Действие этой книги происходит в Риме летом 664 года нашей эры.

Читателям, не знакомым с особенностями так называемых «Темных Веков», следует иметь в виду, что традиционное требование безбрачия (целибата), предъявляемое к священникам и монахам, изначально не было повсеместным ни в Римской католической церкви, ни в том, что мы теперь называем кельтской Церковью. Наряду с аскезой отшельников, отрицавших плотскую любовь и целиком посвятившими себя Богу, существовали браки между служителями церкви, которая таковые осудила на Никейском соборе в 325 году, но не запретила. Концепция безбрачия в Римской церкви восходит к практикам языческих жриц Весты и Дианы. В пятом веке Рим запрещает клирикам начиная с аббата (настоятеля монастыря) и епископа плотскую жизнь с их женами, а позднее и самый брак. Обычному духовенству брак не рекомендовался, но и не запрещался. Фактически только при Папе Льве IX (1049–1054) в рамках церковных реформ впервые предпринимается попытка ввести целибат для всего западного священства.

Что касается восточной, православной Церкви, то там священники ниже настоятеля монастыря или епископа сохранили право вступать в брак по сегодняшний день.

Осуждение «греха плоти» оставалось чуждым кельтской Церкви еще долгое время после того, как мнение Рима на сей счет стало догмой. Монахи обоего пола населяли аббатства и монастыри, известные как conhospitae, или совместные дома, где мужчины и женщины жили вместе и воспитывали своих детей в служении Христу. Об этом важно не забывать, чтобы понять некоторые моменты в предлагаемом повествовании.

Стояла ароматная и душная ночь, какая бывает только летом в Риме. Тенистый двор Латеранского дворца был наполнен пряным запахом трав, растущих на ухоженных клумбах вдоль стен; в неподвижном воздухе висела густая, тяжелая, бьющая в голову смесь резкого запаха розмарина и пряного базилика. Молодой караульный из дворцовой стражи поднял руку и вытер капельки пота со лба под бронзовым забралом шлема. Было очень жарко, но он помнил, что плотный шерстяной плащ на его плечах еще порадует его через несколько часов, когда тепло резко сменится предрассветной прохладой.

Неподалеку в церкви Святого Иоанна колокол пробил один раз — время полунощной молитвы к Богородице. Молодой стражник пробормотал положенные слова: «Angelus Domini nuntiavit Mariae… Ангел Господень возвестил Марии…» Он произносил молитву машинально, не вникая в смысл слов. Быть может, если бы его ум был более занят молитвой, он бы не услышал шума.

Сквозь колокольный звон и шум фонтана, бившего посреди двора, донесся посторонний звук — шорох подошв по каменным плитам. Юный стражник нахмурился и повернул голову, пытаясь понять, откуда он исходит.

Он был уверен, что из окутанной тенью дальней части двора слышатся тяжелые шаги.

— Кто здесь? — крикнул он.

Ответа не последовало.

Караульный вынул из кожаных ножен короткий меч — гладиус с широким лезвием; когда-то таким мечом славные легионы Рима подчиняли воле императора бесчисленные народы и племена. От этой мысли, не имевшей никакого отношения к делу, он снова нахмурился. В данный момент этот короткий меч должен был защищать покой дворца Епископа Римского — Святого Отца Вселенской церкви Христовой — Sacroscancta Laternensis ecclesia, omnium urbis et orbis ecclesiarum mater et capit.

— Кто там? Покажись! — снова крикнул он, повысив голос.

Вновь никакого ответа… Но вдруг послышалось торопливое шарканье. Кто-то вышел из окутанного мраком двора и побежал вниз по проулку. Проклиная про себя темноту, стражник устремился к выходу из двора. Во мраке он различил сутулую фигуру, быстро удаляющуюся по переулку.

— Стой! — крикнул стражник так громко, как только мог.

Человек бросился бежать, стуча плоскими кожаными подошвами по камню.

Караульный, забыв о подобающей солидности, тоже побежал. Он был молод и проворен, однако преследуемый оказался быстрей, и, когда стражник оказался в конце улицы, незнакомца простыл и след. Улица вела в еще один двор, более просторный и к тому же хорошо освещенный факелами, что было неудивительно — этот двор окружали покои управляющих папского дворца. Из меньшего же двора можно было попасть лишь в спальные покои гостей.

Молодой стражник остановился и, прищурившись, оглядел прямоугольное пространство двора. У дальней стены, около входа в одно из главных зданий, стояли на страже два его товарища. Если позвать их на помощь, можно спугнуть преследуемого. Сжав губы, он продолжил осмотр. Но больше никого видно не было. Караульный уже собрался пойти через двор и спросить товарищей, не заходил ли кто сюда из переулка, как вдруг слева послышался негромкий звук.

Он повернулся, вглядываясь в темноту.

У одной из дверей темнела фигура.

— Назови свое имя! — резко воскликнул он.

Человек выпрямился, сделал несколько шагов вперед, но ничего не сказал.

— Подойди и назови свое имя! — рявкнул стражник с мечом наизготовку.

— Именем Господа, — прозвучал хриплый и вкрадчивый голос, — сперва ты назови свое!

Удивленный, молодой человек сказал:

— Я Лициний, тессерарий дворцовой стражи. А теперь ты представься! — Произнося свое только что полученное звание, Лициний не мог сдержать гордости. В императорской армии Древнего Рима тессерарием назывался человек, который ежедневно получал от своего генерала тессеру — записку с паролем дня. В дворцовой же страже это звание носил дежурный офицер.

— Я — брат Аон Дуйне, — произнес человек, шепеляво, как говорят чужеземцы, и шагнул вперед, так что при свете фонаря можно было увидеть его лицо. Лициний заметил, что незнакомец был полноват и говорил отдуваясь, как бывает при болезнях дыхания или после скорого бега.

Лициний с подозрением оглядел монаха и дал знак подойти ближе, так чтобы фонарь осветил его полностью. У брата Аона Дуйне оказалось круглое, как луна, лицо и необычная тонзура, на ирландский манер: спереди голова была выбрита по линии от уха до уха, а сзади волосы оставались длинными.

— Брат… Айн-Дина? — Он попытался повторить имя, которое назвал ирландец.

Тот, улыбнувшись, кивнул.

— Что ты здесь делаешь в такое время? — спросил юноша.

Немолодой полноватый монах развел руками.

— Я здесь работаю, тессерарий, — кивнул он на здание позади себя.

— Ты был там, в маленьком дворе? — спросил Лициний, указав коротким мечом в переулок.

Луноликий монах удивленно моргнул и посмотрел на него с недоумением.

— Почему я должен был там быть?

Лициний раздраженно вздохнул.

— Потому что буквально только что я гнался за кем-то по этому переулку. Ты хочешь сказать, что это был не ты?

Монах энергично замотал головой.

— Я все это время был у своего пюпитра и только сейчас покинул келью. И как только я вышел за порог, ты заговорил со мной.

Лициний убрал меч в ножны и в растерянности провел рукой по лбу.

— И ты никого не видел? Никто здесь не пробегал?

Монах снова уверенно замотал головой.

— До того, как пришел ты и велел мне назвать свое имя, никого не было.

— Тогда прости меня, брат, и возвратись к своему труду.

Толстый монах на мгновение задержался, чтобы поклониться в знак благодарности, и устремился прочь, стуча подошвами сандалий, через двор и дальше, сквозь арку, в город.

Один из стражников у главных ворот, декурион, подошел посмотреть, что случилось.

— А, это ты, Лициний. Что происходит?

Лициний досадливо поморщился.

— Кто-то шастал там в малом дворе, Марк. Я кинулся за ним и пригнал его сюда, но он, похоже, выкрутился.

— А зачем было за кем-то гнаться, Лициний? — Декурион по имени Марк хихикнул. — Что худого в том, что кто-то зашел в малый двор в этот час, как, впрочем, и в любое другое время?

Лициний мрачно посмотрел на товарища. Все досадно и некстати, а свежее повышение в особенности.

— Как — что худого? Там же domus hospitale, палаты гостей. А у Его Святейшества сейчас почтенные гости — епископы и настоятель из далеких саксонских королевств. Их мне приказано охранять с особым рвением, ведь говорят, что у саксов есть в Риме враги. Мне велели допрашивать каждого, кто будет вести себя подозрительно поблизости от покоев.

Второй стражник фыркнул.

— Хм, а я думал, саксы все еще язычники. — Помолчав, он указал в том направлении, куда скрылся монах: — А кого ты только что допрашивал? Это был не он? Не тот самый подозрительный тип?

— Это был ирландский монах. Брат Айн-Дина — так он назвал себя. Так получилось, что он как раз вышел из кельи, где работал, а я решил, что это тот, за кем я гнался. Но он никого не видел.

Декурион криво усмехнулся.

— Эта дверь ведет не в келью, а в кладовую сакеллария, казначея Его Святейшества. И она всегда была заперта на замок, по крайней мере, с тех пор, как я здесь на страже.

Лициний ошарашенно посмотрел на товарища, схватил со стены факел и пошел к двери, из которой якобы вышел монах. Ржавые засовы и замок подтвердили слова Марка. И тут тессерарий Лициний высказался так, как едва ли подобает офицеру стражи дворца Его Святейшества.

С некоторым облегчением Фидельма вышла через украшенные пышной резьбою дубовые двери и оказалась в главной зале Латеранского дворца — в том самом месте, где уже триста пятьдесят лет совершалась коронация каждого епископа Рима. Парадная зала, или атриум, была безусловно великолепна. Мраморные колонны уходили далеко ввысь к сводчатому потолку, пол сплошь покрывала мозаика, стены украшены великолепными гобеленами, а резные своды наверху были из темного дуба — убранство, достойное дворца мирского владыки.

Возле каждого входа стояли дворцовые стражники — custodes, все — в парадном облачении, в сверкающих нагрудниках и с перьями на шлемах, все держали перед грудью обнаженные короткие мечи — пышное зрелище суетной роскоши. Мимо них сновали по неким таинственным делам монахи, странно выглядевшие в своих домотканых рясах среди бесчисленных сановников и влиятельных персон со всего света.

Сестра Фидельма остановилась, чтобы вновь окинуть все это взором: ей уже пришлось прождать несколько часов среди шумной давки, прежде чем брат Дон пригласил ее явиться пред очи епископа Геласия. Не оставалось сомнения в том, что это было место, где встречаются люди со всех стран света. Рядом с этим великолепием даже королевский двор в Таре, престол Великих Королей пяти королевств Ирландии, казался захолустьем. Однако, думала она, прокладывая себе путь среди множества увлеченных беседой людей, ей гораздо больше по сердцу Тара, полная тихого достоинства, где так уютно и хорошо среди спокойной красоты королевского удела Миде.

Молодая монашка, проталкиваясь навстречу Фидельме, случайно толкнула ее.

— Ах, простите…

Девушка подняла голову и взволнованно посмотрела ей в лицо, узнав ее.

— Сестра Фидельма! Я вас так ни разу и не видела с тех пор, как мы приехали.

Это была саксонка лет двадцати пяти, тоненькая, с каким-то меланхоличным лицом и неопрятными волосами мышиного цвета, выбивавшимися из-под покрывала. Ее темно-карие глаза почти ничего не выражали, а руки были тонкие, но сильные, жилистые и загрубевшие от тяжелой работы. Фидельма не удивилась, когда узнала, что до того, как посвятить себя Богу, сестра Эафа провела годы на крестьянском хуторе. Фидельма с улыбкой посмотрела на маленькую саксонку. Большую часть пути от Массилии в Остию они провели вместе. Молодая сестра Эафа была из небольшой группы кентских паломников, которые приехали, чтобы присутствовать при посвящении Вигхарда Кентерберийского в сан архиепископа. Фидельма чувствовала к ней приязнь. Простая, невзрачная и кроткая, Эафа словно боялась собственной тени. Она держалась несколько неуклюже, сутулясь, и постоянно кутала голову и плечи в покрывало — будто хотела быть как можно незаметнее для мира.

— Добрый день, сестра Эафа. Как вы поживаете?

Молодая монахиня поморщилась.

— Правду сказать, лучше бы мне вернуться в Кент. Хоть и чудо чудное — побывать в городе, где жил сам Петр, где он гулял и с Христом беседовал и где потом принял мученическую смерть, да только знаете, — она беспокойно вскинула голову, — не лежит у меня душа к этому городу. Право слово, сестра, он какой-то зловещий. Здесь слишком много людей, странных людей. Скорей бы вернуться домой.

— Сестра, я разделяю ваше желание, — искренне ответила Фидельма. Как и Эафа, она была привычнее к сельской жизни, нежели к большим городам.

Внезапно бледное лицо Эафы сделалось тревожным; она уставилась куда-то вдаль через плечо Фидельмы.

— Вот идет настоятельница Вульфрун. Мне надо к ней. Я должна сопровождать ее к капелле Сорока Мучеников. Сегодня утром мы уже сходили к гробнице преподобной Елены, матери Константина. И везде, куда ни придем, все видят, что мы чужестранки, и пытаются всучить нам реликвии и всякие побрякушки. Они как попрошайки, не отвяжешься. Вот, поглядите-ка, сестра.

Она указала на маленькую дешевую медную брошь, державшую покрывало на ее голове. Фидельма внимательно рассмотрела ее. Это был кусочек цветного стекла, оправленный в медь.

— Мне сказали, что в этой брошке — волос с головы святой Елены, и я отдала за нее два сестерция… Я совсем не понимаю в здешней монете. Как вы думаете, это слишком дорого?

Фидельма еще раз внимательно посмотрела на брошь и презрительно поморщилась. Сквозь стекло действительно просвечивал какой-то волос.

— Ну, если это вправду волос из кос преподобной Елены, тогда цена достойна. Но… — она не стала договаривать, лишь пожала плечами.

Юная саксонка выглядела сокрушенной.

— Вы не уверены, что он настоящий?

— В Рим приезжает много паломников, и, как вы сами сказали, многие зарабатывают тем, что продают им самые разные вещи, выдавая их за святые реликвии.

Эафе явно хотелось поговорить еще, но, снова бросив быстрый взгляд поверх плеча Фидельмы, она с извиняющимся жестом произнесла:

— Мне надо идти. Настоятельница Вульфрун меня заметила.

И все с той же тревогой в глазах девушка развернулась и устремилась сквозь толпу туда, где ее ждала высокая женщина в монашеском одеянии, с крючковатым носом и суровым, неприязненным выражением лица. Сердце Фидельмы дрогнуло от сострадания к молодой монахине из Кента. Весь путь до Рима Эафа находилась в обществе настоятельницы Вульфрун, и хотя обе они были из аббатства Шеппи, Вульфрун (как сообщила по секрету Эафа) была принцессой крови, сестрой самой Саксбур, королевы Кентской, и все делала для того, чтобы об этом знал каждый.

Может быть, поэтому Фидельме и захотелось подружиться с саксонкой, когда они плыли из Массилии в Остию — ведь Вульфрун обращалась с девушкой немногим лучше, чем с рабыней. Но, казалось, предложение дружбы пугало Эафу еще больше, чем собственное одиночество. Она неохотно общалась с кем бы то ни было и никогда не жаловалась на свою деспотичную госпожу, которая постоянно ею помыкала. Странная девушка, такая одинокая, думала Фидельма. Она погружена в себя, но не угрюма, а просто замкнута. Сквозь гомон толпы послышался зычный голос настоятельницы — Вульфрун посылала Эафу с очередным поручением. Властная фигура настоятельницы двигалась сквозь толчею к выходу из дворца, словно боевой корабль, рассекающий бурные волны, сопровождаемая хрупкой, будто качающейся на волнах фигуркой Эафы в кильватере.

Фидельма подождала, пока они скроются в толпе, легко вздохнула и вышла из дворца на раскаленные солнцем мраморные ступени у подножия великолепного фасада. Римское солнце обдало ее жаром, так что ей пришлось остановиться и перевести дух. После прохлады каменных стен дворца оказаться в самом зное римского полдня — словно попасть из холодного бассейна в горячую воду. Фидельма поморгала и сделала глубокий вдох.

— Сестра Фидельма!

Она повернулась, посмотрела на толпу поднимающихся по ступеням людей и прищурилась, ища, откуда донесся этот знакомый глубокий баритон. От толпы отделился молодой человек в грубой бурой домотканой одежде, с римской тонзурой, что зовется corona spina — «терновый венец», и помахал Фидельме рукой. Это был красивый мужчина одного с ней роста и одних лет, сложением больше походивший на воина, чем на монаха. Здороваясь с ним, сестра чувствовала, как ее лицо растягивает улыбка, и сама не понимала, отчего при виде его ее охватывает такая радость.

— Брат Эадульф!

Эадульф был ее товарищем в долгом и однообразном путешествии из королевства Нортумбрии. Он работал секретарем и переводчиком при Вигхарде, назначенном архиепископе Кентерберийском. Подружились они на синоде в монастыре святой Хильды в Стренескальке, в предместьях прибрежного города Витби, где им пришлось вместе раскрыть зловещую тайну убийства настоятельницы Этайн из Кильдара. Их способности дополняли друг друга: Эадульф раньше был потомственным герефа, или мировым судьей, в Саксмунде, пока его не обратил в веру ирландский монах по имени Фурса и не отвез в Ирландию, в Дурроу, где он и прошел послушание. Эадульф разбирался и в медицине, так как учился в знаменитой школе врачевателей Туайм Брекайне. После этого два года он прожил в Риме, отказался от колумбанского канона и предпочел римский, а потом вернулся на родину. На синоде в монастыре святой Хильды он выступал на стороне Рима и Кентербери, Фидельма же приехала, чтобы поддержать своих земляков, ирландских монахов из Линдисфарна и Ионы.

Молодые монах и монахиня стояли на нагретых солнцем белых мраморных ступенях Латеранского дворца и улыбались друг другу, радуясь случайной встрече.

— Как твоя миссия, Фидельма? — спросил Эадульф. — Ты уже встретилась с Пресвятым Отцом?

Фидельма покачала головой.

— Нет, только с епископом. Он назвал себя номенклатором, и он уполномочен рассмотреть мое прошение из Кильдара и решить, нужно ли беспокоить Пресвятого Отца или нет. Похоже, этих чиновников, которые окружают папский престол, даже не волнует, что это личное письмо Его Святейшеству от Ультана Армакского.

— Кажется, ты недовольна.

Фидельма хмыкнула, соглашаясь.

— Эадульф, я человек простой. Я не люблю всю эту суетную пышность и светские церемонии. — Она указала вытянутой рукой на окружавшие их роскошные строения. — Ты помнишь, что сказано у Матфея? Господь учил: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут…» Наша вера проста, и для нас мирские сокровища только застят свет.

Брат Эадульф прикусил губу и покачал головой с ироничным осуждением. Его лицо было серьезно, но взгляд слегка насмешлив. Он знал, что Фидельма не только умна, но и прекрасно образованна, что у нее в подтверждение довода всегда наготове цитата из Писания.

— Римляне берегут эти сокровища не из-за их цены и даже не из-за веры, а потому, что это их история, их прошлое, — возразил он. — Если Церковь призвана готовить человека к иному миру, при этом существуя в мире земном, — то неужели она не должна быть от мира сего, со всей его пышностью и прочим?

Фидельма немедленно возразила:

— Да, но Матфей говорит, что никто не может служить двум господам: можно или любить одного и ненавидеть другого, или же быть верным другому, но презирать первого. Нельзя служить и Богу, и Маммоне. Те, кто живет в этом прекрасном дворце и выставляет напоказ мирское великолепие, видимо, ставят Маммону прежде Бога.

Казалось, брат Эадульф был слегка ошарашен.

— Ты говоришь о дворе Пресвятого Отца? Нет, Фидельма, этот роскошный дворец — не только наследие христианства, но и памятник прошедших веков Рима. Где бы ты ни оказался в Риме, ты стоишь посреди истории.

Фидельма усмехнулась.

— Где бы ты ни оказался, у любого места на свете есть история, и она важна для кого-то, — ответила она сухо. — Я помню, как стояла на голом холме Бен Эдайр, там, где после великой битвы при Габхре было предано земле израненное тело Оскара, сына Ойсина. Я видела груду камней на могиле Айдин, вдовы Оскара, что умерла от горя, увидев тело своего погибшего мужа. И, ты знаешь, сложенные грудой серые камни способны поведать о горестных и славных событиях не хуже, чем этот большой дворец.

— Но посмотри, — с жаром воскликнул Эадульф, указывая на великолепное здание дворца и пристроенную к нему базилику Святого Иоанна. — Это же самое сердце христианской Церкви. Вот уже триста лет здесь обитает наместник Христа на Земле. Здесь в каждом кирпичике, в каждом кусочке мозаики — память веков!

— Да, нельзя не признать — восхитительные постройки.

Эадульф покачал головой, недоумевая, как можно оставаться столь равнодушной.

— Когда император Константин триста пятьдесят лет назад передал дворец и земли Мильтиаду, тогдашнему Епископу Римскому, чтобы тот мог построить в городе собор, — уже тогда у дворца была история!

Фидельма молча внимала.

— Этот дворец когда-то принадлежал древнему патрицианскому роду Латеранов. Когда жестокий император Нерон преследовал христиан, его враги организовали заговор, чтобы убить его. Главой заговорщиков был Гай Кальпурний Пизон — консул, блестящий оратор и просто очень богатый и знаменитый человек. Но заговор раскрыли и всех его участников схватили и приговорили к смерти; некоторым пришлось самим лишить себя жизни, ибо смерть от рук палача — это бесчестье для истинного патриция. Кроме Пизона, в их числе был и Петроний Арбитр, создатель «Сатирикона», и поэт Лукан, и философ Сенека, а еще среди этих великих умов был Плавтий Латеран, владелец дворца. У него конфисковали все имущество, а самого казнили.

Фидельма взглянула на роскошный фасад все с тем же неодобрением.

— Это очень красивое здание, — негромко сказала она. — Но цветущая долина, или высокая гора, или скала, открытая всем ветрам, — красивее. Потому что это красота истинная, красота природы, не стесненной временными сооружениями человека.

Эадульф печально посмотрел на нее.

— Сестра, я раньше не замечал за тобой такой ограниченности.

Фидельма подняла бровь и покачала головой.

— Да нет. Ты провел эти два года в Риме с пользой — приобрел знания. Но, восхваляя этот дворец, ты забыл упомянуть, что тот самый дворец Латеранов был разрушен, и Мильтиад построил новый на его развалинах. Еще ты забыл сказать, что за последние двести лет эти здания перестраивались дважды, особенно после того, как два века назад их до основания разрушили вандалы. Где же та сохранность в веках, о которой ты говорил? Это не более чем временные памятники.

Эадульф взглянул на нее расстроенно и удивленно.

— То есть ты знала их историю? — воскликнул он с упреком, не отвечая на ее замечание.

Фидельма красноречиво пожала плечами.

— Я расспросила одного из служителей в базилике. Но раз тебе так хотелось поделиться своими знаниями… — Она сделала гримаску, но, заметив на его лице обиду, с виноватой улыбкой коснулась его плеча. Вдруг на ее лице появилось озорное выражение. — Видишь ли, брат Эадульф, я всего лишь говорю о том, что наши храмы — только временные постройки по сравнению с великим храмом природы, который мы так часто портим своими жалкими сооружениями. Как раз недавно я подумала — интересно, как выглядели семь холмов этого великого города до того, как были погребены под зданиями?

Лицо сакса было по-прежнему недовольным.

— Эадульф, ну не сердись, — ласково попросила она, уже сожалея, что задела его самолюбие. — Я остаюсь при своем мнении, но мне действительно интересно все, что ты рассказываешь о Риме. Я уверена, что ты знаешь еще много интересного об этом городе. Пойдем, прогуляемся немного, и ты расскажешь мне что-нибудь.

Она спустилась по широким ступеням вниз, где, отгоняемые хмурыми кустодиями, толпились нищие, глядя на стражей затравленными темными глазами на изможденных лицах и в немой мольбе протягивая руки. Фидельма видела это каждый раз, когда шла со своего постоялого двора в богатый дворец папы, но не сразу привыкла к этому зрелищу.

— В Ирландии такого не увидишь, — заметила она, кивнув на нищих. — Наш закон помогает беднякам, и им не приходится так унижаться, чтобы не умереть с голоду.

Эадульф молчал. Он прожил несколько лет в Ирландии и знал, что она говорит правду. Ирландские судьи — брегоны — соблюдали древние законы, составленные столь мудро, что больной мог не бояться недуга, а неимущий — голода: закон поддерживал всех.

— Как грустно, что в тени такого изобилия столь многим приходится просить подаяния. Особенно при том, что роскошь эта посвящена Господу бедных, — продолжала Фидельма. — Тем епископам, что живут здесь так богато, стоит прочитать внимательнее послание Иоанна, в котором он говорит: «А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает в том любовь Божия?» Ты знаешь это место из Иоанна, Эадульф?

Эадульф прикусил губу и осмотрелся по сторонам. Прямота ирландской монахини тревожила его.

— Осторожно, Фидельма. Как бы тебя не обвинили в пелагианстве.

Фидельма фыркнула.

— Рим считает Пелагия еретиком не потому, что он отрекся от слов Христа, а потому, что он обвинял Рим в пренебрежении ими. А я всего лишь цитирую Первое послание Иоанна, третья глава, семнадцатый стих. Если это ересь, то я и вправду еретичка, Эадульф.

Она остановилась, порылась в кармане и бросила монетку в протянутую ладонь маленького мальчика, который стоял чуть поодаль от других нищих и глядел в пространство. Рука сжала монету, и по ничего не выражавшему рябому лицу пробежала легкая улыбка.

— Do ut des, — с улыбкой повторила она древнее изречение. — Даю, чтобы ты дал. — Она пошла дальше, оглядываясь на отстававшего Эадульфа. Они шли по убогим улочкам у подножия Эсквилина, самого высокого и широкого из римских холмов, имеющего целых четыре вершины. Фидельма пересекла Виа Лабикана и свернула на оживленную Виа Мерулана, что вела к одной из вершин — Циспию. «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся», — торжественно процитировала она, пока Эадульф с неодобрением наблюдал, как она раздает милостыню.

— Это Пелагий? — встревоженно спросил он.

— Евангелие от Матфея, — ответила она серьезно. — Пятая глава, сорок второй стих.

Эадульф глубоко вздохнул с облегчением.

— Вот в этом-то, мой дорогой саксонский друг, — самая сущность расхождения между уставом Рима и тем уставом, которому следуют не только в Ирландии, но и, по правде говоря, во всей британской земле.

— Но, Фидельма, саксонские королевства приняли решения следовать Риму, и ты не переубедишь меня. Я не богослов, я простой монах. Что касается меня — как только Освиу Нортумбрийский на соборе в Стренескальке принял сторону Рима, спорить стало не о чем. Не забывай — теперь я еще и личный секретарь, и переводчик архиепископа.

Фидельма посмотрела на него с улыбкой.

— Не бойся, Эадульф. Я, в общем, говорю это просто так, потому что пока еще не могу согласиться с Римом во всем. Но ради нашей дружбы давай больше не будем это обсуждать.

Они шли дальше по широкой улице, Эадульф чуть сзади. Несмотря на все философские расхождения, Фидельме было хорошо рядом с ним. Когда их мнения разделялись, она подсмеивалась над ним, а он всякий раз простодушно хватал наживку, однако все это было по-дружески, без всякой злобы.

Через пару минут Фидельма сказала:

— Надо полагать, Его Святейшество хорошо принял Вигхарда.

Все эти семь дней, с тех пор как она приехала, Фидельма и Эадульф почти не виделись. Тогда она слышала, что Вигхард со своей свитой уже несколько дней, как прибыл и что его пригласили остановиться в Латеранском дворце как личных гостей Его Святейшества Папы Римского Виталиана. Фидельма подозревала, что папа очень рад вестям о победе архиепископа Кентерберийского над ирландцами на соборе в Стренескальке.

По приезде, когда она рассталась с Эадульфом и остальными, ей посоветовали небольшой постоялый двор на повороте с Виа Мерулана, рядом с капеллой, воздвигнутой Папой Пием в честь святой Евпраксии. Постояльцы там все время менялись — это были в основном паломники, и кто-то уезжал вскоре после приезда, а кто-то оставался подольше. Содержал гостиницу галльский священник, диакон Арсений, со своей женой диаконисой Эпифанией — пожилая бездетная чета, однако о своих постояльцах, в большинстве своем ирландцах peregrinatio pro Christo, они заботились, как о родных детях.

Пробыв в Риме больше недели, Фидельма так и не видела ничего, кроме небогатого дома Арсения и Эпифании, великолепного Латеранского дворца и пестрых бедных кварталов, лежавших между ними.

— Да, Его Святейшество принял нас хорошо, — подтвердил Эадульф. — Нам отвели лучшие покои во дворце, и мы уже были на аудиенции. Завтра будет церемония обмена дарами, а потом пир. А через четырнадцать дней Его Святейшество торжественно возведет Вигхарда в сан архиепископа Кентерберийского.

— И после этого вы отправитесь обратно в Кент?

Эадульф кивнул.

— А ты — скоро ли собираешься домой в Ирландию? — спросил он и быстро взглянул в ее сторону.

Фидельма недовольно скривилась.

— Как только доставлю послания от Ультана Армакского и получу благословение для устава моей Кильдарской обители. Я слишком долго вдали от дома.

Некоторое время они шли молча. Было пыльно, душно и жарко, даже в тени душистых, пахнущих смолой кипарисов, под сенью которых разместились торговцы со своим товаром. В ту и в другую сторону шли груженые телеги и повозки — это была одна из главных римских дорог. Но даже сквозь стук колес и копыт было слышно стрекотание цикад, прятавшихся в траве от палящего зноя. Фидельма не сразу поняла, откуда исходит этот звук. Как только облако закрыло солнце, цикады смолкли.

Противоположный склон Эсквилина не был плотно застроен, в основном на нем располагались виллы богатых римлян с садами и виноградниками. Здесь росли великолепные дубы, посаженные еще Сервием Туллием, здесь была священная буковая роща — Фагуталис, здесь жил поэт Вергилий, здесь Нерон построил свой Золотой дворец, а Помпей замышлял поход против Юлия Цезаря. Эадульф, прожив два года в Риме, все это отлично знал.

— Ты уже успела кое-что посмотреть в городе? — прервал он дружелюбное молчание.

— Раз уж я здесь, я прежде всего хочу попытаться понять, почему церковь бедняков облачилась в такую роскошь… но нет, — засмеялась она, увидев его нахмуренные брови, — я больше не буду об этом. А что ты хочешь мне показать?

— Например, базилику Петра на Ватиканском холме, там похоронен сам Великий Рыбак, ключник Царствия Небесного. Рядом с ним погребен и святой Павел. Но подходить к этому месту нужно в глубоком покаянии. Горе тому, кто приблизится к гробницам без должного смирения.

— А что тогда произойдет? — недоверчиво спросила Фидельма.

— Рассказывают, что когда епископ Пелагий — не тот, который еретик, тот никогда не был Папой, — а второй из епископов Рима, носивших это имя, пожелал сменить серебряные раки, укрывавшие мощи святых апостолов, то стоило ему приблизиться к мощам, как его охватил беспричинный ужас. И тот, кто руководил работой, умер на месте, и все монахи и слуги, видевшие святые мощи, умерли в течение десяти дней. Говорят, это потому, что Его Святейшество носил имя еретика. И с тех пор постановили, чтобы ни одному Папе не было дано имя Пелагия.

Фидельма, сузив глаза, взглянула на довольное лицо Эадульфа.

Не было ли тонкой местью с его стороны рассказывать ей эту историю?

— Пелагий… — начала она с угрозой в голосе, но тут Эадульф не выдержал и расхохотался, не в силах сохранять серьезность.

— Забудем, Фидельма! Хотя я клянусь тебе, что это правда. Давай только не будем ссориться!

Фидельма сперва недовольно прикусила губу, но тут же ее лицо осветила улыбка.

— Пожалуй, отложим паломничество к могиле святого Петра на другой день, — ответила она. — Диакониса, хозяйка моей гостиницы, водила меня и еще нескольких людей туда, где, как считается, был заточен Петр. Это было удивительно. В камере лежала груда цепей и стоял монах с напильником, и за баснословные деньги мог отпилить для тебя кусок цепи; он уверял, что это те самые цепи, в которые был закован Петр. Похоже, что святой обряд паломничества стал для Рима источником дохода.

Она заметила, что сакс уже некоторое время то и дело оглядывается.

— Послушай, сестра, за нами ходит какой-то круглолицый монах с тонзурой как у ирландца или бретонца. Если быстро оглянешься направо, увидишь — он стоит на той стороне дороги в тени кипариса. Ты знаешь этого человека?

Фидельма посмотрела на Эадульфа в недоумении, а затем бросила взгляд туда, куда он показал.

На миг ее глаза встретились с темными глазами мужчины средних лет, круглыми от удивления. Как и описал Эадульф, он был острижен по ирландскому или бретонскому обычаю: его голова была аккуратно выбрита спереди по линии от уха до уха. На нем были простые домотканые одежды, а лицо было круглое, как луна. Под взглядом Фидельмы монах обмер, а потом, потемнев лицом, быстро развернулся и побежал прочь и растворился в толпе за кипарисами по ту сторону аллеи.

Фидельма повернулась, озадаченно нахмурившись.

— Я его не знаю. Однако он определенно мной интересуется. Ты говоришь, он за нами следит?

Эадульф торопливо кивнул.

— Я его заметил еще у Латеранского дворца. Когда мы шли по Виа Мерулана, он двигался за нами. Сначала я думал, что это совпадение. Но только что заметил, что, когда мы остановились, он тоже остановился. Ты уверена, что не знаешь его?

— Нет. Может быть, он ирландец и услышал, как я говорю. Может, он хотел поговорить со мной о доме, но стеснялся подойти?

— Может быть, — сказал Эадульф недоверчиво.

— Ну, он уже ушел, — сказала Фидельма. — Пойдем дальше. О чем мы говорили?

Эадульф неохотно повиновался.

— Кажется, ты опять осуждала Рим, сестра.

Глаза Фидельмы засверкали.

— Да, осуждала, — согласилась она. — Я даже узнала в общине, где остановилась, что есть специальные книжки для пилигримов, в которых указаны все примечательные места в городе, все усыпальницы и катакомбы, где каждого убеждают потратить все, что есть у него в кошельке, на реликвии и памятные вещи. В нашей гостинице есть такая книжка-путеводитель, называется «Notitia Ecclesiarum Urbis Romae» — «Знакомство с церквами города Рима»…

Эадульф перебил ее:

— Но ведь нужно сохранять память о том, где находятся гробницы и кто в них похоронен, — возразил он.

— А брать с паломников огромные деньги за пузырьки-ампулы с маслом, якобы взятым из светильников в катакомбах — тоже необходимо? — резко ответила Фидельма. — Трудно вообразить, чтобы кто-то верил в чудотворную силу масла из усыпальниц святых.

Эадульф тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Наверно, нам не стоит больше ходить вместе по таким памятным местам.

Фидельма тут же раскаялась:

— Ну вот, я снова дала волю моему языку и говорю все, что думаю. Пожалуйста, прости меня, Эадульф!

Сакс изобразил на лице осуждение, но, увидев знакомую озорную улыбку Фидельмы, не смог дуться.

— Хорошо. Давай найдем что-нибудь, о чем наши мнения совпадут, — сказал он. — Например… вот, здесь неподалеку — церковь Девы Марии Снежной.

— Снежной?

— Да. Говорят, однажды августовской ночью Пресвятая Дева явилась Папе Либерию и патрицию Иоанну и повелела им построить церковь на Эсквилинском холме в том месте, где наутро будет лежать снег. Наутро они действительно нашли островок снега, точно совпадающий с очертаниями церковного фундамента.

— Такие истории рассказывают о многих церквах, Эадульф, чем же интересна именно эта?

— В ней сегодня вечером будет месса за упокой души блаженного Айдана из Линдисфарна, который умер в этот день тринадцать лет назад. Многие паломники из Ирландии и саксонских земель будут там.

— Тогда я тоже пойду, — сказала Фидельма, — но сперва мне бы хотелось взглянуть на Колизей, я хочу увидеть место, где мученики веры приняли смерть.

— Отлично. А о расхождениях между Римом, архиепископом Кентерберийским и Армаком говорить больше не будем.

— Договорились.

На некотором расстоянии от них, хорошо спрятавшись в кипарисах и прищурив глаза, луноликий монах смотрел, как они уходят все дальше и дальше по Виа Мерулана.

Фидельме казалось, что она только что заснула, когда ее внезапно разбудил настойчивый звон колокольчика. С тихим недовольным стоном она перевернулась на другой бок и попыталась вновь поймать ускользающий теплый сон. Однако сон ушел, потому что колокольчик продолжал звенеть посреди ночной тишины, а затем к нему присоединился резкий голос. Уже слышался тревожный шорох — братия просыпалась, и сонные голоса спрашивали, что случилось. Фидельма окончательно проснулась и заметила, что в комнате совершенно темно. Она спрыгнула с кровати, торопливо накинула облачение и стала нащупывать свечу, когда в дверь ее комнатки робко постучали. Не успела она открыть рот, чтобы ответить, дверь распахнулась. На пороге стояла взволнованная диакониса Эпифания, озаренная пламенем лампы в коридоре, которая горела даже ночью.

— Сестра Фидельма! — простонала Эпифания, стиснув руки и заламывая пальцы.

Фидельма стояла спокойно, разглядывая ее испуганное лицо.

— Успокойтесь, Эпифания, — ласково ответила она. — Что случилось?

— Там офицер латеранской стражи, custodes. Он требует, чтобы вы пошли с ним.

В одно мгновение в голове Фидельмы пронесся целый рой мыслей. Она успела впасть в панику, пожалеть, что вообще согласилась выполнить просьбу Ультана и приехала сюда; ощутить вину за то, что критиковала Его Святейшество и упрекала римских клириков в том, что они берут с пилигримов деньги. Неужели кто-то услышал это и донес на нее? Усилием воли она заставила себя успокоиться. Ни лицом, ни единым движением не выдала себя.

— А куда он хочет отвести меня? — спокойно спросила она. — И для чего?

Внезапно диаконису оттолкнули в сторону, и на пороге кельи возник смазливый молодой солдат в одежде стражника. Он высокомерно глядел поверх головы Фидельмы, стараясь не встречаться с ней глазами. Она достаточно пробыла в Риме, чтобы по знакам отличия понять — это тессерарий, младший командир дворцовой стражи.

— Нам дан приказ отвести вас в Латеранский дворец, сестра. Причем немедленно, — резким отрывистым голосом произнес молодой солдат.

Фидельма попробовала улыбнуться.

— Для каких целей?

На лице стражника было все то же каменное выражение.

— Этого мне не сообщили, сестра. Я лишь исполняю приказ.

— А этот приказ дозволяет мне умыть лицо и переодеться? — невинно спросила она.

Стражник встретился с ней взглядом, и его неподвижное лицо вдруг ожило. Казалось, он был смущен, однако замешкался только на мгновение.

— Мы подождем вас снаружи, сестра, — согласился он и исчез так же внезапно, как и появился.

С тихим стоном вбежала Эпифания.

— Что это значит, сестра? Скажите мне, что это значит?

— Я узнаю это не раньше, чем оденусь и пойду вместе с этим стражником во дворец, — ответила Фидельма как можно более спокойным голосом, стараясь не показать, что ей тоже страшно.

Диакониса заметно смутилась, помедлила на пороге и вскоре вышла.

Фидельма какое-то время стояла неподвижно. Ей было холодно и одиноко. Потом она повернулась и заставила себя налить воды в таз. И стала умываться, делая каждое движение нарочито медленно, чтобы собраться с мыслями.

Десять минут спустя с абсолютно невозмутимым видом Фидельма вышла во двор. У ворот стояла диакониса, а из окон выглядывали обеспокоенные собратья. Кроме молодого человека, что заходил в келью, ее ожидали два офицера дворцовой стражи.

Увидев ее, юноша одобрительно кивнул и сделал шаг вперед.

— Прежде чем мы отправимся, я должен официально осведомиться у вас, вы ли Фидельма из Кильдара, что в королевстве Ирландия?

— Это я, — ответила Фидельма, чуть склонив голову.

— Я Лициний, тессерарий дворцовой стражи, выполняю приказ superista — это комендант Латеранского дворца. Мне приказано немедленно сопроводить вас к нему.

— Понимаю, — ответила Фидельма, хотя на самом деле она ничего не понимала. — Меня обвиняют в каком-то преступлении?

Молодой офицер дворцовой стражи нахмурился, поднял плечо и опустил, показывая, что знать ничего не знает.

— Еще раз говорю вам, сестра, я всего лишь исполняю приказ.

— Я готова идти, — вздохнула Фидельма; ничего другого ей не оставалось.

Диакониса, бледная и с дрожащими губами, открыла ворота. Сначала вышли Фидельма и офицер, за ними двое стражников. Один из них зажег факел, чтобы освещать путь по темным улицам ночного города.

Если не считать далекого лая собак, город был удивительно тих. В неподвижном воздухе была прохлада, какой Фидельма еще не замечала в Риме. Было холодно — не так леденяще холодно, как бывает по утрам у нее на родине, но достаточно, чтобы она могла оценить преимущества шерстяной одежды. Оставался еще час до того, как первые лучи рассвета начнут ощупывать небо над холмами вдали. В тишине слышалось только ритмичное шлепанье ее кожаных сандалий и тяжелый стук солдатских сапог-калиг.

Они молча прошли по широкой Виа Мерулана, потом южнее, туда, где возвышался купол базилики Святого Иоанна, рядом с которой Латеранский дворец казался совсем низким. До него было недалеко, не более двух тысяч шагов, как вычислила Фидельма в своих ежедневных прогулках во дворец и обратно. Ворота дворца были освещены дрожащим пламенем факелов, и застывшие стражники стояли с обнаженными мечами у груди.

Тессерарий провел ее вверх по ступеням, и они оказались в атриуме, где Фидельме недавно пришлось так долго ожидать аудиенции Его Святейшества. Они быстро пересекли зал, вышли в боковую дверь и пошли по выложенному камнем коридору, мрачность которого контрастировала с роскошным убранством зала. Затем свернули в маленький внутренний двор, посреди которого бил нарядный фонтан, и наконец приблизились к двери, у которой стояли еще двое стражников. Тессерарий остановился и негромко постучал в дверь. Услышав ответ, распахнул ее перед монахиней.

— Фидельма из Кильдара, — объявил он, шагнул назад и закрыл дверь за собою.

Фидельма остановилась на пороге и огляделась.

Она находилась в просторной комнате с гобеленами, но не такой роскошной, как те покои, где она говорила с епископом Геласием. Мебели было не больше, чем необходимо, и все здесь говорило о стремлении скорее к удобству, нежели к кичливой роскоши. Было ясно, что эта комната используется только для работы. Оффициум был хорошо освещен. Навстречу Фидельме вышел коренастый человек с выдающимся подбородком и коротко стриженными волосами цвета стали. Хотя при нем не было ни доспехов, ни оружия, было видно, что это человек военный.

— Фидельма из Кильдара? — В его голосе не было враждебности; более того, он был явно обеспокоен. Фидельма кивнула, все еще с подозрением, и он продолжил: — Меня зовут Марин, я занимаю должность superista, то есть военного коменданта Латеранского дворца.

Жестом он пригласил ее к большому очагу, в котором потрескивал огонь, согревая холодный предрассветный воздух. Перед очагом стояли два стула. Он указал ей на один из них, а сам занял другой.

— Вам, должно быть, интересно, зачем вас вызвали? — Это было утверждение в форме вопроса, и Фидельма ответила с полуулыбкой:

— Супериста, мне, как и любому человеческому существу, не чуждо естественное любопытство. Но я не сомневаюсь, что вы сообщите мне эту причину тогда, когда сами сочтете это нужным.

Марин взглянул на нее, удивленный и позабавленный ее ответом, но тут же его лицо вновь приняло суровое, даже тревожное выражение.

— Вы правы. Произошло событие, которое непосредственно затрагивает Латеранский дворец и Святейший престол Рима.

Фидельма ждала, откинувшись на спинку стула.

— Это происшествие очень многое ставит на карту. Оно угрожает достоинству папского престола и спокойствию в землях саксов, а также грозит войной между вашим королевством Ирландия, саксами и бриттами.

Фидельма глядела на военного коменданта в изумлении и замешательстве.

Марин сделал жест рукой, словно пытался найти объяснение в воздухе.

— Прежде чем продолжить, мне нужно сперва кое о чем у вас спросить…

Он не закончил, и повисла пауза.

— О чем же? — через некоторое время спросила Фидельма.

— Вы не могли бы ответить, где вы находились в полночь?

— Конечно, — тут же ответила Фидельма, не выдавая своего удивления. — Я в сопровождении брата Эадульфа, скриптора при архиепископе-дезигнате Кентерберийском Вигхарде, была на торжественной службе по жизни и деяниям блаженного Айдана из Линдисфарна. Вчера была годовщина его смерти. Служба проходила в церкви Девы Марии Снежной на Эсквилине.

Марин кивнул, как будто все это было ему уже известно.

— Вы отвечаете с большой точностью, Фидельма из Кильдара.

— У себя на родине я защитник в суде закона. Точность входит в мои обязанности.

Марин снова рассеянно кивнул, как если бы знал заранее, что именно таков будет ответ на его подразумеваемый вопрос.

— Скажите, сестра, а почему вдруг ирландка и сакс решили посетить службу по блаженному Айдану?

— Потому что Айдан из Линдисфарна был ирландский монах, который обратил в веру Христа королевство Нортумбрию, и по этой причине его равно чтут и саксы, и ирландцы.

— В каком часу началась служба?

— Ровно в полночь.

— А перед этим, сестра, где были вы и брат Эадульф? — Марин внезапно подался вперед, неотрывно глядя на нее в упор, словно пытаясь прочитать что-то в ее лице.

Фидельма моргнула и ответила:

— Мы с братом Эадульфом и еще несколькими паломниками ходили смотреть Колизей — место мученической кончины многих христиан во времена языческих императоров. Мы осмотрели несколько святых усыпальниц, а потом пошли в церковь, где начиналась служба. Всего нас было двенадцать человек. Трое монахов из Нортумбрии, включая брата Эадульфа, две сестры и еще четверо братьев из Колумбанского монастыря в Боббио. Еще с нами было двое провожатых с постоялого двора при капелле Святой Евпраксии, где я живу.

Марин нетерпеливо кивал.

— И все это время до полуночи вы были с братом Эадульфом?

— Я об этом уже сказала, супериста.

— Знакомы ли вы с ирландским монахом по имени Ронан Рагаллах?

Фидельма покачала головой.

— Это имя мне не знакомо. А почему вы спрашиваете? Теперь, может быть, вы все же расскажете мне, что же случилось и почему меня привели сюда?

Марин глубоко вздохнул и помолчал, собираясь с мыслями.

— Вигхард, архиепископ-дезигнат Кентерберийский, которому предстояло получить власть надо всеми настоятелями и епископами саксонских королевств, был обнаружен мертвым сегодня в полночь декурионом королевской стражи. Кроме того, из его покоев были украдены бесценные сокровища, которые он собирался принести в дар Его Святейшеству на официальной аудиенции, назначенной на сегодня.

— Вы подозреваете, что я имею какое-то отношение к убийству Вигхарда Кентерберийского? — холодно осведомилась Фидельма, когда наконец осознала всю серьезность случившегося.

Марин был явно расстроен и развел руками, словно хотел извиниться.

— Я должен был допросить вас. Многие могли желать смерти Вигхарда. Особенно те, кто был против решения Кентербери подчинить земли саксов уставу Рима.

— Но тогда мы говорим о тысячах людей. Очень многие остались недовольны тем, что мнение Кентербери победило на соборе в Витби, — ледяным голосом отозвалась Фидельма.

— Но только немногие из них сейчас в Риме и имели возможность осуществить свое желание, — многозначительно сказал Марин.

— Вы хотите сказать, что Вигхарда убил кто-то из тех, кто недоволен успехом Кентербери на соборе в монастыре Хильды?

— Ну, для такого вывода все же пока недостаточно оснований.

— В таком случае, зачем я здесь?

— Чтобы помочь нам, сестра Фидельма, — раздался другой голос. — Если, конечно, вы согласитесь.

Фидельма оглянулась и увидела высокую худую фигуру епископа Геласия, который шаркающей походкой отошел от двери, задрапированной занавесом. Очевидно, на протяжении всего допроса он стоял там и слушал.

Фидельма неуверенно поднялась в знак почтения.

Геласий протянул вперед левую руку. На этот раз Фидельма даже не пожала ее, а лишь поприветствовала его коротким поклоном, сложив ладони перед собой. Тонкая линия ее плотно сжатых губ не дрогнула. Если эти римляне пытаются обвинить ее в причастности к смерти Вигхарда, она уже не обязана изображать почтительную покорность. Геласий вздохнул и расположился на стуле, который освободил Марин. Комендант Латеранского дворца стоял рядом, немного позади стула.

— Приведите монаха, Марин, — распорядился Геласий. — А вы присаживайтесь, Фидельма из Кильдара.

Фидельма снова опустилась на стул, несколько ошарашенная. Казалось, Геласий обеспокоен не меньше, чем Марин: его сухое лицо выражало тревогу.

Марин сделал несколько шагов к двери и дал кому-то знак подойти.

Последовала пауза. Геласий сидел и молча глядел в огонь, а затем повернулся к двери, где стоял и терпеливо ждал человек.

Фидельма обернулась, и ее глаза расширились в изумлении.

— Брат Эадульф!

С немного усталой улыбкой Эадульф прошагал мимо коменданта и нерешительно остановился перед епископом.

— Садитесь, брат Эадульф, — сказал Геласий и указал на еще два деревянных стула, которые принес Марин.

Фидельма повернулась к Геласию с вопросом во взгляде.

Епископ развел руками и примирительно улыбнулся.

— Вы лишь подтвердили то, о чем рассказал нам брат Эадульф…

— И что же?.. — начала Фидельма, не скрывая недоумения.

— Эта история с убийством Вигхарда — дело серьезное. Пока подозреваемых нет. Вы по своей воле признали, что принадлежали к числу делегатов, которые на соборе в монастыре Хильды выступили против Кентербери. Соответственно, вы могли пожелать отомстить Вигхарду, который, будучи архиепископом-дезигнатом Кентербери, вышел из этого спора победителем.

Фидельма задохнулась от негодования. Епископ поспешно продолжил:

— Однако брат Эадульф рассказал нам об одной исключительной услуге, которую вы оказали на соборе в Витби, раскрыв тайну убийства настоятельницы Этайн.

Фидельма взглянула на Эадульфа. Тот сидел, опустив глаза, его лицо было непроницаемо.

— Это расследование я провела в сотрудничестве с братом Эадульфом. Без него едва ли удалось бы чего-либо добиться, — холодно ответила она.

— Верно, — согласился Геласий. — Но, несмотря на самые лестные отзывы, которые дал о вас брат Эадульф, нам все же было нужно удостовериться…

— В чем удостовериться? Для чего весь этот допрос?

— Сестра Фидельма, когда мы виделись с вами на днях, вы упомянули, что являетесь защитником в суде вашей страны. Брат Эадульф подтвердил это. У вас определенно есть уникальный талант разгадывать тайны.

Фидельму выводило из себя его многословие и манера начинать издалека. Почему он никак не может наконец перейти к делу и сказать то, что хотел сказать?

Епископ осторожно продолжал:

— Вы обладаете талантом, в котором остро нуждается сейчас Дворец. Мы бы хотели, чтобы вы, сестра Фидельма, вместе с братом Эадульфом провели расследование гибели Вигхарда, а также выяснили, кто похитил привезенные им с собою дары.

Воцарилось молчание; Фидельма размышляла.

— Неужели в Латеранском дворце нет своего специалиста по законам, который расследовал бы это дело? — внезапно спросила она, многозначительно посмотрев на военного коменданта.

— Есть. Рим был и остается communis patria, всеобщей родиной для мировой политики и законов, — ответил Марин, и в его голосе послышалась уязвленная гордость.

Фидельма чуть было не напомнила ему в ответ, что римское право никогда не распространялось на ее страну, законы которой имеют не менее давнюю историю, ведь они были собраны в единый свод еще при верховном короле Олламе Фодла, за восемь веков до Рождества Христова. Но сдержалась.

— В нашем городе Риме, — начал объяснять Геласий более спокойным тоном, — законом ведает Pretor Urbanis — городской претор и его помощники, они следят за соблюдением существующих законов. Но, так как в наше дело вовлечены чужеземцы, оно попадает под юрисдикцию другого претора. Он зовется Pretor Peregrinus и занимается делами, связанными с чужестранцами.

— Тогда как же мы можем помочь — ведь мои знания ограничены законами Ирландии, а брат Эадульф, бывший когда-то герефа, мировым судьей в землях саксов, знает лишь саксонское право?

Геласий поджал губы и постарался сформулировать ответ возможно осторожнее:

— Видите ли, сестра, мы, Рим, весьма чувствительны к различиям между ирландской, саксонской и бриттской Церковью. И мы осознаем свою роль в этом вопросе. Это вопрос политики, сестра Фидельма. С тех пор как тридцать лет назад ирландский епископ Куммиан попытался объединить ирландскую и бриттскую Церковь с Римской, мы неоднократно делали подобные попытки. Я еще помню, как и епископ Гонорий, и после него Иоанн писали ирландским настоятелям и епископам с просьбами не углублять пропасть, возникшую меж нами…

— Геласий, мне хорошо известно о разногласиях между теми, кто придерживается правил римской Церкви и теми, кто остался верен решениям, принятым на первом соборе, как следуем им мы, ирландцы, — прервала Фидельма. — Но какое это имеет отношение к нашему делу?

Геласий снова закусил губу, явно недовольный, что его перебили.

— Какое? — переспросил он и замолк, будто ожидая ответа. — Как я уже сказал, Его Святейшество обеспокоен этими разногласиями и надеется объединить наши Церкви в одну. Однако гибель архиепископа-дезигната Кентерберийского, произошедшая столь вскоре после успеха Кентербери в присоединении саксонской Церкви к Риму, и притом прямо во дворце Его Святейшества, может разжечь пламя разрушительной войны, которая опустошит земли ирландцев и саксов, и тогда не сможет остаться в стороне и Рим.

Фидельма неодобрительно хмыкнула.

— Не могу понять, почему.

Неожиданно ответил Марин, сохранявший молчание последние несколько минут.

— Я спрашивал вас, сестра, знаете ли вы монаха по имени Ронан Рагаллах.

— Я помню, — ответила Фидельма.

— Это он убил Вигхарда.

Фидельма приподняла бровь.

— В таком случае, — голос ее оставался ровным, — если это известно, зачем вы просите нас с братом Эадульфом расследовать это дело? Ведь виновный уже найден.

Геласий беспомощно поднял руки. Он был определенно не доволен ходом беседы.

— Ради политики, — серьезно сказал он. — Чтобы избежать войны. Вот для чего нам нужна ваша помощь, Фидельма из Кильдара. Вигхард принадлежал к римской вере. Вигхард убит прямо во дворце Его Святейшества. У саксонских королевств, которые согласились следовать уставу Рима и теперь считают Кентербери центром своей Церкви, неизбежно возникнут вопросы. Если Рим ответит, что Вигхарда убил монах-ирландец, это разозлит саксов. А ирландцы, в свою очередь, скажут, что эта версия, особенно в свете их недавнего поражения, слишком удобна Риму и наверняка выдумана, дабы еще больше очернить их. Вполне вероятно, что саксы начнут притеснять тех ирландцев, что остались в их королевствах. В лучшем случае изгонят их из страны, а в худшем… — Он не закончил фразу. — Может начаться открытая война. Вариантов развития событий много, и все они весьма неблагоприятны.

Фидельма пристально смотрела в его встревоженное лицо.

Она осознала, что впервые разглядывает его внимательно. Прежде Геласий представлялся ей человеком в летах, еще не старым, но уже в том возрасте, когда всякая перемена воспринимается как ухудшение положения. Но теперь она видела в нем такую жизненную силу, энергию и чувство, какие она привыкла видеть в молодых; перед ней был смелый и решительный мужчина без тени той покорности, смирения и терпения, что свойственны почтенному возрасту.

— Ваши предположения разумны, но это лишь предположения, — заметила она.

— Рим заинтересован в том, чтобы пресечь их еще на этой стадии. Слишком много уже было братоубийственных войн между христианами. Нам нужны союзники в христианском мире, особенно теперь, когда в Средиземном море разбойничают последователи Магомета, расхищают наши порты и грабят торговые суда.

— Я слушаю и понимаю вас, Геласий, — произнесла она, заметив, что он смотрит на нее выжидательно.

— Хорошо. Так вот: чтобы унять враждебные настроения, которые неизбежно возникнут, нет ничего лучше, чем доверить расследование этого дела вам, сестра Фидельма, как законнику из Ирландии, и брату Эадульфу, сведущему в саксонском праве, тем более что оба вы заслужили добрую славу после собора в Витби. Если вы оба придете к согласию относительно виновного, кто сможет обвинить кого-либо из вас в пристрастности? Если же мы, в Риме, будем принимать решение о виновности или невиновности, легко будет возразить, что для нас слишком выгодно перекладывать вину на тех, кто с нами несогласен.

Фидельма оценила хитроумие Геласия. У него острый, расчетливый ум политика, а не священника.

— Этот Ронан Рагаллах — он сознался, что убил Вигхарда?

— Нет, — признался Геласий. — Но свидетельства против него не оставляют сомнений.

— То есть для того, чтобы избежать вероятного конфликта, вам нужна возможность объявить, что это преступление было раскрыто единодушным решением Эадульфа из Кентербери и Фидельмы из Кильдара?

— Вы совершенно верно поняли.

Фидельма взглянула на Эадульфа, тот слабо улыбнулся ей.

— Ты согласен на это, Эадульф?

— Я был свидетелем тому, как ты расследовала убийство настоятельницы Этайн. Я согласен помогать тебе, насколько это возможно, в расследовании смерти Вигхарда, чтобы не допустить пролития крови в наших землях.

— Вы согласны выполнить это задание, Фидельма из Кильдара?

Фидельма снова пристально посмотрела на него, вглядываясь в заостренные черты его ястребиного лица, и опять в темных глазах епископа была тревога. Она в задумчивости кусала губу, пытаясь понять, чем вызвана эта тревога — только ли боязнью вооруженной стычки на северо-западе или чем-то еще? Но не находила ответа. И ответила, склонив голову:

— Хорошо. Но есть условия.

— Условия? — Марин подозрительно нахмурился, услышав это слово.

— Какие же? — осведомился Геласий.

— Довольно простые. Первое вы уже одобрили — это то, что брат Эадульф является моим равноправным партнером и решение должно быть нашим общим. Второе условие: в процессе следствия наши полномочия не ограничены. Мы должны иметь возможность допрашивать всех, кого нам нужно допросить, и идти туда, куда нам необходимо попасть. Даже если потребуется допросить самого Пресвятого Отца. У нас не должно быть никаких ограничений в действиях.

На точеных чертах Геласия появилась улыбка.

— А известно ли вам, что в Риме территории, окружающие Святейший папский престол, закрыты для посещения чужеземными клириками?

— Именно поэтому я и оговариваю условия, Геласий, — ответила Фидельма. — Если я веду следствие по этому делу и путь моего расследования ведет меня в то или иное место, я должна иметь разрешение попасть туда.

— Вы думаете, это необходимо? Ведь убийца уже найден. Все, что от вас требуется, — это подтвердить его виновность, — прервал Марин.

— Но ваш обвиняемый отрицает свою вину, — заметила Фидельма. — Согласно закону Ирландии, любой человек, будь то женщина или мужчина, считается невиновным до тех пор, пока не предъявлены неопровержимые свидетельства его вины, не оставляющие никаких сомнений. Также и я буду исходить из того, что Ронан Рагаллах невиновен, пока не обнаружу доказательств обратного. Если вы хотите, чтобы я просто подтвердила, что он виновен, то я не смогу провести это расследование.

Геласий был смущен и горестно переглянулся с Марином. Супериста дворцовой стражи недовольно хмурил брови.

— Фидельма, вы получите все полномочия, которые вам потребуются, — через несколько секунд наконец согласился Геласий. — Вы и брат Эадульф можете осуществлять следствие так, как сочтете нужным. Я позабочусь о том, чтобы претор чужеземцев был поставлен в известность. Однако не забывайте, что вы уполномочены только допрашивать, но не можете сами приводить закон в исполнение. Отправление правосудия находится в ведении города и претора чужеземцев. Марин обратится туда, а я позабочусь, чтобы претор подписал все необходимые документы.

— Хорошо, — согласилась Фидельма.

— Когда бы вы хотели приступить?

Фидельма резко поднялась.

— Лучше всего прямо сейчас.

Все тоже встали, несколько неохотно.

— С чего вы начнете? — угрюмо поинтересовался Марин. — Наверное, вы бы хотели поговорить с этим Ронаном Рагаллахом?

— Мы будем действовать постепенно, — ответила Фидельма, переглянувшись с Эадульфом. — Сперва мы хотели бы отправиться в domus hospitale и взглянуть на комнату Вигхарда. Врач уже осмотрел тело?

Ответил Геласий:

— Да, это сделал лекарь Его Святейшества, Корнелий Александрийский.

— Тогда с ним мы и поговорим в первую очередь.

Она сделала несколько шагов к двери, вдруг остановилась и обернулась к Геласию:

— Позволите уйти, господин епископ?

Геласию показалось, что в этом была насмешка, однако он неуверенно махнул рукой, давая знак, что разрешает. И когда Эадульф склонился над рукой смущенного епископа, скользя губами по драгоценному перстню, Фидельма была уже у двери.

— Пойдем, Эадульф, — мягко поторопила его она, — у нас впереди много работы.

Подошел Марин.

— Я провожу вас в покои Вигхарда, — предложил он.

— Спасибо, в этом нет необходимости, Эадульф сопроводит меня. Однако я была бы вам очень признательна, если бы вы возможно скорее обеспечили нам необходимые полномочия, а также до полуденной молитвы снабдили нас письменным разрешением претора чужеземцев.

За дверью она заметила того самого молодого тессерария, что провожал ее сюда из гостиницы. Он все это время стоял там и ждал их.

— Кроме того, — она повернулась к Марину, — я буду вам очень признательна, если вы выделите мне в помощь одного из ваших стражников, в знак наших полномочий. Всегда удобнее иметь под рукой зримое их подтверждение. Я думаю, вот этот молодой человек подойдет.

Марин закусил губу, подумал, стоит ли соглашаться, и наконец медленно кивнул.

— Тессерарий!

— К вашим услугам, супериста!

— Вы будете подчиняться приказам сестры Фидельмы и брата Эадульфа до тех пор, пока я не освобожу вас от этой обязанности. Они уполномочены на это мною, епископом Геласием и претором чужеземцев.

Лицо юноши окаменело от удивления.

— Супериста… — запинаясь, переспросил он, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Я ясно выразился?

Тессерарий покраснел и сглотнул.

— Слушаюсь, супериста!

— Хорошо. Сестра, письменное разрешение я вам передам, — пообещал Марин. — Если понадоблюсь, я всегда к вашим услугам.

Фидельма вышла, шурша подолом, за нею Эадульф, а за Эадульфом, оторопев, вышел молодой стражник Латеранского дворца.

— Каковы будут приказы, сестра? — спросил тессерарий, когда они вышли во двор. Небо было уже светлое, с бледными тенями зари, птицы проснулись и разноголосыми трелями заглушали шум фонтана посреди двора.

Фидельма приостановилась и оглядела с ног до головы юношу, который совсем недавно так бесцеремонно разбудил ее посреди ночи. При свете дня у него по-прежнему был несколько надменный вид, и в своем пышном облачении, хотя это была обычная униформа дворцовой стражи, он выглядел настоящим патрицием до кончиков ногтей. Фидельма вдруг широко улыбнулась.

— Как ваше имя, тессерарий?

— Фурий Лициний.

— Вы из древнего патрицианского рода, конечно?

— Конечно… ну да, — нахмурился юноша, не заметив иронии в ее голосе.

Она тихонько вздохнула.

— Это хорошо. Мне может понадобиться человек, который хорошо разбирается в традициях и обычаях этого города и Латеранского дворца в частности. Видите ли, нам поручено найти убийцу архиепископа-дезигната Вигхарда.

— Но это монах-ирландец. — Лициний был явно озадачен.

— Вот это нам и предстоит проверить, — резко ответила Фидельма. — Вы же знаете об убийстве?

— Про убийство знает почти вся стража, сестра! А я знаю, что это сделал монах-ирландец.

— А откуда у вас такая уверенность, Фурий Лициний?

— Я находился на посту в стражницкой, когда вошел мой товарищ, декурион Марк Нарсес, и привел этого ирландского монаха, Ронана Рагаллаха. Как раз в это время Вигхарда обнаружили мертвым, а Ронана задержали близ его покоев.

— Это называется косвенной уликой, — ответила Фидельма. — А вы говорите, что уверены. Почему же?

— Позапрошлой ночью я стоял на страже во дворе, в который выходят покои Вигхарда. Около полуночи по двору кто-то прошел. Погнавшись за ним, я наткнулся на этого монаха, который уверял меня, что это был не он. Это была неправда. Он назвался ложным именем — брат Айн-Дина.

— Брат Аон Дуйне? — вежливо поправила Фидельма. Тессерарий кивнул, а она, деликатно отвернувшись, прыснула со смеху. Эадульф, хорошо владевший ирландским, тоже оценил шутку, которую не мог понять стражник.

— Понятно, — серьезно сказала она, успокоившись. — Видите ли, он сказал вам, что его зовут брат Никто — вот что это значит на нашем языке. Что было дальше?

— Он сказал, что вышел из комнаты, что потом оказалась столь же подлинно…

— Как и его имя? — невинно спросил Эадульф.

— Когда я понял, что он меня обманул, его уже и след простыл. Потому я и не сомневаюсь, что он виновен.

— Но в чем? Означает ли это, что он убил Вигхарда или нет — в этом нам еще предстоит разобраться, — заметила Фидельма. — И мы поговорим об этом потом, с этим монахом Ронаном Рагаллахом. А сейчас, Фурий Лициний, отведите меня, пожалуйста, к тому врачу, что осматривал тело Вигхарда.

Корнелий из Александрии, личный медик Его Святейшества Папы Римского Виталиана, был невысок и смугл. Он был грек, смуглый, черноволосый, с тонкими губами и мясистым носом, по форме напоминавшим луковицу. Его лицо было гладко выбрито, однако синеватые щеки наводили на мысль, что для этого ему, вероятно, приходится бриться не реже трех раз в день. Глаза его были темно-карие, с проницательным взглядом. Увидев, что к нему входит Фурий Лициний, а за ним Фидельма и Эадульф, он неуверенно поднялся им навстречу.

— Что, тессерарий? — В голосе лекаря слышалось раздражение, что его побеспокоили.

Фидельма заговорила первой.

— Вы доктор Корнелий? — спросила она, легко перейдя на греческий. Потом вспомнила, что Эадульф в греческом не силен, и повторила вопрос на разговорной латыни.

Александриец внимательно рассмотрел ее.

— Я личный врач Его Святейшества, — подтвердил он. — А вы кто?

— Я Фидельма из Кильдара, а это брат Эадульф из Кентербери. Нам дано поручение от епископа Геласия расследовать обстоятельства смерти Вигхарда.

Медик насмешливо фыркнул:

— Было бы что расследовать, сестра. Никакой загадки в смерти Вигхарда нет.

— Тогда не могли бы вы рассказать нам, от чего он умер?

— Удушение, — был немедленный ответ.

Фидельма припомнила единственный раз, когда она видела Вигхарда — на соборе в Витби, где он был скриба, секретарем при архиепископе Деусдедите.

— Насколько я помню, Вигхард был человек крупный… Чтобы его задушить, потребовалась бы немалая сила.

Корнелий хмыкнул. Он определенно имел неприятную привычку издавать различные звуки через нос вместо комментариев.

— Сестра, вы будете удивлены, узнав, как немного нужно усилий, чтобы задушить даже самого грузного человека. Простое пережатие сонной артерии и яремной вены — и кровь перестает поступать в мозг, что приводит к почти немедленной потере сознания, самое большее через три секунды.

— При условии, что жертва позволит осуществить это пережатие, — задумчиво сказала Фидельма. — А где сейчас находится тело? Все еще в его комнате?

Корнелий покачал головой.

— Нет, я перенес его в мортуарий.

— Жаль.

Корнелий закусил губу, недовольный этим скрытым упреком.

— Нет ничего такого насчет его смерти, чего я не мог бы рассказать вам, сестра, — сказал он холодно.

— Возможно, — мягко ответила Фидельма. — Но все же сперва разрешите нам увидеть тело Вигхарда, а потом расскажите, как вы пришли к вашим заключениям.

Корнелий помедлил, а потом деланно пожал плечами.

— Следуйте за мной. — Он повернулся с насмешливым полупоклоном и вышел из комнаты в маленькую дверь, за которой начиналась небольшая каменная винтовая лестница.

Спустившись вслед за ним, они очутились в темном, мрачном коридоре, а оттуда перешли в просторное холодное помещение, облицованное мрамором. В зале находилось несколько каменных плит наподобие столов, тоже из мрамора; назначение их было ясно по тому, что лежало на них под покрывалами. Это были трупы, укрытые льняными простынями в старых пятнах.

Корнелий подошел к одному из столов и небрежно снял покрывало, откинув его в сторону.

— Вигхард, — сказал он в нос, кивая на бледное, восковое лицо.

Фидельма и Эадульф подошли к столу и склонились над телом. Лициний почтительно держался позади. При жизни Вигхард Кентерберийский был статным, величественным мужчиной с округлыми чертами лица и седеющими волосами. Однако Фидельма помнила по Витби, что за этими чертами херувима скрывался холодный, расчетливый ум и острое, как клинок, честолюбие; глаза на круглом лице глядели по-лисьи. Теперь, когда исчезло напряжение лицевых мышц, восковая плоть лица оплыла, размыв черты и изменив выражение почти до неузнаваемости.

Заметив следы удавки на шее, Фидельма прищурилась.

Увидев, что она рассматривает их, Корнелий подошел, печально улыбаясь.

— Как видите, сестра, — удушение.

— Но не руками.

Корнелий удивленно поднял брови — он явно не ожидал от нее такой наблюдательности.

— Да, вы правы. Его удавили его собственными веревочными четками.

Монахи подпоясывали свои одежды веревками с узелками, служившими им и поясом, и подсказкой при молитве: количество узелков соответствовало числу молитв, которые нужно было читать ежедневно.

— У него на лице выражение полного покоя, как будто он просто спит, — сказала Фидельма. — Ничто не указывает на насильственную смерть.

Врач-александриец пожал плечами.

— Может быть, он умер прежде, чем успел что-то почувствовать. Как я говорил вам, потеря сознания наступает почти сразу, если пережаты артерии… вот здесь и вот здесь. — Он показал на шею. — Кстати, вы знаете, кто это открыл? — Он увлекся, как учитель, которому не терпится поделиться своими знаниями со способным учеником. — Их впервые описал великий врач Гален Пергамский, он доказал, что по ним течет кровь, а не воздух, как считалось до него. Он назвал их каротидами — от греческого слова, означающего «лишать чувств», тем самым давая понять, что их пережатие приводит к обмороку.

Брат Эадульф весело переглянулся с Фидельмой.

— Вы знаете, я слышал, — перебил он, — что еще Герофил, основавший вашу великую александрийскую школу медицины в третьем веке до Рождества Христова, показал, что по артериям течет не воздух, а кровь, и это было за четыре века до Галена.

Корнелий изумленно уставился на него.

— Как? Вы, сакс, понимаете в медицине?

Эадульф обезоруживающе улыбнулся.

— Я несколько лет учился в Туайм Брекайне, лучшей медицинской школе в Ирландии.

— А, — кивнул Корнелий, ответ его удовлетворил. — Тогда вы, вероятно, в самом деле кое-что знаете. Великий Герофил действительно пришел к такому умозаключению, но только Гален доказал и установил это, а также дал артериям названия и описал их функцию. Кроме того, от jugulum, или ключиц, пошло название нескольких вен вот здесь, — он показал на себе. — Они несут кровь из головы, а по артериям она поступает в голову. У Вигхарда и те, и другие были пережаты. Смерть, надо полагать, наступила в считанные секунды.

Пока он говорил, Фидельма рассматривала кисти рук трупа, особое внимание обращая на пальцы и ногти. Потом выпрямилась.

— Скажите, Корнелий, вы обнаружили какие-нибудь признаки борьбы?

Медик покачал головой.

— В каком положении лежало тело?

— Лицом вниз на кровати, насколько я помню. Вернее, туловище было на кровати, а ноги на полу, как будто он перед этим стоял у края кровати на коленях.

Фидельма в задумчивости тихо вздохнула.

— Тогда давайте сейчас пройдем в его комнату. Мне важно знать точное положение тела.

Фурий Лициний кашлянул.

— Сестра, давайте я попрошу декуриона Марка Нарсеса пойти с нами? Ведь это он обнаружил труп и схватил убийцу.

На лице Фидельмы мелькнуло раздражение.

— Вы хотите сказать, он задержал брата Ронана, — мягко поправила она. — Да, пожалуйста, непременно найдите Марка Нарсеса. Идите за ним сейчас, а Корнелий проводит нас в покои Вигхарда.

Корнелий с негодованием глянул на Фидельму — почему она считает, что он станет ей подчиняться, — однако не возразил.

— Тогда — нам сюда.

Выйдя из мортуария, они пересекли двор, прошли через лабиринт коридоров и оказались в небольшом красивом дворике с фонтаном посреди. Корнелий провел их через двор внутрь трехэтажного здания с мраморными ступенями. Очевидно, это и был domus hospitale Латеранского дворца, палаты, в котором гостям Епископа Римского оказывали радушный прием. На третьем этаже в коридоре Корнелий остановился. Перед дверью стоял одинокий стражник, но он не посмел преградить путь личному медику Папы. Корнелий распахнул высокую резную дверь, и все вошли.

Они оказались в уютной передней, которая вела в спальню покойного архиепископа — красивую анфиладу комнат с высокими окнами, выходящими в залитый солнцем квадрат двора.

Корнелий направился в спальню.

Фидельма отметила, что убранство комнаты не уступает в роскоши другим залам дворца: стены были украшены дорогими гобеленами, вымощенный плиткой пол устлан коврами. Это была не обычная узкая келья, к каким она привыкла. Кровать была широкая, деревянная, украшенная резьбой на благочестивые сюжеты. Если не считать еле видной складки на покрывале, она выглядела так, как будто в ней не спали и даже не расстилали перед сном. Покрывало же лежало ровно, только чуть сбилось в изножии.

Корнелий указал туда рукой.

— Вигхард лежал ничком поперек в изножии кровати.

— Не могли бы вы точно показать, как именно он лежал?

Просьба не обрадовала Корнелия, но он все же подошел к кровати и наклонился над ней, так что его туловище выше пояса опустилось на кровать, а колени почти касались пола.

Фидельма некоторое время стояла в задумчивости.

Эадульф тоже смотрел на Корнелия и думал.

— Могло ли быть так, что Вигхард стоял на коленях и молился, когда вошел убийца и удавил его его же веревочными четками?

— Могло, — размышляла Фидельма. — Но если он молился, то четки были у него в руках, а если нет, то вокруг пояса. А убийца напал внезапно, так что Вигхард не успел опомниться… значит, веревка была уже в руках у убийцы… и ему не пришлось силой отбирать ее у архиепископа.

Эадульф неуверенно согласился.

— Могу я теперь встать? — недовольно спросил Корнелий.

— Конечно, — виновато согласилась Фидельма. — Спасибо вам, вы очень нам помогли. Думаю, что нам больше не придется вас беспокоить.

Корнелий поднялся, громко сопя.

— А как насчет тела? Его Святейшество намеревается устроить торжественное отпевание в полдень в базилике. После чего тело отнесут к воротам Метронии и предадут земле на христианском кладбище по ту сторону Аврелиевой стены.

— Похороны так скоро?

— Так принято в нашей стране.

— Здесь очень жарко днем, поэтому чем раньше похороны, тем безопаснее для здоровья людей, — сказал Эадульф.

Фидельма рассеянно кивнула в ответ. Она пристально рассматривала примятое покрывало. Затем подняла взгляд и чуть улыбнулась, обращаясь к Корнелию:

— Мне больше не понадобится видеть тело. Пусть Его Святейшество распорядится на сей счет как ему угодно.

Корнелий помедлил у дверей, словно уже не хотел уходить.

— Нужно ли что-нибудь еще…

— Нет, — твердо ответила Фидельма и вернулась к кровати.

Медик из Александрии шмыгнул носом, повернулся и вышел.

Эадульф с интересом наблюдал, как она изучает кровать.

— Фидельма, ты что-нибудь нашла?

Она покачала головой.

— Но здесь есть что-то, чего я не совсем понимаю… Что-то такое… — Она спохватилась и покачала головой. — Мой учитель, Моранн из Тары, всегда говорил: не спешите с выводами, сперва соберите все возможные данные.

— Мудрый человек, — заметил Эадульф.

— Еще бы. Иначе он не стал бы главой всех судей Ирландии, — согласилась Фидельма. Она задумалась о позе, которую показал Корнелий. — Итак, у нас есть Вигхард, который стоял или опустился на колени перед кроватью, и, учитывая время, можно предположить, что он готовился ко сну. Но что он делал: собирался снять покрывало с кровати или же преклонял колени в молитве?

Она стояла, не сводя глаз с этого места, словно искала от него озарения.

— В любом случае предположим, что он находился спиной к двери. Входит убийца, так тихо, что Вигхард даже не оборачивается и ничего не замечает, а потом — приходится предположить, что убийце удалось завладеть его четками и задушить его так быстро, что он не сопротивлялся и умер, не успев опомниться.

— По имеющимся сведениям — действительно так, — улыбнулся Эадульф. — Может быть, нам сейчас стоит увидеться с братом Ронаном и посмотреть, может ли он что-нибудь прояснить?

— Брат Ронан может подождать еще немного, — сказала Фидельма, обводя комнату ищущим взглядом. — Геласий сказал, что похищены дары, которые привез Вигхард. Ты как секретарь Вигхарда наверняка знаешь, где они хранились.

Эадульф указал на другую комнату.

— Они лежали в сундуке в прихожей Вигхарда.

Фидельма вернулась в первую комнату, также не уступавшую дворцовым покоям в богатстве и изяществе, с красивой мебелью и гобеленами. В углу в самом деле стоял большой деревянный сундук, окованный железом. Крышка была уже открыта, и было видно, что он пуст.

— Ты, наверное, знаешь, что там было?

Эадульф улыбнулся немного самодовольно.

— Конечно, я как scriba, секретарь архиепископа, обязан знать. Сразу по приезде я приступил к своим обязанностям, так что я знаю все об этом. Все саксонские королевства послали через архиепископа дары Его Святейшеству в знак того, что все они поддерживают принятое в Витби решение; эти дары символизируют то, что все королевства приняли устав Рима и Кентербери — их верховная епископия. Среди даров был гобелен, сотканный придворными дамами благочестивой Саксбур. Это супруга короля Эорсенберта Кентского, которая основала и содержит великий монастырь на острове Шеппи.

— Ага, гобелен. Что еще?

— Освиу Нортумбрийский послал книгу — Евангелие от Луки, с иллюстрациями, сделанными монахами Линдисфарна. Эадульф из Восточной Англии — шкатулку, украшенную драгоценными камнями. Вульфере из Мерсии прислал в дар колокол из золота и серебра, а Кенвал из Уэссекса — два серебряных потира, выкованных ремесленниками его королевства. И, конечно, еще был дар от самого Вигхарда.

— Какой?

— Сандалии и посох Августина, первого епископа Кентерберийского.

— Ясно. И все эти предметы находились в этом сундуке?

— Да. И еще пять золотых и серебряных потиров, которые должны были получить благословение Его Святейшества, а потом их надлежало отправить в пять соборов пяти королевств, вместе с мешком золотых и серебряных монет для пожертвований. И все эти ценности исчезли.

— Такие сокровища, — задумчиво произнесла Фидельма, — хм, столько сокровищ не так просто унести…

— За такие сокровища можно выкупить короля, — сказал Эадульф.

— Итак, получается, — размышляла Фидельма, — что теперь нам нужно учесть два возможных мотива убийства. Первый вариант, который имел в виду Геласий, арестовывая брата Ронана, — это что Вигхарда убила ненависть колумбанцев, недовольных победой Кентербери в Витби. Второй вариант — он был убит грабителем.

— Эти два варианта могли и сочетаться, — возразил Эадульф. — Реликвии Августина, например, поистине бесценны. Если Вигхарда убили колумбанцы в целях навредить Кентербери, то каким ударом для Кентербери стала бы пропажа этих предметов!

— Отлично замечено, Эадульф. Эти реликвии бесценны только для того, кто знает, что это такое, и принадлежит к нашей вере. Для иных они не представляют ценности.

Раздался негромкий стук в дверь, и вошел Фурий Лициний. За ним шел еще один стражник. Фидельме он показался довольно приятным. Он был среднего роста, крепко сложен и широк в плечах, с мужественным лицом и ухоженными волнистыми темными волосами. Фидельма обратила внимание на его необычную опрятность, чистые руки и аккуратные ногти. У нее на родине, в Ирландии, ухоженные ногти считались признаком красоты и высокого положения.

— Декурион Марк Нарсес, сестра, — объявил Лициний.

— Вас известили о наших полномочиях и намерениях? — спросила Фидельма.

Стражник кивнул. Движения его были стремительные, а лицо доброе и открытое.

— Мне сказали, что это вы обнаружили труп Вигхарда, а потом арестовали брата Ронана.

— Это так, сестра, — согласился декурион.

— Тогда расскажите нам, пожалуйста, как все было.

Марк Нарсес перевел взгляд с Фидельмы на Эадульфа, помолчал, словно собираясь с мыслями, и снова перевел глаза на Фидельму.

— Это было прошлой ночью или, вернее, в самом начале сегодняшнего утра. В первом часу мое дежурство подходило к концу. Видите ли, обязанность моей декурии…

— Это отряд из десяти стражников, сестра, — с готовностью прервал Лициний. — Стража Латеранского дворца разделена на декурии.

— Благодарю вас, — серьезно произнесла Фидельма, которая все это хорошо знала. — Продолжайте, Марк Нарсес.

— Обязанностью моей декурии было охранять территорию domus hospitale, покои гостей, где расположились личные гости Его Святейшества.

— Я тоже там дежурил позапрошлой ночью, — снова вмешался Лициний. — Супериста, военный комендант, особенно беспокоился о благополучии саксонского архиепископа и его свиты.

Фидельма задумчиво смерила его взглядом.

— В самом деле? — спросила она негромко и кивнула декуриону, которому не терпелось закончить свой рассказ. — Продолжайте, Марк.

— Дежурство было довольно скучное. Ничего необычного не произошло. Был Ангелус, час полунощной службы. Прозвонил колокол базилики. Я ходил по двору, — он показал в высокое окно, — вот по этому двору, который вы видите там внизу… как вдруг мне почудились какие-то звуки, доносившиеся отсюда.

— Какие звуки?

— Трудно сказать, — нахмурился Марк. — Такой звук, как будто что-то металлическое упало на твердую поверхность. Но я даже не понял толком, откуда именно донесся звук.

— Хорошо. Что было дальше?

— Я знал, что комнаты назначенного архиепископа находятся здесь, вошел и стал подниматься по лестнице в этот коридор. Я хотел убедиться, что здесь все в порядке.

Молодой страж замолк и сглотнул, словно бы у него пересохло горло.

— Я поднялся и оглядел коридор, как вдруг заметил человека в монашеской рясе, который бежал по направлению от меня в сторону второй лестницы в конце коридора. Здесь есть две лестницы: одна — с этой стороны здания и выходит вон в тот двор, а вторая — в дальнем конце коридора и выходит в маленький двор с садом.

— В коридоре горел свет, когда вы вошли? — спросил Эадульф.

— Его освещали три факела в подставках. Я… — Марк Нарсес замолчал, а затем улыбнулся: — А, я понял, что вы хотите спросить, брат. Да, в коридоре было достаточно светло, чтобы я мог узнать брата Ронана Рагаллаха.

Фидельма изумленно подняла бровь.

— Узнать? — переспросила она. — Вы уже были знакомы с братом Ронаном Рагаллахом?

Custos покраснел, тут же смущенно покачал головой и поправился:

— Я хотел сказать, что этого человека, который бежал по коридору, я потом увидел еще раз и задержал, и тогда я уже знал, что это брат Ронан Рагаллах.

Лициний меланхолично кивнул:

— Это был тот же самый человек, что назвался «братом Айн-Дина», когда…

Он замолк, увидев поднятую тонкую руку Фидельмы.

— Сейчас мы слушаем Марка Нарсеса, — мягко упрекнула его она. — Продолжайте, декурион. Когда вы схватили этого брата Ронана, он представился своим настоящим именем?

— Сначала нет, — ответил custos. — Он попытался назвать мне имя «брат Айн-Дина», но один из моих людей узнал в нем переписчика, работавшего в Munera Peregrinitatis…

— Палата Чужеземцев, — поспешил перевести Лициний.

— И вспомнил его имя — Ронан Рагаллах. Тогда монах признался, что это он.

— Кажется, мы забежали вперед, — сказала Фидельма. — Давайте вернемся к тому моменту, когда вы только увидели того, кто впоследствии оказался братом Ронаном. Вы говорили, что увидели его в дальнем конце коридора, в котором находятся покои Вигхарда? Правильно?

Декурион кивнул.

— Вы окликнули его, потребовали остановиться? — подсказывал Эадульф. — Вам не показалось, что он ведет себя подозрительно?

Декурион охотно принял подсказку.

— Сначала нет. Когда я вошел в коридор и увидел на другом его конце этого монаха, я еще заметил, что дверь в комнаты назначенного архиепископа была приоткрыта. Я постучался, окликнул архиепископа, но, не дождавшись ответа, сам распахнул дверь и еще раз позвал. Ответа не было, и я вошел.

— Покои были освещены? — спросила Фидельма.

— Да, сестра, причем хорошо освещены. В обеих комнатах горели свечи.

— И что же вы увидели?

— Когда я вошел, все было тихо, только крышка сундука была открыта. — Он показал на сундук, в котором прежде лежали сокровища. — В нем ничего не было, и рядом не лежало ничего, что могло бы быть из него вынуто.

— Хорошо. Дальше?

— Я снова окликнул архиепископа. Потом пошел в его спальню. А там было мертвое тело.

— Опишите, пожалуйста, в каком положении лежало тело.

— Можно, я покажу?

Фидельма кивнула, и декурион направился в спальню и там опустился на колени в ногах кровати, почти в точности воспроизводя позу, которую показал Корнелий.

— Назначенный архиепископ лежал грудью на кровати, лицом вниз. Вокруг его шеи была веревка с узлами. Я хотел пощупать пульс. Кожа была холодная, и я понял, что он мертв.

— Вы сказали, холодная? — спросила Фидельма в неожиданном смятении. — Кожа была холодная?

— Да, — подтвердил Марк, поднимаясь на ноги. Вставая, он ножнами своего меча зацепился за покрывало и слегка приподнял его. Фидельма краем глаза заметила, что под кроватью что-то есть, однако не изменила выражения лица, продолжая внимательно слушать декуриона.

— Продолжайте, — попросила она.

— Было ясно, что архиепископа задушили этой веревкой. Насмерть.

— Какова была ваша первая мысль? — поинтересовалась Фидельма. — Что вы подумали, когда поняли, что Вигхард убит?

Марк поджал губы, задумавшись над ответом.

— Ну, что человек, который бежал по коридору, мог быть убийцей.

— Мог. А как насчет пустого сундука? У вас были какие-нибудь предположения?

— Я подумал, может быть, это было ограбление, и архиепископ застал вора врасплох и был убит.

— Может быть. А у человека, который убегал вдаль по коридору, в руках был мешок или что-нибудь, в чем можно унести такие крупные предметы, какие хранились в этом сундуке?

Стражник неохотно покачал головой.

— Я не помню.

— Ну же. До сих пор вы очень точно отвечали, — строго произнесла Фидельма. — Что мешает вам быть точным и дальше?

Декурион моргнул, смущенный неожиданной суровостью в ее голосе.

— Тогда я должен сказать, что не заметил у него в руках никакого мешка.

— Ясно. И тело было холодным, когда вы его осматривали. Вы сделали из этого какой-нибудь вывод?

— Что он мертв, и все.

— Понятно. Дальше. Что вы сделали после этого?

— Я закричал, чтобы поднять тревогу, и погнался за этим человеком, который к тому времени уже скрылся внизу на лестнице.

— Куда, вы говорили, выходит дальняя лестница?

— В другой квадратный двор позади этого здания. На мое счастье, в это время по двору шли двое из стражи и заметили монаха, поспешно выбегающего из здания. Они крикнули ему «Стой!», и он остановился.

— Остановился? — удивилась Фидельма.

— А что ему еще оставалось делать перед двумя вооруженными custodes? — усмехнулся Марк. — Они спросили его, кто он такой и что здесь делает. Он представился этим «Айн-Дина» и уже было убедил их отпустить его, когда они услышали, что я поднимаю тревогу. Тогда они задержали его до моего прихода. Вот, собственно, и все.

— Они его держали? Вы хотите сказать, что он пытался сбежать?

— Сначала пытался.

— Ага, — торжествующе сказал Эадульф. — Не похоже на поведение невинного человека.

Фидельма пропустила его замечание мимо ушей.

— Вы спросили монаха, что он делал около покоев назначенного архиепископа?

Декурион снова усмехнулся.

— Можно подумать, он сказал бы нам, что убил архиепископа!

— Но вы спросили? — настаивала Фидельма.

— Я сказал ему, что видел, как он бежал из покоев, где убит назначенный архиепископ. Он отрицал, что причастен к убийству. Я отвел его в помещения стражи и немедленно доложил обо всем коменданту Марину. Марин пришел и допросил этого брата Ронана, а тот все отрицал. Вот, больше ничего я сказать не могу.

Фидельма задумчиво потерла тонким пальцем переносицу.

— И все же то, что вы говорили ему, не совсем верно, не правда ли? — спросила она почти ласково.

Декурион нахмурился.

— Я имею в виду, — продолжала Фидельма, — что вы ведь не видели, как он бежал из покоев архиепископа. Вы сказали, что впервые увидели его в конце коридора, в котором расположены эти покои. Разве не так?

— Ну, если быть совсем точным, то так. Но ведь это очевидно…

— Свидетель должен быть точным, а не делать выводы. Делать выводы — обязанность судьи, — заметила Фидельма. — Так вот, вы говорите, что ваши люди задержали его на выходе из domus hospitale?

— Да, — ответил Марк Нарсес, явно задетый.

— Он нес что-нибудь?

— Нет, он ничего не нес.

— Проводили ли поиск вещей, пропавших из сундука Вигхарда? Нам известно, что из покоев похищено много ценностей. Мы предположили, что тот, кто убил Вигхарда, украл и сокровища. Но вы сказали, что не видели ничего в руках у Ронана в коридоре, и теперь подтверждаете, что при задержании у него в руках тоже ничего не было. — Фидельма тонко улыбнулась. — Так провели поиск пропавших ценностей или нет? — отчетливо и терпеливо повторила она вопрос.

— Конечно, — ответил Марк Нарсес. — Искали всюду, где он мог уронить или оставить их, пока бежал.

— Но ничего не нашли?

— Ничего. Марин отдал приказ обыскать комнату брата Ронана в Munera Peregrinitatis и его жилье.

— И, конечно, ничего не нашли и там?

— Ничего, — ответил Марк, которого ее всеведение все больше выводило из себя.

— А в этих покоях искали? — невинно поинтересовалась Фидельма.

Лициний и Марк одновременно прыснули.

— Если сокровища украли отсюда, стал бы вор прятать их там же, откуда он их взял! — усмехнулся Марк.

Не говоря ни слова, Фидельма пошла к кровати и опустилась на колени там, где Марк Нарсес задел ножнами покрывало. Она сунула руку под кровать и, ко всеобщему изумлению, вытащила оттуда посох, пару кожаных сандалий и тяжелую книгу в кожаном переплете. А затем — свернутый в трубку гобелен. Потом встала и обвела всех ласковым взглядом.

Эадульф злорадно ухмылялся, прикрывая рот ладонью.

— Надо полагать, это и есть некоторые из пропавших вещей. Посох и сандалии Августина, книга из Линдисфарна и гобелен, вытканный придворными дамами королевы Кента.

Эадульф бросился их рассматривать.

— Сомнения нет, это они, сокровища из сундука, — подтвердил он.

Лициний качал головой, как кулачный боец, приходящий в себя после удара.

— Но как… — начал он.

— Недостаточно хорошо искали, — спокойно ответила Фидельма, словно упиваясь их замешательством. — Похоже, что похитителя интересовали только вещи, имеющие базарную цену. Ему не нужно было того, что нельзя быстро обратить в звонкую монету. — Фидельма не удержалась от того, чтобы поддеть Эадульфа: — Что говорит не в пользу твоей версии о том, что похититель охотился за реликвиями, чтобы досадить Кентербери.

У Эадульфа вытянулось лицо. Довод Фидельмы его не переубедил. Он повернулся к Марку Нарсесу и спросил невинным тоном:

— Может быть, декуриону Марку Нарсесу имеет смысл еще раз, и более тщательно, обыскать все помещения на этом этаже?

Марк что-то пробормотал в ответ. Фидельма милосердно приняла это как согласие.

— Хорошо. А пока вы займетесь этим, Фурий Лициний может проводить нас к брату Ронану.

— Да, — с важностью сказал Эадульф, — я думаю, это будет следующая логическая ступень.

— По крайней мере, — озорно улыбнулась Фидельма, — мы теперь можем доложить епископу Геласию, что не все сокровища Вигхарда украдены.

Они пошли было к двери, как вдруг она распахнулась. В проеме стоял взволнованный супериста. Он был красен лицом и тяжело дышал, запыхавшись от бега. Его беспокойный взгляд пробежал по лицам стоящих перед ним и остановился на Фидельме.

— Мне сейчас сообщили в комендатуре… что брат Ронан только что сбежал из камеры и его не могут найти нигде. Он исчез.

Последние звуки хорала еще отдавались эхом от суровых стен круглой базилики Святого Иоанна Латеранского. По обеим сторонам короткого нефа высились тяжелые, пышные гранитные колонны в восточном стиле, а над ними яркими красками сияли фрески, изображавшие сцены из Ветхого и Нового Завета. От запаха ладана и восковых свечей в роскошных золотых и серебряных подсвечниках трудно было дышать. Повсюду был мрамор — необработанный камень и гранитные блоки лишь поддерживали башню над престолом, а пол был выложен мозаикой из самоцветов. Основную часть базилики, под куполом, окружало несколько маленьких часовен, совсем неприметных по сравнению с великолепием алтаря. Было здесь и несколько удивительно скромных саркофагов с мощами предыдущих Пап Римской церкви, хотя теперь обычай изменился, и усопших Епископов Рима по возможности хоронили в базилике Святого Петра на северо-западе города.

У подножия богато украшенного престола на помосте стоял открытый деревянный гроб Вигхарда, покойного назначенного архиепископа Кентерберийского. С одной стороны от него восседали двенадцать епископов со своими служителями, а за ними — двадцать с лишним настоятелей и настоятельниц, с другой же стороны расположились представители саксов — те, кто приехал, чтобы присутствовать при возведении кентского священника в сан. Теперь они провожали его в последний путь.

Сестра Фидельма села позади брата Эадульфа, занимавшего почетное место секретаря Вигхарда. Рядом с Эадульфом сидел сурового вида настоятель, чье лицо показалось ей необычайно красивым, хотя чего-то в нем не хватало. Может быть, сострадания? В изгибе его губ и в выражении светлых глаз была какая-то черствость. Интересно, подумала Фидельма, кто этот человек, сидящий на почетном месте среди оплакивающих. Она решила, что спросит у Эадульфа попозже, но сейчас отметила, что этот человек то и дело искоса поглядывал на сидящую рядом надменную настоятельницу Вульфрун. Рядом с нею Фидельма заметила невзрачную Эафу, а с другой стороны от Эафы сидело еще несколько братьев.

Со своего места Фидельма видела всю апсиду и короткий темный неф, заполненный людьми. Люди из всех христианских стран, если судить по одежде, толпились в нефе и в нишах между большими колоннами, поддерживавшими крышу. Фидельма знала, что причина такому столпотворению — вовсе не заупокойная служба по Кентерберийскому архиепископу. Причиной было то, что мессу за упокой души Вигхарда совершал лично Его Святейшество. Все эти люди жаждали видеть Виталиана, наместника Христа на Земле.

Она перевела взгляд на престол, где Епископ Римский, опираясь на руку своего служителя, поднялся с великолепного трона.

Виталиан, согласно хроникам — семьдесят шестой преемник престола святого Апостола Петра, — был высокого роста, с большим плоским носом и с жесткими длинными черными волосами, спадавшими из-под высокого белого фригиума — папского венца. У него были тонкие губы, почти жестокие, как показалось Фидельме, и темные, непроницаемые глаза. Хотя родом он был из Сеньи, что в окрестностях Рима, говорили, что предки его были греками; до Фидельмы доходили слухи о том, что, в противоположность своим предшественникам, он надеется на возрождение христианского единства и открыто убеждает восточных патриархов объединиться с Римом и преодолеть раскол, который длится уже два столетия.

Когда стихли голоса хористов, Епископ Римский встал и простер десницу для благословения. Все столпились вокруг него, чтобы поочередно преклонять колени. Стоявший рядом с ним мансионарий, или жезлоносец, вручил псаломщику кадило с ладаном, чтобы тот окропил гроб.

Прозвучали слова благословения, и тотчас носильщики со склоненными долу головами медленно подошли к гробу, чтобы отнести бренные останки Вигхарда в повозку, ожидавшую за дверями базилики. Вигхард должен был отправиться в последний путь от храма к воротам Метронии и оттуда на христианское кладбище, под унылую Аврелиеву стену — южную границу города.

Первым за гробом шел Епископ Римский. Однако впереди всей похоронной процессии шагал особый отряд custodes Латеранского дворца в сопровождении примицерия — главы папской канцелярии — и его дьяконов. За Его Святейшеством следовал Геласий, его номенклатор, рядом с ним еще двое непосредственных приближенных Папы — вестерарий, управляющий папским двором, и сацелларий — папский казначей.

Следом за епископами почтительный молодой монах, ответственный за церемонию, вел за собой главных участников похоронной процессии.

За ними вышли все остальные, кто хотел присоединиться к похоронам. Когда процессия вышла из ворот базилики, хор громко и торжественно запел.

Рассказывали, что Виталиан в противоположность своим предшественникам весьма ратовал за использование музыки во всех видах службы.

В отличие от остальных, Фидельма не опустила головы: она с увлечением всматривалась и вслушивалась во все вокруг, а особенно вглядывалась — в лица людей. Среди этих скорбных лиц, рассуждала она, может быть убийца Вигхарда.

Пока глаза ее наблюдали за процессией, в уме она перебирала все известное ей о смерти Вигхарда. Что-то во всем этом ее настораживало, несмотря даже на странное поведение Ронана Рагаллаха, не похожее на поведение невинного человека. На самом деле — ее вдруг осенило — как раз в этом поведении все и дело. Ни один убийца не стал бы привлекать к себе столько внимания, как этот ирландец. И сами обстоятельства смерти Вигхарда — например, тот факт, что из вещей пропало только золото и серебро — не вполне укладывались в ту версию, что предлагали епископ Геласий и комендант Марин.

Процессия шла извилистой тенистой тропой у подножия холма Целия и вдоль руин древней Туллиевой стены, а певчие начали новый хорал, тихое скорбное похоронное пение.

Nos miseri homines et egeni…[3]

Близился вечер, но воздух был еще теплым и влажным. Вернувшись с кладбища, сестра Фидельма отправилась на постоялый двор Арсения и Эпифании. Она с середины ночи была на ногах и очень устала. Ей хотелось не только перекусить, но и устроить себе сиесту — так здесь называли шестой час дня, sexta, самое жаркое время суток, когда римляне скрывались в комнатах и отдыхали от невыносимого зноя. Освежившись купанием и недолгим сном, она обнаружила, что ее ждет Фурий Лициний, чтобы снова проводить в Латеранский дворец. Она обещала Эадульфу встретиться с ним там, чтобы вместе расспросить свиту Вигхарда.

Первое, о чем она спросила молодого стражника, — нет ли вестей о пропавшем Ронане Рагаллахе. Лициний покачал головой.

— С тех пор, как он бежал, то есть с сегодняшнего утра — ничего. Вполне возможно, что он прячется где-то в городе, хотя мне кажется, что тогда его легко бы заметили, с его необычной тонзурой, какую носят ирландские и бриттские монахи.

Фидельма задумчиво склонила голову.

— Значит, вы уверены, что он в городе?

Лициний пожал плечами. От капеллы Святой Евпраксии они свернули на Виа Мерулана и пошли вниз, где у подножия холма стоял Латеранский дворец.

— Мы известили все посты стражи на всех воротах города. Но Рим большой, и в нем есть такие места, где человек может прятаться годами или даже убежать незамеченным. Например, берегом Тибра, до Остии и Порто, что у моря, а оттуда уже можно наверняка уехать в любую сторону света.

— У меня такое ощущение, что он все-таки в городе. И рано или поздно найдется.

— Deo Volente, — смиренно сказал Лициний. — На все Божья воля.

— Лициний, вы хорошо знаете город? — Фидельма решила переменить тему.

Лициний поморгал.

— Ну, так же, как все. Я родился и вырос на Авентинском холме. Мои предки были патрициями еще во времена основания Рима, они девять веков назад предложили Лициниевы законы. — Фидельма заметила, что лицо юноши слегка порозовело от гордости. — Во времена великих Цезарей я мог бы быть генералом императорской армии, а не…

Спохватившись, он бросил на Фидельму сердитый взгляд, словно это она виновата, что выпустила наружу его затаенное недовольство чином простого стражника, и замолчал.

— Тогда, может быть, вы сможете ответить на вопрос, который мне не дает покоя, — сказала Фидельма, делая вид, что ничего не заметила. — Столько людей говорили мне, как Рим прекрасен, а я смотрю и вижу, что дома будто покалечены войной. Одни почти разваливаются, другие открыты любой непогоде — вид такой, будто на город напали варвары. Я знаю, что вторжение Генсерика и его племени вандалов было очень давно. Но эти разрушения явно свежие, разве нет?

К ее удивлению, Лициний расхохотался.

— Сестра, вы очень проницательны! Только варвар, который все это сделал, — не кто иной, как наш собственный император.

Фидельма была ошеломлена.

— Расскажите мне об этом, — попросила она.

— Как вы знаете, уже двадцать лет империя ведет войну с арабами. Арабы шлют в наши моря свои корабли, которые нападают и грабят наши суда. Они захватили большую часть земель бывшей империи в Северной Африке и атакуют нас оттуда. Император Константин решил отправиться из Константинополя на Сицилию и построить там могучую крепость, чтобы оттуда обороняться от этих фанатиков.

— Фанатиков?

— Арабы начали вторжения на запад, после того как приняли новую веру и стали последователями некоего пророка Магомета. Свою веру они назвали «ислам» — покорность Богу, а приверженцы ислама зовутся мусульманами.

— А, — кивнула Фидельма. — Я слышала об этих людях, но разве их вера — не просто объединение заветов нашей веры и иудаизма?

— Да. Но они верят, что сам Магомет и есть воплощение и выражение святого Слова Божия. Фанатики, — подытожил Лициний, — сеют смерть и разрушение в христианском мире. — Он помолчал и продолжил: — Так вот, в начале этого года император Константин прибыл сюда с немалым флотом и двадцатью тысячами солдат из азиатской императорской армии. Он отправился в Таранто, несколько раз сразился с арабами на юге, а потом, в прошлом месяце, посетил Рим. Он пробыл здесь всего дюжину дней, но едва ли орда мусульман принесла бы Риму такие разрушения, как наш великий император.

Фидельма нахмурилась.

— Не понимаю.

— Это был первый визит императора в Рим, город-мать империи, и его приняли как полагается. Его Святейшество поднял на ноги весь свой двор до шестого верстового столба, чтобы встретить императора со всеми подобающими случаю почестями. Были пиры, после чего император отправился в базилику Святого Петра на Ватикане, а затем, в сопровождении армии, в базилику Санта-Мария Маджоре.

Фидельма сдержала вздох.

— Но почему… — начала она.

Тессерарий указал широким жестом на окружавшие их постройки.

— Пока император творил молитвы, его солдаты, по его приказу, принялись выковыривать из римских домов все металлическое. Бронзовую черепицу, скобы и затяжки, державшие их; статуи и памятные вещи времен еще Великой Республики. Это было неслыханное прежде варварство, и оно привело город в столь плачевное состояние, какое вы можете видеть.

— Но зачем?

— Зачем? Потому что императору Константину было нужно очень много металла, чтобы переплавить его на вооружение для своей армии. Он отправил металл в Остию и оттуда погрузил на корабль, идущий в порт Сиракузы. Оттуда, говорят, металл должен был пойти в Константинополь.

Он горько усмехнулся, но, увидев, что Фидельма непонимающе смотрит на него, замолчал.

— Вот тут-то и вся ирония судьбы.

— Ирония?

— Да. Металл так и не дошел до Сиракуз. Арабские морские налетчики завладели награбленным, прежде чем корабли дошли до порта, и металл ушел в Александрию.

— В Александрию?

Лициний кивнул.

— Уже двадцать лет наш металл в руках мусульман. — Он пожал плечами. — Вот я и ответил на ваш вопрос, сестра.

Услышанное глубоко озадачило Фидельму.

— А сейчас император находится на юге страны?

— Да, четыре недели назад он уехал на юг. Надо полагать, там все еще идет война с мусульманами.

— Так вот почему там сейчас так неспокойно, вот почему капитан судна, на котором я плыла сюда, кинулся наутек, только завидев на горизонте паруса…

Они уже приближались к ступеням Латеранского дворца.

— Супериста подготовил для вас комнату, которая будет служить вам оффициумом — там вы с саксонским братом сможете проводить допросы и расследования, — сообщил тессерарий. Он провел ее по коридору в комнату рядом с той, которую занимал военный комендант папского дворца. Фидельма обратила внимание, что комната обставлена скромно, но удобно. Эадульф уже был там и поднялся со стула, когда они вошли. Он выглядел отдохнувшим.

— Я предупредил братьев, они готовы к тому, что их вызовут на допрос, — сказал он, как только Фидельма села на один из деревянных стульев.

— Прекрасно. Лициний будет диспенсатором, то есть будет приводить их к нам, когда потребуется.

Молодой тессерарий чинно кивнул.

— Слушаюсь, сестра.

Эадульф почесал кончик носа. Он раздобыл стилус и несколько глиняных табличек для письма и разложил их на столике.

— Я буду записывать, как полагается, — сказал он. — Но, если честно, Фидельма, я вижу в этом не очень много толку. Я считаю, что…

Фидельма остановила его поднятой рукой:

— Я знаю. Что брат Ронан Рагаллах убийца. Хорошо, Эадульф, тогда просто имей снисхождение к моему любопытству, и нам станет значительно легче работать.

Эадульф сжал зубы и ничего не ответил.

Фидельме было грустно. Ей бы хотелось, чтобы Эадульф не столь упорствовал в своем мнении, потому что она знала и ценила его внимательный ум и проницательность в оценке людей. Но уступить ему и пойти наперекор своему чутью она тоже не могла, потому что была совершенно уверена, что самая главная загадка еще впереди.

— Давайте начнем с брата Инэ, личного слуги покойного, — решила она.

Эадульф посмотрел на Лициния.

— Приведите брата Инэ. Я попросил всех, кто нам может понадобиться, ждать в большом зале. Наверное, он сейчас там.

Тессерарий поклонился и вышел.

Эадульф снова взглянул на Фидельму и криво улыбнулся.

— Такое ощущение, что наш друг патриций не в восторге от нашего расследования.

— Наверное, он предпочел бы сражаться в армии древних императоров Рима, а не служить сторожем и телохранителем у монахов, — серьезно ответила Фидельма. — Он говорит о своем патрицианском происхождении с той горячностью и самонадеянностью, какая может быть только в юности. Но время на его стороне: он еще успеет возмужать и успокоиться.

Казалось, Лициний только что ушел, как вдруг дверь снова открылась.

Вошел невысокий худой человек с тонкими чертами лица. На вид Фидельма дала бы ему лет сорок. За ним шел тессерарий.

— Брат Инэ, — объявил он, почти втолкнув монаха в комнату и закрыв за ним дверь.

— Проходите, брат Инэ. — Эадульф указал на стул. — Это сестра Фидельма из Кильдара, так же, как и я, уполномоченная епископом Геласием расследовать причину смерти Вигхарда.

Монах посмотрел на Фидельму серьезными темными глазами, выражение его меланхоличного лица не изменилось.

— Deus vobiscum![4] — пробормотал он, садясь.

— Брат Инэ, — Фидельма понимала, как важно, чтобы монах все понял правильно, — вы сознаете, что мы расследуем убийство Вигхарда по поручению папского двора?

Брат Инэ кивнул, дернув головой.

— Вы были личным слугой Вигхарда?

— Requiescat in расе![5] — благочестиво произнес брат Инэ и преклонил колени. — Да, я служил покойному архиепископу. На самом деле, я скорее был его наперсником.

— Вы из Кента?

Эадульф откинулся на спинку стула, решив предоставить все расспросы Фидельме.

— Да, — на скорбном лице словно бы промелькнула гордость. Но только на мгновение. — Мой отец был керлом в доме короля Эадбальда, а брат сейчас при дворе Эорсенберта, нынешнего короля.

— Слугой, — пояснил Эадульф на случай, если Фидельминого знания саксонского языка не хватило. — Керл — это человек, прислуживающий в доме.

— Как давно вы служите Христу? — Фидельма снова обратилась к брату Инэ.

— Отец отдал меня в Кентерберийскую обитель, когда архиепископом был Гонорий. Мне было тогда десять лет, и меня воспитали в служении Господу.

Фидельма была наслышана о странном обычае саксов отдавать детей в услужение в монастыри.

— А как долго вы были в услужении у Вигхарда?

— Двадцать лет. Я стал его слугой, когда его назначили секретарем при епископе Итамаре Рочестерском.

— Итамар — это первый кентский священник, которому довелось стать епископом, через пятьдесят лет после того, как Августин принес в Кент христианство, — объяснил Эадульф.

Фидельма промолчала, а брат Инэ кивнул в подтверждение.

— Это было в тот же год, когда пикты напали на северное побережье и погибла вся семья Вигхарда. Когда покойный архиепископ был еще скромным священником, у него была жена и двое детей. После их гибели он целиком посвятил себя делу церкви и десять лет служил Итамару. Когда умер Гонорий, и Деусдедит стал первым саксонским архиепископом Кентербери, он выбрал Вигхарда секретарем, и мы переехали из Рочестера в Кентербери. И с тех пор я не покидал Вигхарда.

— Стало быть, вы знали его очень долго.

Инэ кивнул.

— Вы помните, чтобы у Вигхарда были какие-либо враги?

Инэ нахмурился, украдкой покосился на Эадульфа и снова опустил глаза. Казалось, он ищет подобающие слова.

— Вигхард был сторонником римской веры, и соответственно, к нему были враждебно настроены…

Он не закончил, и Фидельма устало улыбнулась.

— Вы собирались сказать — те, кто придерживается устава Колума Килле, как, например, я?

Брат Инэ беспомощно пожал плечами.

— Других врагов у него не было? — настаивала Фидельма.

Угрюмый монах поднял на нее темные глаза и снова пожал плечами.

— Таких, кто мог бы пойти на убийство, — нет.

Фидельма словно не заметила намека.

— Поговорим о том, что было в ночь убийства. Брат Инэ, вы, как личный слуга Вигхарда, помогали ли ему обычно в приготовлениях ко сну?

— Да.

— Но не той ночью?

Брат Инэ нахмурился, на лице отразилось тень подозрения.

— Откуда… — начал он.

Фидельма нетерпеливым жестом остановила его.

— Спальня была не приготовлена, покрывала не сняты. Элементарная дедукция. Скажите мне, когда вы в последний раз видели Вигхарда живым?

Брат Инэ откинулся на спинку стула и задумался.

— Я пошел в покои Вигхарда за два часа до полунощного Ангелуса.

— А где находится ваша комната?

— Рядом с комнатой брата Эадульфа, которая расположена точно напротив комнат архиепископа.

То же самое сказал и Эадульф, но лишний раз спросить не повредит.

— Значит, вам достаточно было пересечь коридор, чтобы попасть к Вигхарду?

— Да.

— Продолжайте. — Фидельма откинулась на спинку стула и внимательно смотрела на монаха.

Брат Инэ снова задумался.

— Да, я пошел в комнаты Вигхарда, как и всегда в это время. Как вы уже сами поняли, в мои обязанности входило приготовить опочивальню и позаботиться о том, чтобы у Вигхарда было все, что он пожелает для сна.

— За два часа до Ангелуса — это рановато, не так ли? Вигхард всегда ложился так рано?

— Здешний климат был тяжел для него, и архиепископ вставал до рассвета, чтобы работать, пока еще прохладно. Так что с тех пор, как он сюда прибыл, у него появилась привычка рано вставать и рано ложиться.

Фидельма глянула на Эадульфа, ожидая от него подтверждения как от секретаря Вигхарда, и тот кивнул.

— Стало быть, вы пошли приготовить его ложе? — подсказала Фидельма.

— Казалось, что архиепископ был… — Инэ снова задумался, подбирая подходящее слово, — чем-то обеспокоен. Он сказал мне, что в этот вечер не нуждается в моих услугах.

— Он как-нибудь объяснил это?

— Нет, разве что… — Инэ замялся, моргая, словно вглядывался в какое-то смутное воспоминание. — Он сказал, что у него еще есть дела и нужно с кем-то встретиться. И что он сам расстелет постель, когда будет нужно.

Фидельма вопросительно подняла на него взгляд.

— Встретиться с кем-то? А это не показалось вам странным, если, как вы говорите, он привык рано ложиться спать?

— Нет. Я просто решил, что у него появились еще какие-то дела и он будет обсуждать их со своим секретарем, братом Эадульфом, например, готовиться к сегодняшнему приему у Его Святейшества. Вигхард был человек простой и часто сам себя обслуживал.

— Итак, вы говорите, что Вигхард ожидал посетителя, несмотря на поздний час и на его привычку ложиться рано?

Брат Инэ снова посмотрел на Эадульфа.

— Он ведь наверняка говорил об этом вам, брат?

Эадульф отрицательно покачал головой.

— Я ничего не знал о том, что Вигхард кого-то ждал. Точно не меня. В тот вечер меня не было во дворце, и, когда я вернулся, он уже был мертв.

— Когда Вигхард сказал вам, что может обойтись без вас, вы вернулись в свою комнату? — продолжила Фидельма, обращаясь к Инэ.

— Да. Я вышел из комнат Вигхарда, закрыл за собой дверь и пошел к себе. И после полуночи меня разбудил шум, я вышел, увидел, что в коридоре толпятся стражники, и мне сказали, что Вигхард убит.

— Вы заснули сразу, когда ушли от Вигхарда?

— Да. Крепким сном.

— Похоже, что вы были последним, кто видел и говорил с Вигхардом до его смерти, — задумчиво отметил Эадульф.

Подбородок брата Инэ резко приподнялся.

— Не считая убийцы, — произнес он со значением.

Фидельма умиротворяюще улыбнулась.

— Конечно. Не считая убийцы. Кем, по-вашему, мог быть этот поздний гость?

Брат Инэ красноречиво пожал плечами.

— Я сказал все, что знаю, — буркнул он. Потом нахмурился и смущенно посмотрел на него, потом на нее. — Но я думал, стража арестовала ирландца, который выходил из покоев Вигхарда? Может быть, этого ирландца он и ждал.

— Скажите, Инэ, — Фидельма оставила его замечание без ответа, — входило ли в ваши обязанности, как слуги покойного, следить за сохранностью драгоценностей из Земли саксов, которые Вигхард привез в дар Его Святейшеству?

Инэ насторожился.

— Да. А что?

— Когда вы в последний раз видели эти сокровища?

Инэ нахмурился и задумчиво пожевал губу.

— Вчера днем. Вигхард велел мне подготовить дары к сегодняшней встрече с Его Святейшеством, почистить их и протереть.

— То есть на сегодняшней аудиенции Вигхард собирался преподнести Его Святейшеству дары? — ахнула Фидельма.

— И серебряные потиры из семи королевств для святейшего благословения, — вставил Эадульф. — Об этом многие знали.

Фидельма посмотрела на Эадульфа.

— Значит, целью убийства было ограбление — многие знали, что сегодня драгоценности перейдут в сокровищницу Его Святейшества, откуда их будет уже непросто достать.

— Но ведь, — усомнился Эадульф, — все знали также, что потиры получат высочайшее благословение и вернутся к Вигхарду, а потом и в Кентербери?

— Но основная часть сокровищ осталась бы здесь, в надежном месте дворцовой сокровищницы?

— Это верно, — сказал Эадульф.

Брат Инэ смотрел на них, недоуменно хмурясь.

— Вы хотите сказать, что сокровища пропали? — спросил он.

— А вы не слышали? — поинтересовалась Фидельма.

Изумление на лице Инэ было совершенно искренним.

— Нет. Мне никто не говорил.

Неожиданное возмущение послышалось в голосе меланхоличного сакса. Фидельма подумала, что, быть может, эта новость задела его самолюбие, ведь как-никак он считал себя наперсником Вигхарда. Но почти сразу негодование улетучилось, и лицо его снова приняло скорбное выражение.

— Это все? — спросил он.

— Нет, — сказала Фидельма. — Вы подготовили дары и убедились, что они все на месте… в котором часу это было?

— Перед вечерней трапезой.

— И все было на месте?

Инэ дернул подбородком, словно возражая, но тут же снова смиренно опустил голову.

— Да, все было там, — угрюмо ответил он.

— Когда вы вошли к Вигхарду, чтобы приготовить его ложе, — вмешался Эадульф, — сундук был открыт или закрыт?

— Закрыт, — сразу же ответил монах.

— А откуда вы можете так точно знать? — быстро спросила Фидельма.

— Сундук хорошо видно, когда входишь в покои Вигхарда.

— Такие ценности как-нибудь охранялись?

— Комендант отправил туда несколько человек из custodies, и все. На лестнице всегда был часовой.

Фидельма на мгновение задумалась.

— Часовой… Но никто не находился в коридоре постоянно?

— Никто. Стражники стояли у входа в domus hospitale. Сами гостевые комнаты — на третьем этаже, и попасть в них в любом случае можно только через лестницы.

— Но в самом коридоре постоянной охраны не было, так что, если унести сокровища, никто бы и не заметил?

— Возможно. Но нельзя проникнуть в здание или выйти из него, не встретившись со стражей. — Тут лицо Инэ засветилось: — А, так они и поймали ирландского монаха! Значит, сокровища, должно быть, уже вернули.

Фидельма переглянулась с Эадульфом.

— Но вы готовы подтвердить, что не было постоянной охраны сокровищ? Что никто не стоял на страже в коридоре в это время?

— Нет, никто.

Фидельма глубоко вздохнула и откинулась в кресле.

— Это все, спасибо. Может быть, нам понадобится поговорить с вами позже.

Инэ поднялся и вышел, так же неохотно, как и входил. Когда за ним закрылась дверь, Фидельма повернулась к Эадульфу.

— Значит, так. Последний раз похищенные сокровища видели сразу после ужина, и за два часа до полуночи Вигхард был жив и здоров, а сразу после полуночи уже мертв. Мы знаем, что за два часа до гибели он кого-то ждал, а сразу после полуночи брат Ронан Рагаллах был замечен рядом с его комнатами и арестован. У этого брата Ронана не было с собой ни одного из этих драгоценных предметов, и все они, кроме реликвий, не имеющих материальной ценности, на данный момент бесследно исчезли.

— Почти ничего нового.

— Лициний! — Фидельма поднялась с места и позвала тессерария.

Стражник открыл дверь и вошел.

— С кем желаете поговорить, сестра? — осведомился он.

— С вами, совсем недолго.

Тессерарий удивился, но подошел и встал перед ней.

— Скажите, Фурий Лициний, как давно вы служите стражником Латеранского дворца?

Лициний слегка нахмурился.

— Я четыре года в custodes, из них два года я командовал декурией, а недавно меня назначили тессерарием.

— Вы хорошо знаете дворец?

— Ну, так же, как и все, я думаю, — ответил юноша, стараясь не вспоминать о том, как легко обманул его ирландец две ночи назад, выдав кладовую за свою келью.

— Декурион Марк Нарсес, надо думать, еще раз обыскал комнаты в палатах гостей после нашей утренней беседы?

Лициний чуть улыбнулся, вспоминая, какое лицо было у его товарища, когда пропавшие из сундука Вигхарда реликвии нашлись под его же кроватью.

— Да, сестра, он обыскал, но ничего больше не нашел.

— Давайте предположим, что вы решили ограбить покои Вигхарда. Допустим, вы убили его, и теперь вам нужно унести оттуда драгоценности — не меньше двух больших мешков с тяжелыми металлическими предметами. Как вы это сделаете?

Тессерарий удивленно раскрыл глаза, но, подумав как следует, ответил:

— Если бы я был в таком положении, прежде всего, я бы знал о патрулях. Я знал бы, что обе лестницы, ведущие на третий этаж, охраняются. Так что пришлось бы спрятать мешки на этаже и потом вернуться за ними. Уйти из дворца, минуя стражу, невозможно. Но Марк Нарсес уже обыскал комнаты на третьем этаже, и еще не нужно забывать, что они все были заняты, кроме двух кладовых. Никаких потайных закутков здесь нет.

Уголки губ Фидельмы опустились.

— И при этом нам предлагается поверить, что брат Ронан убил Вигхарда и каким-то образом улизнул из дворца вместе с большим тяжелым мешком сокровищ… и в то же время был замечен и арестован декурионом Марком Нарсесом при попытке бежать с места преступления… Получается, что Ронан Рагаллах — волшебник и смог каким-то чудесным образом сделать сокровища невидимыми? По словам Нарсеса, у него ничего не было при себе. Фурий Лициний, как вы это объясните?

К ее удивлению, тессерарий ответил не задумываясь:

— Очень просто, сестра. Или Ронан уже успел спрятать награбленное, когда Марк его задержал, или у него был помощник, который в это время незаметно унес сокровища.

Фидельма недоверчиво покачала головой.

— Помощник? Прекрасная мысль. Помощник, которому удалось проскользнуть мимо стражи? Звучит не очень правдоподобно, Лициний. Вот вы кого-то убили и ждете рядом с мертвым телом, пока ваш помощник дважды выйдет и незаметно для охраны унесет все ценные вещи и спрячет их. Потом вы ждете дальше, убеждаетесь, что помощник благополучно ушел, покидаете место преступления с пустыми руками… и тут вас ловит стража.

— Тогда первый вариант — что Ронана поймали после того, как он уже спрятал сокровища, — сказал Эадульф. Потом добавил, рассуждая вслух: — Но если Ронан их спрятал, вряд ли он стал бы возвращаться после этого к комнатам Вигхарда. Наоборот, ему нужно было как можно скорее покинуть это место…

— А кто вообще сказал, что Ронан шел из Вигхардовых комнат, когда Марк Нарсес его заметил? — неожиданно спросила Фидельма.

Лициний и Эадульф, нахмурившись, смотрели на нее.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Эадульф.

— Лициний недавно сказал что-то, что навело меня на мысль…

— Я? — озадаченно спросил стражник.

Фидельма кивнула, задумавшись.

— Предположим, Ронан убил Вигхарда ради сокровищ. Вигхард мертв. Ронану нужно сложить сокровища не менее чем в два мешка. Как ему их спрятать? Нужно самое меньшее дважды сходить туда и обратно. И после этого его замечает Марк Нарсес, но не по дороге из комнат Вигхарда, а по пути оттуда, где он спрятал мешки, на этом же этаже.

— И? — нетерпеливо спросил Эадульф, когда она снова замолкла.

— Но где он мог их спрятать? — вмешался Лициний. — Я уже говорил, что поблизости нет никаких потайных комнат, ниш или закутков, где можно было бы оставить сокровища. А комнаты, которые были свободны в ту ночь, Марк Нарсес обыскал уже дважды.

— Да, вы это говорили. И стражники искали везде… — внезапно Фидельма оборвала фразу на полуслове и уставилась на Лициния.

— Марк Нарсес обыскал… что? — Ее голос был как удар хлыста.

Юный стражник не мог понять, что он такого сказал.

— Я просто говорю, что Марк Нарсес выполнил ваше указание и два раза обыскал те комнаты, которые в ту ночь не были заняты.

— Я думала, он обыскал все комнаты.

Лициний озадаченно развел руками.

— Ну не мог же брат Ронан попытаться спрятать украденное в комнатах, где в это время были люди из свиты Вигхарда. Вот мы и подумали…

Фидельма тихо застонала.

— Все комнаты, свободные или нет, нужно было обыскать.

— Но…

— Вот, например, осмотрел ли Марк Нарсес комнату Эадульфа?

Лициний глядел то на нее, то на Эадульфа так, как будто они сошли с ума.

— Конечно нет!

— Моя комната в ту ночь была свободна, — медленно, спокойным голосом произнес Эадульф.

— Идемте! — Фидельма щелкнула пальцами и так резко поднялась, что тессерарий вздрогнул от неожиданности.

Он выглядел ошарашенным.

— Я не понял… Куда?

Фидельма презрительно взглянула на него.

— Комната Эадульфа была свободна, потому что он был в базилике Святой Марии Снежной на полунощной мессе по святому Айдану Линдисфарнскому.

Поиск в кубикуле Эадульфа, по размеру значительно уступавшей богатым покоям Вигхарда, ничего не дал. На самом деле Фидельма и не ожидала найти там пропавшие сокровища. Однако она надеялась увидеть какой-нибудь след, указывающий, что они там побывали, — это помогло бы решить загадку, мучившую ее с самого начала. Но и при самом тщательном осмотре каждого уголка комнаты не нашлось ничего такого, чего в ней не должно было быть. Фурий Лициний скривился.

— Значит, все было, как я говорил — у брата Ронана Рагаллаха был помощник. И когда его схватила стража, помощник просто унес драгоценности.

Фидельму не вполне удовлетворило это объяснение, хотя она начала постепенно понимать логику его рассуждений.

— Я так полагаю, жилье Ронана тоже как следует обыскали?

Лициний энергично закивал головой.

— Марк Нарсес лично осматривал его, но не нашел ни следа драгоценностей Вигхарда.

— Я бы хотела сама осмотреть комнату Ронана.

В глазах Лициния читалось неодобрение.

— Прямо сейчас?

— Почему бы и нет?

Они повернулись к выходу и увидели, что в проеме двери стоит какой-то человек. Он был такого высокого роста, что, казалось, ему придется согнуться, чтобы пройти в дверь. Лицо его было неприятное и смутно знакомое Фидельме. Да, та самая черствость, с первого взгляда неприятно поразившая ее в облике настоятеля Путтока из Стэнгранда. У него было смуглое лицо с жестоким ртом и ледяными голубыми глазами, глубоко сидящими под черными бровями. Нет, настоятель Путток был не из тех мужчин, которые казались ей привлекательными, но она понимала, что, на чей-то другой взгляд он, должно быть, очень красив. Он смотрел на нее с некоторым любопытством, напряженным взглядом, как смотрит на свою жертву кошка, готовясь к прыжку.

— Я слышал, что вы хотите допросить меня, Фидельма из Кильдара, — сказал он негромко и вкрадчиво, но холодно. Казалось, брата Эадульфа он вовсе не замечал. — Сейчас самое подходящее время.

Высокая его фигура уже оказалась в комнате, возвышаясь надо всеми. За ним вошел Эанред, его слуга и секретарь, сдержанный и мягкий человек, которого не сразу разглядишь в толпе из-за скромной манеры держаться и неприметной внешности. Фидельма заметила, что он все время маячит за спиной Путтока, как преданная тень.

Она нахмурилась. Ей не по душе была властность Путтока, считавшего, что он тут главный.

— Я собиралась позвать вас позже, Путток, — начала она, но настоятель прервал ее нетерпеливым движением руки.

— Мы разберемся с этим сейчас, потому что позже я занят. У меня встреча с епископом Геласием.

Он замолчал, вытирая рукою пот со лба.

— А сейчас, — настоятель прошел к кровати Эадульфа и тяжело опустился на нее, глядя на них своими холодными голубыми глазами; Эанред же почтительно стоял у двери, сложив руки под рясой, — что за вопросы вы хотели мне задать?

Фурий Лициний был бесстрастен; Фидельма и Эадульф переглянулись. Сакс был явно позабавлен тем, как настоятель пытается навязать всем свою волю. Но, встретившись взглядом с Фидельмой, Эадульф поспешил придать своему лицу более серьезное выражение. Он понял, что означают ее напряженные губы.

— Говорите! — бесцеремонно потребовал Путток. — Мое время дорого.

— Наше тоже, Путток из Нортумбрии. — Голос Фидельмы был сдержан и холоден; гораздо более резкий ответ, который пришел ей в голову, она оставила при себе.

Смуглый настоятель только слегка улыбнулся. Улыбка сделала его лицо еще более зловещим.

— Сомневаюсь, — ответил он, совсем не замечая ее гнева. — Теперь, когда Вигхард мертв, за все отвечаю я. Ведь очевидно, что мы не можем вернуться в Кентербери без архиепископа, а кто еще из нас, саксов, достоин получить папское благословение?

Фидельма глядела на этого высокого самодовольного человека с нескрываемым изумлением.

— Вас уже назначили на место Вигхарда? — спросила она. — Я уверена, что брат Эадульф сообщил бы мне об этом, если бы знал.

— Но я не слышал… — начал было Эадульф, однако Путток был невозмутим и довольно улыбался.

— Я пока только собираюсь представить Его Святейшеству свою кандидатуру, но ведь выбор очевиден.

Лицо Эадульфа стало серьезным.

— Но епископы и настоятели саксов избрали Вигхарда.

Путток обратил на Эадульфа ледяные голубые глаза, словно хотел испепелить его взглядом.

— И он мертв. Кто еще из тех, кто в Риме, годится на его место? Кто? Назовите этого человека!

Эадульф сглотнул, не в силах что-либо сказать. С той же самонадеянностью настоятель снова обратился к Фидельме:

— Ну, так что за вопросы?

Фидельма подумала, пожала плечами. Что ж, почему бы не спросить прямо сейчас, пусть это и означает пойти на поводу у своевольного настоятеля.

— Я хочу знать, где вы были в то время, когда Вигхард погиб.

Путток уставился на нее. Лицо было неподвижно, и только глаза светились злобой.

— Сестра, на что это вы намекаете? — Его тихий голос превратился в шипение.

Фидельма сжала зубы.

— Намекаю? Я задала достаточно простой вопрос. Я уполномочена двором Его Святейшества задавать этот вопрос каждому из тех, кто жил на том же этаже, что и Вигхард. Это понятно?

Настоятель сморгнул — только это выдало его изумление той прямотой, с какой к нему обращается эта молодая ирландка. Однако он не смутился.

— Сестра, мне кажется, вы забываете о своем положении. Вы как монахиня общины святой Бригиты в Кильдаре…

— Нет, Путток, я не забываю своего положения. Я сейчас говорю не как представитель Кильдарской обители, но как судья суда брегонов Ирландии, уполномоченный епископом Геласием и комендантом Латеранского дворца проводить разыскания о причинах смерти Вигхарда. Я задала вам вопрос, и я жду ответа.

Путток смотрел на нее в упор, раскрыв рот, но не знал, что сказать. Потом он закрыл рот и опять моргнул холодными глазами.

— Даже если это так, — запальчиво сказал он, — это не дает вам права вести себя столь неуважительно! Я обращу на это внимание епископа Геласия.

Когда он встал и повернулся к дверям, Фидельма резко окликнула его:

— Путток из Нортумбрии, вы не ответили на мой вопрос. Мне придется доложить епископу Геласию, что вы отказались отвечать на вопросы и помогать дознанию, которое назначил он как номенклатор Его Святейшества.

Настоятель застыл. В напряженной тишине две воли схватились в безмолвной борьбе.

— Я крепко спал в своей комнате, — наконец ответил Путток, обратя на Фидельму ненавидящий взор.

— В каком часу вы легли спать?

— Рано. Почти сразу после ужина.

— Действительно рано. А почему вы отправились спать в такой ранний час?

Снова повисла тишина, и Фидельма подумала, что сейчас, наверное, Путток не откажет себе в удовольствии продолжить словесный поединок. Однако настоятель немного помедлил и пожал плечами.

— Что у меня было общего с Вигхардом, так это то, что я, как и он, не переношу ни здешнего климата, ни здешней еды. Прошлой ночью я плохо себя чувствовал. Чем скорее я окажусь снова у берегов Нортумбрии, тем лучше.

— Но вы сразу уснули? И когда проснулись?

— Я спал беспокойно. В какой-то момент мне почудился шум, но я слишком устал, чтобы выяснять, что такое. В два часа ночи меня разбудил мой слуга и сообщил мне прискорбную весть, что Вигхард умер, упокой Господи его душу.

Благочестивые слова звучали неискренне.

У Фидельмы создалось впечатление, что эта весть вовсе не стала для Путтока прискорбной. Он был явственно честолюбив и жаждал занять место Вигхарда.

— Вы ничего не видели и не слышали?

— Ничего, — вновь подтвердил Путток. — А сейчас я пойду на встречу с епископом Геласием. Идем, Эанред.

Настоятель решительно направился мимо Эанреда в коридор.

— Стойте!

Настоятель резко повернулся, раскрыв рот в изумлении от того, что она смеет противиться его воле. Ему никогда еще никто так не перечил, тем более женщина, тем более — ирландка!.. Он потерял дар речи. Эадульф прикрыл рот рукой, делая вид, что вытирает пот с лица.

— Я еще не допросила брата Эанреда, — объяснила Фидельма с улыбкой и, не обращая внимание на взбешенного настоятеля, повернулась к тихому и скромному его слуге.

— Он скажет вам то же самое, что и я, — огрызнулся Путток, прежде чем она начала допрос.

— Вот и пусть говорит. — Фидельма была непреклонна. — С вами мы закончили, с вами у меня все, Путток из Нортумбрии. Можете идти или оставаться — как вам угодно.

Путток некоторое время стоял, хватая ртом воздух. Затем повернулся к Эанреду:

— Придешь ко мне, как только закончишь, — рявкнул он, как хозяин на собаку, развернулся и вышел; в коридоре раздались его тяжелые шаги.

Брат Эанред стоял, все так же сложив руки, и с покорным видом глядел на Фидельму. Казалось, все произошедшее его нисколько не взволновало, как будто он вообще не придал этому значения.

— Итак, брат Эанред… — начала Фидельма.

Монах ждал с рассеянной, почти отсутствующей улыбкой. У него были светлые глаза, почти без выражения.

— Где вы были вчера вечером? Расскажите, пожалуйста, что вы делали после ужина.

— Что я делал, сестра? — Он улыбался. — Я лег спать, сестра.

— Сразу после ужина?

— Нет, сестра. После ужина я вышел погулять.

Фидельма приподняла бровь. Ей уже приходило в голову, что смирение монаха объясняется его недалекостью. Он хороший помощник, но нуждается в том, чтобы его постоянно направляли и указывали, что делать.

— Где вы гуляли?

— Я ходил на великую арену, сестра.

Эадульф, долго не произносивший ни слова, спросил:

— Вы имеете в виду Колизей?

Эанред спокойно кивнул.

— Да, это так называется. Место, где убили столько людей. Я хотел сходить туда. — Он довольно улыбнулся. — Прошлой ночью туда было шествие с факелами.

Это было то самое шествие, где Фидельма и Эадульф побывали, прежде чем пойти на мессу по святому Айдану Линдисфарнскому.

— Когда вы вернулись сюда?

Эанред на мгновение нахмурился, но тут же на его лице снова появилась растерянная улыбка.

— Точно не помню. Тогда здесь было уже много народу, и в комнатах толпились солдаты.

— Вы хотите сказать, что вернулись, когда Вигхард уже был мертв? Но это значит — уже после полуночи. Вас кто-нибудь видел, когда вы вернулись?

— Наверное, солдаты. А, и еще брат Себби. Он был в коридоре, и он попросил меня разбудить настоятеля Путтока и сказать ему, что Вигхард мертв. Я так и сделал.

— Получается, вы провели в Колизее много часов, если вернулись так поздно? — вмешался Эадульф.

— Я не все это время был там.

— Куда вы еще ходили?

— Меня пригласили выпить вина на одну прекрасную виллу недалеко отсюда.

Эадульф и Фидельма раздраженно переглянулись.

— А кто пригласил вас на эту виллу, Эанред?

— Греческий врач, которого я часто видел здесь.

Фидельма удивленно подняла брови.

— Корнелий? Вы говорите о Корнелии Александрийском?

Эанред радостно улыбнулся и закивал.

— Да, его так зовут, сестра. Корнелий, да. Корнелий пригласил меня посетить его виллу здесь неподалеку, чтобы посмотреть старинные произведения искусства из его собрания и выпить с ним. Мне нравится слушать его рассказы о дальних странах, хотя у меня с латынью не очень хорошо, я же не ученый, понимаете.

— Значит, вы провели вечер с Корнелием, и он это подтвердит?

— Да, я был с ним, — нахмурился Эанред, видимо, не вполне понимая, к чему ведет Эадульф.

— Ясно. А когда вы вернулись и узнали о том, что случилось, вы сказали, что брат Себби велел вам разбудить настоятеля Путтока. Вы сделали это?

— Да.

— Настоятель Путток спал в своей комнате?

— Да, он крепко спал в своей комнате.

— И что было дальше?

— Настоятель был очень взволнован, надел ризу и пошел в покои Вигхарда, где было много людей.

— А вы что сделали?

— Я пошел в свою комнату, рядом с комнатой настоятеля, и уснул, потому что очень устал и выпил слишком много вина у врача-грека.

— И вам не было интересно, отчего умер Вигхард?

Брат Эанред равнодушно пожал плечами.

— Все мы умрем рано или поздно.

— Но Вигхарда убили.

Лицо монаха ничего не выражало.

— Брат Себби велел мне передать настоятелю, что Вигхард мертв. И все.

— Вы не знали, что его убили?

— Теперь знаю, сестра. Потому что вы так сказали. Мне уже можно идти? Настоятель хотел, чтобы я пришел к нему.

Фидельма посмотрела на него долгим тяжелым взглядом, потом тихо вздохнула.

— Хорошо. Можете идти.

Монах поклонился и вышел.

Фидельма повернулась к Эадульфу и Лицинию. Эадульф улыбался, качая головой.

— Да, ну что ж… Действительно, очень простой человек. Однако потому меня и удивляет, что Корнелий хотел провести с ним вечер, не говоря уже о том, что беседовал с ним об искусстве.

— Похоже, что беседа была односторонней, — согласилась Фидельма. — Есть множество людей, которые любят поговорить и не придают особого значения тому, диалог это или монолог. Вероятно, наш друг Корнелий из таких. Ему просто был нужен слушатель, а не собеседник.

— Вот уж кто не внушает благочестивых мыслей, так это настоятель Путток, — заметил Лициний.

— О да. Наглый, честолюбивый… — Фидельма вдруг остановилась. — Какова мера его честолюбия, хотела бы я знать?

Эадульф вдруг нахмурился и недоверчиво посмотрел на нее.

— Постой, Фидельма. Не надо забывать про Ронана Рагаллаха. Ты ведь не хочешь сказать, что подозреваешь настоятеля в убийстве Вигхарда?

Фидельма на миг улыбнулась.

— Эадульф, я не забыла о Ронане. Просто для меня этот вопрос еще не решен. Осталось кое-что неясное.

Фурию Лицинию, который все это время стоял, не произнося ни слова, явно надоело ждать, судя по выражению его юного аристократического лица.

— Вы все еще собираетесь пойти обыскать жилище брата Ронана? — спросил он.

— Да, Лициний, скоро. Я сначала хочу осмотреть все помещения на этом этаже. Ведь то, что мы не нашли ничего здесь, не означает, что не нужно искать в остальных комнатах.

— Но они все были заняты в час убийства. — Лицинию было явно не по себе.

— Нет, — ответила Фидельма. — Например, мы только что узнали от Эанреда, что его комната была свободна — он вернулся сюда уже после убийства.

— И ты намерена обыскать все комнаты? — иронически поинтересовался Эадульф. — Покои Путтока, например?

Тессерарий сделал несчастное лицо:

— Покои настоятеля там, в конце коридора, но кто может заподозрить настоятеля…

Фидельма гневно фыркнула.

— Если мне поручено заниматься этим, мне нужны все возможные сведения, — раздраженно ответила она стражнику. — Сначала мне говорят, что обыск проведен. Потом выясняется, что в покоях Вигхарда никто не искал. Теперь мне говорят, что искали не во всех комнатах на этаже. А только в тех, о которых вы думали, что они были не заняты!

От ее внезапного гнева молодой тессерарий слегка побледнел.

— Простите меня, но это была обязанность декуриона… — Тут он заметил, что пытается все свалить на другого, и удрученно замолк. — Я просто думал…

— Давайте думать буду я, — перебила Фидельма. — А вы просто скажете мне правду — все, как есть и в точности, не более и не менее.

Фурий Лициний неуверенно пожал плечами.

— Но обыскивать покои настоятеля Путтока точно нельзя. Он… в конце концов, он настоятель…

Фидельма презрительно фыркнула в ответ на этот довод, и тессерарию пришлось искать другое объяснение:

— Но он был у себя во время убийства. Убийца не мог бы ничего спрятать там, не потревожив настоятеля…

Фидельма повернулась к Эадульфу.

— Проверь, ушли ли уже Путток и Эанред на встречу с епископом Геласием. Если ушли, мы сейчас пойдем осматривать их покои.

Лициний выглядел возмущенным.

— Но…

— У нас есть на это полномочия, тессерарий, — оборвала его Фидельма. — Мне стоит напомнить вам об этом?

Эадульф вышел, прошел по коридору и вскоре вернулся.

— Они ушли, — доложил он.

Фидельма отправилась в комнаты настоятеля и его слуги. Осмотр покоев Путтока не занял много времени. Ясно стало одно: Путток любил побаловать себя, поскольку его комната не отличалась той простотой и скромностью, какую Фидельма ожидала от человека, вступившего на путь смирения и благочестия. Видно было, что Путток накупил домой на память немало драгоценных вещиц. Однако ничего не указывало на то, что в этой комнате спрятано что-то, похожее на сокровища из Вигхардова сундука.

Здесь было такое же окно, как и в комнате Эадульфа, выходившее во внутренний двор. Под окном шел узкий карниз, тянувшийся по всей длине здания. Так как он был всего несколько дюймов в ширину, Фидельма поняла, что спрятать что-либо вне комнаты тоже невозможно.

— Комната Эанреда — следующая? — раздраженно спросила она, выйдя в коридор.

Лициний спокойно кивнул. Ему не хотелось еще раз вызвать гнев этой женщины, сказав что-нибудь не то. Никогда прежде он не встречал женщин, что командовали мужчинами и повышали на них голос, как эта ирландка.

Фидельма зашла в комнату монаха-слуги. Это была бедная и простая каморка. Там не было почти ничего ценного, если не считать мешка-саккулюса, в котором Эанред держал свои скудные пожитки — запасную пару сандалий, нижнее белье и принадлежности для бритья.

Фидельма стояла, сложив ладони, и разглядывала каморку. Потом подошла к окну и выглянула. Комната эта находилась под прямым углом к другому крылу и тоже выходила в квадратный внутренний двор, однако туда нельзя было попасть из палат гостей. От ее наметанного глаза не укрылось, что штукатурка и черепица этого здания были новее, а значит, он построен позже. Наверное, этим объяснялось то, что здания не были соединены между собой. Однако она заметила, на втором здании под окнами шел такой же карниз, только архитектор не пожалел материала и сделал его пошире. Тот имел целый фут в ширину, а поскольку окно этой комнаты было совсем близко к углу между корпусами, перешагнуть на карниз соседнего здания не составляло труда.

— Вот видишь, — сказал Эадульф за ее спиной. — По-моему, Фурий Лициний прав. Мы взяли ложный след.

Она обернулась.

— Комната Эанреда довольно аскетична, правда?

— Да, кажется, Эанред не любит излишеств, — согласился Эадульф. Он повернулся и вслед за Лицинием вышел в коридор. Фидельма осталась одна. Постояла немного, подумала, потом пожала плечами. Может быть, Эадульф прав. Может быть, у нее просто разыгралось воображение. Но она не могла избавиться от ощущения, что упускает что-то важное.

— Нам еще нужно обыскать покои Инэ и Себби, — сказала она.

Она вышла в коридор, и вдруг, когда она закрывала дверь, ее взгляд упал на дверной косяк. На высоте около трех футов от пола деревянный косяк был расщеплен, и на нем висел крошечный кусочек ткани, зацепившийся за торчащую щепку.

Она наклонилась и протянула руку, чтобы снять его.

Эадульф смотрел на нее, хмурясь.

— Что это?

Она покачала головой.

— Точно не знаю. По-моему, лоскут мешковины.

Она взяла лоскуток двумя пальцами и выпрямилась, чтобы рассмотреть его на просвет.

— Да, лоскут мешковины.

Эадульф кивнул, разглядывая его.

— Что это значит? — спросил Фурий Лициний, наблюдавший за ними.

— Я пока не знаю, — ответила Фидельма. — Может быть, в комнату Эанреда что-то вносили, мешок зацепился за щепку на косяке и порвался.

Эадульф глядел на нее, пытаясь угадать ее мысли.

— Ты хочешь сказать, что в комнату Эанреда вносили сокровища?

Эадульф имел редкую способность делать выводы из рассуждений Фидельмы быстрее, чем она сама.

— Я говорю, что не знаю, — мягко ответила она, пожимая плечами. — Плох тот судья, что судит прежде, чем собраны все сведения.

— Но так быть могло, — не уступал Лициний, которому тоже хотелось внести свой вклад. Он чувствовал, что должен попытаться восстановить честь своих товарищей — Эанред, по его же собственным словам, вернулся тогда, когда тело Вигхарда уже нашли, а значит, уже после того, как арестовали Ронана Рагаллаха. Может быть, Ронан упрятал награбленное в комнате у Эанреда, пока того не было.

Фидельма усмехнулась.

— Да? Ронан Рагаллах спрятал два мешка с золотом и серебром в комнате Эанреда. Потом вышел, и его поймали стражники. Что же сталось с мешками?

Лициний поджал губы.

— Я уже говорил о возможном помощнике… — пробормотал он.

— Да, говорили. Мы обсудим это позже. Сейчас давайте осмотрим комнату брата Себби, — предложила Фидельма.

— А мешковина? — спросил Эадульф, глядя, как она прячет лоскуток в свою большую сумку-марсупий.

— Мудрый судья собирает доказательства по одному, — улыбнулась она. — А когда все лоскутки собраны, мудрый судья их рассмотрит и, как ремесленник складывает мозаику, попытается расположить их так, чтобы, вставляя нужные кусочки в нужное место, получить целую картину. Плох тот судья, который хватает один кусочек и пытается только по нему судить о целом. Как знать? Может быть, этот кусок вообще не от той картины, которая ему нужна.

Она посмотрела на него снизу вверх с озорной улыбкой и вышла в коридор.

В комнатах брата Себби и брата Инэ не обнаружилось ничего сверх того, что там должно было быть. После этого Фидельма предложила сделать то, что они и собирались сделать изначально — пойти и обыскать жилище Ронана Рагаллаха.

Эадульф переглянулся с тессерарием, явно разочарованным, пожал плечами и последовал за ней. Ему дело представлялось совершенно ясным, и он не понимал, зачем все эти утомительные обыски. Очевидно, что Ронан Рагаллах убил Вигхарда ради сокровищ, и ему удалось спрятать их, прежде чем его поймали. Теперь, когда он сбежал, он наверняка забрал и добычу и, если только у него есть голова на плечах, удалился от города на самое далекое расстояние, какое возможно.

Уже почти спустившись по лестнице в главный двор, перед палатами гостей у фонтана они заметили высокую фигуру настоятеля Путтока. Но не это привлекло внимание Фидельмы и заставило ее внезапно замереть в дверях, от чего Эадульфу и Лицинию, что шли следом за ней, тоже пришлось резко остановиться. Рядом с настоятелем она увидела дрожащую сестру Эафу, которая что-то говорила ему со слезами в голосе. На расстоянии казалось, что настоятель своею насмешливой улыбкой и жестами пытается успокоить и утешить ее. Вдруг Эафа резко отвернулась и убежала в сторону одного из выходов во внутренний двор. Вошедших она так и не заметила.

Путток некоторое время стоял, глядя ей вслед со странным выражением лица. Потом повернул голову и увидел Фидельму и за ней Эадульфа и Лициния. Не поздоровавшись, он отвернулся и быстро зашагал по направлению к двери дальнего корпуса.

— Кажется, наш заносчивый настоятель чем-то расстроил бедную сестру Эафу, — задумчиво сказала Фидельма. — Интересно, что случилось.

— Это уже не в первый раз, — мрачно заметил Эадульф.

Фидельма обернулась к нему с изумлением.

— Что ты имеешь в виду?

— Вчера утром, возвращаясь из трапезной к себе, я слышал громкие голоса из покоев Путтока. Я пошел в свою комнату и, уже закрывая за собой дверь, услышал, что дверь Путтока со стуком распахнулась. Любопытство разобрало меня, и я приоткрыл дверь, чтобы подглядеть, что произошло. В коридор выбежала сестра Эафа, растрепанная, со съехавшим набок головным убором и с таким лицом, словно только что видела самого Люцифера. Она убежала по коридору к лестнице и исчезла внизу.

— Ты спросил Путтока, что случилось?

Эадульф поджал губы, и на его щеках проступил румянец.

— Я сам догадался. Я давно уже слышу намеки на то, что Путток славится своими похождениями… Пусть Римский устав советует настоятелям и епископам соблюдать целомудрие, но, боюсь, в этом Путтоку ближе легкий закон Колумбы, не требующий сего.

Глаза Фидельмы сузились.

— Да, едва ли подходящая репутация для того, кто намеревается пойти по стопам Августина Кентерберийского… Ты хочешь сказать, что Путток известен своими попытками добиться внимания женщин против их воли?

Лицо Эадульфа было достаточно красноречиво, но он все же осторожно сказал:

— Так я слышал.

— Неужели в саксонских королевствах законы никак не защищают женщин от насилия? — с ужасом спросила Фидельма.

— Бедных — нет, — ответил Эадульф.

— Наш закон не только защищает честь любой женщины, но и даже если женщина была пьяна и ее силой принудили к соитию, это тем не менее считается серьезным оскорблением. Наш закон защищает всех женщин. Если мужчина осмеливается поцеловать женщину или просто прикоснуться к ней против ее воли, по закону с него взыщут штраф в двести сорок серебряных скрепалов.

Эадульф знал, что скрепал — это основная монета в Ирландии.

— Наверное, я зря рассказываю, ведь это всего лишь сплетни, — сказал он. Ему стало не по себе от гнева Фидельмы. — Я слышал об этом только от Себби.

— А я бы не стала доверять брату Себби с его честолюбием, — предостерегла Фидельма. Казалось, она хотела было что-то добавить, но передумала. — Пойдемте, Фурий Лициний, отведите нас в жилище Ронана Рагаллаха.

— Это постоялый двор у одной из арок Аква Клавдия, — сказал Лициний, которого явно заинтриговал происшедший разговор.

— Где это? — нахмурилась Фидельма.

— Недалеко отсюда, сестра, — ответил Лициний. — Вы наверняка видели акведук. Это величественное сооружение, оно было заложено еще более шести веков назад печально известным императором Калигулой. По нему в город поступает вода из источника возле Сублаквеи, в паре часов хода отсюда.

Фидельма действительно видела акведук и успела поразиться его устройству. В Ирландии не было ничего похожего — в то время королевства Ирландии изобиловали пресной водой, и не было нужды изменять направление течения рек или перемещать источники, чтобы оросить засушливые почвы, подобные тем, какие встречаются здесь, в Риме.

— Он снимает комнату в доме дьякона Биэды, — продолжал Лициний. — Должен предупредить вас, сестра, что это очень дешевый и на редкость убогий постоялый двор. Им управляют люди далекие от Церкви, и там никто не побеспокоится о том, чтобы уважать чувства женщины-монахини, если вы понимаете, о чем я.

Фидельма посмотрела на юношу без улыбки.

— Я думаю, что мы поняли, о чем вы, Фурий Лициний, — серьезно ответила она. — Но если Биэда — дьякон Церкви, тогда я не понимаю, как это место может быть таким, как вы описываете.

Лициний пожал плечами.

— В Риме нетрудно купить покровительство и должность, сан дьякона в том числе.

— Тогда я всеми силами постараюсь не принимать близко к сердцу все то непристойное, что увижу там. А теперь, думаю, пора идти, потому что мне вовсе не хочется пропустить ужин, который, — она подняла взгляд на небо, — уже не за горами.

Фурий Лициний вел их через множество двориков и садов Латеранского дворца, пока наконец они не вышли в боковые ворота дворцовой стены и не увидели склоны холма Целия. Размеры дворцовых территорий впечатлили даже Фидельму. Лициний не без гордости демонстрировал свои знания.

— Это Санкта Санкторум, Святая Святых, — указал он на купол, возвышающийся вдалеке. Заметив, что Фидельма нахмурилась, он решил, что стоит рассказать подробнее. — Санкторум — это личная часовня Его Святейшества, в которой сейчас хранится Scala Sancta — та самая лестница, по которой Иисус Христос спускался из дворца Пилата, после того как Его приговорили к смерти.

Фидельма недоверчиво подняла бровь.

— Но ведь этот дворец находился в Иерусалиме, — заметила она.

Лициний не удержался от самодовольной усмешки, поняв, что знает кое-что, чего не знает она.

— Преподобная Елена, мать великого Константина, привезла из Иерусалима эту лестницу — двадцать восемь ступенек тирийского мрамора — на которую даже сам Епископ Римский может всходить лишь коленопреклоненным. Лестницу она нашла тогда же, когда и подлинный крест, погребенный в холме Голгофы, тот самый крест, на котором страдал Спаситель.

Фидельма слышала эту историю о том, как три сотни лет назад уже в преклонные годы мать императора Константина нашла тот самый крест. Она не понимала, как же удалось столь точно установить подлинность этого деревянного креста, но тут же упрекнула себя за то, что задается таким вопросом.

— Я слышала, что благочестивая Елена прислала из Святой Земли целый корабль реликвий, вплоть до щепок от Ковчега Завета… — язвительно заметила она.

Лициний был серьезен.

— Позвольте, сестра, я вам покажу нашу гордость, реликвии, которые хранятся у нас в Латеранском дворце.

Он уже готов был забыть о том, за чем они шли, и повернуть назад. Фидельма удержала его, положив руку на его плечо:

— Может быть, позже, Фурий Лициний? Всему свое время. Сейчас нам нужно осмотреть жилье Ронана Рагаллаха.

Лициний залился краской, осознав, что увлекся. Он тут же показал пальцем в сторону акведука, возвышавшегося перед ними на другой стороне площади, примыкавшей с востока к территории дворца.

— Вон тот дом — это постоялый двор Биэды.

Место, где жил Ронан, в самом деле было маленьким полуразвалившимся домишком. Внушительные каменные своды акведука высились над ним, и даже Фидельма поразилась их грандиозным размерам.

Постоялый двор Биэды стоял в тени акведука, почти прямо под одной из арок.

У входа стоял на посту одинокий стражник из числа custodes.

— Здесь оставили стражу на случай, если Ронан Рагаллах попытается вернуться, — объяснил молодой тессерарий, входя внутрь этого убогого строения.

Фидельма презрительно хмыкнула.

— Очень сомневаюсь, что Ронан Рагаллах настолько глуп. Ведь он знает, что это первое место, где его станут искать.

Лициний сжал зубы. Он не мог привыкнуть к тому, что женщина судит его действия и отдает ему приказания. Он слышал, что положение женщин в Ирландии, Британии и Галлии было совсем другим, чем здесь, в Риме. Здесь они знают свое место и большую часть времени сидят дома. Это просто неприлично — чтобы женщина, да еще и иностранка, буквально помыкала им! Но он вспомнил, что военный комендант, супериста Марин, отдал четкое распоряжение. И теперь он, Лициний, должен служить и во всем повиноваться этой женщине и еще этому кроткому, почти застенчивому саксонскому монаху.

Когда они ступили на крыльцо укрытого тенью дома, навстречу им из двери нижнего этажа вышла невысокая женщина средних лет. Увидев облачение тессерария, она разразилась настоящей бурей ругательств на странном рокочущем наречии римских улиц. Фидельма не могла разобрать почти ни слова, но было ясно, что слова, которые она кричала в лицо тессерарию, были не лестные. Она уловила конец фразы, в которой женщина послала Лициния ad malam crucem![6]

— Чем недовольна эта женщина? — осведомилась она.

Лициний не успел ответить, потому что женщина вдруг выскочила вперед и обратилась к Фидельме, стараясь говорить медленнее, чтобы та ее поняла.

— Кто будет платить за пустую комнату? Монах-чужестранец не вернется и не заплатит мне того, что задолжал. То есть уже месяц с тех пор, как он платил последний раз! И вот теперь в городе полно паломников, а я сижу с этой пустой комнатой и не могу никому ее сдать, потому что так приказал этот catalus vulpinus![7]

Фидельма усмехнулась.

— Успокойтесь. Я уверена, что ваши убытки будут возмещены, ведь, если Ронан не вернется, когда мы закончим, вы сможете продать его имущество, разве нет?

Женщина, похоже, не уловила язвительного тона Фидельмы.

— Этого-то? — презрительно усмехнулась она. — Никогда еще у меня здесь не было ирландского паломника, у которого было бы что-то, кроме тряпья, да и то он надевал с утра! Нет у него денег. И вещей у него в комнате не осталось, которые можно было бы продать заместо платы. Этак я по миру пойду!

— Стало быть, вы уже проверили, что у него нет ценных вещей? — сухо спросила Фидельма.

— Конечно… — начала женщина и вдруг осеклась и замолчала.

Фурий Лициний гневно нахмурился.

— Вам было приказано не входить в комнату, пока вам не разрешат, — угрожающе произнес он.

Хозяйка воинственно приподняла подбородок.

— Вам-то легко приказывать! Бьюсь об заклад, что у вас еды всегда хватает.

— Вы выносили что-нибудь из комнаты Ронана Рагаллаха? — резко спросила Фидельма. — Отвечайте правду, не то пожалеете.

Женщина перевела на нее испуганный взгляд.

— Нет, я ничего не трогала…

Ее голос замер под пристальным, проницательным взглядом Фидельмы, и она опустила глаза.

— Жить-то надо, сестра. Времена нынче тяжелые. Надо как-то жить…

— Брат Эадульф, сходи с этой женщиной и найди все, что она унесла из комнаты Ронана. Женщина, если ты обманешь нас, то мы все равно это узнаем, а за ложь наказание неизбежно, и не только в этом мире.

Хозяйка понурила голову.

Эадульф посмотрел на Фидельму, сдерживая улыбку; он знал, что ее резкость часто была напускной. Он коротко кивнул и повернулся к женщине.

— Пойдемте, — сказал он сурово. — Покажите мне все, что вы взяли, все до последнего.

Фидельма жестом велела Фурию Лицинию следовать за ней, и они продолжили подниматься по лестнице.

— Проклятые крестьяне! — бормотал он. — Они не постесняются обчистить тебя, даже когда ты будешь лежать в постели и умирать. Терпеть их не могу.

Фидельма предпочла не отвечать и молча проследовала за ним на второй этаж в маленькую комнатушку, темную и мрачную. В ней пахло кухней и въевшимся потом.

— Интересно, сколько они просят за эту дыру, — задумчиво сказал Лициний, распахивая дверь и приглашая Фидельму зайти внутрь. — Их много, таких грабителей, которые сколачивают огромные состояния, сдавая пилигримам комнатушки за непомерные деньги.

— Вы уже говорили мне, что этот постоялый двор не под управлением Церкви, — сказала Фидельма. — Но ведь Церковь наверняка может как-то контролировать цены в городе?

Лициний кисло улыбнулся.

— Видите ли, Биэда — это жирный маленький торгаш. Он сдает несколько домов, и для каждого нанимает quae res domestic dispensat…

— Кого? — спросила Фидельма.

— Того, кто будет вместо него управлять домом, как вот эта женщина внизу. Вероятно, добрый Биэда удерживает с нее и стоимость пустующей комнаты.

— Конечно, нехорошо было с ее стороны присваивать вещи отсюда, но если ее доход зависит от того, занята ли эта комната, то я бы не хотела, чтобы она терпела убыток из-за нас.

Фурий Лициний пренебрежительно фыркнул.

— Такие, как она, никогда не пропадут. Что вы хотели бы увидеть?

Фидельма вгляделась в темноту каморки. Хотя ставни были открыты, сквозь крошечное окошко проникало слишком мало света, потому что небо в окне заслонял огромный акведук.

— Прежде всего я бы хотела вообще хоть что-то увидеть, — пожаловалась она. — Здесь есть свечка?

Лициний ощупью нашел огарок свечи у изголовья кровати и зажег его.

В комнате почти ничего не было, кроме грубой деревянной кровати с подушкой и грязным, пропахшим потом одеялом и маленького столика со стулом. На крюке, вбитом в стену, висел большой мешок-саккулюс. Фидельма сняла его и вытряхнула содержимое на кровать. Там не оказалось ничего, кроме запасной одежды и сандалий. Принадлежности для бритья лежали на столике у кровати.

— Скромную жизнь он вел, однако, — усмехнулся Лициний, с удовольствием глядя на разочарованное лицо Фидельмы.

Она не ответила, запихнула вещи обратно в мешок и повесила его на крючок, потом стала тщательно осматривать комнату. Казалось, тут давным-давно никто не живет. Она подошла к кровати и принялась осторожно и тщательно снимать с нее одеяло и простыни. Но поиски ничем не вознаградили ее за труды.

Лициний стоял, опершись на дверь, и смотрел на нее с интересом.

— Я вам говорил, что ничего не найдете, — торжествовал он после унижения в покоях Вигхарда.

— Я так и поняла.

Она нагнулась и оглядела пол. Ничего, кроме пыли. Внезапно она остановилась: по полу сновали туда-сюда какие-то черные жуки. Что это? Здоровенные, отвратительные твари…

— Скарабеусы, — кратко пояснил Лициний, увидев причину ее испуга. — Тараканы. Эти старые дома кишат ими.

Фидельма вскочила на ноги в омерзении, но вдруг увидела, что из-под кровати что-то торчит. Она наклонилась, стараясь не замечать бегающих по полу тараканов. Это был обрывок папируса — совсем непохожий на пергамент, — грязный, затоптанный, почти неразличимый на фоне пола.

Она взяла огарок свечи и внимательно рассмотрела находку.

Клочок был не больше нескольких дюймов, явно оторванный от большего листа. На нем виднелись какие-то странные письмена, которых она не могла разобрать. Это были не греческие и не латинские буквы, не было это и знаками Огама, старинного алфавита ее родины.

С натянутой улыбкой она вручила его помертвевшему Лицинию.

— Вы понимаете что-нибудь в этих знаках? Можно понять, что это такое?

Фурий Лициний внимательно рассмотрел обрывок папируса и покачал головой.

— Я никогда не видел таких букв, — медленно произнес он. Но, не желая вновь потерять лица перед этой женщиной, добавил: — А разве это имеет какое-то значение?

— Кто знает? — Фидельма пожала плечами и убрала клочок папируса в свой марсупий. — Посмотрим. Но вы были правы, Фурий Лициний: в этой комнате действительно ничего нет, что бы могло нам быть полезно прямо сейчас.

На лестнице послышались шаги. Улыбающийся Эадульф принес множество предметов.

— Найти все получилось, увы, не сразу. По крайней мере, я думаю, что это все. Мы пришли очень вовремя, эта добрая женщина еще не успела ничего продать, — усмехнулся он.

Он по одному выложил предметы на кровать: ниточка четок; распятие червонного ирландского золота, не очень искусно сделанное, но все же ценное; кошелек-crumena, совершенно пустой; несколько реликвий, вероятно, купленных в катакомбах, и два маленьких Евангелия, — от Матфея и от Луки.

— Хороша плата за месяц, а? — ехидно усмехнулся Фурий Лициний. — На это можно жить в такой дыре месяца три, если не больше. Если не считать тех денег, что были в крумене.

Фидельма внимательно рассматривала оба Евангелия, перелистывая страницу за страницей, словно что-то ища. Они были на греческом, но не очень хорошо сшиты. Между страницами ничего не было. Закончив свой осмотр, она со вздохом отложила их.

— Ничего не нашли?

Фидельма покачала головой, решив, что он спрашивает про Евангелия.

— А тайники?

Она поняла, что он имеет в виду поиски в самой комнате.

Фурий Лициний снисходительно улыбнулся.

— Декурион Марк Нарсес уже обыскал все возможные места, где можно было что-нибудь спрятать.

— И все же… — Эадульф улыбнулся в ответ и принялся медленно и внимательно осматривать стены, аккуратно постукивая по ним костяшками пальцев и прислушиваясь к звуку. Они ждали, пока он прослушивал все стены, и наконец повернулся к ним с растерянной улыбкой.

— Декурион Марк Нарсес был прав, — он ухмыльнулся Лицинию. — Здесь нет места, где Ронан Рагаллах мог спрятать сокровища из Вигхардова сундука.

Фидельма собрала принесенные Эадульфом вещи, сняла со стены саккулюс и положила их туда.

— Мы возьмем это с собой в целях сохранности, Фурий Лициний. Можете сказать женщине, что, как только разбирательство будет закончено, мы вернем ей эти вещи в счет неуплаты. Только дьякон Биэда должен будет лично явиться за ними и сообщить, сколько стоит его комната.

Молодой тессерарий одобрительно улыбнулся.

— Будет сделано, как вы сказали, сестра.

— Хорошо. Я надеялась до ужина успеть поговорить с братом Себби и потом, если получится, еще и с настоятельницей Вульфрун и Эафой. Но боюсь, уже поздно.

— А не имеет ли смысл сейчас узнать побольше о Ронане Рагаллахе? — спросил Эадульф. — Мы сосредоточились на приближенных к Вигхарду людях, а между тем почти ничего не знаем о самом подозреваемом.

— Но поскольку Ронан Рагаллах бежал из своего заключения, узнать о нем что-либо теперь непросто, — сухо ответила Фидельма.

— Нет, я не имел в виду допрашивать Ронана. Я подумал, что, может быть, пришла пора посмотреть место, где он работал, и расспросить его товарищей.

Фидельма поняла, что Эадульф прав: она упустила это из виду.

— Он служил в Munera Peregrinitatis — Палате Чужеземцев, — вставил Лициний.

Фидельма внутренне укоряла себя за то, что не догадалась сходить на место работы Ронана раньше.

— Тогда, — сказала она ровным тоном, — теперь нам нужно любой ценой осмотреть Палату Чужеземцев.

— Ну, по крайней мере, одно мы поняли, — заметил брат Эадульф, когда Себби вышел.

Фидельма подняла веселый взгляд на своего товарища.

— Что же? — спросила она серьезно.

— Брат Себби не любит настоятеля Путтока. Он как будто намеренно бросает тень подозрения и на Путтока, и на его слугу Эанреда.

Фидельма склонила голову, молча соглашаясь, — это было очевидно.

— Чересчур намеренно? — задумалась она. — Может быть, нам все же стоит быть осторожнее в толковании слов брата Себби… Он явно ничуть не менее честолюбив, чем его настоятель. Он уверен, что если Путтока устранить, то он сам станет настоятелем Стэнгранда. Вопрос в том, насколько его честолюбие влияет на его отношения с людьми?

Эадульф лишь кивнул.

— Да, но, может быть, нам не помешает еще раз поговорить с братом Эанредом.

Фидельма лукаво улыбнулась.

— А ты не забыл про брата Ронана? У тебя ведь нет сомнений в том, что он виновен?

Сакс заерзал и заморгал. В самом деле, то новое, что он услышал от брата Себби, заставило его забыть, ради чего они беседовали с этим монахом.

— Конечно, я не сомневаюсь, — запальчиво ответил он. — Вещи говорят сами за себя. Но все-таки странно…

Он замолчал.

— Странно? — переспросила Фидельма.

Эадульф тихо вздохнул. Он хотел было продолжить, но в это время неожиданно появился Фурий Лициний с подносом, на котором стоял кувшин вина, хлеб, кусочки холодного мяса и фрукты. Весело улыбаясь, он опустил поднос на стол.

— Вот все, что я смог найти, — объявил он, когда они голодными глазами уставились на то, что было на подносе. — Я уже ел, так что это все для вас. Ах да, и еще на пути сюда я случайно встретил того самого человека, которого вы искали… начальника того отдела Палаты Чужеземцев, где служил Ронан Рагаллах.

Фидельма грустно взглянула на Эадульфа.

— Поедим после того, как встретимся с этим братом, — твердо сказала она.

Эадульф поморщился, но ничего не сказал.

Лициний пошел к двери и ввел в комнату стройного молодого человека. На вид он был еще совсем юн, у него была бледная оливковая кожа, пухлые яркие губы и большие темные глаза, которые он то и дело близоруко прищуривал. Голова его была полностью выбрита.

— Субпретор Палаты Чужеземцев, — объявил Лициний.

В первый момент Фидельма была в некотором замешательстве. Она ожидала увидеть в такой должности человека более солидных лет. Этому же юноше было не больше двадцати.

Молодой человек сделал шаг вперед и остановился, переводя близорукий взгляд с Эадульфа на Фидельму и обратно.

— Как ваше имя? — спросила Фидельма.

— Меня зовут Осимо Ландо, — ответил юноша со странным шепелявым акцентом.

— Вы не римлянин? — спросила Фидельма.

— Я грек, родился в Александрии, — ответил Осимо Ландо. — Но вырос я в Сиракузах.

— Садитесь, брат Осимо, — попросила Фидельма. — Скажите, тессерарий уже сообщил вам, зачем мы позвали вас сюда?

Брат Осимо медленно подошел и сел за стол, неожиданно изящным движением поправив край одеяния.

— Да.

— Нам сказали, что брат Ронан Рагаллах работает в вашем подчинении.

Субпретор кивнул.

— Не могли бы вы рассказать мне, чем занимается Палата Чужеземцев? — попросила Фидельма.

Брат Осимо чуть сузил глаза и затем пожал плечами; его движения были на удивление осторожны и плавны.

— Мы суть средство, посредством коего Его Святейшество может общаться с миссиями нашей Церкви во всем мире.

— И брат Ронан Рагаллах работает под вашим началом?

— Верно. Я — субпретор, ответственный за все, что касается нашей миссии в Африке. Кроме меня этим занимается только брат Ронан.

— Как давно он работает в Палате?

— Насколько я знаю, сестра, он приехал в Рим паломником год назад. И, будучи одарен к языкам, решил остаться, и вот уже чуть больше девяти месяцев работает у меня в подчинении.

— Скажите, брат, что он за человек?

Брат Осимо задумался, кусая губу и глядя в пространство. На бледных щеках его появился легкий румянец, и казалось, что он смутился.

— Очень спокойный, не склонный к раздражению или вспышкам гнева. Я бы сказал, тихий. Старательный в работе. С ним никогда не было никаких забот.

— У него есть твердые убеждения? — прервал Эадульф.

Осимо посмотрел на него с недоумением.

— Твердые убеждения? В каких вопросах?

— Он ирландец. Мы слышали, что он носит ирландскую тонзуру, а не римскую corona spinea. Это значит, что он отказался от римского устава и следует уставу Колума Килле.

Брат Осимо с горячностью замотал головой.

— Брат Ронан просто следует традиции. Как и многие из ирландцев или бриттов, он носил свою тонзуру, потому что таков его обычай. Для нас это не имело никакого значения. Важно то, что у человека в душе, а не то, что у него на голове.

Фидельма опустила лицо и прикрыла рот рукой, чтобы спрятать улыбку, увидев, как Эадульф залился краской стыда.

— А что у Ронана в душе? — спросил он, не сумев скрыть свою досаду на то, что его при всех упрекнули в предвзятости.

Брат Осимо поджал губы.

— Я уже сказал вам, брат, он человек спокойного и приятного нрава.

— Вы никогда не слышали, чтобы он говорил что-нибудь дурное о Риме?

— Если бы ему не нравился Рим, зачем он стал бы здесь жить?

— Вы никогда не слышали от него ничего дурного о Кентербери? Например, как он воспринял решение синода в Витби, когда саксонские королевства выбрали устав Рима и отказались от ирландской традиции обители Колума Килле?

Осимо улыбнулся, давая понять, что вопрос кажется ему глупым.

— Он не высказывал мнения по этому поводу. Его больше заботили дела в Африке, а не на дальнем западе. Он замечательно владеет греческим и арамейским, поэтому его делом было сообщение с нашей миссией в Северной Африке. Сейчас это особенно трудно, потому что арабы, те, что фанатично верят в пророчества Магомета, как раз шныряют по морю у побережья Африки и двигаются к западу.

Эадульф сдержал вздох.

— В таком случае, брат Осимо, вас не поразило, что брат Ронан Рагаллах обвиняется в убийстве архиепископа Кентерберийского, и якобы он сделал это из-за решения, принятого в Витби? — спросил он.

К удивлению их обоих, Осимо запрокинул голову и мелодично расхохотался.

— Я слышал об этом и не верю ни единому слову. — Внезапно его лицо снова стало серьезным. — Когда я услышал о том, что архиепископ убит… — он замолчал и благочестиво преклонил колени, — …и что брата Ронана схватили и обвинили в этом, я не мог поверить. Я никогда в это не поверю. Если хотите, я готов искать где угодно, только бы найти настоящего убийцу.

Фидельма с интересом разглядывала его взволнованное лицо.

— Почему вы так уверены, что Ронан не убивал Вигхарда?

— Ну потому что… — Осимо огляделся по сторонам, словно ища ответ в комнате. — Потому что это просто не в его характере, сестра. Если мне кто-нибудь скажет, что… — он помедлил, подыскивая достойную аналогию, — что… что Пресвятой Отец участвовал в празднике Вакханалий и, прости меня, Господи, плясал обнаженным в храме Вакха на Виа Сакра — то я скорее поверю в это, чем в то, что брат Ронан способен убить человека.

Фидельма тонко улыбнулась.

— Да, брат Осимо, это в самом деле убедительный довод.

— И приведенный от всего сердца, — твердо добавил субпретор.

— Но Ронан был схвачен, когда убегал из покоев архиепископа-дезигната в то время, когда того нашли мертвым. Он попытался назваться ложным именем, а потом сбежал из-под стражи, — сердито вмешался Эадульф. — Разве это похоже на поведение невинного человека, как вам кажется, брат Осимо?

Осимо печально понурил голову, но заговорил с жаром:

— Так мог вести себя отчаявшийся человек. Человек, который видит, что весь мир ополчился против него, а он ни в чем не повинен. Отчаявшись добиться, чтобы ему поверили, он ищет освобождения, чтобы доказать, что чист.

Фидельма задумалась, глядя на юношу и не говоря ни слова, а затем тихо спросила:

— Брат Ронан говорил вам это?

Осимо мгновенно покраснел.

— Конечно нет, — ответил он дрожащим от возмущения голосом.

Фидельме его тон показался не вполне убедительным, и она решила расспросить об этом подробнее.

— Стало быть, вы не видели брата Ронана после его побега? Однако вы с такой уверенностью говорите за него…

— Мы много работали вместе последние девять месяцев и… стали друзьями. Очень близкими друзьями.

Осимо отвел глаза, но с вызовом вздернул подбородок.

Фидельма доверительно подалась вперед:

— Вы понимаете, что если вы встретите брата Ронана, то ваша обязанность перед законом — сообщить страже?

— Понимаю, — тихо сказал Осимо.

Фидельма откинулась на стул и некоторое время молча смотрела на молодого человека.

— Покуда это так, брат Осимо, верьте мне: я намерена довести расследование убийства Вигхарда Кентерберийского до конца. Если брат Ронан невиновен, я докажу это. Если он виновен, то он не убежит от правосудия.

Ее тон, уверенный, но без кичливости, побудил Осимо поднять глаза и пристально посмотреть на нее. Потом он снова опустил взгляд.

— Я понимаю, — прошептал он.

— Для наших записей, — вмешался Эадульф, — скажите: когда вы в последний раз видели брата Ронана?

— В день убийства Вигхарда Ронан работал весь день до вечернего Ангелуса.

— Вы видели Вигхарда или кого-то из его свиты?

Осимо покачал головой.

Фидельма повернулась к Эадульфу:

— В таком случае у меня все, а у тебя?

Эадульф помотал головой.

— Тогда, брат Осимо… ах, чуть не забыла. — Она запустила руку в сумку-марсупий и протянула субпретору обрывок папируса. — Вы можете сказать, что это за язык?

Брат Осимо взял папирус, бросив на нее изумленный взгляд. Но едва он успел встретиться с ней глазами, как его лицо вновь приняло прежнее спокойное выражение.

— Написано знаками арабов. А язык — арамейский.

— О чем тут написано? — продолжала Фидельма.

— Это часть какого-то текста. Кто знает? Может быть, это даже письмо. Расшифровать можно только несколько слов.

— Какие? — не отставала Фидельма.

— На этом языке читают справа налево. Вот здесь слово «библиотека», «священная болезнь» и транскрипция какого-то греческого имени, заканчивающегося на «офил», а дальше слова «цена» и «обмен». В общем, смысла нет.

Сестра Фидельма пошевелилась в своей постели, разбуженная ослепительным утренним римским солнцем, заливавшим ее спальню. Она сладко потянулась, чувствуя, что по-настоящему отдохнула, и заметила, как тепло и светло за окном. Она чуть нахмурилась, откинула одеяло и выскочила из постели. Да, было уже не рано; но ее это не слишком огорчило: хороший сон был ей необходим. Некоторое время спустя, умывшись и одевшись, Фидельма вышла из комнаты. Диакониса Эпифания и ее муж Арсений, конечно, уже давно подали jentaculum, утреннюю трапезу, и Фидельме теперь придется позавтракать в другом месте, например, купить фруктов в лавке на Виа Мерулана, что по дороге в Латеранский дворец. Но и это ее не заботило. Удивительно, насколько отдых и сон способны сделать жизнь прекрасной.

К удивлению Фидельмы, когда она спустилась во внутренний дворик гостиницы, навстречу ей попалась лучезарно улыбающаяся Эпифания. В ней ни за что было не узнать ту равнодушную хозяйку гостиницы, что встречала Фидельму два дня назад.

— Хорошо поспали, сестра? — приветливо спросила она.

— Да, — ответила Фидельма. — Вчера я невероятно устала.

Пожилая женщина коротко кивнула.

— Это точно. Вы даже не замечали, как я помогала вам улечься. Мы решили вас не будить, дать вам выспаться. Но еда для вас готова, сестра, в нашей маленькой трапезной.

Фидельма очень смутно помнила, как та помогала ей дойти до постели. Она не ожидала такой любезности от этой женщины.

— Но ведь уже поздно. Я бы не хотела нарушать распорядок гостиницы…

— Что вы, сестра, это никого не затруднит, — почти заискивающе промурлыкала Эпифания, провожая гостью в маленькую опустевшую трапезную. Стол был накрыт на одну персону, и диакониса продолжала хлопотать вокруг Фидельмы. Еда была превосходной: белый хлеб и блюдо с медом и фруктами, по большей части виноградом и фигами. За недолгое время, проведенное в Риме, Фидельма усвоила, как римляне едят: с утра легкий jentaculum, а днем — обильный prandium, главная еда дня. Когда же солнце садилось, подавали легкий ужин, или cena. Привыкла она к этому не сразу, ведь в ирландских монастырях и даже в Нортумбрии самой сытной едой был ужин.

Уже доедая завтрак, Фидельма решила спросить, не заходил ли кто за ней. Ведь Фурий Лициний обещал прийти за ней и проводить ее во дворец.

— Да, утром приходил тессерарий и спрашивал вас, — подтвердила Эпифания. — Он сказал мне, чтобы вы отдохнули столько, сколько вам нужно, потому что он и брат… — Эпифания сморщила лицо, пытаясь вспомнить имя.

— Эадульф? — догадалась Фидельма.

— Да, именно. Он и брат Эадульф пока проведут еще один поиск того, что пропало… — Эпифания нахмурилась, она явно не любила загадок и недоговоренностей. — Сами-то понимаете, что это значит?

Фидельма кивнула. Хотя она удивилась бы, если бы Лициний с Эадульфом на этот раз нашли в Латеранском дворце что-нибудь из пропавших сокровищ. Если там что-то и было, то это давно успели унести.

Вдруг Эпифания спохватилась:

— Ах да, я едва не забыла, сестра: для вас была записка.

— Для меня? — переспросила Фидельма. — Из Латеранского дворца?

Она решила, что это от Эадульфа.

— Нет, ее принес какой-то мальчик на рассвете.

Эпифания подошла к столу у стены и взяла небольшой сложенный кусок папируса.

Озадаченная, Фидельма прочла на внешней стороне свое имя, написанное латинскими буквами четким почерком. Развернув письмо, она в изумлении раскрыла рот, потому что написано оно было знаками Огама, тем старинным ирландским письмом, когда от основной линии отходят штрихи либо ее пересекают черточки. С приходом христианства все больше распространилась латинская письменность и огамическое письмо использовали все реже. Говорили, что этот алфавит подарил древним ирландцам сам Огма, языческий бог красноречия и книжности. Фидельма, разумеется, знала Огам — его еще использовали в хрониках и летописях. Знание Огама позволяло читать древние тексты, например, посохи поэтов — целые саги, записанные на жезлах из тиса и орешника. Теперь их переписывали — по-ирландски, но латинскими буквами.

Фидельма быстро пробежала взглядом записку. Ее глаза расширились от изумления.

Фидельма выдохнула, присвистнув.

— Что-то стряслось? — услышала она за своим плечом встревоженный голос Эпифании.

— Нет, — поспешно ответила она и спрятала записку в складки одежд. — Который сейчас час?

— Через час полдень. Вы много и хорошо спали.

Фидельма торопливо поднялась.

— Мне нужно идти.

Эпифания хлопотала над ней, пока Фидельма не вышла за ворота постоялого двора. Она быстро прошла по Виа Мерулана и у Марсова поля повернула, чтобы срезать угол и через холм Целий выйти прямо к воротам Метронии. Она все лучше и лучше ориентировалась в Риме, и ей это нравилось. Она предположила, что катакомбы Аврелии Рестуты — это и есть то самое подземелье, которое показал ей Эадульф накануне, потому что другого христианского кладбища за воротами Метронии не было.

Она пришла на кладбище и огляделась кругом. Множество людей ходили здесь, рассматривая надгробия. Она остановилась, заметив невдалеке в толпе знакомое лицо. Это было красивое и недоброе лицо настоятеля Путтока — он глядел по сторонам, словно искал кого-то. На шаг позади шел брат Эанред, как подобает преданному слуге, следующему по пятам за господином.

Фидельма не имела ни малейшего желания встречаться ни с тщеславным настоятелем, ни с его слугой, поэтому опустила голову и поспешно смешалась с группой паломников, похоже греческих. Видимо, настоятель решил посетить могилу Вигхарда и выказать свое почтение, хотя едва ли после смерти Вигхарда Путток чтил его больше, чем при жизни. Похоже было, что Путток и Эанред направляются в другой конец кладбища; подождав немного, она отделилась от греков, которые искали какие-то захоронения, и отправилась туда, где они с Эадульфом были вчера.

Перед входом в подземелье сидел за своей корзинкой со свечками Антонио, мальчик с серьезным лицом. Она с улыбкой склонилась к нему. Мальчик взглянул на нее, узнал, но ничего не сказал, только темные глаза его расширились.

— Здравствуй, Антонио, — сказала Фидельма. — Мне нужны свечки и указания.

Он молча ждал, пока она объяснит.

— Я ищу катакомбы Аврелии.

Мальчик прокашлялся и произнес ломающимся голосом подростка:

— Вы одна, сестра?

Фидельма кивнула.

— В катакомбах сейчас всего несколько человек. Дедушки Сальваторе нет, он не может вас проводить. Если вы не знаете, как идти, это очень опасно.

Фидельма оценила заботу мальчика, особенно после случившегося вчера.

— Мне придется пойти одной. Как мне идти?

Мальчик глянул на нее и пожал плечами.

— Вы запомните? Как спуститесь по лестнице, идите по левому коридору. Пройдите по нему около ста шагов. Поверните направо и спуститесь по ступенькам на нижний уровень. Еще через двести шагов сворачиваете налево, и несколько ступенек вниз. Это будут катакомбы Аврелии Рестуты.

Закрыв глаза, Фидельма повторила объяснение. Она открыла глаза, и мальчик серьезно кивнул, подтверждая, что все правильно.

— На этот раз я возьму две свечи, — усмехнулась она.

Мальчик покачал головой, отвернулся, поискал что-то и вручил ей небольшую глиняную лампу, наполненную маслом. Привычным ловким движением он зажег ее.

— Возьмите вот это и свечки, сестра. Тогда все будет хорошо. У вас есть кремень и трут на случай, если она погаснет?

Фидельма кивнула. После вчерашнего она решила носить при себе в сумке коробочку с трутом.

Вытащив несколько монеток, она с улыбкой опустила их ему в корзину.

— На моем языке, Антонио, мы говорим: cabhair о Dhia agat. Да хранит тебя Бог!

Она начала спускаться по ступеням в темноту подземелий, когда сзади донесся голос мальчика:

— Benigne dicis,[8] сестра.

Фидельма остановилась и улыбнулась ему в ответ, а затем продолжила погружаться во мрак.

Спустившись вниз, в подземелье, пройдя последнюю из холодных каменных ступеней, она уже радовалась, что в руке у нее яркая лампа, а запасные свечки в марсупии придавали ей уверенности.

Мысленно повторяя слова Антонио, она осторожно двигалась по темным холодным коридорам, вниз, в недра сухого пористого камня. То и дело до нее доносились голоса других посетителей и иногда неподобающие взрывы смеха, но ее путь не пересекался с путем этих людей. В одиночестве она двигалась дальше, спускаясь по ступеням все ниже под землю и поворачивая направо или налево согласно указаниям мальчика.

Наконец она оказалась в искусственной пещере высотой около десяти локтей и шириной в пять или шесть, со слегка сводчатым потолком, который держался на естественных каменных выступах. В стенах из туфа (так Фидельма определила этот камень) были вырублены локулусы — ниши для захоронений. Они различались размером; Фидельме понравилось, что те локулусы, что были заняты, были закрыты сверху мраморными плитами или пластинами с надписями и христианскими символами.

Держа лампу высоко, она подошла поближе, и взгляд ее остановился на локулусе, который был больше других и богаче украшен. Надпись была на латыни, простым христианским слогом:

У Фидельмы вырвался тихий вздох облегчения. Это была та катакомба. Ей вдруг стало интересно, кто такая была эта Аврелия и чем она заслужила столь великолепную гробницу. Мрамор был украшен изображениями голубей, а над ними был символ Хи-Ро — первые две греческие буквы имени Христа.

Она поставила лампу на край пустого локулуса и огляделась вокруг, в надежде увидеть Ронана Рагаллаха. Полдень уже миновал — спускаясь в подземелье, она слышала отдаленный звон полуденного Ангелуса. Но она была уверена, что Ронан подождал бы ее немного, прежде чем уходить. Она не так сильно опоздала.

Она сжала губы, сдерживая нетерпеливый вздох. Фидельма не переносила любого бездействия, несмотря на то, что много упражнялась в созерцании. В этом отношении она была не самой прилежной послушницей.

Время шло. Проходили минуты, но в этом месте они казались Фидельме вечностью.

В первый момент она не была уверена, что ей не показалось. Приглушенный шорох доносился откуда-то из-за стен, словно звук потасовки. Потом послышался удар — словно упало что-то тяжелое.

Она наклонила голову в ту сторону.

— Брат Ронан! — негромко позвала она. — Это вы?

Сводчатые стены отозвались эхом, а когда оно замерло, сделалось тихо.

Она повернулась, взяла лампу и осторожно направилась в соседнюю пещеру, оказавшуюся такой же по размеру и форме. Фидельма медленно пересекла зал и вышла в следующий.

Распростертое на полу тело Фидельма увидела сразу. Человек лежал ничком, с раскинутыми руками, возле левой ладони валялась потухшая свеча. Подол бурой домотканой рясы смят и задран до колен, на ногах — кожаные сандалии. Телосложение плотное. Но только колумбанская тонзура — выбритая передняя часть головы от уха до уха и длинные волосы сзади — дала ей понять, что это точно брат Ронан Рагаллах.

Она отставила лампу в сторону и наклонилась, чтобы перевернуть его.

И чуть не вскрикнула, поняв, что ничто в этом мире ему уже не поможет. Незрячие глаза, потемневшее лицо и вывалившийся изо рта язык говорили сами за себя. Горло круглолицего монаха стягивали веревочные четки, глубоко впившиеся в кожу.

С горечью Фидельма поняла, что брат Ронан Рагаллах больше никогда ничего ей не скажет. Он мертв.

Фидельма, вздрогнув, огляделась, — ведь убийца должен быть где-то рядом, раз она слышала, как Ронан Рагаллах упал замертво. Убеждая себя, что пока что ей ничего не угрожает, она принялась внимательно рассматривать тело.

Ее взгляд привлекла правая рука, все еще сжатая в кулак. В кулаке был обрывок ткани — бурой мешковины. Нет, даже не обрывок — ткань полоснули ножом, пытаясь вырвать из его руки, и нож почти отрезал лоскут. Брат Ронан нес что-то в мешке и не хотел расставаться с этим, даже умирая. Убийце, не менее упорно желавшему это получить, пришлось отрезать мешок ножом.

Фидельма потрясенно покачала головой, снова подняла лампу и осветила тело.

Невдалеке что-то блеснуло.

Одна поднялась, подошла и подняла что-то с пола, и глаза ее округлились от изумления, когда она разглядела находку.

То был серебряный потир, сделанный не очень искусно и слегка погнувшийся и поцарапанный от неаккуратного обращения. Она мгновенно осознала, что у нее в руках скорее всего одна из чаш, пропавших из сундука Вигхарда. Но что это значит? Тысячи вопросов замелькали в ее голове. Тысячи вопросов и ни одного ответа.

Если Ронан Рагаллах имел при себе пропавшие сокровища Вигхарда, значит ли это, что он их украл, а если да — означает ли это, что она ошибалась и в самом деле убийцей был он? Но нет, что-то тут не так. Зачем тогда ему было писать ей, назначать встречу и клясться, что он не имеет отношения к смерти архиепископа? Она была в растерянности.

Снова наклонившись над телом, Фидельма принялась торопливо ощупывать одежду. В кожаном кошельке-крумене у Ронана лежало несколько монет и листок папируса. Она взяла его и рассмотрела. Он был исписан теми же странными буквами, что и лоскут, найденный на полу его комнаты на постоялом дворе Биэды. Арабским письмом.

Фидельма изумленно вдохнула, увидев, что листок оборван. И кусок, которого недоставало, по размерам и форме был очень похож на тот, что она нашла. Значит, это и была оставшаяся часть записки. Она быстро спрятала папирус в сумку-марсупий. Затем взяла в одну руку серебряный потир, а в другую лампу, встала и отправилась обратно в катакомбу Аврелии.

Не успела она войти туда, как услышала приближающиеся голоса. Она помедлила. Голоса были низкие, громкие и отдавались эхом. Говорили на каком-то странно звучавшем языке.

Здравый смысл подсказал Фидельме, что эти люди никак не могли быть причастны к убийству брата Ронана. Тот, кто только что убил ирландского монаха, вряд ли мог появиться, крича и топая, со стороны, противоположной той, куда он, вероятнее всего, убежал. Но какое-то чувство заставило ее замереть. На мгновение задумавшись, она оглядела пустые локулусы, нашла среди них один, который наименее возвышался над полом и, потушив лампу, забралась в него и легла на спину, как лежат мертвые.

Голоса приближались.

Уже было понятно, что это спорят двое мужчин — хотя языка она не понимала, но отчетливо слышала горячность в интонациях. На стенах запрыгали пятнышки света. Она лежала, подглядывая меж полуприкрытых век, и молилась, чтобы эти двое, проходя мимо, не решили осмотреть покоящиеся в нишах тела.

Две темные фигуры вошли и, к ее ужасу, остановились посреди зала, подняв свечи.

Фидельма услышала, что один сказал что-то, что содержало слова «Аврелия Рестутус». Другой несколько раз произнес слово «кафир». Очевидно, они ждали. Она закусила губу, задумавшись. Неужели они ждали брата Ронана Рагаллаха?

Один из них — судя по всему, менее терпеливый, чем его товарищ, — пошел в следующий зал. Фидельма лежала неподвижно, зная, что он увидит там. Вскоре оттуда донесся отрывистый крик и какое-то слово — что-то вроде «Бисмилла!». Потом она услышала, как второй человек подбежал к своему товарищу и воскликнул: «Ма усбилла!»

Когда же пещера вновь погрузилась во тьму, Фидельма выскользнула из ниши, схватила лампу и потир и тихо и быстро вышла в другой коридор. За спиной слышались встревоженные голоса. Она не рискнула остановиться, чтобы зажечь лампу, и с надеждой двинулась вперед в темноту. Она повторяла про себя наставление Антонио, на этот раз в обратном порядке, и стала взбираться по короткой лестнице, переложив лампу и потир в одну руку, а другой ощупывая пространство перед собой. Ей удалось преодолеть ступеньки, лишь один раз оцарапав колено об острый камень.

Поднявшись, она приостановилась, чтобы отдышаться, а потом свернула направо, в длинный коридор. Как долго по нему идти? Через двести шагов коридор расширился, и она оказалась в богато украшенном склепе. Она снова остановилась, тяжело дыша, и склонила голову набок. Звуков погони слышно не было.

Фидельма опустилась на колени в совершенной темноте и поставила на пол перед собою лампу и потир. Потом порылась в сумке и вытащила коробочку с трутом. От волнения ей не сразу удалось зажечь светильник.

Когда помещение залил ровный теплый золотой свет, она глубоко вздохнула с облегчением и села, чтобы немного отдохнуть. Потом, подобрав потир и лампу, поднялась на ноги и пошла дальше по коридору в следующий зал, а оттуда — к длинной лестнице, что вела на уровень выше. Она шепотом клялась самой себе, что никогда больше ноги ее не будет в этом мрачном лабиринте.

Фидельма была уже в последнем длинном коридоре, длиною около ста шагов. Сдержав внутреннее желание броситься наутек, она спокойным шагом направилась вдоль его извилистых стен. Она чувствовала себя немного глупо. В конце концов, ясно, что эти двое незнакомцев не были убийцами Ронана Рагаллаха. Тогда чем они могли угрожать ей? Она корила себя за трусость, но не могла побороть неясного страха, который охватывал ее в этом темном, угрюмом подземелье среди могил. Она мучилась вопросом: вдруг они и вправду пришли, чтобы встретиться с Ронаном, и если это так, то кто они такие?

Вдруг новая мысль заставила ее вздрогнуть. Ронан Рагаллах встретил свою смерть точно так же, как Вигхард. Его удавили. Значит, это не Ронан удавил Вигхарда. Но тогда — и в этом была главная загадка, — если Ронан не убивал Вигхарда, тогда что же он делал с частью сокровищ, похищенных из Вигхардовых покоев?

Ронан отрицал свою вину и хотел встретиться, все объяснить ей. Что объяснить?

Она вспомнила о листке папируса в марсупии и подумала, не в нем ли можно найти ответ. Надо будет непременно найти субпретора Палаты Чужеземцев, брата Осимо Ландо, и попросить его перевести. Вот где заключена тайна.

Она подошла к перекрестку коридоров, повернула налево и подошла к ступеням, ведущим наверх, к свету и кладбищу.

Она заметила неясную фигуру впереди, еще заворачивая за угол. И фигура показалась знакомой, хотя Фидельма видела лишь силуэт, и тот краем глаза. Потом вдруг резкая внезапная боль в затылке, и все погрузилось в полную темноту.

Фидельма сидела в отведенном для них с Эадульфом оффициуме, обхватив голову руками. Голова по-прежнему болела. Тошнота прошла, но осталась ноющая боль. Эадульф, сведущий в лекарствах, настоял, чтобы Корнелий Александрийский передал ее под его опеку. Корнелий никак не проявил недовольства тем, что саксонский монах посягнул на его дело. Наоборот, казалось, он был благодарен, что может теперь поспешить по своим делам. Еще со времен обучения в Туайм Брекайне Эадульф всегда носил с собою «пера», или, как говорили ирландцы, «лес» — лекарскую сумку с целебными травами. Он обработал ушиб и приготовил напиток из вытяжки сухих цветков розового клевера, который, как он уверял, постепенно снимет головную боль.

В чем Фидельма ничуть не сомневалась, потягивая его зелье: Эадульф уже однажды помог ей таким образом — это было в обители Хильды в Витби, что в Нортумбрии. Тогда он сходным отваром исцелил ее от спазмов в голове, после того как она упала в монастыре и потеряла сознание.

Пока Эадульф хлопотал над ней, она рассказала им с Лицинием обо всем, что случилось этим утром. Выслушав, что произошло, Лициний тотчас созвал декурию стражи и отправился на христианское кладбище. Фидельме же пришлось еще немного потерпеть заботливое ворчание Эадульфа, обдумывая сегодняшние события и пытаясь догадаться, что за всем этим стоит. Но она поняла, что разрозненных сведений, которые у нее есть, не хватает, чтобы увидеть целое — а без него они не имеют смысла.

— Нужно послать за Осимо Ландо, — внезапно сказала она, перебив Эадульфа, который тем временем упрекал ее за то, что она пошла в катакомбы одна, не предупредив его и вообще никому не сказав о том, куда идет.

— Осимо Ландо? — нахмурился Эадульф.

— Он подтвердил, что хорошо знаком с Ронаном. Мне кажется, что он знает о нем гораздо больше, чем говорит. Теперь, когда Ронан умер, может быть, он сможет сказать больше.

Дверь внезапно распахнулась, и вошел встревоженный военный комендант Марин. Он обратился сразу к Фидельме:

— Это правда? Это правда, я слышал, что Ронан Рагаллах мертв?

Фидельма кивнула.

Лицо суперисты помягчало, он улыбнулся и удовлетворенно вздохнул.

— Значит, убийство Вигхарда наконец раскрыто.

Фидельма и Эадульф озадаченно переглянулись.

— Мне неясен ход вашей мысли, — холодно сказала она.

Марин развел руками с таким видом, как будто это было очевидно.

— Преступник пойман и убит. Не нужно больше тратить время на это дело.

Фидельма медленно покачала головой.

— Рискну предположить, что вам просто известны не все факты, Марин. Брата Ронана Рагаллаха задушили, пока он ждал встречи со мной. Перед этим он прислал мне записку, в которой писал, что он не убивал Вигхарда и хочет объясниться. Его задушили точно таким же образом, как Вигхарда. Тот, кто убил Вигхарда, убил и Ронана. Как вы видите, дело еще далеко не решено.

Потрясенный комендант только хлопал глазами.

— Мне сказали только, что он мертв, — ответил он, лицо его опять помрачнело. — Я решил, что его убили или что он сам покончил с собой, потому что понял, что рано или поздно мы его найдем.

— Фидельма была права, а мы ошибались, — вступил в разговор Эадульф. Фидельма смотрела на него, удивленная и позабавленная его неожиданно почтительным тоном, словно он был доволен, что она доказала его неправоту. — Она все это время подозревала, что Ронан — не убийца.

Марин сжал зубы.

— Тогда нам нужно как можно скорее найти правду. Этим утром со мною связался scriba aedilicus Его Святейшества и сообщил, что Его Святейшество недоволен, что решения еще нет.

— Мы жаждем решения не меньше, нежели Его Святейшество, — раздраженно ответила Фидельма. — Дело будет решено, когда мы поймем, как его решить. А сейчас, — она поднялась, — нас ждет много работы. Не могли бы вы послать за братом Осимо Ландо? Нам нужен его совет.

Марин вздрогнул, он не ожидал, что его столь бесцеремонно выпровадят. Он приоткрыл было рот, чтобы возразить, но осекся и жестом показал, что приказ принят.

Эадульф хитро улыбнулся Фидельме.

— Готов поклясться, что ты с Его Святейшеством будешь обращаться так же пренебрежительно.

— Пренебрежительно? — Фидельма помотала головой. — Я вовсе не презираю Марина. Просто я считаю правильным, если каждый будет разбираться в своем деле и в своей области и развивать в себе те же качества, каких ожидает от других. Самоуверенность человека, который не знает, — это так же неправильно, как излишняя скромность того, кто знает.

Глаза Эадульфа стали серьезны.

— Теперь, когда Ронан умер, я не вижу путей из этого лабиринта, Фидельма.

Она наклонила голову.

— Хотя Ронан Рагаллах в своем письме отрицал свою причастность к убийству, и я в это верю, тем не менее у него были при себе некоторые из пропавших драгоценностей, когда его убили. — Она рассказала Эадульфу о том, как нашла серебряный потир и лоскут мешковины, зажатый в мертвой руке. — Но теперь, конечно, я уже не смогу это доказать.

— Как ты думаешь, кто ударил тебя по голове и украл потир и папирус?

— Не знаю. — Фидельма глубоко вздохнула. — Я только на мгновение различила в темноте силуэт, и мне тогда показалось, что я его знаю… — Она пожала плечами.

— Но, по крайней мере, это был мужчина?

Фидельма снова нахмурилась. Да, она говорила «его» — но подумав, поняла, что не знает.

— Я и в этом не уверена.

Эадульф задумчиво почесал кончик носа.

— Не представляю, каким может быть наш следующий шаг. Основной подозреваемый мертв, причем убит, как ты говоришь, тем же способом, что и Вигхард…

— Кто были эти чужеземцы, которых я видела в склепе? — перебила Фидельма. — Вот что должно быть следующим шагом. У Ронана Рагаллаха была остальная часть того папируса с арабскими буквами, которые прочитал брат Осимо Ландо. Я расслышала несколько слов из того, что говорили эти чужеземцы, и могу попытаться повторить их. Наверное, Осимо Ландо сможет перевести их, потому что мне кажется, что это были арабы.

— Но зачем было брату Ронану Рагаллаху встречаться с арабами?

— Если я смогу ответить на этот вопрос, то, думаю, мы будем недалеки от разгадки всей тайны, — с уверенностью ответила Фидельма.

В дверь постучали, и вошел стражник и отсалютовал.

— Мне приказано доложить, что брата Осимо Ландо нет на рабочем месте. Он в настоящее время не во дворце.

— Можно ли послать кого-нибудь к нему домой и узнать, что его задерживает?

Молодой человек вытянулся в струнку.

— Будет сделано! — отчеканил юный стражник и развернулся на пятках.

Эадульф был обеспокоен.

— Что-то все не складывается.

— Ну что ж, наверное, во дворце есть кто-нибудь еще, кто знает арабский.

Эадульф встал и направился к двери.

— Сейчас выясню. — Он обернулся к ней с озабоченным лицом. — А ты тем временем полежи и отдохни немного.

Фидельма рассеянно махнула ему рукой. По правде говоря, головная боль уже стихла, только ушиб саднил, не давая покоя. А еще больше не давали покоя бесчисленные вопросы, роившиеся в голове. Когда Эадульф ушел, она удобно устроилась в кресле, сложила руки перед собою на коленях и опустила глаза. Она сосредоточила свое внимание на дыхании, дыша медленно и глубоко, и усилием сознания расслабила, одну за одной, все мышцы.

В ранней юности, когда она только начала учение — или, как это называли, воспитание, — одной из первых вещей, которой ее научили, было «деркад», или медитации, с помощью которой множество поколений ирландских мистиков достигали состояния «шитань» — покоя. Фидельма часто занималась медитацией, чтобы снять напряжение и усталость. Это было древнее искусство, использовавшееся друидами-язычниками еще два века назад, когда христианская вера еще не пришла к берегам ее родины. Друидские мистики до сих пор не исчезли в Ирландии. Их и теперь можно было найти в отдаленных крепостях и заброшенных жилищах, где они жили в уединении. Но это было вымирающее племя.

Когда Фидельма подросла и достигла соответствующего возраста, она часто ходила в «тиг н'аллиус» — «дом испарины», баню, что было частью обряда «деркад». В маленьком домике, сложенном из камней, разводился большой огонь, до тех пор пока он не нагреется, как печка. После этого все, кто стремился к шитань, входили туда обнаженными и закрывали дверь. Они сидели на скамье и потели, избавляясь от всей лишней влаги; затем в положенное время дверь открывалась, и все выскакивали наружу и прыгали в ледяную воду. И это был только один из шагов на пути к деркад. Многие монахи-отшельники следовали этой древней практике друидов, однако, как она знала, верующие нового поколения отвергали многое из наследия предков только потому, что оно было связано с друидами.

Даже сам святой Патрик, британец, известный тем, что принес веру в Ирландию, открыто запретил заниматься теним лайгда и имбас форосни, медитативными практиками самоосознания. Фидельма жалела, что люди отказывались от древних способов постигнуть себя только потому, что те древние и существовали задолго до появления истинной веры.

Однако деркад не был запрещен, и она чувствовала, что большинство ирландских верующих возмутится, если его запретят. Это было замечательное средство усмирить суматоху мыслей в напряженном уме.

— Сестра!

Фидельма моргнула, словно выныривая на поверхность из глубокого сна.

Она увидела, что тессерарий Фурий Лициний стоит рядом и встревоженно глядит на ее лицо.

— Сестра Фидельма? — Голос его был немного тревожный. — Вы себя плохо чувствуете?

Фидельма поморгала и медленно сложила губы в улыбку.

— Нет, Лициний. Все хорошо.

— Мне показалось, что вы меня не слышите — я подумал, что вы спите, но глаза у вас были открыты.

— Я просто медитировала, Лициний, — улыбнулась Фидельма, встала и слегка потянулась.

Фурий Лициний понял латинское слово «meditari» в буквальном значении — «думать».

— Скорее уж мечтали, нежели думали, — недоверчиво заметил он. — Хотя, я полагаю, в нынешней ситуации есть над чем поразмыслить.

Фидельма не стала утруждать себя объяснениями.

— Что скажете? — спросила она.

Фурий Лициний поднял и опустил плечо.

— Мы принесли из катакомб тело брата Ронана Рагаллаха. Оно сейчас в мортуарии Корнелия. Но больше мы почти ничего не нашли, ни папируса, ни потира.

Фидельма вздохнула.

— Я так и думала. Тот, кто это сделал, явно не глуп.

— Мы стали обыскивать катакомбы дальше и нашли другой выход, у Аврелиевой стены. Убийцы прошли через него. Им не пришлось входить через кладбище вслед за вами.

Фидельма медленно кивнула.

— И не было никаких знаков, которые бы указывали на убийцу?

— Только то, что, как вы уже сказали, Ронан был задушен четками точно так же, как Вигхард.

— Что ж, — Фидельма вяло улыбнулась, — я поняла одно: тот, кто напал на меня, не взял вот это.

Она полезла в сумку и вытащила обрывок мешковины, найденной в мертвом кулаке брата Ронана Рагаллаха.

Фурий Лициний растерянно рассмотрел его.

— И о чем это говорит? Обычная мешковина.

— Да, — согласилась Фидельма. — Очень похожая на вот эту обычную мешковину.

Она выложила на стол крошечный лоскуток, тот, что зацепился за дверь комнаты Эанреда.

— Вы хотите сказать, что это лоскутки от одного мешка?

— Все говорит о том, что да.

— Но предположение — еще не доказательство.

— Вы стали мудрым правоведом, Фурий Лициний, — серьезным тоном заметила Фидельма. — Но это достаточный повод еще раз поговорить с Эанредом.

— Мне кажется, он простак.

Неожиданно вернулся Эадульф. По его лицу было видно, что миссия окончилась неудачей.

— Не смог найти никого, кто говорил бы по-арабски, — с досадой сообщил он.

Фурий Лициний нахмурился.

— А брат Осимо Ландо?

Фидельма сказала ему, что брата Осимо не удалось найти.

— Ну, Марк Нарсес сейчас на страже, у дверей большого зала. Он наверняка может помочь. Марк три года назад воевал с магометанами в Александрии и пробыл год в плену, пока его родные не выкупили его. Он немного знает их язык.

— Позовите его сюда, Лициний, — велел Эадульф и растянулся в кресле. — Я слишком устал, чтобы ходить за ним самому.

Лицинию не потребовалось много времени, чтобы найти Марка Нарсеса и привести в комнату.

Фидельма решила перейти сразу к делу.

— Я запомнила несколько слов и предполагаю, что они на арабском. А я слышала, вы понимаете арабский. Попробуете перевести их?

Декурион наклонил голову.

— Хорошо, сестра.

— Первое слово — кафир.

— Очень просто. Это значит «неверный». Тот, кто не верит в Пророка. Как мы говорим infidelis о человеке, который отвергает слово Христа.

— Пророка?

— Пророк — это Магомет из Мекки, он умер тридцать лет назад. Его учение распространилось среди восточных народов, как лесной пожар. Свою новую религию они называют «Ислам», то есть подчинение Богу — Аллаху.

— Так, если Бога они называют Аллах, то что может значить «Бисмилла»?

— Тоже очень просто, — ответил Марк Нарсес. — «Во имя Аллаха», их бога. Это просто восклицание, выражающее удивление.

Фидельма кусала губы, задумавшись.

— Значит, мои подозрения подтвердились. Эти двое были арабы. И похоже, что брат Ронан общался с ними. Но с какой целью, и какое это может иметь отношение к смерти Вигхарда и самого Ронана?

Эадульф взглянул на Марка Нарсеса.

— Спасибо, декурион. Вы можете идти.

Молодой декурион посмотрел на Лициния и немного неохотно, как показалось, отправился обратно на свой пост в атриум.

— Нужно найти брата Осимо Ландо, — предложил Лициний. — Если вообще есть кто-нибудь, кто знает больше, чем мы, — то кто, как не он, начальник Ронана, может сказать, имел ли Ронан какие-либо дела с арабами.

— Я уже отправила кого-то из стражи справиться, почему его нет на месте, — объяснила Фидельма. — Однако мне бы хотелось еще раз поговорить с братом Эанредом.

— Ну, у нас есть только слова Себби о том, что Эанред — мастер удушения, — заметил Эадульф, догадываясь, что у нее на уме.

— Тут нужно быть точнее, Эадульф. Себби сказал только то, что Эанред когда-то был рабом и однажды задушил своего хозяина, и что от ответственности он был избавлен согласно вашему саксонскому закону — за него заплатили вергельд.

— Но все равно… — возразил Эадульф.

Фидельма была непреклонна.

— Пойдем отыщем его. А то здесь так душно, а у меня, кажется, снова начинает болеть голова.

Эадульф и Лициний двинулись следом и, миновав коридор, вышли в просторный атриум, главную залу дворца. Там, как обычно, стояли группки посетителей в ожидании приема. Фидельма прошла по мозаичному полу через весь зал, держа путь в domus hospitale. Подходя к двери, они увидели брата Себби, который шагал им навстречу с мрачным выражением лица.

Он заметил Эадульфа и остановился.

— Вы по-прежнему секретарь и советник саксонской делегации? — отрывисто спросил он без каких-либо предисловий.

Они остановились, и Эадульф нахмурился от неожиданного вопроса.

— Меня назначил на эту должность покойный архиепископ-дезигнат, но теперь, после его смерти… — Он пожал плечами. — Что-то случилось?

— Случилось? Случилось? Вы не видели настоятеля Путтока?

— Нет, а что?

Себби пристально посмотрел на Фурия Лициния. Тот явно не понимал, о чем речь, поскольку не говорил по-саксонски. Он попытался поймать взгляд Фидельмы, но та лишь опустила глаза, делая вид, что ее это не интересует. Себби из Стэнгранда перевел взгляд обратно на Эадульфа.

— Я слышал, эти римляне опять хотят поставить в Кентербери иностранного архиепископа.

Эадульф улыбнулся.

— Я тоже слышал об этом. В общем-то, до Деусдедита, который десять лет назад стал первым саксонцем на этом посту, все архиепископы Кентербери были римлянами или греками. Даже если этот слух правдив, разве это так важно? Разве мы все не равны перед лицом Господа?

Себби возмущенно фыркнул.

— Саксы хотят, чтобы у них были свои епископы, а не чужеземцы. Разве мы недостаточно ясно показали это, сместив ирландца в Нортумбрии? Разве мы, саксы, не избрали следующим архиепископом Вигхарда?

— Но Вигхард умер.

— Да. И теперь Его Святейшество должен проявить уважение к нашему выбору и назначить вместо него Путтока. А не какого-то африканца.

— Африканца? — изумился Эадульф.

— Я только что слышал, что Виталиан предложил на пост Кентербери настоятеля Адриана из Иридана, что под Неаполем, а он африканец. Африканец!

Глаза Эадульфа расширились.

— Я слышал о нем как о человеке весьма начитанном и благочестивом.

— Ну, и что же теперь? Мы, саксы, должны сейчас собраться вместе, выразить наше возмущение и потребовать у Его Святейшества благословения для Путтока.

Лицо Эадульфа было непроницаемо.

— Однако, Себби, вы уже говорили раньше, что не любите Путтока. Может быть, все дело в том, что если надежды Путтока не оправдаются, тогда и вам не видать Стэнгранда? В любом случае мы, саксы, как вы говорите, сможем собраться вместе не раньше, чем будет раскрыта тайна убийства Вигхарда.

Себби хотел ответить, но сдержался и, пробормотав что-то невразумительное, с досадой отвернулся и скрылся в толпе.

Эадульф повернулся к Фидельме:

— Ты понимаешь, что происходит?

Она задумчиво кивнула.

— Похоже, что надежды Путтока и Себби неожиданно рухнули.

— Брат Себби похож на человека, способного убить кого-нибудь ради… — Эадульф вдруг замолчал, осознав, что говорит. И неловко посмотрел на Фидельму.

— Нам сейчас нельзя ограничивать себя какой-то одной версией, — сказала она, угадав его мысль. — Я об этом с самого начала и говорила: честолюбие толкает людей на многое.

— Ты права, но разве честолюбие — это так дурно?

— Честолюбие — это тщеславие, а оно часто ослепляет душу. Кажется, Публий Сир сказал: следует опасаться честолюбцев.

— Честолюбец не страшен, если достаточно одарен, чтобы добиться своей цели, — возразил Эадульф. — Гораздо опаснее человек, чье честолюбие велико, а способности ничтожны.

Фидельма одобрительно усмехнулась.

— Надо бы нам с тобой однажды как следует поговорить о философии, Эадульф из Саксмунда.

— Пожалуй, — ответил Эадульф, неуверенно улыбнувшись. — Вот с кем лучше всего поговорить о философии в данный момент — так это с Путтоком. Наверняка ему сейчас не помешал бы совет в вопросах честолюбия и тщеславия.

Фидельма отправилась к комнатам свиты Вигхарда.

Брата Эанреда они нашли в помещении, именуемом лавантур — общей прачечной, где он трудился, стирая одежду. Когда они вошли, он вздрогнул и замер, но затем продолжил отбивать толстую шерстяную ткань.

— Ну что, брат Эанред, — приветствовала его Фидельма, — я вижу, вы усердно трудитесь.

Эанред съежился со странным выражением покорности.

— Я стираю одежду моего господина.

— Настоятеля Путтока? — переспросил Эадульф поспешно, так чтобы Фидельма не успела начать читать лекцию о том, что у верующего человека нет иного господина, кроме Христа.

Эанред кивнул.

— Давно вы это делаете? — спросила Фидельма.

— Примерно начиная с… — Эанред прищурился, — с полуденного Ангелуса, сестра.

— А что вы делали до этого?

Эанред растерялся. Фидельма решила задать вопрос в упор.

— Вы были на христианском кладбище за воротами Метронии?

— Да, сестра. — В его ответе не было никакого подвоха.

— Что вы там делали?

— Я сопровождал настоятеля Путтока, сестра.

— А он зачем пошел туда? — терпеливо спросила Фидельма.

— По-моему, мы ходили туда, чтобы навестить могилу Вигхарда и договориться о надгробном камне, сестра.

Фидельма задумалась, сжав губы. Разумное объяснение. В самом деле, не было никакой связи между Путтоком с Эанредом и теми арабами, пришедшими встретиться с Ронаном Рагаллахом.

Блекло-карие глаза Эанреда странно разглядывали ее лицо. Его взгляд был какой-то пустой, отрешенный — взгляд простака, а никак не проницательного обманщика. Да, думала она, кусая губу, но в его лице было что-то еще: тревога? страх?

Она спохватилась и пресекла такие мысли.

— Спасибо, Эанред. Скажите мне еще вот о чем: у вас есть сумка из мешковины?

— Нет, сестра, — покачал головой монах.

— У вас было что-нибудь из мешковины за то время, пока вы живете здесь?

Эанред пожал плечами. В его лице было совершенно неподдельное непонимание. Фидельма решила, что выспрашивать его об этом дальше нет смысла. Если Эанред и лжет, то лжет очень умело.

Она поблагодарила его и вышла из лавантура в сопровождении Лициния и растерянного Эадульфа.

— От этого не много толку, сестра, — заметил саксонец почти с укором. — Почему ты не обвинила его напрямую?

Фидельма развела руками.

— Эадульф, чтобы рисовать картинку, нужно сделать мазок кисточкой в одном месте, потом в другом, и так далее. Каждый мазок сам по себе мало что значит. Только когда все нужные мазки сделаны и ты отходишь в сторону, чтобы окинуть взглядом целое, — только тогда появляются и контуры, и чувство завершенности.

Эадульф закусил губу. Он почувствовал явный упрек, но не понимал, в чем именно. Иногда у Фидельмы появлялась досадная манера говорить обиняками. Он вздохнул. И вообще, думал он, похоже, что в ее стране все мужчины и женщины имеют неприятную склонность не изъясняться простым, ясным языком, но то и дело использовать символы, аллюзии и гиперболы.

Во внутреннем дворике они остановились. Фидельма присела на каменный парапет у плещущего фонтана и опустила в воду тонкие пальцы, прислушиваясь к шуму воды. Фурий Лициний и Эадульф растерянно топтались рядом, ожидая, что она что-нибудь скажет.

— А, брат Эадульф!

Стены двора внезапно огласились эхом властного голоса настоятельницы Вульфрун, и ее высокая фигура появилась в проеме двери. Она плыла к ним, как корабль на всех парусах, устремив взгляд прямо перед собой.

— Миледи… — нервно приветствовал ее Эадульф.

Ни Фидельму, ни Лициния настоятельница не удостоила вниманием. Рука ее теребила плат на шее. Фидельма наблюдала за этим безотчетным движением, силясь вспомнить, почему оно не дает ей покоя.

— Я хочу поставить вас в известность, что я и сестра Эафа уезжаем в Порто и намерены там найти корабль для возвращения в Кент. Нам незачем больше здесь оставаться. Я договорилась с лодочником, что он отвезет нас вниз по Тибру. Я решила, что вам, как секретарю делегации, следует об этом знать.

Она развернулась, собираясь уйти, когда к ней негромко обратилась Фидельма, даже не поднявшись:

— Настоятельница Вульфрун, это никак невозможно.

Та остановилась, повернулась и потрясенно уставилась на нее.

— Что вы сказали? — почти беззвучно прошипела она.

Фидельма повторила.

— Ты смеешь оспаривать мое право ехать, куда я хочу, девчонка?

— Вовсе нет, — вежливо сказала Фидельма. — Однако предполагаю, что вы еще не советовались об этом ни с епископом Геласием, ни с военным комендантом Марином.

— Я как раз иду известить их о своих намерениях.

— Тогда позвольте мне избавить вас от лишних хлопот. До тех пор, пока не будет закончено следствие по делу убийства Вигхарда, никто из свиты Вигхарда не сможет покинуть город.

Настоятельница Вульфрун стояла, вперив глаза в Фидельму, которая продолжала болтать рукою в воде фонтана, и ей, судя по всему, не было дела до охватившей настоятельницу ярости.

— Это неслыханно… — начала она.

Эадульф покачал головой и решился:

— Мать настоятельница, моя коллега, Фидельма из Кильдара, совершенно права, уведомляя вас об этом.

Настоятельница воинственно обернулась к нему и глянула как на надоедливое насекомое.

— Об этом я буду говорить с епископом Геласием, — запальчиво заявила она.

— Ваше право, — согласился Эадульф. — Но, разрешите спросить, вы собирались возвращаться в Кент одни?

— Почему это я и сестра Эафа не можем ездить одни?

— Но вы, конечно, знаете об опасностях такой поездки? В Массилии разбойничают банды, которые охотятся за одинокими путниками, особенно за женщинами, и продают их в рабство, многих — в притоны к германцам.

Настоятельница Вульфрун сделала презрительную гримасу.

— Они не посмеют. Я особа королевской крови, а…

— До этого не дойдет, — твердо сказала Фидельма, поднимаясь на ноги. — Вам и сестре Эафе придется остаться здесь до тех пор, пока не будет закончено разбирательство. После этого вы можете отправляться куда вам угодно и как вам угодно. Однако, когда это время придет, я думаю, что было бы мудро прислушаться к совету брата Эадульфа.

Если бы взгляды могли убивать, то Фидельма сейчас упала бы замертво под испепеляющим взором настоятельницы.

— Это правда, миледи, — добавил Эадульф, пытаясь успокоить ее. — Лучше вам подождать, пока все паломники начнут возвращаться в Кент и другие саксонские страны, и поехать с ними.

Не говоря более ни слова, настоятельница Вульфрун развернулась и ушла прочь с тем же презрительным видом, как и всегда.

Фидельма улыбнулась и потерла подбородок.

— Я ужасно сочувствую сестре Эафе, что ей приходится прислуживать такой поразительно надменной даме, — посетовала она уже не в первый раз. — Однако сам собою возникает вопрос: почему же настоятельница так стремится поскорее покинуть Рим, пробыв здесь всего неделю?

Эадульф недоверчиво усмехнулся.

— Может быть, по той же достойной уважения причине, которую на днях назвала ты, когда сказала, что тебе очень хочется домой, в родную страну.

Вздох нетерпения заставил обоих обернуться к Лицинию, о котором совсем забыли. Тессерарий дворцовой стражи явно скучал.

— Если мы найдем этих арабов, загадка будет решена? — предположил он.

— Как же мы будем их искать? — спросила Фидельма.

— В наших портах стоит множество торговых судов. В Риме живет много купцов из арабских земель. На берегу Тибра, в эмпории, среди рынков и амбаров, есть один квартал. Это самая убогая и грязная часть города. Там-то и обитают многие из них. Этот квартал называется Мармората.

— Мраморная? — спросила Фидельма.

Лициний кивнул.

— Да, в древние времена там была каменоломня, где добывали мрамор для строительства.

— Надо же, я не знал, — проворчал Эадульф, слегка недовольный. Он гордился своим знанием города с тех пор, как учился здесь.

— Сейчас туда не ходят без охраны, — пояснил Лициний. — Там живут в основном моряки со всех концов света, а особенно из Испании, Северной Африки и Иудеи. Часть квартала занимает огромная мусорная куча, где свалены битые или ненужные амфоры, черепки и тому подобное. Корабли разгружаются, а емкости местные купцы просто выбрасывают. Этот народ заботится только о своей прибыли, им нет дела до того, как они загрязняют город.

— Не стоит ли туда наведаться? — нетерпеливо спросил Эадульф. — Может быть, ты найдешь там твоих арабов?

Фидельма покачала головой.

— Это хорошо, что мы знаем о том, что такое место есть и что наши арабы могут быть оттуда. Но покуда я не вижу, как нам может пригодиться это знание. Я все равно не смогу снова узнать этих двух мужчин. Да и непонятно, зачем мне их искать. Ключ к разгадке — у Осимо Ландо, только он, наверное, может ответить нам, зачем брат Ронан мог общаться с арабами. Кстати, как раз пришло время вернуться тому стражнику, которого я посылала узнать о нем.

Тем же путем, что и вышли, они возвратились обратно в атриум. Там по-прежнему была суета и все так же толпились нетерпеливые сановники, безучастные стражники, священники, монахи и монахини, всех возрастов, национальностей и нравов. Фурий Лициний отделился от них и пошел узнавать, нет ли новостей об Осимо Ландо, а они направились в свою рабочую комнату рядом с комнатой военного коменданта.

Когда они пересекали зал, навстречу им через толпу пробирался скорбный брат Инэ. Вдруг лицо Фидельмы озарила улыбка, и она протянула руку, чтобы остановить его.

— Вы как раз тот самый человек, которого я собиралась искать, — сказала она ему.

Инэ остановился, недоверчиво хмурясь.

— Что вы хотели от меня? — осторожно спросил он.

— Вы уже много лет живете среди кентских монахов, не так ли?

Инэ согласился, озадаченно переводя взгляд на Эадульфа.

— Я вам говорил, что отец отдал меня в монастырь, когда мне было десять лет.

— Да, говорили. И вы, должно быть, много знаете о церкви в Кенте?

Инэ самодовольно ухмыльнулся.

— Трудно найти то, чего бы я не знал, сестра.

Фидельма улыбалась еще более ободряюще.

— Я слышала, что Саксбур, королева Кента, основала монастырь Шеппи. Это так?

— Да, так. Она заложила эту обитель двадцать лет назад, вскоре после того, как приехала к нам из страны восточных англов и вышла замуж за нашего короля Эорсенберта.

— Я слышала, ее отцом был Анна.

Инэ тут же подтвердил это.

— У Анны было несколько дочерей. Саксбур прониклась верой. Это благочестивая женщина, и ее очень любят в Кенте.

Фидельма доверительно приблизилась к нему.

— Скажите мне, Инэ, а любят ли настоятельницу Вульфрун так же, как ее сестру?

— Сестру! — Это слово прозвучало из его уст как ругательство. Затем он понимающе улыбнулся. — Когда Саксбур привезла Вульфрун в Кент, они были не настолько близки друг другу. Многие считают, что Саксбур совершила ошибку, сделав Вульфрун настоятельницей Шеппи.

— Как это понимать — не настолько близки друг другу? — спросила Фидельма.

На лице Инэ появилось хитроватое выражение.

— Сестра, вы когда-нибудь слышали о римском языческом празднике Сатурналий? Спросите у кого-нибудь, что обычно происходит на этом празднике, и сами решите загадку.

И, напустив на лицо прежнее меланхоличное выражение, Инэ удалился, оставив Фидельму в недоумении.

— Ну, — спросила она у Эадульфа, — что же происходит на празднике Сатурналий?

Эадульф смутился — ну почему он должен знать римские языческие праздники?

Фидельма вздохнула и двинулась дальше через атриум, Эадульф за ней.

— Насколько я понимаю, — заметил Эадульф, пробираясь сквозь толпу к дверям военной комендатуры, — единственная наша надежда — найти этих арабов. Только они могут помочь нам увидеть, что кроется за этой таинственной историей. Человек, ударивший тебя и укравший папирус и потир, был несомненно один из них или их сообщник.

— Из чего ты делаешь такой вывод? — поинтересовалась Фидельма, когда они вошли в комнату, служившую им оффициумом.

— Иначе зачем ему папирус на арабском языке?

— А зачем ему потир?

— Может быть, Ронан Рагаллах собирался продать им сокровища Вигхарда.

Фидельма остановилась, хлопая глазами.

— Эадульф, — сказала она. — Ты, Эадульф, иногда делаешь потрясающие интуитивные прыжки, пока остальные возятся с логикой.

Эадульф не мог понять, расценивать ли это как похвалу или как оскорбление. Он хотел попросить ее объясниться, но вдруг дверь распахнулась и вошел, спотыкаясь, Фурий Лициний с взволнованным лицом.

Не успела Фидельма спросить его о причинах волнения, как он выпалил:

— Я только что был у главных ворот, и оттуда выбежал настоятель Путток. Он меня не заметил. — Он сделал гримаску. — Надо думать, для иностранца один стражник почти не отличается от другого.

— И что это значит? — нетерпеливо спросила Фидельма.

Юноша торопливо сглотнул.

— Настоятель Путток нанял лектикулу. Думаю, вам интересно будет узнать, куда он попросил отвезти его.

— Лициний, сейчас не до игр, — отрезала Фидельма. — Говорите прямо.

— Настоятель Путток направился в то самое место, о котором я говорил. В квартал, где много арабских купцов. В Марморату.

Фидельма прижалась к борту маленькой одноконной повозки, которая быстро мчалась по узкой улице, управляемая Лицинием. Люди бросались врассыпную, но это, казалось, нимало не заботило Лициния, и он со свистом проносился мимо них, а они кричали вслед повозке, трясли кулаками и выкрикивали разнообразные ругательства — Фидельма была рада, что не понимает их. Напротив нее, опасаясь за собственную жизнь, сидел бледный брат Эадульф. Он крепко вцепился пальцами с побелевшими костяшками в плетеный борт повозки, которая качалась и подпрыгивала на булыжной мостовой.

Замысел принадлежал Фидельме. Внутреннее чутье подсказало ей, что нужно действовать прямо сейчас. Как только Фурий Лициний доложил, что Путток выехал именно в Марморату, она поняла, что нужно броситься следом — поскольку не находилось внятного объяснения тому, что Путтоку может понадобиться в таком месте. А если и вправду, как говорил Лициний, этот квартал часто посещается арабскими купцами, тогда все выглядит весьма и весьма подозрительно.

Ни Лициний, ни Эадульф не смогли ничего возразить, когда она буквально бегом вылетела из дворца к главным воротам. Увидев, что носильщики лектикулы быстрым шагом уходят по узким улочкам старого города, она поняла, что пешком их будет не догнать. Тогда Лицинию поручили попросить на время у другого стражника одноконную повозку. Это была почти боевая колесница. Лициний сам вызвался отвезти их на ней вслед за Путтоком в Марморату.

От скорости захватывало дух, несколько раз Фидельма пугалась, что прыгающая по ухабам повозка сейчас перевернется, но Лициний всякий раз откренивал ее обратно движением собственного корпуса: он стоял, упершись в пол широко расставленными ногами и крепко сжимая в руках поводья, а оба ездока хватались за борта за его спиной.

Они обогнули подножие холма Целия, пересекли Мурсийскую долину с великолепным амфитеатром, проехав мимо величественного цирка, повернули на северо-восток и начали подниматься на холм; Лициний сообщил, что это Авентин, самый южный из семи холмов. Дорога круто шла вверх между прекрасных богатых вилл, в которых жила римская знать.

Фидельма во все глаза глядела на роскошные дома и сады и поражалась.

— И эта дорога ведет в те трущобы, о которых вы говорили? — крикнула она Лицинию. Ухоженность и красота этой части города никак не вязались с мыслью о том, что невдалеке могут быть трущобы.

Тессерарий промычал что-то в знак согласия и хлестнул лошадь поводьями, подгоняя.

— Если я правильно догадываюсь, — крикнул он через плечо, — лектикулу Путтока сейчас понесут по Мурсийской долине, мимо Большого Цирка. — Он показал на северный склон холма, по которому они поднимались. — Носильщики обогнут холм и повернут на юг, вдоль берега Тибра, потому что так идти легче, чем нашим путем, через сам холм. Прямо к югу оттуда и находится Мармората, у берегов Тибра, куда причаливают корабли.

Повозка быстро двигалась вверх по склону, но теперь уже по направлению к северной стороне Авентинского холма, где стояла маленькая изящная базилика. Возле нее Лициний остановил лошадь, поскольку отсюда можно было увидеть Тибр — широкую коричневую полосу, древнюю реку, что величаво несет свои воды по северу города, вдоль западной границы и на юг, где впадает в Средиземное море между двух портов-близнецов — Остии и Порто.

Лициний слез с повозки и подошел к невысокой стене, за которой был обрыв, а внизу полоса земли между холмом и берегом.

— Ну как? Не видно? — крикнул ему Эадульф, поднимаясь и распрямляя затекшие ноги.

Фурий Лициний помотал головой.

— Неужели мы их упустили? — с тревогой спросила Фидельма, тоже пользуясь возможностью сменить позу и потянуться.

— Этого не может быть, если только Путток не передумал туда ехать, — уверенно ответил Лициний.

Фидельма встала и оглядела квадратный пятачок, на котором они остановились. Взгляд ее с интересом остановился на маленькой базилике. Как все-таки много в Риме небольших красивых церквей! Она не уставала восхищаться роскоши, какой окружает римские дома сама природа, душистыми цветами и кустами, узкими улочками, тонущими в густой зелени падуба, лавра и кипарисов, которые темными башнями возвышались надо всеми прочими деревьями и особенно контрастировали с поникшими, бледными плакучими ивами. Авентинский холм, купающийся в золотых лучах солнца, сияющего на ярко-синем небе, казался прекраснейшей из всех частей Рима. Что может быть гармоничнее, думалось ей, чем сочетание величественных строений и памятников древности и роскошной неподвижной красоты знойной природы.

Вдруг Фурий Лициний крикнул:

— Вот и лектикула Путтока! Едем скорее, мы еще можем настигнуть их до того, как они доберутся до Мармораты.

— Нет! — остановила его Фидельма, когда он начал забираться в повозку. — Я не хочу, чтобы Путток знал, что мы его выследили.

Лициний остановился и глядел растерянно:

— Что тогда, сестра?

— Не терять его из виду и посмотреть, куда он пойдет. Если он будет общаться с арабами, мы сможем приготовить для него ловушку.

Глаза юного тессерария засветились, когда он понял ее план, и он усмехнулся.

— Тогда поднимайтесь, и поедем вот так вдоль холма и окажемся за их спиной, когда они будут входить в эмпорию.

— Эмпорию? — переспросил Эадульф, неохотно залезая обратно в повозку и хватаясь руками за борт.

— Да. Мы так называем торговый квартал, рынок, вокруг которого и простирается Мармората. Но туда посылают только рабов, потому что приличные люди едва ли пойдут в такое место по своей охоте.

Он хлестнул лошадь, и та легкой рысцой двинулась вниз по южному склону холма. Далеко внизу были видны два могучих носильщика, несущих на плечах разукрашенное кресло, в котором виднелась знакомая сутулая фигура настоятеля Путтока. Казалось, что носильщики совершенно не устали, пройдя через весь город.

Теперь Фидельма замечала, как меняются дома. Виллы постепенно сменялись ветхими деревянными лачугами, изредка перемежавшимися каменными постройками. Постепенно всякое великолепие исчезло, и она поразилась, как все тускло и скучно вокруг. Только что она любовалась яркими красками города, а сейчас…

Словно светлый день превратился в хмурые серые сумерки.

Лициний внезапно остановился перед перекрестком.

Фидельма хотела было спросить, зачем, когда вдруг показалась лектикула. Носильщики пересекли им путь.

После секундных раздумий Лициний щелкнул кнутом, пуская лошадь вскачь, и свернул вслед за лектикулой Путтока.

Фидельма ощутила в воздухе речной запах, который вскоре смешался с гнилостной вонью, так что она брезгливо сморщила нос.

— Вот и Мармората, — пояснил Лициний, хотя пояснять не было необходимости.

Они оказались среди темных узких улочек. Туда-сюда сновали люди, одетые кто во что горазд — наряд выдавал в них чужеземцев прежде, чем наречие.

Эадульф улыбнулся Фидельме и указал рукой на гомонящую толпу.

— «Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого», — нараспев процитировал он.

— Именно, — серьезно сказала Фидельма. — В Книге Бытия сказано, что Бог создал все человеческие языки, когда рассеял племя Сима, и все наши народы произошли от этих языков.

Пахло все омерзительнее — они приближались по одной из узких улочек к большому крытому рынку. Там было невыносимо шумно и душно. Улица превратилась в узкий проход между грязными лавками и домишками, откуда доносились пьяные крики и ругань, плач детей. Мужчины и женщины приставали друг к другу с грубыми хмельными ласками, глядя на которые Фидельма чувствовала, что кровь приливает к щекам. Из сточных канав густой мутный поток помоев в разной стадии разложения распространял в воздухе удушающую вонь.

Фурий Лициний остановил повозку. Сквозь ряды лотков и переносных палаток они увидели, что летикула опустилась на землю, и высокий настоятель вышел из них, сунул носильщикам монету и что-то сказал им, а затем направился к стоявшему рядом дому.

Фидельма увидела, как носильщики переглянулись, усмехнулись и вошли в соседнее крытое помещение, оставив лектикулу снаружи. Возле этого дома стояли столы и стулья, и было понятно, что это каупона — дешевая таверна. Носильщики, закончив свои труды, растянулись на стульях и заказали выпивку.

— Смотрите! — прошептал Эадульф.

Невысокий человек в свободных разлетающихся одеждах, почти закрывавших голову, и с окладистой черной бородой поспешно пробирался через толпу к зданию, в котором скрылся Путток. У дверей он остановился и с подозрением огляделся по сторонам. Затем, видимо, убедившись, что никто за ним не следит, он быстро вошел.

— Это араб? — спросила Фидельма Лициния.

Тессерарий мрачно ответил, что да.

— Если ваши народы воюют между собой, почему вы пускаете их в Рим? — спросил Эадульф.

— Мы воюем только с теми, кто верит в нового пророка, Магомета, — объяснил Лициний. — Многие из арабов не приняли новой веры. С этими купцами мы торгуем уже много лет и не собираемся прекращать.

Фидельма разглядывала неряшливую постройку, в которой скрылись Путток и потом араб. Одно из немногих каменных строений в окрестностях, оно было двухэтажным, и на всех окнах имелись ставни, слегка приоткрытые, что позволяло заглянуть внутрь. Быть может, раньше это была богатая вилла, и, пока вокруг нее не вырос город убогих лачуг, она была красивым зданием у берегов извилистого Тибра.

— Вы знаете, что это за здание, Лициний?

Юный стражник решительно помотал головой.

— Я не так часто бываю в этих местах, сестра, — сказал он с легкой досадой, увидев в ее словах упрек.

— Я не о том, — заверила его Фидельма. — Просто хотела узнать, как по-вашему, что это за здание. Не принадлежит ли оно купцам, например.

Фурий Лициний ответил отрицательно.

— Смотрите! — внезапно шепнул Эадульф.

Он показал на второй этаж дома, на первое окно справа.

Фидельма затаила дыхание.

Настоятель Путток — без сомнения, это был он — показался в окне, приоткрывая ставни чуть пошире. Его было видно только мгновение.

— Что ж, по крайней мере мы знаем, в какой он комнате, — пробормотала она.

— Что будем делать? — спросил Лициний.

— Мы знаем, что Путток там и что туда вошел араб. Предлагаю просто войти внутрь и застать нашего друга, Стэнграндского настоятеля, врасплох.

Фурий Лициний широко улыбнулся и нащупал рукою гладиус, доставая его из ножен. Вот это он любил, это он понимал, в отличие от всех этих допросов, рассуждений и философствований.

Они вылезли из повозки.

Лициний осмотрелся по сторонам и нашел среди прохожих одного рябоватого, крепко сбитого и на вид злобного детину, из тех, с кем не хочется вступать в ссору.

— Ты — как там тебя?

Детина остановился, моргая от неожиданности, что такой юнец — пусть и одетый в форму дворцовой стражи — обращается к нему подобным тоном.

— Меня звать Набур, — отозвался он.

— Вот что, Набур, — сказал ему Лициний, не смутившись его угрожающим видом, — мне нужно, чтобы ты присмотрел за этой повозкой и лошадью. Если, когда я вернусь, и повозка, и лошадь будут здесь, ты получишь сестерций. Если я вернусь и не найду их, то я приду за тобой со своим гладиусом.

Детина по имени Набур уставился на юного стражника, и его угрюмое лицо медленно расплылось в улыбке.

— Ха, сестерций — это лучше, чем гладиус, юноша. Я буду здесь.

Они ушли, а он остался стоять у повозки, довольно хихикая, что нашел такой легкий заработок.

Фидельма посмотрела на Лициния с уважением. Иногда этот юноша проявлял неожиданную сообразительность. Ей даже не пришло в голову, что оставить повозку без присмотра здесь означало никогда больше ее не увидеть. Повозки и лошади в Риме были немалой ценностью, а эти места было явно не из тех, где можно хоть на минуту спустить глаз со своего имущества.

Фидельма двигалась вперед по рынку, проталкиваясь сквозь равнодушную толпу, а Эадульф и Лициний — за ней. У крыльца здания она остановилась, собираясь с мыслями.

— Идем прямо к той комнате, где был настоятель. Если повезет, может быть, сейчас мы и найдем ключ к нашей загадке.

Она повернулась и вошла внутрь. В первый момент она закашлялась, оказавшись неожиданно в мрачной и пахнущей плесенью передней. Ставни тут были закрыты и стояла темнота, если не считать неровного пламени единственной свечки на столе посреди комнаты. Под стенами курились благовония с незнакомым одуряющим ароматом.

Послышался скрип половиц, Фидельма быстро оглянулась и увидела, что в дверном проеме появилась большая круглолицая женщина, вытирая руки о фартук. На ней было простое грубое платье, а взлохмаченные волосы давно не знали гребня и мытья. Женщина остановилась, вытаращив глаза в изумлении, заметив их и увидев, кто они такие. Когда она заговорила, голос ее звучал грозно.

— Какого черта вам тут надо? — пронзительном голосом вопросила она на языке римских улиц. — Людям в ваших ризах здесь не рады.

Фидельма вышла вперед и спокойно ответила:

— Нам нужно войти.

К ее изумлению, женщина испустила хриплый вопль и бросилась на нее, выставив перед собой пальцы с острыми ногтями. Изумление длилось не дольше мига. Не обращая внимания на Лициния, кричавшего, чтобы она отошла, Фидельма устояла на ногах и двинулась навстречу этим когтям. Лициний и Эадульф потрясенно глядели, как монахиня, казалось, едва шевельнувшись, сумела отшвырнуть нападавшую, так что та пролетела и со стуком ударилась о деревянную стену позади.

Тем не менее толстуха устояла на ногах и повернулась навстречу Фидельме с ошарашенным выражением на мясистом лице. Она покачала головой и зарычала.

— Сука! — со злобой произнесла она.

Лициний снова попытался встать между ними, на этот раз с мечом, но Фидельма остановила его, махнув рукой, и приготовилась встретить следующую атаку. Снова казалось, что она просто подалась вперед, схватила нападающую за когтистые руки, подбросила ее в воздух через бедро и запустила в стену, как камень из пращи. На этот раз голова толстухи ударилась о стену, и женщина, охнув, сползла на пол без сознания.

Фидельма подошла и склонилась над ней, пощупала пульс и осмотрела ушиб. Затем поднялась, лицо ее было невозмутимо.

— Все в порядке, она скоро встанет, — с облегчением объявила она.

Фурий Лициний глядел на нее с нескрываемым восхищением.

— Воистину, я никогда не видел, чтобы римские воины так блистали в поединке, — сказал он. — Но как вам это удалось?

— Пустяки. — Фидельма была скромна. — На моей родине были когда-то ученые мужи, которые хранили древнюю мудрость моего народа. В своих далеких и долгих странствиях они легко могли стать жертвами грабителей и разбойников, и им нужно было уметь защищать себя. А поскольку они считали неправильным носить при себе оружие, родилось искусство «тродь-шкиатай-гид» — драка-щит. Меня еще в юности научили этому способу самообороны без оружия, чему, в общем-то, часто учат у нас миссионеров.

Она решительно направилась внутрь, а им ничего не оставалось, как последовать за ней.

За дверью была лестница. Фидельма остановилась перед ней и прислушалась. Доносились голоса; ей даже послышался девичий смех, что казалось странно. Но никаких звуков тревоги. Шум потасовки, разыгравшейся при входе, никто не услышал. Она обернулась и прошептала:

— Последняя комната направо. Идемте.

Она быстро поднялась по лестнице и оказалась в длинном коридоре. Найти дверь в комнату, которую они искали, особого труда не составило.

У двери она опять остановилась и прислушалась. И снова ей почудился девичий смех. Она оглянулась к своим товарищам, те кивнули, что готовы, и она взялась за дверную ручку и молча толкнула дверь.

То, что она увидела, поразило даже ее.

В комнате было светло, поскольку, как они уже видели снаружи, Путток приоткрыл ставни пошире, так что дневной свет проникал в комнату. В одном углу стояла кровать, простыни были в застарелых пятнах. Не считая пары стульев, кроме кровати из мебели здесь была только большая деревянная лохань с горячей водой, возле которой стояло несколько пустых ведер.

А в лохани сидел очень удивленный настоятель Путток, обнаженный, насколько это можно было видеть. На коленях у него сидела столь же голая и удивленная девушка лет шестнадцати. Они застыли в совершенно недвусмысленном объятии, а за ними стояла еще одна обнаженная девушка — она поливала парочку горячей водой, но так и замерла с ведром в руках.

Фидельма с мрачной брезгливостью наблюдала эту сцену. Потом сделала шаг вперед и оглядела комнату, убеждаясь, что то, что предстало ее глазам, не допускает никакой иной интерпретации. Одежды настоятеля были аккуратно сложены на стуле у изножия кровати. Рядом лежала еще какая-то одежда, видимо, принадлежавшая девушкам.

Она перевела взгляд на все еще потрясенного настоятеля и обратилась к нему, саркастически подняв бровь:

— Ну что ж, настоятель Путток? — Она не могла сдержать холодной язвительности в голосе.

Девица, сидевшая в лохани, выскочила оттуда, залив при этом водой почти всю комнату, но не то чтобы из скромности — она встала, уперев руки в бедра, и принялась осыпать Фидельму грязной руганью. Ее товарка бросила ведро и присоединилась к ней, угрожающе выступая вперед.

Наконец их угомонил Фурий Лициний. Он прикрикнул и для пущей острастки показал обнаженный меч. Беззвучно бормоча проклятия, девицы попятились, с ненавистью глядя на нежданных гостей.

Путток сидел неподвижно, с белым застывшим лицом, глядя с невероятной злобой то на Фидельму, то на Эадульфа.

Фурий Лициний, обменявшись с девицами еще парой грубых уличных выражений, обескураженно повернулся к Фидельме:

— Сестра, это борделлум… Такое место, где…

Заметив его смущение, она решила избавить юношу от необходимости объяснять.

— Лициний, мне известно, что происходит в борделях, — серьезно сказала она. — Но что делает здесь отец настоятель святой обители — вот что я хотела бы знать.

Настоятель Путток сидел в ванне с почти покорным выражением на красивом лице.

— Я не думаю, что мне следует объяснять в подробностях, что именно я здесь делаю, Фидельма из Кильдара, — кисло отозвался он.

Она сделала гримасу.

— Пожалуй, вы правы.

— Я правильно понимаю, что вы намерены сообщить обо всем епископу Геласию, Эадульф Кентерберийский? — обратился Путток к саксу.

Эадульф глядел на него с глубоким осуждением.

— Я, признаться, не ожидал, что у вас возникнет такой вопрос, — сухо произнес он. — Вы прекрасно знаете законы, по которым мы живем. Естественно, вам придется оставить должность. Провинность должна быть наказана.

Путток шумно втянул носом воздух. Недоверчиво поглядел на Лициния, затем на Фидельму, затем на Эадульфа.

— Может быть, обсудим это в более располагающей обстановке?

— Располагающей к чему, Путток? — спросила Фидельма. — Нет, боюсь, здесь нет ничего, что стоило бы обсуждать и что могло бы изменить наше мнение и наши намерения. Однако не могли бы вы ответить вот на какой вопрос: вас привели сюда только ваши плотские стремления, или, быть может, вы хотели встретиться с кем-то?

Путток не понял.

— Встретиться с кем-то? Кого вы имеете в виду, сестра?

— Вы никак не связаны с какими-либо арабскими купцами?

Лицо настоятеля выражало крайнее изумление, искренность которого не оставляла сомнений.

— Я вас не понимаю, сестра.

Фидельма не стала объяснять дальше. Она слегка понурилась, поняв, что на этот раз интуиция ее обманула, и она повела своих товарищей по ложному следу. Путток был виновен, но ни в чем более губительном для души, чем попытка утолить свое сладострастие.

— Теперь мы, пожалуй, предоставим вас вашим желаниям, Путток, — сказала она. — И той цене, которую вам придется за них заплатить.

Настоятель протянул руку, словно пытаясь остановить ее.

Эадульф метнул на него уничтожающий взор и вышел вслед за Фидельмой. Фурий же Лициний спрятал меч в ножны и последовал за ними, не удержавшись от того, чтобы напоследок ухмыльнуться в лицо священнослужителю.

Внизу в передней стонала, приходя в себя, свирепая толстуха.

Фидельма остановилась, вздохнула. Скользнув рукой в сумку, она вытащила небольшую монетку и положила на стол.

— Мне очень жаль, что вы ударились, — просто сказала она женщине, еще не вполне пришедшей в сознание.

Снаружи у повозки стоял рябой детина, Набур, и с интересом глядел, как они приближаются.

— Сестерций, юный custos, — пробурчал он и добавил, грязно ухмыляясь: — Знал бы я, чего вы ищете, посоветовал бы вам заведения получше…

Фурий Лициний залился краской и бросил ему монету; Набур ее поймал, и молодой стражник, отвернувшись, молча забрался в повозку.

Никто не проронил ни слова, пока Лициний вез их обратно вдоль Тибра, свернув наискосок через Мурсийскую долину и потом на восток, к Латеранскому дворцу.

Когда они остановились у ступеней дворца, к ним навстречу бегом спустился декурион Марк Нарсес.

— Сестра, у меня новость о брате Осимо Ландо, — выдохнул он.

— Очень хорошо, — ответила Фидельма. — Значит, мы, по крайней мере, сможем что-нибудь узнать о связях Ронана Рагаллаха. Так что же, почему Осимо Ландо сегодня не было на работе? Он болен?

Марк Нарсес серьезно посмотрел на нее и покачал головой. Она поняла, что он ответит, еще до того, как он начал говорить.

— Я сожалею, сестра, но брат Осимо Ландо мертв.

— Мертв? — ахнул Эадульф.

— Задушен? — спокойно уточнила Фидельма.

— Нет, сестра. Совсем недавно он спрыгнул с акведука Клавдия на каменную мостовую. И разбился насмерть.

— Самоубийство? — с сомнением произнесла Фидельма, задумчиво глядя на юного Фурия Лициния. — Вы уверены?

— Абсолютно, — подтвердил Лициний. — Несколько человек видели, как Осимо Ландо взбирался вверх по акведуку, а потом бросился вниз прямо на мостовую.

Некоторое время она сидела молча, склонив голову в раздумье. Смерть Осимо Ландо не только ничего не прояснила, — наоборот, головоломка стала еще запутаннее.

Они с Эадульфом сидели в оффициуме Палаты Чужеземцев, где прежде работали Осимо и Ронан. Лициний был отправлен разузнать как можно больше о смерти Осимо, а Фидельма и Эадульф тем временем обыскали комнату. Но не нашли ничего, что указывало бы на какие бы то ни было связи Ронана Рагаллаха с арабами. Собственно говоря, на его рабочем месте было только несколько разрозненных непонятных записей и старинная книга на греческом — медицинский трактат. Эта книга, вероятно, представляла большую ценность, так как Ронан аккуратно завернул ее в мешковину и спрятал под стопку бумаг, подальше от посторонних глаз. Больше на его столе почти ничего не было, кроме стопок писем из различных церквей Северной Африки, искавших у Рима поддержки и наставления.

Эадульф был мрачен.

— Может ли быть, что Осимо покончил с собой в порыве раскаяния в том, что убил Ронана? — предположил он, но в голосе его не было никакой уверенности.

Фидельма даже не стала отвечать.

— Нам нужно осмотреть жилище Осимо Ландо. Он жил во дворце?

Лициний покачал головой.

— Он снимал комнату там же, где и Ронан Рагаллах. На постоялом дворе Биэды.

— Ах да, конечно, — со вздохом сказала Фидельма. — Я могла бы и догадаться. Тогда пойдемте. Может быть, мы найдем там разгадку?

На этот раз Фурий Лициний повел их коротким путем через дворец. Помещения Палаты Чужеземцев находились на верхнем этаже двухэтажного здания. Лициний не стал спускаться по мраморным ступеням вниз, а вышел через дверь на деревянную галерею, соединявшую здания. Галерея проходила над внутренним двором и вела в строение, которое Лициний показывал им в прошлый раз — Scala Sancta, где хранилась восстановленная Святая Лестница, по которой спускался Христос, когда выходил из судилища Пилата.

Тут Фидельма, оторвавшись от своих размышлений и словно забыв о деле, стала расспрашивать об этом здании. Эадульф порой не мог понять ее отношения ко времени. Казалось, что таково свойство многих из ее страны — вообще не придавать времени большого значения.

— Сама Святая Святых находится в центре этого здания, — ответил Лициний, когда они остановились посреди галереи, чтобы рассмотреть хранилище святыни. — Ворота туда закрыты. Я поведу вас другим путем к часовне преподобной Елены. А оттуда уже будет прямая дорога к выходу из дворца, как раз около акведука Клавдия. Это короткий путь к гостинице Биэды.

Фидельма в задумчивости оглядела здание Святой Лестницы.

— Почему же это священное место для нас закрыто? — спросила она.

— Там внутри есть темная комната с только одной железной решеткой вместо окна. И ни одной женщине, — он сделал ударение на этом слове, — не дозволено входить туда. Там находится святой алтарь, перед котором даже сам Его Святейшество не может совершать службу.

Фидельма чуть улыбнулась.

— В самом деле? Тогда от такого алтаря нет никакой пользы.

В первый момент Лициний заметно возмутился. А потом неожиданно для себя пожал плечами, соглашаясь. Алтарь, перед котором не может совершать мессу никто, даже Его Святейшество, — и в самом деле бесполезен.

И молча он повел их дальше по деревянной галерее, которая сворачивала от Святая Святых под прямым углом и на высоте одного этажа пересекала еще один двор, соединяясь с маленькой часовней.

— А вот и часовня преподобной Елены, матери Константина. Она собрала множество святых реликвий, которые выставлены здесь, чтобы паломники могли им поклониться, — объяснил Лициний.

Коридор оканчивался дверью, у которой стоял одинокий, скучающий стражник. Он почтительно отсалютовал Лицинию и, наклонившись, отпер дверь и впустил их внутрь.

Они вошли и оказались на деревянной галерее, высоко над мозаичным полом круглого здания. В темном сводчатом пространстве часовни отдавался эхом чей-то шепот. Вдруг послышался какой-то громкий звук, от чего Фидельма подалась вперед и схватила Фурия Лициния за плечо, чтобы он остановился. Жестом она велела ему и Эадульфу молчать. Затем, нахмурясь, подошла к краю галереи и посмотрела вниз, на мозаичный пол и на столы с реликвиями, выставленными на обозрение паломников. Почти прямо под тем местом, где была Фидельма, стояли двое. Монахиня, на вид молодая, немного сутулилась. Человек в монашеском одеянии рядом с ней держался прямо. Было видно, что они поглощены разговором, горячим и доверительным. Говорила в основном женщина. Мужчина все больше кивал. Что-то — она не знала точно, что именно — побудило Фидельму дать спутникам знак к тишине. Шепот показался ей знакомым, а теперь знакомыми казались и фигуры. Она глядела вниз, напрягая слух, пытаясь уловить слова, но эхо искажало шепот, и нельзя было разобрать ни слова.

Вдруг, к ее величайшему удивлению, монахиня неожиданно приподнялась на цыпочки и обняла своего собеседника, поцеловала его в щеку и поспешно скрылась.

Фидельма вытаращила глаза. Свет пал на мужчину, и стало видно, что это смиренный и простоватый брат Эанред.

Когда дверь часовни закрылась и за ним, Лициний повернулся к Фидельме, иронично улыбаясь.

— Связи между монахами хоть и не поощряются у нас, но и не запрещены, — пояснил он.

Фидельма ничего не сказала. Лициний уже начал спускаться по короткой винтовой лестнице, ведущей с галереи вниз в саму часовню. Теперь там было пусто. Лициний с гордостью указывал на реликвии и святыни, мимо которых они проходили. Большая часть их была выложена в ларцах-реликвариях. Некоторые реликварии были закрыты. Они шли между столами со святынями, а Лициний рассказывал:

— Вот здесь хранится локон с головы Девы Марии и лоскут ее юбки. Это одежда Иисуса со следами Его крови. В том фиале собраны капли Его крови, а в этом — влага, сочившаяся из Его раны.

Фидельма недоверчиво покосилась на реликвии.

— А это? — Она кивнула в сторону открытого реликвария, единственным содержимым которого был кусочек полусгнившего волокнистого материала, в котором Фидельма узнала сушеную морскую губку, какой собирают воду.

— Та самая губка, которую смочили в уксусе и поднесли к Его губам на кресте, — с благоговением объяснил Лициний. — А это стол, за которым Спаситель вкушал свою последнюю трапезу на Тайной Вечере.

Фидельма ехидно улыбнулась.

— Тогда это еще более великое чудо, чем я думала, ведь за этим столом не уместятся и трое человек, не говоря уже о двенадцати апостолах и Христе.

Лициний не стал развеивать ее сомнения.

— А это что? — поинтересовалась Фидельма, показывая на маленький алтарь, обложенный каменными осколками.

Лициний с готовностью ответил:

— Левый осколок — это кусок камня священной гробницы Иисуса, а правый — подлинный порфир от той колонны, на которую сел петух, прокричавший после того, как Петр отрекся от Христа.

— И это все собрала и привезла сюда преподобная Елена? — спросила она с сомнением в голосе.

Лициний кивнул и продолжал:

— А эти полотенца она нашла уже здесь, в Риме. Этими полотенцами ангелы утирали лицо святого мученика Лаврентия, когда его поджаривали на железной решетке. А это — посохи Моисея и Аарона…

— Откуда святая Елена знала, что все эти реликвии подлинные? — перебила Фидельма. Ее возмущала мысль о том, что каждая из этих святынь, к которым со всего мира стекаются паломники, может оказаться на самом деле всего лишь удачной подделкой хитрого торговца, мастера злоупотреблять доверием.

Лициний уставился на нее с открытым ртом. Никто до нее не осмеливался задавать подобный вопрос.

— Я вдруг подумала, — продолжала Фидельма, — что Елена ведь была паломницей в чужой стране, и когда местные торговцы поняли, что она ищет святыни, они отыскали, что ей продать, разумеется, убедившись сперва, что она готова хорошо заплатить.

— Но это святотатство! — с негодованием возразил Лициний. — Христос был с нею, и Он защитил бы ее от таких мошенников! Не хотите ли вы сказать, что святую Елену просто обманули какие-то пройдохи, и все эти реликвии ненастоящие?

— Я в Риме чуть больше недели, и уже видела, как повсюду доверчивые пилигримы покупают за кругленькую сумму очень похожие реликвии, и все так охотно расстаются со своими деньгами ради того, чтобы приобрести, например, настоящий кусочек цепи, которую носил святой Петр. И про все эти реликвии говорят, что они подлинные. Лициний, поверьте, если сложить вместе все кусочки дерева из настоящего креста, которые продаются сейчас в Риме, получится самый невероятный, самый огромный крест, какой вы только видели.

Эадульф взял ее за рукав и взглядом дал понять, что ей стоило бы умерить свой скепсис.

Лициний же по-прежнему был возмущен.

— Сама святая Елена подтвердила подлинность всех этих реликвий! — возразил он.

— В этом я не сомневаюсь, — уверенно сказала Фидельма.

— У нас сейчас нет времени, чтобы обсуждать такие вещи, — обеспокоенно прервал Эадульф. — Мы можем в другой раз вернуться сюда и тогда обсудить подробности паломничества преподобной Елены в Святую Землю.

Юный тессерарий закусил губу и только вздохнул, подавив свое возмущение. Он повел их дальше через часовню к боковым воротам в стене, окружавшей Латеранский дворец. Прямо напротив выхода из дворца возвышался акведук Клавдия.

В дверях грязного постоялого двора дьякона Биэды, что возле акведука, их встретила все та же хитроватая неопрятная женщина, и снова — лавиной проклятий.

— И как, спрашивается, жить, если из-за вас все постояльцы мрут, а вы потом запрещаете мне сдавать их комнаты? Кто будет за них платить? На что мне жить предлагаете?

Взбешенный Лициний грубо осадил ее, и она, бормоча проклятия, вошла в боковую комнату, повинуясь его приказу — показать им жилье Осимо Ландо. Фидельма не удивилась, увидев, что его комната располагалась напротив комнаты Ронана, но была чище и аккуратнее, чем у ирландца. Хотя каморка эта была не менее темная и обшарпанная, Осимо постарался сделать ее как можно уютнее и красивее. Там даже стояла ваза с увядшими цветами, а над кроватью в рамке было греческое изречение, которое вызвало у Фидельмы улыбку. Осимо Ландо не был лишен чувства юмора. Это были слова из восемьдесят четвертого псалма, стих четвертый: «Благословенны живущие в доме твоем: будут вечно хвалить тебя». Она подумала о том, какой похвалы заслужили держатели этого постоялого двора с его грязью и этой крикливой неряхой-хозяйкой.

— А что мы ищем? — спросил Лициний, стоя у двери и глядя на нее.

— Точно не знаю, — призналась Фидельма.

— Осимо был очень начитан, — пробормотал Эадульф, открывая шкаф. — Вот, посмотри.

Фидельма посмотрела и увидела на полке рядом с исписанными листами две книги. Глаза ее слегка округлились.

— Это очень старые тексты, — сказала она, взяла с полки одну из книг и прочитала название. — Вот, смотри: De Acerba Tuens. Труд Эрасистрата Кеосского.

— Я что-то слышал об этой книге, — сказал Эадульф немного удивленно. — Но считалось, что она была уничтожена во время великого разрушения Александрийской библиотеки во времена Юлия Цезаря.

— Эти книги нужно передать в хранилище, — предложила Фидельма.

— Я распоряжусь, — сухо сказал Лициний. Ему явно было все еще обидно за святую Елену.

Фидельма продолжала перебирать бумаги. Не было сомнений, что отношения между Ронаном и Осимо были очень близкими. На этих листах были стихи, полные любви и преданности, в основном написанные Осимо и посвященные Ронану. Неудивительно, что Осимо, услышав о смерти Ронана, был не в силах продолжать жить в этом мире без него. Фидельме стало больно за них обоих.

— Все, что вы делаете, делайте с любовью, — прошептала она, глядя на листки со стихами.

Эадульф нахмурился.

— Что ты сказала?

Фидельма улыбнулась и покачала головой.

— Я просто вспомнила один стих из Послания Павла к Коринфянам.

Эадульф посмотрел на нее озадаченно, а потом понял и стал дальше осматривать комнату.

— Тут больше ничего нет, Фидельма, — сказал он. — Ничего, что бы могло пролить свет на нашу загадку.

— Мог ли Осимо быть причастным к смерти Ронана? — растерянно спросил Лициний.

— Он точно не убийца, — заверила его Фидельма. Она хотела было объявить, что больше здесь делать нечего, как вдруг взгляд ее упал на что-то в другом конце комнаты.

— Эадульф, что это? — спросила она.

Он посмотрел туда, куда она показывала. На полу, наполовину заслоненный грубой деревянной кроватью, лежал какой-то предмет. Он нагнулся, чтобы поднять его, и невольно вскрикнул.

— Ножка от золотого потира. Я ее узнал. Этот потир передал Вигхарду для папского благословения Кенвал из Уэссекса. Видите, что выгравировано на подставке?

— «Spero meliora», — прочитала Фидельма. — «Надеюсь на лучшее».

— Кенвал попросил Вигхарда выбрать подходящий девиз, чтобы написать на потире. Верхняя часть отломалась, видно, кто-то неаккуратно с ним обращался, но это точно он.

Лициний выглядел растерянно.

— Значит, драгоценности Вигхарда хранились в этой комнате? Осимо и Ронан были сообщниками в преступлении?

Фидельма в задумчивости закусила нижнюю губу. Была у нее такая привычка, и девушка очень сердилась всякий раз, когда она ловила себя на этом. Она спохватилась и на мгновение сжала губы.

— Да, Ронан и Осимо определенно имели доступ к краденым сокровищам, — согласилась она.

— Значит, они имели отношение и к убийству, — быстро заключил Эадульф.

— Но странно… — Фидельма, казалось, была еще погружена в размышления. Затем она выпрямилась и произнесла: — Все, нам здесь больше нечего делать. Лициний, возьмите с собой эти книги. А ты, Эадульф, возьми с собой ножку потира. Здесь есть над чем подумать.

Эадульф озадаченно переглянулся с Лицинием и пожал плечами.

Внизу на них снова набросилась хозяйка:

— Когда мне можно будет снова сдавать эти комнаты? Я не виновата, что эти двое умерли. Почему я должна из-за этого страдать?

— Через день-два, женщина, — заверил ее Лициний.

Она что-то злобно пробурчала. Потом ответила:

— Да я смотрю, вы забираете имущество, которое по праву принадлежит мне как компенсация!

Фидельма даже раскрыла рот от неожиданности, услышав от этой женщины латинский правовой термин bonorum veditio.

— Вам часто приходилось присваивать имущество постояльцев, которые не платили за комнату?

Она поджала тонкие губы и покачала головой.

— Никогда. Мои постояльцы всегда платили исправно.

— Тогда откуда вы знаете это выражение — bonorum veditio?

Хозяйка постоялого двора насупилась.

— Вам-то что за дело? Я свои права знаю.

Лициний посмотрел на нее и нахмурился.

— У тебя такие права, какие я скажу, — сказал он с угрозой. — Говори по-человечески и отвечай на вопрос. Где ты выучила такое ученое выражение?

Женщина пугливо сжалась от его гневного голоса.

— Это правда, — заныла она. — Мне грек сказал, что я имею на это право, и он-то хоть монету мне дал, когда уносил мешок из комнаты умершего брата!

Теперь все внимание Фидельмы принадлежало ей.

— Грек? Из чьей комнаты он унес мешок?

Женщина заморгала, поняв, что сболтнула лишнее.

— Ты мне это прекрати, — велел Лициний. — Не то будешь сидеть в тюрьме и нескоро еще сможешь обсуждать свои права.

Женщина чуть заметно задрожала.

— Ну… он обыскал комнату брата Осимо Ландо и ушел с мешком…

— Ты сказала, грек? — допытывался Лициний. — Это хозяин этой гостиницы? Грек дьякон Биэда? Ты что, не сказала ему о приказе ничего не трогать здесь без нашего разрешения?

— Нет, нет, — торопливо ответила она, качая головой. — Не ублюдок Биэда. Греческий лекарь из Латеранского дворца. Его все знают.

От изумления Фидельма невольно отшатнулась назад.

— Греческий врач из Латеранского дворца? Вы хотите сказать — Корнелий? Корнелий Александрийский?

— Он самый, — подтвердила женщина, упрямо хмурясь. — Он мне и сказал, что я имею право…

— Когда он приходил обыскивать комнату Осимо Ландо? — спросила Фидельма.

— Почти час назад.

— Бьюсь об заклад, он пришел, как только узнал о самоубийстве Осимо, — решил Эадульф.

— И из комнаты он вышел с мешком?

Женщина уныло кивнула.

— Какого размера был мешок, большой или маленький?

— Средний. Точно могу сказать, там был металл — когда грек шел, в мешке позвякивало, — предположила женщина, силясь хоть как-то завоевать их расположение. — И он сказал, что даст мне пять сестерциев, если я пойду в комнату Осимо Ландо, найду там пять книг и спрячу у себя, чтобы он мог потом вернуться и забрать их. Я спрятала три из них, когда пришли вы. У вас сейчас еще две.

— А зачем он это сделал? — спросила Фидельма.

— Потому что он не мог унести их вместе с мешком, — ответила та, не поняв вопроса.

Фидельма открыла было рот, чтобы объяснить ей, но тут Эадульф победно провозгласил:

— Значит, Корнелий все это время был участником и кражи, и убийства!

— Это мы еще посмотрим, — ответила Фидельма. — Принесите те три книги, что вы унесли из комнаты Осимо Ландо.

Женщина неохотно повиновалась. Это были старые книги. Греческие. И, как и подозревала Фидельма, в них легко было узнать медицинские труды. Она озадаченно покачала головой. Путь к разгадке тайны убийства Вигхарда, казалось, просто выстлан греческими медицинскими текстами.

— Вы знаете, где живет Корнелий? — спросила она у Лициния.

— Знаю. У него небольшая вилла возле арки Долабеллы и Силана. Мне поднять стражу?

— Не надо. Нам еще далеко от того, чтобы распутать эту головоломку, Лициний. Сперва мы спрячем наши находки в надежное место в оффициуме, а потом пойдем к Корнелию на виллу и посмотрим, что он может нам сказать по этому поводу.

Женщина смотрела на них поочередно, пытаясь понять, о чем они говорят.

— А со мной что? — спросила она уже чуть более уверенно, убедившись, что, по крайней мере, ее не собираются вести в тюрьму прямо сейчас, как утверждал Лициний.

— А ты держи язык за зубами, — отрезал тот. — И если я вернусь и увижу, что в комнатах Ронана и Осимо что-нибудь еще пропало, хоть таракан со стены или волос с одеяла, то, будь уверена, я позабочусь о том, чтобы тебе никогда больше не пришлось думать о плате за комнаты. Всю оставшуюся жизнь ты будешь жить совершенно бесплатно в самой паршивой тюрьме, какую я смогу найти. Это понятно?

Женщина пробормотала что-то совсем невнятное и скрылась в своей комнате.

Когда они вышли, Фидельма мягко упрекнула Лициния:

— Вы были чересчур грубы с ней.

Лициний поморщился.

— С такими, как она, по-другому нельзя. Все, что им нужно от жизни, этим простолюдинам, это добыть как можно больше денег.

— Но ведь для них это единственный способ вырваться из нищеты, в которой они живут, — заметила Фидельма. — Их правители дают им понять, что спасение приходит с накоплением богатств. Стоит ли осуждать их за то, что они следуют этому примеру, пока у них нет перед глазами лучшего образца?

Лициний осуждающе посмотрел на нее.

— Я слышал, у вас в Ирландии у всех такие отчаянные взгляды. Это еретик Пелагий так учил?

— Мне казалось, мы все следуем тому, чему учил наш Господь Иисус. «При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения». Так говорил Господь, согласно Луке.

Лициний покраснел. Эадульф, заметив его смущение, поспешно предложил:

— Давайте поскорее отнесем и спрячем книги, а потом пойдем искать Корнелия.

— Да. Книги должны быть в сохранности, — согласилась Фидельма. — Потому что я чувствую, что им во всей этой тайне отведено очень важное место.

Оба мужчины посмотрели на нее, но она не стала ничего уточнять.

— Прежде всего я должен сказать вам, что я, Корнелий, — в первую очередь александриец, а уж потом все остальное. — Медик раздулся от гордости, словно это утверждение объясняло все. — Мой город был основан девять столетий назад великим Александром Македонским. Птолемей Первый основал знаменитую библиотеку, в которой, если верить Каллимаху, когда-то насчитывалось семьсот тысяч томов. Но когда в Александрию пришел Юлий Цезарь, главное здание библиотеки были сожжено и погибло множество книг. Конечно, доказать это невозможно, но говорят, что причиной этому была лишь мелочная зависть Рима к тому, что мы владеем такими сокровищами. Однако библиотеку отстроили снова и восстановили по мере возможности, и вот уже шесть веков она славится как величайшая в мире.

— Какое это имеет отношение к смерти Вигхарда? — нетерпеливо прервал Эадульф, обращаясь не столько к Корнелию, сколько к Фидельме, которая слушала так внимательно, словно все это было очень важно.

Фидельма подняла руку, давая ему знак молчать, и жестом попросила Корнелия продолжить.

Медик лишь поморщился, недовольный, что его перебили.

— Александрийская библиотека была крупнейшей в мире, — упрямо повторил он. — Много лет назад я учился в Александрии, в великой школе медицины, основанной Герофилом и Эрасистратом почти в то же время, что и библиотека. И в библиотеке были бесчисленные книжные сокровища. Я закончил начальное обучение и практиковался в Александрии в качестве наставника медицинской школы, когда вдруг случилось великое бедствие, и мир сошел с ума.

— Что же за бедствие случилось, Корнелий? — спросила Фидельма.

— Арабы, последователи новой религии под названием ислам, которую основал пророк Магомет всего несколько десятилетий назад, начали продвигаться на запад от восточного полуострова, где жили до того, завоевывая все новые и новые земли. Их вожди провозгласили джихад, то есть священную войну против тех, кто не захотел принять новую веру, — их они называли «кафирами». Двадцать лет назад они ворвались в Египет, вошли в священный город Александрию и сожгли его. Многие из горожан бежали в поисках убежища в разные страны. Мне удалось попасть на корабль, идущий в Рим, и последним, что я видел на родине, были белые стены Александрийской библиотеки, пожираемые пламенем и исчезающие в дыму вместе с необъятными сокровищами человеческой мысли, которые она когда-то хранила.

Корнелий замолчал и молча протянул Эадульфу чашу.

Монах-сакс с неохотой долил туда вина из амфоры; Корнелий жадно схватил его и стал пить большими глотками. Утолив жажду, он продолжил рассказ:

— Не так давно со мной связался один купец, араб. Он сказал, что слышал, что я когда-то был врачом в Александрии и хорошо знал Александрийскую библиотеку. Он хотел мне что-то показать. Это оказалась книга Эрасистрата, написанная великим медиком собственноручно. Я не мог поверить своим глазам. Купец сказал, что готов продать мне ее и еще двенадцать других, которые у него были. Сумма, которую он назвал, была невероятна. Мне такие деньги и не снились, хотя я и по римским меркам достаточно состоятельный человек. Купец сказал, что подождет некоторое время, и, если я найду такую сумму, мы совершим сделку.

Что же мне было делать? Я провел бессонную ночь, пытаясь что-то придумать. Наконец я доверился брату Осимо Ландо, который был, как и я, александрийцем. Он был полон решимости. Если мы не сможем найти деньги честным путем, придется добыть их преступлением. Мы оба поклялись, что эти великие плоды мудрости греков должны быть сохранены для потомков.

— Для потомков… или для вас? — холодно спросила Фидельма.

Корнелий не смутился. Голос его звучал гордо:

— Кто же еще, как не я, врач и александриец, может оценить, какое сокровище заключено в этих книгах? Даже Осимо Ландо видел в них только ученые слова, а я… я обретал возможность соединиться через все века с великими умами, выразившими себя в словах.

— То есть вы убили Вигхарда, чтобы продать его сокровища? — презрительно спросил Эадульф.

Корнелий горячо замотал головой.

— Это не так. — Он мгновенно понизил голос почти до шепота.

— Как же тогда? — спросил Фурий Лициний.

— Да, мы украли драгоценности Вигхарда, но мы не убивали его, — протестовал Корнелий; на лбу его выступил пот, он затравленно переводил взгляд с одного из них на другого, всеми силами желая, чтобы они поверили.

— Поберегите свое время, — холодно сказала Фидельма. — Итак, как все это было?

— Осимо был близким другом Ронана Рагаллаха. — Он посмотрел на нее тяжелым взглядом. — Вы понимаете, что я имею в виду? Близким другом, — веско повторил.

Фидельма понимала. Ей уже было ясно, что они были любовниками.

— И вот Осимо решил, что нужно посвятить и Ронана в наш план. Мы услышали, что Вигхард приехал в Рим, с тем чтобы Его Святейшество утвердил его на посту архиепископа. И, что важнее, мы знали, что он привез с собою из саксонских королевств значительные сокровища. Это было как раз то, что нам нужно. А между тем Ронан знал этого Вигхарда и раньше и очень не любил его. Поэтому и ему тоже была по душе мысль избавить его от его богатства.

Фидельма открыла рот, чтобы перебить его, но передумала.

— Продолжайте, — велела она.

— Все было очень просто. Сначала Ронан сходил на разведку в Вигхардовы покои, и в ту ночь его чуть было не поймал тессерарий. Ронан сказал ему, что его зовут «Никто», только на своем языке. И стражник поверил.

Лициний втянул воздух сквозь зубы.

— Этим тессерарием был я, — отрывисто произнес он. — Я не оценил шутки вашего друга.

Корнелий посмотрел на него без всякого выражения.

— Заговорщик из бедного брата Ронана был неважный. Он вообще не должен был попасться.

— Но в тот раз не было совершено никакого преступления, — заметил Лициний. — Вигхард был убит на следующую ночь.

— Именно так, — подтвердил Корнелий. — Осимо и Ронан решили, что ограбление они проведут сами, потому что меня во дворце хорошо знают. Проникнуть во дворец они решили через комнату, соседнюю с той, которую занимает настоятель Путток…

— То есть ту, где спал брат Эанред? — спросила Фидельма.

— Эта комната была единственной, через которую можно было легко пробраться в здание. Видите ли, со стороны двора вдоль стены идет широкий карниз, и он продолжается от Палаты Чужеземцев до гостевых палат.

— Да, я видела этот карниз. По нему можно попасть только в комнату Эанреда.

Корнелий некоторое время задумчиво глядел на Фидельму, прежде чем подтвердить.

— Вы очень наблюдательны, сестра. Действительно, карниз позволял проникнуть в domus hospitale незамеченными. Задача была сделать так, чтобы слуги-сакса не было в комнате в то время, когда Осимо и Ронан запланировали кражу.

— Тут-то и появились вы, — уверенно улыбнулась Фидельма, — и для этого вы пригласили недалекого Эанреда к себе на виллу и угощали вином до тех пор, пока не уверились, что ваши сообщники закончили свое дело.

Корнелий медленно кивнул, изумленно вытаращив глаза на осведомленную ирландку.

— Пока я отвлекал Эанреда, — поверьте, это была непростая задача — занимать такого простака, — Осимо и Ронан по карнизу пробрались в domus hospitale. Осимо стоял на страже, а Ронан отправился в покои Вигхарда, чтобы выяснить, спит тот или нет.

— И Вигхард проснулся, и Ронан его убил? — недослушав, заключил Эадульф.

— Нет! — обрезал его Корнелий. — Я уже сказал вам. Ни Ронан, ни Осимо Вигхарда не убивали.

Фидельма, нахмурившись, покосилась на Эадульфа.

— Пусть Корнелий расскажет до конца и своими словами, — немного резко велела она.

Корнелий помолчал, чтобы сосредоточиться, и продолжил:

— В покоях было совершенно тихо, и Ронан вошел. Он тихонько пробрался в спальню и увидел мертвого Вигхарда. Ронан перепугался и хотел было уйти, но ему пришло в голову, что, раз Вигхард мертв, можно беспрепятственно забрать драгоценности. Так что он призвал на помощь все свое мужество, и когда он вышел из покоев, специально припасенный мешок был полон драгоценных золотых чаш. Сокровищ было много, и весили они порядочно, так что Ронан отнес один мешок к Осимо, ждавшему в комнате Эанреда, а за вторым ему пришлось вернуться.

Осимо же с мешком вышел на карниз, чтобы отнести все это к в оффициум Палаты Чужеземцев, а Ронан набрал второй мешок и принес его в комнату Эанреда.

— И, входя, зацепился мешком за деревянный косяк двери, и мешок порвался, — задумчиво произнесла Фидельма, словно сама себе.

Корнелий замолчал, не понимая, о чем она. Но она не стала объяснять, и он продолжил:

— Он уже собрался пойти вслед за Осимо по карнизу, но вдруг понял, что забыл закрыть дверь в комнату Вигхарда. Боясь, как бы тело не обнаружили и не подняли тревогу раньше, чем они закончат, он поставил мешок возле окна и пошел обратно. Это было глупо с его стороны, потому что из-за этого его и заметили. Как он потом нам рассказывал, он только что вышел из комнаты по направлению к Вигхардовым покоям, как вдруг появился декурион дворцовой стражи и приказал ему стоять.

Ронан догадался не идти в комнату Эанреда, чтобы не привести стражу к Осимо, а вместо этого попытался уйти по лестнице в другом конце здания. Но спустился он прямо в руки двух стражников в саду.

— У него было больше шансов сбежать через комнату Эанреда по карнизу, — заметил Эадульф.

Корнелий кисло посмотрел на него.

— Я уже объяснил, что, если бы он так сделал, он бы вывел декуриона прямо ко второму мешку с сокровищами и таким образом указал бы путь к своему другу Осимо. Поэтому ему пришлось пытаться бежать через сад.

— Так что же случилось с тем вторым мешком, который остался в комнате у Эанреда? — спросила Фидельма. — Куда он делся? Наверное, Осимо вернулся за ним?

— Вы верно предположили, — подтвердил Корнелий, оценив ее сообразительность. — Осимо унес первый мешок в оффициум, стал ждать Ронана, и забеспокоился, когда тот долго не появлялся. И вскоре он снова перебрался в комнату Эанреда, увидел там второй мешок и услышал шум и голоса из коридора. Поняв, что Ронана поймали, он схватил мешок и вернулся в оффициум. Тогда он решил спрятать сокровища в комнате, где жил. Мы не знали, что делать, но на следующее утро Ронан бежал из заключения, воспользовавшись тем, что стражник утратил бдительность…

— Который был наказан, — мрачно пробормотал Фурий Лициний.

— И Ронан сразу пошел к вам? — заключила Фидельма.

Корнелий кивнул.

— И вы его укрыли?

— Мы собирались вывезти его из города и думали сделать это на лодке. Но Ронан был человеком порядочным. Да, порядочным — он не мог убить, — повторил Корнелий, словно ожидая, что они с ним не согласятся. — Он узнал, что вы, Фидельма из Кильдара, расследуете убийство Вигхарда, в котором его обвиняли. Для Ронана кража была одно, а убийство — совсем другое. Он сказал нам, что в своей стране вы пользуетесь доброй славой. Он однажды видел вас при дворе вашего Верховного Короля в Таре. И он узнал вас на Виа Мерулана тогда, в день кражи, и некоторое время следил за вами, чтобы убедиться, что не обознался.

Эадульф кивнул, вспомнив этот случай.

— То есть тот ирландский монах, которого я заметила за нами, и был Ронан Рагаллах?

Никто не ответил на этот риторический вопрос.

— Так вот, он сказал, что вы, Фидельма из Кильдара, были защитником в судах вашей страны и известны своим умением распутывать тайны и добираться до истины, — повторил Корнелий. — Хотя мы с Осимо его отговаривали, он решил, что должен очистить себя от подозрений перед вами, убедить вас, что он не виновен в гибели Вигхарда.

Фурий Лициний грубо рассмеялся.

— И вы думаете, что мы этому поверим? Только что вы признались, что ограбили Вигхарда. Кто его ограбил, тот его и убил.

Корнелий умоляюще посмотрел на Фидельму.

— Это неправда. Не мы убили сакса. Обокрали — да. И сделали это ради цели, которой я не стыжусь. Если вы действительно справедливый судья, как считал Ронан, вы поверите мне.

Лицо его было настолько искренне, что Фидельма почувствовала, что верит ему.

— И Ронан послал мне записку с просьбой встретиться с ним в катакомбах, чтобы рассказать мне всю эту историю?

— Да, он хотел так сделать. Конечно, он не собирался открывать вам, что мы с Осимо тоже в этом участвовали. Но он хотел очистить свое имя от подозрений.

— И был убит из-за своего усердия.

Корнелий кивнул.

— Я отговаривал его от этой встречи. На самом деле, я вообще не знал, что она все-таки состоится, пока Осимо мне не сказал, и тогда я поспешил на кладбище, чтобы помешать Ронану.

— Вот почему вы так удачно оказались там?

— Да. Мне нужно было любыми способами остановить Ронана и не дать ему проговориться о чем-либо, что указывало бы на меня или Осимо. Я хотел, чтобы сделка состоялась. Представьте себе мой ужас, когда я приехал на кладбище и сразу же наткнулся на купца-араба с товарищем, бежавших прочь от катакомб. Они сказали, что Ронан лежит внутри мертвый.

— А почему они следили там за Ронаном, если сделку они совершали с вами?

— В ночь перед своей гибелью Ронан вызвался пойти вместо меня на встречу с ними в Марморату и выменять первую часть книг. Купец прислал записку с указаниями, я дал ее Ронану. Но после этой встречи Ронан сказал Осимо, что ему кажется, что они за ним следят. Он подумал, что они ему не доверяют.

Встретив их на кладбище, я, естественно, решил, что это они убили Ронана. Но прежде чем я успел что-нибудь спросить у них, меня позвали на помощь. Сказали, что кому-то плохо в катакомбах.

Я решил, что речь идет о Ронане. Я думал, что арабы, наверное, его убили. Я побежал к главному входу и спустился вниз. Каково же было мое удивление, когда я увидел вас: вы шли мне навстречу и, к моему ужасу, у вас в руках был один из похищенных потиров. Что-то на меня нашло. Я отошел чуть назад и — простите меня, сестра, — ударил вас по голове и забрал потир. Я еще посмотрел ваш марсупий, и это было удачно, потому что там я нашел записку, которую араб прислал для Ронана, с указаниями о ходе сделки. Ее я тоже забрал, но тут позади меня послышались шаги — кто-то спускался. Мне пришлось притвориться, что я только что нашел вас, лежавшую без сознания. Никто не усомнился, что вы и были тем человеком, которому нужна была помощь.

Фидельма глядела на него, глаза ее блестели.

— То есть это вы меня ударили?

— Простите меня, — повторил Корнелий, но без особого раскаяния в голосе.

— Да, ведь мне тогда показалось, что там стоял кто-то знакомый… — задумчиво пробормотала она.

— Когда вы пришли в сознание, непохоже было, что вы что-то заподозрили.

— Тогда вот что меня смущает. Арабы были позади меня в катакомбах. Как они могли выйти оттуда раньше меня и сообщить вам, что Ронан убит?

Корнелий пожал плечами.

— Вы не знаете, что выходов из катакомб очень много. Через несколько залов от того, где был убит Ронан, есть выход, который выводит прямо к воротам кладбища. Если бы вы пошли так, вы оказались бы снаружи через пару минут. Неизвестный, поднявший тревогу — он тоже вышел другим путем.

Лициний кивнул.

— Это так, сестра. Там несколько выходов. Корнелий прав, ясно, что паломник, позвавший на помощь, тоже воспользовался другим выходом и опередил вас.

— Почему вы не пошли сразу к Ронану? — настаивала Фидельма.

— Пойти через боковой вход коротким путем значило навлечь на себя подозрения. Вообще-то я хотел сразу пойти искать тело Ронана, но слишком много было людей, и, потом, я не мог бросить вас, нужно было отвезти вас во дворец. А после этого было поздно. Лициний уже отправился на поиски тела.

— А что вы сделали с письмом и потиром? — спросила Фидельма.

— Спрятал в мою врачебную сумку. И побежал назад, чтобы все рассказать Осимо. Ясно, что в гибели Ронана повинны арабы. Но зачем им было его убивать? Неужели они решили, что он собирается их предать?

— Нет, не арабы, — твердо сказала Фидельма.

Глаза Корнелия расширились.

— Именно это они и утверждали. Но если не они, то кто же это сделал?

— Это нам предстоит выяснить.

— Что ж, это был не я и не Осимо. В этом клянусь Богом живым! — объявил Корнелий.

Фидельма откинулась на стуле, задумчиво глядя на взволнованное лицо врача-грека.

— Одно меня озадачивает, — начала она.

Эадульф издал возмущенный смешок.

— Одно? — ухмыльнулся он. — Мне теперь вообще ничего не понятно.

Фурий Лициний согласно закивал. Фидельма не обратила на них внимания.

— Вы говорили, что Ронан когда-то уже встречал Вигхарда и невзлюбил его. Не могли бы вы рассказать поподробнее об этом?

— Все, что я могу вам рассказать, сестра, — только слухи, — сказал Корнелий. — Я могу рассказать вам эту историю в том виде, как Ронан рассказывал ее Осимо, а Осимо потом мне.

Он замолчал, собрался с мыслями и продолжал:

— Ронан Рагаллах покинул свою родину много лет назад и отправился проповедовать Слово Божье саксам, сперва в королевстве восточных саксов, а потом в Кенте. Некоторое время он проповедовал в церкви преподобного Мартина Турского, в стенах Кентербери. Как мне сказали, это совсем маленькая церквушка.

Эадульф наклонил голову в знак согласия.

— Да, я ее знаю.

— Однажды ночью, семь лет назад, в эту церковь пришел умирающий человек. И дух его, и тело были сломлены, он угасал от болезни, отнимавшей его дыхание. Зная, что скоро умрет, он хотел исповедаться.

Случилось так, что в ту ночь в церкви был только один человек, который мог отпустить ему грехи. Это был приезжий монах из Ирландии.

— Ронан Рагаллах! — нетерпеливо воскликнул Фурий Лициний.

— Именно, — спокойно подтвердил Корнелий. — Брат Ронан. Он принял исповедь этого человека, и велики были его грехи. Всего хуже было то, что он был наемным убийцей. Больше всего он мучился от одного страшного греха, страшнее всех прочих, и этот грех он делил с одним выдающимся членом святой Церкви. Он с величайшей подробностью рассказал Ронану историю этого злодеяния. О том, как человек этот, дьякон, заплатил ему, чтобы тот убил его семью, потому что семья была не нужна дьякону. Потом рассказал, как взял деньги у дьякона, убил его жену, но, решив увеличить свою прибыль, не стал убивать детей, а увез их в соседнее королевство и там продал в рабство какому-то хозяину усадьбы. И, уже на последнем своем дыхании, умирающий назвал имя дьякона, который заплатил ему за убийство своей семьи. В то время этот человек был секретарем при архиепископе Деусдедите…

— Вигхард? — в ужасе воскликнул Эадульф. — Вы хотите сказать, что Ронан Рагаллах утверждал, что Вигхард нанял убийцу, чтобы тот убил его семью?

Корнелий не ответил и продолжал:

— Как обязывал его закон исповеди, брат Ронан благословил мертвого, ибо не мог отпустить такой чудовищный грех, и в тот же вечер похоронил его за оградой церковного кладбища. Исповедь очень встревожила его, однако он не видел никакой возможности ни обвинить Вигхарда, ни рассказать кому-то еще об этом. Через несколько недель Ронан решил уехать из Кентербери и отправиться сюда, в Рим, чтобы начать новую жизнь. Когда же в Риме он увидел Вигхарда, приехавшего, чтобы получить пост архиепископа Кентерберийского, он был в такой ярости, что тут же выложил всю эту историю Осимо, а Осимо позже рассказал и мне.

— Может быть, Ронан был в таком гневе, что убил Вигхарда? — спросил Лициний.

— А потом и самого себя тем же способом? — ответила Фидельма, хмурясь. — В это трудно поверить. Корнелий, когда Осимо передал вам эту историю?

— В тот день, когда мы обсуждали, как найти деньги для арабского купца. Когда Ронан сказал, что не будет греха в том, чтобы присвоить себе сокровища Вигхарда. Это его замечание меня озадачило, и чуть позже Осимо поведал мне с глазу на глаз обо всем этом, чтобы объяснить, почему Ронан считал, что Вигхард заслуживает того, чтобы лишиться этого богатства.

Воцарилась тишина; Фидельма думала.

— Я верю вам, Корнелий Александрийский. Ваша история слишком невероятна, чтобы быть неправдой, поскольку вы признали за собой вину в немалом преступлении.

Пока она глядела на него, задумавшись, ей вдруг пришел в голову вопрос, не имевший никакого отношения к теме разговора.

— Корнелий, вы очень образованный человек. Знаете ли вы какие-нибудь обычаи, связанные с праздником Сатурналий?

— Сатурналии? — переспросил александриец изумленно. То же удивление отразилось и на лицах Эадульфа и Лициния.

Фидельма спокойно кивнула.

— В старые времена это был мистический праздник, справлявшийся в конце декабря, — объяснил Корнелий. — В этот день все веселились и от души дарили друг другу подарки. Все дела прекращались, люди наряжались и устраивали веселья.

— Были ли на этом празднике какие-нибудь специальные обряды? — настаивала Фидельма.

Он только опустил уголки губ вниз, показывая, что точно не знает.

— Праздник начинался с того, что в храме приносили жертву, и был пир для всех. Можно было даже играть в азартные игры публично. Ах да, и еще рабы надевали одежду хозяев и освобождались от своего труда, а их хозяева прислуживали им.

Глаза Фидельмы засверкали зеленым огнем, и лицо озарилось улыбкой.

— Спасибо, Корнелий, — сказала она серьезным голосом, но лицо выдавало радость. Она стремительно встала.

— А что будет со мной? — спросил Корнелий, тоже вяло поднимаясь на ноги.

— Этого я не знаю, — призналась Фидельма. — Я дам отчет суперисте, а он, без сомнений, представит это дело на рассмотрение городским судьям. В римских законах я плохо разбираюсь.

— А пока что, — удовлетворенно пробормотал Фурий Лициний, — ты будешь сидеть в камерах при custodes, и сейчас-то ты не сможешь так легко оттуда сбежать, как твой дружок Ронан Рагаллах. В этом можешь быть уверен.

Корнелий пожал плечами с некоторым вызовом.

— По крайней мере, я спас для будущих поколений несколько ценнейших трудов, которые иначе бы бесследно пропали. Это меня утешает.

Лициний жестом велел ему уходить.

Корнелий сделал шаг к двери, и тут Фидельму осенила мысль.

— Погодите!

Корнелий повернулся к ней, ожидая, что она скажет.

— Рассказывали ли Ронан и Осимо еще кому-нибудь эту странную историю — о том, что жену Вигхарда убили, а детей продали в рабство, и что якобы в этом виновен сам Вигхард?

Корнелий нахмурил брови и медленно покачал головой.

— Нет. Осимо говорил, что Ронан рассказал только ему и по секрету. Но мне Осимо сказал по тем причинам, которые я вам уже назвал.

Он резко изменился в лице, словно что-то вспомнил.

Фидельма успела это заметить.

— А вы передали эти сведения дальше? — спросила она прямо.

Корнелий разволновался.

— Это преступление показалось мне таким чудовищным, таким безбожным, будь оно правдой, что я несколько дней не мог перестать о нем думать. Вот есть человек, который ждет назначения в архиепископы, благословения Его Святейшества, и в исповеди умирающего обнаружилось, что этот человек заплатил за убийство своих жены и детей! Это не давало мне покоя, я не мог это так оставить, даже чтобы сдержать обещание, данное моему другу Осимо. Но сказал я только одному члену Церкви, высокого сана и почтенному человеку.

Фидельма ощутила покалывание в затылке.

— Вы не сдержались. Могу это понять, — нетерпеливо согласилась она. — Так кому же вы сказани?

— Я решил, что нужно выяснить, знает ли об этом кто-нибудь из свиты Вигхарда, и сможет посоветовать, стоит ли заводить дело… Я искал совета у кого-нибудь, кто обладает достаточной властью и сможет донести это до ушей Его Святейшества, прежде чем начнется церемония посвящения. Собственно, я сообщил все это одному из саксонских прелатов накануне дня смерти Вигхарда.

Фидельма прикрыла глаза и на мгновение замерла, чтобы сдержать свое нетерпение. Эадульф, начинавший понимать всю важность того, о чем говорил Корнелий, стоял бледный как мел и ждал.

— Так кому вы сказали? — резко повторила Фидельма.

— Ну как, саксонскому аббату, конечно. Настоятелю Путтоку.

— Путток, — бормотал Эадульф, пока они быстрым шагом шли по дворам Латеранского дворца по направлению к гостевым палатам и покоям настоятеля Путтока. — Значит, все это время это был он… этот лживый, похотливый сукин сын…

Фидельма искоса посмотрела с укором на гневное лицо своего товарища.

— Тебе не к лицу такие выражения, Эадульф, — мягко упрекнула она его.

— Прости. У меня просто кровь закипает от ярости, когда я думаю об этом развратнике, который поставлен учить других благочестию. Но что он убил Вигхарда… хотя, если подумать, все сходится.

— Ты так думаешь?

— Теперь, вспоминая все, да, — сказал Эадульф, которого немного задел ее шутливый тон. Теперь ответ найден, и она смеется над ним, что он был так слеп? Будь его воля, он бы в самом начале следствия обвинил Ронана Рагаллаха и на этом бы успокоился. — Да, очевидно, что все это время это был Путток. Со своей страстной мечтой о Кентерберийском престоле он, как только узнал зловещую тайну Вигхарда, решил убить его и претендовать на его место. Чистое властолюбие, и ничего больше, вот и вся загадка.

Фидельма чуть заметно вздохнула. У Эадульфа ясная голова, но один недостаток: в каждый момент времени он мог видеть только один путь, не замечая всех маленьких ответвлений от него, которые тоже необходимо проверить.

Она поймала себя на том, что думает о нем. С тех пор, как они познакомились в Витби, ей часто казалось, что между ними что-то вроде алхимического сродства. Ей нравилось быть с ним рядом, нравилось подтрунивать над ним и вести шутливые словесные поединки. Кроме того, он нравился ей как мужчина.

В свои двадцать восемь Фидельма считала, что давно уже миновала возраст замужества — обычно девушки вступали в брак в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Фидельма никогда сознательно не отвергала саму идею брака и не стремилась отказаться от всего мирского ради духовной жизни. Просто так сложилось. Не была она лишена и опыта.

На втором году своего обучения праву в школе Моранна, первого брегона Тары, она познакомилась с одним человеком. Это был молодой вождь Фианна, телохранитель Верховного Короля. Позже, оглядываясь назад, она понимала, что это было не более чем телесное притяжение, но очень яркое и страстное. Все закончилось спокойно, когда этот юноша, Киан, уехал из Тары с другой девушкой; той, другой, просто нужен был дом и семья. А Фидельма была всегда поглощена учением, своими древними книгами. Киан же был человеком абсолютно земным, он жил действиями, а не размышлениями.

Фидельма много думала, почему так получилось, и выходило, что даже в Книге Амоса сказано: «Могут ли двое идти вместе, если они не согласны?» Но, несмотря на все разумные объяснения, их расставание не прошло для нее без следа. Когда она только встретила Киана, она была юна и беспечна. Когда Киан ее бросил, рассыпались все мечты и, хотя она тщательно это скрывала, осталась горечь. От этой горечи она так до конца и не избавилась и не забыла ничего, да и не позволила себе забыть.

С той же страстностью она посвятила себя учению, приобретая знания и умение их применять. Она больше ни разу не позволила себе сблизиться с мужчиной. Нет, нельзя сказать, что она отвергала всех поклонников и у нее не было мимолетных увлечений. Как человек своей культуры, Фидельма не завидовала аскетам веры, лишавшим себя подобных простых радостей. Отрицание тела было для нее неестественно. Безбрачие она не признавала непреложным правилом, считая это вопросом личного выбора каждого человека, а не религиозной догмой. Но все ее увлечения не были ни долгими, ни особенно глубокими. Каждый раз она надеялась на что-то большее, и всякий раз ей почти удавалось убедить себя, что между нею и ее мужчиной действительно настоящее чувство, но неизменно все заканчивалось разочарованием.

Она чувствовала, что оценивающе рассматривает саксонского монаха и пытается понять то чувство тепла, радости и покоя, которое ее всегда охватывало рядом с ним, несмотря на разность их характеров и культур. Она вспомнила, как ее подруга, настоятельница Этайн из Кильдара, однажды пыталась объяснить ей, почему собиралась оставить свой пост и выйти замуж. «Иногда ты просто чувствуешь, как — правильно, Фидельма. Чутьем постигаешь. Иногда бывает, что мужчина и женщина встретились и сразу понимают друг друга полностью. И тогда эта встреча становится таинством, и им уже не нужно долгой дружбы, чтобы постепенно узнать друг друга. Это как две части вдруг складываются в целое». Фидельма нахмурилась. Ей бы такую уверенность, какая была у бедной Этайн.

Вдруг она поняла, что Эадульф уже закончил говорить и, кажется, ждет ее ответа.

— Честолюбие Путтока? Думаешь? — наконец снова спросила она. Покачала головой — она отвлеклась от темы разговора. — Почему тогда он не мог просто донести эти обвинения до Его Святейшества? Если бы эта страшная тайна стала известна, Вигхард уже никак не мог бы стать архиепископом.

Эадульф снисходительно улыбнулся.

— Но откуда у Путтока доказательства? Он слышал это со слов Осимо, который слышал от Ронана, а Ронан уже обвинен в воровстве. Он не мог представить такие обвинения без надежного свидетеля.

Фидельма признала это замечание справедливым.

— Кроме того, — продолжал Эадульф, — у Путтока тоже есть своя постыдная тайна, о котором знает по меньшей мере брат Себби. Его собственная развратная натура. Если бы он выдвинул обвинения против Вигхарда, его нетрудно было бы обвинить в ответ.

— Верно, — согласилась Фидельма. — Но может ли он быть настолько честолюбив, чтобы пойти на убийство архиепископа-дезигната? И зачем убивать Ронана Рагаллаха, благодаря которому он все это узнал?

Эадульф пожал плечами.

— Ну… Брат Себби говорил, что Путток жестокий человек, — немного запинаясь, сказал он.

Они подошли к гостевым палатам и начали быстро подниматься по лестнице.

На втором этаже Эадульф резко остановился и удержал Фидельму за руку.

— Ты не думаешь, что стоит подождать Фурия Лициния и его стражу, прежде чем выступить против Путтока?

Лициний должен был отвести Корнелия в темницу, прежде чем вернуться к ним.

Фидельма в нетерпении замотала головой.

— Если Путток вправду виновен, сомневаюсь, что он может что-нибудь сделать с нами двоими.

На лице Эадульфа читалось недоумение.

— А ты еще допускаешь, что он непричастен, после всего, что сказал Корнелий?

— Я не сомневаюсь, что он причастен, — согласилась Фидельма. — А вот до какой степени причастен — это пока неизвестно.

Фидельма зашагала по коридору и остановилась у двери в комнату стэнграндского настоятеля.

Она подалась вперед и негромко постучала.

За дверью кто-то чуть слышно пошевелился. Потом тишина.

— Настоятель Путток! Это я, Фидельма из Кильдара.

Ей никто не ответил. Фидельма, подняв брови, взглянула на Эадульфа и медленно наклонила голову; он правильно понял ее жест.

Сакс подошел к двери и резко распахнул ее.

Перешагнув порог, Фидельма и Эадульф тут же замерли в изумлении перед открывшейся им сценой.

Поперек кровати на спине лежал настоятель Путток, уставившись в потолок невидящими мертвыми синими глазами. Причина его смерти не вызывала вопросов. Его жилистую шею все еще стягивали веревочные четки, почти врезаясь в кожу. Потемневший язык был слегка высунут изо рта, придавая его лицу комичное, удивленное выражение. Пальцы, словно птичьи когти, словно хватались за воздух, и руки, хотя уже упавшие вдоль тела, были все еще напряжены. Путток, настоятель Стэнграда, был задушен точно так же, как Вигхард и брат Ронан Рагаллах.

Эта картина продержалась перед их глазами всего один миг.

А в следующий над трупом склонилась темная фигура, так что вошедшие вскрикнули почти хором.

Когда они вошли, брат Эанред стремительно развернулся и уставился на них с ужасом, застывшим на белом лице. Фидельме на миг показалось, как будто на нее смотрит загнанное в угол животное.

Казалось, что все замерло на целую вечность, но это была только доля мгновения. Эанред издал нечленораздельный вопль и прыжком очутился на другом конце комнаты у единственного выхода — окна, выходившего в маленький двор на высоте трех этажей. Но Фидельма поняла, что Эанред нацелился на карниз, идущий вдоль стены.

Эадульф подскочил к нему, но высокий и крепкий бывший раб развернулся и отшвырнул его одним ударом. Эадульф, шатаясь, попятился, налетел на стенку и сполз по ней, воя от боли.

Фидельма невольно сделала шаг вперед.

Эанред, сидевший уже верхом на окне, заметил ее движение и вытащил из складок одежды нож. Фидельма увидела его блеск и успела отклониться в сторону, прежде чем нож просверкал серебром в воздухе и вонзился в дверной косяк позади нее.

Выиграв таким образом время, Эанред перелез через подоконник и встал на карниз, удерживая равновесие.

Тем временем Эадульф, сердито заворчал, приходя в себя, и увидел, что преследуемый сбегает. Он ринулся к окну, но Эанред уже бежал по карнизу.

Фидельма подбежала к Эадульфу, когда он попытался вылезти из окна. Она его удержала.

— Нет. Там слишком узко и опасно. Я уже видела раньше этот карниз, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Он старый и ненадежный.

— Но он сбежит, — возразил Эадульф.

— Куда?

Эадульф показал пальцем на широкий карниз, на который Эанред пытался перелезть.

— Он ведет в Палату Чужеземцев, — ответила Фидельма. — Ему не уйти далеко. Не надо рисковать жизнью. Мы предупредим стражу.

Они отошли от окна и вдруг услышали звук осыпающегося камня и дикий вопль.

Когда камень начал крошиться под ногами Эанреда, он попытался было перескочить с крохотного выступа, на котором стоял, на широкий карниз, до которого было не меньше четырех футов. Но прыгнуть он не успел — сухая каменная кладка рассыпалась.

Снова испустив пронзительный крик, бывший саксонский раб пролетел три этажа и упал головой вниз на каменную отмостку внутреннего двора.

Фидельма и Эадульф выглянули из окна.

Шея Эанреда неестественно выгнулась. Вокруг головы растекалось темное пятно. Не оставалось сомнений, что он мертв.

Эадульф отшатнулся обратно в комнату, глубоко выдохнул и потрясенно покачал головой.

— Да, кажется, все так и есть. Ты все это время была права, Фидельма. Я был несправедлив к Путтоку. Все это время убийцей был Эанред. Это же было так очевидно, когда Себби сказал, что Эанред удавил своего первого хозяина…

Фидельма ничего не сказала в ответ. Она отступила в комнату и, сузив глаза, огляделась вокруг. Он помолчал и почесал голову.

— Но мог ли Эанред сделать все это по собственной воле? Он же был совсем простак. Нет, наверное, я не был неправ насчет Путтока. Может быть, Эанред действовал по приказу настоятеля? Вот это уже более вероятно, — сказал он удовлетворенно. — А потом Эанред в порыве ненависти взял и убил своего хозяина Путтока. Да, точно, как и своего первого хозяина, когда был рабом. Что скажешь?

Он посмотрел на Фидельму, но она не слушала, глубоко уйдя в раздумья. Эадульф нарочито громко вздохнул.

— Может быть, мне пойти сообщить Фурию Лицинию о том, что здесь случилось? — предложил он.

Фидельма рассеянно кивнула. Эадульф видел, что она занята своими мыслями, рассматривая тело стэнграндского настоятеля.

— Тебя можно оставить? — спросил он обеспокоенно. — То есть ты будешь тут, когда я вернусь?

— Да, да, — невнятно отозвалась она, не поднимая глаз от мертвого тела.

Эадульф поколебался, потом пожал плечами и вышел искать Фурия Лициния. Снаружи уже слышались отдаленные крики тревоги. Внизу во дворе вокруг тела Эанреда начали собираться люди.

Оставшись одна, Фидельма продолжила внимательно осматривать тело Путтока. Было что-то, что она заметила в самый первый момент, до того, как ее отвлек Эанред своей попыткой бегства.

Она закрыла глаза и восстановила в памяти картину. Эанред согнулся над телом. Согнулся, пытаясь выхватить что-то из мертвых когтистых рук настоятеля. Да, вот оно. Она открыла глаза и наклонилась, чтобы рассмотреть руку. В пальцах был зажат обрывок ткани. И что-то еще. К ткани была приколота гнутая медная полоска. Это была часть броши, медь и немного красного стекла.

Через несколько минут ей удалось высвободить брошь. Где она ее могла видеть? И она вспомнила. Ее лицо медленно расплылось в довольной улыбке. Наконец-то все начало вставать на свои места.

Она еще стояла посреди комнаты, сжимая в руке находку, когда Эадульф вернулся с Фурием Лицинием.

— Значит, — радостно усмехнулся Лициний, — мы наконец нашли решение этой тайны.

— Да, нашли, — согласилась Фидельма с твердой уверенностью. — Корнелия Александрийского уже поместили в темницу?

Тессерарий ответил, что да.

— Тогда мне нужно ненадолго увидеться с ним. Тем временем, Фурий Лициний, не могли бы вы обратиться к военному коменданту, суперисте Марину, пусть он попросит епископа Геласия пригласить настоятельницу Вульфрун, сестру Эафу, брата Себби и брата Инэ к нему в оффициум? Пожалуйста, скажите Марину, что просьба эта обязательна к исполнению, на случай если настоятельница станет возражать.

— Хорошо, — согласился молодой стражник.

— Прекрасно. Ты пойдешь с ним, Эадульф. Я переговорю с Корнелием и скоро приду. Затем, когда мы все будем в сборе, я объясню всю эту загадку от начала до конца. И это, мой друг, такая история зла и отмщения, ты бы только знал!

С краткой гримасой отвращения она развернулась и вышла, оставив Эадульфа и Лициния в недоумении.

Как распорядилась сестра Фидельма, все они собрались в комнате, служившей оффициумом военного коменданта дворца, суперисты Марина. Возглавляя собрание, на кресле у нарядно украшенного очага сидел епископ Геласий, поставив локти на подлокотники кресла и почти опустив подбородок на сложенные руки, как бы в молитве. Своим угрюмым лицом с заостренными чертами он напоминал хищную птицу, которая ожидает жертву, не сводя с нее черных бусинок-глаз. С другой стороны от очага сидел Марин, явно раздраженный и в нетерпении. Он вообще, как видно, был человеком действия, непривычный выжидать. Сбоку и слегка позади него, со сложенными на груди руками и каким-то ласковым выражением на лице стоял тессерарий Фурий Лициний.

Были специально принесены стулья для настоятельницы Вульфрун, для сестры Эафы и для братьев Себби и Инэ. Настоятельница заметно волновалась, словно ее утомляли эти приготовления. Она то и дело поправляла плат на шее. Рядом сидела сестра Эафа с немного растерянным лицом, как будто не понимала, что она здесь делает.

Брат Инэ уставился в пол с еще более подавленным видом, чем обычно; сидевший рядом с ним брат Себби глядел так же самодовольно, как всегда, и на лице его играла наглая улыбка. Когда Фидельма вошла, ей сразу же показалось, что вид у него как у кота перед большой миской сметаны. Себби, несомненно, был уверен, что вот-вот его честолюбие окажется утолено. Он определенно уже рассчитал, что вряд ли найдутся еще кандидаты на место недавно почившего, но едва ли искренне оплаканного стэнграндского настоятеля.

Эадульф вошел вместе с Фидельмой и расположился у самого входа в оффициум. Лицо его было несколько напряженное: он был удивлен, что со вчерашнего вечера, когда погиб Эанред, Фидельма не стала с ним ничего обсуждать. Это его раздражало. Особенно когда она почему-то отказалась согласиться с очевидным выводом, что виновником смерти Вигхарда, Ронана Рагаллаха, а теперь и Путтока был брат Эанред. Однако Фидельма его успокоила, сказав, что пока это только предположение, основанное на уликах, но доказать его можно будет только в том случае, если оглашение всех фактов вынудит сознаться того, кого она подозревает. Но она отказалась назвать Эанреду имя этого человека. Она настаивала, что одна и та же рука затянула петлю на шее Вигхарда, Ронана и Путтока, в этом она была уверена. Но она так же настаивала, что это не была рука покойного Эанреда.

Она вошла в оффициум, и епископ Геласий поднял голову и слабо улыбнулся ей. Епископ-номенклатор Латеранского дворца выглядел утомленным.

— Что ж, сестра… — Он протянул к ней руку в приветственном жесте, но опустил, когда она остановилась в нескольких шагах от его кресла. Он уже привык к ее упорному нежеланию следовать обычаю целовать перстень в знак почтения к сану. — В подробных объяснениях нет нужды. Похоже, что вся тайна разрешилась с гибелью брата Эанреда. Теперь остается поздравить и поблагодарить вас и брата Эадульфа за вашу бдительность.

Послышалось одобрительное бормотание Марина, Себби и Инэ. Ни Вульфрун, ни Эафа не выказали никаких чувств.

Фидельма оглядела собравшихся с печальной улыбкой.

— Теперь, Геласий, — произнесла она, тщательно подбирая слова, — остается решить дело о смерти Вигхарда путем выяснения, кто его убил. Ибо тот же самый человек, чтобы покрыть это убийство, убил и Ронана Рагаллаха, и настоятеля Путтока.

В комнате неожиданно повисло напряжение. Теперь Фидельма завладела вниманием всех. На всех лицах застыло выражение ужаса и недоумения. Они не сводили с нее глаз, как кролики со змеи. За одной из этих перепуганных масок прятался смятенный дух, полный чувства вины. Фидельма надеялась, что ее вывод верен, но его предстояло проверить.

Фидельма встала между Геласием и Марином, спиной к очагу и лицом ко всем сидящим, спокойно сложив руки на груди.

Епископ Геласий, видимо встревоженный, с минуту молча глядел на нее. Потом хрипло прокашлялся.

— Я, наверное, не все знаю, сестра? Но ведь вы поймали Эанреда прямо на месте и сразу же после преступления? Как я понял Лициния, когда вы и Эадульф ворвались в комнату, Эанред стоял непосредственно над трупом своей жертвы, покойного настоятеля? Это не так?

— Мне требуется всего несколько минут вашего внимания, — сказала Фидельма, не ответив на вопрос. — В деле о смерти Вигхарда было много таинственного. Много произошло событий, которые только затемнили истинное положение вещей. Нужно теперь рассмотреть их по порядку, одно за другим, и отделить зерна от плевел.

Епископ Геласий бросил взгляд на коменданта, словно спрашивая, одобряет ли тот, но лицо Марина было каменным, все мышцы лица словно застыли, чтобы не выдать нетерпения. Геласий повернулся и сделал Фидельме жест рукой, предлагая ей продолжить и одновременно выражая свое полное недоумение.

— Очень хорошо, — сказала Фидельма, поняв его жест как позволение продолжать. — Как вы уже знаете, предстояло решить две загадки. Они вызвали немалую путаницу, когда я и брат Эадульф только начали следствие, потому что мы, естественно, решили, что это две стороны одной тайны. На самом же деле они были никак не связаны друг с другом, и существовали одновременно, но по отдельности.

Они пытались уследить за ее логикой, но видно было, что им это не удавалось. Фидельма пояснила.

— Первая загадка была очень проста. Вигхард убит. Кто убил его? Этот вопрос усложняла вторая загадка. У Вигхарда похитили сокровища, драгоценные дары, которые он привез из саксонских королевств для Его Святейшества, а также серебряные и золотые потиры, привезенные для благословения. Кто обокрал его? Сначала мы все думали, что имеем дело с одной тайной: кто-то убил и обокрал Вигхарда. Тот, кто его убил, тот его и обокрал. Или же наоборот, тот, кто обокрал его, его и убил. Но вопрос оказался поставлен неверно, и не здесь таился ответ. Это были два отдельных деяния, не связанных между собою.

Геласий с серьезностью в лице наклонил голову, вникая в сказанное.

— Вы хотите сказать, что человек, обокравший Вигхарда, не убивал его? — отчетливо и с нажимом произнес он, уточняя, правильно ли понял ее вывод.

Фидельма посмотрела на него и улыбнулась, соглашаясь.

— Да. Но сначала мы этого не понимали, и именно неверное предположение задерживало нас. Брат Ронан Рагаллах и брат Осимо Ландо устроили заговор с целью похитить привезенные Вигхардом сокровища и выменять их на некие весьма ценные книги, которые некогда хранились в великой Александрийской библиотеке. Как мы знаем, двадцать лет назад последователи Магомета захватили эту библиотеку, и вместе с ней — множество бесценных образчиков древней греческой учености.

Около недели назад в Рим приехал один арабский купец и привез с собою несколько редких медицинских книг, которые удалось спасти из разрушенной библиотеки. Это были труды Гиппократа, Герофила, Галена Пергамского и прочих, бесценные тома, существовавшие только в Александрии. И оборотистый купец нашел одного из самых образованных медиков Рима, человека, который учился в Александрии и бежал оттуда, когда город захватили магометане. Этот человек как никто иной знал цену привезенным книгам. Конечно же, это был Корнелий Александрийский.

Она остановилась. Никто не произнес ни слова. Об аресте Корнелия во дворце уже шли слухи.

— Корнелий занимал высокое положение при папском дворе, будучи личным врачом Виталиана. Однако он был все же недостаточно богат, чтобы заплатить столько, сколько просил араб. Эта сумма была далеко за пределами его возможностей. Но он жаждал заполучить эти книги. Он знал, насколько ценны эти тексты, которые навсегда будут потеряны для просвещенного мира, если он сейчас не примет меры, чтобы сохранить их.

— Почему же он не пришел к нам за помощью в сборе средств? — вопросил Геласий. — Видит Бог, мы достаточно ограничены в деньгах, но все же могли бы попытаться собрать средства, чтобы спасти эти книги для христианского мира.

На этот раз Эадульф решил внести свою лепту. Он заговорил медленно, оставаясь там же, где и стоял, — у двери.

— Если коротко — жадность. Корнелий хотел заполучить книги для себя. Завладев этими томами, он стал бы богаче, чем мог вообразить себе в самых безумных мечтах. Но богатство он понимал не в денежном смысле. Книги для него были сокровищем сами по себе. Он должен был завладеть ими. Они должны были принадлежать только ему.

Фидельма одобрительно кивнула и продолжала:

— Поэтому он открыл свой замысел земляку — александрийцу Осимо Ландо. Корнелий уже принял решение добывать деньги путем кражи. А так как Осимо занимал должность субпретора в Палате Чужеземцев, у него имелись сведения о каждом из приезжающих сановников и об их имуществе.

Как раз в это время прибывает Вигхард со своею свитой и с сокровищами, которые как нельзя лучше отвечают пожеланиям арабского купца. И они между собой решили избавить Вигхарда от всех этих ценных предметов. Возможно, Осимо убедили, что это богоугодное дело, ведь таким образом они спасут бесценные тексты из рук неверных. Может быть, Корнелий не сказал ему, что собирается оставить все книги себе.

Она замолкла, с улыбкой глядя на их ошарашенные лица.

— Вот, — продолжала она через пару секунд, когда никто не заговорил. — Между тем у Осимо Ландо был любовник, а именно — брат Ронан Рагаллах. Осимо уговорил Корнелия, что Ронана тоже нужно посвятить в их план. Одна голова — хорошо, две — лучше, а три — еще лучше, и Корнелий согласился. Замысел состоял в том, чтобы украсть сокровища из покоев Вигхарда, пока тот спит. И Ронан решил устроить вылазку в гостевые палаты, чтобы придумать план действий.

— Это было вечером накануне убийства Вигхарда, — внезапно и уверенно перебил ее Фурий Лициний, до сих пор молчавший. — И тогда я чуть не поймал его, когда он прятался во дворе гостевых палат. — Он пожал плечами и самодовольно усмехнулся. — В тот раз ему удалось провести меня и сбежать.

— Именно так, — подтвердила Фидельма. — Он осматривал покои domus hospitale. Так вот, задняя стена здания выходит на другой, маленький внутренний двор. Прямо под окнами идет небольшой карниз. Но в том месте, где здание соединяется с более новым корпусом, карниз становится широким и ведет прямо к окну комнаты брата Эанреда. И в этом новом здании, к счастью для заговорщиков, как раз находятся помещения Палаты Чужеземцев. Очевидно было, что лучший способ проникнуть в гостевые палаты — по карнизу, поскольку и во дворе, и на лестницах стоит стража.

Чтобы проникнуть туда, естественно, сперва нужно было сделать так, чтобы Эанреда в комнате не было. И Корнелий пригласил его к себе на виллу, где угощал его вином до тех пор, пока Осимо и Ронан не пробрались в domus hospitale и не завладели сокровищами. План сработал. До известной степени.

Она остановилась и внимательно оглядела их лица.

Марин по-прежнему сидел, уставившись неподвижно в одну точку. На лице Геласия начал отражаться интерес.

— До известной степени? — переспросил он. — Как это?

— План был в том, чтобы Ронан прошел в покои Вигхарда, а Осимо в это время оставался бы в спальне Эанреда. Ронан должен был наполнить мешок сокровищами и отнести его Осимо. Осимо надлежало с мешком перейти по карнизу в другой корпус, а Ронан в это время наполнил бы второй мешок и ушел тем же путем, — объяснил Эадульф, осмелевший после того, как Фидельма одобрила его предыдущее объяснение.

— Но, войдя в покои Вигхарда, Ронан нашел его труп, — продолжала Фидельма. — И решил было бежать оттуда, но потом подумал, что это вовсе не повод отказываться от сокровищ. Вот они, в деревянном сундуке. Ронан наполнил ими свой мешок, спрятал в комнате все, что было не нужно… ведь их интересовало только то, что имело цену. Он отнес мешок Осимо, тот полез с ним на карниз, а Ронан вернулся, чтобы забрать остальное.

Он уже собирался вылезти на карниз, когда вдруг вспомнил, что забыл как следует закрыть дверь в комнаты Вигхарда. И решил вернуться — что, как оказалось потом, было неразумным решением. Оставив второй мешок у окна, он вышел в коридор и увидел декуриона Марка Нарсеса у распахнутой двери. Этого Ронан и боялся: Марк Нарсес нашел тело Вигхарда. Ронана заметили. Ему хватило сообразительности бежать из здания по лестнице, чтобы увести след в сторону от своего друга Осимо и мешков с сокровищами.

Фидельма остановилась и устало улыбнулась.

— Марк Нарсес в своих показаниях, сам того не осознавая, подсказал мне, что Ронан не мог в этот момент убегать с места преступления сразу после убийства. Марк сказал, что, когда он нашел тело, оно было уже холодным. Если бы Ронан убил Вигхарда минуту назад, оно бы еще не успело остыть. Вигхард к тому моменту был уже примерно час как мертв.

Геласий прокашлялся и нахмурился, думая.

— Почему же не нашли второй мешок?

— Потому что Осимо, который ждал Ронана, начал волноваться, что его долго нет, и вернулся в спальню Эанреда. Там он увидел оставленный мешок и услышал шум в коридоре. Поняв, что Ронана обнаружили, он схватил мешок и поспешил обратно по карнизу в свой оффициум. Потом он отнес все краденое к себе домой и стал ждать Корнелия, чтобы решить дальнейшую судьбу этого серебра и золота.

Фидельма внимательно оглядела собравшихся.

— Похищение сокровищ Вигхарда совпало по времени с его убийством, но не имеет с ним ничего общего.

— Тогда кто убил Вигхарда? — спросил Марин, впервые заговорив. — Вы нам говорите, что Ронан Рагаллах невиновен. И что брат Эанред тоже невиновен. Кто-то должен быть виновен. Кто?

Фидельма поглядела на военного коменданта.

— У вас не найдется воды? У меня пересохло горло.

Фурий Лициний поспешно бросился к столу, где стоял глиняный кувшин и несколько чаш. Он налил воды в чашу и подал его Фидельме. Она поблагодарила юношу быстрой улыбкой и принялась медленно пить. Все ждали в нетерпении.

— Главный ключ к тайне мне дал не кто иной, как покойный Ронан Рагаллах, — наконец произнесла она.

Тут и Эадульф подался вперед и недоуменно нахмурил брови, перебирая в уме все то, что они узнали вместе, и пытаясь понять, что же он упустил.

— По словам Корнелия, Ронан Рагаллах охотно и с радостью согласился участвовать в ограблении Вигхарда, потому что презирал его. — Фидельма поставила чашу на край стола. — Ронан рассказал Осимо одну историю, которую тот потом передал Корнелию.

Геласий вдруг резко втянул воздух; этот неожиданный вздох заставил некоторых из сидящих в комнате вздрогнуть.

— Нельзя ли сразу перейти к сути? Кто-то что-то рассказывает кому-то, и кто-то передает еще кому-то…

Фидельма повернулась к нему, приподняв бровь, и его голос пресекся на середине фразы.

— Епископ Геласий, я не могу перейти к сути иначе, чем я это делаю.

Епископ только изумленно заморгал и, поколебавшись, поднял ладонь в знак того, что уступает.

— Хорошо. Продолжайте, но по возможности быстрее.

Фидельма повернулась к остальным.

— Имя Вигхарда было Ронану знакомо. Несколько лет назад Ронан уехал из Ирландии и отправился в Кент, где некоторое время служил в церкви Святого Мартина, что в Кентербери. Семь лет назад однажды ночью к нему на исповедь пришел человек. Этот человек умирал, и был он вором и наемным убийцей. Но одно злодеяние мучило его совесть больше других. За много лет до того к нему пришел один священник и заплатил ему, чтобы тот убил его жену и детей.

Геласий подался вперед, нахмурился.

— Но зачем он это сделал, этот священник? — спросил он.

— Потому что, — продолжала Фидельма, — этот священник жаждал власти. Ваша Римская церковь не может сделать настоятелем или епископом человека, имеющего жену и детей. И властолюбие в душе у этого человека затмило совесть.

Лицо настоятельницы Вульфрун начало заливаться алой краской.

— Я отказываюсь сидеть здесь и слушать, как эта чужеземка говорит так о кентском священнике! — Она вдруг гневно вскочила, исступленно теребя плат у горла.

Фидельма поймала ее взгляд своим холодным взглядом.

— Убийца выполнил приказ священника, — продолжала она, не сводя глаз с Вульфрун. — Он явился ночью, когда священник ушел отправлять свою службу. Он зарезал его жену, изобразив потом все как набег пиктских разбойников. Что же до детей, то неожиданно жадность взяла над ним верх, и он решил продать их и увеличить свою прибыль — у саксов в обычаях продавать в рабство ненужных детей, — пояснила она для Геласия. — И вот наемный убийца взял детей и отвез их через великую реку Темесис в Уэссекс — королевство восточных саксов, где продал их одному хозяину, притворившись нуждающимся бедняком. Детей было двое, мальчик и девочка.

Фидельма выдержала паузу, воцарилась полная тишина. Потом сказала негромко:

— Человека, который заплатил за убийство своей жены, сына и дочери, звали Вигхард.

Все вскрикнули от ужаса.

Лицо настоятельницы Вульфрун было искажено яростью.

— Как вы можете терпеть, чтобы ирландская девчонка бросала такие обвинения благочестивому епископу Кента? Ваш долг — защищать нас от этой змеи! Более того, я имею непосредственное отношение к королевской семье Кента. Смотрите, как бы эти выпады не навлекли на Рим гнев нашего народа! Я принцесса саксонских королевств, и я требую…

Геласий был встревожен.

— Вам следует выбирать выражения, Фидельма, — неуверенно сказал он.

— Разве вы так уймете эту чужеземку! — продолжала кричать Вульфрун. — Я бы ее высекла за такое непочтение к памяти покойного архиепископа! Это оскорбление всему королевскому дому…

Фидельма вдруг посмотрела на нее, улыбаясь.

— Io Saturnalia![11] — сказала она почти шепотом.

Настоятельница Вульфрун замолчала на полуслове и недоуменно поглядела на нее.

— Что вы сказали? — спросила она.

Даже Эадульф не очень понял, что хотела сказать Фидельма. Он силился вспомнить, почему же Фидельма недавно так интересовалась и расспрашивала всех о языческом празднике Сатурналий.

— Жила-была саксонская принцесса, и была у нее рабыня, которую она очень любила, — начала Фидельма непринужденным тоном, будто решила сменить тему. — Когда принцесса обвенчалась с королем соседней земли, она, естественно, переехала туда со всем своим домом. Была она очень благочестива и желала посвятить свою жизнь богоугодным делам в королевстве. Она основала обитель на одном маленьком острове, что звался Овечьим, и ей пришло в голову освободить свою рабыню и поставить ее настоятельницей. Она и эта рабыня были очень близки… почти как родные сестры.

Лицо Вульфрун теперь было белее снега. Она сжимала пальцами шею. Круглыми от ужаса глазами она уставилась на Фидельму. Без единого звука, не шевелясь, настоятельница стояла и смотрела на ирландскую монахиню.

Разрушил эти чары Геласий, который совершенно не понимал, о чем толкует Фидельма, как и почти все остальные. Кроме брата Инэ, который сидел и молча улыбался, злорадствуя над поражением настоятельницы.

— Замечательная история, — раздраженно сказал Геласий. — Но какое отношение она имеет к нашему делу? Мало ли, сколько вольноотпущенников обрели высокий сан на стезе Церкви. Но в этом нет ничего особенного, и меньше всего это интересует нас сейчас, когда мы решаем вопрос о Вигхарде.

— Ах, — сказала Фидельма, кусая губу и не сводя сверкающего взгляда с выпученных глаз настоятельницы. — Я только хотела заодно показать, как грех гордыни может уничтожить самые благие начинания. Мне рассказывали, что на празднике Сатурналий был такой обычай: рабы переодевались в одежды своих господ. И хозяйка той освобожденной рабыни была так добра, что даже звала ее сестрой; а та пыталась сделать вид, что так и есть, потому что стыдилась своего рабского прошлого. Но в результате вышло так, что она стала обращаться со всеми вокруг как с рабами, вместо того чтобы относиться к людям справедливо и со смирением.

Эадульф сглотнул, пораженный, постепенно понимая смысл этой побочной линии. Он видел теперь надменную настоятельницу в новом свете, глядя, как она внезапно села обратно на стул, все еще тараща полные ужаса глаза.

Значит, Вульфрун была рабыней? Она постоянно треплет плат у горла. Неужели там, под ним, — шрамы от рабского ошейника? Он посмотрел на Фидельму — доведет ли она это разоблачение до конца? Но, похоже, никто из остальных не понял ее намека. По крайней мере, Геласий.

— Я с трудом понимаю, о чем речь, — говорил он. — Давайте вернемся к убийце, который рассказал Ронану Рагаллаху свою историю.

Фидельма закивала.

— Конечно. Итак, Ронан услышал это признание, потом этот человек умер. Вскоре после того Ронан уехал из Кента в Рим. Все это время он свято хранил тайну исповеди и никому не открывал ни этой истории, ни имени священника, который уничтожил свою семью ради епископского трона. Так было до тех пор, пока он не встретил здесь, в Риме, Вигхарда, который к тому же прибыл не просто паломником, а как архиепископ-дезигнат, почетный гость Его Святейшества, окруженный хвалой и ожидавший посвящения в сан архиепископа. И Ронан почувствовал, что не в силах больше держать в себе эту тайну. Он рассказал Осимо Ландо, который был его анам кара, то есть «другом души»; видите ли, в нашей церкви у каждого из нас есть такой человек, которому мы поверяем свои тревоги и грехи; Осимо же был к тому же и любовником Ронана. Это-то признание и привело к тому, что страшная месть настигла Вигхарда.

Она сделала еще один глоток из чаши.

— Следующий шаг: Корнелий предлагает Осимо участвовать в его плане. Осимо просит принять туда и Ронана, зная, что тот не будет иметь ничего против того, чтобы избавить Вигхарда от богатства. Когда Корнелий спросил у Осимо, почему, Осимо не удержался и открыл тайну Ронана и рассказал все Корнелию, чтобы объяснить ему, почему Ронан будет рад принять участие в этой операции.

— А Корнелий счел своим долгом рассказать Путтоку, — вставил Эадульф, забегая вперед. — Корнелию казалось, что это святотатство — то, что такой человек может получить высший церковный чин, и он убедил Путтока выразить протест Его Святейшеству… как будто Путтока нужно было убеждать. Он сам имел немалые виды на архиепископский престол Кентербери.

Геласий уставился на него, потом с пониманием в глазах повернулся к Фидельме.

— Видите ли, Геласий, — продолжала Фидельма, прежде чем он успел открыть рот, — я поняла, что вы уже знаете о том, что Вигхард был женат, потому что вы сами нам об этом сказали.

Геласий медленно кивнул, вспоминая.

— Да. Настоятель Путток говорил мне, что у Вигхарда была жена и двое детей. Он представил это как аргумент против назначения Вигхарда архиепископом Кентербери. Когда же мы обсуждали это с Вигхардом, он заверил меня, что его жена и дети погибли много лет назад в Кенте, во время набега пиктов.

— Несомненно, Путток бы это так не оставил. Он бы рано или поздно обнародовал все то, что узнал от Корнелия, — сказал Эадульф.

— Но неожиданные события его опередили, — заметила Фидельма. — И здесь перед нами одно из тех совпадений, которые случаются в жизни чаще, чем мы ожидаем.

Ее взгляд остановился на Себби. Тот вдруг понял, и губы его растянулись в улыбке. Он откинул голову назад и захихикал. Все удивленно повернулись к нему, не понимая этой неожиданной веселости.

— Но вы же не хотите сказать, что это Вигхардова сына Путток спас от виселицы! — сказал он, давясь от смеха и безуспешно пытаясь вновь принять серьезный вид.

Фидельма внимательно и без улыбки смотрела на него.

— Наемный убийца продал детей Вигхарда в рабство в Уэссексе и вернулся в Кент. Дети выросли, работая на хозяина, который их купил. Убийца в своей исповеди назвал Ронану имя этого хозяина. Я сейчас напишу это имя и передам его в надежные руки суперисты Марина.

Она дала знак Эадульфу, который по ее просьбе уже приготовил таблички и стилос. Он протянул их ей. Она быстро что-то написала и отдала табличку Марину с просьбой не смотреть. Потом повернулась к Себби.

— Себби, я прошу вас сейчас повторить для всех историю, что вы рассказывали мне, о том, как Путток выкупил из рабства брата Эанреда. И как Эанред убил своего хозяина и его приговорили к повешению.

Брат Себби быстро объяснил все примерно теми же словами, какими в первый раз рассказывал Фидельме.

— Итак, — заключила Фидельма, — Эанред с четырех лет рос в рабстве в крестьянской усадьбе, вместе с сестрой. Когда его сестра подросла и их хозяин изнасиловал ее, Эанред его задушил. По саксонским законам его приговорили к смерти, но вмешательство Путтока спасло его. Себби, сейчас Эадульф выдаст вам табличку. Я прошу вас написать на ней имя хозяина, которого задушил Эанред, и отдать табличку Марину.

С удивленным видом Себби сделал, как она велела.

— Что означают все эти загадки? — недовольно спросил Марин, получив вторую табличку.

— Мы вот-вот придем к решению, — заверила его Фидельма.

— Которое заключается в том, — вмешался Геласий, — что Эанред — сын Вигхарда.

Эадульф с жаром подтвердил его догадку.

— Раз так, — сказал Геласий, — значит, Эанред и есть убийца?

Фидельма выглядела недовольной.

— Действительно, если сравнить имена на этих двух табличках, окажется, что хозяин усадьбы, купивший детей Вигхарда, и тот, убитый Эанредом, — один и тот же человек. Таким образом, Эанред был сыном Вигхарда. Однако это еще не означает, что он был убийцей своего отца, а также Ронана и Путтока.

— Тогда я не понимаю… — начал Геласий, беспомощно разводя руками.

— Еще немного терпения, епископ, — настаивала Фидельма, — мы уже почти закончили.

Она повернулась к Вульфрун, глядя сверху вниз в ее узкое и бледное напряженное лицо.

— Как вы думаете, настоятельница Шеппи, на этих табличках окажется одно и то же имя? — невинно спросила она.

— Откуда мне знать? — проскрипела та, но она словно сжалась, вся ее прежняя напыщенность куда-то делась.

— Действительно, откуда? — согласилась Фидельма. — Вы выросли в королевстве восточных саксов, если я не ошибаюсь?

Все глаза удивленно уставились на настоятельницу.

— Да, я… да…

Эадульф вдруг осознал, что означал тот разговор про Сатурналии. Он в изумлении глядел на Вульфрун. Вульфрун, бывшая рабыня… Вульфрун — пропавшая сестра Эанреда?..

— Ты хочешь сказать, что Вульфрун… — начал он.

Лицо Вульфрун перекосило от гнева и презрения, она чуть было не вскочила снова со стула, но Фидельма вдруг отвернулась от нее.

— Как я уже говорила, — начала объяснять она, — у Вигхарда было двое детей, сын и дочь.

— Я не… — вскрикнула Вульфрун, вскакивая, словно чтобы схватить Фидельму, и с ее шеи соскользнул плат, который она так оберегала. Вокруг ее шеи предательски алел шрам. След рабского ошейника.

Но Фидельма не обращала на нее никакого внимания. Вместо этого ее сверкающие глаза остановились на неуклюжей фигуре сестры Эафы.

— Эафа, вы ведь были раньше рабыней на хуторе?

Девушка моргнула и ничего не ответила.

— Я не буду заставлять вас снимать покрывало с головы, Эафа. Просто подтвердите — я знаю, что под ним. Как и у Вульфрун, у вас на шее шрам от ошейника рабыни, правда?

Светло-карие глаза девушки вдруг необычно оживились. Она глядела на Фидельму со странным огнем в глазах.

— Если вы знаете, то зачем спрашиваете? Да, я выросла в рабстве на хуторе в земле восточных саксов.

— И на этом хуторе вас нашла настоятельница Вульфрун, выкупила вас и взяла с собой в обитель Шеппи, сделав своей служанкой.

Монашка в ответ только пожала плечами.

— Не могли бы вы сказать, как звали хозяина хутора и где он располагался? Или нам стоит лучше спросить об этом настоятельницу Вульфрун?

Сестра Эафа закусила губу. Потом тихо сказала:

— Это был хутор Фоббы, в Фоббастуне.

Лицо Фидельмы растянулось в широкой улыбке.

— Марин, не затруднит ли вас прочесть имя на двух табличках, что у вас в руках?

Военный комендант взял таблички и, щурясь, прочитал:

— Фобба из Фоббастуна.

— То, что она выросла на хуторе Фоббы, еще ничего не означает, — перебила Вульфрун, пытаясь хотя бы частично вернуть себе былое достоинство.

— Нет, означает. Потому что сестра Эафа сама призналась, что она родом из Кента, а в Уэссекс попала в раннем детстве. Она не стала уточнять, что попала туда как рабыня. Она — сестра Эанреда и дочь Вигхарда.

Девушка подняла голову, глаза ее гневно сверкали.

— Нет греха в том, чтобы быть сестрой Эанреда.

Фидельма грустно улыбнулась в ответ.

— Да, в этом не было греха. И даже если не считать доказательством ваши светло-карие глаза, такие же, как у Эанреда, — я поняла, что вы брат и сестра, когда увидела, как вы беседовали в часовне Святой Елены. То, как вы обнялись…

— Так это Эафа была той женщиной в часовне? — воскликнул Фурий Лициний в изумлении. — Но вы не сказали тогда, что узнали ее…

— Это были вы, Эафа, ведь правда? — настаивала Фидельма.

Эафа пожала плечами. По ее лицу было понятно, что Фидельма права.

— Я подозревала это, но не была уверена, — сказала Фидельма со вздохом. — Поцелуй брата и сестры не похож на поцелуй влюбленных. Эанред всегда защищал свою сестру, не так ли? Всегда оберегал вас и был к вам добр. Когда убили вашу мать и вас продали в рабство, он стал для вас защитником. Когда Фобба вас изнасиловал, Эанред решил отомстить. Только Путток, вмешавшись, спас его, и он уехал с ним в Стэнгранд. С тех пор вы не видели его, пока не встретились в Риме.

— Это так. Я не буду этого скрывать, — спокойно и с достоинством ответила девушка. — Но где же здесь преступление?

— Вы и дальше работали на этом хуторе, уже на наследника Фоббы, до тех пор, пока через несколько месяцев волею судеб туда не приехала настоятельница Вульфрун. Она как раз искала себе смышленую служанку, которая будет повиноваться ей. И она выкупила вас.

Фидельма взглянула на настоятельницу, смущенную и потрясенную. Она взглядом попросила подтверждения своих слов, и Вульфрун отрывисто кивнула.

— Я не знала, что Эафа — дочь Вигхарда, — добавила она растерянно.

— Конечно. Но тогда и Эафа этого не знала, — согласилась Фидельма. — На самом деле оба они, и Эанред и Эафа, почти не помнили своего прошлого, не знали, что их отцом был Вигхард и что он приказал убить их вместе с матерью только для того, чтобы самому возвыситься.

— Как же тогда… — начал Марин.

— Не могли бы вы сказать нам, Эафа, когда и от кого вы впервые узнали эту ужасную тайну вашей семьи? — спросила Фидельма, прервав его и опережая его вопрос.

Молодая монахиня с вызовом выставила вперед подбородок. Фидельма расценила это как отказ. Она подождала немного и продолжила:

— Настоятель Путток был человеком большого ума, но имел одну слабость. А именно — не отказывал себе в том, что Римская церковь зовет грехом плоти. Хуже всего было то, что он навязывал женщинам свое похотливое внимание, даже если они того не хотели.

Теперь Эафа не могла скрыть своего потрясения, как бы ни пыталась выглядеть невозмутимой.

— Он знал историю Эанреда и знал, что тот убил своего хозяина, вступившись за сестру. Путток знал, что хозяином Эанреда был Фобба из Фоббастуна. Из случайно оброненных в разговоре слов настоятельницы Вульфрун он узнал, что и Эафа была из Фоббастуна, и понял, что она не иначе, как сестра Эанреда.

— Но как он мог связать их с Вигхардом? — спросил Себби, перебивая ее.

— Очень просто, — ответила Фидельма. — Ронан Рагаллах знал имя того, кто купил детей Вигхарда. Он рассказал Осимо, Осимо рассказал Корнелию, а тот…

— …рассказал Путтоку! — торжествующе закончил Эадульф.

— А Путток рассказал вам, да, Эафа? — спросила Фидельма, поворачиваясь и глядя сверху вниз на девушку, на лице которой читалось странное смешение чувств. — Нужно ли говорить, зачем?

Вдруг девушка яростно обрушилась на Фидельму. Она будто вся превратилась во вспышку гнева.

— Не нужно. Он пытался совратить меня, а когда я отказала, этот хряк разозлился и рассказал мне все про… все про моего отца! — Последнее слово она произнесла, словно выплюнула что-то несъедобное.

— То есть вы знали, что Вигхард ваш отец? — спросил Геласий, пораженный.

— Я вызвала Вигхарда на разговор в тот же вечер, после cena. Я дождалась, пока он выйдет один прогуляться в сад, и спросила, будет ли он это отрицать.

— Да, я видел вас там, — подтвердил брат Себби, — но вас не узнал, только Вигхарда.

— И что же было? — нетерпеливо переспросила Фидельма. — Он отрицал?

— Сначала он был потрясен. Но быстро пришел в себя и сказал, чтобы я зашла в его покои тем же вечером чуть позже, — ответила Эафа. — Он не сказал ни да, ни нет.

— Но вы знали, — настаивала Фидельма. — Знали, что Вигхард ваш отец, и сказали Эанреду. Эанреду уже приходилось душить человека ради вас. И Эанред явился в назначенное время, не так ли? Он вошел в покои Вигхарда и убил его, а потом пошел в Колизей.

Она повернулась к епископу Геласию и пояснила:

— Эанред когда-то задушил Фоббу, а теперь он задушил своего отца, Вигхарда, за то, что тот сделал с его матерью, с Эафой и с ним самим.

— А потом убил Ронана Рагаллаха тем же способом, — перебил Эадульф, внезапно уловив ход ее мысли. — Путток сказал Эафе, что узнал это от Ронана Рагаллаха, но не упомянул Осимо и Корнелия. В результате Эафа была уверена, что Ронан — единственный человек, знавший ее тайну… не считая Путтока. И по ее приказу ее брат удавил обоих, и Ронана и Путтока!

Он торжествующе улыбался, радуясь, как все в итоге оказалось просто. А потом понял слабость своего рассуждения. Ведь Эанред ушел в Колизей после ужина. Потом он остался у Корнелия и пил с ним. Инэ видел Вигхарда значительно позже. Эанред не мог…

Он увидел, что Фидельма ему улыбается, и вдруг понял, что все это время она расставляла ловушку.

— Нет! Это неправда!

Отчаянный крик Эафы огласил комнату, и все в испуге повернулись к ней. Она стояла, мелко дрожа всем своим хрупким телом.

— Мой брат Эанред был добрый. Он был простой человек и верил, что жизнь священна. Он любил животных и никогда не делал ничего дурного никому, кого встречал. Для меня он мог сделать что угодно…

— Даже убить? — ухмыльнулся Лициний. Обращаясь к Геласию, он добавил: — Я думаю, что перед вами сейчас подлинные факты…

— Довольно! — На этот раз пронзительный вопль настоятельницы Вульфрун заставил всех застыть в ужасе. На мгновение отвлекшись на нее, они снова посмотрели на Эафу и увидели, что та медленно сползает на пол. И что на груди по ее одеянию-столе расползается алое пятно.

Фидельма быстро подбежала и подхватила девушку, не дав ей упасть на пол.

Рукоять меча, торчавшая из ее груди, говорила сама за себя.

Вульфрун тихо стонала, потрясенная.

— Почему? — спросила Фидельма, когда они столпились полукругом вокруг девушки.

Эафа заморгала, глядя на Фидельму и пытаясь остановить на ней блуждающий взор. Лицо ее было искажено болью.

— Благословите меня… я согрешила…

— Почему вы это сделали? — не отступала Фидельма.

— Чтобы спасти душу Эанреда, — пробормотала она.

— Пожалуйста, объясните, — мягко настаивала Фидельма.

Эафа начала кашлять кровью.

— Я не боюсь… — прошептала она. Ее светло-карие глаза вдруг прояснились и сфокусировались на лице Фидельмы. — Фидельма, вы ошиблись. Это я пошла тогда в его покои.

— Значит, вот что за девушку он ждал, — пробормотал маячивший позади всех Инэ. — Вот почему он не захотел, чтобы я пришел приготовить его ложе.

Было видно, что Эафе осталось жить совсем недолго.

— Вы пошли туда? — спросила Фидельма, снова повернувшись к ней. — Пошли к Вигхарду?

Девушка снова зашлась в кашле.

— Да… Я еще раз сказала ему, что все знаю. Я сказала ему, что мы с Эанредом — его дети, и что мы знаем, что он заплатил, чтобы нас и нашу мать убили.

— Он стал отрицать?

— Он… я… я бы еще стерпела, если бы он стал отрицать. Но он во всем сознался. Он залился слезами и упал на колени перед кроватью. Ох… — Она снова закашлялась. — О, если бы он стал просить прощения у меня, или у Эанреда, или у духа моей мамы… Но нет. Он стал просить Господа простить его! Перед ним стояла я, его родная дочь, от которой он отказался, а он преклонил колени и стал молить Бога о прощении. Спиной ко мне. Он стоял на коленях у кровати и молился. Казалось… — Новый приступ мучительного кашля сотряс все ее тело. — Казалось, сам Господь указывает мне, что делать. Я тихонько подобрала его веревочные четки, и он не успел что-либо заметить, как уже был мертв.

Приближавшаяся смерть уже перехватывала ей дыхание и голос был еле слышен, но в нем звучала мрачная удовлетворенность.

Геласий глядел на нее, вытаращив глаза и не веря собственным ушам.

— Как могли вы, такая хрупкая девушка, удавить крупного мужчину?

Взгляд Эафы уже уплывал. Вокруг нее растекалась лужа крови. Но при этих словах слабая недобрая улыбка заиграла на ее губах.

— Я была рабыней на хуторе. Я с детства умела забивать скот. Если ты в двенадцать лет можешь удавить свинью, убить человека тебе ничего не стоит.

Тело ее выгнулось, она снова стала кашлять.

Фидельма торопливо склонилась над ней.

— Сестра, времени совсем мало. Если вы убили Вигхарда, то Ронана Рагаллаха убили тоже вы?

Умирающая кивнула.

— Причину вы уже назвали. Путток не сказал, что кто-то еще знает. Назвал только Ронана Рагаллаха. Я убила ирландца, потому что думала, что только он делит с Путтоком страшную тайну о моем отце.

— Но откуда вы знали, где и когда можно встретить Ронана, если весь отряд стражи не мог его найти? — спросил Лициний. — Вы ведь, наверное, даже никогда раньше не видели Ронана Рагаллаха?

Лицо Эафы перекосило от смеха и боли.

Фидельма ответила за нее:

— Вы были на кладбище. С настоятельницей. Когда я приходила в сознание, мне показалось, что я слышала ваш голос.

Эафа в ответ криво улыбнулась.

— Это была чистая случайность. Настоятельница хотела принести цветы на могилу Вигхарда. И я узнала ирландского монаха.

— Как же вы его узнали? — спросил Лициний.

Ответил Эадульф:

— Она узнала в нем того самого человека, который расспрашивал ее о Вигхарде утром в день убийства. Ронан заговорил с Эафой снаружи у гостевых палат. Потом она поняла по описанию, что это и был Ронан Рагаллах.

— Эафа сделала ошибку, рассказав нам о своей первой встрече с Ронаном, — сказала Фидельма. — Увидев Ронана на кладбище, она незаметно от настоятельницы ускользнула, спустилась за ним в катакомбы и…

— Вы правы, Фидельма, — подтвердила Эафа. Конец фразы утонул в приступе кашля.

— А Путток? — настаивала Фидельма.

Глаза Эафы засверкали.

— Путтока я тоже убила. Он был свиньей. Он попытался меня изнасиловать, как Фобба. Уже за одно это он должен был умереть, но он к тому же знал про моего отца. Я думаю, когда я пошла в его спальню сегодня днем, он уже что-то почуял…

Эадульф, стоявший на коленях возле ее головы, был потрясен.

— Что же тогда Эанред делал, когда мы вошли в спальню Путтока? Все выглядело так, как будто это он убил его. Если он не убивал, почему он бежал?

Фидельма подняла на него глаза.

— Когда Эафа убивала настоятеля, он схватил ее за платье и оторвал кусок ткани с брошью, которую она купила тут, в Риме, — объяснила Фидельма. — Уже в своей комнате она обнаружила пропажу. Понимая, что оставила улику, она попросила своего брата Эанреда пойти и забрать ее из комнаты Путтока, пока труп не нашли. К несчастью для Эанреда, вошли мы и застали его врасплох, но он не убивал, а пытался скрыть виновность своей сестры.

Эадульф в ужасе уставился на нее.

— Так ты знала? — спросил он с упреком. — Ты уже тогда знала, что это Эафа?

— Я уже очень давно заподозрила, что Эафа причастна к этой истории. Еще в первой беседе с Эанредом, когда он назвал Эафу «моя сестра». Сперва я решила, что он просто оговорился и называл ее сестрой в духовном смысле. Только потом я поняла, что Эафа действительно была его сестрой по крови и плоти, а не только во Христе.

Эадульф скорчил недовольную гримасу, досадуя на себя за ложный след.

— Ну, это мог быть и Эанред, — сказал он, чтобы как-то оправдать себя. — В конце концов, ему уже случалось убивать за сестру. Не будем забывать о Фоббе из Фоббастуна, которого он задушил.

Тело умирающей девушки дрогнуло в тихом вздохе.

— Это я… а не Эанред… это я задушила Фоббу… Фобба меня изнасиловал… и я убила свинью… как свинью… руки Эанреда чисты.

Кожа Эафы покрылась пятнами, губы странно искривились. В груди ее послышался хрип и тут же стих. Пятна сошли с лица, и кожа приняла желтоватый восковой оттенок.

Фидельма склонилась над девушкой и закрыла ее глаза, а потом преклонила колени.

— Requiem aeternum dona еа, Domine…[12] — торжественно начала она. И все постепенно, один за другим, присоединялись к молитве за упокой души, и их голоса, возносясь и понижаясь, звучали слаженно, но не в унисон.

Был самый знойный час, когда солнце висело прямо над головой, и его ослепительно-белый свет, казалось, отражался и от темных предметов, не говоря уже о ярко-белых стенах римских зданий. Фидельма сидела в тени под навесом из грубой холстины на деревянном причале возле моста Проби, перекинутого через грязные воды медленного Тибра. Позади был крутой склон Авентинского холма, но тень от него не доходила до берега реки, открытого палящему солнцу.

Рядом с ней, то и дело вставая с места и неуверенно прохаживаясь туда-сюда, тщетно пытаясь скрыть волнение, находился Эадульф.

— Так во сколько, ты сказала, придет лодка? — в очередной раз спросил он.

Фидельма не упрекнула его, а только в очередной раз ответила спокойно и ласково:

— В полдень, Эадульф. Мы приехали первыми. Лодочнику нужно отвезти еще несколько человек вниз по реке в Остию и Порто.

Эадульф был явно встревожен.

— Ты уверена, что это хорошо — ехать одной?

Она покачала головой.

— По дороге до Остии со мной точно ничего не случится. А в Остии я встречу своих земляков из колумбианской обители Боббио, которые тоже собираются домой. И мы все вместе поедем в Марсилию, а оттуда в Ирландию.

— А ты уверена, что найдешь их в Остии?

Она улыбнулась. Он так волнуется за нее. Он настоял на том, чтобы забрать ее с постоялого двора Арсения и Эпифании и проводить через город до причала. Какая-то странная неловкость появилась между ними в последние дни, после того, как разрешилось дело об убийстве Вигхарда.

— Тебе точно нужно ехать? — неожиданно проговорил Эадульф.

Фидельма красноречиво пожала плечами.

— Да, — просто ответила она. — Мне нужно вернуться домой. Теперь, когда Его Святейшество одобрил и благословил устав моей обители, моя миссия закончена и я могу вернуться в Кильдар. Кроме того, у меня письма для Ультана Армакского. — Она замолчала, задумчиво глядя ему в лицо. — А ты еще долго собираешься оставаться в Риме?

Теперь уже Эадульф неопределенно развел руками.

— Трудно сказать. Может быть, даже пройдет несколько лет, прежде чем мы сможем отправиться домой в Кентербери. Новому архиепископу нужно многое объяснить и ввести в курс дела.

У Фидельмы округлились глаза. Она ничего еще не слышала о назначении нового архиепископа.

— То есть Виталиан все-таки назначил нового главу Кентербери? А я-то удивлялась, почему ты вчера весь вечер пропадал на каких-то переговорах. Я уже думала, что уеду, не увидев тебя. А кого назначили — Адриана, настоятеля Хириданского?

Эадульф неловко переступил с ноги на ногу.

— Пока что об этом никто не должен знать, на самом деле. Но… — он сделал выразительный жест и понизил голос: — Нет, не Адриана. Он сам ответил отказом на предложение Папы. И сперва он посоветовал еще одного настоятеля, по имени Андрей, но тот оказался слишком слаб здоровьем для такого поста.

— И что же? Кого выбрали? Только не говори, что брата Себби…

Он тепло усмехнулся.

— Нет, не Себби. Это пожилой монах по имени Теодор, грек из Тарса. Последние несколько лет он живет в Риме беженцем. Тарс захватили арабы-магометане, и ему пришлось бежать сюда, чтобы спастись.

Фидельма очень удивилась.

— Грек? С восточной тонзурой?

Эадульф улыбнулся понимающе.

— Я так и подумал, что ты оценишь всю забавность нынешнего положения. Но Теодор обещал после обучения обратиться в римскую веру.

— Эта подробность, должно быть, придется очень не по нраву вашим саксонским королям и духовенству, — заметила Фидельма. — А в особенности нашему другу Уилфриду из Рипона.

Эадульф согласился.

— Поэтому мы и должны остаться здесь еще на какое-то время. Его Святейшество Виталиан назначил Адриана наставником для Теодора, чтобы учить его римской вере. Более того, Адриан отправится вместе с ним в Кентербери в качестве сопровождающего, чтобы следить, как бы Теодор не стал вводить там греческие обычаи, хотя вам, должно быть, все равно — с точки зрения Колумбианской церкви разница невелика.

Фидельма ехидно улыбалась.

— Нет, это было бы уже интересно: решение синода Витби в пользу Рима отменяет назначенный Римом епископ.

Эадульф понял колкость, но был серьезен.

— Ты говорила, многие будут недовольны этой кандидатурой.

— Да. Как насчет брата Себби и Инэ?

— Инэ согласился быть личным слугой Теодора. А Себби некоторое время еще пробудет здесь, а потом вернется и станет настоятелем Стэнграндским, тем самым осуществив свою давнюю мечту. Больше ему ничего и не нужно.

Фидельма метнула в его сторону быстрый взгляд.

— А ты?

— Я? Я пообещал Папе Виталиану остаться при Теодоре скриптором и консультантом по саксонскому праву и обычаям. Поэтому-то мы еще не очень скоро сможем отправиться домой. Во-первых, Теодора необходимо обучить многим вещам, а во-вторых, он простой монах. И ему еще предстоит пройти посвящение в сан священника, потом диакона, а затем и епископа, а перед этим — отречься от обычаев Восточной церкви в пользу римских.

Некоторое время Фидельма молча разглядывала деревянные доски причала, как будто там было что-то интересное.

— То есть ты не вернешься в Кентербери, пока Теодор не будет подготовлен?

— Да. А ты сейчас поедешь в Кильдар? Насовсем?

Фидельма изменилась в лице и не стала отвечать.

— Мне будет не хватать тебя, Эадульф…

Послышались шаги, и на причале появилась знакомая высокая и надменная фигура — настоятельница Вульфрун. При ней были две издерганные служанки, которые с трудом волокли ее узлы, а она кричала на них обычным своим резким голосом. Вдруг Вульфрун заметила Фидельму с Эадульфом, велела служанкам остановиться и нарочно повернулась к ним спиной. Она решила расположиться там, на солнце, вместо того чтобы пойти под тень навеса, где сидела Фидельма.

— Погибели предшествует гордость, а падению — надменность, — пробормотала Фидельма.

Эадульф понимающе улыбнулся.

— Похоже, урок не был ею усвоен, — согласился он. — Конечно, ей пришлось не по нраву то, что правда открылась. Она предпочла бы жить в своих грезах о том, что она настоящая принцесса, а не бывшая рабыня.

— Veritas odium parit, — в ответ Фидельма процитировала Теренция. — Правда рождает ненависть. И все-таки мне ее жаль. Как это, должно быть, грустно — когда человек настолько не верит в себя, что должен выдумывать себе высокое происхождение, чтобы добиться уважения других. Больше всего зла в мире происходит оттого, что некоторые люди очень хотят ощутить собственную важность, и делают все для того, чтобы другие тоже ее оценили.

— Про это как-то очень зло высказался Эпиктет, — Эадульф нахмурился, пытаясь вспомнить цитату.

— Ты имеешь в виду его вопрос: «Неужто в самом деле мир перевернется, когда ты умрешь?» Действительно, зло, — с улыбкой заметила Фидельма. — Как бы то ни было, настоятельница Вульфрун, похоже, нашла себе новых прислужниц взамен несчастной Эафы. А мне ее до сих пор жаль.

Она указала кивком головы туда, где Вульфрун продолжала поучать двух своих юных прислужниц, указывая, где им стоять и куда поставить ее вещи.

— Она никогда не изменится, — сказал Эадульф. — Надеюсь, тебе не придется провести всю дорогу в ее обществе.

— А, что ты, ее отношение ко мне — это не мои трудности, а только ее. — Она с усмешкой обернулась к Эадульфу. А он, прищурившись, смотрел, как еще один человек всходит на причал. И на лице его было такое удивление, что Фидельма тоже посмотрела туда.

Тессерарий Фурий Лициний, неся под мышкой что-то похожее на ящик, прошел мимо настоятельницы Вульфрун и ее свиты и остановился у навеса перед Фидельмой.

— Я только сегодня утром услышал, что вы уезжаете, сестра, — приветствовал он ее, глядя немного растерянно.

Фидельма подняла голову и улыбнулась ему — молодому и смущенному солдату.

— Я не думала, что стражнику из кустодов Латеранского дворца есть дело до дорожных хлопот простой ирландской монахини, Фурий Лициний, — серьезно сказала она.

— Я… — Лициний закусил губу и холодно покосился на Эадульфа, который делал вид, что с интересом глядит на бурные коричневые волны грязного Тибра. — Я принес вам подарок… на память о Риме.

Фидельма увидела, что юноша буквально заливается краской, протягивая ей что-то, завернутое в мешковину. Фидельма с серьезностью взяла его и развернула мешковину. Это была шкатулка, искусно сделанная из какого-то странного черного дерева, которое она раньше видела только раз в жизни.

— Оно называется эбен, — пояснил Лициний.

— Очень красиво, — сказала Фидельма, разглядывая маленькую застежку и петли из серебра, сиявшего на фоне черного дерева. — Но, право, не стоит…

— Она не пуста, — нетерпеливо настаивал Лициний. — Откройте ее.

Фидельма величественно повиновалась. Внутри, в специальных выемках, обитых бархатом, лежало двенадцать стеклянных пузырьков.

— Что это? Настойки целебных трав?

Эадульф уже с интересом повернулся к ним.

Лициний, все еще отчаянно краснея, склонился над шкатулкой, взял один пузырек и вынул пробковую затычку.

Фидельма недоверчиво принюхалась и распахнула глаза в изумлении.

— Духи! — выдохнула она.

Лициний нервно сглотнул.

— Римские дамы любят такие ароматы. Я хотел бы, чтобы вы приняли их как знак моего почтения, Фидельма из Кильдара.

Фидельма вдруг почувствовала себя очень неловко.

— Право же, я думаю, не… — начала она.

Лициний внезапно протянул к ней руку и взял ее изящную ладонь в свою.

— Благодаря вам я узнал многое о женщинах, — серьезно сказал он. — Я этого не забуду. Пожалуйста, примите этот подарок на память обо мне.

Фидельма ощутила, что ее охватывает грусть и глаза наполняются непрошеными слезами. Она подумала о Киане, потом об Эадульфе, и ей очень захотелось снова стать юной девочкой, которую еще только ожидает «амьшир тога» возраст выбора — и вся жизнь впереди. Она попыталась улыбнуться, но получилась только кривая ухмылка.

— Я приму этот подарок, Лициний, потому что он исходит от вашей души.

Лициний заметил, что Эадульф не отрываясь глядит на него, и тут же выпрямился, и лицо его застыло.

— Спасибо, сестра. Позвольте мне пожелать вам безопасной дороги на родину. Да хранит вас Бог, Фидельма из Кильдара.

— Dia аг gach bothar a rachaidh tu, Лициний. На нашем языке это значит — пусть Бог будет на твоем пути, где бы ты ни шел.

Молодой тессерарий дворцовой стражи Латеранского дворца выпрямился, отсалютовал, развернулся на пятке и зашагал прочь.

Сперва Эадульф замялся, не зная, что сказать. Потом произнес с деланной шутливостью:

— Кажется, Фидельма, это была одна из твоих побед.

Он нахмурился, когда она вдруг резко отвернулась от него, но перед этим он успел увидеть гнев на ее чертах. Эадульф не понимал, что же в его словах так разозлило ее. Он тупо стоял и глядел, как она вертит в руках эбеновую шкатулку с ароматическими маслами, а потом заворачивает ее в мешковину и прячет в сумку.

— Фидельма… — неуверенно начал он. Но тут же замолчал и выругался по-саксонски.

Это было так неожиданно, что она изумленно вскинула голову. Эадульф глядел туда, где заканчивался причал.

Там остановилась лектикула. Ее сопровождал отряд стражников Латеранского дворца в парадной форме, напоминавшей скорее о языческом прошлом, нежели о христианском настоящем. Из лектикулы выбрался высокий и худой епископ Геласий. Движением руки он велел сопровождающим остаться и один направился к причалу.

Настоятельница Вульфрун поспешила ему навстречу. Оттуда, где сидела Фидельма, был хорошо слышен ее резкий, пронзительный голос.

— Ах, епископ! Значит, вы слышали, что я сегодня уезжаю? — приветствовала она его.

Геласий остановился, моргая, словно видел Вульфрун впервые.

— А? Нет, не слышал, — отсутствующим тоном произнес он. — Желаю вам счастливого пути. Но сейчас мне нужно поговорить еще кое с кем.

Он поспешно зашагал дальше мимо настоятельницы обители Шеппи, так и оставив ее стоять с негодованием на надменном лице.

— Падению предшествует гордость, — тихо повторил Эадульф.

Епископ Геласий прошагал прямо к месту, где сидела Фидельма, и она неуверенно поднялась навстречу ему.

— Фидельма из Кильдара, — с улыбкой приветствовал ее номенклатор дворца Епископа Римского, едва кивнув Эадульфу. — Я не мог допустить, чтобы вы уехали из нашего города без того, чтобы прийти и пожелать вам всего самого лучшего и счастливой дороги домой.

— Вы очень добры, — ответила Фидельма.

— Добр? Что вы, сестра, мы столь многим обязаны вам. Если бы не ваше усердие… и помощь брата Эадульфа, конечно… Рим мог бы стать свидетелем начала ужасного раздора между саксонскими королевствами и Ирландией.

Фидельма пожала плечами.

— Не стоит благодарить меня, ведь я делаю то, чему меня научили, Геласий, — сказала она.

— Но если бы в государстве саксов хотя бы краем уха услышали про смерть Вигхарда от руки ирландского монаха… — Геласий пожал плечами. Помолчав, он бросил быстрый взгляд на Фидельму. — Я уверен, вы учтете пожелания Его Святейшества на этот счет?

Казалось, он очень удивился, когда в ответ Фидельма сухо усмехнулась.

— Наверное, именно в этом истинная причина вашего прихода, Геласий? Позаботиться о том, чтобы я не обманула ожидания Рима?

Епископ заморгал, пораженный ее прямотой, но тут же осознал, что она просто сказала правду. Ему действительно было неспокойно, и большую часть пути через весь город, чтобы увидеть ирландку перед ее отъездом, он проделал, подгоняемый этим беспокойством. Фидельма стояла перед ним, продолжая улыбаться, и он улыбнулся в ответ.

— Есть ли что-нибудь, что можно скрыть от вас, Фидельма из Кильдара? — прищурившись, спросил он.

— Есть, — призналась она, немного подумав. Затем быстро искоса взглянула на Эадульфа, но сакс не сводил глаз с Геласия.

— Ну, раз уж разговор об этом зашел, я считаю, что в качестве официального отчета перед саксонскими правителями и священством лучше всего объявить, что Вигхард и некоторые из его свиты — Путток, Эанред, Эафа… что они умерли от желтой чумы. Эта чума так свирепствует здесь, что ни у кого не возникнет сомнений.

— Мы уже договорились об этом, — сказала она. — Я уважаю желание Рима скрыть тот прискорбный факт, что сыновья и дочери Церкви — не более, чем просто мужчины и женщины и что даже епископ или настоятель может быть не менее великим грешником, чем самый неотесанный из крестьян.

— Как же мы сможем сохранить в людях почтение к Слову Божьему, если они не будут чтить тех, кто несет им Слово? — ответил Геласий, словно оправдываясь.

— Вы не должны бояться, что кто-нибудь узнает правду о гибели Вигхарда из моих уст, — заверила его Фидельма. — Но ведь, кроме меня, есть другие…

Она неумышленно кивнула в ту сторону, где стояла настоятельница Вульфрун и все еще отдавала указания своим прислужницам. Геласий заметил этот жест и нахмурился.

— Вульфрун? Как вы уже показали нам — она тщеславна. С тщеславием Рим легко может договориться. Также и с честолюбием: Себби вот-вот осуществит свою мечту, для этого все уже готово. Инэ не в счет, он теперь слуга нового архиепископа. Что же касается Эадульфа…

Он повернулся и внимательно посмотрел на саксонского монаха.

— Эадульф, — перебила она, — будучи человеком умным и нетщеславным, понимает разумность вашего предложения и не нуждается во взятках — достаточно объяснения.

Геласий склонил голову с серьезностью.

— Как и вы, Фидельма из Кильдара. Благодаря вам я узнал многое о женщинах вашей страны. Быть может, мы, римляне, и в самом деле не правы, не позволяя нашим женщинам участвовать в общественной жизни… Такой дар, как у вас, — поистине драгоценен.

— Если вы позволите мне сменить тему, Геласий, — сказала Фидельма, пытаясь не показать своего смущения. — Я просила вас об одном деле, и я бы хотела спросить, выполнена ли просьба.

Геласий широко улыбнулся и закивал.

— Вы имеете в виду мальчика Антонио, сына Нерея, что работает вместе со стариком на христианском кладбище, продает паломникам свечи?

Фидельма наклонила голову.

— Дело сделано, сестра. Юного Антонио отправили на север в Лукку, в монастырь Святого Фридиана. Фридиан — один из ваших соотечественников.

— Я слышала о Фридиане, — согласилась она. — Он был сыном короля Ольстера, вступившим на путь веры.

— Мы решили, что это будет подходящим подарком вам, сестра, если юный Антонио будет получать образование в обители, которую основал ваш соотечественник.

— Я рада за него, — сказала Фидельма. — Он прославит веру. Я рада, что смогла помочь этому мальчику.

Тут она вздрогнула, внезапно услышав крики, доносящиеся с реки. От противоположного берега отчалила большая лодка и теперь быстро скользила по широкой дуге к мосткам, где стояли они.

— Я полагаю, это ваше судно, сестра, — сказал Геласий.

Фидельму вдруг охватило смятение. Так скоро? Прямо сейчас, когда столько всего еще не сказано? Геласий заметил выражение ее лица и понял его. Он протянул ей руку и даже улыбнулся, когда она, как всегда, просто пожала ее с легким наклоном головы. Он наконец привык к этому странному обычаю ее родной страны.

— Примите наши благодарности, сестра, за все, что вы для нас сделали. Желаю вам благополучной дороги и долгой счастливой жизни. Deus vobiscum.

Он коротко кивнул Эадульфу и зашагал назад по причалу к своей лектикуле, не обратив ни малейшего внимания на настоятельницу Вульфрун, к ее величайшей досаде. Большая лодка, управляемая дюжиной рослых гребцов, подошла к самому причалу. Фидельма подняла свои искристые зеленые глаза навстречу теплым карим глазам Эадульфа.

— Ну вот, — медленно произнес он. — Вот тебе и пора.

Фидельма вздохнула, силясь унять сожаление и тоску, сдавившие ее сердце.

— Vestigia… nulla retrorsum,[13] — тихо процитировала она стих Горация.

Эадульф не понял.

Она не стала пояснять. Вместо этого она вгляделась в его лицо, стараясь разгадать его выражение, но это ей не удалось.

— Я буду скучать по тебе, Эадульф из Саксмунда, — негромко сказала она.

— И я по тебе, Фидельма из Кильдара.

И тут она поняла, что это почти все, что они могут сказать друг другу.

Она улыбнулась, быть может немного принужденною улыбкой, и неожиданно потянулась к нему и взяла обе его руки в свои.

— Будь хорошим наставником новому архиепископу, Эадульф. Обучи его как следует обычаям вашей страны.

— Мне будет не хватать наших споров, Фидельма. Но ведь мы, наверное, чему-то научились друг у друга?

Лодка причалила. Вульфрун с двумя своими прислужницами уже погрузили свои вещи на борт и заняли места на передней скамье. Один из лодочников уложил в лодку вещи Фидельмы и в нетерпении стоял, протянув ей руку, чтобы помочь спуститься.

Несколько мгновений Фидельма и Эадульф молча стояли и глядели друг на друга. Фидельма первой разрушила чары — ехидно и озорно улыбнувшись, она легко перешагнула на корму лодки и села на скамью, полуобернувшись туда, где на причале остался Эадульф.

Хрипло закричали гребцы, и лодка оттолкнулась от причала. Первый момент ее несло течением, а затем раздался новый крик, весла окунулись в бурые волны и лодка быстро устремилась вниз по реке.

Фидельма подняла руку и уронила ее. Она глядела туда, где один на причале стоял Эадульф, и его фигура уменьшалась с каждым взмахом весел. Она глядела, пока он не исчез за изгибом берега.

Гребцы затянули песню, чтобы не так тяжело было работать веслами под палящим полуденным солнцем.

Фидельма тихонько вздохнула и откинулась назад на скамье, глядя на проплывающие мимо берега великой реки. Они двигались на юг, плыли мимо холмов Рима, мимо перенаселенных домов Рима, мимо тянувшихся вдоль берегов причалов, и оказались за городом, среди голых и плоских берегов — ни единой тени от дерева и ни следа цивилизации. Река была глубока, и ее извилистое русло выглядело совсем не так, как она привыкла представлять себе прекрасный великий Тибр.

Иногда по сторонам она видела поросшие соснами вершины, но чаще — голые холмы. Только изредка попадались ячменные поля, да и те небольшие. Сестра Фидельма знала — здесь недавно прошла армия императора Константина, и эта пустыня, по которому течет мутный Тибр, создана человеком, а не природой.

Насколько она помнила, река впадает в Средиземное море между двух симметричных портов, Остии и Порто, где разделяется на два рукава с темными прожилками водорослей, огибая Святой остров — Изола Сакра. Низменные статны — соляные болота — окружают этот не самый приятный вход в Рим. Однако в Остию и Порто, два старейших порта Рима, сходились корабли со всех концов света.

Пейзаж немного сменился, и вот она уже глядела на серебристо-зеленые оливы, покрывавшие склоны холмов. Оливы, уцелевшие после набегов Константиновых солдат, буйно разрослись на опустошенных ячменных полях. Фидельма обратила внимание, как непохожа эта серебристо-зеленая листва на глубокий темно-зеленый цвет пышных зарослей и тенистых рощ, что растут в более прохладной Ирландии. Там, где обрамленные фуксиями тропинки спускаются к серым гранитным валунам в шафранных пятнах лишайника на каменном побережье. Там, где просторные зеленые холмы и глубокие темные болота, а вокруг — заросли ежевики и вереска и ощетинившиеся крапивой тисового леса, где в подлеске орешник и жимолость.

Неожиданно и с удивлением Фидельма ощутила тоску. Она почувствовала, как же ей хочется поскорее вернуться, услышать родную речь, быть на своем месте, быть дома. Как там сказано у Гомера? «Слаще нам нет ничего отчизны и сродников наших». Пожалуй, Гомер был прав.

Глядя на проплывающие мимо пейзажи, она вновь задумалась о брате Эадульфе. Ее тревожило, отчего ей стало вдруг так грустно, когда они прощались. Не слишком ли большое значение она придает их дружбе, тому, что между ними было, — или тому, что могло бы быть? Прав ли был Аристотель, когда сказал, что дружба — это одна душа, живущая в двух телах? Поэтому она и чувствует сейчас пустоту, словно в ней чего-то не хватает? Фидельма сжала губы, досадуя на саму себя. Она всегда старалась разобраться в своих отношениях к людям — разум позволяет умерить чувства. Иногда она понимала, что больше не различает, где само чувство, а где его логическое обоснование. Анализировать чувства других казалось гораздо проще, чем понять свои собственные. Кто это сказал — «Врач, исцели самого себя»? Она не могла вспомнить. В ее языке была старая пословица: «Всякий увечный — врач». Кто же этого не знает?

Фидельма стала дальше смотреть на проплывающие берега реки, покрытые бледной растительностью. Снова они напомнили ей о пышной густой зелени Ирландии. Глядя назад, туда, где далеко за излучинами реки остался Рим, она еще на мгновение подумала об Эадульфе.

И грустно улыбнулась про себя. Верны слова Горация: «Vestigia… nulla retrorsum» — «Ни шагу назад». Нет, назад она уже не вернется. Она вернется домой.

Благословляю тебя (лат.).

Мир вам (лат.).

Нас, сирых и нищих (лат.).

Мир вам! (лат.).

Да покоится с миром! (лат.).

На позорный крест! (лат.) (грубое ругательство).

Лисье отродье (лат.).

Добрые твои слова (лат.).

Носилки (лат.).

Здесь: «Ваше здоровье!» (лат.).

Да здравствуют Сатурналии! (лат.).

Вечный покой даруй ей, Господи… (лат.).

Ни шагу назад (лат.).