Потом погода испортилась. Так в один день кончилась осень. Ночью ты закрывал окна от дождя, и холодный ветер обрывал листья с деревьев на площади Контрэскарп. Размокшие листья лежали под дождем, ветер охлестывал дождем большой зеленый автобус на конечной остановке, кафе «Дез аматёр» было забито народом, и окна запотевали от тепла и дыма внутри. Кафе было печальное, паршивое, там собирались пьяницы со всего квартала, а я его избегал из-за запаха немытых тел и кислого перегара. Женщины и мужчины, собиравшиеся там, были пьяны все время или пока хватало денег — большей частью от вина, которое брали литровыми или полулитровыми бутылками. Там предлагали разные аперитивы со странными названиями, но позволить их себе могли немногие — да и то в качестве фундамента, на котором потом надстраивали винную пьянку. Женщины-пьянчуги назывались «poivrottes».

Кафе «Дез аматёр» было отстойником улицы Муфтар, чудесной узкой людной торговой улицы, которая вела к площади Контрэскарп. Низенькие туалеты старых домов — по одному возле лестницы на каждом этаже, с двумя цементными приступками в форме подошвы по сторонам от очка, чтобы locataire[5] не поскользнулся, — опорожнялись в отстойник; ночью их откачивали в цистерны на конной тяге. Летом, при открытых окнах, ты слышал звук насосов и очень сильный запах. Цистерны были окрашены в коричневый и шафрановый цвет, и в лунном свете, когда они обрабатывали улицу Кардинала Лемуана, эти цилиндры на колесах напоминали живопись Брака. А кафе «Дез аматёр» никто не откачивал, и его пожелтелый плакат с расписанием штрафов за пьянство в общественных местах был так же засижен мухами и никому не интересен, как постоянна и вонюча была клиентура.

Вся печаль города проявлялась вдруг с первыми холодными зимними дождями, и не было уже верха у высоких белых домов, когда ты шел по улице, а только сырая чернота и закрытые двери лавок — цветочных лавок, канцелярских, газетных, повитухи второго сорта — и гостиницы, где умер Верлен, а у тебя была комната на верхнем этаже, где ты работал.

До верхнего этажа было шесть или восемь маршей лестницы, и я знал, сколько будет стоить пучок прутиков для растопки, три перевязанных проволокой пучка сосновых щепок длиной в половину карандаша и вязанка коротких полешков, которые я должен купить, чтобы согреть комнату. Я перешел на другую сторону улицы, чтобы посмотреть, дымят ли на мокрой крыше трубы и как сносит дым. Дыма не было, и я подумал, что дымоход, наверное, отсырел, тяги не будет, комната наполнится дымом, дрова пропадут впустую, а с ними деньги, — и пошел под дождем дальше. Я прошел мимо лицея Генриха Четвертого, мимо старой церкви Сент-Этьен-дю-Мон, по продутой ветром площади Пантеона, свернул направо и вышел наконец на подветренную сторону бульвара Сен-Мишель и по нему, мимо Клюни и бульвара Сен-Жермен, добрался до площади Сен-Мишель, где знал хорошее кафе.

Это было приятное кафе, теплое, чистое, приветливое, и я повесил свой плащ сушиться, положил свою поношенную шляпу на полку над скамьей и заказал кофе с молоком. Официант принес кофе, я вынул из кармана блокнот и карандаш и начал писать. Я писал о Мичигане, и, поскольку день был холодный, дождливый, ветреный, такая же погода была в рассказе. И в детстве, и в юности, и взрослым я видел, как кончается осень, и писать об этом в одном месте было лучше, чем в другом. Это называется пересадить себя, так я думал, и людям иногда это так же необходимо, как другим растущим организмам. Но в рассказе ребята пили, мне тоже захотелось, и я попросил рома «Сент-Джеймс». Он показался вкусным в этот холодный день, и я продолжал писать, мне было хорошо, и добрый мартиникский ром согревал тело и душу.

В кафе вошла девушка и села отдельно за столик у окна. Она была хорошенькая, со свежим, как только отчеканенная монета, лицом, с гладкой благодаря дождю кожей и черными как вороново крыло волосами, наискось срезанными над щекой.

Я смотрел на нее, она меня беспокоила и очень волновала. Мне хотелось поместить ее в рассказ или еще куда-нибудь, но она села так, чтобы наблюдать и за улицей, и за входом, — я понимал, что она кого-то ждет. И продолжал писать.

Рассказ писался сам собой, и мне было трудновато поспевать за ним. Я заказал еще рома «Сент-Джеймс» и посматривал на девушку всякий раз, когда отрывался от письма или затачивал точилкой карандаш, с которого на блюдце под моим стаканчиком опадала кудрявая стружка.

Я увидел тебя, красотка, думал я, и теперь ты моя, кого бы ты ни ждала, и пусть я больше никогда тебя не увижу, ты принадлежишь мне, и Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и этому карандашу.

Я вернулся к письму, глубоко погрузился в рассказ и потерялся в нем. Теперь писал я, он не сам писался, и я уже не отрывал глаз от бумаги, забыл о времени, о том, где я, и больше не заказывал рома «Сент-Джеймс». Потом рассказ закончился, и я почувствовал сильную усталость. Я прочел последний абзац, поднял голову и посмотрел, где девушка, но ее уже не было. Надеюсь, она ушла с хорошим человеком, подумал я. Но мне было грустно.

Я закрыл блокнот с рассказом, засунул во внутренний карман и попросил у официанта дюжину португальских устриц и полграфина сухого белого вина. Дописав рассказ, я всегда чувствовал опустошенность, было грустно и радостно, как после любви в постели, и я не сомневался, что получился очень хороший рассказ, хотя окончательно в этом уверюсь, когда прочту его завтра.

Я ел устрицы, отдающие морем, со слабым металлическим привкусом, смывая его холодным белым вином, так что оставался только морской вкус сочного мяса, пил сок из раковин и его тоже запивал прохладным вином; чувство опустошенности исчезло, я повеселел и стал строить планы.

Теперь, когда погода испортилась, мы могли на время уехать из Парижа туда, где вместо дождя будет падать снег между сосен, покрывать дороги и высокие склоны, и мы будем слышать его скрип под ногами, возвращаясь вечером домой. Под Лез-Аваном есть шале с чудесным пансионом, мы будем там вместе, с нашими книгами, и по ночам нам будет тепло в постели при открытых окнах, под ясными звездами. Вот куда мы можем поехать.

Откажусь от комнаты в гостинице, где я пишу, и останется только символическая плата за квартиру на улице Кардинала Лемуана. Я писал корреспонденции для газеты в Торонто и ожидал оттуда чеков. Писать для них я мог где угодно и в любых условиях, а деньги на поездку у нас были.

Может быть, вдали от Парижа я сумею писать о Париже, как писал в Париже о Мичигане. Не знаю только, не слишком ли это рано, потому что знаком с Парижем недостаточно. В любом случае мы можем поехать, если захочет жена, — я прикончил устрицы и вино, расплатился и кратчайшей дорогой пошел домой, на холм Сен-Женевьев, под дождем, который был теперь всего лишь погодой, а не менял твою жизнь.

— По-моему, это будет чудесно, Тэти, — сказала моя жена. У нее была красивая лепка лица, и, когда она принимала решение, глаза ее загорались, а лицо освещалось улыбкой, словно она получила дорогой подарок. — Когда мы выезжаем?

— Когда хочешь.

— О, я хочу прямо сейчас.

— А когда вернемся, может быть уже холодно и ясно. Хорошо, если установится холодная ясная погода.

— Не сомневаюсь, так и будет, — сказала она. — И какой ты молодец, что придумал уехать.

Когда мы вернулись в Париж, там было ясно, холодно и красиво. Город приспособился к зиме, на складе напротив нас продавали хорошие дрова и уголь, многие приличные кафе выставляли жаровни, так что ты не мерз на террасах. И в нашей квартире было тепло и уютно. Мы клали на дрова boulets — яйцевидные комья прессованной угольной крошки, и улицы были красивы в зимнем свете. Ты уже привык к виду голых деревьев на фоне неба, и приятно было гулять по промытым гравийным дорожкам Люксембургского сада под резким свежим ветром. Деревья без листьев казались красивыми, когда ты примирился с их наготой, и зимние ветра морщили при ярком свете воду в прудах и развеивали струи фонтанов. После гор все расстояния в городе казались короткими.

После тамошних высот здешние склоны были незаметны и даже доставляли удовольствие, и на верхний этаж гостиницы, где я работал, в комнату, откуда открывался вид на крыши и дымоходы с высоты холма, я тоже поднимался с удовольствием. Тяга в камине была хорошая, работать — тепло и приятно. Я приносил с собой жареные каштаны и мандарины в бумажных пакетах, ел каштаны, когда был голоден, ел маленькие оранжевые фрукты, бросая кожуру в камин и туда же выплевывая зернышки. А голоден был постоянно — от ходьбы, от холода и от работы. В комнате у меня была бутылка вишневой водки, привезенная с гор, и я наливал себе, подходя к концу рассказа или под конец рабочего дня. Закончив работу, я убирал блокнот или бумаги в ящик стола, а несъеденные мандарины — в карман. Если оставить их в комнате, они за ночь замерзнут.

Чудесно было спускаться по длинным лестничным маршам с сознанием, что сегодня поработал удачно. Я всегда работал до тех пор, пока что-нибудь не сделаю, и останавливался, когда еще знал, что будет происходить в рассказе дальше. Так я мог быть уверен, что смогу продолжить завтра. Но иногда, начиная новый рассказ, я не мог сдвинуться с места, и тогда садился перед камином, выжимал мандариновые корки в огонь и наблюдал, как вспыхивают голубыми искрами брызги. Вставал, глядел на парижские крыши и думал: «Не волнуйся. Ты мог писать раньше и теперь напишешь. Надо только написать одну правдивую фразу. Напиши самую правдивую, какую можешь». В конце концов я записывал одну правдивую фразу и от нее двигался дальше. И это уже было легко, потому что всегда находилась одна правдивая фраза, которую ты знал, или видел, или от кого-то слышал. Если я начинал писать замысловато, или к чему-то подводить, или что-то демонстрировать, оказывалось, что эти завитушки или украшения можно отрезать и выбросить и начать с первого правдивого, простого утвердительного предложения. Там, у себя наверху, я решил, что напишу по одному рассказу о каждом предмете, про который знаю. Так я старался делать все время, когда писал, и это была строгая, полезная дисциплина.

В этой же комнате я приучил себя, закончив работу, не думать о том, что пишу, покуда не сяду завтра за продолжение. Так мое подсознание будет работать над этим, а я тем временем, надеюсь, смогу слушать других людей, и все замечать, и что-то новое узнавать, надеюсь; и я читал, чтобы не думать о своей работе, чтобы на другой день не оказаться перед ней бессильным. Радостно было спускаться по лестнице с сознанием, что ты хорошо поработал — а для этого требовались и дисциплина, и удача, — и теперь можешь гулять по Парижу где угодно.

Во второй половине дня я ходил разными улицами к Люксембургскому саду и, пройдя его насквозь, заходил в Люксембургский музей, где висела замечательная живопись, теперь по большей части перенесенная в Лувр и в «Же-де-Помм». Я ходил туда чуть не каждый день ради Сезанна, Мане, Моне и других импрессионистов, с которыми познакомился в Чикагском художественном институте. У живописи Сезанна я учился тому, что недостаточно писать простыми правдивыми фразами, если хочешь придать рассказу глубину, к которой я стремился. Я очень многому учился у него, но затруднялся объяснить это словами. Кроме того, это был секрет. Но если в саду уже смеркалось, я шел через него на улицу Флерюс, где в доме 27 жила Гертруда Стайн.

Мы с женой ходили к Гертруде Стайн; она и подруга, жившая с ней, были очень приветливы и сердечны, и нам полюбилась их большая студия с прекрасными картинами. Она напоминала один из лучших залов в хорошем музее, с той разницей, что там был большой камин, было тепло и уютно и вас угощали вкусной едой, чаем и водками из красных слив, желтых слив или малины. Эти бесцветные ароматные напитки разливались из хрустальных графинов по рюмкам, и, будь то quetsche, mirabelle или framboise, все отдавали теми плодами, из которых их гнали, они слегка жгли и развязывали язык, согревая тебя.

Мисс Стайн была крупна, хоть и невелика ростом, сложена по-крестьянски плотно. У нее были красивые глаза и четкое лицо немецкой еврейки или жительницы Триеста, и одеждой, подвижностью лица, густыми блестящими непослушными волосами, которые она зачесывала наверх, как, наверное, делала еще в колледже, она напоминала мне крестьянок северной Италии. Говорила она все время и поначалу — о людях и разных местах.

У ее компаньонки, маленькой, очень смуглой, горбоносой, с прической как у Жанны д'Арк на иллюстрациях Буте де Монвеля, был очень приятный голос. Когда мы впервые пришли к ним, она вышивала и по ходу дела угощала нас едой и вином и беседовала с моей женой. Беседовала сама, слушала беседу соседней пары и часто прерывала ту, в которой не участвовала. Позже она объяснила мне, что беседует всегда с женами. Жен, как мы с женой поняли, тут терпели. Но мне понравились и мисс Стайн, и ее подруга, и хотя подруга внушала страх, картины, пирожные и eau-de-vie[6] были великолепны. Хозяйкам мы тоже, кажется, понравились; с нами обходились как с хорошими воспитанными умненькими детьми, и я чувствовал, что нам прощают то, что мы любим друг друга и женаты — с этим время разберется, — и когда жена пригласила их к нам на чай, они согласились прийти.

Когда они пришли к нам, мы, кажется, еще больше им понравились; впрочем, возможно потому, что квартирка была маленькая и мы были гораздо ближе друг к другу. Мисс Стайн села на постель, устроенную на полу, попросила показать ей мои рассказы и сказала, что некоторые ей нравятся, только не тот, который называется «У нас в Мичигане».

— Он хорош, — сказала она. — Тут нет вопросов. Но он inaccrochable[7]. To есть он как картина, которую художник написал, а на выставке не повесил: никто ее не купит, потому что не может повесить у себя дома.

— Но если он не похабный, а ты просто пытаешься употреблять слова, которые на самом деле употребляют люди? Если только эти слова могут правдиво прозвучать в рассказе и ты должен их использовать? Они нужны тебе.

— Вы меня не поняли, — сказала она. — Нельзя писать то, что inaccrochable. Это бессмысленно. Это неправильно и глупо.

— Понимаю, — сказал я. Я был с ней не согласен, но это была ее точка зрения, а я не считал возможным спорить со старшими. Я предпочитал их слушать, и Гертруда говорила много умного. Она сказала, что рано или поздно я должен отказаться от журналистики, и тут я был совершенно с ней согласен. Сама она хочет печататься в «Атлантик мансли», сказала она, — и будет там печататься. Она сказала, что я недостаточно хороший писатель, ни там, ни в «Сатердей ивнинг пост» меня не возьмут, но, возможно, я писатель нового типа, со своим стилем, и первое, что надо запомнить, — не писать рассказов inaccrochable. Я не спорил и не стал объяснять еще раз, что я пытаюсь делать с диалогом. Это было мое личное дело, и гораздо интереснее было послушать ее. В тот день она объяснила нам еще, как покупать картины.

— Вы можете покупать либо одежду, либо картины, — сказала она. — Очень просто. Не очень богатые люди не могут позволить себе и то и другое. Не обращайте внимания на свою одежду, не заботьтесь о моде, покупайте удобную и носкую, и тогда у вас будут одежда и деньги на покупку картин.

— Но если я больше никогда ничего не куплю из одежды, — сказал я, — на Пикассо, которого я хочу, у меня все равно не хватит.

— Да. Пикассо не про вас. Покупайте сверстников, людей своего призыва. Вы их узнаете. Познакомьтесь с ними где-то по соседству. Всегда есть новые хорошие и серьезные художники. Но дело даже не в вашей одежде. А в одежде жены. Женская стоит дорого.

Я заметил, что жена старается не смотреть на странную, третьесортную одежду мисс Стайн и ей это удается. Когда они уходили, мы, кажется, еще не потеряли их симпатий и были снова приглашены на Флерюс, 27.

А позже мне предложили заходить в студию зимой в любое время после пяти. Я встретил мисс Стайн в Люксембургском саду. Не помню, прогуливала она собаку или нет, да и была ли у нее тогда собака, не помню. Знаю только, что прогуливал себя, потому что мы не могли себе позволить ни собаку, ни даже кошку, а из кошек мне знакомы были только те, что жили при кафе и ресторанчиках, да еще замечательные кошки, красовавшиеся в окнах консьержек. Впоследствии я часто встречал мисс Стайн с собакой в Люксембургском саду, но, наверное, в тот раз она еще не завела собаку.

Не важно, с собакой или без, приглашением я воспользовался и стал частенько заходить в гости; она всегда угощала меня натуральной eau-de-vie, настаивая на второй рюмке, а я смотрел на картины, и мы разговаривали. Картины были изумительны, и разговор хорош. В основном говорила она: рассказывала о современной живописи и о художниках — больше как о людях, чем об их картинах, — и рассказывала о своей работе. Показала мне много рукописей — написанное ею компаньонка ежедневно печатала. Она испытывала счастье от того, что каждый день писала, но, узнав ее лучше, я понял, что для счастья ей нужно, чтобы эта ежедневная выработка, менявшаяся по объему в зависимости от ее энергии, но регулярная и потому огромная, — чтобы она публиковалась и получила официальное признание.

Когда я с ней познакомился, этот вопрос так остро еще не стоял — она опубликовала три повести, понятные каждому. Одна из них, «Меланкта», была очень хороша; так что хорошие образцы ее экспериментальной прозы были опубликованы в книжном виде и расхвалены критиками, которые ее знали или встречались с ней. Личность ее была настолько притягательна, что, если она хотела привлечь кого-то на свою сторону, устоять было невозможно, и критики, познакомившись с ней и увидев ее коллекцию картин, принимали ее непонятные произведения на веру, потому что восхищались ею как человеком и не сомневались в ее суждениях. Но помимо этого она внесла много нового в области ритма и повторов, основательного и ценного, и интересно говорила об этом.

Но чтобы по-прежнему писать каждый день, не утруждая себя правкой и не заботясь о том, чтобы быть понятной, а только наслаждаться счастьем чистого творчества, все настоятельнее становилась потребность в публикации и официальном одобрении — особенно невероятно длинной книги «Становление американцев».

Книга начиналась великолепно, продолжалась на большом протяжении очень хорошо, местами блестяще, а потом сваливалась в бесконечные повторения, которые более добросовестный и менее ленивый писатель выбросил бы в мусорную корзину. Я очень хорошо узнал эту книгу, поскольку убедил Форда Мэдокса Форда печатать ее фельетонами в «Трансатлантик ревью» — правильнее сказать, заставил, понимая, что журнал скончается раньше, чем кончится книга. Я слишком хорошо был осведомлен о финансах журнала и вдобавок вынужден был вычитывать все гранки за мисс Стайн, потому что это занятие не делало ее счастливой.

Но до этого еще оставались годы, а в тот холодный день, когда я прошел мимо будки консьержки и через холодный двор и очутился в тепле студии, мисс Стайн наставляла меня относительно секса. К тому времени мы уже очень расположились друг к другу, и я уже усвоил, что в том, чего я не понимаю, может быть свой смысл. Мисс Стайн считала меня профаном в вопросах секса, и должен сознаться, что к гомосексуализму я относился предвзято, поскольку сталкивался с более примитивными его проявлениями. Я знал, почему ты должен был носить нож, если ты подростком находился среди бродяг в те дни, когда «кобель» означало только «бабник». Я знал много inaccrochable слов и выражений с тех времен, когда жил в Канзас-Сити, и нравы некоторых районов этого города, и Чикаго, и озерных судов. Подвергнувшись допросу, я пытался объяснить мисс Стайн, что, если ты мальчик и находишься в обществе мужчин, ты должен быть готов убить взрослого, уметь убить и знать, что сделаешь это, если на тебя покусятся. Это слово как раз accrochable. Если ты знаешь, что убьешь, другие это быстро почувствуют и оставят тебя в покое; и все равно есть такие ситуации, которых надо избегать, — ты не должен позволить, чтобы тебя в них загнали или заманили. Я мог бы объясниться более внятно, воспользовавшись inaccrochable присказкой судовых коблов: «Баба — это хорошо, но черный месяц лучше». Но в разговорах с мисс Стайн я всегда выбирал выражения; подлинные лучше выразили бы или объяснили мою предвзятость.

— Да-да, Хемингуэй, — сказала она. — Но вы вращались в среде преступников и извращенцев.

С этим я не стал спорить, хотя считал, что жил в таком мире, каков он есть, населенном самыми разными людьми, и я старался понять их, но некоторых полюбить не мог, а некоторых до сих пор ненавидел.

— А что вы скажете о старике с прекрасными манерами и прославленной фамилией, который приходит к тебе в госпиталь в Италии, приносит бутылку марсалы или кампари и ведет себя безукоризненно, а потом, в один прекрасный день, ты вынужден просить сестру, чтобы она больше не пускала его в палату? — спросил я.

— Эти люди больны и ничего не могут с собой поделать — их жалеть надо.

— И такого-то я должен жалеть? — спросил я и назвал имя, которое он сам с таким удовольствием называет, что приводить его тут нет нужды.

— Нет. Он порочен и зол. Он совратитель и по-настоящему порочен.

— Но считается хорошим писателем.

— Нет, — сказала она. — Для него главное — быть на виду, он совращает ради удовольствия совращать и приобщает людей еще и к другим порокам. К наркотикам например.

— А человек в Милане, которого я должен жалеть, — он не пытался совратить меня?

— Не глупите. Как он мог надеяться совратить вас? Можно ли совратить молодого человека, подобного вам, пьющего водку, бутылкой марсалы? Нет, это несчастный старик, который не может совладать с собой. Он болен и ничего не может с этим поделать, и вы должны его жалеть.

— Да я и жалел, — сказал я. — Но был разочарован — уж очень прекрасные были у него манеры.

Я еще глотнул водки, и пожалел старика, и посмотрел на обнаженную девушку с корзиной цветов кисти Пикассо. Не я затеял этот разговор, и кажется, он принимал немного опасный оборот.

— Вы, Хемингуэй, ничего об этом не знаете, — сказала она. — Вы общались с заведомыми преступниками, больными и порочными людьми. Суть в том, что гомосексуальный акт, совершаемый мужчинами, безобразен и мерзок, и после они сами себе отвратительны. Они пьют, принимают наркотики, чтобы это заглушить, но акт им отвратителен, они непрерывно меняют партнеров и не могут быть по-настоящему счастливы.

— Понимаю.

— У женщин все наоборот. Они не делают ничего отталкивающего, ничего такого, что им отвратительно, и после они испытывают счастье и могут счастливо жить вдвоем.

— Понимаю, — сказал я. — А как же такая-то?

— Она порочна, — сказала мисс Стайн. — Она глубоко порочна и не может быть счастлива иначе, чем с новыми людьми. Она совращает людей.

— Понял.

— Уверены, что поняли?

В те дни мне надо было много чего понять, и я обрадовался, когда мы заговорили о других предметах. Парк был закрыт, пришлось идти вдоль него на улицу Вожирар и по ней вокруг нижней стороны. Грустно выглядел закрытый и запертый парк, и грустно было идти в обход него, а не сквозь, чтобы поскорее попасть домой, на улицу Кардинала Лемуана. А начался день так радостно. Завтра надо как следует поработать. Работа почти от всего излечивает, думал я тогда — да и сейчас так думаю. Наверное, по мнению мисс Стайн, излечиться мне надо было только от молодости да от любви к жене. Мне совсем не было грустно, когда я пришел домой, на улицу Кардинала Лемуана, и поделился новообретенным знанием с женой, и ночью мы были счастливы нашим собственным знанием, тем, которое у нас уже было раньше, и тем новым, которое приобрели в горах.

В те дни покупать книги было не на что. Книги можно было брать в платной библиотеке «Шекспир и компания» на улице Одеон, 12; библиотека и книжный магазин принадлежали Сильвии Бич. На холодной ветреной улице это был теплый веселый уголок с большой печью, топившейся зимой, с книгами на столах и полках, фотографиями знаменитых писателей, живых и покойных. Фотографии были похожи на моментальные снимки, и даже покойные писатели выглядели так, как будто еще были живы. У Сильвии было очень живое лицо с резкими чертами, карие глаза, живые, как у маленького зверька, веселые, как у девочки, и волнистые каштановые волосы, которые она зачесывала наверх, открывая красивый лоб, и обрезала пониже мочек, а сзади — над воротником коричневого бархатного жакета. У нее были красивые ноги, и она была добрая, веселая, с интересом к людям, обожала шутить и сплетничать.

Я очень робел, придя туда впервые, у меня не было с собой денег, чтобы записаться в библиотеку. Она сказала, что я могу внести деньги в любой момент, когда они у меня появятся, выписала мне карточку и сказала, что я могу взять столько книг, сколько мне надо.

У нее не было никаких причин доверять мне. Она меня не знала, и адрес, который я ей назвал — улица Кардинала Лемуана, — был беднее некуда. Но она была восхитительна, очаровательна и приветлива, и позади нее высокие, до потолка, тянулись в заднюю комнату, глядевшую на внутренний двор, полки и полки книжного богатства.

Я начал с Тургенева, взял оба тома «Записок охотника» и ранний роман Д. Г. Лоуренса — кажется, «Сыновья и любовники», а Сильвия предложила взять больше книг, если хочу. Я выбрал «Войну и мир» в переводе Констанс Гарнетт и «Игрока» с рассказами Достоевского.

— Если все это будете читать, вы не скоро вернетесь, — сказала Сильвия.

— Я приду заплатить, — ответил я. — Дома есть деньги.

— Я не к тому, — сказала она. — Заплатите, когда вам будет удобно.

— А когда приходит Джойс? — спросил я.

— Если приходит, то обычно в самом конце дня. — Вы его никогда не видели?

— Мы видели его в «Мишо», ужинал с семьей, — сказал я. — Но невежливо разглядывать людей, когда они едят, а «Мишо» дорогой.

— Вы дома едите?

— Теперь чаще — да. У нас хорошая стряпуха.

— У вас поблизости нет ресторанов, да?

— Да. Откуда вы знаете?

— Там жил Ларбо, — сказала она. — Ему там все нравилось — за исключением этого.

— Ближайшее дешевое и приличное заведение возле Пантеона.

— Я этот район не знаю. Мы едим дома. Приходите как-нибудь с женой.

— Убедитесь сперва, что я заплачу, — сказал я. — Но все равно большое спасибо.

— Читайте, не торопитесь.

Дома, в нашей двухкомнатной квартире, где не было ни горячей воды, ни уборной, только переносной туалет, не казавшийся неудобным тому, кто привык к дворовому сортиру в Мичигане, — но веселенькой и светлой квартире, с красивым видом и хорошим пружинным матрасом на полу под хорошим элегантным покрывалом, с любимыми картинами на стенах, — я рассказал жене о том, на какое чудесное набрел место.

— Тэти, сегодня же сходи и заплати, — сказала она.

— Конечно, схожу, — сказал я. — Вдвоем сходим. А потом прогуляемся по набережной.

— Давай пойдем по улице Сены и будем заглядывать во все галереи и витрины магазинов.

— Да. Можем пойти куда угодно, зайдем в какое-нибудь новое кафе, где мы никого не знаем и нас никто не знает, и выпьем по одной.

— Можем и по две.

— А потом где-нибудь поедим.

— Нет. Не забудь, нам надо заплатить в библиотеку. Пойдем домой, поедим дома, поедим вкусно и выпьем «Бон» из кооператива, который ты видишь из окна, — вино с ценой стоит в витрине. А потом будем читать, а потом ляжем с тобой в постель.

— И никогда не будем никого любить, кроме как друг друга.

— Да. Никогда.

— Какой прекрасный день и вечер. Теперь давай обедать. Я очень голоден. Я проработал в кафе на одном только кофе с молоком.

— Как поработал, Тэти?

— Кажется, неплохо. Надеюсь. Что у нас на обед?

— Мелкая редисочка, хорошая телячья печенка с пюре и салат из цикория. Яблочный пирог.

— И у нас теперь все на свете книги для чтения, мы будем брать их с собой в поездки.

— А это честно?

— Конечно.

— И Генри Джеймс у нее есть?

— Конечно.

— Ох, — сказала она. — Какая удача, что ты нашел это место.

— Удача всегда с нами, — сказал я и, как дурак, не постучал по дереву. А в квартире дерево было кругом, только стучи.

С верха улицы Кардинала Лемуана, где мы жили, идти к реке можно было разными дорогами. Самая короткая — вниз по улице, но спуск крутой, и когда пройдешь по ровному месту и пересечешь начало запруженного бульвара Сен-Жермен, попадаешь на унылую, продуваемую ветрами часть набережной, и справа от тебя Винный рынок. Он был не похож на другие парижские рынки и представлял собой что-то вроде таможенного склада, где хранилось вино с неоплаченной пошлиной, и угрюмым видом напоминал военный склад или лагерь военнопленных.

За рукавом Сены лежал остров Сен-Луи, с узкими улочками и старыми высокими красивыми домами; ты мог перейти туда, а мог повернуть налево и идти по набережной вдоль острова Сен-Луи, а потом вдоль острова Сите с собором Парижской Богоматери.

На книжных развалах набережной можно было найти свежую американскую книгу, продававшуюся задешево. Над рестораном «Тур д'аржан» в те дни сдавалось несколько комнат, постояльцы имели скидку в ресторане, и если они оставляли после себя книги, то — неподалеку был книжный прилавок — valet de chambre[8] продавал их туда, а ты мог купить их у хозяйки за несколько франков. Она не доверяла книгам на английском, не платила за них почти ничего и продавала поскорее с маленькой прибылью.

— Есть там хорошие? — спрашивала она, когда мы подружились.

— Может одна и попасться.

— А как это определить?

— Я могу определить, когда прочту.

— Но это же лотерея. Да и много ли людей умеют читать по-английски?

— Оставляйте их для меня, а я буду их просматривать.

— Нет, оставлять не могу. Вы нерегулярно приходите. Вас подолгу не бывает. Мне надо продавать их как можно быстрее. Неизвестно, может, они никчемные. Если окажутся никчемными, я не смогу их продать.

— Как вы угадываете ценную французскую книгу?

— Во-первых, картинки. Затем вопрос качества картинок. Затем переплет. Если книга хорошая, владелец отдаст ее переплести прилично. Все английские книжки переплетены, но плохо переплетены. В них невозможно разобраться.

После прилавка около «Тур д'аржан» других с английскими и американскими книгами не было до набережной Гран Огюстен. А оттуда до набережной Вольтера было еще несколько — они продавали книги, купленные у служащих гостиниц на левом берегу, в особенности отеля «Вольтер», где останавливались люди побогаче. Однажды я спросил другую продавщицу книг, тоже приятельницу, продают ли свои книги сами владельцы.

— Нет, — сказала она. — Они их бросают. Вот почему понятно, что они не имеют цены.

— Им друзья дают почитать на кораблях.

— Не сомневаюсь, — сказала она. — На кораблях, наверное, остается много книг.

— Да, — сказал я. — Пароходная компания сохраняет их, переплетает, и они остаются в корабельной библиотеке.

— Это разумно, — сказала она. — По крайней мере они переплетены как следует. И тогда книга чего-то стоит.

Я гулял по набережным, закончив работу или когда что-то обдумывал. Думать было легче, когда гулял, или что-то делал, или видел людей за каким-то делом, им понятным. Остров Сите ниже Нового моста, где стояла статуя Генриха IV, заканчивался, как нос корабля, острым мысом, там был маленький парк у воды с каштанами, иногда огромными и раскидистыми, и прекрасные места для рыбалки и на стремнине, и в заводях. Ты спускался по лестнице в парк и наблюдал за рыбаками на берегу и под большим мостом. Хорошие места менялись в зависимости от уровня воды, а у рыбаков были длинные составные удилища, они пользовались легкой снастью, очень тонкими поводками и перьевыми поплавками, ловили умело и прикармливали рыбу в местах, где удили. Рыба ловилась всегда, часто улов был обильный — рыба, похожая на плотву, которая называлась goujon. Жаренная целиком, она была очень вкусная, я мог съесть целую тарелку. Она была толстенькая, с нежным мясом и ароматом даже более тонким, чем у сардин, совсем не жирная, и мы ели ее целиком, с костями. Особенно приятно есть ее было в ресторане на открытом воздухе над рекой в Нижнем Медоне, мы ездили туда из нашего квартала, когда были деньги на дорогу. Ресторан назывался «Ля пеш миракюлез» — «Чудесная рыбалка». Там подавали отличное белое вино типа мускадета. Место прямо из рассказа Мопассана, с видом на реку, как ее писал Сислей. Но чтобы поесть goujon, не обязательно было так далеко ездить. Ее прекрасно жарили на острове Сен-Луи.

Я знал нескольких людей, которые удили в уловистых местах между островом Сен-Луи и сквером Вер Галан, и случалось, в ясный день покупал литр вина, хлеб и кусок колбасы, садился на солнце, читал какую-нибудь из купленных книг и посматривал на удильщиков.

Авторы путевых заметок писали о рыболовах на Сене так, как будто они сумасшедшие и ничего не ловят, но это была серьезная и добычливая рыбалка. Большинство рыболовов были люди с маленькой пенсией, еще не знавшие, что ее совсем съест инфляция, или заядлые любители, посвящавшие этому выходные или половинные выходные. Лучше ловилось в Шарантоне, где Марна впадает в Сену, и выше, и ниже Парижа, но и в Париже ловилось очень хорошо. Я не удил, у меня не было снастей, а деньги я поберег бы на рыбалку в Испании. Притом я никогда не знал, в каком часу закончу работать или не понадобится ли мне уехать, и мне не хотелось втягиваться в рыбную ловлю, зависеть от того, клюет или не клюет. Но наблюдал я за ней внимательно, было интересно и приятно узнавать что-то новое, и я всегда радовался тому, что есть люди, которые ловят серьезно и основательно и приносят хотя бы несколько рыб в семью для жарки.

Рыболовы и жизнь на реке, красивые баржи с их собственной жизнью на борту, буксиры, у которых трубы откидывались, чтобы проходить под мостами, цепочки барж, тянущиеся за буксирами, большие платаны над каменными берегами, вязы, местами тополя — мне никогда не бывало одиноко на реке. В городе было так много деревьев, что ты видел, как с каждым днем приближается весна, и вдруг утром, после ночи теплого ветра, она наступала. Иногда холодные проливные дожди отбрасывали ее назад, и казалось, что она больше никогда не придет, и ты теряешь целое время года из жизни. Это был единственный по-настоящему печальный период в Париже. Осени пристала печаль. Часть тебя каждый год умирала, когда опадали листья, и ветру, промозглому холодному свету открывались голые сучья. Но ты знал, что весна непременно придет и снова потечет река, освободившись ото льда. Если же зарядят холодные дожди и убьют весну, кажется, что кто-то молодой умер без причины.

Однако в те годы весна всегда в конце концов наступала; а все-таки страшно было, что этого может и не случиться.

Когда весна наступала, даже неверная весна, оставался один вопрос: где быть счастливее. Единственное, что могло испортить день, — люди, и если ты мог избежать условленных встреч, каждый день был безграничен. Счастье ограничивали как раз люди — кроме тех немногих, которые сами не хуже весны.

Весной по утрам я начинал работать рано, когда жена еще спала. Окна были распахнуты, булыжник мостовой подсыхал после дождя. Солнце сушило мокрые фасады домов напротив. Лавки были еще закрыты ставнями. Вверх по улице шел козий пастух, играя на свирели, женщина, жившая над нами, спустилась с большой кастрюлей на тротуар. Пастух выбрал черную молочную козу с тяжелым выменем и стал доить в кастрюлю, а остальных коз его собака отогнала на тротуар. Козы озирались, вертели шеями, как экскурсанты. Пастух взял у женщины деньги, поблагодарил и пошел дальше, играя на свирели, а козы, погоняемые собакой, двинулись следом, кивая рогами. Я вернулся к работе; женщина стала подниматься наверх с козьим молоком. Она была в туфлях на войлочной подошве, и я слышал только ее дыхание, когда она остановилась на лестнице за нашей дверью, а потом услышал, как закрылась ее дверь. Она была единственной потребительницей козьего молока в нашем доме.

Я решил, что надо спуститься и купить утреннюю программу скачек. В любом самом бедном квартале хотя бы один экземпляр программы да продавался, но в такие дни надо было ловить его пораньше. Я нашел ее на улице Декарта, на углу площади Контрэскарп. Козы шли как раз по улице Декарта, я вдохнул воздух и пошел назад, чтобы поскорее подняться к себе и закончить работу. Был соблазн остаться и пройтись по улице за козами ранним утром. Но прежде чем снова приняться за работу, я заглянул в программу. Сегодня скачки были в Энгиене, на маленьком уютном жуковатом ипподроме, пристанище некондиционных лошадок. Сегодня, когда я закончу работу, мы поедем на скачки. Торонтская газета, для которой я писал корреспонденции, прислала деньги, и мы хотели поставить на темную лошадку, если найдется такая. Однажды в Отейе жена выбрала лошадь по имени Золотая Коза, ставки на нее были сто двадцать к одному, и она шла на двадцать корпусов впереди, но на последнем препятствии упала, лишив нас… Мы старались не думать, чего лишились. В тот год мы выиграли больше, чем проиграли, но Золотая Коза принесла бы нам… Мы не думали о Золотой Козе.

— Тэти, у нас хватит денег, чтобы хорошо поставить? — спросила жена.

— Нет, мы потратим то, что возьмем с собой. Ты хотела бы потратить их на что-нибудь другое?

— Ну… — сказала она.

— Знаю. Со мной было ужасно трудно, я сквалыжничал, вел себя гнусно.

— Нет, — сказала она. — Но…

Я знал, насколько ограничивал нас во всем и насколько это было тяжело. Того, кто занят своим делом и получает от него удовлетворение, бедность не угнетает. Я думал о ваннах, душе, смывных туалетах как о вещах, которыми пользуются люди хуже нас, и о том, как кстати были бы в поездках эти удобства, — а ездили мы часто. Внизу нашей улицы, у реки, была общественная баня. Жена никогда не сетовала на отсутствие удобств, так же как не плакала из-за неудачи с Золотой Козой. Плакала она, помню, жалея лошадь, а не из-за денег. Я вел себя глупо, когда ей понадобился жакет из серого барашка, а когда она его купила, полюбил его. И в других случаях вел себя глупо. Все это была борьба с бедностью, а выиграть ее можно, только не тратя денег. Тем более если покупаешь картины вместо одежды. Но тогда мы вовсе не считали себя бедными. Не признавали этого. Мы считали себя людьми высокого полета, а те, на кого мы смотрели свысока и кому справедливо не доверяли, были богаты. Мне никогда — и после — не казалось странным носить для тепла спортивную фуфайку вместо нижней рубашки. Это только богатым казалось странным. Мы питались хорошо и дешево, пили хорошее и дешевое, спали вдвоем хорошо и в тепле и любили друг друга.

— Думаю, надо поехать, — сказала жена. — Мы давно не ездили. Возьмем с собой еду и вино. Я сделаю вкусные сандвичи.

— Поедем на поезде — так дешевле. Но если думаешь, что не стоит, давай не поедем. Сегодня сколько угодно найдется хороших занятий. Чудесный день.

— Думаю, надо поехать.

— А не хочешь как-нибудь по-другому его провести?

— Нет, — надменно сказала она. К надменности очень подходили ее высокие красивые скулы. — Кто мы, в конце концов?

И мы поехали с Северного вокзала, через самую грязную и грустную часть города, и прошли пешком от разъезда до оазиса — ипподрома. Пришли рано, сели на мой плащ на стриженом травяном склоне, съели завтрак, выпили вина из бутылки и смотрели на старую трибуну, на коричневые деревянные будки тотализатора, на зелень дорожки и более темную зелень барьеров, на блестящие коричневые канавы с водой, на беленые каменные стенки и белые столбы и ограду, на паддок под недавно распустившимися деревьями, на первых лошадей, которых там вываживали. Мы выпили еще вина, посмотрели программу, и жена легла на плаще поспать, лицом к солнцу. Я пошел и отыскал одного знакомого еще по Сен-Сиро в Милане. Он назвал мне двух лошадей.

— Заметь, на них не ставят. Но пусть это тебя не смущает.

Первую скачку мы выиграли, поставив половину выделенных денег, конь привез нам сам-двенадцать, прыгал замечательно, вырвался на дальней стороне круга и пришел на четыре корпуса впереди. Половину денег мы отложили, а другую половину поставили на второго жеребца, который сразу вышел вперед, все время лидировал на барьерах, а на ровном едва удержал преимущество — фаворит нагонял его с каждым шагом, только два хлыста мелькали в воздухе.

Мы пошли выпить по бокалу шампанского в баре под трибуной и подождали, пока объявят выигрыши.

— Ох, скачки эти тяжело даются, — сказала жена. — Ты видел, как он его настигал?

— У меня до сих пор все замирает.

— Сколько он принесет?

— Ставка была восемнадцать к одному. Но под конец на него могло больше народу поставить.

Лошади прошли мимо — наш мокрый, с раздутыми ноздрями, жокей похлопывал его.

— Бедняга, — сказала она. — Мы-то только ставили.

Мы посмотрели им вслед, выпили еще по бокалу шампанского, а потом был объявлен выигрыш: 85. Это означало, что выплатят восемьдесят пять франков за десять.

— Видно, под конец на него много поставили, — сказал я.

Но мы выиграли много денег, большие деньги для нас, и теперь у нас была и весна, и деньги. Я подумал, что больше ничего и не надо. В такой день взять по четверти выигрыша каждому на расходы, а половину капитала оставить для скачек. Капитал для скачек я держал в секрете, отдельно от остальных денег, а скачки в том или другом месте проводились ежедневно.

Позже в том же году, когда мы вернулись из поездки и нам опять повезло на каких-то скачках, мы зашли по дороге домой в «Прюнье» и, оглядев в витрине все чудеса с ясно прописанными ценами, сели за стойку. Мы ели устрицы и крабы по-мексикански, запивая бокалами сансера. Мы пошли домой через сад Тюильри уже затемно, остановились, посмотрели через арку Карусель на темный сад, на огни площади Согласия за темным садом, на длинную цепочку огней, взбегающих к Триумфальной арке. Потом мы посмотрели назад, на темный Лувр, и я спросил:

— Как думаешь, это правда, что все арки расположены на одной линии? Эти две и Сермионская в Милане[9]?

— Не знаю, Тэти. Раз говорят — наверное, знают. А помнишь, как мы весной спустились на итальянскую сторону Сен-Бернара, после подъема в снегах, и втроем с Чинком весь день шли до Аосты?

— Чинк назвал это «Через Сен-Бернар в городских туфлях». Помнишь свои туфли?

— Бедные туфли. Помнишь, как мы пили фруктовый коктейль в кафе «Биффи» в галерее — «Капри» со свежими персиками и земляникой из высокого стеклянного кувшина со льдом?

— Вот там я и подумал об этих трех арках.

— Я помню Сермионскую. Она похожа на эту.

— Помнишь, в Эгле вы с Чинком сидели в саду и читали, пока я ловил рыбу?

— Да, Тэти.

Я вспомнил Рону, узкую и серую, полную талой воды, и два канала, богатых форелью, — канал Роны и Штокальпер. Штокальпер в тот день был прозрачен, а ронский — еще мутный.

— Помнишь, когда конские каштаны были в цвету и я пытался вспомнить, что мне рассказал, кажется, Джим Гэмбл про глицинию, — и никак не мог вспомнить.

— Да, Тэти, а вы с Чинком все говорили о том, как написать о чем-то правдиво — правильно показать, а не описывать. Я все помню. Иногда он был прав, иногда — ты. Я помню, вы спорили о формах, о фактурах, об освещении.

Мы вышли из Лувра через ворота, перешли улицу и теперь стояли на мосту, опершись на парапет и глядя на воду.

— Мы трое вечно обо всем спорили, но всегда о чем-то конкретном и подтрунивали друг над другом. Я помню все, что мы делали и о чем говорили в той поездке, — сказала Хэдли. — Правда. Все помню. Когда вы с Чинком разговаривали, я тоже участвовала. Не то что в роли жены у мисс Стайн.

— Хотел бы я вспомнить тот рассказ о лозах глицинии.

— Это было не важно, Тэти. Там дело было в лозах.

— Помнишь, я принес вино из Эгля в шале. Нам продали его в трактире. Сказали, что оно пойдет к форели. Мы завернули бутылку, кажется, в «Газетт де Лозанн».

— Вино сион было еще лучше. Помнишь, когда мы вернулись в шале, фрау Гангесвиш приготовила ее au bleu[10]? Чудесная была форель, Тэти. Мы пили сион, ели на террасе над склоном горы и смотрели на озеро, на хребет Дан-дю-Миди за ним, наполовину под снегом, и на деревья в устье Роны, где она впадает в озеро.

— Зимой и весной нам всегда не хватает Чинка.

— Всегда. А мне и сейчас не хватает, хотя весна прошла.

Чинк был кадровый военный и прибыл в Монс из Сандхерста. Познакомился я с ним в Италии, и он был моим лучшим другом, а потом долгое время — нашим лучшим другом. В ту пору он проводил отпуска с нами.

— Он постарается получить отпуск будущей весной. Он написал из Кельна на прошлой неделе.

— Знаю. Надо жить сейчас и пользоваться каждой минутой.

— Сейчас мы смотрим, как вода бьется в этот устой. Интересно, что мы увидим, когда посмотрим вдоль реки.

Мы посмотрели, и вот что было перед нами: наша река, и наш город, и остров в нашем городе.

— Нам очень везет, — сказала она. — Надеюсь, Чинк приедет. Он о нас заботится.

— Он так не думает.

— Конечно, нет.

— Он думает, мы вместе исследуем.

— Так оно и есть. Но важно, что исследуешь.

Мы прошли по мосту и очутились на нашем берегу реки.

— Ты опять проголодалась? — спросил я. — А то ходим, болтаем.

— Конечно, Тэти. А ты?

— Пойдем в какое-нибудь прекрасное место и закажем по-настоящему роскошный ужин.

— Куда?

— «Мишо»?

— Замечательно — и близко.

По улице Сен-Пер мы дошли до угла улицы Жакоб, остановились и посмотрели через окно на картины и мебель. Мы стояли перед рестораном «Мишо» и читали меню на щите. Ресторан был полон, мы ждали, когда посетители выйдут, наблюдали за столами, где уже пили кофе.

Мы успели проголодаться, пока гуляли, а «Мишо» для нас был привлекательный и дорогой ресторан. В то время там обедал Джойс с семьей — он и жена у стены; Джойс, подняв в одной руке меню, смотрит на него через толстые очки; рядом — Нора, ест изящно, но с аппетитом; Джорджо, худой, франтоватый, с прилизанным затылком; Лючия с густыми кудрявыми волосами, не совсем еще взрослая девушка; все разговаривают по-итальянски.

Стоя перед рестораном, я задумался о том, только ли голод чувствовали мы на мосту. Спросил жену, и она сказала:

— Не знаю, Тэти. Голод бывает разных видов. Весной их больше. Но это прошло. Память — тоже голод.

Я был глуп и, глядя через окно, как там подают два tournedos[11], понял, что голод испытываю самый обыкновенный.

— Ты сказала, что сегодня нам везло. Конечно, повезло. Но нам дали очень ценный совет и информацию.

Она рассмеялась:

— Я не скачки имела в виду. Ты так буквально все понимаешь. Я имела в виду, что везет в других отношениях.

— Не думаю, что Чинка интересуют скачки, — сказал я, подтвердив свою глупость.

— Да. Интересовали бы, если бы сам скакал.

— А ты хочешь еще ходить на скачки?

— Конечно. И теперь мы можем пойти, когда захотим.

— Ты правда хочешь?

— Конечно. А ты разве нет?

Попав наконец в ресторан, мы чудесно поужинали, но когда закончили, и вопрос голода уже не стоял, и сели в автобус до дома, похожее на голод чувство, которое мы испытывали на мосту, нас не отпускало. Не отпускало, когда поднялись в комнату, легли в постель и сошлись в темноте. Когда я проснулся и через открытое окно смотрел на залитые лунным светом крыши, оно по-прежнему не отпускало. Я убрал лицо из лунного света в тень, но уснуть не мог, лежал без сна и думал об этом. Мы дважды просыпались в эту ночь, и теперь жена сладко спала в лунном свете. Мне надо было это обдумать, но голова не работала. Еще утром, когда я встал, увидел весну-изменницу, услышал свирель пастуха с козьим стадом и спустился за программой скачек, жизнь казалась совсем простой.

Но Париж был очень старый город, а мы — молоды, и все было не просто — ни бедность, ни свалившиеся деньги, ни лунный свет, ни различие между правильным и неправильным, ни дыхание той, что лежала с тобой в лунном свете.

В тот год и в последующие мы часто ходили на скачки, когда я успевал поработать рано утром; Хэдли ходила с удовольствием, а иногда и с энтузиазмом. Но скачки совсем не то, что подниматься по горным лугам выше границы леса, или поздно вечером возвращаться в шале, или с нашим лучшим другом Чиком через высокий перевал спускаться в другую страну. Мы в скачках не были участниками. Мы играли на деньги. А говорили: сегодня у нас скачки.

Скачки никогда не вставали между нами — это было под силу только людям, — но долгое время присутствовали в нашей жизни как близкий требовательный друг. Это если выразиться деликатно: я, такой моралист в том, что касалось людей и их разрушительных способностей, терпел существо, самое неверное, самое красивое, самое волнующее, порочное и требовательное, потому что оно могло приносить доход. Чтобы сделать его доходным, полного рабочего дня было мало, а у меня для этого не было времени. Я оправдывал себя тем, что пишу о нем. Но в конце концов все написанное мною пропало, и сохранился только один рассказ — тот, что я отправил почтой.

Теперь я чаще ходил на скачки один, я пристрастился, меня засосало. При всякой возможности в течение сезона я посещал два ипподрома — в Отейе и в Энгиене. Чтобы толково ставить, надо было посвящать этому все время, а расчеты по прежним результатам выручки не приносили. Гладко получалось на бумаге. Для такой игры хватило бы и газет.

Барьерную скачку в Отейе надо было наблюдать с верха трибун — быстро взобраться туда и смотреть, как работает каждая лошадь, смотреть на лошадь, которая могла бы выиграть и не выиграла, и соображать, почему и каким образом или из-за чего не сделала того, что могла. Ты следил за коэффициентами, за тем, как меняются ставки каждый раз, когда стартует интересующая тебя лошадь, и надо было знать, как она работает, и в конце концов понять, когда ее выпустит конюшня. Она всегда могла проиграть, но по крайней мере ты уже понимал, каковы ее шансы. Это была серьезная работа, но чудесно было наблюдать весь день за скачками в Отейе, когда удавалось туда выбраться, видеть честные состязания превосходных лошадей и знать круг не хуже любого другого места в мире из тебе известных. В конце концов, ты узнавал много людей — наездников, тренеров, владельцев, — и слишком много лошадей, и вообще всего слишком много.

В принципе ты ставил, когда знал лошадь, на которую надо ставить, но иногда открывал и таких, в которых никто не верил, кроме тех людей, которые их тренировали и ездили на них, и они выигрывали тебе заезд за заездом. Следить надо было очень внимательно, чтобы в самом деле что-то понимать. В конце концов я перестал, потому что это отнимало слишком много времени, я слишком втянулся, слишком много знал о том, что делается в Энгиене, да и на гладких скачках.

Я бросил играть на скачках и был рад, но после них осталась пустота. Я знал уже, что, если с чем-то расстаешься, плохим или хорошим, остается пустота. После плохого пустота заполняется сама собой. После хорошего ты заполнишь ее, только найдя что-то лучшее. Скаковой фонд я с облегчением присоединил к общему капиталу, и стало лучше.

В тот день, когда я решил покончить с игрой на скачках, я пошел на другой берег Сены, в банк «Гаранта траст», помещавшийся тогда на углу Итальянского бульвара и Итальянской улицы, и встретил там приятеля, Майка Уорда. Я пришел, чтобы положить на счет скаковые деньги, но никому об этом не говорил. Я не вписал их в чековую книжку, но сумму помнил.

— Пойдем пообедаем? — спросил я Майка.

— Это можно. Давай. А что случилось? Ты не идешь на ипподром?

— Нет.

Мы пообедали с отличным вином в очень хорошем простом бистро на площади Лувуа. На другой стороне площади была Национальная библиотека.

— Ты, Майк, не часто ходишь на ипподром.

— Да, довольно давно уже не был.

— Почему перестал?

— Не знаю, — сказал Майк. — Да нет. Знаю. Если состязание тебя волнует только потому, что ты поставил деньги, то и смотреть его не стоит.

— И никогда не смотришь?

— Иногда смотрю хорошие скачки. С выдающимися лошадьми.

Мы мазали паштет на вкусный хлеб этого бистро и пили белое вино.

— Но ты следил за скачками, Майк?

— О да.

— И что же ты увидел лучше?

— Велогонки.

— Серьезно?

— Там не надо ставить. Увидишь.

— Скачки отнимают много времени.

— Слишком много. Все время. И народ мне не нравится.

— Я сильно увлекался.

— Ну да. Оправдывалось?

— Вполне.

— Главное — вовремя бросить. — Я бросил.

— Это трудно. Слушай, сходим как-нибудь на гонки.

Это был новый, прекрасный спорт, о котором я почти ничего не знал. Но мы пристрастились к нему не сразу. Это пришло позже. Заняло большое место в нашей жизни позже, когда рассыпалась первая часть парижской жизни.

А пока что было вполне довольно осесть в нашей части Парижа, забросив скачки, и ставить на собственную жизнь и работу, на художников, которых ты знал, и не строить свою жизнь на азартной игре, придумав для нее другое название. Я начинал много рассказов о велогонках и так и не написал ни одного, достойного самих гонок на закрытых и открытых треках и на шоссе. Но я еще покажу и зимний велодром в дымчатом свете на исходе дня, и чашу трека, и шуршание шин по деревянному настилу, усилия и тактику слившихся с машинами гонщиков, въезжающих наверх и низвергающихся вниз; еще ухвачу волшебство гонки за лидером, треск мотоциклов с роликами позади, откинувшихся назад мотоциклистов в тяжелых защитных шлемах и громоздких кожаных костюмах, заслоняющих гонщика от встречного воздушного потока, и гонщиков в более легких шлемах, пригнувшихся к рулю и бешено вращающих большие ведущие звездочки, передним колесом касаясь роликов на мотоциклах, которые везут их за собой, расталкивая воздух; и дуэли, более волнующие, чем любая скачка, — шум мотоциклов и гонщики, локоть к локтю, колесо к колесу, вверх и вниз на убийственной скорости, а потом один из них, не выдержав темпа, отстает от мотоцикла, налетает на плотную стену воздуха, которую прорывал перед ним лидер.

Было много видов гонок. Гонки по очкам и простой спринт, когда два соперника по много секунд балансируют почти на месте, дожидаясь, чтобы соперник вышел вперед, потом медленно кружат по треку, выбирая момент для финишного спурта, чистого взрыва скорости. Во второй половине дня были командные двухчасовые гонки с рядом промежуточных спринтов, и часовые гонки на скорость, когда единственный соперник гонщика — часы, и страшно красивые и опасные стокилометровые гонки на пятисотметровом деревянном открытом треке стадиона Буффало в Монруже, где гонщики мчались за большими мотоциклами и знаменитый бельгийский чемпион Линар, прозванный Сиу из-за его профиля, перед финишем наращивая и без того несусветную скорость, опускал голову и через резиновую трубку сосал черри-бренди из грелки, спрятанной под рубашкой, и чемпионаты Франции по гонкам за лидером на 660-метровом цементном треке Парк-дю-Пренс около Отейя, самом опасном из всех, где мы с Полиной видели, как упал знаменитый гонщик Гане, и слышали, как треснул его череп под шлемом, словно крутое яйцо при ударе о камень, перед тем как облупишь его на пикнике. Я должен изобразить необычный мир шестидневных гонок и чудеса шоссейных гонок в горах. Что-то приличное написано об этом только по-французски, все термины французские — вот почему об этом так трудно писать. Но Майк был прав: ставить деньги там не надо, и пришло это уже в другой части парижской жизни.

Как-то само собой вошло в привычку заходить под конец дня на улицу Флерюс, 27, ради тепла, прекрасных картин и разговора. Зачастую у мисс Стайн не было гостей, она всегда была очень дружелюбна и долгое время относилась ко мне с большой теплотой. Она обожала говорить о людях и местах, о еде и всякой всячине. Когда я возвращался из поездок на политические конференции, или на Ближний Восток, или в Германию, будучи корреспондентом канадской газеты, она просила меня рассказывать о случившихся там забавных происшествиях. Забавные случались всегда, она любила их и любила истории с тем, что у немцев называется юмором висельника. Она не любила слушать о тяжелых и трагических случаях, но этого никто не любит; мне приходилось их видеть, но я о них не рассказывал, если только она сама не выражала желания узнать, что творится в мире. Она желала знать веселую сторону того, что творилось в мире, но отнюдь не все, отнюдь не плохое.

Я был молодой и не мрачный, и даже в самое плохое время всегда происходило что-нибудь смешное или странное, и мисс Стайн любила о таком слушать. А о другом я не говорил, но писал в одиночестве.

Если я приходил на улицу Флерюс не после поездок, а после работы, то иногда затевал разговор с мисс Стайн о книгах. После работы мне необходимо было читать, чтобы отвлечься от мыслей о рассказе, над которым я работал. Если продолжишь думать о нем, упустишь то, о чем писал, и не от чего будет оттолкнуться завтра. Необходима была физическая нагрузка, чтобы устало тело, и очень хорошо соединиться с той, кого любишь. Это было лучше всего. Но потом, когда ты опустошен, необходимо было читать, чтобы не думать и не беспокоиться о работе, пока не усядешься за нее снова. Я уже научился не вычерпывать полностью колодец моего письма, но непременно останавливаться, пока что-то есть еще на дне — и пусть он за ночь вновь наполнится от питающих его ключей.

Чтобы отвлечься от написанного, я иногда читал современных писателей, таких как Олдос Хаксли, Д. Г. Лоуренс, или еще кого-нибудь, кто печатался и его можно было взять в библиотеке Сильвии Бич или найти на набережных.

— Хаксли мертвец, — сказала мисс Стайн. — Почему вы хотите читать мертвеца? Неужели вы не чувствуете, что он мертвец?

Я не чувствовал, что он мертвец, и сказал, что его книги занимательны и отвлекают меня от мыслей.

— Читать надо либо отменно хорошее, либо откровенно плохое.

— Я всю зиму читал отменно хорошие книги, и прошлой зимой читал, и будущей буду читать, а откровенно плохих книжек не люблю.

— Зачем вы читаете эту ерунду? Это напыщенная ерунда, Хемингуэй. Написанная мертвецом.

— Мне интересно, что они пишут, — сказал я. — Чтобы не писать то же самое.

— Кого еще вы сейчас читаете?

— Д. Г. Лоуренса, — сказал я. — Он написал несколько очень хороших рассказов, один под названием «Прусский офицер».

— Я пробовала читать его романы. Он невозможен. Он нелеп и жалок. Он пишет как больной человек.

— Мне понравились «Сыновья и любовники» и «Белый павлин». Этот, пожалуй, меньше, — сказал я. — А «Влюбленных женщин» не смог прочесть.

— Если не хотите читать плохих книг, а хотите читать такие, которые вам не наскучат и в своем роде великолепны, вам надо почитать Мари Беллок Лаундс.

Я никогда о ней не слышал, и мисс Стайн дала мне почитать «Жильца», отличную историю о Джеке Потрошителе, и другой роман — об убийстве где-то под Парижем, судя по всему, в Энгиен-ле-Бэн. Прекрасное чтение после работы, характеры убедительные, действие и ужасы правдоподобны. Когда поработал, ничего лучше и пожелать нельзя, и я прочел всю миссис Беллок Лаундс, какая была в наличии. Правда, книг ее было не так много и все не такие хорошие, как первые две, но ничего лучше для пустых часов дня или ночи я не нашел, пока не появились первые прекрасные книги Сименона.

Думаю, мисс Стайн понравились бы хорошие книги Сименона — первой я прочел «L'Ecluse Numero 1»[13] или «La Maison du Canal»[14]. Впрочем, не уверен, потому что мисс Стайн не любила читать по-французски, хотя разговаривать обожала. Первые две книги Сименона мне дала Джанет Фланер. Она любила читать по-французски и читала Сименона, когда он был еще уголовным хроникером.

За три или четыре года, что мы были добрыми друзьями, не припомню, чтобы Гертруда Стайн хорошо отозвалась хотя бы об одном писателе, который не похвалил ее прозу или тем или иным образом не способствовал ее литературной карьере; исключениями были Рональд Фэрбенк и, позже, Скотт Фицджеральд. Когда я с ней познакомился, она восторженно говорила о Шервуде Андерсоне, но не как о писателе, а как о человеке — о его больших теплых итальянских глазах, о его доброте и обаянии. Большие теплые итальянские глаза меня не так волновали, но некоторые его рассказы очень нравились. Они написаны были просто, иногда красиво написаны, он знал людей, о которых пишет, и любил их искренне. Мисс Стайн не хотела говорить о его рассказах, а только о нем как о человеке.

— А что его романы? — спросил я ее.

Она желала говорить о произведениях Андерсона не больше, чем о Джойсе. Если вы заговорили о Джойсе вторично, вас больше не пригласят. Это было все равно что похвалить генералу другого генерала. Сделав такую ошибку, ты ее больше не повторял. Упомянуть генерала можно, но только в том случае, если его разгромил тот, с которым ты говоришь. Этот, с которым ты говоришь, сам похвалит разбитого генерала и с удовольствием, в подробностях опишет, как он его разбил.

Рассказы Андерсона были слишком хороши, чтобы послужить темой приятной беседы. Я готов был сказать мисс Стайн, что романы его на удивление плохи, но это тоже было бы неправильно — критикую одного из самых верных ее поклонников. В конце концов, когда он написал роман «Темный смех», совершенно ужасный, глупый и претенциозный, я не удержался и высмеял его в пародии[15]. Мисс Стайн очень рассердилась. Я напал на кого-то из ее аппарата. Но до этого она долгое время не сердилась. И сама начала обильно восхвалять Шервуда, когда он сломался как писатель.

На Эзру Паунда она рассердилась за то, что он слишком быстро опустился на маленький, хлипкий и, без сомнения, неудобный стул, предложенный ему, по всей вероятности, с умыслом, и стул не то треснул, не то сломался. Это был финал Эзры на улице Флерюс, 27. Что он замечательный поэт, мягкий и щедрый человек и вполне мог поместиться на стуле нормального размера, не было принято во внимание. Причины ее нелюбви к Эзре, излагавшиеся убедительно и злобно, были придуманы несколькими годами позже.

Мисс Стайн произнесла свою фразу о потерянном поколении, когда мы вернулись из Канады, жили на улице Нотр-Дам-де-Шан и я еще был с ней в дружбе. У нее случилась неисправность с зажиганием в ее старом «форде-Т», и молодой механик, который провел последний год войны на фронте и теперь работал в гараже, оказался недостаточно умелым или, может быть, не стал чинить машину мисс Стайн вне очереди. Может быть, он не понял, насколько важно починить машину мисс Стайн без промедления. Словом, он оказался не sérieux[16], и после протеста мисс Стайн получил нахлобучку от хозяина. Хозяин сказал ему: «Все вы generation perdue[17]».

— Вот вы кто. Вы все, — сказала мисс Стайн. — Все вы, молодые люди, воевавшие на фронте. Вы — потерянное поколение.

— В самом деле? — сказал я.

— Да, — настаивала она. — У вас ни к чему нет уважения. Вы спиваетесь до смерти…

— Молодой механик был пьян? — спросил я.

— Нет, конечно.

— Меня вы когда-нибудь видели пьяным?

— Нет. Но ваши друзья — пьяницы.

— Я напивался, — сказал я. — Но сюда пьяным не приходил.

— Конечно, нет. Я этого не говорила.

— Вероятно, хозяин гаража бывает пьян в одиннадцать часов утра, — сказал я. — Вот почему он произносит такие красивые фразы.

— Не спорьте со мной, Хемингуэй, — сказала мисс Стайн. — Это бессмысленно. Все вы — потерянное поколение, как правильно сказал хозяин гаража.

Позже, когда я написал свой первый роман, мне захотелось уравновесить цитату из хозяина гаража цитатой из Екклесиаста. А в тот вечер, возвращаясь домой, я думал о парне из гаража, не везли ли его тоже на легковой машине, переоборудованной под санитарную. Я помнил, как у них горели тормоза, когда, набитые ранеными, они спускались по горным дорогам, тормозя двигателем и в конце концов включая обратную передачу, и как последние машины гнали через горы пустыми, чтобы заменить их большими «фиатами» с надежными трехскоростными коробками передач и мощными тормозами. Я думал о мисс Стайн и Шервуде Андерсоне, о самомнении, о разнице между умственной ленью и дисциплиной и думал: это кто кого называет потерянным поколением? Между тем я подошел к «Клозери де Лила»; на моего старого друга — памятник маршала Нея с обнаженной саблей — падал свет, на бронзе лежали тени ветвей, он был там один, никого за спиной, и я подумал, как он оплошал при Ватерлоо, и что все поколения были потеряны из-за чего-то, всегда были потерянными и всегда будут, и зашел в «Клозери», чтобы статуе не было одиноко, и выпил холодного пива, перед тем как вернуться домой, в квартиру над лесопилкой. Но пока сидел там с пивом, смотрел на статую, вспоминая, сколько долгих дней Ней сражался один в арьергарде при отступлении из Москвы, когда Наполеон уехал с Коленкуром в карете, я подумал, каким душевным и добрым другом была мисс Стайн и как прекрасно она говорила об Аполлинере и о его смерти в день перемирия в 1918 году, когда толпа кричала «à bas Guillaume»[18], а он в бреду принял это на свой счет, и я подумал: пока могу, сделаю все, чтобы послужить ей и чтобы ее хорошие вещи получили признание, и да поможет мне Бог и Майк Ней. Но к черту ее разговоры о потерянном поколении и ее дешевые нечестные ярлыки.

Когда я вошел в наш двор, поднялся по лестнице и увидел жену, и сына, и его кота Ф. Мура, счастливых, и огонь в камине, я сказал жене:

— Знаешь, все-таки Гертруда милая.

— Конечно, Тэти.

— Но иногда несет ужасный вздор.

— Я ее никогда не слышу, — сказала жена. — Я — жена. Со мной разговаривает ее подруга.

В Париже, если недоедаешь, становишься очень голоден: в витринах булочных выставлены вкусные вещи, на тротуарах за столами сидят люди, и ты видишь и обоняешь еду.

Когда ты отказался от журналистики и пишешь то, что никто в Америке не хочет покупать, и поэтому должен пропускать еду и объяснять дома, что пообедал с кем-то в городе, тогда лучше всего отправиться в Люксембургский сад, где не увидишь и не унюхаешь ничего съестного от площади Обсерватории до улицы Вожирар. Можно зайти в Люксембургский музей, и все картины становятся выразительнее, ярче, прекраснее, когда смотришь их натощак, с пустым брюхом. Голодным я научился понимать Сезанна гораздо лучше и видеть, как он строит свои пейзажи. И порой задумывался: не был ли он тоже голоден, когда писал, — но вряд ли, думал я, разве что забыл поесть. Такие бывают нездоровые озарения, когда живешь впроголодь или недосыпаешь. Позже я решил, что Сезанн, вероятно, был голоден в другом смысле.

Выйдя из Люксембурга, ты мог прогуляться по узкой улице Феру до площади Сен-Сюльпис, где тоже не было ресторанов, а только тихая площадь с деревьями и скамьями. Был еще фонтан со львами, по тротуару расхаживали голуби и сидели на статуях епископов. Была церковь и на северном краю площади — лавки с религиозными принадлежностями и облачением.

От этой площади уже нельзя было пойти к реке, не встретив фруктовых, овощных, винных лавок, булочных и кондитерских. Но если выбрать дорогу осмотрительно, пройти направо вокруг бело-серой каменной церкви до улицы Одеон и опять свернуть направо, к книжному магазину Сильвии Бич, то можно дойти до него, минуя не слишком много заведений, где продается съестное. На улице Одеон нет кафе, и только там, где она выходит на площадь, есть три ресторана.

К тому времени, когда ты доходил до дома 12 по улице Одеон, голод удавалось обуздать, зато все восприятия снова обострялись. По-другому выглядели фотографии, и на глаза попадались книги, которых прежде совсем не видел.

— Вы очень похудели, Хемингуэй, — говорила Сильвия. — Вы хорошо питаетесь?

— Конечно.

— Что вы ели на обед?

В животе происходил бунт, и я отвечал:

— Как раз иду домой обедать.

— В три часа?

— Я не знал, что уже так поздно.

— На днях Адриенна сказала, что хочет пригласить вас на ужин. И позовем Фарга. Вы ведь любите Фарга? Или Ларбо. Он вам нравится. Нравится, я знаю. Или еще кого-нибудь, кто вам нравится. Поговорите с Хэдли?

— Она с удовольствием придет.

— Я пошлю ей pneu[19]. Раз вы мало едите, так и работайте поменьше.

— Хорошо.

— Идите-ка домой, а то к обеду опоздаете.

— Мне оставят.

— И холодное не ешьте. Пообедайте как следует, горячим.

— У меня не было почты?

— По-моему, нет. Но дайте посмотрю.

Она посмотрела, нашла записку и радостно подняла голову. Потом открыла дверцу письменного стола.

— Принесли, пока меня не было, — сказала она.

Это было письмо, а на ощупь — с деньгами.

— Веддеркоп, — сказала Сильвия. — Должно быть, из «Квершнитта». Вы видели Веддеркопа?

— Нет. Но он был здесь с Джорджем. Он с вами встретится. Не волнуйтесь. Может быть, хотел сначала заплатить.

— Тут шестьсот франков. Пишет, что будут еще.

— Ужасно рада, что напомнили мне посмотреть, мой приятнейший друг.

— Чертовски странно, что единственное место, где я могу что-то продать, — Германия. Покупает только он да «Франкфуртер цайтунг».

— Действительно. Но вы не беспокойтесь. Всегда можете продать рассказы Форду, — дразнила она.

— Тридцать франков страница. Скажем, в три месяца один рассказ в «Трансатлантик». Рассказ в пять страниц — сто пятьдесят франков в квартал. Шестьсот в год.

— Хемингуэй, не думайте о том, сколько они приносят сейчас. Главное, что вы можете их писать.

— Знаю. Писать могу. Но их не покупают. С тех пор как я бросил журналистику, никаких доходов.

— Продадутся. Слушайте. Вот же получили сейчас деньги.

— Простите меня, Сильвия. Извините, что я об этом заговорил.

— За что простить? Всегда говорите — и об этом, и о чем угодно. Вы разве не знаете: все писатели только и говорят, что о своих неприятностях. Но обещайте мне, что не будете волноваться и будете есть как следует.

— Обещаю.

— Тогда идите сейчас же домой обедать.

Я вышел на улицу Одеон с отвращением к себе от того, что стал жаловаться. То, что я делал, я делал по собственной воле — и делал глупо. Вместо того чтобы пропустить обед, надо было купить хлеб и съесть. Я ощущал во рту вкус коричневой корочки. Но его трудно есть всухомятку. Жалобщик чертов. Фальшивый, паршивый святой мученик, говорил я себе. Ты бросил журналистику по собственному желанию. Тебе верят, и Сильвия одолжила бы тебе денег. Сколько раз одалживала. Разве нет? А теперь еще чем-то должен будешь поступиться. Голодать полезно, и картины смотрятся лучше, когда ты голоден. Еда — тоже чудесное занятие, и знаешь, где ты поешь прямо сейчас?

У Липпа, вот где ты поешь — и выпьешь тоже.

До «Липпа» было недалеко, и каждое место, которое мой желудок замечал так же быстро, как глаза и нос, удваивало удовольствие от ходьбы. В brasserie[20] было мало народу, я сел на лавку спиной к стене с зеркалом, и когда официант спросил, подать ли мне пива, заказал distinque — большую стеклянную кружку, вмещавшую литр, и картофельный салат.

Пиво было очень холодное и чудесное. Картофель плотный, с уксусом и вкуснейшим оливковым маслом. Я намолол на картошку черного перца и обмакнул хлеб в масло. После первого жадного глотка я пил и ел очень медленно. Салат кончился, я заказал еще порцию и cervelas. Это большая сарделька, разрезанная вдоль, под особым горчичным соусом.

Я собрал хлебом все масло и весь соус и пил пиво медленно, пока оно не согрелось; тогда я его прикончил, заказал demi[21] и посмотрел, как ее наливают. Она показалась мне холоднее, чем distinque, и я выпил половину.

Я подумал, что не беспокоюсь. Я знал, что рассказы хорошие и рано или поздно кто-нибудь в Америке их напечатает. Когда я перестал писать в газету, я был уверен, что рассказы напечатают. Но все, которые я посылал, мне возвращали. А уверен я был потому, что «Моего старика» Эдвард О'Брайен взял в сборник «Лучшие рассказы года» и посвятил этот выпуск мне. Я засмеялся и отпил пива. Рассказ ни в каком журнале не выходил, и О’Брайен взял его в сборник против всех правил. Я опять засмеялся, официант посмотрел на меня. Смешно было то, что после всех дел он напечатал мою фамилию неправильно. Это был один из двух рассказов, уцелевших после того, как все написанное мной было украдено в чемодане Хэдли на Лионском вокзале: она хотела сделать мне сюрприз и повезла все рукописи ко мне в Лозанну, чтобы я мог поработать над ними, пока мы отдыхаем в горах. И оригиналы, и машинописные экземпляры, и копии — все разложила по картонным папкам. Рассказ сохранился только потому, что Линкольн Стеффенс послал его какому-то издателю, а тот вернул его обратно. Он путешествовал по почте, когда остальные украли. Другой уцелевший назывался «У нас в Мичигане», написан был до того, как мисс Стайн пришла к нам в гости, и его я не копировал, потому что она объявила его inacrochable. Он завалялся в каком-то ящике стола.

Когда мы уехали из Лозанны в Италию, я показал рассказ о скачках О'Брайену, мягкому, застенчивому человеку, бледному, голубоглазому, с прямыми длинными волосами, которые он сам подстригал. Он квартировал тогда в монастыре над Раппало. Это было тяжелое время, я думал, что больше не смогу писать, и показал рассказ как что-то курьезное — как показывал бы тупо нактоуз со своего судна, потерянного нелепым образом, или свою ногу в ботинке, отнятую после крушения, и шутил бы на этот счет. Потом, когда он прочел рассказ, я увидел, что он огорчился гораздо больше меня. Я никогда не видел, чтобы человек так огорчался из-за чего-то, кроме смерти и невыносимых страданий, — разве только Хэдли, когда она мне рассказывала о пропаже. Она плакала, плакала и ничего не могла выговорить. Я сказал ей, что, какое бы несчастье ни случилось, таким ужасным оно быть не может, и, что бы там ни случилось, все как-нибудь обойдется, не волнуйся. Как-нибудь справимся. Тогда она наконец сказала. Я был уверен, что копии она не могла прихватить, и, попросив кого-то писать за меня в газету — я тогда хорошо зарабатывал журналистикой, — поехал на поезде в Париж. Но оказалось, так оно и есть, и я помню, что я делал в ту ночь, когда вошел в квартиру и увидел, что так оно и есть. Все это теперь было позади, а Чинк научил меня никогда не обсуждать боевые потери, поэтому я попросил О'Брайена не так сильно огорчаться. Может, это было к добру, что я потерял ранние произведения, и я наговорил ему все, чем положено потчевать солдат. Я намерен писать рассказы дальше, сказал я — соврал ему чтобы он не так огорчался, но, когда это сказал, понял, что это правда.

Потом стал вспоминать в «Липпе», когда я снова смог написать рассказ, после того как все потерялось. Это было в Кортина-д'Ампеццо, когда я вернулся к Хэдли после весеннего катания на лыжах, которое мне пришлось прервать, потому что надо было ехать по заданию в Рейнланд и Рур. Это был очень простой рассказ под названием «Не в сезон», и я отбросил настоящий финал, где старик повесился. Я отбросил его, исходя из своей новой теории, что можно опустить что угодно, если опускаешь сознательно, и опущенный кусок усилит рассказ, заставит людей почувствовать больше того, что они поняли.

Ну вот, думал я, они у меня такие, что их не понимают. В этом почти нет сомнения. И уж точно на них нет спроса. Но их поймут, так же как это всегда бывает с живописью. Нужно только время, и еще нужна уверенность.

Когда экономишь на еде, необходимо лучше владеть собой, иначе погрязнешь в голодных мыслях. Голод — хороший воспитатель, на нем учишься, но можешь и что-нибудь придумать. И пока они не понимают, ты опередил их. Ну да, подумал я, уже настолько опередил, что не можешь питаться регулярно. Хорошо бы, они слегка тебя нагнали.

Я знал, что должен написать роман. Но это казалось непосильным делом, когда с большим трудом высиживаешь абзац, который мог быть выжимкой того, что хватило бы на роман. Необходимо было писать более длинные рассказы, как тренируются для более длинных дистанций. Когда я писал прошлый роман, тот, что пропал с украденным чемоданом на Лионском вокзале, у меня была юношеская лирическая легкость, такая же обманчивая и хрупкая, как юность. Я понимал, что, может быть, и к лучшему эта потеря, но понимал также, что должен написать роман. Буду откладывать, пока потребность не станет сильнее меня. Будь я неладен, если примусь писать роман только для того, чтоб мы могли регулярно обедать. Я примусь за него тогда, когда невозможно станет заниматься ничем другим, когда у меня не будет выбора. Пусть он набухает. Я пока напишу длинный рассказ о чем-нибудь таком, что лучше всего знаю.

Тем временем я заплатил по счету, вышел, повернул направо и пересек улицу Рен, чтобы не соблазниться чашкой кофе в «Де-Маго», и кратчайшей дорогой, по улице Бонапарта, направился к дому.

А что я знал лучше всего, о чем не писал и что упустил? О чем знал по-настоящему, и что волновало больше всего? Тут и выбирать не приходилось. Выбрать надо было только улицы, которые быстрей всего приведут тебя к рабочему месту. Я пошел по улице Бонапарта к Гинеме, потом к улице Аса и через улицу Нотр-Дам-де-Шан в «Клозери де Лила».

Я сел в углу, так что предвечерний свет падал из-за моего плеча, и стал писать в блокноте. Официант принес мне café crème[22], я дал ему остыть, выпил половину, отставил чашку и продолжал писать. Когда писать перестал, мне еще не хотелось расставаться с рекой, где я видел форелей в бочаге и воду, вздувавшуюся от напора на деревянные сваи моста. Рассказ был о возвращении с войны, хотя война в нем не упоминалась.

Но утром снова будет река, и я должен создать ее, и окрестность, и все, что произойдет. Впереди дни, когда это надо будет делать каждый день. Все остальное не имело значения. У меня в кармане деньги из Германии, с этой стороны все в порядке. Кончатся они — придут какие-нибудь другие.

Надо только сохранить ясную голову до завтрашнего утра, когда снова примусь за работу. В те дни нам даже не приходило в голову, что с чем-нибудь могут возникнуть трудности.

Когда мы жили на улице Нотр-Дам-де-Шан, на верхнем этаже дома над двором с лесопилкой, ближайшим хорошим кафе было «Клозери де Лила», одно из самых симпатичных кафе в Париже. Зимой там было тепло, а весной и осенью — приятно сидеть снаружи за столиками под деревьями с той стороны, где статуя маршала Нея, или за обычными квадратными столами под большими тентами на бульваре. Двое официантов были нашими хорошими друзьями. Посетители «Дома» и «Ротонды» в «Лила» не ходили. Тут у них не было знакомых, и, приди они, никто бы на них глазеть не стал. В те дни многие ходили в несколько кафе на углу бульвара Монпарнас и бульвара Распай, чтобы показать себя публике, и в таких местах всегда ожидалось появление журналистов как поденной замены бессмертия.

Когда-то в «Клозери де Лила» более или менее регулярно собирались поэты, последним первостепенным поэтом был Поль Фор — я его никогда не читал. А единственный поэт, которого я там видел, был Блез Сандрар с расплющенным лицом боксера и подколотым к плечу пустым рукавом; целой рукой он сворачивал сигареты. Он был хорошим собеседником, пока не напивался, и когда врал, его было интереснее слушать, чем тех, кто рассказывал правду. Но тогда он был единственным поэтом, ходившим в «Лила», и я видел его там только раз. Большинство посетителей знали друг друга, но лишь настолько, чтобы обменяться кивками; среди них были пожилые бородатые господа в поношенных костюмах, приходившие с женами и любовницами, иные — с красными ленточками ордена Почетного легиона в петлицах, иные — без. Мы оптимистически зачислили их в savants, ученые, и они сидели над своими аперитивами почти так же долго, как над своими café crème — люди в более потрепанных костюмах с фиолетовыми ленточками ордена Академических пальм, тоже приходившие с женами или любовницами; пальмы же, решили мы, никакого отношения к Французской академии не имеют, а означают, что эти люди — профессора и преподаватели.

Эти люди придавали заведению уютность, они интересовались друг другом, своими напитками, кофе или настойками, газетами и журналами, нацепленными на палки, и ни один из них не демонстрировал себя.

Ходили в «Лила» и другие жители квартала, некоторые — с ленточками Croix de Guerre[23] в петлицах, некоторые — с желто-зелеными Médaille Militaire[24], и я замечал, как хорошо они справляются с недостатком конечностей, оценивал качество искусственного глаза и мастерство, с каким были восстановлены их лица. Восстановленные лица отличались почти переливчатым глянцем, какой бывает у накатанной лыжни, и этих посетителей мы уважали больше, чем savants и профессоров, хотя те тоже могли пройти войну, только вернулись не изувеченными.

В те дни мы не верили никому, кто не побывал на фронте, а полностью вообще никому не верили, и было такое чувство, что наш единственный поэт Сандрар мог бы чуть меньше щеголять отсутствием руки. Я был рад, что он зашел сюда в середине дня, когда еще не собрались завсегдатаи.

В этот вечер я сидел за столом снаружи и смотрел, как меняется освещение деревьев и домов, как движутся по бульварам медлительные тяжеловозы. У меня за спиной открылась дверь кафе, к моему столу подошел человек.

— Вот вы где, — сказал он.

Это был Форд Мэдокс Форд, как он тогда себя называл[25]; он тяжело дышал сквозь густые прокуренные усы и держался прямо, как ходячая, хорошо одетая сорокаведерная бочка.

— Разрешите к вам присесть? — спросил он усаживаясь, и взгляд его бело-голубых глаз под бескровными веками и бесцветными ресницами обратился к бульвару.

— Я не один год жизни потратил на то, чтобы этих животных убивали гуманным образом.

— Вы мне говорили, — сказал я.

— Не думаю.

— Я совершенно уверен.

— Очень странно. Я в жизни никому этого не рассказывал.

— Выпьете?

Официант стоял рядом, и Форд сказал, что хочет шамбери касси. Официант, худой и высокий, с лысой макушкой, прилизанными волосами и пышными старомодными драгунскими усами, повторил заказ.

— Нет. Давайте fine à l'eau[26], — сказал Форд.

— Fine à l'eau для месье, — повторил официант.

Я всегда избегал смотреть на Форда, если была такая возможность, и всегда задерживал дыхание, находясь с ним рядом в помещении. Но сейчас мы сидели на открытом воздухе, опавшие листья неслись по тротуару от меня к его стороне стола, поэтому я посмотрел на него как следует, пожалел об этом и перевел взгляд на другую сторону бульвара. Освещение опять изменилось, а я пропустил перемену. Я отпил из бокала — проверить, не испортил ли вино его приход, но вкус был по-прежнему хороший.

— Вы очень угрюмы, — сказал он.

— Нет.

— Нет, угрюмы. Вам надо чаще бывать на людях. Я подошел, чтобы пригласить вас на небольшие вечера, которые мы устраиваем в этом забавном «Баль Мюзетт» на улице Кардинала Лемуана около площади Контрэскарп.

— Я жил над ним два года, перед вашим нынешним приездом в Париж.

— Как странно. Вы уверены?

— Да, — сказал я. — Уверен. У владельца этого танцевального зала было такси, и когда мне надо было лететь, он возил меня на аэродром. А перед дорогой мы подходили к цинковой стойке зала и в потемках выпивали по бокалу белого вина.

— Никогда не любил летать, — сказал Форд. — Соберитесь с женой в «Баль Мюзетт» вечером в субботу. У нас довольно весело. Я нарисую вам карту, чтобы вам не плутать. Я наткнулся на него совершенно случайно.

— Это на улице Кардинала Лемуана, под домом 74, — сказал я. — Я жил на третьем этаже.

— Там нет номера, — сказал Форд. — Но вы сможете найти, если сумеете найти площадь Контрэскарп.

Я сделал большой глоток. Официант принес Форду коньяк с водой, и Форд его поправлял.

— Я просил не коньяк, — объяснял он терпеливо, но строго. — Я заказал вермут шамбери касси.

— Все в порядке, Жан, — сказал я. — Я возьму коньяк. А месье принесите то, что он заказывает.

— То, что я заказывал, — поправил Форд.

В это время по тротуару прошел худой человек в плаще. С ним была высокая женщина, а он взглянул на наш стол, отвел взгляд и продолжал идти по бульвару.

— Вы видели, что я с ним не раскланялся? — спросил Форд. — Нет, вы видели, как я с ним не раскланялся?

— Нет. С кем вы не раскланялись?

— С Беллоком, — сказал Форд. — Как я его осадил!

— Я не видел, — сказал я. — Почему вы с ним не раскланялись?

— Для этого масса причин, — сказал Форд. — Но как я его осадил!

Он был абсолютно счастлив. Я никогда не видел Беллока, и, думаю, он нас не видел. У него был вид человека, о чем-то задумавшегося, и он посмотрел на наш стол невидящим взглядом. Меня огорчило, что Форд обошелся с ним грубо: молодой, начинающий писатель, я глубоко уважал Беллока как старшего коллегу. Нынче этого не поймут, но тогда это было в порядке вещей.

Я подумал, что было бы славно, если бы Беллок подошел к столу и я с ним познакомился. День был испорчен обществом Форда, и я подумал, что Беллок мог бы его немного улучшить.

— Зачем вы пьете бренди? — спросил Форд. — Разве вы не знаете, что для молодого писателя пристраститься к бренди — это погибель.

— Я не часто его пью, — сказал я.

Я пытался вспомнить, что говорил мне о Форде Эзра Паунд: что ни в коем случае я не должен быть с ним груб и должен помнить, что он лжет, только когда очень устал, что он на самом деле хороший писатель и пережил тяжелые семейные неприятности. Я очень старался держать это в уме, но реальность грузной пыхтящей неприятной персоны на расстоянии вытянутой руки препятствовала этому. И все же я старался.

— Объясните мне, почему с кем-то не раскланиваются, — попросил я. До сих пор я думал, что так делают только в романах мисс Уида. Я не мог прочесть ни одного ее романа, даже в лыжный сезон в Швейцарии, когда исчерпан был свой запас книг, и дул сырой южный ветер, и были только кем-то брошенные довоенные издания «Таухница». Но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что не раскланиваются в ее романах.

— Джентльмен никогда не раскланивается с мерзавцем, — объяснил Форд.

Я глотнул коньяку.

— И с невежей не кланяется?

— Джентльмен не может водить знакомство с невежами.

— Так значит, не кланяются только с равными себе? — не отставал я.

— Естественно.

— А как вообще знакомятся с мерзавцем?

— Вы могли этого не знать, или он мог превратиться в мерзавца.

— Кто такой мерзавец? — спросил я. — Это тот, кого надо отлупить до полусмерти?

— Не обязательно, — сказал Форд.

— А Эзра — джентльмен?

— Нет, конечно, — сказал Форд. — Он американец.

— Американец не может быть джентльменом?

— Может быть, Джон Куинн, — объяснил Форд. — Некоторые ваши послы.

— Майрон Т. Херик?

— Возможно.

— Генри Джеймс был джентльменом?

— Почти.

— А вы джентльмен?

— Разумеется. Я был членом Комиссии его величества.

— Это очень сложно, — сказал я. — А я джентльмен?

— Ни в коем случае, — сказал Форд.

— Почему тогда вы пьете со мной?

— Я пью с вами как с многообещающим молодым писателем. Как с коллегой, в сущности.

— Приятно слышать, — сказал я.

— В Италии вас могли бы считать джентльменом, — великодушно признал он.

— Но я не мерзавец?

— Разумеется, нет, мой милый мальчик. Кто такое мог сказать?

— Могу стать мерзавцем, — грустно сказал я. — Пью коньяк и прочее. Вот что погубило лорда Гарри Хотспера у Троллопа. Скажите, Троллоп — джентльмен?

— Конечно, нет.

— Вы уверены?

— Могут быть разные мнения. Но не у меня.

— А Филдинг? Он был судьей.

— Формально — может быть.

— Марло?

— Разумеется, нет. — Джон Донн?

— Он был священником.

— Очаровательно, — сказал я.

— Рад, что вы заинтересовались, — сказал Форд. — Выпью-ка я коньяку с водой, пока вы здесь.

Форд ушел, стемнело, я сходил к киоску и купил «Пари-спорт компле», итоговый вечерний выпуск с результатами скачек в Отейе и программой на завтра в Энгиене. Официант Эмиль, сменивший Жана, подошел к моему столу посмотреть результаты последнего заезда в Отейе. Потом ко мне подсел близкий друг, редко бывавший в «Лила», и когда он заказывал Эмилю вино, мимо по тротуару прошел тот же худой человек в плаще и его высокая дама. Он скользнул взглядом по столу.

— Это Хилер Беллок, — сказал я. — Тут сидел Форд и демонстративно его не заметил.

— Не будь ослом, — сказал мой друг. — Это Алистер Кроули, чернокнижник. Его называют самым порочным человеком на свете.

— Извини, — сказал я.

Был приятный вечер, я усердно работал весь день и теперь вышел из нашей квартиры в доме 115 по улице Нотр-Дам-де-Шан, прошел через двор со штабелями досок, закрыл дверь, пересек улицу, вошел через заднюю дверь в булочную, фасадом смотревшую на бульвар Монпарнас, и через пекарню, полную теплых хлебных запахов, и магазин вышел на бульвар. Был конец дня, в булочной уже горел свет; в ранних сумерках я прошел по улице и остановился перед террасой ресторана «Негр де Тулуз», где нас ждали к ужину салфетки в красную и белую клетку, продетые в деревянные кольца. Я прочитал меню, напечатанное на мимеографе фиолетовой краской, и увидел, что plat de jour[27] сегодня — casseulet[28]. Название разбудило во мне голод.

Хозяин, месье Лавинь, спросил, как идет моя работа, и я сказал, что очень хорошо. Он сказал, что утром видел меня за работой на террасе «Клозери де Лила», но не окликнул меня, потому что я был очень поглощен писанием.

— У вас был вид человека, попавшего в джунгли.

— Когда пишу, я как слепая свинья.

— Но вы не заблудились в своих джунглях, месье?

— В трех соснах, — сказал я.

Я пошел дальше, заглядываясь на витрины, радуясь весеннему вечеру и встречным прохожим. В трех знаменитых кафе я видел людей со знакомыми лицами и просто знакомых. Но были гораздо более симпатичные люди, совсем не знакомые, они шли под зажигавшимися фонарями, спешили к какому-то месту, где они вместе выпьют, поедят вместе, а после будут любить друг друга. Люди в важных кафе, может быть, занимаются тем же, а может быть, просто сидят, пьют, разговаривают, но любят только, чтобы их видели другие. Те, которые мне нравились, незнакомые, шли в большие кафе, чтобы затеряться в них, не привлекать к себе внимания, побыть наедине друг с другом. К тому же большие кафе были тогда дешевы, с хорошим пивом и аперитивами по умеренной цене, которую четко писали на блюдечках под стаканами.

Таким здоровым, неоригинальным мыслям предавался я в тот вечер, ощущая себя исключительным праведником, потому что сильно поработал днем, а хотел больше всего поехать на скачки. В период нашей настоящей бедности необходимо было отказаться от скачек, и сейчас как раз бедность была так близка, что я не мог рискнуть деньгами. По любым меркам мы все еще были очень бедны, и я все еще занимался мелкой экономией, говоря, что приглашен на обед, а на самом деле два часа слонялся по Люксембургскому саду и расписывал жене сказочные угощения. Когда тебе двадцать пять лет, и по конституции ты тяжеловес, и пропускаешь еду, тебе очень голодно. Зато это обостряет восприятия, и я обнаружил, что многие мои персонажи обладают волчьим аппетитом, знают толк в еде, и большинство ждет не дождется выпивки.

В «Негр де Тулуз» мы пили хороший кагор по четверть, половине и целому графину, обычно на треть разбавляя водой. Дома, над лесопилкой, у нас было корсиканское вино, очень убедительное и дешевое. Очень корсиканское — ты мог наполовину разбавить его водой, и оно все равно проявляло характер. Тогда в Париже можно было хорошо жить почти задаром, а пропуская еду время от времени и не покупая новой одежды, можно было откладывать и позволять себе некоторую роскошь. Но в то время я не мог позволить себе скачки, хотя на них можно было заработать, если заняться игрой всерьез. Тогда еще не пользовались ни пробами слюны, ни другими методами выявления искусственно возбужденных животных, и допинг был широко распространен. Присматриваться к лошадям в паддоке, определять по симптомам, какие из них простимулированы, полагаясь на свое чутье, иногда почти сверхчувственное, потом ставить на них деньги, проиграть которые не имеешь права, — для молодого человека, содержащего жену и ребенка, это неподходящий способ продвинуться в занятиях литературой, требующих полной отдачи.

Я вышел из «Селекта», вильнув в сторону при виде Гарольда Стернса, потому что он непременно захотел бы поговорить о лошадях; в своей праведности я беспечно переименовал их в скипидарных одров, отрекшись от Энгиена, чтобы проработать весь день, как полагается серьезному писателю; и вот, исполненный добродетели, презрев порок и стадный инстинкт, я миновал собрание обитателей «Ротонды» и перешел бульвар к «Дому». «Дом» был тоже полон, но там сидели люди, которые сегодня работали.

Были натурщицы, которые работали, были художники, которые работали до сумерек, и писатели, как-никак поработавшие днем, были пьяницы и чудаки; некоторых я знал, другие были просто декорациями.

Я подошел и сел за стол к Паскину и двум натурщицам-сестрам. Когда я стоял на улице Делямбр и раздумывал, не зайти ли мне выпить, Паскин помахал мне. Паскин был очень хорошим художником и пил решительно, сосредоточенно, не теряя ясности ума. Обе натурщицы были молоденькие и хорошенькие. Одна — очень смуглая, маленькая, великолепно сложенная, обманчиво хрупкая и порочная. Она была лесбиянка, но любила и мужчин. Другая была похожа на девочку, глупая, но очень красивая недолговечной детской красотой. Фигура у нее была не такая хорошая, как у сестры, но в ту весну ни у кого больше не было такой хорошей.

— Хорошая сестра и плохая сестра, — сказал Паскин. — Я с деньгами. Что будешь пить?

— Une demi-blonde[29], — сказал я официанту.

— Выпей виски. Я с деньгами.

— Люблю пиво.

— Если бы ты вправду любил пиво, то сидел бы в «Липпе». Думаю, ты работал?

— Да.

— Продвигается?

— Надеюсь, да.

— Хорошо. Я рад. Вкуса к жизни не потерял?

— Нет.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Хочешь с ней переспать? — Он взглянул на смуглую сестру и улыбнулся. — Ей нужно.

— Думаю, ты уже об этом позаботился.

Она улыбнулась мне приоткрытым ртом.

— Он развратник, — сказала она. — Но милый.

— Можешь отвести ее в ателье.

— Прекрати это свинство, — сказала светловолосая сестра.

— Тебя кто спрашивает? — сказал Паскин.

— Никто. А я говорю.

— Будем как дома, — сказал Паскин. — Серьезный молодой писатель, дружелюбный мудрый старый художник, две красивые девушки и целая жизнь впереди.

Мы сидели, девушки отпивали понемногу, Паскин выпил еще fin à l'eau, а я — пиво; но никто не чувствовал себя как дома, кроме Паскина. Смуглая ерзала, выставляла свой профиль, чтобы свет подчеркивал линии ее впалых щек и грудь, обтянутую черным свитером.

— Ты весь день позировала, — сказал Паскин. — И тебе еще надо демонстрировать свитер в кафе?

— Мне это приятно, — сказала она.

— Ты похожа на яванскую игрушку, — сказал он.

— Не глазами, — сказала она. — У меня сложнее.

— Ты похожа на маленькую испорченную poupée[30].

— Может быть. Но живую. Про тебя этого не скажешь.

— Это мы еще посмотрим.

— Давай, — сказала она. — Люблю доказательства.

— Сегодня их не получала?

— А-а, это, — сказала она и подставила лицо последнему вечернему свету. — Ты просто возбудился из-за своей работы. У него любовь с холстами, — сказала она мне. — Вечно грязь какая-то.

— Хочешь, чтобы я тебя писал, платил тебе, имел тебя, чтобы в голове была ясность, — и любил тебя вдобавок, — сказал Паскин. — Бедная куколка.

— Месье, я вам нравлюсь? — спросила она меня.

— Очень.

— Но вы слишком большой, — грустно сказала она.

— В постели все одинаковые.

— Неправда, — сказала ее сестра. — И мне этот разговор надоел.

— Вот что, — сказал Паскин. — Если думаешь, что у меня любовь с холстами, завтра напишу тебя акварелью.

— Когда будем есть? — спросила сестра. — И где?

— Поедите с нами? — сказала смуглая.

— Нет, пойду ужинать с моей légitime[31]. — Тогда так выражались. Теперь говорят: «моя régulière».

— Вам надо уходить?

— И надо, и хочу.

— Так иди, — сказал Паскин. — И смотри не влюбись в пишущую машинку.

— Если влюблюсь, перейду на карандаш.

— Завтра акварель, — сказал он. — Ладно, дети мои, выпью еще одну, и поужинаем, где захотите.

— «У викинга», — живо отозвалась брюнетка.

— Хочешь посмотреть, как я выгляжу на фоне красивых нордических мужчин? Нет.

— Мне очень нравится «У викинга», — сказала брюнетка.

— И мне, — подхватила сестра.

— Хорошо, — согласился Паскин. — Спокойной ночи, jeune homme[32]. И крепкого сна.

— И тебе того же.

— Они не дают мне спать, — сказал он. — Совсем не сплю.

— Отоспитесь сегодня.

— После «Викинга»? — Он улыбнулся в сдвинутой на затылок шляпе.

Он был похож скорее на бродвейского фланера девяностых, чем на славного художника, каким он был, и потом, когда он повесился, я любил вспоминать его в тот наш вечер в «Доме». Говорят, во всех нас заложены семена того, что мы сделаем, но мне всегда казалось, что у тех, кто шутит при жизни, семена покрыты лучшей почвой и навозом высшей категории.

Эзра Паунд всегда был верным другом и всегда помогал людям. Однокомнатная квартира на Нотр-Дам-де-Шан, где он жил с женой Дороти, была так же бедна, как богата квартира Гертруды Стайн. Но там было очень светло, тепло от печки и висели картины японских художников, знакомых Эзры. Все они были у себя на родине аристократами и носили длинные волосы. Их черные волосы блестели и падали вперед, когда они кланялись, и сами они производили на меня сильное впечатление, но картины их не нравились. Я их не понимал, но в них не было тайны, а когда понимал, они ничего для меня не значили. Я жалел об этом, но ничего не мог поделать.

А картины Дороти мне очень нравились, и сама она была красавица с чудесной фигурой. Еще мне нравилась голова Эзры работы Годье Бржешки и нравились фотографии других работ этого скульптора, которые мне показывал Эзра и включил в свою книгу о нем. Эзра любил живопись Пикабиа, а мне она тогда казалась никчемной. И живопись Уиндема Льюиса я не любил, а Эзре она очень нравилась. Он любил произведения своих друзей — эта преданность прекрасна, но суждения искажает катастрофически. Мы никогда об этом не спорили — я помалкивал о том, что мне не нравилось. Если человек любит картины или сочинения своих друзей, думал я, то это похоже на любовь к своей семье, и критиковать их — невежливо. Иногда ты можешь долго терпеть, прежде чем станешь критиковать родных или свойственников; с художниками это проще — они ничего страшного не делают и в душу не ранят в отличие от родственников. Плохих художников можешь просто не смотреть, и все. А у родственников — если даже научился не смотреть на них, не слушать и не отвечать на письма — у них все равно много способов стать опасными. Эзра относился к людям добрее и более по-христиански, чем я. Его собственные стихи, когда удавались, были настолько совершенны, и он был так искренен в своих заблуждениях, так влюблен в свои ошибки, так добр к людям, что я всегда считал его чем-то вроде святого. Правда, он был раздражителен, но, кажется, этим отличались и многие святые.

Эзра хотел, чтобы я обучил его боксу, и как раз во время одного из спаррингов, под вечер, у него в квартире, я впервые увидел Уиндема Льюиса. Эзра был начинающим, мне было неловко заниматься с ним в присутствии его знакомого, и я старался делать так, чтобы он выглядел как можно лучше. Но все равно получалось не очень хорошо: он умел фехтовать, и я учил его так же действовать левой рукой, ставить левую ногу всегда впереди, а правую подтягивать и ставить параллельно. Это азы. Мне никак не удавалось научить его левому хуку, а бить справа более коротким — это вообще было делом далекого будущего.

Уиндем Льюис носил широкополую черную шляпу, как достопримечательность художественного квартала, и одевался, как персонаж из «Богемы». Лицом он напоминал мне лягушку, не лягушку-быка, а обыкновенную лягушку, и Париж для него был слишком большой лужей. В то время мы считали, что любой писатель и художник может одеваться в то, что у него есть, и никакой официальной униформы художника не существует; Льюис же одевался как довоенный художник. Смотреть на него было неловко, а он высокомерно наблюдал, как я уклоняюсь от джебов Эзры или блокирую их открытой правой перчаткой.

Я хотел прекратить, но Льюис требовал, чтобы мы продолжали, и я видел, что он, не понимая происходящего, дожидается, когда Эзру вздуют. Ничего такого не произошло. Я не контратаковал, а только уходил от Эзры, который бил прямыми левой и изредка — правой; потом сказал «хватит», помылся из кувшина, вытерся и надел фуфайку.

Мы чего-то выпили, и я слушал, как Эзра и Льюис разговаривают о людях, лондонских и парижских. Я внимательно следил за Льюисом, не показывая вида, и думаю, никогда еще не видел такого противного человека. В некоторых порок виден, как порода в классном скакуне. В них есть достоинство твердого шанкра. В Льюисе порока не было видно — он просто выглядел противно.

По дороге домой я пытался сообразить, что он мне напоминает, — оказалось, много чего. Почти все из области медицины, кроме катышков между пальцами ног, для которых у нас есть жаргонное выражение «ножной джем». Я пробовал разложить его лицо и описать по частям, но удалось это только с глазами. Под черной шляпой, когда я увидел их в первый раз, это были глаза неудачливого насильника.

— Сегодня я познакомился с человеком, противнее которого еще не встречал, — сказал я жене.

— Тэти, не рассказывай мне про него, — попросила она. — Пожалуйста, не надо. Нам еще надо поужинать.

Примерно через неделю я встретился с мисс Стайн, сказал ей, что познакомился с Уиндемом Льюисом, и спросил, знакома ли она с ним.

— Я прозвала его Гусеницей-землемеркой. Он приезжает из Лондона, видит хорошую картину, достает из кармана карандаш и начинает измерять ее большим пальцем на карандаше. Прицеливается в нее, меряет, выясняет, как именно она сделана. Потом возвращается в Лондон, пишет такую же, и у него не получается. Главного в ней не понял.

И я стал думать о нем как о Гусенице-землемерке. Это было более мягкое и христианское прозвище, чем то, которое я дал ему вначале. Позже я старался, чтобы он мне понравился, старался даже подружиться с ним, как почти со всеми приятелями Эзры после того, как он их мне объяснял. Но в первый день, увидев его в квартире Эзры, я воспринял его именно так.

Отношения с Гертрудой Стайн закончились странным образом. Мы стали близкими друзьями, я помогал ей в некоторых практических делах — договорился с Фордом, чтобы он печатал фельетонами ее длинную книгу, помогал печатать на машинке ее рукописи, читал за нее гранки, и дружба наша делалась теснее, чем мне хотелось бы. Дружба с выдающейся женщиной мало обещает в будущем молодому человеку, хотя может быть приятной, пока чересчур не окрепнет, — и еще меньше обещает дружба с честолюбивой писательницей. Однажды, когда я стал оправдываться, почему некоторое время не появлялся на улице Флерюс, 27, объясняя тем, что не был уверен, застану ли дома мисс Стайн, она сказала:

— Хемингуэй, квартира в вашем распоряжении. Вы этого не знали? Я говорю серьезно. Приходите когда угодно, и служанка… — она назвала ее по имени, но я его забыл, — за вами поухаживает, ждите меня и чувствуйте себя как дома.

Я не злоупотреблял этим, но иногда заходил, служанка наливала мне, а я смотрел на картины, и если мисс Стайн не появлялась, благодарил служанку и, оставив записку, уходил. Мисс Стайн и ее подруга собирались поехать на юг в машине мисс Стайн, и она попросила меня зайти в этот день пораньше, чтобы попрощаться. И до, и после этой поездки она не раз приглашала навестить их — чтобы мы с Хэдли остановились в гостинице, — и мы обменивались множеством писем. Но у нас с Хэдли были другие планы и съездить нам хотелось в другие места. Об этом вы, конечно, ничего не говорите, отвечаете, что надеетесь навестить, а потом это оказывается невозможным. Но мы этому так и не научились. Надо выработать какой-никакой метод уклоняться от приглашений. Этому надо научиться. Много позже Пикассо сказал мне, что всегда обещает богачам прийти, когда его приглашают — потому что им это очень приятно, — а потом что-то такое происходит, что он не может прийти. К мисс Стайн это никак не относилось: он говорил о людях другого сорта.

Был прекрасный весенний день, я пошел от площади Обсерватории через Люксембургский сад. Цвели конские каштаны, на гравийных дорожках играли дети под присмотром нянь, сидевших на скамейках; я видел на деревьях вяхирей и слышал воркование тех, которых не видел.

Я даже не успел позвонить в дверь — служанка открыла сама, пригласила в дом и попросила подождать. Мисс Стайн сейчас спустится. Еще не было двенадцати; служанка налила в стаканчик eau-de-vie, протянула мне и весело подмигнула. Приятный вкус водки еще держался у меня во рту, когда я услышал, как кто-то разговаривает с мисс Стайн: я никогда не слышал, чтобы один человек так разговаривал с другим — никогда, нигде, ни до, ни после.

Потом послышался голос мисс Стайн, жалобный, умоляющий: «Не надо, киса. Не надо. Пожалуйста, не надо. Я все сделаю, киса, только, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, киса, не надо».

Я проглотил водку, поставил стаканчик и пошел к двери. Служанка помахала указательным пальцем и шепнула:

— Не уходите. Сейчас спустится.

— Мне надо идти, — сказал я, стараясь не слышать, пока шел к двери, но там продолжалось и не слышать можно было, только выйдя вон. То, что слышалось, было скверно, а ответы — еще хуже.

Во дворе я попросил служанку:

— Пожалуйста, скажите, что я приходил и мы с вами столкнулись во дворе. Я не мог ждать, потому что заболел друг. Пожелайте за меня bon voyage[33]. Я напишу.

— C'est entendu, Monsieur[34]. Досадно, что вы не могли подождать.

— Да, — сказал я. — Досадно.

Так это все кончилось для меня, вполне глупо; хотя мелкие работы я по-прежнему выполнял, появлялся по мере необходимости, приводил людей, которых просили привести, и вместе с другими прежними друзьями-мужчинами дождался отставки, когда пришла ей пора и явились новые друзья. Грустно было видеть новые бездарные картины, повешенные рядом с замечательными, но это уже не имело значения. Для меня по крайней мере. Она поссорилась со всеми нами, любившими ее, — кроме Хуана Гриса; с ним не могла поссориться, потому что он успел умереть. Сомневаюсь, что его бы это тронуло, его уже ничего не трогало, и это было видно по его картинам.

В конце концов она рассорилась и с новыми друзьями, но этого мы уже не застали. Она стала походить на римского императора, и это чудесно, если любишь, чтобы женщина была похожа на римского императора. Но Пикассо написал ее — и я ее такой помнил, — когда она была похожа на крестьянку из Триеста.

Потом все — или не совсем все — снова подружились, чтобы не выглядеть обиженными или фарисеями. Я — тоже. Но по-настоящему сдружиться уже не мог, ни сердцем, ни умом. Когда ум не позволяет сдружиться, это хуже всего. Я много лет не мог взять в толк, как кто-то может кого-то возненавидеть за то, что научился писать диалог по роману, который начинался с цитаты из хозяина гаража. Но на самом деле все было гораздо сложнее.

В тот день, когда я познакомился в квартире Эзры с поэтом Эрнестом Уолшем, с ним были две барышни в длинных норковых манто, а на улице ждал длинный блестящий лимузин отеля «Кларидж» с шофером в форме. Барышни были блондинки и приплыли на одном пароходе с Уолшем. Пароход причалил накануне, и Уолш привел их с собой в гости к Эзре.

Эрнест Уолш был темноволос, нервен, чистопородный ирландец, поэтической внешности и явно отмечен печатью смерти, как бывает отмечен ею особый персонаж в кинофильме. Он разговаривал с Эзрой, а я разговаривал с барышнями, которые спросили меня, читал ли я стихи мистера Уолша. Я не читал, и одна из них вынула «Поэтри» в зеленой обложке — журнал, который издавала Гарриет Монро, — и показала стихотворения Уолша.

— Он получает тысячу двести долларов за штуку.

— За каждое стихотворение, — сказала другая.

Я, насколько помнилось, получал в том же журнале двенадцать долларов за страницу, если не меньше.

— Он, видимо, очень замечательный поэт, — сказал я.

— Больше, чем получает Эдди Гест, — сказала первая барышня.

— Больше, чем получает этот, как его, другой поэт. Ну, вы знаете.

— Киплинг, — сказала ее подруга.

— Больше всех.

— Вы в Париж надолго? — спросил я.

— Ну нет. Не очень надолго. Мы с группой друзей.

— Знаете, мы приплыли на этом пароходе. Но там на самом деле никого не было. Ну конечно, мистер Уолш был.

— Он играет в карты? — спросил я.

Она посмотрела на меня разочарованно, но понимающе.

— Нет. Ему не нужно. При том, как он умеет писать поэзию.

— На каком пароходе вы возвращаетесь?

— Ну, это пока неизвестно. Это зависит от пароходов и многих вещей. А вы возвращаетесь?

— Нет. Я здесь неплохо устроился.

— Тут как будто бедный квартал, да?

— Да. Но неплохой. Я работаю в кафе и хожу на скачки.

— И в этом костюме ходите на скачки?

— Нет. Это моя одежда для кафе.

— Она немного забавная, — сказала одна из барышень. — Мне хочется увидеть жизнь кафе. А тебе, дорогая?

— Хочется, — сказала другая.

Я записал их имена в книжку и обещал позвонить им в «Кларидж». Барышни были милые; я попрощался с ними, а потом с Уолшем и Эзрой. Уолш все еще говорил с Эзрой, очень напористо.

— Не забудьте, — сказала та, что повыше.

— Как можно? — ответил я и еще раз пожал обеим руки.

Позже я услышал от Эзры, что Уолш вызволен из «Клариджа», за него заплатили дамы, почитательницы молодых поэтов, отмеченных печатью смерти, а затем — что он получил финансовую поддержку из другого источника и намерен в качестве соредактора выпускать новый ежеквартальный журнал. В то время «Дайел», американский литературный журнал, который редактировал Скофилд Тэйер, ежегодно присуждал одному из своих авторов премию, если не ошибаюсь, тысячу долларов, за выдающееся художественное достижение. Тогда для любого порядочного писателя это была огромная сумма, не говоря уже о престиже. Премия доставалась разным людям, разумеется, достойным. На пять долларов в день двоим можно было благополучно жить в Европе и путешествовать. За мою первую полноразмерную книгу рассказов я получил от американского издателя аванс двести долларов; призаняв к этому и добавив накопления, мы могли всю зиму кататься на лыжах в Форарльберге.

Говорилось, что «Дис куотер», одним из редакторов которого был Уолш, наградит очень существенной суммой своего автора, чья работа будет сочтена лучшей по выходе четырех номеров.

Был ли это слух, или просто сплетня, или кто-то выдал секрет, сказать трудно. Будем надеяться и верить, что все было честно и благородно. А о соредакторше Уолша уж точно нельзя сказать ничего порочащего.

Вскоре после того, как до меня дошли слухи об этой предполагаемой премии, Уолш пригласил меня пообедать с ним в ресторане, самом лучшем и дорогом в окрестности бульвара Сен-Мишель, и после устриц — дорогих, плоских, с медным отливом, мареннских, а не привычных мне дешевых португальских — и бутылки пуйи-фюиссе начал деликатно подводить меня к делу. Похоже было, он охмурял меня, как охмурил этих мурок с парохода — если их требовалось охмурять, — и когда он спросил, не хочу ли я еще дюжину устриц, «плоских», как он их называл, я сказал, что очень хочу. Он не трудился напоминать мне, что отмечен печатью смерти, и это облегчило мне жизнь. Он знал, что я знаю, что у него туберкулез, не такой, который позволяет бить на жалость, а такой, от которого тогда умирали, и что болезнь зашла далеко, и не трудился кашлять, за что я был ему признателен. Мне было интересно, ест он эти плоские устрицы с той же целью, с какой проститутки в Канзас-Сити, отмеченные печатью смерти и почти всего остального, глотают сперму как лучшее средство от туберкулеза, — но не спросил его. Я принялся за вторую дюжину плоских устриц — брал их с дробленого льда на серебряном блюде, смотрел, как съеживаются их тонкие коричневые края, когда я выжимал на них лимон, отделял мускул от раковины и с чувством жевал.

— Эзра — замечательный, замечательный поэт, — сказал Уолш, глядя на меня темными поэтическими глазами.

— Да, — сказал я. — И прекрасный человек.

— Благородный, — сказал Уолш. — Истинно благородный.

Мы ели и пили в молчании, отдавая дань благородству Эзры. Я жалел, что Эзры нет с нами. Мареннские ему тоже были не по карману.

— Джойс — замечательный, — сказал Уолш. — Замечательный, замечательный.

— Замечательный, — сказал я. — И хороший друг.

Мы подружились в тот чудесный период, когда он закончил «Улисса», но еще не приступил к тому, что долго называлось «в работе». Я подумал о Джойсе и вспомнил многое.

— Жаль, что у него плохо со зрением, — сказал Уолш.

— И ему жаль, — сказал я.

— Это трагедия нашего времени, — сказал Уолш.

— У всех что-нибудь да неладно, — сказал я, пытаясь поднять настроение за столом.

— Кроме вас. — Он обрушил на меня все свое обаяние и даже больше, и опять на нем появилась печать смерти.

— То есть я не отмечен печатью смерти? — спросил я. Не удержался.

— Нет. Вы отмечены печатью жизни.

— Ничего, дайте только срок, — сказал я.

Он захотел хороший бифштекс, с кровью, и я заказал два tournedo под беарнским соусом. Я подумал, что сливочное масло ему полезно.

— Возьмем красного вина? — предложил он.

Подошел сомелье, и я заказал «Шатонеф дю пап». Я потом буду выгуливать его на набережных. А он пусть его выспит или сделает что захочет. Свое я уж куда-нибудь отнесу, подумал я.

Прорезалось, когда мы доели бифштекс с картошкой фри и выпили две трети «Шатонеф дю пап», вина не столового.

— Не имеет смысла ходить вокруг да около, — сказал он. — Вы ведь знаете, что получите премию.

— Я? Откуда?

— Получите, — сказал он.

Он начал говорить о моей прозе, а я кончил слушать. Мне было неловко и тошно слушать, когда мне в лицо говорили о моей прозе; я смотрел на него, отмеченного печатью смерти, и думал: ты, обманщик, хочешь охмурить меня своей чахоткой. Я видел батальон в пыли, на марше, треть из них шла на смерть или на кое-что похуже, и никакой особой печати на них не было, только пыль была на всех, а ты, отмеченный печатью смерти, с этого живешь. Сейчас будешь меня морочить. Не обманывай, да не обманут будешь. Смерть не в игрушки с ним играла. Она собиралась к нему всерьез.

— По-моему, я этого не заслуживаю, Эрнест, — сказал я, с удовольствием произнеся собственное имя, которое я терпеть не мог.

— Странно, что у нас одинаковое имя, правда?

— Да, Эрнест, — сказал я. — И это имя мы должны оправдать[35]. Вы понимаете меня, Эрнест?

— Да, Эрнест, — ответил он. С печальным ирландским пониманием и обаянием.

Так что я обходился очень дружественно и с ним, и с его журналом; когда у него опять открылось кровохарканье и он перед отъездом из Парижа попросил меня вычитать журнал после наборщиков, которые не знали английского, я вычитал. Один раз я присутствовал при кровохарканье — тут все было без дураков, я понимал, что ему недолго осталось, и был доволен тем, что в этот период, тяжелый и для меня самого, могу быть особенно ласков с ним, и с удовольствием называл его Эрнестом. К тому же я любил и уважал его соиздательницу. Она мне премию не обещала. Она хотела только выпускать хороший журнал и хорошо платить авторам.

Однажды, несколько лет спустя, я встретил на бульваре Сен-Жермен Джойса, возвращавшегося с утреннего спектакля. Он любил послушать актеров, хотя их уже не видел. Он предложил выпить с ним, мы зашли в «Де Маго» и заказали по хересу, хотя всюду пишут, что пил он только швейцарское белое вино.

— Что вы скажете о Уолше? — спросил он.

— О мертвых или хорошо, или ничего.

— Он обещал вам премию? — спросил Джойс.

— Да.

— Так я и думал, — сказал он. И немного погодя спросил: — Как думаете, а Паунду обещал?

— Не знаю.

— Его не надо спрашивать, — сказал Джойс.

И мы оставили эту тему. Не помню, когда умер Уолш. Это было задолго до встречи с Джойсом. Но помню, что рассказал Джойсу о нашем с Уолшем знакомстве у Эзры, о барышнях в длинных манто, и помню, что его развлекла эта история.

С тех пор как я открыл библиотеку Сильвии Бич, я прочел всего Тургенева, всего, что было, Гоголя на английском, Толстого в переводах Констанс Гарнет и английские переводы Чехова. В Торонто, до того как мы приехали в Париж, мне говорили, что хорошие и даже замечательные рассказы писала Кэтрин Мэнсфилд, но читать ее после Чехова было все равно что слушать манерные истории молодой старой девы после выразительных рассказов знающего врача, который был хорошим и простым писателем. Мэнсфилд была как безалкогольное пиво. Лучше пить воду. Но от воды в Чехове была только прозрачность. Были рассказы, казавшиеся просто журналистикой. Но были и чудесные.

У Достоевского было то, чему можно было поверить, и то, чему невозможно было, но кое-что настолько правдивое, что меняло тебя, пока ты читал; о хрупкости и безумии, пороке и святости, о сумасшествии азартной игры ты узнавал так же, как о дорогах и пейзажах у Тургенева, о передвижениях войск, топографии, об офицерах и солдатах и о боях у Толстого. По сравнению с Толстым то, как описывал гражданскую войну Стивен Крейн, кажется блестящими фантазиями больного мальчика, который никогда не видел войны, а только читал хронику, и описания боев, и смотрел фотографии Брэйди, — то, что я читал и видел в доме деда. До «Пармской обители» Стендаля я ничего не читал о настоящей войне, кроме Толстого, и прекрасный кусок о Ватерлоо у Стендаля — скорее вкрапление в изрядно скучной книге. Набрести на целый новый мир литературы, располагая временем для чтения в таком городе, как Париж, где можно было хорошо жить и работать, даже если ты беден, — это как будто тебе досталось целое сокровище. Это сокровище можно было взять с собой в путешествие, и в горах Швейцарии и Италии, где мы жили, пока не открыли для себя Шрунс в высокогорной долине в австрийском Форарльберге, всегда были книги, так что ты жил в новооткрытом мире снегов, лесов, ледников, с его зимними трудностями, в горной хижине или деревенской гостинице «Таубе», а вечером мог жить в другом, чудесном мире, который тебе открыли русские писатели. Сперва были русские, потом все остальные. Но долго были только русские.

Помню, когда мы с Эзрой возвращались после игры в теннис на бульваре Араго и он позвал меня к себе выпить, я спросил его, что он думает о Достоевском.

— Сказать по правде, — ответил он, — я русских вообще не читал.

Это был честный ответ, и других я никогда от него не слышал, но мне было обидно: вот человек, которого я любил и больше всех уважал как критика, человек, который верил в mot juste — единственное верное и точное слово, — который научил меня не доверять прилагательным, как я научился позже не доверять определенным людям в определенных обстоятельствах, — и я не могу узнать его мнение о писателе, который почти никогда не использует mot juste и при этом может порой сделать своих людей такими живыми, как мало кто еще.

— Держитесь французов, — сказал Эзра. — У них можно многому научиться.

— Знаю, — сказал я. — Мне у всех надо многому научиться.

Потом я вышел от Эзры и по улице с высокими домами направился к нашему жилью над лесопилкой во дворе; в конце улицы виднелись голые деревья, а дальше, за ними и за широким бульваром Сен-Мишель — фасад дансинга «Баль буллье»; я открыл калитку, прошел по двору мимо свеженапиленных досок, положил ракетку в прессе у лестницы и крикнул наверх, но дома никого не было.

— Мадам ушла, и bonne[36] с ребенком тоже, — сказала мне жена хозяина лесопилки. Это была женщина с трудным характером, полная, с медными волосами. Я поблагодарил ее.

— К вам приходил молодой человек, — сообщила она, назвав его «jeune homme», a не «месье». — Он сказал, что будет в «Лила».

— Большое спасибо, — сказал я. — Если мадам вернется, скажите ей, пожалуйста, что я в «Лила».

— Она ушла с друзьями, — сказала она и, запахнув фиолетовый халат, ушла на высоких каблуках в дверь своего domaine[37], не закрыв ее за собой.

Я пошел по улице, между высокими, в грязных потеках домами, повернул направо, на открытое солнечное место, и вошел в располосованный солнцем сумрак «Лила».

Никого знакомого там не было, я вышел на террасу и увидел Эвана Шипмена. Шипмен был отличный поэт, знал и любил лошадей, занимался живописью. Он встал — высокий, худой и бледный, в грязной белой рубашке с размахрившимся воротничком, аккуратно завязанном галстуке, поношенном мятом сером костюме, пальцы чернее волос, под ногтями грязь, и добрая, стеснительная улыбка: он улыбался со сжатыми губами, чтобы не показывать плохих зубов.

— Приятно видеть вас, Хем, — сказал он.

— Как поживаете, Эван?

— Не очень, — сказал он. — Хотя, кажется, домучил «Мазепу». А у вас как идут дела — неплохо?

— Надеюсь, — сказал я. — Когда вы зашли, мы с Эзрой играли в теннис.

— Эзра здоров?

— Вполне.

— Я рад. Знаете, Хем, по-моему, жена хозяина, где вы живете, меня недолюбливает. Не разрешила подождать вас наверху.

— Я ей скажу.

— Не утруждайтесь. Я всегда могу подождать здесь. На солнышке очень приятно, а?

— Осень уже, — сказал я. — По-моему, вы недостаточно тепло одеваетесь.

— Только вечером холодает, — сказал Эван. — Я надену пальто.

— А вы знаете, где оно?

— Нет. Но где-то в надежном месте.

— Откуда вы знаете?

— Потому что оставил в нем стихи. — Он рассмеялся от души, не разжимая губ. — Выпейте со мной виски — пожалуйста, Хем.

— Давайте.

— Жан. — Эван встал и позвал официанта. — Пожалуйста, два виски.

Жан принес бутылку, стаканы, два десятифранковых блюдечка и сифон. Мерным стаканчиком он не воспользовался, а налил нам в стаканы больше чем на три четверти. Жан любил Эвана, а тот по выходным Жана часто ездил к нему в Монруж за Орлеанскими воротами и помогал работать в саду.

— Не надо преувеличивать, — сказал Эван высокому старому официанту.

— Два виски вам подали, а? — сказал официант.

Мы добавили воды, и Эван сказал:

— Первый глоток надо делать с чувством, Хем. Если виски правильно употреблять, нам его надолго хватит.

— Вы думаете о своем здоровье? — спросил я.

— А как же, Хем. Не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?

На террасе больше никого не было, виски согревало нас, но для осени я был лучше одет, чем Эван: спортивная фуфайка под рубашкой, а сверху — синий шерстяной свитер французского моряка.

— Я вот думал о Достоевском, — сказал я. — Как может человек писать так плохо, невероятно плохо, и вызывать у тебя такие сильные чувства?

— Тут вина не перевода, — сказал Эван. — Толстой у нее хорошо пишет.

— Я знаю. Помню, сколько раз я пытался прочесть «Войну и мир», пока не достал перевод Констанс Гарнетт.

— Говорят, его можно улучшить, — сказал Эван. — Не сомневаюсь, что можно, хотя русского не знаю. Но переводчиков-то мы с вами знаем. Все равно роман потрясающий, по-моему, самый великий, его можно читать снова и снова.

— Знаю, — сказал я. — А Достоевского снова и снова — нельзя. В Шрунсе, когда у нас кончились книги и нечего было читать, я все равно не смог перечитывать «Преступление и наказание». Читал австрийские газеты — учил немецкий, пока не набрели на Троллопа в издании Таухница.

— Боже благослови Таухница, — сказал Эван.

Виски перестало обжигать — теперь, когда добавили еще воды, напиток был просто излишне крепким.

— Достоевский был поганец, Хем, — продолжал Эван. — Лучше всего у него получались поганцы и святые. Святые у него замечательные. Обидно, что мы не можем его перечитывать.

— Хочу еще раз попробовать «Братьев Карамазовых». Возможно, это была моя вина.

— Часть перечитать можно. Большую часть. А потом он начинает тебя злить, пусть и замечательный.

— Ну, будем считать, нам посчастливилось, что смогли это прочесть один раз, — может быть, появится перевод получше.

— Только не соблазняйтесь им, Хем.

— Не соблазнюсь. Я пытаюсь делать так, чтобы действовало на вас незаметно, и чем дальше вы читаете, тем больше набирается.

— Поддерживаю вас в этом с помощью виски Жана.

— У него из-за этого будут неприятности, — сказал я.

— У него уже неприятности, — сказал Эван.

— Почему?

— Меняют администрацию, — сказал Эван. — Новые хозяева хотят другую клиентуру, которая будет тратить деньги, и поставят здесь американский бар. Официанты будут в белых пиджаках, Хем, и их предупредили, что им придется сбрить усы.

— Они не смеют так поступить с Андре и Жаном.

— Не должны бы сметь, но поступят.

— Жан всю жизнь в усах. Это драгунские усы. Он служил в кавалерийском полку.

— Ему придется их сбрить.

Я допил виски.

— Месье, еще виски? — спросил Жан. — Виски, месье Шипмен?

Его доброе худое лицо трудно было представить себе без вислых усов, и лысое темя блестело под прилизанными прядками.

— Не надо, Жан, — сказал я. — Зачем рисковать.

— Никакого риска, — тихо сказал он нам. — У нас тут кавардак Многие уходят.

— Не нужно, Жан.

— Entendu, Messiers[38], — громко сказал он.

Он ушел в кафе и вернулся с бутылкой виски, двумя большими стаканами, двумя десятифранковыми блюдечками с золотой каймой и бутылкой шипучки.

— Нет, Жан, — сказал я.

Он поставил стаканы на блюдечки, налил почти дополна виски и унес бутылку с остатками в кафе. Мы с Эваном прыснули немного воды в свои стаканы.

— Хорошо, что Достоевский не познакомился с Жаном, — сказал Эван. — А то спился бы до смерти.

— А мы что с этим будем делать?

— Выпьем, — сказал Эван. — Это протест. Это акция.

В следующий понедельник, когда я утром пришел в «Лила» работать, Андре подал мне bouvril — чашку мясного экстракта с водой. Андре был невысокий блондин, и там, где у него раньше щетинились усы, теперь было голо, как у священника. На нем был белый пиджак американского бармена.

— А Жан?

— Он будет только завтра.

— Как он?

— Ему было труднее примириться. Всю войну он прослужил в полку тяжелой кавалерии. У него Croix de Guerre и Médaille Militaire.

— Я не знал, что он был так тяжело ранен.

— Нет. Он был ранен, конечно, но Мé-daille Militaire не за это. За храбрость.

— Скажите ему, что я о нем спрашивал.

— Обязательно, — сказал Андре. — Надеюсь, он скоро сможет примириться.

— Пожалуйста, передайте ему привет и от мистера Шипмена.

— Мистер Шипмен у него, — сказал Андре. — Они работают в саду.

Последнее, что сказал мне Эзра, перед тем как уехать с Нотр-Дам-де-Шан в Раппало:

— Хем, возьмите эту банку опиума и отдайте Даннингу только тогда, когда она будет ему необходима.

Это была большая банка из-под крема; когда я отвинтил крышку, внутри оказалась темная липкая масса, пахшая плохо очищенным опиумом. Эзра, по его словам, купил ее у повара-индуса на авеню Опера около Итальянского бульвара, и она стоила дорого. Я подумал, что она происходит из «Дыры в стене», пристанища дезертиров и торговцев наркотиками во время Первой мировой войны и после. «Дыра в стене» была узким баром, почти коридором, с красным фасадом на Итальянской улице, а черным ходом она когда-то соединялась с коллектором, по которому якобы можно было добраться до катакомб. Даннинг же был Ральф Чивер Даннинг, поэт, который курил опиум и забывал есть. Когда он курил слишком много, он мог только пить молоко и писал terza rima[39], за что его полюбил Эзра, находивший в его поэзии и другие достоинства. Даннинг жил в том же дворе, что и Эзра, и за несколько недель до отъезда из Парижа Эзра вызвал меня на помощь к умиравшему Даннингу.

«Даннинг умирает, — значилось в записке. — Пожалуйста, приходите сейчас же».

Даннинг, похожий на скелет, лежал на матрасе и в конце концов несомненно умер бы от недоедания, но мне удалось убедить Эзру, что мало кто умирает, разговаривая закругленными фразами, и я еще не видел человека, чтобы умер, разговаривая терцинами, и сомневаюсь, что даже Данте это удалось бы. Эзра возразил, что Даннинг не разговаривает терцинами, и я сказал, что, может быть, терцины мне послышались, поскольку я спал, когда Эзра меня вызвал. В общем, просидев ночь в ожидании смерти Даннинга, мы препоручили дело врачу, и Даннинг был увезен в частную клинику для дезинтоксикации. Эзра гарантировал оплату счетов и заручился содействием, не знаю каких уж там поклонников поэзии Даннинга. Мне же была поручена только доставка опиума в случае чрезвычайной ситуации. Это была священная обязанность, возложенная Эзрой, и я только надеялся, что смогу оказаться достойным и правильно определить момент возникновения этой чрезвычайной ситуации. Она возникла однажды воскресным утром, когда во дворе лесопилки появилась консьержка Эзры и крикнула наверх, в открытое окно, где я изучал программу скачек:

— Monsieur Dunning est monté sur le toit et refuse catégoriquement de descendre[40].

Пребывание Даннинга на крыше и категорический отказ спуститься представлялись ситуацией чрезвычайной, я достал банку с опиумом и пошел с консьержкой, маленькой нервной женщиной, которая была очень взволнована происходящим.

— У месье есть то, что требуется? — спросила она меня.

— Безусловно, — сказал я. — Не будет никаких сложностей.

— Месье Паунд думает обо всем, — сказала она. — Он сама доброта.

— Согласен, — сказал я. — И я скучаю по нему каждый день.

— Будем надеяться, что месье Даннинг поведет себя разумно.

— У меня для этого все необходимое, — заверил я ее.

Когда мы подошли к их двору, консьержка сказала:

— Он спустился.

— Должно быть, знал, что я иду.

Я поднялся по наружной лестнице к квартире Даннинга и постучался. Он открыл. Он был худ и казался необычно высоким.

— Эзра просил принести вам это, — сказал я и отдал ему баночку. — Он сказал, вы поймете, что это.

Он взял баночку и посмотрел на нее. Потом бросил ее в меня. Она попала мне в грудь или в плечо и покатилась по лестнице.

— Сволочь, — сказал он. — Мерзавец.

— Эзра сказал, что она вам может понадобиться, — сказал я.

В ответ он бросил в меня молочную бутылку.

— Вы уверены, что она вам не нужна? — спросил я.

Он бросил еще одну молочную бутылку. Я ретировался, и он запустил мне в спину еще одной бутылкой. И захлопнул дверь.

Я подобрал баночку, слегка треснувшую, и положил в карман.

— По-моему, он не захотел подарка от месье Паунда, — сказал я консьержке.

— Может быть, он теперь успокоится, — сказала она.

— Может быть, у него был свой, — сказал я.

— Бедный месье Даннинг, — сказала она.

Когда нас стало трое, а не двое, холод и непогода в конце концов выгнали нас зимой из Парижа. Одному вполне можно было привыкнуть. Я всегда мог пойти писать в кафе и все утро проработать за чашкой café crème, пока официанты протирали столы и подметали и в помещении постепенно становилось теплее. Жена могла пойти упражняться за фортепьяно, надев побольше свитеров, чтоб не замерзнуть за игрой, а потом вернуться домой и ухаживать за Бамби. Но брать маленького ребенка в кафе зимой не годилось — даже такого ребенка, который никогда не плачет, за всем наблюдает и никогда не скучает. Тогда бебиситтеров не было, и Бамби лежал счастливый в своей кроватке с высокой сеткой в обществе большого чудесного кота по имени Ф. Мур. Некоторые говорили, что опасно оставлять младенца с котом. Темные и суеверные говорили, что кошка может высосать дух из младенца и убить его. Другие — что может лечь на ребенка и задушить своей тяжестью. Ф. Мур лежал рядом с Бамби, в кроватке с высокой сеткой, желтыми глазами следил за дверью и никого не подпускал, когда нас не было дома, а Мари, femme de mènage[41], тоже надо было уйти. Нянька для малыша не требовалась — нянькой был Ф. Мур.

Но если вы действительно бедны — а мы были вправду бедны, когда вернулись из Канады, и я бросил журналистику, и рассказов моих никто не печатал, — зимой в Париже с маленьким ребенком тяжело, даже с таким, как Бамби, который в возрасте трех месяцев пересек январскую Атлантику за двенадцать дней на маленьком пароходе компании «Кьюнард», шедшем из Нью-Йорка через Галифакс, и ни разу не заплакал за все плавание, а только радостно смеялся, когда на его койке строили баррикаду, чтобы он не свалился во время сильной качки.

Мы отправились в Шрунс в земле Форарльберг в Австрии. Проехав Швейцарию, вы подъезжаете к австрийской границе у Фельдкирхе. Поезд пересек Лихтенштейн, сделал остановку в Блуденце, а оттуда по ветке, проложенной по лесистой долине с фермами, вдоль речки с галечным дном, где водилась форель, мы приехали в Шрунс, солнечный торговый городок с лесопилками, складами, трактирами и хорошей, круглый год открытой гостиницей «Таубе», где мы и поселились.

Комнаты в «Таубе» были просторные и удобные, с большими печами, большими окнами и большими кроватями с хорошими одеялами и перинами. Кормили просто, но вкусно; в столовой и в баре, обшитом деревом, было тепло и уютно. Широкая долина была открыта солнцу. Пансион стоил около двух долларов в день за троих, но австрийский шиллинг падал из-за инфляции, и комната с едой обходилась все дешевле. Такой отчаянной инфляции и нищеты, как в Германии, здесь не было. Курс шиллинга колебался, но, в общем, шел вниз.

В Шрунсе не было ни лыжных подъемников, ни фуникулеров, зато сверху по долинам шли трелевочные и скотопрогонные дороги. Ты поднимался пешком с лыжами, а наверху, где начинался глубокий снег, взбирался на лыжах с прикрепленными к ним тюленьими шкурами. Наверху долин стояли большие хижины Альпийского клуба, предназначенные для летних альпинистов; там ты мог поспать и оставить плату за использованные дрова. В некоторые ты должен был сам приносить дрова, а если отправлялся надолго в высокогорье, нанимал кого-то нести вместе с тобой дрова и провизию и устраивал базу. Самыми знаменитыми из этих высокогорных хижин были Линдауэр-Хютте, Мадленер-Хаус и Висбаденер-Хютте.

Позади гостиницы «Таубе» был своего рода тренировочный склон, где ты скатывался среди фруктовых садов и полей, и еще один хороший склон за Чаггунсом, на другой стороне долины, где был красивый трактир с прекрасной коллекцией рогов серны на стенах питейного зала. От поселка лесорубов Чаггунса на дальней стороне долины хорошие склоны для катания тянулись до самого верха, а перевалив через хребет Сильвретта, ты попадал в район Клостерса.

Шрунс был чудесным местом для Бамби, которого вывозила в санках на солнышко молоденькая красивая черноволосая няня; Хэдли и я тем временем знакомились с новой страной, новыми деревнями и очень дружелюбными горожанами. Герр Вальтер Лент, пионер горнолыжного спорта и в прошлом партнер великого арльбергского лыжника Ханнеса Шнайдера, составлявший лыжные мази для подъема и разных температур и видов снега, открыл горнолыжную школу, и мы оба записались. Система Вальтера Лента состояла в том, чтобы как можно быстрее уйти с учебных склонов в высокогорье. Горнолыжный спорт отличался от сегодняшнего, спиральные переломы еще не стали обыденностью, перелом ноги был слишком дорогим удовольствием. Не было лыжных патрулей. Откуда ты хотел скатиться, туда ты должен был подняться и скатиться мог лишь столько раз, сколько взобрался на своих двоих. И ноги становились такими, какие не подведут при спуске.

Вальтер Лент считал, что самое интересное в лыжном спорте — забраться в горы как можно выше, где никого нет, где никто не прокладывал лыжню, и переходить из одной хижины Альпийского клуба в другую через высокие перевалы и альпийские ледники. Крепления должны быть такие, чтобы ты не сломал ногу, если упадешь. Лыжа должна слетать легко, чтобы дело не дошло до перелома. А больше всего он любил спуск на ледниках без страховочной веревки, но с этим надо было подождать до весны, когда трещины надежно закроет снег.

Мы с Хэдли полюбили лыжи сразу, впервые встав на них в Швейцарии, а потом в Кортина-д'Ампеццо в Доломитовых Альпах, — там ожидалось рождение Бамби, и врач в Милане разрешил ей продолжать кататься, если я пообещаю, что она не будет падать. Поэтому надо было тщательно выбирать рельеф и трассу и ездить очень аккуратно, но у нее были удивительно сильные красивые ноги, она прекрасно держалась на лыжах и ни разу не упала. Так же как не падала потом, когда спускалась по ледникам без страховки. Снег в любом состоянии стал нам привычен, и мы научились ездить по глубокому рассыпчатому снегу.

Мы полюбили Форарльберг и полюбили Шрунс. Уезжали туда около Дня благодарения и оставались почти до Пасхи. Кататься на лыжах можно было постоянно; правда, Шрунс располагался низко и снега там хватало только в самую снежную зиму, а в остальное время надо было подниматься наверх. Подъем тоже был удовольствием, никто на это не сетовал. Выбираешь определенный темп, меньше того, на какой ты способен, — и тебе легко, сердце работает ровно, ты гордишься весом своего рюкзака. Часть подъема к Мадленер-Хаусу была крутая и очень неровная. Но уже во второй раз восхождение давалось легче, а потом ты легко поднимался с вдвое более тяжелым рюкзаком.

Нам все время хотелось есть, и каждая еда была большим событием. Пили светлое или темное пиво и молодые вина, иногда прошлогодние. Белые были лучше всего. Кроме того, был чудесный кирш, который гнали в долине, и шнапс из корней горечавки — Enzian Schnapps. Иногда на ужин мы ели тушеного зайца в соусе из красного вина, иногда оленину с каштановым соусом. С ней мы пили красное вино, хотя оно было дороже белого, и самое лучшее стоило двадцать центов литр. Ординарное красное было гораздо дешевле, и мы брали с собой бочонок в Мадленер-Хаус.

У нас был запас книг, которые Сильвия Бич позволила нам взять на зиму; мы играли с местными в кегли в коридоре, выходившем к летнему саду гостиницы. Раз или два в неделю в столовой с зашторенными окнами, за запертой дверью играли в покер. Тогда в Австрии азартные игры были запрещены, и я играл с герром Нельсом, хозяином гостиницы, герром Лентом, директором горнолыжной школы, с городским банкиром, прокурором и капитаном жандармерии. Играли серьезно, все были основательными игроками, кроме герра Лента, который излишне рисковал, поскольку горнолыжная школа не приносила дохода. Услышав, что перед дверью остановилась пара патрульных жандармов, капитан подносил палец к уху, и мы замолкали, дожидаясь, когда они уйдут.

Морозным утром, чуть свет, в комнату входила горничная, закрывала окна и затапливала большую изразцовую печь. Комната согревалась, и давали завтрак — свежий хлеб или тост, с вкусными консервированными фруктами, большие чашки кофе и, если ты хотел, свежие яйца и прекрасную ветчину. Был песик по имени Шнауц, который спал у нас в ногах, любил ходить со мной в лыжные походы и ехать у меня на спине или лежа через плечо, когда я скатывался вниз. Притом он был другом Бамби, отправлялся на прогулку вместе с ним и с няней и шел рядом с санками.

В Шрунсе хорошо работалось. Это я достоверно знаю, потому что зимой 1925/26 года проделал там самую трудную работу в жизни, переписав «И восходит солнце», написанный одним рывком за шесть недель, и превратив в роман. А какие рассказы я там написал, не помню. Но несколько было удачных.

Помню, как морозными ночами хрустел снег, когда ты шел по дороге к поселку с лыжами и палками на плече, и видел сначала огоньки, а потом и сами здания, и как все прохожие говорили «Grüss Gott»[42]. В Weinstube[43] всегда были деревенские в горской одежде и башмаках с шипами, в воздухе висел дым и дощатые полы были выщерблены шипами. Из молодых многие отслужили в австрийских горнострелковых полках, и один из них, по имени Ганс, работавший на лесопилке, был знаменитым охотником и моим приятелем, потому что когда-то мы оказались с ним в одном и том же горном районе Италии. Мы выпивали с ним и пели тирольские песни.

Помню трассы между садами и фермерскими полями на склонах над деревнями и натопленные фермерские дома с большими печами и громадными поленницами в снегу. Женщины работали в кухнях, чесали и пряли серую и черную шерсть. Прялки были с ножным приводом, шерсть не красили. Черная пряжа была из шерсти черных овец. Шерсть не обезжиривали, шапки, свитера и длинные шарфы из нее никогда не намокали от снега.

Однажды в Рождество поставили пьесу Ганса Сакса, режиссировал директор школы. Это был хороший спектакль, я написал рецензию для провинциальной газеты, а перевел ее хозяин гостиницы. В другом году немец, бывший морской офицер, с бритой головой и шрамами, прочел лекцию с диапозитивами о великой непризнанной Германской Победе в Ютландском сражении. На туманных картинах показывались передвижения сражающихся флотов, и, пользуясь кием как указкой, отставной офицер обрисовывал трусость Джеллико[44] и порой так распалялся гневом, что терял голос. Директор школы боялся, что он проткнет кием экран. Бывший офицер еще долго не мог утихомириться, и в Weinstube всем было не по себе. Пили с ним только прокурор и банкир, и происходило это за отдельным столом. Герр Лент, уроженец Рейнланда, не пошел на лекцию. Там была еще пара из Вены, они приехали кататься на лыжах, но не хотели подниматься высоко в горы и уезжали поэтому в Цюрс, где, я слышал, погибли под лавиной. Мужчина сказал, что лектор — из тех свиней, что погубили Германию и через двадцать лет проделают это снова. Женщина по-французски велела ему замолчать, сказав, что городок маленький и кто их знает.

В тот год под лавинами погибло много народу. Первое большое несчастье произошло по другую сторону гор от нас, в Лехе, в Арльберге. Группа немцев хотела приехать на Рождество и кататься с герром Лентом. В тот год снега долго не было, склоны еще грело солнце, когда начался большой снегопад. Снег был глубокий и сыпучий и совсем не связан с грунтом. Условия для катания были как нельзя более опасные, и герр Лент протелеграфировал берлинцам, чтобы они не приезжали. Но у них были каникулы, они ничего не понимали и не боялись лавин. Они приехали в Лех, и герр Лент отказался их вести. Один из них назвал его трусом, и они сказали, что будут кататься сами. В конце концов он отвел их на самый безопасный склон, какой мог найти. Он проехал сам, они — за ним, и тут весь склон сошел, накрыл их, как цунами. Тринадцать человек откопали, девять из них — мертвыми. Горнолыжная школа и до этого не процветала, а теперь мы остались чуть ли не единственными учениками. В Арльберге в ту зиму многие погибли под лавинами, и мы стали большими специалистами по лавинам — по разным типам лавин и по тому, как их избегать, и как вести себя, если тебя накрыло. Большую часть написанного в тот год я написал в периоды схода лавин. Самое плохое, что я запомнил из той лавинной зимы, — это одного откопанного. Он сидел на корточках и устроил из рук загородку перед головой, как нас учили, — тогда под снегом остается воздушное пространство для дыхания. Лавина была громадная, откапывали всех долго, и этого нашли последним. Умер он не очень давно, и шея у него была протерта насквозь, так что обнажились сухожилия и кости. Он вертел в снегу головой из стороны в сторону. В этой лавине, видимо, был слой плотного, слежавшегося снега и поверх него свежий, легкий снег. Мы не могли понять, делал ли это человек сознательно или он сошел с ума. Но это не имело значения, потому что местный священник запретил хоронить его в освященной земле: не было никаких доказательств того, что он католик.

Помню в Шрунсе долгие путешествия вверх по долине к гостинице, где мы ночевали перед восхождением к Мадленер-Хаусу. Это была очень красивая старая гостиница, и деревянные стены комнаты, где мы ели и пили, стали шелковистыми оттого, что их множество лет протирали. То же самое — столы и стулья. Еда всегда была хорошая, а мы всегда хотели есть. Спали прижавшись друг к другу под периной, с открытыми окнами; яркие звезды казались близкими. Утром после завтрака нагружались и шли вверх по дороге под яркими еще звездами, с лыжами на плече. У носильщиков лыжи были короткие, и несли они большой груз. Мы соревновались между собой, кто нагрузится тяжелее в дорогу, но никто не мог состязаться с носильщиками — коренастыми угрюмыми крестьянами, которые говорили на диалекте долины Монтафон[45] и поднимались в гору ровным шагом, как вьючные лошади, а наверху, у хижины Альпийского клуба, построенной на уступе под заснеженным ледником, складывали свою ношу у каменной стены хижины, запрашивали больше денег, чем было договорено внизу и, согласившись на компромисс, уносились вниз на своих коротких лыжах, как гномы.

С нами каталась чудесная молодая немка. Замечательная лыжница, маленькая и ладно сложенная, она могла нести такой же тяжелый рюкзак, как я, и нести дольше.

— Эти носильщики всегда смотрят на нас так, словно предвкушают, как понесут нас вниз в виде трупов, — сказала она. — Они назначают плату за подъем, и не знаю случая, чтобы потом не запросили больше.

Крестьяне верхней части долины очень отличались от нижних и средних, и в Гауэртале были так же дружелюбны, как те недоброжелательны. Чтобы не обгорало лицо на горном солнце и снегу, я отпустил бороду и не стригся, и как-то, съезжая со мной по трелевочной тропе, герр Лент сказал, что крестьяне, которые встречаются мне на дорогах над Шрунсом, называют меня «Черный Христос». А некоторые, сказал он, когда бывали в Weinstube, называли меня «Черный Христос, любитель кирша». Но для крестьян с верхнего края долины Монтафон, которых мы нанимали носильщиками, когда поднимались к Мадленер-Хаусу, — для них мы были чужеземные черти, которые лезут в горы, когда надо держаться от них подальше. А что выходили мы до рассвета, чтобы миновать лавиноопасные места, пока их не согрело солнце, — это тоже нам чести не делало. Только доказывало, что мы хитрые, как все чужеземные черти.

Помню, как пахли сосны, как спал на матрасах из буковых листьев в хижинах лесорубов, как ходил на лыжах в лесу по заячьим и лисьим следам. Однажды на высоте, над границей леса, ехал по следу лисы, пока не увидел ее саму: она замерла, подняв переднюю лапу, потом крадучись двинулась дальше, остановилась… потом бросок, что-то белое, хлопанье крыльев — куропатка вырвалась из снега, полетела, исчезла за горой.

Помню все разнообразие снега, которое создавал ветер, и какие ловушки таил в себе снег, когда ты ехал на лыжах. Еще бывали метели, когда ты сидел в горной хижине, и какой странный они создавали мир, так что идти по трассе надо было осторожно, словно ты здесь впервые. И в самом деле, впервые: все было внове. И наконец, была большая трасса по леднику, ровная и прямая, все время прямая, если удержишься на ногах — лодыжка к лодыжке, пружиня коленями, пригнувшись для скорости, все вниз и вниз, под слабый свист сухого снега. Это было лучше любого полета и чего угодно другого; ты вырабатывал способность делать это и получать это благодаря долгим восхождениям с тяжелым рюкзаком. Этого нельзя было ни купить, ни по билету попасть на вершину. Ради этого мы работали всю зиму, всю зиму набирались сил, чтобы это стало возможным.

За последнюю нашу зиму в горах в нашу жизнь глубоко вошли новые люди, и все навсегда переменилось. Зима лавин была счастливой невинной зимой детства по сравнению с этой зимой и убийственным летом вслед за нею. Хэдли и я стали слишком уверены друг в друге и беззаботны в своей уверенности и гордости. В механике проникновения я не искал ничьей вины, кроме своей, и с каждым годом жизни это становилось яснее. Беспощадная расчистка трех сердец, чтобы сломать одно счастье и построить другое, и любовь, и хорошая работа, и все, что в результате получилось, — уже не из этой книги. Я написал об этом, но сюда не включил. Это сложный, ценный и поучительный сюжет. И как все кончилось в итоге, тоже не имеет к нынешнему рассказу отношения. Для единственной, на ком и не могло быть никакой вины, — для Хэдли — все кончилось хорошо, она вышла за человека лучше меня, с которым я даже не надеюсь сравняться, и счастлива, счастлива по праву, и это единственное хорошее и долговечное, чем разрешился тот год.

Когда я познакомился со Скоттом Фицджеральдом, произошло нечто очень странное. С Фицджеральдом вообще происходило много странного, но этот случай мне запомнился. Он вошел в бар «Динго» на улице Делямбр, где я сидел с какими-то никчемными людьми, представился сам и представил своего спутника, высокого приятного мужчину, знаменитого питчера Данка Чаплина. Я не интересовался принстонским бейсболом[46] и никогда не слышал о Данке Чаплине, но он оказался чрезвычайно милым человеком, спокойным, неозабоченным, дружелюбным и понравился мне гораздо больше Скотта.

В ту пору Скотт выглядел скорее юношей, чем мужчиной, пригожим или, может быть, даже красивым. У него были очень светлые волнистые волосы, высокий лоб, живые глаза и нежный ирландский рот с длинными губами — рот красавицы, будь он девушкой. Подбородок хорошо очерченный, уши правильной формы и почти красивый нос без кожных изъянов. Этого не хватало бы для миловидности, но дело решали масть — очень светлые волосы — и рот. Рот тебя беспокоил, пока ты не узнавал Скотта ближе, и тогда беспокоил еще больше.

Мне было очень интересно познакомиться с ним. Весь день я усердно работал, и надо же, такое чудо: здесь Скотт Фицджеральд и великий Данк Чаплин, про которого я никогда не слышал, а теперь он мой друг. Скотт говорил без умолку, а поскольку его слова меня смущали — все о моих произведениях, и какие они замечательные, — я не слушал, а внимательно разглядывал его и подмечал. У нас тогда считалось постыдным, если тебя хвалили в глаза. Скотт заказал шампанское, и мы с ним и с Данком Чаплиным, и, кажется, с этими никчемными типами выпили. По-моему, и Данк, и я не очень внимательно слушали его речь, а это была именно речь; я все наблюдал за Скоттом. Он был худощав и выглядел не слишком здоровым, лицо казалось слегка одутловатым. Костюм от братьев Брукс сидел на нем хорошо, он был в белой рубашке с пристегивающимся по углам воротничком и в галстуке королевского гвардейца. Я подумал, что надо бы сказать ему насчет галстука: в Париже есть англичане, и какие-нибудь могут забрести в «Динго» — кстати, двое как раз сидели там, — а потом подумал: черт с ним, — и продолжал его разглядывать. Позже выяснилось, что галстук он купил в Риме.

Из своих наблюдений я вынес не слишком много: у него были хорошей формы руки, вполне мужские и не очень маленькие, а когда он сел на табурет у стойки, оказалось, что у него довольно короткие ноги. Если бы не это, он был бы сантиметров на пять выше. Мы покончили с одной бутылкой шампанского, принялись за вторую, и речь его пошла на убыль.

И Данк, и я почувствовали себя еще лучше, чем до шампанского; радовало, что речь подошла к концу. До сих пор я считал, что мой выдающийся писательский талант хранится в строгом секрете от всех, кроме моей жены, меня и нескольких человек, которых мы знаем настолько хорошо, что с ними можно разговаривать. Я был рад, что Скотт пришел к тому же приятному выводу касательно моего таланта, но рад был и тому, что речь его заканчивается. Однако после речи наступил период вопросов. Можно было изучать его, не вслушиваясь в речь, а вопросы требовали ответов. Скотт полагал, как я понял, что романист может узнать все необходимое, напрямую расспрашивая друзей и знакомых. Допрос пошел нешуточный.

— Эрнест, — сказал он. — Не возражаете, если буду называть вас Эрнестом?

— Спросите Данка, — сказал я.

— Не шутите. Это серьезно. Скажите, вы спали с женой до того, как поженились?

— Не знаю.

— Что значит — не знаете?

— Не помню.

— Но как можно не помнить такую важную вещь?

— Не знаю, — сказал я. — Странно, правда?

— Это хуже, чем странно, — сказал Скотт. — Такое вы обязаны помнить.

— Простите. Это огорчительно, правда?

— Не разговаривайте со мной как англичанин. Будьте серьезнее. Попытайтесь вспомнить.

— Не-е. Это безнадежно.

— Вы могли бы все-таки попытаться.

«Вон куда заводит речь, — подумал я, — он со всеми ведет такие речи?» Но решил, что вряд ли: я заметил, что он потел во время речи. Пот выступал маленькими капельками над длинной красивой ирландской губкой — тогда-то я и отвел взгляд от его лица и прикинул длину ног, убранных под табуретку. Потом я опять посмотрел на лицо, и тут произошло это странное.

Он сидел за стойкой, держа бокал с шампанским, и кожа на его лице натянулась, так что вся одутловатость исчезла, потом натянулась еще туже, и лицо стало похоже на череп. Глаза провалились, остекленели, губы растянулись, краска ушла с лица, и оно приобрело цвет свечного воска. Мне это не привиделось, и я не преувеличиваю, описывая его. Буквально на глазах лицо превратилось в череп или посмертную маску.

— Скотт, — сказал я. — Вам плохо?

Он не ответил, и лицо еще больше осунулось.

— Надо отвезти его в пункт первой помощи, — сказал я Данку Чаплину.

— Нет. С ним ничего не случилось.

— По-моему, он умирает.

— Нет. Его просто развезло.

Мы посадили его в такси, и я очень беспокоился, но Данк сказал, что он здоров и беспокоиться не о чем.

— Он скорее всего придет в себя, когда приедет домой, — сказал Данк.

Так, наверное, и было, потому что, когда я встретил его через несколько дней в «Клозери де Лила» и сказал, что огорчен тем, что шампанское на него так подействовало — наверное, мы слишком быстро пили за разговором, — то в ответ услышал:

— Чем вы огорчены? Что значит — шампанское на меня подействовало? Эрнест, о чем вы говорите?

— Я о давешнем вечере в «Динго».

— Ничего со мной не было в «Динго». Я просто устал от этих кошмарных англичан, с которыми вы сидели, и отправился домой.

— При вас там не было никаких англичан. Только бармен.

— Не устраивайте из этого тайны. Вы знаете, о ком я говорю.

— Ох, — сказал я.

Он потом вернулся в «Динго». Или зашел в другой день. Нет, я вспомнил, были там двое англичан. Правильно. Я вспомнил, кто они. Были они там, были.

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Эта девица с липовым титулом, грубая, и с ней пьяный олух. Говорили, что они ваши приятели.

— Приятели. И она действительно бывает груба.

— Вот видите? Нет смысла устраивать тайны только потому, что кто-то выпил несколько бокалов вина. Зачем вы напускали таинственность? От вас я этого не ожидал.

— Не знаю. — Мне хотелось оставить эту тему. Потом мне пришло в голову: — Они вам грубили из-за вашего галстука?

— С какой стати им грубить из-за галстука? На мне был простой черный вязаный галстук[47] и белая тенниска.

Тогда я сдался, и он спросил меня, почему мне нравится это кафе. Я рассказал ему про прежние времена, и он стал стараться, чтобы оно ему тоже понравилось. Так мы и сидели — я, потому что мне нравилось, а он старался, чтобы понравилось, задавал вопросы и рассказывал мне о писателях, издателях, литературных агентах, критиках, о Джордже Хорасе Лоримере[48], о сплетнях, об экономике писательского успеха и был циничен, остроумен и очень весел, и мил, и обаятелен, хотя ты привык настороженно относиться к старающимся быть обаятельными. Он слегка пренебрежительно, но без горечи говорил обо всем, что написал до сих пор, и я понимал, что его новая книга должна быть очень хороша, раз он без горечи говорит о недостатках прежних книг. Он хотел, чтобы я прочел эту новую, «Великий Гэтсби», как только к нему вернется последний и единственный экземпляр, который он дал кому-то почитать. Слушая его, вы никогда бы не догадались, насколько она хороша, — разве что по смущению, которое проглядывает у не влюбленных в себя авторов, когда у них получилось что-то очень хорошее, и мне захотелось поскорее получить и прочесть эту книгу.

Скотт сказал, что, по словам Максвелла Перкинса[49], книга продается неважно, но рецензии очень хорошие. Не помню, в тот ли день или много позже он показал мне рецензию Гильберта Сендеса — лучше ее невозможно вообразить. То есть можно было бы, если бы Сендес был лучше. Потом, я думаю, были получше. Скотт был озадачен и уязвлен тем, что книга расходится неважно, но, как я уже сказал, горечи в нем не было совсем, он смущенно радовался тому, что книга получилась.

В этот день, когда мы сидели на террасе «Клозери де Лила» в сумерках и наблюдали за прохожими, за тем, как меняется серый вечерний свет, два виски с газированной водой, которые мы выпили, не произвели в нем химических изменений. Я следил за этим бдительно, но ничего не случилось: он не задавал бестактных вопросов, никому не причинял неловкости, не произносил речей, а вел себя как нормальный, умный и очаровательный человек.

Он сказал, что из-за плохой погоды ему и его жене Зельде пришлось оставить их маленький автомобиль «рено» в Лионе, и спросил, не хочу ли я съездить с ним в Лион на поезде, забрать машину и своим ходом вернуться в Париж. Фицджеральды жили в меблированной квартире на улице Тильзит, 14, недалеко от площади Этуаль. Был конец весны, я подумал, что природа сейчас самая приятная и мы великолепно прокатимся. Скотт был мил и разумен, он выпил при мне две хорошие порции виски, и ничего не случилось, он был так обаятелен и рассуждал так здраво, что тот вечер в «Динго» представлялся неприятным сном. Я сказал, что готов с ним ехать в Лион, и спросил, когда он хочет отправиться.

Мы договорились встретиться завтра — встретились и договорились выехать в Лион утренним экспрессом. Поезд отправлялся в удобный час и шел быстро. Он делал только одну остановку — помнится, в Дижоне. Мы решили, что в Лионе отдадим проверить и привести в порядок машину, роскошно поужинаем и с утра пораньше выедем в Париж. Назначили примерную дату отъезда, после чего встречались еще дважды, согласовали окончательную дату и накануне вечером ее подтвердили.

Я был в восторге, и жена тоже считала, что это прекрасный план. Я поеду со старшим, преуспевающим писателем, в машине у нас будет время поговорить, и я наверняка узнаю много полезного. Теперь мне странно вспоминать, что я думал о Скотте как о писателе старшего поколения, но тогда, поскольку я еще не прочел «Великого Гэтсби», он представлялся мне старшим писателем, сочинившим глупую, скверно написанную, по-студенчески не взрослую книгу, а вслед за ней еще одну, которую я просто не смог прочесть. Он печатал в «Сатердей ивнинг пост» рассказы, казавшиеся приемлемыми три года назад, но серьезным писателем я его не считал. В «Клозери де Лила» он сказал мне, что пишет для «Пост» хорошие, по его собственной оценке, рассказы — и они в самом деле были хорошими, — а перед сдачей переделывает их, точно зная, как их перекроить, чтобы они стали хорошим журнальным товаром. Я вознегодовал и сказал, что это проституция. Проституция, согласился он, но он должен так делать, потому что журналы платят деньги, которые нужны ему, чтобы писать порядочные книги. Я сказал, что, если писать не на пределе своих возможностей, то погубишь свой талант. Он ответил, что научился писать журнальные рассказы так, что это ему не вредит. Сначала, по его словам, он пишет настоящий рассказ, а изменения и порча ему не вредят. Я в это не верил и хотел его переубедить, но, чтобы подкрепить мое убеждение и убедить его, мне нужно было опираться на собственный роман, а я еще не написал никакого романа. С тех пор как я начал ломать свое письмо, избавляться от гладкописи, стараясь не рассказывать, а показывать, работа стала необычайно увлекательной. Но и очень трудной, и я не представлял себе, что когда-нибудь сумею написать такую длинную вещь, как роман. На абзац иногда уходило целое утро.

Моя жена Хэдли радовалась, что я поеду, хотя того, что читала у Скотта, всерьез не принимала. Хорошим писателем в ее представлении был Генри Джеймс. Но она считала, что мне полезно будет съездить и отдохнуть от работы, хотя мы оба предпочли бы иметь деньги на собственную машину и съездить самим. Я даже вообразить не мог, чтобы такое стало возможным. Я получил аванс от «Бонн энд Ливрайт» за первую книгу рассказов, которая должна была выйти осенью в Америке, и продавал рассказы во «Франкфуртер цайтунг», в берлинский «Квершнитт», парижские «Дис куотер» и «Трансатлантик ревью», и мы жили очень экономно, тратя только на самое необходимое, чтобы накопить для июльской поездки на feria[50] в Памплоне, потом в Мадрид, а потом на feria в Валенсию.

В утро отъезда я приехал на Лионский вокзал заранее и ждал Скотта перед входом на платформу. Билеты были у него. Когда подошло время отправления, а он не появился, я купил входной билет и пошел вдоль состава, разыскивая его. Я его не увидел и перед самым отправлением влез в вагон и пошел по всему поезду, полагая, что он уже где-то здесь. Состав был длинный, и Скотта в нем не было. Я объяснил кондуктору, в чем дело, купил билет во второй класс — третьего не было — и попросил кондуктора назвать лучший отель в Лионе. Не оставалось ничего другого, как телеграфировать Скотту из Дижона и сообщить адрес лионской гостиницы, где я буду его ждать. Телеграмма его уже не застанет, но я рассчитывал, что ее получит жена и протелеграфирует ему эти сведения. Я никогда еще не слышал, чтобы взрослый человек опоздал на поезд, но в этой поездке мне предстояло узнать много нового.

В те дни у меня был очень плохой, вспыльчивый характер, но к тому времени, когда мы проехали Монтро, я остыл, злость отступила, и я уже мог любоваться пейзажем за окном, а в полдень хорошо поел в салон-вагоне, выпил бутылку сент-эмильона и решил, что, если был идиотом, согласившись путешествовать за чужой счет, а теперь трачу деньги, которые нужны нам для Испании, это послужит мне хорошим уроком. Прежде я никогда не принимал предложения проехаться за чужой счет, всегда платил за себя сам, и теперь тоже настоял на том, что за отель и еду будем платить оба. А теперь вообще было непонятно, объявится ли Фицджеральд или нет. Пока злился, я его разжаловал: из Скотта переименовал в Фицджеральда. Позже я был рад тому, что выпустил пар вначале и успокоился. Поездка в такой компании не для гневливого.

В Лионе я узнал, что Скотт выехал из Парижа в Лион, но не сказал, где остановится. Я сообщил свой адрес, и служанка сказала, что передаст ему, если он позвонит. Мадам нездоровилось, и она еще спала. Я обзвонил все солидные отели, оставил свой адрес, Скотта не нашел и отправился в кафе выпить аперитив и почитать газеты. В кафе я познакомился с человеком, который глотал огонь для заработка и гнул двумя пальцами монеты, зажав их в беззубых деснах. Он показал мне десны, воспаленные, но твердые на вид, и сказал, что metier[51] у него плохая. Я предложил ему выпить со мной, и он был доволен. У него было красивое смуглое лицо, оно светилось и блестело, когда он извергал пламя. Он сказал, что глотание огня и демонстрация силы челюстей и пальцев не приносят дохода в Лионе. Самозваные глотатели огня погубили metier и будут губить везде, где им позволят выступать. Он глотал огонь весь вечер, а чтобы еще что-нибудь проглотить, сказал он, у него нет денег. Я предложил ему еще стаканчик, чтобы смыть вкус бензина после огненных представлений, и сказал, что мы можем вместе поужинать, если он укажет мне хорошее и недорогое заведение. Он сказал, что знает превосходное место.

Мы задешево поели в алжирском ресторане, еда и алжирское вино мне понравились. Огнеглотатель оказался приятным человеком, и было интересно наблюдать, как он ест, управляясь голыми деснами не хуже, чем другие зубами. Он спросил, чем я зарабатываю, и я сказал, что пробую писать. Он спросил, что я пишу, я ответил, что пишу рассказы. Он сказал, что знает много историй, таких жутких и невероятных, каких никто еще не описывал. Он мне их расскажет, я запишу, и, если за них заплатят, я поделюсь с ним выручкой так, как сочту справедливым. А еще лучше — мы можем поехать в Северную Африку, он отвезет меня в страну Синего Султана[52], и я наберусь там таких рассказов, каких ни один человек не слышал.

Я спросил, какого рода рассказов, и он сказал: о битвах, казнях, пытках, изнасилованиях, страшных обычаях, невероятных ритуалах, разврате — что захочу. Мне пора было вернуться в отель и снова поинтересоваться Скоттом, поэтому я заплатил за ужин и сказал, что мы непременно еще встретимся. Он ответил, что будет двигаться к Марселю, и я сказал, что рано или поздно мы где-нибудь встретимся, и мне было приятно поужинать вместе с ним. Я пошел в отель, а он остался выпрямлять монеты и складывать в столбик на столе.

Вечером Лион был не очень веселым городом. Он был большой, тяжеловесный, денежный — может, и отличный город, если ты при деньгах и любишь такие города. Я много лет слышал, какие чудесные цыплята в тамошних ресторанах, но мы ели баранину. Баранина была превосходная.

В отеле от Скотта вестей не было, я лег в непривычной роскоши и стал читать «Записки охотника» Тургенева, взятые в библиотеке Сильвии Бич. Я три года не соприкасался с тяжелой роскошью большого отеля и теперь распахнул окна, подложил под спину и голову подушки и наслаждался пребыванием в тургеневской России, пока не уснул. Утром, когда я брился перед завтраком, позвонил портье и сказал, что внизу меня дожидается какой-то господин.

— Попросите его, пожалуйста, подняться, — сказал я и продолжал бриться, слушая тяжелое пробуждение утреннего города.

Скотт наверх не пошел, и я встретился с ним у стойки портье.

— Мне ужасно жаль, что так нескладно получилось. Если бы я знал, в каком отеле вы остановитесь, все было бы проще.

— Ничего страшного, — сказал я. Нам предстояла долгая поездка, и я всей душой был за мир. — Вы каким поездом приехали?

— Он отправился вскоре после вашего. Очень удобный поезд, мы вполне могли ехать вместе.

— Вы уже завтракали?

— Нет еще. Вас разыскивал по всему городу.

— Какая жалость. Вам не сказали из дома, что я здесь?

— Нет. Зельда неважно себя чувствовала — мне, наверное, не стоило ехать. Пока что вся эта поездка — сплошная неприятность.

— Давайте позавтракаем, найдем машину и двинемся.

— Отлично. Позавтракаем здесь?

— В кафе будет быстрее.

— Но здесь наверняка дадут хороший завтрак

Это был сытный американский завтрак с яичницей и ветчиной, очень вкусный. Пока мы его заказывали, пока ждали, пока ели и ждали счет, потеряли почти час. Когда официант пришел со счетом, Скотт решил, что мы возьмем отсюда и еду в дорогу. Я попробовал его отговорить, не сомневаясь, что мы можем купить в Маконе бутылку макона и что-нибудь для сандвичей в какой-нибудь charcuterie[53]. Или, если к тому времени магазины закроются, по дороге будет сколько угодно ресторанов. Но он сказал, что, по моим же словам, в Лионе изумительные цыплята и мы непременно должны взять здесь цыпленка. Отель приготовил нам еду навынос, которая обошлась вчетверо, если не впятеро, дороже того, что мы заплатили бы, если бы покупали сами.

Скотт явно выпивал до того, как мы увиделись, и, судя по виду, нуждался в добавке. Я спросил его, не выпить ли нам у бара перед уходом. Он сказал, что по утрам не пьет, и спросил, пью ли я. Я ответил, что это зависит от настроения и от того, чем мне предстоит заниматься, и он сказал, что если я в настроении выпить, он составит мне компанию, чтобы мне не пить в одиночестве. Так что, пока нам готовили еду в дорогу, мы выпили виски с водой и почувствовали себя гораздо лучше.

Скотт хотел заплатить за все, но за свой номер и в баре я заплатил сам. С самого начала поездки я чувствовал в связи с этим неловкость, и теперь чем больше платил, тем легче мне становилось. Платил я деньгами, которые мы копили на Испанию, но я знал, что пользуюсь кредитом у Сильвии Бич, могу занять и потом возвратить все, что сейчас просаживаю.

В гараже, где Скотт оставил машину, я с изумлением увидел, что у маленького «рено» нет верха. Крышу повредили при выгрузке в Марселе или потом в Марселе повредили — Скотт объяснил это невнятно, — и Зельда велела срезать ее совсем и не захотела ставить новую. Она не переносит закрытые машины, сказал Скотт, они без верха доехали до Лиона, а здесь их остановил дождь. В остальном автомобиль был исправен, Скотт заплатил по счету, поторговавшись из-за платы за мойку, смазку и дополнительные два литра масла. Механик объяснил мне, что в моторе надо сменить кольца — на машине ездили, а масла и воды не хватало. Он показал, как обгорела краска на моторе. И сказал, что, если я смогу убедить месье сменить кольца в Париже, эта машина, хорошая маленькая машина, еще послужит так, как ей положено служить, когда о ней хоть сколько-нибудь заботятся.

— Месье не позволил мне заменить верх.

— Да?

— У человека есть обязательства перед машиной.

— Есть.

— У вас, господа, нет плащей?

— Нет. Я не знал про крышу.

— Постарайтесь убедить месье, чтобы он был серьезнее, — умоляюще сказал механик. — Хотя бы по отношению к машине.

— Ага, — сказал я.

Дождь остановил нас через час к северу от Лиона.

В тот день дождь останавливал нас раз десять. Это были перемежающиеся ливни, когда короткие, когда — не очень. В плащах мы могли бы ехать не без приятности под весенним дождем. А так мы прятались под деревьями или в придорожных кафе. Мы отлично пообедали тем, что взяли в гостинице, — великолепным цыпленком с трюфелями, вкусным хлебом, с белым вином макон, и Скотт был очень счастлив, когда мы пили вино на каждой остановке. В Маконе я купил еще четыре бутылки прекрасного вина и откупоривал их по мере надобности.

Не уверен, что Скотт когда-нибудь пил из бутылки, — он был возбужден так, словно совершил экскурсию на дно общества, или как девушка, впервые купающаяся нагишом. Но в середине дня он начал беспокоиться о своем здоровье. Он рассказал мне о двух людях, которые недавно умерли от застоя в легких. Оба умерли в Италии, и он был под сильным впечатлением от этого.

Я сказал ему, что застой в легких — это устаревшее название пневмонии, а он возразил, что я ничего в этом не понимаю и глубоко ошибаюсь. Застой в легких — это болезнь, свойственная именно Европе, и я ничего не могу о ней знать, даже если читал медицинские книги отца, потому что в них говорится о чисто американских болезнях. Я сказал, что мой отец учился в Европе. Скотт объяснил, что застой в легких появился в Европе недавно и мой отец ничего не мог знать о нем. Кроме того, он объяснил, что в разных частях Америки болезни разные, и если бы мой отец лечил в Нью-Йорке, а не на Среднем Западе, он имел бы дело с совсем другим спектром болезней. Он так и выразился: «спектром».

Я согласился с ним, что в каких-то областях Соединенных Штатов определенные болезни распространены, а в каких-то — нет, и привел в пример распространенность проказы в Новом Орлеане и редкость ее в Чикаго. Но сказал, что у врачей принято обмениваться знаниями и информацией, и, коль скоро он поднял эту тему, я вспоминаю, что читал в журнале американской медицинской ассоциации серьезную статью о застое в легких, где прослежена история этой болезни в Европе аж от Гиппократа. Это окоротило его — на время, и я убедил его глотнуть еще макона, поскольку хорошее белое вино, умеренно полнотелое, но с низким содержанием алкоголя, считается почти специфическим средством от этой болезни.

Скотт немного повеселел, но вскоре опять омрачился и спросил, успеем ли мы добраться до большого города раньше, чем у него начнутся жар и бред, которыми, как я сказал ему, дает о себе знать истинный европейский застой в легких. Это, пояснил я ему, я пересказываю статью из французского медицинского журнала, которую прочел в американской больнице в Нейи, дожидаясь, когда мне сделают прижигание горла. Слово «прижигание» произвело на Скотта успокаивающее действие. Но он хотел знать, когда мы доедем до города. Я сказал, что, если не останавливаться, прибудем туда минут через двадцать пять — через час.

Тогда Скотт спросил, боюсь ли я смерти, и я ответил, что иногда больше, а иногда меньше.

Дождь припустил вовсю, и мы укрылись в кафе первой же деревни. Я не помню всех подробностей этого дня, но когда мы наконец очутились в гостинице, кажется, в Шалоне-на-Соне, было уже поздно и все аптеки закрылись. Скотт сразу разделся и лег в постель. Он сказал, что не прочь умереть от застоя в легких. Только кто тогда позаботится о Зельде и маленьком Скотти. Я не очень представлял себе, как смогу позаботиться о них, при том что у меня хватало забот выше крыши с моей женой Хэдли и маленьким Бамби, но сказал, что постараюсь, и он поблагодарил меня. Я должен следить, чтобы Зельда не пила и у Скотти была английская гувернантка.

Мы переоделись в пижамы, а одежду отдали сушить. За окном по-прежнему шел дождь, но в комнате с электрическим светом было уютно. Скотт лежал на кровати, собирая силы для борьбы с болезнью. Я посчитал его пульс — семьдесят два, пощупал лоб — прохладный. Прослушал грудь, попросив дышать поглубже — дыхание чистое.

— Слушайте, Скотт. У вас все в порядке. Если хотите предохраниться от простуды, лежите, а я закажу лимонад, виски — выпьете с аспирином, вам станет легче, и даже насморка не будет.

— Допотопные снадобья, — сказал Скотт.

— У вас нет температуры. Какая, к черту, пневмония без температуры?

— Не чертыхайтесь, — сказал Скотт. — Почем вы знаете, что у меня нет температуры?

— Пульс нормальный, лоб холодный на ощупь.

— На ощупь, — с горечью повторил Скотт. — Если вы настоящий друг, добудьте мне градусник.

— Я в пижаме.

— Пошлите за ним.

Я вызвал звонком обслугу. Официант не пришел; я позвонил еще раз и пошел в коридор искать его. Скотт лежал с закрытыми глазами, дышал медленно и осторожно; восковая кожа и правильные черты лица делали его похожим на маленького мертвого крестоносца. Я начал уставать от литературной жизни — если происходившее со мной было литературной жизнью, — и уже тосковал по работе и ощущал смертное одиночество, какое наступает вечером впустую прожитого дня. Я очень устал от Скотта и от этой дурацкой комедии, однако официанта нашел, дал ему денег на градусник и на трубочку аспирина и попросил принести два citron presse[54] и две двойные порции виски. Я хотел заказать бутылку, но здесь подавали только порциями.

Скотт лежал с закрытыми глазами, словно изваяние на собственной надгробной плите, и дышал с исключительным достоинством.

Услышав, что я вошел в номер, он заговорил:

— Вы достали термометр?

Я подошел и положил руку ему на лоб. Лоб не был холодным, как у надгробного изваяния. Но был прохладным и сухим.

— Нет, — сказал я.

— Я думал, вы принесли термометр. — Я послал за термометром.

— Это не то же самое.

— Да. Совсем не то же, правда?

Злиться на Скотта было так же бессмысленно, как злиться на сумасшедшего, но я злился на себя самого за то, что впутался в эту глупость. Но опасался он не зря, я это прекрасно понимал. В то время большинство пьяниц умирали от пневмонии — болезни, теперь почти побежденной. Но Скотта, при том как его разбирало от самых маленьких доз спиртного, трудно было назвать пьяницей.

Тогда в Европе мы считали вино чем-то таким же полезным и обычным, как пища, и, кроме того, оно радовало, создавало ощущение благополучия и счастья. Пили вино не из снобизма, это не было признаком какой-то утонченности, не было модой; мне бы в голову не пришло пообедать без вина, сидра или пива. Я любил все вина, кроме сладких, полусладких и крепленых, и не представлял себе, что несколько бутылок легкого сухого белого макона, выпитых вдвоем, произведут в Скотте химические изменения, превращающие его в дурака. С утра мы выпили виски с водой, но в своем невежестве касательно алкоголя я не ожидал, что это может повредить человеку, ехавшему в открытой машине под дождем. Алкоголь должен был очень быстро окислиться.

Дожидаясь официанта с заказанным, я сел с газетой и докончил бутылку макона, которую мы открыли на последней остановке. Во французских газетах всегда пишут о каких-нибудь удивительных преступлениях, и ты следишь за ними из номера в номер. Эти отчеты читались как истории с продолжением, и необходимо было читать первые главы, потому что краткого содержания предыдущих, в отличие от американских романов с продолжением, здесь не давали, — да и американские читать неинтересно, если пропустил важнейшую первую главу. Когда ездишь по Франции, газеты не так интересны, поскольку теряется непрерывность разных crimes, affaires и scandales[55], и ты лишаешься удовольствия от чтения их в кафе. Сегодня я предпочел бы сидеть в кафе, читать утренние парижские газеты, наблюдать за людьми и пить что-нибудь поосновательнее макона перед ужином. Но надо было пасти Скотта и довольствоваться тем, что есть.

Официант принес два стакана лимонного сока со льдом, виски, воду «Перрье» и сказал, что аптека закрыта и градусник он не купил. Аспирин он где-то взял взаймы. Я спросил, не может ли он взять взаймы градусник Скотт открыл глаза и наградил официанта злобным ирландским взглядом.

— Вы объяснили ему, насколько это серьезно? — спросил он.

— Думаю, он понимает.

— Пожалуйста, втолкуйте ему.

Я стал втолковывать, и официант сказал:

— Принесу что найду.

— Вы достаточно дали ему на чай, чтобы постарался? Они только за чаевые работают.

— Не знал, — сказал я. — Я думал, отель им приплачивает.

— Нет, я говорю, без хороших чаевых они ничего не будут делать. В большинстве это законченные мерзавцы.

Я подумал об Эване Шипмене, об официанте из «Клозери де Лила», которого заставили сбрить усы, когда устроили в «Клозери» американский бар, подумал о том, как Эван помогал ему в саду в Монруже задолго до того, как я со Скоттом познакомился, и как мы дружили в «Лила» и продолжаем дружить, и какие там произошли перемены, и что они для всех нас значили. Я подумал, не рассказать ли Скотту об этих трудностях в «Лила», хотя, наверное, уже упоминал о них, но я знал, что Скотту не интересны ни официанты, ни их трудности, ни их доброта и привязанности. В тот период Скотт терпеть не мог французов, а поскольку чуть ли не единственными французами, с которыми он сталкивался, были официанты, которых он не понимал, таксисты, слесари в гаражах и хозяева квартир, у него была масса возможностей донимать их и оскорблять.

Итальянцев он ненавидел еще больше, чем французов, и не мог спокойно говорить о них даже трезвый. Англичан он тоже часто ненавидел, но иногда терпел, а изредка даже смотрел на них снизу вверх. Не знаю, как он относился к немцам и австрийцам. Не знаю, был ли он знаком с кем-нибудь из них или из швейцарцев.

В этот вечер в отеле меня очень радовало, что он спокоен. Я добавил лимонада в виски и дал ему с двумя таблетками аспирина. Аспирин он проглотил без возражений и с восхитительным спокойствием потягивал виски. Теперь глаза у него были открыты и смотрели вдаль. Я читал crime в газете и был совершенно доволен — кажется, даже слишком.

— А вы холодный человек, да? — вдруг спросил Скотт, и, посмотрев на него, я понял, что ошибся с рецептом, если не с диагнозом, и что виски работает против нас.

— В каком смысле, Скотт?

— Вы способны сидеть тут, читать паршивый французский листок, и вам совершенно безразлично, что я умираю.

— Хотите, чтобы я вызвал врача?

— Нет, мне не нужен паршивый провинциальный французский врач.

— А что вы хотите?

— Я хочу измерить температуру. Потом я хочу, чтобы мне высушили одежду, сесть в скорый парижский поезд и пойти в американскую больницу в Нейи.

— Одежда ваша не высохнет до утра, и скорых поездов сейчас нет, — сказал я. — Отдохните и поужинайте в постели.

— Я хочу измерить температуру.

После долгих таких разговоров официант принес термометр.

— Другого не удалось достать? — спросил я.

Когда официант вошел, Скотт закрыл глаза и с виду был по меньшей мере так же близок к смерти, как Камилла. Я еще не видел, чтобы у человека так быстро отливала кровь от лица, и недоумевал, куда она девается.

— Другого в отеле не нашлось, — сказал официант и дал мне термометр.

Это был термометр для ванны в деревянном корпусе с металлическим грузилом. Я глотнул виски с лимоном и на минуту открыл окно посмотреть на дождь. Когда обернулся, Скотт смотрел на меня.

Я профессионально стряхнул термометр и сказал:

— Ваше счастье, что это не анальный термометр.

— А куда его ставят?

— Под мышку, — сказал я и сунул его себе под мышку.

— Вы повлияете на его показания, — сказал Скотт.

Я снова резким движением стряхнул термометр, расстегнул на нем пижаму и вставил термометр ему под мышку, одновременно пощупав его прохладный лоб. Потом посчитал его пульс. Скотт смотрел в пустоту. Пульс был семьдесят два. Я держал термометр четыре минуты.

— Я думал, их ставят всего на минуту, — сказал Скотт.

— Это большой термометр, — объяснил я. — Время увеличивается пропорционально квадрату его величины. Этот термометр меряет в градусах Цельсия.

Наконец я вынул термометр и поднес к настольной лампе.

— Сколько?

— Тридцать семь и шесть десятых.

— А какая нормальная?

— Это нормальная.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Померьте у себя. Я хочу убедиться.

Я стряхнул термометр, расстегнул на себе пижаму, поставил его под мышку и стал следить за временем. Потом посмотрел на термометр.

— Сколько?

Я продолжал смотреть.

— Ровно столько же.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — сказал я. Я пытался вспомнить, действительно ли тридцать семь и шесть — норма. Это не имело значения, потому что термометр невозмутимо показывал тридцать.

У Скотта еще оставались некоторые подозрения, поэтому я спросил, не хочет ли он померить еще раз.

— Нет, — сказал он. — Мы можем быть довольны, что все так быстро прошло. Я всегда очень быстро выздоравливаю.

— Все прошло, — сказал я. — Но думаю, вам лучше полежать, съесть легкий ужин, а завтра с утра пораньше отправимся.

Я намеревался купить нам дождевики, но для этого пришлось бы занять у него деньги, а мне не хотелось заводить о них разговор.

Скотт не желал лежать в постели. Он хотел встать, одеться и позвонить снизу Зельде, сказать, что у него все благополучно.

— А с чего ей думать, что у вас не все благополучно?

— С тех пор как мы поженились, это первая ночь, что мы проводим не вместе, и я должен поговорить с ней. Вы ведь понимаете, как много это для нее значит?

Я понимал, только не мог понять, как им удалось спать вместе прошлой ночью. Но спорить об этом не стоило. Скотт моментально выпил виски с лимонным соком и попросил заказать еще. Я нашел официанта, вернул термометр и спросил, что там с нашей одеждой. Он полагал, что она высохнет примерно через час.

— Пусть ее там погладят, это ускорит дело. Ничего, если она не будет сухая до хруста.

Официант принес два напитка от простуды, я потихоньку потягивал свой и убеждал Скотта пить медленнее. Я опасался теперь, что Скотт может простудиться, а если у него действительно разовьется такая тяжелая болезнь как простуда, его, вероятно, придется положить в больницу. Но, выпив, он почувствовал себя на какое-то время великолепно и был счастлив, что происходит такая трагедия — впервые со времени женитьбы они с Зельдой разлучены на ночь. Потом ему захотелось немедленно позвонить ей, он надел халат и пошел вниз звонить.

Соединить его сразу не могли, и, вскоре после того как он вернулся, официант принес еще две порции виски с лимонным соком. До сих пор Скотт ни разу не пил при мне так много, но его не развезло, он только оживился, стал разговорчивым и принялся описывать в общих чертах свою жизнь с Зельдой. Рассказал, как познакомился с ней во время войны, как потерял ее, а потом снова ее добился, и как они поженились, а потом о прошлогодней трагической истории в Сен-Рафаэле. Эта первая версия рассказа — как Зельда и французский морской летчик влюбились друг в друга — была действительно печальной, и, думаю, она правдива. Потом он излагал мне другие версии, словно примеряя их к роману, но ни одна не была такой печальной, как первая, и я продолжал верить первой, хотя правдивой могла оказаться любая. С каждым разом они становились красивее, но не трогали так, как первая.

Скотт отлично выражал свои мысли и был хорошим рассказчиком. Тут ему не надо было думать о правописании и пунктуации, и у тебя не возникало впечатления, что читаешь малограмотного, как при чтении его неправленых писем. Только после двух лет знакомства он научился писать мою фамилию правильно; фамилия, конечно, длинная, и писать ее с каждым разом, вероятно, становилось труднее, так что надо отдать ему должное за то, что он все-таки научился. Он научился правильно писать многие более важные вещи и старался правильно думать о многих вещах.

А в тот вечер он хотел, чтобы я узнал, понял и оценил произошедшее в Сен-Рафаэле, и я увидел все совершенно ясно: одноместный гидроплан, который, гудя, проносится над плотом для ныряния, цвет моря и форму поплавков самолета, их тени на воде и загорелых Зельду и Скотта, ее темно-русые волосы и его белые и темный загар на лице молодого человека, влюбленного в Зельду. Я не мог задать вопрос, вертевшийся у меня в голове: если этот рассказ — правда и все так и было, как мог Скотт каждую ночь проводить в постели с Зельдой? Но может быть, поэтому и был его рассказ самым печальным из всех, какие я слышал, а может быть, Скотт просто забыл, как забыл прошлую ночь.

Одежду нашу принесли раньше, чем дали Париж, и мы, одевшись, пошли вниз ужинать. Скотт был нетверд на ногах и на людей посматривал искоса, с некоторой воинственностью. Для начала нам подали очень хороших улиток и графин флери, но на середине Скотта позвали к телефону. Его не было примерно час; в конце концов я доел его улиток, макая хлеб в соус из сливочного масла с чесноком и петрушкой, и допил графин флери. Когда он вернулся, я сказал, что сейчас закажу еще улиток, но он отказался. Он хотел чего-нибудь простого. Он не хотел ни бифштекса, ни печенки, ни бекона, ни омлета. Он возьмет цыпленка. Днем мы съели очень вкусного холодного цыпленка, но мы все еще были в области, знаменитой своей курятиной, поэтому взяли poularde de Bresse[56] и бутылку местного легкого вина «Монтаньи». Скотт ел очень мало и понемногу отпивал из бокала. Он уснул за столом, подперев голову руками. Мы с официантом довели его до номера и уложили на кровать; потом я раздел его до нижнего белья, повесил его одежду, стащил с кровати покрывало и укрыл его. Я открыл окно, увидел, что небо очистилось, и оставил окно открытым.

Внизу я доел ужин, думая о Скотте. Ясно, что ему вообще нельзя было пить, и я о нем плохо заботился. Спиртное его возбуждало, а потом отравляло его, и я решил, что завтра сведем питье до минимума. Скажу ему, что мы возвращаемся в Париж и я пил, чтобы привести себя в рабочее состояние. Это было неправдой. Мой принцип был не пить после ужина, не пить перед тем, как сяду писать, и не пить во время работы. Я поднялся в номер, распахнул пошире окна, разделся, лег и мгновенно уснул.

На другой день мы поехали в Париж через Кот-д'Ор; погода стояла прекрасная — воздух промыт дождем, свежая зелень на холмах, полях и в виноградниках, и Скотт, веселый, здоровый, счастливый, пересказывал мне сюжеты всех книг Майкла Арлена. Майкл Арлен, сказал он, это писатель, которого надо читать, и мы оба можем многому у него научиться. Я сказал, что не могу читать его книги. Он сказал, что я и не обязан. Он расскажет мне сюжеты и опишет персонажей. Получилось что-то вроде устной диссертации о Майкле Арлене.

Я спросил его, хорошо ли было слышно, когда он разговаривал с Зельдой, — он сказал, что неплохо, и им надо было о многом поговорить. К еде я заказывал одну бутылку самого легкого вина, какое имелось в наличии, и говорил Скотту, что буду очень ему признателен, если он не даст мне попросить вторую, поскольку мне надо привести себя в рабочее состояние и никак нельзя пить больше половины бутылки. Он добросовестно выполнял просьбу и, видя, что я нервно поглядываю на остатки в бутылке, уступал мне часть своей доли.

Мы расстались у его дома, я взял такси до своей лесопилки и был счастлив, увидев жену. Мы пошли с ней выпить в «Клозери де Лила», радостные, как дети, встретившиеся после разлуки, и я рассказал ей о путешествии.

— Неужели ты не развеялся и не узнал ничего нового, Тэти? — спросила она.

— Я узнал бы о Майкле Арлене, если бы слушал, и кое-что узнал, в чем еще не разобрался.

— Что, Скотт несчастен?

— Возможно.

— Бедняжка.

— Я одно понял.

— Что?

— Что надо путешествовать только с тем, кого любишь.

— Замечательно.

— Да. И мы едем в Испанию.

— Да. Осталось меньше полутора месяцев. И в этом году никому не позволим испортить поездку. Да?

— Никому. А после Памплоны поедем в Мадрид и в Валенсию.

— М-м-м-м, — тихо промурлыкала она.

— Бедный Скотт, — сказал я.

— Бедные все, — сказала Хэдли. — Богатые косматые без денег.

— Нам ужасно везет.

— Нам нельзя оплошать и испортить везение.

Мы оба дотронулись до деревянных вещей на столе, и подошел официант, узнать, что нам нужно. Но того, что нам было нужно, не мог обеспечить ни официант, ни другие люди, ни стук по дереву или по мрамору столешницы. А мы в тот вечер этого не знали и были счастливы.

Дня через два Скотт принес свою книгу. Она была в вульгарной суперобложке, и, помню, меня смутило ее безвкусие, агрессивность и лживость. Такая могла быть на плохой научно-фантастической книжке. Скотт сказал, чтобы я не пугался: она воспроизводит рекламный щит у шоссе на Лонг-Айленде, — этот щит играет важную роль в сюжете. Раньше, сказал он, обложка ему нравилась, а теперь не нравится. Я снял ее перед чтением.

Я прочел книгу и сказал себе, что, как бы нелепо ни вел себя Скотт, что бы он ни выделывал, я должен относиться к этому как к болезни, помогать ему чем могу и стараться быть верным другом. У него много хороших, хороших друзей, больше, чем у любого из моих знакомых. Но я записал себя в их число, не важно, будет от меня польза или нет. Если он мог написать такую прекрасную книгу, как «Великий Гэтсби», я не сомневался, что он может написать другую, еще лучше. Тогда я еще не знал Зельду и не знал, насколько ужасны его обстоятельства. Но нам предстояло слишком скоро это узнать.

Скотт Фицджеральд пригласил нас пообедать с Зельдой и их маленькой дочерью у них в квартире, которую они снимали на улице Тильзит, 14. Квартиру я плохо запомнил — только что она была темная, душная и как будто не содержала вещей, принадлежащих семье, если не считать первых книг Скотта, переплетенных в голубую кожу с золотыми тиснеными титулами. Скотт показал мне еще гроссбух со списком опубликованных рассказов по годам, с суммами гонораров, с гонорарами за каждую экранизацию, гонорарами и потиражными за каждую его книгу. Все записи были тщательны, как в судовом журнале, и Скотт показывал их нам без хвастовства, с гордостью музейного работника. Скотт нервничал, был гостеприимен и показывал свою бухгалтерию, словно это было зрелище. Зрелища не было.

Зельда пребывала в тяжелом похмелье. Накануне вечером они были на Монмартре и поссорились, потому что Скотт не хотел напиться. По его словам, он решил побольше работать и не пить, а Зельда обращалась с ним как с брюзгой и занудой. Этими двумя словами она его назвала; начались упреки, и Зельда стала отказываться: «Этого не было. Я такого не говорила. Неправда, Скотт». Позже она как будто что-то припоминала и весело смеялась.

В тот день Зельда предстала перед нами не в лучшем виде. Ее красивые темно-русые волосы портил плохой перманент, сделанный в Лионе, где им пришлось оставить машину, глаза смотрели устало, лицо осунулось.

Внешне она была любезна с Хэдли и со мной, но выглядела отсутствующей, как будто все еще пребывала на вечеринке, откуда вернулась сегодня утром. Видимо, и ей, и Скотту казалось, что мы с ним замечательно провели время на обратном пути из Лиона, и она завидовала.

— Раз вы проводили там время в свое удовольствие, могу же и я немного повеселиться с друзьями здесь, в Париже, — сказала она Скотту.

Скотт был само гостеприимство; мы съели очень невкусный обед, который скрасило только вино, и то не очень. Дочка была светловолосая, круглолицая, складная, цветущая и говорила с простонародным лондонским выговором. У нее няня англичанка, объяснил Скотт, ему хотелось, чтобы она говорила, как леди Диана Маннерс, когда вырастет.

У Зельды были ястребиные глаза, тонкие губы и манеры и выговор южанки. Я видел, что она то и дело мысленно переносится на вчерашнюю вечеринку; потом она возвращалась к нам с пустым кошачьим взглядом, потом в нем и на тонких губах проскальзывало удовольствие и исчезало. Скотт вел себя как веселый, приветливый хозяин, а Зельда радостно улыбалась, наблюдая за тем, как он пьет вино. Я хорошо узнал эту улыбку. Улыбка означала, что Скотт опять не сможет писать и она это знает.

Зельда очень ревновала Скотта к его работе, и, познакомившись с ними поближе, мы увидели, что все это повторяется регулярно. Скотт принимал решение не ходить на ночные пьянки, ежедневно делать гимнастику и работать каждый день. Брался за работу и едва набирал ход, как Зельда начинала жаловаться на скуку и вытаскивала его на очередную пьянку. Они ссорились, мирились, в долгих прогулках со мной Скотт выветривал алкоголь и твердо решал, что теперь действительно начнет работать, — и начинал. И все повторялось сызнова.

Скотт был влюблен в Зельду и очень ее ревновал. Во время прогулок он часто рассказывал мне о ее романе с французским морским летчиком. Он рассказывал о нем много раз, начиная с нашей поездки, и, независимо от вариаций, это был его лучший рассказ. Но с тех пор она не давала ему повода ревновать ее к мужчинам. Этой весной ему пришлось ревновать ее к женщинам, и во время вечеринок на Монмартре он боялся напиться до бесчувствия и боялся, что она напьется. Их защищала эта способность быстро напиться. Они засыпали от такого количества спиртного, которое на привычного к питью почти не подействовало бы, засыпали как дети. У меня на глазах они засыпали не как пьяные, а словно под наркозом; в постель их укладывали друзья, а иной раз — таксист, зато просыпались они веселые и свеженькие, потому что выпито было мало и организм не пострадал.

Но теперь они лишились этой природной защиты. Теперь Зельда могла выпить больше Скотта, и он боялся, что она упьется в компании, с которой они водились той весной, и в одном из тех мест, где они развлекались. Скотту не нравились ни места эти, ни компания; чтобы вытерпеть эти места и компанию, ему приходилось выпить больше, чем он мог, не теряя контроля над собой, а потом уже пил, чтобы не заснуть, хотя прежде от такого количества свалился бы. В итоге он работал теперь только урывками.

Но работать все время пытался. Пытался каждый день — и не получалось. Винил в этом Париж, город, удобней которого для писателя нет, и верил, что найдется где-то такое место, где они с Зельдой опять заживут хорошо. Он вспоминал Ривьеру, какой она была, пока ее не застроили, — красивое голубое море, песчаные пляжи, сосновые леса и горы Этерель, спускающиеся в море. Он помнил, какой они с Зельдой открыли ее до того, как туда хлынули летние курортники.

Скотт рассказывал мне о Ривьере, говорил, что мы с женой должны туда поехать будущим летом — мы поедем туда, а он найдет нам недорогое жилье, и мы с ним будем усердно работать каждый день, купаться, валяться на пляже, загорим и будем выпивать только по одному аперитиву перед обедом и по одному перед ужином. Зельда будет счастлива там, говорил он. Она обожает плавать, прекрасно ныряет — такая жизнь по ней, и она захочет, чтобы он работал, и все будет чудесно. Они с дочерью собирались туда летом.

Я убеждал его писать рассказы в полную силу, не подгонять их ни под какую формулу, как он, по его словам, делал.

— Вы написали прекрасный роман, — говорил я. — И вы не должны писать муру.

— Роман не продается, — сказал он. — Я должен писать рассказы, которые продаются.

— Пишите рассказ самый хороший, какой можете, и пишите без посторонних соображений.

— Напишу, — сказал он.

Но жизнь шла так, что вообще что-нибудь написать — и то было для него удачей. Зельда не поощряла тех, кто за ней ухаживал, и говорила, что не желает иметь с ними ничего общего. Но ухаживания ее забавляли, а у Скотта вызывали ревность, и он был вынужден ходить с ней повсюду. На работе его это сказывалось губительно, а Зельда больше всего ревновала его к работе.

Весь конец весны и начало лета Скотт стремился писать, но удавалось — только урывками. Когда мы виделись, он бывал весел, порой отчаянно весел, остроумно шутил и был отличным товарищем. В тяжелые периоды он рассказывал об их семейной жизни, а я убеждал его, что если он возьмет себя в руки, то будет писать так, как ему дано писать, и что только смерть непоправима. Тогда он смеялся над собой, и пока он на это способен, думал я, для него ничего еще не потеряно. За все это время он написал один хороший рассказ, «Богатый мальчик», и я был уверен, что он может писать еще лучше, — позже он это доказал.

Летом мы жили в Испании, там я начал черновик романа и закончил его в сентябре в Париже. Скотт и Зельда уезжали на мыс Антиб; мы увиделись в Париже осенью, Скотт очень изменился. Он не только не протрезвел на Ривьере — теперь он был пьян и днем, и вечером. Ему было безразлично, что человек работает: напившись, он мог прийти на Нотр-Дам-де-Шан, 113, в любое время дня и ночью. Он стал груб с теми, кого считал ниже себя.

Однажды он пришел на двор лесопилки с маленькой дочерью — у английской няньки был выходной, и девочка осталась на его попечении, — и под лестницей она сказала ему, что хочет в уборную. Скотт стал раздевать ее; тут подошел хозяин, живший под нами, и очень вежливо сказал:

— Месье, cabinet de toilette прямо перед вами, слева от лестницы.

— Да, и я окуну вас туда головой, если не отстанете, — ответил ему Скотт.

С ним было трудно всю эту осень, но в трезвые часы он начал писать роман. Трезвым я его редко видел, но в трезвом виде он всегда был мил, шутил по-прежнему и, случалось, шутил над собою. Однако он то и дело приходил ко мне пьным и, пьяный, мешал писать мне почти с таким же удовольствием, с каким Зельда мешала писать ему. Так продолжалось годами, но все эти годы у меня не было более верного друга, чем Скотт, когда он был трезв.

Той осенью 1925 года он огорчался, что я не показываю ему черновик романа «И восходит солнце». Я объяснял ему, что это бессмысленно, пока я не пересмотрю и не перепишу роман, а до тех пор не хочу его ни показывать, ни обсуждать. Мы собирались в Шрунс в австрийском Форарльберге, как только там выпадет первый снег.

Там, в январе, кажется, я закончил переписывать первую половину. Я повез ее в Нью-Йорк и показал Максвеллу Перкинсу в издательстве «Скрибнерс», потом вернулся в Шрунс и закончил роман. Скотт увидел его только в конце апреля, после того как переработанная и сокращенная рукопись была отослана в «Скрибнерс». Не помню, когда я впервые показывал ему в том году законченные вещи и когда он впервые увидел гранки окончательного варианта. Мы обсуждали его. Но решения принимал я сам. Впрочем, это не важно. Помню, мы шутили насчет правки, а он волновался и хотел помочь, как всегда после завершения работы. Но пока я занимался переделкой, его помощь мне была не нужна.

Когда мы жили в Форарльберге и я переписывал роман, Скотт с женой и дочкой уехали на воды в южные Пиренеи. У Зельды было обычное кишечное расстройство от злоупотребления шампанским — в то время его определяли как колит. Скотт не пил, начал работать и очень хотел, чтобы мы приехали в июне в Жуан-ле-Пен. Нам подыщут недорогую виллу, он не будет пить, и все будет как в старые добрые времена: мы поплаваем, загорим и будем пить по одному аперитиву перед обедом и перед ужином. Зельда выздоровела, самочувствие у обоих прекрасное, роман движется отлично. Ему придут деньги за инсценировку «Великого Гэтсби», которая вдет с успехом, он продаст роман киностудии, и все тревоги позади. Зельда прекрасно себя чувствует, и мы чудесно заживем.

В мае я был в Мадриде, работал в одиночестве и приехал из Байонны в Жуан-ле-Пен поездом, в третьем классе, голодный, потому что по глупости потратил все деньги и последний раз ел в Андайе, на французско-испанской границе. Вилла была приятная, а у Скотта — отличный дом неподалеку, и я был рад увидеть жену, прекрасно хозяйничавшую на вилле, и наших друзей, и один аперитив перед обедом оказался так хорош, что мы выпили еще несколько. Потом был ужин в «Казино» по случаю нашего приезда, небольшая вечеринка: Маклиши, Мерфи, Фицджеральды и мы, жильцы виллы. Ничего крепче шампанского не пили, очень веселились, и я подумал, что здесь будет хорошо. Здесь есть все необходимое для того, чтобы писать, — кроме возможности побыть одному.

Зельда была очень красива — с золотистым загаром, волосами темного золота — и вела себя очень дружелюбно. Ястребиные глаза ее были ясны и спокойны. Я решил, что все в порядке, все в конце концов наладится, и вдруг она наклонилась ко мне и сообщила по большому секрету:

— Эрнест, вам не кажется, что Ал Джолсон выше Христа?

Тогда никто ничего не подумал. Это был всего лишь секрет, которым Зельда поделилась со мной, как ястреб может чем-то поделиться с человеком. Но ястребы не делятся. Скотт не написал ничего хорошего до тех пор, пока не понял, что она безумна.

Однажды, много позже, когда у Зельды случилось то, что сочли тогда нервным срывом, а мы с Фиццжеральдами одновременно оказались в Париже, Скотт позвал меня пообедать с ним в ресторане «Мишо» на углу улицы Жакоб и Сен-Пер. Он сказал, что хочет спросить меня о чем-то важном, самом важном для него в жизни, и я должен ответить ему с полной искренностью. Я сказал, что постараюсь. Так повелось, что, когда он просил меня ответить с полной искренностью и я старался, мой ответ сердил его — чаще не сразу, а после, порой спустя долгое время, когда он поразмыслит над этим и захочет ответ стереть, а по возможности и меня заодно.

За обедом он пил вино, но не опьянел, потому что до обеда воздерживался. Мы говорили о нашей работе, о знакомых, он спрашивал о людях, с которыми мы давно не виделись. Я понял, что он пишет что-то хорошее, и по разным причинам это дается ему очень трудно, но говорить он хотел о другом. Я ждал, когда он спросит то, на что я должен ответить с полной искренностью, но он откладывал это до конца, словно у нас был деловой обед.

Наконец, за вишневым тортом и последним графином вина, он сказал:

— Вы знаете, я никогда не спал ни с кем, кроме Зельды.

— Нет, я не знал.

— Я думал, что говорил вам.

— Нет, вы много о чем говорили, но не об этом.

— Об этом я и хочу вас спросить.

— Хорошо. Давайте.

— Зельда сказала, что по своему физическому устройству я не могу дать счастья женщине и это причина ее расстройства. Она сказала, что дело в размере. С тех пор как она это сказала, у меня душа не на месте, и я хочу знать определенно.

— Пойдемте в кабину.

— Какую?

— Le water[57].

Мы сходили, вернулись и сели за стол.

— У вас все в совершенном порядке, — сказал я. — Все нормально. Никакого изъяна. Вы смотрите сверху и видите в ракурсе. Пойдите в Лувр, посмотрите на статуи, потом идите домой и посмотрите на себя в зеркало, в профиль.

— Статуи могут быть не точны.

— Довольно точны. Большинство людей охотно с ними поменялись бы.

— Но почему она так сказала?

— Чтобы вас придавить. Это древнейший способ придавить мужчину. Скотт, вы просили меня сказать правду, и я мог бы сказать вам кучу еще всякого, но это чистая правда, и этого достаточно. Вы могли сходить к врачу

— Я не хотел. Я хотел услышать от вас правду.

— Так вы мне верите?

— Не знаю.

— Пошли в Лувр, — сказал я. — Он рядом, реку перейти.

Мы пришли в Лувр, он осмотрел статуи, но насчет себя еще сомневался.

— Важен не размер в спокойном состоянии, — сказал я. — Важно, каким он становится. И под каким углом. — Я объяснил ему, как воспользоваться подушкой и еще кое-что для него полезное.

— Тут одна девушка была очень мила со мной, — сказал он. — Но после того, что сказала Зельда…

— Забудьте, что сказала Зельда. Она сумасшедшая. У вас все нормально. Будьте в себе уверены и сделайте то, что хочет девушка. А Зельда просто хочет уничтожить вас.

— Вы ничего не знаете про Зельду.

— Ладно, — сказал я. — Оставим это. Вы пошли со мной обедать, чтобы спросить, и я постарался ответить честно.

Но он по-прежнему сомневался.

— Может быть, посмотрим картины? — предложил я. — Вы тут что-нибудь видели, кроме Моны Лизы?

— Нет настроения смотреть картины, — сказал он. — Я обещал кое с кем встретиться в баре «Ритц».

Много лет спустя, уже после Второй мировой войны, Жорж, теперь бармен в «Ритце», а во времена, когда в Париже жил Фицджеральд, — chasseur[58], — спросил меня:

— Папа, кто такой был Фицджеральд, про которого все спрашивают?

— Вы его не знали?

— Нет. Я помню всех людей того времени. А теперь спрашивают только про него.

— И что вы им рассказываете?

— Все, что им интересно слышать. Что им нравится. Что вам подать? Но скажите, кто он был.

— Американский писатель начала двадцатых годов и после; какое-то время он жил в Париже и за границей.

— Но почему я его не помню? Он был хороший писатель?

— Он написал две очень хорошие книги и одну не успел закончить, но люди, которые лучше всего знают его произведения, говорят, что и она была бы очень хорошей. Еще он писал хорошие рассказы.

— Он часто бывал в нашем баре?

— Думаю, да.

— А вы в начале двадцатых в наш бар не ходили. Я знаю, что вы были бедны и жили в другом квартале.

— Когда у меня были деньги, я ходил в «Крийон».

— Это я тоже знаю. Прекрасно помню, как мы познакомились.

— И я.

— Странно, что я совсем его не помню.

— Все эти люди умерли.

— Но людей же не забываешь, если они умерли, а о нем все время спрашивают. Расскажите мне что-нибудь о нем, чтобы я мог повспоминать.

— Расскажу.

— Помню, как однажды вечером вы пришли с бароном Бликсеном… В каком году? — Жорж улыбнулся.

— Он тоже умер.

— Да. Но его помнишь. Понимаете меня?

— Его первая жена замечательно писала, — сказал я. — Написала об Африке, наверное, лучшую книгу из всех, что я читал. Не считая книги Сэмюела Бейкера о притоках Нила в Абиссинии. Вставьте это в ваши воспоминания. Раз интересуетесь теперь писателями.

— Хорошо, — сказал Жорж. — Такого человека, как барон, не забудешь. А книга как называется?

— «Из Африки», — сказал я. — Блики всегда гордился книгами своей первой жены. Но мы познакомились задолго до того, как она написала эту книгу.

— А месье Фицджеральд, про которого меня спрашивают?

— Он ходил сюда при Франке.

— Да, а я был chausser. Вы знаете, что такое chausser?

— Я напишу книгу о тех годах в Париже, и хочу написать что-нибудь о нем. Я пообещал себе, что напишу такую книгу.

— Правильно, — сказал Жорж.

— Я опишу его таким, каким запомнил его в начале знакомства.

— Правильно, — сказал Жорж. — Тогда, раз он ходил сюда, я его вспомню. Все-таки люди не забываются.

— И туристы?

— Это другое дело. Но, говорите, он часто сюда ходил?

— Для него это было важно.

— Напишите о нем, каким его запомнили, и, раз он ходил сюда, я его вспомню.

— Посмотрим, — сказал я.

Черно-синие блокноты, два карандаша, точилка (перочинный нож был слишком расточителен), мраморная столешница, запах café crème, запах утренней влажной уборки и удача — вот и все, что тебе было нужно. Для удачи ты держал в кармане конский каштан и кроличью лапку. Мех на лапке давно вытерся, кости и сухожилия отполировались от трения. Коготки царапали подкладку кармана, и ты знал, что удача — с тобой.

В некоторые дни шло так хорошо, что ты мог создать местность и пройти через лес на опушку, подняться на возвышенность и увидеть холмы за озерным заливом. Грифель мог сломаться в коническом гнезде точилки, ты выковыривал его маленьким лезвием перочинного ножа или бережливо затачивал карандаш острым лезвием и снова продевал руку в просоленную по́том лямку рюкзака, поднимал его, продевал другую руку в лямку и направлялся к озеру, ощущая спиной тяжесть рюкзака и мягкость соснового игольника под мокасинами.

И вдруг раздавалось:

— Привет, Хем. Ты чем это занят? Пишешь в кафе?

Конец твоей удаче — и захлопываешь блокнот. Хуже этого ничего не могло случиться. Лучше бы, конечно, сдержаться, но у меня это плохо получалось, и я говорил:

— Какая нелегкая тебя принесла, сукин сын?

— Чуди себе на здоровье, но зачем грубить?

— Пошел вон, трепло несчастное.

— Кафе — для всех. У меня такое же право быть здесь, как у тебя.

— Шел бы ты в свое «Пти Шомьер».

— Господи! Не будь таким склочником.

Теперь можно было уходить и надеяться, что это случайный визит, что визитер забрел сюда ненароком и нашествий больше не будет. Для работы были и другие подходящие кафе, но до них далеко, а это — твое, домашнее. Нехорошо, если тебя выживут из «Клозери де Лила». Надо было или держать оборону, или отступать. Разумнее, наверное, было уйти, но меня разбирала злость:

— Слушай, для таких паразитов, как ты, кафе сколько угодно. Какого черта приходишь сюда и пакостишь в приличном кафе?

— Я зашел выпить. Чего тут такого?

— У нас тебе бы налили, а после разбили бы твой стакан.

— Где это «у вас»? Тут симпатичное место.

Он сидел за соседним столом, высокий толстый молодой человек в очках. Он заказал пиво. Я решил не обращать на него внимания и попробовать писать дальше. Отвернулся и написал две фразы.

— Я всего лишь заговорил с тобой — и только.

Я промолчал и написал еще фразу. Когда разогнался, вошел, остановиться трудно.

— Ты, смотрю, стал таким важным, что с тобой уж и не заговори.

Я написал еще фразу, закончил абзац и перечел. Он был неплох, и я написал первую фразу следующего абзаца.

— О других ты никогда не думаешь, а у них тоже могут быть затруднения.

Я всю жизнь слышал жалобы. Оказалось, что я все равно могу писать дальше, и они мешали не хуже другим шумов — точно не хуже попыток Эзры играть на фаготе.

— Представь, что ты хочешь стать писателем и чувствуешь это каждой клеточкой тела, а у тебя не идет.

Я продолжал писать, удача еще была при мне и остальное тоже.

— Представь, что это на тебя накатило как бурный поток, а потом отхлынуло, и ты остался немой и безмолвный.

Уж лучше, чем немой и шумный, подумал я и продолжал писать. Теперь он почти орал, и невероятные его изъявления успокаивали как визг циркулярной пилы на лесопилке.

— Мы ездили в Грецию, — расслышал я через некоторое время. До тех пор я воспринимал его речь как шум. Я сделал свою норму, продолжение — завтра.

— Тебя там употребили по-гречески?

— Что за пошлости? — сказал он. — Ты не хочешь дослушать?

— Нет. — Я закрыл блокнот и сунул в карман.

— Тебе неинтересно, что там было?

— Нет.

— Тебе безразлична жизнь и страдания ближнего?

— Твои — да.

— Ты животное.

— Да.

— Я думал, ты поможешь мне, Хем.

— Я с удовольствием застрелил бы тебя.

— Да?

— Нет. Это противозаконно.

— А я бы для тебя что угодно сделал.

— Да?

— Конечно, что угодно.

— Тогда не суйся в это кафе.

Я встал; подошел официант, и я расплатился.

— Можно проводить тебя до лесопилки, Хем?

— Нет.

— Ладно, поговорим в другой раз.

— Только не здесь.

— Очень хорошо, — сказал он. — Обещаю.

— Мне надо писать.

— И мне надо писать.

— Тебе не надо, раз не можешь. Что ты плачешь? Езжай домой. Устройся на работу. Удавись. Только не говори об этом. Писать ты никогда не сможешь.

— Почему ты так говоришь?

— А ты когда-нибудь слышишь, что сам говоришь?

— Я говорю о писательстве.

— Тогда замолчи.

— Ты просто бессердечный, — сказал он. — Все говорят, что ты жестокий, черствый и самодовольный. Я всегда тебя защищал. Больше не буду.

— Прекрасно.

— Как ты можешь так жестоко относиться к ближнему?

— Не знаю, — сказал я. — Слушай, если не можешь писать, научись писать критику.

— Думаешь, стоит?

— Отличный выход, — сказал я. — Тогда сможешь писать сколько захочется. И не будешь страдать, что у тебя не получается, что ты нем и безмолвен. Тебя будут читать и уважать.

— Думаешь, я могу стать хорошим критиком?

— Не знаю, насколько хорошим. Но критиком стать можешь. Всегда найдутся такие, кто поможет тебе, а ты поможешь своим.

— Каким своим?

— С которыми ты водишь компанию.

— А, им. У них уже есть свои критики.

— Тебе не обязательно быть литературным критиком. Можешь критиковать картины, спектакли, балет, фильмы…

— Ты меня увлек, Хем. Спасибо тебе. Это интересная работа. И творческая.

— Творчество, возможно, переоценивают. В конце концов, Бог сотворил мир всего за шесть дней, а седьмой отдыхал.

— И ведь ничто не мешает мне параллельно самому писать.

— Ничто на свете. Разве что установишь немыслимо высокие мерки своей критикой.

— Они будут высокими. Можешь не сомневаться.

— Не сомневаюсь.

Он уже был критик, поэтому я предложил ему выпить, и он согласился.

— Хем, — сказал он, и я понял, что он уже критик — они называют твое имя в начале предложения, а не в конце, — должен сказать тебе, что нахожу твои произведения несколько аскетичными.

— Жаль, — сказал я.

— Хем, в них не хватает дыхания, плоти.

— Обидно.

— Хем, они чересчур сухи, аскетичны, костлявы, жилисты.

Я виновато потрогал кроличью лапку в кармане.

— Попробую их немного раскормить.

— Учти, пышности мне тоже не нужно.

— Гарольд, — сказал я, стараясь говорить как критик, — я буду всячески ее избегать.

— Хорошо, что мы смотрим на это одинаково, — мужественно произнес он.

— Не забудешь, что не надо приходить сюда, когда я работаю?

— Ну конечно, Хем. Конечно. Теперь я подберу себе свое кафе.

— Ты очень любезен.

— Стараюсь, — сказал он.

Было бы интересно и поучительно, если бы молодой человек стал знаменитым критиком, но он им не стал, хотя какое-то время я очень на это надеялся.

Я не думал, что он придет опять. «Клозери» было в стороне от его дорог, а возможно, он проходил мимо, видел меня за работой и заходил. Или заходил позвонить. Я бы не заметил его, когда писал. Несчастный дурак, думал я, но если бы я был вежлив с ним или хотя бы сдерживался, было бы хуже. Рано или поздно пришлось бы его ударить, наверное, но где-то в другом месте. Будь я неладен, если ударю его в моем кафе, а потом туда хлынет публика — посмотреть на место происшествия. Рано или поздно пришлось бы ударить, но осторожно — не сломать бы челюсть. Нет, черт, другого надо опасаться — не ударился бы головой о тротуар. Вот о чем всегда думаешь. Держаться от него подальше, подумал я. Хватит думать о мордобое. Ты нормально работал. Ничего плохого он тебе не сделал. Столкнешься с ним, а он к тебе привяжется, — скажи, чтобы отвалил. Ты и так с ним скверно обошелся. А как еще я мог?

Если тебе помешали писать в кафе — сам виноват; кафе для работы подходящее, никто из твоих знакомых туда не пойдет. Но «Клозери де Лила» было так удобно для работы, что ради этого стоило подвергнуться риску неожиданного вторжения. После работы надо чувствовать себя чистым, а не испачканным. Это ясно. И нельзя быть безжалостным. Это ясно. Но на самом деле важно только то, чтобы завтра утром у тебя хорошо пошло.

И вот следующим утром я проснулся рано, прокипятил соски и бутылочки, развел смесь, разлил по бутылочкам, дал одну мистеру Бамби и сел писать за обеденным столом, пока никто, кроме него, кота Ф. Мура и меня, еще не проснулся. Они оба были спокойными хорошими компаньонами, и работалось мне, как никогда, хорошо. А в те дни для работы ничего и не нужно было, даже кроличьей лапки. Хотя приятно было ощущать ее в кармане.

Эзра Паунд был самым щедрым из знакомых мне писателей и самым бескорыстным. Он всегда помогал практически поэтам, художникам, скульпторам и прозаикам, в которых верил, и готов был помочь любому в случае затруднений, независимо от того, верил в него или нет. Он обо всех беспокоился, а в начале нашего знакомства больше всего беспокоился о Т. С. Элиоте, который, по его словам, вынужден был служить в лондонском банке, и потому для работы над стихами времени у него оставалось мало, да и то было неудобным.

Совместно с мисс Натали Барни, богатой американкой и покровительницей искусств, Эзра основал нечто под названием «Bel Esprit»[59]. В свое время мисс Барни дружила с Реми де Гурмоном, которого я не застал в живых, и держала салон, где по известным дням собиралось общество. В саду у нее стоял маленький греческий храм. Салоны были у многих обеспеченных американок и француженок, и я довольно быстро понял, что надо держаться подальше от этих чудесных мест, но маленький греческий храм в саду был только у мисс Барни.

Эзра показал мне брошюру о «Bel Esprit»; мисс Барни разрешила ему поместить на обложке изображение маленького греческого храма. Идея «Bel Esprit» заключалась в том, что мы будем вносить часть заработков в фонд, который позволит вызволить мистера Элиота из банка и обеспечит деньгами для работы над стихами. Идея показалась мне хорошей — и, вызволив мистера Элиота из банка, решил Эзра, мы на этом не остановимся и будем помогать всем остальным.

Я устраивал легкую неразбериху, называя Элиота майором Элиотом, будто бы путая его с майором Дугласом, экономистом, чьими идеями восторгался Эзра. Но Эзра понимал, что душой я с ним и что я полон «Bel Esprit», хотя он слегка досадовал, когда я запрашивал у приятелей деньги для вызволения майора Элиота из банка, и кто-нибудь из них интересовался, что вообще майор делает в банке — если его вышибли из армии, разве ему не положена пенсия или хотя бы выходное пособие?

В таком случае я объяснял приятелям, что это к делу не относится. Либо у вас есть «Bel Esprit», либо нет. Если есть, вы делаете пожертвования, чтобы вызволить майора из банка. Если у вас его нет — очень жаль. Вы не понимаете, что означает этот маленький греческий храм? Нет? Так я и думал. Жаль, Мак. Оставьте ваши деньги при себе. Мы без них обойдемся.

Как член «Bel Esprit» я вел кампанию весьма активно и в розовых мечтах видел, как майор выходит из банка свободным человеком. Не помню, как в конце концов развалился «Bel Esprit», но думаю, это было связано с опубликованием «Бесплодной земли», принесшей майору премию журнала «Дайел», а вскоре после этого одна титулованная дама взялась финансировать Элиоту журнал «Крайтирион», так что Эзре и мне можно было больше не беспокоиться о майоре. Маленький греческий храм, кажется, до сих пор стоит в саду. Меня всегда огорчало, что мы не смогли вызволить майора из банка силами одного лишь «Bel Esprit», поскольку в мечтах представлял себе, как он оттуда выходит и, может быть, поселяется в маленьком греческом храме, а потом мы идем туда с Эзрой, чтобы возложить на него лавровый венок. Я знал, где растет хороший лавр, и мог бы съездить за ним на велосипеде и думал, что мы можем увенчивать его всякий раз, когда ему будет одиноко или когда Эзра закончит править рукопись или гранки еще одной его поэмы, такой же большой, как «Бесплодная земля». С нравственной стороны вся эта история, как и многие другие, обернулась для меня плохо: деньги, собранные мною для вызволения майора, я повез в Энгиен и поставил в стипльчезе на лошадей, бежавших с допингом. В двух заездах эти подогретые лошади, на которых я ставил, обскакали неподогретых или недоподогретых, только в одном заезде наша была так простимулирована, что перед стартом сбросила жокея, и помчалась, и прошла всю дистанцию стипльчеза сама, прыгая волшебно, как прыгаешь иногда во сне. Будучи поймана и снова оседлана, она провела скачки достойно, но денег мне не принесла.

Я был бы только рад, если бы ипподромные деньги пошли на «Bel Esprit», но он уже не существовал. А я утешал себя тем, что благодаря выигрышу мог бы внести в «Bel Esprit» гораздо больше, чем намеревался. Но кончилось все хорошо: на эти деньги мы съездили в Испанию.

Когда начинаешь писать от первого лица и получается так живо, что читатели верят, они почти всегда думают, что эти истории на самом деле случились с тобой. Это естественно: когда ты сочинял их, ты должен рассказывать так, будто они случились с самим рассказчиком. В случае успеха ты заставишь читателя поверить, что все это происходило и с ним самим. Если у тебя получилось, ты добился того, к чему стремился, — создал что-то такое, что станет частью читательского опыта, частью его памяти. Может быть, читая рассказ или роман, он кое-что упустит, но незаметно для него оно войдет в его память, станет частью его опыта — частью его жизни. Добиться этого нелегко.

Пусть нелегко, но что почти всегда возможно для частных детективов от литературной критики — это доказать, что с беллетристом, пишущим от первого лица, не могло произойти всего того, о чем рассказывает повествователь, а может, и совсем ничего подобного. Какое это имеет значение и что доказывает, кроме того, что писатель не лишен воображения и изобретательности, — для меня всегда было загадкой.

В те ранние дни писательства в Париже я сочинял, опираясь не только на свой опыт, но и на опыт и знания друзей и всех тех, кого я знал или встречал на своей памяти, но — не писателей. Мне очень повезло в том, что самые близкие мои друзья не были писателями, а среди знакомых было много умных людей, умевших хорошо излагать свои мысли. Когда я был на войне в Италии, на одно событие, которого я был свидетелем или участником, приходились сотни таких, которые происходили с другими людьми, участвовавшими в войне на разных этапах. Мой собственный маленький опыт служил пробным камнем, с помощью которого я мог определить, правдив ли чужой рассказ или нет, и паролем было ранение. После войны я проводил много времени в Девятнадцатом округе и других итальянских кварталах Чикаго с итальянцем, с которым мы подружились в миланском госпитале. Он был молодым офицером, и несколько раз его тяжело ранило. Он поехал, кажется, из Сиэтла в Италию навестить родных и, когда Италия вступила в войну, пошел добровольцем. Мы были близкими друзьями, а он — превосходным рассказчиком.

В Италии же я познакомился со многими британцами в армии и в санитарных частях. Много лет моим лучшим другом был молодой британец, кадровый офицер, в 1914 году отправившийся из Сандхерста в Монс и провоевавший до конца войны в 1918-м.

Пока я занимался газетной работой и ездил в командировки по разным странам Европы, необходимо было иметь один пристойный костюм, пару приличных туфель и стричься в парикмахерской. На писательстве это сказывалось отрицательно: я имел возможность перейти со своего берега реки на правый, встретиться там с приятелями, поехать на скачки и предаваться развлечениям, которые были мне не по карману или заканчивались неприятностями. Я быстро сообразил, что наилучший способ избежать походов на правый берег, воздержаться от забав, которые мне не по карману и в лучшем случае заканчиваются упреками желудка, — это не стричься. Нельзя пойти на правый берег, если прическа у тебя как у замечательных японских художников-аристократов, с которыми дружил Эзра. Это было бы идеально, удержало бы тебя на своем берегу реки и приковало к работе. Перерывы между командировками были не настолько длинны, чтобы отрастить подобающую гриву, а ведь через каких-нибудь два месяца ты приобрел бы вид пережитка американской Гражданской войны, совершенно неприемлемый. Через три — приблизился бы к чудесным японским друзьям Эзры, и твои приятели на правом берегу воспринимали бы тебя как обреченного. На что именно обреченного — в их глазах, — я так и не понял, но через четыре месяца тебя считали обреченным на что-то еще похуже. Мне нравилось ходить в обреченных, и нам с женой нравилось, что нас считают совместно обреченными.

Случалось, я сталкивался с зарубежными корреспондентами. Они, я знал, знакомятся с жизнью низов в том, что именовали кварталом. Какой-нибудь отводил меня в сторону и серьезно внушал, заботясь о моем благе:

— Нельзя опускаться, Хем. Это, конечно, не мое дело. Что же ты прямо как туземец. Ради Бога, возьми себя в руки и хотя бы подстригись как следует.

Потом меня посылали на какую-нибудь конференцию в Германии или на Ближнем Востоке, я стригся, надевал свой приличный костюм и хорошие английские туфли и рано или поздно встречал того, который велел мне взять себя в руки. Он говорил:

— Отлично выглядишь, старина. Вижу, бросил свои богемные глупости? Что сегодня поделываешь? Есть прекрасное местечко, нечто особенное — за «Таксимом».

Люди всегда вмешивались в твою жизнь, ради твоего же блага, и в конце концов я понял, что хотят они на самом деле, чтобы ты полностью вписался в их стандарты, не отличался от них и участвовал в разгуле, самом глупом и скучном, как у коммивояжеров на их съезде. Они ничего не знали о наших радостях, о том, как весело быть обреченными друг на друга, ничего не узнают и не могут узнать. Наша радость — любить — была простой и в то же время таинственной, сложной, как простая математическая формула, которая может означать и полное счастье, и конец света.

Над таким счастьем тебе нельзя мудрить, но почти все, кого ты знал, норовили его поправить. Мы поехали в Канаду, и там я решил, что больше не буду работать в газете, даже если буду голодать и мы будем жить как дикари, держась своих племенных правил и своих обычаев, храня свои нормы, секреты, табу и радости[60].

Теперь в Париже мы были свободными людьми, и мне не надо было ездить в командировки.

— И больше никогда не буду стричься, — сказал я. Мы сидели в «Клозери де Лила», внутри, в тепле.

— Ну и не надо, если не хочешь, Тэти.

— Начал отращивать еще до Торонто.

— Прекрасно. Уже месяц.

— Полтора.

— Отметим вермутом шамбери касси?

Я попросил принести и сказал:

— А тебе это по-прежнему будет нравиться?

— Да. Это признак свободы от прежней жути. Расскажи, как это будет выглядеть.

— Помнишь трех японских художников у Эзры?

— Ох, да, Тэти, они были красивые, но на это уйдет уйма времени.

— Мне всегда хотелось такую прическу.

— Мы можем попробовать. Они ужасно быстро растут.

— Я бы хотел такую уже завтра.

— Не получится, Тэти, — только ждать, когда отрастут. Ты же понимаешь. На это надо время. Жаль, конечно[61].

— Черт возьми.

— Дай потрогать.

— Здесь?

— Они чудесно растут. Имей терпение.

— Хорошо. Пока забуду о них.

— Если о них не думать, может быть, они быстрее вырастут. Я рада, что ты начал загодя.

Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись, а потом она сказала мне что-то по секрету.

— Ты права.

— Тэти, я задумала что-то увлекательное.

— Говори.

— Не знаю, сказать ли.

— Скажи. Давай. Скажи, пожалуйста.

— Я подумала, может, они будут как у меня?

— Но они у тебя тоже растут.

— Нет. Завтра я их подровняю и буду дожидаться тебя. Правда, будет хорошо?

— Да.

— Я подожду, и у нас станут одинаковыми.

— Сколько на это уйдет?

— Месяца четыре, чтобы стали одинаковыми.

— Правда?

— Правда.

— Еще четыре месяца?

— Думаю, да.

Мы сидели, и она сказала кое-что секретное, и я ответил кое-чем секретным.

— Люди подумают, что мы сумасшедшие.

— Бедные, несчастные люди, — сказала она. — Это будет такая радость, Тэти.

— Тебе правда понравится?

— Ужасно, — сказала она. — Но нам надо быть очень терпеливыми. Как другие люди терпеливы с садом.

— Я буду терпелив — по крайней мере постараюсь.

— Как думаешь, другие люди умеют радоваться таким простым вещам?

— Может, они не такие уж простые.

— Не знаю. Растить — что может быть проще?

— Мне все равно, сложно или просто, — мне нравится, и все.

— И мне. Мы ужасно везучие, правда? Ох, я хотела бы тебе помочь, но не знаю, как это ускорить.

— Как думаешь, мы сможем обрезать их до такой же длины, как у тебя? Это будет начало.

— Если хочешь, я сделаю. Проще, чем просить парикмахера. Но остальные должны дорасти до этого, Тэти. И спереди, и сзади, кругом. Так, как мы хотим. Вот на что нужно время.

— Черт возьми, как долго.

— Я подумаю, что мы можем сделать. Но растут уже полтора месяца и сейчас — пока мы сидим в кафе. За ночь еще подрастут, обязательно.

— Обязательно подрастут.

— Я что-нибудь придумаю.

На другой день она пришла из парикмахерской — волосы были срезаны ниже мочек, спускались вдоль шеи, а сзади на палец не доставали до ворота свитера. Вымытые и коричнево-золотистые.

— Потрогай на затылке, — сказала она.

Я обнял ее одной рукой, почувствовал, как наши сердца бьются под свитерами, и пальцами правой руки потрогал гладкую шею и густые волосы на затылке; пальцы дрожали.

— Тряхни их вниз, сильно, — сказала она.

— Подожди, — сказал я.

Потом она сказала:

— А теперь погладь сверху вниз. Почувствуй.

Я держал рукой обрезанную шелковистую тяжесть на затылке и сказал что-то по секрету, и она сказала:

— Потом.

— Ну, ты, — сказал я. — Ну, ты…

Потом мы разговаривали, и она сказала:

— Я кое-что придумала практическое, Тэти, и сделала. Сделала на целый дюйм короче. Ты не понял? Не почувствовал? Ты выиграл целый дюйм. Это почти месяц.

Я не мог вымолвить ни слова.

— А через неделю я укорочу их еще на дюйм, и они все равно тебе будут нравиться. Ты даже не заметил, что они стали короче, да?

— Да. Они прекрасные.

— Ты понял, какая я умная? Тогда ты выиграешь два месяца. Я могла бы сделать это сегодня, но подумала: подожду, когда опять пойду их мыть.

— Да уже и так замечательно.

— Сейчас я тебя обкорнаю, чтобы была ровная линия.

— Думаешь, так надо?

— Конечно, Тэти. Разве не об этом мы говорили?

— Может, это странно будет выглядеть?

— Не для нас. А кто другие-то?

— Никто.

С полотенцем вокруг шеи я сел на стул в столовой, и она обрезала волосы сзади на таком же расстоянии от ворота, как у себя. Потом пригладила волосы по бокам, провела ножницами другую линию от углов глаз до верхних оснований ушей и сказала:

— Я ошиблась, Тэти, — насчет четырех месяцев. Наверное, понадобится больше.

— Думаешь? Весь месяц до последней стрижки я не позволял убирать ни по бокам, ни сверху. А полтора месяца назад дал поправить только на затылке.

— Как ты все это помнишь?

— Мы тогда решили уезжать. Такое запоминается — как освобождение из тюрьмы.

— Значит, это было не в конце осени. Это хорошо, Тэти. Я обрезала по линии, чтобы они отросли так, как у меня здесь. Видишь? — Она подняла волосы за ухом и отпустила. Вот где они начинаются. У тебя тут густые и уже длинные. Через месяц они уже будут падать тебе на уши. Пугаешься?

— Может быть.

— Я тоже немного. Но мы это сделаем, да? — сказала она.

— Конечно.

— Я рада, что ты рад.

— Мы же хотим это сделать?

— Хотим? — повторила она.

— Да.

— Значит, сделаем.

— Ты уверена? — спросил я.

— Да.

— И нам все равно, кто что скажет?

— Все равно.

— Ведь мы вчера уже начали.

— А ты — еще в Торонто.

— Нет, с тобой.

— Мы сделаем это и не будем волноваться, а будем радоваться. Ты рад, что мы решились и начали?

— Я горжусь тобой за то, что ты так хорошо все продумала.

— Теперь у нас будет еще один секрет. И мы никому ничего не скажем.

— Никогда. Сколько мы будем это делать?

— Год?

— Нет, полгода.

— Посмотрим.

Это было одной из тех зим, когда мы ездили в Австрию. Там, в Шрунсе, никого не интересовало, как ты одет и какая у тебя прическа, но поскольку приехали мы из Парижа, кое-кто в Шрунсе подумал, что такая там, наверное, мода. Когда-то это было модно, и, может быть, мода вернулась.

Герр Нельс, хозяин гостиницы, носивший эспаньолку а-ля Наполеон III и поживший в Лотарингии, сказал мне, что он помнит, как мужчины ходили с длинными волосами и только пруссаки стриглись коротко. Ему приятно, сказал он, что Париж возвращается к этой моде. В парикмахерской, которую я посещал, мастер отнесся к новой моде с большим интересом и вникал в подробности, чтобы освоить ее правильно. По его словам, он видел итальянские иллюстрированные газеты. Не всем она идет, но он рад, что она вернулась. Он считал, что это реакция на годы войны. Хорошее и правильное дело.

Позже он поведал мне, что несколько молодых людей в городке подстриглись таким же образом, хотя поначалу это не дало еще заметного эффекта. Можно ли спросить меня, как давно я начал их отращивать?

— Месяца три назад.

— Тогда они должны запастись терпением. Им хочется, чтобы к утру уже отросло ниже ушей.

— Да, терпение необходимо, — сказал я.

— А когда у вас достигнут длины, которой требует мода?

— Месяцев через шесть, разве скажешь точно?

— У меня есть травяная настойка, пользовалась большим успехом. Великолепно способствует росту волос. Не хотите натереться?

— Как она пахнет?

— Пахнет только травами. Приятно.

Меня натерли травяным настоем с очень травяным запахом, и, зайдя в питейную, я обратил внимание, что от более молодых и шумных завсегдатаев пахнет так же.

— Так он и вам продал, — сказал Ганс.

— Да. От нее есть толк?

— Он говорит, есть. Вы и флакон купили?

— Да.

— Мы дураки, — сказал Ганс. — Тратим деньги на то, чтобы волосы отросли, а потом остричься так, как в детстве. Скажите, это правда модно в Париже?

— Нет.

— Я рад. А зачем вы так стрижетесь?

— Для забавы.

— Хорошо. Тогда я тоже. А парикмахеру не скажем.

— Да. И остальным.

— Да. Скажите, а жене нравится?

— Да.

— Моей девушке тоже.

— Вас об этом она попросила?

— Нет. Мы это обсудили.

— Но нужно много времени.

— Надо потерпеть.

Так у нас появилось той зимой еще одно удовольствие.

Ларри Гейне приехал в Париж из Канады, где он был чемпионом в тяжелом весе среди любителей. Это был высокий, с длинными мышцами негр, хорошо воспитанный, и бокс еще не оставил следов на его лице. В Париже кто-то направил его к менеджеру по фамилии Анастази, державшему команду боксеров. Этот менеджер сразу объявил Гейнса чемпионом Канады в тяжелом весе. Настоящим чемпионом Канады был опытный профессионал Джек Рено, отличный техник с хорошим ударом, и Ларри Гейнс недолго продержался бы с ним на ринге.

Мы с женой уезжали из Парижа, а когда вернулись в свою квартиру над «Баль Мюзет» в верхнем конце улицы Кардинала Лемуана, я, перебирая почту в поисках писем с чеками, наткнулся на письмо Лу Марша. Лу Марш, спортивный редактор «Торонто стар», просил меня присмотреть за Ларри; нашел я записку и самого Ларри, где он сообщал свой адрес. В утренней спортивной газете «Л'Ото» появилась статья о Ларри Гейнсе, канадском чемпионе, который в следующую субботу проведет свой первый бой во Франции в «Стад Анастази» на улице Пельпор на Менильмонтане — крутом холме справа от тебя за парком Бют-Шомон, если стоять посреди квартала боен и смотреть в сторону ворот Ла-Виллет. Или, чтобы было понятнее, — около предпоследней в ту пору станции метро перед «Воротами Лила», рядом с резервуаром Менильмонтан. Это был опасный район с хорошей транспортной сетью и собирал публику из трех суровейших районов Парижа, включая Бельвиль. Собирал бы и с кладбища Пер-Лашез, если бы покойники увлекались боксом.

Я послал записку Ларри по пневматической почте, и мы встретились в кафе «Наполитен» на Итальянском бульваре. Ларри оказался приятным парнем, и, когда мы сели за стол, первым, что я отметил в нем, помимо сложения, неповрежденного лица и хороших манер, были удивительно длинные кисти рук. Таких длинных я не видел ни у одного боксера. Они не влезли бы в обычные боксерские перчатки. По пути в Париж он провел один бой в Англии — со средневесом Фрэнком Муди, который мог набирать вес и выступал в более тяжелых категориях.

— Он побил меня, мистер Эрнест, — сказал Ларри. — Потому что мне коротки были перчатки. Рукам тесно — я ничего не мог сделать.

Фрэнк Муди был тогда хорошим боксером, и я мог бы назвать несколько причин, почему Фрэнк побил бы его, если бы даже перчатки были впору. Мы поехали в метро на крутой холм, куда вела улица Пельпор, и я увидел, что «Стад Анастази» — это танцевальный зал с рестораном. Над рестораном было несколько комнат, и все это располагалось на пустом участке с деревьями, окруженном стеной. Под деревьями был установлен ринг, там боксеры тренировались в хорошую погоду, а в танцевальном зале висели мешок, груша и лежали маты. В плохую погоду ринг устанавливали там.

Субботними вечерами в конце весны, летом и ранней осенью бои происходили на воздухе; вокруг ринга стояли ряды нумерованных стульев. Зрители сначала ужинали в ресторане и за столами в танцевальном зале, а за официантов были боксеры, жившие и питавшиеся там же, — если это были не местные парни. Ты мог купить билет с местом, а мог — входной, чтобы поесть и попить в ресторане и смотреть бои стоя. Цены были маленькие, еда — великолепная.

В первый день на «Стад Анастази» я этого всего не знал. Видел только, что это здоровый район города, что в такое время года здесь хорошо жить и тренироваться. Увидел, что Ларри худоват для тяжеловеса. У него был крупный костяк и хорошие, длинные мышцы, но мышечной массы он еще не набрал и, в сущности, был мальчиком-переростком и в боксе ничего не смыслил. У Ларри были длинные руки, он очень легко передвигался по рингу — и быстро. У него были прекрасные ноги, и я еще не видел тяжеловеса, который передвигался бы так быстро, много и бессмысленно. Любитель в полном смысле слова. После того как он постучал и поколотил по безобидному мешку, перемежая это с классическими уклонами и уходами, и мешок ни разу ему не ответил, тренер выставил против него марсельского полусредневеса, готовившегося в средневесы. Этот малый нырял под джебы, которые летели прямо, а чуть ниже почему-то не могли лететь, сближался и обрабатывал Ларри по корпусу. Ларри его обнимал. Это было жалкое зрелище. Вдруг оказалось, что руки у Ларри чересчур длинны, танцевать ему некуда, и марселец добирался до него, когда хотел, с обеих бил по корпусу, а Ларри только и мог, что клинчевать.

— С кем он дерется в субботу? — спросил я тренера.

— Не беспокойтесь, — сказал он.

— Любой тяжеловес его убьет.

— Только не здесь.

— Лучше уберите углы из ринга.

— Я верну ему уверенность, — сказал тренер и, остановив спарринг, подозвал другого тяжеловеса, только что пришедшего со стороны ресторана.

Ларри ходил кругами по рингу и глубоко дышал. Полусредневес снял перчатки и боксировал с тенью, передвигаясь по рингу, шумно сопя и прижав к груди подбородок. Ларри настороженно поглядывал на него и продолжал ходить, глубоко дыша. «Присмотрите за ним», — написал мне Лу Марш. Такого дурацкого места я еще не видел, думал я. Присмотри за ним.

— Вы не покажете ему, как защищаться в ближнем бою? — спросил я тренера. — Ему в субботу драться.

— Поздно, — сказал тренер. — Я не хочу испортить его стиль.

— Его стиль?

— У него jeux de jambs fantastiques, — сказал тренер. — Tu ne sais pas vu?[62]

Он объяснял мне, что не хочет испортить Ларри его фантастическую работу ног.

Новый тяжеловес был местный парень, таскавший туши на бойне, пока не произошел несчастный случай, который повлиял на его умственные способности.

— Он не сознает свою силу, — сказал тренер. — У него только зачаточные представления о la boxe. Но он очень послушный.

Перед тем как парень влез на ринг, что, кажется, было для него не просто, тренер его проинструктировал. Инструкция была простая: «Закрывайся». Таскатель туш кивнул и сосредоточенно прикусил губу. Когда он все-таки преодолел канаты, тренер повторил: «Закрывайся». Потом добавил: «Не прикусывай нижнюю губу». Тот кивнул, и тренер скомандовал начинать.

Таскатель туш закрыл лицо обеими руками, перчатки почти соприкасались. Локти он прижал к бокам, подбородок уткнул в грудь и загородил мучительно поднятым левым плечом. Он медленно двинулся к Ларри, переставляя левую ногу и подтягивая правую.

Ларри остановил его джебом, повторил джеб и выбросил правую, попав т. т. в лоб. Таскатель туш сильно подумал и стал медленно отходить, сперва отставляя левую ногу, а потом медленно, но аккуратно приставляя к ней правую. Ларри немедленно стал демонстрировать свою чудесную работу ног, подлавливал т. т., как резвящаяся пума, сыпал джебами, правую руку держа наготове.

— Левой, — крикнул таскателю тренер. — Левой, джебом.

Т. т. медленно отвел левую перчатку от щеки, яростно вытянул ее в сторону Ларри, а тот, произведя ногами чудесную работу, правой ударил его в рот.

— Видишь, как он прикрывает челюсть плечом? — спросил меня тренер.

— А живот?

— Ларри не бьет в живот, — сказал тренер.

Я подумал, что не прочь узнать и самое худшее.

— Хуком в живот, Ларри, — сказал я. — Чтобы опустил руки.

Ларри, красиво танцуя, опустил левую руку, сделавшись мишенью для чужой правой — а у любого тяжеловеса на свете правая рука есть, — и левой ударил таскателя туш в живот. Т. т. чуть осел, но рук не опустил.

— Ты чего хочешь? — спросил меня тренер. — Стиль его изменить?

— Merde[63], — сказал я.

— Ему в субботу драться. Хочешь, чтобы он себе руки обломал об локти этого? Погубить его хочешь? Я за него отвечаю. Ты за него не отвечаешь. Заткнись.

Я заткнулся, а Ларри потанцевал и клюнул левой в щель между двумя поднятыми перчатками, потом ушел в сторону и прямым правой ударил оппонента в левое ухо, в лоб и еще раз плотно в рот, когда т. т. по команде пустил в ход левую руку. Прямыми по крайней мере Ларри владел и двигался хорошо, но я все время думал о Джеке Рено, настоящем чемпионе Канады, и о том, сколькому еще должен научиться Ларри.

Боксер, с которым Ларри проводил свой первый бой в Париже, умел немногим больше, чем таскатель туш, но он хотел драться и не только закрывался. Ларри бил и бил джебами. Джебы были плотные, они сказывались и оставляли следы на коже. У соперника вид был голодный, он только что пришел из армии, а Ларри кружил около него и сыпал джебами так быстро, что публика сходила с ума от восторга. Ларри достал его хорошим, хотя и длинным ударом правой, который потряс парня, и когда он поплыл, Ларри, забыв всю науку, стал бить наотмашь, и бил, пока парень не сполз по канатам и не ударился головой о брезент.

После боя Ларри сказал:

— Извините. И пожалуйста, скажите вашей жене, что я извиняюсь. Я знаю, что некрасиво выглядел, но в следующий раз постараюсь действовать лучше.

— Они считают, что ты выглядел прекрасно. Публика с ума по тебе сходила.

— Ну конечно, — сказал Ларри. — Можно мне в понедельник с вами увидеться, поговорить о боксе и о разном?

— Конечно. В том же кафе «Наполитен», в двенадцать.

«Стад Анастази» оказался очень странным боксерским клубом.

Форда многие обожали. В большинстве, конечно, женщины. Но и некоторые мужчины любили его, узнав поближе, и многие старались относиться к нему объективно всю жизнь. Это были люди, которые, подобно Г. Дж Уэллсу, застали его в хороший период и видели, как плохо с ним обращаются.

Я не знал его в хороший период, хотя о его «Трансатлантик ревью» очень хорошо отзывались и в то время, и после. Лгут почти все, и дело не во лжи. Некоторых мы любили за выдумки и с надеждой ждали, когда они превзойдут себя. Но Форд лгал о том, от чего остаются шрамы. Он лгал о деньгах и о вещах, важных в повседневной жизни, — и давал тебе слово. Когда ему сильно не везло, он, случалось, мог дать тебе почти правдивый ответ. Если к нему приходили деньги или удача, он делался невозможен. Я старался относиться к нему объективно, не судить строго, не осуждать, а как-то поддерживать отношения, но думать и писать о нем точно и непредвзято — это было посуровее любого суда.

Я познакомился с Фордом у Эзры, когда мы вернулись из Канады с шестимесячным сыном, нашли квартиру над лесопилкой, на одной улице с Эзрой, и поселились там в середине холодной зимы. Эзра просил меня быть помягче с Фордом и не сердиться из-за того, что он лжет.

— Он всегда врет, когда устал, — сказал Эзра. — Сегодня вечером он был вполне ничего. Вы должны понять, Хем: он врет, когда устал. Однажды вечером он был очень усталым и рассказал мне очень длинную историю о том, как в молодые годы прошел через юго-западную часть Соединенных Штатов с пумой.

— А он когда-нибудь был на Юго-Западе?

— Нет, конечно. Не в этом дело, Хем. Он был усталый.

Эзра рассказал мне, как Форд — тогда еще Форд Мэдокс Хьюффер, — не сумев добиться развода с женой, поехал в Германию, где у него были родственники. Там он, по-видимому, оставался, пока не убедил себя, что стал гражданином Германии и получил законный немецкий развод. Когда он вернулся в Англию, его первая жена не согласилась с таким решением, Форд подвергся травле, и многие его друзья повели себя кое-как. Это отнюдь не вся история, все было сложнее, и в ней участвовало много интересных людей, — сейчас все они уже не так интересны. Любой человек, способный убедить себя в том, что он разведен, и преследуемый за такую простую ошибку, заслуживал некоторого сочувствия, и я хотел спросить у Эзры, был ли Форд усталым весь этот период; но я не сомневался, что был.

— Он поэтому сменил свою фамилию Хьюффер? — спросил я.

— Было много причин. Он сменил ее после войны.

Форд стал издавать «Трансатлантик ревью». Раньше, до войны, до семейных неприятностей, он редактировал в Лондоне «Инглиш ревью», и Эзра говорил мне, что это был отличный журнал, а Форд — великолепный редактор. Теперь под новой фамилией он основал новый орган. Была и новая миссис Форд, приятная темноволосая австралийка Стелла Боуин, серьезная художница, и у них была маленькая дочь Джулия, крупная для своего возраста, белокурая и воспитанная. Она была хорошенькая, и Форд сказал мне, что чертами и мастью она — почти копия его в детстве.

У меня была необъяснимая физическая антипатия к Форду — и не только потому, что у него плохо пахло изо рта: с этим я справлялся, стараясь каждый раз занять наветренную сторону. От него исходил другой отчетливый запах, не имевший ничего общего с запахом изо рта; из-за него для меня было почти невозможно находиться с Фордом в помещении. Этот запах усиливался, когда Форд врал, и был он сладковато-едким. Возможно, Форд испускал этот запах, когда уставал. Встречаться с ним я старался по возможности на открытом воздухе, а когда надо было читать рукописи в редакции, помещавшейся в типографии Билла Берда, я забирал рукописи на улицу и читал их, сидя на стенке набережной. Я предпочел бы читать их там в любом случае — на набережной было приятно, и освещение хорошее, — но, завидев приближающегося Форда, вынужден был всякий раз выходить на воздух.

Когда мой первый сын Бамби был совсем маленьким и мы жили над лесопилкой, он проводил со мной много времени в кафе, где я работал. Зимой, когда мы ездили в Шрунс в Форарльберге, он всегда ездил с нами, но когда уезжали летом в Испанию, он проводил эти месяца с femme de ménage[64], которую он называл Мари Кокот, и ее мужем, которого называл Тутоном, либо в их квартире на авеню Гобелен, 10-бис, либо в Мюре, в Бретани, куда они уезжали на время летнего отпуска месье Рорбаша. Месье Рорбаш был maréchal de logis chef, то есть старшим сержантом в военном учреждении, и, выйдя в отставку, получил мелкую вспомогательную должность. Они жили на его жалованье и на заработок Мари и дожидались его выхода на пенсию, чтобы переселиться в Мюр. Тутон занимал большое место в жизни маленького Бамби. Когда в «Клозери де Лила» было слишком людно и это мешало нам работать или я решал, что мистеру Бамби пора сменить обстановку, я вез его в коляске, а позже вел пешком в кафе на площади Сен-Мишель. Там он рассматривал людей и наблюдал кипучую жизнь этой части Парижа, а я продолжал писать с чашкой café crème. У всех были свои кафе, где они работали, или читали, или получали почту, — и туда никого не приглашали. Были у них и другие кафе, где они встречались с любовницами, и почти у всех были еще нейтральные кафе, куда могли позвать и тебя, чтобы познакомить со своей любовницей, и были обычные, удобные, дешевые заведения, куда любой мог прийти и поужинать на нейтральной территории. Здесь жизнь была организована совсем не так, как в квартале Монпарнас, где все собирались в кафе «Дом», «Ротонда», «Селект», а позже — еще в «Куполе» и баре «Динго». Об этом можно прочесть в книгах про Париж первой четверти века. Когда Бамби подрос, он научился прекрасно говорить по-французски, но был приучен молчать, а только рассматривать и наблюдать, пока я работаю. Зато, увидев, что я закончил, он, бывало, делился со мной сведениями, полученными от Тутона.

— Tu sais, Papa? Que les femme pleurent comme les enfants pissent?[65]

— Это Тутон тебе сказал?

— Он сказал, что мужчина не должен это забывать.

В другой раз он мог сказать:

— Папа, пока ты работал, прошли четыре poules[66], довольно симпатичные.

— Что ты знаешь про poules?

— Ничего. Я за ними наблюдаю. За ними наблюдают.

— Что тебе Тутон про них рассказывал?

— Их не надо принимать всерьез.

— А что надо принимать всерьез?

— Vive la France et les pommes de terre frites[67].

— Тутон замечательный человек.

— И замечательный солдат, — сказал Бамби. — Он меня много чему научил.

— Я им очень восхищаюсь, — сказал я.

— Он тобой тоже восхищается. Он говорит, что у тебя очень трудное métier[68]. Скажи, папа, писать трудно?

— Иногда.

— Тутон говорит, очень трудно и я должен это всегда уважать.

— Ты уважаешь.

— Папа, ты много жил с Peau-Rouges[69]?

— Немного жил, — сказал я.

— Мы пойдем домой мимо книжного магазина Сильвер Бич?

— Конечно. Она тебе нравится?

— Она всегда очень добрая со мной.

— И со мной.

— У нее имя красивое. Сильвер Бич.

— Мы пойдем мимо нее, я должен привести тебя вовремя к обеду. Я обещал пообедать кое с какими людьми.

— С интересными людьми?

— С людьми, — ответил я.

Пускать кораблики в Люксембургском саду было еще рано, смотреть было не на что, и мы там не задержались. Дома мы с Хэдли поссорились из-за чего-то, в чем она была права, а я кругом не прав.

— Мама плохо себя вела. Папа ее поругал, — важно объявил Бамби по-французски, видимо, все еще находясь под влиянием Тутона.

Когда Скотт стал часто появляться в пьяном виде, Бамби однажды утром, после того как мы с ним закончили работу в кафе на площади Сен-Мишель, серьезно спросил меня:

— Папа, месье Фицджеральд болен?

— Он болен, потому что слишком много пьет и не может работать.

— Он не уважает свое métier?

— Мадам его жена не уважает — или завидует.

— Он должен ее поругать.

— Это не так просто.

— Сегодня мы с ним встретимся?

— Думаю, да.

— Он будет много пить?

— Нет. Он сказал, что не будет пить.

— Я покажу пример.

Во второй половине дня мы с Бамби встретились со Скоттом в нейтральном кафе. Скотт не пил, и мы заказали по бутылке минеральной воды.

— А мне demi-blonde, — сказал Бамби.

— Вы разрешаете ребенку пить пиво? — спросил Скотт.

— Тутон говорит, что немного пива не может повредить мальчику моих лет, — сказал Бамби. — Ну, пускай только ballon.

Ballon — это было полстакана пива.

— Кто этот Тутон? — спросил меня Скотт.

Я объяснил, кто такой Тутон и что он словно выходец из мемуаров Марбо или Нея, хотя Ней их не написал, что он воплощение старых традиций французского военного аппарата, который много раз подвергался разрушению, но до сих пор существует. Мы говорили со Скоттом о наполеоновских кампаниях, о войне 1870 года, о которой он не читал; я пересказал ему несколько историй о бунтах во французской армии после наступления Нивелля на Шмен-де-Дам — историй, которые слышал от участников, и сказал, что такие люди, как Тутон, — анахронизм, но совершенно здоровый и дееспособный. Скотт испытывал жгучий интерес к войне 1914–1918 годов, а поскольку у меня было много воевавших приятелей и таких, кто видел многое в подробностях — и недавно, — эти рассказы о войне, какой она была на самом деле, Скотта потрясли. Бамби разговор был непонятен, но он внимательно слушал, а потом, когда мы поговорили о других вещах и Скотт ушел, полный воды и решимости писать хорошо и честно, я спросил Бамби, зачем он попросил пиво.

— Тутон говорил, что мужчина раньше всего должен научиться владеть собой, — сказал он. — Я подумал, что могу показать пример.

— Это не так просто, — сказал я.

— А война тоже была не простая?

— Нет. Очень сложная. Сейчас ты верь тому, что говорит Тутон. Позже ты сам многое для себя выяснишь.

— Мистера Фицджеральда психически разрушила война. Тутон говорит, она многих разрушила.

— Нет. Война его не разрушила.

— Я рад, — сказал Бамби. — Это, наверное, у него пройдет.

— Если бы его психически разрушила война, в этом не было бы ничего позорного, — сказал я. — Она многих наших друзей разрушила. Потом некоторые оправились и сумели делать прекрасные вещи. Как наш друг Андре Массон, художник.

— Тутон мне объяснил, что это не позор, если человек психически разрушен войной. В этой войне было слишком много артиллерии. И все генералы были коровы.

— Это очень сложно, — сказал я. — Когда-нибудь ты сам все это выяснишь.

— А все-таки хорошо, что у нас нет трудностей. Серьезных трудностей. Ты хорошо сегодня поработал?

— Очень хорошо.

— Я рад, — сказал Бамби. — А я тебе могу чем-нибудь помочь?

— Ты очень мне помогаешь.

— Бедный месье Фицджеральд, — сказал Бамби. — Какой он молодец сегодня, что был трезвый и не приставал к тебе. Скажи, у него все наладится?

— Надеюсь, — сказал я. — Но у него очень большие трудности. Мне кажется, что у него почти непреодолимые трудности как у писателя.

— Я уверен, он преодолеет, — сказал Бамби. — Сегодня он был такой хороший и разумный.

Осенью 1928 года, после футбольного матча в Принстоне, Скотт и Зельда, Генри (Майк) Стрейтер, моя жена Полина и я ехали на переполненном болельщиками поезде в Филадельфию. Там нам предстояло пересесть в «бьюик» с французским шофером Фицджеральда и ехать к ним в дом под названием «Эллерсли мэншн», на реке под Уилмингтоном. Скотт и Майк Стрейтер вместе учились в Принстоне, а я с Майком подружился еще в 1922 году в Париже.

Скотт относился к футболу с большой серьезностью и на протяжении почти всей игры оставался трезвым. Но в поезде стал заговаривать с незнакомыми людьми и задавать им вопросы. Некоторых девушек он сильно раздосадовал, но мы с Майком поговорили с их спутниками, охладили разгоравшиеся страсти и увели Скотта подальше от греха. Несколько раз мы его усаживали, а он хотел ходить по вагонам; тем не менее весь день он вел себя так разумно и прилично, что мы надеялись уберечь его от серьезных происшествий. Ничего иного не оставалось, как присматривать за ним, а он, почувствовав, что его всякий раз ограждают от назревающих неприятностей, активизировал свою деятельность, чередуя нескромные расспросы с чрезмерной вежливостью, — поэтому один из нас мягко уводил его, а другой в это время приносил извинения.

В конце концов он набрел на принстонского болельщика, поглощенного чтением медицинской книги. Скотт вежливо отобрал у него книгу со словами: «Не возражаете, сэр?» — взглянул на нее, с поклоном вернул и громко, на всю эту половину вагона, объявил:

— Эрнест, я нашел трипперного доктора!

Тот, не обращая внимания на Скотта, продолжал читать.

— Вы ведь трипперный доктор, не правда ли? — спросил его Скотт.

— Довольно, Скотт, — сказал я.

Майк качал головой.

— Ответьте, сэр, — сказал Скотт. — В том, что вы трипперный доктор, нет ничего стыдного.

Я пытался увести Скотта, а Майк заговорил с молодым человеком и стал извиняться за него. Тот никак не реагировал и продолжал читать.

— Трипперный доктор, — произнес Скотт. — Врачу, исцелися сам!

Все же мы увели его от медика, которого он донимал; поезд подошел наконец к станции в Филадельфии, а Скотта так никто ни разу и не ударил. У Зельды был один из тех периодов, когда она держалась совершенной леди, она спокойно сидела с Полиной и не обращала внимания на выходки Скотта.

Водитель «бьюика» — бывший парижский таксист — не говорил и не понимал по-английски. Однажды ночью в Париже, сказал мне Скотт, этот таксист привез его домой и спас от грабителя. Скотт взял его к себе шофером и привез в Америку. Пока мы ехали из Филадельфии к Уилмингтону, питье возобновилось, а шофер был обеспокоен тем, что мотор греется.

— Надо бы добавить воды в радиатор, — сказал я.

— Нет, месье. Не воды. Месье не разрешает мне заливать масло.

— Как это?

— Он очень сердится и говорит, что в американские машины не требуется добавлять масло. Это только в паршивые французские машины надо добавлять масло.

— Почему вы не спросите мадам?

— Она еще сильнее сердится.

— Хотите сейчас остановиться и долить масло?

— Это может вызвать ужасную сцену.

— Давайте остановимся и дольем.

— Нет, месье. Вы не знаете, какие бывали сцены.

— Мотор уже закипел, — сказал я.

— Если я остановлюсь, чтобы залить бензин и добавить воды, мне придется выключить мотор. Они не станут заправлять при работающем моторе, а тогда из-за холодной воды треснет блок цилиндров. Воды там достаточно, месье. Здесь очень большая система охлаждения.

— Ради Бога, давайте остановимся и дольем воду в работающий мотор.

— Нет, месье. Я говорю: месье этого не позволит. Я знаю этот мотор. Он довезет до шато. Это не первый раз. Завтра, если хотите, пойдемте со мной в гараж. Можно будет пойти, когда я отвезу девочек в церковь.

— Прекрасно, — сказал я.

— Сменим масло, — сказал он. — Купим несколько банок. Я их прячу и доливаю, когда надо.

— Вы там о масле болтаете? — вмешался Скотт. — У Филиппа навязчивая идея, что эту машину надо все время заправлять маслом, как то дурацкое «рено», на котором мы тогда ехали из Лиона. Philippe, écoute, voiture américain pas d'huile[70].

— Qui, Monsier[71], — сказал шофер.

— Он нервирует Зельду своей бессмысленной болтовней, — сказал Скотт. — Он хороший малый и абсолютно преданный, но ничего не понимает в американских моторах.

Это была кошмарная поездка; когда шофер хотел свернуть на боковую дорогу к дому, Зельда ему не позволила. Она и Скотт вместе с ней настаивали, что это не та дорога. Зельда утверждала, что поворот гораздо дальше, а Скотт — что мы его проехали. Они спорили и переругивались, пока Зельда вдруг не заснула; шофер продолжал медленно ехать вперед. Тогда Скотт велел ему повернуть назад, задремал сам, и шофер свернул куда надо.

Первый год в Шрунсе был невинный год. Второй год, когда много народу погибло под лавинами, был не похож на первый, и ты уже хорошо узнавал людей и места. Некоторых узнавал чересчур хорошо, и узнавал места, где легче уцелеть, и места, где быть всего приятнее. Последний год был убийственным — кошмаром, замаскированным под небывалое веселье. В тот год появились богачи.

У богачей всегда есть что-то вроде рыбы-лоцмана, которая разведывает путь; иногда она глуховата, иногда подслеповата, но, явившись первой, принимается благожелательно и нерешительно разнюхивать. Разговаривает она так: «Ну, не знаю. Ну нет, конечно. Но они мне нравятся. Оба нравятся. Ей-богу, Хем, они мне нравятся — понимаю, о чем вы (хи-хи), но они мне правда нравятся, а в ней есть что-то чертовски привлекательное. (Он называет ее имя, произносит его любовно.) Нет, Хем, не упрямьтесь, что за глупости? Они мне, честное слово, нравятся. Оба, клянусь вам. Он вам понравится (называет его детским прозвищем), когда вы поближе его узнаете. Честное слово, они мне оба нравятся».

Потом являются богачи, и все меняется необратимо. Рыба-лоцман, конечно, отбывает. Он всегда куда-то едет, откуда-то приезжает и нигде не задерживается надолго. Он всплывает и исчезает в политике или в театральном мире точно так же, как всплывает и исчезает в разных странах и в жизни людей, пока молод. Его нельзя поймать, и богачи его не ловят. Поймать его никто не может — ловятся только те, кто поверил ему, и они гибнут. У него с ранних лет безупречная выучка паразита и тайная любовь к деньгам, долгое время — без взаимности. В конце концов он сам становится богатым и с каждым нажитым долларом сдвигается на доллар вправо.

Эти богачи любили его и доверяли ему, потому что он был застенчив, комичен, неуловим, где-то уже фигурировал, и поскольку он был безотказной рыбой-лоцманом, они видели, что тогдашняя искренность его политики — всего лишь кратковременная симуляция, а на самом деле он один из них, только еще не знает этого.

Если есть два человека, любящих друг друга, счастливых, веселых, и один из них или оба создают что-то по-настоящему хорошее, люди тянутся к ним, как перелетные птицы слетаются ночью к яркому маяку. Если бы эти двое были опытны или сложены так же прочно, как маяк, ущерба было бы не много — разве что для птиц. Люди, привлекающие других своим счастьем и успехом в работе, обычно неопытны, но быстро учатся противостоять чужой воле и учатся уходить в сторону. Но они не научились противостоять добрым, привлекательным, обаятельным, щедрым, чутким богачам, которые скоро завоевывают вашу любовь, а, напитавшись, идут дальше, оставляя после себя мертвую, вытоптанную землю, похуже, чем конница Атиллы.

В том году богачи явились следом за рыбой-лоцманом. Годом раньше они не приехали бы. Тогда не было уверенности. Работа шла так же хорошо, счастья было даже больше, но роман еще не был написан, поэтому уверенности у них не было. Они никогда не тратили свое время и обаяние на то, в чем не было уверенности. Да и зачем? В Пикассо они были уверены еще до того, как услышали о существовании живописи. Были вполне уверены и в другом художнике. Во многих других. Но выбрали этого. Он был неплохой художник — кому такое нравится — и себе на уме. Но в этом году у них появилась уверенность — рыба-лоцман дала им знать и сама явилась, чтобы мы не восприняли их как чужаков и чтобы я не упирался. Рыбой-лоцманом, понятно, был наш приятель.

Я и сейчас вспоминаю это с ужасом. В те дни я верил рыбе-лоцману, как верил «Исправленным гидрографическим лоциям Средиземного моря» или таблицам «Морского астрономического ежегодника Брауна». Подпав под обаяние этих богачей, я стал доверчивым и глупым, точно сеттер, который готов идти за любым, у кого ружье, или дрессированная цирковая свинья, нашедшая наконец того, кто любит ее и ценит как самостоятельное существо. То, что каждый день можно превратить в фиесту, было для меня удивительным открытием. Я даже прочел вслух переработанную часть романа — ниже этого писатель не может пасть, и для него, писателя, это гораздо опаснее, чем съезжать без страховки на лыжах по леднику до того, как зимний снег закроет трещины.

Когда они говорили: «Это изумительно, Эрнест. Совершенно изумительно. Вы сами не понимаете, что это такое», — я благодарно вилял хвостом и нырял в представление о жизни как о ежедневной фиесте, надеясь приплыть на берег с какой-нибудь замечательной палкой, — вместо того чтобы подумать: «Если этим паразитам нравится, что же там неправильно?» Так бы я подумал, если б вел себя как профессионал; впрочем, если бы я вел себя как профессионал, то никогда бы не стал читать им.

Зима была ужасная. До того как приехали эти богачи, к нам проник другой представитель их вида, воспользовавшись самым древним, наверное, приемом. Это когда незамужняя молодая женщина временно становится лучшей подругой замужней молодой женщины, поселяется с мужем и женой, а потом бессознательно, невинно и неотступно делает все, чтобы женить на себе мужа. Если муж писатель, трудится над книгой, большую часть времени занят и не может в течение дня составить компанию своей жене, такой расклад имеет свои преимущества — пока ты не понял, что из этого получается. Писатель закончил работу — и рядом с ним две привлекательные молодые женщины. Одна — новая и мало знакомая, и, если ему не повезло, он теперь любит обеих. И тогда та, которая настойчива, побеждает.

Выглядит это глупо. Но в самом деле любить двух женщин одновременно, по-настоящему любить — это самое страшное и разрушительное, что может приключиться с мужчиной, когда незамужняя решила выйти замуж. Жена об этом не догадывается и верит мужу. У них бывали трудные времена, они прошли через них вместе, в любви друг к другу, и она верит мужу безоговорочно и беззаветно. Новая говорит: ты не можешь любить ее в самом деле, если любишь и жену. Сначала она этого не говорит. Это происходит позже, когда убийство уже совершилось. Это происходит, когда ты уже врешь всем подряд и только одно понимаешь: что ты правда любишь двух женщин. Все это время ты делаешь невозможные вещи; когда ты с одной, ты любишь ее, когда с другой — ее любишь, когда они вместе — любишь обеих. Ты нарушаешь все обещания, поступаешь так, как никогда не позволил бы себе поступить и не захотел бы. Настойчивая побеждает. Но в итоге побеждает проигравшая — и это самая большая удача в моей жизни. Вот какой получилась та последняя зима. Вот что я о ней помню.

У них все было общее, им никогда не было скучно друг с другом, их связывало нечто неразрушимое. Они любят своего ребенка, любят Париж, Испанию, какие-то места в Швейцарии, Доломиты и Форарльберг. Они любят свою работу, и она пожертвовала своей ради его и ни разу об этом не сказала.

А потом вместо них двоих и ребенка — их трое. Поначалу это прекрасно и радостно, и какое-то время так оно и идет. Все дурное начинается невинно. Ты проживаешь день за днем, наслаждаешься тем, что есть, и ни о чем не беспокоишься. Любишь обеих и врешь, и тебе это отвратительно, и это разрушает тебя, и с каждым днем становится все опаснее, и ты работаешь еще усерднее, а когда выходишь из работы, осознаешь, что ситуация невозможная, но живешь одним днем, как на войне. Все по-прежнему счастливы, кроме тебя, когда просыпаешься среди ночи. Ты любишь обеих теперь — и ты пропал. Ты расколот внутри и любишь двоих вместо одной.

Когда ты с одной, ты любишь ее и другую, которой сейчас здесь нет. Когда ты с другой, ты любишь ее и ту, которой сейчас нет. Когда ты с обеими, любишь обеих, и удивительно то, что ты счастлив. Но дни идут, и новая уже несчастлива, потому что понимает: ты любишь обеих, — а она по-прежнему хочет замуж. Когда ты с ней вдвоем, она знает, что ты любишь ее, и думает, что если кто-то кого-то любит, то никого другого не может любить, и о другой ты не говоришь, чтобы помочь ей и себе помочь, хотя себе уже не поможешь. И ты не знаешь, и, может быть, она сама не знала, в какой момент приняла решение, но в середине зимы она стала настойчиво и неотступно продвигаться к браку; никак не нарушая дружбы с твоей женой, не теряя ни одной выигранной позиции, постоянно сохраняя вид совершенной невинности, временами расчетливо исчезая, но ровно настолько, чтобы ты сильно по ней соскучился.

По сравнению с этой зимой зима лавин была словно один безоблачный день детства.

Эта новая непонятная женщина, завладевшая половиной тебя, когда решила выйти замуж — нельзя сказать, что решила разрушить брак, потому что это было лишь необходимым шагом, прискорбным шагом, о котором думают вскользь или вообще избегают думать, — она сделала одну серьезную ошибку. Она недооценила силу раскаяния.

Мне понадобилось уехать из Шрунса и отправиться в Нью-Йорк, чтобы договориться о том, где я буду печататься после первой книги рассказов. Зима была студеная в Северной Атлантике, в Нью-Йорке по колено снега, и, вернувшись в Париж, я должен был бы сесть на Восточном вокзале в первый же утренний поезд, который повезет меня в Австрию. Но та, которую я полюбил, была в Париже, по-прежнему переписывалась с женой, и наши хождения, наши занятия и невероятная, отчаянная, мучительная радость, самозабвение и предательство во всем, что мы делали, наполняли меня счастьем, таким ужасным, неистребимым счастьем, что нахлынуло черное раскаяние и ненависть к греху — не сожаления, а только страшное раскаяние.

Когда я снова увидел жену, стоящую у путей, и поезд остановился рядом со штабелем бревен на станции, я пожалел, что не умер до того, как полюбил еще кого-то, кроме нее. Она улыбалась, стройная, солнце светило на ее лицо, загоревшее в снегах, на рыже-золотые волосы, отраставшие всю зиму нелепо, но красиво, и рядом стоял мистер Бамби, светловолосый и коренастенький, с зимними щеками, похожий на хорошего австрийского мальчика.

— Ох, Тэти, — сказала она, когда я ее обнял, — ты вернулся и так чудесно, успешно съездил. Я люблю тебя, мы так по тебе соскучились.

Я любил ее и больше никого, и мы волшебно жили, пока оставались одни. Я хорошо работал, мы совершали замечательные поездки, и только поздней весной, когда мы покинули горы и вернулись в Париж, снова началось это другое. Раскаяние было хорошим и правильным чувством, и будь я более хорошим человеком, оно могло бы сохранить меня для чего-то похуже, но вместо этого на три года стало моим верным и неразлучным спутником.

Может быть, эти богачи были отличными людьми, а рыба-лоцман — моим приятелем. Конечно, эти богачи никогда и ничего не делали из корысти. Они коллекционировали людей, как другие коллекционируют картины или разводят лошадей, и поддерживали меня в каждом жестоком и пагубном решении, а все решения казались неизбежными, логичными и хорошими — и все порождены обманом. Это не значит, что решения были ошибочными, но в итоге они обернулись плохо благодаря тому же изъяну в характере, который был их причиной. Если ты солгал и изменил кому-то, то сделаешь это снова. Если с тобой мог кто-то так поступить однажды, то и другой так поступит. Я ненавидел этих богачей за то, что они поддерживали и поощряли меня в дурных делах. Но откуда им было знать, что это дурно и должно плохо кончиться, если они не знали всех обстоятельств? Это была не их вина. Вина их была только в том, что они вмешивались в чужие жизни. Они приносили несчастья другим, но еще хуже — себе, и дожили до самого плохого конца, к которому только могут вести несчастья.

Ужасно, когда молодая женщина обманывает подругу, но не оттолкнуло меня это только по моей вине и слепоте. Ввязавшись в это и полюбив, я принял на себя весь позор и жил в раскаянии.

Раскаяние не отпускало меня ни днем, ни ночью, пока моя жена не вышла замуж за человека, который был лучше меня и всегда будет лучше, и пока я не понял, что она счастлива.

Но той зимой, когда я думал, что больше никогда не впаду в низость, мы чудно жили в Шрунсе, и я помню все — и как весна пришла в горы, и как мы с женой любили и доверяли друг другу, и как радовались тому, что уехали богачи, и как я думал, что мы опять неуязвимы. Но не были мы неуязвимы, и было это концом первой части Парижа, и Париж навсегда стал другим, хотя он всегда оставался Парижем, и ты менялся вместе с ним. Мы больше не ездили в Форарльберг, и те богачи не ездили. Думаю, даже рыба-лоцман там не появлялась. У него нашлись новые места для прокладки пути богачам, а в конце концов он и сам стал богачом. Но и его поначалу преследовали неудачи, похуже, чем у кого бы то ни было.

Теперь никто не поднимается в гору на лыжах, и чуть ли не все ломают ноги, но, может быть, все-таки легче сломать ногу, чем разбить сердце, хотя говорят, что теперь все ломается и разбивается, и иногда зажившее место становится потом еще крепче. Про это не знаю, но таким был Париж, когда мы были очень бедны и очень счастливы.

Это даст вам представление о людях и местах в ту пору, когда мы с Хэдли считали себя неуязвимыми. Но мы не были неуязвимы, и на этом первая часть Парижа закончилась. Никто теперь не поднимается в гору на котиковом меху. В этом нет нужды. Крепления были разные, хорошие и плохие, и, может быть, все же легче сломать ногу, чем разбить себе сердце, хотя говорят, что многие становятся крепче в поврежденных местах. Про это сегодня утром не знаю, но знаю, кто это сказал, и присоединяюсь.

Катаются теперь гораздо лучше, лучше обучены, и лучшие катаются красиво. Они съезжают быстрее, слетают как птицы, странные птицы, которые знают много секретов, и только глубокий свежий снег представляет опасность для тех, кому нужен укатанный склон.

Они теперь знают много секретов, а мы знали другие секреты, когда съезжали по ледникам без страховки и не было снежных патрулей. Эти лыжники лучше нас, и они тоже взбирались бы на горы, если бы не было подъемников. Встала совсем другая проблема.

Если они начинают рано, узнают новые секреты и у них есть способности, то ничего не ломается даже на таких спусках, как в нынешнем году в Сан-Вэлли, и организовано все так, что никто не гибнет. Теперь, чтобы обрушить лавину, стреляют из пушек и минометов.

Никто не может утверждать, что не сломает ногу в определенных обстоятельствах. Разбить себе сердце — другое дело. Некоторые говорят, что такого не бывает. Конечно, ты не можешь его разбить, если у тебя его нет, и многое объединяется для того, чтобы отнять его у человека, у которого оно вначале было. Возможно, там и нет ничего. Nada[73]. Можете принять это или нет. Это может быть верно или нет. Есть философы, которые очень хорошо это объясняют.

В писательстве тоже есть много секретов. Ничто никогда не пропадает — не важно, кажется ли так в этот момент, — и то, что не вошло, непременно проявится и придаст силу тому, что вошло. Некоторые говорят, что на письме ты не можешь ничем овладеть, пока не отдал этого — или даже не вынужден был выбросить, если спешил. В гораздо более поздний период, чем эти парижские сюжеты, ты никак не сможешь овладеть ими, пока не изложишь материал беллетристически, а потом, возможно, придется это выбросить, иначе оно снова ускользнет. Говорят еще и всякое другое, но не надо обращать на эти разговоры слишком много внимания. Наши секреты — из области алхимии. Объяснителей гораздо больше, чем хороших писателей. Помимо всего прочего, тебе нужна еще большая удача, а она не всегда приходит. Жаль, конечно, но жаловаться не стоит, так же как не стоит жаловаться на тех объяснителей, которые рассказывают тебе, как ты это делаешь и зачем, а ты с ними не согласен. Пусть себе объясняют, но трудно, наверное, примирить ничто, которое тебе ведомо, с той частью, где ты живешь в других людях. Одни желают тебе удачи, другие — нет. Хорошее письмо не склонно разрушать, но ты должен быть поосторожней с шутками.

Потом вспоминаешь, как последний раз приехал на Кубу Эван, больной раком поджелудочной железы, еще с дренажем. Он сам себя перевязывал и писал репортажи в утреннюю «Телеграф» о скачках в Гольфстрим-Парке. Он опередил график и прилетел ко мне. Морфий с собой не привез: ему сказали, что на Кубе его несложно получить, а это было не так. За торговцев взялись крепко. Он прилетел попрощаться. Но, естественно, об этом не объявил. Выделения из дренажной трубки пахли.

— Доктор непременно его принесет, — сказал он. — Что-то его задержало. Извини, что больно, Хем, что я тебе досаждаю.

— Ему пора быть здесь.

— Давай вспомним все смешные случаи из прошлого. Помнишь Десноса? Он прислал тебе чудную книжку.

— А помнишь, как ты явился в Мадрид прямо из госпиталя в Мурсии в alpargatas[74] по снегу, когда выздоравливал после ранения? И спал под покрывалом в ногах кровати, поперек, а Джон Тсанакас спал на полу и стряпал для нас.

— Добряк Джон. Помнишь, как волк был подпаском? Мне было неудобно, что я столько кашляю. Что кашляю с кровью — ерунда, но неловко. Знаешь, в Париже было счастливое время, и на Ки-Уэсте тоже замечательное. Но самое лучшее — в Испании.

— А следующая война? Как ты вообще на нее попал?

— Тебя непременно возьмут, если по-настоящему захотел. Я отнесся к ней очень серьезно и дослужился до мастер-сержанта. После Испании было легко. Все равно что вернуться в школу, и очень похоже на то, когда ты с лошадьми. Военные действия были интересной проблемой.

— Все твои стихи у меня сложены и спрятаны.

Боль стала очень сильной, и мы помнили много действительно смешных происшествий и замечательных людей.

— Ты очень заботливо к ним отнесся. Это не значит, что их надо публиковать. Но, я считаю, важно то, что они существуют. Мы с тобой довольно много существовали, а, Хем? И ты чертовски хорошо написал про Nada.

— Nada у pues Nada, — сказал я. Но я помнил и Гольфстрим, и море, и другие вещи.

— Не сердись, что говорю серьезно, Хем. Было так приятно поговорить о месье Даннинге и le fou dans le cabanon[75], о чудесном путешествии по старому Парижу, об исчезновении мистера Воспера, об Андре и Жане. Тех двух. Официантах. Об Андре Массоне и Жоане Миро, и что сталось с ними. Помнишь, как ты поставил меня на содержание в банке, а я тогда купил картины? Но ты должен держаться, потому что пишешь за всех нас.

— Кто это — все мы?

— Пожалуйста, не изображай неизвестно кого. Я имею в виду нас в те старые дни, и лучшее, и худшее, и в Испании. А потом эта другая война и все, что было после нее, и что теперь. О веселом напиши и о другом, о чем только мы знаем, те, кто был в некоторых странных местах в странные времена. Пиши, пожалуйста, даже если тебе вспомнить об этом не хочется. И вставить надо сегодняшнее. Я так занят лошадьми, что ничего не знаю про сегодня. Только про мое сегодня.

— Мне очень неприятно, Эван, что он опаздывает с лекарством. Сейчас наше сегодня — это оно.

— Это всего лишь боль, — сказал он. — Должна быть важная причина, если опаздывает.

— Пойдем домой, найдем сами, Эван. Он не операбельный?

— Нет, конечно, меня оперировали. Давай не будем говорить о телах? Я рад, что у тебя отрицательные анализы. Это замечательно, Хем. Ты извини, что я так серьезно говорю о твоем писательстве. Я прошу тебя сделать противоположное тому, что я делал со своими стихами. Ты понимаешь почему. Нам никогда не надо было ничего друг другу объяснять. Я пишу о моем сегодня. Это лошади. У тебя сегодня очень интересное. Ты подарил мне многие места и многих людей.

— Пойдем поищем в доме, Эван. У меня много осталось с катера. Но не люблю оставлять это дома, так что мог и сжечь.

— Мы можем разминуться по дороге.

— Я позвоню другому врачу. Нет смысла ждать, если невыносимо.

— Не волнуйся, пожалуйста. Надо было мне самому привезти. Уверен, что он появится. Если не возражаешь, Хем, я пока пойду в маленький дом, прилягу. Хем, не забудешь, что должен писать?

— Нет, — сказал я. — Не забуду.

Я вышел к телефону. Нет, подумал я. Не забуду написать. Для этого я родился, этим занимался и хочу заниматься дальше. А что говорили о них, о романах и рассказах и о том, кто их написал, — да, пожалуйста.

Но были remises или хранилища, где ты можешь держать определенные вещи вроде рундука или дорожной сумки с личными вещами или неопубликованными стихами Эвана Шипмена, картами с пометками или даже оружием, которое ты так и не собрался сдать властям, — и эта книга содержит материал из remises моей памяти и моего сердца. Пусть даже одну повредили, а другого не существует.

Страница рукописного черновика первой главы «Хорошее кафе на площади Сен-Мишель».

Страница рукописного черновика тринадцатой главы «Человек, отмеченный печатью смерти».

Страница одного из ранних черновых вариантов главы «Рыба-лоцман и богачи».

Ранний черновой вариант предисловия к семнадцатой главе «Скотт Фицджеральд» с рукописной правкой Хемингуэя.

Окончательный черновой вариант предисловия к семнадцатой главе «Скотт Фицджеральд». Рукописная пометка сделана рукой Хемингуэя.

Последняя страница рукописного варианта главы «Nada y Pues Nada». Вверху справа проставлена дата — 3 апреля (1961 г.). Внизу приписка Мэри Хемингуэй: «В этой части говорится о встрече с Эваном Шипменом, ныне покойным, которая состоялась на Кубе в 1956 или 1957 году. М. Х.».

Эрнест Хемингуэй в молодости.

Хэдли и Эрнест Хемингуэй.

Гертруда Стайн в своей квартире в доме 27 на улице.

Сильвия Бич и Эрнест Хемингуэй у входа в ее магазин «Шекспир и компания».

Джеймс Джойс с Сильвией Бич и Адриенной Монье.

Эзра Паунд, Форд Мэдокс Форд, Джон Куинн и Джеймс Джойс в студии Эзры Паунда.

Эрнест Хемингуэй и Бамби.

Зельда, Скотт Фицджеральд и Скотти.

Эрнест Хемингуэй в конце 20-х гг. XX в.