Кэб со стуком остановился около ярко освещенного дома Мастерсонов на Кенсингтон-сквер. Из экипажа вышел высокий, болезненно худой молодой человек, заплатил кэбмену и зашагал к дому, прикрыв половину лица шарфом от удушливого тумана.

Гулкий кашель возвестил о появлении Шригли Браерса, когда он вошел в отделанную плюшем гостиную. Он поздоровался с крупнотелой экспансивной хозяйкой со сдерживаемой раздражительностью инвалида с детства и взял предложенный ему бокал хереса, кивком головы приветствуя нескольких знакомых в другом конце комнаты.

Генерал Мастерсон засеменил ему навстречу, более чем когда-либо напоминая испуганного кролика в сильно тяготившей его роли хозяина. Миссис Мастерсон была хорошо известна своими скучными зваными обедами.

— Шригли, старик, очень мило с твоей стороны, что ты пришел! Позволь представить тебе Синтию Хардинг, дочь Лестера Хардинга, которого ты хорошо знаешь.

— Потом, Мастерсон.

Вырвавшийся из измученных легких Шригли кашель сотряс его щуплое тело, и он отвернулся, прикрыв рот платком, столь же белым, как его лицо. Он уже видел эту особу, крепкую деревенскую девушку с пышными волосами, словно впервые выехавшую в свет; теперь он посмотрел на нее усталыми глазами, в которых светилась похоть импотента.

Гул светской беседы нарастал по мере прибытия все новых гостей. «Общество не впечатляющее», — подумал Шригли, угрюмо потягивая вино из бокала. Все же это было лучше, чем обедать в клубе в полном одиночестве или сидя в своей мастерской, кусать локти из-за неосуществленных замыслов.

— Как дела, мой дорогой друг? — Оскар Уайльд положил свою полную руку на костлявое плечо Шригли. — Я видел одну из твоих вещей вчера на выставке. Великолепно, мой мальчик, великолепно.

Шригли мгновенно просиял. С Уайльдом вечер обещал быть не столь скучным, как он боялся. Кроме того, комплимент польстил его самолюбию. Будучи чрезмерно чувствительным к любой критике, он уважал мнение эстета.

— Спасибо, Оскар. Ваш вкус, как всегда, безупречен.

Добродушно улыбаясь в ответ на скрытый укол, Уайльд подтолкнул своего собеседника вперед.

— Могу ли представить вам Робина Смит-Харли из Оксфорда? А это Шригли Браерс, скульптор, чья слава умножается вместе с его творениями.

— Очень приятно, — фатоватый, статный молодой человек слабо пожал руку Шригли и задал из вежливости несколько вопросов о его работе.

Шригли был рад, когда всех пригласили к столу.

Как обычно, Уайльд приковывал внимание присутствующих занимательными разговорами, Шригли слушал его с удовольствием, вертя в руках столовый прибор и время от времени мучительно кашляя.

Мисс Хардинг сочувственно нагнулась над столом в его сторону.

— Этот лондонский туман и у меня вызывает кашель, — объявила она, явно находясь в счастливом неведении о том, что Шригли давно болел туберкулезом.

— Но мне кажется, он ужасно романтичен, как вы полагаете?

— Этот клубящийся туман, он такой., такой…

— Банальный? — подсказал Оскар.

— Ах, что вы, мистер Уайльд!

Шригли усмехнулся и отодвинул тарелку.

— Мне советуют поехать в Сорренто, чтобы сменить климат.

Со стороны Робина Смит-Харли послышался протестующий пискливый возглас.

— Нет, нет, вам нельзя ехать в Сорренто. — Он нетерпеливо наклонился вперед, лицо его горело от вина. — Там вы можете встретить мою тетку, ужасную миссис Пембертон. Вы уже знакомы с ней, Оскар, она просто отвратительна. Она каждый раз говорит, что у меня слишком маленький подбородок.

— Может быть, вы позаимствуете один у нее?

Свет ярко играл на хрустале и серебре; вино согрело Шригли. Оскар начал читать мягким голосом один из своих рассказов. Эту историю Шригли уже слышал, поэтому он откинулся на спинку кресла, убаюкиваемый гармоничным интерьером и глубоким ласковым голосом. Измученный болезнью, он задремал, и его осунувшееся лицо было таким же бледным, как гардения у него в петлице.

Никто не придал значения тому, что гость заснул в своем кресле; даже простодушная Синтия Хардинг почувствовала, что скульптору осталось жить недолго. Обед закончился, и мужчины в одиночестве принялись за бренди и сигары, разговаривая вполголоса. Они не будили его, пока не настало время присоединиться к дамам в гостиной.

— А следующей зимой я собираюсь немного полазить по Швейцарским Альпам. Чертовски забавно, доложу я вам, — серьезный разговор на спортивные темы составлял одну из радостей жизни Кристофера Хардинга.

Шригли качнул головой и безразлично посмотрел вокруг себя, ища предлог, чтобы, отделаться от него. В другом конце комнаты стояла странная молодая женщина и в упор глядела на него. Ее неотрывный бесстрастный взгляд нервировал его.

— Кто это там, у камина? — перебил он.

— Что?.. А, это Амелия Кроторн. Разве вы ее не заметили за столом? Весьма странная особа. Увлекается древними религиями и устраивает спиритические сеансы или что-то в этом роде. — Хардинг пожал плечами. — Довольно отвратительные, насколько мне известно. Ума не приложу, почему она здесь. Я не рассказывал вам о скачках, где я..

— Я бы хотел с ней познакомиться, — Шригли резко поднялся. — Не будете ли вы так добры представить меня?

Было ли это просто желание избавиться от скуки или неотразимый темный взгляд Амелии Кроторн потянул его в другой конец комнаты. Шригли так и не понял.

Она стояла в стороне от людей, крепко сложенная женщина лет тридцати-сорока, в зеленом платье с глубоким вырезом, подчеркивавшем ее широкие плечи. У нее были грубые черты лица и некрасивая кожа, но узкие глаза в морщинках, неотрывно глядевшие на скульптора, были обворожительны. И хотя она не была похожа на аристократку, алмазы, блестевшие у нее на пальцах и запястьях, говорили о значительном состоянии.

Остаток вечера прошел как сон. Потом он смог вспомнить лишь немногое из их беседы, кроме ощущения, что он знает Амелию Кроторн много лет, и договоренности о визите к ней на следующий день.

Гости разъезжались. После ярко освещенного натопленного дома Шригли очутился в пронизывающем холодом тумане. Несмотря на это, он не стал брать кэб, а предпочел идти по морозу пешком до своей студии в Челси. Не чувствуя охватывающей его холодной сырости, он вспоминал слова женщины, сказанные на прощание.

— Смерть можно победить, мистер Браерс. Если вы сделаете выбор, то будете жить.

Загадочные слова, зловещая манера говорить бросили его в дрожь, когда он вспомнил об этом. Но что-то еще сделало его походку более легкой и сняло камень с сердца; это «что-то» было подобно лучу надежды.

Следы тумана рассеялись, когда на другой день Шригли Браерс вышел из своей студии и направился к дому миссис Кроторн.

Бодрящее декабрьское утро было свежо от легкого морозца, и он опять решил не нанимать кэб, а пройти пешком хотя бы часть пути до ее дома в Белгравии Он сознавал, что это неразумно, что он переоценивает свои ограниченные силы и их может не хватить до конца дня; но у него было жгучее желание потратить всю энергию, которой он обладал. Прошедшая ночь была тяжелой. Он почти не сомкнул глаз, покрывая носовые платки малиновыми пятнами, когда кашлял, и мучительно ожидая утра.

Его время было на исходе. По иронии судьбы, он умрет в самом расцвете своего таланта художника. Зайдя в Кенсингтонские сады, он стоял среди голых деревьев, сквозь кроны которых бледное солнце пробивалось на белесую траву, и думал, что отдаст весь свой талант до последней капли в обмен на еще несколько лет жизни.

Когда он подошел к дому Амелии Кроторн, силы его были на исходе. Его провели в гостиную, со вкусом меблированную, но занавешенную темными и тяжелыми зелеными бархатными шторами. На стене висел в рамке шаловливый рисунок Бердсли, а на столе из красного дерева, к удивлению Шригли, стояла его собственная скульптура.

— Я ждала вас, мистер Браерс.

Он встал, чтобы поприветствовать хозяйку, выглядевшую старше в бледном дневном свете. Она опять была одета в зеленое и опять привнесла с собой в комнату легкое ощущение нереальности происходящего. Шригли приписал это ее глазам, обладавшим гипнотическим воздействием, когда они в упор смотрели на него. Они были карими и пустыми, а голос — монотонным.

Шригли стало неуютно, он заерзал в кресле и ослабил узел галстука. Внезапно он ощутил, что держит руку женщины, украшенную драгоценностями.

— Верования древних, — говорила Амелия Кроторн, — намного сильнее наших… христианские праздники основаны на языческих ритуалах… например, жертвоприношения… разве вы не присоединитесь к нам?

Шригли отрывисто засмеялся.

— Я не хочу обижать ваших религиозных чувств, мадам, но, хоть и не притворяюсь убежденным атеистом, все же не могу сказать, что когда-либо обретал утешение в религии.

К его удивлению, женщина ласково улыбнулась.

— Вы обретете утешение в нашей религии. Мы можем предложить вам жизнь.

— Загробная жизнь, куда я попаду в любом случае, — оборвал он. — Это ясно всем, как я сам не догадался? Я ценю вашу заботу, но…

— Нет, нет, мистер Браерс, вы меня неправильно поняли. Я имею в виду вашу нынешнюю жизнь и ее материальные блага. Моя религия сделала меня богатой, а ведь я родилась без единого пенни в кармане. Моя религия может излечить ваше тело и вдохновить на еще более великие произведения. Только дайте клятву верности нашему Князю, и мир со всеми своими богатствами упадет к вашим ногам…

— Ничто за ничто, — пошутил Шригли. — Что вы хотите взамен?

— Вашу душу.

В гнетущей атмосфере комнаты воцарилась абсолютная тишина.

Шригли уставился на нее, и вид наклонившейся в его сторону женщины с неистово сверкающими узкими темными глазами, приготовившейся схватить его за руку, внезапно показался ему нелепым.

Она, несомненно, была сумасшедшей. Шригли резко поднялся, чтобы уйти. Возможно, поняв, что зашла слишком далеко и слишком быстро, Амелия Кроторн попробовала слегка засмеяться.

— В конце концов, что говорит ваш друг мистер Уайльд? «Что выигрывает человек, если он обретает собственную душу, но теряет весь мир?» И Обри Бердсли чувствует альтернативу нашей морализаторской культуре. Ведь ваш любимый поэт — Бодлер, разве не так?

Шригли молчал, озадаченный своей неспособностью найти аргумент, чтобы противопоставить его той чепухе, которую несла женщина.

— Эти люди только играют с тем, что мир именует «грехом», — с трудом выговорил он. — Это часть их эстетической теории. Они ищут новых свобод и новых идеалов.

— Древних, анархических свобод, греческих идеалов? — лукаво произнесла Амелия Кроторн. — Ну так «поиграйте» с нами, мистер Браерс. Приходите ко мне сегодня вечером. Мы проводим церемонию, которая будет вам небезынтересна. Посмотрите, что я и мои друзья можем предложить вам!

Она пригнулась в его сторону, с вожделением глядя на него.

Шригли с отвращением отпрянул назад, резко повернулся и ушел, преследуемый жестоким хохотом женщины и словами, сказанными вдогонку:

— Приходите опять сегодня вечером! Вы все равно скоро умрете, вам нечего терять.

Он выбежал на улицу и остановил кэб. По дороге домой его преследовала аура таинственной Амелии Кроторн и воспоминание о мальчишески-озорном эстампе Бердсли, изображавшем худого обнаженного молодого гермафродита, ведомого в темный тернистый лес хитро улыбающимся сатиром. Он встряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но оно не проходило.

В своей мастерской Шригли попробовал продолжить работу над статуей матери с двумя маленькими детьми. Она должна была стать его шедевром, возможно, его последней скульптурой. Оставалось закончить только руки и лица группы, и он принялся за работу с бессильным отчаянием, зная, что у него не было сил, чтобы завершить ее в течение дня. Он повернулся к статуе коня, вылепленной из глины на металлическом каркасе, но даже эта работа была выше его сил.

Бросившись на кушетку в углу мастерской, он проклинал судьбу, столь щедро одарившую его, а теперь, когда у него в мозгу плясали тысячи произведений, безжалостно лишавшей его возможностей их воплощения. А что Амелия Кроторн? Стоит ли ему хвататься за соломинку, которую она предлагает?

Он испытывал к этой женщине странное суеверное чувство. Променять свою душу на тело… но он не верил, что у него есть душа. Конечно, все это чепуха, если только она, на самом деле, не обладала колдовскими способностями. Но каким образом? Боль в груди неожиданно усилилась, и инвалид на кушетке забылся в тяжелой дреме, мучимый приступами кашля и содрогающийся от чудовищных видений.

В девять часов вечера Шригли опять появился в гостиной Амелии Кроторн. Он нервно вертел в руках перчатки, стараясь взять себя в руки. Может быть, сумасшедшая женщина была связана с какой-то религиозно-целительской сектой? Если это так, как она сказала, ему нечего терять. Умирающему остается надеяться только на чудо.

Если там будет что-то дурное, он всегда сможет уйти. Вечер может представлять какой-то интерес, в качестве послеобеденной истории для рассказов друзьям.

— Мы опаздываем, мистер Браерс, — «приветствовала» его Амелия Кроторн.

Она избегала смотреть ему в глаза, манеры ее были бесцеремонными.

— Пойдемте со мной.

На улице она наняла кэб, прошептав вознице адрес. Шригли спросил, куда они направляются, но она только нахмурилась и отрицательно покачала головой, упорно храня молчание до тех пор, пока экипаж со скрежетом не остановился и они не вышли наружу.

Шригли давно потерял ориентацию. Теперь они находились в убогой низменной местности, как ему показалось, в Уайтчепле.

Амелия Кроторн расплатилась с кэбменом и быстро зашагала по грязной узкой дороге, так что Шригли еле поспевал за ней.

Одетый в лохмотья пьяница шел им навстречу, пошатываясь и бормоча при этом непристойности. Чтобы не столкнуться, им пришлось отступить в грязную, заваленную мусором водосточную канаву, после чего они продолжили свой путь в глубь запущенного района по кривым, плохо освещенным улицам, чем дальше, тем больше смердящим бедностью и разрушением.

— Здравствуй, дорогой, — из тени выступила изможденная старуха и положила свою испачканную ладонь на его плечо. Шригли на секунду застыл в ужасе, когда желтый свет уличного фонаря выхватил из темноты сморщенное, истощенное лицо, словно пришедшее из голодного кошмара. Нетерпеливое восклицание Амелии Кроторн вывело его из этого состояния, он оттолкнул женщину в сторону и поспешил за своей спутницей, стараясь не слышать грязных неразборчивых проклятий старухи.

Улицы становились все темнее, а холод все сильнее, по мере того как они углублялись в самое сердце трущоб. Шригли напряженно дышал, чувствуя боль в груди, и горько сожалел о том, что решился связаться с Амелией Кроторн. Но он следовал за ней, как нитка за иголкой, понимая, что сам никогда не найдет обратной дороги.

— Мы почти пришли, — отрывисто сказала она.

Неожиданно в нескольких ярдах перед ними из двери паба вывалились двое дерущихся людей. Свет из бара упал на улицу, когда в дверях появились их буйные собутыльники, подбадривавшие драчунов грубыми пьяными выкриками. Те дрались без слов, злобно катаясь по канаве, как пара бультерьеров, в то время как девушка — причина ссоры — то всхлипывала, то начинала кричать. Амелия Кроторн остановилась и скользнула в тень, пока потасовка не закончилась.

Когда окровавленные противники и их дружки наконец разошлись, она безмолвно двинулась дальше, завернув за угол на узкую вымощенную булыжником улицу. По ней слонялись без дела с полдюжины крепких парней угрожающей наружности, которые, едва завидев прохожих, насмешливо засвистели и бросились к ним. У одного из хулиганов в руке был нож. Шригли чуть было совсем не потерял самообладание.

Напрягшись и дрожа от страха, он попытался загородить Амелию Кроторн, зная, что если хулиганы нападут, он будет не в силах защитить ее. Но женщина не проявляла признаков страха. Она нетерпеливо обошла его и направилась к главарю шайки, откинув назад капюшон плаща, чтобы тот разглядел ее лицо, и что-то прошептала.

Это произвело поразительный эффект. Хулиганы отпрянули назад, как шавки перед хлыстом, и Шригли был готов поклясться, что видел страх в их глазах. Один из них перекрестился, а другой указал пальцем на Шригли:

— Она привела еще одного?

Еще одного? Еще одного любовника, еще одну душу?

Он почти совсем окоченел и вконец измучился, когда они задержались на мгновение на пороге огромного разрушающегося здания. Он с трудом осознавал, что входит в помещение, — теплый воздух ударил ему в лицо, и он ослеп, как крот на ярком свету.

Он был в публичном доме. Комната была богато, хотя и вульгарно обставлена, и зеленые бархатные шторы, свисающие над окнами, не пропускали наружу ни одного лучика света. Полуодетые женщины, похожие на птиц с ярким цветным оперением, щебетали между собой, развалясь на диванах, и десяток пар искушенных глаз оценивал вошедшего.

Несмотря на убогость района, где был расположен бордель, женщины были довольно привлекательны. Некоторые из них улыбались, а одна девица вызывающе пошла навстречу Браерсу.

Потом они заметили Амелию Кроторн, которая перекинулась несколькими словами с похожей на попугая женщиной, сидевшей за столом у двери. Девицы сразу же замолкли и со страхом уставились на нее. Тем временем Амелия Кроторн взяла Шригли за руку и повела его к двери около внушительной лестницы в дальнем углу комнаты; ему показалось, что на лицах женщин отразилось что-то вроде жалости к нему.

Дверь выходила на грубо сколоченную деревянную лестницу. Он пошел вслед за Амелией Кроторн в расположенную ниже комнату, где чуть не задохнулся от тяжелого сладковатого запаха опиума, охватившего его со всех сторон.

— Сонное онемение причиняет боль моим чувствам, — пробормотал он под нос и хихикнул, словно ребенок.

Он был на грани истерики и психического срыва. Амелия Кроторн раздраженно посмотрела на него и остановилась.

— Возьмите себя в руки, мистер Браерс, — жестко произнесла она. — Вам лучше выпить вот это.

Бокал теплого вина со специями освежил и успокоил его.

Словно в кошмарном сне женщина провела его через слабо освещенную комнату с распластавшимися на восточных подушках людьми, которые, неподвижно взирая перед собой осоловелыми глазами, курили свою отраву, погруженные в фантастические видения и плененные эфемерными кольцами, дыма внутри собственных мозгов.

Шригли узнал одного из наркоманов, удачливого молодого поэта, блиставшего в лондонском свете. Что это был за дом?

Еще несколько ступеней вниз. В конце узкого каменного коридора возвышалась огромная деревянная дверь. К ней был прибит крест, но распятый Христос помещался вверх ногами. Амелия Кроторн повернулась к нему.

— Мы пришли.

Она открыла дверь на себя, и они вошли в подвал, напоминающий пещеру. Фигуры в масках, в белых одеяниях с капюшонами стояли на коленях перед алтарем, у которого священник в черных ризах нараспев читал непристойную пародию на мессу. Шригли встал на колени вместе с Амелией Кроторн. У него кружилась голова, и он еле заметил принесение в жертву белого петуха, мерзость, которую его заставили выпить, И кровь, которую ему как участнику священного ритуала пришлось попробовать.

Потом к нему обратился человек в черных ризах. Когда его спросили, желает ли он отдать свою душу в обмен на полнокровную жизнь до скончания века, он сказал «да»; на самом деле единственным желанием в его душе было поскорей унести ноги из этого места.

— Князь тьмы, господин ада, — произнес нараспев священник, — мы просим тебя взять себе просящего и дать ему здоровье, чтобы он мог жить и распространять твое слово в соответствии с твоим заветом. Исцели его, о Сатана!

Шригли раздели до пояса и члены секты окружили его, поочередно прижимая свои холодные руки к его груди и напевая странные заклинания. С ужасом он признал в одной маске известного члена кабинета министров — тот сильно шепелявил, и ошибиться было невозможно. А одна из женщин явно была главой модного салона…

Заиграла дикая музыка — примитивный сексуальный ритм без всякой мелодии, и сборище начало распадаться на пары и тройки. Внезапно рядом с ним оказалась Амелия Кроторн, с насмешкою смотревшая своими узкими темными глазами.

— Поиграйте с тем, что мир именует «грехом», мистер Браерс, — сказала она.