глаза, негромко призналась: — Я ведь на четвертом месяце беременности.

Дом доктора, служивший одновременно лечебницей, находился совсем недалеко от Невского проспекта, потому повозка Карла фон Меля прибыла по адресу точно в назначенное время — к трем дня.

В сопровождении дюжего продавца хозяин ювелирного магазина вынес из повозки драгоценную коробку с украшениями, и тут же от ворот дома ему навстречу вышли лакей Красавчик и кучер Улюкай.

— Вы к госпоже Софье Андреевне? — пробасил Улюкай.

— Совершенно верно, — заулыбался немец. — Я доставил украшения, которые отобрала в моем магазине госпожа Лифшиц.

— Госпожа ждет вас.

Дюжий продавец остался в повозке, а фон Мель в сопровождении Красавчика направился в дом доктора. В холле, увешанном картинами, уже стояла Сонька. С открытой и радостной улыбкой она повела немца в одну из комнат.

— Вы по-немецки пунктуальны, — произнесла она, впуская ювелира в комнату.

— Я и есть немец, — весело рассмеялся тот, поставил коробку на стол, принялся открывать ее. — Должен вам признаться, я редко встречаю дам с таким изысканным и требовательным вкусом. Вы выбрали самые красивые вещи, которые имеются в моем магазине. И я готов даже сделать вам небольшую скидку.

— Благодарю.

Сонька вынула украшения, приложила колье в груди, примерила броши, полюбовалась кольцами.

— Сколько получается со скидкой?

— Двадцать восемь тысяч рублей, сударыня.

Девушка подошла к двери, показала на комнату в самом конце длинного коридора:

— Там, в кабинете, вас ждет мой муж. Ступайте, и он оплатит.

— Простите, имя мужа?

— Лифшиц Самуил Эмильевич.

— Ну конечно, Самуил Эмильевич! — Немец взял ручку девушки, облобызал ее. — Еще раз благодарю. Как говорят у нас в Германии, данке шён.

— Битте шён, — ответила она с очаровательной улыбкой.

Как только Карл фон Мель вышел из комнаты и исчез в кабинете доктора, Сонька быстро схватила коробку с украшениями, махнула Красавчику, который стоял на стреме.

Бегом они бросились вниз, промахнули на первом этаже мимо медсестер, которые вели на процедуры какого-то несчастного, и выскочили во двор. Нырнули в карету, Улюкай изо всех сил огрел лошадей, и они понеслись прочь от докторского дома, сопровождаемые удивленным взглядом продавца, сидевшего в повозке фон Меля.

Карл фон Мель вошел в кабинет, вежливо поклонился.

— Здравствуйте, господин доктор Самуил Эмильевич. Я — Карл фон Мель. Вам жена говорила обо мне?

Лифшиц с интересом смотрел на него, кивнул, указывая на стул.

— Говорила. И весьма подробно. Присаживайтесь.

— Благодарю.

Немец сел и с деликатным ожиданием уставился на психиатра.

— Рассказывайте, — предложил тот.

— Она назвала вам сумму?

— Да, тридцать тысяч рублей.

— Из уважения к вам и к очаровательной супруге я сделал скидку. Теперь сумма составляет двадцать восемь тысяч.

— Замечательно. И что же входит в указанную сумму?

— Два колье, три кольца и три броши.

— Она это купила?

— Да, она купила. Украшения находятся здесь, в ее комнате.

— Даже так? И в чем проблема?

— Вы должны платить.

Доктор опешил:

— Я?!

— Вы. Так сказала жена.

Доктор встал, с улыбочкой профессионала прошелся по кабинету.

— Такого интересного случая в моей практике еще не было. — Он остановился напротив немца и спросил: — Скажите, любезный… А почему именно я должен оплачивать покупки вашей жены?

Немец удивленно уставился на него:

— Не понимаю.

— Жена выбрала покупки, верно?

— Да.

— Вы их одобрили.

— У нее отличный вкус.

— Ну так и платите за ее отличный вкус!

— Но почему я? — вскочил Карл фон Мель.

— А кто — я?

— Вы! Конечно вы!

— Почему?

— Потому что вы муж этой прелестной молодой женщины?

— Я ее муж?!

— Вы!

— А вы кто?

— Я — немец! Владелец ювелирной лавки на Фонтанке!

— А я, по-вашему, император Наполеон?

— Почему? По-моему, вы доктор Лифшиц.

— А вы — сумасшедший! — окончательно вышел из себя Лифшиц. — И вас давно пора лечить! Ваша жена мне все о вас рассказала!

— Моя жена? Она ничего не могла рассказать. Ее здесь нет, она в Германии. Я здесь пока один!

— А кто эта молодая женщина?

— Которая покупала бриллианты? Ваша жена. Ваша молодая красивая жена!

— Моя жена — Сара! Она старая! И бриллианты никогда не покупала!

— Платите мне деньги, двадцать восемь тысяч! — завопил разъяренный немец.

— Санитары! — ринулся к двери доктор Лифшиц. — Свяжите его — он буйнопомешанный! В лечебницу!

В кабинет ворвались три санитара, набросились на испуганного ювелира и принялись связывать его крепкими простынями.

Вскоре Сонька уже была в гостинице. В сопровождении Красавчика и Улюкая она шла к своему номеру, неожиданно увидела в коридоре Арона. Он попытался придержать ее, она коротко приказала ворам:

— Уберите его.

Те взяли Арона за руки, он попросил:

— Два слова, Соня…

— Я все уже знаю.

— Не знаешь. Я хочу, чтоб ты простила меня.

— А я хочу, чтоб ты пошел вон.

— Соня!

— Вон.

Воры снова взялись за Арона, и Улюкай поинтересовался:

— Сонь, бить его?

— Отпустите. Он и без того жизнью вдаренный.

Когда Арона уводили по коридору, он, оборачиваясь, крикнул:

— Смотри, сучка, пожалеешь! Сама приползешь, да поздно будет — не прощу унижения, не приму! И выблядка твоего не признаю!

Воры оглянулись на хозяйку, и она кивнула:

— Пригладьте его. Только без увечий.

Гостиничный номер, где остановилась Соня, был большой и довольно дорогой. Воровка лежала на изящном диванчике и читала, когда раздался стук в дверь. Улюкай, дремавший в прихожей в качестве охранника, быстро поднялся, спросил через дверь.

— Прошу открыть, — послышался старческий голос. — Это здесь принимают бездомных и замерзших?

Сонька сразу узнала голос старого вора Левита Сандановича, бросилась к двери.

Улюкай впустил старика, и девушка с визгом повисла на шее гостя.

— Ну, ну, поаккуратней! — заворчал тот. — Если ты думаешь, что мне двадцать лет, то сильно ошибаешься.

Санданович прошел в номер, передал Улюкаю тяжелую трость и промокшую шляпу, сам с удовольствием рухнул в кресло.

— Хочу задать вам, девочка, вопрос. Почему так получается? Молодая и красивая дама обязательно живет в роскошных, дорогих номерах и наверняка в обществе красивых мужчин, а старому еврею достаются только его болячки, плохая погода и уродливые старухи?

Сонька рассмеялась:

— Пройдет время — я тоже стану старой, и ко мне в гости тоже начнут приходить болячки и уродливые старики.

Левит Лазаревич улыбнулся.

— Удивительно! Вы еще не стары, но уродливый старик уже пришел!

Девушка подсела к нему, обняла.

— Я соскучилась.

— Запомните, мадемуазель: сентиментальность — главный враг вора. Как только мы впадаем в это состояние, то теряем все, вплоть до свободы. Держите себя в руках, детка. Даже при виде меня. И еще — никогда не влюбляйтесь. Влюбленный вор — самое глупое создание в мире. У него в таком состоянии путь один — в острог. — Он рассмеялся и хитро спросил: — Признавайтесь, моя прелесть, это вы упекли господина Карла фон Меля в психушку?

— С чего вы взяли?

— С ваших ясных глаз! — Вор вынул из кармана мятую газету, положил на диван. — Мне, знаете, понравилась ваша выходка, изысканная и талантливая.

Улюкай принес поднос с чайным сервизом, громадными неуклюжими руками принялся разливать чай. Санданович ласково посмотрел на девушку, опустил взгляд к ее животу.

— Кого ждем — мальчика, девочку?

— Кого Бог пошлет.

— Но чтобы ребенок родился спокойным и здоровым, с профессией надо на время осадить! Это мой совет, детка.

— Попробую.

— Что значит — попробую? Вы не в состоянии остановиться?

— Трудно. Это как игра в карты. День не выйдешь на дело — и сходишь с ума.

Санданович с восторгом посмотрел на Соньку.

— Я могу констатировать — вы стали настоящей воровкой. Но настоящая воровка иногда должна становиться женщиной. Или когда любит, или когда носит в себе новую жизнь.

Номер в гостинице «Астория» был роскошный — множество комнат, зеркала во все стены, хрустальные тяжелые люстры.

Сонька как раз сидела у трюмо, читала какой-то модный роман, умудряясь подпиливать пилочкой длинные ухоженные ногти, когда раздался стук и в номер вошла молоденькая горничная.

— Госпожа Рейд, — сообщила она, — к вам господин из ювелирного магазина.

— Пригласите.

В номер вошел молодой человек с изящными манерами, в модной накидке. В руках он держал небольшой футляр, перехваченный яркой ленточкой. Посетитель низко склонил голову, представился:

— Иван Студенецкий, продавец.

— Софья Владиславовна. Проходите, — мило улыбнулась очаровательная девушка, демонстрируя глубокое декольте. — Проходите и показывайте.

Молодой человек поставил футляр на один из столиков, развязал ленточку и осторожно вынул переливающееся всеми цветами радуги дорогое изделие.

Глаза Соньки засветились.

— Прелесть.

— Да, сударыня, — согласился продавец, восторженно глядя на покупательницу, — это истинная прелесть.

Она взяла колье в руки, любовно стала рассматривать его, поворачивая вещицу то на электрический свет, то на свет от окна.

— Какова стоимость этого чуда? — воркующим голосом произнесла молодая женщина.

— Стоимость невероятная… Сто двадцать тысяч рублей, — ответил продавец и тут же добавил: — Но оно стоит того. В Европе таковых, пожалуй, не более десяти экземпляров.

— Верю, — кивнула Сонька и снова стала любоваться колье, затем кокетливо посмотрела на молодого человека. — А если я попрошу вас об одолжении?

— О каком, сударыня? Сделать одолжение для вас — счастье.

— Спасибо, милый. Дело в том, что мой муж — старый и в общем-то скупой господин. Для него даже небольшая скидка в цене — подарок. Не столько материальный, сколько моральный.

— И какая скидка устроила бы вашего супруга?

— Совсем небольшая. Всего десять тысяч рублей.

Продавец, продолжая с восторгом смотреть на молодую женщину, почти шепотом произнес:

— Софья Владиславовна, прошу меня великодушно простить… но если бы судьба одарила меня такой женой, как вы, я бы устроил бриллиантовую ванну, в которой отражалось бы восхитительное тело госпожи.

— Вы мне льстите, — опустила глаза Сонька.

— Я говорю искренне, Софья Владиславовна. Я практически влюбился в вас.

— О, нет! — рассмеялась девушка, подняв изящные пальцы. — Я мужняя жена и стараюсь не изменять супругу, хотя особых чувств к нему и не испытываю.

— Вы позволите хотя бы изредка навещать вас?

— Посмотрим… Но вначале о скидке.

Продавец, по-прежнему не сводя с нее глаз, как в гипнозе произнес:

— Конечно, мой хозяин может даже уволить меня за самоуправство, но я делаю вам скидку на пять тысяч. Чтоб вы могли носить это колье и блистать в нем.

Сонька с улыбкой поцеловала в щеку зардевшегося продавца.

— Вы — дивный! — Она выдвинула ящик стола, положила туда футляр с колье, одновременно вынув оттуда же портфель с деньгами. — Будьте внимательны, деньги любят счет.

Села на пуфик, продавец пристроился рядом, как бы невзначай приобняв девушку за тонкую талию.

Сонька стала считать сотенные кредитки.

— Пятьсот… две тысячи… шесть тысяч… десять… тринадцать тысяч…

Неожиданно в номер постучали. Продавец мгновенно отпустил талию девушки, поднялся. Сонька сунула портфель и отсчитанные деньги в ящик стола, недовольно крикнула:

— Кто там?

В номер снова вошла та самая горничная.

— Простите, сударыня, но вас просят выйти.

— Кто? — Сонька была раздражена.

— Какой-то господин. Говорит, по вопросу оформления доверенности от вашего супруга.

— Как всегда, некстати. — Девушка поднялась, просительно бросила молодому человеку: — Буквально пять минут! — Затем вынула из ящика стола портфель с деньгами и снова извинилась: — Деньги я возьму… Ведь я совершенно вас не знаю.

— Конечно, Софья Владиславовна! Я вас понимаю.

Сонька спешно оглядела номер, вспомнила что-то.

— Кстати, чтобы вы не скучали, — она взяла книжку, которую до этого читала, протянула продавцу. — Занимательнейший роман, самый писк французской беллетристики. Французским владеете?

— Безусловно, сударыня.

— Вот и почитайте, будет любопытно. — Она еще раз чмокнула продавца в щеку и покинула номер.

Молодой человек проводил ее влюбленным взглядом и открыл роман.

В пресловутом номере «Астории» собралась вся воровская команда Соньки: Красавчик, Улюкай, Кочерга, Тимка, еще несколько воров. Арон тоже находился в номере, сидел неподалеку от Соньки, тихий и прибитый. Она помолчала, глядя в пол, затем подняла глаза.

— Сандановича убили свои, — произнесла она севшим голосом. — И мы должны узнать, кто пошел на такую низость, на такую подлость.

— Как узнаешь? — подал голос Красавчик. — Даже если эта тварь среди нас, все одно — не признается.

— Он среди нас, — сказала Сонька.

Воры от таких слов напряглись, замерли. В соседней комнате заплакал младенец, туда сразу же заторопилась нянька. Воры продолжали переглядываться между собой.

— Ты чего, Сонь, бузишь? Чего напраслину гонишь? — возмутился Улюкай. — Рассорить нас хочешь, что ли?

— Наоборот, хочу, чтобы мы еще дружнее стали. Определить гадину — это все равно что вырвать больной зуб. — Она внимательно оглядела сидевших. — Кто первым принес весть, что Левита убили?

Все посмотрели на Арона.

— По-твоему, эта гадина — я? — сглотнул нервно Арон.

— Я этого не сказала, — ответила Сонька. — Как ты узнал, что старика убили?

— Как узнал? Увидел случайно, вот и узнал. А потом полиция…

— Что — полиция? Ты был в полиции?

— Ну! Сходил, сообщил… Чтоб подозрений не было…

— Каких подозрений?

— Подозрений на нас, на воров. Пусть убийцу ищут в другом месте.

— Почему не пришел к нам сразу?

— Пришел. Вот он я, перед вами, — Арон поднялся. — Если я тут чужак, тогда самое время мне уйти. А то, чего доброго, на меня все свалите.

— Сядь! — приказала Сонька.

— Чего раскомандовалась?! — возмутился Арон. — Я тебе не муж, не товарищ. Воры, чего она? И вообще, чего вы бабе подчинились? Рассорит, рассобачит, и поди ищи крайнего!

Девушка выдвинула ящик стола, достала оттуда черный картуз с кожаным козырьком.

— Твой?

— Ну, мой, — не сразу ответил Арон и побледнел. — Почему он здесь?

— Ты его обронил.

— Где?

— На том месте, где убили Левита Лазаревича.

— Чего опять? — метнулся Арон. — Мужики, защитите меня от этой гадины! Не убивал я Сандановича! Клянусь!

Сонька взяла картуз, вывернула его, и все увидели на подкладке бурые пятна засохшей крови.

— Он сам на меня! — рванул на груди сорочку насмерть испуганный парень. — Из-за ревности! Он набросился, а я защищался! Из-за нее набросился! Из-за Соньки! Это она убийца, а не я, она все заварила! Не убивал я!

— Зачем ходил в полицию? — Красавчик схватил его за ворот сорочки. — Доносить? Аль чечетку плясать?

— Не плясал! Не доносил я! — закричал Арон. — Иначе зачем сюда бы явился?

— И зачем же ты явился? — не отпускал его вор. — Чтоб на тебя не подумали? Или вынюхивать пришел?

— По-твоему, я вертожопый? Паскуда, по-твоему? Шнырь? — Арон рванулся к выходу. — Пустите меня! Не желаю видеть ваши рожи!

— Держите его, — распорядился Красавчик.

Улюкай с помощью Кочерги мощно скрутил парня и потащил в одну из комнат.

— Интересно, чего он нашпрехал в полиции? — негромко произнес Красавчик.

— Думаю, нашпрехал, — усмехнулась Сонька. — Поэтому надо всем затаиться, а мне первым делом съехать отсюда.

Из соседней комнаты донеслись глухие удары и стоны — это Улюкай работал над Ароном.

Снова заплакал ребенок.

Это было похоже на хорошо подготовленную и рассчитанную на внезапность операцию: ко входу в гостиницу «Астория» подлетело сразу несколько крытых повозок, из них тут же высыпало десятка два полицейских, они скопом ринулись в гостиницу. Полицейские бежали на тот этаж, где жила Сонька. Разбегалась, уступая дорогу, испуганная гостиничная обслуга, удивленно сторонились постояльцы, грохот от кованых сапог разносился по всем этажам.

Когда первые полицейские ворвались в номер, кроме разбросанных мелких вещей и неаккуратно сдвинутых стульев, на которых недавно сидели воры, они ничего не обнаружили.

Сонька вышла из пролетки и, прижимая к груди закутанного младенца, в сопровождении Улюкая направилась к подъезду дома. Улюкай, придерживая девушку под руку, помог ей подняться на третий этаж, дернул за кисточку звонка одной из квартир. Дверь открыла незнакомая пожилая дама, удивленно поздоровалась:

— Здравствуйте. Вы к кому?

— К пани Елене. Она здесь живет?

Женщина всплеснула руками:

— Вы — Соня? Конечно, пани Елена живет здесь! Вы вовремя, она как раз дома.

— Ступай, жди меня внизу, — бросила Сонька Улюкаю и переступила порог.

— Кто пришел? — раздался голос пани Елены из глубины квартиры.

— Это к тебе, Лена, сюрприз! — ответила сестра.

В длинном коридоре возникла пани Елена, увидела Соньку, радостно бросилась к ней.

— Боже мой! Вот это действительно сюрприз! — Обняла, расцеловала, аккуратно взяла захныкавшего ребенка. — Это кто у нас?

— Доченька, — улыбнулась девушка. — Табба.

— Табба, Таббочка… Необычное имя.

Они двинулись в глубь квартиры.

— Да, — вспомнила вдруг пани Елена. — Я ведь вас не представила. — Она оглянулась на женщину, которая открывала дверь. — Это моя сестра, пани Мария, я тебе много о ней рассказывала. — Пани Елена весело рассмеялась. — Маруся, ничего, если Соня будет называть тебя пани?

— Очень даже мило, — улыбнулась та и оставила их в комнате пани Елены. Та приподняла краешек кружевного одеяльца, заглянула в лицо младенца.

— Хорошенькая. На маму похожа.

— Пани Елена, — прервала ее Сонька, — у меня совсем мало времени. Можно по делу?

— По делу? Конечно, можно.

Они сели друг против друга, и девушка, немного помолчав, сказала:

— Я должна срочно покинуть Петербург.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось. Сложилась такая ситуация, что я должна уехать одна, без ребенка.

— Ты хочешь ее оставить? — вскинула брови пани Елена.

— Да, я хочу оставить ее на ваше попечение.

Пани была явно растеряна:

— Но у меня у самой никогда не было детей… то есть ребенка.

Сонька улыбнулась.

— Не было — появился.

Пани Елена все равно не могла ничего понять.

— А что случилось, Сонечка? Ничего, что я тебя так — Сонечка, как доченьку?

— У вас теперь две доченьки — я и Табба.

Пани снова заглянула в конвертик.

— Спит. — Она подняла глаза на девушку. — Я могу задать не слишком деликатный вопрос?

— Конечно, пани Елена.

— Чем ты занимаешься? Твоя профессия?

Сонька какое-то время смотрела в сторонку, потом усмехнулась:

— Если я скажу, вы упадете со стула.

— Не упаду. Я примерно догадываюсь, — внимательно посмотрела в глаза девушки. — Ты именно по своей… «работе» была тогда на даче?

— Да, — кивнула девушка, — я воровка.

— Что?!

— Я, пани Елена, воровка.

— Ты вот так просто… Так просто об этом говоришь?

Та дернула плечами.

— Я могу врать кому угодно, только не вам.

— Но почему так случилось?

— Это длинный разговор, а у меня нет времени. — Сонька поднялась.

Пани Елена придержала ее.

— Я не верю. Вы обманываете.

— Я сказала правду.

— А зачем, зачем вы выбрали такой путь?

— Путь не выбирают. — Сонька взяла руку пани, приложила к своему лицу. — Он определяется свыше.

— Вас Бог за что-то наказал?

— Думаю, Он наградил меня, — серьезно произнесла девушка. — Да, я каждый миг рискую. Но это та жизнь, которая тащит меня вперед с такой силой, что все время кружится голова. И поверьте, пани Елена, я счастлива своей судьбой. Другой судьбы я не хочу.

Вдвоем они прошли к выходу, Сонька на прощанье сказала:

— Проблем с деньгами ни у вас, ни у дочки не будет. Я приложу к этому все усилия. — Поцеловав в щеку старую пани, она покинула квартиру.

Состав Санкт-Петербург-Москва уже стоял у перрона Николаевского вокзала, готовый к отправке. Отъезжающая публика не спеша и с достоинством шествовала к вагонам, проводники стояли неприступные и торжественные.

В самом начале перрона и дальше вдоль состава прохаживались полицейские чины. Здесь же сновали филеры и шпики, выделяющиеся острым глазом и характерной одеждой — шляпами и одинаковыми длинными пальто.

Сонька в сопровождении элегантного мужчины, в руках которого был небольшой саквояж, также направлялась к своему вагону. Выглядела она изысканно, держалась достойно и слегка кокетливо. Элегантный мужчина в модном пальто был не кто иной, как Красавчик.

— Не верти головой, — с улыбкой велела Сонька Красавчику. — В таком виде тебя никто не признает. Возьми мою руку, поцелуй.

Тот довольно неуклюже выполнил приказ, с натянутой улыбкой произнес:

— Чего делать с Ароном?

Сонька кому-то кокетливо улыбнулась, повернула милую головку к спутнику:

— А чего с ним делать? Пусть живет.

— Нельзя, — покрутил головой Красавчик, — выпусти его на волю — он вообще всех заложит.

— Решай сам.

— Получается, теперь я в Питере за главного?

— Получается так.

Они прошагали какое-то время молча, и Красавчик снова вернулся к своей теме:

— Может, его замуровать?

— Кого? — рассеянно переспросила Сонька.

— Ну, Арончика.

Она рассмеялась.

— Как графа Монте-Кристо?

— Какой из него граф? — ощерился вор. — Мелочевка, мизер. Замуруем в подвале, пусть там спит, жрет… Короче, живет.

— Тебе виднее.

Они подошли к вагону, Красавчик передал проводнику посадочную карту Соньки. Тот проверил ее и впустил молодую даму в вагон.

В купе Сонька была одна. Сняла шубку, задвинула саквояж поглубже под полку, села за столик и начала задумчиво смотреть в окно на медленно проплывающие мимо фонари вокзала — состав набирал обороты. В дверь постучали, и в купе заглянул проводник:

— Что мадам желает? Покушать или, может быть, вина? У нас имеется отличный французский продукт десятилетней выдержки.

Она пожала худенькими изящными плечиками, улыбнулась.

— Пожалуй, вина.

— Один момент, сударыня!

Проводник ушел, оставив по рассеянности дверь открытой. Сонька снова стала смотреть в окно и в отражении стекла увидела, что мимо ее купе прошел молодой статный господин в дорогом пальто и с тростью в руке. Девушка приняла стойку: повернула лицо к вагонному проходу, забросила ногу на ногу, демонстрируя каждому желающему модные сапожки с высокой шнуровкой. Спустя какое-то время молодой человек прошел по вагонному проходу в другом направлении, бросив при этом заинтересованный взгляд в сторону красивой одинокой женщины в купе.

Вернулся проводник с подносом, на котором стояла бутылка дорогого вина, два фужера и фрукты.

— Почему два бокала? — удивилась девушка.

— Дорога предстоит длинная, — объяснил проводник, возясь с бутылкой, — мало ли кто может заглянуть к вам в гости.

Она никак не отреагировала на его реплику и, когда проводник ушел, взяла наполненный бокал, пригубила. Неожиданно в дверях купе возник тот самый молодой господин, в руке он держал бутылку вина и два фужера.

— Прошу великодушно простить меня, — с очаровательной улыбкой промолвил он, — но я органически не переношу одиночества. Не позволите ли вы провести хотя бы несколько минут в вашем обществе?

Сонька с безразличным выражением лица кивнула на место напротив:

— Милости прошу.

Молодой человек благодарно поклонился, уселся в мягкое кресло.

— Что пьете?

— Вино. — Сонька взяла бутылку, пробежала глазами этикетку. — Кажется, неплохое.

— Можем обменяться, — предложил молодой человек и представился: — Михаил.

— Софья Менжинская.

— Вы полька?

— По отцу. — Взяла фужер с вином, наполненный молодым человеком, сделала крохотный глоток. — Мое мягче, попробуете?

— Сочту за счастье из ваших рук.

Коснулись звенящим хрусталем, ощутили вкус вина из бутылки Соньки, сделали многозначительно-оценивающие выражения лиц и неожиданно оба рассмеялись.

— С вами невероятно легко и просто, — сказал Михаил.

— С вами тоже. А чем занимается господин Михаил? — взглянула на молодого человека девушка.

— Моя жизнь скучна и неинтересна, — вздохнул Михаил. — Я совладелец акций двух московских банков.

— Разве иметь дело с деньгами скучно и неинтересно? — лукаво спросила Сонька, обратив внимание на перстень с крупным бриллиантом на пальце молодого человека.

— Когда их много и они большей частью не твои, ты перестаешь реагировать на них как на деньги. Так, бумажки.

— То есть вы — человек бедный? — с явной иронией спросила Сонька.

— Все относительно. — Михаил взял руку Соньки, стал внимательно рассматривать дорогие кольца и перстни. — К примеру, я не могу себе позволить купить такие украшения.

Сонька рассмеялась:

— А вам и не надо. Вы — мужчина!

Мужчина тоже улыбнулся:

— Ну почему же? Мужчины тоже любят украшения. Может, не в таком количестве, но красивый перстень на пальце — это всегда достойно. — Он весьма скромно сверкнул своим перстнем.

— У вас очень красивая речь, — заметила Сонька.

Молодой человек смущенно пожал плечами.

— Это не моя заслуга, папа с мамой постарались. — Он снова взял руку девушки. — Красиво, и главное — не подделка.

Сонька заинтригованно взглянула на него:

— Вы разбираетесь в украшениях?

— Более-менее.

— Значит, вы и банкир, и ювелир?

— Больше все-таки банкир.

Девушка вдруг уловила интригу игры.

— А мне кажется, вы и не банкир, и не ювелир.

Молодой человек удивленно вскинул брови:

— И кто же?

— Таинственный господин.

— Вы намерены разгадать мою тайну?

— Нет, — повела она головой. — Сейчас — нет. Было бы время — попыталась.

— Я бы этого хотел, — он нежно сжал пальцы девушки. — Красивые украшения, красивые пальцы… Вы замужем?

— Такие женщины могут быть свободными?

— Думаю, нет. Украшения подарил муж?

— Да, он весьма состоятельный господин.

— Это он провожал вас?

Девушка оставила вопрос без ответа, посмотрела в глаза Михаилу и неожиданно спросила:

— У вас есть в Москве хороший ювелир?

— Естественно. Вы хотите что-то купить?

— Я бы хотела кое-что предложить. — Она снова остановила на Михаиле взгляд. — Вы поможете мне?

— Постараюсь.

— Выпьем за это, — она подняла бокал и вдруг что-то вспомнила. — Простите, я через минуту.

Сонька быстро покинула купе и направилась в сторону тамбура. По пути достала из кармана небольшое зеркальце и, делая вид, будто прихорашивается, навела его на свое купе. Увидела быстро выглянувшего оттуда Михаила. Он осторожно выглянул из купе и, проследив за уходящей девушкой, вернулся обратно. Затем достал из кармана небольшой флакончик, спешно отсчитал несколько капель в фужер Соньки и принял спокойную, расслабленную позу. Наконец Сонька вернулась, Михаил взял свой фужер, потянулся к девушке:

— Ну, за то, чтобы у вас все получилось.

Она хотела чокнуться, но вдруг о чем-то вспомнила.

— Черт, — выругалась она, — у меня небольшая проблема. Вы не могли бы разыскать проводника?

— А что случилось?

— Надо, чтобы он разбудил меня, когда будем проезжать Тверь.

— Сейчас посмотрю.

Михаил вышел. Сонька быстро поменяла фужеры местами и принялась ждать возвращения попутчика. Тот вернулся, с сожалением пожал плечами:

— Не нашел. Но, думаю, он обязательно объявится. — Он взял «свой» бокал, снова потянулся к девушке: — До дна.

— Вы тоже.

Чокнулись, оба выпили до дна.

— А кто у вас в Твери? — поинтересовался Михаил.

— Тетушка, она должна кое-что передать.

— Бриллианты? — хитро сощурился молодой человек.

— А вам бы все хотелось знать? — шутя, стукнула его по плечу Сонька и вдруг зевнула. — Все, расходимся, очень хочу спать. Устала, наверное.

— Может, помочь? — участливо склонился к ней Михаил.

— Сама. Ступайте… — Она тут же медленно откинулась на спинку дивана и отключилась.

Молодой человек закрыл дверь купе, какое-то время постоял над спящей женщиной, на всякий случай похлопал ее по лицу и принялся снимать с пальцев Сони украшения. Михаил работал быстро: уже через несколько минут Сонька услышала стук закрывшейся двери. Она выждала какое-то время и открыла глаза. Немного повременив, воровка вышла в коридор и почти сразу нашла нужное купе: дверь была приоткрыта, а сам Михаил крепко спал, нелепо пристроившись на полке, не успев даже спрятать снятые с Соньки кольца. Сонька не спеша собрала их, сняла с пальцев Михаила перстни и вернулась в свое купе.

День был в самом разгаре. Сонька сидела у окошка и наблюдала за проплывающей мимо унылой, спокойной российской жизнью. На пальцах по-прежнему сверкали кольца. В дверь купе постучали, вошел Михаил. Лицо его было помято, глаза красные. Он закрыл дверь, сел напротив девушки.

— Тебя как зовут?

— Софья. — Сонька насмешливо смотрела на него.

— А по-настоящему?

— Сонька.

— Тоже воровка?

Она молчала, не сводя с него глаз. Он болезненно потер виски.

— Как это ты умудрилась поменять бокалы? Только шагнул в купе — и как в пропасть… — Он посмотрел на пальцы девушки, потом на свои. — Где мой перстень?

Она достала из сумочки перстень, положила на столик. Михаил взял пропажу, глуповато засмеялся.

— Надо же, первый раз попал на свою, на блатнячку! — Он снова наморщил лоб. — Не, ну как ты просчитала, что я тоже дурковод?

— Слишком заинтересованно изучал мои кольца.

Молодой человек с пониманием покивал, и вдруг его осенило:

— Как ты сказала? Сонька? А не та ли ты Сонька, про которую в Питере ворье распинается, Сонька Золотая Ручка? Ты, что ли?

Девушка, шутя, шлепнула его по щеке:

— Много знаешь — плохо спишь.

Михаил восторженно смотрел на нее.

— Красивая! Такая красивая, что мимо не пройдешь. Может, потому к тебе и завернул. Ну и кроме того — сама Сонька, Сонька Золотая Ручка. Во дела! — Он встал, лихо щелкнул каблуками. — Хочу официально представиться. Михаил-Михель Блювштейн. Честный, неженатый, лихой вор.

Был вечер, когда Сонька и Михаил Блювштейн подкатили на извозчике к «Метрополю», самой шикарной московской гостинице. Сразу два швейцара ловко достали из багажного отделения вещи прибывших, проводили их в высокий и нарядный вестибюль.

Гастролеры подошли к стойке администратора, Сонька протянула паспорт, на ломаном русском представилась:

— Софья Владиславовна Менжинская с мужем Михаилом Блювштейном.

Им тут же вручили гостевые карты, и швейцары понесли наверх вещи.

В номере Сонька сидела за инкрустированным столиком, пила чай и не спеша, объясняла Михаилу:

— Работаем порознь. Если кто-то из нас попадается, второй тут же сматывается. И чтобы никаких ревностей: на работе я с другими, ночью — только с тобой.

— Собираешься работать в этой гостинице? — спросил Блювштейн.

— А зачем далеко ездить? Клиентов здесь много, все при деньгах.

— Мне лучше отправляться в другие места?

— Почему? — удивилась девушка. — Муж и жена, красивая пара. И если на одного из нас упадет чей-то взгляд, это только прибавит интриги.

— А мы действительно муж и жена? — на всякий случай уточнил Блювштейн.

Сонька удивленно уставилась на него:

— Я тебе не нравлюсь?

Он дотянулся до ее руки, поцеловал.

— Не то слово.

— Значит, муж и жена Блювштейн.

Ресторан находился тут же, при гостинице. Зал сверкал начищенной медью, крахмальной белизной, изящной мебелью, громадными люстрами. На невысокой сцене играл оркестр, почти все столы были заняты. Публика здесь присутствовала самая разная — по возрасту, по семейной или любовной парности.

Сонька и Михаил сидели у окна, откуда зал просматривался на все сто восемьдесят градусов.

Рядом с ними в печальном одиночестве пила вино почтенная сухощавая дама с изысканными манерами и не менее изысканными украшениями на худых пальцах и морщинистой шее.

— Обрати внимание на эту старуху, — сказала Сонька Михаилу.

Поодаль широко гуляли очень шумные купцы, причем ни одной женщины с ними не было. Один из купцов какое-то время заинтересованно посматривал на очаровательную Соньку, затем нетвердо поднялся, довольно неуклюже склонился перед Михаилом.

— Прошу прощения, но позвольте мне пригласить вашу восхитительную даму.

Михаил смерил его высокомерным взглядом, перевел глаза на Соньку, нехотя кивнул:

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Сонька подала руку купцу, и они отправились в самый центр зала с танцующими. Купец сопел, наступал на ноги и наконец прямолинейно спросил:

— Муж?

Она насмешливо взглянула на него, переспросила:

— Это имеет значение?

— В какой-то мере. Хотя по большому счету нет. Вы проживаете в гостинице?

— Это тоже имеет значение?

— Имеет. Потому что я приехал из Нижнего и остановился именно в «Метрополе».

— Да, — улыбнулась интригующе Сонька, — мы тоже остановились в «Метрополе».

— Вы не русская?

— Я — француженка.

— О! — заревел купец, еще сильнее наступая на ноги даме. — Обожаю француженок! — И через секунду спросил: — Я могу рассчитывать на ваше внимание?

— Что вы имеете в виду?

— Полчаса вашего времени и больше ничего!

Сонька видела, как Михаил поднялся и направился к одному из столиков, к одинокой немолодой, но, видимо, весьма состоятельной даме. Она перевела взгляд на купца, ответила не сразу:

— И когда вы желаете эти полчаса?

— В любое время! — Купец чуть не одурел от страсти. — Ночью, днем, утром! Когда можете!

— Хорошо, — интригующе улыбнулась Сонька, — я приду к вам утром.

— Я не доживу, я умру! — шумно дышал купец. — Я буду ждать так, как никого не ждал!

— Ваш номер?

— Тридцать шестой, мадам!

— Не орите так, — попросила Сонька. — И проводите меня на место.

— Понял, все прекрасно понял. Пардон!

Через толпу танцующих он проводил даму до ее столика, раскланялся и в полуобморочном состоянии вернулся к своим друзьям.

Сонька видела, как ублажал растаявшую даму Михаил, как говорил ей что-то нежное и волнующее. Как время от времени бросал в ее сторону сумасшедшие взгляды купец и как тут же начинал нашептывать что-то рядом сидящему приятелю.

Михаил вернулся, сел рядом с Сонькой, налил воды, выпил. Сонька вопросительно смотрела на него.

— Вдова, — с безразличным видом объяснил Блювштейн, жуя виноградину. — Муж был генералом. Сюда пришла от одиночества. Приглашает завтра в гости, — и тут же без всякого перехода: — Что у тебя?

— Пьяный идиот. Живет в этой гостинице. Ждет утром в своем номере.

Ранним утром Сонька в легком пеньюаре выскользнула из своей двери и быстро пошла по длинному коридору «Метрополя», высматривая цифры на дверях. Наконец она остановилась возле тридцать шестого номера, быстро оглянулась и повернула дверную ручку — дверь была не заперта.

Воровка прошлась по огромному номеру, заглянула в одну комнату, во вторую и наконец обнаружила купца в спальне. Он спал, развалившись на постели, громко и смачно храпя. Сонька какое-то время понаблюдала за ним, прислушиваясь к возможным посторонним шумам, на всякий случай толкнула купца в плечо. Он недовольно заурчал и перевернулся на другой бок. Девушка вывернула карманы его брюк, обнаружив в них несколько смятых пятисотенных купюр. Затем запустила руку в карман пиджака и вытащила оттуда тухлый бумажник с деньгами. После этого Сонька забралась в платяной шкаф, обследовала карманы всей одежды и тоже кое-что выудила. Самый большой улов удалось найти в сумке купца — здесь покоился туго скрученный сверток с крупными купюрами.

Воровка вернулась к спящему, присела на постель и принялась аккуратно снимать с его пальцев перстни. Когда осталось стащить только одно кольцо, купец неожиданно открыл глаза, с недоумением уставился на Соньку, не понимая, кто она и зачем пришла в номер. Наконец до него дошло — он крепко обхватил ее и тут же потащил в постель, бормоча:

— Пришла… Не обманула… Пришла, касатка…

Сонька вырвалась, вскочила с постели.

— Как вы смеете?

— Но я ждал! Долго ждал, пока не уснул.

— Я целый час пыталась вас разбудить.

Купец по-прежнему тянул к ней руки.

— Прости меня, прости. Иди сюда… Сюда, моя ласковая!

— Нет, — Сонька отступила на шаг. — Мое время кончилось.

— Ну не уходи, — умолял совершенно пьяный купец. — Хотя бы присядь. На минутку присядь.

— Вы будете приставать.

— Не буду, клянусь. Присядь.

— Пять минут.

Девушка опустилась на самый краешек постели, стала нежно гладить мужчину по большой потной голове.

— Я должна уйти, иначе муж устроит скандал. Вы понимаете меня?

— Да, да… пять минут… пять минут… — бормотал купец, и спальню снова наполнил мощный храп.

Сонька поднялась, завернула добычу в краешек пеньюара и быстро покинула номер.

Девушка торопливо шла по гостиничному коридору и вдруг по пути увидела еще одну полуприкрытую дверь. Она замерла на мгновение, соображая, что делать, но все-таки азарт победил Сонька двинулась в сторону этого номера.

Проскользнув в дверь, Сонька огляделась: номер был поскромнее купеческого, тем не менее комнат здесь было не менее трех. На цыпочках Сонька прошла в одну комнату, затем во вторую и обнаружила там спящего мужчину. Заглянула в шкаф, принялась обследовать висевшую одежду и в это время услышала за спиной чьи-то шаги. Сонька оглянулась и обомлела: сзади стоял довольно молодой господин и с интересом наблюдал за действиями незваной гостьи. Она нашлась мгновенно.

— Гутен таг, — по-немецки крайне удивленно поздоровалась она. — Ви есть кто?

— А вы кто?

— Я здесь жить. А ви что здесь делать?

— По-моему, здесь живу я, — с полуулыбкой ответил господин. — Вы что-то ищете в моей одежде?

— Как? — испугалась Сонька. — Это ваша одежда? Майн готт, действительно! — Сонька отступила от шкафа. — Извините, я перепутать номер…

— Это очень странно.

Она вспыхнула:

— Я надеяться, ви не заподозрить меня в воровстве?

— Ну что вы! — улыбнулся господин. — Такую прелестную даму — и в воровстве? — И поинтересовался: — Вы, простите, в каком номере?

— Это имеет значение?

— Ни в коем случае. Но если вы не торопитесь, мы можем попить утренний кофе.

— О, нихт! Утренний кофе я пить только со своим мужем, а он у меня весьма ревнив! — высокомерно бросила Сонька и покинула номер.

Сонька вошла к себе, давясь от смеха. Выложила добычу на стол, опустилась в кресло и все никак не могла успокоиться. Блювштейн не спал, он удивленно смотрел на хохочущую Соньку и на ее «улов».

— Ты чего?

— Чуть не попалась.

— У купца?

— Нет. После него завернула еще в один номер, а клиент проснулся.

— А как вывернулась?

— Просто: «гутен таг!» Ну, поздоровалась. Сказала, что ошиблась номером, — с улыбкой объяснила Соня. — Клиента лучше всего брать ранним утром. Он ничего не соображает: либо со сна, либо с хмеля.

— А это все у купца? — кивнул на добычу Михаил.

— У него. — Сонька бегло перебрала принесенное. — Обчистила по полной. Надо сматываться.

— Зачем? — возмутился Блювштейн.

— Купец придет в себя, вспомнит, кто заходил в номер.

— Думаешь, вспомнит?

— С трудом, но вспомнит. И тут свидание с полицией неминуемо. А это ни к чему.

Михаил хмыкнул, что-то прикинул.

— Жаль. Хорошее место, хлебное. — И вдруг предложил: — А если мы опередим купца?

— Это как? — не поняла Сонька.

— Устрою ему скандал. Заявлю ему, что приставал к моей жене и что он за это ответит…

Девушка улыбнулась:

— Хорошая идея, — кивнула она. — Давай! — И принялась складывать добычу в сумку.

Купец как раз приводил себя в порядок в ванной комнате, когда к нему ворвался Михаил Блювштейн. Он решительно заглянул в ванную, затем принялся обследовать одну комнату за другой. Удивленный и с трудом соображающий купец вначале недоуменно наблюдал за незнакомым человеком, потом заорал:

— Уважаемый! Что вы здесь ищете?

Блювштейн резко остановился, процедил сквозь зубы:

— Не что, а кого. Я ищу свою жену!

— Какую жену?

— Свою! Собственную! Где она?

— Нет здесь никакой жены. Покиньте номер!

Михаил подошел к купцу вплотную.

— Вчера в ресторане вы ухаживали за моей женой и, как я могу предположить, назначили ей здесь свидание. Она должна быть у вас!

— Какая жена? — растерялся купец. — По-моему, ко мне никто не приходил.

— Врете, вы врете! И я вынужден буду с вами стреляться. Если жена окажется у вас, если я найду ее, я убью вас!

В этот момент из глубины номера возникла Сонька в своем пеньюаре, негромко позвала:

— Михаил, что ты здесь делаешь?

Купец остолбенел. Блювштейн резко оглянулся.

— Ты меня спрашиваешь?! Это я хочу спросить тебя — что ты делаешь в номере этого господина?

— Он пригласил меня на утренний кофе.

— Я вас не приглашал, — замотал головой купец.

— Как? — удивилась девушка. — Вы полагаете, я сама пришла к вам? Без приглашения?!

— Я приглашал… Но вчера.

— Мишенька, — жалобно произнесла Сонька. — Я оболгана. Этот господин вчера в ресторане предложил прийти к нему утром на кофе, и я согласилась.

— Не помню… Насчет кофе — не помню, — пробормотал окончательно вспотевший купец.

Блювштейн оставил купца, подошел к жене, спросил свистящим шепотом:

— Утренний кофе? Тебе захотелось утреннего кофе в чужом номере?

— Но у нас ничего не было! — воскликнула девушка. — Клянусь!

— Ничего не было, — пробормотал купец.

— Этот господин сделал попытку пристать, но потом быстро уснул, — продолжала оправдываться Сонька.

— Да, я уснул. Потому что был пьяный.

Блювштейн вернулся к нему.

— Вы опозорили, вы обесчестили мою жену. И вы обязаны понести за это наказание.

— Какое? — белыми губами спросил купец.

— Во-первых, дуэль! А во-вторых, завтра во всех газетах будет напечатано об этом происшествии. Не только вы, но и ваша семья будет опозорена. Жена и дети узнают истинный облик мужа и отца!

— Умоляю, — у купца подкосились ноги. — Не уничтожайте. Любое условие — и я его исполню. Пощадите!

Сонька приблизилась к Блювштейну, просяще сложила руки на груди:

— Михель, я прошу. Ради меня, ради моей чести, отпусти этого несчастного господина. Он ни в чем не виноват. Ведь это я пришла к нему. Прости его. Со мной же можешь поступить как угодно. Я согласна.

Муж помолчал, гоняя желваки на скулах, и благородно согласился:

— Хорошо, я выполню твою просьбу. Но при условии: этот человек должен покинуть гостиницу сейчас же, немедленно!

Девушка повернулась к бледному, растерянному купцу.

— Вы согласны?

— Да, согласен. — Кивнул тот. — Только вот у меня куда-то пропали все деньги и это… перстни с рук.

— Что? — заорал Михаил. — Вы кого-то подозреваете? Моя жена украла?

— Я?! — пораженно охнула Сонька.

— Нет, никого! Тем более вас… — пробормотал купец. — Просто что-то случилось…

Блювштейн направился к выходу, у самой двери оглянулся:

— Если через час я увижу здесь вашу бессовестную рожу, я ее продырявлю!

Сонька следом за Михаилом покинула номер купца.

Сонька и Блювштейн не спеша, прогуливались по людным московским улицам. Погода была великолепная, праздный народ покинул свои дома и квартиры, все дышало покоем и неторопливостью.

— Ты сам-то питерский или москвич? — спросила Сонька.

— Москвич, коренной! — самодовольно ответил Михаил.

— А родители?

— Здесь, в Москве.

— Может, познакомишь?

— Зачем?

Девушка даже приостановилась.

— Что значит — зачем? Я тебе кто?

— Ну, вроде жена.

— Не вроде, а жена. Живем вместе, работаем вместе. Надо знакомить. Они у тебя кто?

— Отец — профессор университета, и мама тоже в университете.

— Хорошие родители. Будем знакомиться, — решила Сонька.

Некоторое время шли молча, девушка поглядывала на Михаила.

— Они знают, чем ты занимаешься?

— В том-то и дело, что знают.

— И, конечно, недовольны?

— А ты была бы довольной, если бы твой сын чистил чужие карманы и сумки?

— Во-первых, у меня дочь.

— У тебя есть дочь?! Не знал.

— Не знал — узнал! А во-вторых, у нее будет другая жизнь.

— Какая? — Блювштейн насмешливо смотрел на Соньку.

— Другая. Я сумею из нее сделать человека.

— Если успеешь.

Сонька снова остановилась:

— Что значит — если успеешь?

Блювштейн улыбнулся, ласково поцеловал ей руку:

— Сегодня мы гуляем по Москве, а завтра, может, будем махать киркой на Сахалине. Вот что это значит.

Они снова шли и снова молчали.

— И все-таки я хочу познакомиться с твоими родителями, — твердо заявила Сонька.

— Зачем? Они поймут, что ты тоже воровка.

— Я на нее похожа?

— Ты похожа на меня. А это говорит о многом.

Девушка обняла его:

— Увидишь, я им понравлюсь. — Она показала свои длинные ногти. — Как?

— Надо подрезать.

— Дурачок, ничего не понимаешь! Пойдем выберем подарок родителям.

— Ты взяла достаточно денег?

— Выберем без денег, — загадочно улыбнулась девушка.

Ювелирный магазин, который облюбовала Соня, оказался не самого высокого класса, однако выбор изделий был достаточно большим, да и желающих поглазеть на дорогие безделушки здесь толпилось немало. Сонька и Михаил протолкались к прилавкам, и девушка попросила одного из продавцов:

— Подскажите, пожалуйста, вот те два колье и перстни. Да, эти, спасибо.

Продавец выложил товар на стекло, профессионально следя за происходящим. Сонька внимательно изучила по очереди оба колье, попробовала их своими длинными ногтями на крепость, отложила в сторонку. После чего перешла к перстням. Она принялась вертеть их и примерять на пальцы. Михаил стоял рядом, с недоумением и интересом наблюдая за ее манипуляциями.

— Можно вас? — позвал продавца кто-то из покупателей.

— Подождите, я занят, — отмахнулся тот, не сводя глаз с колье и перстней.

Сонька наконец отодвинула от себя все изделия, глубоко вздохнула:

— Благодарю, не надо. Пошли отсюда, Сашенька.

И первой направилась к выходу. Продавец сгреб украшения, положил на место, под стекло.

От магазина шли молча. Наконец Михаил не выдержал, коротко бросил:

— Ну и чего?

Сонька взглянула на него, вытянула вперед руки ладонями вверх, попросила:

— Загляни под мои ногти.

Блювштейн с недоумением выполнил просьбу подруги и неожиданно обнаружил под ее ногтями несколько довольно крупных бриллиантов.

— Ты… выдрала их?

— А что мне оставалось делать? — засмеялась Сонька. — Он так таращился, что сунуть что-либо в карман было невозможно.

Михаил какое-то время оценивал Сонькин фокус и вдруг стал хохотать, как ненормальный.

Сонька, одетая скромно и со вкусом, уверенно ступала по ступеням, цепко держа Михаила под руку. Они остановились перед высокой добротной дверью одной из квартир, Блювштейн подмигнул спутнице и дернул за веревочку звонка. По ту сторону двери послышались дробные женские шажки, звонкий голос крикнул:

— Кто там?

— Мамочка, — излишне весело ответил Михаил, — это ваш любимый сын!

За дверью как-то странно затихли, и через мгновение тот же голос попросил:

— Одну минуточку…

Снова послышались шажки, в этот раз удаляющиеся, после чего половицы заскрипели от неспешной, тяжелой походки. Дверь открылась, и в дверном проеме предстал грузный мужчина в халате, лет шестидесяти. Это был отец Михаила. Он быстро взглянул на сына, мельком изучил спутницу, никак не отреагировав на нее.

— Слушаю, Михаил.

— Папа, я не один.

— Вижу. Что ты хотел?

— Хотел бы войти в квартиру.

— Зачем? Ты забыл наш последний разговор? — Отец был суров и неприступен.

— Папа, между родителями и сыном не может быть последнего разговора. Я бы хотел его продолжить.

Блювштейн-отец помолчал и с громким сопением отступил назад.

— Прошу.

Михаил и Сонька вошли в длинный прохладный коридор и двинулись в сторону той комнаты, куда жестом указал отец. Комната была просторная, в центре стоял большой черный рояль. Михаил помог Соньке сесть в кресло, сам расположился рядом. Отец молча стоял в дверном проеме, изучая визитеров.

— Как мама? — спросил сын, деланно улыбнувшись.

— Ты сейчас ее увидишь, — кивнул отец и громко позвал: — Сара, тебя желает увидеть сын!

В комнату вошла маленькая сухонькая женщина, ласковыми и нежными глазами она уставилась на Михаила.

— Здравствуй, Михель. Ты что-то хотел?

— Хотел тебя увидеть, мама.

— Увидел? — строго поинтересовался отец. — Достаточно. — И он легонько подтолкнул жену в спину: — Ступай.

— Но я бы хотел познакомить маму со своей женой, — вдогонку бросил Михаил.

Родители почти одновременно оглянулись.

— У тебя… жена? — не сразу спросил Блювштейн-старший.

— Да, — кивнул сын. — Мы любим друг друга и пришли за благословением.

Отец посмотрел на мать, горько усмехнулся:

— Как ты понимаешь, Сара, сын решил сюрпризами довести нас до крайней точки. — Он перевел взгляд на Соньку и поинтересовался: — Как вас зовут, мадемуазель?

Она поднялась с кресла.

— Софья.

— И вы любите… — Блювштейн-старший не сразу подобрал подходящее слово. — Вы действительно любите сего господина?

— Да, я люблю вашего сына, — спокойно и достойно ответила Сонька.

Отец помолчал, негромко сказал жене:

— Есть смысл вернуться и кое-что объяснить этой дамочке.

Он опустился в кресло напротив сына и гостьи, мать осталась стоять, растерянная и какая-то жалкая.

— Во-первых, мы известная в Петербурге семья. Нас знают и почитают, — заявил отец.

— Знакомство с вами для меня честь, — кивнула Сонька.

— Благодарю. А во-вторых, вам известно, какой образ жизни ведет Михель Блювштейн?

— Известно, — девушка продолжала стоять. — Мы таким образом познакомились.

Михаил бросил на нее испуганный взгляд, и отец уловил это.

— Вы, господа, вместе промышляете разбоем? — с усмешкой уточнил Блювштейн-старший.

— Нет, я занимаюсь музыкой, — девушка кивнула на рояль. — Я пианистка. А наше знакомство… — она помедлила, — все просто: ваш сын ограбил меня в вагоне.

Михаил удивленно уставился на невесту: он не понимал, куда ведет Сонька.

— Вам понравилось, как Михель проделал это, и вы влюбились? — продолжал ерничать отец.

— Нет, — девушка не обращала внимания на иронию, — я вошла в его положение. Когда человека отвергают, он готов на крайности.

— То есть вы протянули ему руку помощи?

— А что оставалось делать, если он одинок и неприкаян? Родители отказались от него, общество презирает и преследует. У него нет иного выхода, кроме как грабить. И я решила принять Мишу в свою жизнь. К тому же он мне интересен как мужчина.

Мать молчала и тихонько плакала.

— Слишком все красиво, чтобы было похоже на правду, — заметил отец. — Судя по произношению, вы не русская?

— Я еврейка.

— Я не это имел в виду, вы не из России?

— Я родилась в Польше.

— Родители?

— Их убили. Во время погрома. Вы ведь знаете, что в Польше случаются погромы?

— К сожалению, да. То есть вы сирота?

— Увы.

— Может, девушка желает чего-нибудь испить? — обратилась к Блювштейну-старшему жена.

Тот перевел на девушку вопросительный взгляд, она кивнула.

— Если не сложно, чай.

— Кстати, сын тоже не против, — заметил Михаил.

Мать удалилась, и в комнате на какое-то время повисла тишина.

— Могу я сесть за инструмент? — неожиданно спросила Сонька отца. — Я давно не музицировала.

— С такими-то ногтями? — ухмыльнулся тот.

— Ничего, мне они не помеха!

Девушка грациозно подошла к роялю, уселась на стульчик, откинула крышку. Пальцы ее коснулись клавиш, и комната наполнилась чарующей музыкой Шопена. Мать замерла на пороге с подносом, отец смотрел на красивую девушку за роялем с недоверием и уважением, Михаил же просто врос в кресло от подобного сюрприза.

Сонька закончила играть, повернулась к присутствующим, очаровательно улыбнулась и обратилась к мрачному отцу:

— Вы правы, господин Блювштейн, из-за ногтей играть совершенно невозможно.

— Тем не менее у вас получилось вполне пристойно, — проворчал он и поднялся. — Пошли пить чай. — Махнул жене: — Накрой стол в гостиной.

Пролетка лихо мчалась по вечерним улицам. Сонька прижималась к Михаилу, нежно касалась ладонью его лица, иногда целовала. Довольный Блювштейн улыбался.

— Мама просто влюбилась в тебя, а отец, по-моему, даже меня простил.

— Они у тебя дивные.

— Они тебе понравились?

— Очень. Особенно отец. Внешне строгий, на самом же деле мягкий и добрый.

— Мама добрее.

— Мама должна быть добрее. — Девушка улыбнулась. — А как они обрадовались брюликам!

— Отец сразу начал цеплять к галстуку. — Михаил поцеловал ее в макушку, прижал к себе. — Как хорошо, что я решил грабануть тебя в вагоне.

— Судьба, — засмеялась Сонька.

Они какое-то время ехали молча, затем девушка подняла на парня глаза:

— Ты не забыл о своей генеральской вдове?

— Помню, но не хочется.

— Как это? — удивилась Сонька. — Надо. Она ждет. Когда ты должен быть у нее?

— Сегодня вечером. — Михаил вопросительно заглянул в глаза девушки. — Может, ну ее? Ей-богу, что-то не хочется.

— Мне тоже не всегда хочется, но куда деваться? Работа!

— Тебе мало тех денег, что ты взяла у купца?

— Это я взяла. Теперь твоя очередь. — Сонька поцеловала его. — Ты ведь не задержишься у нее до самого утра?

— Постараюсь, — мрачно ответил Михаил.

— Смотри, я буду ждать. — Сонька снова поцеловала парня. — И будь осторожен. Ты должен беречь себя. Как папа будущего ребенка.

Он, пораженный, повернулся к ней:

— Ты… беременна?

— Похоже, да.

Он взял ее руку, стал целовать длинные пальцы.

Особняк был двухэтажный, обнесенный высокой железной оградой. Свежая штукатурка на стенах дома и аккуратно подстриженные кусты указывали на заботливого хозяина.

Михаил, одетый в строгое пальто, не спеша и достойно вышел из экипажа, направился к воротам. В будке при входе оказался бравый солдат с ружьем в руках, который при появлении Блювштейна выглянул из окошка и строго полюбопытствовал:

— Чего желаете, господин?

Тот на секунду растерялся, однако быстро нашелся, бодро, чуть ли не по-военному ответствовал:

— По приглашению Варвары Тихоновны.

— Как доложить?

— Господин Александр Ковалев из гостиницы «Метрополь».

— Просим подождать.

Служивый прикрыл окошко и позвонил в колокольчик, на звук которого тут же прибежал второй солдат.

— Доложи барыне, что пожаловал господин Ковалев из гостиницы… — приказал первый солдат, забыв наименование гостиницы. — Из какой гостиницы, господин хороший?

— Из «Метрополя», господин Ковалев, — просто, хоть и раздраженно повторил Блювштейн.

— Ковалев из «Метрополя»!

Второй солдат убежал, охранник на воротах и Михаил скучали.

— И что ж, — поинтересовался гость, — всегда так охраняют барыню?

— А то как же? — удивился солдат. — Так велено.

— Чтоб не своровали, что ли? — засмеялся Блювштейн.

— Всяко бывает, — рассудительно сообщил страж. — Всякий народ по улице ходит. Бывают такие, что и украсть могут.

— Барыню, что ли?

— И даже барыню. Муж у барыни был оченно большой генерал.

Второй солдат вскоре вернулся, передал распоряжение.

— Велено пускать!

Михаил вошел во двор, в сопровождении солдата зашагал к парадному входу. По пути заметил, что несколько солдат метут двор, а некоторые — тоже солдаты — кормят в конюшне лошадей, выносят навоз и прочий мусор.

В самом особняке провожатый передал гостя вышколенному дворецкому, и тот повел Михаила по широкому лестничному маршу на второй этаж. Наверху дворецкий принял пальто гостя и отпустил Блювштейна, жестом показав вперед:

— Милости просим в открытую дверь.

Михаил открыл резные двери и ошеломленно остановился: зал сверкал позолотой, хрусталем, дорогой мебелью, тяжелыми гардинными шторами.

Вдова, увидев вошедшего молодого человека, поднялась с изысканного кресла и двинулась навстречу.

— Боже, Александр! Не верю собственным глазам. Неужели вы сдержали слово?

Он галантно поцеловал ей руку, так же галантно проворковал:

— На чем основаны ваши сомнения, Варвара Тимофеевна?

— О, вы даже помните имя?

— Я буду помнить его всю жизнь.

— Опасные слова произносите, — кокетливо прищурила глаза вдова. — А вдруг и на самом деле такое случится?

— Буду счастлив.

Они прошли к столику и креслам в центре зала, Блювштейн вежливо дождался, когда дама опустит свой зад на сиденье, после чего тоже сел. На столике стояли вазы с фруктами и сладостями, вино. Бесшумно возник дворецкий, разлил вино по бокалам и так же бесшумно удалился. Генеральша подняла бокал.

— За вас! Благодарю за пунктуальность и смелость.

— Смелость? — удивился Блювштейн.

— Да, смелость. Потому что решиться на визит к столь почтенной даме — это чего-то да стоит.

Михаил сделал глоток, с полуулыбкой взглянул на Варвару Тимофеевну.

— Думаю, визит будет чего-то стоить.

Дама хохотнула, поставила бокал на столик.

— Ваша очаровательная супруга отпустила вас?

— Как и у жен, у мужей тоже есть свои уловки, Варвара Тимофеевна.

— Я хочу вас попросить, — она дотянулась сухонькой ручкой до его руки, сжала, — именуйте меня просто Варвара. Слышать из ваших уст Варвара Тимофеевна — пытке подобно. Несмотря на возраст, я была и остаюсь женщиной.

— Хорошо, Варвара, — согласился Блювштейн.

— Благодарю. — Дама снова отпила вина, и было видно, что она волнуется. — А ваша супруга действительно хороша. О ней судачил весь ресторан!

— Это комплимент или осуждение?

— Нет, что вы?! Безусловно комплимент. Женщина должна обращать на себя внимание.

— Мы будем говорить о мужьях и женах? — насмешливо спросил Блювштейн.

— Почему бы нет? В этом нет никакого ханжества. Можете задать любой встречный вопрос.

Михаил выпил вина.

— Как давно вы похоронили супруга?

— Чуть более года. И знаете, устала от одиночества и тоски. Захотелось жизни!

— Поэтому вы рискнули пойти в ресторан?

— Вы хотите сказать, рискнула пойти одна? Это вы хотели сказать?

— Примерно.

— А что мне оставалось? Похоронить себя заживо? Подруг нет, мне муж запрещал с ними общаться. Пить вино в этом склепе, а утром бродить по нему с разламывающейся головой? Я очень давно не выходила в свет. Болезнь мужа, траур, косые взгляды сослуживцев… Это очень суровое испытание. Александр. Поэтому и рискнула отправиться в ресторан, где меня никто не знает. Я ведь не так стара, как могу показаться!..

— Вы прелестны.

— Замолчите, — вдова приложила ладошку ко рту молодого человека. — Лгите, но не так грубо. — И неожиданно попросила: — Поцелуйте мне этот пальчик… Мне нравится. Это очень волнует.

Блювштейн принялся целовать пальцы, отчего Варвара Тимофеевна застонала и слегка закатила глаза.

— О, Александр… О боже… Что вы делаете? Я сейчас сойду с ума, Александр…

Вдова сама стала жадно целовать Блювштейна, после чего сжала его лицо руками и так потащила в одну из дверей.

— Сюда… Сюда прошу… Не бойтесь… Ничего не бойтесь… Сюда, Александр…

Варвара Тимофеевна спала. Спала крепко, довольно сильно посапывая. На столике, рядом с постелью, стояли початые бутылки вина и шампанского — вдова отдохнула вволю!

Михаил приподнялся на постели, прислушался. Было тихо, никакого шума или шагов, только дыхание вдовы. Он слез с кровати, натянул брюки, подошел к окну: двор был хорошо освещен газовыми фонарями, никого видно не было, лишь одиноко нес службу возле ворот караульный.

Блювштейн выдвинул несколько ящиков стола, обнаружил там обилие золотых безделушек, стал рассовывать их по карманам. Затем таким же манером опорожнил ящики соседнего столика, после чего вернулся к вдове и попытался снять перстни с ее пальцев. Генеральша вяло оттолкнула молодого человека и сонно пробормотала:

— Александр…

Он оглядел еще раз спальню и покинул ее.

Зал был хорошо освещен дворовыми фонарями, шкафы и серванты заманчиво блестели стеклянными дверцами, скрывая несметные богатства. Михаил начал брать все, что попадалось под руку, — серебряные сервизы, подсвечники, колье и перстни из инкрустированных ящиков. И вдруг до слуха Блювштейна донесся легкий скрип паркета. Он оглянулся — это была вдова. В темноте она выглядела пугающе — в длинной ночной сорочке, волосы растрепанные, глаза полубезумные.

— Что вы делаете, Александр? — промолвила она глухим голосом.

Он положил на стол серебряный подсвечник, двинулся к ней.

— Сгинь!

— Не делайте этого, Александр, — попросила генеральша. — Я отдам все, что вы пожелаете!

— Сгинь!

— Александр!

Он схватил ее за плечи, стал заталкивать в спальню.

— Пошла! Уйди от греха!

— Александр, — невнятно бормотала она от страха и хмельного состояния. — Вы мне понравились, Александр… Зачем вы грабите? Это грех, Александр!

В спальне Блювштейн бросил Варвару Тимофеевну на постель, навалился на нее всем весом.

— Не смей!.. Не смей выходить! Убью!

— Александр!

— Я уйду, а ты живи… Слышишь? — шептал он жарко в лицо вдовы. — Только не ходи и не кричи! Поняла? Поняла, Варвара?

— Александр…

Он сильно встряхнул ее и, не сводя с нее глаз, направился в сторону зала. Генеральша приподнялась, какое-то время не решаясь встать с постели, затем неожиданно вскочила и в каком-то горячечном состоянии ринулась на Блювштейна.

— Сволочь! Вор! Я поняла! Ты — вор! И жена твоя воровка! Я прикончу тебя!

Михаил изо всех сил швырнул ее на постель, впился пальцами в худую длинную шею, стал душить.

— Ведьма… старая ведьма… Ничего ты не поняла. Слышишь, не поняла! И никому ничего не скажешь!

Она хрипела и вырывалась, но в какой-то момент сильно дернулась и затихла. Блювштейн еще некоторое время подержал ее, затем отпустил и медленно поднялся. Увидел застывшее лицо генеральши, перекрестился:

— Господи прости…

Он попятился к двери, плотно закрыл ее. Оказавшись в зале, он заметался между креслами и окнами, не соображая, что предпринять.

Во дворе по-прежнему было тихо и покойно, караульный дремал при воротах, лишь за забором промчалась запоздалая карета. Михаил выглянул в коридор — тоже пусто, нет ни души. На цыпочках, крадучись молодой человек добрался до лестницы, начал подниматься по ступеням, и в этот момент его окликнули:

— Вы уходите?

Это был дворецкий.

— Да, — не сразу ответил Михаил, — госпожа спит, мне пора. — И попросил: — Пальто.

Дворецкий выполнил его просьбу, Блювштейн посмотрел ему в глаза, зачем-то приложил палец к губам.

— Тихо, госпожа спит. — И устремился вниз.

Молодой человек бегом пересек двор, сонный солдат открыл калитку и выпустил ночного гостя. Улица была пустой: ни людей, ни повозок. Блювштейн метнулся в одном направлении, в другом, затем сообразил и побежал в сторону освещенного Невского.

В тишине ночных улиц гулко звучали его шаги.

Михаил ворвался в номер гостиницы с шумом и грохотом. Сонька от испуга и неожиданности вскочила на постели, уставилась на Блювштейна. Он присел рядом, принялся не спеша вытаскивать из карманов кольца, браслеты, колье… Поднял глаза на девушку, криво усмехнулся:

— Я убил ее.

— Кого? — не поняла Сонька.

— Генеральшу. Задушил… — И вдруг он зарыдал жалко, не по-мужски.

Сонька положила его голову себе на колени и стала молча гладить, неподвижно глядя перед собой. Блювштейн постепенно успокоился, поднял голову:

— Я не хотел. Она сама виновата. Сказала, что я вор. И ты тоже… воровка… — Он бессмысленно перебрал принесенные вещи. — Видишь сколько?

Блювштейн поднялся, затравленно огляделся.

— Надо бежать. Они все знают! Знают, что из «Метрополя». Бежать…

Он подошел к окну, посмотрел вниз и вдруг шарахнулся назад: к подъезду гостиницы подкатило сразу несколько повозок, из них спешно стали выскакивать полицейские и солдаты.

— Полиция! — выкрикнул Блювштейн и бросился к Соньке. — Я уже не успею. Беги ты. Беги, пока не поздно, они сейчас будут здесь. Беги, Соня! Ради ребенка!

Сонька схватила какую-то одежду, накинула на себя и ринулась из спальни. В гостиной номера девушка бросала в сумку все, что попадалось под руку, Михаил помогал ей, бормоча:

— Не успеешь, быстрее! Они сейчас будут здесь. Ты тут ни при чем, беги!

Сонька побежала к двери, затем на миг опомнилась, быстро вернулась, крепко обняла Михаила.

— Прощай! Я тебя не забуду! — И покинула номер.

Сонька сидела в карете прямо напротив входа в гостиницу. Извозчик терпеливо ждал распоряжения, расхаживая возле лошадей и прихорашивая их. Наконец Соня увидела то, что ожидала: из гостиничных дверей показались сначала полицейские, затем вывели Блювштейна с заложенными назад руками. Он смотрел под ноги и лишь перед тем, как сесть в арестантскую повозку, поднял глаза и посмотрел в сторону одинокой кареты на противоположной стороне улицы. Сонька поняла: он знал, что она провожает его в последний раз.

Когда повозка с Блювштейном тронулась, воровка велела мужику:

— Езжай.

Вскоре Сонька стояла на лестничной площадке перед знакомой дверью. Дернула за шнурок, терпеливо ждала, когда откроют.

— Кто? — послышался голос матери.

— Софья.

Дверь открылась, и Сара замерла при виде девушки.

— Что-нибудь с Михелем?

Девушка, не ответив, переступила порог и посмотрела на возникшего в коридоре Блювштейна-старшего. Все трое прошли в гостиную. Сонька поставила под ноги сумку с вещами, слабо улыбнулась:

— Я с плохой вестью.

— Что с ним? — тихо вскрикнула мать.

— Он убил человека.

Сара беззвучно заплакала, муж обнял ее за плечи, крепко прижал к себе.

— Когда это случилось? — ровным голосом спросил он.

— Сегодня. Ночью.

— К этому все шло. — Блювштейн перевел взгляд на Соньку. — Вам, видимо, надо отдохнуть?

— Если можно.

— У нас здесь есть комната. — Отец взял сумку девушки, обратился к жене: — Сарочка, приведи в порядок комнату сына.

— Она всегда в порядке.

Петербургская тяжелая синева затянула ночное небо, недалеко прогрохотала по мостовой повозка, ударил несколько раз колокол на пожарной каланче, отбивая время, и снова наступила тишина.

Сонька сидела возле окна, бессмысленно и тупо смотрела на серый пятак двора, растирая по щекам слезы.

Наутро Сонька сидела в экипаже за задернутыми занавесками и не сводила глаз со здания городского суда.

Наконец тяжелые двери отворились, народ понуро и печально начал расходиться. Вскоре девушка увидела супругов Блювштейн. Они шагали молча, с достоинством, даже мать Михаила держалась, не плакала. Сонька отодвинула занавеску, повела рукой. Старики увидели ее, заспешили к экипажу. Извозчик учтиво соскочил с козел, помог им забраться внутрь.

Некоторое время ехали молча. Затем Блювштейн-старший, глядя перед собой, ровным голосом произнес:

— Пожизненная каторга.

Мать вытерла глаза платочком, тронула Соньку за плечо.

— Нам удалось поговорить. Он спросил о вас. И о ребенке. Когда вы ждете?

— Через семь месяцев.

— Мы будем молиться.

— Мальчика назову Михель, — задумчиво сказала Сонька.

— Мальчика — Михель, а если будет девочка?

— Михелина.

— Красиво…

Сара обняла девушку, прижала к себе. В экипаже снова стало тихо.

— В суде шла речь о некоей сообщнице Михеля. Какой-то молодой особе, тоже воровке. Надеюсь, это не о вас, Софья? — снова подал голос Блювштейн-старший.

— Нет, это другая девушка.

— Мы так и подумали, — тихо произнесла Сара, посмотрела в лицо Соньки. — Вы останетесь у нас?

— Нет, я уеду.

— К себе на родину?

— Да. Хочу поклониться родителям, увидеть сестру. А потом, вам надо отойти от случившегося.

— Вы полагаете, старикам будет легко это сделать, глядя друг на друга? — усмехнулся отец и тем же ровным голосом предложил: — Я полагаю, вы должны жить с нами. Тем более что мы надеемся на внука. Или на внучку.

— Я подумаю, — ушла от ответа Сонька.

Поезд Санкт-Петербург-Варшава стоял под парами, ожидая отбытия. Возле вагона стояли старики Блювштейн, они провожали Соньку. Она была одета во все черное, волосы прикрыты темным платком.

— Когда вас ждать обратно? — спросил отец.

— Думаю, к родам.

— Вы уж, Софочка, не обманите нас, — попросила Сара. — Вы у нас последняя опора.

— Я обязательно приеду. — Сонька обняла маленькую старушку.

— Но если случится, что вы по какой-то причине не выполните свое обещание, — дрогнувшим голосом сказал Блювштейн-старший, — обещайте хотя бы дать ребенку фамилию отца.

— Обещаю. Обещаю также, что и у меня тоже теперь будет фамилия Блювштейн, Софья Блювштейн, — улыбнулась девушка. — А Михеля я обязательно разыщу. Рано или поздно…

Наконец поезд покинул пределы города и несся на большой скорости в сторону польско-российской границы.

Соседкой Соньки по купе оказалась очаровательная старушка лет семидесяти, говорливая и улыбчивая. Она ловко передвигала карты разложенного пасьянса, болтая по-французски с попутчицей.

— Вам сколько лет, детка?

— Двадцать два, — по-французски ответила Сонька.

— Слышу и не верю собственным ушам. Боже, двадцать два года! Когда мне было двадцать два, то казалось, что вся жизнь впереди.

— Разве не так?

— Увы… Не успеете прийти в себя, как вам стукнет сорок, потом пятьдесят, а дальше годы покатятся, как колеса этого состава. — Старушка замолчала, решая какую-то карточную проблему, потом снова заговорила. — И знаете, что самое невероятное? Чем ты старше, тем меньше успеваешь.

— Если правильно распланировать дела, можно все успеть, — довольно категорично заявила девушка.

— Слышу самонадеянный голос молодости! Планируй, не планируй — все равно не успеешь. Вот один из примеров. Моя фамилия Типлиц, Анна Типлиц. Это старинная немецкая фамилия, хотя сама я много лет живу в Париже. В Германии даже есть небольшой городок — Типлиц. Это фамилия моего прапрапрадеда, Вильгельма Типлица. Не верите? — Старушка достала паспорт, раскрыла его. — Читайте: Анна Типлиц. Год рождения не покажу, мне слишком много лет, — не без кокетства сообщила она, — но я за все годы не нашла времени, чтобы навестить землю предков. Стыдно? Не то слово. Там есть замок удивительной красоты! Дивный городок, дивные жители, которые помнят и гордятся тем, что живут в Типлице. А я не нашла времени, не спланировала!

— Это можно проделать по пути в Париж.

— Не успею. Вернее, не смогу: у меня уже нет сил, чтобы совершать подобные путешествия. Конечно, в мою честь там устроят приемы, рауты, фейерверки… Но я не выдержу этого, это колоссальная нагрузка. Годы, детка! Жаль… — Старушка оторвалась от пасьянса и доверительно сообщила: — Приемы, рауты — бог с ними. Больше всего я хотела бы посетить замок с его комнатой сокровищ.

— Комната сокровищ? — искренне удивилась девушка.

— Мой предок был очень богат, — объяснила попутчица. — После ухода в мир иной он оставил какие-то невероятные богатства. Говорят, в замке есть комната Аладдина, где хранятся поистине сказочные сокровища.

— Ради сокровищ следовало бы заглянуть в городок, — засмеялась Сонька.

— Ах, дорогая моя, — печально усмехнулась старушка, пряча паспорт в сумочку. — Лучшее сокровище — это годы. И вы вскоре в этом убедитесь.

Вечер перешел в ночь. Старушка крепко спала, отвернувшись к стенке.

Сонька тихонько взяла ее сумочку, так же тихонько открыла и вытащила оттуда паспорт.

Повозка въехала в широкий мощеный двор. Сонька расплатилась с извозчиком, он помог ей донести чемодан до дома и укатил. С тех пор, как Сонька уехала из местечка Повонзки, здесь мало что изменилось: та же выщербленная брусчатка, те же куры и гуси, снующие вдоль заборов, те же лавчонки, торгующие тряпьем и продуктами, те же неторопливые горожане. Дом покойного Лейбы тоже мало изменился — разве что крышу вместо деревянной дранки покрыли яркой черепицей.

Сонька огляделась, постучала в дверь, подергала за щеколду — никто не ответил. Она толкнула дверь, и на нее пахнуло затхлой прохладой дома. Сонька с трудом подхватила чемодан и вошла.

В гостиной девушка уселась на чемодан и стала вертеть головой, осматриваясь.

— Чего надо? — услышала она за спиной голос Евдокии. — Кто такая?

Сонька оглянулась, и мачеха ахнула.

— Боже, Сура! — Она не подошла, не обняла, просто смотрела удивленно на нежданную гостью и криво улыбалась. — Приехала, что ли?

— Приехала, — кивнула та.

— Вот уж не ждали. И надолго?

— Не знаю, будет видно. — Сонька снова огляделась. — А где Фейга?

— У себя.

— У себя — это где?

— А мы теперь живем порознь. Я — по себе, а Фейга — по себе в доме пани Елены. Опять недавно вышла замуж.

— Ничего здесь не изменилось, — произнесла Сонька, оглядывая гостиную.

— А что должно измениться? Как жили, так и живем. Сама-то как?

— Хорошо.

— Видно, что неплохо, — ухмыльнулась мачеха. — Модная, нарядная. А вообще-то зачем приехала?

— Повидаться.

— С кем? — хохотнула Евдокия. — Со мной, что ли?

— С вами, с сестрой.

— Ой, нашла с кем видаться! Хотела вот выйти замуж, да на дурня напоролась. Сама-то замужем?

— Замужем. Звала приехать, не захотел, — соврала Сонька.

— И правильно. Чего тут делать? От скуки на стенку лезешь! Живешь где, в Варшаве небось?

— В Петербурге.

— Врешь. Кто ж тебя в Петербург такую пустит?

— Какую?

— Шаловую! Ты тут такого намутила, что весь городок на ушах стоял.

— Уже не стоит?

— А некому стоять! Твой Шелом после тебя пьет. Отца похоронил, вот и пьет. А этот боров, ну, пан Лощинский, тот вообще сгинул бог знает куда. После тебя. Сура, как после пожара — кто ни приблизится, обязательно обожжется. Сама-то не думала об этом?

— О чем? — не сразу поняла Сонька.

— О себе. Непонятная ты какая-то. Вот даже сейчас: приехала, а я не знаю, чего со мной творится, вроде сама не своя. Надолго, спрашиваю, нагрянула? И вообще, чего тебе здесь надо?

— Не бойтесь, — печально усмехнулась гостья, — долго не задержусь. Сестру только увижу и уеду.

Могила Соломониак была вся усыпана опавшей листвой, зеленый мох подобрался к гранитному надгробию — видимо, сюда давно не приходили. Сонька стояла возле плиты с именами матери и отца, смотрела на расплывающиеся от слез буквы и негромко бормотала:

— Здравствуйте, мои дорогие мамочка и отец… Вот я и приехала к вам. Как я живу? Наверное, хорошо. А может, и не очень. Потому что нет своего дома. Нет семьи. Видишь, мамочка, как получается? Приехала, а меня спрашивают — зачем? Евдокия спрашивает… А я ведь приехала в твой дом, мамочка. Получается, что я должна уехать отсюда. Куда? Пока не знаю. Наверное, мамочка, ты осуждаешь меня, что так живу. А что мне остается? Остается надеяться, что ты не будешь на меня злиться, а просто поймешь и поможешь. Я так на это рассчитываю! Мне, мамочка, необходима твоя поддержка. У меня ведь, кроме тебя, больше никого нет. Не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. Поэтому не бросай меня, ты очень мне нужна, мамочка!

Начинало темнеть, и Сонька уже уходила с кладбища, когда увидела у ворот пожилую женщину. Это была Матрена, бывшая прислуга Лейбы. Матрена ждала Соньку.

— Услышала, что ты приехала, вот и пришла.

— Евдокия выгнала?

— Сразу, как ты уехала.

Сонька достала из сумочки несколько крупных купюр, протянула женщине. Та низко поклонилась:

— Благодарю, — и перекрестила вслед. — Пусть хранит тебя Господь. — И вдруг с улыбкой добавила: — И тебя, и твою девочку.

Удивленная Сонька остановилась.

— Девочку?

— Вижу по походке, что беременная. Чтобы все было хорошо, Сура!

Была ночь, когда пролетка Соньки подъехала к дому пани Елены. Дом был обнесен высокой, хорошо подсвеченной фонарями оградой, вдоль которой стояли кареты, повозки и фаэтоны. В самом доме ярко светились окна, играла музыка, плавали на фоне штор мужские и женские силуэты. Сонька расплатилась с извозчиком и прошла через приоткрытые ворота к дому.

В первые минуты встречи сестры говорили одновременно, не слушая, перебивая, обрадованные встречей. Успокоившись, они уселись друг напротив друга в бывшей спальне пани Елены. Теперь это был своеобразный будуар Фейги, интимный, с мягкими диванами, трельяжем и изящными статуэтками, тонущими в мягком свете. Сама Фейга, одетая в ярко-красное, с большим вырезом платье, поправляла чулочные подвязки, громко и раздраженно жаловалась сестре:

— Тварь, гадина! Ничем не помогла, ни единой копейкой. Все сама — не делом, так телом, клянусь. Мало того что захватила дом отца, так еще и все, что было в доме. А там было ого-го… Тот ведь знаешь, что наш отец занимался контрабандой, фальшивыми деньгами, краденым золотом. Так эта сучка все пригребла к своим лапам. А мне пришлось одной крутиться, чтоб поставить дело как положено.

— Поставила? — улыбнулась Сонька, расслабленно сидевшая в кресле.

— Сейчас увидишь. Сюда скачут все — мужики и бабы, молодые и побитые молью.

— Богатые?

— Разные. Но все хотят поймать что-нибудь в этой жизни. Даже противно. Так что не зевай, сестра, смотри в оба!

— Может, наведешь на кого? — свойски засмеялась Сонька.

— Обязательно. Тут есть один пан… пан Тобольский. В городе недавно, но самый завидный здесь жених.

— Молодой?

Сестра расхохоталась:

— Если бы! Песок сыплется из всех отверстий! Так что обрати на него все свое внимание.

В комнату заглянула миловидная, весьма двусмысленно одетая девица, шепотом предупредила:

— Пани Фейга, гости собрались и желают вас видеть.

— Иду, — бодро ответила та и махнула сестре: — Двинулись!

Зал, где собирались гости дома свиданий, был большой, ярко освещенный, с нарочито помпезной мебелью. Народу здесь было более чем достаточно: человек пятьдесят, не меньше. Причем возраста самого разного — от убеленных сединами пани и панов до вертлявых девиц и нагловатых молодых людей. На небольшой сцене негромко играл оркестр из пяти музыкантов.

Фейга протолкалась на середину залы, ведя за собой красивую молодую сестру, жестом попросила музыкантов замолчать, громко сообщила:

— Пани и Панове, дамы и господа! У меня сегодня особый день! Думаю, он станет особым для всех, вернее, не для всех, а для единственного, избранного. — Она посмотрела с интригующей улыбкой на скромно опустившую глаза Соньку. — Из Санкт-Петербурга приехала моя родная сестра Сура, и я хочу представить ее почтенной публике!

Оркестр ударил туш, гости зааплодировали.

— Панове, — продолжала Фейга, — я оставляю сестру на ваше вежливое внимание.

Музыканты заиграли мазурку, в круг тут же пошли желающие сплясать, и к Соньке протолкался молодой, уверенный в своей неотразимости красавчик.

— Прошу, пани.

Она с улыбкой отрицательно покрутила головой:

— Прошу прощения, пан. Позвольте мне привыкнуть к публике.

— Но следующий танец, пани, за мной.

— Если успеете.

Девушка примкнула к нетанцующей публике и принялась изучать присутствующих. В первую очередь она выискивала того самого пана Тобольского. Он возник неожиданно, откуда-то со стороны: худощавый, высокий, с явной породой в стати. Лет ему было не менее пятидесяти.

— Добрый вечер, пани Сура, — весьма галантно склонил он голову. — Могу ли я рассчитывать хотя бы на один танец с вами?

— Если пану будет угодно, — обласкала его взглядом Сонька, — это будет следующий танец.

Он мягко рассмеялся:

— Я постою рядышком, иначе вас уведут.

— От вас?

— В данном случае от меня.

— Вы пан Тобольский?

Мужчина не скрыл удивления, хотя и был польщен.

— Вам откуда это известно?

— От сестры. Она рассказала мне о вас.

— Что именно?

Сонька обратила внимание на золотые кольца и перстни с крупными камнями на пальцах мужчины, а также на дорогие карманные часы на золотой цепочке.

— Что вы самый заметный пан в этом городе.

— Только в этом? — Тобольский был слегка уязвлен.

— А вы претендуете на большее? — насмешливо поинтересовалась молодая пани.

— Почему нет? Меня, к примеру, достаточно хорошо знают даже в Варшаве.

— Вы такая крупная птица?

Пан не без удивления посмотрел на девушку:

— Птица? Так выражаются, когда отслеживают человека на предмет ограбления, пани. А вы никак не похожи на особу из того мира.

— У пана возникли сомнения? — обиженно спросила Сонька.

— Ни в коем случае. Просто задело слух.

— Обратитесь к доктору, он поможет.

Девушка, теперь уже по-настоящему обидевшись, отвернулась от Тобольского, подчеркнуто заинтересованно стала высматривать кого-то. Оркестр заиграл польку, и пан легонько коснулся локтя Соньки:

— Вы все-таки позволите?

Она пожала плечиками и с безразличным выражением на лице вошла в круг танцующих. Тобольский танцевал легко и уверенно.

— Вы обиделись?

— На вас?

— На мои слова. Я не хотел, чтобы вы оскорбились.

Откуда-то возникла Фейга, горячо шепнула на ухо сестры:

— Одобряю, хорошо работаешь!

Она растворилась в толпе, и пан с улыбкой заметил:

— Думаю, сестра одобряет мой выбор.

— Скорее мой, — рассмеялась Сонька и, резко сменив настроение: — Вам здесь нравится?

— Я к этому привык, — ответил он, делая красивое па.

— А если мы выйдем в сад?

— Как прикажете, пани.

— Приказываю.

Они оставили танец и направились к выходу на летнюю веранду.

Дорожки в саду были посыпаны мелким белым песочком, фонари горели мягко и располагающе, людей почти не было. Сонька и пан Тобольский не спеша, прогуливались, негромко разговаривая.

— Когда пани прибыла из Санкт-Петербурга?

— Вчера.

— У вас там семья?

Сонька не ответила, печально смотрела перед собой.

— Я сказал что-нибудь не так? — заглянул ей в лицо пан.

— Мне тяжело говорить о семье, — тихо произнесла девушка. — О случившемся не знает даже сестра.

— Прошу прощения, я не стану касаться этой темы.

— Ну почему? — улыбнулась Сонька. — Странно, но вы вызываете у меня полное доверие. И вам я могу сказать… — Помолчала, со вздохом сообщила: — Они погибли во время пожара. Муж и сын.

— Пожара?

— Сгорел особняк мужа. Дотла. Поэтому я покинула Санкт-Петербург и приехала на родину.

Пан Тобольский взял ее руку, нежно и растроганно поцеловал пальцы.

— Простите.

Некоторое время они шли молча.

— Пан занимается торговлей? — спросила девушка.

— В какой-то степени, — уклончиво ответил тот.

— Торговля не бывает в какой-то степени, — засмеялась Сонька. — Это все равно что в какой-то степени можно быть женщиной или мужчиной.

Пану тоже стало весело:

— Но ведь бывают и такие?

— Бывают. Но это ненормально.

Пан Тобольский придержал девушку возле яркого фонаря, заглянул в глаза:

— Знаете, вы поразительная пани. Несмотря на ваш юный возраст, у вас редкой гибкости и глубины ум.

— Это плохо? — Сонька явно кокетничала.

— Это прекрасно, — он снова поцеловал ей руку. — А ваши пальцы… Это что-то удивительное!

— Меня в детстве называли Соня Золотые Ручки.

— Соня? Почему Соня?

— Мне нравится это имя — Соня.

— Я тоже буду звать вас Соня Золотые Ручки.

— Как вам угодно.

Они дошли почти до конца сада, и Сонька показала:

— Здесь река.

— Спустимся?

— Вы хотите меня утопить?

Пан крепко взял ее руку:

— Я хочу вас похитить. Навсегда, на всю жизнь.

Она освободилась.

— Рискованное заявление, пан.

— Я люблю рисковать. И рискну сообщить вам, что влюбился. Сразу, как только увидел вас. Вы верите в любовь с одного взгляда?

— Только в романах.

— Это не в романе, это в жизни. — Глаза Тобольского горели. — Я сошел с ума! Я буду преследовать вас всю жизнь. Слышите, всю жизнь! Скажите, чего вы хотите?

— Чтобы вы успокоились.

— Это от меня не зависит. — Пан пытался поймать девушку за руку, но она со смехом уворачивалась. — Говорите же, чего вы хотите? Я сделаю все — для вас, ради вас.

Элегантный пан забавлял Соньку. Она весело хохотала.

— Я жду! Говорите! — настаивал Тобольский.

— Прыгните в реку, — показала она в сторону чернеющей реки.

— Прямо сейчас?

— Да, сейчас!

Мужчина схватил ее за руку, потащил к берегу реки.

— Только не со мной, — смеялась Сонька. — Прыгните, а я посмотрю.

На довольно крутом берегу пан Тобольский начал стаскивать штаны, готовясь броситься в реку, и Сонька с капризной твердостью приказала:

— Только так: личные вещи остаются здесь. Вплоть до часов и колец. Чтоб ничего не утонуло!

— Как угодно. Как пани прикажет.

Пан стянул с себя всю одежду, оставшись лишь в панталонах, после чего принялся с трудом снимать с рук украшения. Сонька помогала.

— Все снимем, все! Чтоб вода не смыла.

Тобольский зачем-то глубоко вздохнул и решительно направился к реке.

— Пан Тобольский, не утоните! — крикнула вдогонку Сонька.

— Выплыву! В жизни не такое случалось!

Он бултыхнулся в речку, течение оказалось довольно сильным, и пловца понесло вниз, в темноту.

— Вы куда, пан Тобольский? — закричала со смехом девушка.

— Течение… Очень сильное течение!

Она быстро схватила одежду Тобольского, выдернула из кармана часы на золотой цепи, сгребла перстни и кольца, после чего швырнула брюки, сюртук и сорочку в воду.

— Пан, держите! Оденьтесь, когда выплывете!

— Вы что? — заорал тот. — Там же кольца, часы! Все утонет!

— Пан достанет! Нырнет и достанет! — ответила девушка и с добычей в подоле побежала в сторону светящихся окон дома приемов.

День выдался довольно жарким. Сонька и Фейга прогуливались под летним зонтом по главной улице городка и весело переговаривались. Фейга была одета в облегающее платье, Сонька же наоборот — в широченную юбку с массой оборок.

— Это ты столкнула пана Тобольского в речку? — смеялась Фейга.

— Сам прыгнул. Оказался настоящим паном.

— От любви прыгнул-то?

— Еще какой любви! Говорил, всю жизнь будет преследовать меня. — Сонька улыбалась, с интересом изучая всякого рода лавки. — Он хоть живой?

— Чуть не утонул. Выловили. Говорят, в одном исподнем был.

— Я бросила ему одежду, видно, не поймал.

Фейга остановилась:

— И что, никакого улова?

Сестра молча открыла сумочку, показала часы и кольца пана Тобольского.

— Давай сюда, — велела Фейга.

— С чего это вдруг? — удивилась Сонька.

— А кто тебя с ним свел?

Младшая сестра достала два кольца и два перстня, отдала Фейге.

— Пополам.

— А часы?

— Часы я верну. Чтоб пан ничего дурного не подумал.

— Умница, правильное решение, — одобрила старшая сестра. — Репутация семьи должна быть чистой.

Они двинулись дальше. Когда поравнялись с одной довольно большой ювелирной лавкой, Сонька направилась туда.

— Хочу оставить память о себе.

— Память? — не поняла Фейга.

— Прихвачу какое-нибудь колечко, а они пусть потом мучаются, как мне это удалось.

— Как это — прихватишь? — не поняла сестра.

— Пальчиками! Вот этими, золотыми. Попробуем?

— А если не получится?

— Получится. Могу заключить пари.

— Ну, давай посмотрим. Если проиграешь, часы Тобольского тоже отдашь мне.

В полуденную жару лавка пустовала. При появлении молодых женщин хозяин, он же продавец, поднялся со стула, вежливо поклонился:

— Добро пожаловать, пани.

Сестры подошли к прилавку, стали изучать украшения.

— Что-нибудь показать? — поинтересовался хозяин.

— Прошу, вот это и это, — ткнула Сонька в дорогие колье.

Она взяла одно колье и принялась внимательно и придирчиво изучать.

— Надеюсь, это не подделка?

— Что вы, пани?! — вспыхнул хозяин. — У нас подделок не бывает. Мы бережем свою репутацию.

— Мы свою тоже, — хохотнула Фейга.

Сонька приложила колье к ее шее, затем к своей и проделала то же самое со вторым.

— Нравится?

— Хочу еще эти, — подыграла ей Фейга.

Продавец извлек еще три колье, и младшая сестра вновь принялась их рассматривать. По очереди примерила украшения сначала на сестру, затем на себя. Незаметно опустила одно из колье в широченный карман юбки. Повозилась с оставшимися изделиями, отобрала из них два и повернулась к Фейге:

— Эти нравятся?

— Очень, — ответила Фейга.

— Берем.

Сонька открыла сумку и вдруг вспомнила:

— А деньги?

— Я не взяла.

— Я тоже. — Младшая сестра отодвинула все колье к продавцу, извиняющимся голосом сказала: — Возьмем деньги и придем. Нам у вас понравилось.

Когда они подошли к выходу, хозяин лавки окликнул их:

— Прошу прощения, пани!

Они остановились.

— Здесь было пять колье.

Девушки недоуменно смотрели на него.

— Было пять, осталось четыре, — разъяснил хозяин.

— Вы хотите сказать, мы что-то взяли?

— Я хочу сказать, что одного колье не хватает.

Сонька вспыхнула.

— То есть оно у нас?

— Не знаю. Посмотрите, прошу прощения, в своих сумочках.

Из подсобки вышел еще один продавец, мрачно уставился на покупательниц.

— Пожалуйста, — оскорбленно дернула плечами младшая сестра, открыла свою сумочку и попросила старшую: — Тоже открой.

Фейга выполнила указание. Продавец подошел к ним, принялся изучать содержимое сумочки Соньки.

— Это ваше? — показала она кольца, перстни и часы пана Тобольского.

— Нет, но что-то знакомое. Их кто-то у нас покупал.

— А это? — внаглую продемонстрировала «свои» перстни и кольца Фейга. — Это тоже кто-то у вас покупал?

— Да, — вконец сбитый с толку хозяин кивнул, — но не могу вспомнить кто.

— Мы! Мы покупали! — вдруг заорала Фейга. — Потому что мы были вашими клиентками! А после этих обвинений ноги нашей здесь не будет. Адью, хамы!

И они возмущенно покинули лавку.

Отойдя от магазина на приличное расстояние, сестры расхохотались от души.

— А куда ты спрятала? — не понимала Фейга.

— Сюда, — продемонстрировала карманы в складках юбки Сонька. — Здесь вся лавка поместится!

— А морда у него, морда-то! Растерянная, красная! Кто-то покупал, говорит, но не помню!

— А я испугалась, что вспомнит пана Тобольского.

— Я тоже. Чуть не обделалась! Как это он не вспомнил?

И вдруг обе замолчали. Навстречу им двигался пан Тобольский, высокий, статный, в дорогом белом костюме. Фейга дернулась было в сторону, Сонька резко остановила ее:

— Стоять! Не уходи.

Тобольский подошел к девушкам, вежливо поклонился, обратился к Соньке:

— Я желаю видеть вас.

— Пожалуйста, — улыбнулась она, не сводя с пана насмешливого взгляда. — Я тоже желаю. — Она достала из сумочки часы, протянула пану. — Ваши?

— Благодарю. Я решил, что вы хотите видеть меня по другому поводу. — Он бросил взгляд на Фейгу полагая, что она отойдет, но сестра и не думала этого делать.

— Я прошу прощения за вчерашнее приключение, — преодолевая себя, произнес пан. — Все было весьма глупо.

— А по-моему, весело. Мне понравилось.

— Жаль. Я полагал, вы отнеслись ко мне более серьезно.

— А что в этом стыдного? — вмешалась в разговор Фейга. — Если б ради меня мужчина такое сделал, я бы сразу в него влюбилась.

— Боюсь, ваша сестра вряд ли в меня влюбилась после купания. — Пан Тобольский вопросительно посмотрел на Соньку. — Я не прав?

Она пожала плечами:

— Любовь — дело наживное.

Пан отрицательно повел головой, почти обреченно произнес:

— Нет. Любовь — это то, что вмиг ослепляет человека. Как гром, как молния. Я, мадемуазель, ослеплен вами.

Девушка с иронией заметила:

— Простите, я этого не хотела, — и сделала движение, чтобы уйти.

Пан деликатно придержал ее.

— Вы когда уезжаете, пани?

— Скоро.

— Точнее не можете сказать?

— Извините, нет.

Фейга демонстративно взяла сестру под руку, и они быстро зашагали прочь, оставив господина Тобольского в полной растерянности.

— У пана сдвинулась черепица, — сказала старшая сестра, когда они отошли подальше.

— Его проблемы, — бросила Сонька.

— Нет, ну жалко человека. Может, задержишься хотя бы на недельку?

— Меня ждут.

— Кто?

— Дела.

Поезд Варшава-Берлин стоял у перрона варшавского вокзала, пассажиры и их провожатые топтались у вагонов. Соньку провожала Фейга. Она прослезилась и платочком старательно вытирала слезы. Вдруг внимательно посмотрела на Соньку, как бы не решаясь что-то сказать, затем сообщила:

— Знаешь, что мне вчера заявил один пан?

— Ну?

— Будто бы ты… воровка. И будто тебя в Санкт-Петербурге чуть не посадили.

— Кто это тебе сказал?

— Человек. Ты его не знаешь. И еще: что ты чуть ли не самая главная среди воров. Тебя они так и кличут: Сонька Золотая Ручка.

Сонька улыбнулась:

— Пусть говорят. Лишь бы ты не верила в эту глупость.

— А я и не верю. Хотя было бы интересно, если бы ты была там главной.

— У воров?

— Ну! Ты бы смогла. Ты вон как скребанула ювелира! Отец бы тобой гордился.

— А мама?

— Мама — нет. Мама хотела, чтоб ты стала музыкантом. У тебя вон, какие пальцы!

— Сонька Золотая Ручка? — улыбнулась девушка.

— Смотри, — погрозила пальцем Фейга, — обижусь, если обманула. Ты должна говорить всю правду сестре. Тем более старшей!

— Вот я тебе все и сказала, — Сонька поцеловала ее лоб. — Увидишь Шелома — извинись за меня. Я перед ним виновата.

— Я-то извинюсь, да вряд ли он поймет. Пьет с утра до ночи и все тебя вспоминает. Любит. Вот ты какая у нас! Куда хоть едешь, сестра?

— В Германию.

Купе у Соньки было отдельное, класса люкс. Она оставила дверь приоткрытой и имела возможность отслеживать всех, кто передвигался по вагону. Народ здесь был самый разнообразный: поляки, русские, немцы, австрийцы и даже французы. Неожиданно в купе Соньки втиснулся толстый немец. Он увидел молодую красивую женщину и залопотал:

— О! Дас ист шён гут медхен!

Девушка решительно встала, закрыла дверь:

— Ауфвидерзеен!

Достала какой-то роман и начала листать его. В купе постучали — на пороге стоял проводник.

— Что пани желает? — спросил по-польски.

— Вина.

— Естественно, французского?

— Естественно.

Он ушел, оставив дверь открытой, и тут Сонька увидела пана Тобольского. Пан смотрел в ее сторону, загадочно улыбаясь. Девушка вышла из купе и решительно подошла к нему.

— Вы решили сопровождать меня?

Тот кивнул:

— Я, мадемуазель, сказал, что буду преследовать вас всю жизнь. И это не было шуткой.

Сонька с беспомощной злостью смотрела на него:

— Что вы от меня хотите?

— Ничего. Просто хочу видеть вас. Быть если не рядом, то хотя бы неподалеку.

— Но мне этого не нужно!

— Ничем не могу вам помочь, — развел он руками. — Я полюбил. Впервые за много лет.

Девушка раздраженно смерила его взглядом, хотела уйти, но все-таки задержалась.

— Вы мне мешаете!

— В чем?

— В жизни. В работе.

— Я готов вам помогать. Я очень богат, пани.

Она бессильно сжала кулачки, впившись длинными ногтями в ладони, придвинулась к пану почти вплотную:

— Я — воровка. Профессиональная воровка. Я могу только что-нибудь украсть у вас.

— Знаю, — спокойно кивнул он. — Вы уже украли у меня: кольца, часы… Хозяин ювелирной лавки все вспомнил.

— Вызывайте полицию.

— Зачем? Я намерен, наоборот, охранять вас.

— Черт!.. — Сонька не знала, как поступить. — Кто вы? Откуда взялись? Я не хочу видеть вас!

Пан Тобольский помолчал, печально усмехнулся:

— Доброй ночи, пани. Имейте в виду, я в соседнем купе. — И скрылся за своей дверью.

Когда поезд стал притормаживать, Сонька тихонько взяла сумку, открыла дверь, выглянула из купе: время перевалило за полночь, и пассажиры давно спали.

Девушка достала из сумочки паспорт Анны Типлиц, раскрыла его, с улыбкой посмотрела на дату рождения — 1846 год. Почти на цыпочках вышла в коридор и двинулась в сторону проводника. Увидев ее, тот сильно удивился и громко спросил:

— Пани уходит? Что-нибудь случилось?

Она приложила палец к губам и сунула в руку железнодорожника деньги за вино и услуги, ожидая, когда состав остановится.

— Вами интересовался господин из пятого купе, — сообщил проводник тоже шепотом.

— Что он хотел?

— Просил, чтоб я проследил за вами. Тоже денег дал.

— Спросит — вы ничего не видели. Исчезла куда-то.

— Так точно, пани. Я ничего не видел.

За окном проплыло название станции — Типлиц. Поезд остановился, проводник помог Соньке спуститься на перрон. Она двинулась вдоль вагонов и, когда уже вошла, в здание вокзала, оглянулась. Из окна вагона на нее смотрели растерянные, наполненные отчаянием глаза пана Тобольского.

Городок Типлиц был по-немецки чистеньким и, в столь поздний час, безлюдным. Сонька сидела в фаэтоне, слушала ровный шелест резиновых колес по гладкому булыжнику и глядела на широкую спину немца-извозчика, внимательно слушая его громкий рассказ.

— Городок наш маленький, — кричал извозчик, не поворачиваясь к даме, — всего две тысячи граждан! Но мы все патриоты! Мы гордимся чистотой своих улиц, хорошими дорогами, подстриженными газонами!

— А граф Типлиц? — на хорошем немецком спросила Софья.

— О, это наша особая гордость, граф Типлиц! Старинный замок, который построил граф фон Типлиц еще в двенадцатом веке, является нашим символом. Говорят, в нем все еще блуждает дух графа!..

— Потомки графа остались? — осторожно поинтересовалась Сонька.

— В нашем городке — нет. Говорят, во Франции кто-то проживает, но к нам никто еще не приезжал… Жаль! Такой человек немедленно стал бы знаменитостью, мы бы его на руках носили! И знаете почему? Потому что мы настоящие патриоты! — Извозчик наконец повернулся к дамочке и в привычной манере прокричал: — Так в какой отель все-таки вас везти, фрау? Их у нас три!

— Который в самом центре города.

— Есть такой! Он-то как раз и носит имя графа, отель «Типлиц»! Кстати, наш город тоже основал граф!

Отель стоял на главной площади городка — был он небольшой, уютный, спрятанный в высоких стройных тополях.

Фаэтон остановился возле парадного входа, извозчик передал швейцару чемодан фрау Соньки, с благодарностью принял деньги и укатил, напевая веселую песню. Швейцар распахнул перед девушкой дверь. Навстречу Соньке из-за стойки вышел учтивый администратор.

— Доброй ночи, приветствую вас в нашем городе! Что фрау угодно?

— Хороший номер.

— Второй этаж, с видом на ратушу?

— Да, меня это устраивает.

— На чье имя выписать счет?

— Анна фон Типлиц.

Дежурный не сразу понял:

— Простите?

— Графиня Анна фон Типлиц.

У администратора застрял ком в горле, он выдавил:

— Вы из рода… Типлиц?

— Разве фамилия не говорит об этом? — насмешливо спросила Сонька.

— Да-да, извините! Конечно говорит. Просто я никогда не предполагал, что смогу при жизни увидеть кого-нибудь из потомков нашего знаменитого земляка. Я могу проверить, что это не шутка?

— Показать паспорт?

— Простите, у нас такой порядок. — Администратор взял паспорт, глаза его еще больше округлились. Он вернулся за стойку, лихорадочно полистал книгу записей. — Я предоставлю вам лучший номер. Самый лучший в отеле!

— Благодарю.

Администратор отстранил остолбеневшего швейцара, собственноручно взял чемодан высокой гостьи и направился на второй этаж.

— Прошу, графиня!

Сонька переступила порог номера: по местным понятиям, номер был весьма неплохой — три комнаты, просторная ванная, крепкая добротная мебель.

— Надеюсь, вам здесь будет уютно, — администратор все еще не мог успокоиться. — А утром весь город будет у ваших ног. Доброй ночи, графиня.

Он скрылся за дверью. Сонька подошла к окну, с удивленной усмешкой стала смотреть на площадь, на ратушу, на действительно хорошо подстриженные газоны.

Было довольно рано, и Сонька еще приводила себя в порядок в ванной комнате, когда в номер вежливо постучали. Она по-быстрому завершила макияж, крикнула:

— Кто там?

Ей не ответили, лишь снова постучали. Она открыла дверь. В коридоре стояли три господина, за спинами которых маячил вчерашний гостиничный администратор.

— Доброе утро, графиня фон Типлиц, — произнес главный из них, грузный господин с усами. — Приносим извинения за ранний визит, но нам бы хотелось засвидетельствовать свое почтение.

— Пожалуйста, войдите, — пригласила Сонька, посторонившись.

Гости вошли, оставив администратора за дверью. Главный браво щелкнул каблуками, склонил голову перед гостьей:

— Бургомистр города Вильгельм Вернер. — Он показал на других мужчин: — Мои помощники.

Сонька с очаровательной улыбкой протянула бургомистру руку, тоже представилась:

— Анна фон Типлиц, — и с иронией спросила: — Желаете посмотреть паспорт?

— Бог мой, — закатил глаза бургомистр, — я не верю своим ушам. Почему мы о вас ничего не знали? Кто вы? Откуда родом? Что привело вас в наши края?

Сонька продолжала улыбаться:

— Родом я, вернее, мои предки отсюда. Живу в Париже. А что привело? Наверное, внутренняя потребность, — она скромно опустила глаза. — Я жду ребенка, и мне очень захотелось, чтобы он ощутил воздух моих прародителей. Вот, сошла с поезда Санкт-Петербург-Берлин и оказалась здесь.

Бургомистр взял руку девушки, поцеловал ее.

— Знаете, — произнес он, — ваши пальчики похожи на пальцы графа. Это поразительно.

— Моя бабушка, она тоже жила в Париже, рассказывала, что я даже лицом на него похожа.

— О, да-да! — бургомистр оглянулся на помощников, и те дружно закивали. — Одно лицо! Мы сегодня же отправимся в замок, и вы все увидите собственными глазами. — Он заглянул в лицо гостьи. — Вы надолго к нам?

— Думаю, дня на три.

— Прекрасно! Уверен, вам в эти дни не придется скучать!

Возле отеля собралась довольно внушительная толпа горожан. Когда появилась Сонька в сопровождении свиты бургомистра, ей устроили шумную овацию. Сонька достойно раскланялась, послала несколько воздушных поцелуев, увидела в толпе вчерашнего извозчика, поприветствовала его особо.

К гостье подкатила красивая карета, украшенная золотистыми гербами города, она нырнула в нее вместе с бургомистром и, высунувшись из окна, продолжала посылать поцелуи восторженной публике на всем пути следования.

— Для нашего города ваш визит — событие столетия, — гудел над ухом бургомистр. — Мы до конца еще не осознали его значение. Обещайте, что ваши визиты будут регулярными.

— Обещаю, — улыбнулась Сонька, оторвавшись от окошка. — Жители города меня совершенно очаровали.

— Да-да, — захохотал по-немецки громко Вильгельм Вернер. — Жители у нас прекрасные, лучшие в Германии!

Карета неторопливо катила по узким улочкам мимо аккуратных, будто пряничных домов. Наконец город остался позади, и Сонька увидела замок: он стоял на высокой горе и снизу смотрелся величественно, даже немного мрачновато.

Сонька в сопровождении бургомистра и его свиты поднялась по крутым каменным ступенькам и вошла в темную прохладу замка. Все вместе двинулись по узкому длинному коридору.

— Здесь страшновато, — тихо произнесла Сонька, придерживая бургомистра под руку.

— Да, — согласился тот, — особенно ночью.

— Вы бывали здесь ночью? — удивилась девушка.

Вернер утробно хохотнул:

— Я еще не сумасшедший! Один господин остался на ночь, а утром никого не узнавал.

— А что он делал ночью?

— Искал сокровища графа.

— Нашел?

Бургомистр снова утробно засмеялся:

— Не дошел. Что-то остановило его. Хотя сокровища здесь имеются.

— А мне можно на них взглянуть?

— Вам? — Вернер покосился на гостью. — Вам обязательно! — И пошутил: — Вы же не будете покушаться на сокровища?

— Не дай бог.

— Я тоже так считаю. Граф этого не простит.

Они миновали еще несколько коридоров, вошли в большой зал, остановились перед потемневшими картинами, висевшими в большом количестве на стенах.

— Вот ваш предок, — показал бургомистр на один из портретов.

Сонька сделала шаг вперед, принялась внимательно изучать внешность Типлица. И странным образом увидела, что лица их действительно во многом схожи: красивое вытянутое лицо, изящный нос, печальные с косым разрезом глаза.

— Ну? — Вернер самодовольно улыбался.

— Похожи… — прошептала девушка. — Действительно похожи. — И неожиданно заявила: — Мне не хочется уходить отсюда.

— Нельзя, — замотал головой бургомистр. — Вы нам нужны.

— Ну хотя бы на одну ночь!

— Хотите повторить подвиг того господина?

Сонька серьезно посмотрела на него:

— Ваше замечание бестактно, господин бургомистр, — и резко развернулась, чтобы уйти.

— Простите, — стушевался тот, придержав ее, — я не хотел вас обидеть. Просто это место не для романтических снов.

— Позвольте мне самой решать.

Они двинулись дальше, гостья некоторое время молчала, затем попросила:

— Покажите еще что-нибудь интересное.

Миновав несколько залов, они поднялись по широкой, устланной ковром лестнице и оказались в оружейной комнате. Стены ее были сплошь увешаны оружием — мечами, шпагами, щитами и шлемами. По углам маячили фигуры в полной рыцарской экипировке.

— Все это подлинное, все когда-то принадлежало графу и его воинам.

Сонька походила по комнате, потрогала оружие, доспехи.

— Никогда не думала, что буду касаться всего этого. Это так далеко и так близко.

— Да-да, — закивал бургомистр, — все живое, все дышит.

Двинулись дальше, и бургомистр, чтобы искупить свою бестактность, интимно поинтересовался:

— Думаю, женщине будет особенно интересно хотя бы взглянуть на сокровища, которые принадлежали графу.

— Моему предку, — уточнила Сонька.

— Простите, вашему предку. Но мы войдем туда только вдвоем.

— Почему?

— Так надо. Поменьше посторонних глаз.

Вернер оглянулся на свиту, жестом приказал оставаться и взял девушку под руку. Они завернули за угол и оказались в комнате, от пола до потолка заставленной книжными полками. Подошли к зарешеченной двери. Бургомистр, на всякий случай оглянувшись, протиснул руку между книгами, стоявшими на полке, на что-то нажал. В замке щелкнуло, и дверь медленно, с тяжелым скрежетом открылась.

— Прошу… — шепотом произнес Вернер, пропуская Соньку вперед.

Комната была небольшая, свет из окон падал на стены, на пол, на все, что здесь находилось. Сонька повела головой и ахнула: это была комната Аладдина, про которую говорила старушка в поезде. Вдоль стен тянулись стеклянные ящики с выставленными в них сокровищами: вазами, доспехами, украшениями. На стенах висели также золотые кольчуги, инкрустированное драгоценными камнями оружие, искусно расшитые ковры.

Девушка медленно, как во сне, приблизилась к ящикам, впилась глазами в покоившееся богатство. Его было так много, что выделить нечто особо ценное не представлялось возможным.

Бургомистр стоял за ее спиной, удовлетворенно дыша.

— Что скажете?

— Я такого никогда не видела.

— И никто не видел. Это принадлежит не только моему городу, но всей Германии. — Вернер тихонько засмеялся. — Но сюда, графиня, приходят только избранные. Вы из их числа. Точнее, вы — особо избранная! — И с намеком хохотнул: — Мир полон проходимцев, но нас Господь миловал.

Карета неслась по узким улочкам городка, бургомистр вопросительно поглядывал на тихую, печальную гостью.

— Вы под впечатлением?

— Под большим. Такое ощущение, будто я всю жизнь жила в замке. Это мой дом.

Немец довольно засмеялся:

— Это и есть ваш дом. Приезжайте чаще, приглашайте других родственников. Если они, конечно, есть.

— Нет, я единственная.

— Тем более приезжайте. Если же решите здесь обосноваться навсегда, город будет счастлив. Замок — ваш.

— Я подумаю. — Девушка подняла на бургомистра взгляд, твердо заявила: — И все-таки я хочу провести ночь в замке, чтобы понять, чем жил мой великий предок.

— Как прикажете, графиня. Когда пожелаете?

— В эту ночь.

— В эту ночь я даю прием в вашу честь! — возмущенно воскликнул бургомистр.

— Значит, после приема. Только не забудьте.

— Немцы никогда ни о чем не забывают. У нас главное — порядок!

Вечером городская ратуша сияла огнями: в зале приемов собрались лучшие люди городка. Их было достаточно много, не менее ста человек. Играл оркестр, прислуга разносила закуску и выпивку, шум от смеха и голосов витал над головами.

Сонька, сопровождаемая бургомистром и его тощей высокой женой Матильдой, не спеша, расхаживала по залу, принимала знаки уважения и почитания.

— Вы хорошо говорите по-немецки, графиня, — заметила Матильда.

— Это мой родной язык, — улыбнулась гостья.

— А Париж?

— В Париже я в гостях, а здесь — дома.

— Браво, — захлопала бургомистерша. — Вы замечательно сказали.

— Дамы и господа! — вышел на середину зала бургомистр. — Я прошу поднять тост в честь нашей гостьи, графини Анны фон Типлиц. Мы долго ждали этого счастливого случая, мы даже не верили, что это когда-нибудь произойдет. Но вот свершилось! Добро пожаловать в родной город, прелестная госпожа фон Типлиц! Мы счастливы!

Раздались приветственные возгласы, все дружно выпили, после чего Сонька встала рядом с бургомистром.

— Уважаемый господин бургомистр и ваша очаровательная супруга! Уважаемые граждане моего города, города, который основал мой предок граф фон Типлиц! Я по-настоящему счастлива, и у меня нет других слов. Спасибо вам за память, за верность, за прием!

Последние слова девушки просто потонули в овации. Бургомистр взял Соньку под руку, повел в гущу присутствующих. По пути девушка обратила внимание на массивную золотую цепь с драгоценными камнями, свисающую из кармана градоначальника. Ловко и непринужденно она пошла по другую руку от Вернера и, когда они внедрились в толпу, незаметно отстегнула цепь на боку бургомистра и так же незаметно опустила ее в свою сумочку.

— Графиня, — проворковал ничего не почувствовавший бургомистр, — эти люди — цвет нашего города. На них держится порядок, благополучие и достоинство наших горожан.

Мужчины принялись по очереди целовать руку графине, дамы впивались в нее глазами, жеманно приседали и что-то бормотали. Видимо, называли свои имена. Сонька обратила внимание на молодого красивого господина в ладно сшитом фраке и улыбнулась. Он ответил тем же, после чего двинулся вперед и галантно предложил:

— Могу ли я пригласить вас на танец, графиня?

— Буду счастлива.

Они покинули толчею, вышли в самый центр танцевального круга. Перед ними расступились, и они закружились в вальсе под музыку Штрауса. Сонька сразу же положила глаз на изысканную булавку на галстуке партнера.

— Вы наверняка банкир? — кокетливо поинтересовалась она.

— С чего вы взяли? — удивился господин.

— Манера держаться.

— Увы! Я всего лишь полицейский.

— Вы? Полицейский? — искренне удивилась девушка.

— Вас это огорчило?

— Напротив. Если в вашем городе такие полицейские, с законом здесь должен быть полный порядок!

— Учтите, обер-полицейский.

— О! — расхохоталась Сонька. — Никогда так близко не соприкасалась с обер-полицейским!

— Видимо, не было повода.

— Естественно. Я веду исключительно праведный образ жизни.

Неожиданно за их спинами возникло какое-то движение, толпа начала взволнованно расходиться, и присутствующие принялись смотреть под ноги, явно что-то высматривая. Растеряннее всех выглядели бургомистр и его жена.

— Что случилось? — удивилась Сонька.

— Пардон, сейчас узнаю.

Обер-полицейский быстро направился к бургомистру. Сонька видела, как он о чем-то спросил главу города, тот коротко объяснил, показав рукой на паркет. Полицейский вернулся к девушке.

— Господин Вернер потерял очень дорогую цепь. Все пытаются ее найти.

— Здесь потерял? — уточнила Сонька.

— Да, в толчее. Но ничего страшного, думаю, найдут. — Обер-полицейский улыбнулся и прошептал девушке в самое ухо: — К тому же наш бургомистр не самый бедный человек в городе.

— Дайте совет, — попросила Сонька. — Если я незаметно покину почтенное собрание, это будет слишком бестактно?

— Не думаю. Но только в том случае, если я вас провожу.

— Я готова отдаться в руки полиции.

Ни с кем не прощаясь, будто покидает прием лишь на несколько минут, Сонька поспешила к выходу. Обер-полицейский предупредительно шел следом.

В фаэтоне, стоявшем в стороне от отеля «Типлиц», пан Тобольский внимательно наблюдал, как Сонька в сопровождении обер-полицейского пересекала площадь.

Когда Сонька в сопровождении полицейского вошла в отель, хозяин гостиницы, он же администратор, подобострастно подбежал к высокой гостье и доложил:

— Графиня, вас спрашивали.

Девушка вскинула брови:

— Кто?

— Некий господин. Но, странным образом, он назвал другое имя.

Сонька быстро взглянула на полицейского, в том немедленно сработало профессиональное чутье.

— Какое имя, господин Кремер?

— Софья. А фамилию я записал.

Хозяин двинулся было к конторке, но Сонька придержала его:

— Не стоит беспокоиться. Думаю, это была чья-то шутка.

— Нет, графиня, господин не был похож на шутника. Немолодой солидный господин.

— Если он еще возникнет, задержите его, — вмешался обер-полицейский и жестом пригласил Соньку на второй этаж к номерам.

Сонька и обер-полицейский подошли к двери, и девушка вопросительно повернула голову:

— Доброй ночи?

— Вам не страшно одной входить в номер? — почти вплотную приблизился к ней полицейский.

— Думаете, там опасно?

— Но ведь вас кто-то спрашивал. Я бы на всякий случай проверил.

Сонька тронула плечами:

— Если вы так считаете, прошу.

Обер-полицейский первым вошел в номер, зажег свет, прошелся по всем комнатам.

— Все спокойно. Можете располагаться, графиня.

— Всего доброго, — ответила девушка, с улыбкой глядя на мужчину.

Вдруг он решительно подошел к ней, обхватил ладонями лицо и стал страстно целовать.

Сонька аккуратно сняла с его галстука булавку, после чего решительно оттолкнула наглого обер-полицейского.

— Что вы себе позволяете?

— Я схожу с ума! Прошу, хотя бы еще один поцелуй, я буду нести его через всю жизнь! Поцелуй графини фон Типлиц… Умоляю вас!

— Вы действительно сошли с ума. Сейчас же покиньте номер!

— Слушаюсь. Простите. — Полицейский дошел до двери, но оглянулся: — По моим сведениям, этой ночью вы отправляетесь в замок?

— Вы намерены меня и там охранять?

— Нет, — ухмыльнулся обер-полицейский. — В замке вас будут охранять совсем другие силы. Силы вашего далекого предка, графиня. — И он решительно покинул номер.

Сонька подошла к окну, увидела, как полицейский пересекал площадь, направляясь снова в ратушу, обратила внимание на одинокий фаэтон, стоявший в сторонке от отеля. Это был фаэтон пана Тобольского.

Она принялась складывать вещи в чемодан, затем торопливо осмотрела все комнаты, и в это время в номер сильно постучали. Сонька направилась к двери, распахнула ее. В коридоре стоял высокий человек в черной накидке, который громко сообщил:

— Господин бургомистр велел препроводить вас в замок!

Сторож замка, освещая коридоры факелом, проводил гостью до той самой комнаты с портретами и прокричал:

— Как долго госпожа намерена здесь пробыть?

— Полагаю, до утра.

— Я буду в сторожке. Стучите громче, я плохо слышу.

— Вы хотите меня запереть? — с испугом спросила она.

— Нет, дверь будет открыта. — Сторож двусмысленно оскалился. — Желаю фрау приятной ночи, думаю, вам будет не скучно. Если что, я в сторожке. Но стучите громко, я плохо слышу!

Он ушел, гулко волоча тяжелые сапоги, и Сонька осталась одна. Тьма была кромешная, лишь на одну из картин падал из окна лунный свет. Девушка осмотрелась, пытаясь сориентироваться, куда двигаться. Осторожно, стараясь не наткнуться на еле различимые в темноте предметы, она пробралась к проходу в следующий зал.

Здесь было еще темнее. На ощупь, вытянув перед собой руки, Сонька передвигалась вдоль стены, спотыкалась о какие-то предметы, упиралась в мебель, в каменные стены, натыкалась на острые углы. Что-то с грохотом упало, и девушка замерла от ужаса. Понять, куда идти дальше, было практически невозможно. Тем не менее Сонька передвигалась.

Наконец в одном из залов она нащупала книги, много книг, и поняла, что пришла в нужное место. Перебирая пальцами по книжным корешкам, она пыталась обнаружить ту самую нишу, где следовало на что-то нажать. Вдруг раздался четкий щелчок, и потайная дверь со скрипом отворилась.

Странным образом комната с сокровищами была хорошо освещена. Окна в ней были расположены так, что лунный свет заливал все пространство.

От волнения Сонька некоторое время не могла тронуться с места, затем приблизилась к одному из ящиков, открыла стеклянную крышку и принялась копаться в драгоценностях. Они маняще позвякивали, едва ощутимо царапали руки, не отпускали, заставляя погружать пальцы все глубже и глубже.

Сонька открыла сумку и стала без разбора загружать ее слитками золота и камнями, цепями и цепочками, кольцами и перстнями. Когда сумка заполнилась до отказа, девушка принялась набивать драгоценностями карманы широкого платья.

Наконец работа была закончена. Девушка закрыла дверь в сокровищницу и двинулась в обратном направлении. Обратно идти оказалось проще и не так страшно. Когда до выхода из замка оставалось совсем немного, Сонька вдруг услышала за спиной чьи-то шаги. Отчетливые, тяжелые, преследующие. Девушка на миг замерла. Шаги тоже затихли. Было ясно — кто-то шел следом. И тогда Сонька побежала. Преследователь тоже.

Она неслась вперед, не понимая, куда бежать. Налетала на стены, цеплялась за какие-то углы, натыкалась на мебель и рыцарские доспехи, падала, но тут же поднималась и бежала дальше. Преследователь, тяжело дыша, не отставал.

Бежать Соньке было трудно: мешали тяжелые карманы с золотом, сумка постоянно за что-то цеплялась. Сонька снова споткнулась, и сумка раскрылась, часть добычи рассыпалась. Девушка и не думала подбирать награбленное, ей важно было убежать от преследователя и добраться до выхода.

Наконец впереди светлым пятном показались главные ворота, из последних сил Сонька ринулась к ним, вырвалась на простор, и в этот момент преследователь догнал ее. Схватил сзади цепко и болезненно, тяжело дыша, прохрипел:

— Не убегайте! Не бойтесь! Я ничего дурного не сделаю! Ну, куда же вы? Куда?

Сонька оттолкнула его и упала. Человек тоже упал, навалился на нее. И тут она узнала: это был пан Тобольский. Бледный, задыхающийся, он крепко держал ее.

— Вон! — стала вырываться Сонька. — Пошел вон!

Тобольский прижимал ее к себе, беспрестанно бормотал:

— Я вас никому не отдам… Всю жизнь буду с вами… Вы — моя жизнь! Моя судьба!

— Вы сумасшедший! Сумасшедший! Оставьте меня!

Собравшись с силами, девушка сбросила его с себя. Пан скатился по каменным ступенькам, тяжело застонал, не в состоянии подняться. Сонька подхватила сумку и бросилась прочь.

Она влетела в вестибюль гостиницы, кинулась к прикорнувшему за стойкой администратору:

— Спасите! Посмотрите, что со мной! Меня хотели убить! Помогите!

Увидев избитую, окровавленную графиню фон Типлиц, немец чуть не рухнул в обморок.

— Кто хотел убить?

— Сумасшедший! Он набросился на меня, я едва вырвалась! Он преследовал меня!

— Кто? Граф? Дух графа?! — белыми губами пробормотал хозяин отеля.

— Нет, человек… Наверное, тот, который спрашивал.

— Это граф, фрау! Он не любит, когда к нему приходят.

— Сообщите в полицию! Разбудите бургомистра! Я немедленно покидаю вас, я не могу здесь больше оставаться! Немедленно подайте мне карету!

Сонька, прихрамывая и придерживая тяжелые карманы платья, решительно направилась наверх.

Войдя в номер, она опрокинула содержимое сумки и карманов в саквояж, прихватила остальные чемоданы и поспешно вышла в коридор гостиницы.

Когда Сонька, волоча багаж, спустилась в вестибюль, администратор уже пришел в себя и, увидев ее, сообщил:

— Господин обер-полицейский сейчас прибудет.

— Он меня меньше всего интересует! — резко ответила «графиня». — Где карета?

— Ждет. — Немец попытался все-таки остановить гостью: — Мы очень сожалеем, фрау, но дождитесь полицию.

— Нет, я покидаю ваш город. И боюсь, не скоро сюда вернусь. Кланяйтесь господину бургомистру.

Карета уже стояла у входа в гостиницу, и Сонька немедленно в нее уселась. Администратор и извозчик пристраивали на крышу ее чемоданы, как вдруг на площади появился обер-полицейский в сопровождении еще десятка служителей закона. Он решительно подошел к гостье, встал на ступеньку кареты. Сонька плакала.

— Что случилось, графиня?

— На меня напали… в замке… — захлебываясь слезами, произнесла она. — Меня чуть не убили.

— Это был кто-то осязаемый? — уточнил полицейский.

— Конечно! Это не был дух графа, это был какой-то негодяй! Я уверена, вы непременно поймаете его, он или грабитель, или сумасшедший.

И тут Сонька увидела пана Тобольского. Он стоял в дальнем конце площади, наблюдал за происходящим.

— Вот он! — завизжала девушка. — Держите! Защитите меня!

Полицейские тут же бросились к несчастному, а Сонька крикнула извозчику:

— Гони!

Тот изо всех сил ударил по лошадям, и карета понеслась с площади, увозя в неизвестные дали «графиню Анну фон Типлиц».

Было жарко, отдыхающих в это время года было более чем достаточно, и в основном это были состоятельные дамы и господа.

Сонька, скрывая свой увеличившийся живот под широким платьем, расположилась в шезлонге под большим цветастым зонтом, читала какой-то роман, наблюдая за публикой. Несмотря на свое положение, выглядела она весьма соблазнительно. Более того, именно слегка выступающий животик придавал ей особый шарм и загадочность.

К ней приблизился высокого роста изысканно-худощавый господин и обратился на французском:

— Прошу меня простить, мадемуазель…

— Мадам, — поправила его Сонька, ответив на вполне сносном французском.

— Прошу прощения. Могу ли я на несколько минут отвлечь вас от занимательного чтения?

Девушка отложила книжку, улыбнулась:

— Я вас слушаю.

Француз присел рядом.

— Судя по произношению, вы не француженка?

— Наполовину.

— И кто же ваша вторая «половина»?

— Бабушка у меня русская.

— Оля-ля! — обрадовался господин. — У меня был один знакомый русский, очень веселый господин. Проиграл здесь все деньги в рулетку и с тем уехал в Россию.

— В рулетку играют не только русские, — возразила Сонька.

— О, да! Я тоже играю.

— Я это заметила.

— Вы меня видели в игорном зале?

— И не однажды, — девушка хитро покосилась на француза. — Но вы ведь тоже меня там видели?

Он громко расхохотался:

— Вы наблюдательны!

Сонька бросила взгляд на дорогие перстни на его пальцах:

— Очень.

— Вы, мадам, часто посещаете игорный зал?

— От случая к случаю. Вы?

— Значит, вы недостаточно наблюдательны. Я живу в игорном зале.

— Я полагала, что вы живете в отеле, — с иронией заметила девушка.

— В отеле я живу для родственников. Для себя же — в игорном зале.

— Родственники — это жена, дети?

— Жена ушла, дети отреклись. — Господин натянуто улыбнулся, обозначив на острых скулах тонкую желтую кону. — А родственники… Родственники — это моя сестра и мой брат. Они пытаются спасти меня.

— Они считают, что ваша игорная страсть — это болезнь?

— Да, они так считают. Но любая страсть — болезнь. — Француз явно испытывал удовольствие от общения с девушкой. — Вам ведома какая-нибудь страсть?

— Конечно. Любовь.

— О, нет, любовь всегда находится рядом с изменой. А страсть не терпит измены, страсть — владычица жизни. Ты отдаешься ей от начала до конца! — Француз внимательно посмотрел на Соньку. — Позвольте бестактный вопрос?

— В пределах допустимого.

— Конечно. — Господин помялся, подыскивая слова. — Почему вы одна?

— Хотите спросить, замужем ли я?

Он снова рассмеялся:

— Именно так.

— Замужем, — ответила Сонька, глядя прямо в глаза французу. — Но я сбежала от мужа.

— Надеюсь, он не игрок?

— Он — скупердяй. А я органически не переношу жадных людей.

— Но вы ведь…

— Да, я жду ребенка, — перехватила девушка его мысль, — но это не помешало мне его оставить.

Господин был доволен.

— То есть за вами можно ухаживать?

— Можно. Если не боитесь оказаться отцом ребенка.

Эти слова вконец развеселили француза. Он дотянулся до руки Соньки и перед тем, как поцеловать, долго любовался ее пальцами.

— В карты никогда не играли?

— Не приходилось.

— Напрасно. Вы могли бы быть блистательным игроком. Особенно если учесть вашу острую наблюдательность.

— Вы хотите сказать, что из меня мог бы получиться неплохой шулер?

— Превосходный.

Сонька забрала руку:

— Простите, как вас?..

— Филипп Гаро. — Мужчина протянул визитку.

— Господин Гаро, вы перешагнули грань дозволенного. До свидания.

— Я вас обидел?

— До свидания.

Гаро посидел какое-то время, ощущая неловкость, затем быстро поднялся.

— Прошу прощения. — На прощанье он оглянулся: — До встречи в игорном зале. — И через несколько шагов: — На всякий случай, я живу в «Гранд-отеле».

Сонька подкатила к «Гранд-отелю» в дорогой карете, расплатилась с извозчиком и проследовала в здание гостиницы. Служащий отеля с готовностью встретил гостью, полюбопытствовал:

— Мадемуазель желает остановиться в отеле?

— Нет, — печально ответила она. — Мне необходимо получить информацию об одном господине.

— Кто этот господин?

Сонька достала из сумочки визитку, протянула служителю:

— Я его сестра.

Тот прочитал имя, указанное на визитке, удивленно поднял брови:

— Вы сестра господина Филиппа Гаро?

— Да, я Софи Гаро. Мне необходимо повидать брата.

Служитель замялся:

— С чего вы взяли, что барон остановился именно в нашем отеле?

— У меня есть такие сведения. Он сейчас у себя?

— Нет, сейчас он отсутствует. — Служитель отеля явно не знал, как себя вести. — Ваш брат решительно запретил давать о нем какую бы то ни было информацию.

— Но я его родная сестра!

— Именно. Речь шла прежде всего о родственниках.

Сонька достала из сумочки крупную купюру, протянула мужчине.

— Он в игорном доме?

— Да, барон редко бывает в отеле. Главным образом в игорном зале.

Девушка расстроено помолчала, покусала губы:

— Простите, еще вопрос. У него нет проблем с оплатой гостиничного номера?

Служитель снисходительно улыбнулся.

— Вам ли не знать, что ваш брат богатый господин? Сколько бы он ни проиграл в рулетку, на оплату номера у него деньги всегда найдутся.

— У меня просьба. Не говорите господину Гаро, что я была здесь. Пусть это будет нашей тайной.

— Я в этом заинтересован не меньше, чем вы, мадемуазель.

Гостиничный номер, в котором остановилась Сонька, был по-настоящему роскошен: пять комнат, две ванные, дорогая мебель, зеркала и хрусталь. Девушка открыла дверь и принялась снимать перед зеркалом шляпку. Неожиданно она остолбенела, взглянув в зеркало: за ее спиной, на диване, сидел давний Сонькин друг и петербургский соратник, вор Красавчик. Одет он был совершенно по-европейски, по-европейски белозубо улыбался и даже сделал пальцами «козу». Сонька бросилась к нему, расцеловала.

— Красавчик! Откуда? Как ты меня нашел?

Он торжествующе улыбался:

— От воров не укроешься, дорогая.

— А в номер кто впустил?

Вор расхохотался.

— Кто впустил? Сам вошел! — Он демонстративно оглядел номер. — А ты шикуешь!.. Ни в чем себе не отказываешь.

— Хорошо зарабатываю, хорошо живу, — улыбнулась Сонька.

— Видишь, как получается, — щелкнул языком Красавчик, — кто-то хорошо зарабатывает, а кто-то не очень. В том числе и воры. Несправедливо получается, Сонька.

Та от такого поворота присела рядом на край дивана:

— Ты приехал за деньгами?

— Не за деньгами, за помощью. Товарищам надо помогать, сударыня. Сама ведь к этому призывала! Общак помнишь? А помочь общаку ты можешь, даже очень можешь.

— Откуда знаешь?

— Не только я знаю, все знают. Воровская почта работает лучше любой державной.

— И что же ты знаешь?

— Ну, к примеру, про дела московские. А уж над твоими германскими приключениями, графиня Типлиц, потешается весь воровской мир!

Сонька помолчала, покаянно склонила голову:

— Виновата. В Питер уедешь не с пустыми руками, — и предупреждающе подняла палец, — но тут есть интересное дельце, и ты должен мне в нем помочь.

Красавчик понимающе улыбнулся:

— Клиент?

— Еще какой! Барон! Немолодой, богатый, не прочь поволочиться за женщинами, но, главное, играет в рулетку по-черному.

— Наш человек, — ухмыльнулся вор.

Сонька вошла в ярко освещенный игорный зал. Ее немедленно встретил служитель заведения и повел к столам. Воровка быстро сориентировалась в ситуации, взглядом выхватила из всех столов тот самый, за которым сидел Филипп Гаро, и направилась к нему.

Спустя минуту в зал вошел Красавчик, повертел головой и направился в противоположную от Соньки сторону.

Выглядела Сонька восхитительно. На ней было широкое парчовое платье, на шее переливались дорогие камни, в руках она держала изящную сумочку.

Барон был целиком погружен в игру, никого не видел, ни на кого не реагировал. Игроков за столом было достаточно, поэтому к сукну ей пришлось пробиваться. Наконец Сонька пристроилась таким образом, чтобы быть все время в поле зрения Филиппа. Она достала из сумочки деньги, в числе прочих игроков поставила на четку. Крупье выждал, когда все желающие сделают ставки, и начал вращать колесо. Сонька заинтересованно ждала результата, и, когда колесо замерло, крупье под одобрение присутствующих выдал ей довольно большой выигрыш.

Барон проиграл. И, судя по отрешенному взгляду, игра у него сегодня не шла. Он бросил короткий взгляд на свою недавнюю знакомую, сделал очередную ставку. Сонька поставила выигранные деньги на красную четку, и колесо снова стало вращаться. И снова выигрыш! У француза игра снова не шла. Сонька видела, как он лихорадочно достал деньги, бегло их пересчитал и снова пошел на ставку. Лицо у барона было бледное, глаза растерянные, пальцы рук крепко сцеплены.

Девушка тоже продолжала играть. И опять вращение колеса, остановившиеся взгляды игроков, судорожные сглатывания пересохших глоток. Ситуация повторилась, Сонька в числе некоторых была в выигрыше, барон в числе прочих — в проигрыше. Девушке явно везло.

Для следующего хода денег у барона не осталось. Он достал мелкую купюру, повертел ее в руках, поднялся и сквозь играющих прямиком направился к Соньке. Остановился за ее спиной и, придвинувшись почти вплотную, негромко произнес:

— Прошу меня простить, но вы мне очень нужны.

— Я в игре, — не без раздражения ответила девушка.

— Я подожду.

Филипп Гаро видел, как игроки сделали ставки, как побежали по кругу цифры на рулетке, как эта очаровательная девушка снова взяла выигрыш.

Наконец Сонька повернулась к французу:

— Я вас слушаю.

— В долг, взаймы… Несколько сотен франков… Вечером отдам. Могу с процентами!

Сонька рассмеялась:

— Каким вечером? На улице ночь.

— Пардон. — Барон неловко улыбнулся. — Время сместилось. Отдам утром. И непременно с процентами!

— Почему я должна вам верить? Я вас совершенно не знаю.

— Я барон Филипп Гаро, меня здесь все знают. Я глубоко порядочный человек. У меня деньги есть, много денег! Я не обману вас.

— Если у вас есть деньги, возьмите их!..

— Они в банке. Кто мне выдаст, сейчас ночь.

От соседнего стола за ними незаметно подглядывал Красавчик.

Филипп Гаро умоляюще смотрел на девушку:

— Я должен отыграться. Я чувствую, сейчас пойдет моя игра! И я даже смогу вернуть вам долг прямо здесь, — он полувопросительно заглянул в глаза. — Мадам тоже будет играть?

— Нет, — она повертела головой, — я в хорошем выигрыше, мне нет смысла рисковать.

— Боже! — Барон до белизны сжал пальцы. — Как я завидую тем, кто в состоянии остановиться. А я даже во сне играю, играю, играю и не могу покинуть стол. Какое-то проклятие.

— Ну так уйдем отсюда, — Сонька легонько взяла его руку. — Ночь, набережная, тишина… Вы не хотите романтично провести время с красивой девушкой?

— Хочу, очень хочу. Но не сейчас. Сейчас вы должны выручить меня. Прошу вас.

Сонька открыла сумочку, извлекла из нее все деньги, протянула барону.

— Я рассчитываю на слово чести барона.

— Верну! Непременно верну! Клянусь!

— Я о другом. Если мои деньги будут проиграны, вы обещаете больше ни у кого не занимать и немедленно покинуть игорный зал. Я подожду вас, и мы вместе уйдем отсюда.

— Обещаю. Слово чести.

Счастливый барон бегло пересчитал деньги, благодарно улыбнулся Соньке и ринулся к игорному столу.

Ночь была теплой, улицы Ниццы тихими и безмятежными. Сонька и барон Филипп Гаро прогуливались по набережной, прохожих видно не было, в небе легонько просыпалось утро.

Филипп Гаро плакал. Слезы медленно катились из глаз, он их не вытирал, лишь изредка доставал носовой платок, сморкался.

— Вы не представляете, какая это мука, когда в голове круглосуточно вращается рулетка, выдавая бесконечные комбинации цифр. От этого можно сойти с ума.

— Я вас понимаю, — усмехнулась девушка.

— Вряд ли. Вам этого не понять. Я пленник порока.

— Все мы пленники порока.

— Даже вы? В чем же ваш порок? В любви?

— Нет, любовь — это забава. А порок… — Сонька задумалась. — Ну, к примеру, мне хочется что-нибудь взять у вас.

— Что именно?

Она окинула взглядом его одежду, руки.

— Допустим, вот эти часы.

— Часы? Они вам понравились? Я могу подарить.

Барон принялся снимать часы, Сонька остановила его:

— Нет-нет, это неинтересно. Мне хочется взять их так, чтобы вы даже об этом не догадались.

Филипп Гаро удивленно на нее уставился:

— Я вас не понимаю.

Она рассмеялась:

— Я сама себя не понимаю, но ничего не могу поделать. Это, видимо, и есть порок: хочешь остановиться и не можешь.

Барон чуть ли не с восторгом посмотрел на нее.

— Вы мне нравитесь. — Он взял девушку под руку. — Вы позволите вас проводить?

Сонька скромно опустила глаза:

— Я бы попросила вас об этом. Мне не хочется отпускать вас. — Она остановилась и лукаво погрозила пальчиком. — Но только условие: без вольностей.

— Обещаю…

Сонька и ее гость сидели за столом в гостиной, на столе стояла початая бутылка вина, бокалы были наполовину опорожнены.

— Вы мне нравитесь все больше и больше, — тихо говорил барон, нежно целуя пальцы девушки. — Вы прелестно умны, у вас великолепные манеры, а вот эти руки, эти пальцы… они способны свести с ума.

Сонька рассмеялась.

— Не нужно так говорить, вам надо быть в здравом уме! — И поинтересовалась с иронией: — Вы ведь снова отправитесь в игорный зал?

— Нет. Если вы проявите ко мне хотя бы самую малость внимания, я перестану играть. Я буду вести добропорядочный, умеренный образ жизни.

— Умеренный — значит скучный?

— Нет, я буду любить вас. Я буду принадлежать вам и только вам. Если, конечно, вы тоже полюбите меня.

— Господин барон, вы забыли, у меня муж.

— Но вы ведь оставили его!

— Оставить — не значит разорвать былые узы. Да, я оставила его, но не он, — муж везде меня преследует!

— Я готов вмешаться в ситуацию.

— Каким образом?

— Я сообщу, что люблю вас и готов предложить руку и сердце.

— А ребенок, которого я ношу? Это ведь его ребенок.

— Это будет мой ребенок!

Сонька печально рассмеялась:

— Нет. Даже если бы мы стали жить вместе, вы всегда будете помнить, что это не ваш ребенок. Что это ребенок того человека, от которого я захотела родить по былой любви.

Барон снова стал целовать пальцы девушки:

— Не отталкивайте меня, прошу! Дайте шанс! Мне необходим шанс! Иначе я погибну! После того, как меня оставила жена, я ни на кого не обращал внимания, и вдруг вы…

Сонька встала и быстро направилась в спальню. Гаро не отставал.

— Это случай, судьба, это знак провидения! Я изменю образ жизни, перестану играть. Я ведь играю потому, что от меня ушла любовь. Я стану другим! Я богат, Софья, очень богат! Я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

Он принялся страстно целовать ее, рвать на груди кофточку. Они упали на широкую кровать, граф продолжал неистовствовать, и в это время в дверь постучали. Барон затих, напрягся, оставил девушку и вопросительно оглянулся на дверь:

— Кто это?

Сонька, поправляя одежду, пожала плечами:

— Может, портье?

— Не открывайте, — попросил барон.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы кто-то разрушал нашу идиллию.

— Может, что-то срочное.

Девушка не успела подняться, как до слуха барона донесся громкий крик мужчины:

— Кто у тебя? С кем ты?

В спальне появился разъяренный Красавчик. Девушка растерянно слезла с постели.

— Карл!

— Кто это? — заорал тот.

Граф продолжал сидеть, растерянно глядя на визитера. Тот вскинул руку, показывая на графа:

— Я спрашиваю, кто это?

— Это? — пролепетала Сонька. — Это мой гость.

— Что он здесь делает?

— Карл, он ничего не делает! Он мирно сидел, и мы мило беседовали.

— В спальне? В такое время?

— Ну и что, Карл? Это мой знакомый, он барон. Его зовут Филипп Гаро.

— Да, месье, меня зовут Филипп Гаро. И мы действительно мило беседуем с Софьей.

Красавчик подошел к французу почти вплотную, заставил его встать.

— Вам известно, что это моя жена?

— Нет, я этого не знал. — Филипп протянул руку: — Приятно познакомиться.

Красавчик оттолкнул его руку:

— А мне неприятно! Я сейчас буду бить тебе морду! Что ты хочешь от моей жены? — заорал он.

— Я ничего не хочу от вашей жены. Просто мы познакомились и надумали выпить вина.

— В спальне? Поэтому у нее такой помятый вид?

Красавчик повернулся к Соньке, схватил ее за ворот платья.

— Как ты посмела? Ты сбежала от меня для того. Чтобы водить в номер всякую шваль?

— Он не шваль! Он барон!

— Месье, — бросился к Красавчику Филипп, — не смейте трогать женщину! Я готов ответить за нее! За все готов ответить!

— Вот ты и ответишь! — Вор развернулся и со всего маху ударил француза в лицо. — Ты ответишь! И за себя! И за нее!

Барон упал, Красавчик набросился на него, принялся бить ногами. Сонька обхватила Красавчика за плечи, повисла на нем:

— Карл, успокойся! Остановись! Я тебе объясню! Не бей его!

— Что ты объяснишь? — повернулся к ней тот. — Что ты можешь объяснить?

— Он взял у меня денег!

— Ты взял у дамы деньги? — снова ринулся Красавчик на лежащего барона. — Сколько он у тебя взял?

Сонька снова повисла на нем:

— Не помню! Много! В долг! Взаймы! Поэтому я пригласила его… Чтоб не обманул, не сбежал!

— Вы что, Софья?! — поднялся барон. — Что вы говорите? Как я мог вас обмануть? Тем более сбежать?!

— Я вас не знаю, вы — игрок. От игрока можно ждать чего угодно!

— Но мы с вами так прекрасно говорили, Софья!

— О чем вы с ней говорили?

— О том, что я влюбился, что ваша жена прелестна! Я готов предложить ей руку и сердце. Она вам не принадлежит, она оставила вас.

— Не верь ему, Карл, — плакала Сонька. — Он все врет! Ни руку, ни сердце от него я принимать не собиралась. Я с тобой, только с тобой! Это шантаж, Карл! Спаси меня, Карл!

Красавчик достал из кармана пиджака небольшой револьвер и сунул дуло в лицо Гаро:

— Ты мне за все заплатишь: за мой позор, за позор жены.

— Но я ничего такого не сделал!

— Во-первых, ты взял у женщины деньги. Обманом взял. А во-вторых, хотел изнасиловать ее. Мою беременную жену хотел изнасиловать, — придвинулся к нему вплотную Красавчик. — Она ждет ребенка, моего ребенка! И не дай бог, с малышом что-то случится. Тогда, барон, у тебя не хватит никаких денег. А пока что, если хочешь избежать позора и остаться в живых, едем в банк, и ты снимаешь ту сумму, которую я тебе назову.

Крытый экипаж на большой скорости несся по узким улочкам Ниццы. Окна были занавешены. В экипаже сидели Сонька, Красавчик и барон со следами недавнего разбирательства на лице. Карету трясло и подбрасывало на неровном булыжнике. Вор держал в руке револьвер, внятно и спокойно разъясняя Филиппу Гаро на плохом французском:

— Запомни, барон, главное: одно лишнее движение — и твоя душа отправляется к Господу Богу.

Тот перевел взгляд с револьвера на самого Красавчика, затем на молчаливую Соньку.

— Вы… грабители?

— Мы те люди, которые требуют компенсации за попранную честь. Особенно за честь женщины. Тем более женщины, ждущей ребенка.

— Но я не могу дать ту сумму, которую вы обозначили.

— Не можешь дать миллион франков?

— Это очень крупная сумма.

— Честь моей жены стоит дороже. А к тому же за тобой должок. С процентами!

— Все равно, это не миллион! Я взял у Софии не более четырехсот франков.

Красавчик крепко сжал пальцами подбородок француза, предупредил:

— Ты можешь не доехать до банка.

— Сумма… Она нереальная.

— У тебя на счете нет таких денег?

— Они у меня есть. Я — состоятельный человек. Но я вижу, что имею дело с вымогателями.

— Я сейчас продырявлю тебе голову. — Красавчик начинал терять терпение.

— Филипп, — подала голос Сонька, — вам дорога жизнь?

— Мне дорога моя честь, — ответил тот совершенно искренне.

— Значит, вы готовы распрощаться с жизнью?

— Я должен подумать.

Девушка повернулась к Красавчику, сказала на французском:

— Скажи извозчику, чтобы ехал в горы.

— Зачем? — не понял тот.

— Дохлый вариант. Ничего не добьемся. Барону дороже не жизнь, а деньги.

Гаро напрягся:

— Я так не сказал. Я сказал, что должен подумать, — торопливо разъяснил он.

— В горы, — подвела черту Сонька и по-русски сказала Красавчику: — Он еще не в той форме. Надо, чтобы он как следует наложил в свои французские штаны.

— Вы что-то сказали по-русски, — тронул ее за руку Филипп. — Что вы сказали?

— Она сказала, — засмеялся Красавчик, разъяснив на ломаном французском, — что ты надоел и тебя пора прикончить.

— Нет, нет! — Гаро был ошеломлен. — Я готов! Что я должен делать?

— Ничего, — мрачно ответил Красавчик. — Заткнуться и ждать своего конца.

— Не надо. Не надо в горы, — спокойно и с достоинством попросил граф. — Едем в банк, и я выполню ваши условия. Я отдам вам миллион.

Вор посмотрел на Соньку.

— Ну что? Поверим барону?

— Попробуем. — Сонька нежно коснулась лица француза. — Но не забудьте, дорогой, что мы ваши брат и сестра. И что вы очень любите нас и решили нам помочь финансами.

— И что от любого дурацкого слова или жеста я немедленно продырявлю твое брюхо, — подытожил Красавчик.

Карета подкатила ко входу в банк, из нее первым вышел Красавчик, а затем барон, который галантно помог Соньке спуститься на брусчатку. Вор вплотную приблизился к Гаро и, приставив руку с револьвером к его боку, заставил двинуться ко входу в банк. Полицейский, стоявший у входа, приветственно склонил голову перед посетителями и пропустил их в вестибюль.

В этот довольно ранний час посетителей здесь было немного. Филипп Гаро в сопровождении воров, храня достоинство и выправку, привычно двинулся к одному из окошек и поприветствовал кассира:

— Доброе утро, Мишель! Как дела?

— Доброе утро, месье Гаро! Вы непривычно рано сегодня.

За спиной Филиппа с улыбкой стоял Красавчик, а чуть в сторонке — Сонька, тоже улыбающаяся. Гаро бросил на них взгляд, снова обратился к кассиру:

— Вы еще больше удивитесь от непривычно большой суммы, которую я хочу взять.

— Вы много проиграли? — поднял брови тот.

— Нет-нет, — печально улыбнулся француз. — Я теперь редко хожу в игорный дом. Ко мне приехали брат и сестра, и все свободное время я посвящаю им, — барон кивнул на Соньку с Красавчиком.

— И сколько вы хотите взять?

— Миллион.

— Простите? — Банковский служащий даже поперхнулся. — Вы хотите снять миллион франков?

— Именно. Эти деньги я пообещал отдать сестре и брату.

Кассир снова перевел взгляд на Соньку и Красавчика, и в его глазах проскочило недоверие.

— Но это очень большие деньги. У нас в банке может не оказаться такой суммы.

Красавчик придвинул револьвер плотнее к спине барона.

— Мишель, сообщите управляющему, — спокойно произнес тот, — думаю, он решит мою проблему.

— Да, месье, я должен поставить в известность управляющего банком.

Кассир ушел, а несколько обескураженный барон повернулся к «брату» и «сестре».

— У них может не оказаться такой суммы.

— Окажется, — кивнул вор. — Мы не уйдем, пока не получим деньги.

Из глубины вестибюля спешной походкой вышел управляющий банком, маленький круглый человечек:

— Здравствуйте, господин барон, — он крепко пожал ему руку. — Что случилось? Это не шутка по поводу миллиона?

Филипп был бледен и решителен.

— Вы полагаете, я отношусь к числу шутников?

— Прошу прощения, — смутился управляющий, — но такую сумму никто из наших клиентов еще не снимал.

— Значит, я буду первым. Надеюсь, я имею право взять собственные деньги в том размере, в каком пожелаю.

— Безусловно. Нам необходимо время, чтобы подготовить выплату. — Управляющий посмотрел на Соньку и Красавчика, спросил барона: — Эти господа и есть ваши брат и сестра?

— Да, это мои брат и сестра, — твердо ответил Филипп Гаро. — Вас что-то смущает?

Управляющий еще раз оценил «родственников» барона, взял его за локоть.

— Нет-нет. Пройдемте, вам надо подписать кое-какие бумаги.

Тот растерянно взглянул на Красавчика, на Соньку. Девушка подошла к Филиппу, нежно поцеловала его в щеку:

— Пожалуйста, господин банкир, не лишайте нас общества брата…

— Извольте принести бумаги сюда, и я все подпишу, — попросил барон.

Управляющий ушел, Филипп Гаро и «родственники» остались одни, молчаливо ожидая результата. Через вестибюль не спеша, прошелся полицейский. Кассир из своего окошка с интересом наблюдал за необычной троицей.

— Может быть, я сам получу деньги и привезу вам? — негромко спросил Филипп. — Клянусь честью барона, я не обману.

— Клянусь честью грабителя, — ответил Красавчик, — я не двинусь отсюда, пока не получу деньги.

— Ах, вы все-таки грабители? — улыбнулся барон. — И прелестная Софья тоже?

— Грабитель я, — чуть ли не вслух засмеялся вор. — А Софочка — твоя родная сестренка!

Мимо снова прошелся полицейский, из окошка за происходящим наблюдал все тот же кассир, сновали туда и обратно служащие банка и клиенты. Наконец появился управляющий, жестом пригласил барона пройти за перегородку к кассиру. Филипп вопросительно посмотрел на Красавчика, тот кивнул:

— Ступай. Я и отсюда достану.

Гаро на ватных ногах зашел за перегородку и стал ставить на бумагах подписи. Сонька и Красавчик напряженно наблюдали за происходящим. Вор держал под жакетом револьвер наготове.

Барон поставил последнюю закорючку, пожал руку управляющему, затем подошли двое дюжих охранников. Они прошли за перегородку, взяли из рук служащих две тяжелые сумки с купюрами и вместе с Филиппом Гаро направились к выходу из банка. Красавчик и Сонька двинулись следом. Они спиной ощущали взгляды охраны, полицейского, управляющего, кассира, всех служащих.

Первыми из банка вышли охранники с сумками, затем барон, Красавчик и Сонька. Охранники погрузили сумки в багажное отделение кареты, Красавчик пропустил в карету барона и Соньку, проверил, надежно ли закреплен багаж, крикнул извозчику:

— Поехали!

Запрыгнул в карету, и она помчалась по улочкам курортного городка.

Некоторое время ехали молча. Барон неотрывно смотрел в окно, Сонька чему-то мечтательно улыбалась, тоже глядя на проносящиеся дома, Красавчик был напряжен и собран — он, похоже, все еще не верил в благополучный исход операции.

Первым прервал молчание Филипп Гаро:

— Куда вы меня везете? — с некоторым презрением к ворам спросил он. — Кажется, я выполнил все ваши условия.

— Скоро высадим, — кивнул Красавчик.

— Но не в горах, прошу вас. Мне там некомфортно… Я ведь ни в чем не подвел вас. Я, как вы убедились, человек слова.

— Мы тоже, — засмеялся вор. — И скоро ты, барон, в этом убедишься.

— Вы что-то хотите со мной сделать? — насторожился Филипп.

— Ничего плохого. Плохое позади.

Снова замолчали, но вскоре барон опять заговорил.

— Простите, Софья, — улыбнулся он воровке, — я так догадываюсь, вы не жена этого господина?

Она отрицательно повела головой:

— Товарищ.

— Товарищ — это как?

— Это — общая работа и общие деньги.

— Общак! — уточнил Красавчик.

— Общая работа — воровство?

Красавчик и Сонька рассмеялись:

— Примерно.

— То есть это ваша страсть?

Девушка посмотрела на него, улыбнулась одними глазами:

— Как видите, у нас есть кое-что общее.

— Есть, — согласился барон, — мы оба — пленники страсти. — И вдруг предложил с интригующей и искренней улыбкой: — А если вы все-таки примете мое предложение и мы станем жить вместе? Может, таким образом мы избавимся каждый от своего порока?

Сонька покачала головой:

— Нет. Без порока нам будет скучно. Без него мы умрем. И вы, и я.

— Я тоже помру, — присоединился к ним Красавчик.

Филипп Гаро помолчал, тихо произнес:

— Наверно, вы правы.

Карета остановилась где-то на окраине города, из нее вышли барон, Красавчик и Сонька. Извозчик отрешенно сидел на козлах, казалось, он думал о чем-то своем и лишь изредка бросал на происходящее внимательные косые взгляды.

Вор полез в багажное отделение, вскрыл одну из сумок, вытащил оттуда большую пачку денег.

— Это тебе, барон, — протянул он ее Филиппу, объяснив по-русски. — На твою страсть. За то, что оказался нормальным мужиком, — и легонько подтолкнул его. — Ступай себе. И не таи на нас обиды.

— Что он сказал? — обратился к Соньке Гаро.

— Он сказал, что все хорошо, — ответила она, подошла к нему и крепко поцеловала прямо в губы. — Теперь можете идти.

Филипп Гаро постоял в нерешительности какое-то время, улыбнулся Соньке и Красавчику, безнадежно махнул рукой, подхватил под мышку полученное вознаграждение и зашагал вниз по неровной дороге между низкими уютными домами.

Возле стоящего под парами поезда Сонька провожала питерского вора. Красавчик никак не походил на преступника — одет был элегантно и со вкусом. Он стоял возле вагона с тросточкой в руках, смотрел на печальную подругу и улыбался. Сонька была уже с заметным животом, и со стороны они походили на достойную семейную пару.

— Когда приедешь? — спросил Красавчик.

— Рожу — приеду.

— Рожать здесь будешь?

— Здесь. Боюсь, не успею доехать.

Вор приобнял ее.

— Спасибо за помощь товарищам. Этой деньгой мы крепко поднимем братство.

— Нужно, чтобы все помогали, все воры! Общак нужен не только для поддержки осужденных, но и для подкупа полиции, судей, чиновников.

Красавчик рассмеялся:

— Ну и голова у тебя, Сонька. А я как-то не додумался о подкупе. — Он посмотрел на ее живот. — Кого ждешь — парня или девку?

— Кого Бог пошлет. Одна в Питере живет, скоро привезу второго.

— Так и будешь детей разбрасывать по свету?

— А куда мне их? С собой возить, что ли?

— Ну…

— Нельзя. Не хочу, чтобы ворами стали.

— А сама-то? Не воровка, поди?

— Ну так это я. У меня особый путь. И особая, как говорил барон, страсть. Это как отметина Божья. Плохая или хорошая — не знаю. Знаю только, что меченая.

— Кстати, — вдруг вспомнил Красавчик, — а что это за мизер, которого в Типлице скрутила полиция?

Сонька пожала плечами:

— Какой-то сумасшедший. Увязался еще в Польше, вот притащился и в Германию.

— Смотри, — погрозил предупредительно вор, — от сумасшедших бывает большой геморрой.

К вагону подошли два простовато одетых человека, предъявили проездные документы и скрылись за дверью. У одного из них был глубокий розовый шрам через все лицо.

— Не нравятся мне эти господа, — заметила Сонька. — Мутные какие-то.

— Мне тоже, — согласился вор. — Но мало ли на белом свете людей, которые нам не нравятся?

Раздался удар вокзального колокола, проводник громко сообщил пассажирам:

— Господа, прошу пройти в вагон! Через три минуты отправляемся!

— Не боишься ехать с такими деньгами? — негромко спросила Сонька.

— А кто знает, что это деньги? Так, коробки, завернутые в бумагу. Может, в них макароны или сыр швейцарский.

— Будь осторожен. Красавчик.

Сонька и Красавчик расцеловались, вор запрыгнул на подножку, махнул подруге на прощанье и потом долго смотрел, как она шла вдоль состава, тяжелая и неторопливая.

Миновала полночь. Состав ровно шел на приличной скорости, вагон раскачивало, колеса довольно ощутимо стучали под полом.

Красавчик лежал на полке, дремал. Неожиданно в дверь его купе постучали.

— Кто? — Он поднялся, открыл дверь, увидел перед собой одного из тех мужчин, со шрамом на лице, что садился в вагон с напарником, и тут же получил сильный удар в лицо.

— Вы чего, суки? Я вор! Вас же найдут и прикончат!

Он сумел удержаться на ногах, изо всех сил навалился на ударившего, но в этот же момент на Красавчика набросился второй человек — они закрыли дверь и принялись бесшумно избивать упавшего на пол вора.

Было раннее утро, на улице шел густой, непрекращающийся дождь. Сонька стояла у окна, смотрела на пустую мокрую улицу, на редких господ с зонтами, на проносящиеся пролетки. Она смотрела в окно и тихонько плакала. Нет, не от уныния или другого расстройства. Она плакала, потому что была одна — в этой гостинице, в этом городе, в этом мире. И еще, наверно, от какого-то предчувствия.

Живот у нее был большой, вот-вот готовый к освобождению.

Томясь от скуки и безделья, девушка, переваливаясь по-утиному, вышла из номера, двинулась по гостиничному коридору. Коридор был длинный, тихий — ни души. Сонька не спеша шагала по мягким коврам, бросая внимательные взгляды на двери номеров. Увидела, что одна из дверей приоткрыта, и, осторожно толкнув ее, прошла в номер.

Номер оказался совсем небольшим, однокомнатным. Сонька вошла в комнату и неожиданно для себя увидела человека, спящего за столом: это был юноша. Спал он крепко, положив голову на руки. В руке молодой человек держал пистолет. Она подошла к нему, прислушалась. После этого воровка открыла дверцу платяного шкафа, отчего та довольно громко скрипнула. Сонька напряглась: молодой человек продолжал спать. Девушка вытащила из кармана пиджака купюру небольшого достоинства. Прошлась по другим карманам, но ничего стоящего не обнаружила. Она вернулась к молодому человеку и тут обнаружила на столе, рядом с лицом спящего, записку, написанную по-русски. Сонька тихонько взяла ее, начала читать.

Сонька сложила записку вчетверо, порвала на мелкие кусочки. Пистолет она сунула в свой карман, после чего из другого кармана достала пятьсот марок, положила их на стол перед лицом спящего. Взяла со стола листочек бумаги, карандаш и быстро написала:

И тихонько покинула номер.

Сонька сделала всего несколько шагов по коридору, когда живот вдруг стали сводить судороги. Она опустилась на корточки, изо всех сил пытаясь удержать крик, но все-таки не, выдержала и закричала пронзительно и громко.

Пароход был огромный, трехпалубный. Его бока отражали яркое солнце, отчего пароход казался ослепительно белым. Погода была теплой, и пассажиры прогуливались по палубам, раскланиваясь друг с другом.

Сонька стояла на верхней палубе, любовалась бесконечным морским горизонтом, улыбалась младенческому личику, выглядывающему из кружевного конвертика. К ней приблизился молодой черноволосый господин в белоснежном костюме. Он галантно склонил голову, по-французски, хоть и с явным итальянским акцентом представился:

— Pardonez-moi, je m'appel Silvio Ventura.

— Софья, — мило улыбнулась в ответ Сонька.

— Сын, дочь?

— Дочь. Михелина.

— Неожиданное имя.

Девушке мгновенно бросились в глаза изящные перстни на его пальцах и крупный бриллиант в золотой оправе, висевший на шее.

— В память о муже, — сказала она. — Мужа звали Михель.

— В память? — вскинул брови Сильвио. — Он умер? Погиб?

Девушка секунду помолчала, печально произнесла:

— В доме случился пожар, Михель спасал меня и будущего ребенка. Мы остались живы, он погиб.

— Примите мои соболезнования.

— Благодарю.

Оба замолчали, глядя на синеву моря, и Сильвио снова поинтересовался:

— После случившегося вы решились на путешествие в одиночестве?

— Почему в одиночестве? — удивилась Сонька. — Со мной дочь. А кроме того, здесь очаровательные воспитанные люди.

— Я неточно выразился, — несколько смутился итальянец. — Видимо, после случившегося вам необходимо было отвлечься, развеяться.

— Это правда, — согласилась девушка. — Находиться под гнетом тех событий — выше всяких сил.

Малышка вдруг забеспокоилась, и мать немедленно отвлеклась от разговора с итальянцем, заулыбалась ребенку:

— Что случилось, маленькая? Тебя нужно переодеть? Сейчас я это сделаю. — Она взглянула на Сильвио, извиняюще опустила глаза. — Я вынуждена вас покинуть. Простите.

— Понимаю. Но, надеюсь, это не последняя наша встреча?

— Корабль маленький, все на виду. Непременно встретимся. — Сонька торопливо покинула палубу.

Сонька и ее новый знакомый Сильвио сидели в корабельном баре за дальним столиком и негромко беседовали. Итальянец был в подпитии.

— Вы знаете обо мне все, — с некоторым укором сказала девушка. — Я же о вас ничего.

— А что вы хотели бы узнать?

— Вы — итальянец?

Сильвио рассмеялся:

— По произношению это нетрудно понять.

Теперь перстни украшали все пальцы Сильвио, хотя бриллиантовое украшение на шее было то же.

— Почему вы один? — Сонька внимательно смотрела ему в глаза.

Он пожал плечами.

— Я всю жизнь один.

— У вас нет девушки?

— Есть. И не одна. Однако путешествовать я люблю без сопровождения.

— Рассчитываете на экстравагантное знакомство? Итальянец снова громко расхохотался.

— У вас острый ум! — слегка подался он к Соньке. — Да, мне скучно быть с теми, кто навязывается. Я предпочитаю свободную охоту.

— Вольный охотник? — Сонька изучала молодого человека.

— Почему нет? Если мы понравились друг другу, что мешает нам получить радость общения?

— Вы уверены, что вы мне понравились?

— Не уверен. Но мне этого хотелось бы.

— Зачем? Хотите увеличить коллекцию?

Сильвио откинулся на спинку стула и с улыбкой смотрел на строптивую девушку.

— Почему вы исключаете, что я могу в вас влюбиться?

— Не исключаю.

— Даже так?

— Да. Я знаю себе цену.

— Я тоже. Я — один из самых богатых людей Италии. Мой отец владеет всеми виноградниками Сицилии.

— Поэтому вы так много пьете?

— Я много пью? — удивился Сильвио. — Если прикажете, я больше не прикоснусь к бокалу. Я умею останавливаться! — Он резко отодвинул фужер. — Ночью мы прибудем в Неаполь. Я хочу, чтобы вы были со мной. Меня встретят друзья, и я покажу им свою женщину!

— С чего вы взяли, что я ваша?

— Вы мне понравились. Очень! И я сделаю все, чтобы вы стали моей! — Итальянец был достаточно пьян.

Сонька поднялась.

— Меня ждет дочь, а вам надо поспать.

Она покинула бар. Хмельной Сильвио молча смотрел ей вслед.

Сонька закончила пеленать Михелину и укладывала девочку в кроватку, когда в дверь ее каюты сильно постучали. Она открыла дверь и увидела Сильвио, еще более хмельного, чем прежде.

— Я не могу уснуть, не сказав вам спокойной ночи.

— Я занимаюсь дочерью.

— Но я могу сказать вам «спокойной ночи»?

— Спокойной ночи.

Сонька хотела закрыть дверь, но итальянец подставил ногу.

— Со мной что-то случилось. Я хочу видеть вас. Обязан видеть!

— Я не могу вас пригласить. Я — кормящая мать.

— Но я не кормящий отец.

— Вы хотите, чтобы я к вам пришла?

— Если вы сделаете это, я сойду с ума. От счастья.

— Хорошо, я приду.

— Вы обманете. — Сильвио не убирал ногу.

— Обещаю. Слово женщины.

Сильвио некоторое время подержал дверь, затем с усмешкой произнес:

— Надеюсь, вы сдержите слово. Слово женщины.

Сонька закрыла дверь.

Пробило полночь, ребенок спал. Сонька раскрыла дамский саквояж, достала пакетик из пергаментной аптечной бумажки и насыпала из него в пустой бокал белый порошок, после чего в этот же бокал налила вино из открытой бутылки.

Дверь в каюту Сильвио была не заперта. Сонька вошла, держа в руках бокал с вином. В комнате валялась верхняя одежда итальянца, в ванной лилась из крана вода.

Сонька заглянула в спальню и увидела молодого человека, крепко спящего на постели. Она присела на краешек кровати, принялась его расталкивать. Итальянец мычал, вяло отбивался, не желая просыпаться. Воровка толкнула еще сильнее. Тут Сильвио проснулся и быстро сел, ошалело глядя на девушку. Узнав, кто перед ним, он полез обниматься.

— Нет-нет, — Сонька, отбиваясь, протянула ему бокал с вином. — Сначала выпьем, потом все остальное. Выпейте, дружок, за любовь, за встречу.

— С удовольствием, — пробормотал он, опорожнил бокал до дна и снова попытался увлечь девушку в постель. Она со смехом отбивалась, уворачивалась — это было похоже на игру. Неожиданно итальянец «поплыл», стал вялым, заторможенным.

— Спать… Прошу прощения, спать.

Он рухнул на подушку и захрапел.

Сонька выждала какое-то время, затем пару раз ощутимо толкнула Сильвио: он не реагировал. Воровка закрыла дверь каюты, потом вытащила из кармана сюртука бумажник, изъяв оттуда внушительную пачку денег. После этого она проделала то же самое с карманами одежды, висевшей в платяном шкафу, — там добыча оказалась еще серьезнее. Наконец Сонька снова повернулась к спящему: предстояло снять украшения с пальцев и цепочку с бриллиантом с шеи.

Итальянец совершенно не сопротивлялся, когда Сонька работала над пальцами. Но когда она приподняла его голову, чтобы снять цепочку, он неожиданно проснулся. Ошалело уставившись на девушку, он цепко схватил ее руки, не давая снять украшение, и изо всех сил оттолкнул от себя. Сонька упала на пол. Сильвио в полубессознательном состоянии тоже встал с постели, навалился на Соньку и стал душить ее, бормоча:

— Не смейте… Это фамильное… Это нельзя… Не трогайте!

Девушка, чудом сорвав с шеи заветную цепь, выскользнула из-под него и бросилась к выходу, но он снова настиг ее, снова повалил на пол:

— Отдайте… Верните… Нельзя…

Сонька вцепилась зубами в руку итальянца, он завопил от боли и разжал объятия, выпустив ее из-под себя. Она бросилась к выходу, успела захлопнуть за собой дверь и, прижимая добычу к груди, понеслась к своей каюте.

Сильвио попытался было настичь воровку, крикнул вслед что-то невразумительное и потерял сознание.

Девушка влетела в каюту, услышала отчаянный плач ребенка и метнулась к нему. Михелина распеленалась, болтала ножками и плакала: пеленки были испачканы, и девочка по-своему требовала их поменять. И тут Соньку осенило. Она схватила грязные пеленки, свалила в них кольца, перстни, бриллиант на цепи и свернула все в тугой узел.

— Вот ты, доченька, мне и поможешь… Потерпи, солнышко, потерпи. Сейчас я все сделаю.

Она быстро перепеленала девочку, сунула ей под бочок грязные тряпки с завернутыми в них украшениями, побросала в чемодан кое-что из одежды. Выглянув в иллюминатор, Сонька увидела на берегу яркие огни города и прочитала: «Неаполь».

Держа в одной руке ребенка, во второй — чемодан, Сонька, не сдерживая слез, побежала по коридору на выход.

Желающих сойти в Неаполе было достаточно. Сонька нетерпеливо топталась в очереди к трапу, прижимала к себе дочку и вытирала кончиком пеленки слезы. Михелина снова проснулась и начала громко и требовательно кричать.

Причал заполнила большая и шумная толпа встречающих.

— Что с вами, синьора? — встревожено спросил корабельный чин у трапа, глядя на заплаканную Соньку.

— Что-то с ребенком. — Слезы текли по ее лицу. — Я должна покинуть судно. Срочно нужен доктор.

Тот задержал пассажиров, требовательно попросил:

— Господа, прошу дать дорогу! Пропустите синьору! Господа!

Соньку с орущим младенцем на руках пропустили, она почти бегом ступила на причал и бросилась к экипажам, ожидающим прибывших. Оглянулась и вдруг увидела Сильвио Вентуру. Его вели под руку два корабельных служащих, — он водил головой, выискивая кого-то, и тоже заметил Соньку, бегущую через площадь.

— Questa e lei! — закричал он по-итальянски. — Это она! Держите ее!

Девушка подбежала к ближнему экипажу, передала извозчику вещи, запрыгнула на подножку.

— Синьор, быстрее! В клинику! Умоляю, синьор!

Тот забросил чемодан, вскочил на козлы и, ударив по лошадям, стал круто разворачиваться, но тут повозку перехватили два карабинера.

— Стоп! — крикнул один из них. — Остановитесь! — И когда извозчик натянул вожжи, Соньку заставили выйти из повозки. — Синьора, вы должны задержаться.

Михелина продолжала плакать, не унимаясь.

— У меня больной ребенок, — нервно принялась объяснять карабинерам девушка по-французски. — Вы не видите? Его надо показать врачу!

— Синьора, — спокойно ответил один из них, — на вас падает подозрение в воровстве. Мы должны отвести вас в участок.

— Какое подозрение? Что вы говорите? Мой ребенок может умереть!

— Синьора, вы обязаны повиноваться. Просим следовать с нами, синьора.

Кроме Соньки и все еще не пришедшего в себя Сильвио, в полицейском участке находились два молчаливых карабинера и начальник, толстый лысый господин. Михелина наконец успокоилась и тихо посапывала на руках у матери.

Начальник внимательно изучил паспорт девушки, бегло взглянул на документы итальянца.

— Синьор Вентура, — сказал он Сильвио по-итальянски, — в чем вы обвиняете эту синьору?

— Что он спросил? — по-французски обратилась Сонька к Сильвио.

— Он спросил, — ответил тот, не глядя на девушку, — что именно вы у меня похитили.

— О чем вы разговариваете? — вмешался полицейский.

— Она не знает итальянского, я ей перевел, — ответил молодой человек и, растопырив пальцы, объяснил полицейскому: — Эта синьора украла у меня украшения, очень дорогие украшения. Перстни, кольца. Но самое главное — бриллиант на золотой цепи, наш фамильный талисман, который я никогда не снимал.

— Что вы ему объясняете? — вмешалась Сонька. — Я должна понимать, о чем вы разговариваете!

— Вы сняли с меня кольца, перстни, фамильный бриллиант. И я объясняю это господину начальницу, — повернулся Сильвио к ней.

— Я с вас сняла?! — искренне возмутилась девушка. — Вы с ума сошли!

— Я поймал вас за руку! Я все видел!

— Как вы могли видеть, если были пьяны! Вы хотя бы помните, что сделали со мной?! Вы избили меня! — Сонька показала кровоподтек на руке. — Это ваших рук дело!

— Моих? Да я к вам не прикасался!

— Вы приставали ко мне!.. Вы хотели меня изнасиловать!

— О чем вы опять разговариваете? — грохнул по столу начальник. — Я должен вести допрос, а вы все время о чем-то болтаете! — Он посмотрел на девушку. — Синьор утверждает, что вы похитили у него драгоценности! Вы согласны с этим?

Она молчала, тупо глядя на него.

— Почему вы молчите? — Полицейский начал терять терпение.

— Она не понимает, о чем вы спрашиваете, — объяснил молодой человек.

— Ну так переведите!

Потерпевший снова повернулся к Соньке:

— Синьор полицейский спрашивает, согласны ли вы с моим утверждением, что вы ограбили меня?

— Спросите синьора полицейского, — насмешливо предложила она, — согласны ли вы с тем, что хотели меня изнасиловать.

— Я спал! Спал! Я был пьян! — взвился Сильвио. — Я не мог вас изнасиловать! Вы пробрались ко мне в каюту и стали снимать с меня драгоценности!

— Опять?! — снова ударил кулаком по столу начальник полиции. — Я прошу отвечать на вопросы, а не устраивать здесь бедлам! Что она вам ответила?

— Она ответила, будто я хотел ее изнасиловать.

— Вы это отрицаете?

— Конечно! Она воровка и аферистка!

— Как это доказать?

— Надо ее обыскать.

— Это нарушение протокола.

— А мне плевать! — вскочил Сильвио. — У меня похитили фамильную драгоценность! Она стоит дороже вас и всех ваших полицейских!

— Откуда вам знать, сколько я стою? — побагровел начальник.

— Вижу! Я все вижу! Сейчас же обыщите ее, или я буду жаловаться в верховный комиссариат! Вам известно, чью фамилию я ношу?

Полицейский замолчал и принялся снова изучать документы, находящиеся в участке.

— К чему вы пришли? — спокойно спросила Сонька молодого человека.

— Сейчас вас будут обыскивать.

— Хорошо. Я согласна.

Сильвио удивленно посмотрел на нее, сказал полицейскому:

— Она согласна на обыск.

Тот решительно поднялся, подошел к Соньке, взял сумочку и начал выкладывать на стол ее содержимое: пудреницу, зеркальце, носовые платочки, пару дамских колец, заколки для волос и, наконец, толстую пачку денег.

— Деньги ваши?

Сонька поняла смысл вопроса, кивнула.

— Деньги мои.

Полицейский посмотрел на Сильвио.

— А может, это ваши деньги?

Тот пожал плечами.

— Может быть…

— Ее или ваши? Отвечайте более внятно!

— Не знаю, — нервно ответил итальянец. — У меня было много денег. Как докажешь? На них нет меток! Они не фамильные!

Начальник раздраженно вытряхнул сумочку.

— Все! Драгоценностей ваших нет.

— Посмотрите в чемодане. — Ткнул молодой человек.

Полицейский махнул карабинерам.

— Эй вы! Перетряхните все вещи в чемодане!

Сонька спокойно наблюдала, как карабинеры, открыв чемодан, стали беспорядочно доставать вещи — костюмы, платья, кофточки, ночную одежду, обувь. Сильвио и полицейский тоже внимательно следили за происходящим.

— Все! — развел руками полицейский. — Ничего, кроме денег. Но насчет денег вы сами не уверены.

Неожиданно закряхтела Михелина, и Сильвио вдруг предложил:

— Надо обыскать ребенка!

— По-вашему, драгоценности украл ребенок? — возмутился начальник.

— Она могла спрятать драгоценности там. Обыщите!

— Если вы хотите обыскать девочку, пожалуйста, — поняла смысл их разговора Сонька.

— Что она сказала? — насторожился начальник.

— Она не возражает, чтобы вы посмотрели у девочки.

Полицейский приблизился к хныкающему ребенку, довольно аккуратно стал разворачивать пеленки и оглянулся на мать.

— Может, поможете?

— Он предлагает помочь ему, — перевел Сильвио.

— Думаю, господин начальник успешно справится сам.

Михелина, освобожденная от пеленок, радостно загукала, задвигала ручками, ножками.

Полицейский принялся ощупывать одеяльце, в которое была завернута девочка, и вдруг наткнулся на мягкий, жидкий, не очень хорошо пахнущий сверток, оставленный Сонькой. Он брезгливо отдернул руку, заорал:

— Вы совсем с ума сошли, синьор! Пощупайте то, что лежит под младенцем, — может, это и окажется вашими драгоценностями!

Он подошел к умывальнику, сполоснул руки.

— Синьора, вы свободны! Полиция Неаполя приносит вам извинения за все неприятности, которые вы сегодня пережили. А вам, синьор, советую меньше пить и больше думать о репутации фамилии уважаемого отца!

Экипаж летел по ярко освещенным улицам Неаполя, Сонька прижимала к себе дочку, целовала ее пухлые румяные щечки.

— Спасибо, доченька! Ты очень выручила маму. Свою любимую единственную маму.

Состав, окутанный облаком пара, плавно остановился у перрона. У вагона Соньку встречали знакомые: Улюкай, Тимка, Кочерга, Сутулый и еще пара воров. Сонька, бережно держа в руках завернутую в одеяльце Михелину, вышла из вагона и замерла от радости.

— Боже, как же я соскучилась по вашим рожам. Голова кружится.

Она по очереди обняла каждого, затем удивленно еще раз оглядела всех.

— А где Красавчик? Наверно, с подружкой? Проспал, как обычно?

Воры молчали. Девушка с тревогой смотрела на них.

— Красавчика больше нет, — сообщил Улюкай. — Его убили.

— Как? Кто?

— Убили, когда вез от тебя деньги.

Потрясенная Сонька не сразу заговорила.

— Кто убил? — спросила она едва слышно.

— Пока не знаем. Может, ты подскажешь, наведешь на след.

— Деньги тоже украли?

— Да, все деньги общака.

В гостиничном номере, где обосновалась Сонька, сидели те, кто встречал воровку на вокзале. Михелина спала в соседней комнате. Сонька рассказывала:

— О деле знали двое — я и Красавчик. Барон, который лишился денег, не мог пойти на убийство. Не тот человек… Но когда Красавчик садился в вагон, туда вошли двое. Они нам не показались. Сразу было видно — гнилые. У одного большой шрам через все лицо. Второго не запомнила. Думаю, они убили и взяли деньги.

— Кто вас возил по Ницце? — спросил Улюкай.

— Я его не знаю. Человек Красавчика. Сидел себе, гнал лошадей, ни во что не вмешивался… — И тут она вспомнила: — Хотя вот что: когда мы отпускали барона. Красавчик дал ему пачку денег. Как благодарность. И я заметила, как нехорошо смотрел на нас тот самый извозчик. Очень плохо смотрел.

— Мы найдем, — сказал Улюкай. — Обязательно всех найдем и накажем. Теперь мы знаем, кого искать.

Сонька в сопровождении Улюкая вошла в парадный подъезд невысокого дома и поднялась по узкой лестнице к дверям квартир. Подошла к одной, потянула за шнурок звонка. В руках Сонька держала сверточек с Михелиной.

Дверь открылась, и на пороге возникла пани Елена. От неожиданности она даже вскрикнула, обняла гостью за плечи, втащила в квартиру:

— Маруся! Смотри, кто к нам приехал!

В коридоре появилась сестра пани Елены, всплеснула руками:

— Господи… А мы уже и не чаяли!

Пани Елена взяла из рук Соньки Михелину, заглянула в конвертик.

— А это кто у нас?

— Михелина.

— Чудо! Красивое имя, — женщина хитро посмотрела на гостью. — А теперь взгляните еще на одно чудо. — И позвала: — Таббочка, солнышко, иди-ка сюда!

В глубине квартиры возник колобочек трех лет и на полных ножках охотно покатился к взрослым. Девочка остановилась, озабоченно уставилась на незнакомых людей. Пани Елена присела перед ней, показала на Соньку.

— Ты знаешь, кто это?

Ребенок молчал.

— Ну, вспомни, о ком я рассказываю тебе каждый вечер?

— О зайчике, — ответила Табба и улыбнулась. — О зайчике и лисичке.

Сонька подхватила ее на руки, крепко прижала.

— Я мама… Я твоя мама, Таббочка!

Ребенок вдруг расплакался и стал вырываться, просясь к пани Елене.

— К бабе! Хочу к бабе!

Пани взяла ее, прижала к себе.

— Ну что ты, маленькая? Чего испугалась? Это твоя мама! Мама Соня!

От плача Таббы проснулась Михелина, и квартира наполнилась детским плачем.

Пани Елена ушла с ревущей старшенькой, Сонька принялась успокаивать младшую.

Улюкай, стоя в прихожей, беспомощно улыбался, не зная, чем помочь.

— Ничего, привыкнет, — успокоила его пани Мария. — Первая встреча с мамой должна быть такой.

— Первая встреча может оказаться и последней, — ухмыльнулся вор.

— Вы полагаете, Сонечка у нас не задержится?

— Я полагаю, а Сонечка располагает, — развел руками тот.

Через некоторое время Улюкай уже дремал на стуле в прихожей, Михелина сонно посапывала, Таббу кормила на кухне пани Мария. Сонька сидела в небольшой комнате, разговаривала с пани Еленой.

— Отец у Михелины есть? — спросила пани.

Девушка помолчала, пожала плечами:

— И есть, и нет.

— Его убили?

— Каторга. Пожизненная. Он тоже вор.

— Ты хочешь Михелину оставить мне?

Сонька тихо засмеялась, обняла пани.

— Двоих вы не потянете.

— Почему? — удивилась та. — Ты ведь деньгами помогаешь.

— Я не о деньгах. О вашем здоровье.

— Сонечка, милая, — пани даже прослезилась. — Табба — одно счастье. Оставишь Михелину — будет двойное счастье. Ты, Сонечка, не представляешь, какое это наслаждение — дети. Ты продлила мне жизнь.

— Нет, пани Елена, — ответила девушка, — Михелину я заберу. У нее в Москве есть бабушка и дедушка. Может, внучка им тоже продлит жизнь.

Пани усмехнулась:

— Тебе виднее, — и внимательно посмотрела Соньке в глаза. — А что такое твоя нынешняя жизнь?

— Не знаю… — не сразу ответила та и повторила: — Не знаю. Жизнь! Куда-то бежит, катится, а вот куда — понять не могу. И самое главное, не могу такую жизнь остановить.

— Устала?

— Пока нет. Но со временем, думаю, устану. — Сонька взяла пальцы пани, крепко сжала. — Сейчас попробую, пани, объяснить. Каждый день страх, каждый день опасность. Но каждый день ты не можешь без этого жить:

— Это болезнь. Соня.

— Болезнь? — Девушка задумалась, затем отрицательно покачала головой. — Нет. Судьба. Я недавно задумалась, сколько лет я протяну при такой жизни? Год, пять, десять? И испугалась. А потом вдруг представила, что я буду жить по-другому. И еще больше испугалась. Потому что по-другому я не проживу и года. Подохну, полезу в петлю, сожру всех вокруг!

— Я тебя не понимаю.

— Я сама себя не понимаю, пани.

День был сумрачный и дождливый. Карета о трех лошадях лихо неслась по Невскому проспекту, обгоняя повозки и экипажи, временами обдавая прохожих брызгами. Возле ювелирного магазина карета остановилась. Первым из нее выбрался Улюкай, затем он помог сойти на тротуар изящной девушке и проводил ее до самой двери, стараясь, чтобы спутница миновала лужи.

Лужи Соньке не мешали — на ногах были сапожки на толстой подошве.

В такую погоду покупателей в ювелирном было мало.

Сонька с видом завсегдатая прошла к прилавку, начала внимательно изучать украшения, драгоценные камни. Молодой продавец не менее внимательно наблюдал за симпатичной покупательницей.

— Что сударыня желает? — наконец поинтересовался он.

— Желаю посмотреть, — капризно ответила Сонька и указала на столик с драгоценными камнями. — Покажите самые интересные!

— Это дорогая коллекция, сударыня, — вежливо предупредил продавец.

— Вижу. Поэтому и прошу показать.

Молодой человек принялся аккуратно извлекать из витрины камни разного достоинства и стоимости, выкладывая их на бархатную салфетку перед девушкой. Она вначале рассматривала их издали, затем стала брать камни по очереди, смотреть на свет и прикладывать, будто перстни, к пальцам руки. Продавец с удовольствием наблюдал за знающей толк покупательницей, чем весьма раздражал ее, чего она и не скрывала.

— Лупу, пожалуйста, — попросила Сонька.

Молодой человек потянулся за огромной лупой в медной оправе, и в этот момент Сонька, быстро сбросив на пол два камня, наступила на них грубыми сапожками. Взяв лупу, она принялась придирчиво изучать лежащий на бархотке драгоценный товар.

— Здесь, по-моему, трещина, — сказала Сонька продавцу.

— Быть не может, — удивился тот. — Это товар экстра-класса.

— Взгляните…

Молодой человек стал изучать камни, Сонька снова незаметно сбросила пару камней и так же наступила на них сапожками.

— Не вижу никаких трещин, — разогнулся продавец.

— По-вашему, я слепая? — возмутилась Сонька. — Вы предлагаете негодный товар!

— Господь с вами, сударыня! Мы за свой товар отвечаем!

— Как же отвечаете, если не видите, что камень расколот!

Продавец был вконец растерян.

— Сударыня, мы все камни подвергаем экспертизе. Я могу позвать хозяина…

— Не нужен мне ни ваш хозяин, ни ваши камни! Я сообщу о ваших проделках обществу, и вы лишитесь многих достойных покупателей!

Сонька нервно отшвырнула от себя бархотку с драгоценностями, отчего те рассыпались, и быстро пошла к выходу. Продавец кинулся собирать камни, бросая обескураженные взгляды вслед странной визитерше.

Карета понеслась по Невскому с прежней скоростью.

— Как? — озабоченно заглянул в лицо Соньки Улюкай.

Она с лихорадочным блеском в глазах улыбалась.

— Никто ничего не заметил, — и попросила: — Помоги.

С помощью Улюкая она сняла сапожки, повернула их вверх подошвой. Подошва была покрыта толстым слоем густой смолы, и в этой смоле виднелись впечатанные драгоценные камни. Те самые, которые Сонька сбрасывала в магазине на пол.

— Здорово, — засмеялся довольный вор и принялся ножом выковыривать из подошвы камни.

Она тоже смеялась.

— Ноги липнут к полу. Особенно когда долго стоишь на месте. Все время приходится топтаться!

Она глянула в окно и вдруг увидела согбенную фигуру, стоявшую с протянутой рукой под дождем.

— Останови!

— Чего? — не понял вор.

— Останови! — Сонька высунулась в окно и крикнула извозчику: — Стой!

Тот изумленно натянул вожжи, карета остановилась. Девушка натянула сапожки, спрыгнула на мостовую, побежала по лужам назад.

— Ты чего, Сонька? — бросился за нею следом Улюкай. — Куда ты?

— Не ходи, останься! — отмахнулась она.

Сонька быстро подошла к человеку с протянутой рукой, заглянула ему в лицо.

— Это вы?

Он сразу узнал ее. Это был продавец Иван Студенецкий, который когда-то принес Соньке дорогое колье в гостиничный номер и был ею обманут.

— Боже, вы… — прошептал он. — Боже.

— Почему вы здесь? — воскликнула девушка.

— Потому что вы здесь. — Он был счастлив, глаза его светились.

— Вы просите милостыню?

— Я жду вас. — Похоже, молодой человек был безумен. — Я знал, что вы придете.

— Пойдемте отсюда. — Сонька схватила его за рукав потрепанного пальто. — Вам надо обогреться!

Улюкай издали наблюдал за происходящим.

— Идите же, — пыталась увести его девушка.

— Нет, нет. — Он высвободил свою руку. — Это мое место. Теперь я никуда не уйду отсюда. Я ждал вас, и вы пришли. Благодарю вас.

Сонька смотрела на него, и по ее лицу текли то ли слезы, то ли капли дождя. Она достала из кармана груду скомканных денег, сунула в руку нищему, поцеловала ее.

— Простите меня.

И пошла по лужам обратно, не оглядываясь, уронив голову.

Улюкай помог ей сесть в карету, захлопнул дверцу, и они понеслись дальше, обгоняя повозки, экипажи, забрызгивая редких прохожих.

Утро было солнечным и жарким. Поезд Санкт-Петербург-Москва медленно и даже торжественно подходил к перрону. Встречающих было много, но из пестрой толпы выделялась группа людей в черных костюмах и в черных шляпах. В толпе шныряли филеры и шпики, с особым интересом отслеживая господ в черном.

Когда состав замер, люди в черном быстро направились к вагону первого класса. В ожидании интересующего их пассажира они выстроились в своеобразное каре, и, когда в тамбуре показалась Сонька Золотая Ручка, старший из встречающих, авторитетный московский вор Артур, подав ей руку, помог ступить на перрон.

— С приездом, Софья Ивановна, — склонил он голову. — Рады приветствовать тебя на московской земле.

Девушка, держа на руках Михелину, не без удивления оглядела встречающих и приветливо улыбнулась.

— Знала, что Москва горазда на сюрпризы, но чтобы до такой степени!..

— Главный сюрприз впереди, Софья Ивановна.

— Ты кто?

Встречающий смутился, шепнул даме чуть ли не в самое ушко:

— Вор.

Сонька рассмеялась.

— Я имя спрашиваю.

— Артур.

— Я не люблю сюрпризы, Артур. Без них как-то спокойнее.

— Наши товарищи ждали твоего приезда. И приготовились все провести по чести.

Носильщик вынес из вагона вещи Соньки, воры пропустили гостью с ребенком вперед и двинулись по перрону, мощно и молчаливо рассекая толпу. Филеры не отставали.

Какая-то дама из прибывших спросила своего спутника:

— Кого это так помпезно встречают?

— Супругу важной персоны, — ответил тот. — Видишь, какие молодцы? Наверное, из полиции.

На площади перед вокзалом гостью поджидала роскошная карета и несколько повозок для сопровождающих. Артур, отстранив извозчика в нарядной ливрее, сам открыл дверцу кареты и помог Соньке встать на подножку.

Когда все расселись по местам, Артур поднял руку, и процессия тронулась.

Тем временем в полицейском отделении филер спешно докладывал старшему по отделению, грузному, тяжело дышащему полицмейстеру.

— В Москву утренним поездом прибыла известная воровка Сонька Золотая Ручка.

— Одна?

— С младенцем. Встречал ее московский авторитет Артур с группой воров численностью девять человек.

— Куда направились?

— Подобных данных пока не имею. За воровкой идет след, через некоторое время смогу доложить.

— За Сонькой следить особо. При возможности задержать для препровождения в участок.

— Цель?

— Пока что сделать фотоснимок. Имея его, мы сможем держать ее в поле зрения.

Воровская хавира представляла собой большую квартиру с просторной гостиной, погруженной в полумрак. Повсюду горели свечи, стены гостиной были затянуты красной тканью. Воры, которых здесь собралось десятка два, разместились на диванах и креслах вдоль стен. Лица были самые разнообразные — молодые и старые, мрачные и улыбчивые, изуродованные жизнью и задорные, с надеждой на будущее.

Соньку посадили в самый центр комнаты в высокое позолоченное кресло. Одета она была в белое нарядное платье, на шее и на руках перепивались золото, бриллианты, жемчуга.

Было торжественно и тихо, лишь чадно потрескивали свечи.

Вскоре из двери соседней комнаты вышел седовласый и статный духовой вор Мамай в красной мантии, — в одной руке он держал хрустальную чашу с красным вином, в другой — увесистый фолиант, на котором был тиснен червонный валет.

— Уважаемые воры, — негромко низким голосом произнес Мамай. — Я, вор Мамай, избранный вами Червонным Валетом, приветствую вас, самых авторитетных наших товарищей, и желаю вам доброго здоровья, удачливых поступков, благословенной судьбы, милостивых законов и верности близких. Мы не так часто собираемся вместе. Наверно, потому что войти в «Червонный валет» труднее, чем верблюду пролезть в игольное ушко… — Он усмехнулся, показав плохие зубы. — Но Бог милостив, и сегодня мы имеем удовольствие видеть друг дружку, чтобы задать пару теплых вопросов и ответить на пару братских вопросов и удивиться. А удивляться, братья, у нас есть чему. Вот хотя бы такому факту, что сегодня в нашем Червонном Кресле сидит не уважаемый вор, не ссыльный блатарь, не сизый пахан, от одного вида которого стынет не только кровь в жилах, но даже мозги в черепке. В кресле сидит фартовая дамочка, нежная куколка, гнилая цыпочка. Но это, уважаемые воры, полный обман зрения. Потому как в кресле сидит козырная чувайка, звонкая марвихерша, проверенный честняк! — Мамай помолчал, обвел взглядом присутствующих. — Кто не знал — узнает. Кто не видел — увидит. Кто не слышал — услышит. Это, уважаемые воры, Сонька Золотая Ручка. Обращаюсь к честному собранию с главным и основным запросом. Может ли эта воровка по праву войти в наше святое братство?

В комнате стало совсем тихо, воры мрачно и с интересом рассматривали Соньку. Первым голос подал вор Безносый:

— Негоже пускать бабу на корабль. Пробоина в борту, вода в трюме.

Девушка повернулась к нему, оскалилась:

— Братство — не корабль, я — не баба.

— А кто ж ты?

— Воровка.

— А под подолом у тебя чего? — под одобрительный смешок собравшихся спросил вор Кабан.

— Хочешь проверить?

— А чего? Интересно. А вдруг и правда не баба!

— Пошли.

Воры веселились.

— Куда? — не понял Кабан.

— На проверочку!

— Прямо сейчас?

— А чего откладывать? Вернешься, расскажешь ворам, что нащупал, на что попал!

— Не-е, — под общий хохот замахал руками Кабан. — По мне лучше воровать, чем под бабий подол заглядывать!

Сонька тоже смеялась.

— Я не баба! — перекрыла она хохот. — Я — воровка!

— Кто убил Красавчика? — подал голос еще один вор, Куча.

Девушка удивленно посмотрела на него:

— А ты знаешь?

— Знал бы, не спрашивал.

— Узнаешь, скажешь мне.

— Красавчик в Питере был твоим наместником.

— Красавчик был вором, и найти его убийц — долг всех воров, а не только питерских.

Воры были довольны.

— В Питере ты, Сонька, замутила такое дело, как общак, — включился в разговор еще один вор, с изрезанными руками и лицом. — Московские ущурились на это, потому как надо кормить воров не только старых, но и малых. А где гарант, что нашим тугрикам не сделают ножки те же самые питерские?

— Тебя как кличут?

— Ну, Резаный.

— Видать, сильно резаный. Даже мозги зацепили, если такую дурь гонишь!

— Чего крякнула, парчушка трепаная? — вскочил вор.

— Крякнула, что голову надо иметь на плечах, а не хобот, — резко, хоть и довольно спокойно ответила воровка.

Резаный вскочил с кресла, ринулся на нее:

— Убью!

Другие воры перехватили его, с трудом усадили на место. Сонька переждала, пока в комнате затихнет шум, обвела всех медленным взглядом.

— «Червонный валет» — уважаемый союз. И любой вор, живущий не только в Москве, почитает за честь состоять в этом братстве. Но для меня не так уж важно, примете вы меня или нет, а важно, чтобы воры всегда были одной семьей, где бы они ни жили. Если полиция, филеры, шпики и прочие гады бегают за нами, не давая нам спокойно заниматься работой, то мы должны объединиться и так плотно стоять друг к дружке, чтобы даже маленькой щели не образовалось, в которую мог бы проскользнуть враг, Вы сейчас будете голосовать. Каждый поступит по своей воровской совести, но помните одно: чем больше вы думаете о себе, тем меньше о братьях наших. А братья наши живут по правилу: не верь, не бойся, не проси. Они и не просят, просто живут. — Сонька снова помолчала, потом заявила с улыбочкой: — И еще одно помните. Перед вами не просто воровка, а Сонька Золотая Ручка. Такая дама в вашем мужском обществе, думаю, не помешает.

Стояла тишина, воры задумчиво прикидывали варианты.

Верховный Червонный Валет Мамай проследил, как помощники вынесли на середину комнаты сначала хрустальную чашу, полную небольших шаров, затем две пустые чаши — белую и красную. Мамай поднял руку и провозгласил:

— Уважаемые воры! Ваше право решить, будет ли Сонька Золотая Ручка в «Червонном валете». Голосуйте не по обиде, а по доброму сердцу, и да поможет вам Бог и доброе Провидение!

Воры не спеша стали подходить к чашам, каждый по своему усмотрению опускал шар либо в красную чашу, либо в белую. Вор Резаный положил в белую…

Красная чаша была почти переполнена шарами. Мамай подсчитал количество шаров в обеих чашах, со спокойной торжественностью поднял над головой фолиант, низко поклонился ворам.

— Уважаемые воры! Благодарю вас за мудрость и честность. — Он повернулся к девушке: — Опустись на колени, Сонька, и приложись к воровской библии.

Сонька последовала его приказу и, опустившись на колени, сначала коснулась лбом фолианта, затем поцеловала изображение Червонного Валета.

Мамай лично провожал Соньку к выходу. К ним подошел вор, стоявший при дверях, что-то прошептал духовому на ухо. Тот понятливо кивнул, сказал Соньке:

— Докладают, что возле парадного и вокруг дома кишмя кишат шпики. Видать, тебя стерегут.

— Переждать? — спросила девушка.

— Нет, езжай. Тебя, Сонька, малявка ждет. Переоденем тебя под мужика, и езжай с богом, — он хитро улыбнулся. — Пока тебя здесь избирали, вещички твои перебросили в другую гостиничку. Так что филеры и прочий народишко пусть тебя еще поищут.

У парадного подъезда шпиков было человек семь, не меньше. Один стоял прямо в парадном, двое на улице, еще один на ступеньках, остальные сидели в повозке и внимательно отслеживали как входящих в дом, так и покидающих его.

Вот из парадного вышли двое господ, — один выделялся по-мальчишески тонкой фигурой. Пара направилась к поджидающему фаэтону. Шпики моментально насторожились, один буквально перед носом выходящих пересек дорогу и, заглянув им в лицо, подал знак остальным, что вышедший объект не представляет интереса. Господа уселись в экипаж, и извозчик ударил по лошадям.

В сопровождении московского вора Кирпы Сонька с Михелиной на руках подошла к двери квартиры Блювштейнов, дернула за шнурок звонка. Дверь открылась, и на пороге возник Блювштейн-отец, одетый в тяжелый халат. Он сразу узнал Соньку, обрадовано улыбнулся, засуетился:

— Боже, Софочка! Вот уж не ожидал, — он распахнул дверь шире. — Прошу вас, проходите.

Кирпа остался на площадке, Сонька вошла в квартиру.

Блювштейн проводил Соньку в гостиную, заглянул в личико улыбающегося ребенка.

— Это… Михелина?

— Михелина.

Старик вдруг стал тихонько плакать, он вытирал слезы рукавом халата, громко сморкался.

— Вы, Софочка, сдержали слово. Благодарю. Михель был бы просто счастлив. — Он взял из рук девушки сверток, снова посмотрел на лицо младенца. — Похожа на Михеля… Одно лицо, — и кивнул гостье: — Присаживайтесь, я сейчас приготовлю чай.

— А Сара где? Позовите, я хочу ее увидеть.

— Сара… Где Сара? — печально повторил Блювштейн. — Сарочки здесь больше нет. Она поменяла квартиру. Теперь она у Господа Бога.

— Она умерла?

— Да, Сарочка умерла. Полгода я живу в этих комнатах один.

— Она болела?

— А вы как думаете? Может ли мать не болеть, когда единственный и любимый сын в кандалах и с киркой в руках находится за тысячи верст и она никогда его больше не увидит. — Он улыбнулся ребенку. — Знаете, это счастье, что вы приехали. Теперь мне будет не так одиноко, ведь нас будет трое — вы, Михелина и я, старый больной еврей. У нас будет хорошая семья, Софочка.

Сонька отрицательно повела головой:

— Я не смогу жить с вами. Я скоро уеду.

— Уедете? Почему? — испугался старик. — У вас выступления? Вы, наверное, много концертируете?

— Много. Очень много, — усмехнулась девушка. — Без этого я не могу жить.

— И вы заберете с собой Михелину? — Блювштейн с тревогой смотрел на гостью. — Заберете, и я снова останусь один?

— Нет, — улыбнулась Сонька. — Девочку я оставлю на вас. Если, конечно, не возражаете.

— Боже… Боже мой… — Профессор вдруг стал целовать руки Соньке. — Какое счастье! Какой подарок! У меня начнется новая жизнь, — посмотрел на пальцы Соньки, улыбнулся. — У вас удивительные пальцы. Пальцы настоящего музыканта.

— Благодарю, — она поцеловала его в седую голову. — Вы ни в чем не будете нуждаться. Ни вы, ни Михелина. Это я беру на себя. Моя профессия приносит хорошую прибыль.

Он внимательно посмотрел на нее:

— А от Михеля ничего? О нем ничего не слышно?

Сонька усмехнулась:

— Оттуда почта не идет.

— Знаю, понимаю. И все-таки надеюсь, что когда-нибудь услышу хоть что-то о сыне. — Он внимательно посмотрел на Соньку. — Вас, случайно, судьба, учитывая вашу деятельность, не забросит в те края, куда сослан Михель?

Она засмеялась:

— Все может быть. У меня такая деятельность, что судьба может забросить куда угодно. Даже на рудники. К Михелю.

— Я был бы счастлив, Софочка! Хотя бы маленькую весточку от нашего дорогого сыночка.

Было довольно рано: еще нежаркое утреннее солнце будило город. Сонька и московский вор Шило расположились за письменным столом и внимательно изучали каталоги ювелирных магазинов Первопрестольной. Каталоги были объемные, пухлые, напечатанные на хорошей бумаге. Номер воровка снимала просторный, находился он в доме на набережной Москвы-реки, и из окон открывался изумительный вид.

— Хороша ювелирка Хлебникова на Петровке, — ткнул вор в одну из страниц.

— Чем хороша? — спросила Сонька.

— Гляди, как все пропечатано.

— Сам бывал там?

Вор рассмеялся:

— Кто ж меня пустит?

— Откуда знаешь, что магазин хорош?

— Молва людская. Сказывают, там все в золоте. Даже стены. Простого люда туда за милю не пущают.

— И что, никто из товарищей его не брал?

— Пробовали. Делали круги, но на том и остановились.

— Что так?

— А так! Охранка кругом, надзор! На входе, в зале — всюду за тобой смотрят. Васька Жареный, уважаемый вор, был повязан у Хлебникова, сейчас киркой на рудниках машет.

— За грабеж сослали?

— Не только. Убегая, смертельно воткнул полицаю перо.

Девушка задумалась.

— Чем интересен хозяин магазина?

— Чем? Ничем! Только тем, что богат.

— С кем дружится?

— Почем знаю! С богатыми. Вон, полицмейстер у него в товарищах. Покупцы всякие, Шереметевы там, Остужевы, Пашковы, — только к Хлебникову и ходят…

— Надо нам пойти на Хитров рынок.

— Зачем?

— Поглядеть.

— Ты чего, Сонька? — Вор был крайне удивлен. — Куда хочешь сунуться? Гиблое место, оберут, разденут.

Она улыбнулась:

— А ты для чего? Потом скорее я оберу и раздену, чем кто-то меня.

Хитров рынок представлял собой действительно гиблое место. Народ продавал, покупал, торговался, просто гулял без дела. Вся эта толчея передвигалась таким образом, словно происходило какое-то круговращение. Как ни странно, в толпе попадались довольно хорошо одетые господа, пришедшие сюда, видимо, понаблюдать, получить нервную встряску.

Сонька, одетая в длинное кружевное платье, с зонтом от солнца, в сопровождении трех воров, в числе которых был и Шило, медленно продвигалась в толпе, цепко выхватывая интересные ей лица. За нею увязалась старая нищенка, которая пыталась ухватить богатую дамочку за платье. Воры решительно отталкивали ее, но она не отставала, все гундосила:

— Помоги, миленькая… Помоги, родненькая… Я Меланья, из погорельцев… Дом сгорел, муж умер от горькой, осталась, несчастная, с пятью сиротами…

— Знаю тебя, Меланья, — то ли смеялся, то ли злился Шило. — Год назад у тебя было, кажись, семеро сирот!

— Было семеро, осталось пятеро. Померли двое, от голода померли. Помоги, боярыня! Спаси сирот от голодной смерти, княгиня!

Сонька повернулась к одному из воров, который нес ее сумочку, достала оттуда пять рублей, дала нищенке. Та благодарно сунула пятерку в глубокий карман, кинулась целовать подол Сонькиного платья.

— Благодарю, благоверная. Благодарю, милостивая. Благодарю, щедрая.

В тот же миг Сонька ловко запустила руку в карман нищенки, выудила все, что там находилось, в том числе и свою пятерку.

Нищенка отстала, а Сонька через несколько шагов раскрыла ладонь, показала добычу ворам.

— Откуда, Сонь? — не понял Шило.

— От нищенки.

— Своровала, что ли?

— Ну.

Воры, приятно удивившись, от души рассмеялись, Сонька же с довольной улыбкой отдала деньги одному из воров и велела:

— Верни ей. И скажи, чтобы впредь верно считала своих сирот.

Вор исчез, Сонька и ее сопровождающие двинулись дальше.

На рынке продавали, расхваливая товар во все горло, покупали, торгуясь, хохотали, коротко дрались, выясняя, кто кого обманул или кто у кого своровал.

За Сонькой и ее товарищами увязалась уже новая нищенка — дородная бабеха с младенцем на руках.

— Госпожа хорошая, — ныла она. — Дай хотя бы монетку дитяти на прокорм! Не откажи, добрая. У самой, видать, детки есть!

— Пошла, хмыря! — шуганул ее вернувшийся от погорелки вор. — Ступай в артель, гляди, какая здоровая!

— Погоди, — остановила его Сонька и спросила нищенку: — Как зовут тебя, милая?

Та от неожиданного обращения даже остолбенела на момент.

— Настена.

— Младенец твой или своровала?

— Мой… Вот тебе крест. Видишь, плакать начал, кушать хочет.

— Желаю завтра видеть тебя.

— Зачем?

— Скажу. — Воровка повернулась к Шилу: — Пусть придет ко мне в нумера.

— Ты чего. Сонь? — удивился тот. — Такой народ в нумера пущать нельзя. Вынесет все, даже тебя прихватит.

— Пусть придет пополудни. Непременно с младенцем.

— А денюжки до завтра не дашь? — жалостливо улыбнулась нищенка.

Сонька сунула ей купюру небольшого достоинства и пошла дальше.

Возле пивных рядов намечалась драка. В окружении зевак несколько пьяных мужиков прижали к стенке пивного ларька какого-то пьяного, чего-то добиваясь от него.

— Не сметь! — кричал, пятясь от наседавших обидчиков, человек. — Не сметь прикасаться к штабс-капитану! Я прошел Кавказ! Имею три ранения! Не сметь меня унижать! Денег не брал, взаймы не просил, из карманов не вытаскивал! Не сметь!

Сонька с товарищами остановилась возле дерущихся, какое-то время понаблюдала за происходящим, велела Шилу:

— Веди сюда штабс-капитана.

— Тоже чтоб пришел в нумера? — удивился тот.

— Веди.

— Но он пьяница. Пьет уже не первый год.

— Думаю, неделю в трезвости продержится. Зови!

Сонька, оставшись одна, видела, как воры протолкались к дерущимся, как отогнали пьяных мужиков от штабс-капитана и повели его, упирающегося, к Соньке.

— Не виновен! — пытался вырваться из рук воров штабс-капитан. — Клевета! Обман! Ложь! Я честный офицер, все это знают!

Представ перед красивой молодой девушкой, он вдруг протрезвел, вытянулся в струну, щелкнул стоптанными каблуками.

— Честь имею, мадемуазель! Штабс-капитан Горелов!

Сонька внимательно осмотрела его.

— Давно пьешь?

— Никак нет! Со вчерашнего дня!

— Сколько можешь не пить?

— Сколько будет приказано, мадемуазель! А ради вашей прелести готов не принимать горькую всю жизнь!

— Велю завтра быть трезвым.

— Это сложно, мадемуазель. Только сегодня набрал разгон, завтра вожжи не натянешь.

Девушка повернулась к Шилу:

— Возьми его сегодня же. Пусть за ночь придет в себя.

Штабс-капитан насторожился:

— Куда госпожа велит взять меня?

— В отель. Недельку поживешь там.

Горелов мечтательно прикрыл глаза:

— В хорошем отеле я не живал, почитай, уже лет пять. Теперь все больше на Хитровом рынке.

— Вот и вспомнишь хорошие времена, штабс-капитан. Да еще денежек получишь, — улыбнулась Сонька и двинулась дальше.

Один из воров подтолкнул штабс-капитана в худую спину и тот с некоторым сомнением поплелся следом.

На следующий день Настена, причесанная и приодетая на свой вкус, послушно сидела в номере Соньки с младенцем на руках, ждала хозяйку. Здесь же присутствовал мрачный Шило и один из вчерашних воров.

Открылась дверь, и в прихожей возник мятый, мелко трясущийся штабс-капитан в сопровождении здоровенного вора.

— Прошу великодушно понять и помочь, — произнес Горелов, обращаясь к Шилу. — Срочно следует опохмелиться. Внутренности просто-таки пылают…

— Сейчас еще рожа твоя запылает, — мрачно пообещал тот. — Вот как всех допек!

— Но ведь менять образ жизни — дело труднейшее, господин хороший. Вам лично не приходилось экспериментировать подобным образом?

— Такого слова не понимаю, — ответил Шило, — но опять же образ твоей рожи поменять обещаю. — И он пожаловался присутствующим: — Всю ночь буйствовал, гад.

При появлении в гостиной Соньки все затихли, а штабс-капитан и Настена даже привстали.

— Рад вас лицезреть, мадемуазель, — щелкнул каблуками штабс-капитан.

Она снисходительно кивнула, внимательно осмотрела «новобранцев».

— Прошу прощения, — склонил голову штабс-капитан, — как прикажете величать нашу госпожу?

— Софья Буксгевден.

Такому имени удивились даже воры, а штабс-капитан почесал затылок и признался:

— Имя запомню, а фамилию никак… Сложно, мадемуазель.

— Для тебя, штабс-капитан, я просто дочка.

— Вы — моя дочь?

— Да, дочь Софья. Можно — Софочка.

— Прелестно. Подарок судьбы.

— Сейчас переодеться, — велела Сонька, — а вечером променад по Тверской.

— Госпожа, я, кажись, одета, — с некоторым недоумением произнесла Настена.

— Негоже одета, — жестко ответила Сонька. — Кормилица моей дочери должна быть одета надлежащим образом.

— Как я поняла, ваша дочь… это моя дочь? — неуверенно предположила Настена.

— Верно поняла. — Сонька перевела взгляд на штабс-капитана. — Тебе тоже надобно переодеться, штабс-капитан.

— Кем прикажете быть?

— Генералом.

— Я — генерал? Шутите, мадемуазель?

— Ты считаешь, что мой отец не может быть генералом?

— Никак нет, доченька! — Штабс-капитан немедленно вошел в роль. — Только генералом! И ты убедишься, твой отец достойный и мужественный офицер! — И тут же потребовал, обращаясь к ворам: — Ну-ка, подать мой мундир!

— И мое платье тоже! — поддержала его Настена.

Один из воров достал из чемодана генеральскую форму, затем одежду для бонны, и оба стали с интересом рассматривать обновку, примерять ее.

— Господи боже мой, — бормотал штабс-капитан. — Мечта, моя мечта сбылась. Наконец-то я генерал! Это неправда, это сон, это подарок судьбы! Мне даже денег за это не нужно.

— А мне деньги нужны, — оборвала его Настена.

— Мне тоже. Это я так, оговорился.

Штабс-капитан повернул счастливое лицо к Соньке, виновато попросил:

— Ах, если бы для полного счастья хотя бы шкалик водочки…

— Генералы, штабс-капитан, не пьют. Поэтому дождись, когда снова станешь штабс-капитаном.

— Слушаюсь и повинуюсь, мадемуазель!

В вечернее время Тверская была довольно популярной. По проезжей части проносились пролетки, повозки, кареты, фаэтоны. По тротуару прогуливалась праздная публика, желающая показать себя и поглазеть на других. В этой толпе двигалось «семейство» Соньки — одетый в генеральскую форму штабс-капитан и Настена в широком сатиновом платье, толкающая перед собой колясочку с ребенком. Сзади на приличном расстоянии их караулили воры во главе с Шилом.

Штабс-капитан гордо вышагивал впереди, бонна млела оттого, что вокруг много богатой, нарядно одетой публики. Прохожие почему-то с ними раскланивались, принимая, видимо, за знакомых, и от этого было хорошо на сердце.

Вечером следующего же дня штабс-капитан при полном генеральском параде и Настена с ребенком на руках внимательно наблюдали за тем, что делала Сонька.

Она взяла тяжелую телефонную трубку, попросила телефонистку:

— Прошу магазин Хлебникова на Петровке… — Она подождала, когда ее соединят, и радостно, на чистом русском воскликнула: — Здравствуйте, господин Хлебников! Это графиня Шереметева. Баронесса Софья Буксгевден из Курляндии не у вас? Да, она должна была к вам приехать. У нее день ангела! Напомните, пожалуйста, баронессе, что Шереметевы с нетерпением ждут ее к ужину. Она такая забывчивая! Благодарю… Что? Да, я непременно к вам тоже на днях загляну. Что подготовить для меня? О, вы же знаете мои аппетиты! — Сонька весело рассмеялась. — Боюсь, у вас не хватит драгоценностей, чтобы удовлетворить мои желания! Благодарствуйте.

Она положила трубку, обвела внимательным взглядом подельников.

— Сейчас выезжаем. И предупреждаю — никаких фокусов. Все знаете, обо всем предупреждены, во все посвящены.

— А деньги когда? — поинтересовалась Настена.

— Деньги вам отдадут.

— А как обманут?

— Не обманут-с. Это мое слово — слово Соньки Золотой Ручки.

— Определенно не обманут-с! — подтвердил штабс-капитан, ошарашенный тем, что перед ним сама «Золотая Ручка». — Это гарантия-с!

К магазину лихо подкатила дорогая карета. Кучер — не кто иной, как Шило, — вышколено спрыгнул на землю, помог выйти из кареты сначала генералу, затем бонне с ребенком на руках и, наконец. Соньке, одетой в неброский, но изысканный костюм.

Вся компания направилась к двери магазина, которую предупредительно распахнул могучий швейцар-охранник.

Хозяин магазина, крупный, несколько высокомерный мужчина, с довольной улыбкой встретил семейство Соньки, галантно поцеловал ей ручку.

— Милости просим, госпожа…

— …баронесса Софья Буксгевден, — сообщила Сонька с довольно ощутимым акцентом.

— Вами интересовалась графиня Шереметева, — сказал ювелир.

— Она здесь? — оживилась баронесса Сонька.

— Нет, они ждут вас к ужину.

— Боже! Ну конечно! А я чуть было не забыла! — всплеснула руками баронесса. — Знаете, я жутко рассеянна.

— Да, графиня это подчеркнула.

— Она мне по секрету сказала, — заговорщицки прошептала Сонька, — что в ближайшем будущем тоже намерена кое-что у вас приобрести.

— Будем польщены. Графиня часто оказывает нам честь. — Хозяин лавки бросил внимательный и опытный взгляд на генерала и бонну с ребенком.

Сонька немедленно среагировала на это, представила «отца»:

— Мой папенька.

Тот лихо щелкнул каблуками, гаркнул:

— Генерал Краевский! Воевал на Кавказе, имею три ранения! Ныне желаю сделать презент своей дочери ко дню ангела!

— Крайне похвально, — сдержанно улыбнулся ювелир. — Милости просим. — И повернулся к Соньке: — Что баронесса желает посмотреть?

— Все! — засмеялась «баронесса». — Когда женщина попадает в рай, ей хочется вкусить всего!

— Да, вы в раю, — улыбнулся хозяин, польщенный подобным высказыванием. Он взглянул на бонну с младенцем. — Ваше дитя?

— Да, это мое сокровище, Анжелика.

— Может, желаете и для сокровища приобрести какое-нибудь сокровище? — Ювелир громко рассмеялся собственной остроте.

Сонька поддержала его:

— Почему нет? Детей следует приучать к красоте с малых лет.

— Приказывайте, баронесса, — расшаркался ювелир, уверовавший в честность и высокую породу клиентки.

— Вот что, дочь, — подал голос «генерал», — бери все, на что глаз ляжет. Сегодня я плачу!

— Благодарствую, папенька. Вы щедры как никогда!

Хозяин вместе с продавцом принялись по желанию покупательницы извлекать из ювелирных столов разного рода драгоценности: колье, броши, перстни, кольца, браслеты, та, в свою очередь, с удовольствием все примеряла.

— Папенька, — обратилась к «генералу» Сонька, любуясь увесистой бриллиантовой брошью, — а как вы относитесь к жемчугу?

— Никакого жемчуга! — гаркнул тот. — Только бриллианты! Не желаю, чтобы любимая дочь ходила в каких-то жемчугах! Бриллианты, причем наилучшие!

Сонька с неловкой улыбкой посмотрела на хозяина лавки:

— Папенька у меня такой транжира.

— Если для дочери — это не транжира. Это любящий отец! — с тихим пафосом произнес тот.

Захныкал младенец, Настена принялась его тетешкать, совать сосочку.

Сонька, увешанная, как новогодняя елка, украшениями — двумя бриллиантовыми брошами, несколькими колье, браслетами, кольцами, перстнями, жемчужными цепочками. — Стояла перед зеркалом, любовалась собой.

— Беру, все беру.

Это вызвало удивление хозяина магазина:

— Вы желаете все это оплатить?

— Вам не нравится? — мило смутилась девушка.

— Напротив! Восхитительно! Но здесь на несколько тысяч рублей…

— Ой, — Сонька виновато посмотрела на «генерала», — папочка, я слишком много выбрала украшений.

— А кого это смущает?

— Меня. У нас хватит денег?

«Генерал» от возмущения даже вскочил.

— Как это у нас может не хватить?! Деньги у тебя в сумочке, распоряжайся ими как заблагорассудится! Все для родной дочери-с!

— Спасибо, папочка, — благодарно склонила красивую головку Сонька. — Вы у меня прелесть.

«Генерал» просто светился от гордости:

— Имею право. Прошу объявить точную сумму!

— Сию минуту.

Продавец принялся аккуратно снимать с воровки украшения, укладывать их в коробочки. Затем стал подсчитывать стоимость покупки, и хозяин объявил:

— Двадцать две тысячи триста рублей.

От такой суммы Настена в ужасе икнула и тут же принялась торопливо возиться с захныкавшим младенцем.

— Доставай деньги, плати! — широким жестом распорядился «генерал».

Сонька открыла сумочку и ахнула.

— Папочка… кажется, я оставила деньги дома.

— Как так? Ищи повнимательнее!

Девушка лихорадочно проверила содержимое сумочки, подтвердила:

— Денег в сумочке нет. Они определенно дома. Лежат на столе!

— Что за глупости? Как это возможно?!

— Не сердись, папочка. Я по рассеянности.

— Боже! — по всю глотку завопил штабс-капитан. — И что в этом случае прикажете делать, мадемуазель?

На глаза девушки навернулись слезы.

— Придется, папочка, оставить все здесь и приехать в следующий раз.

— Но у тебя завтра день ангела!

Сонька плакала:

— Я не знаю, как поступить.

— Беды нет, — вмешался хозяин лавки. — Езжайте домой за деньгами, а мы подождем.

— Верное решение! — одобрил штабс-капитан. — Мы останемся здесь в качестве залога.

— А драгоценности я могу взять с собой? — несмело спросила воровка. — Я к ним уже привыкла, жалко расставаться.

— Можете, — кивнул хозяин магазина. — Но с вами отправится мой продавец.

— Это что — недоверие-с? — взъерепенился «генерал». — По-вашему, я вор или злоумышленник?! Я — боевой генерал! Воевал на Кавказе, имею награды, трижды ранен!

— Просим прощения, — твердо произнес хозяин, — но у нас такое правило. К тому же везти обратно столь значительную сумму при продавце будет безопаснее. Народишко нынче лихой, вороватый.

Штабс-капитан бросил на Соньку быстрый взгляд, она едва заметно опустила глаза, соглашаясь.

— Хорошо, езжайте, — согласился «папочка». — Я посижу здесь.

— А как Анжелика проснется и пожелает увидеть мамочку? — вовремя подыграла Настена.

— Я мигом. — Сонька поцеловала младенца и быстро направилась к выходу.

Продавец взял перехваченные яркими ленточками коробки с украшениями. Хозяин магазина открыл дверь перед воровкой, низко поклонился, выпуская ее на улицу.

Охранник помог «баронессе» сесть в карету, продавец забрался следом, аккуратно сложил коробки рядом с Сонькой. Шило взобрался на облучок и ударил по лошадям:

— Пошли, вороные!

Карета понеслась по Петровке в сторону Страстного бульвара.

Уже почти стемнело. Карета мчалась по улицам, Шило лупил лошадей кнутом, весело покрикивал:

— Ну, каурые! Вперед, желанные!

Свернув на улочку, он неожиданно натянул вожжи и остановил карету. Сонька высунулась в окошко:

— Что случилось?

— Подпруга упала, — ответил извозчик и стал возиться с упряжью.

Что-то у него не получалось, он пару раз огрел лошадей, те фыркали, нервно гарцевали на месте.

— Господин хороший! — махнул Шило продавцу. — Ну-ка, подмогни!

Тот нехотя вышел из кареты, подошел к извозчику.

— Держи тут, — показал Шило. — Теперь подтягивай. Сильнее подтягивай!

Продавец ухватился за подпругу, стал тянуть ее, и в этот момент Шило ударил его по голове. Парень рухнул на землю, извозчик тут же оттащил его в неглубокую придорожную канаву, вскочил на облучок, и карета понеслась дальше.

Допрос вел молодой следователь, злой и въедливый. Он расхаживал по кабинету, внимательно изучал задержанных. Кроме Горелова и Настены, в полицейском участке находился также хозяин ювелирного магазина, потрясенный и растерянный. Штабс-капитан с напарницей чувствовали себя спокойно, почти не боясь наказания.

— Вы — штабс-капитан Горелов? — вел допрос следователь.

— Так точно! Разжалован! Сражался на Кавказе, имею три ранения! Пью-с.

— Вам раньше была известна гражданка, именующая себя баронессой Софьей… — он заглянул в бумажку, — Софьей Буксгевден?

— Никак нет-с! Имел честь познакомиться с баронессой на Хитровом рынке-с!

Следователь посмотрел на Настену.

— Вы?

— А чего я? У меня младенец, мне кормить его нечем.

— Она молчала, — вмешался хозяин магазина. — Генерал больше всего старался. Ни дать ни взять — артист.

— Они оба артисты, — усмехнулся следователь и снова обратился к штабс-капитану: — Как она вам представилась?

— Вначале как баронесса Софья… эта самая…

— Буксгевден.

— Так точно! Потом сообщила, что она Сонька Золотая Ручка.

— Вы подтверждаете это? — спросил следователь Настену.

— Так и назвалась, — повела крутыми плечами та, — Сонькой. — И попросилась: — Отпустите, мне надобно младенца перепеленать.

— Успеешь… — Следователь в задумчивости походил по кабинету, повторил: — Значит, Сонька Золотая Ручка в Москве?

— Кто такая? — поинтересовался хозяин ювелирного магазина.

— Воровка. Знаменитая воровка, гастролер, — молодой человек улыбнулся. — Так что вы теперь на особом счету, Сонька по-мелкому не работает. — Он снова помолчал, спросил штабс-капитана: — В каком отеле она остановилась?

— Не имею возможности помнить! — бодро отрапортовал тот. — Привезли в карете, отвезли в карете. А нумера ведь во всех гостиницах на одно лицо.

— Опишите, как выглядит.

— Нумер?

— Баронесса.

Горелов пожал плечами:

— А что описывать? Невысокая, черненькая, ладно одетая… Можно сказать, красивая. Даже очень, — он засмеялся. — Бесенок в ней все время вертится. И еще добрая очень, жалостливая.

— Я это почувствовал, — хмыкнул хозяин лавки.

— Не к вам добрая, — объяснил штабс-капитан. — К тому, кто победней. А какой резон вас жалеть? Для вас, господин хороший, потерять двадцать тысяч — все одно, что мне или вот ей, — он кивнул на Настену, — рупь потерять.

— Судить вас будут, — заявил следователь, садясь за стол и делая какие-то заметки. — Как соучастников.

— А куда денешься? — засмеялся штабс-капитан. — Всех рано или поздно будут судить. Кого здесь, кого там.

— Отпустите меня, — стала плакать Настена. — Я ведь молчала. У меня младенец на руках. Он-то при чем? Он-то вообще ничего не понимал. Плакал только. Отпустите…

— Отпустите ее, — попросил хозяин магазина. — Я походатайствую, как потерпевший. А вот генерала-артиста судить надо непременно.

— Так точно! — согласился тот, щелкнув каблуками. — Но мундир прошу оставить при мне! Так и пойду по тракту, звеня наградами и сверкая эполетами.

Ночь выдалась ветреной и сырой. Шел мелкий дождь, ветер гнал желтеющие листья, грязь комьями летела из-под колес. Экипаж, запряженный двумя лошадьми, остановился возле полицейского участка, из него выбралась молодая женщина — это была Сонька — и без всякого сопровождения двинулась к дверям полиции.

На стук вышел сонный дежурный, совсем парнишка, и нелюбезно спросил:

— Чего надобно?

— У меня просьба, господин полицейский. По делу задержанного штабс-капитана Горелова.

— Приходи утром. — Полицейский попытался закрыть дверь.

Сонька придержала ее.

— У меня к тебе разговор, парень.

— Кто такая? — не понял полицейский.

— Впусти, поговорить надо.

— А ежели я тебя заарестую?

— Может, для того я и пришла.

Парень подумал, согласился:

— Ну, заходи. Но гляди — шалить тут не положено. Враз угодишь в каталажку.

Девушка вошла в сумрачно освещенное помещение, до слуха доносился храп кого-то из арестантов, в ведро текла из прохудившейся крыши вода.

Полицейский сел за стол, выкрутил лампу посильнее, строго предложил:

— Ну, излагай. У кого воровала, зачем явилась?

Сонька помолчала, достала из сумки плотный пакет, положила на стол перед парнем.

— Чего это? — не понял тот.

— Деньги.

— Деньги? Все это деньги? — парень удивленно смотрел на ночную гостью. — Чего так много?

— Выкуп.

— За кого?

— За отца. Который сидит.

— За генерала, что ли? За артиста? Ничего не понимаю, — парень даже затряс головой. — Чего явилась-то?

— Принесла деньги. Двадцать две тысячи триста рублей.

Лоб полицейского взмок.

— Для чего?

— Для того чтоб отпустили отца.

— Не, это не я… Не со мной. Это завтра с самого утра. Проснется начальство, пусть само думает. — Он решительно отодвинул от себя пачки с деньгами. — Бери свои деньги и ступай, откуда пришла.

Сонька неотрывно смотрела на молодого полицейского.

— Чего смотришь? — спросил он.

— Ювелирный магазин Хлебникова на Петровке знаешь?

— Ну, слыхал. Слыхал, что ограбили.

— Не ограбили. Деньги, вот они.

— И чего я должен с ними делать?

— Пересчитаешь и передашь начальству.

Полицейский находился будто под гипнозом.

— Чего хочешь от меня?

— Впусти сюда отца, хочу взглянуть на него.

— Не положено. Отец твой подследственный.

— Позволь хоть одним глазом глянуть на родного отца, парень. Без сердца ты, что ли?

Тот в нерешительности помолчал, вдруг встал, исчез в коридоре и вскоре вернулся с заспанным, ничего не соображающим штабс-капитаном.

Сонька тут же бросилась к нему.

— Папочка, родной! Как вы здесь? За что вас?

Тот сразу же включился в игру.

— Не ведаю, доченька! Измордовали душу, истерзали сердце.

— Так ведь я деньги привезла, папа!

— Куда? — не понял тот.

— Вот они, двадцать две тысячи триста рублей. В магазин вернулась, а тебя уже взяли! Нянечка с ребенком где?

— Отпустили. Над мальцом сжалились. А меня держат. Сплю на холодном полу, доченька. В Сибирь обещают сослать!

Девушка снова повернулась к полицейскому:

— Как тебя зовут, милый?

— Никак. Младший полицейский чин Иван Пантелеев.

— Деревенский, что ли?

— Деревенский, — заулыбался тот. — А что, заметно?

— Заметно. Слушай, Ваня, — Сонька сняла с шеи дорогой кулон. — Деньги передашь начальству, а это тебе. За добрую душу.

— Ты чего это? — шарахнулся тот. — Не положены нам подарки! За это тоже под суд!

— Бери, — девушка силой сунула ему кулон, — он принесет счастье! — И проникновенно попросила: — Отпусти отца хотя бы на одну ночь домой. И вправду, спит ведь на холодном полу.

— Не положено.

— Прошу тебя… Мы утром вернемся, все начальству объясним. А сейчас отпусти. Деньги только спрячь подальше.

— Так ведь больно огромадные деньги. Боязливо оставлять!

— А ты вот сюда спрячь, в стол. — Сонька показала, куда надо спрятать. — Окромя нас с тобой никто не знает. Спрячь! А кулон никому не показывай, отнимут.

— Непременно отнимут, — согласился Иван и сунул кулон под сорочку. — Народ здесь такой. Полиция.

Сонька подтолкнула штабс-капитана к выходу:

— Пошли, папочка. Все ведь заждались.

— Утречком, пораньше, прошу непременно явиться! — крикнул им вслед полицейский.

— Непременно явимся!

Быстрым шагом Сонька и штабс-капитан покинули участок, нырнули в экипаж — и он тут же сорвался с места. Шило весело хлестал лошадей, прячась от колючего дождя под плотный брезентовый плащ.

Экипаж лихо мчался сквозь дождь по плохо освещенным улицам. Штабс-капитан никак не мог поверить в свое освобождение, смотрел на спасительницу расширенными глазами, бормотал:

— Как же тебе удалось, дочка? Чего вытворила-то?

Она смеялась:

— Сам не видал, что ли?

— Видать-то видал, а все одно глазам своим не верю.

Сонька достала из сумки пачку денег, протянула Горелову.

— Это тебе за работу.

Он повертел деньги в руках.

— А куда ж я с ними?

— Свет большой, найдешь применение.

Штабс-капитан печально молчал, нерешительно произнес:

— Слушай, дочка… А если я теперь буду с тобой?

Она рассмеялась:

— Нет, ты ведь пьяница.

— А я не буду больше пить. Клянусь. Даю офицерское слово.

— Не верю. Пьяницы легко слово дают, легко его и забирают.

Он взял ее за руку:

— Не гони, доченька. Буду служить верой и правдой, как отец родной, — он заглянул ей в глаза. — Ты ведь мне доченька?

Она улыбнулась.

— Ладно, оставайся. А там поглядим.

Горелов наклонился, благодарно поцеловал ей руку:

— Не пожалеешь, дочка.

Тем временем младший полицейский чин Иван Пантелеев какое-то время неподвижно сидел за столом, потом нерешительно достал спрятанный кулон и принялся его рассматривать при свете лампы. Затем запер входную дверь, выдвинул ящик стола, достал увесистые пачки денег, аккуратно развернул их и принялся пересчитывать купюры. И после нескольких первых банкнот парень вдруг обнаружил белые листы бумаги. Вначале он не поверил своим глазам, лихорадочно принялся просматривать вторую пачку, третью, но и там лежали белые листочки вместо денег. Он вскочил из-за стола, ринулся на улицу, но там не было ни души. Только темнота и мелкий колючий дождь.

Сонька и штабс-капитан сидели в вагоне, оборудованном под уютную ресторацию на колесах, пили чай и вели негромкую беседу. От быстрой езда вагон довольно ощутимо покачивало, стаканы с остатками чая позвякивали на столике, на плотных занавесках мелькали тени.

Горелов был одет в светлый, ладно сидящий на нем костюм, и вид у него был элегантный, благородный. На Соньке, напротив, было темно-красное платье, которое выгодно оттеняли богатые украшения, к коим у Соньки было особое расположение.

— А за что тебя разжаловали? — взглянула девушка на штабс-капитана.

— За драку. Дал в морду генералу.

— Генералу?

— Был у нас такой генерал Дормидонтов. Знаешь, чего он делал? Мы ведь лазили по горам за этими чеченами, грязные все, как черти, в пыли, измотанные, а он вдруг приезжает — чистенький такой, отглаженный, непременно благоухающий французским парфюмом. Проходит вдоль строя, выбирает, смотрит в глаза, затем плюет на сапог.

— Зачем?

— Сапог в его представлении должен всегда блестеть. И ежели слюна скатывается на сапоге в серые комочки — он сразу в морду. Без раздумий. Вот я ему и ответил.

Сонька рассмеялась.

— Хорошо ответил?

— Так и рухнул оземь, — тоже улыбнулся Горелов. — С тех пор я стал мечтать об генеральском мундире.

— Хочется плюнуть на чужой сапог?

— Хочется, дочка. Только вот вряд ли получится. Мундир-то ворованный. Да и надевать его сейчас совсем не безопасно.

Оба посмеялись.

— Жена правда ушла?

— Жена ушла, дети устыдились. А чего им с таким делать? Я ведь сразу после изгнания отчаянно пить начал. Без армии я не человек. Писал многократно прошения о восстановлении, даже на имя государя писули отправлял — без толку. Видать, дружки Дормидонтова засели на всех этажах, отказные под копирку так и строчили.

Штабс-капитан отхлебнул чаю, помолчал, улыбнулся:

— Зато теперь я в полном ажуре. Не пью, еду по железке первым классом, да еще дочку обнаружил. И не какую-нибудь, а Соньку Золотую Ручку.

Он растроганно взял руку Соньки, приник к ней губами.

В вагон вошел рослый плечистый детина, московский вор Ванька Лошадь, прошествовал к их столику и склонился к Соньке.

— По вагонам идет шмон, — сообщил он негромко. — Похоже, ищут тебя, Сонька.

— С чего взял?

— Народ передает, что интересуются известной аферисткой, — вор свойски улыбнулся. — А кто у нас известная аферистка?

— Передай товарищам, чтоб не беспокоились, — улыбнулась в ответ девушка. — Документы у нас правильные, совесть чистая, нервы крепкие.

— Они уже в соседнем вагоне.

— Ступай с богом, Ваня, и ни о чем не думай.

Вор удалился, штабс-капитан напряженно усмехнулся:

— Вычислят тебя — загребут и меня. Чего будем делать, дочь?

— Будем продолжать беседу, папенька. Ты хоть знаешь, куда мы едем?

— Не знаю. Куда?

— В Одессу, в теплый и веселый город.

— Там ведь море?

— Там море, там красивые женщины и галантные мужчины.

— Знаешь, доченька, я ведь никогда не купался в море, — признался штабс-капитан. — Даже живьем его не видел. Только на картинках.

— Увидишь. Все увидишь. И непременно искупаешься.

В сопровождении начальства поезда в ресторан втиснулись трое полицейских во главе со старшим по званию, грузным, одышливым.

Сонька, сидя вполоборота, видела, как они подошли к ближнему от входа столику, за которым сидели две молоденькие дамочки, попросили предъявить документы. Одна из дамочек стала довольно шумно возмущаться, однако полицейский все-таки добился своего, и дамочки по очереди извлекли требуемые бумаги. Полицейский откланялся и направился к следующему столику.

— Папенька французский знает? — с приклеенной улыбкой спросила Сонька.

— Чей папенька? — не понял штабс-капитан.

— Ты французский знаешь?

— Знаю. Весьма недурственно.

— Русский забудь, понимаешь только французский, — быстро сообщила воровка, видя, что полицейские уже закончили с соседним столиком.

— Здравия желаю, господа, — приложил ладонь к козырьку главный полицейский, подойдя к ним. — Проверка документов. Прошу предъявить паспорта.

— Конечно, пожалуйста. — Сонька немедленно открыла сумочку, бросила штабс-капитану по-французски: — Покажи, папочка, паспорт. Господин полицейский желает его посмотреть.

— А в чем дело? — с некоторым возмущением спросил тот.

— Видимо, кого-то ловят. — Девушка достала паспорт, подняла наивные глаза на полицмейстера, спросила по-русски, но с акцентом: — Вы кого-то ловите?

Тот не ответил, полистал документ, вслух прочитал:

— Анна Дюбуа…

— Он что, в чем-то тебя подозревает? — снова включился в игру штабс-капитан, изложив свою претензию на хорошем французском.

— Нет, папочка, — улыбнулась Сонька, — он просто проверяет документы.

— Чего он? — нахмурился полицмейстер.

— Не понимает ваших действий.

— Сейчас поймет. — Офицер взял паспорт штабс-капитана, прочитал: — Андре Дюбуа… Отец, что ли?

— Да, мой папа. К сожалению, он не говорит по-русски.

— Почему?

— Не знаю… — смутилась от такого вопроса мадемуазель. — Видимо, еще не успел выучить.

— Русский надо знать! — твердо заявил полицейский. — Это главный язык человечества!

— Да, мы знаем. Поэтому мы и приехали в Россию.

— Ну да, — недовольно буркнул полицмейстер. — Приехали в Россию, а катитесь в Одессу. Одесса, господа, не Россия!

— Почему?

— Потому что Россия — это поля, леса, народ! Простор! — Полицейский широко повел руками, и перед самым носом девушки сверкнули серебряные часы, выглядывающие из карманчика сюртука. — А Одесса — воры да евреи.

— А я немножко еврейка, — виновато сказала Сонька.

— Напрасно. Такая красивая — и вдруг еврейка, — вздохнул страж закона и посоветовал: — Но вы, хоть и еврейка, будьте в Одессе поосторожней. Особенно ваш папашка-француз, мадемуазель. Обчистят как липку.

— Что сказал господин полицейский? — спросил по-французски штабс-капитан.

— Он сказал, чтоб мы были в Одессе поосторожней. Там очень много воров, — ответила с улыбкой Сонька и, повернувшись к полицмейстеру, кокетливо заглянула ему в глаза: — А кого вы все-таки ловите, господин полицейский?

— Ух, бестия! — шутливо погрозил ей тот. — Мертвого уговоришь! — Он нагнулся к Соньке и громким шепотом сообщил: — Некую Соньку Золотую Ручку.

— Она кто? Воровка? — испугалась девушка, ловко выдернув часы из карманчика полицмейстера.

— Не то слово! Аферистка! Знаменитость во всем мире! — Он приложил палец к губам и вместе со свитой двинулся дальше.

Сонька подмигнула Горелову, положила руку на столик, разжала кулак. На ладони лежали серебряные часы полицмейстера. Девушку и штабс-капитана стал душить смех. Они отворачивались, зажимали рты и никак не могли успокоиться.

Одесса встречала хорошей погодой, невероятным бедламом, шумом и толкотней.

Как только Сонька и штабс-капитан вышли из вагона, к ним тут же подрулил невысокого роста господин со сплющенным носом и произнес с одесским прононсом:

— Добро пожаловать в наш славный город, господа. Я не ошибся?

— Не знаю, — пожала плечами Сонька, улыбаясь.

— Мадам Сонька?

Она протянула ему руку, кивнула на штабс-капитана:

— Папочка.

— Догадываюсь. — И представился: — Семен Гохштейн. А по-одесски — Сема Курносый. — Он поманил пальцем носильщика, распорядился: — Выгружай вещи господ. Только так — я еще не моргнул, а они уже здесь!

— О чем разговор, Сема? — развел руками тот.

Пока носильщик выносил вещи из вагона, Сонька осмотрелась, увидела поодаль трех воров и среди них — Ваньку Лошадь. Они не уходили, отслеживали встречу.

Носильщик подхватил чемоданы и заспешил на выход.

— Эй, биндюжник! — крикнул ему вслед Сема Курносый. — Не так бегом! Я все ж таки с дамой!

— Что вы говорите? — развеселился носильщик. — А я как-то не заметил!

Сема уверенно зашагал впереди, расталкивая народ, следом за ним пробирались Сонька и штабс-капитан, а носильщик с грузом еле поспевал за ними.

Повозок на привокзальной площади было достаточно, но прибывшие разбирали их быстро, скандаля по-одесски — без злобы, но с криками.

Высокую гостью ждала персональная карета, белоснежная, с двумя гарцующими жеребцами.

— Дочь, это весьма высокий прием, — с гордостью отметил штабс-капитан. — Тебя здесь встречают, как королеву.

— Молодец папашка! — Сема сиял от счастья. — Мадам Соня, Одесса ждет вас. И Матвей Абрамыч прислал за вами свой личный выездной экипаж.

— Матвей Абрамыч это кто? — не поняла гостья, любуясь каретой и лошадьми.

— О боже! — воскликнул одессит. — Какое счастье, что он этого не слышит. — И повернулся к носильщику: — Скажи, мой хороший, кто такой у нас Матвей Абрамыч?

— Мотя Бессарабский? — переспросил тот, после чего закатил глаза и беспомощно развел руками.

— Вы видели, что ответил этот биндюжник? — Сема был доволен. — У нас есть Одесса и есть Матвей Абрамыч. Не будет Моти Бессарабского — погибнет Одесса. Запомни это. Соня!

— Надеюсь, я его увижу, — сказала девушка.

— Нет, мадам! Это Мотя вас увидит. А вы будете просто сидеть и не верить своим ушам. Потому что каждое слово Моти — это бриллиант!

Пока носильщик забрасывал вещи на верх кареты, Сема заметил, что к ним направляются московские воры — Ванька Лошадь с двумя товарищами. Он быстро покинул Соньку и штабс-капитана, двинулся москвичам навстречу.

— Ну что? — повернулась Сонька к Горелову.

— Что? — переспросил задумчиво тот. — То, что ты теперь, доченька, на прицеле не только у полиции, но и у воров.

Она усмехнулась:

— Ничего, выкрутимся.

Сема о чем-то бегло переговорил с незнакомым Соньке московским вором Карманом и вернулся обратно.

— Кто это? — спросила Сонька.

Сема громко заржал:

— Будто не знаешь! Товар отправили, товар приняли.

Гостиница «Красная» располагалась в самом центре города. Сонька стояла возле окна, задумчиво наблюдала протекающую за окнами одесскую жизнь.

Шумел по-южному нарядный и неторопливый народ; продавцы фруктов, тряпья и иноземных поделок расхаживали с лотками по улицам, предлагая свой товар; в уличных ресторанчиках сидели одесситы, громко хохотали, обсуждали последние сплетни и новости.

Дом легендарного Моти Бессарабского ничем особенным снаружи не отличался, разве что размерами — он занимал целый двор. Здесь была голубятня, винные погреба, своя продуктовая лавка, конюшня на десяток лошадей. Высоченный забор скрывал дом от глаз посторонних.

Легкая пролетка остановилась у ворот, на землю сначала спрыгнул Сема, подал руку Соньке. Последним из пролетки выбрался штабс-капитан Горелов. Все вместе они направились к воротам.

Сема подергал за веревку звонка на калитке, из нее выглянул здоровенный бугай, окинул беглым взглядом прибывших, узнал Сему и без слов впустил их во двор. Он проводил гостей до парадного входа. Сема дернул за дверную щеколду — дверь оказалась открытой. Втроем они прошли в огромный холл, плавно перетекавший в просторную гостиную, частично заставленную мебелью. Сам Мотя — большеголовый, кучерявый — сидел в высоком кресле, обитом темно-красным бархатом. Он был одет в белую сорочку навыпуск.

Он веселыми глазами посмотрел на вошедших, но подниматься не стал — ждал, когда те подойдут. С откровенным интересом рассматривал девушку.

— Вот эта босячка и есть та самая Сонька Золотая Ручка, о которой трындит вся кацапия? — спросил он.

Сонька остановилась в шаге от вора, улыбнулась:

— А этот босяк и есть тот самый Мотя Бессарабский, о котором трындит вся Одесса?

Вор повернул голову к Семе:

— Послушай, Сема. Кто обучил эту дамочку нашей мове?

— Клянусь, Матвей Абрамыч, только не я.

— Я не о тебе, идиот. О чем ты можешь научить, если сам с детства малограмотный! Если она с Одессы, то почему я ни разу не встречал это явно не славянское личико на Дерибасовской? И что это за пожилой фраер рядом с ней?

Штабс-капитан пожелал было ответить, но Сема опередил его:

— Ейный папашка, Матвей Абрамыч.

— Похож на дочку, как турецкий султан на дядю Мойшу. Или из полицеймахеров, или из портянщиков.

— Зачем звал, Мотя? — прервала его Сонька. — По делу или просто так побазарить?

Мотя окинул ее с ног до головы насмешливым взглядом.

— Будем базарить. Хоть по делу, хоть так. Зачем явилась в Одессу, мадам Сонька, да еще с этим беглым каторжанином?

Штабс-капитан от обиды напрягся, даже сделал шаг вперед, но Сонька придержала его.

— Нервный он у тебя… — засмеялся вор. — Так зачем прикатила, подруга?

— Тебя повидать.

— Повидала? Сделай Моте ручкой — и обратный паровоз уже стоит под парами.

— А если задержусь?

— Если задержишься, то я имею вам, мисс Сонька, кое-что сказать. — Мотя дотянулся до курительной трубки, сделал пару затяжек. — Первое. Воруй так, чтоб ни одно полицейское мурло не сунулось в твои забавы. Иначе в моем хозяйстве начнутся невеселые проблемы. И второе. От каждой цацки, которую своруешь, будешь давать мне процент. В помощь пострадавшим.

Теперь рассмеялась уже Сонька:

— Ты мне нравишься, Мотя.

— Предлагаешь как бы подумать о возможной семейной жизни? — хитро посмотрел на нее вор.

— Нет, предлагаю подумать о помощи всем ворам — и твоим, и остальным.

— Слыхал о твоей затее. Российский общак, да?

— А чем твои воры лучше других?

Матвей Абрамыч помолчал, думая о чем-то, шлепнул жирными губами:

— Вот что, мадам. Будешь лезть на дерево, чтоб оказаться над Мотей, подумай о жопе. Чтоб часом не поцарапать. Ты, Сонька, уехала-приехала, а я на всю жизнь тут. Покумекай об этом.

Сонька и одетый в генеральский мундир Горелов сидели в помпезном ресторане при гостинице, не спеша поглощали вкусное быстро тающее мороженое. Сонька, чтобы не вертеть головой, достала из сумочки зеркальце и принялась вроде бы поправлять прическу, но больше старалась рассматривать находящихся в ресторане клиентов. Отдыхающих здесь было довольно много, но никто особого внимания не привлекал.

Вдруг Сонька увидела внимательно наблюдающего за ними молодого черноволосого господина в легком белом костюме, несколько манерного, но чертовски красивого. Она спрятала зеркальце, негромко приказала штабс-капитану:

— Сходи-ка на полчаса в номер, папенька. Тут наблюдается клиент, с которым мне хотелось бы побеседовать… — и совсем тихо добавила: — На выходе посторожи. Мне кажется, клиент из наших, из марвихеров.

— Это который?

— Молоденький, в белом костюме.

Горелов бросил взгляд по залу, нашел указанного господина, поинтересовался:

— Что я обязан проделать, дочь?

— Перехвати его в вестибюле. Думаю, он непременно в чем-нибудь облегчит меня.

«Папенька» понятливо кивнул, поднялся, громко и сурово предупредил девушку:

— Смотри, дочь! Народишко здесь ушлый, вороватый, чтоб не случилось чего! А я часок посплю в нумерах. — И с прямой по-генеральски спиной не спеша удалился.

Сонька поставила свою серебристую сумочку на освободившийся стул, не успела поднести чашечку с кофием ко рту, как рядом оказался тот самый молодой господин.

— Преогромное пардон, мадам, — с очевидным южным акцентом произнес он. — Не возражаете, если я причалю к вам на пару минут?

Сонька измерила его снисходительным взглядом, пожала плечами.

— Попробуйте.

— Папочка? — кивнул молодой человек вслед ушедшему штабс-капитану.

— С чего вы взяли?

— Из собственных ушей, — засмеялся молодой человек. — Генерал гаркнул так, будто не в ресторане, а на плацу.

— Прошу не комментировать действия моего отца, — сухо попросила Сонька.

— Извиняюсь, больше не буду. А то не дай бог пристрелит! — Снова засмеялся, протянул руку: — Володя Кочубчик.

Сонька некоторое время изучала длинные пальцы Владимира с двумя довольно простоватыми кольцами, не спеша, положила свою ладонь в его руку.

— Софья.

Молодой человек смотрел прямо ей в глаза.

— Не русская?

— Вас это беспокоит?

— Интересует. Вдруг сегодня влюблюсь, а вы уже завтра съедете.

Она с интригой улыбнулась.

— Нет, завтра я еще не съеду. А вы кто, Володя Кочубчик?

— Неродной сын миллионера и родной сын прачки, — ухмыльнулся тот. — Похоже?

Сонька прошлась взглядом по лицу парня, оно было завораживающе красиво: большие черные глаза, крупный алый рот, сильный подбородок. Девушка с трудом отвела от него взгляд, неожиданно произнесла:

— Вы мне нравитесь, неродной сын миллионера и прачки. В вас есть порода.

— В Одессе все с породой, — продолжал веселиться Кочубчик. — Кто без породы, того в море!

Воровка поймала быстрый взгляд молодого человека, упавший на ее сумочку.

— Вы часто бываете в этом ресторане?

— В других часто, но этот — любимый. — Володя непринужденно пересел на стул, на котором находилась сумочка Соньки. — Смотрите, дамочка, какая интересная жизнь протекает за этим окном! Знаменитая улица Дерибасовская всего в двух шагах от вашей изумительной и любимой в народе гостиницы. Если же вы хотите оказаться возле памятника Ришелье, то это вообще не проблема…

Сонька видела, как Кочубчик, продолжая азартно рассказывать про Одессу, профессионально открыл сумочку, вытащил оттуда кошелек, брошку, браслет и сунул все в карман.

— …Вы берете пролеточку, изящно садитесь в нее, и вас с ветерком несут прямо к памятнику. А там море, там причал, там настоящая одесская жизнь!

Молодой человек снова пристально посмотрел в глаза девушки, грудным играющим голосом проворковал:

— Когда прелестная мадам желает окунуться в страсть огня, любви и печали?

Сонька улыбнулась, коснулась его руки.

— Ступайте. Я непременно вас найду, Володя.

Кочубчик поднялся, довольно галантно поцеловал руку, хотел было двинуться к выходу, но Сонька придержала его.

— Если на выходе вы увидите моего папеньку-генерала, не обескуражьтесь. Он непременно вам сообщит кое-что интересное.

«Генерал» стоял неподалеку от гостиничной конторки, листал газеты и журналы, выставленные здесь для гостей. Увидев быстро выходящего из ресторана Кочубчика, он отложил газету, двинулся ему наперерез.

— Простите, уважаемый господин. Вы ничего не забыли в зале?

— В каком зале? — удивился тот.

— В ресторанном. — Горелов крепко взял Володю за руку. — Прошу вас вернуться обратно.

Кочубчик дернулся.

— Генерал, что за шуточки? Вы, наверно, с кем-то меня спутали.

— Вы только что сидели с моей дочерью и забыли поцеловать ей руку.

— Я поцеловал.

— Недостаточно. Она недовольна! — Штабс-капитан свойски улыбнулся, показал глазами на усатого полицейского, дежурившего здесь. — Прошу вас, господин хороший, иначе придется звать на помощь городового.

Сонька с улыбкой наблюдала, как к ее столу направлялся Кочубчик в сопровождении Горелова. Она кивнула на стул, когда тот приблизился вплотную.

Володя сел и вопросительно посмотрел на девушку:

— Разве я вам не поцеловал ручку на прощанье?

— Поцеловал. Но я хочу еще.

— Не понял. Издеваетесь, что ли, мадам? — возмутился парень.

— Вам не нравится целовать женщине ручку? — удивилась она.

— Целуй, — толкнул его в плечо «папенька». — Раз дочка просит, целуй.

Тот взял Сонькину руку, поцеловал.

— Славный мальчик, — тихо произнесла она и попросила: — А теперь выложи на стол то, что украл.

Кочубчик вспыхнул, но все-таки шепотом стал отпираться:

— Ничего не крал! Это наговор! Зовите полицию!

— Позову, — кивнула девушка. — Тебе это надо? — И опять же с улыбкой велела: — Украл — верни. Нехорошо воровать у своих.

— Свои — это кто?

— Свои — это я.

— Я вас понял. — Володя рассмеялся. — Хотел тикать, не вышло. — Неожиданно поинтересовался: — А вы кто, мадам?

Она помолчала, интригующе взглянула на штабс-капитана, неожиданно выложила:

— Сонька… Сонька Золотая Ручка.

Володя ошалело уставился на девушку:

— Ты — Сонька? Брешешь!

Она молчала, с улыбкой смотрела на красивого парня.

— Не верю. Чтоб Сонька — в Одессе? Не, брехня… Ты, говорят, все больше по заграницам да в Кацапии — Питере, в Москве.

— Доставай ворованное.

— Надо же… У самой Соньки спер… — Кочубчик послушно вынул из кармана кошелек, брошь, браслет. — Вроде все.

Сонька не сводила с него восхищенного взгляда.

— Все! — со злостью выкрикнул Володя. — Чего еще хочешь от меня?

— Хочу, чтобы отправился сейчас со мной.

— Куда?

— Покажешь свою Одессу, — ответила Сонька и поднялась. — Пошли, Кочубчик.

Сонька и новый ее знакомый одесский вор Володя Кочубчик прогуливались по набережной. Он о чем-то рассказывал гостье, показывал на море, на корабли, пришвартованные у причала. Ветер полоскал длинные волосы Соньки, она с нежностью заглядывала в глаза Кочубчика, по делу и без дела хохотала, подносила к своему лицу его узкую, по-женски утонченную ладонь.

Сонька и Кочубчик лежали на широкой постели в гостиничном номере Соньки. Воровка, опершись на локоть, влюбленно смотрела на парня, нежно гладила его по волосам, по лицу, по губам.

— Красивый.

— Все бабы так говорят, — ответил Володя.

— Сколько тебе лет?

— Много. Уже восемнадцать… А тебе?

— Мне? — Сонька усмехнулась. — Мне больше.

— Сколько?

— Больше… У меня уже две дочери.

Кочубчик даже приподнялся:

— Старуха, что ли?

— Не совсем, — воровка поцеловала его. — Хотя для тебя, может, и старуха. Давно воруешь?

— Даже не помню. Лет с семи, наверно.

— Отец с матерью тоже воровали?

— Не-е… Померли. Утопили их. А до этого жили богато. Лавка была своя, дом. И фамилия у меня была хорошая — Бромберг.

— Хорошая. Владимир Бромберг.

— Не-е, не Владимир. Отец с мамкой почему-то назвали меня Вольфом. Все одно, что собаку какую-нибудь или волка. Сам себя переиначил в Володю.

Сонька какое-то время печально любовалась им, произнесла:

— Плохо, что ты вор.

— Это как? — удивился Володя.

— Я — воровка, ты — вор. Нехорошо.

— Разве вор — это плохо? Мне, к примеру, нравится быть вором.

Воровка села, посмотрела ему в лицо.

— Со мной такого еще не было, Володя. Я влюбилась.

— А раньше что, ни в кого не влюблялась?

— Раньше было другое.

— А я все время влюбляюсь! Как увижу красивую, так и влюбляюсь. По десять раз на дню могу!

— Нет… Я как увидела тебя, поняла — все. Поняла, что встретила того, кого всю жизнь искала. И никому тебя не отдам!

Володя отодвинулся от нее.

— Сонька, ты чего? Совсем, что ли? Ты ж старая для меня!

Она проглотила оскорбление, тихо промолвила:

— Ничего, привыкнешь. Привыкнешь и тоже полюбишь. Я сделаю все, чтоб так было. Я буду любить тебя. Буду ради тебя жить. Ты мой единственный и желанный! — Сонька принялась страстно целовать молодое сильное тело.

В предвечернее время Сонька прогуливалась по Дерибасовской.

Шла в отдыхающей толпе, иногда останавливалась возле витрин магазинов, любовалась модной одеждой, украшениями в витринах ювелирных лавок, глазела на танцующих цыганят, выпрашивающих деньги.

Вечернее время в Одессе — это чтобы себя показать и на других пальцем потыкать.

Она заметила ярко освещенный кафешантан, через окно понаблюдала за танцующей азиатской красавицей, перед которой млел сплошь мужской зал.

И тут Сонька вдруг увидела, что больше всего дурел перед дивной красоткой ее возлюбленный Володя Кочубчик. Он вскакивал из-за стола, что-то орал, подбегал к танцовщице, падал на колени, целовал ей руки, совал под подол платья мятые купюры. Сонька осатанела.

Не помня себя, она ринулась в кафешантан.

Растолкав мужиков у входа, она на мгновение замерла посередине зала, наблюдая за танцовщицей и Кочубчиком, а потом вдруг рванулась на сцену.

— Сука паршивая!.. Шваль!.. Дешевка!

Озверев, она вцепилась в танцовщицу, стала бить ее ногами и царапать лицо, пытаясь стащить со сцены.

— Убью гадину!

Пораженный Кочубчик в первый момент онемел, затем бросился на помощь красотке.

— Сонька!.. Мама! — орал он. — Сбрендила, что ли? Сгинь, зараза!

Обезумевшая воровка тут же вцепилась в парня и начала лупить и его, не отпуская девицу.

В драку вмешались мужики. Они дружно скрутили Соньку и поволокли ее к выходу. Кочубчик, размахивая руками, что-то орал вслед, танцовщица рыдала, а мужики дотащили наглую воровку до дверей и силой вытолкнули на улицу.

От сильного толчка Сонька едва не распласталась на мостовой, вызвав живой интерес гуляющих. Она поднялась, поправила платье, оглянулась на кафешантан, ругнулась и поплелась прочь, давя в себе рыдания.

Было раннее утро. Сонька, одетая в длинный цветастый халат, покинула свой номер и пошла вдоль гостиничных дверей. По ходу аккуратно нажимала на дверные ручки, но все комнаты были заперты. Казалось, что утренняя охота ничем не закончится.

В самом конце коридора дверь неожиданно поддалась, и воровка проскользнула в номер.

В прихожей горел свет. Сонька тихонько прикрыла дверь и, касаясь висков с гримасой боли, проследовала в глубину номера. Из спальни доносился негромкий мужской храп.

Девушка, по-прежнему потирая виски, зажгла в ванной свет, взглянула на себя в зеркало, осталась довольна увиденным и прислушалась к тишине в номере. Сонька проследовала в спальню, увидела в утреннем полумраке спящего на просторной постели господина. Она открыла платяной шкаф и стала обследовать карманы висевшей там одежды. Извлекла бумажник с какими-то деньгами, сняла с галстука жемчужную заколку, принялась вынимать запонки из рукавов сорочки.

Неожиданно Сонька задела дверь шкафа — она громко стукнула, и шкаф заскрипел. Мужчина проснулся, удивленно уставился на ночную гостью. Воровка на миг замерла, но тут же нашлась и начала неспешно снимать с себя халат, ночную сорочку, не обращая внимания на хозяина номера.

— Мадам, вы кто? — не без испуга спросил мужчина.

Сонька вскрикнула, подхватила одежду, прижала ее к себе.

— А вы кто? Что вы делаете в моем номере?

— Какой это ваш номер? — Мужчина зажег свет и сел на постели. — Это мой номер! Что вы ищете в шкафу, мадам?

— Я переодевалась, — с трудом сдерживая слезы, сообщила Сонька. — Видимо, я перепутала номера. Какой это номер?

— Триста шестой, мадам.

— Боже… Кошмар. Простите меня. Конечно перепутала! Простите великодушно. У меня ужасно болит голова…

— При чем тут голова? Вы в моем номере! Да еще шарите в шкафу!

— Я перепутала. Ходила за врачом и случайно зашла не в свой номер. Стала раздеваться… Не будете же вы из-за этого вызывать полицию. — Сонька, держа пальцы у виска, набросила халат и быстро покинула чужой номер.

Кочубчик крепко спал, когда Сонька вернулась к себе. Она присела на постель, поцеловала спящего парня. Он недовольно поморщился, открыл глаза.

— Чего? Вышло что-нибудь?

— Вот, — показала Сонька добычу. — Но придется отсюда срочно съехать.

— Прямо сейчас?

— Лучше сейчас, пока господин из того номера не проснулся.

— Черт… — Кочубчик был недоволен. — А не могла как-нибудь поаккуратнее?

Она снова поцеловала его.

— Не сердись, дорогой. Зато теперь ты можешь некоторое время не работать.

— Конечно, меня жалеть надо. Я ведь сирота.

Было обеденное время, Сонька как раз покинула ресторан гостиницы и направилась к широкому маршу главной лестницы. Дорогу ей пересек штабс-капитан. Он был в штатском, вид у него был озабоченный.

— Доченька…

Она удивленно посмотрела на него:

— Что здесь делаешь?

— Тебя жду.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Но может случиться.

Сонька вопросительно посмотрела на «папеньку»:

— Ну?

— Мне он не нравится, — сглотнув, проговорил Горелов.

— Кто?

— Этот твой Володя.

— А почему он должен тебе нравиться? Главное, что нравится мне.

— Он гнилой, Соня.

Она молчала, неотрывно смотрела на штабс-капитана, и глаза ее медленно наливались злостью.

— Беги от него, дочка, — повторил тот. — Бежим вдвоем. Он доведет до беды.

— Ты кто такой? — спросила Сонька, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

— Я? — штабс-капитан растерялся. — Горелов… Твой папенька.

— Ты пьяница и прощелыга! И не тебе меня учить!

Она резко развернулась и пошла прочь. Горелов постоял какое-то время, глядя ей вслед, и поспешил за ней. Догнал, коснулся руки.

— Доченька, ты хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни?

— А мне все равно! Как появился, так и исчезнешь. И не смей больше делать мне замечания.

Штабс-капитан снова придержал ее:

— Я не уйду, я буду рядом с тобой. Даже тогда, когда тебе совсем станет худо. Знай это, доченька. — Он повернулся и медленно побрел к выходу из гостиницы.

Сонька подумала о чем-то, потом попросила:

— Разыщи Володю, скажи, что я его жду. Очень жду.

В выход ной полдень улица Дерибасовская просто-таки кишела публикой. Казалось, вся Одесса вышла показать себя и пообсуждать других.

В этом потоке вышагивала Сонька под ручку с Кочубчиком. Володя явно чувствовал себя некомфортно, пытался избавиться от Сонькиных нежностей, но она не отпускала его, улыбаясь с каким-то бабьим садизмом.

— Да не ходил я ни с одной девкой вот так! — злился парень. — Как на привязи!

— Ни с кем не ходил, со мной пойдешь.

— Ну, Сонь…

— Иди и молчи.

В какой-то момент к ним подвалил золотозубый местный блатной, увидел Володьку под ручку с незнакомой ему девахой и заржал:

— Вовка, ты это с кем? Что за шмару подцепил?

Сонька от такого обращения даже остолбенела:

— Это я — шмара?

— Ой, о чем ви говорите? — тут же нашелся блатной. — Куколка! Где ты, Вова, виковирял такую куколку?

— Выковыривают знаешь что? — надвинулся на него Кочубчик.

— Кто ж не знает, Вова? — Одессит был явно навеселе. — Козявки! Из носа! Противные выковыривают козявки! — Причем буква «ы» у него упорно выходила как «и».

— По-твоему, я — противная козявка? — не отступала Сонька.

— Ой, нет, что ви! — Блатной был уже не рад, что влип. — Ви самая лучшая в мире козявка!

— Моя дама — лучшая в мире козявка?! — Володя взял его за грудки.

— Послушай, Вова, только не надо меня душить. — Дернулся блатной. — Мне это не интересно.

— Значит, я шмара, козявка… Кто еще? — напирала с другой стороны Сонька.

— Принцесса! Королева! Графиня! Цыпа! Только оставьте меня в покое, барышня. Что ви от меня хотите? Топайте своей дорогой, как топали до этого.

Неожиданно Кочубчик вытащил из кармана нож с узким лезвием, приставил его к животу одессита и процедил:

— Сейчас же, козлодой, извинись перед дамой.

Тот испуганно замер, не желая напороться на нож, и пробормотал:

— Кто ж возражает, Вова? — Он улыбнулся Соньке: — Извините, дамочка. Вы своей красотой затмили не только всех одесских женщин, но даже небесное светило, которое, кажется, именуется солнцем. — Одессит увидел, что Володя убрал нож, облегченно пожал плечами. — Боже, что за народ в этом городе? — И торопливо ушел.

Сонька рассмеялась, нежно обняла Кочубчика:

— Спасибо, любимый. Ты поступил как мужчина.

Тот снисходительно отмахнулся:

— Ой, не надо меня смешить! Это ж Одесса-мама!

— Как? Мама?! — возмутилась воровка.

— Есть претензии? — не понял Кочубчик.

— Нет, мне нравится, — подумав, согласилась Сонька и повторила: — Мама…

— Значит, окончательно будешь мамой… При встрече с подобным фраером — будь я не одесситом, а каким-нибудь придурковатым москалем — я, мама, от страха в один момент наложил бы в свои шикарные штаны.

Сонька весело и счастливо рассмеялась:

— Смешные вы здесь все.

— Веселые, — уточнил Кочубчик. — Только запомни, мама, они все делают весело: любят, ругаются, воруют, обманывают, предают, убивают.

— Ты знаешь Мотю Бессарабского?

— Лично нет. Но так знаю. У тебя к нему интерес?

— Я была у него.

— Зачем, мама?

— Позвал.

Володя помолчал, почему-то оглянулся:

— Видать, Мотя не очень лыхает, что ты появилась в этих краях.

Они пошли дальше и притормозили возле толпы зевак, наблюдавшей за дрессировщиком с шимпанзе: обезьяна прыгала, вертелась, кувыркалась, влезала на дерево и раскачивалась на ветках. Но больше всего одесситов забавляло то, как ловко и профессионально она шмонала народ. Шимпанзе цеплялась за одежду очередной жертвы, пристально и довольно долго заглядывала ей в глаза и в этот момент вытаскивала из карманов гражданина все, что там лежало, — бумажник, ключи, носовой платок или табак. Все украденное немедленно возвращалось хозяину, и обезьяна, получив из рук дрессировщика банан в качестве награды, принималась за новые штучки. Народ от души хохотал, и каждый стремился испробовать себя в качестве жертвы.

Сонька и Кочубчик некоторое время наблюдали за ловким аттракционом, затем Сонька попросила Володю:

— Передай артисту мою гостиничную визитку.

— Зачем? — удивился тот. — Этот придурок уже полгода дурачит публику.

— Пусть придет. У меня к нему дело.

Возмущенный Володя немного помедлил, но все-таки проломился сквозь толпу, передал дрессировщику визитку, показав на воровку. Тот бросил взгляд на адрес гостиницы, на миг зазевался, и обезьяна немедленно, под общий смех, выхватила у него визитку и запихнула ее в рот. Дрессировщик с трудом отобрал у зверюшки ее добычу, низко поклонился Соньке и на прощанье послал воздушный поцелуй.

— Фраер поганый, — недовольно проворчал Кочубчик.

Когда они отошли от толпы, Володя извлек из кармана несколько мятых денежек, с довольным смешком продемонстрировал их подружке.

— Щипнул. Будет на что поиграть вечером.

— Больше не делай этого, Вова, — попросила Сонька. — Попадешься — я не переживу. Лучше я буду рисковать.

— Как скажешь, мама.

Кочубчика дома не было. Сонька как раз находилась в ванной, где с помощью кремов приводила лицо в порядок, когда в дверь постучали.

— Войдите! — крикнула она.

В номере неловко возник дрессировщик со своей обезьянкой, галантно снял шляпу.

— Я не ошибся адресом?

Девушка торопливо промокнула лицо салфеткой и вышла навстречу гостю.

— Не ошиблись. — Протянула руку: — Меня зовут Софья.

— Кондратий Аверьев. — Дрессировщик коснулся губами пальцев девушки и придержал обезьянку, немедленно пожелавшую что-нибудь снять с хозяйки номера. — Марта, веди себя воспитанно. — Он достал из кармана сушеный банан, сунул в рот животному и поднял глаза на Соньку: — Я слушаю вас, мадемуазель.

— Я хочу купить вашу Марту.

Кондратий удивленно поднял брови:

— Мадемуазель, она не продается.

— А за большие деньги?

— За большие? — Дрессировщик задумался. — Если за очень большие, можно подумать. А зачем вам надо это беспокойное животное? Вы знаете, сколько с нею хлопот?

— Хорошо, я куплю ее у вас ровно на один месяц.

— Всего на месяц? То есть вы хотите вдоволь насытиться этой проказницей и вернуть обратно? — Кондратий насмешливо улыбался.

— Примерно так. Но до того как я куплю эту обезьянку, вы обязаны обучить ее кое-каким штучкам.

— Штучкам? Каким, например?

— Например… — Сонька подошла к столику, взяла одно из своих украшений, положила на диван. — Например, она должна сорвать с ожерелья вот этот камушек и проглотить его.

— Всего один камушек?

— Почему один? Можно несколько. Скажем, три или пять.

— Мадемуазель, — дрессировщик был крайне озадачен, — это опасно. Животное может умереть. У него немедленно случится заворот кишок!

— Не случится. Камушки будут быстро извлечены из желудка.

— Каким образом?

Сонька рассмеялась и повторила вопрос:

— Каким образом? Например, с помощью клизмочки.

Кондратий ровным счетом ничего не понимал, поэтому с его лица не сходило выражение крайнего удивления.

— Клизмочки?

— Да, клизмочки.

— Дорогая девушка, я встречал в этой жизни много сумасшедших, но такую, как вы, извините, встречаю впервые. Чего вы добьетесь, если Марта станет глотать ваши камушки? Это вас возбуждает?

— Послушайте, Кондратий, вы вчера выпили?

— Самую малость.

— Желаете опохмелиться?

— Если синьорина окажет такую любезность.

— Окажу.

Девушка достала из серванта бутылку рома, налила в рюмку.

— Вы спасли жизнь бедному артисту, — сглотнув слюну, произнес дрессировщик. Взял рюмку, некоторое время любовался темной жидкостью, затем выпил медленно и смачно. — Вот Кондратий и воскресает… — Он помолчал, переваривая теплую волну, благодарно улыбнулся хозяйке номера. — Готов к продолжению диалога. Итак, вы желаете, чтобы Марточка глотала камушки, и вы при этом гарантируете ей жизнь?

— Именно так.

— Хорошо, в таком случае обсудим детали. Камушки будут ваши?

— Нет, камушки будут не мои, — ответила Сонька.

Губернаторский клуб давал бал. Здесь собрался весь одесский аристократический бомонд. Мужчины были одеты в вечерние костюмы, дамы блистали друг перед другом изысканными платьями и дорогими украшениями.

На балконе играл оркестр, отдельные пары легко вальсировали или ходили в мазурке, другие присутствующие сбивались в отдельные группки, о чем-то вели беседы, хохотали над шутками, остротами.

Сонька, одетая в длинное белое платье, на котором переливались тончайшие украшения, неспешно передвигалась по залу в сопровождении штабс-капитана и Володи Кочубчика. На Горелове ладно сидел парадный генеральский костюм, Володя же прекрасно смотрелся в черном фраке с галстуком-бабочкой.

Официанты разносили шампанское. Дамы бросали любопытные взгляды на незнакомую богатую молодую даму, перешептывались.

В какой-то момент Сонька негромко бросила своим мужчинам:

— Оставьте меня на время. Посмотрите публику.

Те послушно растворились в толпе гостей, и к Соньке в тот же миг подрулил высокий немолодой мужчина.

— Простите, мадам…

— Мадемуазель, — поправила его Сонька.

— Молодой человек — не ваш муж?

— Со мною брат и отец.

— Еще раз простите, — сказал мужчина и представился: — Виктор Олиевский, банкир.

— Очень приятно, — сделала книксен Сонька, — Анна Дюбуа.

— Вы — француженка?

— А вы — одессит?

— Заметно?

— По произношению.

— Вас тоже выдает акцент, — улыбнулся банкир и спросил: — Не откажете в танце?

— С удовольствием.

Они пошли танцевать, причем Сонька послушно и элегантно подчинялась партнеру, за что получала его благодарные улыбки. Воровка обратила внимание на изящную брошь на галстуке банкира, на дорогие запонки и золотые часы.

Танец закончился, Олиевский взял под руку барышню и повел в гущу собравшихся.

— Я представлю вас, Анна, своим друзьям.

Пока они пробирались сквозь толпу, Сонька успела ловко выудить часы из кармана банкира и бросила их в свою коралловую сумочку.

Друзьями Виктора оказалась шумная компания из десятка мужчин и женщин, которые встретили пару бурно, едва ли не восторженно.

— Виктор! — заорал один из мужчин. — Ты подцепил самую красивую женщину бала!

— Что значит «подцепил»? — фыркнула его жена. — Какие слова ты употребляешь, Боря?!

— А потом что значит — самую красивую?! — поддержала ее вторая женщина. — Получается, что остальные — некрасивые? Что за хохма, Боря?

— Шутка! Это шутка, девочки! — пытался оправдаться тот.

— Шутка, что я красивая? — шутливо обиделась Сонька.

— Бабы, вы чего? С вас можно сойти с ума!

— Все самые красивые! Все! — поднял руки Виктор и громко позвал: — Официант! Шампанское!

Беглым взглядом Сонька оценила возможную добычу на платьях дам и протиснулась в самый центр, чтобы можно было прикоснуться к каждой из них.

Штабс-капитан и Володя Кочубчик толкались в праздничной толпе, высматривая украшения на дамах и мужчинах, молодой человек умудрился пару раз все-таки забраться в чужой карман, вытащив оттуда пару портсигаров.

Принесли шампанское, компания разобрала бокалы. Потянулись друг к другу, чтобы чокнуться. Сонька тоже протянула полный бокал, она смеялась, вертела головой и вдруг на мгновение замерла от неожиданности. Нет, она не могла ошибиться, это был пан Тобольский. Он тоже смотрел в ее сторону и нежно улыбался.

Сонька, продолжая очаровательно улыбаться, старалась дотянуться фужером до каждой из дам, плотно касаясь их одежды и сумочек, моментально воруя все, что попадало в руки.

— Как зовут очаровательную даму? — пытался перекричать всех Борис, мужчина, который назвал ее самой красивой. — Ваше имя, мадам!

— Боря, ты чего? Скромнее! У тебя жена рядом! — смеялся Виктор.

— Она привыкла… Ваше имя, мисс!

— Анна! Анна Дюбуа!

— О, Франция! Европа! Вы действительно француженка?

— Не похожа? — улыбалась Сонька.

— Похожа, женщина! На мою знакомую, которая тоже выдавала себя за француженку, а потом оказалось, что она обычная цыганка! Да еще воровка! — поддела ее жена Бориса.

Компания взорвалась от хохота.

— Хорошие у вас знакомые, — не осталась в долгу Сонька и сказала Виктору: — Хочу танцевать.

С трудом протиснувшись мимо дамы, которая так нелюбезно высказалась, Сонька с особой злостью сорвала с ее платья бриллиантовую брошь, опустила в сумочку и растворилась среди танцующих.

Танцуя, она несколько раз оглядывалась и каждый раз натыкалась взглядом на пана Тобольского.

Горелов танцевал с какой-то немолодой полной дамой, Кочубчик тоже с кем-то мило флиртовал, хотя оба не сводили внимательных глаз с подопечной. Сонька чему-то смеялась, шутя отталкивала излишне настойчивого ухажера, но после нескольких кругов танца резко остановилась и неожиданно пожаловалась банкиру:

— Что-то мне нехорошо… Проводите меня к отцу и брату.

— Может, нужен доктор?

— Пока не стоит. Проводите, прошу.

Взволнованный Виктор взял ее под локоть, стал проталкиваться к штабс-капитану и Кочубчику.

— Благодарю, — слабо улыбнулась она ему. — Если будет надо, я вас позову.

— Буду рад помочь, мадам.

— Мадемуазель.

— Простите, мадемуазель.

Банкир удалился, Сонька быстро сообщила товарищам:

— Взяла много, надо уходить. Сейчас мне станет плохо, сразу же вызывайте доктора.

Те не успели даже толком среагировать, как Сонька побледнела и стала медленно опускаться на пол.

— Помогите… Мне плохо.

Ее ноги подкосились, Володя не успел подхватить Соньку. Народ вокруг ахнул и расступился.

Кто-то закричал:

— Доктора! Срочно доктора! Женщине плохо!

Толпа сгрудилась вокруг упавшей дамы, сразу несколько человек принялись обмахивать ее веерами. К Соньке протолкался банкир Олиевский, крикнул ближайшему официанту:

— Чего стоишь, галета?! Карету подавай! В госпиталь девушку!

Тот мигом ринулся выполнять указание.

Штабс-капитан и Кочубчик, держа Соньку под руки, вывели ее в сопровождении сочувствующих к парадному подъезду, и девушка слабым голосом попросила:

— Папочка, не надо в госпиталь… Домой.

Виктор-банкир, не отстающий от барышни, попытался переубедить ее:

— Только в госпиталь, мадам. В Одессе отличные доктора! Потребуйте доктора Фейнгольца, лучше не бывает! Я лично позвоню ему, это мой друг!

Она благодарно улыбнулась:

— Благодарю вас, Виктор… Вы — мечта. Надеюсь, мы еще увидимся, — и снова попросила Горелова: — Домой.

— Эй, халоимщик! Срочно подавай карету! — Кочубчик бросился к свободным повозкам, и уже через минуту Сонька с помощью мужчин садилась в поданную карету. В толпе поодаль снова мелькнуло лицо Тобольского.

Карета мчалась по ночным неровным и извилистым улочкам города, слева и справа проносились глинобитные дома, вдали серебристо мерцало море.

Все трое — Сонька, штабс-капитан и Кочубчик — какое-то время молчали, пока первым не заговорил Володя:

— По-настоящему, что ли, в обморок съехала, мама?

Воровка, не поворачивая головы, по-волчьи показала оскал, усмехнулась:

— Дурачок.

— Не трогай ее, — вступился Горелов, — пусть отойдет маленько.

Сонька молча открыла коралловую сумочку, показала содержимое мужчинам.

— Штопаный причал! — воскликнул Кочубчик, запустив руки в брошки, часы, ожерелья. — Здесь тысяч на двадцать, не меньше.

— Побольше, — со знанием дела уточнил штабс-капитан. — На тридцатку точно потянет.

— В зале я увидела одного человека, — глядя перед собой, ровным голосом произнесла Сонька.

— Узнал тебя, что ли? — насторожился Горелов.

— Узнал. И я его узнала.

— Хахаль? — насторожился Кочубчик.

— Хахаль, — кивнула воровка. — По всему свету бегает следом.

— Покажи мне его, мама! — вскипел Володя. — Один раз гляну в моргала — и он все поймет!

— Не поймет, — печально усмехнулась она. — Он любит.

— А я, по-твоему, не люблю? — продолжал кипеть вор. — По-твоему, я вовсе не дышу в твою сторону?

Штабс-капитан вполоборота видел, как Сонька нежно обняла Кочубчика, поцеловала.

— И не любишь, и не дышишь. Это я дышу тобой, Вова.

— Худой, высокий? — спросил штабс-капитан.

— Заметил? — повернулась в его сторону воровка.

— Заметил. Он не сводил с тебя глаз.

— Покажи мне его, генерал! — попросил Кочубчик.

— Не надо, — усмехнулся тот. — Ты ничем не поможешь. Он живет Соней.

— Фраер жеваный! — сжал кулаки Володя. — Ниче!.. Сам определю, сам разберусь! Аминь!

Была поздняя ночь. Распаренная после горячей воды Сонька в наброшенном белом халате вышла из душной ванной, оглядела гостиную и, никого не обнаружив, позвала:

— Володя! Вова!

Кочубчик не отзывался.

Воровка прошла в одну комнату, во вторую, заглянула в спальню. Парня нигде не было. Неожиданно взгляд Соньки упал на раскрытую коралловую сумочку — она взяла ее, вытряхнула содержимое. На диван упали лишь ее бабьи побрякушки: помада, черная тушь, зеркальце да расческа. Украшения, которые были украдены на балу, исчезли.

Сонька спешно оделась и покинула номер. Она почти дошла до широкой гостиничной лестницы, как неожиданно увидела штабс-капитана, который стоял, прислонившись к колонне, и курил.

— Твой ушел, — произнес он, с нескрываемой насмешкой глядя на нее. — Бежал как на пожар.

— Не знаешь куда? — Сонька была расстроена.

— Как не знать? Знаю. Дорожка у него одна — в картишки оттянуться.

— Далеко от гостиницы?

— За углом… — Горелов достал из пачки папироску, снова закурил. С прищуром от табачного дыма спросил: — Уж не спер ли чего? Больно торопливо убегал.

— Не спер, — бросила девушка сухо и, помолчав, добавила: — Как бы ничего лишнего не сболтнул разводным.

— Все может быть, доченька, — заключил печально штабс-капитан. — Паренек хмыреватый.

Она ничего не ответила на эти слова, поправила на плечах теплую накидку и пошла вниз по лестнице.

Помещение картежного дома было небольшим, но из-за сизого курева, карточных столов и громких воплей игроков понять здесь что-либо было невозможно.

При входе в клуб Соньку внимательно осмотрели два уркаганистого вида парня, один из которых типично по-одесски процедил:

— Было б время, я к этой дамочке имел бы очень серьезный интерес.

— Фима, я слышал про твой интерес еще позавчера, — ухмыльнулся второй. — И каждый раз твой вялый интерес упирается в чье-то твердое время.

Сонька не обратила внимания на острослова, прошла в глубину зала, стала осматривать столы. Кочубчика она увидела сразу. Он сидел за большим столом, целиком погруженный в игру. Играл по-крупному, что вызывало особый ажиотаж как зевак, так и других игроков. Но что самое интересное — ни игроки, ни посторонние не подсказывали, не вмешивались в игру, лишь в случае удачного или неудачного хода надсадно вздыхали и снова зависали над столом.

Володя с лихорадочным блеском в глазах прибирал к себе раздаваемые карты, что-то беззвучно шептал, доставал из карманов мятые купюры, ждал ходов остальных игроков. Он явно проигрывал.

Сонька остановилась за его спиной, некоторое время понаблюдала за происходящим. Кон завершился, солидная куча денег под дружный утробный смех зевак уплыла в противоположную от Кочубчика сторону, и он неожиданно вскочил, заорав как резаный:

— Поцы! Если вы хотите поставить хату Вовы Кочубчика на уши, то он колыхал вас по самое интересное!

Он ринулся на подозреваемого в нечестной игре, и парни начали таскать друг друга меж столами.

Их стали разнимать, и, когда наконец разняли и утихомирили, Володя и обидчик вернулись на свои места.

Сонька подошла сзади к Кочубчику, коснулась его плеча:

— Володя…

Он оглянулся и не сразу понял, кто это.

— Пошли домой, — негромко сказала воровка.

Кочубчик привстал, глаза у него были белые. Тихо и очень внятно он произнес:

— Послушайте, тетя… Тикайте отсюда, пока я еще хоть что-нибудь понимаю. И вообще, пусть вас ноги больше сюда не тащат. Это, мадам, гиблое для вас место. — И вдруг снова заорал: — Сгинь, холера!

С осатанелым лицом он дожидался, пока девушка не спеша не развернулась и так же не спеша не направилась к выходу.

Судебный пристав Трынько, недовольный перспективой оказаться вне своей постели в столь поздний час, грозно расхаживал по комнате и что-то прикидывал. Трое присутствующих — полицмейстер Соболев, дежурный полицейский и городовой — не сводили с начальства глаз, ожидая решения.

— Кто из уважаемых господ значится среди пострадавших? — спросил пристав полицмейстера Соболева.

— Многие. К примеру, у супруги господина почтмейстера сняли брошь стоимостью почти пять тысяч рублей. А супруга товарища прокурора, к примеру, лишилась недавно купленных золотых часиков.

— Я самолично наблюдал, — откашлявшись, сообщил городовой, — как плакали-с жена Василия Никитича, нашего благодетеля и покровителя. Он крепко гневался на полицию, что не усмотрели хищения драгоценного свадебного подарка. Даже топал ногами…

Пристав Трынько снова помолчал, посмотрел на полицмейстера.

— Ваши люди были на балу?

— В обязательном порядке, — подтянулся тот. — В количестве семерых лиц.

— О ком докладали?

— О двоих особах — молодой даме и сопровождающем ее генерале. Также при них находился известный одесский марвихер Володя Кочубчик.

— Дама — кто такая?

— Прибыла из Москвы, проживает в «Красной».

— Генерал?

— Отец девицы.

— Чем выделялись на балу?

— Девица имела знакомство с банкиром Олиевским, танцевали много и с удовольствием. После чего господин Олиевский представил ее своим друзьям.

— Среди друзей оказались пострадавшие?

— Так точно! — бодро ответил полицмейстер Соболев. — Именно среди них больше всего случилась неприятность.

— Факт воровства никто не заметил? — допытывался пристав.

— Никак нет. Воровства как такового не было. Дамочке стало плохо, и была срочно вызвана медицинская карета.

— А что генерал и Кочубчик?

— Укатили вместе с занемогшей особой.

Пристав помолчал, покрутил в задумчивости головой:

— Неприятно и непонятно.

— А чего ж тут приятного и понятного? — обиженно вставил реплику городовой. — Василий Никитич даже пригрозил, что, ежели не будут найдены и возвращены драгоценности, полиция больше не получит его денежного покровительства. И кулак с дулей приподнес к моему лицу.

— Завтра же разузнать, кто такие эта дамочка и генерал, — распорядился Трынько. — В «Красную» направить агентов, а за Кочубчиком — особый надзор.

Сонька не спала. Лежала в постели, смотрела то на отблески на шторах, то на потолок и никак не могла уснуть. Прислушивалась к каждому шороху, к шагам в гостиничном коридоре, к скрипу дверей. Неожиданно для себя все-таки уснула, как провалилась.

Сонька как раз наводила утренний марафет, когда в номер постучали. Воровка вытерла лицо и быстро направилась открывать.

Увидев штабс-капитана, она не смогла скрыть разочарования, даже раздражения.

— Чего тебе?

Он молча прошел мимо нее, положил на стол пару газет:

— Посмотри, чего пишут.

Девушка развернула одну из газет, увидела крупный заголовок через всю первую полосу:

Она взяла вторую газету, и в глаза сразу бросились большие буквы:

— Ну? — она вопросительно посмотрела на Горелова.

— Нужно срочно сматываться.

Она пробежала газетный текст, в задумчивости подошла к окну. Штабс-капитан остался на месте.

— Это серьезно, дочь, — произнес он. — Внизу уже топчутся филеры.

— Надо найти Володю, — не поворачиваясь, сказала воровка.

— Зачем?

— Без него я никуда не поеду.

Горелов приблизился к ней:

— Ты прочитала, что на балу больше всего был приметен именно твой Кочубчик?

Она резко повернулась к нему, зло повторила:

— Без Володи я никуда не уеду. Или с ним, или — в тюрьму.

— Хорошо, — после паузы согласился штабс-капитан, — я найду его. Но, боюсь, радости тебе это не принесет.

Воровка резко развернулась, в бешенстве выкрикнула:

— Не твое солдафонское дело — принесет мне это радость или нет! Ступай и без Володи не возвращайся! И чтоб никаких больше комментариев, дрянь!

— Слушаюсь, госпожа.

Горелов послушно уронил голову на грудь, по-армейски четко развернулся и шагнул в прихожую.

Днем картежный дом смотрелся не так таинственно и привлекательно, как ночью, хотя перед входом все равно толкался темный народишко, терпеливо ждали клиентов извозчики.

Штабс-капитан подошел ко входу, быстро оглянулся, намереваясь засечь за собой хвост, и увидел таковой. Шпик, следующий за ним на небольшом расстоянии, немедленно отвернулся, завертел тростью и принялся внимательно рассматривать что-то под ногами. Горелов вошел в картежный дом.

Здесь уже было не так многолюдно, как накануне, хотя за отдельными столами сидели картежники, перебирали колоды. Штабс-капитан спешно проследовал в дальний угол зала, увидел скучающего здоровенного парня. Это явно был стремщик.

Горелов подошел к нему.

— Нужно узнать про одного человека.

— А ты что за фраер, чтоб кнацать здесь свой интерес? — набычился парень.

— Нужен Володя Кочубчик.

— Не знаю такого. И вообще, канай отсюда, пока тебе не накидали по самую шапку.

Штабс-капитан оглянулся, увидел вошедшего в зал филера и быстро бросил стремщику:

— Слушай, кнокарь! Кочубчика пасет филер. Видишь, вошел в зал? С тросточкой. Дело серьезное, надо Володьку предупредить. Где он?

Парень тупо и тревожно глянул в сторону господина с тростью, с ног до головы измерил недоверчивым взглядом штабс-капитана.

— А ты, босяк, Володьке кто такой — двоюродный папа или сосед через дорогу?

— Я родич, законник фартовый, блатарь козырный, козлятник кудлатый, пахан бугорный, накипь центровая! — выдал Горелов весь свой блатной запас.

У стремщика полезли глаза на лоб:

— Е-мое… Так бы сразу и сказал.

Он взял штабс-капитана под руку и буквально поволок к одной из закрытых дверей.

Перед дверью остановился, предупредил:

— Он здесь. В бухте.

— Где? — не понял Горелов.

Парень коротко заржал:

— Ну, в гареме. Куш сорвал, теперь гуляет.

— Один там?

Стремщик засмеялся еще громче:

— Не-е… Там компания! — и добавил: — Вообще-то, с Кочубчиком сейчас лучше не беседовать. Враз получишь по котлете.

— Пьяный, что ли?

— Вусмерть. — Вопросительно посмотрел на Горелова. — Войдешь?

— Открывай.

Стремщик толкнул дверь.

Это была довольно большая комната, выкрашенная в темно-красный цвет. Освещение было неярким, за столами сидели пьяные мужчины и молодые девицы, на небольшом помосте терзал скрипку уставший скрипач Беня Меерзон.

На вошедшего штабс-капитана никто не обратил внимания, он прошел на середину комнаты и увидел за одним из столов сильно пьяного Кочубчика в компании нескольких тоже пьяных девиц. Странно, но Володя сразу узнал Горелова. Схватил его за рукав, дернул изо всей силы к столу.

— Папашка! Откуда вынырнул, папашка? Рухай сюда! Как там мама?

Тут он не удержался на ногах и свалился на табуретку.

— Кто это? — захохотали девицы и стали с ходу обнимать незнакомого гостя. — Вова, это кто? Правда папашка? Твой? Или как? А мама?

— Папашка! — заорал тот, поднимаясь. — Папашка моей мамы! Соньки! А где мама Сонька, папашка?

— Она ждет тебя, Вова. Пойдем отсюда.

— Слыхали? Сонька ждет меня! Сама Сонька ждет!

— Какая Сонька? — визжали девицы. — Володя, Сонька — это кто?

— Сонька? Сонька — воровка! Сонька Золотая Ручка! — Кочубчик взял бутылку, налил, проливая мимо, во все стаканы на своем столе, перебрался к соседним столам. — Господа и дамы! Дамы и господа! Прошу выпить за Соньку Золотую Ручку! За самую знаменитую воровку! Кто не выпьет, тот мой враг! Сразу! Немедля! Ну, кто не пьет за Соньку?!

Штабс-капитан взял стакан, поднес ко рту, но пить не стал.

Кочубчик заметил это, решительно подошел к нему, крепко сжал стакан в руке Горелова.

— Выпей, мурло! За свою доченьку выпей, босяк! Выпей, тварь!

— Нельзя.

Володя заставил Горелова поднести стакан ко рту и стал лить вино сквозь его сцепленные зубы.

— Нельзя… Мне нельзя, — вырывался Горелов, стараясь выплюнуть вино. — Володя, не надо… Будет очень плохо, Володя. Я поклялся не пить!

Кочубчик все-таки вылил почти все вино в его горло, после чего запустил пустой стакан в стену.

— Бенька! — закричал скрипачу. — Меерзон! «Папиросы»! Для Кочубчика! Персонально!

Беня немедленно начал играть «Папиросы». Володя вальяжно вошел в свободный круг перед скрипачом, ударил ладонями по коленкам и стал самозабвенно и отрешенно исполнять только ему ведомый танец.

Штабс-капитан некоторое время тупо наблюдал за выкрутасами Кочубчика, затем взял бутылку с водкой, решительно наполнил стакан, с небольшим раздумьем поднес его ко рту и вдруг опорожнил до дна. Занюхал корочкой хлеба, удовлетворенно крякнул, поднялся и пустился в пляс вместе с Кочубчиком.

К двери Сонькиного номера подошли двое господ, одетых в строгие костюмы. Правда, их походка и манеры были далеко не аристократическими. Они огляделись, прислушались к звукам, доносившимся из номера. Через мгновение один из господ увесистым кулаком стукнул в дверь. Дверь открыла Сонька и, увидев незнакомых людей, отступила назад, не без страха в глазах спросила:

— Не ошиблись, господа?

— Мы, Сонька, не ошибаемся, — произнес первый, бесцеремонно входя в номер. — Привет тебе от Моти Бессарабского. Помнишь такого?

— Что нужно от меня Моте? — тревожно спросила воровка.

— Мы удивляемся на твой вопрос, Сонька. Папе лучше такой вопрос не слыхать.

— Общак?

— Моте нужно, чтоб твоя память была не короче твоих волос, Сонька, — ответил тот же господин. — Одесса слыхала, что ты сделала хорошую погоду на жирной малине.

— Это, парни, слухи. Так Моте и передайте. Общак будет, когда случится серьезный шармак.

Господа переглянулись.

— Мы Моте передадим, что ты, Сонька, начала курвиться раньше, чем появилась первая седина на твоей голове… — Они всем своим видом показывали, что уходить не спешат. — У воров есть детки, женки, семьи. Все хавать хотят. Нужно помогать. Соня. Сама ж к тому призывала!

Воровка помолчала, решаясь на что-то, неожиданно принялась стаскивать с пальцев перстни, кольца. Сняла с шеи цепочки с изумрудными вкраплениями и молча протянула гостям.

Те на глаз оценили стоимость золота, старший заметил:

— Мало, Сонька. Ты на балу обчухала дамочек тысяч на пятьдесят, не меньше.

Она направилась в спальню, мужчины шли за ней. Воровка достала из ящика прикроватной тумбы две броши и не очень дорогое колье.

— Больше нет.

— Ходят разговоры, что Володька Кочубчик уже две ночи не выходит из картежной хаты. Может, он спускает в дым тобой прихваченный товар? Скажи, Сонька, и мы будем иметь с Кочубчиком очень интересный и долгий разговор.

— Нет, — покрутила она головой. — Кочубчик тут ни при чем.

Один из господ подкинул на ладони полученные цацки, кивнул напарнику. Они двинулись к выходу, на пороге старший остановился, внимательно посмотрел на воровку.

— Смотри, сестра, не наколись на дурной мессер. Кочубчик — гнилой вшиварь.

И они покинули номер.

День был жарким, припекало южное солнце, от духоты не спасал даже легкий морской ветерок. Сонька, одетая в легкое белое платье, с кружевным зонтом в руке, вышла из гостиницы, махнула одной из дежуривших пролеток. Та тут же подкатила, извозчик предупредительно помог Соньке забраться на сиденье, и повозка понеслась по булыжной тряской улице.

Девушка оглянулась, увидела, как из гостиницы быстро вышел мужчина, также махнул извозчику, и экипаж двинулся вслед за пролеткой Соньки.

Воровка стояла среди могил почивших здесь иудеев, тихо плакала, растирая по лицу обильные слезы.

— Дорогая моя мамочка, шолом… Не пойму, что творится со мною. Влюбилась. Как дура, как халда. Как дите, которому нет еще и семи лет. Чем он взял меня? Умом? Нет — глуп и бессовестен. Красотой? Не думаю — я знала мужчин не хуже. Может, молодостью? Но я ведь тоже еще не старуха. Мне всего-то двадцать семь.

За оградой, неподалеку от Сонькиной пролетки, стоял тот самый экипаж, на котором прикатил филер. Он скучающе расхаживал вдоль кладбищенской ограды, поглядывал в сторону Соньки.

— Что мне делать, мамочка? — Воровка тяжело вздохнула, высморкалась в платочек. — У меня совершенно ничего не осталось: ни денег, ни украшений. Нищая… Все унес Володя. К тому же на мне висит хвост. Значит, меня скоро могут повязать. Надо бежать… Но не могу. Не могу бежать без него, жить не смогу! Проще умереть, чем не видеть его. Почему? Сама не знаю. Помоги мне, мама.

Она постояла еще какое-то время и направилась к своей пролетке. Филер также уселся в экипаж, дождался, когда Сонькин извозчик ударит по лошадям, и покатил следом.

Первым, кого увидела Сонька, войдя в гостиницу, был штабс-капитан, — он был совершенно пьян. Горелов тоже увидел девушку, нетвердо поднялся с кресла, кое-как щелкнул каблуками и направился ей навстречу.

— Пьян-с, — сообщил он, вытянувшись по стойке «смирно». — Как последняя свинья-с! Но вина в этом не моя! Кочубчика вина!.. Прости, если можешь, доченька. Полгода не пил-с, теперь вот вынужден-с!

Она не ответила, направилась наверх по широкому лестничному маршу. Горелов двинулся следом. Вслед им смотрели два филера.

Сонька, сопровождаемая штабс-капитаном, подошла к двери своего номера, стала открывать его. Сзади стоял, покачиваясь, Горелов. Сонька собралась было войти в номер, увидела, что «папенька» тоже решил переступить порог, и злобно спросила:

— Что нужно?

— Имею информацию! — приложил тот руку ко лбу. — Смею изложить!

Воровка неожиданно развернулась и сильно ударила его ногой в пах. Тот охнул, согнувшись пополам, девушка тут же ударила его локтем сверху, отчего штабс-капитан рухнул на пол. Сонька в завершение подцепила лежащего ногой и закрыла за собой дверь. Горелов покорчился какое-то время возле двери, с трудом поднялся и заковылял в сторону своего номера.

Сонька гуляла по вечерней Дерибасовской безо всякого сопровождения. На руке девушки удобно расположилась та самая обезьянка, которую в свое время продал ей Кондратий Аверьев. Обезьянка вела себя довольно смирно и, лишь когда кто-то из многочисленных зевак протягивал к ней руку, агрессивно скалилась и пыталась цапнуть смельчака когтистой лапой.

Воровка остановилась перед витриной лавки, какое-то время изучала лежавший там муляжный товар, пересадила обезьянку на другую руку и направилась к дверям.

Хозяин лавки, немолодой еврей в ермолке и с длинными пейсами, радушно раскланялся посетительнице, торопливо забормотал:

— Милости просим, мадам! Это прелестно, что ваши ноги завернули вас именно в мою лавочку, да еще с экзотическим животным в руках! Только достойная из достойнейших пожелает купить в такое время настоящий жемчуг или, не дай бог, бриллиант! Вы мадам или девушка?

— Девушка.

— Я так и заметил. Что девушка желают?

Сонька подошла к столикам, под стеклами которых покоились украшения, и принялась внимательно их рассматривать. Зеваки, углядев через витрину обезьянку, попытались проникнуть в лавку, но хозяин немедленно вытолкал их:

— Умоляю! Прошу вас, не надо! Здесь вам не цирк, а уж тем более не зоопарк!

Он вернулся к покупательнице, заглянул ей в глаза:

— К чему девушка уже присмотрелись?

Она опустила обезьянку на стекло стола, ткнула пальцем на три дорогих колье.

— Вот эти.

— У вас тонкий вкус, мадам. Простите, девушка.

Еврей достал по очереди все три колье, стал любовно наблюдать, как Сонька по очереди рассматривала их. В лавку снова начал проталкиваться любопытный народ, и воровка попросила хозяина:

— Предложите им выйти. Я не могу так.

— Господа! — ринулся к двери ювелир. — Не надо здесь устраивать балаган! Вы мешаете мадам заниматься очень серьезным делом! Сделайте, пожалуйста, вон, господа!

Пока хозяин лавки выталкивал зевак, Сонька быстро отковырнула в каждом колье несколько крупных бриллиантов, положила их рядом с обезьянкой, и та тут же их проглотила. Сонька в благодарность сунула ей сушеный банан:

— Спасибо, Марточка.

Хозяин запер дверь, вернулся к столам, пожаловался покупательнице:

— Простите, мадам… то есть девушка. Наша одесская публика хуже любой обезьяны! Это их надо показывать в цирке!

— Покажите еще эти броши и перстни.

— О, зохенвей! — всплеснул тот руками. — Какую барышню послал мне Всевышний! — И не без подозрения поинтересовался: — Извините, у вас хватит денег?

Она ослепительно улыбнулась:

— Лишь бы у вас хватило украшений.

— Знаете, — доверительно сообщил лавочник, доставая перстни и броши, — будь я хотя бы на десять лет моложе, я бы непременно за вами поволочился. Я ведь, мадам, до сих пор живу один.

— Почему? — удивилась Сонька, изучая брошь.

— Жена решила, что ей с Богом интереснее, а я решил, что с меня хватит одной жены. Она была замечательной женой, но очень вовремя сделала мне ручкой.

Обезьяна неожиданно стала проявлять нетерпеливый интерес к украшениям, и ювелир воскликнул:

— Послушайте, девушка, ваше животное тоже разбирается в украшениях! Это вы так ее воспитали?

— Это животное — мой ребенок.

— Вы шутите? — испугался ювелир. — Обезьяна — ребенок?

Сонька рассмеялась.

— Не в том смысле, ребе! — И попросила: — Дайте корочку хлеба, это ее отвлечет.

Хозяин лавки поспешно бросился в соседнюю дверь, и Сонька тут же отколупнула из перстней и колец по паре бриллиантиков, подсунула их шимпанзе. Ювелир вернулся, протянул корочку хлеба обезьяне и вопросительно посмотрел на покупательницу:

— На чем вы остановились, миссис?

Она отодвинула от себя украшения.

— Ни на чем, ребе. Все ваши украшения с браком.

— Вы что? — воскликнул тот. — Что вы говорите? Где вы увидели брак?

Сонька взяла одно из колье, показала на отсутствующие камушки:

— И так на всех изделиях.

Потрясенный ювелир не верил своим глазам.

— Этого не может быть, мадам! Эти украшения — гордость Одессы! Почему здесь нет камней?

— Почем я могу знать? — пожала плечами девушка и взяла на руки обезьянку. — В следующий раз больше уважайте своих клиентов, ребе.

— Но, мадам!

— Будьте здоровы. Пошли, Марта.

Девушка, посадив обезьянку на руку, обиженно и гордо направилась к двери и исчезла на вечерней улице.

Обезьянка вела себя беспокойно, металась на поводке, повизгивала.

— Потерпи, родная… — успокаивала ее Сонька, возясь с клистирными банками. — Сейчас мы все сделаем. Потерпи.

Она отнесла банки в ванную, взяла на руки Марту. Затем плотно закрыла за собой дверь ванной комнаты, — какое-то время там было тихо, затем раздался душераздирающий крик обезьяны. В ванной снова наступила короткая тишина, затем дверь распахнулась, и в гостиную под хохот Соньки вылетела разъяренная и испуганная Марта.

Вечером оба филера, те, что вели штабс-капитана и Соньку, докладывали в участке полицмейстеру Соболеву.

ПЕРВЫЙ ФИЛЕР: Господин по имени Андре Дюбуа в гостинице ничем особым замечен не был. Вчера после полудни отправился в картежный дом в поисках Володи Кочубчика. Там обнаружил его и задержался в указанном месте до утра следующего дня. Покинул картежный дом крепко выпивши и направился в отель. В отеле был крепко бит собственной дочерью Анной Дюбуа.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: За что?

ПЕРВЫЙ ФИЛЕР: Как полагаю, за пьянство.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Фамилию носит свою или подложную?

ПЕРВЫЙ ФИЛЕР: Похоже, подложную. Настоящее имя наблюдаемого Горелов Николай Алексеев. Имел военный чин штабс-капитана, но по причине учиненной драки был изгнан из армии. По несбывшейся мечте любит облачаться в генеральский мундир, на который не имеет никакого законного права. С мадам Анной имеет, похоже, криминальный интерес, хотя сие пока не доказано.

Полицмейстер черкнул что-то себе на заметку, перевел взгляд на второго филера.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Что у тебя?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: По первой, кажется, тоже ничего особенного. Приличная дамочка, хорошие манеры, деньги при ней. Имя — Анна Дюбуа. Проживает в самом дорогом номере гостиницы.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Откуда доходы?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Это самое интересное. Но если позволите, я чуть погодя… Похоже, влюблена в Кочубчика, потому и погнала папашку в картежный дом в целях поисков.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Убеждены, что он папашка?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Нет. Согласен с коллегой, что здесь присутствует криминальный интерес. Это заметно хотя бы потому, что «папашка» был довольно жестоко избит этой дамой. — Взволнованный филер помолчал, потом важно заявил: — Смею предположить, господин полицмейстер, что сия дама есть не кто иная, как известная Сонька Золотая Ручка.

В комнате повисла тишина. Полицмейстер от такого поворота дел сильно закашлялся, вытер большим носовым платком глаза.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Изложите суть предположения.

ВТОРОЙ ФИЛЕР: В гостиничный номер к ней приходили люди Моти Бессарабского.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: С какой целью?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Пока неведомо. Бессарабский же с барахлом не якшается.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Неубедительно.

ПЕРВЫЙ ФИЛЕР: Я тоже так считаю.

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Сия дама нынешним вечером имела променад по Дерибасовской с обезьяной на руке. По пути следования зашла в ювелирную лавку Шлемы Иловайского с целью приобретения украшений. Ничего, однако, не купила, а по выходу ея из лавки обнаружилось, что на некоторых изделиях недостает бриллиантовых единиц. То есть камней.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Их утащила сия дама?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Не доказано. Хотя Шлема убежден, что до показа даме все камни были на полагающемся месте.

Полицмейстер пожевал в задумчивости губами, подвел итог.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Если принять версию Соньки Золотой Ручки, то совпадает главное. Указанная особа имеет болезненную слабость к украшениям, но работает так, что никогда не была уличена в прямом воровстве. Ежели Анна… Дюбуа?

ВТОРОЙ ФИЛЕР: Да, Анна Дюбуа.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Ежели Анна Дюбуа окажется той самой Сонькой Золотой Ручкой, мы поймаем рыбу, за которой охотились Москва, Санкт-Петербург и даже заграница. Они охотились, а мы возьмем на крючок! — Он посмотрел на первого филера. — Надо как следует поработать над Кочубчиком. Он из податливых. Крепко прижмем — много получим!

Время перевалило за полночь. Когда в дверь номера Соньки несильно постучали, она не услышала, потому как крепко спала. Затем стук раздался посильнее, но девушка продолжала спать. В дверь грохнули изо всей силы. От такого стука Сонька даже вскрикнула, поспешно, на цыпочках пошла в прихожую.

— Кто там?

— Мама, это я.

Это был Кочубчик, пьяный, но не по полной. Сонька с молчаливым укором наблюдала, как он со старательным сопением стаскивал в прихожей парусиновые туфли, как его все-таки занесло, но он удержался на ногах, сбросил пиджак прямо на пол и двинулся мимо девушки в ванную. Было слышно, как вор умывался, громко фыркая и отплевываясь. Сонька направилась в спальню и присела на постель, ожидая, когда Кочубчик выйдет из ванной.

Наконец он подошел к Соньке, некоторое время виновато смотрел на нее, затем вдруг рухнул на колени. Обхватил ее ноги и начал их целовать.

— Мама, прости… Если сейчас дашь в морду, я скажу спасибо! Вдарь меня, мама! Вдарь, прошу!

Она подняла его лицо, посмотрела на него мягко и любовно, после чего стала целовать жадно, ненасытно:

— Любимый… Любимый мой. Вернулся. Я уже не надеялась. Счастье мое…

В соседней комнате металась в небольшой клетке обезьянка.

Кабак был небольшой и шумный. Привычный табачный дым, пьяные выкрики и короткие потасовки, грязные столы из грубых досок, терзающая душу скрипка, тяжелые хмельные лица — мужские и женские.

Штабс-капитан в тупом пьяном ступоре сидел в одиночестве за столом в самом углу кабака, мрачно смотрел в одну точку на столе, изредка механически подливая в стакан водку.

В помещении возник силуэт, никак не подходящий для такого заведения: в светлом костюме, с тростью в руке. Силуэт постепенно проявился в табачном дыму, — это был пан Тобольский. Он озирался, словно кого-то искал, что-то спросил у халдея, и тот показал на Горелова. Тобольский направился в его сторону. Штабс-капитан удивленно поднял голову, глядя на незваного элегантного гостя, молча взял бутылку, налил во второй стакан, пододвинул к пану.

— Пей…

Тот брезгливо огляделся на пьяную публику, крикнул, чтобы перекрыть кабацкий гвалт:

— Мне надо с вами поговорить. — В его речи проступал очевидный польский акцент.

— Говори.

— Здесь шумно! Можно или на улице, или в другом заведении?

— Нельзя. Говори здесь. — Штабс-капитан внимательно посмотрел в лицо Тобольского и неожиданно узнал его. — Я тебя знаю!.. Даже помню, где видел! Ты смотрел на мою дочь. Ненормально смотрел. Верно?

— Верно, — кивнул пан, подсаживаясь поближе. — Я следил за вами все эти дни.

Горелов сжал стакан жилистыми пальцами.

— Следил? Зачем?

— Ничего плохого. Просто мне нужно было с вами поговорить.

— Говори. О чем?

— О вашей дочери. То есть о пани Соне.

Штабс-капитан налил себе водки, опрокинул ее в рот.

— Пани Сони здесь нет. Она в нумерах с паном-дерьмом… — Он поднял на Тобольского печальные глаза. — Знаешь, ведь это я из-за него пью. Он залил мне в глотку вино, насильно залил… и теперь… пью.

— Так остановитесь. Зачем пить?

— Э-э, — пьяно повел головой Горелов. — Глупый ты человек. Как же я могу остановиться, если это не в моих силах? Хочу, очень хочу остановиться, но не могу. Понимаю, что погибну… но как перестать любить эту заразу?! — Он с силой смахнул со стола бутылку с водкой, стал плакать горько и безутешно. — Не могу… не могу в таком виде показаться перед доченькой. К тому же с нею теперь эта гадина… Вовчик!

Тобольский помолчал, думая о чем-то своем, затем произнес:

— Понимаю вас. Я тоже не могу ничего с собой поделать. Понимаю, что рано или поздно погибну, но не могу. Я безумен от любви к вашей дочери, пан.

Горелов поднял на него мокрые глаза:

— Так сильно любишь?

Пан извлек из кармана батистовый чистый платок, вытер выступившие слезы, высморкался.

— С того момента, как она вспыхнула перед моими глазами, я потерял покой, сон, смысл жизни. Она — единственный мой смысл! Я следую за нею, как тень, я преследую ее. Она глубоко презирает меня. Даже, думаю, боится. Но я все равно не оставляю надежду, что когда-нибудь девочка смилостивится, поймет, что никто и никогда так любить ее не будет. И сжалится… тоже полюбит меня.

Штабс-капитан протянул к нему руку, принялся гладить по волосам:

— Бедный… Бедный ты мой. — Вытер слезы на щеках пана, с усмешкой признался: — Я ведь тоже ее люблю.

Тобольский выпрямился, отвел его руку. Горелов понял реакцию пана, улыбнулся:

— Нет, не так, как ты. Я люблю ее, как отец.

— Отец?

— Да, отец! Пусть даже неродной! Ведь у меня никого. Один… Помру — никто даже не вспомнит, что был такой человек. А может, и не человек вовсе. Пьяница.

Оба помолчали, неожиданно штабс-капитан предложил:

— Здесь море рядом. Пошли посмотрим на него ночью. Такую красоту ты в жизни не видел.

— Видел, — засмеялся Тобольский. — Встретил ее, теперь не могу забыть.

Мужчины засмеялись, поднялись из-за стола.

— У тебя деньги есть? — спросил Горелов.

— Много. Надо рассчитаться?

— Сделай одолжение. У меня ни копья. Все пропил, а доходов никаких. Даже милостыню никто не подает.

Пан Тобольский махнул халдею, тот мигом оказался рядом.

Штабс-капитан и Тобольский сидели на высоком берегу и любовались ночным светом, льющимся на бескрайнюю водную пустыню. Вяло набегали волны на берег, еле слышно доносился гудок парохода, а там вдали сверкала бесконечная вода, пугающая и завораживающая.

За окном уже плыла разбавленная слабым утром ночь, Сонька и Кочубчик не спали. Точнее, Володька дремал, а девушка рассказывала ему:

— Завтра мы идем в театр.

Володька удивленно икнул.

— Это куда?

— В театр. Посмотрим новую постановку.

— Не-е, в театр я не ходок. Засмеют кореша.

— Нужно, Володя. Меня ведет хвост. А раз меня, то и тебя.

Кочубчик мгновенно протрезвел:

— С чего ты взяла?

— Вижу. В гостинице, на улице — везде.

— Ну и чего делать?

— Говорю ж, пойдем в театр…

— Дура, что ли? Какой театр, когда нас пасут?!

Сонька нежно погладила его по голове:

— Слушай сюда. Мы пойдем в театр, а оттуда нас перебросят в другое место.

— В какое?

— На дно. На время, нам найдут причал.

Володя привстал, оперевшись на локоть:

— Мамка, ты куда меня тащишь? На кой хрен нам эти мансы? С чего ты взяла, что нас пасут?

— Утром выйдешь из номера, сам увидишь.

Кочубчик расстроено откинулся на подушку.

— Мне еще этого не хватало! Ну, мамка, влип я с тобой.

Она улыбнулась:

— Все будет путем. Со мной, Володя, не пропадешь.

— А макаку тоже возьмем в театр?

— Макаку заберет ее хозяин.

Когда уже засыпали, Кочубчик неожиданно поднял голову, спросил:

— А как хоть представление называется?

— «Гамлет».

— Смешное что-то?

— Очень. Спи.

Театр блистал позолотой, хрустальными светильниками, разодетыми дамами, торжественными, в черных фраках господами.

На Соньке было бледно-розовое платье с глубоким вырезом. Она и Кочубчик сидели совсем близко к сцене. Сонька вся растворилась в спектакле, в переживаниях, в театре. Кочубчик же страдал от жаркого шерстяного костюма, от тугого воротничка с бабочкой, от шумных, бесконечно хлопающих соседей, от непонимания происходящего на сцене.

Артист, играющий Гамлета, был молод, стремителен и красив. Он часто срывал бурные аплодисменты, страдал и падал на колени, отчего воровка подавалась вперед, забыв о публике и даже о Володе Кочубчике.

Рядом с Сонькой сидел тучный господин, увешанный уймой золотых цепей, брелоков, браслетов, часов. Его неуклюжие движения заставляли девушку изредка раздраженно отодвигаться, но театральное действо и игра главного героя снова захватывали воровку.

Наконец пошел занавес, зал, что называется, взорвался аплодисментами, зрители вставали с кресел. Кочубчик тоже привстал, он недоуменно и возмущенно смотрел на публику, затем толкнул Соньку:

— Чего это они?

— Боже, какой актер, — пробормотала та.

— Кто?

— Гамлет.

Актеры все выходили и кланялись, им бросали цветы и кричали: «Браво!» Поклонники буквально лезли на сцену, пытаясь прикоснуться к исполнителю главной роли.

Воровка тоже хлопала и тоже требовала выхода героя на авансцену. Неожиданно ее взгляд упал на часы соседа, болтающиеся над его карманом, — она ловко сорвала их и тут же изо всей силы бросила на сцену — прямо на Гамлета. Он поймал подарок, изумленно оценил его, послал Соньке воздушный поцелуй и несколько раз поклонился персонально ей.

Володька склонился к Соньке, прошептал:

— Ты, что ли, бросила?

Она кивнула, не сводя глаз со сцены.

— А чьи котлы, мама?

Сонька показала взглядом на жирного соседа с цепями, и оба стали хохотать. Сосед, глядя на них, тоже смеялся, не понимая причину их веселья и относя ее на счет спектакля.

Уже через несколько минут Сонька и Кочубчик, сопровождаемые юрким служителем театра, пробрались за кулисы. Обошли сваленные декорации, поплутали по узким загогулистым театральным коридорам, шарахнулись от артистов, не успевших снять грим, парики и костюмы, и добрались наконец до служебного входа.

Возле входа стоял пароконный с закрытым верхом экипаж. Театральный служитель выпустил Соньку и Володю из двери, прошептал:

— Вас доставят куда положено.

Кучер дождался, когда пассажиры усядутся, и ударил по лошадям. Экипаж тронулся из театрального двора в город.

В дороге Володька чуть высунул голову наружу, тревожно понаблюдал за улицей, ничего опасного не заметил и повернулся к Соньке:

— А где твой генерал, мама?

— Пьет, — сухо ответила она.

— Может, разыскать?

— Сам найдется.

— Как найдется, если мы катим черт знает куда?!

— Такие люди не теряются.

— А он правда твой папка?

Девушка коротко хмыкнула.

— Такой же, как и ты мой сынок.

Кочубчик заржал.

— Ну бесовка! А я фраернулся как последний чиграш!.. — Снова посмотрел в окошко. — Так куда едем, мама?

— На хавиру.

— Мотя устроил, что ли?

— Мотя. Я кинула ему после ювелирки хороший общак.

Хавира представляла собой небольшой, ничем не приметный домик на самом берегу моря. Домик был окружен чем-то похожим на плетень, в окнах мерцал тусклый свет.

При подъезде экипажа ворота открылись, и повозка вкатилась во двор.

Володька первым ступил на землю, огляделся.

— Чегой-то мне не светит здесь, мама.

— Ничего, пару недель переживем. — Ответила Сонька, без мужской поддержки спускаясь вниз.

— Не-е, — упрямо мотнул головой Кочубчик. — Не нравится здесь. Шанхай… Мрак и садилово. Хочется кого-то убить.

К ним приблизилась крохотного росточка старушка, прошепелявила:

— Я имею вам сказать, что дверь давно уже открыта и там гуляет сквозняк. Топайте, молодые, и ни про что поганое не думайте.

Пароконный экипаж развернулся и выехал со двора. Сонька и Кочубчик направились к открытой двери, в которой «гуляет сквозняк».

Внутри хавира оказалась не такой убогой, как снаружи: после сеней начиналась так называемая гостиная, керосиновая лампа освещала квадратное пространство с деревянной скамьей, неким подобием шкафа и домоткаными ковриками на полу. Из нее вели две двери в соседние комнаты, видимо на кухню и в спальню.

Кочубчик был раздражен:

— И чего, здесь будем кемарить?

— Через день-два мы отсюда уедем, — спокойно и негромко ответила Сонька.

— Куда, мама?

В гостиную вошла старуха хозяйка, замерла возле порога. Воровка глянула в ее сторону, переспросила:

— Куда?.. Может, даже в Москву.

Кочубчик подошел к ней вплотную, проговорил:

— Послушайте меня, мадам! Что вы, желаете сковеркать мою жизнь в том направлении, которое мне неинтересно?! Я не ваш лакей, вы не моя мисс. Поеду туда, куда полетит душа, а вовсе не по следам ваших ботиков!

— Потом поговорим, — попыталась остановить его Сонька.

— Не потом! Сейчас! Прямо на этом месте!

Старуха у двери печально наблюдала за происходящим.

— Где у вас спальня? — повернулась к ней воровка.

— Дверь перед вами, уважаемая Соня, — ответила та и с почтением поклонилась.

— Пошли, — Сонька попыталась взять Кочубчика за локоть.

Он дернулся.

— Не касайтесь меня! Идите сами в этот таджмахал, а я желаю мягких подушек, широких постелей и шелковых простыней!

Сонька не отпускала его:

— Завтра переедем в другое место.

— Не касайтесь меня, повторяю! — Он оттолкнул ее. — Не тащите меня в этот вшивый мензель!

— Тебя, портяночник, не греет моя хаза? — послышался скрипучий голос старухи.

Володька удивленно повернулся к ней:

— Это кто здесь голосом каркает?

— Это я голосом каркаю, — старуха вышла на середину комнаты. — Манька Портовая голосит. Слыхал про такую?

— Ты… Портовая Манька? — нервно сглотнул Кочубчик. — Еще живая?

— Живая и тебя переживу, мазурик. — Манька Портовая проковыляла на середину комнаты, подняла крючковатый палец. — Каждая женщина требует уважения, а тем более такая, как эта дамочка! Отпусти его, Соня. — И вдруг фальцетом выкрикнула: — Скачи отседова, штуцер фуфлогонный!

Володя, все еще не в состоянии поверить собственным ушам и глазам, направился было к двери, но Сонька вцепилась в его руку.

— Надо поговорить.

Тот секунду помедлил и с гордо поднятой головой двинулся в сторону «спальни». Сонька пошла следом.

В крохотной комнатке стояла железная кровать, на стенах висели разного рода коврики и выцветшие картинки. Володя сел на постель, вопросительно посмотрел на стоявшую перед ним девушку.

— Ну?..

Она присела рядом, попыталась обнять его. Он сбросил ее руку. Сонька взяла его за голову, насильно притянула к себе, поцеловала в губы грубо и сильно. Кочубчик на какое-то время поддался страсти, затем все-таки отстранил воровку от себя.

— Говори, я слухаю.

— Я тебе не люба? — тихо спросила Сонька, глядя ему в глаза.

— Я не в том настроении, чтобы касаться этой темы.

Она провела рукой по его плечам, по лицу, по губам:

— Хочешь, я раздену тебя?

Он опять освободился от ее руки.

— Я сейчас уйду.

— Куда?

— К корешам.

— Возьми меня с собой.

От такого заявления Володя удивленно откинулся назад:

— Чего ты приклеилась ко мне? Ты мне кто? Сестра, жена… мать? Кто ты?

Она помолчала, негромко произнесла:

— И правда… Кто я тебе?

Володя пожал плечами:

— Сам путаюсь. На сестру не похожа. На жену тоже. На мамку?.. — он хохотнул. — Об этом можно подумать! Хотя я и без того называю тебя мамкой, — он рассмеялся. — Не могу я таскать тебя за собой, мама! Мои кореша — народ смешливый.

Сонька не сводила с него тяжелеющего взгляда.

— Стесняешься?

Кочубчик взял ее за руку, усадил рядом.

— У меня сделается припадок от твоих слов. Давай, мама, по порядку. Первое — мужчинам нужно будет объяснять, кто ты есть. А как объяснишь, тут мне и каюк. Потому что про тебя уже шумит вся Одесса: Сонька Золотая Ручка в городе! За тобой, мама, полиция бегает. А как догонит, и меня заодно загребет. А мне оно надо?

— Меня это не пугает, Володя.

— А меня путает. Еще как пугает! — Кочубчик почти перешел на крик. — Я молодой! Я жить хочу!

— А я, по-твоему, старая? И по-твоему, жить не хочу?

— Не знаю! Не интересовался!..

— Отвечу. Я, Володя, хочу жить. Очень хочу. А как встретила тебя, поняла, что и не жила вовсе. Ты перевернул мою жизнь. И я с тобой готова хоть на воле, хоть в неволе, хоть в хоромах, хоть в остроге! Мне в любом месте будет счастливо с тобой!

— Не верю! Ни одному слову, Сонька, не верю. Я для тебя — игрушка. Точно так, как твои дочки — родила, поигралась и сбагрила в чужие руки!

Сонька побелела.

— Что ты сказал?

— А разве не так? Где они, твои дочки? С кем они? Нарожала, набайстрючила и пошла стеклить по белому свету… Сироты! Такие же, как я! Что ты знаешь о них? Где они? Как живут? Ждут тебя? Надеются? Плачут? А может, они и не живые вовсе? Может, твои сироты сыграли в деревянный пиджачок? Откуда тебе знать?

— Перестань.

— Нашла молодого кобелька и ну играть с ним в любовь! Поэтому ты для меня никто, так, забава, вставочка, цыпа…

Неожиданно Сонька с такой силой ударила Володю по лицу, что он завалился на кровать:

— Гад!

Кочубчик полежал секунду, приходя в себя, затем неспешно поднялся, погрозил пальцем девушке:

— Зря ты так, Сонька. Запомни это.

— Володя… — Сонька попыталась подойти к нему.

Он выставил руки.

— Отскочь от меня.

И покинул спальню.

На столе остывал прокопченный чайник, в стаканах коричневели остатки чая, на тарелке лежали скорченные кусочки хлеба, тускло коптела керосиновая лампа, с улицы доносился одинокий хриплый лай собаки, надоедливо скреблась в углу мышь. Манька дышала шумно, с присвистом.

— Не твой это мухлогон, Соня, — заключила она, прихлебнув чай. — Не дышит в твою сторону. Не любит тебя.

— Тебя любили? — усмехнулась та.

— О, боже мой… Или как говорят у нас в Одессе, зохен вей! — Манька кряхтя подвигалась на стуле. — Только круглый идиот может поверить, что в эту старую кушетку влюблялась вся Молдаванка. Народ стрелялся, вешался, просто сходил с ума. Манька была королевой на этих улицах!

— Деток нет? — поинтересовалась воровка.

— Был мальчик. Самый красивый на свете… В пятнадцать лет вышел один раз на улицу и больше его ни одна собака не видела.

— Убили?

— Может быть. А может, и живой где-нибудь. Он же тоже, как и мамка, шармачил. Способный был идиотик, с шести лет стал воровать! Все соседи боялись его. Один раз даже у родной мамки все срезал, все цацки, которые я забирала у морячков… — Старуха снова отпила холодный чай, улыбнулась впалым беззубым ртом. — Знаешь, откуда кликуха Манька Портовая?

Сонька тоже улыбнулась.

— В порту шаманила?

— Если б знала, как шаманила! — рассмеялась Манька. — Но исключительно по капитанам. Я, Соня, люба была до их, паразитов. Особенно до формы! Как увижу какого жельтмена в капитанской одежке, все поджилки начинают прыгать. Сама себе удивляюсь, но они меня тоже любили. Один французик прибился как-то, жиденький такой, ножки хлипкие… Жаном прозывался. Так этот Жан прямо так и говорил, по-французски правда: заберу тебя, Манька, в Марсель… а в Марселе такие кабаки… — Она стала смеяться до слез. — Это у меня, Сонька, мысли спутались с шанзоном. — Она вдруг запела. Причем запела ладно, хоть и хрипловато: — А в Марселе такие там девчонки, такие кабаки, такие моряки!.. Ох, Соня, сплю, и, поверь, всю ночь снится, чтоб он провалился, этот сраный Марсель. — Старуха помолчала, со вздохом отмахнулась от воспоминаний. — Ладно, идем дальше. Про твоего охломона. Жалко, что ускакал подсердечник, Соня?

Та подумала, усмехнулась.

— Жалко, Маня.

— Жалко, — повторила старуха и лукаво подмигнула. — А как подумаешь, так и хрен с ним. Ты вон какая у нас шельмочка! Губки бантиком, задок крантиком.

Она поднялась, проковыляла к шкафу с грязными от времени стеклами, достала оттуда бутылку настойки.

— А чего это мы с тобой, Сонька, как троюродные? Сидим, по-тверезому воздух гоняем. Давай по грамульке кинем?

Манька вылила из стаканов остатки чая прямо на пол, плеснула туда чего-то темно-бурого.

— Сама настаиваю на калине, мать ее…

Сонька взяла стакан, они чокнулись.

— Слухай меня, Соня, сюда, — прошамкала Манька. — Говорю, что вижу. А говорю я тебе, что у твоего Кочубчика нет человечества. У него нет слова. Он давит на тебя, как на собаку в яме. Он никогда не даст тебе сказать слова! А баба без слов — все одно, что конь без копыта. Беги от него, бо беда уже колотит в твои ворота. Это я говорю тебе, Манька Портовая. А ты Маньке поверь. Бо у меня, Соня, глаз хоть и слепой, но острый, и от твоего кукана может сделаться припадок.

Женщины выпили, некоторое время молчали. Затем Сонька негромко спросила:

— А что ж. Маня, ты так и живешь одна?

— А я не одна. Я живу с тенями. Они вот по стенам ходят… особенно ночью… и я с ними живу. Они как люди. А может, даже лучше. — Старуха о чем-то подумала, подняла на девушку подслеповатые, влажные от усталости глаза. — А если у тебя интерес спросить Маньку, не жалеет ли она, что никому не нужная, никем не пригретая доживает свой поганый век в этой хавире, то Манька тебе ответит, как перед прокурором. Жалеет, Соня. До слез иногда жалеет. Но слезы выплакались, мозги устали, время улетело. Ждет Манька, когда в ее двери постучит дедушка с бородой и с огнем на голове и уведет ее по той самой дорожке, которая не имеет обратного конца.

Была ночь, когда Кочубчик на бричке подкатил к картежному дому, расплатился с кучером и направился ко входу. Он не успел даже дотронуться до дверной ручки, как с двух сторон его плотно взяли в тиски два господина в штатском.

— Тихо. Спокойно.

Володя дернулся.

— Кто такие? Сейчас полицию свистну!

— Мы и есть полиция, господин Вольф Бромберг. — Один из них сунул в лицо полицейскую бляху.

— Ошибка! Не имеете права! Гёть, мазурики!

Володька дернулся посильнее, но вырваться не удалось — его держали очень даже крепко.

— Он родную фамилию забыл, — коротко засмеялся второй сыскарь и подтолкнул в спину. — Милости просим в полицейский участок, господин Кочубчик!

— Я — чистый! Никого не штифовал, ни с кем на тихую не ходил!

— Вот об этом в участке и расскажешь.

Володьку допрашивал сам судебный пристав Трынько. Смотрел на испуганного, с бегающими глазами задержанного, вопросы задавал медленно, даже с каким-то удовольствием.

— На какие барыши мечешь в картежном доме каждый день, Володя?

— Ни на какие, — попытался тот отшутиться. — Что нагуляю, то и продую, господин начальник.

— Народ шумит, что продуваешь больше, чем нагуливаешь. Откуда у тебя столько рваных?

— Сказал же! Чего жмешь на меня, чертяка?!

Трынько поиграл желваками на скулах, предупредил:

— За чертяку, Володя, ответишь. Потом… А сейчас выкладывай по делу. — Он не спеша выдвинул ящик стола, достал оттуда несколько колец и брошей. — Знаешь, что это?

— Цацки! — Кочубчик хотел засмеяться, но только икнул. — Бабские цацки!

— А откуда они?

— С баб.

— С каких баб?

— Почем я могу знать, господин начальник? Что вы лепите мне горбатого?

Пристав поднялся, подошел к нему вплотную, выдохнул в самое лицо:

— Это ты не лепи здесь горбатого, сволочь. Что за краля была с тобой на балу в эту субботу?

Володька испуганно захлопал глазами:

— На каком еще балу?

— На губернаторском.

Володька деланно заржал.

— Я — на губернаторском? Прямо рассмешил, господин начальник. Кто ж меня с таким рылом пустит к губернатору? Гля, какое у меня рыло! Можно сказать, свинячее!

Пристав пропустил шутку Кочубчика и продолжал гнуть свою линию:

— Вас было там трое — ты, дамочка и еще один мужчина. Кто-то из вас таскал с местных дамочек брюлики. Кто?

— Не я.

— Кто?

— Не могу знать. Клянусь.

Трынько с торжествующим видом посмотрел на вора, вернулся на место, побарабанил пальцами по столу.

— Где сейчас Сонька?

— Кто? — побелел Володька, сглотнув.

— Сонька Золотая Ручка.

— Кто такая? Не знаю.

— Вся Одесса знает, один ты в темноте. Ты ж был у нее в нумерах. Был или не был?

— Ну был, — не сразу ответил Кочубчик.

— И где она сейчас?

— Почем мне знать? — он опять сглотнул.

Трынько взял стакан из большого ящика стола, налил в него из чайника воды, протянул Кочубчику:

— Выпей.

— Зачем?

— Чтоб глотку промочить, а то все время воздух сухой глотаешь.

Володя жадно опорожнил стакан, попросил:

— Еще малость.

Пристав наполнил стакан, и вор опять выпил до самого дна.

— Ну и где сейчас твоя мамзель?

Кочубчик молчал.

— Вот что, Володя, — мягко заговорил Трынько. — Перед тобой две дороги. Одна в острог, если будешь запираться. Вторая — на волю, если станешь помогать нам.

— Как это… помогать?

— Очень даже просто. Сейчас скажешь, куда сбежала Сонька. А как начнется суд, расскажешь все, как у вас было.

— Что у нас… было? — испуганно спросил Кочубчик.

Пристав рассмеялся.

— Нас любовные и прочие амурные дела не интересуют. Расскажешь, как вместе воровали.

— Вместе мы мало воровали.

— Куда девали краденное, расскажешь. И вообще все, что ты знаешь про Соньку.

— Ничего не знаю.

— Не спеши с отказом, Володя. Сонька Золотая Ручка — очень крупная мамура. Межнародная! Ею интересуются не только в Одессе. Поэтому подумай хорошенько.

Кочубчик помолчал, бросил испытующий взгляд на полицейского:

— Ну, расскажу, допустим… А какое вознаграждение упадет на меня?

Тот удивленно мотнул головой:

— А свободы тебе мало?

Володька коротко засмеялся.

— На свободе кушать надо. А чтоб купить покушать, нужны лаве.

Пристав хмыкнул не то с осуждением, не то с удивлением, хотя и не сразу, но согласился.

— Я доложу начальству. И походатайствую. А ты для начала дай наводку, в какой хавире засела твоя мадам.

К воротам домика Маньки быстро подкатила повозка. Из нее выскочил небольшой человечек, сильно постучал в калитку. Никто не отозвался, и человек постучал снова, посильнее. В хавире зажегся слабый свет, и раздался голос Маньки Портовой:

— Чтоб ты сдох, зараза, в такое время будить! Кто такой там?

— Манька, это Гарбуз! Быстро плетись сюда! — позвал человек. — Имею интересный разговор!

Старуха пересекла двор, открыла калитку.

— Чего, атасник?

Гарбуз наклонился к старухе, что-то пробормотал ей. Манька с недоверием уставилась на него.

— Неужто он такая сучка?

— Сучее, Манька, не бывает. Буди Соньку, полиция уже гонит сюда.

Манька захлопнула калитку, по-старчески заспешила обратно к дому.

Держа лампу в руке, старуха спешно вошла в спальню, затормошила спящую Соньку:

— Эй, барышня, проснись… Соня, хватит дрыхать! Шухер!

Воровка села на постели, со сна непонимающе смотрела на Маньку.

— Чего?

— Бежать надо. Соня. Полиция с минуты на минуту навалится сюда. Одевайся!

— Зажучил кто-то, что ли?

— А как без этого?

— Кто?

— Нашлась паскуда. Одевайся — и потайным ходом к морю.

Сонька стала одеваться, хватая все, что попадалось под руку. Под конец взяла с тумбы сумочку и бросилась из спальни. Старуха последовала за нею.

Потайной ход вывел женщин прямиком к морю, оно плескалось буквально в нескольких десятках метров. Было прохладно и ветрено.

— Беги вдоль берега, — напутствовала воровку Манька, зябко кутаясь в старый платок, — у причала бери повозку и с ходу на Дерибасовскую, в притон Пузатой Галы. Там девок полно, меж ними и затеряешься.

Сонька задержалась.

— Манька, кто сообщил в полицию?

— Тебе это надо, Соня?

— Кто?

— Не старайся, не угадаешь.

— Кочубчик?

— А кобель его знает. Может, и Кочубчик.

Сонька приобняла сухую старческую фигурку, поцеловала в голову.

— Спасибо. Я буду помнить тебя.

— Это как дело повернется, — отмахнулась та и подтолкнула девушку. — Беги, а то слышу, мухоловы уже возле хавиры!

Сонька побежала вдоль берега и скоро скрылась в темноте.

В ворота дома Маньки Портовой ломилась полиция.

Повозка остановилась на горбатой улочке недалеко от ярко освещенной и шумной в ночное время Дерибасовской. Сонька сунула извозчику пару ассигнаций и заспешила к притону, о котором говорила Манька.

Притон Пузатой Галы представлял собой небольшой двухэтажный домик, на дверях которого высвечивалась фонариками надпись:

При входе в домишко толкались несколько мужчин. Они посторонились, пропуская спешащую дамочку, при этом один из них заметил:

— С этой кралей я бы точно ступил на край света.

— Край света будет, когда ты утром вернешься к жене! — засмеялся его приятель.

У дверей, ведущих в залу, Соньке перегородил дорогу здоровенный мужик, поинтересовался:

— Вы не ошиблись, дамочка? Здесь делается главный мужской интерес.

Из залы, вход в которую был занавешен бархатом, доносилась музыка, визги дам и хохот мужчин.

— Я к Гале Пузатой, — отвела его руку Сонька.

— Как прикажете доложить?

— От Маньки Портовой.

Мужик ушел в боковую дверь, и вскоре из нее вышла невероятных размеров женщина, та самая Гала Пузатая.

— Чего тебе?

— Есть разговор.

— Манька еще кости не кинула?

— Поздоровее тебя будет.

— Проходи.

Кабинет Галы был затянут красной тканью, на стенах висели нарочито помпезные канделябры, создавая интимное освещение. Бандерша тяжело плюхнулась в просиженное бархатное кресло, игриво посмотрела на незваную «клиентку».

— Ну и чего желает эта перезрелая дамочка?

— Перезрелая дамочка желает крыши. — Сонька села напротив.

Гала рассмеялась.

— Старая кочерга прислала тебя именно по этому делу? Какую крышу, женщина? От кого?

— От полиции.

Бандерша сразу стала серьезной:

— Ты, тетка, хоть кумекаешь, гуда явилась? Здесь притон, бардак. Какая крыша? Сами полиции боимся!

Воровка перегнулась к ней через стол, свистящим от ярости голосом произнесла:

— Ты сначала поинтересуйся, корова, кто перед тобой, а потом будешь разводить понт!

Гала съела «корову» и спросила:

— Ну и что за цаца передо мной?

— Сонька!

Та с деланным испугом откинулась на спинку кресла.

— Ой, боже! А я прямо сразу взмокла вся! Неужто сама Сонька?

— Сама Сонька.

— Вот так неожиданность, — с издевкой произнесла Гала и вдруг тоже перетянулась через стол. — Да у нас таких Сонек, крыса, пол-Одессы! Куда ни плюнь — Сонька!

Воровка помолчала, не решаясь выложить главный козырь, все-таки сказала:

— Я — Сонька Золотая Ручка.

До Галы дошло не сразу, затем от неожиданности она замерла, после чего тоже почему-то шепотом вымолвила:

— Та самая? Брешешь… Чем докажешь?

Девушка сняла с пальца дорогой перстень, положила перед бандершей. Та взяла его, долго и внимательно изучала и положила в ящик стола.

— Теперь убедила. Так, говоришь, полиция пятки греет?

— Потому к тебе и прибежала.

— И чего ждешь?

— Крыши, на одну ночь. А как проснусь, чтоб в комнате лежала пара дорогих платьев.

— Прямо-таки дорогих?

— Наилучших! Чтоб никто не увидел во мне воровку.

— Это, Сонька, ты чего-то загнула, — усмехнулась Гала и вынула из ящика стола перстень. — Разве за одну такую цацку купишь пару дорогих платьев, да еще наилучших?!

Воровка сняла с пальца еще один крупный перстень, передала бандерше.

— Хватит?

Гала пожала плечами:

— Постараемся уложиться в такие деньги. — И поинтересовалась: — В залу не сходишь?

— Клиент есть?

— Смотря какой. Ты ж в койку, принцесса, не пойдешь?

— Мне интереснее поговорить по душам.

— Есть один такой, — улыбнулась Гала. — Который месяц ходит сюда и ни одной девкой не попользовался. Все тянет его на беседу.

— Может, студент?

— Не, для студента уже немолодой. Да и жуть, какой богатый. Был большим пароходчиком, пока жинка не бросила и не убежала с цыганом. Теперь вот, бедного, на разговоры тянет.

— Нужен паспорт.

— Это большие деньги.

— Заплачу.

— На какую фамилию?

Сонька задумалась.

— Софья Сан-Донато… Монако.

Зал, как и кабинет Галы, был выкрашен в красный цвет, плафоны по углам горели чадно и тускло, от курева висел густой тягучий дым до потолка. Играла забивная музыка, все столы были заняты. За каждым столом — мужики, девки вперемешку с вином, шампанским, водкой.

Сонька вошла в зал, неторопливо огляделась. Заприметила маленький стол в самом уголочке, направилась туда.

К ней тут же подлетел половой, расшаркался:

— Чего изволите, мадам?

— Бокал шампанского.

Парень испарился, воровка медленно огляделась, и в ее поле зрения тут же попался худощавый господин в пенсне, одиноко коротающий время, тот самый бывший пароходчик. Он был достаточно пьян, тем не менее заприметил симпатичную женщину за отдельным столиком и заинтересованно повернул к ней тяжелую голову.

Половой протолкался через хмельную толпу, подняв над головой поднос с полным фужером, с шиком поставил его перед мадам и на всякий случай представился:

— Василий. Если что, кликните, мадам!

Сонька взяла бокал, пригубила. Пароходчик продолжал смотреть в ее сторону.

От другого стола поднялся толстый потный человек и направился к одиноко сидящей даме.

— Пардон, мадам… Могу ли я…

— Не можете, — оборвала его Сонька. — Будет надо, сама подойду.

— Мисс!.. Буду ожидать с нетерпением, — пообещал мужчина и вернулся к своему столу.

Пароходчик выждал какое-то время, нетвердо поднялся и двинулся к воровке.

— Прошу меня простить, госпожа… — Он дотянулся до руки Соньки, поцеловал. — Генрих Пугач. Рискую получить отказ, тем не менее позвольте занять на несколько минут ваше внимание.

Сонька милостиво кивнула, господин присел на краешек стула, внимательно посмотрел на девушку.

— Мне бесконечно знакомо ваше лицо.

Она пожала плечами и произнесла с легким акцентом:

— Может быть…

Бросив взгляд на его пальцы, воровка увидела крупные и, судя по качеству бриллиантов, очень дорогие перстни. Пароходчик не сводил умоляющего взгляда с воровки:

— Подскажите, напомните, иначе я потеряю покой на долгое, очень долгое время.

— Вам будет нелегко вспомнить, — лукаво улыбнулась она. — У вас была слишком бурная жизнь.

— Да, это правда… И все же?

Сонька помолчала, наконец, опустив в некоторой неловкости очи, произнесла:

— Помните Неаполь, Генрих?

— Неаполь? Конечно помню. А что там было?

— Значит, не помните. Лучше я замолчу.

— Говорите. Умоляю, говорите! — пароходчик махнул половому, приказал: — Василий, бутылку лучшего шампанского для дамы!

— Слушаюсь, господин Пугач.

Генрих перевел взгляд на Соньку:

— Что же было в Неаполе?

— В Неаполе у нас была любовь, — тихо ответила девушка.

— С вами?!

Лицо девушки стало жестким, она приказала:

— Оставьте меня!

— Нет-нет! Простите меня! Я последние годы много пью, у меня все смешалось в голове… Как вас зовут, мадемуазель?

— Лючия. Лючия Пироттели. Вы приезжали в наш город по контрактным делам.

Пароходчик уставился на нее пристальным, влажным взглядом, потом совсем тихо произнес:

— Боже… Боже мой… Это вы, Лючия? — взял ее руки, стал целовать часто и страстно. — Как же я мог забыть? Как я мог?

Сонька убрала руки, вытерла платочком повлажневшие глаза.

— Я знаю, что у вас проблема, вас оставила жена. Поэтому я сочла возможным прибыть на несколько дней в Одессу, увидеть вас и сразу же забыть.

— Почему, забыть?

— Все просто, Генрих. Вы забыли девушку, она забыла вас.

— Нет! Не надо. Не делайте этого. — Он снова начал целовать ее руки.

— У вас растет сын, господин Пугач, — сообщила спокойно Сонька, глядя ему прямо в глаза.

— Что?

— Я родила сына.

— У меня… сын?

— Да. Ему уже пять лет.

Потрясенный пьяный пароходчик некоторое время переваривал свалившуюся на него новость, затем взял бутылку шампанского, налил себе полный фужер.

— Я хочу выпить. За вас, Лючия. И за моего сына.

Когда он выпил, Сонька позвала полового и приказала:

— Рассчитайте меня.

— Вы хотите уйти? — схватил ее за руки Генрих. — Не делайте этого, Лючия!

— Нет, — печально усмехнулась она. — Я увидела вас, отца своего ребенка. Я удовлетворена. — Открыла сумочку, тихо ахнула: — Боже! Я забыла в отеле деньги.

— Это судьба! — воскликнул пароходчик. — Вы не уйдете. — И он приказал половому: — Пошел вон, Василий! Счет — на мое имя!

— Слушаюсь, господин Пугач.

Сонька опустилась на стул, стала отрешенно и грустно смотреть в сторону. К их столику снова подвалил тот самый полный господин, что уже пытался ухаживать за Сонькой.

— Мадам, — довольно агрессивно промычал он, — это неправильно. Одному отказываете, а с другим шашни крутите.

Пугач поднял на него глаза:

— Что желаете?

— Мадам желаю!

— А бутылкой по черепу не желаете? — Пароходчик решительно поднялся, взял со стола бутылку.

— Босяк, черепа здесь два! — Толстяк схватил пароходчика за сорочку и рванул на себя. — Размозжу паскуду!

Завязалась потасовка, к дерущимся бросились здоровенные мужики из охраны и половые. Они с трудом растащили их и повели упирающегося толстяка на выход.

Генрих, тяжело дыша, опустился на стул, поправил одежду, снова налил вина.

— Дрянь. Негодяй.

— Вы много пьете, дорогой, — заметила с усмешкой девушка.

Пугач помолчал, стараясь успокоиться, затем быстро и коротко выпил.

— Да, я много пью. — Согласился он. — Потому что гибну. И я хочу погибнуть!

— Из-за жены, которая вас бросила?

— Не только. Из-за всего. Даже из-за вас. Я вас любил, Лючия, и забыл. Разве можно после этого жить?

— А наш сын? Думаю, ему необходим отец. Не погибший, а живой и любящий.

— Лючия, я люблю вас. Что я могу для вас сделать? Для вас и для моего сына… Как его зовут?

— Карло.

— Для моего сына Карло.

— Уехать со мной.

— Когда? Говорите когда, и я уеду. Завтра же! Я ненавижу все это! Этот сброд, эти морды… Купим каюту первого класса и морем доберемся до вашего города. У нас будет свадебное путешествие, Сюзанна!

— Лючия!

— Да, Лючия. Простите! Утром я заказываю билеты. В каком отеле вы остановились?

— Это не имеет значения. Я с вами, и этого достаточно.

— А как вам удалось разыскать меня?

— Любовь способна на все, — горько усмехнулась Сонька.

— Да, это правда, это так. — Генрих опять наполнил фужер. — За любовь, которая способна творить чудеса.

Он опорожнил фужер до дна и какое-то время приходил в себя.

— Знаешь, почему я забыл тебя? — заговорил он снова, с трудом ворочая языком. — Все просто. Я бесконечно любил свою жену. Нет, не бесконечно… Безумно! Каждый раз, возвращаясь из плавания домой, я ждал встреч только с ней. Но выяснилось, она не ждала этих встреч. У нее был другой. Черноволосый, молодой, наглый, дикий. Дикий цыган! С ним она и сбежала. И я никого, кроме нее, больше не любил. И вас в том числе, — пароходчик поднял на Соньку тяжелые пьяные глаза. — Но теперь я обрел счастье. Я полюбил вас… простите, забыл имя.

— Лючия.

— Да, Лючия. Теперь, Лючия, мы будем вместе. Всегда. Перестану пить, вновь займусь бизнесом, у нас родятся дети…

— У нас уже есть сын, Карло!

— Сын? У нас сын? Простите, запамятовал. Карло тоже будет с нами. Сегодня пью последний раз, мадемуазель!

Генрих вновь выпил и теперь был уже по-настоящему пьян.

Сонька поднялась:

— Проводите меня.

— Нет, — покрутил головой Пугач, — или вы остаетесь, или уходите навсегда!

Она взяла его за руку попросила:

— Проводи же меня, Генрих. Даме иногда необходимо выходить из присутственного места.

Пароходчик тяжело поднялся, вместе они стали проталкиваться мимо столиков, сквозь месиво многочисленных клиентов в сторону выхода в нумера.

Черная деревянная лестница, ведущая на второй этаж, откуда неслись шаловливые возгласы и смех, была узкая, почти не освещенная. Сонька карабкалась впереди, цепко держа за руку Генриха, — он падал, валился на сторону упирался.

Наконец опустился на ступеньки и невнятно заявил:

— Не могу… Дальше не пойду.

Воровка присела рядом.

— Что, милый, плохо? — она погладила его по голове, по плечам. — Совсем плохо?

Тот что-то промычат, стал ловить пальцы дамы, желая их поцеловать. Она рассмеялась:

— Не надо. Не стоит, любимый. Лучше я поцелую тебя, твои руки, твои пальцы.

Сонька принялась гладить руки пароходчика, прикладывать их к своим щекам, касаться губами.

— Бедный мой, несчастный… Никто тебя не любит. Никто не пожалеет.

Генрих расслабленно мычал, отдавшись полностью во власть женщины, а она ловко снимала с его пальцев кольца и перстни, изящно роняя их в свои карманы.

Пароходчик уснул, уронив голову на грудь. Сонька спустилась вниз, из приоткрытой двери поманила здоровенного вышибалу:

— Забери тут Генриха. Опять перебрал.

Погода была яркая, солнечная, располагающая к прогулкам. Сонька не спеша, шагала по оживленной улице, любовалась яркими одесситами, останавливалась возле витрин ювелирных лавок, внимательно изучала выставленные драгоценности.

Сама она была одета в изысканное кружевное платье, над головой держала изящный зонт, в руке — не менее изящную сумочку. По пути воровка заметила вход в небольшой ресторанчик «Фанкони», направилась к нему. Статный швейцар любезно открыл перед ней дверь, улыбнулся:

— Добро пожаловать, красавица.

Ресторанчик был невероятно уютным, даже интимным. За роялем сидел немолодой музыкант, играл что-то медленное и расслабляющее. Столики здесь располагались таким образом, что каждый из посетителей чувствовал себя обособленно.

Официант проводил посетительницу к местечку возле окна, положил перед ней пухлое меню и с поклоном удалился. Воровка лениво полистала меню, открыла сумочку, достала зеркальце, изучила собственное лицо и, оставшись довольной, принялась с помощью того же зеркальца рассматривать зал. Посетители здесь сидели в основном парами, все они были заняты разговорами, и лишь за одним столиком, также у окна, расположился одинокий пухленький господинчик с пухлыми щечками, не желающий скрывать своего одиночества и скуки. Он читал газету, затем смотрел в окно на протекающую на Дерибасовской жизнь, бросал взгляд на зал и вот теперь, наконец, был полностью поглощен неожиданно возникшей здесь изящной дамочкой.

Официант подошел к Соньке и поинтересовался:

— Мадам готовы к заказу?

— Да, — улыбнулась она, пряча зеркальце в сумку. — Бокал вина и фрукты.

— Вино и фрукты заморские, мадам?

— Конечно.

Парень исчез, девушка с печальной и мечтательной улыбкой начала рассматривать прохожих на улице.

К столу снова подошел официант, протянул ей на небольшом подносе визитку:

— Простите, мадам, вам передана именная карта.

Она заглянула в визитку, прочитала: «АЛЕКСАНДР ДОГМАРОВ. БАНКИР». Оглянулась на сидящего у окна розовощекого господина, и он тут же ответил ей улыбкой и легким поклоном.

Второй официант принес вино и фрукты, но, кроме того, поставил на стол бутылку дорогого французского вина.

— От господина Догмарова.

Сонька вполоборота снова посмотрела на банкира, едва заметно улыбнулась.

— А кто он?

Официант сделал круглые глаза:

— Мадам, если вы не знаете, кто такой господин Догмаров, то вы ничего не знаете про Одессу. Миллионер, владелец банка и антикварных магазинов. Сегодня уезжает в Москву.

— О-о…

Воровка снова оглянулась в сторону банкира: этого было достаточно. Догмаров поднялся из-за своего стола, подошел к даме.

— Вы позволите опуститься к вам на пару минут? — с явным одесским произношением обратился он.

Сонька засмеялась:

— На пару минут? Опускайтесь.

— Гран-мерси. — Банкир уселся, с улыбкой посмотрел на нее. — Вам уже сказали, кто я?

— В общих чертах, — снова рассмеялась Сонька.

— Да, — солидно кивнул молодой господин, — я банкир. Меня знает вся Одесса.

— Почему?

— Почему? Потому что я Александр Догмаров. У меня здесь самый крупный в городе банк.

Сонька протянула руку, украшенную многочисленными кольцами и перстнями, и представилась:

— Софья Сан-Донато.

— Вы не отсюда?

— Нет, я не отсюда. Я из-за границы.

— Мадам, — воскликнул Догмаров, — я так сразу и понял! У вас такие манеры, что это сразу бьет по глазам.

Сонька веселилась:

— Не сильно ударило?

— Ну… Сказать, что смертельно, так не совсем. Но вы почти сразили меня, мадам!

Александр позвал официанта, распорядился:

— Открой вино, Йоська.

Тот выполнил указание, налил в фужеры и удалился.

— Вы всех здесь знаете? — откровенно польстила Догмарову воровка.

— Мадам! — развел руками тот. — Первое: мой дед и папка всю жизнь были здесь банкирами. Братья — тоже банкиры. Их у меня трое. И я банкир. А банкиров в городе знают. Почему?

— Почему?

— А потому как где банк, там и деньги. Вам дошло?

— Дошло.

— А второе, этой мой любимый ресторан. Тут вкусно.

Сонька взяла фужер:

— Я хочу выпить за вас.

— Почему?

— Вы милый, веселый, добрый.

— Как вы догадались?

— Видно. У меня хороший глаз. Они чокнулись и выпили.

— А вы откуда к нам? — спросил Догмаров.

— Из Монако.

— Это где? Франция?

Сонька улыбнулась.

— Почти.

— А повторить можете, как зовут мадам?

— Софья Сан-Донато.

— Теперь запомнил. И как надолго в Одессу?

— Завтра уезжаю.

Банкир даже вскочил.

— Куда?

— В Москву.

— Так я тоже в Москву! Вечером?

— Да, вечером.

— Я могу вас сопровождать?

— Буду рада.

Догмаров был вне себя от счастья. Он поднялся и сурово велел официанту:

— Счет мадам переведи на меня. И ни копейки не приписывай! Я проверю. — Он нагнулся к девушке и объяснил: — Воруют, босяки, ни стыда, ни совести! — И поцеловал ей руку. — К поезду нужно подбить кой-чего в банке, поэтому спешу. Мой вагон пятый. А ваш?

— Тоже пятый.

— Расскажи кому, не поверят, — закатил глаза банкир. — До вечера, мадам Софья Сан-Донато.

Дойдя почти до двери, он вернулся.

— Это я с виду простой, а на самом деле все помню, все знаю, все понимаю.

Сонька видела в окно, как банкир уселся в свою карету, свойски махнул ей и укатил. Пригубила вино, лениво осмотрела зал, снова вернулась взглядом к окну и неожиданно увидела штабс-капитана. Он стоял перед окном и смотрел на нее. Был небрит, оборван и довольно нетрезв. Воровка едва заметным движением пальцев показала ему, чтобы он исчез, Горелов постоял какой-то момент, не сводя с нее глаз, затем ушел.

Сонька шагала по Дерибасовской по-прежнему не спеша, отслеживая тем не менее прохожих, их взгляды, их реакцию на нее. Оглянулась и снова увидела штабс-капитана. Он следовал за нею на приличном расстоянии. Воровка свернула с Дерибасовской в проулочек, заспешила по булыжнику вниз, к морю. Горелов не отставал. Последовал еще один поворот в узкую улочку, и за углом Сонька остановилась. Штабс-капитан подошел к ней на расстояние метра, замер в вопросительном ожидании.

— Что нужно? — спросила девушка.

— Здравствуй, доченька.

— Что тебе нужно? Денег?

— Нет. Тебя увидеть.

— Увидел? Пошел вон!

— Хочу, чтоб простила.

Сонька молчала.

— Прости меня, доченька.

— Хорошо, простила. Все?

— Нет. — Покрутил штабс-капитан головой. — Ты злая на меня. За что?

— Тебе лучше знать.

— Знаю, — на глазах Горелова появились слезы. — Знаю. Но не моя в том вина, доченька. Володя виноват. Он мне залил в глотку водки. Я ж не пил. Соня.

Сонька шагнула к нему.

— Чего ты бродишь за мной? Ты знаешь, что меня ловит полиция? Что за мной хвост!

— Знаю. Надо бежать отсюда. Я готов с тобой исчезнуть, дочь. — Он вдруг задышал ей в самое лицо. — Правда, беги! Володя сдал тебя полиции. Все говорят, вся Одесса! Беги, Соня!

— Слушай, ты, пьянь, исчезни отсюда! Сейчас же! Немедленно! Чтоб я тебя больше не видела. Ты понял меня? Пошел!

Она толкнула штабс-капитана, тот не устоял на ногах и упал.

— Пошел!

— Доченька.

— Не ходи за мной! Не смей!

Воровка зашагала прочь. Горелов поднялся, долго смотрел ей вслед и неожиданно закричал на всю улицу:

— Ну и зачем мне после этого жить? Зачем, Соня? Ну, ответь хотя бы!

Она не оглянулась и исчезла в следующем переулке. Штабс-капитан побрел обратно.

Поезд, покачиваясь, бежал в Первопрестольную. Сонька и Догмаров сидели в купе банкира, — на столике стояла нераскупоренная бутылка вина, бокалы и большая коробка шоколадных конфет. Им было весело и беззаботно.

— Вы уважаете шоколад, Софья? — спросил банкир с некоторым кокетством.

— Да, это моя слабость с детства. А вы, Александр?

— Из ваших ручек могу съесть всю коробку, — шутливо раскрыл пухлые губы Александр.

Сонька рассмеялась.

— Всю не надо. Оставьте мне хотя бы пару штук.

— Это как просить будете!

Оба рассмеялись.

— Простите, я забыла спросить, — неожиданно нахмурилась девушка. — Вы женаты?

Банкир откинулся на спинку дивана.

— Я похож на идиота?

— Почему — на идиота?

— Потому что за мной бегает пол-Одессы! А в Одессе каждая мадам или шлюха, или воровка.

— Вам не стыдно?

— А чего мне стыдно, если так оно и есть, — возмутился банкир. — Вы наших женщин не знаете, а я знаю. — Взял руку Соньки, несильно сжал. — Может, я ищу такую, как вы.

— Я дорогая девушка.

— А я дорогой мальчик!

Они рассмеялись.

— Нет, правда, — снова взял руку девушки банкир, — в Москве я познакомлю вас со старшим братом, и, если вы ему понравитесь, я даже могу сделать вам предложение.

— Так сразу?

— А чего тянуть? Мне уже двадцать пять. А вам?

Воровка, шутя, шлепнула его по щеке:

— Дамам таких вопросов не задают.

— А я все одно узнаю! — веселился Догмаров. — Фамилия ваша известна — Софья Сан-Донато. Обращусь в полицию, там все как на простыне. Ох, и узнаю я про вас!

Сонька повертела в руках бутылку, покосилась на кавалера:

— Вино не желаете открыть?

— А чем?

— Обратитесь к служащему вагона.

— Момент.

Банкир взял бутылку и быстро покинул купе. Воровка открыла свой саквояж, извлекла из него миниатюрный шприц, заправила с его помощью несколько конфет какой-то жидкостью. Положила конфеты в коробку и стала ждать возвращения попутчика, наблюдая проносящийся за окном пейзаж.

Догмаров вернулся, с силой поставил бутылку на стол.

— Мадам, гуляем!

Он наполнил фужеры, они чокнулись и выпили. Сонька аккуратненько взяла длинными пальчиками одну из заправленных конфет, протянула банкиру:

— Ну-ка кто съест шоколадку из моих ручек?

— Я!

— Прошу полностью имя и фамилию.

— Александр Догмаров! Банкир!

Девушка сунула ему в пухлые губы конфету, и он с удовольствием принялся жевать ее.

— Это было за вас, Александр, — сказала Сонька и взяла еще одну конфету. — А теперь за меня… Ам?

— Ам! — ответил банкир и с удовольствием стал жевать вторую шоколадку. — А теперь выпить!

Налил вина, они снова чокнулись и выпили. Неожиданно Догмаров как-то странно посмотрел на девушку поплывшим взглядом и пробормотал:

— Чего это я? Спать… Хочется спать… Что со мной, мадам?

Она мягко улыбнулась, кивнула:

— Хочется спать — спи. Устал, маленький. Спи.

Банкир завалился на бок, Сонька положила его ноги на полку, заперла купе на ключ, открыла небольшой плоский саквояж и начала перебирать вещи. Наконец она нашла то, что искала, — плотно запакованный газетный сверток. Надорвала уголок, увидела в нем купюры, взглянула на спящего банкира и покинула купе.

Когда поезд остановился, Сонька осторожно спустилась со ступенек вагона и направилась к домику при станции.

— Смотрите, мадам, не опоздайте! — крикнул ей вслед проводник. — Стоим всего десять минут!

— Благодарю.

В такое позднее время на перроне было безлюдно, лишь городовой расхаживал по пустынной площади.

Воровка вошла в станционное помещение, дождалась, когда ее поезд тронется, и постучала в крохотное окошко.

— На Одессу когда будет?

Дремавший за окошком служащий проснулся, сонным голосом буркнул:

— Через два часа, сударыня.

Море манило удивительным спокойствием и лунными бликами. Штабс-капитан и пан Тобольский сидели на берегу недалеко от воды и выпивали. На каменистой земле перед ними стояла бутылка водки, на газете были разложены кусочки хлеба, колбасы, сала, нарезанный репчатый лук. Оба были достаточно хмельны.

— Вот видишь, пан, — Горелов налил по половине стакана, — и тебе уже понравилось выпивать.

— Это плохо, — вздохнул тот.

— Плохо, — согласился штабс-капитан. — Со стороны плохо. А тому, кто пьет, хорошо.

— Так мне вправду хорошо, — кивнул пан. — Выпьешь — и сердце болит не так отчаянно. Все отодвигается, все как будто уходит в густой туман.

— Хорошо сказал — в густой туман, — согласился штабс-капитан и задумчиво уставился в морскую темную бесконечность. — Вся жизнь в тумане. Никакого просвета.

Он не стал чокаться, выпил с ходу, одним рывком.

— Пан капитан хочет вернуться в Москву? — спросил Тобольский.

— Капитан не хочет. Что мне там делать? — пожал плечами Горелов. — Кто меня ждет?

— А здесь? Здесь кто-то ждет?

— Никто. Поэтому я думаю — зачем жить? Все равно как в тумане. Выпил, уснул. Проснулся, выпил и опять уснул… Зачем все это?

— Нет, — покрутил головой Тобольский, — я не хочу умирать. Я хочу жить. Пока Соня где-то находится, я не хочу уходить с этого света. Хотя чувствую, что скоро все равно умру.

— Не-е, ты не умрешь. Пока любишь, не умрешь. Тебя любовь держит.

— А тебя не держит?

— Нет, уже не держит. У меня все уже закончилось. Соня сегодня прогнала меня. Решительно прогнала. И даже ударила. Ударила так, что я упал.

— Обо мне не спрашивала?

Штабс-капитан тоненько и с удовольствием рассмеялся:

— Дурачок ты, хоть и пан. Совсем поглупел. — Он закусил луком, посмотрел на море. — Тянет, сволочь. Неудержимо тянет.

— Кто? — не понял Тобольский.

— Вода… Море.

Пан обнял его, похлопал по спине.

— Пан капитан, ты мне сегодня не нравишься. Пошли отсюда.

— Куда? Бродить по улицам? Не хочу, здесь лучше.

— Мне тоже здесь нравится. — Тобольский налил другу, они выпили. — Я здесь чужой. Совсем чужой.

— А где свой? — насмешливо посмотрел на него Горелов.

Тот засмеялся:

— Нигде. Так получилось.

— А на какие шиши шикуешь? — поинтересовался штабс-капитан.

— Не понял, — повернулся к нему пан.

— Деньги на выпивку откуда берешь?

— В банке. У меня много денег, пан капитан.

— Наворовал, что ли?

Тобольский еще больше развеселился:

— Я не умею воровать. Мой отец был очень большим промышленником, сделал деньги на угле. Я у него единственный сын. Когда он умер, акции перешли ко мне. На них покупаю водку и все остальное.

— Много еще осталось?

— Денег? Много. Лет на сто хватит.

— Это смотря как пить.

Штабс-капитан уставился на темную морскую гладь и после долгого молчания неожиданно тихо заголосил:

— Погано… Боже, как же мне погано. Не хочу жить! Сдохнуть хочу! Боже! Погано!..

Он скорчился в калач, стал кататься по земле, не переставая кричать и ныть:

— Боже, пошли мне смерть! Убей меня! Небо, куда ты смотришь?

Пан Тобольский бросился к нему, пытаясь успокоить штабс-капитана, поднять с земли.

— Пан капитан! Успокойся, пан капитан… Не надо. Еще не конец, капитан! Успокойся!

И он изо всех сил обнял Горелова, прижал к груди.

— Пожалуйста, не надо… Не оставляй меня одного. Прошу, капитан. — Он плакал, и слезы скатывались на голову штабс-капитана. — Мне ведь тоже плохо. Ты не представляешь, как плохо. Я ору, когда один. Я с ума схожу, капитан.

Постепенно оба успокоились, посидели еще какое-то время, не отпуская друг друга, затем Горелов дотянулся до бутылки, налил в оба стакана.

— Смешно, когда два мужика плачут, пан. Сначала смешно, потом вдруг не по себе. Жутко становится. Нельзя, чтоб мужики плакали. Особенно ночью, пан.

Они выпили, еще посидели молча. Штабс-капитан поднялся и направился к воде.

— Пан капитан, куда? — спросил Тобольский.

— Остужусь маленько. Голова горит.

— Не надо. Не ходи, капитан.

— Не дрейфь, пан, — засмеялся Горелов. — Как я тебя брошу? Не утону.

— Я боюсь.

— Потому что не воевал, — пробормотал штабс-капитан. — А я, пан, прошел весь Кавказ. Три ранения! И все мечтал побывать на море. Вот и побывал. Мечта сполнилась по полной.

Он снял штаны, сорочку и, оставшись в одном исподнем, начал медленно заходить в воду. Тобольский напряженно наблюдал за ним. Горелов заходил в воду все глубже и глубже. Неожиданно он оказался в длинной лунной дорожке и широкими саженными поплыл по ней. Пан поднялся, он не сводил с друга тревожного взгляда. На лунной дорожке была видна лишь голова штабс-капитана, — он все продолжал удаляться.

— Капитан! — не выдержал Тобольский. — Назад! Возвращайся, капитан!

Горелов повернулся, поднял руки и закричал:

— Прощай, пан! Мне тут хорошо! Прощай, друг!.. — И исчез под водой.

Над морем разнесся отчаянный крик Тобольского.

Ранним утром в полицейском участке дежурный мрачно заполнял какие-то бумаги. Александр Догмаров сидел на длинной деревянной лавке, не зная, куда деть потные руки.

— Значит, съели конфету и больше ничего не помните? — поднял голову полицейский.

— Две конфеты. Спал, пока не разбудил проводник.

— Еще раз повторите фамилию дамы?

— Софья Сан-Донато.

— Возраст.

— Трудно сказать, — пожал плечами банкир. — Кажется, не больше тридцати.

— Опишите внешний вид.

— Красивая, невысокая… аппетитная.

— Цвет волос?

— Волнистые.

— Я спросил цвет.

— Черные.

— С виду какой национальности дама?

Догмаров улыбнулся.

— Нашей.

Полицейский поднял глаза.

— Какой это… вашей?

— Иудейской. Типичная иудейка.

— Сумма похищенного?

— Много.

— Поточнее. Сколько было в саквояже денег?

Банкир смущенно смотрел на полицейского.

— Это обязательно?

— Обязательно, если хотите, чтобы деньги были возвращены.

— Господин полицейский! Поезжайте в Одессу и задайте любому прохожему интересный вопрос: сколько может быть денег у банкира Догмарова!

— Я спрашиваю, сколько денег было в саквояже! — Чин начал раздражаться. — Тысяча, пять, десять?

Догмаров помолчал, затем негромко произнес:

— Сорок три.

— Сколько? Сорок три тысячи?

— А зачем я буду врать? Эта галета увела у меня сорок три тысячи.

Полицейский открыл ящик стола, показал банкиру плохого качества фотографию.

— Гляньте, эта дама никого вам не напоминает?

— Она! Софья Сан-Донато!

Поезд Москва-Одесса медленно причалил к перрону, и из вагонов стала вываливаться приехавшая публика.

Сонька спустилась по ступенькам на перрон, дождалась, когда носильщик вынесет ее саквояж, и направилась в сторону привокзальной площади. За ней следом двинулся невысокий господин в легком холщовом костюме. Когда воровка уже завернула за угол вокзала, господин на шаг опередил ее и вынудил остановиться.

— Прошу прощения, гражданка, полиция. Ваши документы.

Девушка изумленно вскинула брови, жестом приказала носильщику подождать, достала из сумочки паспорт. Шпик внимательно изучил документ, показал в сторону вокзального выхода:

— Прошу, мадам Софья Сан-Донато, следовать за мной.

— А что случилось? Я иностранная гражданка.

— Я это уже понял. В комнате полиции я все объясню. — Полицейский махнул носильщику: — Сюда!

Носильщик с саквояжем послушно поплелся за ним. Сонька, сохраняя удивленную мину, первой устремилась к комнате полиции.

Носильщик остался за дверью, полицейский вошел в комнату, занял место за столом, жестом предложил задержанной сесть.

— Значит, вы — мадам Софья Сан-Донато? Откуда прибыли, мадам?

— Из княжества Монако, — с подчеркнутым акцентом ответила Сонька.

— Очень приятно. Одесса любит иностранных гостей. С какой целью мадам Софья Сан-Донато посещает наш город?

— Просто погостить. У меня здесь родственники.

— Очень даже прекрасно. В Одессе живут родственники со всего мира… — Он помолчал, внимательно глядя на воровку, и с усмешкой спросил: — Вы знакомы с известным одесским банкиром Александром Догмаровым?

Сонька пожала плечами:

— Нет, не слышала.

— А господин Догмаров очень даже о вас слышал.

— Правда?

— Так точно. Вы путешествовали с ним в одном вагоне.

— Когда? — удивилась Сонька.

— Прошлой ночью. Вы вместе направлялись в Москву.

— Но я в Одессе! Я ничего не понимаю.

Шпик приподнялся, произнес четко, внятно:

— Разъясняю: вы вместе с господином Догмаровым направлялись в Москву и находились в его купе до тех пор, пока он не уснул.

— Ах да! — всплеснула руками девушка. — Это был милый молодой человек. Очень смешной и непосредственный. Он известный банкир? Какая прелесть!

— Вы вытащили из его саквояжа сорок три тысячи рублей, госпожа Софья Сан-Донато, она же Сонька Золотая Ручка.

Сонька побелела.

— Как вы сказали?

— Сонька… Золотая… Ручка, — раздельно произнес филер, достал фотографию воровки, показал ей. — Узнаете?

— Это неправда, — покрутила головой она.

Полицейский торжествовал:

— Вот вы и попались, мадам Сонька.

— Это клевета, вранье. — На глаза девушки навернулись слезы. — Я не Сонька! Это просто совпадение.

— Хорошо, — потер руки полицейский, — сейчас я отвезу вас в городскую управу, и там все, как говорится, ляжет на свои клетки.

Сонька посидела молча с закрытыми глазами, вытерла скатившуюся слезу, неторопливо открыла сумочку и достала плотную пачку ассигнаций.

— Здесь десять тысяч.

Лицо полицейского побагровело:

— Не сметь! Полиция Одессы не продается!

Девушка извлекла еще одну пачку.

— Двадцать.

Шпик заворожено смотрел на деньги. Кто-то постучал в дверь, и он быстро сбросил пачки в ящик стола.

— Нельзя!.. Кто?

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула очаровательная головка местной профурсетки.

— Я вам не нужна?

— Не нужна! Потом!

Шпик подошел к двери, запер ее на ключ и вернулся на место.

— Вообще-то, за это сразу в ссылку, на каторгу!

— За что? — невинно спросила девушка.

— За дачу взятки полицейскому.

— А я вам ничего не давала. Какая взятка? — Она наивно улыбалась.

Полицейский достал обе пачки, стал искать, куда бы их спрятать, и в итоге сунул за облезлый шкаф. Он посмотрел на задержанную:

— Ну, и куда вы желаете направиться?

— В дорогой отель.

— Нельзя. Там вас сразу закуют.

— А куда прикажете?

— Обратно в Москву.

Воровка рассмеялась:

— В Москве тоже закуют.

Шпик задумчиво заходил по кабинету.

— Имейте в виду, в Одессе на вас большой интерес. Если вы имеете какое-то отношение к Соньке Золотой Ручке, то лучше в серьезные места не соваться. Найдите незаметную хавиру на Молдаванке, пересидите там и потом линяйте в любую сторону, мадам Софья Сан-Донато.

Уже на выходе воровка спросила:

— Господин полицейский, вам известно имя Кочубчик?

— Володька? — вскинул удивленно брови шпик. — Кто ж его не знает? Самый дурной марвихер Одессы!

— Он в полиции?

— Вот этого, мадам, я сказать не могу. Знаю, но не скажу. Я таки порядочный одесский полицейский!

Карета с Сонькой остановилась возле ворот дома Моти Бессарабского. Извозчик помог воровке донести саквояж до калитки, получил полагающееся вознаграждение и укатил. Сонька подергала за веревку звонка, калитка тут же открылась, и перед девушкой возник тот же могучий бугай, что и в прошлый раз.

— Чего надо?

— Я к Моте.

Охранник изучил приехавшую дамочку, похоже, узнал и кивнул:

— Жди.

Воровка стояла перед калиткой посреди узкой жаркой улицы. Бегала голоштанная детвора, в соседних дворах жарили каштаны и переругивались женщины.

Детина снова открыл калитку, взял саквояж Соньки, впустил ее саму.

— Мотя ждет.

Сонька прошла в дом, охранник занес ее вещи и вышел. Не останавливаясь, Сонька направилась прямо в гостиную.

Мотя все так же сидел в своем кресле, на сей раз на нем была жилетка, надетая на голое тело. Он смотрел на гостью насмешливо и игриво.

— Садись.

Она послушно опустилась на стул напротив.

— Ну и чего? Сдал тебя твой марвихер?

— Сдал, — тихо ответила она.

— Знаешь почему? Воровка не имеет права дышать в сторону мужчины. А ты, Сонька, задышала.

— Я хочу его найти.

— Ты за этим приехала в Одессу?

— Я хочу взглянуть ему в глаза.

— И чего ты там увидишь?

— Он не мог меня сдать.

Мотя рассмеялся:

— Не мог, но таки сдал… — Он дотянулся до чайника, налил себе заварного кипятку. — Твои портреты, Сонька, висят во всех полицейских сортирах.

— Мне нужно его увидеть, — повторила воровка.

— Глупая ты баба, хоть и воровка. — Он подумал, потом недоуменно пожал плечами. — И чем я могу тебе помочь, овца?

— У меня мало денег.

— Зачем тебе много?

— Я выкуплю Кочубчика.

Вор досадливо вздохнул:

— Сонька, он невыкупляемый. Он пребывает в нежных полицейских ручках, а эти твари нужных клиентов не сдают… Сколько тебе надо лаве?

— Мне нужно три человека — даму и двух мужчин.

— Есть интерес бомбануть точку? — догадался Мотя.

— Есть такой интерес.

— Ладно, будет тебе три халоимщика.

В дорогом ювелирном, что характерно для магазинов такого уровня, народу было мало — две молодые пары да пожилая дама, безвкусно обвешанная кулонами и брошками. Хозяин лавки, худой угрюмый еврей с пейсами, выкладывал товар, внимательно следя за каждым движением покупателей.

Звякнули бубенчики над входной дверью: Сонька и ее подружка, одетые в легкие кружевные платья, весело впорхнули в магазин, и воровка с порога капризно заявила:

— Мирра, мне здесь не нравится! Здесь ничего стоящего!

— Что ты, Натали, — возразила Мирра, — это лучший магазин Одессы.

— А что ты предлагаешь посмотреть?

— У тебя нет украшений на платье. Ты что, хочешь пойти на благотворительный бал голая?!

Присутствующие оглянулись на эти слова, а Сонька прыснула в кулачок:

— Голая — это без бриллиантов?

— Конечно, — Мирра подыгрывала превосходно. — Муж тебя не поймет, а публика так просто будет смеяться.

— Хорошо, уговорила!

Они подошли к прилавку, и хозяин крикнул кому-то в подсобку:

— Мойша, обслужи дамочек!

Мойша, тоже худой и длинный, очень похожий на отца, увидел нарядных дамочек и смутился, сглотнув от неловкости.

— Что дамы желают?

Сонька с профессиональной хваткой осмотрела лежащие под стеклом украшения, указала на дорогое колье:

— Покажите.

Отец бросил косой взгляд, следя, как сын извлекает из ящика украшение. Потом не выдержал и сообщил:

— Женщины, осторожно, колье стоит пятнадцать тысяч!

Мирра возмущенно посмотрела на него:

— Вы предлагаете, чтобы мы ушли?

— Нет. Я просто довожу до вашего внимания цену и хрупкость этого изделия.

— Я же говорила тебе, что сюда лучше не заходить, — с обидой заявила Сонька.

— Не обращай внимания.

Мирра взяла колье, приложила к шее воровки:

— Мне нравится.

— Мне тоже. Но к нему не хватает броши.

— Покажите брошь, — ткнула Мирра в брошь, густо усыпанную бриллиантами.

Мойша извлек брошь, и Сонька немедленно принялась примерять ее, вертясь перед зеркалом.

— Нравится.

— Теперь еще колечко, Натали, — не унималась Мирра, — и получится редкий гарнитур. Все твои старые дамы брякнутся в обморок!

Сонька благодарно чмокнула ее в щеку, велела долговязому сыну продавца:

— Вот это колечко! Нет, лучше это!.. Чтобы сияло!

— Мойша, — снова не выдержал отец, — подь сюда, я сам займусь дамами.

Они поменялись местами, и хозяин достал из-под стекла великолепное кольцо, густо усыпанное бриллиантовой россыпью. Кольцо точно пришлось на палец Соньки. Девушка посмотрела сияющими от счастья глазами на мрачного продавца.

— Упакуйте. — И поинтересовалась: — У вас есть телефон? Я бы хотела переговорить с супругом. Надеюсь, он одобрит мой выбор.

— А кто ваш супруг? — спросил хозяин, упаковывая драгоценности.

Сонька переглянулась с Миррой и с гордостью ответила:

— Мой супруг — господин Рубинштейн, директор нового городского банка.

Хозяин пожал плечами.

— Не знаю такого. — И крикнул сыну: — Мойша, ты слышал про какого-то Рубинштейна, директора какого-то нового банка?!

— Папа, — раздраженно ответил тот, — мне перед вами стыдно! Кто ж не знает Соломона Рубинштейна?

Хозяин перевел взгляд на Соньку, виновато объяснил:

— Телефона у нас нет.

— Тогда подсчитайте стоимость.

Продавец снял со стены счеты, стал клацать костяшками, изучая бирки на украшениях.

— Тридцать одна тысяча.

Воровка задумалась, глянула на Мирру.

— Много… Что будем делать?

— Поезжай к мужу, покажи. А я пока посижу, — товарка хохотнула. — В качестве залога.

— Можно так? — просительно посмотрела на хозяина воровка. — Я только покажу и сразу же вернусь.

Тот пребывал в сомнении.

— У нас так не положено, мадам.

— Я — супруга начальника железнодорожной одесской станции, — объяснила Мирра хозяину. — Неужели вы мне не доверяете? Я буду сидеть здесь, перед вами.

— Не положено.

Сонька разочарованно вздохнула, отодвинула от себя подобранные украшения.

— Жаль. Жаль, что вы не верите уважаемым клиентам.

— Папа! — взорвался Мойша. — Имейте же наконец совесть! Я знаю эту дамочку! Ее муж — главный человек на станции!

— Ну и что я могу сказать? — тронул плечами хозяин. — Сколько вам надо времени, чтоб правильно вернуться?

— Карета стоит, — счастливо улыбнулась девушка. — Полчаса.

— Хорошо. Но дамочка останется здесь.

Сонька и Мирра расцеловались, и воровка выпорхнула из магазина.

— Подайте кофию, чтобы не так скучно было, — попросила заложница.

Сонька, прижимая к груди драгоценности, выскочила из магазина, бросилась к ожидающей ее карете, и в этот момент дорогу ей перегородил пан Тобольский. Он был элегантен — в белом костюме, бледный и решительный.

— Не пугайтесь, пани Соня, — попросил он. — Я ничего дурного вам не сделаю.

— Что нужно? — довольно агрессивно спросила девушка.

— Ровно ничего. Всего лишь сведения.

— Я спешу.

— Вижу… Сведения печальные.

— Говорите!

— Погиб ваш папа.

— Какой папа? — не поняла Сонька.

— Штабс-капитан.

Девушка от неожиданности охнула.

— Когда? Как это случилось?

— Утонул. В море.

— Почему?

— Почему? — печально переспросил пан. — Думаю, вам виднее. Тоска и абсолютная бессмысленность существования.

Она постояла в молчаливом недоумении, подняла глаза на пана:

— Простите, я должна ехать.

— Конечно. Но помните одно: я всегда рядом. Что бы с вами ни случилось, я не откажусь от вас.

Сонька кивнула и заспешила к карете.

В магазине было пусто.

Мирра стояла у окна, смотрела на улицу и терпеливо ждала подругу. Хозяин с тревогой поглядывал на часы.

— Мадам, ваша приятельница обещала полчаса. Прошел уже час.

— Сейчас будет, — ответила Мирра.

— Но у меня лопается терпение.

— У меня тоже.

Неожиданно дверь с треском распахнулась, и в магазин едва ли не ворвались два молодых человека в черных костюмах и котелках.

— Вы хозяин магазина? — спросил старший из них.

— Хозяин я. А что случилось, господа?

— Тайная полиция! — ответил тот и показал побелевшему еврею соответствующую бляху.

— А что мы такого натворили?

— Некая дама час назад сделала у вас покупки.

— Да, но дама уехала за советом. Она жена директора нового городского банка.

Мирра, напрягшись, продолжала стоять у окна. Второй господин спокойно разъяснил:

— Дама задержана и находится в полиции.

— Чего такого она наделала? — искренне удивился хозяин.

— Она известная воровка!

— Мойша! — закричал хозяин сыну. — Ты слышишь, подлец, что дама, жена директора банка, оказалась не женой вовсе, а воровкой?!

— Воровкой? — удивленно переспросил Мойша, выйдя из подсобки. — Этого не может быть.

— Может! И что будем делать, сукин ты сын Мойша?!

— Почем я могу знать, папа? Что вы меня все время достаете?!

— Кто воровка? — неожиданно возмутилась Мирра. — Брехня! Моя подруга — уважаемая жена уважаемого мужа!

— Кто это? — повернулся к хозяину старший агент.

— Это как раз подружка воровки. Удачно задержалась в залог.

Агенты решительно шагнули к девушке, она выставила руки.

— Не смейте! Я буду жаловаться!

— В полиции! В полиции будешь жаловаться, красотка! За компанию с подружкой!

Агенты заломили Мирре руки и повели к выходу.

— Господа полиция! — бросился следом за ними хозяин магазина. — А как же мои драгоценности? Где они?

— В полицейском участке! Беги к нам, папашка, все вернем! — весело ответил один из агентов, и все трое покинули магазин.

— Мойша, босяк! Надо срочно бежать в участок! Чего ты там копошкаешься? Бриллианты могут пропасть!

Крытая повозка неслась по узким ухабистым улочкам Одессы. Извозчик лихо гнал лошадей, грохот колес разносился по всем близлежащим дворам, а следом с лаем неслись собаки. Сонька, Мирра и два «агента полиции» плотно расположились на сиденье повозки, держась друг за друга при резких поворотах. Помощники Соньки улыбались, довольные проделанной операцией, и лишь она сидела в задумчивости и печали.

Судебный пристав Трынько проводил совещание с главными лицами участка. Расхаживая по кабинету, он мрачно излагал ситуацию.

— Сегодня был ограблен ювелирный магазин Абрама Циммермана. Почерк Соньки Золотой Ручки. Значит, она опять в нашем городе.

— Господин пристав, — подал голос один из полицейских чинов, — она точно в нашем городе. Агенты даже сообщили ее местонахождение — у Моти Бессарабского.

— К Моте просто так не попадешь, — сказал пристав. — А если и попадешь, она уйдет черным ходом.

Полицмейстер Соболев тяжело заворочался на стуле и предложил:

— А если мы направим к ней Кочубчика?

— Куда? — насмешливо посмотрел на него пристав. — К Моте? Мотя его сразу пришьет.

— Зачем к Моте? Пустим его в картежный дом. А люди Моти сразу донесут Соньке.

— Сонька в игорный дом не пойдет, — возразил кто-то из полицейских.

— Пойдет, — настаивал на своем полицмейстер. — Она из-за него вернулась в Одессу.

— Попробуем, — подвел итог пристав. — Дайте указ агентам, чтобы прошел слух, будто Кочубчика выпустили.

Сонька сидела в кабаке в окружении одесских воров. Она была пьяна. Пьяна, пожалуй, первый раз в жизни. Громко играла блатная музыка, воздух был насыщен дымом и шумом. За столом среди остальных были Мирра и два «агента полиции».

— Я хочу выпить, — потянулась Сонька фужером к сидящим. — Хочу выпить в память о моем отце.

— Умер, что ли, папашка? — спросил кто-то из воров.

— Погиб. А я только сегодня узнала.

— Убили?

— Убили, — кивнула она. — На человека не обратили внимания… вот и убили.

Не чокаясь выпили, опять кто-то заметил:

— Нашего брата много убивают. Такая воровская жизнь, Соня.

Воровка обвела взглядом присутствующих, хотела что-то ответить, но не нашла, кому можно было бы адресовать важные слова. Она обхватила голову руками, уронила ее на стол, захлебнулась слезами и зашептала:

— Прости, прости меня, генерал. Я предала тебя… Прости.

Кто-то коснулся ее плеча, — она увидела чье-то размытое лицо и спросила:

— Чего?

— Есть новость, — ответило лицо.

— Оставь ее! — вмешалась Мирра. — Пусть девка поспит. Устала!

— Говори, — пьяно велела лицу Сонька.

Оно наклонилось к ней, прошептало:

— Кочубчика выпустили.

— Откуда?

— Из полиции.

Сонька напряглась.

— Он здесь?

— Нет. В картежном доме. В карты режется.

Сонька помолчала, переваривая новость, затем тяжело кивнула хмельной головой.

— Хорошо, ступай. Передай ему, что найду его.

Лицо исчезло, Мирра обняла подругу.

— Кто это был?

— Не знаю. Сказал, что Кочубчика выпустили.

— Не верь. Это фуфло.

— Не знаю. Посмотрим.

Сонька посидела еще какое-то время в молчании, затем дотянулась до сумки, вынула плотную пачку ассигнаций, разорвала упаковку и стала разбрасывать деньги по ресторану.

— Берите, воры! Сонька гуляет! У нее праздник!.. Только что плакала, теперь смеется! Хватайте, воры, деньги!

В полдень к картежному дому подкатила дорогая карета, из нее вышла Мирра и направилась ко входу.

Соньке из окошка кареты хорошо было видно, как подруга скрылась в заведении. Ничего опасного возле дома Сонька не обнаружила, даже филеров здесь, похоже, не было — на входе ни души.

Наконец Мирра показалась в дверях, подошла к карете, заглянула внутрь:

— Он там.

— Играет? — От волнения у Соньки пересохло горло.

— А что ему остается?

— С кем?

— С мужчиной.

— Полиции нет?

— Вроде нет.

Воровка помедлила.

— Чего ты? — спросила Мирра.

— Тревожно что-то. Нехорошо.

— Значит, сматываем удочки.

— Нет, — покрутила головой воровка. — Хочу его увидеть.

— Иди, — развела руками Мирра. — Хотя если меня что-то останавливает, я немедля скачу обратно.

— Пойду.

Сонька вышла из кареты и неуверенной походкой двинулась ко входу в картежный дом. Мирра шла следом.

Публики в игорном зале почти не было, поэтому Сонька сразу увидела Кочубчика. Он сидел за дальним столом с каким-то лысым полноватым господином, лениво перебрасываясь картами.

Воровка тихонько подошла сзади, позвала:

— Володя.

От ее голоса он вздрогнул, напрягся, медленно оглянулся.

— Володя!

Она ринулась к нему, обхватила, повисла на парне, зацеловала жадными губами, захлебываясь от счастья.

— Володечка…

Мирра стояла позади, наблюдая за происходящим.

— Нашла, нашла тебя… Боже, какое счастье!

Он тоже целовал ее, но как-то вяло и неуверенно.

Бормотал:

— Ну, чего ты? Чего?

И в этот момент мужчина, сидевший за картежным столом с Кочубчиком, поднялся и коротко махнул кому-то. Из дверей напротив быстро выскочили несколько полицейских, ринулись к воровке.

— Сонька, беги! — заорала Мирра. — Полиция!

Сонька, не отпуская Кочубчика, удивленно оглянулась, увидела бегущих к ней полицейских, посмотрела в его лицо, спокойно и тихо произнесла:

— Что ж ты, Володя? Зачем?.. Эх ты.

Первый допрос Соньки проводил лично сам судебный пристав Трынько. Перед тем, как ввести в комнату воровку, он занял место за столом, после чего на стульях расселись полицмейстер Соболев, младший полицейский чин Грузман и два рядовых полицейских в качестве охраны. За отдельным столиком сидел писарь.

Открылась дверь из следственного изолятора, и к мужчинам вышла Сонька, ладно причесанная, ухоженная, с улыбкой.

— Здравствуйте, господа, — все с той же улыбкой произнесла она. — Какие вы все здесь приятные.

Младший полицейский чин гузман немедленно улыбнулся, но, получив осуждающий взгляд Трынько, улыбку убрал.

— Присаживайтесь, мадам, — кивнул пристав на стул посередине комнаты.

— Благодарю. — Воровка села, обвела вопрошающим взглядом собравшихся. — Слушаю вас, господа.

— Ваши фамилия и имя, — задал первый вопрос пристав.

— Софья Сан-Донато.

— Подданство?

— Королевство Монако.

— По каким делам прибыли в Одессу?

— Проведать родственников.

— Когда прибыли?

— Пять дней тому.

— До того не приходилось бывать в Одессе?

Сонька поняла, что готовится ловушка.

— Приходилось. Около месяца тому.

— Цель приезда?

— Родственники.

Пристав переглянулся с полицмейстером.

— Можете указать фамилии и адреса родственников, которых вы проведывали?

— Не могу. Это мое личное дело.

— С кем, кроме родственников, вы еще встречались?

— Не помню. Встреч было много.

— Приходилось ли вам бывать на светских мероприятиях?

— Что вы имеете в виду? — удивилась воровка.

— Например, посещали ли вы прием у губернатора?

— Бал? Да, я имела честь там присутствовать.

— Кто вас пригласил? — Пристав вел допрос жестко и вопросы задавал без пауз.

— Я обязана отвечать на данный вопрос?

— Желательно.

— Меня на бал к губернатору пригласил известный местный банкир.

— Имя банкира.

— Не могу сказать. Он женат.

Пристав взял паузу, полистал какие-то бумаги.

— По свидетельству очевидцев, вам на балу стало плохо.

— Да, это так.

— Вы часто падаете в обморок?

— Крайне редко. Я молодая и здоровая женщина. — Сонька одарила присутствующих яркой улыбкой.

Пристав помолчал, пожевал губами, перевел взгляд на полицмейстера. Тот подобрал живот, сел ровнее.

— Известно ли вам, мадам…

— Мадемуазель, — поправила его воровка.

— Пардон, мадемуазель. Известен ли вам, мадемуазель, господин по кличке Владимир Кочубчик?

— По кличке? — удивилась Сонька. — Он что, собака?

— Он человек, мадемуазель. А кличка у него воровская. По документам он Вольф Бромберг.

— Такого господина я не знаю, — сухо ответила воровка.

— Три дня тому вы с некоей подругой Миррой Грильштейн заходили в ювелирный магазин на Приморском бульваре.

— Не помню. Может быть.

— Вы не можете не помнить, — усмехнулся пристав. — Вы подобрали украшений на тридцать тысяч рублей.

Воровка задумалась, подняв глаза на потолок, кивнула.

— Да, припоминаю. Такой визит в магазин имел место.

— Вы расплатились за украшения?

— Не могу вспомнить. Дело в том, что я дама состоятельная и для меня тридцать тысяч рублей — не та сумма, которую я обязана держать в голове.

— Да, но вы увезли украшения, не заплатив ни копейки, и больше в магазин господина Циммермана не вернулись.

— Не может быть! — воскликнула Сонька. — Возможно, я просто забыла! Но я готова выписать чек на указанную сумму хоть сейчас. А возможно, все это клевета.

Пристав хитро посмотрел на воровку.

— Вы сказали — клевета?

— Да, скорее всего это именно клевета!

Трынько переглянулся с коллегами, потом приказал одному из полицейских:

— Пригласите пострадавшего.

Из двери напротив вышли в сопровождении полицейского хозяин ювелирного магазина и его сын Мойша. Отец слегка испуганно осмотрел присутствующих и остановил удивленный взгляд на Соньке.

— Вы узнаете эту даму? — спросил пристав.

— А кто вам сказал, что нет? Я могу узнать ее даже на том свете. — Хозяин посмотрел на сына: — Мойша, ты знаешь, кто это?

— Это, папа, супруга директора нового банка Одессы, — четко произнес сын.

— Да, банка, которого в Одессе просто нет.

— Вы узнаете данного господина? — спросил пристав воровку.

— Припоминаю, — повела та плечами.

— Как это — припоминаете? — взорвался ювелир. — Вы утащили из моего магазина украшения на сумасшедшую сумму. Вы, извините, мадам, чистая воровка!

— Меня оскорбляют, — повернулась к приставу Сонька. — Оградите меня.

— Я вас оскорбляю?! — продолжал возмущаться Циммерман. — Это вы меня оскорбляете. Вы оскорбили весь мой род! Надо мной все смеются и показывают пальцем! Мойша, скажи что-нибудь! Почему ты молчишь, как идиот?

— Что я могу, папа, сказать, когда вы сами все время говорите? — закричал тот.

— Уведите потерпевших, — приказал пристав.

— Воровка! — никак не мог успокоиться хозяин магазина. — Подлая воровка!

Упирающихся Циммерманов увели, в комнате какое-то время было тихо, правда, младший чин Гузман вдруг рассмеялся. Наконец пристав принял решение и громко произнес:

— Введите свидетеля.

Сонька, почувствовав что-то нехорошее, напряглась и уставилась на дверь. Дежурный полицейский приоткрыл ее, крикнул кому-то:

— Веди!

Полицейские чины тоже затихли в ожидании. Ввели Кочубчика. Руки его были схвачены наручниками, он вошел с низко опущенной головой, прошел на середину комнаты и только после этого посмотрел на присутствующих. Лицо Соньки побелело, покрылось потом. Володька скользнул по ней безразличным взглядом, глазами остановился на судебном приставе.

— Садитесь, — приказал тот.

Звякнули наручники, Кочубчик почему-то шумно выдохнул.

— Ваше имя по метрикам, — начал допрос Трынько.

— Вольф Бромберг.

— Другие имена есть?

— Кличка. Володька Кочубчик.

— Род занятий?

— Вор, марвихер.

— Как давно промышляете воровством?

— С детства.

— На что тратите ворованные средства?

— Играю в карты. Имею к этому болезненную страсть.

Пристав посмотрел на полицмейстера Соболева.

— Знаете ли вы эту даму?

Володька поднял глаза:

— Кто ж ее не знает?

— Кто она?

Кочубчик молчал, у него на миг перехватило горло.

— Кто эта дама? — громче повторил пристав Трынько.

Сонька сидела с прямой спиной и не сводила с марвихера глаз.

— Воровка.

— Имя?

— Не могу знать.

— Кличка?

— Сонька Золотая Ручка, — пересохшими губами выговорил Володька.

Сонька по-прежнему в упор смотрела на Кочубчика.

— Давно ли вы ее знаете?

— Давно. Как только она появилась в Одессе.

— Где вы с ней познакомились?

— В ресторане. Я у нее своровал, она поймала.

— Участвовали ли вы с этой дамой в ограблениях?

— Несколько раз. К примеру, на балу у губернатора. Но больше воровала сама Сонька. — Кочубчик ухмыльнулся. — Она любила меня и не желала, чтобы я рисковал.

— То есть она вас содержала?

— Получается, что так.

Возникла пауза, все молчали.

— Готовы ли вы подтвердить, госпожа Сонька, что все сказанное вором Кочубчиком правда? — спросил наконец полицмейстер.

Она помолчала, потом спокойно ответила:

— Нет.

— Вы знаете этого господина?

— Нет.

— Действительно ли у вас были амурные отношения?

— Нет.

— Ваша воровская кличка — Сонька Золотая Ручка?

— Нет. Я не живу под кличками.

— Господин Вольф Бромберг утверждает, что вы любили его.

— Вранье. Данного господина я вижу впервые.

— Вы подтверждаете, что были обворованы Кочубчиком?

— Если полиция верит словам вора-марвихера, грош цена такой полиции.

— С какой целью вы посещали сегодня карточный дом?

— С целью поиграть в карты. Надеюсь, в Одессе это пока не запрещено?

Кочубчик расширенными от удивления глазами смотрел на бывшую подругу.

— Ваше подлинное имя? — вмешался пристав.

— Софья Сан-Донато.

Трынько обвел медленным взглядом присутствующих и заключил:

— Задержанную в изолятор. Главное полицейское управление требует этапирования госпожи Суры Шейндли Блювштейн в Первопрестольную.

На перроне одесского вокзала бурлила толпа. Посмотреть, как будут сажать в арестантский вагон известную воровку Соньку Золотую Ручку, пришло довольно много зевак. Многочисленные полицейские пытались каким-то образом оттеснить людей, но они сопротивлялись, продолжая наседать. В толпе, прижатый к стенке вокзала, стоял пан Тобольский, как всегда элегантно и безукоризненно одетый.

Наконец на привокзальную площадь в сопровождении конной полиции прибыли три повозки. Из передней выскочили полицейские-конвоиры, — они окружили среднюю повозку и помогли спуститься на землю худенькой, хорошо одетой женщине в наручниках. Окружив плотным кольцом, повели ее к железнодорожному составу. Толпа задвигалась, подалась вперед — каждый стремился увидеть живую Соньку, о которой говорила вся Одесса.

Она посмотрела на собравшихся людей, приветливо улыбнулась. Затем подняла руку и изобразила нечто похожее на приветствие. Кто-то в толпе зааплодировал.

Пан Тобольский тянул вверх голову, стараясь разглядеть арестованную. Он видел, как полицейские торопливо довели Соньку до вагона с зарешеченными окнами, почему-то замешкались на входе, и в этот момент девушка снова оглянулась. Тобольскому показалось, что она увидела его, и он неуверенно махнул ей рукой.

Арестантский вагон был разделен на большие клети, боковые стены которых были сделаны из толстых, плотно подогнанных досок, не позволяющих арестантам общаться с соседями.

В коридоре расхаживали вооруженные конвоиры, внимательно следя за узниками. Соньку ввели в коридор, провели вдоль лиц, прижавшихся к щелям в досках, втолкнули в одну из клетей.

Оказавшись внутри, Сонька увидела, что клеть имела одно крохотное зарешеченное окно и по три боковые полки с обеих сторон. Здесь уже находилось не менее десяти особ женского пола разного возраста и разного сословия: от девочек-проституток до престарелых воровок, спокойных и уверенных в себе. Они по праву авторитета заняли боковые полки, остальные же либо нерешительно переминались посередине помещения, либо уже устроились на полу.

Появление Соньки арестантки встретили с некоторым удивлением, потому что по одежде она никак не вписывалась в общий рисунок. Они нехотя потеснились, и одна из пожилых арестанток, расположившаяся на нижней полке, позвала новенькую:

— Ну-ка, цыпа, двигай сюда!

Воровка послушно подошла.

— Сядь.

Сонька села. Тетка внимательно осмотрела новенькую, ее одежду, кольца на длинных изящных пальцах.

— Ты не спутала вагоны, матрена? Тебе бы лучше первым классом путешествовать.

В клети засмеялись. Сонька молчала. Арестантка взяла руку девушки, поизучала кольца и приказала:

— Снимай, графиня.

Воровка медлила.

— Не снимешь сама, помогут подруги, — предупредила арестантка. — Но можешь остаться без пальчиков.

В клетке повисла напряженная тишина. Сонька усмехнулась, обвела взглядом женщин, послушно сняла одно за другим все четыре кольца.

— Потом все вернешь.

Тетка расхохоталась:

— Умная такая? Или смелая?

— Умная, — ответила воровка, тяжело глядя на нее.

— Раз умная, то дай своего мозга задницу помазать! — Арестантка неожиданно сильно ногой ударила Соньку в живот, отчего та отлетела до самой двери и упала.

— Вот там твое место, — велела тетка и объяснила другим: — Хоть и наглая, но бзделоватая. — Она взяла украшения и сунула их в карман кофты.

Сонька осталась сидеть на полу, с ненавистью и презрением глядя на обидчицу. Рядом с ней оказалась молоденькая девушка с испуганными глазами, в которых читалось сострадание и понимание.

Наступила ночь. Поезд несся быстро, вагон скрипел и раскачивался. Арестантки спали вповалку. На полу не было ни пятнышка свободного места, и лишь авторитетные дамы вольготно храпели на своих полках.

Сонька и ее молодая соседка не спали. Они разговаривали тихо, почти шепотом.

— А за что тебя, Катя? — спросила воровка.

— Убила, — печально усмехнулась девушка.

— Кого?

— Мужа.

— Любила?

— И сейчас люблю.

— За что убила?

— За измену. Пришла домой, а он в койке с другой. Взяла нож и зарезала.

— Пойдешь на каторгу.

— Знаю. Пожизненную.

Помолчали.

— А ты? — посмотрела на Соньку Катя.

— Воровка.

— Ты — воровка?!

— Не верится?

— Никак… По виду барыня. Графиня.

Сонька тихонько рассмеялась:

— Была и барыней, и графиней. Кем только я не была.

— А зовут как?

— Софья.

— Красивое имя. Я в детстве почему-то хотела быть Софьей.

Воровка посмотрела на спящую на полке тетку.

— Кто она?

— Она? — переспросила Катя. — Полина Бугай. Вообще-то, она не баба. Мужик! Увидишь, будет приставать к тебе.

— Не будет. Она еще не знает, кто я такая.

— Она тоже воровка, домушница. Ее все арестанты не любят.

Полина Бугай зашевелилась на полке, подняла голову:

— Эй вы, швабры! Заткнитесь! Дрыхать мешаете!

Девушки замолчали.

Арестантки еще спали, когда дверь с треском открылась и на пороге возник хмельной конвоир.

— Подъем! — заорал он. — Подъем, шмохи! Кто тут Сонька Золотая Ручка?

Женщины спросонья удивленно смотрели на парня, не понимая, чего от них хотят.

— Сонька Золотая Ручка! — снова заорал конвоир. — На выход!

Сонька нехотя поднялась, спросила:

— Что нужно?

Тот измерил ее взглядом с головы до ног и переспросил:

— Ты, что ли?

— Ну, я. Чего хотел?

— Начальство желает видеть! Пошли!

Покидая клеть, воровка оглянулась, уловив на себе недоуменные взгляды товарок. Особенно поражена была приподнявшаяся на локте Полина Бугай.

Под конвоем Сонька прошла через несколько вагонов в начальственное купе.

Оно представляло собой ту же самую клеть, только с мягкой постелью, столиком и большим окном. На столике стояли бутылки из-под водки, закуска, грубо нарезанный хлеб. На полке сидело трое выпивших конвоиров, старший из которых при виде Соньки оценивающе цокнул языком и сказал друзьям:

— А ничего девка. Симпатичная… — и с недоверием уточнил: — А может, врешь, что Сонька? Может, самозванка?

— Может, и самозванка, — ответила она и спросила: — Могу присесть?

— Даже вполне!

Мужики сдвинулись, образовав место для дамы, и старший взял бутылку.

— Деловая баба! Выпьешь?

— Не пью.

— Понятное дело. Как можно пить, когда кандалы на руках?!

Конвоиры рассмеялись, чокнулись алюминиевыми кружками.

Сонька окинула быстрым взглядом одежду старшего, увидела выступающий из его кармана изящный нож с цветной наборной рукояткой.

— Вот, допустим, ты и есть самая настоящая Сонька Золотая Ручка, — продолжал лидировать старший конвоир. — А я не верю. Чем можешь доказать?

— Суд докажет.

— До суда надо еще доехать. Ау нас ведь тут свои законы. Не понравишься ты, допустим, Польке Бугаю…

— …или, наоборот, очень даже понравишься! — вставил второй конвоир под дружный хохот.

— Хоть то, хоть другое — все одинаково погано. И обнаружим мы тебя придушенной в уголочке клети.

— В клети четыре уголочка, каждому найдется место, — усмехнулась Сонька, поплотнее придвинулась к конвоиру и как бы невзначай облокотилась о его бок, поближе к ножу.

Старший конвоир налил полстакана водки, поставил перед воровкой.

— Пей, жизнь сразу станет веселее.

— Для меня она и без водки веселая. — Девушка подвела скованные руки к самому его карману, одной рукой аккуратно извлекла нож и переложила во вторую.

Мужчины выпили, и один из них, заметно опьянев, попросил:

— Если ты та самая Сонька, чухани-ка у нас чего-нибудь.

Она улыбнулась, показала скованные руки:

— Сними кандалы, покажу.

От дружного хохота конвоиров дрогнули стены.

— Умная, сучка! Без кандалов ты даже портки с нас снимешь!

Старший некоторое время внимательно изучал лицо девушки, одобрительно причмокнул губами:

— Хорошая. Если б не воровка, женился бы. Нерусская, что ли?

— Еврейка.

— Я так и понял. А чего ж, ежели еврейка, воровать стала? Ваш народ вроде не ворует. Надурить — запросто, а чтоб воровать — это только наши.

Лицо Соньки стало жестким:

— Знаешь, что такое черта оседлости?

— Ну.

— Никогда не жил там?

— А с какого хрена? Я ведь русский! Это вам, евреям, и прочей нечисти приближаться к нам не велено.

— Вот потому и стала воровать.

— Ты, Сонька, не засирай нам мозги, — вмешался тот конвоир, что привел ее. — Мы эти штуки знаем: поначалу разжалобишь, а там глядь — карман пустой. Все дотла, ширмачка, выгребла… — Он поднялся и скомандовал: — Марш на место!

Воровка опустила руки и послушно двинулась на выход.

Когда Сонька вошла в свою клеть, ее встретили дружным вопросительным молчанием. В глазах Кати светился восторг.

Воровка спокойно оглядела женщин, направилась к полке, на которой восседала Полина Бугай.

— Освободи место, — приказала она коротко и жестко.

У той округлились глаза.

— Чего вякнула, шваняйка? — Она поднялась, надвинулась на Соньку. — Отскочь, пока цела!

Сонька взяла двумя руками сворованный ножик и приставила его к отвисшему животу тетки.

— Прирежу.

Полина опустила глаза, увидела лезвие, напряглась.

— Умом рехнулась, что ли?

— Пошла на свое место!

— Я… на своем.

— К двери, шмоха! Там теперь твое место!

Тетка на неверных ногах покорно протолкалась на указанное место и тут же опустилась на пол. Сонька посмотрела на других авторитетных арестанток, занявших полки, и распорядилась:

— Ну-ка, слазьте тоже! К Польке все! Живо!

Женщины нехотя покинули належанные места.

В это время дверь с треском открылась, на пороге стоял конвоир.

— Сонька! — заорал он. — Ты, что ли, стерва, ножик у старшого сперла?

— Лови!

Она бросила ему добычу, он ловко поймал ее и с восторженным удивлением произнес:

— Ну, девки!.. Знатная товарка меж вас, бойтесь ее!

Когда дверь закрылась, Сонька позвала остальных арестанток:

— Занимайте места, барышни! Теперь мы тут главные!

Митрофановский зал Московского окружного суда, длинный, узкий и мрачный, был под завязку заполнен разношерстной публикой. Все хотели посмотреть, а главным образом послушать преступницу, имя которой день ото дня становилось все громче и популярнее в России.

В первых рядах сидели потерпевшие: банкир Догмаров, одураченный когда-то ювелир фон Мейль, владелец одесского ювелирного магазина Циммерман с сыном Мойшей, и, по иронии судьбы, рядом с ними расположился хозяин московского магазина драгоценностей на Петровке господин Хлебников. Поразительным образом в судебном зале оказался бургомистр германского городка Типлиц герр Вильгельм Вернер. Он держался настороженно и подчеркнуто независимо.

В самом конце первого ряда сидел Володя Кочубчик вместе со своим адвокатом. Адвокат все время что-то нашептывал Кочубчику, и тот методично кивал.

Во втором ряду расположилась напряженная от ожидания и незнакомой обстановки родная сестра Соньки Фейга. А рядом с нею затравленно озирался бывший муж воровки. Шелом Школьник, располневший, с сильно выпирающим брюшком. Фейга была вся в дорогих украшениях, словно явилась не в суд, а на важный прием.

Здесь же печально и отрешенно присутствовала Мирра Грильштейн, с которой Сонька бакланила лавку Циммермана. На Мирру заинтересованно оглядывался прыщеватый Мойша.

Кроме того, в зал набилось несметное количество газетных репортеров, фотографов с громоздкой дымной техникой и просто зевак. В этой нервозной катавасии сильно выделялся бледный и ненормально спокойный пан Тобольский, занявший крайнее место в последнем ряду.

Место для судей представляло собой небольшое возвышение, на котором покоился стол, покрытый зеленым сукном. Позади стола стояли три кресла с высокими резными спинками. Слева от судей висел киот со Спасителем, здесь же стоял аналой, а чуть в глубине — столик секретаря суда.

Скамья для подсудимой была длинная, до блеска отполированная некогда сидевшими на ней. Перед скамьей стояла деревянная решетка, отгораживающая подсудимую от публики.

Чуть ниже судейского помоста находились стулья для присяжных, а рядом — столы для адвокатов. На столе перед судьями, присяжными и адвокатами были разложены вещественные доказательства преступлений Соньки Золотой Ручки: золотые портсигары, кольца, броши, перстни, бриллиантовые ожерелья, позолоченные столовые приборы, футляры с драгоценными камнями, некогда похищенные воровкой.

Зал сдержанно гудел, с минуты на минуту ожидая появления председателя суда и его свиты, а главным образом — подсудимой.

Наконец с нарочитым самолюбованием вышли адвокаты, затем спешно протопали присяжные, величественно возник судебный пристав, и зал затих. Пристав громко объявил:

— Суд идет!

Все встали, на свое место вышли судьи: толстенный председательствующий с густыми бакенбардами и два члена суда. В полнейшей тишине председательствующий просмотрел бумаги на столе, о чем-то спросил судей, внимательно посмотрел в зал и жестом показал в сторону двери:

— Введите подсудимую!

Дверь за решеткой открылась: в зал вначале вошли два жандарма с оголенными саблями, а следом за ними сама Сонька. Она за это время ощутимо похудела, хотя была по-прежнему изящна, едва ли не кокетлива. На ней был серый арестантский халат, прекрасно скроенный, видимо ее собственными руками. Из-под рукавов халата виднелась ткань черной шелковой кофточки, из-под которой, в свою очередь, выглядывали манжеты безукоризненной белизны, отороченные тонкими кружевами. Голова воровки была украшена белым, также обшитым кружевами платком, кокетливо заколотым у подбородка.

Внешне Сонька держала себя спокойно, смело и уверенно. Вначале зал поплыл перед ее глазами, и некоторое время она не смогла различить ни единого лица. Затем немедленно собралась, приветливо улыбнулась собравшимся и судьям, даже изобразила нечто похожее на книксен.

— Присаживайтесь, подсудимая, — велел председательствующий и еще раз внимательно окинул взглядом зал.

Из задней двери вышел священник в коричневой рясе, подошел к аналою, стоявшему под образом.

— Пожалуйте, — пригласил он присяжных, и те по очереди стали подходить к нему, получая благословение и принося клятву чести.

Председательствующий снова строго посмотрел в зал, приказал, не поворачивая головы:

— Подсудимая, встаньте.

Сонька послушно поднялась, с любопытством посмотрела на него.

— Ваше имя, — спросил председательствующий.

— Софья Сан-Донато, — с улыбкой ответила Сонька, поймав на себе удивленный взгляд сестры.

— Можете ли вы подтвердить указанное вами имя на Библии?

— Не могу, ваша честь. Я — иудейка.

— Подтверждаете ли вы свое нежелание защищаться с помощью адвоката?

— Подтверждаю, ваша честь. Дама должна защищать собственную честь сама.

— Судились ли вы прежде?

— Никак нет, ваша честь.

— Сколько вам лет?

— Дамам подобный вопрос задавать неприлично.

— Вы не дама, вы — подсудимая. Сколько вам лет?

Сонька помедлила, увидела в конце зала напряженное лицо пана Тобольского и с иронией ответила:

— Подсудимой Софье Сан-Донато тридцать один год, ваша честь.

Председательствующий с удовлетворением кивнул, чему-то усмехнулся и посмотрел на Фейгу.

— Свидетельница Фейга Лейбова Соломониак, кем вам доводится подсудимая?

Фейга от неожиданности не сразу нашлась что ответить, потом наконец выдавила:

— Подсудимая — моя родная сестра.

— Ее истинная фамилия?

— Сура Шейндля Лейбова Соломониак.

— Вам известно, чем занималась ваша сестра в последние годы?

— Лично я таких фактов не имею, но, по слухам, она промышляла воровством.

— Известна ли вам ее кличка?

— Говорят, что она — Сонька Золотая Ручка.

— Может ли это подтвердить ваш муж, Шелом Школьник?

Сонька от такого поворота даже слегка покачнулась:

— Муж?!

— Мой муж может это подтвердить, — невозмутимо ответила Фейга и толкнула Шелома локтем.

Тот поднялся, затравленно оглянулся на зал.

— Известно ли вам имя подсудимой?

Шелом кивнул, ответил с сильным польским акцентом:

— Так, ваша честь, сия пани есть Сура Шейндля Соломониак.

— Вы были ее мужем?

— Так. Сура была моей первой женой.

В зале зашумели. Один из судей позвонил в колокольчик.

— Почему вы расстались? — продолжал задавать вопросы председательствующий.

— Она сбежала от меня, украв пять тысяч рублей.

— Как вы полагаете, это было первое воровство вашей жены?

— Нет. — Шелом обливался потом. — В нашем местечке о ней говорили многое. В том числе, что она воровка.

Зал продолжал шуметь. Судья снова взялся за колокольчик, и тогда присутствующие затихли.

— Свидетельница Фейга Лейбова Соломониак, было ли вам известно, что ваша сестра еще с детства имела страсть к воровству?

— Да, мне это было известно. Но я ничего не могла изменить, так как наши отец и мать умерли рано, а воспитанием Шейндли занималась мачеха.

— Прошу сесть. — Председательствующий перевел взгляд на Соньку. — Как вы можете объяснить слова вашей сестры?

Она помолчала, недоуменно пожала плечами:

— Ваша честь… Что может сказать обо мне сестра, которая увела у меня мужа?

В зале зашумели, и судья долго звонил в колокольчик, добиваясь тишины.

— Ваша честь! Пожалуйста, мне слово! — крикнул, стараясь перекрыть шум, ювелир Карл фон Мель. — Эта дама — отчаянная воровка!.. Она представила меня как сумасшедшего, и я не только потерял имя, но также три недели провел в психиатрической клинике!

— Прошу сесть! — призывал председательствующий. — Прошу тишины! Свидетель фон Мель, сядьте!

Аудитория успокоилась, судьи коротко о чем-то посовещались, после чего председательствующий возобновил допрос:

— Подтверждаете ли вы, подсудимая, что одно время носили фамилию Софья Блювштейн?

— У нее было много фамилий! — снова не выдержал фон Мель. — Ее надо сослать на пожизненную каторгу!

— Прошу сесть!

Сонька выдержала паузу и спокойно ответила:

— Да, ваша честь. Подтверждаю. Я была Блювштейн. Это фамилия моего мужа, которого я страстно любила и который умер от тяжелой болезни.

— Ваш муж, Михель Блювштейн, не умер, а осужден на пожизненную каторгу за убийство.

Сонька вполне натурально охнула и некоторое время сидела в потрясенном молчании. Со стороны было видно, что она плачет.

— Подтверждаете ли вы, Софья Блювштейн, что пытались создать в Санкт-Петербурге преступное воровское общество по поддержке преступных элементов, именуемое общак?

Воровка удивленно подняла глаза, смахнула слезы.

— Почему пыталась? По-моему, общак уже существует и будет существовать, пока живет Россия.

Председательствующий принялся изучать лежащие на столе кольца, браслеты, перстни, колье, прочие вещественные доказательства.

— Зачем вам, подсудимая, столько обручальных колец?

Сонька еще раз вытерла кружевным платочком глаза, печально усмехнулась:

— Они, ваша честь, доставались мне от мужей. Да и потом склонна к изменению веса… То худею, то полнею. Мне были необходимы кольца разного размера.

— Ваша уважаемая честь! Половина колец из моего магазина, — заявил возмущенный Циммерман. — Я могу каждое кольцо назвать и оценить! Мойша, чего молчишь, как идиот? Скажи!

— Сядьте, свидетель, иначе я прикажу вывести вас из зала!

— По-вашему, я не имею права голоса?

— Потом! Сядьте!

Циммерман послушно сел.

— А где вы взяли два кинжала в серебряной оправе, вот этот кавказский пояс, ермолки, шитые серебром? И наконец, этот револьвер?

Воровка сама с интересом посмотрела на ворованные вещи, спокойно объяснила:

— Кинжалы и пояс я выиграла в лотерею. Ермолки принадлежат моему племяннику Осе, а револьвер достался мне во время игры в аллегри.

— У вас есть племянник? — искренне удивился председательствующий.

— Да, ваша честь. И не один, — она нежно усмехнулась. — У меня также есть две дочери, Табба и Михелиночка.

— Как давно вы их не видели?

— Давно, ваша честь. Моя мечта сейчас — обнять моих девочек.

— Вы занимались воровством и совершенно забыли о своих детях, — с упреком произнес председательствующий.

— Нет, я не забывала их. Они ни в чем и никогда не нуждались. А по поводу воровства… Нет, ваша честь, я не воровала. Я просто путешествовала по миру. Это моя страсть — путешествия. А чтоб не ощущать нехватку средств во время поездок, я иногда просила некоторых господ мне помочь.

— Ваша честь, — поднял руку адвокат Кочубчика. — Мой подзащитный желает дать показания.

— Потом. — Председательствующий окинул взглядом свидетелей, остановился на хозяине ювелирного магазина на Петровке. — Господин Хлебников, вы узнали даму, вынесшую обманным путем из вашего магазина изделия на двадцать две тысячи триста рублей?

— Да, я эту даму узнал. И полагаю, не скоро забуду. — Хлебников неожиданно улыбнулся воровке. — И дело здесь не только в украденном. Я восхищен ловкостью, артистичностью госпожи Софьи Буксгевден, как она мне представилась. Безусловно, мне жаль потерянной суммы, но еще больше жалко, что я никогда не встречусь со столь истинным человеческим талантом, пусть даже направленным на злодеяние. Это, господа, особый Божий дар!

— Не загадывайте раньше времени, господин Хлебников, — ответила Сонька. — Даст бог, еще встретимся.

В зале засмеялись, кто-то даже зааплодировал. Это был пан Тобольский. Неожиданно решительно встал бургомистр немецкого городка Типлиц, поднял руку. Переводчик также поднялся, перевел:

— Ваша честь, слово просит бургомистр германского города Типлиц господин Вильгельм Вернер.

Председательствующий недовольно поморщился, что-то сказал судье справа, вслух резко заметил:

— Здесь, господа, не благородное собрание, а суд! Мы судим известную своей дерзостью и наглостью преступницу. И при даче показаний я прошу исходить именно с этих позиций, а не заниматься раздачей комплиментов и сочувствий. — Он помолчал, кивнул переводчику: — Пусть бургомистр говорит.

Немец откашлялся, зачем-то выступил вперед. Переводчик поравнялся с ним и начал переводить:

— Уважаемый суд, уважаемые присяжные заседатели, уважаемая публика. — Вернер говорил по-немецки четко, громко, безапелляционно. — Я прибыл из маленького немецкого города, куда вряд ли кому-то из вас удастся заглянуть. Но дама, которая сидит на этой страшной скамье, сумела проникнуть в мой город и принести ему чудовищный по своей бессмысленности урон. Она сделала его посмешищем во всей Германии! Она опозорила жителей города, память о великом графе Типлице. Опозорила лично меня! Теперь мы не просто жители Типлица, а типлициане!

— Нас она тоже опозорила! — выкрикнул Циммерман.

— Папа, перестань! Сядь, нас выгонят! — дернул его за полу Мойша.

— Я целиком и полностью поддерживаю вас, господин председатель, — невозмутимо продолжал немец. — И требую для данной дамы самого серьезного и сурового наказания.

В зале стало тихо. Сонька приложила руки к груди, тихо произнесла:

— Мои сочувствия славному городу Типлиц.

Вильгельм Вернер сел, а председательствующий одобрительно кивнул ему и показал на банкира Догмарова.

— Свидетель Догмаров, что вы можете добавить к тому, что изложено вами в письменном объяснении?

— Ничего, кроме того, что я хотел бы вернуть украденные деньги, — ответил тот.

— Размечтался, — под общий смех буркнул кто-то.

Председатель жестом велел подняться Мирре Грильштейн.

— Ваше имя, свидетельница?

— Мирра Грильштейн, — с ухмылкой ответила она.

— Род занятий?

— Просто дама с Одессы. Без занятий.

— Вы знакомы с подсудимой?

— Первый раз вижу.

— Но вас задержали вместе с нею в картежном доме Одессы!

— Брехня! Я шагала мимо, меня схватили какие-то биндюжники, как потом оказалось, полицейские, и потащили в участок. А эту дамочку я наблюдаю впервые.

— Вы пока что находитесь на скамье свидетелей. За ложные показания вы можете очутиться рядом с подсудимой.

— Очень даже было бы приятно. Она такая интересная и умная, что не грех посидеть рядом.

Председатель заиграл желваками и повел допрос дальше.

— Свидетель Циммерман, вы узнаете свидетельницу Грильштейн?

— Обязательно, — поднялся ювелир. — Она помогала Соньке Золотой Ручке проводить махинации в моем магазине. Потом появились двое полицейских, которые оказались обыкновенными босяками, и все вместе сбежали. — Он повернулся к сидящему сыну. — Мойша, чего молчишь?

— Свидетель Мойша Циммерман, — обратился к отпрыску председатель. — Вы подтверждаете показания отца?

— А как я могу не подтвердить? Иначе он просто сгрызет меня, ваша честь.

— Вы видели Мирру Грильштейн в вашем магазине?

— Мирру, может, и не видел, а данную дамочку обязательно. Пока она отвлекала, Сонька воровала.

— Ваша честь, — вмешалась Сонька под смех развеселившейся публики, — я не та, за кого вы меня принимаете. Настоящая Сонька Золотая Ручка — это женщина по имени Иахвет Вайберг из Одессы.

Председатель пропустил реплику воровки мимо ушей и предупредил Мирру:

— Свидетельница Грильштейн, в ваших интересах дать правдивые показания суду и таким образом избежать скамьи подсудимых.

— Господин судья, — возмутилась Мирра, — чего вы меня пугаете? Никого я не знаю, ни в чем не виновата, а если какой-то сумасшедший считает, что наблюдал меня в магазине, так пусть немного полечится. Как этот господин, которого выпустили из дурдома! — показала девушка на фон Меля.

— Я прошу защитить меня от оскорблений! — вскочил тот. — Я достаточно настрадался, чтобы терпеть подобное в помещении суда!

Председательствующий выждал, когда шум в зале поутихнет, посмотрел на Володю Кочубчика.

— Свидетель Вольф Бромберг, прошу встать.

Кочубчик поднялся.

— Ваше имя?

— Вольф Бромберг.

— Род занятий.

— Марвихер.

— Разъясните.

— Вор, который чистит гостиницы и карманы господ.

Адвокат внимательно следил за ответами подзащитного.

— Ваша воровская кличка?

— Володя Кочубчик.

— Вы знаете эту даму?

— Очень даже знаю.

— Кто она?

Пан Тобольский напрягся, подался вперед.

— Сонька Золотая Ручка, — ответил Кочубчик.

— Вы заявляете это ответственно?

Володя бросил взгляд на адвоката, тот кивнул.

— Заявляю это ответственно и с пониманием всех возможных последствий, — произнес марвихер явно заготовленную фразу.

— Какие у вас были отношения с подсудимой? — спросил один из судей.

— Ваша честь! — вмешался защитник. — Протестую! Прошу не затрагивать личную жизнь свидетеля!

— Протест отклонен! — заявил председатель. — Свидетель, отвечайте на вопрос.

— С подсудимой у меня были любовные отношения, — сказал Володька.

— В чем они заключались?

— Ваша честь, я протестую!

— Протест отклонен! Свидетель, продолжайте.

Сонька смотрела на Кочубчика, как на сумасшедшего.

— Мы жили, будто муж и жена, — сказал он. — Я в карты поигрывал, Сонька воровала.

— Припомните, пожалуйста, конкретные случаи воровства.

— Это подло, Кочубчик! — выкрикнул кто-то из зала.

— Вывести горлопана из зала! — резко распорядился председатель.

Конвойные нашли крикуна, поволокли к двери.

— Сонька, прокляни его! — кричал мужчина, сопротивляясь. — Прокляни его, Сонька!

После того как публика успокоилась, председатель велел марвихеру:

— Назовите конкретные случаи воровства со своей сожительницей.

— Я с ней не воровал! — закричал Володька. — Это она воровала!

— Называйте!

— Ладно, назову. Я все назову! Вот эта дама, ну, Сонька, например, по утрам обходила гостиничные номера, чтобы обирать спящих. Я говорил — не надо, а она все равно обирала! — принялся перечислять случаи Кочубчик, постепенно переходя на истеричный крик. — Она шмонала все ювелирки без разбора! У нее для этого было пошито специальное платье с карманами! На балу губернаторском эта воровка сгребла украшения почти со всех дамочек, потом сделалась без чувств и уехала на карете! Для воровства у нее была ученая обезьяна, которая глотала брюлики! Сонька даже не чуралась шарить по карманам в толпе! Она и меня подбивала, но я не желал получить срок! Она — воровка! И не верьте, что это не Золотая Ручка! Она это! Точно она! Я пробовал сбежать от нее, но она снова находила меня и тащила к себе в нумера, говоря, что любит меня!

— По-вашему, она действительно вас любила? — сочувственно спросил председатель в полнейшей тишине.

— Не знаю. Наверно. Может, даже любила! Не знаю! Но мне это не нужно! Она старая для меня! К тому же — воровка! А я желаю другой жизни! Не хочу больше воровать, господа судьи! Я желаю быть как все! Надоело ходить с клеймом вора! Поймите меня! — И вдруг закричал, тыча пальцем в воровку: — Ненавижу тебя!.. Ненавижу! И хватит врать, что ты не Сонька! Сонька!.. Сама мне говорила, сама хвасталась! Все одесское ворье может это подтвердить! Сонька Золотая Ручка!

В зале стояла абсолютная тишина, и было слышно, как за окном начал накрапывать мелкий дождик.

С заднего ряда поднялся пан Тобольский и стал медленно пробираться к первым рядам. Председатель поздновато заметил его передвижения. Подняв голову, словно почувствовав неладное, он приказал:

— Вернитесь на свое место, господин.

Тобольский продолжал передвигаться, не сводя глаз с Кочубчика.

— Остановите его!

Конвойные направились к пану, но тот неожиданно выхватил из-под полы револьвер, направил его на Кочубчика и нажал на курок. Один из конвойных успел ударить по оружию, и в этот момент прозвучал выстрел. В зале испуганно закричали, кое-кто ринулся к выходу. Кочубчик от испуга рухнул на пол. На пана Тобольского навалились конвоиры, а он отбивался и все нажимал на курок, желая попасть в марвихера.

Несколькими днями позже Митрофановский зал окружного суда вновь был забит публикой. Правда, конвойных в этот раз было вдвое больше, а свидетелей несколько поубавилось. Не было банкира Догмарова, ювелиров Циммерман, хозяина лавки Карла фон Меля.

В длинном узком зале было душно и тесно. Сонька произносила последнее слово. Одета она была по-прежнему опрятно и со вкусом, но лицом бледная. Стояла за деревянной решеткой с прямой спиной и спокойно смотрела на судей и публику. Речь Сонька держала уверенно и продуманно.

— Дамы и господа! Итак, кто я такая? Скажете, сирота Сура Шейндля, — и это будет правда. Скажете, что перед вами воровка Сонька Золотая Ручка, — тоже правда. Получается, что в одной правде две полуправды. Почему так? Потому что так судят люди. А людской суд всегда несправедлив. Если я для кого-то хороша, то для другого непременно дурна. Почему? Потому что люди судят о других по поступкам. А поступки, господа, часто диктуются либо гневом, либо добротой, либо расчетом! Так кто же судья людским поступкам? Закон? Но закон писан людьми, значит, и он не может быть истинен! К примеру, как следует судить того господина, что вчера пытался отстоять мою честь, пойдя с оружием на лжеца и подонка? По какому закону вообще надо судить человека? Отвечу — только по закону Божьему. А значит, судить имеет право только Бог! Не вы, господа судьи, а Бог! Так в чем моя вина? В том, что я отнимала у богатых и часто отдавала украденное бедным и обездоленным, которых вы именуете ворами? А вы задайте вопрос, почему в обществе появляются люди, которых вы гоните, назвав проклятым именем — вор! Не ваша ли в этом вина? Не вина ли самого общества? Так попытайтесь пожалеть, помочь и понять их. Что я, господа, и пробовала делать. Так только в этом моя вина? Или в том, что пыталась добыть себе средства для выживания, чтобы не умереть от нищеты и голода? Я всего лишь, дамы и господа, волчица, добывающая пишу для себя и своих зверенышей. Но на моих руках нет крови! Я никого не лишила жизни! Я всего лишь боролась за выживание! Знаю, такая борьба осуждаема обществом. Она порицаема законом. Это так.

Но скажите, кто из вас не виновен хоть в малой части перед тем же законом, не говоря уже о законе Господа Бога? Вы все виноваты так же, как и я! Поэтому мне нечего сказать по предъявленному обвинению. Я, господа, не считаю себя виновной!

Утром на Охотном ряду было по-будничному людно. Разбитные продавцы газет носились по прохладной осенней погоде, предлагая прохожим свежие номера с сенсационным материалом:

Железнодорожный состав с зарешеченными окнами мчался по бесконечным российским просторам, увозя в глухую даль людей, приговоренных к каторжным работам.

В вагоне, разбитом на клети, томились осужденные — на полках, на соломенных матрацах, некоторые просто сидели на полу. Среди осужденных — Сонька Золотая Ручка. Рядом с ней Мирра Грильштейн.

Расхаживали по проходу вооруженные конвоиры, раскачивался от быстрой езды вагон.

Ранним утром сеял мелкий холодный дождь. Заключенные, покинув железнодорожный состав, добирались до поселка каторжан пешим этапом. Их было не менее сотни, шли они в окружении двух десятков конвоиров, шли не спеша, тяжело. Просека, ведущая к месту поселения, была узкой, земля под ногами — неровной, жесткой, в корневищах.

Конвоиры для согревания и просто ради поднятия настроения подгоняли каторжан криками, щелканьем хлыстов, а упавших или обессиленных толкали в спины ударами прикладов.

Сонька в накинутой на плечи зябкой арестантской куртке шагала почти в самом конце процессии, смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть. Руки ее, как и у всех остальных, были прочно схвачены наручниками. Туфельки, в которых она щеголяла на судебном процессе, разъехались, размякли, из них вылезали озябшие грязные пальцы. Рядом с ней устало толкалась Мирра Грильштейн. Иногда она бросала на подругу подбадривающие взгляды, улыбалась.

Поселок Иман представлял собой два десятка бараков, обнесенных невысоким забором, почерневших от времени и дождей. На двух сторожевых вышках под навесами маячили надзиратели, у каждого барака бегали на привязи могучие откормленные собаки.

Заключенных загнали на площадь между бараками, стали пинками и толчками выстраивать в длинную линию. Мирра с ухмылкой бросила Соньке:

— Была у нас веселая жизнь, теперь начинается самая веселая.

Сонька взглянула на нее, но ничего не ответила.

Когда построение было наконец закончено, из главного барака, украшенного самодельным гербом государства Российского, вышел высокий худой человек в шапке набекрень в сопровождении двух могучих женщин-надзирательниц. Он внимательно оглядел прибывших.

— Слушайте сюда, преступницы! — без вежливых предисловий начал мужчина. — Я — комендант поселка. Зовут меня Федоров Михаил Игнатьевич. А ежели по-простому — Игнатьич. Вас привезли сюда не для отдыха и развлечений, а для тяжелого труда. Вы много нагрешили на нашей и без того грешной земле, поэтому обязаны очистить свои души старательной и прилежной работой. Кто не пожелает такой очистки, к тому будут применяться самые суровые меры, вплоть до избиения плетьми. Исполнять эти меры будут стоящие рядом со мной дамы. Надежда и Вера. Хочу заметить, к ним в руки лучше не попадаться. Свою работу они выполняют по-настоящему! — Он снова оглядел прибывшее пополнение и в завершение разъяснил: — Работать будете на ближней отсюда мануфактуре господина Завьялова. Подъем в пять утра, отбой ровно в полночь.

Игнатьич развернулся и вместе с надзирательницами скрылся в бараке с гербом.

Заключенные-женщины с шумом, криками и драками отчаянно бузили в пустом бараке, норовя выбрать место потеплее и поуютнее. Каждой хотелось захватить место либо поближе к печке, либо к окну.

Сонька вошла в барак чуть ли не последней, остановилась на пороге и стала с некоторым недоумением и брезгливостью наблюдать за происходящим. Мирра находилась в самом центре потасовки, — она увидела подругу и замахала ей рукой:

— Сюда, Соня! Здесь еще одно место! Я держу!

Воровка, словно не слыша, облокотилась о дверь, на ее глаза навернулись слезы. Так она и стояла, не сводя глаз с несчастных женщин, боровшихся за место в грязном затхлом бараке. Рядом с ней наблюдал за происходящим молодой охранник.

Когда все более-менее улеглось. Мирра протолкалась к Соньке, зло спросила:

— Окаменела, что ли? Я звала! Держала место! Где будешь спать?

— Здесь, — кивнула на топчан возле самой двери.

— Совсем дура, что ли? — возмутилась подруга. — Зима начнется — окоченеешь!

— До зимы надо еще дожить.

В бараке снова вспыхнула драка из-за места, к дерущимся протолкался конвоир, пинками разогнал женщин и направился к выходу.

Проходя мимо Соньки, он заметил:

— И вправду, околеешь здесь.

— Ничего, — усмехнулась та, — выживу.

Мирра оставила подругу и вскоре вернулась со своими пожитками, бросила их на топчан с другой стороны от входа.

— Ты чего? — улыбнулась Сонька.

— Ничего! — огрызнулась Мирра. — Не буду я париться рядом с какими-то чесалками! — И тоже улыбнулась: — С подругой как-то веселее.

Соньке и Мирре выпало работать в красильном цехе мануфактуры. Это был довольно просторный барак, заставленный большими деревянными чанами, наполненный паром и влагой. В чанах булькала черная кипящая жидкость, женщины с увесистыми деревянными мешалками топтались вокруг них, вытаскивая выкрашенную ткань и загружая новую. Пот заливал лицо, волосы лезли из-под слабых платочков, края чанов обжигали, кипящая красящая жидкость брызгала на одежду, на тело, на лицо.

Сил у Соньки не хватало. Ее качало из стороны в сторону. Она с трудом тащила тяжелую мокрую ткань из чана, которая срывалась и выскальзывала из рук. Мирра, работавшая рядом, видела все это, бросала свою мешалку, пыталась помочь подруге, но каждый раз ее отталкивала мощная рука надсмотрщицы.

— Не мешай! Пусть привыкает! У нас тут не такие барыни обвыкались!

Сонька тащила выкрашенную горячую ткань в тележку на деревянных колесах, затем поправляла ткань таким образом, чтобы она не тащилась по земле, и с трудом толкала тележку в сторону сушилки.

Женщины возвращались в бараки в полночь. Идти было не близко, дорогу под ногами развезло окончательно, и потому было скользко. Некоторые из заключенных падали, — к ним тут же подбегали конвоиры, ударами заставляя подняться, и колонна двигалась дальше.

Было совсем еще темно, и, казалось, женщины только уснули. Спали, не разводя удобств, не выясняя отношений. Спали, что называется, на отключку. Вдруг дверь барака с треском распахнулась, и громкий голос надсмотрщика скомандовал:

— Подъем! Подъем, стервы! Время работать! Подъем!

Надсмотрщик пинками заставлял женщин подниматься. Они по-быстрому натягивали на себя одежду и спешным порядком бежали во двор на построение.

И снова те же горячие чаны, тот же пар, режущий глаза, те же мешалки, та же кипящая ткань, которую надо вытащить, погрузить на тележку и бегом довезти до сушилки.

Сонька проделывала работу механически, ни на кого не реагируя, никого не замечая, ни к кому не обращаясь за помощью. Изредка к ней пробивалась Мирра, но Сонька отталкивала ее и вновь остервенело принималась за работу.

В щели от двери задувалась снежная пыль, от обледенелых окон тоже изрядно дуло, в бараке было холодно, несмотря на то что в печке дымились обугленные поленья.

Сонька металась в жару. Захлебывалась в бормотании на разных языках — русском, польском, французском, немецком, идише. Лоб ее горел, глаза уходили под лоб, тонкие изящные пальцы стали еще тоньше и прозрачнее.

Женщины перенесли ее хилое тело на топчан поближе к печке, Мирра принялась растирать грудь товарки вонючим скипидаром, шепотом успокаивая:

— Потерпи, Сонечка, потерпи, маленькая… Сейчас станет легче. Скипидарчик всю гадость выгонит, а здоровье укрепит. Потерпи, жалкая.

— Навали на нее побольше теплого, — посоветовала пожилая женщина с соседней койки. — Пусть пропотеет как следует, и хворь уйдет.

Мирра навалила на Соньку два набитых прелым сеном матраца, та поначалу попыталась освободиться от удушающего груза, но подруга крепко обняла ее, и Сонька вскоре затихла, задышав спокойно и ровно.

Дверь с грохотом открылась, и в барак вместе со снегом вломился одетый в теплый тулуп надзиратель.

— Подъем, мурловки! Пять минут опоздания — лишний час работы!

Ворча и матерясь, заключенные стали сползать с топчанов, на ощупь находя одежду, на ощупь застилая постель и зябко выползая под снежное черное утро.

Мирра стянула с Соньки матрацы, принялась расталкивать ее. Воровка не реагировала, лишь слабо стонала и никак не хотела подниматься.

— Соня, детка… Подъем… Пора в красильню… Вставай.

Она с трудом нахлобучила на подругу промокший ватник, замотала ноги каким-то тряпьем, стала подталкивать ее к выходу. Сонька сделала пару шагов и упала. Мирра подошла к надзирателю.

— Она совсем хворая. Пусть смену побудет в бараке.

— Хворая — вылечим! — засмеялся тот. — Дубиной вдоль спины! Тащи старую аферистку во двор!

В красильном цехе удушающий пар поднимался до самого потолка. В горячих чанах кипела черная жидкость. Тяжеленная покрашенная материя свисала с тележки на квадратных колесах, которую невероятными усилиями должно было толкать в сушилку.

Сонька водила мешалкой из последних сил. Затем уже на пределе вытащила ткань из чана, попробовала толкнуть тележку и рухнула на холодный мокрый пол без сознания.

Ночью Сонька лежала на топчане, укрытая матрацем, рядом с ней примостилась Мирра. Разговаривали тихо, чтобы никто не слышал.

— Я вдруг подумала, что хочу умереть, — сказала Сонька. — И чем скорее, тем лучше.

— Ну и дура, — осклабилась Мирра. — Нам-то и сидеть самую малость осталось. Полгода откоптели, семь с половиной впереди.

— Не могу больше. Устала.

— А ты представь, каким раем покажется нам свобода, когда отчалимся.

— Знаешь, что мне снится каждую ночь?

— Знаю. Золото, брюлики, украшения. И еще светские балы, где ты шмонала всю эту наглую публику подряд.

Сонька усмехнулась, отрицательно повела головой.

— Нет… Суд. Когда Володя Кочубчик обвинял меня.

Мирра даже задохнулась.

— Сука! Кашалот! Выйду на волю, сама задушу вот этими руками.

Воровка помолчала, глядя в черный потолок, и совсем тихо произнесла:

— Он такой красивый был… Обижал, оскорблял, а я смотрела на него и любовалась. — Она снова помолчала и добавила: — Если выживу, то только ради Володи. Отыщу его, обниму и никому больше не отдам.

Снова распахнулась промерзшая дверь, и снова в облаке пара выросла фигура надзирателя.

— Подъем, шалашовки! Все до одной — подъем! В бараке остается только хитрожопая Сонька Золотая Ручка! Подъем!

Женщины с тяжелым сопением и ворчанием одевались, застилали постели и толкались к выходу. Когда Мирра натягивала на себя теплую одежду, воровка прошептала ей в самое ухо:

— Разузнай, где на мануфактуре хранится керосин.

— Зачем тебе? — удивилась та.

— Надо. Разузнай.

Сонька стояла у обледенелого окна и смотрела, как понуро уходили в раннюю утреннюю черноту ее товарки. Уходили тяжело, еле волоча обмороженные ноги, опасаясь удара бичом или прикладом в спину.

Барак без обитателей смотрелся просторно и даже не очень мрачно. Все койки были аккуратно застелены, в заледенелые окна пробивался тусклый солнечный день, потрескивали дрова в печи.

Сонька подбросила в огонь поленьев, поплелась на свое место, и в это время в барак вошли надзирательницы, Надежда и Вера, одна из которых крикнула:

— Живо одевайся! Игнатьич зовет!

Воровка торопливо принялась напяливать на себя всевозможную одежонку, от слабости пару раз чуть не упала, зачем-то пожаловалась здоровенным бабам:

— Болею… Не оклемалась еще.

— Игнатьич вылечит, — засмеялись надзирательницы.

Сонька слабо улыбнулась и двинулась к выходу.

На улице было солнечно. Мороз держался крепкий, руки и лицо немедленно заледенели, снег под хлипкой обувкой скрипел и колюче забивался под щиколотки.

Надзирательницы вели Соньку к бараку Игнатьича коробочкой — одна впереди, другая сзади. Если Сонька спотыкалась или, не дай бог, падала, надзирательницы тут же подхватывали ее за шкирку и пинками заставляли идти дальше.

Когда надзирательницы вели воровку по длинному коридору, она неожиданно увидела вдоль стен несколько больших железных бочек, сильно отдающих керосином.

Комендант с расстегнутым воротником кацавейки сидел за столом, жевал вяленое мясо, запивая его крутым чаем. Появление заключенной он встретил ленивым и пренебрежительным взглядом, кивком велел надзирательницам исчезнуть, после чего какое-то время продолжал жевать мясо, не обращая никакого внимания на воровку. Неожиданно резко отодвинул от себя стакан с чаем, оперся локтями о стол и уставился на женщину.

— Значит, Сонька Золотая Ручка?

Она молчала, так же тяжело глядя на него.

— Жидовка?

— Иудейка, — тихо возразила Сонька.

— Не любите, когда вас так называют… — Игнатьич откинулся на спинку стула. — Вот встреть тебя в другом месте, никогда не поверил бы, что такая мурцовка одурачила столько народу. Как это у тебя получалось?

— Сама удивляюсь, — усмехнулась воровка.

— Ну-ка, сделай еще так, — удивился комендант.

— Как? — не поняла женщина.

— Ну, это… покажи зубы… Улыбку!

— Зачем?

— Понравилось, как это у тебя получается.

Сонька от такого признания улыбнулась легко и искренне. Игнатьич вышел из-за стола, подошел к ней почти вплотную, взял за плечи и некоторое время изучал ее.

— Чертовка! Чего-то в тебе есть.

Облапил, крепко прижал к себе. Женщина уперлась руками в его живот и, неожиданно нащупав в кармане кацавейки связку ключей, легко и ловко вытащила их, опустив в карман своей фуфайки.

— Не надо…

— Не брыкайся, — продолжал прижимать ее комендант. — Тут я хозяин. Захочу — зарою, захочу — будешь жить.

— Не надо, — повторила Сонька.

— Ты чего, курва?

— Больно ты, Игнатьич, пахнешь керосином. Помылся бы, что ли?

Он постоял перед воровкой, глядя на нее сверху вниз, и вдруг сильно ударил по лицу сухой жесткой ладонью. Соньку отбросило назад, но она все-таки удержалась на ногах, — из носа потекла кровь.

— Это чтобы знала, кто я здесь такой. И не умничала больше. Ступай!

Игнатьич вернулся за стол, снова принялся за мясо и чай.

— Дура, — неожиданно улыбнулся он. — Это не я пахну. Пахнут бочки в коридоре.

Взял кусок вяленого мяса, бросил воровке. Она на лету поймала его, откусила, остальное сунула в карман.

— А зачем тебе здесь эти бочки? — вытирая кровь рукавом, тоже улыбнулась Сонька.

— Затем, что воруют. А здесь будут в целости и сохранности. — Игриво посмотрел на воровку: — Ночью приведут тебя ко мне. Посмотрю, какая ты Сонька.

— Я хворая.

Игнатьич нахмурился.

— Заразная, что ли?

— Нет, простуженная, — улыбнулась она.

— Ладно, никуда не денешься. Простуда пройдет — сразу ко мне. Пошла!

Сонька толкнула дверь, где ее тут же подхватили надзирательницы и потащили на выход мимо бочек с керосином.

Сонька дремала на топчане, когда в барак стали возвращаться женщины с мануфактуры. Входили они молча, следовали к своим постелям и, едва раздевшись, валились спать.

Мирра опустилась рядом с Сонькой, слабо улыбнулась.

— Ненавижу… Все ненавижу. Себя, всех.

Воровка обняла ее за плечи, прижала к себе и какое-то время не отпускала. Почувствовала вдруг на плече влагу слез, поцеловала в лоб, еще крепче прижав.

— Керосин у них в больших бочках, — тихо произнесла Мирра, вытерев слезы. — Но к ним не пробраться. Собаки бегают без цепей.

— Я знаю, где достать.

— Где?

— Знаю.

— А правда, зачем тебе керосин?

— Хочу поджечь все и сбежать, — одними губами сказала Сонька. — Не сбегу — подохну.

— Я с тобой, — попросила подруга.

— Конечно. Как же я без тебя?

Неожиданно дверь барака с треском распахнулась, и в барак решительно ввалились надзирательницы, те самые Вера и Надежда. Прямиком направившись к топчану Соньки, они подхватили ее под руки и, не дав одеться, потащили к выходу.

Мирра попыталась было броситься следом за подругой, но тут же получила такого тычка в физиономию, что рухнула на чей-то топчан и поднялась, когда Соньки в бараке уже не было…

Комендант был вне себя от ярости. Надзирательницы втолкнули Соньку в кабинет. Он ринулся к ней, схватил ее за глотку и заорал:

— Где ключи?

— Какие ключи? — выдавила женщина.

— Мои ключи! Они были здеся! В кармане! Где?

— Не знаю. Не брала.

— Врешь, сука! — Игнатьич со всей силы ударил ее в лицо.

Сонька упала. Надзирательницы подняли ее, поставили перед хозяином.

— Ключи! — снова заорал он. — Гони сюда ключи, Сонька! Иначе убью!

— Не брала.

Комендант опять ударил ее, и опять она упала. Игнатьич склонился над нею, предупредил:

— Не шуткуй со мной, верни ключи. Иначе живая отсюда не уйдешь.

— Не знаю, не брала.

Он принялся бить ее ногами, — она не уворачивалась и не прятала лицо, а лишь слабо стонала. Наконец комендант устал, вернулся за стол, кивнул надзирательницам, чтобы сменили его, и женщины принялись со свежей силой и старанием избивать лежащую на полу Соньку.

Под утро Надежда и Вера втолкнули избитую Соньку в барак и удалились. Женщины проснулись, по бараку прошелся недовольный ропот. Кто-то зло заметил:

— Днем отсыпается, а ночью на гульки шляется.

— Побойтесь Бога, бабы, — сказала Мирра. — Побили ее. — Она помогла подруге добраться до топчана, уложила, накрыла покрывалом.

Сонька была без сознания. Мирра набрала в железную кружку воды и принялась вытирать окровавленное лицо воровки, прикладывать холодную тряпочку ко лбу.

Сонька ожесточенно ворочала мешалкой в кипящей жидкости, не обращая внимания на жар и брызги. Сцепив зубы, грузила окрашенную ткань в тележку, толкала ее в сторону туманной от пара сушильни. Мирра работала рядом, время от времени бросая тревожные взгляды на подругу. Лицо воровки было в сплошных кровоподтеках, губы разбиты, движения неровные, механические.

Затемно Сонька приподнялась на топчане, легонько коснулась Мирры. Та тут же вскинулась, испуганно посмотрела на воровку:

— Ты чего?

Воровка приложила палец к губам, прислушалась к спящим.

— Как начнется пожар, — прошептала она, — сразу беги. Меня не ищи. Даст бог, встретимся на воле.

— А ты куда?

— К Игнатьичу.

Мирра вытаращила глаза.

— Он убьет.

— Не успеет. У него много керосина.

Она поднялась с топчана, прихватила с собой единственную керосиновую лампу, коптившую в бараке, прикрыла ее полой ватника и двинулась к выходу. Мирра с тревогой смотрела ей вслед.

Сонька, пряча под полой лампу, вышла из своего барака, проскользнула вдоль стены, пересекла двор, прибилась к противоположному бараку. Вдруг рядом зарычал и ринулся к ней огромный лохматый пес. Сонька замерла. Пес продолжал тихо рычать, внимательно глядя на женщину. Она достала из кармана кусок вяленого мяса, полученного от коменданта, и протянула собаке. Пес с удовольствием проглотил его, но уходить не собирался — ждал подачки. Воровка выудила из кармана еще какую-то снедь, собака съела и миролюбиво вильнула хвостом. Сонька пошла дальше, пес не отставал. К нему присоединились еще собаки, и в этой компании женщина добралась до барака коменданта.

Придерживая лампу, Сонька вынула из кармана связку, осторожно подобрала подходящий к замку ключ, несколько раз повернула его и вошла в барак. Собаки хотели было протиснуться следом, но она закрыла перед их мордами дверь.

Внутри было тихо, даже спокойно. Сонька, освещая дорогу лампой, добралась до бочек с керосином, присела возле крайней — сердце колотилось немилосердно. Она выждала какое-то время, прислушиваясь и успокаиваясь, потом попробовала вытащить большую деревянную пробку из бочки, но ей не удалось. Она в отчаянии оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего, но рядом ничего не было. Женщина снова вцепилась тонкими слабыми пальцами в пробку, попыталась раскачать ее, — пробка не поддавалась.

Неожиданно под окнами барака залаял пес, Сонька присела и замерла. Лаять принялись все собаки, мужской голос крикнул:

— Чего гвалт подняли? Пошли вон, твари!

В животных полетело что-то железное, и они с обиженным визгом разбежались.

Сонька снова поднялась и снова вцепилась в пробку. Стонала, что-то шептала, умоляла, не отпуская раскачивала пробку. И вдруг пробка поддалась. Заскрипела, качнулась чуть-чуть, затем пошла вверх, и вскоре счастливая воровка держала ее в руках. От неожиданного везения она негромко рассмеялась. Затем засунула тонкую руку в горловину бочки и принялась выплескивать оттуда керосин. Плескала его на бока бочки, на пол, на стены.

Когда керосина вокруг было разлито достаточно, Сонька перевернула лампу, воткнула горящий фитиль в жидкость. Керосин вспыхнул сразу. Сонька постояла перед бочкой, заворожено глядя на разрастающееся пламя, но в какой-то момент пришла в себя и бросилась на выход.

Она выскользнула из комендантского барака, пробежала вдоль стены, переметнулась на другую сторону площади и замерла в ожидании результата поджога.

В окнах барака Игнатьича замелькал огонь, он стал быстро и страшно набирать силу, всполошились собаки, кто-то ударил в пожарный колокол. К охваченному огнем бараку бежали люди, что-то кричали, метались вдоль стен, не зная, как войти в горящее здание, чем помочь находящимся там людям, как остановить пожар. В других бараках проснулись заключенные, в ночной одежде высыпали во двор, тоже что-то кричали, разбегались по поселку. Сонька увидела, как из ее барака выбежала Мирра, как она вначале заметалась по двору, не соображая, куда податься, потом сориентировалась и бросилась в сторону черной таежной стены.

Женщина постояла еще какое-то время, не в состоянии отвести глаз от яркого факела пожара, окинула в последний раз взглядом барачный поселок и тоже взяла направление в тайгу. За спиной послышалась стрельба, людские крики, злой собачий лай.

Сонька бежала по густой тайге, не разбирая дороги. Ноги вязли в глубоком снегу, ветки хлестали по лицу, дыхание сбивалось от морозного воздуха. Она остановилась, снова услышала выстрелы и лай собак, подобрала подол платья повыше и стала отчаянно пробиваться дальше в лес.

Как одержимая, Сонька пробиралась все дальше от затихающих голосов и собачьего лая, изредка придерживала шаг, хватала открытым ртом воздух и снова ломилась сквозь нагромождение природы, которое она обязана была преодолеть.

По-зимнему холодный солнечный свет искрился на молочно-белых сугробах.

К лесному домику Сонька вышла совершенно неожиданно. Она никак не ожидала, что счастливая судьба приведет ее к человеческому жилью, но оно было перед ней. Не верящая своим глазам, измотанная и обмороженная, воровка стояла перед деревянным жилищем, из трубы которого шел дымок, не решаясь приблизиться к нему. Она увидела, как из дома вышла худая высокая женщина в черном ватнике, взяла из пристройки дрова и скрылась за дверью. Сонька, с трудом держась на ногах, двинулась к избе. Толкнула тяжелую скрипучую дверь, в лицо ударило тепло и вкус еды, отчего слегка закружилась голова и подкосились ноги. Сонька оперлась о косяк, просяще посмотрела на удивленную, чрезвычайно худую женщину и, почти не разжимая губ, попросила:

— Помогите… — И медленно съехала на пол.

Потолок избы был низким, давящим, стены — черными от старости и копоти. В углу избы висела икона Спасителя с горящей лампадкой перед нею, в печи потрескивали поленья.

Воровка открыла глаза, не сразу поняла, где она находится. Почувствовала на лице что-то густое и липкое, провела по нему рукой, повернула голову в сторону хозяйки, возившейся возле печи. Та почувствовала ее взгляд, оглянулась. Молча вытерла о подол руки и подошла к постели.

— Это я тебя медвежьим жиром смазала, — объяснила. — Чтоб обмороженность ушла.

Сонька слабо улыбнулась.

— Спасибо.

— Беглая?

Сонька, не сводя с нее глаз, кивнула.

— Откуда бежала?

— Из Имана.

Хозяйка удивленно качнула головой.

— Как не замерзла?

— Хотелось жить, — улыбнулась Сонька.

Женщина вернулась к печке, налила в деревянную самоструганную миску похлебки, поставила перед беглянкой.

— Сразу много не ешь, помереть можешь.

Потом помогла ей сесть и сунула деревянную ложку.

— И не торопись, обожжешься.

Хозяйка со странным интересом наблюдала, как не спеша, ела молодая женщина, затем взяла тряпочку, вытерла ей подбородок.

— Не поверишь, за десять лет первый раз вижу живого человека.

— Одна живешь? — спросила Сонька.

— Не одна. С Богом, — строго ответила хозяйка, отбирая у нее миску. — На сегодня хватит. — Она внимательно посмотрела на беглянку. — Нерусская, что ли?

— Иудейка.

— Спаситель тоже был из иудеев. Значит, не самая худшая. За что осуждена?

— За воровство.

— Что воровала?

— Драгоценности.

— Золото, что ли?

— Не только. Больше бриллианты.

— Это не воровство, — махнула рукой женщина. — Баловство.

— А что есть воровство?

— Воровство? — женщина задумалась. — Воровство — это когда воруют души.

— Не поняла.

— Я и сама не до конца понимаю… Но самое страшное — когда у тебя отнимают веру. Веру в любовь, верность, честь. Веру в Господа. Тогда ворующий несет на себе смертный грех на несколько поколений вперед.

Сонька с интересом смотрела на странную женщину.

— Почему живешь одна, вдали от людей?

— А зачем мне люди, когда есть Бог?

— У тебя отняли веру?

— В Господа — нет. В людей — да.

— Кто?

— Люди.

Воровка села поровнее.

— Ты не похожа на простую.

— А кто тебе сказал, что я простая? Я из дворян.

— Здесь? Из дворян?!

— А что удивительного? — усмехнулась женщина. — В Сибирь дворян ссылали всегда.

— Ты из ссыльных?

— Муж. Может, слыхала про декабристов?

Сонька неуверенно пожала плечами:

— Вроде слышала.

— Значит, не слыхала. Выступили против государя, некоторых казнили, других сослали. В том числе и моего мужа. На рудники. На них муж и погиб. А я теперь здесь. Одна.

— У тебя украли мужа?

— У меня украли веру в людей. Муж шел на мятеж ради людского счастья. Оказалось, это никому не нужно. В первую очередь тем, ради кого муж рисковал карьерой, семьей, жизнью. Все закончилось предательством и позором. Выяснилось, что люди по природе своей не способны на верность и честь.

— А вы?

— Я? Я в какой-то степени тоже. Потому и нахожусь здесь. Замаливаю грехи.

— Вы предали мужа?

— Я сомневалась в его выборе. И даже осуждала. А сомнение и осуждение — тяжкий грех. Судить может только Бог.

— Как вас зовут?

— Никак. Зачем тебе? Просто женщина, баба…

Она замолчала, глядя в черную стену перед собой, в ее облике была отрешенность и вечность.

Потрескивали поленья в печи, горела лампадка перед иконой, негромко гулял снежный ветер за окном.

Пригревало весеннее солнце, тихо подтаивал снег, трескалась кора деревьев, подавала радостные звуки почуявшая тепло птичка.

Женщина провожала гостью. Сонька была одета в ватник хозяйки, на ногах — тяжелые сапоги с коротким голенищем. Та вывела Соньку за ограду, перекрестила.

— Ступай. С Богом.

— Спасибо тебе.

— Скажешь спасибо, когда доберешься до железки. Отсюда с месяц ходу.

— Доберусь.

— Опять воровать будешь?

Сонька улыбнулась:

— Так ведь не грех это. Баловство… А потом надо на что-то жить.

Женщина с укором усмехнулась:

— Гляди, как бы не оказалась снова в этих краях.

Воровка подошла к ней почти лицом к лицу, доверительно прошептала:

— Не окажусь. Найду Володю, поговорю с ним, и если у нас сложится, воровать больше не буду.

— Он ведь предал тебя.

— А может, я его? Я ведь тоже не была святой.

Женщина с сожалением покачала головой.

— Предавший однажды непременно предаст и в последующем.

— Да, это о нас двоих. О нем и обо мне, — согласилась Сонька.

Низко поклонилась и пошла прочь.

— Не забудь детей проведать, — крикнула вдогонку хозяйка избы.

— Не забуду.

Женщина осенила ее крестом, долго смотрела вслед, пока та не скрылась в густой, почерневшей к весне тайге.

Была ранняя весна. Уже набухали почки на редких петербургских деревьях, журчали грязные ручейки вдоль тротуаров, плыли по узким каналам подтаявшие льдины.

Сонька, одетая в длинное зеленое пальто и резиновые боты, с большим плюшевым мишкой в руках, остановилась возле подъезда дома пани Елены. Подняла голову, пытаясь высмотреть одно из окон на третьем этаже. Взяла поудобнее мишку и двинулась в подъезд.

Поднявшись три пролета, Сонька остановилась у двери заветной квартиры. Она не сразу решилась дернуть за шнур звонка, пару раз прерывисто вздохнула, протянула руку и потянула за шнурок. В коридоре послышались легкие спешные шаги, дверь отворилась, и на пороге возникла девочка лет десяти, рослая, черноволосая, с огромными глазами. Она удивленно уставилась на незнакомую женщину и почему-то тихо спросила:

— Вы к кому?

Сонька хотела что-то ответить, но спазм перехватил горло. Смотрела на дочь, в чем-то очень на нее похожую, и пыталась улыбнуться, но улыбка никак не получалась. Протянула зачем-то медведя:

— К тебе.

Табба отступила.

— Зачем?

— Подарок.

Девочка отступила еще на шаг, покрутила головой.

— От чужих брать нельзя. — И затем спросила: — Вам кого?

— Пани Елену…

Табба помолчала, ровным голосом произнесла:

— Мамы Елены нет. — Она повернулась назад, крикнула: — Мама Мария, здесь госпожа!

В коридоре возникла пани Мария, увидела незнакомую женщину и не сразу узнала в ней Соньку. Пригляделась и всплеснула руками.

— Боже! Это вы, Соня?!

Воровка кивнула, глядя на хозяйку униженно и растерянно.

— Проходите, чего же вы стоите? — отступила от порога пани Мария и сказала Таббе: — Приглашай, доченька, госпожу. Это долгожданный гость.

Девочка отошла подальше в коридор, разглядывая незнакомую женщину хмуро и подозрительно. Пани Мария быстро пошла вперед, увлекая за собой незваную гостью.

На чистой, уютной кухне хозяйка поставила для Соньки табуреточку, кивком предложила сесть, а сама расположилась напротив. Табба осталась стоять на пороге кухни, не сводя с гостьи тяжелого недоброжелательного взгляда.

— Это… Табба? — посмотрела на нее воровка, продолжая нелепо держать в руках плюшевого медвежонка.

— Да, это Табба, — ответила пани Мария и позвала: — Иди ко мне, девочка.

Та отрицательно покачала головой и осталась стоять на прежнем месте.

— А где пани Елена?

— Пани Елена? — переспросила хозяйка. — Пани Елены больше нет… Она умерла.

— Когда?

— Полгода тому.

— Болела?

— Нет. Сразу. Сердце… — Пани Мария коротко вздохнула, улыбнулась девочке. — Теперь мы с Таббой вдвоем. — Неожиданно спросила ее: — Знаешь, кто это?

Табба молчала.

— Это твоя настоящая мама. Зовут ее Соня. Я тебе рассказывала, помнишь?

Девочка продолжала молчать.

— Подойди к ней, — попросила пани Мария. — Маме будет приятно.

— Правда, подойди, — улыбнулась Сонька и снова протянула медведя. — Это тебе подарок.

Табба обошла гостью стороной, села рядом с пани Марией и обняла ее за плечи.

— Я не знаю вас, — произнесла тихо. — У меня одна мама — мама Мария.

Сонька хотела что-то возразить, но лишь развела руками, на что хозяйка виновато усмехнулась:

— Просто Таббочка никогда вас не видела, поэтому такая реакция, — и легонько подтолкнула девочку: — Ступай к себе, нам нужно поговорить.

— Не хочу. Хочу послушать.

— Это, детка, будут взрослые разговоры. Иди.

— Я хочу послушать эту женщину!

Лицо пани Марии стало серьезным.

— Ты получишь такую возможность, но вначале дай нам поговорить.

Девочка резко встала и быстро покинула кухню.

— Характер, — заметила Сонька.

— Подозреваю, ваш. — Пани Мария внимательно посмотрела на воровку. — Вы очень изменились, Соня.

— Постарела?

— Нет, не то. В вас будто поселилась усталость.

— Да, наверно. Наверно, так и есть.

— Я читала о вас. Много читала. Это был какой-то сплошной бульвар. Вначале я не поверила, что речь идет именно о вас.

— А пани Елена?

— Она по этой причине и умерла. Простите…

— Ей было стыдно?

— Больно. Она ведь очень вас любила. Как родную дочь.

Сонька помолчала, тихо проговорила:

— Мне жаль. Очень жаль, — посмотрела в ту сторону, куда ушла дочь. — Табба что-нибудь знает?

— О вас? Нет, ничего не знает. Просто Елена говорила ей не раз, что где-то у нее есть мама. То есть вы. А насчет воровства — об этом девочка не знает.

— Но она почему-то ненавидит меня.

— Ненавидит? — удивилась пани. — Для ненависти она еще не созрела. Она, думаю, презирает вас.

— За что?

— Ну, представьте, что у вас где-то есть мать, которую вы никогда не видели и не знали. И вдруг эта мать как ни в чем не бывало является, да еще с игрушкой в руках. Как бы вы на это реагировали?

— Не знаю… Наверно, так же.

— Поэтому поймите девочку и простите.

— Лишь бы она меня простила.

Женщины помолчали.

— Что мне сейчас делать?

— С девочкой?

— Да, с дочкой.

Пани Мария тепло улыбнулась:

— Поживете здесь, привыкните друг к другу, и, думаю, все наладится. Вы надолго приехали?

— Не знаю. Я ведь бежала.

— Бежали? — не поняла пани Мария. — Откуда?

— С каторги.

— Боже, — всплеснула руками женщина. — Я совершенно забыла. Вас ведь осудили, кажется, на восемь лет?

— Да. На каторжные работы. Но я не выдержала там.

Хозяйка подняла на нее серьезный взгляд.

— Вы должны уйти отсюда.

— Почему?

— Почему? Вы уверены, что за вами нет слежки?

— Уверена. У меня документы на другое имя.

— Это ничего не значит. Не приведи Господи, сюда ворвется полиция, представьте, что будет с ребенком!

— Вы предлагаете мне прямо сейчас уйти?

— Нет, не сейчас. Но жить здесь вы определенно не сможете.

Сонька поставила медвежонка на пол, поднялась.

— Я бы хотела все-таки поговорить с дочкой.

Пани тоже встала.

— О чем?

— Я ее мать.

Пани Мария подумала, потом согласно кивнула.

— Конечно, поговорите. Но помните, девочка не готова к сильным стрессам. Она все еще не может отойти после смерти Елены.

Когда Сонька вошла в комнату дочери, та сидела за пианино, учила какой-то этюд. Увидев гостью, она отложила нотную тетрадь.

— Вы ко мне?

— К тебе, дочь.

Она присела на край постели, протянула руку, чтобы погладить девочку по голове.

Та увернулась.

— Не надо. Я не люблю.

— Ты бы хотела, чтоб я осталась здесь?

— Здесь? — переспросила Табба. — Зачем?

— Как зачем? Буду жить с тобой, с пани Марией.

Девочка пожала плечами.

— Не знаю.

— По-моему, ты меня боишься.

— Нет, — усмехнулась девочка. — Я учу этюд, и вы мне мешаете.

— Можешь что-нибудь сыграть?

— Сыграть? — Ребенок подумал, положил какие-то ноты перед собой, и ее пальчики забегали по клавишам.

Играла Табба довольно сносно, пьеска тоже была простой. Когда дочь закончила этюд, Сонька поднялась:

— Можно я сыграю?

Та с откровенным скепсисом уступила место, встав за спиной гостьи.

Воровка бегло прошлась по клавишам, припоминая какую-то вещь, и вдруг заиграла легко, изящно, почти профессионально.

В детской появилась пани Мария, с откровенным удивлением и уважением стала слушать игру Соньки. Табба стояла у окна, откинув назад голову и закрыв глаза. Наконец гостья закончила играть и несколько смущенно посмотрела на дочь и хозяйку:

— Давно не играла. Отвыкла.

— Знаете, прекрасно, — возразила пани Мария. — Я даже не ожидала.

Дочка подошла к Соньке, тихо спросила:

— Вы правда моя мама?

— Конечно.

— А где вы были все это время?

— Где я была? — переспросила воровка, бросив быстрый взгляд на пани. — Как-нибудь я постараюсь тебе объяснить. Сейчас просто не ко времени.

— Да, — торопливо поддержала пани Мария. — Вы, Соня, уже опаздываете. Через час у вас поезд.

— Вы уезжаете? — то ли удивилась, то ли испугалась Табба.

— Да, дочь, мне пора, — Сонька поднялась, поцеловала девочку в лоб. — В следующий раз я останусь надолго. Или заберу тебя с собой. Верно, пани Мария?

— Да, конечно, — растерянно кивнула та. — Время покажет…

Воровка двинулась в прихожую, пани Мария и Табба следовали за ней. По пути Сонька достала из сумочки туго скрученную пачку денег, незаметно сунула пани и прошептала:

— Больше у меня пока нет.

— Вы что? — удивилась та. — Ничего не надо. У нас есть все.

— Я прошу. Хотя бы что-то от меня.

— Спасибо.

В прихожей Сонька низко поклонилась хозяйке, еще раз поцеловала девочку.

— Спасибо вам.

Неожиданно Табба вцепилась в руку матери.

— Не уходите, — в ее глазах стояли слезы. — Я так долго ждала вас. Пожалуйста.

Пани Мария попыталась отцепить ее, но девочка не отпускала и все повторяла.

— Не уходите! Я должна поговорить с вами. Мне надо поговорить. Умоляю!

— Мама еще вернется, непременно вернется, — убеждала пани, стараясь увести плачущую девочку. — Таббочка, поверь. Маме нельзя задерживаться, она опаздывает.

— Да, я опаздываю. Но я вернусь. Обязательно вернусь! Прости меня, доченька. — Сонька попятилась к двери и уже на площадке услышала отчаянный крик ребенка в квартире:

— Если ушли, то больше не возвращайтесь! Ненавижу вас! Всегда ненавидела, а теперь еще сильнее! Я не хочу вас видеть!

Воровка сломя голову бросилась по лестнице вниз.

Сонька брела по Невскому проспекту, плача тихо и отчаянно. Прохожие обращали на нее внимание, некоторые даже придерживали шаг, но она никого не видела и не замечала. Вытирала платочком глаза, сморкалась и снова захлебывалась в слезах.

Рядом остановилась карета, из нее вышел элегантный господин и направился к убитой горем женщине. Представился:

— Князь Обертынский. Могу чем-нибудь вам помочь?

— Нет, спасибо, — усмехнулась Сонька. — Это личное.

— Не часто приходится видеть элегантную даму, столь открыто страдающую на людях.

Сонька обратила внимание на дорогие украшения на пальцах князя, на усыпанный изумрудами брелок, свисающий из карманчика брюк.

— Знаете, сударь, мне сейчас не до людей. Мне бы справиться с эмоциями и как-нибудь добраться домой.

— Карета к вашим услугам.

— Нет, благодарю. Если возможно, помогите перейти на другую сторону проспекта. Я боюсь проносящихся экипажей.

— Как прикажете, мадам.

Князь аккуратно взял Соньку под руку, выждал, когда повозок на проспекте станет меньше, и повел ее на противоположную сторону.

— У вас заметный акцент.

— Да, я не коренная. Я — француженка.

— Превосходно! — по-французски воскликнул мужчина. — В вас чувствуется порода, мадам.

— Благодарю, месье, — также по-французски ответила воровка, бросив на него кокетливый взгляд. — В вас тоже. — Едва уловимым движением она вытащила у него брелок, обнаружив при этом в соседнем кармане тугой бумажник. Обворожительно улыбнулась. — Хотя что в этом удивительного? Вы ведь князь.

Мужчина был польщен.

— Это заслуга не моя. Заслуга отца с матушкой.

Неожиданно Сонька споткнулась, князь тут же подхватил ее, как бы нечаянно, но довольно ощутимо прижав к себе.

— Прошу вас, не надо, — легонько отстранилась женщина, выхватив при этом бумажник. — Это не совсем прилично. Люди.

— Простите, я нечаянно.

Они пересекли Невский, остановились друг против друга.

— Я бы желал с вами встречи, — сказал князь.

— Я тоже.

— Могу ли я оставить вам свою карточку?

— Буду благодарна.

Мужчина прошелся по карманам, но бумажника не обнаружил.

— Кажется, я забыл бумажник в карете, — виновато произнес он. — Будете любезны, подождете, пока я вернусь?

— Не стоит. — Нежно взяла его за руку Сонька. — Завтра в это же время я буду ждать вас.

— Ваше имя?

— Софья.

— Значит, Софья, на этом месте?

— Именно на этом месте.

Князь поцеловал ей руку и заспешил к своей карете, уворачиваясь от несущихся по проспекту экипажей, повозок и фаэтонов. Сонька смотрела ему вслед и поднимала руку, когда он оглядывался.

Воровка дергала за шнурок звонка, но никто не выходил. Она в задумчивости постояла перед дверью какое-то время и позвонила в соседнюю квартиру. Из нее вышла немолодая дама и поинтересовалась:

— Вам кого?

— Профессора из этой квартиры… Блювштейн. Звоню, никто не открывает.

— Никто и не откроет.

— Почему?

— Жена профессора давно умерла. Сам он — почти год тому.

— А ребенок? У них была маленькая девочка.

— Михелиночка?

— Да, Михелиночка.

— Ее сдали в сиротский приют.

Сонька была ошеломлена.

— В какой?

— Точно не скалу, но где-то на Петроградской стороне. — Соседка с интересом смотрела на странную женщину. — А вы кто им?

— Я? Родственница. Приехала вот проведать, а у них никого.

— Попробуйте найти Михелинку. Хотя что вам от нее? Девочка маленькая, всего-то пяти лет.

Здание, где размещался сиротский приют, было ухоженным, глубоко спрятанным в парке, в котором нянечки выгуливали детей разного возраста — от младенчества до подросткового.

Сонька вышла из экипажа, пошла по длинной кирпичной дорожке, и на подходе к зданию ее остановила молодая воспитательница в очках и в аккуратном белом халатике.

— Здравствуйте, госпожа. Вы к кому?

— Может быть, даже к вам, — приветливо улыбнулась Сонька. — Мне нужна Михелина Блювштейн. Вы знаете такую?

— Мы тут всех знаем. А вы, простите, кем ей доводитесь?

— Я дочь профессора Блювштейн. Долгое время я жила за границей, вернулась и узнала, что никого нет в живых, осталась только Михелина.

— Да, — кивнула воспитательница, внимательно изучая гостью, — из Блювштейн никого не осталось. А Михелина вам зачем?

— Хочу увидеть девочку. Может, даже подумаю об удочерении. Своих детей у меня нет.

— Хорошо, я провожу вас к старшей.

Под любопытными взглядами детей они направились к зданию.

Старшая, иначе начальница воспитателей приюта, в этот момент поливала цветы на подоконнике — она оказалась пожилой тучной дамой с приветливой улыбкой и открытым взглядом. Воспитательница, приведшая Соньку, разъяснила начальнице:

— Простите, Александра Дмитриевна, госпожа интересуется Михелиной Блювштейн.

— Михелиночкой? — мило удивилась старшая. — Нашей замечательной девочкой? Очень приятно.

Она оставила свое занятие, протянула гостье руку.

— Здравствуйте. Как вас величать, сударыня?

— Софья Андреевна.

— Красивое имя. — Старшая кивнула на стул, сама уселась на свое место. — Вы кто для Михелиночки?

— Наверное, тетя.

— То есть у профессора было двое детей? Вы и отец нашей девочки?

— Совершенно верно.

— Вашего брата звали Михаил?

— Почему — звали? Надеюсь, он жив?

— Это никому не ведомо. Он ведь отбывает пожизненную каторгу. А с каторги люди редко возвращаются живыми.

— Я могу увидеть девочку?

— Непременно. Но вначале несколько слов. Девочка — круглая сирота…

— Думаю, не совсем круглая, если есть я.

Старшая иронично посмотрела на Соньку:

— Вы намерены забрать ее?

— Для начала я хочу просто ее увидеть.

— Вернусь все-таки к своей мысли. Девочка уже понимает, что она круглая сирота, психика ее очень уязвима, и травмировать ребенка праздными посещениями я бы не считала возможным.

— Это ваше мнение, но не право, — резко ответила гостья.

— Да, это мое мнение. Но вам не мешало бы знать о наследственности Мехелины. Отец — убийца. Мать… Вам известно, кто ее мать?

Сонька сидела бледная, напряженная.

— Кто?

— Знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка. Понимаете, воровка!.. Где гарантия, что воровка не станет доставать вас, удочерившую ее ребенка?

— Гарантий нет.

— Что в таком случае ждет девочку? Либо вы всю жизнь будете ее прятать от преступницы, либо не выдержите и просто отдадите Михелину в эти чудовищные руки! Меня лично ни то, ни другое не устраивает.

— Что вас устраивает?

— Чтобы ребенок никогда не знал ни отца, ни матери. Пусть лучше будет просто сирота.

— Но у нее был достойный дед — профессор Блювштейн.

— Фамилия. Понимаете — фамилия! Блювштейн! Под такой фамилией мать девочки, Соньку Золотую Ручку, недавно осудили на восемь лет каторжных работ!

— Покажите мне девочку, — севшим голосом попросила Сонька.

Старшая взяла звоночек, в дверь тут же просунулась голова молодой воспитательницы.

— Приведи Михелину. — Она повернулась к гостье и предупредила: — И, пожалуйста, никаких эмоций. Вы просто ее тетя.

— Конечно.

В комнате стояла тишина, пока дверь вновь не открылась и на пороге не возникла совершенно очаровательная пятилетняя девочка — светленькая, с бантиком на голове. Она остановилась, сделала книксен и с детской наивностью поинтересовалась:

— Звали меня, мадам Александра?

— Звала, — старшая подошла к ней. — У тебя все хорошо, Михелина?

— Все очень хорошо. — Девочка посмотрела на Соньку. — А кто эта дама, мадам Александра?

— В присутствии человека нельзя спрашивать о нем в третьем лице, — строго поправила ребенка старшая.

— Простите, мадам Александра. — Михелина внимательно посмотрела на Соньку. — Кто вы, мадам?

Та молчала, заворожено глядя на девочку.

— Вы приехали ко мне?

— Да, к тебе.

— А вы кто?

— Тетя… Твоя тетя.

Девочка вопросительно посмотрела на старшую:

— Я не понимаю. Тетя — это как?

— Мадам… простите, как вас?

— Софья, — бросила воровка.

— Мадам Софья твоя родственница, Михелина. Она приехала посмотреть, в каких условиях ты проживаешь.

— Я проживаю в очень хороших условиях! — бодро отрапортовала девочка. — Меня здесь любят.

— Это правда, — разулыбалась старшая. — Здесь любят всех, но тебя больше всего!

— Благодарствую, — Михелина снова сделала книксен. — Я могу идти?

— Иди, дорогая.

Михелина в сопровождении очкастой воспитательницы ушла, старшая вопросительно повернулась к гостье.

— Что скажете?

— Скажу, что ребенок совершенно изумительный.

— Это правда. Тем не менее вам следует подумать, перед тем как решиться на удочерение.

— Я подумаю. — Сонька поднялась. — Вам известно, что у Михелины есть родная сестра?

— Первый раз слышу.

— Сестру зовут Табба. Живет она с бабушкой. Думаю, было бы неплохо, если бы со временем девочки узнали, что они сестры.

— Вам известно, где проживает Табба?

— Да, я могу оставить вам ее адрес. — Сонька написала на листочке название улицы и номер дома. — До свидания, благодарю.

— И я вас благодарю.

Когда они дошли до двери, старшая неожиданно спросила:

— Простите, как, вы сказали, ваше имя?

— Софья.

— Почти как Соньку Золотую Ручку…

Воровка окинула ее презрительным взглядом:

— Софья и Сонька — совершенно разные имена, — и немедленно покинула кабинет.

Сонька сидела на скамейке недалеко от того места, где вчера произошла ее встреча с князем Обертынским. Видела, как остановилась карета и из нее вышел по-прежнему элегантный князь, как он стал оглядываться, высматривая вчерашнюю знакомую, но тщетно. Князь нервно вертел в руках трость, расхаживал вдоль проспекта, снова озирался. Затем сел в карету, и кучер ударил по лошадям.

Сонька грустно усмехнулась, поднялась и поплелась прочь.

Пожалуй, главной достопримечательностью в Туле, куда туляки первым делом вели своих гостей, был городской рынок. На этом рынке продавали все: оружие, ворованных лошадей, начищенные до золотого блеска самовары, разное тряпье — от поношенной одежды до фраков и бальных платьев, всевозможную обувь, мебель резную и попроще, ярких заморских попугаев, шарманки и граммофоны, тульские гармошки и воронежские баяны, балалайки, гитары и даже мандолины — в общем, все то, на что у народа был спрос.

День стоял жаркий. Лето наступило уже в мае, стремительно и изнуряюще. Люди бродили по рынку неспешно, вальяжно, лениво.

В этой толчее толкалась Сонька. Одетая в легкий изящный сарафанчик, с накинутой на плечи кофточкой, она выглядела свежо и спокойно, из общей толчеи ничем особенным не выделялась, будто не было ни Сибири, ни тяжелого побега из барачного лагеря.

Она останавливалась возле какой-нибудь толпы зевак, глазеющих, скажем, на лошадей или дрессированных обезьян, выбирала наиболее подходящую жертву, прижималась к ней поплотнее и выуживала из кармана или из сумочки что-то ценное, от денег до украшений. Воровке самой было интересно наблюдать за рыночной возней, поэтому иногда она превращалась в праздную гуляку и с удовольствием слушала бормотание попугая или умилялась пляшущему медведю.

В одной толпе, где она только что облегчила ридикюль расфуфыренной дамы, кто-то легонько взял ее за руку и развернул к себе. От неожиданности воровка даже вскрикнула. Это был Улюкай. Она бросилась к нему на шею, обняла, расцеловала.

— Боже, откуда ты? Какая неожиданность, Улюкай!

Улюкай тоже был рад — он смотрел на женщину светящимися от радости глазами.

— А я поначалу тебя не признал. Долго шел следом, пока не увидел, как ты работаешь.

— Ты почему здесь?

— А ты?

Воровка усмехнулась:

— Долго рассказывать.

— Мне не короче.

Женщина понимающе поджала губы, огляделась:

— Пошли отсюда, где-нибудь посидим.

В кабаке напротив рынка народу было немного. Сонька и Улюкай сидели за столиком у стены, пили чай с баранками, вели негромкую беседу. Улюкай рассказывал:

— Все было просто. После твоего отбытия из Питера нам на хвост села полиция. Мы только взяли банк на Невском, не успели даже поделить добычу, как синежопые нагрянули. И знаешь, кто нас заложил? Кочерга! Ты его не помнишь.

— Помню. Худой такой.

— Оказывается, он дятлом у нас был. Стучал. Ну и распихали кого куда. Я, к примеру, за Урал попал.

— Бежал?

— А кто ж там долго выдержит?! — Улюкай любовно посмотрел на подругу. — Ну а про тебя я наслышан. Даже гордость взыграла — надо же, наша Сонька стала такой знаменитой, все газеты пишут.

— Не нужна мне такая знаменитость, — отмахнулась женщина. — Морду лишний раз боюсь показать.

— Откуда бежала?

— Из Сибири. Думала, подохну. — Воровка закатала рукав блузки, показала ржавые пятна на коже. — Все отморозила, руки, ноги, спину.

— А в Тулу зачем? На воровскую биржу?

— Мне нужно найти одного человека.

— Я его знаю?

— Вряд ли.

— Он вор?

— Марвихер.

Улюкай согнал морщины на лбу:

— Из Одессы? Кочубчик?

— Ты его знаешь? — удивилась Сонька.

— Его все воры знают! Зачем он тебе?

— Нужно.

— Хочешь, я найду его?

— Сама найду, — тихо проговорила воровка. — Узнать бы, где он сейчас.

— Не в Одессе точно. Прячется где-то. Я знаю, воры питерские, московские и одесские поклялись достать его. И первым теперь достану я. Увидел тебя и достану!

Сонька положила ладонь на его руку, попросила:

— Не надо. Если ты мне друг, не надо. Я должна сама его увидеть.

Вор склонился к столу, чтобы заглянуть воровке в глаза.

— Так это правда, что ты влюбилась в этого… марвихера?

Она молчала.

— Правда. Сонька?

— С чего ты взял?

— Все газеты орали про твою любовь!

Женщина помолчала, потом тихо ответила:

— Правда.

— Вырви! Вырви эту заразу, Сонька!

— Не могу.

— Он загубит тебя!

— Знаю. И все равно не могу. Я подохну, если не увижу его. Узнай, где он. — Сонька коснулась руки приятеля, проникновенно сказала: — Попроси воров, чтоб не вели меня. Чтоб не вмешивались. Я сама разберусь с Кочубчиком. А потом объявлюсь.

Улюкай помолчал, тяжело вздохнул:

— Узнаю. Схожу на биржу, попробую узнать, где эта паскуда. Но только пеняй потом на себя, Сонька.

Состав едва полз по узкоколейке, подавал писклявые гудки слабый паровозик, вагон скрипел и дергался. В вагоне третьего класса пассажиров было раз, два и обчелся.

Была ночь, но Сонька не спала. Сидела у окна, смотрела на проносящиеся черные деревья и темные поселки. В вагоне было душно, надрывно кашлял мужик на соседней полке, вдали плакал ребенок. По проходу прошелся кондуктор с фонарем в руке, громко объявляя:

— Господа! Через тридцать минут Смоленск! Не забывайте свои вещи, господа!

Сонька в числе прочих прибывших в Смоленск осторожно спустилась по ступенькам на перрон, огляделась в поисках какого-нибудь транспорта. Увидела на привокзальной площади несколько бричек и направилась к ним. Извозчики в предвкушении заработка заголосили со всех сторон.

— Мадам, куда прикажете везти?

— Ко мне, мадам! Прокачу за милую душу!

— Лучшие рессоры в Смоленске, мадам! Прошу вас!

— Мадам, пожалуйте к самому молодому и симпатичному извозчику!

Сонька направилась не к самому симпатичному, а к тому, который предлагал прокатить «за милую душу». Уселась, сообщила пункт назначения:

— Едем в Вязьму.

— Куда-а? — удивился извозчик.

— В Вязьму, милок.

— Дорогое удовольствие, мадам!

— Не дороже, чем потерянное время.

— И то правда!

Парень ударил по лошадям.

День уже расплывался над густым лесом, по которому была проложена узкая, похожая на просеку дорога. Лошади тащили бричку неторопливо, колеса скрипели и безжалостно подскакивали на ямах, извозчик вел заинтересованный разговор с Сонькой.

— Так к кому все-таки направляетесь, сударыня?

— Тебе зачем?

— Интересно. Такая краля просто так в гости не ездит.

— А как ездит?

— Как? Либо по делу, либо к хахалю.

— Допустим, к хахалю.

Извозчик по привычке снова присвистнул.

— Это ж к которому? Я ведь сам из этих краев. Каждую собаку знаю в морду.

— Думаю, не каждую.

— Каждую! Называйте.

— К Вольфу Бромбергу.

— К кому? — оглянулся парень.

— Вольф Бромберг.

— Не, такого точно не знаю.

— Не знаешь, потому что новый он у вас?

— Не еврей, часом, из Одессы?

— Наверно, к нему.

Извозчик снова оглянулся.

— Так ведь он не Бром… Не Бромбур.

— А кто он теперь?

— Другое имя. Но тоже не наше. Кажись, Кочубей. Да, точно, Владимир Кочубей. — Он рассмеялся: — У нас его кличут — Владимир-Хочь-Убей!

Сонька усмехнулась.

— К Владимиру-Хочь-Убею как раз и еду.

Парень помолчал, крутнул головой.

— Богатый человек. Недавно приехал и уже скупил несколько деревень… — Он вдруг приостановил лошадей и почему-то шепотом спросил: — А не боитесь к нему ехать?

— Почему я должна бояться?

— Так ведь сказывают, что он из бывших воров. Будто донес на саму Соньку Золотую Ручку. За это ему будто полиция дала денег, теперь он здесь жирует.

— Не боюсь, — обаятельно улыбнулась ему Сонька. — Не знаешь, Кочубей один живет или с бабой?

— Один. Девок, правда, ему из Смоленска возят… Платных! А так живет один.

До парня вдруг что-то дошло, и он совсем тихо спросил:

— А может, вы тоже из этих, из воров?

Женщина рассмеялась.

— Нет, я не из воров. Я его жена.

Извозчик с облегчением рассмеялся.

— Я так и подумал. Уж больно вы симпатичная дамочка.

Наконец бричка подкатила к самой окраине Вязьмы. Строительство здесь Володя Кочубчик развернул славное. Дом планировалось построить трехэтажный, земли под будущее хозяйство было куплено не менее трех гектаров, причем вокруг стройки громоздились многовековые деревья, из которых со временем следовало образовать парк.

Работа по возведению особняка велась ударными темпами. Народу сюда было согнано предостаточно, грохот от молотков, топоров, пил стоял знатный, и найти здесь самого хозяина было делом сложным.

Сонька сидела в бричке, накрытой легким брезентовым верхом, ждала, когда вернется извозчик. Наконец он появился — шел, чему-то улыбаясь.

— Заполошный он какой-то. Все допытывался, кто к нему приехал. Как бы чего-то боится.

— Может, и боится.

— Интересовался, мужик или баба. Говорю, госпожа, притом ягодка! — Извозчик оглянулся, увидел направляющегося к ним Кочубчика и шепотом сообщил: — Идет… Мне исчезнуть?

— Недалеко.

Сонька отклонилась на спинку сиденья и ждала появления Володи. Он вначале заглянул под накидку, затем резко отбросил ее. От неожиданности остолбенел.

— Сонька?

За время, пока Сонька не видела Володьку, он потучнел, стал солиднее, неторопливее. В нем проявился хозяин. Он в полном недоумении смотрел на нежданную гостью.

— Ты откуда взялась?

Извозчик с интересом повернул к ним голову. Она счастливо улыбалась.

— Здравствуй, Володя.

— Чего явилась?

— Тебе здесь рассказать или, может, пригласишь в дом? — с улыбкой спросила воровка.

— Здесь! Говори, зачем приехала?

Сонька потянулась к нему, но он резко отбросил ее руку.

— Катись отседова!

Лицо женщины стало злым:

— Пригласи в дом, там поговорим.

— О чем?

— Услышишь. Пригласи в дом!

— Дом еще не достроен!

— Пригласи в недостроенный. — Сонька не сводила с него остервенелого взгляда. — Я тащилась сюда за тысячи верст не для того, чтобы получить пинка под зад!

Кочубчик беспомощно огляделся, увидел насмешливо-испуганное лицо извозчика и нехотя протянул воровке руку.

— Вылезай.

Она вышла из повозки, насильно взяла Володю под локоть и повела в сторону строящихся хором.

Кочубчик остановился посередине комнаты, в упор смотрел на гостью. Стены комнаты были уже отделаны, оконные рамы со стеклами придавали ей довольно жилой вид, а завезенная мебель позволяла здесь спать и обедать.

— Ну, говори!

Она огляделась, полуутвердительно заметила:

— Один живешь…

— Пока один. Что еще?

— Говорят, из города возишь девок?

— Обо мне многое говорят.

— Может, покормишь?

— Не до того. Рабочие ждут.

Сонька подошла к нему поближе, улыбнулась, снова попыталась обнять, и снова Кочубчик оттолкнул ее.

— Не надо этого! — Раздраженно поинтересовался: — Зачем явилась? Я тебя звал?

— Сама приехала. — Сонька по-прежнему нежно смотрела на него. — Я, Володя, беглая.

— Догадался. И на что, интересно, надеешься?

— На тебя.

Вор хохотнул, мотнул головой:

— Один раз ты уже понадеялась.

— Я помню, Володя… Дом строишь на какие деньги?

— А тебе-то что?

Лицо женщины вновь стало жестким:

— Сколько тебе заплатили за меня?

— Ты с этим приехала?

— Я приехала увидеть тебя, а ты гонишь меня, как собаку!

— А ты собака и есть! Беглая причем! Пошла, геть! — Кочубчик неожиданно схватил воровку за одежду, поволок к выходу. — Катись, паскуда, пока городовому не сообщил!

Сонька вырвалась из его рук, силой заставила остановиться.

— Володя… Послушай, Володя! Я по любви приехала! Жить не могу!.. Даже с каторги бежала из-за тебя! Чуть не подохла по пути! Пойми ты это, Володя!

— Не понимаю! — заорал он ей в лицо. — Потому что ты никто мне! И беги отсель, пока не поздно! Клянусь, возьму грех на душу и сообщу в полицию!

Воровка отступила на шаг, шепотом спросила:

— Неужели сообщишь?

— Вот те крест, ежели не сгинешь. — Кочубчик неожиданно перекрестился.

— И не жалко?

— Себя жалко.

— А крестишься почему? Выкрестом стал?

— Я теперь, Сонька, уважаемый везде человек. Помещик! И не смей мешать мне! Всякому, кто станет на дороге, сломаю хребет! А тебе в первую очередь.

Воровка помолчала, глядя себе под ноги, направилась было к выходу, затем вдруг схватила небольшой топор, вогнанный в бревно, и с криком ринулась на Кочубчика. Он успел увернуться, ловко выбил у нее топор и повалил на пол. Затем скрутил ее и поволок к двери. Со всей силы вытолкнул за порог и крикнул кому-то:

— Николай! Васька! Гоните эту падаль отсюда! Воровка она!

Двое дюжих рабочих немедленно подхватили ее и потащили к воротам. Несмотря на то, что женщина вырывалась и кусалась, довели до ограды, оставили ее здесь, сильно толкнув при этом. Сонька упала в грязь, на глазах пораженного извозчика медленно поднялась и побрела к бричке.

На обратном пути лошади бежали ходко. Извозчик, подпрыгивая на выбоинах, устало дремал на облучке, Сонька сидела под навесом нахохлившись, тяжело глядя на густой, налитый весенней зеленью лес.

Поезд подали к отправлению, к нему со всех сторон потянулись пассажиры.

Сонька покинула бричку, с торопливой оглядкой заспешила к составу. Нашла свой вагон, отдала проводнику билет, и в это время ее под руки взяли два крепких господина в штатском.

— Госпожа Софья Блювштейн?

Она было дернулась, но быстро оценила ситуацию и представилась со своей обаятельной улыбкой:

— Совершенно верно, господа. Софья Блювштейн.

Допрос вел пожилой сухой следователь. Он что-то отмечал в бумагах, время от времени бросая на задержанную любопытный взгляд. Наконец закончил писанину, со вздохом распрямился:

— Будем говорить начистоту или парить мозги?

Сонька улыбнулась.

— Начистоту.

— Фамилия?

— Софья Блювштейн.

— Она же Сура Шейндля Соломониак, госпожа Софья Сан-Донато и многое другое. А в итоге Сонька Золотая Ручка?

Воровка удивилась хорошей осведомленности следователя, с уважением склонила голову:

— Все верно.

— Как давно вы бежали с каторги?

— Не могу знать, господин следователь. У меня при себе не было ни календаря, ни часов.

— Цель побега?

— Увидеть дочек.

— Место их проживания?

— Санкт-Петербург.

— Что привело вас в Смоленск?

Сонька улыбнулась.

— Думаю, вы догадываетесь.

— Я обязан услышать ответ.

— Желала увидеть любимого человека.

— Он живет в Смоленске?

Воровка рассмеялась:

— Господин следователь, мы же договорились не парить мозги.

Тот понимающе усмехнулся, заглянул в бумаги.

— Откуда вам стало известно, что господин Владимир Кочубей, он же Володя Кочубчик, проживает в Смоленской губернии?

— Он — вор, А воровской след зимой не замерзает, весной не тает.

— Господин Кочубей доложил, что вы пытались его убить.

— Пыталась. Но не убила. Жаль.

Следователь помолчал в задумчивости, поднял на воровку усталые, сострадающие глаза.

— Вам, госпожа Блювштейн, грозит пожизненная каторга. И не где-нибудь, а на Сахалине. Оттуда вы не сможете сбежать ни к дочерям, ни к любимому.

— Почему?

— Сахалин. Туда можно добраться только морем. Полгода — морем. Пароходом!.. А оттуда дороги нет. Только в ящик и к Господу Богу.

Сонька пожала плечами.

— Вам сколько лет, господин следователь?

— Пятьдесят один. А в чем дело?

— В том, что люди в таком возрасте могут ошибаться. Я, господин следователь, бессмертна. И вы убедитесь в этом.

Карцер был узкий, холодный, сырой. Время от времени по полу пробегали крысы, с потолка капала вода, по стенам ползали мокрицы. Свет падал лишь от крохотного зарешеченного окошка, за которым была тишина и лишь гулко отзывались медленные шаги надзирателя.

Сонька не спала. Услышала, как возле ее двери надзиратель остановился, заглянул в оконце.

— Тоже не спится? — бросила Сонька.

Тот не ответил, шаги неспешно удалились.

Воровка подошла к двери, прислушалась. Вскоре шаги вновь стали приближаться, в окошке появился подбородок молодого мужского лица, Сонька позвала:

— Как вас зовут?

— Не положено, — ответил молодой ломающийся голос, и шаги опять затопали дальше.

Сонька тяжело вздохнула, вернулась к каменному лежаку, на который было брошено грязное рядно. В это время в окошке снова возник подбородок надзирателя.

— Почему не спите? Скоро побудка.

— Кровать неподходящая, — засмеялась Сонька и спросила: — Как тебя зовут?

— Вам зачем?

— Скучно. Одиноко. Знаешь, каково сидеть в сырой камере? Хочется поговорить.

— Ну, Василий.

— Тебе сколько лет, Василий?

— Двадцать один.

— Молодой. Из местных?

— Коренной из Смоленска.

— Давно служишь в остроге?

— Как год уже… — Василий замолчал, затем быстро сообщил: — Проверка! Старший караула! — И зашагал прочь от камеры.

Соньке было слышно, как о чем-то переговаривались встретившиеся надзиратели, затем дверца ее окошка приоткрылась, и мрачный голос спросил:

— Госпожа Софья Блювштейн?

— Я.

— В семь утра быть готовой к следователю.

— Я всегда готова.

Надзиратели ушли, воровка улеглась на лежак, попыталась уснуть. В это время дверца окошка приоткрылась, и все тот же молодой голос позвал:

— Госпожа Блювштейн?

Сонька поднялась, подошла к окошку.

— Ступай отсюда, Василий. Накажут.

— Я мигом!.. А вы правда та самая Сонька Золотая Ручка?

— Тебе зачем?

— Вся тюрьма о вас говорит.

Сонька рассмеялась грудным интригующим голосом:

— Ты, мальчик, держись лучше подальше от меня. Это к добру не приведет.

— А я уже не мальчик, — обиделся надзиратель.

— Не мальчик, но и не мужчина еще. Иди себе, а то, не дай бог, начальство увидит.

Воровка вернулась на место, слышала, как Василий некоторое время потоптался возле камеры и зашагал прочь. Сонька усмехнулась.

Следователь был все тот же и вел допрос в своей неторопливой и чуть ли не проникновенной манере.

— В поселке Иман вами был совершен поджог барака, в котором располагался комендант поселка.

— Мной? С чего вы взяли, господин следователь?

— Тому есть свидетельские показания. Вам известно имя Мирра Грильштейн?

— Известно. Она проходила по моему делу.

— Мирра Грильштейн бежала вместе с вами.

— Мне это неизвестно.

— Известно нам. Именно от данной узницы мы знаем, что барак подожгли именно вы, готовя свой побег и побег сообщницы. Во время пожара сгорел комендант поселка Михаил Игнатьевич, больше известный как Игнатьич.

— Я не желала его смерти.

— Значит, барак все-таки подожгли вы?

— Если я не желаю кому-то смерти, то это вовсе не значит, что я должна его убить. — Сонька помолчала, тихо спросила: — А что с Миррой?

— С Миррой? — переспросил следователь. — Вашу товарку обнаружили замерзшей в ста верстах от поселка.

— Как же она могла вам сказать, что это я подожгла барак, если вы нашли ее замерзшей? — после паузы удивилась Сонька.

— Сказала не она, сказали другие женщины. Как оказалось, она готовила их к побегу, сообщив о вашем намерении сделать пожар.

Сонька снова помолчала, потом едва слышно проговорила:

— Жаль… Жаль Мирру. Она была настоящим товарищем.

Сонька на этот раз не спала сознательно. Мерила шагами узкий карцер, ожидая появления своего надзирателя. И он возник.

Приоткрыл дверцу окошка, негромко поздоровался:

— Здравствуйте. Не спите?

Сонька подошла к нему.

— Жду вас.

— Правда? Зачем?

— Мне уже без вас скучно.

— Мне тоже, — признался Василий. — С вами интересно говорить. Вас опять допрашивали?

— Я привыкла.

— Говорят, вас сошлют на самый Сахалин.

— Говорят… — Сонька вздохнула. — А на Сахалине — смерть.

— Это правда, — согласился надзиратель и добавил: — Мне вас жалко.

Сонька просунула руку в окошко, нащупала его ладонь.

— Благодарю.

Оба какое-то время молчали.

— Я бы очень хотел вам помочь, — тихо сказал Василий.

Сонька засмеялась:

— Ты с ума сошел. Как?

— Пока не знаю.

— Не делай этого, — попросила воровка. — Тебя осудят и сошлют.

— Знаю. И все равно мне жалко вас. — Он протянул руку, крепко сжал ее ладонь. — Я видел вас на прогулке, и вы мне очень понравились.

Сонька не выпускала его ладонь.

— Я старая для тебя.

— Нет… Нет! Вы самая лучшая!.. Что я могу для вас сделать?

— Ничего.

— Но я хочу!

— Приходи ко мне каждую ночь, и мне этого будет достаточно.

— Правда?

— Клянусь.

— Я обязательно буду приходить. Я каждую минуту думаю о вас.

Сонька в числе других женщин-заключенных ходила по кругу прогулочной площадки, время от времени бросая взгляд на надзирателей, стоявших на верхней стене с ружьями. Глазами она выискивала своего надзирателя.

И вдруг увидела его. Скорее даже не увидела, а почувствовала. Он стоял на стене крайний и не сводил с нее глаз. В глазах были страсть, обожание, почти непреодолимое желание прыгнуть вниз и оказаться рядом с заключенной.

Воровка едва заметно улыбнулась ему и подняла два пальца. Он заметил это.

Василий просунул руку в окошко карцера, он держал ладонь Соньки крепко, страстно.

— Завтра вас отправят по этапу, — шептал он. — И я больше не увижу вас.

— Значит, не судьба.

— Судьба. Это судьба, — бормотал надзиратель. — Я придумал: мы сбежим отсюда.

Сонька тихо рассмеялась:

— Сумасшедший… Мой сумасшедший мальчик. Это невозможно.

— Возможно. Я все продумал: — Он просунул лицо поближе к Соньке, прошептал: — Ближе к утру конвоиры хотят спать. Я сказал, что покараулю за них, я уже договорился с ними об этом. И мы сбежим.

— Вася, послушай меня, Вася… Это так не делается. Чтобы бежать, надо готовиться.

— Некогда готовиться! — почти истерично зашептал надзиратель. — Сказал же, завтра вас увезут! По этапу! И тогда я ничего не сделаю!.. — Он прислушался к дальним шагам, убрал руку. — Ждите. Когда нужно, я постучу.

Соньке уже начало казаться, что надзиратель передумал. Но вот Василий осторожно просунул ключ в замок камеры, тихонько приоткрыл дверь и махнул узнице:

— Сюда.

Сонька послушно покинула камеру и залюбовалась надзирателем, высоким, статным, большеглазым. Он взял ее за руку, повел за собой, ступая на носки и прижимаясь к стенкам. Воровка во всем следовала ему. Они миновали длинный железный коридор, стали медленно спускаться по лестнице. Ни в коридорах, ни на лестницах не было ни души, в камерах также стояла тишина, и лишь едва слышные шаги беглецов нарушали привычный тюремный покой.

Надзиратель и Сонька спустились еще на один пролет, и тут кто-то окликнул их.

— Стоять! Кто там?

Василий прижал женщину к стене, сам выступил вперед.

— Чего орешь? — спросил строго. — Это я, Василий Михайлов!

— А чего бродишь?

— Все спят, потому кто-то один должен бродить.

— Ну, смотри… А то я бог знает чего подумал.

— А ты не думай, а спи.

Человек наверху ушел. Василий вернулся к Соньке, по-свойски улыбнулся ей, и они отправились дальше.

Наконец беглецы вышли из коридоров тюрьмы и оказались перед караульным помещением, за которым была свобода.

Василий придержал Соньку, соображая, что делать, затем тихонько велел:

— Жди здесь.

Он решительно пересек небольшой дворик. Караульный увидел его, покинул караулку и предупредительно вышел навстречу.

— Чего надо?

— В двадцать девятой опять бузят, — ответил Василий.

— Ну, так разбуди караул.

— Разбудил, все без толку. Надо звать подмогу.

Они вернулись в караулку, дежурный снял со стены телефонную трубку, и в это время Василий сильно ударил его по голове прикладом лежащего рядом ружья. Караульный рухнул на землю, надзиратель тут же махнул Соньке, и она опрометью бросилась к нему.

Они бежали по ночному лесу не останавливаясь, не разбирая дороги, не отпуская рук друг друга. Изредка надзиратель счастливо оглядывался на слегка уставшую Соньку и почему-то шепотом упрашивал:

— Совсем немного осталось. Надо подальше убежать. Прошу тебя, потерпи!..

Неожиданно лес закончился, перед беглецами открылся бесконечный, окутанный предрассветным туманом луг. Посреди луга стоял большой стог свежескошенного сена. Беглецы бросились к нему.

Это был высший момент любви и счастья. Они купались в стогу, задыхаясь от запаха сена, запаха друг друга. Василий целовал Соньку, она отвечала тем же, обвивала его руками, умирала и воскрешалась, чтобы вновь обнять молодое сильное тело, погрузиться в страсть и никому не отдавать короткое счастье, подаренное судьбой, случаем.

Надзиратель проснулся оттого, что солнце светило прямо в глаза и над головой весело распевали птицы. Он осмотрелся — подруги нигде не было видно. Василий поднялся, выбрался из сена, спустился вниз, на землю, но и здесь Соньки не было. Он обошел стог со всех сторон, в некотором недоумении протер лицо — воровка исчезла.

И вдруг он услышал собачий лай. Василий не сразу сориентировался, гуда бежать, и бросился было в противоположную сторону от той, откуда они с Сонькой прибежали, но увидел несущихся навстречу собак, натасканную на погоню свору.

Пассажирский поезд Киев-Москва подходил к крытому перрону медленно и чуть ли не торжественно. Навстречу составу спешили встречающие, носильщики в белых фартуках, гостиничные и квартирные зазывалы.

Сонька вышла из вагона в числе прочих пассажиров. Никто ее не встречал, в руках она держала маленький аккуратный ридикюльчик. Сонька покинула перрон и направилась на привокзальную площадь. Пару раз оглянулась, но не заметила, что ее «ведет» невысокий плотный господин в котелке, беззаботно размахивающий тростью.

Ювелирный магазин Хлебникова по-прежнему красовался на Петровке. За время отсутствия Соньки в магазине мало что изменилось. Разве что увеличился ассортимент украшений да охранники были помоложе и повнимательнее к посетителям.

При входе звякнул колокольчик, навстречу Соньке немедленно вышел лощеный юноша-продавец, галантно поклонился:

— К вашим услугам, мадам.

Воровка молча с улыбкой кивнула, подошла к стеклянным прилавкам, начала исследовать ассортимент. Одета она была в длинное светлое платье, на лицо падала вуаль.

На прилавках было все, и причем отменного качества, — броши, заколки, перстни, ожерелья, кулоны, запонки, зажимы, кольца, просто бриллиантовые россыпи.

Продавец находился рядом, не сводя глаз с покупательницы, следя за ее жестами и перемещениями. Наконец Сонька остановила свой выбор на изысканном ожерелье:

— Покажите.

Продавец отомкнул замочек прилавка, вынул оттуда желаемое украшение и тут же замкнул прилавок.

Воровка со знанием дела стала изучать изделие, довольно кивнула:

— Меня устраивает. Но к нему я бы хотела кое-что подобрать.

— Что желаете? — Продавец был сама галантность.

— Вначале этот перстень.

Перстень через пару секунд лежал перед покупательницей. Она с тем же пониманием рассмотрела его, кивнула:

— Я возьму. А еще попрошу вот эту брошь.

— Простите, мадам, набирается серьезная сумма.

Она снисходительно улыбнулась:

— Не берите на себя чужие заботы, молодой человек.

— Простите.

Брошь чрезвычайно понравилась даме, она мечтательно приложила ее к груди, решительно ткнула пальчиком еще в одно изделие.

— И наконец — колечко.

— Но, госпожа, я бы желал знать вашу кредитоспособность, — мягко заметил продавец.

Лицо покупательницы стало жестким.

— Вы служите в магазине господина Хлебникова или на развале Хитрова рынка? — И она распорядилась: — Попросите сюда хозяина!

— Господина Хлебникова? — Продавец побледнел. — Но это невозможно.

— Когда приходит состоятельная дама, обслуживать ее обязан сам хозяин, а не какой-то халдей!

— Простите…

Совершенно растерянный продавец покинул магазин, кивнув при этом охраннику, чтобы тот следил за происходящим в магазине. Охранник уставился на воровку прямым внимательным взглядом. Выбранные украшения продолжали лежать перед Сонькой.

— Велите принести мне кофию! — приказала она охраннику.

— Осмелюсь сказать мадам, но мое место здесь, — промямлил тот.

— Ваше место завтра будет на улице! — взорвалась она. — Сейчас же принесите мне кофий!

Охранник какое-то время неуверенно потоптался на месте и все-таки поспешил выполнить приказ взбалмошной клиентки. Сонька не спеша взяла колечко, сунула его в узкий карман своего длинного платья и стала ждать хозяина.

Господин Хлебников с заготовленной улыбкой вышел из двери служебного помещения, быстро направился к покупательнице.

— Прошу прощения, мадам! Что случилось?

— У вас ужасные служащие! — тихо заявила она.

— В чем они провинились?

Сонька помолчала, глядя на хозяина магазина, не спеша подняла вуаль с лица.

— Они не дают мне возможности украсть.

Хлебников немедленно узнал воровку, ахнул:

— Сонька?

— Баронесса Софья Буксгевден, — рассмеялась воровка.

— Как? Какими путями? — Хозяин магазина все не мог прийти в себя. — Вас же сослали?!

— Ссылка на время прервана.

— Вы желали что-нибудь приобрести?

Вопрос господина Хлебникова совсем развеселил Соньку.

— Я желала что-нибудь украсть.

— Не удалось?

— К сожалению, нет.

Хлебников приказал ничего не понимающему продавцу:

— Верни изделия на место.

Тот начал собирать украшения, растерянно обратился к хозяину:

— Здесь не хватает кольца. Госпожа также выбрала его.

Хлебников внимательно посмотрел в глаза Соньке:

— Вы?

Она с улыбкой отрицательно повела головой.

— Как вы можете? Конечно не я.

— Положи изделия на место и не задавай ненужных вопросов, — велел продавцу хозяин, почти душевно спросил: — Вы что-то хотели от меня?

— Ничего. — Сонька продолжала улыбаться. — Кроме одного. Помните, на суде вы пожалели, что больше не встретимся? Но вот встретились же. Пути Господни неисповедимы.

Сонька мило раскланялась с хозяином магазина, набросила на лицо вуаль и беззаботно покинула помещение.

Охранник открыл перед дамой дверь, она бегло огляделась, направилась к поджидающему ее маленькому фаэтону.

В этот момент из соседних парадных почти одновременно вышли два господина в светлых костюмах, быстро двинулись вдогонку:

— Мадам Сонька… Полиция!

Было безумно жарко. На набережной Карантинного мола собралась едва ли не тысячная толпа. Все ждали, когда арестантов поведут на корабль. Привычные к южной жаре одесситы расположились по всей набережной, прикрываясь от солнца кто зонтом, кто газетой. В руках некоторых были морские бинокли. Они наставляли их то на Карантинную площадь, то на людей на палубе, то на надзирателей. Все хотели хотя бы издали взглянуть на знаменитую Соньку Золотую Ручку.

Корабль «Ярославль» являлся плавучей тюрьмой. Он представлял собой громоздкое сооружение, на двух палубах которого пугающе покоились большие клетки для узников. На верхней палубе был оборудован специальный уголок для официальных лиц города, которые также пожелали узреть знаменитую воровку. И теперь в креслах под зонтами от солнца сидели самые важные персоны города — градоначальник с супругой, его первый заместитель, главный полицейский и еще несколько крупных чиновников.

Вдоль лестницы, ведущей к кораблю, плотной шеренгой стояли полицейские. За их широкими спинами нервничали газетные репортеры и фотографы.

Несчастных пока еще не привезли, поэтому толпа выжидающе бурлила, нетерпеливо поглядывая на выжженную солнцем площадь, где вот-вот должны были появиться повозки с заключенными.

Наконец кто-то крикнул:

— Везут!

Действительно, на площадь один за другим выкатились около двух десятков экипажей в сопровождении конной полиции, и из емких арестантских повозок стали выгружать прибывших, как мужчин, так и женщин. Заключенных прибыло не менее двухсот человек.

Люди в толпе громко переговаривались, тянули шеи, желая различить наконец ту самую Соньку в числе прочих узниц.

— Вон она! — раздавались с разных сторон возгласы. — Черненькая! В платочке!

— Да не в платочке, идиот! Она платочка никогда не носила! Видишь, высокая, статная!

Сонька находилась в самой толчее направляющихся к «Ярославлю», и никакого желания выделяться из толпы у нее не было. Одета она была в то самое платье, в котором ее задержали возле магазина Хлебникова. Платье пообтрепалось от стирки без хорошего мыла, подсело, но тем не менее на сильно похудевшей Сонькиной фигуре казалось великоватым.

Сонька услышала, как одна из женщин-узниц заметила:

— Ради чего это такая толпа собралась?

— Наверно, родственники, — предположила вторая.

— Не родственники, — отозвалась третья. — Говорят, меж нами есть Сонька Золотая Ручка! Хотят на нее поглазеть.

— А какая она из себя?

— А кто разберет? Слыхала, сзади где-то… Нафуфыренная пани.

Сонька усмехнулась, чуть не упала, оступившись на лестнице, и стала тяжело подниматься.

А толпа сходила с ума от того, что не могла понять, какая же из арестанток Сонька. Кто-то заорал безумным голосом:

— Сонька! Помаши! Хотим видеть тебя! Сонька, подними руки!

Народ тут же подхватил призыв мужика, и собравшиеся принялись громко скандировать:

— Сонька! Сонька!

Трап был длинный и раскачивался от шагов арестантов. Подниматься Соньке было тяжело, время от времени приходилось останавливаться, чтобы передохнуть, а сзади напирали подгоняемые конвоирами другие узники. До ее слуха доносился отчаянный вопль толпы:

— Сонька! Покажись! Сонька! Покажись!

За спинами полицейских бегали фотографы и репортеры:

— Сонька! Сонька!

Сонька остановилась, мгновение подумала и вдруг высоко подняла обе руки. Толпа не сразу среагировала на этот жест, а когда увидела тоненькую худую женщину с поднятыми руками, взревела.

Полиция отталкивала рвущихся к трапу репортеров, фотографы пытались поймать лицо знаменитой воровки, орали:

— Оглянись! Сонька, оглянись!

Сонька продолжала подниматься по трапу и рук больше не опускала. Толпа на моле безумствовала.

Верхняя палуба корабля предназначалась для женщин.

Конвоиры стали быстро расталкивать узниц по клеткам, матерясь и скользя по надраенной палубе. Соньку в числе прочих также направили в подобную клетку, но тут к ней пробрался полицейский чин, вытащил из толчеи.

— Сонька?

Она вопросительно смотрела на него.

— Ступай за мной, с тобой желают поговорить господин градоначальник.

Воровка послушно двинулась за ним.