Скороспелки собрали еще неделю назад.

Удерживая запалы простенькими заклятьями, аккуратно извлекли клубни и тут же, возле грядок, отсортировали. Хорошая, правильная привычка — все делать аккуратно.

Главное — не проморгать белую полоску в самом низу маркировки, на месте шифра взрывчатого вещества. Белая полоска — верный признак недозревшей противотанковой мины. А еще черная надпись «ИНЕРТ.» на зеленом боку. Если есть такое, присыпь землей болванку, наполненную цементом. Пусть поваляется недельку-другую, пока серый порошок внутри не вызреет в тротил.

Полдень, жара. Очередная ТМ-62М[1] легла в металлическую кучу.

Говорят, шрамы украшают мужчину. Значит, парень, что выкопал мину, красавец из красавцев. У него нет трех пальцев на правой руке, а хромота намекает на давнее знакомство с нажимной крышкой ПМП.[2] Лет пять назад парнишка шагнул с тропы, чтобы сорвать ромашек для любимой мамочки, — ТТ-пуля вгрызлась в пятку, раздробив мелкие кости.

«Красавец» зажмурился, подставив солнцу одноглазое лицо. Настоящий симпатяга.

Чумазому мальчишке было лет шесть, когда он нащупал на подоконнике забытый кем-то из взрослых капсюль-«восьмерочку», медный цилиндрик, открытый с торца. В отверстие это врастает огнепроводный шнур, паразитирующий на детонаторах. Оказалось, испытаний на изгиб капсюль не терпит — взрывается.

— Ста-а-ас! Закругляйся! Мать зовет! Обедать, Ста-ас!

Одноглазый сапер обернулся на крик отца, кивнул. Наклонился за пехотной лопаткой, улыбнувшись своим мыслям, по всему — приятным. Весь в мечтах, он слишком поздно почуял опасность. Сначала появился далекий гул, тихий-тихий, потом — отчетливый шелест. И вот — громкое стрекотание, хлопки потревоженного воздуха.

Улыбка парня сменилась гримасой ненависти. Он оскалился и зарычал.

Из-за высоток, кварталом выше по тропе, вынырнул вертолет. Топоры-лопасти кромсали полуденный зной над лесом антенн. Машина была похожа на стрекозу, задравшую кверху пятнистый хвост, — быстрая наглая хищница, уверенная в своей безнаказанности. С ходу, без остановки и зависания, врубилась система минирования, внаброс заражая местность тысячами фугасных мин. Сдвижная дверь была снята — из грузового отсека таращились наружу стволы пулеметов, готовых отреагировать залпом на любое движение внизу.

Желваки перекатывались на скулах парня. Остатки фаланг вцепились в черенок лопаты. Слезы ярости текли по щеке, мужские страшные слезы — от бессилия и безнадеги.

Но вдруг яркая вспышка осиным жалом впилась в бак вертолета. И рвануло. С грохотом рвануло, душевно. Взрыв постучался в оконные проемы пяти этажей дома по соседству. Ошметки горячего металла стеганули по редким стеклам. Осколки расцарапали плесень на обоях заброшенных квартир, посекли пластитовые наросты на отсыревших потолках.

Взрыв.

Вспышка.

Ударной волной приложило по ушам. Затрещал огонь, пахнуло дымом. А Стас все не мог поверить в чудо: жив! Он рассмеялся и вытер пыль с обветренных губ. Неужели на крыше пятиэтажки проросли споры кумулятивной ПВМ?[3] Сработал акустико-инфракрасный датчик цели, и ударное ядро, и… Как если бы змея ужалила свой хвост, мины устроили охоту на себе подобных.

Накидка из бизоньей кожи задрожала на широких плечах Стаса — он хохотал. Пять розеток бело-красных игл дикобраза, пришитых к накидке, были похожи на солнце в полдень. Перенервничал, бывает.

— Ста-а-ас! — послышался испуганный крик.

Это мама, хранительница очага. Никто лучше мамы не умеет заговаривать ветер и кровь, запалы и растяжки. У нее юбка с каймой из трехцветного бисера. Ветер играет длинными косами и приметанными к юбке хвостами енотов. Вот такая вот у Стаса мама — умелая и красивая…

Обед готов.

Так почему бы мужчинам не откушать картофеля «в пончо» и маисовых лепешек, тушеной печени бизона и краснобоких, хорошенько просоленных помидоров?

Пора подкрепиться.

А после сытной еды и работа в радость.

Мины-плоды, мины-початки и опять мины — очистить от земли и песка. Мины-корни и просто мины — отсортировать по типу и размеру, внимательно изучив маркировку. Корпус к корпусу, запал к запалу, моток проволоки к мотку.

Перебрали урожай, обмели щеточками. До заката еще долго, но и рассиживаться не след. Схватившись за матерчатые съемные ручки, отец и сын перетащили клубни в мастерскую кузнеца, на чердак. Шестнадцать этажей пешком вверх-вниз, вверх-вниз. После каждого десятого восхождения отдыхали. Рядом, за бетонной стеной, лаяли проводники — беззлобно, по привычке. Мол, работа такая — глотки надрывать.

— Молодцы мы. Да, сын?

— А то!

Всё перенесли, ничего не забыли. Теперь можно вздохнуть с облегчением. Дальше чужая забота, как вскрыть корпуса мин, разжечь огонь и раздуть меха.

Металл и пластик на переплавку. Тротил и ВВО-32 сгодятся для удобрения картофеля и подсолнечника. Взрыватели пойдут на рассаду.

Мина — овощ полезный, без остатка в деле.

И потому вдвойне приятно, что тээмки безвредней заячьего хвоста. Нужно, в смысле совсем не нужно, чтобы пятеро таких, как Стас, одновременно наступили на взрыватель — вот тогда от самоубийц останутся только ржавые пятна на стене дома да недолгий звон в ушах соседей. Да и то пятна продержатся до первого кислотного дождя.

Проще, конечно, забросить огород — не окучивать грядки, не рвать сорняки — и рыскать по междутропью, выискивая дикие клубни. Но никто не даст и глотка браги за жизнь безумца, который на это осмелится. На то и дичка: наткнешься на сюрприз[4] — бум! — и нет тебя. В лучшем случае руку оторвет. Или ногу. Или руку и ногу. Или…

Но это и так понятно.

Скальп, привязанный к поясу, мечтал отомстить убийце. Трепет орлиных перьев подобен волненью трав, испуганных ветром Четырех Направлений. Это предчувствие охоты и мяса, жизни и смерти!..

Бизонье стадо паслось на стадионе, не подозревая об уготованной ему участи, незавидной и печальной. Старая шерсть топорщилась коростой поверх новой. Копыта вытаптывали землю у нор луговых собачек.

На рассвете у самых трибун Уголь Медведя поставил типи,[5] где сейчас отдыхала светловолосая красавица Лиза. Шаман напоил ее отваром тьмы-травы, и теперь девушка крепко спала.

Стас закрыл единственный глаз, представив ее белые кудри, гладкую кожу, вздернутый носик и алые губы… Сразу стало жарко, древко копья заскользило в ладони, томагавк вдавился в бок. Стас лежал у первой линии медных растяжек. Правый локоть касался плеча коротышки Самеда, левый — бедра Лореса.

Вот уж повезло Лоресу с именем — Лосиная Ресница! Никто не знал, почему родители его так назвали. И не спросить уже — лет пять назад померли от гриппозной чумы. Вообще-то в детстве Лорес был худышкой. Но с тех пор очень изменился: высоким стал, сильным и, главное, быстрым. Блестящие черные волосы он заплетал в две косы. Карие глаза его чуточку косили.

Солнце жарило прямо в темя. Хотелось спрятаться в тень, выпить воды. Козодои, распахнув огромные пасти, метались над стадом, глотая воздух, кишащий комарами. Пора. Ну же! Пора?.. Стас изнывал от нетерпения.

И вот шаман поднялся с одеяла, расстеленного на муравейнике. По щекам и по лбу его ползли букашки, копошились в паху, лезли из-под век, а Углю Медведя хоть бы что. Широко расставив ноги, он затянул волчью песню. И медленно, спотыкаясь и останавливаясь, пошел к стаду. Под мокасины при этом он не глядел. Две кружки отвара из мухоморов хранили шамана от мин и тарантулов, растяжек и сколопендр.

— Наберитесь храбрости, не пугайтесь, следуйте за мной туда, где вы увидите меня на белом коне! — пел Уголь Медведя быкам и коровам, матерым вожакам и молочным телятам.

И бизоны откликнулись на зов Угме.

Звери собрались вокруг него, доверчиво тыча мордами в спину и живот, в бока и ноги. Шершавые языки лизали ладони старца.

Стас не дышал. Вот-вот, сейчас, прямо сейчас!..

Уголь Медведя запрокинул к небу иссеченное шрамами лицо. Ветер, как пес-проводник — ветошь, трепал седые космы шамана. Это знак, долгожданный знак. Самед хмыкнул и натянул тетиву. Лосиная Ресница, зажав в зубах мачете, бесшумно пополз вдоль растяжек. А Стас, согнувшись вдвое, двинул напрямую. Он был предельно внимателен и высоко поднимал ноги. Ведь он не заклинатель духов, нажимные крышки трогать пятками не умеет. То есть умеет, но только один раз.

В высокой траве мелькали головы воинов племени. Охотники окружали стадо. Одурманенные шаманом бизоны не замечали людей, бодали друг дружку, пытаясь ближе подобраться к Углю Медведя.

— Обними меня, я не смотрю! — пел Угме.

Зазвенел лук в руках коротышки Самеда, отпустив стрелу на волю.

— Моя любовь, это я, ты меня слышишь? — спросил старик у неба. Он рыдал и рвал на себе волосы. Ногти его впивались в худые ребра, царапали зеленоватые татуировки на предплечьях и груди.

Стас вогнал наконечник копья под лопатку мощного быка. Бык рухнул мордой вперед, засучил задними ногами.

— Други, сохраняйте выдержку. Я вижу мою возлюбленную… — шептал Уголь Медведя.

Мачете Лосиной Ресницы рассек загривок рябого теленка: ш-шкр-р-р!

Тяжелое дыхание охотников да звон комаров — и больше ни звука. Деловитые удары, плеск крови — это просто бойня, бесшумная и жестокая. Бизоны умирали молча: ни хрипа, ни мычанья. Только шелестела трава, примятая тучными боками. Ножи касались глоток, дубины ломали хребты, и было скользко под ногами…

Внезапно шаман замолчал. Слезы промыли русло на его измазанном красной глиной лице. Муравьи копошились в глазах, кусали губы старца. Очнувшись от транса, шаман снял с уха надоедливое насекомое, растер пальцами в мокрое пятнышко — и тут же взревел недобитый бык, замычала молодая коровка, из шеи которой торчали две стрелы.

Боль и предсмертные хрипы. Междутропье наполнилось звуками.

Уголь Медведя очистил лицо от муравьев. Пошатываясь, он брел среди туш, высматривая первого убитого бизона. Наклонился и отрезал кончик хвоста зверя. Подозвал самого быстрого охотника племени, Лосиную Ресницу, и вручил ему трофей.

Провожая взглядом широкую спину Лореса, шаман шептал заклятья-обереги. Юноша нес кончик хвоста в вытянутой руке. Он бежал, не глядя под ноги, — спешил к спящей красавице Лизе. У входа в типи Лорес упал на колени и выкрикнул имя девушки. Лиза проснулась, заворочалась. Открыла глаза и…

Скрестив руки на груди, Стас сплюнул от досады. Почему Уголь Медведя послал к Лизе Лосиную Ресницу, а не Длинного Пальца, к примеру? Длинный Палец отлично бегает. И у него нет черных кос, у него такие же русые и редкие волосы, как у Стаса. Шаману нужно было отправить к Лизе Длинного Пальца!

Лиза взяла ношу с открытой ладони Лореса. Она посмотрел воину в глаза, улыбнулась и запела. У нее такой красивый голос! А сама Лиза — чисто женская птица,[6] белая птаха в небесах. Она украсила тридцать бизоньих покрывал, и потому старухи сказали, что Лизе до самой смерти придется быть счастливой.

Девушка набросила на обнаженные плечи накидку с узкими полосками из красных игл дикобраза. Эта одежда означала, что отныне Лизе разрешено иметь детей, ее время настало. Вакан Танки благословили светловолосую красотку.

Дети…

Стасу очень не понравилось, как Лорес смотрел на Лизу.

Почти три сотни воинов и женщин, детишек и стариков жили в шестнадцатиэтажке на улице Второй Пятилетки.

Така разбили лагерь в бетонных стенах под крышей, укрытой рубероидом. Вигвамы удобно ставить в квартирах. Обои и старые шкуры, парафиновые свечи и утробно ухающие сливные бачки — это и есть дом. А еще скрипучие пружины кроватей и шахты лифтов, черные змеи-кабели, растянувшие свои упругие тела между балконами, и охранные орнаменты на потолках. Крепкое здание — в отличие от прочих вокруг.

Така всегда жили в этом доме. Всегда — это сколько Стас себя помнил, то есть почти двадцать цветений картофеля, почти двадцать урожаев противотанковых мин. А еще — сколько помнили себя родители Стаса.

Вечер закончился, комаров прогнал ветер. Ночь охладила разгоряченную охотой кровь. Утро приветливо омыло ноги росой, а лица — туманом. Самое время полдню ударить в затылок сентябрьским солнцем, последним жаром приласкать лопатки мужчин племени.

— Па-а-ад-тя-анись! Не о-ад-т-става-а-ать!

Людской караван медленно двигался по тропе вдоль улицы Мира. Телеги катились мимо заросших плющом кирпичных развалюх. Печальное зрелище: ржавые указатели с номерами домов, блеклые цифры на стенах и обрушенные козырьки подъездов. А ведь раньше, очень давно, здесь жили люди…

Стас натужно дышал, пот стекал по лицу. Бубен шамана отбивал ритм шагов, помогая не упасть от усталости: бум-бум! бам-бам! бум-бум, бам-бам!..

Караван доставит добычу домой. Женщины разделают мясо и спрячут в холодильные подвалы. Но это будет потом. А пока что спина воина бугрилась мышцами, на висках вздулись вены. Стаса запрягли в повозку, сбитую из тонких кленовых стволов. В грудь впился чурбак с полукруглым вырезом, обмотанным лисьими хвостами. Длинный Палец называл этот вырез ярмом. Мол, запрячь бы в ярмо мустанга да хворостиной его под хвост, чтобы резвей бежал и слушался…

Длинный Палец никогда не отличался умом. Надо же, мустанга хворостиной! Мустанг — он вольный, его нельзя! Кстати, сам Длинный Палец пыхтел справа от Стаса, а слева кряхтел Лосиная Ресница, закадычный друг детства и лютый враг юности. На повозке лежали четыре крупные туши.

— Вот зачем, а? — шипел Длинный Палец. — Уголь Медведя говорит: «Я успокою, а вы убивайте, не щадите, ибо пища». Можно ведь не сразу, можно по тропе до самого дома отвести успокоенных этих. А там — горло чик! Проблем ведь меньше. И тащить не надо… Правильно, да?

— Дурак ты. — Лосиная Ресница сбил с плеча слепня.

— Почему?

— Потому что дурак.

— А кто умный? Ты, что ли?

— Уголь Медведя умный.

— Почему это?

— Он шаман, а мы так, задницы скунсов.

Эх, снять бы с Лореса чернокосый скальп! Жаль, у него родственников много. От всех не отбиться. Поднимут Стаса на копья, прогонят с тропы отца и мать. Идите за тенями предков, скажут, авось повезет — быструю смерть найдете, без мучений.

Домой, домой, домой — скрипели колеса повозки. Домой, домой, домой…

— Na i' sho yuts, nats ho' si vom na meh' on,[7] — шевелил сухими губами Стас.

Он хромал сильнее обычного. Слишком далеко на восток ушло стадо: за цеха завода, за пруды-отстойники, за свалку. У самого стадиона догнали…

Уголь Медведя говорил, что на востоке меньше мин, там вкусней трава и чаще блестят на солнце соляные поляны. В тех местах совсем нет койотов и тигры не рвут в клочья отставших от стада телят. На востоке хорошо: в болотистых лесах много лосей и кабанов, и бобры там маленькие и безвредные. Но там нет домов. Совсем!

Зимой и в сезон дождей людям племени не выжить на тучных пастбищах востока. Люди должны прятать тела в квартирных вигвамах, иначе — смерть.

— Na i' sho yuts, nats ho' si vom na meh' on…

Стас еле переставлял ноги, мокасины проваливались в многолетний слой листьев. Пора забыть благословенные времена, когда ради нескольких туш охотники загоняли на минное поле целое стадо. Быков, погибших на краю опасной поляны, цепляли крючьями, привязанными к проволочным тросам, и вытаскивали на тропу. Остальное мясо — на радость воронам.

Отец рассказывал, что, бывало, поджигали кустарник, рискуя испепелить все поголовье рогатых и половину заброшенных домов района. И все только ради того, чтобы завалить парочку телят — на шашлычок под стаканчик еще теплого самогона.

— Па-а-ад-тя-анись! Не о-ад-т-става-а-ать!

Махэо, как болит нога! Стас стиснул зубы, под кожей вздулись желваки.

В первой повозке, той, что скрылась за домом с вывеской «Магазин», отдыхала Лиза. Она устала, очень устала, она приняла в себя души убитых бизонов. Всю ночь она кричала, тело ее содрогалось в конвульсиях. Шаман говорил, ее ребра истоптали копыта погибшего стада, живот вспороли рога мертвых бизонов. Отбивая бубном ритм шагов, Уголь Медведя отгонял от нее духов, жаждущих мести. Здесь и сейчас шаман брел по разведанной тропе, глаза его были широко открыты. Но если вглядеться в те глаза… Старик Угме размахивал мачете, стрелял из лука, жег костры, танцевал и горланил песни — там, в стране духов. Он вскрыл себе вены на запястье, сварил из крови снадобье и обмазал им Лизу.

Домой, домой, домой…

Дом — это все и даже больше.

Это защита от свирепых морозов и укрытие от кислотного дождя. До-о-о-ом…

«Наш дом — наша крепость!» — из года в год проговаривают детишки заклятье, написанное на стене подвала. На той самой стене, что выкрашена в черный цвет. Скрипит мел в пальцах Угме, стирается, вразумляя молодежь. Наш дом — наша крепость! Шесть подъездов, заговоренных от мин, квартиры, хранилища, чердак-кузница и крыша. И для молодой семьи местечко найдется, и старика никто не потеснит.

Но есть среди така и те, кто предпочитает одиночество. Отшельник, к примеру, живет пятью домами ниже правого ответвления тропы. Туда, в переулок Семнадцатого Партсъезда, мало кто забредает: не охотятся там и ягоды не собирают — слишком опасно, много мин.

Что Отшельник там забыл? Почему живет сам? Стас спрашивал его об этом, но Отшельник в ответ лишь смеялся, широко разевая щербатый рот, из которого плохо пахло.

«Мины — ерунда, — говорил он, — если правильно смотреть под ноги. Нет краше места на белом свете, — хохотал, похрюкивая, одноногий калека, — чем правая ветвь тропы. Тишина в пустоте четырех углов мне милей девичьих ласк!»

Ему, Отшельнику, видите ли, нравится быть отшельником.

«Чужие голоса мешают слушать свои мысли», — кашлял старец, выискивая кусачих насекомых в грязной седой бороде.

В бороде той было полно мусора: земляничные листья, крошки тротила, косточки мышей-полевок и медная стружка вперемешку с кукурузной мукой.

Лицо Отшельника казалось жестоким из-за глубоких рваных шрамов. Глаза его затянуло дымом давно потухших страстей.

Стас — единственный така, с кем Отшельник разговаривал долгими декабрьскими вечерами. За крепкими ставнями из металла выла вьюга, а в квартире одиночки, в закопченной буржуйке искрил пластит, ослабленный заговорами, — грел, но не взрывался.

Стас вообще единственный, с кем разговаривал Отшельник — и зимой, и летом, и осенью.

— А ты представь: вдруг исчезнут все мины, — прищурился старец.

— Как исчезнут? — не понял Стас.

— А вот так. Были и нет, — развел руками Отшельник. Дубовый костыль его, украшенный фольгой и гвоздями, с грохотом упал. Отшельник стоял посреди комнаты на одной ноге и улыбался.

— Совсем исчезнут? Все?

— Совсем. И сразу.

Стас подошел к окну и посмотрел вниз. Автостоянка в центре двора заросла сурепкой. От хищников гнилые остовы легковушек охраняла рабица. Вся сетка сплошь в прорехах, кое-как закреплена на покосившихся столбах. Очень много металла — бери, не хочу. Не хочу — потому что там растяжки и мины-сюрпризы. Жизнь дороже.

Стас молчал. Уголь Медведя, прежде чем сказать что-то мудрое, тоже долго молчит. Но ничего мудрого в голову не приходило. Как без мин?! Быть такого не может!

— А из чего ножи тогда? — возмутился Стас, дернув головой так, что звякнуло на шее ожерелье из гаек и волчьих когтей. — А пуговицы? А наконечники?

— Вот! — обрадовался Отшельник и, хрустнув коленом, сел на пол. — Нет мин, нет и металла. Ни ножей, ни пуговиц, ни новых сеток для кроватей. А пластик? Полиэтилен? Проволока? И чему вас только в школе учит старый маразматик Угме?

Стас наморщил лоб. Сложно это все, непонятно. Как непонятно, почему не падает с неба Луна и откуда в латанных хомутами трубах появляется горячая вода дважды в сутки, утром и вечером. А в школе хорошо учат. Уголь Медведя — храбрый воин, великий шаман и самый умный из така. Может, только Отшельник умнее. И то на чуть-чуть. Уголь Медведя научил Стаса бинтовать раны и заговаривать кровь, определять по звездам погоду на день-два вперед и слушать ветер перед грозой. Угме рассказал, с какими травками вкусней отварить картофель, как выжить в схватке с тигром-шатуном и зачем приносить жертвы богам. И — главное! — как правильно снять скальп с поверженного врага, чтобы тот дольше помучился. В школе Стас много узнал о противопехотных минах и речных кругляшах с рогами.

Правда, шаман слишком много времени тратил на магию чисел. Он хотел, чтоб его ученики знали таблицу умножения, отличали синус от косинуса, треугольник от квадрата…

Стасу нравилось спускаться в школу, в самый дальний угол подвала. Чтобы туда попасть, надо было пройти мимо хранилищ солонины и вяленой рыбы, картофеля и квашеных помидоров, а также мимо склада наконечников для стрел и копий. На низком потолке там тускло мерцали лампочки, освещая бугристые наросты грибов, белесых и склизких, но вроде бы съедобных. Отец говорил, что в голодные зимы эти грибы варили и ели — и маялись животами.

Только так и спасались. Не все, но многие.

Междутропье коварно.

Цветочки-травки таят множество опасностей. Оплетенные растяжками поляны пугают охотников бетонными корпусами PMR-2[8] на деревянных колышках. Стоишь посреди такой полянки, лишний раз пошевелиться стремно, а вокруг…

Зрелище завораживает. Каждая мина — это гильза взрывателя, предохранительная и «Р»-образная чека, ударник, распорочная трубка и прочие неприятности. То тут, то там прячутся под листьями крапивы пластмассовые «Gorazde».[9] И пусть крохотные датчики цели PNM-2 редко находят пятки воинов племени, но уж если дотронулся хоть чуть-чуть, то…

Стасу везло. Он дважды наступал на дохлые фугаски, не оснащенные самоликвидаторами. Корпуса прохудились, внутрь попала вода, гексоген отсырел. В общем, сдохли мины, лучше не скажешь.

В междутропье страшно, но красиво.

Лучиками солнца расходятся от зеленой PROM-1[10] шесть проволок-растяжек, пронзая палую листву. Мина еще не набрала веса, силы реальной не имеет, а уже красавица! Спустя недельку «звездочка» выпрыгнет в половину людского роста, обдав все во круг веером чугунных осколков, — на пятьдесят шагов фукнет, а то и дальше. А если дунет на охотника, да еще вдали от тропы, то… Сами понимаете, хорошего тогда не жди.

Чего хорошего от мертвеца дожидаться?

Труп павшего воина не тревожили. Так повелось: последний шаг и есть последнее пристанище. Коль не пахнешь друзьям своим, значит, удобри междутропье, тебя призвавшее.

И удобряли. Часто и густо. Живые, вернувшись домой, виновато горбились под взглядами родственников: не доглядели, проводники не почуяли.

А кто погиб рядом с тропой, на тропе или в доме племени, тот достоин почестей. Тела относили на крышу и оставляли на одеяле из волчьих шкур. Уголь Медведя играл на дудочке из лосиного рога и медленно танцевал вокруг трупа, кланяясь и падая на колени. Он смеялся и плакал. И прилетали вороны. Сначала они казались едва заметными точками в небе. Расправив крылья, кружили они, опускаясь все ниже и ниже. И вот один, самый смелый, садился на край парапета. Следом за ним спешили десятки падальщиков, сотни — черные птицы принимались клевать еще податливую плоть.

А жизнь продолжалась. Охотники сворачивали с тропы, попрощавшись с женами, и псы-проводники рвали поводки, и кто-то делал свой последний шаг…

Скрипели колеса, болела грудь. Стас устал, ему очень хотелось плюнуть на все и шагнуть с тропы в высокую траву, и упасть спиной назад, а там что будет, то будет. Это называется «смертельно устал».

— Па-а-ад-тя-анись! Не о-ад-т-става-а-ать! Пришли уже! Стой!

Така все как один вздохнули с облегчением. А у Стаса даже не было сил поднять голову и осмотреться. Шея затекла. Оставалось тупо разглядывать под ногами нарисованных мелом бизонов, целое стадо. Койоты — почему-то розовые — скалили непомерно большие клыки. У смелых охотников в руках были томагавки-штришки. Каждого воина на ножках-палочках сопровождала юная прелестница, обязательно длинноногая и с роскошными волосами.

Караван перегородил тропу у дома племени. Детишкам негде в «классики» поиграть.

Хрипя, Стас освободился от ярма. Опустился на колени, сел. Рядом пристроились Лосиная Ресница и Длинный Палец. Изо рта Пальца текла слюна, он кашлял. Косы Лореса посерели от пыли.

Громко восхваляя доблесть охотников, из подъездов спешили женщины. За ними чинно двигались старцы. Женщины безошибочно определяли в грязных мужчинах своих родственников. Они несли кувшины с водой и брагой — охотникам надо умыться с дороги и промочить глотки. Нашли и Стаса — мать, смеясь, чмокнула его в щеку и велела наклониться. Горячая струйка полилась по лопаткам и пояснице, смывая пыль и пот. Промокнув лицо полотенцем, Стас с благодарностью принял кувшин с брагой и, не отрываясь, выпил до дна — жажда замучила. Спасибо, мама.

Благодать! Дома!

Пошатываясь — сразу захмелел, — Стас отправился в начало каравана, туда, где в головной телеге под одеялами спала Лиза. Стас ведь ее любит. Очень-очень любит.

И вообще ему давно пора жениться.

Все ему об этом говорят: и мама, и папа, и Уголь Медведя. Все. Каждый день: «Стас, тебе пора…»

Ему даже начали сниться грядки, на которых росли обручальные гайки, блестящие, не тронутые ржой. Этот кошмар его мучил третий месяц подряд. Стас просыпался от собственного крика.

А все потому, что четырежды он отказывался выбрать себе жену. Девушки искоса посматривали ему вслед, а мужчины опасались повернуться спиной. Двадцать лет парню — и до сих пор один?! Может, он больной? Или того хуже… даже вслух говорить страшно.

В лицо ему никто и слова не сказал, но меж собой така не раз и не два перемыли косточки одноглазому хромоножке.

А Стас… Стас никому не доверял сердечных тайн. Только Отшельник знал, что семя свое парень хранит для Лизы, маленькой и голубоглазой. Долгих четыре года Стас ждал, пока она нянчила кукол, сделанных из кукурузных початков, собирала шиповник у края тропы и плакала, когда шаман рассказывал страшные байки. Девочка росла, не подозревая, что охотник, о котором судачат тетушки, с трепетом следит за ней. Стас мечтал остаться с Лизой наедине, чтобы объясниться без свидетелей. И вот месяц назад такой момент представился.

А дело было так…

Стас поднялся на крышу. Вдруг захотелось полюбоваться небом. На исходе лета случаются очень красивые закаты, с падающими звездами и дымкой на горизонте.

Старый Сокол — это полное имя Стаса — присел на парапет. Упираясь мокасинами в сплетенное из проволоки ограждение, он забил в трубку душистый свитграсс, смесь из конопли и сушеных ягод бузины. Подвывая, залаяли проводники. Стас обернулся. Железный щит, что прикрывал выход на крышу, скрипнув ржавыми петлями, медленно приподнялся и опрокинулся с глухим дребезжанием. Над пластами рубероида показалась светловолосая головка. Последние лучи солнца отразились от голубых глаз.

Выронив изо рта трубку, Стас вскочил и в два прыжка оказался у дыры.

— Привет, — протянул он девушке ладонь.

Красотка сначала испугалась, а потом, засмущавшись, улыбнулась:

— Привет.

Стас помог ей выбраться на крышу.

Отгоняя надоедливых комаров, вместе они долго смотрели на догорающее небо. А когда совсем стемнело и на балконах зажгли факелы, Стас, заикаясь и краснея, рассказал Лизе о своей любви. Она внимательно, ни разу не перебив, выслушала его. Старый Сокол до дрожи в коленях боялся, что Лиза посмеется над ним, но она встала на носочки, нежно чмокнула шрам над его пустой глазницей.

И пообещала стать женой Стаса.

— Я буду твоей женой. Ты спас меня от Бешеного Когтя! Я выйду только за тебя. Верь мне, только за тебя!

Вот так просто.

И зачем Стас так долго маялся и страдал?..

Будда, и где только таких выращивают, каким навозом вскармливают?!

Судя по запаху — резкой вони, — громадного приземистого зооморфа ни разу за всю его долгую жизнь не мыли, не купали, не ополаскивали. Тварь вообще не видала воды, не пила и не мочилась. Шерсть на прогнившем черном хитине свалялась маслянистыми колтунами. Кое-где в проплешинах виднелся экзоскелет, изломанный и пробитый, — кривые стыки, кое-как залепленные регенеративной мазью, поросли белесыми грибами и бурым мхом.

Тварь выгнула сегментную спину — шипованный тельсон навис над узким длинным черепом, закованным в броню. Вся эта живая конструкция — лапы, когти, клыки и тати,[11] зажатые в почти что людских пальцах, — есть первоклассный боевой морф типа «скорпион».

Уподобившись киботанку, он резко развернулся на месте, локтями-коленцами оскальпировав газон до дренажа и пластиковых труб. Видеокамера слишком близко подлетела к генетически модифицированному футболисту — и потому была мгновенно смята. Тяжело дыша, зооморф раздувал заушные легочные мешки, из ран его сочилась кровь, левый бок напух, грозя выплеснуть на траву сиреневые кишки.

Противник скорпиона — тоже редкостный урод. У него просто таки неприлично огромная грудная клетка — скорее всего, парень из «дерьмовых» пловцов. Точнее — ныряльщик ассенизационной команды, человекообразная амфибия. Он из тех ублюдков, что исследуют и расчищают подземные акватории Вавилона. Он — ныряльщик-диггер на полставки, охотник за сомнительно пахнущими приключениями и кладами с затонувших гондол.

Скорпион атакует.

Прыжок-кувырок.

Удар.

Длинная острая игла, смазанная ядом, впивается в железные пластины. Естественно, безрезультатно. Игла путается в связке бандольер.

Какой гусоку-си[12] делал доспехи для ныряльщика?! Пластины сшиты между собой алыми шнурами из шелка, о которых позабыли еще в конце эпохи Хэйан. Сейчас используется только высококачественная синтетика, прочная и надежная. Нагрудный панцирь-ёрой выглядит жалко без противокумулятивной навески. Шлем-кабуто — декоративная игрушка. Морфу подсунули бутафорию, а он по незнанию и рад. Хо-атэ и котэ, сунэ-атэ и коси-атэ не выдерживают критики. Кольчуга слишком тонкая и редкая. Железо, искусственная кожа, стилизация под китовый ус — и никаких композитов, проверенных матчами и рукопашными! Диггер — новичок, это его первый бой.

И похоже, последний.

Да, это битва титанов — на смерть, без соплей и зверских рож реслинга, надуманно яростных и потому смешных. Здесь, на главной арене Вавилона, сражаются зооморфы-гладиаторы — до конца, до последнего вздоха. Причина? А просто мячик не поделили.

Футбольный.

Кость путается в бандольерах, наполовину заполненных сюрикенами и метательными ножами. Кое-где из хитина скорпиона торчат точно такие же железки.

Огромное членистоногое подтягивает хвост под себя, опираясь на него как на пружину, — толчок, мощное тяжелое тело взлетает в воздух и падает, всем весом навалившись на амфибию.

Отличный прыжок! Диггер обездвижен, кричит, ему больно. Скорпион наугад тычет тати, полосуя доспехи противника, дырявя легкие, измельчая ребра. И все равно ныряльщик как-то умудряется высвободить из-под туши скорпиона правую руку. Защитные пластины на предплечье раздвигаются, открыв потайной карман. На траву падает кусаригама — серп с цепью. Ныряльщик резко дергает предплечьем — серп, описав дугу, врезается в висок скорпиона. Нанолезвие рассекает броню так же легко, как бритва счищает трехдневную щетину.

Всё. Поединок закончен.

Жаль, подкрепление явилось слишком поздно: зооморф-паук в форме «Вавилон Профи» добил смертельно раненного товарища. Диггер-ныряльщик с честью принял coup de grace.[13]

А метрах в десяти от побоища на газоне лежал мяч, дожидаясь, пока за ним придут отважные игроки.

Придут и приласкают бутсами.

За сутки до матча Макс Мцитури внимательно изучил сайт противника, особое внимание уделив составу команды. Канадцы, клуб «Торонто Мэджик», все как на подбор громадные зооморфы, ни одного нормального человека, ни единой рожи, отмеченной морщинами интеллекта. Сплошь охотники, похожие на белых медведей, да фермеры-скотоводы, напоминающие безрогих лосей. Скорпион — иммигрант с Ближнего Востока, из какого-то позавчера образовавшегося халифата. Макс предполагал, что будет тяжко, но и подумать не мог, что настолько…

Ринат вырвался вперед, дабы приласкать мяч чуть раньше канадцев. Иван потопал за ним, двое японцев-новичков двинули след в след за Иваном. Короче говоря, секунд через тридцать игроки «Вавилон Профи» достигли боевой сферы и закрепились на местности, ощетинившись оружием. А Максу еще бежать два десятка метров — это если по прямой. Но кто ж по газону прямые вычерчивает? В лучшем случае эллипсоиду танцуешь, огибая растяжки и еле приметные бугорки в траве.

Бугорки — это шляпки металлических груздей и пластиковых опят, то есть нажимные крышки мин лучших мировых образцов.

Ринат обернулся к Максу. Лоб Рината перевязан белой повязкой-хатимаки. На повязке выведено маркером русское слово, короткое и матерное — черным по белому. Это в стиле Рината, он обожает такие шутки.

Отряд противника спрятался в клубах черного дыма, канадцы рядом, вот-вот объявятся. Надо как можно скорее провести мяч по проверенной части газона и выдвинуться к их штрафной площадке, ориентируясь по табло, что болтается в воздухе у виповских трибун.

Надо.

Срочно.

Пока не…

Ринат ударил по оранжевому сектору. Мяч взлетел, упал и покатился.

А вот и канадцы — не запылились, м-мать! Макс в ярости. Нет, Макс в шоке.

— Гамбарэ![14] — рявкнул он.

Игроки обеих команд сближались, маневрируя и выжидая, пока у соперника сдадут нервы и он первым нарушит паритет. Атакующим, как известно, для успеха нужно троекратное преимущество в живой силе при равном вооружении. Канадские морфы хоть и ростом вымахали, и мышечная масса ого-го, но в плане тактики и умения выбирать тропу значительно уступают бойцам Вавилона.

За минуту вокруг мяча стянулась неровная окружность с радиусом шагов в двадцать. И если отряд Макса маневрировал со знанием дела, четко соблюдая правила, то «мэджики» просто бежали за капитаном, трехметровым пуфиком, страдающим одышкой. Макс впервые видел, чтобы резиновые крепления респиратора так растягивались от напора тяжелого дыхания.

Один из канадских лосей — устал, бедняжка — покинул группу и поскакал к своим воротам. Крыша поехала, как сказал бы Иван. Недалеко ускакал: взрыв, еще одна неподвижная туша.

И тут команды сшиблись в рукопашной. Сразу труп — зажимая лапами порванный живот, на газон упал медведь.

Макс ускорился. Икры сводило от напряжения, под ноги смотреть было некогда. Зацепил растяжку — громыхнуло всерьез, но куда-то в сторону. Направленный заряд? Макс ворвался в самую бойню. Эй, парни с кленовыми листьями на майках, станцуем гопачок?!

И началась жара.

Слишком близко все, кучно. Первого Макс Мцитури снес подкатом. Тяжело рухнул хлопец-медвежонок — ну, еще бы: броник, сфера, наколенники… Из молодых, что ли, — разоделся так, или просто придурок? Упавший медвежонок, не разбирая, где чужие, где свои, принялся хватать ноги, лапы и копыта. Куча мала: кулаки и зубы, клыки и когти. Ударить в нос, откусить ухо, поцарапать ножом бронежилет. Ненависть, боль и смерть. Взрыв, еще один труп, это кто-то из своих. Взрыв, взрыв, взрыв…

Бой продолжался на трупах, впитавших осколки. На табло бегущая строка: имена выбывших по состоянию здоровья. Точнее — по причине отсутствия признаков жизни.

Где мяч? Где этот чертов мяч?!

А не все ли равно?

Трибуны в экстазе — такой битвы еще не было ни на одном чемпионате. Дамочки задирают футболки, демонстрируя достижения пластической хирургии. Хлопушки, конфетти, ущипнуть жену за бочок, хлебнуть пивка…

Где мяч?! Пора прекратить этот балаган! Макс выбрался из эпицентра заварухи. Позади еще раз вспыхнуло, в спину ударил визг — высокий, почти женский. Мцитури оглянулся на молоденького японца — того шатало, он прижимал ладони к лицу: из-под респиратора и очков брызгало алым. Шаг, другой, еще — взрыв, конвульсии.

Где мяч?!

Непростительная наглость!

Полосатый жук с лету ударил Сокола в нос и свалился на землю. Парнишка тут же очнулся от грез. Скоро Праздник Урожая, так что есть о чем помечтать.

Крыльца врозь, лапки в стороны. Черпнув тяпкой сухой земли, Стас присыпал летуна. Краешком банданы вытер пот со лба. Да уж, прополка — дело нужное, но удовольствия она не доставляет. Тяп-тяп, тяп-тяп — от начала огорода и до вечера. И завтра — до первой звезды. А работы еще дня на три, не меньше: сорняки рубить, вершки окучивать. Летом не ленись, зимой отдохнешь, соседям в рот не заглядывая. А потому усердней тяпай, Старый Сокол, не время сачковать.

Попить бы… На зубах хрустко от песка, надо промыть рот. Стас положил инструмент и вытащил бурдюк из-под раскидистого картофельного куста. Пустой, зараза. Да и как ему полным быть, если Стас последний глоток влил в себя две грядки назад? Вода была горячей, с запахом скисшего козьего молока. Подняться в квартиру и набрать прохладной? Умыть рожу и обтереться мокрым полотенцем? Всего-то семь этажей вверх.

Стас представил, как топает по лестнице, открывает вечно заедающий замок, заходит в квартиру, разувается и двигает в ванную, предвкушая блаженство, — а воды в кране тю-тю! Или только горячая, или…

Да мало ли.

Зато в полусотне метров от крайнего огорода, где до обеда хозяйничал Копчик Росомахи, в кустах сирени есть родник. Маленький, да удаленький. И водичка в нем такая студеная, что челюсти сводит. И мин там отродясь не водилось. Не росли они почему-то в том приятном местечке, считавшемся проклятым. Мол, однажды Махэо в сердцах плюнул с облака — из его слюны источник и начался, вода в нем отравленная. Даже мины у родника не растут: растяжки вянут, клубни ржавеют, пластик трескается.

Но Стас в эти байки не верил. Мало ли что Угме по вечерам детишкам шепчет, чтоб не бегали куда не след. Стас давно не ребенок, страшилки у него вызывают лишь зевоту.

Почесав шрамы на затылке, Старый Сокол решил прогуляться к роднику. В самом деле, не по лестнице же в такое пекло карабкаться! А сирень — вот она, разок моргнул, считай, и пришел.

Взяв щуп, без которого из дому никуда, Стас отправился по воду.

Тропа здесь была исхожена вдоль и поперек. Асфальт выщербился, покрылся трещинами, из которых лезла к солнышку трава. Зато бровка держалась, несмотря на жару и кислоту, — как новенькая, будто вчера врыли. Тропу ежегодно ремонтировали и чистили. Кипятили в больших чанах пластик и заливали колдобины.

По пути к роднику Стас убрал с тропы два проволочных побега-усика, совсем молодых еще, тоненьких. А то оглянуться не успеешь, как оплетут бордюр и зазвенят под напором ветра над асфальтом. Кланяйся, парень, режь. Минам — междутропье, людям — прочее.

Вот и угол кирпичного дома, у которого Копчик Росомахи разбил огород, засадив его петрушкой и помидорами. Отсюда ближе всего к роднику.

Стас остановился, тревожно втянул носом воздух. Вроде и местечко разведанное, а все-таки. Мины быстро растут, норовя поближе подобраться к людям. Сегодня — порядок, завтра — смерть и слезы.

Сегодня — еще сегодня? Или уже завтра?

А тут еще погода испортилась. Вот-вот по небу проскачет одноногая лошадь. Да и нога у нее не нога вовсе, а хвост карпа. Отрыгнет лошадка десяток молний, хвостом колючим стеганет воздух — и пожалуйста: ветер сильней, тучи как на грозу… А если по правде, то светло вокруг, хорошо и птички щебечут. Погода как погода, просто кое-кто поддался страху. Самую чуточку.

Старый Сокол покрепче сжал лямку бурдюка, сшитого из лосиной кожи, и шагнул в междутропье. Вроде жив еще? И руки-ноги целы? Ну так отлично! Хорошая примета, если первый шаг без последствий. Значит, есть у воина шанс вернуться на тропу.

Медленно, шаг за шагом, двинулся вперед, втыкая в землю перед собой щуп. Авось диск или цилиндр, фаршированный тротилом, удастся обнаружить раньше, чем тот оторвет Стасу ногу. Он внимательно разглядывал почву впереди и только потом опускал мокасин. Также высматривал медную проволоку. И потому сразу заметил, что трава примята. Кто-то здесь недавно проходил.

И тут вдруг — взрыв!

Пороховой заряд хлопнул.

Сокол от испуга аж присел, прикрыв ладонями уши. Рядом что-то упало. Зеленое, приплюснутое. Да это же противопехотная фугаска «Рейнджер»! Ну и как он умудрился проморгать контейнер-модуль? Ведь где-то рядом вырос и дозрел!

Спелый контейнер оснащен системой поочередного отстрела мин из кассет. Кассет тех восемнадцать штук. В каждой семьдесят два клубня. Хлоп, хлоп, шелест примятой травы, хлоп. Скоро вокруг все будет заражено, впору вывешивать табличку «Осторожно! Мины!» Вот-вот мины переведутся в боевое положение. Наступив на нажимную крышку «Рейнджер», вы, возможно, выживете, но стопу вам оторвет — десять граммов гексогена все-таки.

Выбравшись из зараженной зоны, Стас обязательно вернулся бы вскоре, и не один да прихватив УР-83П,[15] тяжеленную, как голова наутро после Праздника Урожая. Направляющая стойка, детонирующий кабель, парочка реактивных движков и тормозные канаты… Предки Лореса выращивали отличные установки разминирования, пусть будут обильны их угодья в лучшем из миров.

После кончины родителей Ресницы никто так и не сумел повторить их успех. Но запасы в доме така еще были. Жаль, лишь старейшины решали, стоит ли тратить «урку». Но ведь нельзя же допустить, чтобы такое отличное местечко стало непригодным для людей!

Надо выйти на тропу.

Но как?

До источника метров двадцать еще, и пить не расхотелось — аж кадык дернулся, как Стас представил, что холодную воду горстями черпает. Зря, что ли, мокасины бил? Что к тропе двигать, что к воде — один хрен опасно. А с полным бурдюком и помирать приятней.

Тут Сокол что-то услышал. Вроде как ткань рвали — будто сильные руки дернули сгоряча. И следы на траве были… То есть кто-то пришел к источнику и очень занят — ткань рвет. Зачем, а? Странно это все. А значит, есть еще один повод напиться.

Прощупывая землю длинным металлическим штырем, Стас неспешно двинул к зарослям сирени. И очень удивился, разглядев среди ветвей тонкую девичью талию, едва наметившуюся грудь и золотистую россыпь волос.

Да это же Лиза!

И Бешеный Коготь склонился над ней!

Тварь! Подлец, недостойный называться мужчиной!

Старый Сокол поднял щуп над головой и замахнулся, намереваясь воткнуть его в спину Беко. Огромный, широкоплечий, тот не замечал опасности — срывал одежду с перепуганной насмерть Лизы. Девушка сопротивлялась почему-то молча — онемела от ужаса? Бешеному Когтю надоела ее возня, лапищей он отвесил Лизе пощечину, голова ее дернулась, девушка обмякла — потеряла сознание.

— Отпусти ее, — прошептал Стас.

В горле першило, единственный глаз застила багровая пелена.

Бешеный Коготь замер, словно кирпич в стене. Его загорелая спина бугрилась мышцами и была исчеркана татуировками-амулетами. Крупная, похожая на кленовый лист родинка на пояснице вздулась вдвое больше обычного. Но дышал он ровно, спокойно. Не порыв страсти, но сосредоточенная деловитость. Бешеный Коготь медленно встал, развернулся к Стасу лицом.

И вот тут Сокол заметил, что Беко слегка не одет. Потертые кожаные штаны висели на ветвях сирени. Бряцнули бусы на шее, Коготь осклабился, заметив, что Стас невольно позавидовал размерам его возбужденной мужественности. Жужжала мошкара.

— Малыш, пойди погуляй, а? — Бешеный Коготь снисходительно зевнул, громко собрал во рту слюну и плюнул. Смачно так плюнул, умеючи.

— Отпусти ее! — Голос Стаса дрожал от ненависти к насильнику.

Попил, называется, водички…

— Малыш, не зли дядю. — От добродушного тона не осталось и следа: так рычит пес, когда из пасти его вырывают обглоданную кость.

Коготь — самый сильный из воинов така. Сразиться с ним — все равно что погибнуть. Сейчас решится судьба Стаса. Как дальше, что сейчас? Повернуться — мол, ничего не видел, ничего не слышал? Уйти, поджав хвост? Или сбегать за помощью домой? Все равно ведь сам не справится…

Последний вариант был самым привлекательным. Ведь очень просто убедить себя, что только так можно помочь Лизе и наказать Беко.

Пот стекал по лицу Старого Сокола.

Нет! Ни шагу назад!

Да и поздно отступать.

Кулаки Когтя — каждый с череп годовалого ребенка — массировали чисто выбритые виски. Была у него такая привычка — трогать виски. Это верный признак того, что Беко вот-вот пойдет вразнос. Он в одиночку сражался с полчищами врагов и побеждал. В смазанном жиром гребне его волос без числа орлиных перьев — каждое в честь убитого им воина. Пояс увешан скальпами.

Все, понеслась душа в чертоги духов: буркала Когтя выкатились, на губах вспенилась слюна. Он захрипел, как раненый бизон, и завыл, как койот в зимнюю стужу. Разбегайся кто куда, пока цел.

Стас шагнул вперед и без замаха ткнул в лицо Когтя щупом. Беко увернулся. Почти увернулся — острие щупа зацепило нос, порвало и, оставляя алый след, скользнуло к брови. Беко обиженно вскрикнул — мол, за что? Кулаки его прижались к ране. Не дожидаясь, пока он придет в себя, Стас сместился влево и плашмя врезал щупом в бритый висок. Колени Бешеного Когтя подогнулись, он рухнул лицом вперед.

Сокол вытер пот со лба, его трясло. Наклонился к поверженному воину и, проверив пульс, удовлетворенно хмыкнул. Беко ему никогда не нравился, но это еще не повод убивать соплеменника без суда и следствия. Старейшины вынесут Когтю приговор, а пока что Стас его свяжет, пусть полежит тут, отдохнет.

Сокол взглянул на Лизу и тут же отвел глаза — вид обнаженного девичьего тела смутил юношу. Талия, грудь, волосы — и кровь на разбитом лице, и желто-синие пятна на горле!

Поднимая легкое тельце, Стас пожалел, что не убил насильника сразу…

С Бешеным Когтем поступили справедливо. В тот же вечер его отпустили на все четыре стороны: иди куда хочешь. Но сначала Уголь Медведя выколол ему глаза. Раскаленной спицей проткнул — брызнула жидкость, запахло паленым. Бешеный Коготь закричал бы, но рот ему заткнули кляпом. Развязав руки, его вытолкали в междутропье.

Слепой, проклятый собственной семьей, Коготь обрел свободу. Свободу от законов така, свободу от границ тропы, слишком узких для его широких плеч.

— Ты уверен: кто сильнее, тот и прав. Докажи это минам, — напутствовал его Угме.

Беко попытался вернуться на тропу. Тогда на него натравили собак, размотав поводки ровно настолько, чтобы зверюги исходили лаем у ног изгнанника, но не кусали. Выставив перед собой ладони, Коготь шел по междутропью, пока не споткнулся о поваленный тополь, в который пару лет назад ударила молния.

Он сел на ствол, поднял к небу безглазое лицо и просидел так пять дней.

Потом он умер.

Труп его достался воронам.

«Гол считается забитым, когда мяч прошел в створ ворот и под перекладиной, за исключением тех случаев, когда он заброшен в ворота рукой».[16]

На газоне тела людей и туши зооморфов — все погибшие достойны молитв в Ясукуни-дзиндзя.[17] Макс снял защитные очки, содрал с лица мокрый от пота респиратор. Он, капитан сборной Вавилона, смотрел на поле и плакал. Еще одна игра закончилась: трупы, стоны раненых, отрешенные лица победителей. Еще одна игра. Еще одна…

Сверкали зрачки в лучах электрического солнца — прожекторы направлены на изрубленное шрамами лицо. Сотни видеокамер следили за ветераном: а предъявите-ка фас и профиль, продемонстрируйте бритый затылок и соль на щеках.

3:1 — у ВИП-сектора мерцали зеленым цифры на табло площадью в сотню квадратных метров. Сейчас покажут повторы лучших игровых моментов, составы команд до начала игры и после. Акустическая система без искажений доставит звук в каждую точку арены.

Макс провел ладонью по мокрому лицу: скулы, кожа да кости. На глазах у миллионов зрителей, уставившихся в экраны телевизоров, Макс громко высморкался в хатимаки. На его повязке надписей не было.

Публика на стадионе тоже под наблюдением — копы-досин бродят в проходах между рядами. Их бронежилеты-хамелеоны приспосабливаются к фону налогоплательщиков: из-за футболок фанов «Торонто» становятся неотличимы от яичных желтков. В матовые забрала шлемов встроены фотоаппараты. Чипы памяти — жетоны копов. В них также размещены передатчики, дублирующие посекундные снимки в банк данных департамента полиции. Бляхи ремней — аккумуляторы. Вся система слежения объединена тончайшей иридиевой проволокой, пронзившей спецодежду, как нервы и кровеносные сосуды людской организм.

Зачем это нужно? Просто во время матчей существенно повышается вероятность противоправных деяний. А миниатюризация систем слежения необходима, так как обычные камеры снижают мобильность копов и весьма раздражают возбужденную толпу. Несколько лет назад в Мехико болельщики захватили в плен троих федералов. В течение первого тайма агентов пытали, а потом заживо сожгли в проходе между рядами — как еретиков. Забавно, что католическая церковь Ацтекской Республики одобрила этот самосуд.

Макс окинул долгим взглядом поле. Система жидкостного подогрева газона напрочь уничтожена взрывами, разрушен автоматизированный полив, дренажа как не бывало…

Эх, вырваться бы за ограждение, миновав полицейские заслоны! Правда, для этого не помешало бы обзавестись парой-тройкой полицейских стволов или хотя бы шокером. А потом добежать до восьмого яруса и…

На ходу перезаряжая гранатомет, он ввалился бы в переполненный «Sports Bar» и потребовал бы холодного пивка, а то!.. Потом рванул бы к торговому прилавку. Справа напитки, слева жранина, легкие наркотики с обеих сторон. Но к черту напитки, к черту драгс! Еда! Белки, углеводы, жир! Жрать от пуза! Запихивать в глотку рыбные бургеры и крабовые стики! Ватрушки с витаминизированным творогом и шоколадные тортики, посыпанные кокосовой стружкой! Рисовые чипсы со вкусом красной икры и желеобразное мясо трансгенных компакт-бройлеров!

Жрать!

Чувство голода — вот что испытывал Макс после каждого матча.

То тут, то там валяются оторванные конечности. Газон исклеван воронками, словно лицо подростка — прыщами. Нелепо торчат из-под земли коллекторы и полиэтиленовые трубы. В небе над затоптанной травой вспыхивает и гаснет реклама транк-колы.

Скоро появятся «призраки», они же «ангелы смерти». Эти твари, завернутые в саван белых халатов, всегда приходят после финальной сирены (для напрочь оглохших игроков еще пускают две оранжевые ракеты). Они двинут четко за саперами. Шаг вправо-влево — хорошая шутка, но несмешная. Хоть бы один подорвался, беззлобно подумал Макс, хоть бы один…

Саперы пометили красными флажками тропинку, проверенную миноискателями.

Они никуда не торопились. Им не было дела до истекающего кровью полузащитника Санька, уже минут десять как притихшего — потерял сознание или совсем отмучился? Боже, как он кричал, как он кричал… Точнее, как он пасть разевал.

От взрывов почти сразу глохнешь: звон в ушах. Едкий дым, если без очков, мгновенно лишает зрения. Короче, два органа чувств почти полностью выведены из строя. А нюхать запах гари — приятного мало, да и щупать на поле нечего. Остается только фантазировать. Макс додумывал происходящее так: если раненый широко раскрыл рот, значит громко кричит, ему больно; если языком не ворочает — отмучился, бедняга, пусть будет пухом, поролоном, стекловатой земля. Макс научился читать по губам стенания умирающих. Мало того, он приловчился — спиной! — безошибочно чувствовать психов, которые подобно берсеркам кидались к вражеским воротам: пусть без мяча, но прорваться, коснуться сетки!

Научился. Привык. И наверное, поэтому ему везет. Очень-очень везет.

Как никому.

Санитары не подгоняют саперов — клятва Гиппократа подождет. Одним смертником больше, одним меньше — какая разница? «Призраки» понимают: говорить спецам под руку — себе дороже.

Слезы высохли на щеках Макса. На гладковыбритую голову села муха.

— Иди прочь, пернатое!

Миноискатель игриво ткнулся в новенькие бутсы Макса. За ним пришли.

Из-за спины сапера выглядывал молодой, совсем мальчишка, санитар: редкая щетина, тонкий нос, безвольный подбородок. Дрожащей рукой парень протянул Максу две таблетки — синие, прямоугольные. Подмигнув санитару, капитан сборной закинул таблетки в рот и проглотил. Синие «колеса» хорошие, а вот от зеленых всегда поташнивает. Зеленые Макс аккуратно прятал под язык и при первой же возможности выплевывал. Аккуратно — это всегда правильно.

Таблетки подействовали почти мгновенно: умиротворение, спокойствие, улыбка от уха до уха. Главное что? Верно: фас, профиль и помахать ручкой в камеру. Народ Вавилона обожает своих спортсменов. А трупы, раненые и санитары — это мелочи жизни, это всего лишь игра.

Игра для настоящих мужчин.

Стаса шатало от усталости.

Зря все-таки молодых запрягают в повозки. Молодой — он же добытчик, от него и мясо, и клубни из металла. Он и разведчик, и детей умеет делать. А значит, его беречь надо и всячески ублажать. И ни в коем случае не подпускать к тяжелой работе вроде перетаскивания бизоньих туш! А старики… А что старики? Никакой пользы, вот и тянули бы лямку. Стариков не очень и жалко — рассядутся, понимаешь, семечки лузгают, а ты тут надрываешься… да уж…

Глупости это, конечно. Но побурчать-то можно?

Пахло свежим мясом.

Хохотушка Стальная Пустельга вспорола бизону брюхо, вывалив внутренности в подставленную корзину. При этом она подмигнула Стасу и высунула язык, мол, я не твоя, есть у меня муж, а ты себе локти кусай. А ведь Сокол никогда не оказывал ей особых знаков внимания. Подумаешь, лет пять назад подарил связку беличьих шкурок да букет орхидей.

— Здравствуй, Старый Сокол. Ты как? Устал небось?

Старый Сокол — это Стас, его полное имя: СТАрый Сокол. Стас — сокращение для удобства. Повелось так: Стас и Стас. Как Лиза на самом деле Липкая Земля. Но никто Лизу Липкой Землей не называет, все Лизой зовут. И Длинного Пальца только Длинным Пальцем величают или просто Пальцем, хотя можно и Длипой, но он обижается и дерется.

А драться со своими — последнее дело. Если друг дружку бить всерьез, кто ж тогда с Обожженными Бедрами воевать будет, когда те придут за скальпами така?

Повозки, повозки, повозки… Стас шел в начало каравана, туда, где под одеялами спала Лиза. Стас ее любит. Очень-очень.

Обнять бы, прижаться, поцеловать в алые губы, потереться щекой о щеку…

И вдруг — вспышка.

И сразу — тьма.

Он даже не понял, что случилось.

Когда по левую сторону тропы взорвался чемодан,[18] Стас проходил мимо. Ему просто не повезло: оказался не в то время, не в том месте.

Обычно мины ждут свою жертву. Но не чемоданы — они плодоносят смертью, когда им вздумается: взрываются, разбрасывая болты, гвозди и всякий мусор, которым начинены, на сотню метров вокруг.

Каждый день в междутропье выпускают лучших ищеек, чтобы выискивали побеги чемоданчиков. Но несмотря на все старания, один такой овощ дозрел и взорвался. Три болта продырявили куртку Стаса, гвоздь-соточка шмелем впился в плечо, гайка порвала мышцы на бедре, шуруп расцарапал лицо. Но Соколу уже было все равно: он потерял сознание — контузило ударной волной.

Вернулся Стас из страны духов лишь под вечер, в своей квартире.

Немилосердно раскалывалась голова. Борясь с тошнотой, он приподнял голову — на миг ему показалось, что кусок затылка остался на подушке. Ощущение было столь реальным, что Стас с испугом ощупал череп от виска до виска и лишь затем облегченно выдохнул: всё на месте.

— Проснулся, соня? — Мама хлопотала у буржуйки, пахло печеной картошкой.

Тошнота — ерунда, если речь идет о том, чтобы наполнить желудок. Разговаривать не хотелось, потому Стас просто кивнул — и чуть вновь не потерял сознание.

— Сынок, поменьше резких движений.

Хороший совет.

Но Стас уже уплыл во тьму беспамятства.

— Как он? — Голосок приятный, нежный. Это Лиза. Она беспокоится, пришла проведать Стаса! Вот только он не может открыть глаза…

Мысли вязкие, как сосновая смола, и ленивые, как сытый пес: это же приятно, когда любимая девушка рядом, почти жена, почти-и-и…

Сон? Явь?

Жаль, веки будто склеились. Испарина на лбу.

— Не переживай, Липкая Земля, Стас парень крепкий, осилит хворобу-болячку. Он у меня ого-го! МОН-200,[19] настоящий мужчина! Через пару деньков по междутропью бегать будет, как я по тропе хожу.

— Скорей бы. Завтра Праздник Урожая. Он вам не говорил… мы не говорили… Мы любим друг друга, пожениться собирались…

— Я знаю, Лизонька, знаю.

— Откуда?

— Сердце подсказало. — Слышен смех мамы. — Бывает же так, невесточка?

Голоса плыли, покачивались на волнах мутной реки, огибающей бетонные блоки. То тут, то там торчали из воды арматурные прутья, желтели кувшинки, чомга неспешно лавировала в камышах.

…голоса…

…тише, тише, ти-и-иш-ше-э-э…

Стас с трудом приоткрыл веко, тяжелое, как тротиловый эквивалент ядерного фугаса. Но увидел лишь потолок над собой. Лиза. Где Лиза?..

Жар усилился. Стас бредил: его швыряло в прошлое и в будущее, он бродил по междутропью и шептал песню целебной палатки:

— Mai yun' asts ni vo' ish; shi va' turn ni vis' turn… Силы духов, будьте благосклонны ко мне, сжальтесь надо мной, помогите мне.

Он проснулся задолго до рассвета.

Маясь от безделья, долго расхаживал по квартире — тихонечко, чтоб не разбудить маму, не потревожить отца. Он тщательно побрился мачете, позавтракал, выпил пару чашек травяного чая и выкурил трубочку свитграсса. А там и родители проснулись, с ними еще посидел на кухне, рассказал, что и как было на охоте.

А как было? Да как обычно, то есть нормально. Ну и отлично, сынок. И я о том же, папа.

А там и время обеда настало. Стас хорошенько поел и лег вздремнуть.

Разбудил его неимоверный шум: начался Праздник Урожая!

Погремушки и свистки, барабаны и трещотки — кто во что горазд, воины и старухи, дети и калеки, все дружно гремели, кричали и свистели. Сегодня никто не услышит кедровую флейту, украшенную перьями дятла. Влюбленным юношам не надо хитростью выманивать прелестниц для уединенных бесед — сами выйдут.

Стас оделся, вышел на лестничную площадку. Соседи пили брагу из больших чаш. Мужчины вплели в волосы перья, женщины вырядились в богато украшенные одежды. Хмельная радость овладела така. Люди обнимались, кружили в танце, хлопая в ладоши. Пожимая руки и целуя чужих жен в щеки, Стас спустился на первый этаж. Дозорные здесь изрядно захмелели от самогона. Свистки из орлиных костей, которыми призывают к бою, лежали на полках — бери, не хочу. Врагам нынче не до войны, враги сами не прочь попраздновать. Долой томагавки, даешь любовь! Даже шаман спрятал под тюфяк погремушки из черепов сусликов — нельзя гнать духов в такой вечер, пусть веселятся вместе с людьми, зла никому не будет.

Бей в барабан! В бубен бей!

Сколько така, столько и музыкантов. И у каждого свой ритм, своя песня!

Друзья Сокола собрались на крыше. Ему туда. Хряпнул с дозорными мутного пойла — и вперед!

Воздух пах жареным мясом. Не зря же вчера притащили добычу.

По бетонным лестницам не пройти — цепляться будут: «Выпей, Стас!» И отказать нельзя — кровная обида! К рассвету, конечно, народ угомонится. Но это только к рассвету. Потому Старый Сокол и выбрал окольные мостки, перекинутые между балконами. По мосткам можно незаметно добраться до торца здания. А уж там по пожарной лестнице, хоть и ржавой, а надежной, отправится он к небесам. Всего-то шестнадцать этажей, подумаешь.

Уже подумал.

На крыше Сокола встретили оглушительным ревом. Вот он, бобыль из бобылей! Уж так тебе противны девичьи прелести?! Столько девок на выданье, и ни одна не нравится? Кривые? Косые, может? Одноглазому ли это важно? Так друзья подначивали Стаса. Особенно Лорес старался. Сегодня ему впервые разрешат посвататься. Выберет он длинноногую красотку, и если та не откажет — всё, спекся парень, мир да любовь!

— Глядите, Уголь Медведя пожаловал! — крикнул Длинный Палец.

Угме вынес на крышу Связку Священной Шапки, расшитую бисером и украшенную рогами бизона. До самого буланого[20] парапета шаман дрожал от возбуждения. Именно там он установил Шапку и раскурил трубку. Стас принюхался. Что за смесь? Уж больно ароматный дымок… Докурив, Уголь Медведя осторожно вытрусил пепел в ладонь, затем втер его в рога. Зачем Угме это сделал? А кто ж его знает? Шаман на то и шаман, чтобы с духами говорить на особом языке, в котором слова — не самое главное. Еще Уголь Медведя пожертвовал Священной Шапке три одеяла, шкуру белого быка, набор скребков для выкапывания мин, охапку скальпов, содранных с поверженных врагов год назад, и сломанные стрелы.

От выпитого шумело в голове, тянуло на шалости. Ведь праздник!

Стаса манили выкрашенные в красный и желтый лица женщин, привлекали платья, расшитые иглами дикобраза и бисером. Красотки смеялись над шутками охотников. Голые мальцы, лишь в кожаных ремнях, шныряли под ногами у взрослых — вырвались из-под присмотра старших, интересно же. Сегодня никто не шлепнет по попке, не накричит.

Скоро ночное небо заискрит фейерверками. Спасибо Углю Медведя, умеет шаман из пороха красоту сотворить. Все така соберутся на крыше, завороженно наблюдая, как вспухают яркие соцветия и опадают одинокими дымными лепестками.

Эта ночь — для Стаса и Лизы!

Сегодня он попросит у старейшин руку Липкой Земли, и ему не откажут.

И тогда все племя спустится на тропу. Отгоняя тьму, заискрят три костра из пластита. Пусть все смотрят!

Нужно трижды перепрыгнуть через огонь и при этом немножко обжечься. Зато потом можно целовать друг друга туда, где больно. А потом, впившись в губы жены — жены! — пройти семь этажей по лестнице. В квартире Старый Сокол обнимет Лизу, они разденутся, и тела их…

Стас проснулся — и зарыдал от бессилия что-либо изменить.

Безумно болела голова.

Праздник был вчера.

И Стаса на нем не было.

Есть один Закон: и человек и мина — плоть от плоти Махэо, образ его и подобие, кость его и жир его, пластик его и металл, сила его и любовь. Человек и мина суть одно.

И шел Махэо по междутропью как по тропе, зная, что настанет День, и вернется Махэо к детям своим, и все мины взорвутся в тот День Благодати. И три дня и три ночи будет Пыль и Дым, и умрет каждый третий, но это справедливая цена.

И не будет более ни троп, ни междутропий, и человек не тронет мину, но и мина не тронет человека…

На миг Стас очнулся и тут же вновь потерял сознание.

Говорят, в Начале Всех Песен не было ничего, кроме воды и дождя. Море было, а всего остального не было. И были твари разные, что жили в соленых глубинах и летали в воздухе над волнами.

А потом с неба свалилась женщина — да прямо на крылья полярным гагарам. Но женщина оказалась слишком тяжелой ношей для птиц, они испугались, что уронят ее и женщина утонет. На птичий зов откликнулась Мудрая Морская Черепаха. Она взяла женщину к себе на спину и сказала: «Тебе нужна земля». Черепаха созвала всю морскую живность и попросила найти землю для женщины с неба.

И все твари морские ныряли в поисках земли, но никто не мог добраться до дна. Никто! И только Жаба вытащила на поверхность горсть песка. Песок тот высыпали на панцирь Черепахи. Так появилась суша. А потом на суше выросли деревья.

Весь мир — спина Мудрой Морской Черепахи…[21]

Так говорят старики, но Стас не знает, что такое «море», он никогда не видел полярных гагар. Он мечется по кровати, видит запредельное и танцует с духами. Он уже почти не здесь. А рядом стоит Уголь Медведя. Шаман сделал все, что мог. Не помогли ни мухоморы, ни медитации, ни окуривания целебными травами под бубен.

— Не жилец, — роняет Уголь Медведя, не глядя в лица родителей Стаса.

Шаман уходит. Не прощается. Это значит, что он скоро вернется. Шаман всегда приходит, если кто-то умирает.

Редкие проблески сознания…

Редкие…

— Как он?

— Плохо, Лизонька, плохо. Опять Угме приходил. Посмотрел на Соколенка нашего, языком цокнул и…

— Ничего не сказал?

— Если бы, Лизонька, если бы…

— Я боюсь, тетя Светлая Ночь!

— Не бойся, Лизонька. На все воля Махэо.

Было это давным-давно.

Молодой, но опытный охотник отправился в междутропье за дикими яблоками — и повстречал оленя. А в те времена олени разговаривали не хуже людей. И вот охотник остановил оленя и поинтересовался, куда тот направляется.

Олень ответил, что он просто вышел поохотиться на людей, и спросил, не видел ли юноша где-нибудь поблизости человека, лучше бы упитанного. У оленя было плохое зрение, он не признал в охотнике человека.

«Видел, — ответил юноша. — Вон там пасется очень даже пухленький человечишка».

Обрадовался олень и поскакал искать толстяка. Охотник же насобирал целый мешок диких яблок и весь измазался глиной, вывалялся в листьях и в хвое, чтобы олень не узнал его. Взвалил охотник свой мешок на спину и отправился к дому така. И тут на него напал олень и вцепился зубами в мешок, спутав с сочным мясом вдоль хребта.

Изрядно глотнув кислющих яблок, олень долго плевался. С тех пор олени не охотятся на людей. Им не нравится человечина. Невкусная она…[22]

Стас все не может понять: кто он в этой истории — глупый, но сильный олень или слабый и потому умный охотник?

Редкие проблески…

Редкие…

Очнулся Старый Сокол, моргает, светло ему и хорошо.

Просто хорошо. Потому что светло! Надоело бродить во мраке, слушать голоса родных.

Вот только слабость не отпустила еще: руки свинцовые, не поднимаются. Да повязки, пропитанные кровью, немного смущают. А так отлично все. Разве что сонная муха села на плечо, задумчивая такая, осенняя. Согнать бы, но вместо костей свинец. А запахи какие вкусные, это мама готовит!

Уже приготовила. А тут как раз и руки отпустило.

Каша из маиса и копченых угрей — любимое блюдо Стаса. Алюминиевой ложкой он выбрал последние кусочки рыбы.

— Наелся, сынок?

— Нет. — Быстрее задвигались челюсти. — Добавки бы…

Мама поставила перед Соколом миску супа на бизоньих ребрах.

— Наелся? — улыбнулась Светлая Ночь, когда миска опустела.

— Нет.

Корочка жареной куропатки захрустела на зубах. Запил Стас чаем из мяты и чабреца.

— Ну ты и обжора! — Смеясь, мама трясла седыми косами, на шее ее позвякивали новые бусы, раньше таких вроде не было.

Хорошо. Просто хорошо.

— Мама, а где Лиза? Я слышал ее. Она приходила, да, мама? Навещала? Что со мной случилось, мама?

Светлая Ночь помрачнела:

— Сынок, ты под чемодан попал. Ты и Снулый Карп. Его насмерть, а ты… Тебя почти, сынок, почти насмерть.

— Почти не считается! — Стас рассмеялся. — А Лиза, мама? Как она? Где?

— Сынок… — Светлая Ночь сделала вид, что не услышала вопроса, засуетилась у буржуйки. — Сынок, ты хочешь еще чая? Хорошая мята и чабрец душистый, чаек сладкий, с медком. Папа наш сказал: «Для выздоравливающего». Для тебя, сынок.

У нее плохо получалось делать вид.

— Мать! — У Старого Сокола возникло предчувствие чего-то страшного, непоправимого. — Где Лиза? Что случилось?!

Упала кружка, брызнул кипяток на лодыжки сплошь в узлах вен. Светлая Ночь спрятала лицо в пятнистый от жира фартук. Плечи ее подрагивали, она плакала.

— Больно, мама? Обожглась, да? Смазать надо, перевязать, пока на коже волдыри не вспухли.

— Погоди, сынок, послушай…

И она рассказала ему всё — обстоятельно, с подробностями.

Так, мол, и так, сын, Уголь Медведя решил: не жить тебе, духи крепко за душу взялись — не оторвать мухоморами когти, не выбить бубном клыки смерти. Ничего не поделаешь, надо смириться…

Светлая Ночь говорила и говорила. Лицо ее стало словно кусок стены — камень неподвижный, щеки ее — побелка потолка.

Стас слушал молча, не перебивая. Но сердце его стонало, ударяя о ребра: пустите! тесно! пустите! Сокол жалел, что не сдох, когда бредил в горячке, когда никто уже не верил, что он очнется.

Уголь Медведя не верил, мама тоже, и главное — не верила Лиза!

Лиза, как же ты могла?!

— Сынок, ты без сознания был. И шаман сказал…

— Ненавижу! Отомщу!

— Не говори так! Угме твои раны зашил, кровь заговорил. Ты ему жизнью обязан! Что ты, сынок?!

И тишина, и лицо в фартуке. Грязные миски, приятного аппетита. И сонная муха. И пузырится вода в чайнике, и шипит в буржуйке заговоренный от детонации пластит.

Стас отвернулся.

Вот висят томагавки: стальные лезвия заточены, топорища украшены резьбой, лисьими хвостами и орлиными перьями. Рядом на стене — щит из бизоньей кожи и щит деревянный. Под ними копья с алыми ленточками, лук из рогов оленя. А там духовая трубка, и дубинка, ощетинившаяся гвоздями, и арматурный прут с рукоятью из вишневого дерева.

— Дальше, — процедил сквозь зубы Старый Сокол. — Не молчи. Рассказывай.

Мать оторвала от фартука заплаканное лицо:

— Праздник Урожая, будь он неладен. Три девочки на выданье. И всего два жениха. Тебя в расчет уже не брали. Ты и раньше на девок не шибко заглядывался, а уж при смерти… — И опять замолчала. И плечами вверх-вниз, вверх-вниз.

Шипел пластит, чесалась нога под коростой повязки.

— Не молчи, мама. Не молчи.

Взглянула быстро на Стаса и тут же уронила на пол виноватый взгляд:

— В самый разгар торжества гости пожаловали. Из другого племени, не Обожженные Бедра, не Проколотые Носы. Странные. Издалека пришли: двоих, сказали, по пути воронам скормили. Но думаю, соврали, слишком странные. Они свататься пришли. Сказали: у така есть красавица, а у них — воин великий, разведчик и охотник. Приглянулась она тому воину.

— Кто? Кто приглянулся?! — выкрикнул Стас, уже зная ответ, но все еще надеясь, что ошибся.

— Липкая Земля. Чужак видел, как она заговаривала бизонов на охоте, и полюбил ее без памяти. Он попросил старейшин отдать ему Лизу в жены.

— Отдали? — Дернулись губы, Стас скривился. В горло словно напихали колючей проволоки. — Отдали?!

— Уголь Медведя сказал… Уголь… — Светлая Ночь разрыдалась. — Шаман! Это шаман! Прости, сынок, прости! — И опять в слезы.

Томагавки. Снять бы один со стены и…

Мать вдруг взяла себя в руки — только что рыдала, а теперь спокойно говорит:

— Я так думаю, сынок, чужаки давно за така следят. Зачем? А чтобы воевать с нами. И потому не могли старейшины им отказать. Что за племя, откуда? Сказали, что издалека, два месяца по междутропью иди — не дойдешь… Ты не волнуйся, сынок, тебе нельзя волноваться. Вот завтра — можно. А сегодня хочешь чайку мятного? Сладенького, с медком? Отец сказал…

— Какой он? — недобро прищурившись, Старый Сокол перебил мать.

— Ну, парень как парень. — Светлая Ночь испугалась. Ей показалось, что сын сейчас схватит томагавк и начнет ее пытать: пальцы будет рубить, а то и скальп снимет. — Как ты. И высокий, и… — прошептала едва слышно. — Подарков много принес, всем достались. Бусы, зеркала, пластмассовые тарелки, легкие, прочные. И нитки разные, иголки тонкие…

— Иголки, значит. А Лиза?

— А что Лиза? Разве ее спрашивали? Опоили маковым отваром да чужакам вручили. Три бизоньи туши на свадьбе съели. Отгуляли с выпивкой и волчьими боями… Сынок, я против была, я говорила… Да кто меня слушал, сынок?

Если уж англичане за восемь часов придумали «Кембриджские правила»,[23] что тогда говорить о народе Вавилона, почитающем «самую простую игру»[24] наравне со скачками носорогов-мутантов?

Говорят, во втором или в третьем сезоне появились слухи, что футбольные клубы Европы вообще не платят некоторым — многим! — игрокам. Мол, тренеры выгоняют на поле камикадзе, которым мозги выело транквилизаторами и гипновнушением. А зомби, как известно, деньги не нужны. А еще зомби не боятся смерти.

Но вот это пока никто не отменял: «Всякий игрок, не получающий от клуба вознаграждения в какой бы то ни было форме или денежного возмещения, превышающего его личные расходы или средства, которые он потерял в связи с выходом на ту или иную игру, автоматически отстраняется от участия в соревнованиях за Кубок и в любых соревнованиях под эгидой Футбольной ассоциации Вавилона. Клуб, не заплативший игроку гонорар, автоматически исключается из Ассоциации».

Многие известные команды обвинялись в поощрении злостного непрофессионализма. Но специальная проверочная комиссия ничего не смогла доказать: тогдашние тесты на гипнодопинг не определяли степень реального воздействия на психику игроков. Дошло до того, что некоторые клубы бойкотировали Чемпионат Вавилона. А это, извините, международный скандал! И неустойки…

Макс безвольно двигался за санитаром. Очнулся — где я?! — за ограждением. Потом опять провал. Раздевалка. Смрад пота с примесью хвойного освежителя воздуха. Чьи-то грязные трусы на кафеле. Потрепанный бронежилет. Повязка-хатимаки в ржавых пятнах. Муть в глазах. Вертолетные лопасти вентиляторов у потолка.

Раздевалка.

И уж тут ребятам в халатах медработников, но с рожами бойцов спецназа стало не до сантиментов. Какие, на, синие таблетки?! Укол в шею — моментально мышцы деревянные, Макс рухнул лицом вперед как раз на металлический носок десантного ботинка.

— Вставай, кэцу! Кусотарэ![25]

— Йа-а… — Макс хотел сказать, что он сейчас, секундочку, он старается встать на ноги, но у него не получается. Даже губы, и те не слушаются.

Его беззлобно — работа есть работа — пнули в ребра. Мол, хоть ты и герой спорта, а нечего выдрючиваться, будь типа проще, парень, и люди к тебе потянутся. Его потащили за ноги в душевую и долго поливали попеременно то кипятком, то ледяной водой. Потом обсыпали вонючим антисептиком и опять промыли.

Пытка закончилась, лишь когда Макса загрузили в дирижабль. Взлет. Внизу — пятиярусные магистрали и моноциклетные желоба. Посадочная площадка на крыше отеля «Рональдо», принадлежащего Ассоциации. Сверху здание выглядело как правильный треугольник. Рестораны, бары, бассейн. Первоклассный сервис. Жилой блок для игроков футбольного клуба «Вавилон Профи». Реабилитационный центр с тренажерным залом. Массажные комнаты, сауна и гейши по вызову. Мечта спортсмена, рай для футболиста.

Дома! Дружелюбные парни в зимних маскхалатах из стопроцентного полиэфира сопроводили Макса Мцитури в его одноместный люкс — швырнули на кровать с масляным матрасом. Они же включили сигнализацию в режим шокового воздействия при попытке взлома изнутри. Мощная бронеплита выдвинулась из паза в стене, надежно замуровав Макса в гробу улучшенной планировки. Зачем? А чтобы мог игрок отдохнуть и поразмыслить о бренности бытия. В одиночестве. Гордом?..

Концентрат ощущений: осиновые жилы, дубовые мозги и годовые кольца в разрезе бедренной кости. И суставов нет, есть плохо подогнанные шарниры: надо пришабрить — срочно. Как же управлять собой, если из-за повышенного трения в любой момент может заклинить локоть или колено? Особенно колено. Смазка необходима, как тройной слой латекса при половом акте с легкомысленной девушкой.

При попытке подняться Макс свалился с кровати. Ноль ощущений. Не тело, а стекловата. Осмотревшись, будто он здесь впервые, дополз до бара и, захлебываясь, залпом выпил полбутылки перцовки «Хиросима» — чтобы смазать суставы изнутри. Минут через двадцать смог выпрямиться в полный рост. Отпустило вроде.

В номере, согласно стандарту для золотых клеток, был сегментный телевизор. Развернулись лепестки, заполнились гелем соты экрана: мышонок Джерри в очередной раз подверг пыткам кота Томаса. Макс тупо пялился в цветные пятна на экране — после теплого пива из холодильника разладилась естественная оптика. Органы слуха все еще не восстановились. Зато реклама, через каждые пару минут прерывающая мультсериал, надежно вклинивалась в мозг. Купи. Съешь. Трахни. Убей.

«Лучшие высококалорийные аннона[26] „Бриганд“! Скидки в сети супермаркетов „Зиккурат Этеменанки“!»

«Ватно-кевларовые гамбизоны[27] для настоящих самураев-гоплитов! Коллекция зима-лето!»

«Все для охоты на кынсы! Отличные гландес[28] и легкие джериды![29] Не откажите себе в удовольствии, убейте парочку тварей!»

«Наше ритуальное агентство за умеренную плату предоставит вам уединенную комнату для сэппуку. Порция фугу бесплатно. Постоянным клиентам — скидка 15 %!!!»

Конвульсии нервной системы. Боль, голова пополам. Побелевшие фаланги проткнули наволочку силиконовой подушки. Спазм, рвотный рефлекс, расслабленные сфинктеры. Катарсис с запашком. Галлюцинация. Бред.

Сегментный экран: прямая трансляция из ОАЭ. С тех пор как верблюды в Аравии не являются незаменимым транспортным средством, источником мяса, молока, шерсти и кожи, их используют исключительно для скачек. Старинная бедуинская забава всегда в моде, всегда актуальна. В Эмиратах около сотни стадионов для верблюжьих забегов. Трансляция Кубка шейха Заеда. Призовой фонд — каких-то десять миллионов дирхам.

Комментатор радостно сообщает о победах арабских генетиков. С тех пор как в Сувейхане «из пробирки» появился первый клон-верблюжонок Аль-Фаиз, наука далеко шагнула вперед — давно уже налажен экспорт замороженных эмбрионов. Использование последних достижений генной инженерии позволяет получать в год до пяти верблюжат от разных отцов и до десяти верблюжат-близнецов от одной матери…

Почему-то вспомнилось: читальтонги здороваются, прикладывая нос к щекам друг друга и сильно втягивая в себя воздух.

Макс провалился в беспамятство.

Наконец-то.

Грязные пальцы воткнули лучину в щель между половицами.

Шевелился полумрак, размазываясь по стене и повторяя движения человеческого тела. Выскользнув из-под пончо, рука потянулась к глиняной миске.

Опираясь на локоть, одноногий старец лежал на одеяле из козьих шкур. Он неторопливо ужинал жареной саранчой и копчеными ящерицами, крохотными, но очень вкусными. Пальчики оближешь! Что старец регулярно и делал — облизывал.

Лучину едва не задул сквозняк. Это отворилась входная дверь — сварные металлические листы заскрипели так, что захотелось оглохнуть. Эй, хозяин, смажь петли! Ах, лень и зачем? Типа какая-никакая, а сигнализация — тихо в берлогу одноногого не пробраться. И на окнах стальные решетки. А дверь, запертую на засов, можно разве что взорвать. Вместе с домом. Столько взрывчатки-плесени понадобится, что фундамент не выдержит.

Если дверь скрипнула, у Отшельника гости. Точнее, судя по звуку шагов, всего один гость. Кто же осмелился прервать вечернюю трапезу старца? Саранча и ящерки стали поперек горла — старик закашлялся и едва слышно выругался, оскалив желтые кривые зубы без намека на гниль.

— Что за гость? Враг или друг? А?!

Незаметное движение — и чехол, прикрепленный ремешком к культе, опустел. Рукоять томагавка привычно легла в мозолистую ладонь. Грязь под обгрызенными ногтями, татуировки на кистях: луна и солнце. На левой, солнечной, ладони лежал метательный нож, вот-вот, словно птичка, сорвется в полет с руки-ветки, чирикнет весело да проковыряет дупло в трухлявой башке визитера.

— Эй! Кто посмел заявиться ко мне так поздно?! Не сопи в прихожей! Заходи уж, раздери твою печенку тигр!

Тишина в ответ.

Похоже, незваный гость даже дышать перестал. Испугался грозного рыка? Или знает, что к пище Отшельник относится очень серьезно, а ужин считает самой важной трапезой. Как завтрак и обед. В это время лучше не беспокоить хозяина трехкомнатной квартиры на пятом этаже дома в переулке Семнадцатого Партсъезда. И если гость в курсе, а все равно пришел…

— Старый Сокол, ты, что ли? Входи! Не обижу… Да не обижу, говорю! Чего там топчешься, лучше ящерку скушай.

Про ящерку, конечно, Отшельник для приличия сказал. Мол, каждого бродягу надобно бражкой напоить, вкусно накормить, мягко уложить и всячески ублажить — поделиться дочерью и женой, горестями и радостями, пластитом и солью. Но честно говоря, Отшельник никогда не придерживался законов гостеприимства. На всех саранчи не напасешься.

Стас шагнул в комнату:

— Вечер добрый, Отшельник. Да минует тебя ударная волна, и седины не обагрятся кровью друзей, и…

Отшельник прищурился. А ведь парень волнуется: мямлит, с носков на пятки перекатывается. Ясненько: с просьбой явился. Ох уж эти попрошайки!

— Ага, и тебе не болеть. Чего приперся? Да еще к ночи? Упасть у меня негде, сам знаешь. Да и не люблю я, когда рядом храпят. Так что топай домой, пока совсем не стемнело. — Нож вернулся в ножны, а вот с томагавком Отшельник расстаться не спешил. А на всякий случай. Он потому и жив до сих пор, что о всяких случаях заранее думать умеет.

Дрожал огонек лучины, намечая силуэт высокой широкоплечей фигуры. Толком сейчас не разглядеть ничего, но Отшельник и так знал, что у Стаса темно-русые волосы заплетены в косы вместе с кусочками фольги и заточенными обрезками проволоки. Косы — обычное оружие така. На груди у Стаса татуировки: хищная птица с загнутым клювом — сокол, понятно — и росомаха. Парню этому, одноглазому хромоножке, двадцать лет от роду.

— Помощь мне нужна. Помоги, Отшельник.

Старцу нравится разговаривать с Соколом о ветрах и минах, о скальпах врагов и сварах старейшин. Да, нравится. Но не сейчас. Отшельник терпеть не может, когда его о чем-то просят.

— Помощь? Ну-у… Слыхал я, захворал ты сильно. И как, оклемался, да? Жив, говорю, или дух усопший?

— Жив. Почти ушел к предкам, но вернулся. Решить кое-что надо, рано мне на ту сторону.

— Молодец. Хвалю. А ко мне чего пожаловал? Соскучился?

Стас тяжело задышал — и тут словно прорвало плотину:

— Отшельник, ты самый умный, ты все знаешь! Скажи мне, прошу, я очень тебя прошу, куда мне идти? Где тропа лучше ляжет? Укажи направление!

Старец нахмурился, даже жевать перестал:

— О чем это ты?

— Увели мою Лизу, чужаки забрали. Совет нужен, больше не у кого спросить. Ухожу я. Буду Лизу искать. Подскажи, где скрываются обидчики мои! Махэо заклинаю, помоги!

Отшельник задумчиво огладил грязную бороду и проглотил пару ящерок, не пережевывая.

— Иди, куда сердце скажет. Сердце — оно такое, не обманет.

— Сердце? Туда? — Стас махнул рукой, указывая за окно, на стену соседнего дома.

Старик кашлянул в кулак.

— Э-э… я бы сказал, чуть левее, туда, где утром рождается солнце.

— Там моя Лиза?

— Туда чужаки увели Липкую Землю.

Стас кинулся к двери.

— Да будут зимы твои теплыми, а мясо свежим!

— Я вернусь и отблагодарю тебя, Отшельник!

— Стой! Как же, дождешься от тебя… Смотри мне в глаза! В глаза, я сказал! В гла-а-а-а…

…Пожар.

Лоб расплавился, язык высох. Радуга пятен в единственном зрачке.

Прилечь, успокоиться и ждать, пока голова потухнет и остынет. Куда идти с горячей головой? Опасно так разгуливать по междутропью. Вдруг искра упадет и трава вспыхнет? От русых кос, от черепа плывут в поднебесье волны жара — сваренное вкрутую яйцо-солнце висит над темечком.

Знобит. Обхватив ладонями плечи, Стас осмотрелся. Только что квартира Отшельника была и вечер, а теперь полдень, и никого вокруг, и щупа нет, и проводника. Что происходит, как Старый Сокол здесь очутился?

— Эй, Отшельник! Ты где?!

Солнце неспешно катилось к горизонту крыш, скоро провалится в подвалы ночи.

— Отшельник! Отшельник!!! Где я?..

Нет никого. И Стаса нет. И солнце спряталось. А есть только мгла.

И вдруг посреди бескрайней ночи, далеко-далеко, зажегся огонек, маленькое пятнышко. Не стоять же на месте — Стас двинул на свет. Это все шуточки Отшельника, два ежа ему в глотку и гадюку на пояс.

Шаг, другой — и Сокол уже у костра. Рядом между тьмой и пламенем на одной ноге скачет Отшельник: бряцают амулеты, бубен хлопает о ладонь — глухо, размеренно. Вороньи перья вплетены в седые космы, пена на губах, лицо измазано сажей, перетертой с барсучьим жиром.

Удивленный происходящим Стас сел у костра. Когда Уголь Медведя с бубном скачет и мухоморами давится — это правильно, а когда Отшельник — нет.

— Эй, Отшельник, ты чего?

— Смотри!

Куда смотреть? В огонь? На безумного старика? На бубен?..

…Колкие точки застывших зрачков, ласты, в груди тяжесть воды. Плавунцы ныряют под распухшее тело бобра, живот непомерно раздут.

— Смотри!

Водоворот отпустил тебя, и ты рванул вверх, кашель, хрипы — жив? И песок, берег. Осторожней: среди коряг притаились штанги ПДМ.[30] Ты кашляешь речной водой. А берег весь засыпан алюминиевой стружкой. Все междутропье словно снегом припорошено. Металлический иней на траве, в ветвях кленов, на палой листве.

— Смотри!

Тихо. Пар изо рта. Ветер неистово рвет туман в клочья. Ты изучаешь окрестности: не спеша, справа налево, от себя в глубину. С куртки стекает вода. Река позади, у самой поверхности виднеется с десяток стальных штырей.

— Смотри! Тора! Тора!

Камыши, опасность, рука привычно тянется к бедру за томагавком. Усатая морда — слишком близко, в зарослях. Когтистые лапы бесшумно ступают по опилкам. Тигр не спешит. Тигр бьет хвостом по облезлым бокам. Похоже, он очень голоден.

Ты почему-то знаешь, что у зверя нет сил рычать, зверь умирает. В его желудке давно не было мяса — он даже пробовал щипать траву. Ни оленей, ни лосей! Кабанов, и тех нет в этих Махэо проклятых местах, а зайцы слишком быстро бегают. И везде смерть: над землей, под землей, в небе… Тигр попал под дождь — спина его превратилась в сплошную рану, и лапы не держат.

Запах. Человек. Людей надо бояться. Люди — не пища, люди — это боль и смерть. По молодости, когда совсем прижимало, тигр заходил в лесные поселки. Боялся, аж усы топорщились, но заходил: рылся в помойных кучах, голод сильнее страха.

Человек. Один. Слабый. Пища?

Мышцы зверя напрягаются для прыжка.

Твои пальцы сжимают гранату. Откуда взялся этот фрукт с начинкой из тротила? Вынуть предохранительную чеку — и раз, и два, и три — граната шлепается в траву под впалым брюхом зверя.

И четыре — взрыв!

Оглушительный рев.

Зверь в агонии царапает дерн.

Жалко…

Отшельник хлестко отвесил Стасу пощечину, вернув в дом в переулке Семнадцатого Партсъезда.

— Увидел?

— Что?

— Да откуда я знаю?! — Старец раздраженно отодвинул пустую миску, ящерки закончились. — Все, хватит с тебя. Иди уже. На восток, понял?

Опираясь на дубовый костыль, Отшельник провел Стаса к выходу из квартиры.

На лестничной площадке маялся в ожидании большой лохматый пес-проводник, который грозно зарычал, стоило Отшельнику на прощание хлопнуть Стаса по плечу.

— Давай, Старый Сокол, удачи тебе.

— Я вернусь!

— Ну-ну…

Старик закрыл дверь на два замка и засов. Хватит на сегодня гостей. И на завтра хватит, и на неделю вперед.

Бесшумно опустились звукоизолирующие жалюзи из кевларовых пластин. Теперь никто не услышит и не увидит Отшельника, даже если заберется на дерево у окна, прихватив оптику и прочие игрушки из арсенала спецслужб.

Щелкнула простенькая зажигалка, заправленная газом, — кончик сигары заалел. Райское блаженство! Старик набрал полный рот дыма, выпустил кольцо. Ту дрянь, что выращивают така, курить опасно для жизни — ее смешивают с полынью, мятой, мухоморами, коноплей, цикорием и еще с бог знает какими травками.

Отшельник так и не привык к свитграссу, он верен кубинскому табаку.

Сколько лет его называют Отшельником? А столько, что он сам уже думает о себе как о выжившем из ума одноногом чудаке. Гипновнушение, корректировка характера — и пожалуйста: одиночество не раздражает и даже радует. Чудеса, да и только! И потому странно, что борьба с вредными привычками закончилась полным крахом психотехнологий. Небось наркобароны, производители виски и табачные магнаты приложили к этому руку.

Ну да не суть. У Отшельника нет зависимости, просто под сигару отлично думается.

Утром Старый Сокол покинет ареал така, что не есть хорошо. А если учесть, что Отшельник отлично знаком с чужаками, которые увели Липкую Землю, то…

Ох уж эти чужаки! Они там что, вообще с ума все сошли?! Что себе позволяют?!

Надо связаться с Центром и доложить. Хотя… А смысл? Рядовой сотрудник не смог бы провернуть такой вояж, это уж точно. Кто-то из руководства окончательно умом тронулся, а наподдать начальничку у Отшельника руки коротки. Но если использовать старые связи, можно попробовать прищемить нос тому наглецу, что посмел сунуться на территорию Отшельника. А чтоб впредь неповадно было!

Когда сигара дотлела, одноногий старец решился на крайние меры. Разозлили его крепко, что тут скажешь. Он парится в этом безумном мире уже столько лет, а какие-то умники — раз-два! — и взяли нужный им образец, даже не подумав согласовать выем с куратором!

Он долго ощупывал пол — давно не пользовался тайником, уже позабыл, где тот находится. Если правильно нажать на половицу, та легко выскочит из «елочки» паркета. Ага, есть такое дело. Отшельник извлек из тайника серебристый контейнер и набрал код, после того как анализатор взял образец его ДНК — крохотную капельку крови. В контейнере лежал коннектор.

Вспухла голограмма клавиатуры, виртуальное меню предложило ассортимент опций. Поиск нужного номера, вызов, гудок, есть контакт.

— Алло? Касиус, ты, чертяка?! Привет! Код доступа семь два нуля три пять вэ икс зет дробь восьмой, псевдо «Отшельник»… Узнал, говоришь?.. Здоровье? И тебе не болеть… Слышь, Касси, и в службу и в дружбу, утром по местному времени ограниченный ареал покинет парнишка, объект «Старый Сокол». Шепни кому надо, чтоб расширили ему доступ чуток, успешно мальчик прошел адаптацию, да. Под мою ответственность… Есть такое дело? Я тебя люблю просто! И лично возьми мальца под надзор… Понимаю, что у тебя работы хватает, но… Очень надо, Касси, очень. Моя тема. Хочу из него местного Колумба вырастить, представляешь? Жалко будет, если объект натворит чего. Недельки, думаю, хватит… Нобелевкой? Поделюсь, конечно! Ну ладно, давай. Катрин привет!

Отец так взволнован, что не может выдавить ни слова.

— Да хранит тебя Великий Творец. Помни, здесь всегда тебя ждут! — Голос Светлой Ночи дрожит, она напутствует за двоих. — Тропы тебе без мин, дождей стороной!

Стас уходит, шуршат полоски кожи на рукавах. Рубаха его вышита черным. Старый Сокол верит в победу, он вернет Лизу и сам вернется. Обязательно вернется домой!

Говорят, волки многому научили предков така. И потому воины поют мудрые песни сиромах, отправляясь в междутропье.

И хоть Стас не любит волчьи напевы, он заклинает духов помочь ему:

— Na hah' ist a uts na meh' о iv on' i yuts! Мое сердце в гневе, моя любовь потеряна!

Така часто воюют с Обожженными Бедрами: иногда из-за охотничьих территорий, чаще — когда боги говорят шаманам: «Пора обагрить томагавки гнилой водой из перерезанных глоток трусов и подлецов. Пора затушить костры врагов. Пора выкрасить лица воинов в черный цвет победы!»

Пора!

Безумная помесь страха и ярости клокочет в груди Стаса. Ливень превращает глину в вязкую грязь, а жажда смерти кружит голову сильнее сушеных мухоморов. Стас готов убивать.

Месть! Смерть!

— Лиза, где ты?!

Если не знаешь, куда идти, — двигай за дикобразом, следи за его головой. Дикобразы всегда направляли така на жизненном пути.

Говорят, однажды така умирали от голода, и шаман людей поклонился шаману дикобразов. И сказал: «Мы умираем, мы не можем найти бизонов». И дикобраз ответил: «Голова моя указывает на север, там ты найдешь быков и коров, и телят». Не обманул шаман дикобразов, охота была удачной.[31]

Если не знаешь, куда идти, дикобраз подскажет. Но Старый Сокол не надеется на зверей. Ему нужен был совет мудрого старца, и он его получил, спасибо Отшельнику.

Солнце уже высоко, дом така отсюда не виден. Рекс сидит тихо, не шевелится — умный пес! Мышцы его напряжены, готовы в любую секунду бросить тело вперед. Рекс ждет приказа.

Стас берется за ошейник, отщелкивает карабин и легонько бьет пса по лапе. Поводок провисает. Это значит: охота началась.

В междутропье развелось много зайцев. Жареный ушастый куда вкусней сырой картошки — так считает Стас. А вот Отшельник называет мясо холестерином и говорит, что помидоры и укроп полезней. И Лиза говорила, что девушкам надо кушать капусту, чтобы парням нравиться.

Где ты, Лиза?!

Раздувая ноздри, Старый Сокол смотрел, как колышется трава. Верткий заяц. Его пригласили на ужин, а он отказывается, не уважает Стаса. Стеснительный какой-то попался. Рексу в лапы попался. Ну, наконец-то.

Возвращаясь к хозяину с добычей, пес-проводник аккуратно обошел растяжки, теперь-то некуда спешить. Мертвого длинноухого — кровь запятнала рыжеватую шерстку — Стас осторожно вынул из клыков пса. А теперь надо почесать Рексу горло. Мол, одобряем, хвалим, спасибо.

Закинув зайца в котомку, Стас отправился дальше.

Лишь на закате он скомандовал себе и Рексу привал. Воздух напитался запахом костра. Дожидаясь, пока изжарится заячья тушка, Сокол выщипывал колючки из шерсти пса. Желтоватое пламя изредка вспыхивало, когда в него капал жир. Огонь, кстати, сразу занялся, оно и немудрено, если есть сухой спирт.

На спирт наткнулись случайно, когда перевалило за полдень. Белые хрупкие камни четко выделялись на фоне черной земли — возле «огненного песчаника» ничего не росло. Така обрадуются находке: много спирта — теплей зима и беспокойства меньше, потому как пластитом топить не придется. Пластит, конечно, в хозяйстве незаменим и растет где ни попадя: бери нож да соскребай со стен и перекрытий. Но в печке он запросто детонировать может, если неправильно его заговорить. Потому сухой спирт така уважают — за безопасность.

Зубы впились в горячее мясо, по подбородку потекла сукровица вперемешку с жиром. Стас не голоден — внушительное брюшко давит на пояс. Перед дальней дорогой он ел всю ночь. Насыщался правильно: заговаривая кишки так, чтобы не отторгли пищу, умоляя желудок не спешить переваривать все сразу. Стас впихнул в себя чуть ли не целую бизонью ногу. Этого запаса хватит на неделю пути. Но раз уж подвернулся заяц… Да и пса покормить надо.

Заночевал Сокол на бетонных плитах, обросших мхом. Поблизости доживал свой кирпичный век заброшенный дом: всего два этажа, колонны у входа обвалились, от гипсового креста над козырьком единственного подъезда мало что осталось. В обрамлении бетонных высоток домишко выглядел просто смешно, да только смеяться не хотелось. Ведь все знают: в таких зданиях живут призраки мертвых племен, тени строителей города и духи безымянных предков. А тени и духи только и умеют, что пакостить людям.

Короче говоря, на бетонной плите спать удобно и даже приятно. По крайней мере так убеждал себя Стас, устраиваясь на ночлег. Мол, не жарко и вообще. О том, чтобы лечь в траве, он даже не подумал. Пусть междутропье очищено от мин и проверено сотню раз, а с приближением темноты слишком реальными становятся легенды о заснувших в траве. Не слыхали? Да быть такого не может! Ляжешь в клевер и одуванчики, а очнувшись поутру, окажешься под паутиной проволочных растяжек. От темечка до пяток — красноватая медь, режущая кожу при малейшем движении. Надо быть безумней Бешеного Когтя, чтобы постелить под голову молочай и подорожники.

Звезды подмигнули Стасу: «Спокойной ночи!»

Чистое небо, дождя не предвидится. И хорошо, и замечательно.

Сокол устал — прошел почти пять кварталов по тропе, сначала ровной и проверенной, затем — изломанной и заросшей. Когда идти по асфальту уже не было смысла, вслед за проводником шагнул в междутропье. Все равно никакой разницы…

Старый Сокол заснул почти сразу. Но сны его одолевали тревожные. Тело, закутанное в брезентовую куртку, дергалось, стонало и улыбалось. Во сне Стас обнимал Лизу, прижимал к груди и шептал нежные слова. И все было хорошо, они который год уже жили вместе, галдели их дети, требуя ужин и сказку на сон грядущий…

Филин упал в междутропье, схватил мышь и, взлетев, уселся на гипсовую лепку.

Что-то не так. Стас проснулся сразу, резко. Но не вскочил, не сбросил куртку — просто медленно приоткрыл глаз и незаметно напряг мышцы, восстанавливая кровообращение.

Опасность.

Старый Сокол почувствовал опасность.

Прижав руки к груди, перевернулся на живот, приподнялся на локтях и встал на колени. Лезвие томагавка блеснуло в лунном свете — это плохо, демаскирует. И ведь говорил Уголь Медведя, и предупреждал Лорес, мол, на стене подобная игрушка смотрится красиво, а на войне… Зря, Сокол, блестящее баловство ты ценишь выше вороненой практичности.

Единственным своим глазом Стас всматривается во мрак: копоть горящей резины, а не ночь. Вроде и луна есть, и звезды, а между домами ничего не разглядеть: стена в стену упирается, да кустарник пятном, да деревья всякие. Справа так вообще бамбуковая роща шелестит, под ветром чуть ли не до земли гнется.

Шелестит?

Шум. Стас уловил какой-то шум: непонятный, далеко. Странный звук приближался. Стас успокоил ощеренного Рекса, почесав тому горло.

А шум тем временем превратился в грохот взрывов. Это мины плодоносят — ни с чем не спутаешь! Но почему вдруг?! Стаса охватила паника: спрятаться, зарыться в землю! Надрывая грыжу, поднять бетонную плиту и… Мины взрываются. Мины!!!

…и настанет День, и Махэо вернется к детям своим, и все мины взорвутся в тот День Благодати. И три дня и три ночи будет Пыль и Дым, и умрет каждый третий, но это справедливая цена…

Началось! Сбывается древнее пророчество, а Стас один в междутропье, пес не в счет. Пыль и Дым — ладно, но Старый Сокол не хочет быть «каждым третьим». С трудом он унял панику. У ноги жалобно скулил пес-проводник. И ночь. И грохот. Куда бежать? В темноте? По заминированному междутропью? До ближайшей растяжки?!

Нельзя. Каждый шаг грозит смертью, пусть не мгновенной, но беспощадной. Тысячу раз исхоженная тропа, знакомая с детства, осталась далеко позади. А тут только буйные травы, прячущие нажимные крышки и взрыватели.

Лиза, где ты? Ну где же ты, Лиза?!

Старый Сокол лицом прижался к холке проводника. Он готов ко всему: в одной руке щуп, в другой томагавк. К голени пристегнуты ножны с мачете, рукоятка инкрустирована роговыми вставками, серебром и золотой проволокой — привязанность Стаса к красивым вещам поражала его самого, а уж Лорес сколько раз говорил, и Угме намекал… Ну да ладно, не время об этом думать.

Плохо, что Сокол не захватил с собой копье и лук. Собирался-то впопыхах, да и не стрелок он, не его обрубками тетиву растягивать. Зато есть миска и кружка. Но миской много не навоюешь, а кружкой мину не обезвредишь. Как ни старайся. А значит — ждать.

— Тише, Рекс, тише.

Пес скулил, никак не успокаивался. И врагу в глотку вцепиться не спешил — плохой признак, тревожный. Тревожней некуда.

Взрывы. Громко. Рядом уже.

Тряслась бетонная плита, земля дрожала. Небо посерело, скоро рассвет. Злым духам пора прятаться, с первыми лучами солнца закончится их власть, мины перестанут взрываться, Сокол спасется. Ну же, ну, свети солнышко, свети!..

Грохот все ближе. Черная тень, приземистая, хищная, неслась к Стасу, ломая кустарник, сшибая деревья.

Что это?! Неужели?..

Ревел движок, клубился дым. Из-за панельной девятиэтажки, шагах в трехстах от Стаса, выполз самый настоящий танк. Мощные прожекторы, установленные на приплюснутой башне, освещали междутропье. Минный трал бронемонстра подбрасывало на пару метров в воздух, когда он накатывал на очередную противотанковую мину. Противопехотки, конечно, тоже подрывались, но гораздо скромнее.

Однажды, когда Стас был совсем маленьким, мимо их дома проехал танк… Маленький Соколенок тогда спрятался в маминой юбке.

Что-то ужасное двигалось по междутропью. Тварь рычала, стонала и кашляла. Мальчик и его мама стояли на балконе, с которого отлично просматривался двор: кустарник, десяток тополей, высокая трава — ничего особенного. Но малышу не хотелось смотреть вниз. Внизу — нечто из потаенных глубин детского кошмара. Да и юбка такая мягкая и мамой пахнет. А что вышивка царапает лоб, это ерунда. Зато не виден надрывно хрипящий ужас…

Отец, еще не седой, оторвал Соколенка от матери, поднял на руки. Малыш расплакался. Но слезами воина не пронять — он развернул сына лицом к междутропью и заставил смотреть на чудовище.

— Сынок, ты должен это видеть. Это настоящий танк. Их мало осталось, они делают новые тропы, чистят междутропье.

— Зачем? — Мальчик всхлипнул. — Чистят зачем?

Отец удивился:

— А зачем мы живем, сынок? У всех есть предназначение: жить, любить, умереть. У всех: у тебя, у меня, у птицы любой, у букашки. Даже у гремучих змей и скорпионов оно есть, ведомое лишь Махэо. И у танка своя судьба.

— Он наш друг?

— Он враг наших врагов.

Отец рассказал Стасу о том, как рождаются эти необузданные чудовища, которым мины не страшны. Как сверкает в полдень камуфляж танка-младенца, не обкатанного еще, не стрелявшего. Как из глубоких нор к свету устремляются бронемонстры и, чадя и хлюпая маслом, выбрасывают дымовые гранаты и палят осколочно-фугасными снарядами по бетонным заборам и трансформаторным будкам.

Отец рассказывал, а танк кружил по двору, ломая тополя и траками сдирая дерн. Под тяжелым тралом рвались потревоженные мины: бух! бах! бух! Стас и подумать не мог, что во дворе растет столько мин.

— Хорошо, огород наш стороной объехал, — сказала мама. — Враг наших врагов…

Танк уполз. Грохот еще слышен был какое-то время, а потом стих где-то далеко за домами. Отец разрешил Стасу уйти в свою комнату, а на следующий день взял его с собой в междутропье. Отец крепко держал Соколенка за покалеченную капсюлем ладошку.

Кварталом южнее дома така они остановились.

Большой двор, незнакомый: три кирпичные пятиэтажки квадратом без одной стороны. В центре «квадрата» — березовая роща. Была. Молодые деревья поломаны, вывернуты из земли с корнями. Тропа, продавленная тралом, спряталась за стеной низкой развалюхи, то ли гаража, то ли мусорного киоска. За той стеной покоился танк.

Стасу почти не страшно. Все-таки отец рядом. Да и бронемонстр вовсе не такой грозный, как вчера: ни дыма, ни смрада, ни грохота. Тишина и свежесть утреннего воздуха.

— Он умер, да? — догадался Соколенок.

Отец пожал плечами — мол, все мы не вечны.

— Запас хода ограничен, сынок. Ничего не поделаешь, так суждено…

Давно это было.

А нынче у Стаса словно приступ дежавю.

Траки наехали на соседнюю плиту. Всего десяток шагов разделял Сокола и железную громадину, пышущую жаром. Пахло сталью и машинным маслом. Укусив Стаса за руку, Рекс вырвался и кинулся прочь. Зацепы безжалостно сдирали с плиты мягкую прослойку мха, обнажая бетон. А потом плита лопнула под тяжестью боевой машины. Но бронемонстр этого даже не заметил: как полз себе, так и дальше ползет.

Друг? Враг наших врагов?

Дым, вонь, лязг металла, слепая мощь и безрассудная ярость.

Спаренный пулемет, усиленная гидравлика.

Взвыл движок, облако выхлопа обдало Стаса, прожекторы ослепили. Он едва успел отпрыгнуть — танк, проявив завидную резвость, прокатился прямо по «кровати», плита с треском раскололась надвое.

— Ах ты боек ржавый! Да я тебе тэкаэны[32] выколю! А ну пошел вон отсюда! — В крови Стаса было столько адреналина, что голосовые связки напрягались сами собой.

Да только танку без разницы, кричат на него или нет: он едет себе и едет, пушкой по сторонам вертит. Он же ого-го!

Вот так ночью Стас оказался посреди междутропья.

Хорошо Рекс вернулся. Хоть и укусил, а вдвоем как-то веселей.

Да и осознал пес вину: жалобно скуля, прижался к мокасинам хозяина.

Пять матчей назад подростки-болельщики из Северной Ирландии помочились с верхнего яруса трибун на зрителей ниже. Произошла несусветная давка. Сорок три гражданина Великобритании погибли, более трехсот получили ранения различной степени тяжести. Футбол — жестокий вид спорта.

Утро. Солнечный свет протиснулся в щели жалюзи. Это иллюзия. Здесь нет окна и солнца нет. И свет, и жалюзи — лишь голограмма.

— Подъем! Хватит спать! Подъем-м-м, м-мать в-вашу!

У Макса Мцитури посетители — вчерашние вежливые парни с физиономиями мыслителей-интеллектуалов. Они тактично — пинками — согнали с постели заслуженного ветерана, почетного мастера спорта. Мол, нечего бока отлеживать, топай на собрание команды. То есть на смотрины нового состава.

Широкий коридор, выкрашенные белым стены. Кабинка скоростного лифта. Сенсорная панель с мерцающими циферками. Затянутый в латекс палец «мыслителя» коснулся самой нижней «кнопочки». Спуск — желудок запутался в голосовых связках. Коридор. Под ногами красная дорожка. Интимный полумрак.

Вползая в конференц-зал раздевалки, Макс поморщился от боли в голове: громкие звуки беспрепятственно проникали в мозг, минуя изоляцию черепной коробки.

— Влюбился в юдзё,[33] старый пердун. Мизинцы они себе отрубили в знак взаимной пламенной страсти. А денег ее выкупить, чтобы жениться, не хватило, вот они и того… синдзю, типа.

— Син… чего?

— Ну, ты ваще тундра непроходимая, тайга непролазная. Давно у нас, в Вавилоне?

— Года два. Нравится мне здесь.

— Понятно. Понаехали тут. Синдзю — это двойное самоубийство.

— А зачем?

— Ну тундра! Соединившись в смерти, соединятся в следующем перерождении…

Галдели, естественно, новенькие. А потому что химия и еще раз химия. Пару таблеток натощак — и малыш радуется жизни, писает в памперсы и горит желанием сыграть в футбол. Сейчас же! Потому новобранцы суетливы, неусидчивы и советов добрых не слушают.

Макс равнодушно кивнул ветеранам, выжившим в последней игре. Их пятеро. Один из них — паукообразный зооморф, остальные — обычные люди. Спайдермен вдруг всем телом подался вперед, приподняв пару лап, покрытых серым ворсом. Пальцы на лапах хаотично зашевелились. Все ветераны — Макс не исключение — страдают дикой мигренью, из-за чего в первую же минуту знакомства с новым составом вырабатывается стойкая неприязнь к пополнению. Скорее всего поэтому тренер и организовывает встречи с новичками по утрам, пока свеж отходняк от вчерашних транквилизаторов. И такие муки приходится терпеть после каждой игры: «детишки» радостно щебечут от осознания собственной значимости, а «дедушки» стонут и мечтают увлажнить пересохшие глотки ледяным тоником.

Или транк-колой.

Или хотя бы конденсатом из прохудившейся трубы системы отопления.

А зооморфу совсем концово. Глазки слезятся, мышцы на груди нервно подрагивают. Жалко паучка. Ломка у него. Потому и шмыгает хоботом, втягивая обратно струйки венозной крови. Однозначно ломка — почесывает проколотые иглами локтевые сгибы третьей пары руконог…

Эх, упасть бы, поваляться. Но в номер уже не вернуться. По крайней мере сегодня — точно. Спортсмены нежатся в кроватке только в темное время суток и только после удачного футбола. Это, кстати, далеко не последний стимул для того, чтобы команда выложилась по максимуму, костьми устлав газон. На чистых простынках выжившие опять почувствуют себя нормальными, свободными людьми. Пусть и ненадолго.

Ветераны всегда держатся вместе. Макс сел на лавочку между пауком и латиносом по имени Родриго. Этот сутулый брюнет выжил в трех играх, а в последней даже забил гол. Осколком ему оторвало правое ухо. Теперь там огрызок, залитый регенеративной мазью, желтой и противно пахнущей.

Макса поташнивает, но очистить организм от дряни нельзя. Вывернуть желудок на линолеум — значит, заработать порцию побоев и попасть в лазарет. Из лазарета прямая дорога на показательную казнь.

Среди неофитов есть девушка. Ну, почти. Точнее — представительница секты амазонок. Это есть ходячий феминизм в натуральную величину, с неприкрытыми шрамами вместо ампутированных грудей. В искусственно выращенные бицепсы имплантирована декоративная керамика. Когда девица раздвигает бедра, громко щелкает новенький биопояс девственности «Непорочное зачатие ZX-210/325» — хрящи еще не притерлись. У амазонки на редкость уродливое лицо: узкий рот чем-то напоминает гигиенический разъем для утилизации фекалий. Эдакая общественно-сортирная рожа. Когда Макс на нее взглянул, тошнота усилилась.

Однако кое-кого сектантка заинтересовала: Родриго с откровенным интересом поглядывал на покрытые бурым мясом жвала-хрящи. Ох уж эти латиносы, так и норовят воткнуться в каждую щель! Пусть даже и в не очень-то половую.

— Встать! Тренер идет!

И ветераны, и молодняк мгновенно вскочили. Два десятка граждан Вавилона максимально выпятили грудные клетки, равнение на середину. Секунда, две — не дыша. Кто-то позади Макса истерично хихикнул. Позвоночник вибрировал, пот увлажнял подмышки — рефлекс, ничего не поделаешь.

И вот, слегка наклонившись, в раздевалку вошел толстый черный человек. Высокий. Кудряво-седой. Широкие плечи обтягивала спортивная куртка. Густые брови нависали над карими глазами. Круглое лицо тренера гладко выбрито. На лице родинка и шрам, соединяющий ноздрю с виском. Шрам, конечно, искусственный, согласно последней моде. Шея тренера сплошь в татуировках. Это так называемые «укротители», какая-то очень африканская муть. Только у нигерийцев есть лицензия на распространение героина и приручение хищных животных, в том числе трансгенных.

Тишина.

Мерцание неоновых ламп.

Тренер медленно прогуливался вдоль строя. Туда, обратно, в центр зала. Остановился. И вдруг всколыхнулся тройной подбородок — мол, слушайте и не говорите, что не слышали! Вождь приветствует бледнолицых братьев!

— Сынки, все вы прекрасно знаете, как здесь оказались. — Голос у тренера ласковый, отеческий, благодаря точной настройке голосовых связок. — Да-да, вы все прекрасно знаете…

Ложь. Макс не знает.

Много раз он пытался вспомнить, как его угораздило связаться с рекрутинговой конторой «Донна Мара», обладающей эксклюзивными правами на вербовку и обучение футболистов. Как вообще он умудрился подписать контракт на целый сезон? Это ведь не обычный договор на один-два матча с правом продления при обоюдном согласии сторон, но изначально самоубийственный вариант!

Но сколько бы Макс ни тужился, память выдавала лишь правила и тактику боя-игры. Аксиомы, принципы, основы. Оборона и наступление. Разведка и рекогносцировка. Марш по левому флангу, «лунная походка», подкат, прыжок на месте без предупреждения, первая помощь и наложение жгута на горло при сильном кровотечении…

Макс пытался вновь и вновь. Вот-вот, рядом, чуть-чуть и… Безрезультатно: не мозги, а серый вязкий кисель. Пусто. Слизистое варево не способно помочь Максу.

Ты все забыл, Мцитури, ты слишком долго играешь. Ты ведь помнишь первый состав команды. Их было двадцать, как и сейчас. Все они умерли, все. Зооморф, после подрыва на мине похожий на колобка, искусанного гигантской лисой. Высокая девушка-баскетболистка, падающая на газон, — ей оторвало ногу по колено. Индеец-пауни, харкающий своими дымящимися легкими. Моджахед, безуспешно зажимающий рану в животе… А еще фамилии без лиц. Григорян, Сергеев, Маттеус, Зигфридсон, Платт, Хесслер, Сёдзи, Ли, Пирс, Клинсманн, Аль Хусейн, Петренко…

Сколько матчей ты провел, а, Макс Мцитури? Пятнадцать? Тридцать? Сто?..

Амнезия. Серый кисель меж висков. Слишком много взрывов, слишком много транквилизаторов и ран. И до смерти надоел футбол. Вот бы на волю: снять майко,[34] полюбоваться цветущей сакурой!

— Вы пришли в наш клуб не просто так, но ради великой мечты! — Тренер колдовал над застежками мастерки. Виртуальный бегунок соскользнул по внушительному животу, затормозил у паха и растворился в воздухе. При этом крохотные динамики выдали звук расстегиваемой «молнии». Неофиты с умилением внимали тренеру. Это благоговение — результат действия химических препаратов и гипноза.

— Вы доказали всему миру, что вы — настоящие мужчины! — Бегунок вжикнул вверх. Стандартная проповедь слегка устарела, ведь среди присутствующих есть дама и зооморф, которых мужиками никак не назовешь.

В одной из первых игр сезона молодой паренек, китаец или кореец, пацан совсем, тощий и нескладный, зацепил растяжку. «Лягуха» оглушительно квакнула. Мелкая россыпь бритвенных осколков под самый корешок отчикала его мужское достоинство. Схватившись за промежность, азиат упал: стиснутые зубы и розовая пена на губах. Вот вам и настоящий мужчина, что-то там доказавший миру.

Макс беззвучно рассмеялся. И вдруг задумался: а как он смеялся раньше, до чемпионата? Громко, взахлеб, разбрызгивая слюну и хлопая себя по ляжкам? Новобранцы все до единого так делают. Макс давно понял: раскатистый хохот — из-за дряни, которой пичкают молодежь при вербовке. Те, кому повезет перейти в разряд ветеранов, станут менее эмоциональными.

— И самое главное — вы заработаете немного деньжат! Каждый из вас загребет кучу необлагаемых налогом евро! Столько денег не наварит весь вьетнамский квартал за год вкалывания на белковом заводе!

Одно и то же. Те же слова, тот же ритм. Мол, тебе есть к чему стремиться: шагни, протяни руку и возьми свое, ведь ты — герой спорта. Ты — футболист. А это ко многому обязывает, но и гарантирует права и свободы.

Ложь. Бред. И опять ложь. Права? У футболиста есть единственное право: право на смерть. Свободы? Иногда, очень редко, ты волен выбрать, когда и где умереть — да и то лишь во время матча и в пределах газона, но не раньше и не в ином месте.

— Вы будете купаться в коньяке и кушать омаров! Красивейшие женщины будут лизать ваши пятки! Скоростные моноциклы, личные вертолеты, конъюнктива-сеть без ограничений! — Голос тренера то превращался в шепот, то громыхал молотом, вбивающим сваи.

Ритм. Иногда Максу казалось, что тренер не понимает, какой бред он несет, старый ниггер не улавливает ни полслова из той мешанины, что вылетает из его рта. Его голосовыми связками управляет программа, задача которой — вбить в мозги футболистов нужные аксиомы.

Макс почти уверен в своей правоте. Но, бывает, тренер говорит что-то вроде этого:

— Мальчики, мне жаль вас. Многие погибнут, но тем, кто выживет, достанется всё.

Из ушей Макса потекла кровь. Он готов отдать всё за свободу.

Свобода — это прежде всего помнить, кто ты.

Беркут ближе всех к Грому, на то он и беркут.

Ведь Гром частенько оборачивается остроклювым птахом, из глаз которого вылетают молнии. Только у самых храбрых воинов така есть головные уборы из орлиных перьев. И каждое перо — ку, кровь врага и спасение товарища, скальп и пленная женщина, добыча и бизонья туша. Когда Старый Сокол вернется домой, он попросит охотника на орлов, худого старичка по имени Гнилое Мясо, добыть для него очень много перьев. Двойной шлейф? Ха! Тройной минимум.

Каждый день в междутропье — это настоящий подвиг-ку.

Встреча с танком прогнала сон. Сокол вернулся на сломанную плиту, укрылся курткой, разрешил Рексу лизнуть его в лицо. А потом небо оделось в свинцовые тучи, вот-вот на голову едкими струями помочится. Одного взгляда вверх оказалось достаточно, чтобы сообразить: надо поскорее убираться с открытого пространства.

Что Сокол и сделал.

Первые капли обжигали затылок и грозили продырявить брезентовую куртку, но Стас не спешил. Резво дернешься, от боли покачнешься, зацепив растяжку, — и раскидает тебя гуляшом по междутропью. Не зря старики говорят: тише ходишь, дольше живешь. Ой, не зря!

Пес напрягал мускулистые лапы, розовый язык то и дело высовывался. Рекс натягивал поводок все сильней и сильней. Проводник чуял укрытие, мол, два прыжка — и порядок. Но Стас сдерживал его, отпуская проволочный поводок метра на полтора и вновь подтягивая. Напряженно вглядываясь в раскисшую почву, ступал следом за проводником. Рекс никогда не заведет на минную поляну. Никогда! И все-таки…

А дождь не каплет уже — хлещет струями.

Стас накинул на голову влагонепроницаемый капюшон и надел перчатки, пропитанные маслом. Куртка, конечно, не предназначена для прогулок под ливнем, но пока еще не прохудилась. То-то и оно, что пока. А вот Рексу туго приходилось, ой как туго. Падающая с небес вода растворяла шерсть, выедала мясо, кровавыми проплешинами метя спину. Пес скулил и рвался вперед — вот-вот упадет от болевого шока.

В качестве убежища от непогоды Стас выбрал тот самый заброшенный дом с крестом-лепкой. Махэо, пожалуйста, пусть в темном подъезде будет сухо и комфортно. Хотя бы сухо.

Всего два шага.

Целых два шага.

Очередная капля упала псу на и так мокрый нос — Рекс завизжал и рванул к подъезду. Стаса кинуло вперед, на грязи он поскользнулся, потерял равновесие и улегся лопатками в кислотную жижу. Падая, сбросил с кисти темляк поводка.

Всего два шага!..

Плеск. Хорошо хоть не лицом. Томагавк?! Щуп?! Да разве найдешь, в воде-то?!

Все так быстро случилось, что Сокол не успел даже испугаться. Впрочем, сгруппироваться он тоже не успел — затылком испытал на прочность асфальт и, широко раскинув руки, ладошками шлепнул по луже. Хорошо хоть лицо не залило кислотой — потому что козырек. Стас таки добрался до подъезда. А Рекс уже в доме.

Старый Сокол перевернулся на бок, опустил ладони в лужу. Мудрая Черепаха, как же это мерзко — пусть даже в перчатках трогать дождевую воду. Да, знаешь, что ничего тебе не грозит — промасленная кожа надежно защитит пальцы, — а все равно стремно.

Опираясь на кисти, он поднялся. Вода струйками стекала по куртке и штанам. Если подошвы мокасин дадут течь, пяткам не поздоровится.

Два шага — и темная пасть подъезда проглотит его. Всего два шага! Ерунда, в сравнении с охотничьими переходами. Но и эти два шага надо пройти. Воды чуть ли не по колено. Здесь низина, чтоб ее, а стоки давно забиты листьями и наносной почвой.

Два шага, да? Стас споткнулся на первом же, зацепившись мокасином за что-то твердое, торчащее над асфальтом, — небось о металлическую пластину для чистки обуви. Как бы то ни было, но он опять рухнул. Злые духи гонят его прочь от своих чертогов? Падая, Сокол выставил перед собой руки. Что-то хрустнуло. Пальцы выгнулись под углом кверху. Сломал!

В мутной воде плавали травинки, кузнечик и трупик мыши-полевки.

— Встать!

Дверь скрипнула несмазанными петлями, норовя захлопнуться под напором ржавой, но еще крепкой пружины. Ступенька, вторая, третья…

Стас поднялся на второй этаж. Здесь сухо, и это хорошо. Плохо — когда мокро. А когда сухо — хорошо, отлично даже!

Дождь хлестал по чудом уцелевшей раме — стекло не вышибли ни зимний ветер, ни осенний град, ни осколки мин, плодоносящих в любое время года. По стеклу ядовитыми змеями извивались струи воды, еще немного — и они сольются в Великого Змея Севера, который заслонит собой нечеткий пейзаж снаружи.

Стас баюкал сломанные пальцы, неудачно выставленные при падении. На правой — пострадавшей — руке было два пальца, два и осталось, но теперь они распухли и стали зелено-синими. Чтобы унять боль, Стас шептал заклинание Безымянных Предков:

Заговор помогал слабо. Вообще не помогал! Пальцы болели. Любое движение, отдаваясь в фалангах, перекатывалось через кисть в предплечье и локтевой сустав. Нет сил терпеть! Закричать бы, заругаться до хрипа в горле! А нельзя. Надо держать темп, не путать строфы и связывать рифмы в песню.

Боль-таракан спряталась в укромную щелку подсознания. Но испугать боль — это даже не начало, это самообман: и дышать вроде легче, и вообще. Но если все так и оставить, боль вернется и ударит с новой силой. Стас снял кожаную сумку — простую, без вышивки и побрякушек. Иглы дикобразов и волосы врагов хороши перед девушками красоваться, но в походе они ни к чему. Сокол расстегнул узкий ремень разгрузки, в карманах которой лежали амулеты и мешочки с лечебными травами, сушеным мясом, ягодами и грибами. Нехотя снял с шеи перевязь из головок чеснока, призванную отгонять злых духов и оберегать язык от болячек и типунов. Звякнуло медвежьими клыками ожерелье, что отец дал в дальнюю дорогу. Клыки те помогают воину в бою, наполняя сердце бесстрашием. Стас не хотел брать, но отец сказал: «А вдруг встретишься с Обожженными Бедрами?» Старый Сокол аккуратно положил подарок отца на мешочки. Это правильная привычка — все делать аккуратно.

Куртку и штаны Стас расстелил на ступеньках, чтоб просохли. К тому же обряд надобно в голом виде производить. Рубаха, чехол от мачете и набедренная повязка тоже отправились на просушку. А заодно и мокасины с портянками.

Прохладно в подъезде, но ритуал должен соблюдаться неукоснительно.

Воин така обнажен. Лишь на груди, среди черных завитков, висит на шнуре глиняный флакон с целебной мазью.

Флакон удобно лег в ладонь. Прокусив воск, Стас зубами выдернул пробку. Вязкая мазь, пахнущая мятой и подгоревшим козьим молоком, потекла на сломанные пальцы. Флакон дала Светлая Ночь.

Спасибо, мама! Бормоча заговоры, Старый Сокол занялся врачеванием.

В одном из мешочков он нашел льняной бинт — тонкую длинную полоску ткани, которой крепко обмотал поврежденные фаланги.

Юный воин сел на ступеньки. Он дрожал то ли от холода, то ли от страха: пустое здание — пристанище духов мертвого народа. Эти призраки до сих пор включают в доме така лифты и запускают воду в сливные бачки. Но в родном доме каждый угол обвязан охранными заклятьями — нечисть туда не проникнет, минное семя не попадет. А строение, затерянное в междутропье, — это совсем другое дело!

Проверив содержимое мешочков, Стас нашел жестяную банку с барсучьим жиром, смешанным с кизилом и корнем петрушки. Если натереться этой дрянью, то кислотные ожоги будут не страшны. Вскоре торс юноши заблестел во вспышках молний: зеленоватые татуировки, бугры мышц, шрамы…

Оделся. Спустился туда, где к ступенькам подступил ядовитый поток. Отвесные струи ливня соединяли небо с междутропьем. Как бы Стас ни опасался призраков, но в дождь он не пойдет, даже если бесплотные духи нападут на него и будут грызть живьем. Ибо промокнуть — значит умереть.

Почтовые ящики — бледно-голубые коробки из металла — крепко привинчены к стене. На деревянных перилах нет и намека на гниль. Заброшенный дом простоит еще не один десяток зим.

На резиновом коврике, свернувшись и спрятав под лапу обожженный кислотой нос, лежал Рекс. Испуганный и жалкий, он заскулил, когда Сокол погладил его по загривку. Вместе они поднялись этажом выше.

— Есть тут кто?

Стены молчали, лестничные площадки не желали разговаривать с воином така.

— Ау, отзовись!

Квартирные проемы. Двери, двери, двери — обитые дерматином, металлические, фанерные, с замками и без, провалившиеся внутрь и стойко охраняющие санузлы, мебель и бытовую технику.

Надо переждать непогоду.

Стас ударил плечом в хлипкую с виду дверь — та провалилась в тесную прихожую. Открытые квартиры его не прельстили — мало ли, вдруг там уже обосновался медведь или тигр? И вот Сокол внутри. Одинокий табурет, запыленная люстра, треснувшее зеркало. Рекс тут же запрыгнул на кровать и вцепился клыками в подушку — по комнате полетели перья. Носком мокасина Стас тронул пластиковую хлебницу, что валялась на линолеуме. Все как везде, все как в сотне других заброшенных домов. Вот только на кухне…

Там Сокол нежданно-негаданно обнаружил холодильник.

Самый настоящий! Да-да, холодильник! Живой!

Мощный белый параллелепипед с резиновыми прокладками на дверце. Слово-то какое — «параллелепипед»! Не зря Уголь Медведя заставлял зубрить, казалось бы, никому не нужные теоремы — заклинания древних. А вот и пригодились. Так что век живи — век учись!

Раньше Старый Сокол никогда не видел холодильника, но именно так он и должен выглядеть. Здоровыми пальцами Стас ущипнул себя за бедро — холодильник не исчез, стоит себе между газовой плитой и рукомойником, бежать не собирается. Да и не слышал Стас, чтобы холодильники от людей бегали. Старцы сказывали, что холодильники и така всегда жили в мире.

Значит, легенды не врут. Надо же!

Сокол подкрался к параллелепипеду и трижды поклонился, положив мачете на пол и подняв руки. Так воин продемонстрировал свои добрые намерения.

Он сказал:

— Я не желаю тебе зла. Я пришел с миром!

Холодильник ответил рыком и задребезжал, заставив Стаса отскочить.

— Я не причиню тебе зла! Я пришел с миром! Разреши заглянуть в твою утробу, позволь насладиться прекрасным зрелищем!

Сердце бешено колотилось, зуб на зуб не попадал, в ушах стоял гул. Стас коснулся резиновых прокладок, соединяющих дверцу — рот холодильника! — с телом-параллелепипедом.

Чуть ли не теряя сознание, он потянул ручку на себя — и ослеп от яркого света, вырвавшегося из глубин металлического чрева.

Низ живота словно обожгло кипятком. Сдвинув ноги, Сокол засеменил к окну. Сквозь занавески, поеденные молью, пробивались вспышки молний. Свет из пасти холодильника просто ужасал. Наверное, полжизни Стас потратил на то, чтобы восстановить дыхание. Он спустил штаны до колен — на ржавую батарею отопления брызнула желтоватая струя.

Натянув штаны, заставил себя вернуться к недовольно вибрирующему холодильнику, который, стоило только подойти поближе, вдруг запищал. По лицу Старого Сокола скатилась капля пота.

Он сел на колени у распахнутого чрева и, прищурившись, сунул здоровую руку внутрь, туда, где на алюминиевой решетке лежали три консервные банки. Кисть неожиданно обдало холодом. Стас схватил первую попавшуюся банку и отпрянул.

Есть!

И вновь старинные легенды не лгут! Сокол никогда не видел консервных банок, но откуда-то знал, что металлические цилиндры из холодильника — они и есть.

«Килька, обжаренная в томатном соусе» — первый трофей Стаса, двести сорок граммов, если верить надписи. «Паштет куриный с маслом» — второй, нетто триста сорок. «Кукуруза сладкая» — последний, полтораста.

Все, пусто в холодильнике. Стас с облегчением захлопнул дверцу.

Кукуруза — это понятно. А остальное: килька, томатный соус, паштет, да еще куриный? А цифры что означают, какой тайный смысл несут? В легендах о граммах ничего не говорилось. Мудрые старцы, наверное, забыли поведать обо всем этом.

Консервные банки были холодными и гладкими на ощупь, как лезвие мачете. Соколу везет: сначала нашел месторождение сухого спирта, теперь вот холодильник. Будет чем обрадовать соплеменников по возвращении.

Короткий, но сильный замах — лезвие мачете располовинило жестянку, по линолеуму растеклась кровь. Так и должно быть: если кого-то убиваешь, течет кровь, и нет разницы, заяц это длинноухий или консервная банка с надписью «Килька в томатном соусе».

Вкусно, спасибо холодильнику.

Второй день в междутропье.

Стаса атаковала надоуессиу.[35] Но ядовитыми зубами не коснулась плоти — Светлая Ночь на совесть сделала штаны, крепкие. Стас перерубил гибкое тело томагавком. Гремучке давно уже пора залечь в спячку, а она на людей пасть открывает. И как Стас ее не заметил? Вот так, мечтая о девичьих прелестях, и на мину наступишь…

Жаль, нельзя вынести холодильник из квартиры — морозильная камера перестанет плодоносить. Согласно легендам, каждую неделю можно собирать урожай — три банки. От такого чуда даже уходить не хотелось. Эх, прилипнуть бы, как МПМ,[36] к белой дверце. Грустно. Красивый он, холодильник. На обратном пути надо будет зайти, полюбоваться. И Лизе показать. Она ж ничего подобного не видела никогда.

Вчерашний дождь оставил после себя только редкие лужи. Почти везде вода сошла. Стас разыскал в грязи томагавк и щуп, протер, очистил. Хорошо, солнце мгновенно высушило палые листья и траву. А ведь скоро дожди зачастят, и продвижение по междутропью очень замедлится.

Мокасины-то выдержат любую непогоду — в пределах разумного. А вот лапы и брюхо Рекса вызывали беспокойство. Вряд ли занавески, нарезанные полосами и промазанные солидолом, найденным в ванной, защитят зверя от кислоты. Но это лучше, чем ничего.

Шаг за шагом, постоянно глядя под ноги.

Пес первым шел по тропе, проделанной танком. Бронемонстр знатно протоптался. Сокол и проводник двигались теперь куда быстрее. То тут, то там блестели коричневые пятна масла. Хоть табличку вешай «Мин нет».

На танковой тропе можно не смотреть под мокасины, можно уверенно шагать. Да только взгляд так и щупает каждую кочку-неровность. Попробуй заставь себя наступить на подсохший дерн или подозрительный бугорок — не получится. Инстинкт самосохранения, так это называется, если верить Угме.

— Wo' is tan i na tos i nut' si vom na mah vom', — шептал Стас прощальную песню. — Я отправляюсь на поиски человека. Если я встречу его, мы будем сражаться. Возможно, я буду убит.

Старый Сокол все пытался представить себе разлучника, воина чужого племени. Наверное, он красив, высок и силен. Он — великий следопыт и лучше всех стреляет из лука, мины не трогают его пяток, растяжки не касаются лодыжек. От этих мыслей Соколу почему-то стало так горько, будто он набрал полный рот полыни да хорошенько прожевал.

Чужаки где-то рядом, вряд ли ушли далеко. За следующим углом, за любым заброшенным домом Стас мог встретить своего обидчика. Когда это случится, Стас вцепится ему в горло и с живого снимет скальп, а потом кинет его косы под ноги Липкой Земле. И пусть молит чужак о пощаде, пусть рыдает, размазывая сопли по роже, — Стас не простит его! Он томагавком перерубит ключицы и лодыжки чужака и оставит умирать в междутропье.

Танковая тропа виляла в нужном направлении. Это более чем устраивало Стаса.

Он проходил мимо заброшенного дома, от подвала до крыши увитого камуфляжной сеткой винограда, когда Рекс вдруг оскалился и зарычал. Оглянувшись по сторонам и заметив угрозу, Старый Сокол сбросил с кисти темляк поводка. Если пес готов к бою, не надо его сдерживать, ведь в дворике перед домом, возле ржавой карусели, стоял волк.

Это был огромный, матерый зверь. Он помахивал хвостом и никуда не торопился. До зимы время есть, успеет жирок нагулять, не сомневайтесь.

Стас замахнулся щупом, целя волку в грудь. С двадцати шагов щуп проткнет зверюгу насквозь. Да только волк не собирался ждать, пока юный охотник убьет его — в два прыжка он достиг канализационной шахты, ржавый люк валялся рядом с дырой. Волк бесшумно нырнул в провал. Был — и нет его.

И тишина.

Странно это. Что-то тут не так. Сокол застыл, словно снеговик, облитый водой на морозе. Вспухли вены на висках. Не поворачивая головы, осмотрелся. Вроде нормально все, взгляду не за что зацепиться, а на душе тревожно.

И потому не нормально. Но что не так? Где?

А под самым носом: тополь сухой у трансформаторной будки. Увидел, да? На растерявшем листья стволе выросла МОН-200. И хоть вогнутую лицевую поверхность покрывала корка ржавчины, боеспособности мина не утратила — в любой момент готова изойти на плотный пучок роликов.[37] Кому в крови железа не хватает? Кого металлом нашпиговать? Не стесняйтесь, людишки! Подходите, зверюшки! Всем достанется!

Стас прыгнул вперед, кувыркнулся и снова прыгнул. Под ноги смотреть некогда. Не зря волчара в канализацию нырнул. А чем Стас хуже?

И тут мина взорвалась.

Сокол уже наполовину скрылся под землей, когда ударная волна, вышибив дыхание, швырнула его ребрами на чугунный обод. Повезло: падать оказалось не высоко. Он рухнул в кучу смытого дождями хлама — в листья, песок и ветки.

Странно, но ему было совсем не больно. И это плохо: так не должно быть. «Неужели позвоночник сломан?!» — это была последняя его мысль.

А потом тьма заполнила единственный глаз Стаса.

Сто семьдесят четыре человека погибли и почти полторы тысячи были ранены, когда болельщики белградской «Црвеной звезды» забросали зажженными факелами фанов «Манчестер Юнайтед». Паника на трибунах, полиция открыла огонь по зачинщикам беспорядков…

Мысли. Ленивые мысли. Закрываешь глаза, пытаешься заснуть, и сон превращается в бред, в поток навязчивых образов, фраз, голосов…

Некоторые фаны предпочитают нормальному пиву английскую дрянь под названием «Pimm's». Ну, как можно это пить?! Смесь джина с ликером, фруктовыми соками и пряностями у нормального человека вызывает изжогу и рвотный рефлекс. Но ведь пьют! И закусывают картошкой фри, кебабами и жареными сардельками. И пиццей закусывают, и шницелями, и куриными шашлыками!

То ли дело пиво. Кружка «Премиума» всего за три евро. Это вам не какой-нибудь коктейль с непроизносимым названием и токсичной консистенцией, и даже не бокал аристократически кислого вина за сотню евро. Это лучшее пиво Вавилона, а не верблюжья отрыжка, перемешанная с соплями бабуина.

Наверное, Макс когда-то и сам частенько бывал на стадионе. Или смотрел матчи по «ящику»? Воспоминаний как не было, так и нет. Но ему нравится думать, что его отец покупал абонемент на сезон: годовая аренда ложи — восемьдесят тысяч евро предоплаты. Ложа рассчитана на пятнадцать посетителей, но на футбол приходили только втроем: отец, мама и, понятно, Макс. Да, наверняка так и было…

А еще можно представить, что маленький Максимка отказывался от ужина, не любил креветки и вообще терпеть не мог средиземноморскую кухню. Малыш обожал попкорн, начос, крекеры и сдобное печенье. Ему нравилось наблюдать в бинокль за разносчиками — молодыми китайцами с бочонками кваса, закрепленными на спинах. Малыш поражался расторопности, с которой парни умудрялись обслуживать «дешевые» ряды. Но семья Макса конечно же никогда не участвовала в happy hour, их не интересовали льготные цены на жранину. Слоган «Съешь, сколько сможешь» не прельщал отца. Семья Макса никогда не появлялась на стадионе заранее и уж тем более после матча не оставалась на оргию…

Детство? Разыгравшаяся фантазия!

Жара. Соленый пот стекает по лицу, в подмышках липко. Смрад, отравленный воздух. Еще бы: двадцать игроков запихнуть в маленькую комнатушку без окон и дверей и уложить на силикон четырехэтажных коек. И ни единого кондиционера. Вентиляционная шахта перекрыта задвижками: во избежание.

Пять нижних коек — законное наследство ветеранов. Те, кто выжил на газоне, имеют негласные привилегии. Негоже ветерану, уподобившись мартышке, карабкаться под потолок, где вообще невозможно дышать.

Над Максом, тяжело пыхтя, мастурбировал новичок — еще на взводе из-за химии. За сим непотребным действом наблюдала амазонка. Неестественно большие бицепсы девушки ритмично напрягались, хрящи биопояса не разжать и монтировкой. Узкий рот «красотки» был раскрыт, язык то и дело облизывал искусанные губы.

Новичок вскрикнул. Оргазм? Боль?

— Сей-й-час бы-ы вф-ф тренаж-ж-жерку… — на соседней койке протяжно вздохнул зооморф. Серый ворс на его лапах свалялся влажными колтунами.

— Да куда угодно, — поддакнул Родриго, — лишь бы поскорее выбраться из этой парилки.

— В-фф тренаж-ж-жерке х-хор-ро-ош-ший к-хон-диционэ-эр-р.

— И рукомойник. С чистой водой.

— Да уж, помыться не помешало бы.

Макс зевнул.

— К черту все! — процедил сквозь зубы Иван. — Лень. И на хрена?

— Так ведь рукомойник, амиго! Вода! Холодная!

— В тренажерку? Стыдно, ветеран, не в вашем возрасте да не при ваших шрамах. — Когда Иван злился, он тряс длинным оселедцем. Вот как сейчас. — Молодые да горячие пусть зубы чистят, им полезно.

Это уж точно. Тупое ожидание изводит новобранцев. А ветеранам, прошедшим дым, огонь и осколки, везде хорошо, где нет дыма, огня и осколков. Ветеранам бытовые неудобства как прыщик на ягодице: и есть, и раздражает, а не смертельно, терпеть можно.

Тренер появился только под вечер, если не врала пленка часов, наклеенная на дверной косяк. 16:30 — зеленые циферки разделило мерцающее двоеточие.

После смотрин прошло ровно десять часов. Ветеранов и пополнение определили в стандартном боксе для футболистов-гладиаторов. Иван называл эту «квартирку» с отсутствием элементарных удобств странным словом «хата». Он говорит, что на языке его народа это слово имело весьма подходящее двойственное значение. Макс все хотел уточнить какое, да как-то недосуг было.

С полудня у «молодых» началась повальная абстиненция. Тому, кто испытывает подобный недуг впервые, можно только посочувствовать. Тревога, головная боль, резь в паху и тяжесть в желудке. Суставы распухают. Повышенное черепно-мозговое давление и сердечная аритмия. Это типичные симптомы. А есть еще специфические для каждого организма. У кого-то расслабляются сфинктеры, кто-то сходит с ума, кому-то срочно требуется удовлетворить сексуальное желание нетрадиционным способом.

Тринадцать неофитов более или менее пристойно переносили отходняк. А вот оставшиеся двое бесцельно слонялись в проходе между койками и крикливо истерили, кидаясь с кулаками на обитую силиконом дверь. Совсем мальчишки еще: длинноволосые, в топиках и облегающих шортах. Унисекс. Печальное зрелище.

Ровно в шестнадцать тридцать дверь отворилась. Прикрывая тренера, в бокс протиснулась охрана. Трое. Высокие блондины-арийцы. Профессионалы, способные убить ластиком, мизинцем или пустым пакетом из-под кефира.

Как и следовало ожидать, неврастеников забраковали прямо в «хате»: электрошокеры впились в тела. Длинноволосые мальчики рухнули на пол, корчась и пуская пену. Затихли. Трупы. Это есть демонстрация силы. Чтобы прочим игрокам неповадно было нарушать общественный порядок. Не на курорте, парни, это всего лишь работа согласно подписанному контракту. Извольте соответствовать, и все будет тип-топ.

Новички напуганы.

— Это же произвол! Я буду жа-а… — возмутилась амазонка.

Арийцы повернулись на звук. Амазонка тут же заткнулась и даже улыбнулась, попытавшись выглядеть обольстительно. Мол, мальчики, если хотите, возьмите меня, только не убивайте, не надо, я буду хорошей девочкой.

Ветеранам подобные шоу наблюдать не впервой. Завтра пришлют замену и опять придется изучать поведение мокриц в замкнутом пространстве. Так проверяют всех новобранцев. Футбол — игра серьезная: пусть лучше сейчас у психа крышу сорвет, чем во время матча. Псих на поле непредсказуем и опасен. А еще психам нечеловечески везет.

Как-то у вратаря вражеской команды из Мозамбика поплыл чердак. А все из-за того, что он увидел, как погиб голкипер сборной Вавилона. Покойного звали Стёпиком. Ни отчества, ни фамилии…

Стёпик долго не решался выйти на газон, рискуя разозлить охрану и поймать электроразряд в горло или ртутную пулю в висок. Он очень неспешно настроил противоударный слой перчаток на максимум. Он деловито поправил гетры и пригладил на груди футболку. В общем, парень откровенно тянул время. Как чувствовал, что сегодня не его день. И только он вступил в штрафную зону, как его порвало на части. Бух-х-х! — и нет Стёпика. Был — и всё.

Взрывная волна опрокинула игроков сборной Вавилона на газон. Макса толкнуло в спину, он рухнул на свежую травку животом. Повезло: не подорвался. А вот новичок слева оказался не столь удачливым, даже броник не спас.

Но самое забавное то, что перчатка Стёпика пролетела через все поле и шлепнулась близ ворот противника — у ног голкипера из Мозамбика. Африканец поднял забрало сферы и что-то крикнул. Макс не разобрал что, ибо после взрыва у него звенело в ушах, да и трибуны аплодировали стоя — болельщики поздравляли друг друга с первым трупом матча. Толпа буквально ревела от удовольствия. На табло — бегущая строка восклицательных знаков.

Игроки Вавилона застыли в растерянности. Зооморф, похожий на страдающего одышкой мамонтенка, хоботом коснулся огромного блюдца-глаза. Второй глаз вытек — из дыры словно выпадали рубины, разбиваясь о бивни и мускулистую грудь. Морфа качало, он едва держал равновесие. Шажок. Еще. Мохнатая лапа-нога зацепила растяжку. Тонкая медь натянулась — и на полметра над газоном подпрыгнули диски мин. Две мины, две полости с тротилом. И — вспышка! — веер осколков стеганул по мускулистой груди морфа, ломая ребра, кроша сердце и легкие в фарш. Единственный уцелевший глаз с удивлением посмотрел на Макса. А затем лапы-ноги подогнулись, бессильно шлепнулся на траву хобот.

Опираясь на локти, Макс поднялся. Начало игры, первые секунды — и уже такие потери! Двое в минус. То ли еще будет. И почему он выперся на газон без защиты? Надо было прикрыть череп сферой, голова у Макса одна. Хотя… Сфера — лишь иллюзия безопасности.

ВИП-трибуна. Макс взглянул на табло. Считайте это мазохизмом, но ему нравилось смотреть повторы лучших игровых моментов. Насладиться зрелищем ему не дали — по мозгам так ударило направленным звуком, что он чуть не упал: «Подъем! Положение вне игры считается недействительным! Невыполнение данного распоряжения арбитра грозит штрафными санкциями! Подъем! Положение вне игры считается недействительным! Подъем! Положение…»

Зрителей угрозами не беспокоят. Сообщение предназначено исключительно для спортсменов. Болельщики наслаждаются игрой, лишние подробности им ни к чему. Фокусники ведь не раскрывают секреты своих коронных трюков, правда? В футболе то же самое.

«Подъем! Положение вне игры считается недействительным! Невыполнение данного распоряжения арбитра…»

Плохо. Очень плохо. Макс окинул взглядом личный состав. Вроде нормально все. Стоп! А что это делает новичок, монах-буддист? Чего это он закрыл глаза, лодочкой сложил руки перед грудью, правая нога стопой упирается в колено левой? Типа самое время и место для медитации и молитв? Под простеньким кимоно служителя культа — бронежилет из параарамидных волокон и композитных блоков.

Типа на боженьку надейся, а о защите сам побеспокойся.

«…считается недействительным! Невыполнение данного распоряжения…»

И тишина. Передача закончилась. Ну, сейчас начнется лотерея. Игроков предупредили о последствиях, а теперь снайперы откроют огонь.

На сей раз в лототроне судьбы выпал шар монаха. Ему перебило колено, и тут же голова его разлетелась на куски — стрелки свое дело знают, бьют наверняка, эффектно. Итого, уже трое в минус. Трибуны взвыли.

Лотерея подействовала. Сборная Вавилона развернулась в боевой порядок. Игра началась.

А голкипер из Мозамбика наклонился и поднял перчатку Стёпика. А затем вытащил из кевларовых лохмотьев два пальца. На одном блестело обручальное кольцо. И вот тут у африканца сдали нервишки. Сначала он застыл, уставившись в небо над стадионом. Его трясло. Он отбросил чужие пальцы, снял с бритого черепа сферу и, уронив под ноги, буцнул.

И побежал. И оттолкнул капитана команды, который стоял у него на пути. Тот, падая, зацепил BLU-92/B.[38] Из-за радостных речевок толпы грохота не было слышно. Капитану разворотило живот. Согнувшись вдвое, он протопал метров пять, пока не наступил на PMD-1.[39] Прорезь в фанерной крышке выдавила боевую чеку из штока, ударник под воздействием пружины наколол капсюль запала — тротиловая шашка взорвалась, оторвав капитану стопу.

А голкиперу повезло: он пробежал все поле — и ни один осколок не зацепил его. Воистину безумцев хранят боги! Остановился он у бурого пятна во вражеской штрафной площадке, упал на колени. Трибуны как по команде заткнулись.

И тут африканец вскочил и побежал к ограждению — колючей проволоке под высоким напряжением, что отсекала сектор телевизионщиков от футбольного поля. Глядя на обезумевшего голкипера, комментаторы рассказывали дорогим телезрителям, что на газоне происходит нечто невообразимое! Матч века, господа! Отвага и мужество! Торжество силы духа!

Комментаторы свято верили в собственную безопасность. Снайперы разглядывали резвого голкипера в прицелы. Сотни камер снимали каждую гримасу на черном лице. На табло высветилось: «Мбенге Джошуа, № 10, возраст — 22. Мозамбик, Афролига, первый матч в Чемпионате Вавилона…»

Джошуа кинулся на колючку — шесть тысяч вольт! — и полез через ограждение, а это пять с половиной метров крупноячеистой сетки. Почему снайперы не убили его сразу? Это до сих пор загадка для Максима Мцитури.

Футболка Джошуа загорелась, вспыхнули волосы, литые подошвы бутсов накололись на заостренные колючки. Тело африканца, словно поролоновая губка, впитало смертельную дозу электричества. Но Джошуа продолжал карабкаться.

Того, что происходило, быть не могло! Не могло, и все! Шесть тысяч вольт!!!

По ту сторону ограждения грузно шлепнулось обугленное тело. Несколько секунд африканец не подавал признаков жизни: кусок тлеющей плоти. Добегался, Джошуа?

Еще нет.

Дымящееся тело, опираясь на куцый огрызок — все, что осталось от левой руки, медленно поднялось. Шатаясь, африканец двинул к сектору комментаторов.

И вот тут снайперы открыли-таки огонь на поражение. Ртутные пули отрывали куски горелого мяса, но остановить зомби не могли.

Телевизионщики дружно рванули к выходу из сектора. На глазах у «дорогих телезрителей» они дрались за право покинуть «торжество силы духа».

А мертвец шел.

Выстрелом оторвало ступню — полз.

То, что осталось от Джошуа Мбенге, вцепилось обожженными фалангами в стройного мужчину-европейца. Обугленное мясо обняло репортера, на пиджаке которого красовался логотип CNN. Волосы репортера, уложенные на затылке в причудливую корону, мгновенно вспыхнули. «Он умер сразу», — впоследствии заявил главврач стадиона, а вот причину поразительной живучести Джошуа Мбенге объяснить не смог: лепетал что-то невразумительное, сыпал терминами.

А ведь все просто. Просто Джошуа был человеком-конденсатором. Бывают же люди-пауки, женщины-кошки и ниндзя-черепашки?!

Лучшие мангаки[40] Вавилона изобразят голкипера мускулистым красавцем, забыв о двойном подбородке и жировых отложениях на талии. У него будет баскетбольный рост и улыбка с ямочками на щеках. Бэтмен — сопляк и малолетка в сравнении с настоящим футболистом.

Сдохни на газоне — и ты никогда не станешь супергероем.

Выйди за ограждение — и у тебя появится шанс на вечность.

Тренер ушел, сволочь. Соленый пот на лице, в подмышках липко.

— Сей-й-час бы-ы в-фф тренаж-ж-же…

— Та заткнись уже, достал!

— Не спеши, амиго, все там будем…

Все еще светло над головой. А значит, без сознания Стас провалялся не так уж долго.

Он поднялся, размял шею. Жив — и порядок. Осмотрелся. Обычный канализационный туннель, ничего интересного. А где Рекс? То, что пса не оказалось рядом, занимало Сокола больше, чем все туннели вместе взятые со всеми волками междутропья.

Стас вскарабкался по лестничным скобам наверх. Осторожно выглянул из колодца. От круглого нароста на коре остался лишь кронштейн, на котором корпус МОН-200 держался за трухлявый ствол. Отжила свое мина, честно исполнила предназначение. И хоть цель не поразила, но разбросала ролики-семена.

И все-таки где Рекс?

Стас едва не сорвался с лестницы, заметив окровавленную тушку проводника. Вот ты где. Не уберег тебя хозяин. Прости, Рекс…

Одному в междутропье было как-то непривычно.

Птички летали, всякая живность в траве ползала, но это не то. Хотелось потрепать кого-нибудь за ухо, попросить лапу и подставить лицо мокрому языку. Старый Сокол никогда еще не оставался один. С самого рождения вокруг всегда были люди и собаки — в доме така и на охоте трудно спрятаться от соплеменников. Частенько Сокол мечтал, чтобы разом исчезли все друзья и родственники, чтобы за стеной никто не кашлял, а молодая парочка наверху тише скрипела пружинами, но сейчас…

Ковыляя по земле, взрыхленной траками, Стас понял, что это просто восхитительно, когда тебя слушают, когда протянутую ладонь по-мужски крепко жмут и улыбаются в ответ на глупую шутку. Человеку нельзя быть одному. А уж воину така тем более.

Надо спешить.

Танковая тропа — это хорошо и надежно. Но мины слишком быстро растут. Как только убойный элемент или хотя бы мельчайший кусочек упадет в почву и разбухнет до размеров укропной семечки — все, пиши пропало, в течение нескольких дней вырастет корпус, пока что беззащитный, не замаскированный, а потом…

Давно, еще в детстве, выполняя домашнее задание Угля Медведя, Стас наблюдал, как из маленького зернышка проклевывается тонкая фольга, такая нежная, что ничего не стоит смять ее пальцами. И вот уже от маслянистой пленки ничего не осталось — металлический корпус притягивает свет, впитывая солнечное тепло. А потом, глядишь, валяется в траве цельная болванка, похожая на бочонок ОЗМ-72.[41]

Мину, выросшую у края тропы, специально не трогали, чтобы показать детям.

— Интересно? — Угме навис над Соколенком.

Тот не знал, что ответить: правду сказать или соврать, не покраснев?

— Интересно. А это что? Вон там.

— Это двойной тросик с тремя карабинами. Соединяет боевую чеку взрывателя с колышком.

— А зачем?

— А все затем же: убить тебя, меня, маму твою с папой, лося или бизона.

За три дня мина полностью окопалась. Из земли торчал лишь металлический колышек — приблизительно в шаге от корпуса, тросик с карабинами натянулся, грозя при малейшем задевании выдрать чеку. Спустя сутки колышек пустил два проволочных усика. За ночь они порядочно выросли и хорошенько спрятались в густой траве. От усиков отпочковались уже четыре колышка, но не металлические, а деревянные. Колышки натянули проволоку, расположившись в десятке шагов друг от друга. Все, мина поставлена в боевое положение, готова убивать и размножаться. Кто сунется к ней, рядом и ляжет, шариками истыканный.[42]

Соколенок уже привык к той мине, сроднился с ней. И когда Светлая Ночь сказала, что завтра утром его «злюку» подорвут, он не сразу понял, о чем речь.

— Какую еще злюку?

— Твою. Ну, домашнее задание.

— Озээм семьдесят два?

— Ее самую.

— А почему ты называешь ее «злюкой»?

— А вот завтра поймешь.

Стас без аппетита поковырял приправленный петрушкой салат и отправился спать.

Утром на огородах было удивительно безлюдно. Тишина. Ветерок шевелил волосы Стаса. На углу дома така, прислонившись к обшарпанному фасаду, собрались трое: шаман, кузнец и, понятно, Соколенок. Угме кивнул кузнецу. Тот пожал огромными плечами, мол, как скажешь, тебе видней, и отмотал с принесенной им бобины метров пятнадцать проволоки.

— На поводок, — пояснил он Соколенку, следящему за приготовлениями с неподдельным интересом.

Глаза у кузнеца завораживающие. Они всегда широко раскрыты. Они — как брызги металла, как искры пламени. И ресниц совсем нет, а половина лица — рубец от ожога.

Один конец проволоки кузнец тщательно прикрутил к трезубой «кошке», второй подал Стасу.

— На локоть приспособь и держи. Головой мне отвечаешь. Понял?

— Да! — Соколенок торопливо обмотал предплечье медью.

Кузнец грозно наморщил лоб:

— А теперь спрячься за угол и не высовывайся. И держи крепче! А лучше на задницу сядь и ногами упрись, понял?

Осознав важность миссии, Стас плюхнулся мягким местом на асфальт и засопел.

Кузнец раскрутил «кошку» над лысиной, с воплем швырнул и тут же отпрыгнул за угол, упав на асфальт и обхватив ладонями затылок. Стас сильно-сильно зажмурился, открыл рот и напряг барабанные перепонки. Но ничего не произошло. Кольца проволоки даже не до конца развернулись.

Кузнец подполз на четвереньках к углу дома, быстро выглянул и довольно улыбнулся:

— Кажись, с первого раза в тютельку.

Он потянул за медь — и вот тут Стас понял, почему мама назвала ОЗМ-72 «злюкой»: визг летящих шариков ударил по ушам, заставив орать от страха. Осколки корпуса рикошетили от стен и металлических ставен первых двух этажей дома. Вот что такое «злюка»: беспредельная ненависть. Она жила лишь для того, чтобы умереть, убивая.

Первым поднялся Уголь Медведя, отряхнул с рубахи пыль:

— По домашнему заданию вопросы есть?

— Будут, — пообещал ему Соколенок.

Давно это было…

А сейчас надо спешить.

Без проводника в междутропье не выжить. Но Стас постарается, у него просто нет выбора.

Где ты, Лиза?!

Еще одна ночевка в заброшенном доме.

С балкона любуясь закатом, расплескавшим алое на стены дальних небоскребов, Стас жевал сушеное оленье мясо. Есть не хотелось — живот все еще врезался в пояс, просто надо было себя хоть чем-то занять.

Небоскребы отделены от панельных высоток и кирпичных кварталов Рекой Ожогов, берега которой заросли камышом. Воду из той реки пить нельзя. Разве что процедить сквозь десяток фильтров да хорошенечко вскипятить. Лишь в крайнем случае Стас залил бы в глотку эту отраву, пахнущую илом и ацетоном. А бобры? В быстром течении, на перекатах и под корягами живут бобры — страшные твари, жестокие убийцы, которые охотятся на лосей и бизонов, когда те приходят на водопой. Размером с крупного гризли, бобр атакует бесшумно, выпрыгивая из свинцовой ряби метров на пять, а то и выше. Схватив добычу за горло, хищник чешуйчатым хвостом перебивает ей ноги. К тому же бобры прекрасно чувствуют себя на суше и в случае промаха преследуют добычу, пробегая несколько кварталов. Недаром бобровый мех особо ценится у така.

Если бы Стас не боялся бобров — их клыков в локоть длиной, он за пару дней соорудил бы каноэ. Обмазал бы борта смолой секвойи — и вперед, в воде меньше мин, по ней быстрей передвигаться. Без остановок — к Лизе!

Но ведь есть еще огромные щуки, обожающие греть пятнистые бока на мелководье.

А стаи сомов, перегораживающие реку поперек? Они нападают так стремительно, что вскипает вода.

Нет, река — не тропа для Стаса. Он пойдет вдоль берега, на изрядном расстоянии от камышей и перекатов. На всякий случай. К тому же теперь он вынужден полагаться только на собственные недоразвитый нюх и зрение, Рекса с ним больше нет.

Идти можно только днем — если нет дождевых облаков. И надо бы держаться заброшенных домов, чтобы укрываться там по необходимости.

То и дело чуть ли не из-под ног выскакивали переполошенные зайцы. А Рекс бы их вмиг! Но верного пса рядом нет. Если погоня затянется, придется искать себе пропитание — запаса сушеных грибов, мяса и ягод надолго не хватит.

Наверное, поэтому Стас так обрадовался, когда случайно набрел на гранатовое дерево — хоть какая-то удача. Сошел с тропы, тыкая перед собой щупом, и осторожно сорвал с арматурин-веток десятка полтора РГД-5,[43] которые рассовал по пустым карманам разгрузки. Мало ли, вдруг пригодятся. Волки опять же или бобры — опасного зверья в междутропье вдосталь.

Настроение окончательно испортилось. Старый Сокол с куда большим удовольствием снял бы урожай с яблони.

Но не судьба.

А по утрам уже холодно — парок изо рта. Но это ничего, терпимо.

И болят пальцы, крутят, как покалеченная нога перед оттепелью. Мазь, конечно, помогает, но кости почему-то не срастаются. И так хочется домой, и скушать горячей картошки «в пончо», да под кувшинчик-другой браги… Где ты, Липкая Земля?!

Промежутки между домами все шире и шире.

Проспект рядом, много перекрестков, много зданий с лепкой на фасадах. Дважды Стас набредал на бронзовых идолов — с бородами, ладошками тычут вдаль, мол, там хорошо, туда иди, глупышка. Да только Стас не верил идолам, он верил в острое оружие и Отшельнику, который четко указал направление. Так что простите, бородатые боги предков, Соколу не нужны ваши тропы.

А еще постоянно хотелось жрать. Это не голод, нет, но от живота ничего не осталось. И потому надо беречь провиант, не брезгуя подножным кормом — Сокол жарил на костре грибы, хрустел луковицами тюльпанов и дикого чеснока, на ходу жевал рябину. Поймал земляную жабу, серую, пупырчатую, и съел сырой, ведь для привала и костра еще слишком рано, нужно идти.

Вода в бурдюке почти закончилась. Где вы, трубы и краники, фильтры и рукомойники? Вечерело. Как бы дождик не начался…

Стас двинул к ближайшему заброшенному дому.

Дом, конечно, необитаем, если не брать в расчет подковоносов на чердаке, гекконов на стенах и тарантулов под плинтусами. Подъезд закупорен металлической дверью с кодовым замком. Кусочек пластиковой взрывчатки, срезанный с решетки подвальной вытяжки, сделал свое дело. Бумс! — даже запал не понадобился, шнур ни к чему. Всего-то нужно отойти, чтобы не зацепило брызгами металла, и произнести заговор, соблюдая верный ритм. И все. Знающему Слово нет преград, нет засовов и замки не помеха. Входи, располагайся как дома.

В подъезде было темно и пахло мышами.

Первый этаж Стас оставил без внимания: нет смысла взламывать квартиры, не единожды затопленные весенними паводками. Начинать осмотр надо со второго, а лучше с третьего этажа.

Да хоть с четвертого и пятого!

Квартира. В углах многолетняя пыль, почти что чернозем: где слой потолще, пробилась бледно-зеленая травка. На подоконнике — горшок с алоэ, высушенным до ломкости. Со стен кусками отслоились обои. Покрывало на диване прогнило — без труда протыкается мизинцем. Запустение, сквозняки… Мрачное местечко. И все-таки Стас смог бы здесь жить. После междутропья — смог бы. Все познается в сравнении, как говорит Угме.

Стемнело по-осеннему быстро.

Стас постелил себе на полу. Прежде чем лечь, заглянул в ванную комнату, помылся и перевязал пальцы. Потом наполнил бурдюк водой: на вкус — не отрава, цвет — не ржавчина.

Все, спать…

Проснулся Сокол от холода. Дуя на ладони, подошел к окну — и обомлел: снаружи все было белым. Деревья, крыши, трава… Все!

Снег. Первый снег!

Захотелось открыть окно, но рамы оказались на удивление крепкими, даже стекла уцелели. Налегая на ржавый шпингалет, он расцарапал ладонь, зато разбухшая от влаги столярка таки сдалась. Стас зачерпнул с козырька немного белого, пушистого и — самое главное — теплого снега.

Теплого?!

Да это же манна небесная!

Старый Сокол выбежал из подъезда, вопя хвалы Махэо:

— Ты самый лучший, ты самый добрый! Спасибо тебе!

Стас обожает манну, это его любимое кушанье. Упав на колени, ел ее и ел, давился, кашлял, с головы до ног перемазался липкой сладостью. Он радовался как ребенок и знал: у така сегодня праздник, весь дом сегодня тоже белый.

Манна небесная!

Спасибо, Махэо!

На восьмые сутки после смерти Рекса, когда солнце лопнуло пополам, напоровшись на лезвие горизонта, Стас наткнулся на танк.

Долго стоял возле искореженного трупа. Растерянно моргал: как такое могло произойти? Большой, сильный, убийца мин… Был большим и сильным. А сейчас… Порванная гусеница далеко убежала от влипшей в грязь ходовой. И не слышно рокота мотора-сердца. Труп, не иначе.

Узкий проход между двумя девятинами — отличное место для ловушки, лучше не придумаешь. И бронемонстр должен был понимать это. Почему тогда сунулся в откровенную западню?

…запас хода ограничен…

Глядя по сторонам, Старый Сокол пытался понять, что здесь произошло. Значит, минный трал не защитил врага врагов. Значит, ни противоднищевые, ни противогусеничные мины тут ни при чем. Что же тогда?

Как и предполагал Сокол, в полутора десятках шагов от танка валялись укупорочные ящики, две штуки. А по другую сторону от железной туши наверняка отыщутся зеркала, в которых отразились инфракрасные лучи от электрофонарей, прикрепленных к корпусам мин. Какие еще могут быть варианты? А никаких — постарались ТМ-83,[44] больше некому.

Стас отчетливо представил себе, как все случилось.

Который день уже — если не месяц — мины пребывали в режиме пассивного ожидания: электроцепи обесточены, фонари выключены. А потом сотрясение почвы достигло порогового предела: танк приближался. Сейсмодатчики врубили инфракрасный свет и приемники. Огромная туша, лязгая траками, пересекла лучи — боевые цепи мин замкнулись — два ударных ядра устремились к долгожданной жертве. Брызги расплавленной брони заляпали моторно-трансмиссионное отделение, высокое давление смяло кресла экипажа и транспортер автомата заряжания. Сработала ЭЭЦ13 «Иней»,[45] но пожар уже бушевал…

Мин было две, это очевидно: одна пережгла гусеницу, вторая ударным ядром прошила оба борта. Не спасли и навесные противокумулятивные экраны: в сквозную дыру можно кулак просунуть — как два пальца в рот.

Лишь иногда отрывая взгляд от земли под ногами, Стас приблизился к усопшему.

— Как же так, а?

Оттолкнувшись от катков, он вскарабкался на корпус, перебрался на башню, откуда, зацепившись штанами за НСВТ,[46] едва не рухнул вниз. Удержал равновесие только потому, что схватился за ствол пушки. А потом, поддавшись душевному порыву, поцеловал горелую краску лобовой брони. Стас поблагодарил друга за помощь.

И попрощался.

В матче между сборной Перу и лучшим составом Бельгии двудольник[47] Элайджа Капелли, нападающий южноамериканской команды, на пятой минуте встречи забил гол в ворота противника. После чего, благополучно миновав инженерные заграждения, подбежал к трибунам болельщиков из Бельгии и, приложив указательный палец к губам, замер и скорбно опустил очи долу. Мол, помянем минутой молчания вашу команду. Вроде бы ерунда: ну, пальчик, ну, минута молчания. А в результате — фаны как с цепи сорвались: устроили побоище, в котором погибли почти триста человек…

Ночью прислали двух новичков. Вместо забракованных.

Утро, как обычно, началось с очереди за бритвой. Ветераны, конечно, первыми удаляли волосяной покров. «Молодые» попытались бунтовать — мол, несправедливо, почему так, но паук-зооморф их быстро усмирил, отправив зачинщика скулить под койкой Родриго. Еще одно тело без сознания валялось в проходе возле утилизатора биоотходов: губы смяты в чебурек, во рту недостача зубов.

Игнорируя косые взгляды новобранцев, Иван катал по лицу бритву, похожую на шарик для пинг-понга. Из одной полусферы сочился гель, разжижающий щетину, а вторая вбирала «мокрые» волосы.

Лишь амазонке не было дела до этой возни. Она ведь не грязное животное, отзывающееся на кличку «мужчина». Она не бреет подмышки и пах. В джунглях на ее ногах можно спрятать роту камбоджийских партизан.

Зато Иван тщательно обработал и подмышки, и ноги, и пах. Лишний вес на газоне ни к чему. Грамм здесь, полграмма там — глядишь, и не заметит ветерана мина. Единственное, что Иван не трогал ни при каких обстоятельствах — это оселедец, клок длинных волос, вымытых и гладко расчесанных. Иван гордится своим оселедцем, говорит, что это слава казацкая, воля и удача.

Макс принял бритву из его рук:

— Спасибо.

— Та нэма за що.[48]

Стянув шорты, Мцитури долго елозил шариком по бедрам. Заметив, что амазонка рассматривает его мужское достоинство, модифицированное ребристой кожицей с хвоста игуаны и «усиками» из змеиных позвонков, он улыбнулся:

— Привет. Тебя как зовут?

Скорчив презрительную гримасу, девушка отвернулась. Щелкнул биопояс девственности. Что-то в нем заело — амазонка ковырнула мизинцем в буром мясе, обтянутом полупрозрачным эпидермисом.

— Ну, как хочешь. — Закрыв глаза, Макс уничтожил брови. Ресницы тоже долой. Подбородок у него гладкий, как животик девственницы.

Зооморф с благоговением принял от Макса бритву:

— С-с-спас-с-сиб-ба-а!

Для паука проблема волосяного покрова особенно актуальна. Ему необходимо бриться как можно чаще. Он мгновенно обрастает ворсом. Уже через час после процедуры серый мех отрастает заново.

А «молодые» ведь себе на уме. Еще ни разу не прогулялись по газону, а уже хотят облегчиться. Во всех смыслах этого слова. Кое-кто уже вставил себе клизму — утилизатор биоотходов натужно хрипел минуты две, прежде чем справился с задачей.

— Спасибо, Аполлинарий. — Ринат, мощный ширококостный кавказец, отпрыск знатного тейпа, взял шарик из лап паука.

Ринат — последний представитель народа, сгоревшего в ядерной бомбардировке ущелий. У него никогда не будет потомства: семя его стерильно. Он даже светится по ночам. Оказалось, у него — чудо! — иммунитет к радиации. То, как его организм справлялся с вялотекущей лучевой болезнью, медиков неизменно поражало.

Ринат побрил лишь череп. Завитки на груди — табу. Борода? Будда избавь по глупости или незнанию прикоснуться к бороде Рината!

— Спасибо, амиго! — Родриго сжал шарик в кулаке. Меж пальцев брызнул гель.

Сегодня латинос начал с ягодиц. Это он перед дамой выделывался — кокетничал он так. Да только ей плевать на его ужимки. Девочка-то не вокзальная минетчица — от нее за парсек разит элитными клубами и оргиями для миллионеров. А Родриго до футбола вкалывал грузчиком на белковой фабрике. Его жизнь была расфасована в смены по двенадцать часов.

— Спасибо, амиго.

Его пальцы блестели. Ягодицы и живот тоже. И мускулистые плечи, разрисованные индейскими узорами. Но все это напрасно: с амазонкой у него полнейшая сексуальная несовместимость.

— Сеньорита, зря вы не обращаете на меня внимание. Я настоящий мачо и джентльмен. Поверьте, я умею доставить девушке удовольствие, я…

Амазонка лениво покосилась на Родриго.

— Сеньорита, у меня однажды была девушка, очень похожая на вас, ну просто очень! Вот только грудь… У нее была великолепная грудь и пышная прическа. Но и у вас тоже… почти… не хуже… — Как-то незаметно Родриго переместился к койке девицы. — Поймите, сеньорита, я ветеран. Я могу научить вас правильно двигаться. Главное — это ритм, сеньорита. Ритм — это все, это почти успех. Держитесь меня, сеньорита, и вам обязательно повезет! — Родриго не надел штаны, чтобы продемонстрировать девице, за что именно ей следует держаться.

Внезапно амазонка вскочила с койки. Юное тело ее напряглось, взбугрились искусственные мышцы. Кулак взлетел от пояса, рука ввинтилась в воздух — это смертельный удар в голову. Классика каратэ. Родриго не успевал ни увернуться, ни выставить блок. Он никак не ожидал от дамочки такой прыти.

— Автограф.

— Что? — Лицо Родриго исказил нервный тик.

— Ваш автограф можно?

— Что?

Амазонка достала из кармана маркер. Интересно, как она умудрилась протащить его сюда? Ведь досмотры и сканеры…

— Я ваша поклонница. Я видела все три матча с вашим участием. Я хотела познакомиться с вами поближе. Для этого в команду записалась, прошла отборочные тесты, и вот я здесь… Автограф? Напишите мне что-нибудь вот тут, на запястье. На память. Ну, пожалуйста!

— А… ф-ф… тог-г-граф-ф-ф? — Речь Родриго напоминала манеру общения зооморфа Аполлинария: очень невнятно и протяжно. Похоже, кое-кто чуток перетрусил.

Девушка улыбнулась:

— Если вас не затруднит.

Ее кулак все еще у лица латиноса. Еще бы чуть-чуть — и нос, продавленный ударом, вошел бы в мозг.

— Нет! — вскрикнул Родриго, с запозданием отшатнувшись. — Не затруднит! На память! Конечно!

Все, шоу закончилось. Зевнув золотыми коронками, Ринат укрылся с головой. Иван вновь принялся заплетать свой оселедец в косичку. А у зооморфа опять началась ломка. Ну что за метаболизм! Волосы отрастают — не успевает состригать. С драгсом то же самое, только хуже. Вспышка кайфа, минута нирваны, полчаса нормальной жизнедеятельности, а потом… Симптомы известные: слезы, судороги мышц, кровь из ушей.

Морфу некомфортно в узком проходе между койками. Его конечности предназначены для рисовых полей и стен небоскребов. Когда паук выпрямляет лапы, он становится похож на циркача на ходулях. И вот он у двери камеры. Ему нужна панель экстренного вызова.

— Я вас внимательно слушаю, — громыхнули динамики из-под навесного поролонового потолка.

— М-мне-э-э н-над-д-д-да-а-а! — Аполлинарий уткнулся мордой в панель.

Почти сразу — экстренная помощь! — дверь отворилась. Охранник с порога протянул зооморфу серебристый пакет. Дверь закрылась. Паук впился жвалами в упаковку, разорвал, выпотрошил. Внутри — обойма одноразовых шприцев. Отмеренные дозы, за счет фирмы. Инъекции Аполлинарий, как обычно, сделал в сгибы третьей пары руконог, опустошив половину обоймы прямо у двери. Смешно прижав верхние лапы к впалым щекам, он побрел обратно.

Бритва перекочевала к новобранцам. У них уже образовалась своя иерархия. Последним выдавил остатки геля опальный вождь восстания. Ему шарик передали прямо по месту жительства — теперь его прописка под койкой Родриго.

На этот раз тренер набрал совсем «зеленую» команду. Одному бойцу еще и шестнадцати нет. Он в футболисты пришел согласно душевному порыву. Мечта у него такая. Ноги мальчишку выдали — проволочные мышцы, замазанные телесного цвета пластиком. Небось с детства пацан злоупотреблял просмотром спортивных телепередач — в ущерб алгебре и нанотеху.

— Лет сколько? — спросил Макс.

— Достаточно! — Малец задрал подбородок, звякнули кольца в мочках ушей.

— А зовут как?

— Не твое дело!

— Хорошее имя — Нетвоедело. Редкое, блин. — Макс хохотнул.

— А вы… Вы — тот самый Максим Мцитури? — Похоже, малец таки признал героя пенальти и штрафных линий. По крайне мере тон его изменился, стал заискивающим.

— Ага, тот самый.

— А я Дмитрий Семенович Нисизава.

Мальчишка крепко сжал протянутую ему ладонь.

Макс поморщился от боли. У Дмитрия Семеновича — вместо нормальных пальцев титановые импланты, залитые дешевой искусственной кожей, в которой даже нервов нет. Это на тот случай, если малыша определят вратарем — а чтоб не больно было мяч ловить. Железная логика подрастающего поколения.

— Долго на «проволоку» копил? — Макс кивнул на икры Нисизавы.

— Какую еще проволоку? — напрягся пацан.

— Мышцы. Искусственные. Дорого? Почем нынче?

Недовольное сопение:

— Стипендия за год. Повышенная. Я на все готов ради мечты!

Мечтатель, угу. Значит, Макс не ошибся. Жаль, реальность мало похожа на боевики из «зомбоящика». На газоне хорошие парни редко доживают до хеппи-энда. А уж мечтателю хотя бы пару минут продержаться…

— Кто-нибудь! Эй, кто-нибудь! Объясните мне! Почему на двадцать здоровенных мужиков один тюбик?! — Из новеньких. Полтора метра в прыжке, а понтов выше небоскребов.

— Та не кричи ты так, без тебя тошно.

— Ти-и-ишшше-ээ!

— Спокойно, амиго, не надо громких слов.

— Дайте мне бритву! Обычную нормальную бритву! И зеркало! Мне нужно зеркало! — «Великан» не пожелал слушать старших. Вместо глаз у него конверсионная версия прицела от киботанка. Значит, он бывший вояка, «мазута».

— Никто не даст тебе бритву. — Макс скрестил руки на груди. — И зеркала не жди.

— Это почему еще? — Танкист сфокусировал линзы на ветеране.

— Техника безопасности. Чтоб мы не угробили себя раньше времени. До матча. Понял, нет? Чтоб суицидов не было.

— Да ладно тебе. — Отставник недоверчиво моргнул, веки на мгновение прикрыли линзы. — Как можно угробиться электробритвой?!

— Было бы желание. — Макса утомила эта беседа. — А желания у некоторых хоть отбавляй.

Мост. Ну, наконец-то! Стас уже и не надеялся увидеть его.

Отец рассказывал, что нижний уровень моста — это туннель метро. Туда лучше не соваться, там огромные крысы и альбиносы-людоеды. Верхний ярус — проезжая часть для автомобилей, шестиполосная, шириной в сотню шагов. И там, и там есть пешеходные переходы, отсюда видны смотровые площадки.

Длиной мост не меньше чем в два квартала панельных высоток. Умели предки строить: опоры и пролеты из бетона, металлические канаты, огромные болты… Сокол подошел к реке. Набережная хорошо сохранилась: чугунная ограда и брусчатка — тропа на века, щуп не нужен.

Небо спряталось в тучах, желто-серые камыши шелестели под напором ветра. Вдали, у двухэтажных бараков, паслось стадо оленей. Мясо! Рот Старого Сокола наполнился слюной, а что толку — с томагавком и щупом на рогатых не ходят, нужны лук и стрелы, копья и пращи, десяток обученных проводников и двадцать воинов, а лучше больше. И то не факт, что удастся загнать оленей в заранее подготовленную ловушку и там перебить. Один в междутропье не охотник, не добытчик.

Мост.

Пролетела чайки, крылышками с издевкой помахала — ей ведь по минным полям не расхаживать. Скопа упала в воду и тут же взмыла — в когтях хищницы затрепыхался увесистый карп. Стас вновь сглотнул слюну, представив рыбину зажаренной на углях.

И вот уже мост под ногами. Белая, едва заметная полоса разметки для автотранспорта — четко по середине. Надо держаться подальше от краев, пусть даже огражденных сетками из металла. Внизу Река Ожогов, и потому любая предосторожность будет не лишней.

На другой берег Сокол перебирался без происшествий. Только зря переживал. Никому он не нужен, никто не хочет его есть. И где те альбиносы, которые людоеды? Не подумайте, Стас не в обиде, нет. Просто по пути он натер себе мозоль о рукоятку томагавка, так крепко ее сжимал.

Впереди небоскребы упирались в тучи: сталь, бетон и тарелки антенн. Там же огромное количество металла! Обожженные Бедра, хозяева этой земли, сами не понимают, чем владеют. Да будь у така столько легированного добра, разве выращивали бы они противотанковые мины?!

Сталь, сталь, сталь. Бетон, стекло. И опять сталь.

И пластик, много пластика. Зажаренные солнцем и потрепанные ветром вывески магазинов, кафе, ресторанов. Надписи, нарисованные вилки, чашки, мокасины — это есть «реклама». Где вилки и чашки, там рестораны и кафе. Мама рассказывала Стасу, что в ресторанах древние готовили еду. А вот насчет «магазинов» и зачем нужна «реклама», даже Уголь Медведя объяснить не смог.

Небоскребы! Ух! Ну, ничего себе! Еще чуть-чуть — и шея сломается. Стас задирал голову, рассматривая моноциклетные желобы, крыши пагод и выносные посадочные площадки для вертолетов. Ему много рассказывали об этой части Города, но сам он никогда здесь не бывал — слишком давно така не совершали набегов на земли своих исконных врагов.

Соколу нравилось здесь. Но он не забывал об осторожности. Да и как забыть, если все это принадлежит вонючим койотам, презренным трупоедам, трусливым скунсам, которые величают себя Обожженными Бедрами!

Стас шел мимо остовов машин, разбитых витрин и стен, увитых плющом. Главное — здесь вообще не было мин! Ну, почти не было. Изредка попадалась пластитовая плесень, встречались пару раз магнитники, прилипшие к ржавому металлу. Но ни единой растяжки, никаких «злюк» и «горажде»!

И потому Стас расслабился и заметил опасность слишком поздно.

Ноги сами швырнули тело на проезжую часть. Еще не сообразив что к чему, он уже полз к тротуару, вжимаясь в асфальт, размазываясь по нему. Вскочил, пробежал чуток и нырнул в разбитую витрину. Вокруг сломанная мебель — стеллажи, стулья, все поросло мхом. Лезть в эту кучу-малу себе дороже. Там сам черт ногу сломит. А значит, выйти отсюда можно только там, где вошел, то есть впрыгнул.

Сердце бешено колотилось, мышцы сводило судорогой от напряжения. Чуть не попался!

Сокол осторожно выглянул из-за трухлявого стеллажа. По улице неспешно прогуливались пятеро воинов в длинных, ниже колен, рубахах из сыромятной кожи. Воинов сопровождали псы — поджарые убийцы, способные порвать бизона на рога и копыта.

Это патруль Обожженных Бедер!

Пошли Махэо на них саранчу, почему они остановились?!

Воины принялись что-то горячо обсуждать. Хорошо хоть стали по ветру — псы не почуяли Стаса.

Бедра называют мустангов «лосиными собаками», перевозят палатки на собаках и расплачиваются с родителями красавиц опять же собаками — мол, хочу вашу дочь, примите песика. Тьфу! Соколу даже думать о таком противно: проводника, настоящего друга и охотника, променять на какую-то девку?! Но за Липкую Землю, конечно, Стас отдал бы всю псарню така.

Он сжал челюсти. Скрежет собственных зубов испугал его: слишком громко, слишком.

Один из воинов-бедер вдруг поднял руку. Разговоры тут же прекратились. Ощетинившись копьями, патрульные принялись внимательно изучать окрестности. Стас затаил дыхание, понимая, что все его ухищрения напрасны — враги все равно его найдут.

Что делать?!

Пятеро воинов, проверенных битвами и походами, — это слишком много для одного Старого Сокола. Бой будет коротким… А надумай Сокол улизнуть, с тяжелым щупом не очень-то побегаешь от врагов, возбужденных погоней. Да и собаки… Песиков обязательно спустят на Стаса.

Уже спустили.

Пока что одного. Повезло, что не всех сразу. Пес побежал, виляя от стены к стене. Скоро он окажется недалеко от убежища Стаса, учует запах чужака, и тогда…

— Ma a kis' hi ve'ist i wan' i na e' ho ho wan' i… — беззвучно зашевелились губы Стаса. — Когда человек становится старым, у него выпадают зубы, я боюсь, я хочу умереть до того, как это время наступит.

Вряд ли ему повезет дожить до заката. Старость и беззубые челюсти — не его случай.

Пес все ближе и ближе.

Сокол застыл. Любой звук, малейшее движение выдадут его. Хотя… Чуть раньше, чуть позже — какая разница?

Залаяв, пес кинулся к витрине. Больше не было смысла скрываться — щупом Стас проткнул собаку насквозь, от пасти до хвоста. Брызнуло алым, проводник завалился на бок и, скуля, захлебнулся собственной кровью.

С первой попытки выдернуть щуп не получилось. А на второй рывок просто не было времени — воины-бедра уже мчали к витрине. Их псы натягивали поводки, шипы на ошейниках хищно поблескивали. Больше собак не спустят, остерегутся. Мало ли, вдруг вражина попортит цуциков: вскроет животы, обрежет уши, отрубит лапы? Если лучшего волкодава к сучьим предкам отправил, то зверят попроще уж точно не пощадит.

Оставаться на месте смерти подобно. Стас выбрался на улицу.

— А-а-а!!! — заорал он что было мочи.

Это не похоже на боевой клич, но все же. Не молчать же перед смертью?!

Его всего забрызгало собачьей кровью. В левой руке томагавк, на груди перевязь из чеснока и ожерелье из медвежьих клыков. Еще есть мачете, амулеты… И гранаты! И как он мог забыть о «фруктах», сорванных с гранатового дерева?! Эргэдэшки!

Жахнуть сразу? Или погодить, подпустить врагов поближе?

Обожженные Бедра, почуяв неладное, остановились. Псы, поджав хвосты, спрятались за лодыжками хозяев.

— А-а! — Следующий крик Стаса прозвучал куда менее убедительно.

Наверное, это потому, что враги дружно натянули луки. А мгновение спустя каменные наконечники стрел высекли искры из асфальта там, где только что стоял Старый Сокол, — на его удачу, он отлично прыгает, несмотря на хромоту.

Куда?! Что делать?! Как спастись? Стас не хочет умирать. Ему противна сама мысль о том, что с него снимут скальп. А Лиза? Что с ней станет? Едва увернувшись от парочки стрел, одна из которых расцарапала щеку, Сокол кинулся к входу в вестибюль небоскреба. Когда-то в здании располагалась транснациональная корпорация, а сейчас от всего лоска осталась лишь стеклянная вертушка, до которой шагов десять, не больше. Стас успеет, просто обязан успеть! Пригибаясь и хромая, он помчал к входу зигзагом. По прямой ближе, но и опасней. На какие-то доли секунды Старому Соколу удалось сбить врагов с толку — очередная порция стрел пролетела мимо благодаря тому, что он петлял, как мартовский заяц.

Не останавливаясь, Стас врезался в вертушку — едва не сломал ребра, а ей хоть бы хны: не сдвинулась ни на миллиметр. Лазейка, с помощью которой Сокол надеялся улизнуть, оказалась западнёй! Время потеряно, второй попытки никто ему не даст. Он пригнулся, пропустив стрелу над головой — та ударила в толстое стекло и с хрустом сломалась. Разбить вертушку томагавком не стоит и пытаться.

В отчаянии Стас навалился на вертушку вновь. Ничего. Еще удар плечом. Еще!.. От напряжения в единственном глазу все стало алым, а затем белым, вены на висках вздулись.

Ну же! Ну хоть чуть-чуть!

Со скрипом, медленно, вертушка поддалась, а затем, будто сорвало резьбу, резко провернулась — Старый Сокол буквально ввалился в вестибюль небоскреба.

Спасен!

Как бы не так. Уже будучи внутри здания он почувствовал резкую боль в ноге, какую-то тяжесть.

— Ах ты су-у-ука! — Стас наотмашь рубанул мачете: глухой стук, хруст, жалобный визг.

Тяжесть отпустила — пес, подкравшийся сзади, разжал челюсти.

Повесив луки на плечи, воины-бедра спешили вслед за ускользающей добычей. Скальп-то хоть и один на всех, а все равно скальп!

Вестибюль.

Мраморный пол, ряды бездействующих лифтов, огромные зеркала. Слева лестница — значит, Стасу туда. Прежде чем скрыться за поворотом, он обернулся: в вертушке застрял труп пса с расколотым надвое черепом. Преследователи налегали на вертушку — и никак! Собаки распластались на бронированном стекле, встав на задние лапы, — здоровенные твари, в рост человека. Воины-бедра дергали вертушку то вперед, то назад, перемалывая мертвого проводника в зазоре между ограничителем и плоскостью двери.

Скоро преследователи ворвутся в небоскреб. Стас решил их не дожидаться. Он отправился к серой гранитной лестнице. Прокушенная нога кровоточила, на ходу Сокол откупорил пузырек с мазью и, наклонившись, втер лекарство в рану. Во-первых, это остановит кровь, а во-вторых, пусть ненадолго, но умерит боль.

Этажи. Третий, пятый, восьмой. Казалось, лестница бесконечна. Да и зачем вообще бежать дальше? Ну, доберется Стас до крыши, а дальше что? Все равно догонят. Спрятаться? У Обожженных Бедер есть еще три собаки, которые без труда найдут беглеца. В любом случае подниматься выше глупо: Старый Сокол только попусту растратит силы, которые ой как пригодятся для последнего боя. Надо бы отправить к предкам как можно больше врагов. Одного-двух он точно проведет по тропе воинской славы, за это он ручается. В конце концов Старый Сокол он или Седая Канарейка?!

Цокот когтей на лестнице. Бедра спустили псов. Ну что ж, самое время отведать «фруктов» — покатилась эргэдэшка, ударяясь о ступеньки.

Взрыв! Стасу заложило уши.

На время возня внизу затихла. Но скоро Обожженные Бедра оклемаются и захотят отомстить за любимых псов. Надо занять оборону. Выбрать хорошее место и…

Стас метнулся по коридору. Ага, вот то, что нужно: просторная комната, посередине стол, окруженный стульями. Потолок высокий, с лампами дневного света. И окна есть.

Что Соколу больше всего понравилось в корпоративном небоскребе, так это окна — огромные! Угме как-то говорил, что древние эти необъятные стекла регулярно мыли, был у них такой обычай. Использовали они при этом подъемники и платформы, подвешенные на тросах. А ведь подъемник может не только поднимать, но и опускать — на тротуар, к примеру. Пока Обожженные Бедра собьются с ног в поисках беглеца, Старый Сокол будет уже далеко. Или еще дальше.

Только бы найти все это оборудование!

А чего искать-то, если оно за окном? Но вот незадача: стекла бронированные, а шпингалетов не видать.

По длинному столу покатилась округлая железяка, похожая на лимон. Стас выскочил в коридор, хлопнул дверью и рухнул на пол. Грохот, дым, звон, дверь сорвало вместе с петлями. Отличные «фрукты» гранаты! Жаль только, в карманах разгрузки их все меньше и меньше.

Осколки стекла торчали из пазов алюминиевой рамы. Пара ударов томагавком — и добро пожаловать на платформу. Лебедка проржавела, не вращается. Ну, Соколу не привыкать к шуткам богов. Быстро опустел пузырек с лекарством Светлой Ночи. Зато теперь перчатки блестят от жира.

Махэо, помоги! Обхватив трос, Сокол скользнул вниз. Всего-то восемь этажей. Ерунда!

Смазка — это хорошо, без нее даже страшно подумать, что случилось бы с руками Стаса. Но и с ней перчатки мгновенно пришли в негодность. Скажем так: на ладонях осталось мало кожи. Асфальт больно ударил по пяткам.

Куда теперь, а? Сокол приземлился у самой вертушки вестибюля. К сожалению, план не сработал: Обожженные Бедра вычислили его задумку и поспешили на перехват.

Провернувшись, скрипнула вертушка. Из здания выбежал высокий широкоплечий воин. Его лицо было помечено ритуальными шрамами — один такой шрам врезают, когда число убитых врагов достигает количества пальцев на руках.

Воин атаковал, в руке его копье. Но Сокол быстр — копье пролетело мимо, едва не пробив ему бок.

Победить того, кто выше тебя на голову и шире в плечах вдвое, — это честь для любого воина така. Но Стас предпочел бы, чтоб эта честь была оказана кому-то другому. Так уж и быть, сегодня он обойдется без скальпа.

Он чуть наклонился, руки расслаблены, чуть ли не касаются асфальта. Томагавк лег на тропу, пусть отдохнет. Колени согнуты, широко разведены в стороны.

Лишившись копья, враг выхватил из чехла за спиной боевой томагавк и, что-то крича, побежал к Стасу. Небось поздороваться надумал, пожать руку, пригласить в гости. Потому и копье швырнул, а теперь топором размахивает. Логично? А то.

Расслабленности как не бывало. Руки покрылись жгутами вен, мышцы превратились в гранит. Подхватив томагавк, Стас парировал удар за долю секунды до того, как враг развалил бы ему череп по самый кадык. Лезвия встретились. Удар — искры в стороны, еще удар, удар, и еще… Зазубрин на заточке уже не сосчитать.

Сокол вновь увернулся — томагавк противника едва не рассек ему плечо. Обожженное Бедро опытнее, бой скоро закончится. Силы Стаса на исходе, а великан дышит ровно и смотрит насмешливо, явно не спеша отправлять така в страну предков. Словно рысь с раненым зайцем играет.

Сволочь!

Лезвие сверкнуло над макушкой Сокола. Враг специально взял чуть выше, чтобы заставить его пригнуться. Мол, кланяйся мне, чужак.

Не проблема, если такова цена жизни. Надо — Стас и сальто сделает, выжидая, когда можно будет пощекотать горло врага. Томагавком, конечно.

Дождался.

Черная, как копоть, кожа великана лоснилась от пота. На голове — мелкие кудряшки волос. Почему-то именно кудряшки и цвет кожи отпечатались в памяти Стаса, когда великан упал, заполняя щели в асфальте своей кровью.

Старый Сокол наклонился над поверженным врагом, но снять скальп не успел — к нему спешили Обожженные Бедра.

Вертушка еще вращалась, а враги уже подбежали к Стасу, обещая вырвать ему язык и скормить собакам, отрезать уши и отдать на забаву детям, отрубить пальцы и подарить женам. Сразу видно хорошее воспитание. И слышно.

И потому пощады им не будет!

Стас швырнул мачете в грудь воина, который вырвался вперед. Не спеши, а то успеешь. Мачете с хрустом вонзилось в ребра, торопыга упал, орошая тропу алым.

— Ну что, позабавились? Собак накормили?!

С томагавка Стаса стекала кровь. Пора бы оружию отведать новой плоти. Но — увы! Обожженное Бедро опередил Сокола — бросил топор войны так удачно, что выбил томагавк. Рукопашная. И на этот раз Сокол оказался быстрее: кувыркнулся под ноги врагу, тот отшатнулся, зацепился о тело своего товарища и упал на спину. И все бы ничего, но затылком он ударился о бордюр. Что-то хрустнуло. Глаза воина застыли.

Тяжело дыша, Старый Сокол поднял томагавк. Без оружия никак. Извлек из трупа мачете. Еще двое патрульных живы. Надо уходить. Но как же без щупа?! В междутропье без него смерть.

Вот только не двое, а трое!

Последний труп внезапно ожил и, рыча, кинулся на Стаса. Должно быть, одной смерти ему мало. Понравилось, да? Еще разок захотелось на тот свет? Верхняя губа «мертвяка» наползла на приплюснутый нос, обнажив подпиленные зубы. Такими, наверно, хорошо рвать сырое мясо. Прищурившись, Стас взглянул на «мертвяка», в ярости потерявшего остатки человеческого облика. Сокол ждал, когда между ним и Обожженным Бедром останется всего пара шагов. Как только это случилось, он резко дернул головой. Его косы двумя удавками захлестнулись на горле врага, вспороли кадык фольгой и обрезками проволоки, вплетенными в волосы. Воин рухнул на асфальт, увлекая за собой Стаса. Тот свалился на патрульного, из вскрытого горла которого багровый фонтан хлестал прямо ему в лицо. Отвернувшись, Сокол на ощупь выдрал из чужой плоти проволоку. Косы ему еще пригодятся. Ну, кто следующий?!

Следующих было двое. Эти оказались умнее своих почивших товарищей. Выбравшись из небоскреба, они тут же натянули луки. Зазвенела тетива из кабаньих жил, звякнула тетива из жил оленьих. Стас почти увернулся, но почти не считается: икру пронзила боль, наконечник пробил ее насквозь.

Чернокожие воины засмеялись, глядя на то, как Сокол от боли подпрыгнул на одной ноге.

— Довольны, да? Ах вы, твари…

Для таких подонков гранаты не жалко.

Вспышка. Взрыв!

А вот теперь Старый Сокол неспешно займется делом…

Полчаса спустя пять новых скальпов повисли на поясе Стаса. Некрасивые скальпы, с короткими черными завитушками.

— Здравствуй, Эльза. Я люблю тебя.

До позавчера Германия и Бангладеш были фаворитами чемпионата. Лучшие команды, лучшие составы — минимальные потери, максимальное количество ветеранов. Плюс своеобразная манера игры, продвинутая тактика и удачная стратегия. Тренерская работа на высоком уровне: жесткий отбор новобранцев, эффективные методики обучения — в виртуалке и «на местности», то есть на минных полях.

— Здравствуй, милая. Я скучал. Очень скучал. Я не могу дождаться нашей встречи, я так хочу обнять тебя!

Испанцам и, возможно, америкосам обломилась бы резня за третье место, но испанцы не настолько хорошо играют, а североамериканцы — это отдельная тема для разговора под пиво.

Сборная Чили — лидер минувшего сезона! — облажалась еще в отборочном туре. К тому же вчера был сбит дирижабль, арендованный менеджером германцев. Предположительно стреляли из «Икар-2Б», ручной зенитной установки российского производства. И тут же пятеро ведущих игроков солнечной Республики Бангладеш слегли с лихорадкой Эбола. Всю команду отправили в карантин, ни о каком участии в полуфинале и речи быть не может.

И потому сегодня был бой.

Знатное месиво получилось. Восемь-два, счет хоккейный. Три «банки» Макс закатил лично. Чем не повод для гордости? Трибуны еще размахивали флажками, а баллистик Ассоциации с остатками разгромленных аргентинцев на борту уже вырулил к катапульте.

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!! ЭТО ВСЕ РАДИ ТЕБЯ!!!

Теперь вы — герои. Ваши закопченные морды в сети и на экранах «зомбоящиков». Макс долго переключал каналы. Везде одно и то же. Охромевший Аполлинарий. Ринат с подпаленной бородой. Танкист, блюющий в халат санитара. Амазонка, сжимающая окровавленный пах. Труп Родриго на плечах мальчишки Дмитрия Семеновича Нисизавы… Из двадцати — семеро. Они выжили, они победили.

«Оставайтесь с нами! После рекламной паузы мы покажем…»

В бреду Макс разговаривал с Эльзой, клялся ей в вечной любви. Жутко болела голова. Но ведь команда вышла в финал, верно? Осталась последняя игра — и все! Последняя, понимаете?! ФИНАЛ!!!

А дальше? Макс не знает, что будет дальше.

Слезы в подушку. Он так хотел, чтобы Эльза родила ему сына…

Накануне чемпионата Ассоциация раскошелилась на новый купол, коммуникации в ассортименте. Хай-тек согласно олимпийским стандартам, а как же. Под куполом — огромный стадион на два миллиона посадочных мест: ВИП-сектор, сектор для прессы и открытые трибуны.

Все это — для тех, кто выстоял в бесконечных очередях в кассы. Они — фаны, отщепенцы и безумцы. Они — те, кому заказана дорога в корпоративный бизнес. Те, кому претят галстуки и утренние гимны. Те, кому по фигу креатив и экспансия на новые рынки. Вымазанные в цвета любимой команды лбы, татуированные губы, имена легендарных игроков на затылках. Эти изгои живут на пособие. Они — извечные завсегдатаи полицейских «обезьянников».

А ведь цена билета на финальную игру просто запредельная. Но если целый год копить, ограничиваясь в злоупотреблении натуральной пищей… Или же торговать втихую нанооружием, а то и организовать клоноферму… Да мало ли чем может заняться гражданин Вавилона? Было бы желание, а криминал найдется. Но футбол есть святое действо для каждого маргинала.

И не только.

Последняя битва манит миллионеров. Адреналин — вот что привлекает ожиревших от дешевой сои домохозяек. Гражданам нужны острые ощущения, и они их получат, фирма гарантирует.

По «ящику» опять реклама. А потом — вспышки фейерверка, прямая трансляция снизу, где только и ждут, чтобы отпраздновать окончание сезона. Генеральная репетиция: парад девушек в бикини, непринужденная оргия и легкие галлюциногены на сон грядущий.

Теленовости заполнили собой пустоты в черепе Макса. А ведущая очень даже ничего: тонкая ткань вот-вот лопнет под напором бюста. Мадам напомнила дорогим телезрителям, что за первенством Вавилона следят пять миллиардов человек. Забитый гол чреват отличными премиальными. Также Ассоциация активно участвует в благотворительных акциях. А теперь социальная реклама.

Черный экран. Классическая музыка, «Doors», кажется. Картинка: безногие азиатские малыши на руках у саперов в форме ВС Вавилона. Малыши ритмично покачивают головами и подпевают Джиму Моррисону. Слезы умиления, почетные грамоты за гуманизм, девушки, целующие героев в щечки.

Глядя на это, Макс громко рыгнул.

А вот буфера ведущей — действительно главное событие дня! Если бы прямо сейчас появились силиконовые протезы зубов, эта примадонна уже сопела бы под наркозом.

Сегодня Макс вспомнил свою ненаглядную супругу. Вспомнил, как она пахла после любовных утех, какие у нее мягкие волосы, как она разогревала пиццу в микроволновке. Как-то так всплыло все сразу. И даже имя вспомнил — Эльза. Ее звали Эльза.

О, как же Макс любил ее! Значит, кровь, пот, страх — не зря. Минное поле стадиона — не зря. Трупы (друзей? случайных знакомых, таких же неудачников, как Макс?) — они тоже не зря. Макс пережил все это ради нее, ради своей Эльзы!

Наверное, Макс заработал много денег. Очень много. Ну, просто очень-очень много. Неприлично много. Ведь он играл с самого начала нынешнего чемпионата, он забивал голы, а каждый гол, если верить ведущей, — это премиальные.

— Милая, я так скучал! Я хочу обнять тебя!

На экране — аэробус, большой, комфортабельный, стюардессы улыбаются, напитки, все дела. И вроде ничего такого, но… Мцитури до боли сжал кулаки и стиснул зубы. Ему жутко хотелось сбить телевизор на пол и растоптать. Да что это такое с ним? Это из-за самолета, да? Похоже на то. Аэробус сменили рисовые поля — и Макса отпустило. Почти отпустило. Сердце его тревожно колотилось в груди. Самолет… Почему? Почему крылья-турбины едва не довели его до инфаркта? Нет, не вспомнить.

А может, оно и к лучшему, что в памяти дыра? Как считаешь, господин Мцитури?

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЭЛЬЗА!!! ЭТО ВСЕ РАДИ ТЕБЯ!!!

Захотелось напиться. И в дверь как-то уж очень вовремя постучали. Посыльный (кто за ним посылал? когда?) принес две запотевшие бутылки персиковой водки «Тао-эр», упаковку жестянок «Даосское Light», десяток двухсотграммовых упаковок сурими «Три океана» и бутерброды с соевой ветчиной. Как говорится, есть что выпить, есть чем закусить. За счет фирмы, конечно.

Послезавтра игра.

Финал.

Утром в Австралии профессиональный пастор-католик Робин Райт уговаривал прихожан явиться на службу обнаженными. Проповедника линчевали разъяренные домохозяйки. Печально. Что за люди, что за нравы?

В Объединенной Корее открыта первая клиника для рыб — обычных, с плавниками и жабрами. Основатель заведения некто Ким Чун-су утверждает, что в совершенстве владеет искусством врачевания абсолютно всех недугов, какие только могут поразить анчоуса и вуалехвоста, суматранского барбуса и барракуду.

Вот такие новости.

Экран погас. Максу надоел телевизор.

Он пьян. Ему не спится. Интересно, сколько спирта можно вкачать в себя за двадцать четыре часа? Надо бы провести эксперимент. Литр? Два?

Жаль, в баре лишь одна бутылка. Дешевая китайская водка, разлитая в пятой джонке у седьмого пирса. Дорогое пойло в пластик не фасуют. А все потому, что стеклянные бутылки футболистам доверять нельзя, а то вдруг вскроют себе вены. Случайно.

Жизнь прекрасна!

И привкус персика во рту. По груди льется разбавленный концентрат солода и хмеля, пальцы пахнут сурими.

Все, хватит. Пустой пластик падает на пол, на простыне шелестят обертки с логотипом сейнера-завода. Макс засыпает быстро и крепко, как младенец, вкусивший макового отвара. Ветеран вертится с боку на бок, сминая простыню. Ему снятся кошмары, он кричит.

Завтра игра.

«Плодородие ПОМЗ-2М». Что это такое?

ПОМЗ да еще 2М.

Код замка камеры хранения в космопорте? Пароль базы данных булочной на улице Хризантем? Координаты яхты, затонувшей в Бермудском треугольнике? Размер грудной клетки порнодивы? Аббревиатура министерства? Твердость карандашного грифеля?

Плодородие — понятно: рожать, плодить. А вот 2М? Да еще и ПОМЗ?

Загадка природы, да? Артефакт. Пустые клеточки в кроссворде для вундеркиндов престарелого возраста. Да и зачем вообще заморачиваться на подобную ерунду? И все-таки.

Если пробежаться в обеденный перерыв по лабораториям и порасспросить, просто поинтересоваться как бы между прочим, то… Младшие научные сотрудники пожмут плечами, сошлются на неотложные дела и тотчас стукнут кому следует: появился некто подозрительный, интересуется, вынюхивает. Вечно укуренный завлаб почешет искусственную плешь, вытравленную кислотой, и, закашлявшись, выдаст монолог из спецтерминов, мол, понимайте как хотите, у меня сиеста. А к Самому Главному Боссу вас не пустят. Самого Главного Босса силиконовым бюстом закроет секретарша, задние конечности которой произрастают из затылочной кости. И взвод охраны кинется обнимать вас, вежливо жать руку и нежно укладывать на пол. Охрана ведь всегда отличается тактичным отношением к шпионам. Так что не беспокойтесь, бродите по лабораториям Технопарка, приставайте к ученым, отвлекайте их от работы и выведывайте секреты.

«Плодородие ПОМЗ-2М» — тяжело придумать более неприглядное название для проекта, рассчитанного на десятки лет и миллиарды евро ассигнований. Да-да, миллиарды. Налогоплательщики не обеднеют из-за лишнего процента в подоходном налоге. В конце концов, это ради их же безопасности, враг не дремлет!

А с названием проекта получилось до смешного по-человечески, то есть глупо.

Основатель шарашки, он же выдумщик теории квазиреальностей, академик Оймикадо впадал в ярость, если кто-нибудь вмешивался в деятельность его затрапезного НИИ, впоследствии трансформировавшегося в солидного бюджетного монстра. Особо раздражали его военные, совавшие свои пятнистые носы в каждую щелку. Законспирированные соглядатаи, тотальный видеоконтроль (даже в кабинке ватерклозета уединиться невозможно) — все это благодаря милитаристам.

Оймикадо терпел неизбежное зло, а по вечерам пил коньяк, разбавленный валерьянкой. И вот однажды во время возлияния академика озарило: он придумал ту самую теорию квазиреальностей. Оставалось только доступно сформулировать концепцию. А почему бы и нет? Так сказать, во внерабочее время? В качестве хобби?

А наутро Оймикадо позвонили и командирским голосом намекнули: «А что, если ваше хобби, уважаемый академик, опробовать, к примеру, на противопехотных минах? И противотанковых? Если вы не страдаете аллергией на инженерные боеприпасы, то почему бы и нет?»

Оймикадо боялся даже представить, как о его гениальном озарении могли узнать в Министерстве обороны. Он смутно понимал, как теория квазиреальностей соотносится с инженерными боеприпасами, но — терпеть неизбежное зло, терпеть! — все-таки согласился.

И работа закипела. Забурлила камчатским гейзером. Этика? Мораль? Не смешите ветерана умственного труда. Для истинного ученого главное — ЗНАНИЕ; чистая наука не есть добро или зло, но есть НАУКА с большой буквы!

И вот миновало пять лет, появились первые обнадеживающие результаты. Вот тогда НИИ Оймикадо и переселили в специально вырытые катакомбы и переименовали в Технопарк.

Режим ужесточили. Агенты и камеры — это даже не ягодки были, а всего лишь пестики без тычинок. То есть баста, карапузики, отныне вы — госсобственность. Вы на довольствии, кушать подано, евро на счет. И работайте, господа, работайте. Не стесняйтесь, экспериментируйте, совершайте мозговые штурмы, засады и марши в колонну по трое. Вот вам все условия для жизни: бассейн, спортзал, библиотека, солярий, китайский ресторан, прачечная… Плюс новейшее оборудование лабораторий.

Но не забывайте, господа: труд сделал из счастливой обезьяны хмурого кроманьонца. Будьте хмурыми!

А письмецо домой?

А не положено.

Как?!

А вот так.

Раздражение нарастало: зачем нужна ТАКАЯ зарплата, если ее нельзя потратить?!

Саботаж стал нормой: молоденькие лаборантки расшибали косметички о микроскопы, начальники отделов ныряли в алкогольно-наркотические глубины. И ладно, подумаешь. Но! Кто не работает, тот не ест, верно? Трое суток не ели, до пальбы дошло — когда самые отчаянные попытались овладеть шахтой лифта, соединяющей Технопарк с поверхностью. Результат: три трупа, два инфаркта, одно ранение в ягодицу. Остальные бунтовщики схватились за пробирки с энтузиазмом пуще прежнего: такой уж склад характера — естествоиспытатели.

Но это все присказка, а сказка случилась значительно раньше, когда вояки обозвали проект каким-то совершенно непроизносимым кодом из десятка цифр, тире и четырех букв. Вот тогда Оймикадо и сорвался: «Ну, сколько ж можно?!» Через мой труп — и хоть ты тресни. Ему: «А как?» Он: «А не знаю, но не так». Они, теребя погоны и бряцая медальками: «Уважаемый, если вы не знаете как, то не мешайте работать». Он: «А вот и знаю.» — И брякнул первое, что в голову пришло: — «Плодородие ПОМЗ-2М». Генералов аж передернуло: такое грубое нарушение режима секретности! Но — через мой труп! А такими трупами разбрасываться — все равно что проект закрыть. А деньги-то потрачены немаленькие, да и разработки перспективные. «Плодородие ПОМЗ-2М» — идиотизм, конечно, редкостный. Такой маразм, что генеральские звездочки стыдливо поржавели. В общем, утвердили единогласно. Даже денег дополнительно для проекта выбили.

Старик прям расцвел. Правда, вскорости и завял, застав жену с лаборантом из отдела запалов. Женушка под музычку распахивала полупрозрачный халатик, а лаборант находил это привлекательным даже без коньяка, разбавленного валерьянкой. Но это уже совсем другая история…

Пять скальпов на поясе у Стаса. Будет чем похвастаться Лизе, да и батя оценит трофеи. Старый Сокол хромал сильнее обычного. Над ним вились сонные осенние мухи: жужжали, садились на лицо, путались в растрепанных косах.

Он вытащил щуп из трупа убитого им проводника — арматурный прут вымаран ржавчиной крови. А еще у Стаса теперь есть отличный лук: с костяными накладками и тетивой из оленьих жил. В плече лука просверлено отверстие, в которое вставлен кусочек малахита — талисман, как и беличий хвост, привязанный конским волосом к рогу лука. Запасная тетива и полтора десятка стрел хранятся в колчане из шкуры ирбиса.

Старый Сокол внимательно осмотрел наконечники: отравлены или Махэо миловал? Обожженные Бедра частенько используют яд, но Стасу повезло: ничего такого он не заметил.

Руки его искалечены, он плохо владеет луком. Но мало ли что случится в междутропье, да и хорошее боевое оружие жаль бросать. С таким и у костра станцевать не стыдно, и трофей опять же. Оторванные пальцы заново не вырастут, так что по сути пользы от лука с клюв перепелки. Ну ничего, Стас как-нибудь справится.

Он топал по широкому проспекту, а тот все не кончался.

Старый Сокол был предельно внимателен, теперь его не застанут врасплох. Хотелось бы в это верить. Ведь в домах легче простого устроить засаду одинокому путнику. И при всем желании врага не заметишь, пока тот сам не выдаст свое присутствие. Поэтому Стас держался правой стороны тропы, прижимаясь к зданиям. Из окон небоскребов стрелы, если и долетят, то не убьют, а из зданий, вдоль которых он шел, затруднительно попасть в человека, распластавшегося вдоль бетонной стены.

Высоко между домами, высматривая падаль, кружили стервятники. Дорогу Стасу частенько перебегали еноты — то и дело выскакивали из шахт канализации и стоков. Еноты его мало интересовали: мяса на раз-два куснуть. К тому же поймать енота — еще та работка, а из лука в верткого зверька Стасу вовек не попасть. Так что пища — проблема не из последних. И животик полностью сошел, прилип пупком к позвоночнику, и закончились припасы, взятые дома. В общем, дело дрянь.

Впереди виднелась бамбуковая роща. Если в этой части Города и водятся животные с рогами и копытами, то именно там. Стас уже видел сегодня коз на балконах и пожарных мостках, перекинутых между небоскребами. Но козы также недоступны ему, как мамин картофель «в пончо».

А вот роща — другое дело.

Пой, лук! Звени, тетива!

Охота оказалась удачной: Стас завалил молодую косулю. В зарослях бамбука паслось небольшое стадо, к которому удалось подкрасться на расстояние выстрела. И случилось чудо: Сокол попал в пятнистое животное, убил сразу. Преследовать раненую зверушку, которая на последнем издыхании запросто пробежит пяток кварталов, — приятного мало. Да Стас и не смог бы за ней угнаться — натягивая тетиву, он совсем обессилел. Пот катился по лбу, заливая глаз. Болели сломанные пальцы, хотелось кричать и плакать. Если б промазал — накормил бы собой койотов, шнырявших пока что в отдалении. Ему очень повезло, что косуля откинула копыта на месте.

И вот туша разделана, и вспыхнул костерок на втором этаже невысокого, всего-то сорок этажей, здания, непонятно как затесавшегося среди стеклянно-бетонных гигантов. Стас подкинул в огонь ножку стула. Он потратил кучу времени, чтобы найти именно деревянную мебель, а не обычную, из углепластика и металлокерамики. Пахло горелым лаком, жарилось мясо. Подвинувшись ближе к огню, Старый Сокол грелся. Ночи-то не летние. Поужинав, улегся и спал спокойно, как дома. Снилась чужая кровь на томагавке. Потому и спокойно, что чужая.

Утро выдалось хмурое. Сеял меленький дождик, покрывая Город пленкой кислоты. Сыро и мерзко. Противно и смертельно опасно.

И не хочется идти — ой, как не хочется! — а надо.

Может, бросить все — ну не нашел Лизу, не нашел! — и вернуться домой? Там хорошо, там свои и вкусно кормят. И спать там мягко, и есть с кем поговорить. Вот только Уголь Медведя посмотрит искоса, и Лорес гаденько ухмыльнется, мол, знаю, как ты бока в небоскребах отлеживал, вместо того чтобы бежать за кровником, который увел твою суженую.

Нет, без Липкой Земли Стас не вернется, даже не просите. Как отцу потом в глаза смотреть? Как жить, зная, что предал любовь, струсил?!

Надо идти. Ждать, пока закончится дождь, смысла нет — не июль, теперь все время будет мокро. А там и холода начнутся, и первый снег засыплет тропы и междутропье, и не видны станут мины. Нужно успеть до снега!

Прежде чем отправиться в путь, Стас внимательно изучил одежду на наличие дыр. Перематывая портянки, в дороге ни разу не стиранные, поморщился от неприятного запаха. Надо бы по возможности заняться личной гигиеной, а то грязь убьет ноги быстрее, чем мины. Капюшон натянул до бровей. Скальпы спрятал под куртку, чтобы не испортились. Лицо прикрыл хорошо промасленной банданой, авось защитит от дождя. На глазах солнцезащитные очки, дужки обшиты беличьим мехом. Кисти Стас перемотал бинтами, больше нечем было. Это плохо: бинты мгновенно прохудятся, кислота разъест ткань, а потом кожу и мясо. Но без вариантов, что поделаешь. Он остался без перчаток, когда, убегая от Обожженных Бедер, спустился с восьмого этажа по тросу. Как ни жаль, но трофейный лук придется бросить. И зачем только брал? Под дождем оружие быстро придет в негодность.

Ну, Махэо помоги! Стас вышел на улицу и пошлепал по лужам.

Дождь. Бесконечный дождь. Уже третьи сутки небо рыдало в истерике так, что от грома уши заложило, а от молний в глазу рябь и сполохи.

Проспект и небоскребы позади, день пути всего, но обернись — и не увидишь исполинских зданий: струи стеной. До ближайшего дома шагов триста по междутропью, заросшему кустарником, а все равно что три сотни километров: не пройти сквозь сплетение ветвей. И дождь еще… Ну, никак не успокоится! Зарядил, похоже, надолго, если не навсегда. Вороные жеребцы туч пасутся на скудном лугу неба, как сказал бы Угме. Не жеребцы даже — целый табун. И все эти лошадки дружно испражняются по-маленькому. Потому и дождь, что тут непонятного?

Стас спрятался от едких струй под жестяным навесом, прогнившим и дырявым, словно перезревший масленок, изъеденный червями.

Изъеденный… Еда…

Накануне Сокол сытно отобедал. Наткнулся на рябину, оборвал все ветки, ничего снегирям не оставил. Жадный потому что. Огненные листья он приметил за квартал. Весь день потратил, чтобы к ним добраться, даже сошел с намеченного маршрута. Мокасины, кстати, хоть выбрасывай: подошва прохудилась, пятки огнем горят, боязно смотреть, небось до кости прожгло кислотой, что, конечно, вовсе не так. Но заглянуть в какой-нибудь дом, найти пару занавесок, штор, а в идеале — новых мокасин, обязательно надо. Ну, хоть чем-то прикрыть ноги!

Дождь. Бесконечный дождь.

Стас скукожился под навесом в единственном сухом углу. Вся площадка под листом металла — асфальт, отлично сохранившийся. Трещины, изломы, все это есть, но мины тут не проросли и на стенах пластитовая плесень не прижилась, магниток тоже нет — не закрепились. Если б хоть одну нашел — сбежал бы в дождь, один ведь черт: что здесь, что там верная погибель.

И никого вокруг. Зверье по норам спряталось, входы-выходы законопатило. После дождя на косуль можно с щупом охотится. Главное — найти полянку, где стадо окопалось. Перед дождем косули глубоко в почву зарываются. А когда наверху просохнет чуток, раскапываются. Вот тут-то их охотники и поджидают… А бизоны дождя не боятся. Волки на зиму в подвалы заброшенных домов прячутся, где спят аж до весны. Их, спящих, голыми руками брать можно. Но лучше бы на горле надрез сделать да кровь спустить, чтоб шкуру не испортить. А бизонам и зима не в тягость: под сугробами пожухлую траву ищут. Бизоны — не люди, бизонам всегда хорошо…

Махэо, о чем он думает?! Надо выбраться отсюда, найти Лизу!

Рядом с навесом — беседкой — всего в пяти шагах влажно блестели две полосы металла, исчезающие в вечернем полумраке, что вправо посмотри, что влево. Короче говоря, не видно, где эти полосы заканчиваются. Значит, бесконечные? Как дождь? Уголь Медведя говорил, что такие полосы называются рельсами и никто не знает, зачем они нужны, мол, древние, и те не ведали, куда уж така…

А над рельсами — провода. Тоже исчезающие в бесконечности.

Холодно. Пар изо рта. Изморось каплями срывается с проводов. Стас затеял было приседания, чтобы согреться чуток, но в коленях трещало, и пальцы еще…

Безнадега. И табун жеребцов на скудном лугу.

Стас запел:

Макс Мцитури проснулся на полу… Болела спина. Ребра тоже болели. На затылке шишка. Последствия мягкой посадки?

Рекогносцировка: надо бы определить местоположение. Ага, череп направлен на дверь сортира. А если уткнуться лицом в палас, то затылок укажет в потолок.

Стратегически важно опорожнить мочевой пузырь.

Вояж на четвереньках — почти что параолимпийский спринт. Благо, унитазы по высоте достаточно уступают небоскребам. Дабы приподнять крышку и уронить череп в приятную прохладу, необязательно быть матерым альпинистом. Если ты отважный лоцман или хмурый капитан, то… Свистать всех наверх, бутылку рома в трахею и попугая в утилизатор! Господин Мцитури возвращается в порт приписки: разворот волнорезом по курсу!

Сильный крен опрокидывает Макса. Оценив обстановку, он принимает решение: если единственное устойчивое положение — кормой вперед, то…

Пардон, но иначе эсминец пойдет ко дну.

Шторм. Соленые брызги. Свет торшера? Маяк тихой гавани! Кок, выбросить за борт макароны по-флотски! Подать жареного тренера под майонезным соусом и фаршированный якорь! Быстро! Тринадцать человек у ворот — мертвецы! Йо-хо-хо!

Макс в постели. В глазах почти не двоится. Макс разминает ноги. Быть может, он притрагивается к ним в последний раз, кто знает? К тому же судороги и растяжения на газоне ни к чему. Лучше заранее постараться, чем потом схлопотать пулю в висок за отсутствие воли к победе.

Дверь отворяется.

Макса поднимают, грузят на носилки и несут. Куда? А поближе к народу. Такая у тренера концепция: совместный отходняк способствует повышению боевого духа команды. О-оч-чень способствует. К тому же сегодня матч. МАТЧ!!! СЕГОДНЯ!!!

Финал.

Светло-голубая обивка стен, мягкая, нежная. Белые халаты. И взгляды. Щупают, проверяют, изучают. Как двигаешься — хромаешь, подпрыгиваешь, уверенно на всю стопу становишься, и вообще. Глаза — комплект? Уши на звук реагируют? Ориентация в пространстве? Ведь столько контузий… Швы? Сердечко, пульс, уверенность в своих силах, адекватность и так далее.

— Здравствуйте, уважаемые! — легко поклонился Макс. В «хату», значит, вошел, поприветствовал общество. Приличия соблюдены, вопросов нет.

— Здорово, Максимка! Заждались. Думал, можэ, чего случилось? Как настроение? Самочувствие?

— Спасибо, Иван, в порядке. Спасибо.

— 3-з-зд-д-дравс-с-ствуйт-т-те-э!

— Здравствуй, Аполлинарий. Как лапка, не болит? — Макс кивнул на пропитанную гноем повязку на лапе паука.

— Н-но-арм-мально-а! Н-не-э жжжал-луй-юс-сь!

— И хорошо, и порядок. Привет, Ринат!

— Здорово, Макс. С возвращением! — Ринат крепко пожал протянутую ладонь.

Прицельный взгляд — Макс отразился в линзах конверсионных прицелов. Танкист-отставник, метр в панамке — пардон, в шлемофоне! — лежал на нижней койке справа по проходу. Ветеран. Заслужил.

Макс кивнул «мазуте». Он не в курсе, как танкиста зовут. Танкист в ответ подмигнул — явно рад, что его приняли как равного. Теперь он настоящий футболист, герой спорта, проверенный газоном и кровью.

— Здравствуй, котеночек. — Мцитури занял свободную койку рядом с амазонкой.

Когда он видел девушку в последний раз, она была серьезно ранена. Сейчас дамочка полностью обнажена и вроде как отдыхает — внешне расслаблена, умиротворена. Вот только чрезмерная бледность ее выдает. И мокрый от крови марлевый тампон, прижатый дрожащими пальцами к биопоясу. Девочке нехорошо.

Макс наклонился к ней, навис над ребристой грудной клеткой, изуродованной белесыми шрамами:

— Терпи, котеночек. Даст Будда, сегодня прорвемся. И все закончится, и домой, и в нормальную больничку под капельницу. Потерпи уж немного!

— Да. Немного. — Губы амазонки едва шевелились, воздух изо рта холодком скользнул по уху Макса, продырявленному случайным осколком, кажется, сотню лет назад. — Да. Зато я отомстила ему.

— Что? — У Макса пересохло в горле, сейчас бы хлебнуть транк-колы. — Что ты говоришь?

— Ему. Я… Отомстила! Я!..

…труп Родриго на плечах мальчишки…

А ведь девчонка таки завалила латиноса, факт. Она столкнула его с «тропы», проверенной Дмитрием Семеновичем Нисизавой. Мальчишка, надо признать, отменно сыграл, хоть ему и сразу не повезло — по жребию выпало стать в авангард. Но у него оказался настоящий дар: он чувствовал, что ли, самый оптимальный и безопасный маршрут. Нисизава трижды провел команду к воротам противника, и трижды Макс забил гол. Трижды!

Столкнула. Отомстила, значит. Ну-ну.

— За что?

— Он… меня… там…

Однажды Родриго встретил на улице девушку. Она вышла из такси и нетрезвой походкой направилась к подворотне. Организму загулявшей молодицы требовалось избавиться от излишеств.

Вот за мусорными баками Родриго ее и взял.

Напал сзади, ударил чем-то — кастетом? обрезком трубы? — в затылок, повалил на асфальт и…

Потом она долго посещала психиатров. Всерьез завязалась с сектой амазонок. Она больше не могла терпеть общество мужчин. И вот однажды увидела по телевизору футбольный матч. Родриго Санчес, тот самый насильник, улыбался в камеру…

Макс отвернулся. Уж он-то никогда бы не завербовался в команду, чтобы отомстить. Зачем? Все равно у твоего обидчика почти нет шансов выжить, и смерть его скорее всего будет мучительной.

Пополнение уже добротно промариновано. Тренер подготовил ребятишек к тяготам большого спорта: спокойны, смирились. Финал скоро, чего ж теперь волноваться? Трое наверху обсуждали тактику грядущей игры. Им не терпелось проверить себя в деле.

Познакомиться, что ли?

Вялые рукопожатия, тотчас забываемые имена, лишенные смысла вопросы из разряда «А что вы чувствуете, когда рядом кто-то умирает?» и «Можно ли добивать своих? Правда, за это доплачивают?»

Еще одна дама в коллективе, да к тому же настоящая секс-бомба. Bay! Макс неприлично уставился на красивую — прямо-таки умопомрачительную! — брюнетку. Ноги длинные, губки алые, попка круглая. Волосы замысловато уложены: смазанные ароматическим маслом, они торчали в стороны, стильными колтунами опоясав череп от виска до виска.

— Разрешите представиться: Максим Мцитури.

— Альберта Гансовски. — Брюнетка улыбнулась в ответ.

Полька, значит. Для финала самое то. Зрители любят смотреть, как секс-бомбам отрывает их красоту.

От завтрака Макс отказался. Скоро не до еды будет. В замкнутом пространстве боевой дух давно уже превысил предельно допустимую концентрацию.

— Эй, смертники, на выход!

Пора.

Рельсы, полумрак и бесконечность дождя.

Стасу зябко. Шелест капель, падающих с проводов в листву, убаюкивает. Так почему бы и не уснуть? Делать-то все равно нечего, в смысле ничего нельзя сделать, только ждать можно, а ждать больно: пальцы болят, ноги болят… А пятки не просто болят, а болят очень-очень. Лишь в забытье спасение от мук.

Бах! Бум!!! Бам!.. Стас проснулся от грохота. По рельсам скользил свет, свет путался в мокрых проводах. Откуда? Что это? Враги?!

Это не грохот взрывов, не вертолетный стрекот, не тамтамы Обожженных Бедер. Просто грохот, просто лязг металла, и…

Старый Сокол хотел вскочить, чтобы встретить опасность как подобает воину така, но мышцы его замерзли ломким льдом на хрупких костях. Он повалился на бок и тут же вновь попытался встать.

Грохот. Свет. Опасность.

Враг уже рядом!

Рукоятку томагавка не удержать — выскальзывает, дробит сломанные пальцы на тысячи осколков. Мачете выпал из ладони, щуп бесполезен. В бандольерах есть гранаты. Применить бы по назначению, но слишком опасно, рук словно нет вообще. Жди, Стас, лед на костях уже начал таять, скоро потечет кровь по жилам.

Тяжело дыша, он привалился спиной к стене, шероховатой от облущенной краски. Его била дрожь, он был готов умереть. И готов убивать. У него пять скальпов на поясе. И мачете, томагавк и гранаты.

Грохот. Свет. Икра, пробитая стрелой, опять кровоточит. Не вовремя. Терпеть. Ждать.

Единственный глаз заплыл слизью, ничего не видно. Стас осторожно выдавил из-под ресниц липкую дрянь, моргнул.

Грохот, скрип, визг. Нечто огромное и красное вывалилось из яркого света, осени и дождя. Нечто протяжно застонало, остановившись у самого навеса, под которым спрятался Старый Сокол. Нечто — это сталь, резина и стекло. Этот неведомый зверь, похоже, родня танку и вертолетам. И он голоден — открыл три рта сразу.

Поморщившись от боли, Стас встал. Томагавком такую тушу не одолеть. Гранатами тоже. Все, Старый Сокол, прошел ты тропу жизни до конца. А раз так, стоит ли напоследок трепыхаться? Не лучше ли, как подобает воину, с достоинством принять смерть, будто не она за тобой пришла, а ты сам ее заждался?

Пошатываясь, Стас направился к зверю.

И вот он в пасти красного монстра.

Тут светло, хотя не видно ни одной свечи или лучины. И ряды стальных кресел. Зверь уже кем-то закусил, Стас тут не единственный.

Но из-за слизи почти ничего не видно, Старый Сокол никак не разберет, кто с ним рядом — воин это или хранительница очага, враг или друг. Стас аккуратно протер глаз. Это правильная привычка — все делать аккуратно. Но прежде чем Стас вновь обрел способность видеть, он услышал сварливый женский голос:

— Ну че таращишься, как кобель на сучку?! Лицом не щелкай, запрыгивай! Я таких молоденьких из чистого удовольствия катать готова. Давай, не зевай!

Старый Сокол открыл рот от удивления. Кто эта женщина и что ей нужно? И куда запрыгивать, почему зевать нельзя и как вообще можно щелкать лицом?

— Что? — На всякий случай он покрепче сжал рукоять томагавка.

— Слышь, не напрягай, а? Кота за хвост ласкать не надо. Копчиком пошевели-ка сюда живее, а то срыгнуть не успеешь, как аборигены набегут, чтоб на твои скальпы полюбоваться. Растревожила я их стойбище. Они точно захотят перехватить меня у тоннеля. И перехватят, если мы не поторопимся.

— Что?..

— Обожженные Бедра за тобой вот-вот явятся, уяснил? Все племя. Проходи, садись. Колеса помчат нас по рельсам к светлому завтра! Обожаю свой трамвай!

Женщина, сидевшая в голове монстра, игриво взъерошила свои длинные седые космы, которые когда-то были роскошными рыжими прядями. Когда-то очень давно.

— Мне бы… — прошептал Стас. — Я бы…

— Есть такая остановка! — рассмеялась старуха, и красный монстр сорвался с места, челюсти-двери захлопнулись за спиной Сокола.

Он вздрогнул, попытался было открыть их, а потом вдруг успокоился, шагнул в проход между креслами и сел в одно. А что, удобно. Он слышал от Угме о странном существе, которое называется «трамвай». Похоже, именно трамвай проглотил Стаса и теперь мчит сквозь ночь и дождь неизвестно куда.

И пусть. Лишь бы подальше отсюда. Если старуха не соврала насчет Обожженных Бедер, то лучше бы им поторопиться, у Стаса нет ни малейшего желания встречаться с заклятыми врагами. После такой встречи некому будет искать Лизу. И вообще, обо всем этом он подумает потом, а сейчас не мешало бы сменить бинты на ноге, не хватало еще подохнуть от заражения крови.

Занимаясь раной, Сокол почувствовал, как трамвай набирает скорость. Быстрее, быстрее, быстрее… Грохот, лязг металла, дребезжание. Громко, слишком громко. И еще быстрее… Даже если бежать изо всех сил, совсем не глядя под мокасины, все равно не догонишь железного монстра на колесах — слишком уж быстр.

Стаса передернуло, когда он представил, как это — не смотреть под ноги. Аж сердце перестало биться. Надо же, что за бред в голову лезет. А мины?! Как же мины?! Разве на рельсах не растут пластитовые вершки, а под шпалами совсем нет чугунных корешков?

Старый Сокол заставил себя не думать об этом. Надо просто отдаться чудовищной силе, что не боится дождя и мин. Пусть везет Стаса далеко-далеко…

Ветер то и дело впрыгивал в трамвай, не боясь порезаться об осколки разбитого окна. Ветер забрасывал внутрь капли дождя. Неприятно, но не смертельно, если опустить голову. А сломанные пальцы можно убаюкать, прижав к груди. А уж если произнести заговор от боли, то… Правда, жизненной силы от этого убавится. И все же Стас, сосредоточившись на ритме, произнес нужные слова. Боль ушла, единственный глаз закрылся сам собой, нет сил терпеть — так хочется спать, а ведь еще нога, и кровь заговорить надо…

— Эй, милок, за безбилетный проезд и неоплаченный провоз багажа штраф в двадцатикратном размере. У нас с этим строго. — Голос старухи прозвучал откуда-то издалека. А когда прогремел взрыв, Стас едва сумел открыть веки. По трамваю летали осколки, рикошетили от потолка, выкусывали пластик поручней, дырявили спинки сидений. Ничего удивительного. Везде есть мины, так чем же рельсы лучше?

У лица Стаса промелькнула стрела, он слышал крики воинов, вышедших на тропу войны. Рельсы впереди пылали, на них свалили кедровые ветки и подожгли. Неужели Бедрам так сильно нужен скальп Сокола? Или все дело в старухе и ее трамвае? Сколько врагов убила она?

А потом трамвай погрузился в непроглядный мрак — похоже, красный монстр заехал в туннель.

Это значит, что опасность миновала.

Обожженные Бедра, как обычно, остались ни с чем.

Стас проснулся из-за того, что кто-то тряс его за подбородок.

Он тут же схватился за щуп, чтобы проткнуть обидчика. Воин така всегда готов дать отпор — и днем, и ночью, и в жару, и даже справляя нужду, когда кажется, что он беззащитен. Убивай, Стас, пленных не брать!

И все же острие щупа застыло в миллиметре от горла старухи, которая так лихо провела трамвай по территории враждебного племени.

— Экий ты, — сдавленно пролепетала седокосая, но в серых глазах ее при этом не было страха. Вообще.

Старый Сокол медленно отвел щуп. На дряблой коже проступила алая капля. Зацепил-таки.

— Чего надо, бабуля?!

— Думала, милок, не помер ли? Оно, знаешь, не шибко весело мертвяка возить.

— Живой еще.

— А пальчики-то, поди, болят?

Сломанные пальцы распухли и посинели. Заговоры уже не помогали. Плохо, очень плохо. И нога еще… Стас не ответил старухе: негоже воину жаловаться. Стисни зубы и молчи, воин, и ни всхлипа, ни стона!

— Накось, подлечись. — Старуха протянула Соколу округлую флягу.

Свинтив крышку, он глотнул прямо из горла — и закашлялся, едва не выплюнув желудок.

— Ты что, старая, убить меня надумала?!

— Да это ж спирт — от всех болезней лекарство, антисептик. Ты, милок, водичкой запей — полегчает.

Старый Сокол жадно хлебнул из бурдюка. Фу-ух, действительно дышать стало легче.

— Спирт? Какой еще спирт?

— Да уж не сухой!

— А он горит?

Старуха ничего не ответила, только улыбнулась.

От пересохшей гортани Стаса по груди в пустой живот полилась волна тепла. Достигнув желудка, она растеклась по кишкам, оттуда руки-ноги согрела и, вернувшись к горлу, ударила в голову так, что пот на лбу выступил.

— Еще как горит этот спирт, пылает прям, куда там браге и самогону, что делают така!

Заметив, что Соколу похорошело, старуха потребовала у него фляжку обратно:

— Неча лишку хлебать, а то пристрастишься. Давай, давай верни бабушке!

Стас с сожалением вернул. Эх, еще бы глоток, а лучше два. Глядишь, и пальцы успокоились бы.

— Трамвай на автопилоте, с рельсов не сойдет. Значит, можно чуток. — Собрав седые космы в пучок и перевязав их проволокой, бабка обхватила тонкими губами алюминиевое горлышко.

Старый Сокол аж крякнул от зависти.

— Откуда у тебя это? — Он кивнул на флягу.

— В заветном месте течет пьяная река, без закуски берега. А я рядом живу. Бывает, зачерпну чуток для согрева и покачу по рельсам-шпалам, добра молодца высмотрю да в хоромы к себе свезу — для услады и чтоб спалось мягче. Потешишь бабушку, а, добрый молодец?

— Легко. Ножичком пятки всю ночь щекотать буду, заснуть не сможешь, — подмигнул старухе Стас.

В ответ она расхохоталась и ушла в голову трамвая. А Старый Сокол уставился в разбитое окно. Редкие капли брызгали ему на куртку. Похоже, дождь скоро закончится.

Содрогаясь всем своим железным телом, трамвай заполз на склон. Боковой ветер насквозь пронизывал его, цеплялся за поручни, усаживался в кресла. Стасу опять стало холодно. Жаль, бабка забрала флягу.

Рельсы впереди безжалостно кромсали ночь, нарезав ее на три части: до, между и после. Стук колес — колыбельная, заговор от бессонницы. Спи, Старый Сокол, усни. Мина тоже спать ложиться, чтоб кошмарами присниться, баю-бай ты ей пожелай…

Стас закрыл глаз всего лишь на миг.

А, открыв его, увидел багрянец рассвета.

Трамвай стоял. И не было хозяйки в голове его. Вообще нигде не было. Ушла? Вернется ли? И если вернется, то сама или приведет кого в помощь, чтобы справиться с воином така? А если альбиносов-каннибалов позовет? Или отряд Обожженных Бедер?

Да ну, глупости.

Вокруг, куда ни глянь, панельные остовы домов и много чуть ли не до фундамента разрушенных зданий. Надо бы размяться: Стас напряг мышцы груди, раздвинул плечи, сжал здоровые пальцы в кулак, хрустнул шейными позвонками — и вдруг вспомнил, как он обнимал Лизу, как шептал ей нежные слова.

Лиза, где ты?!

Откуда-то пришла уверенность, что любимая рядом, что Стас на правильном пути, еще немного — и они свидятся, обнимутся и расцелуются, и все будет хорошо, и…

Хозяйка трамвая вернулась, когда солнце еще толком не взошло. Старый Сокол от досады сплюнул — надо доверять своим опасениям, ибо старуха не одна притопала, а с подмогой. Стас вытащил из бандольеры парочку гранат. Живым он не дастся: примет бой, а если почувствует, что не осилить ему врагов, то…

Старуху сопровождала троица волков — все как на подбор громадные лютые зверюги. Каждый такой волчара в одиночку бизона завалит и кабана не побоится. А трое не то что человека — мамонта загрызут. Но почему они послушны какой-то бабе, выжившей из ума?

Волки, значит. Ну-ну. Сначала гранату им под лапы, потом еще добавить, а там уж чем придется, лишь бы клыки Стасу горло не пощупали. Лишнее это — клыки у горла.

— Эй, милок, остынь, не начуди чего! — издалека крикнула старуха. — Детишек моих не тронь, и они тебя не тронут!

— Какие дети?! Бабка, очнись! Волки с тобой рядом, волки!

— Углем прижгу язык змеиный за слова шакальи. Что ж ты, койот драный, выплетаешь?! Как бы не пожалел, не раскаялся!

Старый Сокол тут же ответил старой ведьме, что он с ней сделает, пусть только подойдет поближе. Она тоже не смолчала… Вот так перепалкой хозяйка трамвая Соколу глаз и отвела. Воин удивиться даже не успел, а седовласая чародейка уж тут как тут: рядом стоит, в лицо ему смеется. Мол, раз ты скальпы нажил, так и бабку переругать вздумал?! Ха-ха, позабавил!

Странная. И страшная.

И волки ее слушаются, и трамвай этот, и рельсы бесконечные, и вообще муторно, тошно. От взгляда ее тошно. Будто бы силы из Старого Сокола она вынимает да себе берет. Стас хотел было головой мотнуть, а не получилось. Встать попытался — нет силы в руках, ноги не держат. А тут еще и волки взвыли, ощерились в проходе за старухой.

Пропал Стас, как есть пропал.

Но сдаваться он не намерен! Скрипнул зубами, потянулся за томагавком, чувствуя, как по лицу катятся капли пота, как дергается жилка на виске.

— Ты, милок, зазря не напрягайся, ни к чему это. Успокойся, пока совсем не выдохся. Спи, милок, спи…

И Стас заснул.

И очнулся, когда солнце за полдень перевалило.

По такой погодке самое то сортировать запалы и нажимные крышки. Порченые — направо и вынести в междутропье да закопать, надеясь, что не прорастут. А те, что без царапин и заусенцев, — налево, а потом смазать и уложить в деревянный ящик, чтоб до тепла ржа не съела, это рассада будет.

А еще почему-то пальцы не болели и все вокруг как в дыму.

С чего бы это? А потому что костер горит, а на костре котелок паром исходит, вкусные запахи распространяя. Эх, взять бы ложку да с самого дна зачерпнуть, где жирней и наваристей!

Трещат сучья в огне — и голова трещит. Неужто от спирта? Надо же, привиделось: волки, колдунья… А трамвай тоже привиделся? А пальцы чего не болят? И нога не болит — потому что Обожженных Бедер не было? И Лиза дома, никуда ее чужаки не уводили? А то и вообще не было никакой Лизы? И Стаса не было, и не он сейчас обо всем этом думает?

А кто тогда?!

Стас поднес больную ладонь к глазу — и обомлел. Пальцев не было! То есть вообще — одни только обрубки, обмотанные тряпицей, бурой от крови.

Пальцы где?! Где пальцы?!

И опять навалилось забытье.

Тихо и темно. Значит, ночь уже? Или Стас лишился единственного глаза?

После пальцев не удивился бы…

Лезвие смеха вспороло тишину от паха до ребер, если, конечно, у тишины есть пах и ребра. Да только смех тот быстро обернулся кашлем — так каркает ворона над трупом, так хрипит пес, подавившийся костью.

— Обед ты проспал, милок, так хоть ужина отведай, что ли.

Костер горел, как и днем. От черного, закопченного котелка поднимался пар, пахло мясом, вкусно пахло. В животе Стаса заурчало.

Улыбаясь, седовласая ведьма с улыбкой смотрела на Сокола. А он приподнялся на локтях, пытаясь понять, где он и что с ним происходит. Волки смирно сидели у ног старухи и недоверчиво зыркали на Стаса. Если что, готовы хоть сейчас растерзать воина така.

А пальцев нет, не приснилось.

— Ты? — Стас показал ведьме свою укороченную ладонь.

— Не стоит благодарности, милок. Еще бы пару дней — и все, поминай как звали. Спирту хочешь?

— Хочу. — Старый Сокол знал, что бабка права, но язык его не поворачивался сказать ей спасибо за то, что она отрезала ему пальцы.

— Причастись, милок, и закуси. — Кряхтя, старуха черпачком нацедила в алюминиевую миску жирного супа, передала Соколу и только затем протянула ему флягу.

Запах пищи успокоил воина.

— Жуй давай. Тебе силенки нужны, милок: ждет она тебя, невольница твоя несчастная.

Стас так и застыл с ложкой у рта. Аппетит пропал на раз, как только про невольницу услышал.

«Откуда знаешь?!!» — хотел крикнуть Стас, но получилось лишь:

— Уххудда… знафф?

Горло судорогой свело от волнения.

Но старуха понятливой оказалась, сообразила, о чем ее спрашивают.

— А я много чего знаю, милок. Как мину заговорить, знаю, травки целебные где искать, сны вещие вижу. Вот во сне и увидала тебя горемыку, ее неверную да разлучника вашего.

— Неверную? — Сокол вскочил, волки зарычали. — Расскажи!

— Это можно. Почему не рассказать? Только ты присядь, а то детишек моих пугаешь, да хлебни чуток.

Спирт провалился в желудок, ударив в затылок.

Голова закружилась. Или это звезды над Стасом пустились в пляс?

— На-ка, запей.

Кружка из бересты пахла ягодами. Старый Сокол выпил отвар до дна.

Звезды замерли. Тепло, тихо и так хочется обнять кого-нибудь, поцеловать и прижаться, и ручонкой туда, где совсем горячо и влажно… Вот только кого обнять? Бабку?

Стас взглянул на хозяйку трамвая сквозь пламя костра. А не такая уж она и старуха. Нет, не старуха. Молодая еще… Моргнув, Стас присмотрелся внимательней. Да она же девица на выданье! Красавица хоть куда — вот кто она! Волки, рыча, поднялись и, поджав хвосты, ушли во тьму междутропья. Почуяли что-то? Не захотели мешать?

Костер, угли… Стаса шатало, когда он встал и шагнул через пламя. В ладонь его легла дряблая грудь. Дряблая? Упругая!

Он оглох от протяжного стона, его подчинил себе ритм. Он — движение. Она — ласки и добрые слова, смех и стон. А вместе они…

Взрыв!

Задремав, Макс развалился в кресле автобуса, воздушная подушка которого отлично сглаживала неровности дороги.

Новички таращились в «иллюминаторы», шумно комментируя происходящее снаружи. Дорога перекрыта, чтобы автобус проследовал без эксцессов. Толпы людей на улицах. Все размахивают флажками, хлещут пиво. А вот и стадион — анаконды очередей вползают внутрь, вооружившись хлопушками и попкорном.

Позади Макса танкист уговаривал новичка поскорее вступить с ним в половую связь. Мол, хоть напоследок доставим друг другу удовольствие. Эта игра в любом случае — жизнь? смерть? — станет нашей последней встречей. Как бы ни сложилось, впереди разлука. Случайный перепихон — это пикантно, разве нет? Именно об этом пишут в глянцевых журналах.

Новичок с доводами соглашался, а трахнуться — наотрез. Рассказывал о невесте, о том, как он вернется к ней с портмоне, полным денег. Он мечтал о свадьбе на весь район… Пару минут отставник терпеливо слушал этот бред, а потом прошипел что-то о противопехотных минах, которые быстро вправляют мозги молодым придуркам.

Приехали.

В раздевалке Мцитури стащил с себя униформу Ассоциации. Под пристальным надзором охраны потопал в душевую. Отдельная кабинка, стены из мягкого пластика. Макс чередовал кипяток с ледяными струями — это помогало очистить череп от последствий двухсуточного возлияния. Да уж, контрастный душ — самое то средство от бодуна.

Дождавшись своей очереди, Макс тщательно побрился. Не помешает лишний разок облегчиться. Лицо, голова, бедра и голени, грудь, подмышки и лобок — ни волоска, ни щетинки. Симпатичная индианка-маникюрша, ежесекундно поправляя сари, сделала Максу педикюр. А с верхних конечностей он ногти удаляет сам, обгрызая до крови и мяса.

Опять медосмотр. В глазах зарябило от белых халатов.

— Как вы себя чувствуете?

— Замечательно.

— Жалобы есть?

— Да. Потенция беспокоит. Представляете, доктор, мне трижды удается довести себя до оргазма, а он — ну, он — торчком и не падает. Представляете?

— Да уж…

— Помогите, доктор! Прошу вас, помогите!

Это Ринат шалит, на коленях перед докторишкой ползает, слезу пускает. Охрана в ужасе, не знает, что делать: то ли «мочить» звезду футбола, то ли погодить чуток. Молодняк подобных шуточек себе не позволяет, а горцу можно. Врачи его опасаются. Он ведь ходячая аномалия, очевидное и невероятное с ушами и бородой.

А вокруг — обнаженка на любой вкус. Таки двадцать человек в команде. Это считая вместе с тремя зооморфами, куда ж без них. Аполлинарий взял под свою опеку двоих уродцев, теперь воспитывает и делится опытом. В общем, есть кем полюбоваться. Если у вас наклонности соответствующие и ориентация та самая.

Тела.

Неофиты разбились на три основные группы. Молодой индеец-шошон и четверо африканцев обосновались у ростового симитоматора, то бишь у перевитой проводами груды металла и пластика. Симптоматор натужно гудел, выискивая патологии у очередного перепуганного насмерть бойца. Всех новобранцев пропускают через симптоматор. Макс тоже в свое время побывал внутри этого адского агрегата, и потому он отлично помнит ощущение беспомощности и омерзения, когда скользкий от геля щуп втыкается в рот, ныряет в горло и проваливается в пищевод. Макс тогда попытался выплюнуть датчик, но… Короче говоря, ему это очень знакомо.

Маркус, светловолосый швед, и азербайджанец по имени Саид топтались у розовой ширмы с табличкой «Гинеколог». Странно это: добрых молодцев с дамочками ну никак не спутаешь. Тем более что за ширмой спряталась раненная в промежность амазонка. Макс решил держаться от нее подальше. Мало ли что девице взбредет? Еще толкнет честного ветерана Мцитури на растяжку.

Двое, азиаты, друг за дружкой двигались от одного эскулапа к другому. Все это чистейшая формальность: рост, вес, годен. Причем «годен» футболист априори.

Макс без стеснения поинтересовался у медсестры насчет клизмы. У медсестры русая коса и толстые ляжки.

— Клизму, пожалуйста! — Макс не просил, Макс требовал.

Это никого не смутило: врачи давно привыкли к причудам спортсменов. Минут двадцать капитан команды провел на толчке. Вернувшись в раздевалку, он получил под роспись пакет и тут же распечатал его. Внутри — тонкие голубые трусы и желтая футболка с номером «13». На дне пакета — бутсы и гетры. Была б воля Макса, он вышел бы на поле голым.

Но есть такое понятие, как «необходимый минимум, предписанный правилами игры».

А команда меж тем разделилась на два неравных лагеря — на «худых» и «толстых». Низкорослые азиаты — «толстые», индеец и швед — тоже. Африканцы предпочли «худой» вариант экипировки. А морфы… Ну, морфы есть морфы, что с них взять?

Макс закрыл глаза и уселся на пол. Глубокий вдох через нос, легкие наполнились снизу вверх — от впалого живота к приподнятым плечам. Надо терпеть до умопомрачения, и только тогда неспешно выдохнуть через рот.

«Худые» — это те, кто максимально уменьшает вес, дабы ослабить нажимное воздействие на почву под ногами. Существует поверье, что, если достаточно «похудеть», мина, на которую наступишь, не взорвется. «Худеют» с помощью бритья, мыльных клизм, медитаций и двухсуточного голодания перед матчем. Бывало, ветераны выбивали себе зубы и просили товарищей по команде: будьте добры, откусите мне уши и пальцы на руках, они мне без надобности, ну пожалуйста, ну что вам, жалко?!

Дыхание медленно нормализовалось.

«Толстые» — сторонники принципиально иного подхода к проблеме выживания на газоне. Они используют бронежилеты, каски, войлочные обмотки ног — все, что якобы может защитить от осколков и горячих газов. Без исключения все «толстые» обожают хоккейные «ракушки».

Не открывая глаз, Мцитури поднялся. Он ощущал, как тепло — энергия! — растекается от живота к конечностям. Хорошо. Великолепно! Хотелось сделать что-нибудь безумное: высоко подпрыгнуть, проорать в лицо медсестре стишок Фудзивара-но Садаиэ или спеть о сотне тысяч лотосов, которые видны из окна.

За долгую спортивную карьеру Макс испробовал оба метода выживания и на личном опыте убедился в их абсолютной неэффективности. Скелетоподобные, ослабленные диетой «худые» все равно слишком сильно топчут газон. А грузные «толстые», навьюченные тяжелой броней, с трудом передвигаются по полю.

Макс давно определился: облегченный вариант — его случай. Таскать на себе лишние полсотни килограммов — радости мало. К тому же дамы на трибунах обожают парней в трусиках-бикини. И все-таки придерживаться диеты глупо, но лучше верить во что-то, чем не верить совсем.

Это не Гуришанкар-медитация и не Пранаяма, но… Мцитури улегся на спину. Линолеум холодный, и пусть. Так даже лучше.

— Что он делает?

— Не знаю. Его и спроси.

— Что вы делаете?

Макс не ответил, ибо душа его парила, подобно белокрылой птице, над вершиной горы…

А это что еще за боевые танцы в масках ги-га-ку? Азиаты вдруг решили выяснить отношения? Они шлепали друг дружку металлизированными перчатками по забралам сфер. А ведь запросто могут эти самые забрала расшибить: треснет светофильтр — и все, суши мацу, вообще ничего увидеть нельзя будет: картинка с прицелами и параметрами газона погаснет без права воскрешения. Картинка, кстати, здорово облегчает ориентирование в дыму.

Да что же это с азиатами?! Грозные хомячки не поделили шнурки и зубную пасту? Кто-то наступил на чужую тень? Даже если и так, мины рассудят, кто прав, кто виноват.

Охрана пока не вмешивалась. Крохотный вертолет-видеокамера, еле слышно рассекая воздух лопастями, снимал происходящее.

Лязг, грохот, ругань из динамиков сфер. Нет, чтобы напоследок подумать о карме! Один из бойцов таки сумел разбить забрало противника. И не просто повредил светофильтр, но вышиб бронестекло. И пальцами — в глаза.

Вертолетик метнулся вверх и влево, затем резко вправо и вперед — а ради лучших ракурсов. Нужно зафиксировать для истории наиболее откровенные и жестокие сцены. Пальцами в глаза — да, отлично!

Вот тут наконец вмешалась охрана. Повеселились? Нервишки шалят, отвели душу? И хватит! Мера, господа, в любом деле должна быть мера.

Макс готов выйти на газон. Почти готов.

Поверженный азиат хрипел, лицо его заливало алым. До начала матча он, конечно, дотянет, а вот на поле слепцу не выжить. Над ним суетились врачи: тампоны, зажимы, регенеративная мазь — все это чистой воды формальность. Положено так. Типа гуманизм такой.

Мцитури безжалостно отсек лишние мысли. Восприятие кристальное. Пульсация вен скучна и равномерна — слишком рано для форсажа, слишком поздно для нирваны. Бутсы слегка не по размеру, натирают ноги, да и тяжеловаты, откровенно говоря.

Охранники оттащили победителя к симптоматору. А то вдруг бедняжка получил увечья, не совместимые с дальнейшим участием в чемпионате?

Из-за ширмы вывели амазонку.

— Помоги! — Докторишка подозвал зооморфа.

И хоть Аполлинарий охромел на одну лапу, он все еще ого-го. По скорости даст фору любому неофиту, да и ветерану тоже. В это хочется верить, но выглядит паук неважно. Согнув лапу в семи локтях-сочленениях, он крепко обхватил девушку — ее талия оказалась в кольце из мышц и крепких костей. Амазонка попыталась было вырваться, но она слишком слаба даже для того, чтобы приласкать морфа пощечиной.

Почему она еще жива? Умерла бы там, за ширмой, — и это было бы правильно. Что себе думают доктора? Выпустить ее в таком состоянии на поле — все равно что лишить команду бойца чуть ли не в первую минуту игры. Лишить без права замены! А ведь так просто было сделать крохотный надрез ланцетом — и все, проблема исчерпана, подать сюда запасного игрока. Доктор не первый день в бизнесе, так почему этого не произошло?!

Да, подобные приемы противозаконны, но это происходит сплошь и рядом. Футбол — суровый вид спорта. Амазонка просто не должна была выжить, очень странно, что ее не списали! И ослепший азиат… Почему над ним так усердно суетятся врачи? И охрана чуть челюсти не вывихнула — так зевала, наблюдая драку.

Тотализатор? Неужели тренер поставил на проигрыш «Вавилон Профи»? Очень может быть. Команда ведь вообще не должна была добраться до финала… Умница тренер, все просчитал, подготовился на отлично. Но вот беда: Макс вовсе не собирается проигрывать. У него есть жена, он вспомнил — ее зовут Эльза, и потому он обязан победить.

Ведь последняя игра.

Финал.

Азиата, который выдавил глаза товарищу, раздели и сунули в симптоматор. При этом он оказал яростное сопротивление, за что был слегка избит охраной.

— М-м-ма-акс, п-па-а-азна-акомься! — Аполлинарий привел на поклон сородичей-новичков.

— Зззе-эвсс!

Серьезный морф, помесь человека и летучей мыши. На гражданке был курьером, порхал меж небоскребами, планируя в восходящих потоках воздуха. Макс попытался представить, как это: прыгнуть в пустоту и падать, раскрыв кожистые крылья… и боль в костях, и сердечко, лопаясь от напряжения, качает кровь… Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— А-а-а-а-аффф… Афра-а-адит-та!

Самка, значит. Определить пол, если б не имя, было бы невозможно: ни молочных желез, ни широких бедер. Колоритная особь. Нижние лапы, пардон, ноги у нее как у кенгуру: длинная широкая стопа, мощные мышцы, бедра от ушей. В прямом смысле. В смысле уши свисают до бедер. Солидные такие лопухи, заячьи. Афродита, блин. Пенорожденная.

— Очень приятно, очень. Сыграем в футбол? — расшаркался Мцитури.

— С-с-сссыгра-аем! — жеманно оскалилась (улыбнулась?) Афродита.

Все, время для разговоров закончилось. Готовность номер один. Ваш выход, господа.

— Руки за голову! Бегом! Не отставать!

Грохочет эхо в перешейках коридоров. «Толстые» новобранцы проклинают опрометчивый выбор наряда. Из семи ветеранов лишь один «толстый» — Дмитрий Семенович Нисизава, мальчишка, которому еще и шестнадцати не исполнилось.

На бегу охранник, на голову выше Макса, вещал в мегафон:

— Только мертвый не играет в футбол! Остановиться — смерть! Не проявить волю к победе — смерть!

Прописные истины для поднятия настроения.

Команда выстраивается у ворот портала. Титановые перекрытия и силовые поля. За ними — выход на поле. Диафрагмы закрыты, поверх — ржавый засов. Снаружи — гул возбужденной толпы. Предчувствие бойни пьянит зрителей: скоро!

Скоро захрустят под ногами обломки костей, а напряженные скулы игроков омоются горячей кровью из рваных ран. Скоро! Ско-о-ор-ро-а-а…

Хриплое дыхание. Волнение новобранцев смешно ветеранам, но никто даже не улыбается, ведь грешно смеяться над чужим страхом. И глупо: страх не бывает чужим, страх всегда общий — ледяным потом он переливается от тела к телу. Для страха нет преград, нет высоких стен и глубоких рвов. Игроки — сообщающиеся сосуды. Страхолюдины, а не люди. Колбочки-пробирки.

«Мы все умрем!» — слышно в хриплом дыхании и дрожи бронежилетов.

«Умрем…» — пульсируют вены.

Сердце трепыхается, будто проткнутое шилом, дергается подранком-поросенком в крепких руках — все тише, тише… все.

Бронеплиты ворот. Автоматические пушки, подвешенные на турелях к потолку. Сегментные створки внутреннего контура. Вот куда привели сборную Вавилона. Снаружи — полиуретан беговой дорожки, футбольное поле и трибуны.

Морфы держатся вместе. Трио уродов, надругательство над природой.

Китаец с индейцем. Родственные души?

Дамочки тоже нашли общий язык. Амазонке что-то вкачали, она ожила и вцепилась в ладошку секс-бомбы. Девушки молчат, испуганы, напряжены.

Скоро.

— Здравствуй, Максим. Живой, чертяка, живой. — Тучное тело вползло в зону обзора: пивной живот, бледная плешь и лицо в синих прожилках.

— Извините, мы знакомы? — Макс удивлен. Что это за человек? Как он оказался у ворот портала, ведь «Посторонним вход воспрещен»? Не игрок, не охранник… Как пробрался? Что ему нужно?

— Ты ж с начала сезона играешь. А я… Ну, вспомни! У тебя что, амнезия? Вспомни!

— Травма, контузия, не помню. Мы знакомы?

Сзади кто-то истерично захихикал. Первый труп, скривился Макс, истерика в строю — к первому трупу. Верная примета.

— Это тебе. — У толстяка на ладони таблетки и капсулы. Разноцветные, несколько штук.

— Мне? — удивился Макс.

— Тебе. Бери, не стесняйся. Витамины.

Удивляясь себе, Мцитури послушно проглотил две коричневые капсулы, три синих кругляка и пяток желтоватых прямоугольников. Зачем?

Почему он это сделал?!

— А другим? Остальным игрокам? Мы ведь команда.

— Обойдутся. Ты, наверное… Ты не помнишь. Меня Касиус зовут. Для друзей — Касси.

— Очень приятно. — На самом деле Максу плевать на этого странного толстяка.

— Не поверишь, Макс, но когда-то давно в футбол иначе играли: без мин.

— Это уж точно — не поверю.

— А болельщики из года в год приходили фанатеть за своих любимцев.

— Из года в год? — Максу смешно. Средняя продолжительность жизни футболиста — два с половиной тайма. Вечность в сравнении с комариным писком.

— Из года в год! Это здесь и сейчас названия клубов — не больше чем торговая марка, логотип живодерни на выезде…

Сквозняк теребил пушок на шее шведа, стоявшего перед Максом.

— Вот, к примеру, ты! — Касиус вытаращил глаза. — Ты играешь за сборную Вавилона. А против сборной — боливийский «Стронгест». И что это значит, а?

Макс пожал плечами:

— Ничего.

— Правильно! Визжащие придурки на трибунах вряд ли знают, какие команды сегодня выйдут на поле. Они пришли посмотреть на то, как сорок человек будут умирать в течение полутора часов. Ты это понимаешь?!

Макс поморщился: незачем так орать.

— Я — командир саперной роты. Это я планирую разметку. Узор мой. Где и какие мины уложить, чтобы одна не сдетонировала от другой, сколько тротила отмерить, чтобы ослабить заряд, — это все я. Одна боевая мина обе команды за раз положит, понимаешь? Я должен такую мину кастрировать, чтобы одного убила, а остальных не тронула. И чтобы осколки зрителей не покалечили. Это искусство, Максим, настоящее искусство!

— Искусство? Быть убийцей — искусство? — Макс все еще не мог поверить, что этот толстяк действительно командир саперной роты. Макс представлял главного убийцу футболистов… ну, стройней, что ли.

— А хочешь, я расскажу, почему ты до сих пор жив? — Толстяк покраснел, носовым платком суетливо протер лицо и шею.

Жив до сих пор…

— Хочу. — Макс действительно хотел это знать.

— Ты знал разметку каждой игры. Ты знал узор. Знал, куда можно ногу поставить, а куда нельзя. К черту везение, ты просто знал. И сейчас знаешь. Но за все нужно платить. Ты помнишь цену, Максим Мцитури?

Цена? Что еще за…

Может, все дело в автоматных грядках?

Дверь с грохотом распахнулась. Сначала в рабочий кабинет Макса ввалилось жирное брюхо, а затем уже остальные части тела куратора. Этот самоуверенный вояка — один из многих, что ошивались в Технопарке, — был не на шутку взбешен.

Макс даже не пытался запомнить имена и звания военных. Азиатские лица майоров, полковников и генералов практически не отличались: невыразительные, без родинок и прыщей, носы пуговками. И этот такой же. Стандартная модель военного-буси типа «офицер обыкновенный». Скорее всего клон. С некоторых пор Министерство обороны завело моду использовать специально выращенных бойцов. Комитет по правам людей и зооморфов усердно делал вид, что не замечает эти генные художества. С армией надобно дружить. Мало ли…

Серый пиджак куратора неприлично расстегнулся, не смея стеснять желудочную мозоль, выпирающую из-под ремня.

— Ахо! Бакаяро![50]

Макс с сожалением отложил единожды надкушенный бутерброд и лучезарно улыбнулся гостю. Мол, коллега, что это вы такой взъерошенный? Игнорируя улыбку Макса, вояка через весь кабинет — обутый! — рванул к столу, марая татами надраенными до блеска ботинками.

— Как?! Как это произошло?! Как это вообще могло случиться?! Я тебя спрашиваю! Ты отдаешь себе отчет?! — У куратора истерика или же психическое заболевание, требующее немедленной госпитализации и шоковой терапии. После трепанации и клистира.

Насладившись видом багрового лица гостя, Макс перевел взгляд на золотых карпов, нарисованных на обоях. Откинувшись в кресле, он подмигнул куратору:

— Уважаемый, кричать не надо. Вы же не дома.

— Что?!! Да как ты… щ-щ-щенок!!! Из говна достали, обратно и закопаем!!!

— Уважаемый, будьте добры, покиньте мой кабинет. — Макс встал из-за стола. Рукав его кимоно указал куратору, куда именно тому уйти. — Вы плохо слышите или вызвать охрану?

На лице вояки одновременно отразились недоумение и гнев, подбородок задрожал.

У порога куратор обернулся:

— Сгною.

Дверь мягко закрылась. В воздухе витал отчетливый запах пота и дорогого табака. Montecristo Habana или Cohiba?[51]

Сев в кресло, Макс перепрограммировал код замка. А то врываются, понимаешь, без стука.

Противно задребезжала приклеенная к столешнице пленка телефона — чудо нанотехнологий, голограммная трубка, звук, направленный с учетом координат абонента в пространстве.

— Да? — выдохнул Макс, убирая челку с лица.

— Максим Леонидович, с вами желают пообщаться… — Не дожидаясь команды, виртуальная трубка сама «прижалась» к уху.

Можно ли назвать беседой диалог, когда один оправдывается, а второй угрожающе хмыкает?

— Да, ЧП. Да, невероятно. Как такое могло произойти? Разберемся, выясним, обязательно, а как же. Да, ЧП, нападение на Технопарк, но ситуация под нашим контролем. Диверсантов изловим, виновных накажем. Головой отвечаю, понял.

Короткие гудки. Голограмма медленно растворилась в полумраке кабинета.

Макс трижды хлопнул в ладони. Из-под потолка опустилась тонкая серебристая сеть-релаксатор. Руки перпендикулярно телу, ноги на ширину плеч, подбородок кверху, грудь вперед. Сеть оплела Макса, обхватив кисти, локти, подмышки, пах, поясницу, бедра и голени. На голову легла невесомая шапочка, закрывшая глаза, ноздри и воткнувшаяся в рот.

Ларингофон ласково поцеловал шею. Макс напряг голосовые связки:

— Умеренный режим, пожалуйста. Полчаса. Внешнее воздействие: ноль.

Он оторвался от горизонтали, пятки повисли в метре над татами. Сеть завибрировала, электроимпульсы напрягали и расслабляли его мышцы. Клубки нитей забились в уши, лишив Макса слуха: отдыхать, так отдыхать.

И немножко думать о случившемся.

Две последние беседы оказались весьма утомительными. Если военные сговорились запугать Макса, то у них ничего не получилось. Не на того нарвались.

Спустя тридцать минут сеть отпустила клиента.

Вспыхнуло пламя зажигалки, обугливая кончик сигареты «Хэйлунцзян». Макс затянулся пару раз и, уронив пепел на столешницу, в тысяча первый раз пообещал себе бросить. Плохая привычка. Опасная.

Пальцем он ткнул в пленку селектора, наклеенную рядом с телефоном.

— Да, Максим Леонидович?

— Мариночка, не соединяйте меня ни с кем. Даже если позвонит Господь Бог.

Надкушенный бутерброд упал в приемник утилизатора.

Лет за десять до того, как Максим Леонидович Мцитури возглавил тот самый НИИ в конце эпохи правления академика Оймикадо, почти все темы замыкались на проблеме стабилизации квазиреальностей, а самовоспроизводящиеся кристаллосистемы рассматривались в узком контексте: возможность неорганической жизни и применение ее в оборонных целях.

Так уж получилось, что квазиреальности Макса не интересовали. Своих проблем хватало с проектом «Плодородие ПОМЗ-2М»: то не ладился механизм воспроизводства ПВМ, то отказывались расти пушки Т-7206, то еще что-нибудь. А кураторы напрягали, требуя результатов. Макс огрызался, что, мол, без натурных испытаний осколков не будет. Да и какие, к Будде, квазиреальности, если со дня на день ожидали сокращения ассигнований?

Но получилось наоборот: денег дали не по-детски много. Трудитесь, ребята! Родина вас не забудет!

И таки вламывали, да. Кристаллическая сварка, макраме из атомов. И комплексные завтраки в полиэтиленовых судочках, не выходя из лабораторий. Передайте имбирь, пожалуйста. Если вас не затруднит.

Свободное время? Да, такое тоже случалось. И все-таки обитатели шарашки медленно сходили с ума…

Семенов-Рубинштейн, профессор, вырастивший АК-704 с подствольным гранатометом на базе почв соснового бора восточно-украинского типа, был первым. Вклад профессора в мировую науку оценили квартальной премией. Это событие конечно же стоило отметить, славно гульнув с коллегами. В общем, сакэ было выпито более чем достаточно.

О нарушении внутреннего распорядка тотчас сообщили совету кураторов. Вояки с интересом изучили избранные художества яйцеголовых и махнули лапками: нехай детишки побалуют, им нужна разрядка — работают в атмосфере постоянного стресса и мозгового штурма. Короче, не мешайте, пусть расслабятся.

Не мешайте — и ладно. Охрана бездельничала с чувством выполненного долга: пивко хлебала и в маджонг на щелбаны сражалась. А потом…

Неожиданно трезвый Семенов-Рубинштейн, тощий, в старомодных очках, запер изнутри шлюз лаборатории, переоборудованной в банкетный зал, и сменил код доступа. У грядок боеприпасов пару минут он провел, любуясь делом всей своей жизни. Рассмеявшись, сорвал с нижнего яруса всходов самый спелый двухсотзарядный магазин. И еще два сунул во внутренний карман халата. Затем отправился к автоматным грядкам. Собственно, грядками называть их не совсем верно. Это паутина серебряной проволоки и оптоволокна, пластиковая стружка и стальные опилки, минеральные добавки и гранулированный куриный помет. Много кремния. Много меди и титана. Рассада ударно-спусковых механизмов. Легированные подкормки. Лепестки пламегасителей, почки глушителей и прицелов. Стебли прикладов и пистолетных рукояток. Наросты газовых поршней. Корешки шомполов, пестики штыков… И все это живое, настоящее и смертельно опасное. Каждая кристаллосистема — самостоятельный организм, развивающийся до тех пор, пока не возникнет природная — естественная! — потребность оплодотвориться и продолжить себя. А репродуктивная функция возможна лишь при симбиозе всех составляющих АК-704. В итоге механизмы стыкуются, образуя половозрелое огнестрельное оружие. А семя — это пули.

Семенов-Рубинштейн кусачками отделил от грядки черный, блестящий смазкой АК-704.

Клацнула защелка приемника магазина, спусковой крючок освободил курок, ударник — и выстрел. Пороховые газы, поршень, рама… Затвор, патронник и канал ствола… Цикл. Пули-семена. Огонь на поражение, крики, стоны. Третий магазин нужен, чтобы добить раненых коллег одиночными.

Профессор расстрелял всех своих гостей. Славно отметил премию, праздник удался. Пятнадцать человек в минус.

Подствольник тоже пригодился: испытательные стенды разорвало в куски, начался пожар…

Сгорело все: результаты экспериментов, не имеющих аналогов в мире, — терабайты инфы по методике ускоренного роста автоматического оружия, возможные патогенные отклонения и борьба с ними, поломки, отказы АК-704 и способы их устранения в полевой обстановке с помощью корешковой системы регенерации…

После того случая «гайки» немного ослабили: начальникам отделов разрешили увольнительные в город.

Макс мотнул головой.

Что это было? Это его воспоминания? Какие еще грядки, диверсанты и Технопарк? У Макса что, была личная секретарша?

Вопросов много, а ответов нет.

Толстяк Касиус — для друзей Касси — смотрел ему в глаза и улыбался.

Лисьи шкурки, сшитые тонкой проволокой, греют бока и прячут спину от сырого холода. Укрыться бы с головой, спрятаться от утренней ядовитой росы, но Соколу до боли в груди надоело бояться, он наслаждается своим бесстрашием, таким глупым, таким безумным.

До утра еще далеко, луна и звезды, где-то рядом воют волки. А Стасу все равно, он — почти голый! — валяется под открытым небом. Его одежда — татуировки и ожерелье из медвежьих клыков. Стаса не страшат смертельные ливни и тигры-людоеды, его больше не заботят Обожженные Бедра, не волнует судьба Лизы, он простил негодяя-разлучника, ему уже не хочется домой, к маме. Вот только Отшельник… Старый Сокол то и дело возвращается мыслями в убежище одноногого старца, что-то не дает ему покоя, что-то случилось во время их последнего разговора.

Вот только что? Хвостом енота шевелится мыслишка, вот-вот, сейчас схватишь, а никак!

При чем здесь Отшельник, а? Ну при чем?!

Забыть. Забыть все. Просто валяться вот так, смотреть вверх, потому что Соколу хорошо — так хорошо, как не было никогда еще.

Ха-арра-ашшшо-о-о!!!

И не надо лучше.

Ведь она рядом.

ОНА!!!

Когда она рядом, звезды такие яркие, что можно ослепнуть.

Сила распирает тело Стаса, оно искрится, как тысяча тысяч светлячков, как угли сотен отгоревших костров. И грохот в ушах. Это что, тамтамы врагов, гром небесный, бубен шамана? Стасу тесно в себе, кожа и кости мешают ему размазаться по междутропью тонким слоем подогретого на солнце солидола. Через край себя без остатка лей, выплескивай! Всего себя! Ты — твердый, ты — горячая сталь, ты — движение разбухших мышц. Без остановки: вперед-назад, вперед-назад, привет и прощай, вот он я, и нет меня…

Ритм, ритм, ритм!

И вздохи, хрипы и стоны.

— Тебя как зовут? А, милок?

— Стас. Меня. Старый Сокол. А тебя?

— Ста-а-ас… — Девица-красавица, мать волчьей стаи, катает его имя вдоль языка, деснами гладит: — Ста-ас! Со-о-око-ол!..

— А тебя?

— Баба Яга, костяная нога! — Смех у нее молодой, задорный. И всхлипывает так, что непонятно, хорошо ей или плохо. Может, больно где прижал или, наоборот, не дотянул, глубже надо было?

— А серьезно? — Удар, до упора, насквозь, и резко, и еще, и звезды взрываются, а Луна, ломая верхушки кедров, опускается круглым ликом меж коленок, закинутых на широкие плечи. Стас ложится на гибкое тело, громко дышит, отдыхает, чтобы потом опять до упора и насквозь.

Из-под него, игриво:

— У-у, ты какой серьезный. Спи. Или еще разок бабушку поборешь? На лопатки бабушку, а? И сверху, и подольше? — Смех у нее заразительный, не обидный.

— Холодно, — говорит Стас, хотя ему совсем не холодно.

— Так давай, милок, погреемся вместе, обнимемся.

И вновь грохот в ушах.

И вновь ее смех.

Подкинуть бы веток в костер, да зачем? Небо-то уже сереет. Вот и ночи конец, и взгляды, встречаясь, испуганно разбегаются.

У Старого Сокола как пелена с глаза упала. Одеваясь, он искоса поглядывал на хозяйку трамвая. Она… она же старуха, ей лет-то сколько?! Она старше матери Сокола, намного старше. Когда она повернулась к нему спиной, он увидел узор на ее накидке: священную паутину, знак Грома и Человека-Паука, Четырех Ветров, Земли и Неба. Паутина — оберег серьезный, тяжелый. Не каждый сумеет такой Знак на спине унести. Старуха вот сумела. Да, старуха! И никакая она не девица-красавица!

Сильная очень? Ну-ну…

Грубое платье из оленьей кожи болталось на ремне, перехватившем левое плечо, усеянное коричневыми пятнышками, словно междутропье — минами. Правая рука до локтя скрыта зашнурованным рукавом. Левая обнажена и помечена пятью красными полосками по количеству подвигов-ку супруга.

Пять подвигов… Знатный воин почтил своим вниманием эту женщину, когда-то молодую и красивую. Очень давно это было, очень. Много лет минуло с тех пор, как между ног ее пролилась первая кровь, и расплела дева косы, и, искупавшись в проточной воде, четыре дня она не ела вареного мяса.

Старуха обернулась к Стасу, звякнули пришитые к юбке зубы лося:

— Пить будешь?

— Спирт? Нет, спасибо.

Зашелестели крашеные початки кукурузы, пришитые к платью.

— А может, все-таки?..

— Нет. — Стас непреклонен. — Нет. Расскажи мне. Все расскажи. Ты обещала!..

Междутропье. Ребра заброшенных домов вдоль сгнившей грудины улицы. Одинокий, увитый плющом светофор. Двое сидели у огня, закутавшись в шкуры. Он — воин така. Она — женщина в возрасте. Ветерок трогал ее седые пряди, утренний свет высекал глубокие морщины на только что гладком лице, заставлял кожу обвисать складками на шее. Но Старому Соколу не казалось это отвратительным. Вовсе нет! Хозяйка трамвая, она… привлекательна. Все-таки ночь вместе, и взрывы, и взбесившиеся звезды…

Стас больше не боится встретить ее взгляд.

— Я помогу найти верную тропу, милок. Я проведу тебя прямо к твоему кровнику. И ты… ты убьешь его?

Сокол нахмурился, подался вперед:

— Но я… я не хочу уходить! Я хочу остаться с тобой! Мне хорошо здесь: и мясо, и спирт, и ты! А Лиза, она… Она простит меня, я знаю!

— Ты должен, милок. Ты не можешь остаться. Веришь? Мне веришь? Тут недалеко, всего два квартала топать. Если под ноги не смотреть, упрешься в Стену дотемна. Милок, ты меня слышишь?

Смутно соображая, о чем она вообще говорит, Стас кивнул: да, он слышит. Но — рядом? Дотемна? И как это — не смотреть под ноги? Она шутит, все понятно. Она всегда шутит.

— В Стену упрешься, тупик, не пройти, — как маленькому повторила хозяйка трамвая.

— Почему не могу остаться? — не понял Старый Сокол. — Какой еще тупик? Зачем мне туда?

Она шмыгнула носом, опустила взгляд.

— Стена — это граница мира. Или конец света. Или… Как хочешь, так и называй. Но если пройти сквозь Стену, можно попасть на Другую Сторону.

Стена, Другая Сторона… Словно имена какие-то. Но Стас никогда не слышал ни о какой Стене. И о Стороне не слышал. Это какие-то штучки Обожженных Бедер, что ли? Он совсем запутался.

А вокруг, не замечая людей, бушевала осень. Промозглый ветер шевелил кедровые лапы, путался меж иголок, что длиной в две ладошки, всем ежам на зависть. Упадет на голову ветка, сухая да рыжая, — проткнет череп, как девичьи зубки кожицу помидора. Женщины така теми иглами одежду шьют.

Уходить не хотелось.

— А Лиза? — спросил Стас только для того, чтобы потянуть время. Ему уже не верилось, что еще недавно он изнывал от любви к светловолосой девушке.

— Так а я о чем, милок?! Увели ее на Другую Сторону. Там она, и пути иного нет — только через Стену.

Старый Сокол пожал плечами. Мол, и пусть, а мне и здесь хорошо.

Хозяйка трамвая вдруг разозлилась. Свинтила крышку фляги, ко рту горлышко поднесла, но пить передумала — выплеснула спирт в огонь, пламя вспыхнуло синим.

— Стена, милок. А дальше ходу нет. Ни така, ни Обожженным Бедрам, ни альбиносам-каннибалам, никому вообще. Только боги могут, Махэо может и Вакан Танки. Боги! — Она прищурилась. — Хочешь стать богом? Я научу тебя как! — Она пригрозила небу сухонькими кулачками. — Всему научу, все расскажу!

Хозяйка трамвая подскочила к Стасу, схватила за уши и притянула его лицо к своему. Их взгляды намертво срослись.

— Хочешь, милок, научу?

Лишь бы отстала.

— Хочу.

И вот спустя два часа…

Склонив голову к плечу, она придирчиво осмотрела его амуницию:

— Ну-ка попрыгай, милок. Попрыгай-попрыгай, не стесняйся.

Слушаться ее уже стало привычкой: Стас попрыгал.

— Ты как глиста в каске, милок. Но держится все нормально вроде… Запомнил что и куда, не перепутаешь?

Он кивнул. Она чмокнула его в щечку — несерьезно, без страсти, почти по-родственному.

— Ну, беги, милок!

И Стас побежал.

Ему было безумно страшно, но он верил хозяйке трамвая, как поверил совсем недавно Отшельнику — то есть сразу и безоговорочно. Да и как не верить? Ведь такие люди! Если хозяйка трамвая сказала, что мины его не тронут, что все будет хорошо, он найдет Стену и Другая Сторона примет его с радостью, чтобы вернул он Лизу и отомстил кровнику, то так оно и будет, верно? Одно плохо: не смотреть под ноги просто невыносимо. Старому Соколу казалось, что его прохудившиеся мокасины парят над кочками-пригорками. Здравствуй, поднебесье, вот он, Сокол, а вот его перышки-крылья!

Сколько он себя помнит — никогда не отрывал взгляда от собственных ног. Следующий шаг — это как дышать, иначе быть не может. Даже просыпаясь в собственной постели, прежде чем опустить пятку на пол, он внимательно изучал паркет. Целуя Лизу, обращал внимание на почву вокруг. Младенцы така косятся на люльку, когда их укладывают спать — нет ли там чего? — и вырываются из объятий матерей, если неровности меховых пеленок не вызывают доверия.

Стоило только Соколу взглянуть на мокасины, как он сразу сбился с шага и едва не упал.

— Беги! — Крик матери волков толкал его в спину, направлял.

Мины не тронут, так она сказала. А значит, точно не тронут. Зато боги будут мешать Стасу, за ним устроят охоту. Быть может, его убьют. Даже наверняка. Когда она говорила это, была похожа на ворону, каркающую над трупом бизона. «Посмотри на небо, Стас, каждое облачко, каждая звезда над головой — глаза и уши богов. Тебе надо спешить, милок, если ты хочешь успеть, если ты хочешь попасть на Другую Сторону!»

Ее голос звучал в ушах Стаса, когда он бежал по междутропью. И голос этот вновь и вновь повторял: «Это спички, с их помощью легко добыть огонь».

«Это, милок, пээм, или пистолет Макарова. Видал когда-нибудь эту игрушку? Нет? Ну да, у вас такие не растут. А у меня тут грядочка. И с десяток спелых магазинов возьми. Из пээма можно стрелять в людей — как из лука, только лучше. И громче. Нравится? Мужики все дуреют от убийственных железяк. Потом расскажу, как пользоваться».

«А это сосредоточенный заряд.[52] Хорошая штука. Вот ручка для переноски, вот резьба под детонатор. Цвет, как видишь, темно-зеленый, маркировки нет. Не самый лучший сорт, но сойдет».

«ОШП,[53] он же огнепроводный шнур. В пластиковой оболочке, бухта семь с половиной метров. Но тебе столько не надо, отрежем чуток…»

«А это… знакомо, да?..»

«А вот, милок, обрати внимание…»

Прощаясь, он подарил ей самое дорогое, что у него было, — щуп.

На память.

— Великая М-мать!!!

Если б у арматурного прута были мозги, Стас обвинил бы его в коварстве и подлости, ибо прут коварно и подло притаился в листьях, из-за чего Стас об этот самый прут с разбегу приложился. Вот сидит теперь, трет онемевшую кость — вдруг перелом? А сидеть-то как раз времени нет. Вставай, Старый Сокол, потом себя пожалеешь.

То тут, то там земля разворочена взрывами, исклевана воронками. Стас вскочил и, прихрамывая, поковылял дальше. Глаз прикрыл ладонью от колючек акации, заросли которой то и дело приходилось штурмовать. И не больно уже, а радостно даже: полсотни шагов еще, всего полсотни — и проклятый кустарник останется позади.

Старый Сокол никогда раньше не бегал в междутропье. Ускоряться ему доводилось только по чистым от мин горизонталям — по крыше родного дома, к примеру. Он и заговоров таких не знает, чтоб по междутропью без страха расхаживать. Вот Уголь Медведя знает. И Отшельник еще. Сложные те заговоры, сами по себе убить могут.

Хозяйка трамвая сказала, что ждала Стаса. Она не просто так прикатила к остановке, но чтобы увезти с собой воина така. Она готовилась к их встрече. Откуда она знала, кто такой Старый Сокол, он так и не понял.

…Посмотри на небо, Стас, каждое облачко, каждая звезда над головой — глаза и уши богов…

Она сказала, что от перекрестка до самой Стены можно мчать, не глядя под ноги и с закрытыми глазами. А все потому, что тропа заранее расчищена с помощью УР-ЗР[54] — блоков-сборок по три стальные трубы. Внутри, понятно, был тротил — примерно восемь килограммов на каждый метр. А всего тех метров сто. И сорок пять движков: цилиндры из металла, по два сопла с пороховыми реактивными зарядами… Да уж, пока сборки срастишь, жить передумаешь. Но она срастила! Для тебя, милок, для тебя! Цени и радуйся: бабушка сделала безопасный проход до самой Стены, проход шириной в двенадцать шагов, оступиться трудно. Ух и рвануло, сначала сам УР, потом взрыватели мин ударной волной зацепило: грохоту было!

И потому — БЕЖАТЬ!!!

Не останавливаясь, не раздумывая!

Можешь ли ты, Старый Сокол, хоть раз в жизни сделать шаг, не глядя под ноги?! Ты боишься, и это правильно. И все-таки? Ради Лизы. А, милок?

Голос хозяйки трамвая гулко отражался от висков, и даже если заткнуть уши, все равно он никуда не денется:

«Обязательно, милок, закрепи на СЗ вот эту симпатичную штучку. Без нее никак! А потом кнопочку нажми — желтенькую, не серую, не белую, а вот эту желтенькую. Смотри, не перепутай: эту, и никакую другую! Я не просто так повторяю. Забудешь, перепутаешь — и все труды напрасны. Без этой коробки на Другую Сторону никак. Ты понял, милок? Просто скажи: ты понял?»

«А дальше как повезет. Твой обидчик слеп на Другой Стороне, у него нет там власти, там можно не спешить…»

«Куда идти? Ну-у… туда, откуда солнце появляется? А что, вариант не хуже других…»

Хриплое дыхание, боль в раненой ноге. Главное — не дать страху завладеть телом. Вперед! Десятка два шагов до Стены, всего-то, чуть-чуть уже…

Вот и все, тропа пройдена: Старый Сокол лбом уперся в бетон — это и есть Стена. Не обойти, не перепрыгнуть, не перелезть.

Стас упал на колени, негромко лязгнул металл — воин поставил у бетонной вертикали темно-зеленую коробку, которую дала ему хозяйка трамвая. Из-за пазухи он достал шмат огнепроводного шнура, всего в локоть длиной. Один конец ОШП осторожно ввел в гильзу капсюля-детонатора — до упора в чашечку; обмотал шнур изоляционной лентой так, чтобы не выпал из гильзы. Вот и готова зажигательная трубка. Стас ввинтил трубку в запальное гнездо заряда: капсюль-детонатор должен войти до дна. Одной рукой неудобно, но что поделаешь. Аккуратно! Все надо делать аккуратно! А спички — отличная вещь, очень облегчают жизнь: не надо чиркать ремешками, ожидая подходящей искры. Коричневую головку приложить плотно к пороховой сердцевине ОШП и шершавым бочком потереть…

Никак что-то! Паника.

Стас засуетился, дернул резче — вспышка обожгла пальцы.

Бегом, назад, залечь, спрятаться! Сейчас как жахнет!

Тонкие женские пальцы коснулись сенсорной панели.

На экране проступила надпись: «Активировать голограммное управление?» Под надписью стандартные варианты: «да», «нет», «отмена». Ноготок, блестящий от прозрачного лака, выбрал отмену. Нет ни сил, ни желания смотреть в глаза друг другу.

Дождь. Как только мальчишка ушел на Другую Сторону, так сразу и полило. Знак? Знамение? Махэо, какая все это ерунда! Правы психологи Технопарка: слишком долгое пребывание в квазиреальности — еще та нагрузка для центральной нервной системы. Проще говоря, от всех этих заброшенных домов, мин и троп можно умом тронуться. Новомодные психотропы так не шибают по черепу, как индейская мифология, воплощенная в жизнь.

Признай, милая: ты сошла с ума. Немолодая уже женщина хихикнула, ее длинные седые волосы укрывали спину до самых ягодиц. Ты не в себе, красотка. Извини, так получилось…

Дождь. Для аборигенов, обиженных судьбой, генералами и яйцеголовыми парнями, этот ливень смертельно опасен. И потому аборигены прячутся в метро, под промасленными шкурами вигвамов, в ненадежных зданиях, любовно называемых «домами».

Ты хоть помнишь, как тебя зовут? А? Или постоянное чувство опасности напрочь вытравило воспоминания о прежней, нормальной жизни?

Катрин.

Так тебя зовут. Катрин.

Сотню раз повтори, чтобы не забыть: Катрин, Катрин, Катрин, Катрин…

Женщина улыбнулась. Ей нравилась подсветка экрана — оптимальная цветовая гамма, наиболее приемлемая частота, все сгенерировано с учетом артериального давления пользователя, частоты дыхания, пола, роста, веса и еще тысяч параметров, соотнесенных с характеристиками окружающей среды, — и, пожалуйста, приятно смотреть, экран не напрягает сетчатку и даже наоборот: полная релаксация, нервные окончания атрофируются до состояния кожных покровов пса бойцовой породы. Или зооморфа-футболиста. Что в принципе одно и то же. Ну, почти.

Есть вызов. Тончайшая мембрана вибрировала, передавая напряжение, гнев, ярость и… любовь? Нежность?

Мужской голос, хриплый, резкий:

— Катрин, ты?!

И тихо, почти шепотом:

— Зачем ты так?

И как ему объяснить, что она не знает зачем. Просто так получилось. Наверное, это из-за дождя. Или потому, что она давно уже сошла с ума, не выдержав крови, боли и грязи этого мира. Или…

Она пожала плечами, хотя и знала, что абонент ее не видит:

— Мы на прослушке?

— Обижаешь.

Как бы это попроще объяснить… Все из-за дождя. Да, из-за него! Отравленная кислотой вода льется из причудливых фиолетовых и желтых облаков. Хотя попадаются иногда и салатовые, и ярко-розовые. Здесь такими облаками никого не удивишь — они опрокидывают на междутропье тонны конденсата, чтобы мины лучше росли, чтобы корпуса гранат сплетались с взрывателями, чтобы вообще вся кристаллическая жизнь получила очередную порцию допинга.

А Катрин непогода не страшна. Шаткие крыши развалюх пугают ее больше, чем перспектива химических ожогов. Ее окружает силовая сфера, совершенно прозрачная, невидимая. Генератор встроен в бедренную кость и пока, тьфу-тьфу-тьфу, ни разу не сбоил. Маслянистые капли разбиваются о защитное поле и стекают в травы междутропья.

У христианских святых были нимбы над макушками. Боги этого мира «нимбами» отделились от внешней среды полностью.

Наверное, во время дождя шар силового поля — зрелище весьма занимательное. Увидят аборигены — появится легенда о колобке-людоеде или, скажем, о русалке в янтаре, или о косматом лешем, заговаривающем дождь.

Тишина в эфире затянулась, и потому он первым нарушил молчание:

— Ты до сих пор любишь его?

Она улыбнулась. Мужская ревность иногда приобретает самые причудливые формы. Оказывается, господину Касиусу Самборскому плевать на случившееся ночью, его тревожит прошлое — крохотный роман Катрин с молодым сотрудником Технопарка, подающим надежды, таким сладеньким… А Старый Сокол мужа не заинтересовал. Странно.

— А как тебе мальчик? По-моему, ничего. Мы приятно провели время после заката. Ты ведь смотрел? Тебе понравилось? Тебе вообще нравится быть оком бога?

Тишина. Треск, хруст. Помехи? И опять его голос:

— Ты не ответила, Катрин.

— Касси, дорогой, что ты хочешь от меня услышать?

— Ты до сих пор любишь его?

Гнев, затаенная ярость — чувствительность коннектора позволяет уловить оттенки эмоций и передать их на неимоверное расстояние, измеряемое вовсе не километрами.

— Я всю ночь трахалась с вонючим малолетним дебилом, а ты спрашиваешь, люблю ли я его до сих пор?!

— Ты старуха, Катрин. Тебе давно не двадцать. Что ты делаешь с собой, со мной? Что ты делаешь, Катрин?!

Внезапно ее кураж улетучился.

— Да, я старуха. И мне пришлось очень постараться, чтобы мальчишка меня захотел. Ты помнишь, какую дрянь мы, молодые, жрали, чтобы усилить влечение? Эта дрянь отлично растворяется в спирте…

— Ты так ненавидишь меня? За что?! Скажи мне за что?!

— Касиус, успокойся, соберись. Я люблю только тебя, ты же знаешь… — Ей надоел этот разговор, зря она связалась с благоверным. Шутка не удалась.

— Катрин, ты же специально подставилась с эвакуатором, зная, что я не смогу выдать тебя. Зачем ты отправила к нам статиста? Ты же подписала ему смертный приговор!

— Самборский, ты все сделаешь как надо, я знаю. А эвакуатор… Статист активировал «коридор», затем уничтожил прибор. Гарантийный срок его эксплуатации закончился месяц назад. Так что спишу, и все, у меня еще один есть.

Катрин хихикнула, вспомнив, как она разыграла бедного мальчишку. Как же легко он поддался внушению, никаких блоков в сознании, вообще нет защиты — простейшим гипнозом из него можно было лепить все что угодно, как из пластилина. Стена, пробежки… Эвакуатор можно было активировать где угодно и когда угодно. А Стена — это всего лишь старинный символ, красивый и загадочный.

— Из-за тебя, Катрин, у меня будут неприятности. И весьма серьезные!

— Брюзга.

— И объясни мне, зачем ты заставила статиста бегать?

— Я научила его не смотреть под ноги. Всего лишь эксперимент был…

Два человека, муж и жена, два коннектора и два голоса. А между ними — хрупкий мост, соединяющий реальности, норму и уродливую мутацию.

— Прощай, любимый. Звони, если что.

— Прощай, Катрин.

Не принимать Касиуса Самборского в расчет — глупо. Это аксиома для каждой лабораторной крысы в бетонных лабиринтах Технопарка. Уборщицы и академики трепещут при появлении тучного пузана, ветерана войны на Марсе, настоящего «песочного котика».

Да-да, Самборский из тех парней, которые выжигали целые деревни вместе с жителями, он играючи отрежет ребенку голову и штыком выковыряет мозги. Не зря его затылок украшает татуировка «Никто, кроме нас!» — в память о ВДВ, породивших спецназ ВКС.[55]

Толстые пальцы вырубают коннектор. Сегодня Самборский вне зоны связи. Ему нехорошо.

Он плюхнулся в эргономичное кресло и подкатил к столу. Кресло может развалиться в любой момент: массивные бедра с трудом протиснулись между подлокотниками. Вот что ему нужно сейчас — стакан и литровая бутыль, за прозрачным стеклом которой гадюка утонула в корейском самогоне. Два по двести подряд, залпом, не выдыхая, — и все равно не отпустило. Чертов коннектор! Не напрягаясь, Касиус мог раздавить его мизинцем.

Парень, а ведь ты на работе, и сейчас точно не время для соплей! Скривившись, Самборский включил связь. Это значит, что он вновь на рабочем месте и готов обсуждать насущные вопросы с подчиненными и начальством.

Готов?

Да!

Коннектор тут же завибрировал. Касиус рефлекторно потянулся за пистолетом, ладонь коснулась «тацу». Нервы! Но как расслабиться, если коннектор жужжит, доводя ветерана Марса до бешенства. Это судьба. Фатум. Рок. С этим нельзя бороться, можно только смириться. Палец ткнул сенсор приема — и вновь слова побежали по хрупкому мосту между реальностями.

Голос, мужской, обеспокоенный, почти такой же нервный, как у Самборского:

— Касси, дружище, я ж тебя просил, умолял тебя!

— Да пошел ты! Ты сам придумал эти танцы, Отшельник. И вообще, доклад о твоих художествах уже в секретариате Министерства обороны! Уяснил?!

Тишина в ответ. Ни звука.

И всхлип:

— Мы ж сколько лет, а ты… Сука ты, Касси, тварь последняя. Из-за Катрин, да? До сих пор мне не простил ту ночь, да?!

Та ночь… Катрин… Если бы она не заставила Самборского поклясться, что он никогда не тронет ее любовничка, то…

— Ты попросил, Отшельник, я сделал. А тут сбой в системе. Техника, сам понимаешь. Виновных накажут, статиста найдут. Кстати, ты не в курсе, почему он пропал из виду? Где у него подшиты маяки?

— Да как у всех, в пальцах правой руки. Два маяка. Ну, дублирование, как обычно. Да у парня всего два пальца на руке и было…

Самборский уже собрался было отключиться, когда Отшельник выдавил из своего поганого горла следующее:

— А как там наш босс? Как его здоровье?

Если бы вопрос был задан вчера, «дружище Касси» решил бы, что это ничего не значит, но сегодня, в связи с тем, что случилось… Самборский убрал мизинец от сенсора отключения связи:

— Отлично. А что?

— А то, дружище Касси, что ты вляпался. Вместе с боссом, если он до сих пор у руля. Ведь он был в моем секторе и сделал выем статиста. Девицу одну увел. А за такие художества медальками не награждают. Подробный отчет об этом я сейчас отправлю в Министерство обороны. И не в секретариат, а лично министру. Мне одному за всех отдуваться без интереса…

Самборский тут же оборвал разговор. Секунд десять ему понадобилось, чтобы стереть из базы данных Технопарка всю инфу о наблюдателе с кодовым именем «Отшельник». Нет и не было в реальности такого человека. Теперь заблокировать все устройства, принадлежащие Отшельнику, и надеяться, что тот не успел связаться с министром… Все, Отшельник никогда не вернется в реальность, гнить ему среди минных полей.

А вот не надо шантажировать начальника службы безопасности.

Отшельник звонил. Как всегда, был мил и обаятелен. Одним словом, Отшельник. Не изменился ни капельки. Ну, постарел, конечно. А кто помолодел? И конспирация еще: борода, одной ноги нет — для «легенды» самое то.

Это сейчас он Отшельник, а когда-то его звали Димой. Дима, Димочка, сладенький, как карамелька на палочке. Вот именно, что на палочке. То самое на палочке.

Короче, позвонил. Жаль, по делу, а не для потрепаться и назначить свидание под луной. Нет, Димочке не нужна романтика. А ведь еще совсем недавно, всего-то двадцать лет назад: шампанское в бокале и знаменитый марсианский коктейль «Мирный космос» — на брудершафт, жаркие губы, пальцы в кружевных трусиках, удары сердца, учащенное дыхание…

Позабыл Дима прошлое давным-давно. Ну было у них, и что? Мало ли с кем да как, один раз не считается. А вот у Катрин память куда лучше.

— Катрин, ты как вообще?

— Отлично, здорова, не жалуюсь. А ты?

— И я. Не жалуюсь. И хочу…

— Хочешь?!

— …попросить об одолжении.

Суть его проблемы заключалась в следующем: из подконтрольного ему сектора квазиреальности выдвинулся молодой, но крайне сообразительный воин, запрограммированный на определенный маршрут. Судя по сигналам маяка, мальчик все еще успешно покоряет просторы междутропья. Но вылазку эту с руководством Технопарка не согласовали.

— Это личное, Катрин. Очень не хватает парочки штришков для моего исследования, а тут парень сам напросился. В общем, соблазн был велик. Эксперимент: как далеко юноша удалится от родного дома.

— А я при чем? Димочка, я-то чем могу помочь?

— Катрин, я тебя прошу. Ну организуй ты ему случайную встречу на своей территории, проведи через радиоактивные пустоши, мимо людоедов, тигров, саблезубых бобров и что там еще есть. А потом отпусти на волю, а? Малец не буйный, сообразительный. Жалко его. Пусть поживет подольше. Эксперимент опять же. Кстати, твой благоверный обещал помочь: его личное «око бога» теперь следит за мальчишкой. Так что можешь махнуть ручкой Касси.

Не дожидаясь ее согласия, Димочка выслал координаты, психофизические характеристики особи и код маяка. Объект «Старый Сокол». Есть в этом имени что-то эдакое, не правда ли?

— Катрин, не подведи товарища. Я на тебя надеюсь!..

Так и сказал: «Не подведи товарища».

— Не подведу, — пообещала Катрин.

И конечно же сделала все по-своему.

Найти мальчишку не составило труда: «Ну че таращишься, как кобель на сучку?! Лицом не щелкай, запрыгивай! Я таких молоденьких из чистого удовольствия катать готова. Давай, не зевай!..»

Арбитр обязан присутствовать на каждой игре. Ведь он — хозяин бумаг и мастер документов. Он владеет положением о турнире и судейским рапортом. У арбитра есть сорок листов констатации летального исхода и лист для записей резервного судьи, четыре эмблемы ФАВ и ссылка в «Избранном» на адрес штаб-квартиры УЕФА.

Арбитр финального матча, бразилец Хосе Роберто Райт, готов к грядущей бойне. Двое суток накануне игры он провел в медитациях: очистил дух от скверны, нирвану — от праны, кишечник — от шлаков. Господин Райт — почти! — лишен пагубных пристрастий и вредных привычек. Он — настоящий судия без страха и упрека. Виски его чисто выбриты, на шее удавка галстука. Он готов подробно запротоколировать ранения и летальные исходы: «лишение игрока явной возможности забить гол вследствие подрыва на мине предположительно типа ПОМЗ-2М», «лишение игрока явной возможности забить гол вследствие подката сзади и подрыва на мине предположительно типа ОЗМ-72; отрыв нижней конечности по коленный сустав включительно».

Хосе Роберто Райт не какой-нибудь болельщик, он гордо восседает в отдельной ложе, обслуживаемой поварами из ресторана «On Stage».

Бразилец нервничает. Пора начинать. Он машет носовым платком в объективы сорока трех камер. Это сигнал. Бойня начинается.

Зрители аплодируют стоя. На экране огромного табло списки фамилий и фотографии. Ну и, конечно, статистика: средний возраст игроков, средний цвет волос и среднее количество зубов.

Теперь равнение на газон. Пастораль. Зеленая травка. Пасти коров и наслаждаться экологически чистым молоком. Играет легкая «кислота» — ласкает слух электронными ударниками и шотландскими волынками, гитарными запилами и нью-йоркским речитативом. Идиллия. Мир да любовь. Мэйк лав, нот во.

И вдруг резкая смена декораций — явление гладиаторов народу.

Сервоприводы со скрежетом раздвигают ворота внешней защиты. Отключается инфракрасная система наведения, дезактивируются автоматические пушки «Агнец», подвешенные у потолка. В проходах между трибунами копы-досин снимают гранатометы с предохранителей, лазерные точки прыгают от виска к виску, отслеживая подозрительных граждан. Ухнув, бронеплиты ворот утыкаются в магнитные упоры. И тут же распахиваются сегментные створки внутреннего контура. За створками — игроки сборной Вавилона.

Вот они — герои мяча, мастера точного удара!

Комментатор не зря кушает свой лаваш с красной икрой.

Толпа ревет в экстазе. Стробоскопы сигнальных ламп лупят спортсменов в смеженные веки. Взрываются хлопушки, трибуны в облаке конфетти.

Праздник начинается.

Последний матч сезона.

Бойня.

Грубо толкнули в спину. Мол, не спи, замерзнешь, с вещами на выход. Макс едва не упал: ноги как чужие. И тошнит. Шагнуть бы в сторонку да проблеваться желудочным соком — ведь на диете. Или упасть под бутсы товарищей по команде? Пусть его затопчут.

Двое «молодых» подхватили Макса под локти. Типа помогли заслуженному ветерану, рассчитывая хотя бы на благодарность. Но ветеран молчал — у него не было сил материться.

Беговая дорожка опоясывала газон по периметру. За дорожкой — еще одна обвязка, проволочная, под током. Под ногами мельтешила динамическая реклама, мелькали логотипы корпораций-спонсоров. То тут, то там на газоне вспухали трехмерные миражи — огромные желто-коричневые жестянки «Bibl Beer Premium».

Колонна сборной Вавилона затылок в затылок, чеканя шаг, промаршировала по беговой дорожке. Миллиарды глаз по всему миру следили за каждым движением игроков. Прямая трансляция матча в двести суверенных стран Земли, не считая оккупационные зоны, лунные и марсианские поселения.

Новички задирали подбородки, ощущая значимость своей миссии. Они же хэдлайнеры вселенской индустрии развлечений! Они — авангард межпланетного спорта!

А Максу плевать на всю эту показуху. Он устал. Он не желает больше, слышите, НЕ ЖЕЛАЕТ!

Вот и первая разметка: оранжевые линии, сектора с циферками, соответствующими личным номерам футболистов. Надо перестроиться, найти свое место и не рыпаться, пока не прикажут. Особо непонятливых охрана подгоняла электрическими стрекалами.

— Равняйсь!

— Смирно!

Колонна сборной Вавилона замерла у ограждения. Скоро игроки окажутся там, за колючкой. Молодые нервно перетаптывалась — им не терпелось сразиться за мяч, они же настоящие спортсмены, а не плечики для подтяжек. Ветераны были спокойны.

Швед Маркус, разминаясь, вертел шеей. Саид, невысокий азербайджанец, тупо смотрел на свои бутсы сорок седьмого размера. Да это же не обувь, это ласты! С такой опорной поверхностью у Саида почти нет шансов дожить до финальной сирены. Почти? Чудеса случаются. Футбол непредсказуем.

Вот-вот начнется официальная часть: трубы-фанфары, флажки-цветочки, хлеб и зрелище.

Напротив, за газоном, рыкнули сервоприводы — это выпустили на прогулку серо-голубую колонну боливийского «Стронгеста».

Макс смотрел на табло, демонстрирующее колонну боливийцев. Обычные латиносы, смуглые, черноволосые. Никого старше двадцати пяти. В Боливии жесткий отбор игроков: только лучшие, только сильные и крепкие, и никаких мутантов и женщин. После войны с Колумбией за право торговать кокаином на североамериканском рынке страна просто напичкана минами различных типов и модификаций — от классических противопехоток советского производства до калифорнийских киберигрушек. Наркобароны, хозяева Боготы, опутали сельву миллионами километров растяжек. Война отгремела без малого полсотни лет назад, за это время в Боливии выросло три поколения граждан, привыкших постоянно смотреть под ноги. Люди научились чувствовать опасность. Интуиция — это серьезно.

Матч.

Праздник.

Оглушенный ревом трибун, Макс не услышал торжественную речь Великого Сёгуна, лично присутствующего на финале чемпионата. Парни, вы гордость Вавилона, вам доверена почетная миссия. Никаких легионеров и «зомби». Мы за чистый спорт. Как вам повезло. Народ. Демократия. Будем жить лучше…

Стадион, речь, боливийцы — это галлюцинация, да? Или же театральные подмостки: толстый слой грима, парики, актеры. Бутафория! А Макс — зритель в партере.

Он никак не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Это чья-то затейливая ложь. Иллюзия, розыгрыш! Футбол, финал… это вовсе не с ним происходит. С кем угодно, но только не с ним. Макс — ветеран, который умудрился остаться живым до конца чемпионата? Не смешите! Макс не такой, ему не место здесь. Это чистый бред! Натуральный бред! Чудовищная ошибка! У него есть жена, любимая работа, многомиллионные субсидии и фантастические проекты!

Макс — директор того самого Технопарка?.. Да, черт побери, он директор!

Но как он попал в сборную? Почему он стал ветераном футбола?

И вот тут сволочная память выдала порцию воспоминаний.

И Макс понял, что лучше бы он оставался в неведении.

В небе тесно от вертолетов.

Лучи прожекторов освещают проходы меж хибарами — никуда от них не спрятаться, не убежать. Вой сирен, грохот резиновых дубинок о щиты из ударопрочного пластика.

И ярость мегафонов:

— Всем покинуть жилые помещения! Новая социальная программа по защите малоимущих! Всех подвергнут дезинфекции, накормят и расселят в квартиры с удобствами! Всем покинуть жилые помещения! Всех…

Не покидают. Забились поглубже, не верят, знают: дезинфекция — это стерилизация молодых и сильных; накормят — только старых и слабых и только снотворным, после которого еще никто не просыпался. Квартиры? Если дизайн колючей проволоки радует ваш взор, то уют бараков вам обеспечен.

— Всем покинуть…

Лай модифицированных догов. Облава. Это облава. Тени в черных маскхалатах, и треск пулеметов, и слаженный залп автоматических пушек.

А в ответ — тихие щелчки арбалетов, презрительные плевки сарбаканов.

Это война, исход которой ясен заранее.

Специнтернат.

Отдельная комната, кормежка от пуза, одноразовое мыло в блестящей упаковке. Волосы медленно, но отрастают. У мальчишки были роскошные дрэды, смазанные собачьим жиром, — сбрили, сволочи, не пожалели красоту. Только-только проклевывается щетинка, скрипит под пальцами.

Зато компьютер — игрушка без равных. Он сразу разобрался что к чему. Здесь вот так, а там иначе. Окошки всякие, подсказки, файлы и скрытые папки, шлем виртуалки по размеру подтянуть, а перчатки сами обхватывают ладошки…

Сволочи! Отобрали рогатку, его любимую рогатку, бьющую без промаха на сотню шагов. Чайку прошибает навылет, крысу пополам рвет. Это если вместо камней заряжать нитроглицериновые шарики. Отобрали!

Вчера на ужин были гамбургеры и мармелад. Малыш впервые ел гамбургеры, он никогда еще не пробовал мармелад. Гамбургеры очень понравились, а мармелад… странный у него вкус, необычный.

А сегодня его лишили завтрака. Надо сдать тест на IQ, а на голодный желудок лучше думается. Шоколадку обещали, если на вопросы правильно ответит. Шоколадки он видел по телевизору. Наверное, они вкусные. А значит, он разгадает все загадки.

Слова, буквы, рисунки…

Виртуальные кнопки…

Enter.

И еще раз — Enter.

Они всегда в белых халатах. Наверное, и спят, и любят жен, не раздеваясь. Халаты — их настоящая кожа. А еще они не могут жить без респираторов и резиновых перчаток.

О чем-то возбужденно шепчутся. Ему не слышно о чем. А тест… Какой-то слишком простой он, неинтересный.

Пришел тут один. Без респиратора, в пиджаке. Как все японцы, солидный. Курил не самокрутку с гашишем, а какую-то странную дурь, продолговатую и коричневую. Малыш такого драгса не видел еще, но дым приятный, вкусный.

— Тебя как зовут, парень? — Японец отодвинул системную деку и присел на край стола. И улыбнулся по-настоящему, без обмана.

Но где же шоколадка?! Нет ее?! Раз так, он никому не скажет, как его зовут!

Ему почти тринадцать. Пушок на верхней губе.

Он ищет в Сети информацию об орнитиновом цикле.[56] Уж очень эта тема его заинтересовала: пока не поймет что и как, спать не сможет. Такой характер. В кого?

— Максим, отвлекись, поешь.

Он послушно снял шлем и отодвинул деку, освободив место для подноса с тарелками и судками. Ел он быстро, давясь и кашляя. Тратить много времени на еду — непозволительная роскошь.

Ему тринадцать лет. Скоро будет абстиненция после выпитой залпом бутылки текилы. Потом — стероидные бицепсы и сломанная рука сэнсэя. А там и докторская диссертация, и неудавшаяся попытка сэппуку, когда чертов самолет разобьется.

Но все это потом, а сейчас…

— Максим, выпей чашечку матэ. Отвлекись.

Тратить время — роскошь.

Ему тринадцать лет, и он знает, чего хочет.

Макса больно толкнули в плечо. Ошарашенный воспоминаниями, он обернулся. Сзади возбужденно дышал паренек-шошон, один из тех, кто вытащил Макса из пропускника. Бусины, вплетенные в фиолетовый ирокез, блестели в свете прожекторов.

— Не, ты только посмотри, какие крали! — с вожделением прошептал индеец.

Его безусое лицо было изуродовано пирсингом. Длинные ресницы с люминесцентным напылением эффектно смотрелись бы в темноте, но не сейчас.

Макс брезгливо кивнул шошону. Кем бы Макс ни был раньше, ребенком из гетто или руководителем секретного Технопарка, сейчас он в команде, он — спортсмен, футболист. И ему предстоит сразиться с боливийцами в финале чемпионата. А уж потом он разберется, что делать и кто виноват. С помощью бейсбольной биты с человеческим организмом можно творить чудеса.

Надо только выжить. Всего лишь.

Опасность рядом! Ее почувствовал он пятой точкой. Копчик обдало холодком. Черт, это группа поддержки. Проще говоря — провокаторы, каратели в бикини, секс-террористки.

— Осторожно, брат! Будут соблазнять! — прохрипел Макс. — Притронешься — умрешь! Понял?!

Над стадионом раскрылись парашюты-девятисекционники. Один за одним скайдайверы приземлялись на беговую дорожку. Куполы автоматически складывались, исчезая в ранцах за спинами. Это вовсе не десантники пожаловали, но весьма симпатичные девушки спустились с небес на грешную землю. Зачем? А чтобы грешить, конечно. Потому и пляшут, виляя бедрами да поигрывая мышцами живота. В глазах пестрит от разнообразия оттенков кожи, вызывающих мини-юбок, прозрачных сари и кимоно с прорезями под неестественно увеличенные соски. А еще на девушках кожаные ремни с надписями губной помадой: «Возьми меня», «Давай трахнемся», «Лизни мою киску». У красоток круглые коленки, белозубые улыбки и яркие банты в роскошных волосах. Кружева, приседы, сальто, книксены. Безумные па стройных ножек, предназначение которых — изворотливо раздвинуться — на мгновение! всего лишь мгновение! — чтобы явить самую женственность похотливым взорам игроков. Огромные, большие и махонькие груди трясутся, лакированные коготки царапают животики. Призывно покачиваются бедра. Сладострастие. Мальчики, вы нас хотите? ДА-А-А!!!

Музыка, ритм, ритм. Стрип-дэнс. Трибуны аплодировали хореографии искусительниц. Спортсмены в трансе — не удержаться! — приближались к девушкам.

Вы нас хотите? Не верим! Мальчики, вы нас обманываете.

И вот уже красотки извиваются между игроками. Нет добрачной любви? Для тебя, милый, я сделаю исключение. Я твоя, возьми меня. Возлюби меня! Будь моим!

Макс дрожал вместе со всеми. От вожделения в паху было больно.

— Нельзя! Нет! Не прикасайся!

Но шошон не послушался доброго совета — его пятерня шлепнула по аппетитной девичьей попке. Только этого и ждала охрана — электрошоковое стрекало чмокнуло шошона в затылок — труп принял горизонтальное положение, бусинка выпала из ирокеза. На попке танцовщицы остался розовый отпечаток пятерни. Искусительница, верткая китаянка, смеясь, продемонстрировала подругам задницу — мол, а синячок-то будет, да.

Трибуны визжали в восторге, взрывались хлопушки, разбрасывая конфетти.

Игроки замерли, боясь пошевелиться: только бы не сорваться, только бы не сорваться!..

Ритм нарастал, гурии танцевали все быстрее и задорнее.

Дискриминация, подумал Макс. В команде две девушки и три зооморфа. Так где же обнаженные плейбои и трансгены?!

Игроки затаили дыхание и закрыли глаза — слишком велик соблазн, нельзя смотреть, нельзя вдыхать феромоны.

Юная блондинка, почти девочка, опустилась на колени позади Макса. Чтобы не обернуться, он ущипнул себя за ухо. Боль должна отрезвлять. Должна! И все-таки Макс обернулся. У девочки было просто ангельское личико. Она так похожа на Эльзу, жену Макса! Сами собой возникли мысли о первородном грехе, ребре Адама и компоте из сухофруктов с древа познания добра и зла.

Блондинка — само смирение. Слушаю и повинуюсь, о, мой владыка. В ее ласковом взгляде читались покорность судьбе и готовность исполнить любой каприз господина. Позы, ласки, контрацептивы — все что угодно.

Макс стиснул зубы, вытягивая из памяти самое мерзкое, что было в его жизни: свалка, гниющие трупики крыс и белесые черви в испражнениях… Не надо, ну пожалуйста. Почему? Почему именно на него обратила внимание красотка?!

По какому признаку девицы из группы поддержки выбирают жертвы? Их выбор не зависит от формы одежды. Быть может, Макс просто приглянулся, заинтересовал, ну не урод же он, не старик беззубый…

Танцовщица стянула с Макса шорты. Напряженный, распухший от переизбытка крови орган вырвался на свободу.

Музыка.

Ритм.

Мцитури трясло, рот его беззвучно открывался.

Остренький язычок блондинки коснулся его мужественности, лакированные ноготки пощекотали мошонку. Макс тяжело задышал. Ему не хватало воздуха, пот заливал глаза.

Шорты уже на щиколотках.

Трибуны в экстазе.

Охрана начеку: вот-вот.

Музыка, ритм — это не ударник лупит по барабану, это молоток вбивает гвозди в крышку гроба, это рыдания вдовы.

Перевитые венами, сухие и костлявые, как у заключенного концлагеря, — это руки Макса, которые судорожно подергиваются. Очень тяжело контролировать себя, если мучительно хочется подтолкнуть затылок блондинки, чтобы насадить ее на себя. Сделав это, Макс тотчас умрет. Возможно, от оргазма. Но скорее всего — от электрошока. И потому пальцы впились в потное лицо. Выжить! Последняя игра. Финал. Ради этого Максим Мцитури вытерпит все что угодно!

Игриво намотав на палец прядь волос, девица улыбнулась крошечному вертолетику, подлетевшему к ее лицу. А теперь воздушный поцелуй мамочке.

— Ах, ох, ох-хо-хох! — застонала красотка, лаская свою промежность.

Вертушка спикировала поближе к девичьему лобку. Лучшие моменты финального матча надо в подробностях запечатлеть для истории.

— Я нравлюсь тебе, зайчик? — Блондинка сжала в кулаке орган Макса.

— Да-а-а! — Белесая струя брызнула на юное личико.

Девушка рассмеялась. Взглянув на нее, Макс заметил веснушки под тональным кремом. Как же она похожа на Эльзу! Всхлипывая, он заправил в шорты свое хозяйство.

Вдруг музыка оборвалась.

Тишина.

Ни вздоха, ни шороха. Трибуны словно вымерли.

Охранники опустили стрекала электродами вниз.

Группа поддержки выполнила свою миссию. Шоу удалось. Зрители обожают секс и боятся смерти. А если совместить — прайм-тайм гарантирован. Парни из обслуживающего персонала принесли танцовщицам черные пластиковые пакеты на молниях — точно такие же используют при транспортировке трупов. Креативно, ага. В пакетах что-то типа образцов формы «Вавилон Профи» — желто-голубые майки и трусики-бикини.

Одевшись, девицы под оглушительные аплодисменты поднялись в третий сектор восточной трибуны. Танцовщицы всегда сидят в третьем секторе и всегда на востоке.

Как ни прискорбно, но боливийцы получили преимущество в одного игрока еще до начала игры.

Похоже, финал будет жарким.

Стас засуетился, дернул резче — вспышка обожгла пальцы.

— Бегом, назад, залечь, спрятаться! Сейчас как жахнет!

И ведь жахнуло, а то. Вот только залечь Сокол не успел. Ударная волна толкнула его в спину, от грохота он тут же оглох. Вообще-то он должен был рухнуть на пожухлую траву, которую видел перед собой широко открытым глазом, но почему-то не рухнул. Он застыл над землей — как был, в падении, так и застыл. А вокруг него словно вмерзли в лед языки пламени. Причем льдом стал воздух. Стас хотел было выставить перед собой руку, чтобы на нее опереться, смягчить удар, но у него ничего не получилось. Ни одна мышца не слушалась. Даже глаз видел только то, что было непосредственно в поле его зрения!

Да что же это?!

Старый Сокол умер? И духи решают, что с ним делать, а пока что засунули его в янтарь, как муху?

За три квартала движение перекрыто. Полицейские киботанки перегородили проспект и прилегающие улицы. Моноциклетные желобы обесточены. Маршруты дирижаблей отменены, дропзоны закрыты. У копов приказ: сбивать дельтапланы и вертолеты без предупреждения — зенитные установки нацелены в небо. Это вынужденные меры безопасности — во избежание терактов.

Касиус Самборский спешил на встречу. И не шибко хотелось, а надо.

Успешно миновав блокпосты, он спустился на лифте в техническое подземелье стадиона. Метров двести топал по луже из отработанного масла, пока не вышел к бетонному стволу шахты. Вот тут ему понадобилась вся сноровка, чтобы, подпрыгнув, зацепиться за ржавый пруток и, подтянувшись, влезть на лестницу. Дальше — вверх.

Откатив канализационный люк, он выполз на асфальт прямо посреди площади Свободы.

Ему дважды наступили на пальцы, один раз — на голову. Не глядя, он кого-то лягнул, кому-то двинул в челюсть, но люк таки вернул на место, чтобы какой-нибудь обдолбанный морф не пробрался «зайцем» на матч да не наделал шороху. Хотя…

Теперь-то какая разница?

Перед куполом стадиона толпа запрудила площадь — не пробиться. Локти, колени, вопли «Осторожно, окрашено!» действуют только поначалу, а потом реакции ноль без палочки. Парадокс: чем дальше от стадиона, тем народу больше, а, казалось бы, должно быть наоборот. Ан нет, тусовка расползается от эпицентра волной цунами. И ведь где-то вся эта мощь обрушится! Скольких уже затоптали? Удалось ли пострадавших госпитализировать? Вряд ли. Сюда можно пробиться разве что на танке, но никак не на фургончике «Скорой помощи».

— Горячие гамбургеры! Горячие гамбургеры! — надрывался сухонький торговец.

Бесполезно. Не покупают. Молодежь веселится, позабыв о еде.

Приторный аромат синтетической говядины оскорблял ноздри Касиуса и органично вплетался в амбре всевозможных курительных наркотиков.

— Пиво! Холодное пиво!

Не берут. Если что-то и пьют, то спирт, принесенный с собой, — и дешевле, и рубает толково. А если еще «ёкатта!»[57] подмешать, то… Говорят, после этого драгса закоренелая девственница станет сладострастной шлюхой. К тому же после пива мочиться приспичит. А негде. Так что, дядя, фуфло толкаешь!

Активно действуя локтями, Касиус Самборский ввинтился в толпу.

Это праздник возбужденных лиц, застывших в ожидании фейерверка. Сексу — да! Наркотикам — конечно! Футбол — великая игра! Вот что движет этой биомассой.

Самборский вдруг вспомнил, как дезертировал из армии, как решил раз и навсегда покончить с кровавым прошлым и начать новую жизнь… Студенческие годы, Катрин рядом, все это пронеслось так быстро. Катрин! Что ж ты наделала, милая?! Всю ночь наблюдать за твоей возней с мальчишкой — и пить, пить, пить, не пьянея.

Губы его шептали в пустоту:

— Я давно научился не смотреть под ноги, милая, я…

Патрульные вертолеты черными воронами нависли над человеческим стадом, стрекоча в ожидании погромов. Что, уже бьют витрины? Жгут машины? Стрелкам-пулеметчикам не терпится перебить всех монстров на этом уровне.

Локти, колени, «Осторожно, окрашено!» — нет времени расшаркиваться. Надо пересечь площадь за пять минут. Бей, ломай, стреляй, что хочешь делай — а вот надо, и все. Скоро отсчет пойдет на секунды.

— Куда прешь?! — Чернокожий парнишка едва не достал Касиуса кастетом. В такой тесноте? Сопляк!

— Да пошел ты! — Самборскому некогда, а то научил бы уродца уважать запах офицерской ширинки.

И кулаком в висок размалеванной шлюхе, вздумавшей преградить дорогу. И лбом в морду, на которой прыщей столько же, сколько татуировок. А не стой под стрелой! Лыжню!

Походя Касиус отобрал у кого-то папироску с «травкой». Прости, Макс, так получилось. Касиус смачно затянулся. Стало так легко…

Нельзя расслабляться! Вперед!

Самборский щелчком отправил косяк в полет, случайно попав в декольте юной диве. Та завизжала — от удовольствия? боли? а не все ли равно? — прямо в микрофон, напоминающий фаллос. Самборский сделал ручкой в камеру:

— Надеюсь, мы в прямом эфире?

Через секунду оператора утащила толпа, текущая к огромному экрану, установленному посреди майдана. На девятнадцатой минуте открыт счет — сейчас будет повтор.

Самборский напрягся, ему не по пути с толпой. Он — одинокий риф посреди бурлящих волн. Разгоряченные лица, расширенные зрачки, дикой расцветки прически — это не люди, это пена девятого вала.

Еще несколько шагов — и Касиус наконец увидел пушку БМП.

Спустя пару минут он постучался в баки задних дверей. Ему открыли, помогли забраться внутрь. Обессиленный, он упал на пол, снизу вверх глядя на серые пиджаки «десанта». Десантное отделение, кстати, пропахло кубинским табаком: десятка полтора растоптанных окурков валялись тут и там. Montecristo Habana или Cohiba?

— Здравствуйте, господа. Рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо. Дело сделано?

— Да, все в порядке. Мцитури активирован — таблетки съел. Расчетное время выхода на позицию… да вот-вот, в любой момент. Это часть эксперимента, да? Слишком уж круто для того, чтобы наказать двух нерадивых сотрудников…

Дверца-бак отворилась, предлагая Касиусу более не злоупотреблять гостеприимством.

— Прощайте, господин Самборский. — Глушитель уперся в бритый затылок, чуть ниже татуировки «Никто, кроме нас!».

Касиус непроизвольно вздрогнул, хотя и знал, что это должно было случиться.

Он закрыл глаза:

— Вы… вы обещали…

— Мы сдержим свое слово: ваша жена останется жива. Но по специальности, как вы понимаете, работать никогда не будет. Слишком дорого для нас обошлись ее шутки.

— Спасибо.

Едва слышный хлопок — и труп упал на асфальт.

Камуфлированная под марсианские дюны БМП, оглушительно сигналя, сорвалась с места. Перемолов гусеницами пару-тройку фанов, боевая машина утонула в людском океане.

Хозяйка трамвая говорила, что на Другой Стороне совсем нет мин. Поверить в это было нелегко. Стас вспомнил беседы с Отшельником — только это убедило его в том, что старуха, возможно, не лжет.

Стас прислушался к себе.

И что он услышал? А то, что Лиза близко. Руку протяни — и коснешься ее золотых волос. А значит, надо бежать. Бежать, не глядя под ноги!

Или хотя бы быстро идти.

На Старом Соколе прощальный подарок хозяйки трамвая. Она сказала: «Милок, у вас такие не растут, экипировка очень удобная, проверенная войной, Вьетнам, шестьдесят девятый год двадцатого века». Стас мало что понял, но переспрашивать не стал. Ясно же, что ему подарили добротный жилет гранатометчика и пистолетный ремень из натуральной кожи. Перед тем как отправиться к Стене, Стас рассовал по карманам жилета РГД-5, сорванные с гранатового дерева, а поверх ремня повесил бандольеры, в которых чудно поместились магазины к ПМ. Во фляжный чехол он засунул одноквартовую флягу — вместо бурдюка.

Все это перенеслось вместе со Стасом на Другую Сторону, оказавшись в соседнем «жарочном шкафу». Ну да какая разница? Главное — все цело, без потерь.

— Вжарь им, сынок! Ты сумеешь, я знаю!

Старый Сокол вышел в коридор. Позади со скрипом закрылась дверь.

И тут же он услышал жужжание. Для шмелей вроде не сезон, скоро снегом заметет междутропье. Сокол вертел головой, пытаясь понять, откуда исходит звук. А жужжал, как оказалось, совсем крохотный белый вертолетик, зависший у самого потолка и потому не сразу замеченный Стасом. Такой не то что минное поле не засеет — нормальную гранату не сбросит. Странное создание, в родных местах Стаса такие не летают.

Вертолеты вообще большая редкость. Сокол лишь однажды участвовал в уничтожении почти созревшего винтокрыла. Лосиная Ресница высмотрел скопление ворон на крыше в квартале от дома така. Если бы падальщики слетелись где-нибудь в междутропье, он не обратил бы внимания: подумаешь, пируют на трупе лося или тигра. Но крыша дома? Это подозрительно! Короче говоря, на той крыше обнаружился вертолет — неказистый, всего на треть покрытый камуфляжной краской, с едва сформированными лопастями. Еще бы недельку — и одним врагом племени стало бы больше. Вертолет обложили противотанковыми минами и подорвали.

Но то был большой враг, страшный. А этот, у потолка, — маленький, его бояться стыдно. Там, где у нормальных вертолетов фонарь из бронестекла, выдвинулось что-то блестящее — вспышка на мгновение ослепила Стаса, он непроизвольно отвернулся. Жужжание стало громче. Что-то кольнуло левый висок, будто пчела ужалила. И сразу боль отпустила, Стас даже засомневался, кусал ли его вообще кто-то — может, просто показалось?

Он осторожно взглянул на вертолетик, который завис в паре метров от его головы. Из вертолетика раздался голос:

— Сканирование завершено. Вы — личность без гражданства. Согласно пункту первому и второму Закона о гражданстве вы должны немедленно явиться в ближайший полицейский участок, чтобы…

— Да иди ты…

Вертолетик резко взмыл вверх, почуяв, что Соколу не до шуток. С безопасного расстояния он продолжил вещать:

— Вам имплантирован вербальный чип. Это ваш первый шаг к получению гражданства. Но вы находитесь на территории режимного объекта, вы должны сдаться службе безопасности, иначе…

Не обращая внимания на назойливую вертушку, Стас двинул по тускло освещенному коридору. Вдоль стен тянулись жилы кабелей, кое-где попадались двери без ручек и замков. Белый вертолет летел следом.

Сокол не успел пройти и десятка метров, когда путь ему преградил чернокожий человек — он вышел из ниши в стене. Воин племени Обожженных Бедер? У них там все чернокожие… Не похож, слишком маленький и худой. И одет странно — в блестящие, гладкие шкуры.

Вертолетик тут же потерял интерес к Стасу — жужжание его вскоре затихло вдалеке. Вот тут бы и задуматься, почему так случилось, но Старому Соколу было не до того. Потому что чернокожий мужчина шагнул к нему и улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы:

— Привет, братишка! Как твое ничего?

Говорил он на языке, неизвестном Старому Соколу. Но при этом Сокол отлично его понимал. Как такое могло быть?!

— Нормально, — в тон чернокожему ответил Стас, удивившись тому, что слово незнакомого языка само собой сорвалось с его губ.

— Силен, братишка! — Чернокожий осклабился, указав на томагавк, выглядывающий из-под белого халата. — Я вот тоже без своей малышки никуда.

Голубоватый блеск металла, агрессивное великолепие каплевидных лезвий, причудливо изогнутая рукоять с блестящей, словно влажной, обмоткой, темляк из пластика. Легкое незаметное движение — палец скользнул по оплетке, — и лезвия изменили угол стреловидности, развернувшись перпендикулярно рукоятке. Палец чуть левее — «капельки» начали вращаться, все быстрее и быстрее, пока не превратились в сплошной круг.

«Малышка» Стаса насторожила. Опасная вещица.

— Да уж, — кивнул он. — Красиво.

— А тебе вообще куда надо, братишка? Куда путь держишь?

Стас не знал, сказать ему правду или соврать. Или просто врезать томагавком в лоб этому любопытному человеку?

— Мне-то нужно к типи Йанпа.[58]

— Что за лаборатория такая? Никогда не слышал. Ну да чему тут удивляться, братишка, Технопарк-то ого-го! Почти сотня этажей под землей. Да что я тебе говорю, ты и сам все знаешь. — Говоря это, чернокожий не сводил глаз со Старого Сокола.

Да ведь он просто тянет время, вдруг понял Стас. Сзади послышался топот, сюда спешили люди, очень-очень спешили. А значит, Соколу пора.

И вот тут чернокожий атаковал.

Выставив перед собой «малышку», он кинулся на Стаса. Еще немного — и лезвия вспороли бы воину така живот, рассекли бы ребра и превратили его внутренности в мелко нарубленный фарш. Вот только одного нападающий не учел — того, что Стас вовсе не собирался вступать с ним в схватку. Мало ли что у него есть томагавк? Сокол нажал на спуск пистолета, подаренного хозяйкой трамвая. Пуля врезалась чернокожему в лоб, чуть выше переносицы. «Малышка» вместе с папочкой упала на пол.

Топот, люди уже рядом — Старый Сокол обернулся, но коридор был пуст! И все-таки кто-то приближался. Недолго думая, Стас швырнул в коридор гранату, а сам лег рядом с чернокожим трупом. Взрыв, вспышка, дым. Крики боли. Люди в черных одеждах появились из ниоткуда. Двое из них были мертвы, трое — ранены.

— Кто эти демоны?! — Стас вскочил на ноги и попятился, выставив перед собой ПМ.

«Бойцы службы безопасности Технопарка: старший сержант Ильяс Ибрагимов — убит, рядовой Джон Смит — убит, рядовой Иванов — ранен…»

Все эти знания сами собой появлялись в голове Сокола. Похоже, виной тому крохотный вертолетик, имплантировавший ему в височную кость вербальный чип. В смысле, так оно и есть, ибо стоило Соколу об этом подумать, как его подробно проинформировали о том, как и что произошло при регистрации нового кандидата на гражданство.

Стас напрягся, пытаясь вытащить из чипа подсказку: что ему делать, как дальше быть, где найти Лизу. Но увы! В зрачке его появилась бегущая строка, а в ушах зазвучал приятный женский голос: «Возможности вербального чипа ограничены. Если вы хотите овладеть определенными навыками и знаниями, мы рекомендуем обратиться в ближайший центр тестирования. Лучшие специалисты-диагносты определят вид общественно-полезной деятельности, наиболее соответствующий вашим талантам, после чего вы получите официальное направление на изучение профессионального курса с последующим аттестационным экзаменом».

Голос замолчал, строка исчезла.

В глазу трижды ярко вспыхнуло. Стас моргнул, потер веки. И вдруг понял, что ему безумно хочется обратиться в центр тестирования, он просто мечтает заполучить направление на экзамен! Лишь неимоверным усилием воли он сдержал в себе этот порыв.

Надо отыскать типи Йанпа, ему нужно туда, где восходит солнце!

Из-за прозрачных стен лабораторий, мимо которых проходил Старый Сокол, на него заинтересованно поглядывали, улыбались и даже тыкали пальцами. Наверное, он казался здесь чужим и странным, но вовсе не опасным. Спасибо Оймикадо за халат, отлично скрывший от местных жителей арсенал Стаса.

Странно, но взрыв гранаты никого не удивил, никто не выскочил в коридор, чтобы выяснить, что случилось. Или тут постоянно что-то взрывается? Чип по сему поводу ничего не сообщил. Похоже, это секрет.

То и дело над Соколом пролетали вертолетики. В такие моменты он вжимал голову в плечи, ему казалось, что винтокрылые твари вот-вот начнут вживлять ему еще какие-нибудь чипы.

И вот, когда Старый Сокол в очередной раз вжал голову в плечи, он налетел на бородатого мужчину в больших очках.

— Братишка, респект тебе, не со зла! — слова сами слетели с губ Стаса.

— ЧТО?! — выпучился на него бородач.

Что-то не так. А все из-за треклятого вербального чипа! Похоже, Стас перенял манеру общения покойного рядового Смита, того самого чернокожего с «малышкой». Тут же в зрачке замельтешила строка, барабанные перепонки напряг женский голос: «Мы приносим извинения за вызванные неудобства. Сейчас будет произведен поиск наиболее подходящего словаря…»

Бородач скрестил руки на груди:

— Да вы знаете, кто я?! Я — самый ценный сотрудник Технопарка! Я, между прочим, почетный член…

«Да, нет, отмена?»

— Да, — кивнул самому себе Стас.

«Установка успешно завершена. Пользуйтесь услугами компании „Библ Комьюникейшн“!»

Стас примирительно поднял руки:

— Простите великодушно. Вы несомненно светоч науки. И поэтому будьте добры, не сочтите за труд, не могли бы вы сообщить мне, как разыскать девушку по имени Липкая Земля? В частности меня интересует ее нынешнее местоположение.

— Что?! Да как вы смеете…

Какой же мерзкий этот бородач. Еще и на пути стоит…

На сей раз Стас воспользовался томагавком.

Кто-то закричал.

Стас выстрелил на звук. Вроде попал. И тут вновь заголосили.

Швырнул гранату.

И принялся методично долбить пулями, метя в тени, мелькающие в дыму.

Ему вообще нравилось стрелять. Жмешь пальчиком на спусковой крючок — грохот, вспышка, и тело врага падает, смешно раскинув руки. Это легко, это куда легче, чем метать томагавк. ПМ — как мина, разбрасывающая осколки, но мина, послушная хозяину.

Выстрел. Выстрел. И еще…

Спуск на себя — живой металл дернулся в руке, выплюнув горячую пулю. Сокол истратил уже два магазина и три гранаты.

Под ногами хрустело битое стекло. Ох и наделал он тут шороху.

Все, быстро отсюда, тут больше делать нечего.

Старый Сокол выскочил в коридор, перпендикулярный тому, в котором он только что был. Все как везде: высокий потолок, люминесцентные лампы, ковровые дорожки к лифтам. И строй человечков в таких же халатах, как у Стаса. За человечками приглядывала охрана с автоматами в руках. И автоматы эти вскинулись навстречу Соколу. Неприятное ощущение — когда в тебя целятся. Но если понадобится, Сокол уничтожит всех этих людей: раздавит и не поморщится. Ведь он ищет Лизу, он идет туда, где рождается солнце.

— Молодой человек, что вам здесь нужно?! Вы к кому?! — Это Стасу, грубо, резко, с привычкой отдавать команды и получать четкие ответы на поставленные вопросы.

— Я Лизу ищу, мне Лиза нужна, — честно признался Старый Сокол, не замедляя шага.

Путь ему преградил громила в черной куртке и таких же брюках, в черных мокасинах и с отнюдь не белым автоматом в руках. Лицо воина скрывал щиток триплексной каски — о том, что она триплексная, сообщил чип. Приятный женский голос хотел еще много чего рассказать, но… Отмена, у Стаса нет времени для лекций.

Зато его очень заинтересовал автомат охранника. Спасибо чипу, Сокол уже в курсе, что пистолеты и автоматы — родственники, одно племя. Только автомат скорострельней, что означает… В общем, Стас не прочь заполучить эту цацку.

— Молодой человек, остановитесь! — Громила схватил Старого Сокола за плечо.

Пятеро бойцов в черном лениво наблюдали за происходящим. Человечки в халатах как по команде повернули к Стасу лица с раскосыми глазами. Пальцы громилы больно впились в тело и…

Лезвие томагавка с хрустом проломило висок наглеца, посмевшего прикоснуться к воину така. Две гранаты почти одновременно упали у ног скучающих охранников. Вспышка, грохот и дым. Крики — это раненые расшумелись. Сокол быстро успокоил их выстрелами в головы.

А вот человечки в халатах проявили неожиданную прыть. У них в руках вдруг появились длинные заточенные полосы металла. «Меч. Катана — холодное оружие японских самураев», — услужливо подсказал Стасу чип. Быстро рассредоточившись по коридору, человечки двинули в наступление на Старого Сокола.

Что ж, для таких бравых парней гранаты не жалко. Человечки полегли все — опали осенними листьями, желтыми и мертвыми. Вот только для этого пришлось расстрелять еще один магазин.

И тишина…

После грохота выстрелов и взрывов тишина казалась странной, неестественной. Стас спрятал ПМ в кобуру и вытер лезвие томагавка о черный рукав мертвеца, с которого он уже снял автомат — ну очень хотелось побаловаться этой игрушкой.

Он вновь склонился к черной неподвижной фигуре: проверил карманы, ничего интересного не нашел. Второе тело, третье, четвертое… В куртке пятого охранника — того самого громилы, с которого все началось, — Стас нашел кусок пластика с темно-коричневой полосой в центре.

Женский голосок тут же промурлыкал: «Электронный ключ; предназначен для отпирания дверей, ворот, порталов и так далее. Помимо подобного ключа для отключения современных охранных систем обычно требуется личная идентификация визитера, для чего проводится сканирование сетчатки глаза, снимаются отпечатки пальцев и так далее…»

Сокол отрубил громиле пальцы. Все. И на руках, и на ногах. А чтоб два раза не бегать. С сетчаткой глаза пришлось повозиться, дабы не испортить «идентификацию визитера» лезвием мачете.

Есть такое дело. Ну и отлично…

Слева от крайней шахты лифта должна быть лестница, если верить чипу, который вкратце изложил Старому Соколу основы типичной планировки зданий. Похоже, ему туда.

Сменив магазин и проверив, сколько гранат и патронов у него осталось, Стас запел:

Не продохнуть, все в дыму. Респиратор на роже, очки на глазах.

Оптика чересчур уж простенькая: без примочек и навигационного барахла, но с липкой оправой — чтобы снять очки, надо хорошенько постараться. Короче говоря, ни тебе инфракрасного видения, ни последних сводок по игре. Как изменился рельеф газона впереди и сзади? Это инфа не для тебя, Максимка. А ведь газон изменяется ежесекундно. О передвижении вражеских и своих игроков можно только догадываться. Потери, смертность и ранения, не совместимые с волей к победе? Об этом Макс Мцитури узнает только после финальной сирены, если доживет до нее. Что называется, «ничего не вижу, ничего не слышу и в две дырочки помалкиваю».

Не очки — очочки!

А все почему? А потому что Макс «худой», а «худому» в принципе не положен хай-тек.

Страдаешь клаустрофобией, когда цепляешь на череп сферу? Ну, так умей и в дыму ориентироваться. Не желаешь таскать тяжеленный бронежилет? Да пожалуйста, сколько угодно! Но будь добр, фильтруй отравляющие газы респиратором — чистый воздух из регенеративного противогаза не для тебя. Извини, брат, правила строго воспрещают, каждому свое.

Вспышка.

Жар.

Правый локоть обожжен, вокруг обугленной плоти кожа покраснела. Ну, это ничего, не смертельно — футбол ведь, не баскетбол. Да, больно, но Макс твердо знает, что делает. «Худоба» — его стиль. Кстати, не так уж и больно. А все из-за таблеток, спасибо толстяку Касиусу. Эффект от «колес» что надо: и обезболивают, и настроение поднимают так, что улыбка от правого уха до затылка. Половина лица задействована потому, что в левую щеку угодил осколок. Ничего, до свадьбы заживет.

Макс не смотрел под ноги, он просто бежал. И как-то так получилось, что завел он свою группу аж в штрафную зону. И главное, без толку так далеко забрались — интуиция подсказывала Максу, что мяч градусов на двадцать левее гуляет, метрах в ста. Короче, отсюда по-любому надо выбираться как можно скорее.

То есть бегом.

— Вперед, ребятки! — Не напрягая голосовые связки, Макс повернул голову назад и внятно пошевелил губами, чтобы в грохоте взрывов его люди смогли разобрать, что именно он скомандовал. — Быстрее! За мной! Шаг в шаг! Темп не снижать! Раненых не поднимать!

Вовремя сорвались. Позади громыхнуло и сверкнуло дай боже. Сработал часовой механизм. Группа избежала ловушки чуть ли не в последний момент. Таки выскользнули из хитро заминированного сектора.

— Дмитрий, запоминай!

Малыш Нисизава кивнул — мол, понял, будет сделано. И ведь запомнит малолетка, куда в следующий раз выруливать, где уже наверняка проход натоптан — метров пятнадцать чистых, да два в ширину, тропа натуральная. Ну, почти — тропка. И то хорошо, и то удача. Если с мячом подобраться, гол возможен. О-оч-чень возможен.

В дыму Макс ориентировался по рекламным голограммам над головой. Древние мореходы искали в небе Большую Медведицу и Южный Крест. А футболисту никак без слогана «Транк — пей! Кола — балдей!», ярким пятном нависшего над газоном.

Буквы видны даже сквозь клубы дыма. От «Т» танцуем по касательной к «б». И строго — шаг вправо, шаг влево — по прямой к верхушке «!». И вот там-то нырнуть в траншею, которая уже разведана боем и полностью — процентов на девяносто — безопасна. А сотни на поле боя не бывает. Кроме нормальных мин, есть еще много всего.

Девяносто процентов — это значит, что в траншее остались двое: азиат, выколовший глаза товарищу, и один из африканцев. Они собой разминировали проход, своими телами прикрыли товарищей от осколков.

— Вперед! Не отставать!

На спину вдруг что-то рухнуло, что-то очень тяжелое. Колени подогнулись, Макс упал, больно ударившись лицом о гранитный дренаж, взрывом вывернутый из-под травы. На миг он испугался: неужели паралич? осколок угодил в позвоночник? Но Макс таки сумел откатиться в сторону. Что за?!..

Аполлинарий в минус.

Кранты морфу, отбегался. Лапа — тю-тю. В смысле окончательно сломалась. Та самая, поврежденная в прошлом матче. Ему тогда сухожилия зацепило, да и хитин, понятно, пробило. Кое-как доктора залатали, да только те латки словно мертвому припарка.

— Не останавливаться! Раненых не поднимать! — Макс вскочил. Надо бежать дальше, игра продолжается.

Но зооморфу, похоже, было скучно умирать одному. Верхней парой конечностей Аполлинарий схватил Макса за голень и потянул к себе.

И хоть морф очень не в форме, все равно он на порядок сильнее человека. Щелкнули алые жвала (внутреннее кровотечение?), из выпученных глаз плеснули слезы — морф плакал и при этом свободными лапами вкачивал себе наркоту в локтевые сгибы. Одна порция, вторая, третья — без перерыва он использовал по назначению весь свой запас. Теперь-то ему точно гаплык — под кайфом еще можно подняться, но играть… Мины не любят торчков.

Джанки на газоне умирают первыми.

Ах, скучно подыхать в одиночестве? Ну, извини, брат Аполлинарий, у Макса другие планы на уик-энд. Изо всех сил он дергался, стараясь вырваться из лап зооморфа. Он барахтался в зеленом месиве, загребая обожженным локтем дерн. Он вгрызался в траву, хватался за корешки, за почву — вырваться! подняться! На языке футбола это называлось «воля к победе». За этой самой волей очень внимательно следят судьи. А за судьями — снайперы, ожидая, когда им подадут сигнал стрелять на поражение.

Макс не мог дальше бежать, он вне игры, но он старался изменить ситуацию, он все силы вкладывал, он…

Его бритый затылок окатило приятной прохладой. Дождь? Откуда здесь? Морф ослабил хватку. Мцитури выковырял когти Аполлинария из своих мышц. По щиколоткам тут же потекло. Черт! Черт! Долбаный морф!

Рывком Макс повернулся к пауку, чтобы сказать ему все, что о нем думает. Но у того больше не было головы, а значит, и ушей. Голову ему отстрелили. Ведь морф мог бы продолжить игру, но вместо этого едва не угробил коллегу по команде.

Так ему и надо, сапиенсу недоделанному! Мцитури никогда не доверял трансгенному народцу. Они ж нормальным людям завидуют! Служат вам, улыбаются — да, босс, конечно, босс, — а сами так и норовят направить аэробус в небоскреб, специально для того, чтобы убить вашу красавицу-жену. А пилот, конечно, — специально выращенный зооморф с отменной реакцией и улучшенным интеллектом!

Макс поднялся. Его шатало.

Все здесь, никто не ушел: Иван, Саид и Маркус, и красавица-полька. И морфы тоже. Амазонка еще жива. Все они кружили вокруг Макса, как стервятники над добычей, — Дмитрий Семенович Нисизава вывел группу на безопасный радиус, прощупал маршрут и задал правильный темп. Еще пару минут судьи потерпят эти танцы, а потом — пиф-паф.

Но Макс уже готов приступить к непосредственным обязанностям. Он — ветеран, он знает, как выжить и победить.

— Давайте-ка, ребятки! Только не спать, не дома!

Новобранцы-морфы, Зевс и Афродита, склонились над телом собрата. Летучая мышь и кенгуру спешат на помощь пауку — прям сюжет для детского мультфильма. Мол, нельзя оставлять друзей в беде.

— Вперед! Не останавливаться!

Не услышали, по губам не прочли. Зевс растопырил крылья — перепонки, натянутые между костями, подрагивали. Зевс выгнул локти — хрустнули, намертво сцепившись, хрящи. Теперь у морфа нет рук, зато есть цельная конструкция для полетов. Афродита, подцепив длиннющей стопой труп, легко подбросила его, поймала и уложила на крылья Зевса, выставленные горизонтально. Последнее ложе для паука-футболиста? Но зачем?

Саид коснулся обожженного локтя Макса и указал на прореху в дыму, в которую отлично было видно бегущую строку на табло: «Игрокам сборной Вавилона за номерами…»

Это предупреждение. И это серьезно. Серьезней некуда. Потому что дальше с группой обойдутся точь-в-точь как с покойным ныне Аполлинарием.

— ВПЕРЕД, МАТЬ ВАШУ!!! НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!!! БЕЖАТЬ!!!

На сей раз с места сорвались все, даже морфы.

Зевс тащил труп паука, Афродита следила за тем, чтобы тело не соскользнуло с натянутой кожи. Это не мешало им двигаться лапа в лапу за Маркусом.

Макс вел группу к траншее. Стратегически важно дойти без потерь. «Пушечное мясо» понадобится потом, когда они найдут мяч и вернутся в штрафную врага.

— Вперед! Не отставать! Па-а-ад-нажмите!

То и дело Мцитури бросал взгляд на секс-бомбу Гансовски. Вот ведь живой пример того, что «подлецу все к лицу». «Толстый» прикид ее ни капельки не портил. Красоту войлочными обмотками не скроешь. На то оно и совершенство, чтобы сквозь забрало сферы помадой отсвечивать.

Альберта вдруг споткнулась. Амазонка подхватила подругу, удержала от падения — скромненько вцепилась в локоток. В общем, спаровались девчонки, а жаль, если такой экземпляр — Альберта! — как репродуктивная особь не реализуется.

Бабье. У одной войлочные обмотки желтого цвета, у второй — голубые. И сферы разные, конечно. У польки — с симпатичными, но бесполезными рожками-антеннами, у амазонки — матовое яйцо без выпуклостей. На лобовых секторах пропечатаны под трафарет имена — «Альберта» и «Джессика» соответственно. Значит, амазонку зовут…

Удар по плечу сзади. Кто посмел? Ага, Маркус изволил побеспокоить.

— Что надо?

На ходу швед поднял забрало:

— Траншея. Метров десять.

В ушах звенело, Макс «услышал» по губам.

— Спасибо, — кивнул в ответ.

В этот момент морфы ускорились — обошли колонну и вырвались вперед. Траншея заметно темнела в дыму. Зевс прыгнул в проем и, видать, не рассчитал свои габариты — растопыренными крыльями ударился о края. Словно подпружиненное батутом, тело паука подлетело и шлепнулось в траншею метрах в пяти от входа.

ВЗРЫВ!!!

Труп Аполлинария разорвало в клочья.

Сюрприз, господа. Знатный фугас поджидал группу. Поле боя не устает удивлять.

Зевса швырнуло назад ударной волной. Время замедлилось, когда Мцитури смотрел, как морф кувыркается в воздухе, нелепо размахивая крыльями. А ведь падал он как раз на растяжки! Афродита прыгнула на перехват. Кенгуру, да и только.

Земля горела под бутсами. Не почва, конечно, трава. И не горела, а так, тлела.

Афродита очень рисковала. Причем не только собой — если б подорвалась, осколками обязательно зацепило бы группу. Но у нее все получилось на отлично, а победителей не судят: она врезалась в газон в полуметре от растяжек, как раз перед Зевсом, а уж Зевс упал на нее. Контуженный, он вскочил и шлепнулся на колени, мотая ороговевшими гребнями на голове. Крылья кожистыми лопухами болтались за спиной.

Да уж, полыхнуло не по-детски. В горле у Макса першило, он притормозил. Из-за гари нечем дышать. В глазах потемнело. Чтобы не упасть, Макс отставил ногу — надо сохранить равновесие, и…

Растяжка.

Зацепил!

У стопы заискрило и засвистело. Повезло: проволока выдернула чеку взрывателя СМ,[60] красивой хлопушки. Одна за другой вверх выбрасывались ослепительно яркие звездочки. Аж пятнадцать штук.

Отлепив оправу, Макс снял защитные очки. Тыльной стороной ладони протер глаза. Пощупал пульс — выше нормы, а значит, порядок, организм адекватно реагирует на стрессы. Улыбнулся Дмитрию Семеновичу, подмигнул секс-бомбе Гансовски и грозно сдвинул брови, глядя на Маркуса и Саида, — а чтоб не расслаблялись.

— Макс, ты як? — Иван выглядел встревоженным.

— Порядок. Готов к труду и обороне.

— В траншею?

— Дамэ! Ямэро![61] — Макс покрутил головой, мол, лучше туда не соваться. Похоже, задействован второй контур закладки. А это может быть смертельно, потому как опасности не ждешь.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка справа.

Зажмурившись, Макс повернулся к Саиду. Саид тут же поднял забрало — он быстрее всех считывал инфу с внутренней поверхности светофильтров:

— Боливийцы. Четверо. Один выжил. Рядом.

— Мяч?

Саид опустил забрало, секунду-две вглядывался в клубы дыма.

— Пустые.

— Жаль, — прошептал Макс, — очень жаль.

Маркус поднял руку — мол, обратите внимание.

И тут из дыма и пыли явился счастливчик-боливиец. Он выжил там, где полегли трое его товарищей. Латинос самозабвенно очищал желудок от содержимого. Он настолько отдался процессу, что ничего вокруг не замечал. Это его первый матч и, похоже, последний.

Придерживая забрало в верхнем положении, боливиец размазывал сопли по закопченным щекам. Войлочная обмотка на правой ноге тлела, но парень не обращал на это внимания. Он был такой жалкий и грязный, что хотелось подбодрить его, сказать что-нибудь обнадеживающее. Мол, скоро полегчает, основная часть народа уже слегла, вот-вот дым рассеется, растяжки станут видны, тогда и сыграем по-настоящему: голы, пенальти… Сегодня же финал, малыш! Соберись! Последняя игра сезона!

Взрыв. Опять рядом. Да что же это?!

Боливийца согнуло пополам. Спекся? Ан нет, выпрямился. Попытался стянуть с себя броник. Максу показалось или парень хотел пощупать свое нижнее белье? Типа от страха случился конфуз?

Страх — это когда сто двадцать пять миллионов клеток сетчатки видят нечто опасное. Глазные нервы, чувствительнейшие волокна, передают сигналы в нижний и задний отделы мозга — шестьсот восемьдесят километров в секунду, приличная скорость, да? Выделяется эндорфин, естественное обезболивающее. Норадреналин впрыскивается в сердце, кровеносные сосуды, кишечник и кожу. Надпочечники гонят в кровь адреналин. Мало. Больше! Еще больше адреналина! Через пару минут его уровень подпрыгнет в десятки раз. Сердечко боливийца лупило как бешеное. Кровь сладкая, сахарная. Зрачки расширились. Язык и двух слов не свяжет. Выброс гормонов ускорил выделительные процессы и…

Макс хохотнул. Похоже, парень таки обделался!

Томагавк врезался боливийцу в лицо, избавив от волнений. Это Маркус расстарался, томагавк — его любимое оружие.

В тот же миг сюрикены прорезали боливийскую кольчугу, прикрывающую стык сферы и бронежилета. Их метнула Гансовски.

Два ножа вонзились в бронеперчатки, пришпилив руки боливийца к бедрам, за что спасибо Саиду.

Шар ртути в оболочке по самый черенок вбил томагавк в лицо врага и, расплескавшись блином, сломал шейные позвонки. Праща — любимая игрушка амазонки Джессики.

Тоненькая стрелка-дротик ужалила «ракушку» боливийца. Странный выбор мишени. У Афродиты легкие в порядке, поэтому ей достался сарбакан.

Бросок вперед, блеск стали — боливийца развалило от композитных наплечников до титановых плит на ягодицах. Катана, по цене сравнимая со спортивным пневмокаром, — меч юного самурая по имени Дмитрий Нисизава.

Зевс не оклемался еще, в казни не участвовал.

А Иван и вовсе без оружия. Как и Максим Мцитури. Оба они считали, что размахивать на газоне сталью не очень-то спортивно. Да и столкнувшись с противником в рукопашной, опытный ветеран одним мизинцем уложит весь состав вражеской сборной. Максимум двумя.

Боливиец упал.

Труп.

Макс покачал головой:

— Ребята, вы молодцы. Быстро сработали. Сильно.

Довольны, забрала откинули — заулыбались. Мол, спасибо, приятно.

Игроки! Гладиаторы сборной Вавилона, а не какой-то занюханной Коста-Рики! Ишь как раззадорились! А что с ними будет, когда мяч увидят? Близко-близко? Это зрелище не для слабонервных. По телевизору одно, а в реале — ух!

— Хаяку![62] Вперед! Па-а-ад-нажмите!

Гуськом, след в след — назад, к своим воротам. Разведанной тропе верить нельзя. Макс не даст и евро за жизнь безумца, осмелившегося пройти на обратку. Потому как финал. Похоже, организаторы решили сделать зрителям настоящий праздник. Фонтаны крови поднимут рейтинг до заоблачных высот. Зрелищно угробь кучу-малу игроков — и получишь премию Ассоциации. В общем, все хороши — и воротилы шоу-бизнеса, м-мать их так, и саперы, чтоб им.

— Вперед! Па-а-ад-нажмите!

Авангард — Афродита. Ей не терпится найти мяч. Мускулистые нижние лапы легко пружинят от газона. Макс завидует Афродите: у нее ж не бедра-голени, а торсионные валы.

Прыжок.

Прыжок.

Еще прыжок!

Афродита рискует. Глупо рискует. Ни себе, ни людям. Прыжок — и удар о газон. А под травой притаилась мина. Или не притаилась. Какова вероятность? Обычно впереди идущий щупает тропу, так заведено, это неписаное правило. За пионером двигается группа, и это нормально, зачем всем рисковать?

Прыжок.

— Что там?

— Порядок. Чисто.

Иногда Макс жалеет, что не знает язык глухонемых. Хотя… Много ли в бронеперчатках наговорит мисс Гансовски?

Строго по прямой, не сворачивая. Впору поверить в параллельные миры, колбасу из мяса и птичье молоко: полсотни метров без эксцессов. Макс боится сглазить, он надеется, что группа попала в чистую полосу. Говорят, в любой разметке всегда есть тропа, лишенная мин. Найди ее — и всю игру бегай, не глядя под ноги, от своих ворот к вражеским и обратно. Чистая полоса — билет в оба конца, пассажирам просьба пристегнуть ремни.

Неужели, а?! Что-то не верится…

Прыжки Афродиты — баловство, а не разведка. Поэтому следующим шел Дмитрий Семенович Нисизава — у мальчишки талант, и потому его врожденные способности надо использовать по максимуму.

Чуть оправившись от взрыва, Зевс взлетел и приземлился метрах в двадцати впереди. Если что, не жалко. Толку от него…

— Мяч.

— Где?

— Сотня, строго север.

— Сколько?

— Трое.

Нисизава молодец, первым заметил мяч. А значит, предстоит битва.

— Маркус, Саид! Готовность по максимуму!

Кивают, намек понят.

— Гансовски, сюрикены!

— Джессика, праща!

— Ваня, не подкачай!

Боливийцев всего трое. Потенциальные трупы.

Столкновение — и…

Реальные трупы.

А вот и мяч.

Мяч завораживает. Это настоящее произведение искусства, пик прогресса, экстремум человеческой мысли. Без мяча футбол — не футбол, а так, хоккей на траве. Разноцветные, с ребристыми магнитами-зацепами сектора из блестящего кожзама надежно спаяны между собой. Стыки обильно смазаны термоупорным гелем. Красный сектор — мгновенная смерть. Зеленый — оптимальный маршрут. Желтый — поиск ближайшей мины, штрафные очки. Оранжевый — пас своему игроку. Черный… Если ударить по черному сектору, кто-нибудь обязательно умрет. Лучше, если сдохнет враг, вознамерившийся отобрать у тебя мяч. Хуже — если ты. Лотерея, не угадаешь.

Группа разворачивается полукругом — в центре мяч.

Шок.

Восхищение.

А Макса шатает.

Воспоминания буквально валят его с ног.

Это был компромат на него…

Сирену отключили час назад, а диверсанта — как выяснилось, статиста — до сих пор не нашли. Странно это. Он должен был сдохнуть от боли, ведь у него, как у всех клонов, в черепе есть специальная вставка, которая… Может, где-то спрятался, залез в укромную щелку и там окочурился? Вонять начнет, тогда уборщики и достанут?

Как бы то ни было, в критической ситуации боссу надлежит быть в рубке тонущего корабля, дабы личным бесстрашием вдохновлять подчиненных на подвиг и… И еще на что-нибудь. И хоть Технопарк вовсе не корабль, суть от этого не меняется.

Макс отвернулся от трехмерного экрана. Все-таки новости — развлечение для мазохистов. Хотелось выпить. Точнее — напиться в зюзю. Жаль, нельзя. Да хотя бы потому, что покидать «рубку» категорически запрещено. ЧП как-никак.

Но Мцитури на все запреты тьфу и растереть. Топая к бронедвери, он спиной чувствовал взгляды подчиненных. Знают уже, сволочи, что босс облажался хуже некуда. Нынче босса реально утопить не то что в нужнике, но в капле птичьего помета.

Щелчок замка. Ничего страшного не случится, если он прогуляется к автомату с транк-колой и сразу вернется в «рубку». Подумаешь, пить боссу хочется. Кофе вреден для здоровья, дистиллят из пластиковых баков — ни вкуса, ни запаха, а чай поперек горла уже. Вывод: транк-кола — самое то от жажды. Лучше бы пивка светленького, но…

Это уж совсем наглость.

И плевать на последствия. Дальше Технопарка не пошлют, меньше отдела не дадут.

Дверь плавно отворилась. На пульте охраны наверняка уже выскочило предупреждение о том, что нарушена герметичность «центра полетов». Скоро сюда заявится взвод «людей в черном». А пока — вот оно чудо природы, автомат-раздатчик с пульсирующим логотипом «Транк-кола» и слоганом «Транк — пей! Кола — балдей!»

Макс сделал первый шаг к автомату — его проводили протяжным вздохом: босс таки нарушил устав внутреннего распорядка!

Коридор был непривычно пуст, если не считать… Черт, охрана сработала куда быстрее, чем Макс ожидал! Скрестив руки на груди, метрах в пяти от автомата стоял начальник СБ.

— Однако, Касиус, вы быстры как молния. Не успел я…

— Здравствуйте, Максим Леонидович. Я здесь по делу. Можно вас на минуту-две? Уверен, вам будет небезынтересно.

От подобного рода предложений отказываться не принято.

— Конечно, конечно. Всегда рад составить вам компанию.

— Тогда пройдемте в мою скромную квартирку.

Так уж повелось: обитатели Технопарка называли вынужденные пристанища «квартирками», «гнездышками», чуть ли не «отчими домами».

— Да-да, конечно. После вас!

«Случайная» встреча не сулила ничего хорошего. С чего бы начальник СБ дожидался директора у бронедвери «рубки»? Уж точно не для того, чтобы рассказать свежий анекдот.

Вместе они спустились уровнем ниже. Самборский остановился у двери с номером «61/-27» — шестьдесят первый бокс минус двадцать седьмого этажа.

— Прошу! Присаживайтесь!

У особиста было вполне уютно: одна комната, но большая. В центре — рабочий стол и два кресла. На столе — доска для рэндзю[63] и миниатюрный системный блок с голопроектором.

— Максим Леонидович, у меня кое-что есть для вас. Уверен, заинтересует. Крайне занятные кадры. Может, транк-колы?

Самборский чуток поколдовал над аппаратом — и объемное изображение из проектора заняло полкомнаты.

Примерно на середине ролика Макс закрыл глаза и стиснул зубы. Не мог он на такое смотреть, понимаете?! Не мог!

Ему вдруг стало плохо. Очень плохо. Обнаружив в руке стакан — откуда, ведь не было… — он удивился. Жидкость в стакане была вовсе не транк-колой. Отличная водка. Макс поднес стекло к губам и выпил все в два глотка. Как вода. Мало…

— Еще? — Начальник СБ словно прочел мысли. Сорокаградусный напиток вновь наполнил стакан.

И вновь залпом, не чувствуя вкуса.

— Касиус, у вас курят?

— Да-да, не стесняйтесь. — Особист протянул гостю вакуумную пепельницу.

Макс нервно затянулся. Надо успокоиться, надо взять себя в руки, все хорошо, все будет хорошо, все как-то обойдется…

— Эта запись существует в единственном экземпляре. Вот кристалл. — Начальник СБ положил на стол прозрачный коробочек втрое меньше спичечного. — Это вам. Подарок.

— Спасибо. — Мцитури пристально посмотрел в глаза Самборского, пытаясь угадать, какую игру тот затеял. Что ему нужно? Ответная услуга? Вербовать будет? Или же это банальный шантаж? — Я ценю ваш щедрый дар, спасибо.

— Не стоит благодарности. Дело в том, что молодой человек, запечатленный на видео, и есть тот самый статист, виновник сегодняшнего ЧП. Это он каким-то образом, мы еще установим каким, пробрался в наш мир из квазиреальности.

— Касиус, вы же умный человек! Что за чушь вы несете?!

Самборский проигнорировал оскорбление:

— Максим Леонидович, любовник вашей жены устроил в Технопарке резню. И еще. Я навел справки и выяснил, что ваша жена… — Потупив взгляд, Самборский замолчал.

— Что моя жена?

Запершило в горле. Только истерики Максу сейчас не хватало.

— Помимо этого отвратительного порно, — он кивнул на коробок с кристаллом, — у вас есть для меня еще подарки?

— Да, есть. Я навел справки… Ваша жена, Эльза Мцитури, для которой вы с большим трудом выбили аккредитацию в Технопарк, погибла в авиакатастрофе месяц назад.

Макс вздрогнул. Пепел от сигареты упал на ковер.

— Вы сильный человек, Максим Леонидович, вы затаили боль утраты, подчиненные даже не догадывались о вашей потере. Работа превыше всего. Вот только вы начали пить, чтобы унять боль. Каждый вечер, да?

Максу нечего было ответить на это. Чего спрашивать, если знаешь ответ?

— И вот однажды вам попался под руку видеоотчет о последних событиях в квазиреальности номер один. И вдруг вы увидели свою погибшую жену. То есть, конечно, не Эльзу Мцитури, а ее клона. Естественно, это лишь моя гипотеза, но, думаю, я недалек от истины.

Самборский действительно очень близок. Но это вовсе не означает, что Макс вот так вот за здорово живешь расскажет ему обо всем, что случилось. Эти воспоминания… они очень болезненны. Он решился на подлог документов, на взятку человеку, курирующему прием на работу в Технопарк, только потому, что неимоверно скучал без жены, ему было так одиноко…

Они познакомились на Бали, во время одного из его редких отпусков. Роман был стремительным, безумно красивым и страстным. Любовь с первого взгляда, слыхали о такой? А все началось с того, что в баре она заметила, что на предплечье Макса не хватает последней отметки о прохождении обязательного медобследования и, смеясь, сказала, что тоже не любит сканирование, считает его напрасным убийством времени. Слово за слово, вино, звезды, постель, утром вместе на пляж, потом отпуск закончился, а он уже не мог без нее. И — главное! — она не могла без него. В крохотной церквушке у аэропорта они обвенчались. Он пообещал уладить все вопросы за пару дней и улетел. Она осталась ждать. И он таки уладил и даже купил ей билет на рейс. Но кто ж знал, что тот «боинг», в который она сядет, разобьется и никто не выживет. Пилот — модифицированный специалист — не справился с управлением, аэробус протаранил небоскреб…

Макс меньше переживал, когда при облаве в гетто погибла его семья. Бесконечная муштровка специнтерната, где из него делали то ли суперсолдата, то ли гениального ученого, казалась миленьким развлечением в сравнении с той болью, что отравляла собой каждую секунду его жизни после утраты жены. Он не мог заснуть, если выпивал меньше полулитра виски.

А потом — квазиреальность № 1, объект «Липкая Земля». Совпадение, которого просто быть не могло, но оно было — геноматериал Эльзы использовали для заселения заминированных территорий. Вот тебе и напрасное убийство времени, дорогая. Будучи пьян в стельку, Макс вызвал к себе одного из самых своих вертких сотрудников. За ним водились кое-какие грешки, на которые Макс закрывал глаза. «Настало время платить по счетам», — сказал он прибывшему. «Так точно, босс, все будет в полном ажуре». Если бы Макс не был изрядно выпивши тогда, все сложилось бы иначе.

Но он ничуть не жалеет о содеянном.

Макс, этот самый сотрудник и его лаборант спустились в «мясницкую». Так неофициально назывался отдел телепортаций. Троица загрузилась в «мясорубки», которые считали их личности и оцифровали физические характеристики. После этого тела были уничтожены. Ну, то есть не совсем так, но… Долго объяснять, это лишние подробности, понятные лишь специалисту.

Воскресла троица в квазиреальности № 1, в одном из трех материализаторов, замаскированном под трансформаторную будку. Там они запаслись защитой от внешней среды и наборами для контакта со статистами — так называли переселенцев, обитающих в квазиреальностях. Племя, которому принадлежал объект «Липкая Земля», как раз устроило праздник по случаю окончания полевых работ, когда Макс и его спутники пришли к дому, где оно обитало. Дальше все было просто — бусы в обмен на девушку и возвращение в Технопарк с помощью портативных эвакуаторов.

Голос Самборского выдернул Мцитури из воспоминаний:

— Эта девушка, которая сейчас живет у вас, она была невестой этого… э-э… молодого человека, статиста. Вы… вы увели ее буквально из-под венца.

— Откуда инфа? — Максу стало интересно, кто его сдал.

— Доклад наблюдателя Отшельника. Резервация така относится к его ареалу. Выем статиста не был им санкционирован, вот он и засуетился…

Макс больше не слушал начальника СБ, он вновь погрузился в воспоминания.

Операторская, минус пятнадцатый уровень. До асфальта, пневмокаров и бродяг у закусочной «Красного креста» всего-то метров полтораста вверх.

Большой зал заставлен рядами столов. То тут, то там вспухают голограммы графиков, чертежей и трехмерных моделей. Ирэн, шатенка с внушительным бюстом, снимает характеристики повреждений танка «Абрамс-Вьетконг», наехавшего на мину ТМ-62М. Девушке что-то не нравится в этом «наезде» — она опять и опять прогоняет эпизод. Виртуальный бронемонстр ползет по несуществующему асфальту — яркий взрыв прожигает цифровые траки танка. Ирэн сжимает кулачки и вновь запускает тестировщик. Работа у нее не клеится. У Макса тоже все из рук вон плохо. Изжога у него и похмелье.

А вокруг бурлит жизнь. Кофе под ментоловый дымок, хи-хи, ха-ха, распечатку шефу на подпись. И отчеты, бесконечные отчеты: системы в норме, пятое-десятое…

— Здравствуйте, Ирэн.

— Добрый вечер, Максим Леонидович. — Улыбнувшись, она тут же отвернулась, занята.

Но от босса не так-то легко отделаться:

— Как настроение, Ирэн?

— Отлично, Максим Леонидович. Сегодня какую квазиреальность посмотрим?

Макс сделал вид, будто решает в уме биквадратное уравнение с тремя неизвестными. Мол, не просто так приперся, но исключительно по служебной надобности.

— Ирэн, давайте-ка номер первый.

Картинка на экране нечеткая. Но девушка быстро настраивает изображение.

— Особые пожелания? Или опять «Липкая Земля»?

— Да, спасибо, «Липкая Земля». Хороший объект.

Ввод наиболее вероятных координат пребывания, соотнесенность реальностей по времени и пространству.

— Извините, Максим Леонидович, но объект вне зоны видимости. Да вы не расстраивайтесь, они ж по вечерам, статисты эти недоразвитые… Ой, простите! — Понимая, что ляпнула бестактность, Ирэн краснеет. — Они дома сидят. Вы утром приходите, а вечером… Сами понимаете.

«Статисты недоразвитые»?! Макс возмущен таким отношением Ирэн к участникам самого масштабного эксперимента в истории человечества. Да, эти люди живут в кошмарных условиях. Да, уровень интеллекта их искусственно занижен. И все-таки…

— Утром я работаю. Собственно, и вечером… Не судьба, что поделаешь.

Накануне у него было совещание. Выступал начальничек одного из отделов:

— Изначально подразумевался чистый генофонд и мутационные отклонения не выше нормы Оймиадо-Штерна — хотя бы у первого поколения поселенцев. Детишки, то есть стопроцентные аборигены, понятно, похуже насчет здоровья, но в целом — очень вполне. Наши специалисты, я хочу сказать, совесть не замарали, честь мундира соблюли. Или я заблуждаюсь, босс?

— А как насчет Шамана? — Макс скрестил руки на груди.

— Первая квазиреальность? Да, интересный экземпляр. Харизматическая личность, один из местных лидеров. А что? Мой отдел абсолютно ни при чем! Петрухину, кажется, не хватало материала для диссертации, вот он и пробил кодировку под свою рассчетку. Зато какой типаж получился, а?!

— Оставьте сплетни для лаборанток. Меня интересуют пищевые связи. Я правильно понял, статисты питаются исключительно трансгенными продуктами?

— Первая квазиреальность? Подкармливаем, не без того. Та же «манна небесная» — это полный витаминный комплекс, отличная биодобавка… Кстати, согласно нашим расчетам, мы укладываемся в среднюю продолжительность жизни: сорок лет плюс-минус, ну, не важно…

— Значит, по вашему отделу все отлично?

— Так точно, босс. У нас, я хочу сказать, все в полном ажуре!

На этот раз водки в стакане было лишь на два пальца. И правильно, не время напиваться.

— Касиус, у меня вопрос. Почему? Почему вы показали мне запись?

— Максим Леонидович, я знаю: любовь — великое чувство. Но иногда чувства ослепляют. Думаю, вам стоит уже прозреть. Та девушка, у вас в квартире… Она — не Эльза. Да, очень похожа на вашу жену, но не она. Эльза мертва, и с этим ничего уже не поделать.

Макс кивнул. Стакан пуст, а жаль. Ничего не поделать…

— Его взяли? Статиста? Как он пробрался в нашу реальность?

Самборский покачал головой:

— Он до сих пор в вашем номере. Спит.

— В моем?! Вы… Это же прямое нарушение! Как вы… Вы обязаны были нейтрализовать!

— Кроме нас двоих, никто не знает, где он. Картинка с камер слежения сначала попадает ко мне, а уж потом… У меня есть специальная программа-фильтр. Моим подчиненным доступна лишь откорректированная версия того, что происходило и происходит в стенах Технопарка. — Все это Самборский произнес, повысив голос. И добавил с сочувствием: — Я понимаю, Максим, вы расстроены. Но подумайте: неужели вы хотите, чтобы история о вашей жене и девушке из квазиреальности стала достоянием общественности?

В голове Макса творилось бог знает что. Он не готов был ответить на вопрос особиста.

— Когда мальчишку поймают, все неизбежно всплывет.

— А почему его должны поймать? — Самборский с намеком подмигнул гостю.

Особое расположение начальника СБ дорогого стоило. Макс сразу сообразил, к чему тот клонит, и, откровенно говоря, удивился. С каких это пор проблемы господина Мцитури волнуют Касиуса Самборского?

— Но мои люди? Как быть с причастными? Тот же Отшельник, стукачок ваш…

— Причастные, Максим Леонидович, будут молчать, гарантирую. А если кто хоть слово… В общем, это я беру на себя. Отшельник уж точно не проболтается. Никогда.

— А вам-то какое дело до всего этого, уважаемый? Какой ваш интерес?

Особист прикусил губу, будто прикидывая, стоит ли ему быть откровенным.

— Так ведь сглупил я, Максим Леонидович. Знал о вояже в квазиреальность, а куда следует не сообщил. Думал, авось сгодится инфа для чего-нибудь. Прикрыл вас. Но если рыть начнут, меня с вами заодно в расход отправят. Мысль ясна или еще водки плеснуть?

Яснее некуда. Макс опять закурил. Когда понятны мотивы, оно как-то спокойней, что ли. Не о боссе Самборский беспокоится, но о собственной шкуре печется.

— Уверен, Касиус, у вас есть конкретное предложение…

— Все просто. Надо ликвидировать сосунка. Я бы и сам справился, но, думаю, вам в удовольствие будет. — Самборский взял со столешницы коробок с кристаллом, повертел в пальцах и вернул на место.

Макс вдруг почувствовал, что особист что-то не договаривает. Но тут Самборский положил на стол два пластиковых футляра, и стало не до того.

— Можно? — Не дождавшись разрешения, Макс подвинул к себе футляр и открыл. Внутри был пистолет: в смазке, черный, на рукоятке гравировка — дракон. Короткий ствол заканчивался пористым глушителем. — А где же?..

— Спусковые крючки давно в прошлом, Максим Леонидович. Чтобы поразить врага, надо коснуться сенсора. Осторожно, он очень чувствителен, а предохранитель в данной модели не предусмотрен.

Ликвидировать статиста — и концы, как говорится, в воду? А что, это мысль. Мцитури почувствовал радостное возбуждение. Нет человека, нет проблемы? А человека ли? Может, зверя, едва научившегося говорить?!

— Пожалуй, Касиус, вы правы. Надо действовать наверняка.

Забавный у них получается союз: начальник СБ и руководитель Технопарка плечом к плечу. И одна живая мишень на двоих.

— Вперед, Максим Леонидович?

— Ну не назад же!

Вооруженные мужчины покинули комнатушку.

Куда подевались все обитатели подземелья? Спрятались в лабораториях и личных боксах, дрожат, боятся? Единственный звук в пустых коридорах — цокот подкованных каблуков Самборского. Макс же двигался практически бесшумно. Ему не терпелось пустить кровь статисту. Пистолет — это хорошо, но хорошо бы вцепиться врагу в горло. Зубами, конечно.

— Ну что вы там копаетесь, Касиус?! Кстати, куда мы спрячем тело?

Хриплое дыхание позади. Да, Самборскому не мешало бы сбросить полцентнера. Несмотря на беспробудное пьянство последних недель, Макс в куда лучшей форме.

— Стой, перекур… Макс, давай на «ты»?

— Отлично. Я — за!

На брудершафт не пили, но рукопожатием новый этап взаимоотношений отметили.

— Слышь, Касиус…

— Касси. Для друзей я — Касси.

— Э-э… Касси… Если у меня вдруг не получится, завалишь гада?

Едва заметное движение впереди. Макс даже не успел испугаться, так быстро все произошло.

Местная охрана обучена двигаться, используя секретный метод искривления пространства, одну из побочных разработок Технопарка. Для вояк данная методика — подарок небес. Кому вообще охота подставляться под пули врага? Атака «клея и лаковой эмульсии» — старинная техника японских буси. Но если ниппонцы стремились как бы срастись с врагом, постичь его, то современный вариант исключительно прикладной, без намеков на философию.

Пустой коридор — и при этом грохот армейских ботинок. Макс поначалу не сообразил, что к чему. А когда перед ним материализовались «люди в черном», было уже поздно. Они словно вынырнули из воздуха. На самом же деле бойцы пребывали в так называемых «пространственных карманах» — крохотных, очень нестабильных квазиреальностях. Ну да это тонкости.

Удар. Боль.

Крик:

— Мордой в пол! Код доступа! Пропуск!

— В кармане. — Макс упал лицом в пол, ему выкрутили руки за спину. — И аккуратней, ствол заряжен!

Каблук десантного ботинка в сантиметре от его переносицы. Грязный каблук, не чищенный. Распустил Самборский своих бойцов. Мцитури попытался отодвинуться, но его порыв тут же пресекли ударом приклада в поясницу.

— КТО?! ОТКУДА?! НА КОГО РАБОТАЕТЕ?!

— Ты че, тва-аю м-мать, начальство не признал?! Очки прописать?! — рявкнул Касиус.

В общем, их личности установили довольно быстро. Личности встали с пола, злобно разглядывая «людей в черном».

Лихой щелчок каблуками, ладошка к виску:

— Лейтенант Каримов. Подразделение рассредоточено в узловых точках объекта. Ведется наблюдение за передвижением…

— Вольно, лейтенант, — процедил сквозь зубы Самборский. — Взяли диверсантов?

— Никак нет. Ищем!

— Ребятки, осторожней. — Макс шевелит губами четко, неспешно.

В каски встроены микрофоны, но почти все игроки акустикой не пользуются, а то и вовсе цепляют науши из микропоры. И это понятно: слишком громкие звуки слух не улучшают.

— Не вздумайте бить по красному сектору — сразу окочуритесь! — Прописные истины на газоне редко бывают лишними. — Только зеленый! Тогда навигационная система мяча выберет оптимальный маршрут между растяжками и минами. А мы — за ним, след в след. Ясно? Зеленый! По желтому ни в коем случае не бить. Желтый сектор активирует запал ближайшей мины — и бум, взрыв. Пасуйте, ударяя по оранжевому. И в ворота по оранжевому. Черный — при контакте с врагом, если хотите убить. Расклад ясен?

Матовые забрала направлены на Макса. Мол, господин Мцитури, мы в курсе, правила изучали, не дауны какие.

Так-то оно так, никто не сомневается в адекватности бойцов «Вавилон Профи». Не зря же они тренерский отбор проходили. Но как показывает практика, освежить память никогда не помешает.

Флуоресцентные надписи на бронированных светофильтрах: «Альберта», «Джессика», «Саид», «Маркус», «Нисизава». Афродита хоть и «толстая», но каской пренебрегла. А вот и напрасно.

Макс в авангарде: мяч обязывает. Не Димочку же вперед гнать! Жалко пацана. Пусть живет, детишек плодит — мальчиков или девочек, или еще кого модифицированного. В этом году, говорят, модно новорожденным менять натуральные сердца на арамидно-пластиковые.

Боевой порядок меняется. Джессика теперь за Максом. Это нервирует поводыря до дрожи в коленях. И чего это амазонке от Макса надо? Мечтает толкнуть на растяжку? Или ударить в спину ртутным шариком, вмяв лопатки в ребра? И чем ей Макс не угодил? Вроде бы не он нагнул ее рачком у мусорного бака.

Неприятно осознавать: позади убийца. На газоне все не без гнильцы, футбол ведь, но все-таки…

Зато морфы поостыли. Больше не скачут, не летают, зря силы не тратят. Поумнели разом? Вряд ли. Просто жить хотят.

Макс двигается легко, стараясь забыть о том, кто идет следом. Он концентрируется, перед тем как ударить мяч, и попадает исключительно в зеленый сектор. Приятно бежать за мячом, настроенным на выбор безопасного маршрута. Кривая непременно выведет к воротам противника, так что пока все путем. Другое дело — встреча с врагом. Не с двумя-тремя новичками, оторвавшимися от стаи, но с ветеранами основной группы. Скорее всего бойцов сборной Вавилона уже вычислили. Макс уверен: враг ускоренно отходит к своей штрафной площадке, где выстроится в боевой порядок. И уж там-то будет жарко, как в духовке. Внезапно всплыло: Касиус, толстяк Касси, сапер. Образы какие-то, обрывки мыслей, стеклышки из калейдоскопа воспоминаний. Все это сводит Макса с ума, ему тяжело дышать, боль такая, будто ему продырявили живот и теперь наматывают кишки на кусок ржавой арматуры.

…потому, что знаешь…

…ты знаешь…

…разметку….

…знаешь…

…для КАЖДОЙ ИГРЫ!..

— Эй, Макс, ты осознанно выбираешь маршрут или это мяч ведет тебя и направляет?

Мяч внезапно затормозил — словно прилип к газону. Причем зеленый сектор прижат к траве. Плохо. Не совсем уж так, чтоб хуже некуда, но все-таки. Это значит, что время Макса Мцитури истекло, пора отдавать пас. Вот только кому? Кто достоин бежать в авангарде? Кому можно доверить мяч?

Без кого команда обойдется, если что-то не заладится?

Гансовски.

Кивает. То ли услышала, то ли по губам прочла. Разницы-то никакой. Главное — поняла, что к ней обращаются.

— Пас, Гансовски. Принимай.

Полька, конечно, красотка еще та. Жаль, если такая прелесть не доживет до финальной сирены. А с другой стороны — пользы от девахи ноль без палочки. Макс метит в оранжевый сектор, бьет. Неудачно. Ой, как неудачно! Мяч взлетел слишком высоко — и прямо в Зевса!

Реакция у морфа просто великолепная: он мгновенно взвился в воздух. Мяч пронзил пространство там, где только что был трансген. Перепонки крыльев, растянувшись, дрожали, когда морф плавно опустился на газон. Мяч упал в траву на полсекунды раньше.

Вместе с мячом на траву повалились и ветераны. А неофиты остались торчать пугалами, видимо, решив испугать своими войлочными обмотками стаю серебристо-черных вертолетиков. Эти винтокрылые видеокамеры сопровождали группу с самого начала матча — держались в отдалении, выбирая ракурсы и схватывая лучшие моменты, что называется, на лету.

Повезло, мяч не зацепил ни одну мину, все живы и целы.

Мцитури медленно поднялся, избегая смотреть на товарищей по команде. Особенно — на бэтмена, которого он так напугал.

— Бывает, не тужи. — Иван хлопнул Макса по плечу и неодобрительно зыркнул на Маркуса и Саида. Те схватились за оружие: один сжимал томагавк, второй навострил обойму метательных ножей. Самосуд на газоне? Очень даже запросто. Особенно если поводырь виноват дальше некуда.

Слишком долгая пауза. Судьи могут дать отмашку снайперам. Короче говоря, пора бы слюни подобрать, попки вытереть — и действовать, промедление смерти подобно!

— Мяч?

Над травой стелился дым — где-то совсем рядом чадила напалмовая мина. Нисизава кивнул в клубы чернильной копоти, мол, туда укатился.

— Растяжки там. И поляна шесть эмка один.[64] — Чтобы сообщить пренеприятное известие, Дмитрий Семенович поднял и тут же опустил забрало.

Однако, влипли. В футболе растяжки — это вовсе не потеря эластичности кожей после родов и даже не целлюлит на ягодицах. Это куда серьезней. Казалось бы, всего лишь проволока. Обычная, медная. И хорошо, что медная. А если б минеры использовали нить, мимикрирующую под расцветку газона? Впрочем, в дыму что проволоку, что нить заметить практически невозможно. А шестые эмкашки, подарок туманного Альбиона, вообще дрянь редкостная: пластмассовый корпус начинен ста сорока граммами тротила, да пластмассовый датчик цели, нажимной, в три пера. Наступишь на такое счастье — стопу враз оторвет и вторую ногу зацепит, взрывные газы обожгут бедра да поджарят яйца — вовсе не куриные. В лучшем случае сразу сдохнешь от болевого шока, в худшем — все равно сдохнешь, но помучаешься, пока кровью не истечешь.

— Гансовски! — рявкнул Макс. Действительно рявкнул, а не пошевелил губами. — Гансовски, ко мне!

— Да пошел ты! — Полька спряталась за Маркусом и Саидом.

— Ах, значит, бунт?

Полька вновь откинула забрало:

— Ты же псих на всю голову! Кто дал тебе право распоряжаться нашими жизнями?! Кто?! Что ты вообще о себе возомнил?!

Тихо. Ни единого взрыва. И трибуны замолчали. Или это Мцитури окончательно оглох? Надо бы ответить мисс Альберте по-мужски, хоть нынче не время и не место, чтобы выбивать вздорным бабам зубы. И все-таки кулаки Макса сжались: ему угрожают томагавком и ножами — надо принять меры.

Он шагнул навстречу зарвавшимся коллегам.

Афродита внезапно прыгнула, на миг зависнув над головой Макса. Мелькнули мускулистые — лапы? — ноги с кривыми длинными когтями. В толстых губах был зажат сарбакан. Плевок — стрелка-дротик лишь оцарапала щеку Мцитури, хотя он не успел даже дернуть головой.

А промазала Афродита потому, что ее сшибли в полете — что-то страшное и злое ударило ее в спину, проделав там значительную дыру. Афродита упала метрах в пяти от Макса. Она свалилась на траву, словно пакет, наполненный кетчупом, — хлипко чвякнула, разбрызгав содержимое по сторонам.

Она визжала, катаясь по газону, пытаясь подняться и тут же падая. Рана ее смертельна. Над Афродитой кружили вертушки. Прочие футболисты им не интересны, не та фактура. Камер становилось все больше и больше, они слетались сюда со всего поля. Ведущие телекомпании мира обязаны показать уважаемым зрителям самые яркие и красочные моменты матча.

Смертельно раненная Афродита — яркий момент матча, не более и не менее того. Ее убил снайпер, технично пулю вогнал, ур-род. Это есть предупреждение. Первое и последнее. В любую секунду может начаться отстрел виновных в нарушении правил. Воля к победе, слыхали о такой, господа?

По лицу Макса текла кровь. Рана ерундовая, неглубокая — наконечник дротика до кости рассек кожу под левым глазом. Еще бы чуток выше и…

— Гансовски! — Его яростный вопль заглушил грохот взрыва. — Матку твою за уши! Ко мне, тля! Я сказал: ко мне!

Команда «Вавилон Профи» уже потеряла двоих морфов, то есть основную ударную мощь. Морфы — прекрасные бойцы, вот только невезучие: умирают часто. А Мцитури очень даже везучий, хоть и обычный человек. Он родился в гетто и честно получил свой диплом, потея над распечатками учебных файлов и до рези в глазах вглядываясь в графики и диаграммы на мониторе. Но в строю еще Зевс. Правда, он слегка контужен. Ну, да с кем не бывает, подумаешь.

Кстати, как там дела у Рината? В финале он почему-то решил отделиться от сыгранной группы. Ринат сказал, что у Макса плохая энергетика и отвратительная карма. От Макса вроде как воняет неудачей. И это сказал друг, соратник по мячу. Коллаборационист хренов, сепаратист чертов. Правильно спалили термоядом гребаные горы. Надо же такое исполнить накануне финала. Поднял, называется, настроение. Но афросы и косоглазые ушли за Ринатом без разговоров, четко ребятки определили, с кем хотят умереть. А надо сказать, они — ребятки сообразительные, интуиция у них развита, инстинкты в порядке.

Да жив Ринат, что с ним станется. Он и так по ночам светится, будто ангел небесный.

Эта мысль позабавила Макса.

— Гансовски, достать мяч! Ну!!! Шевелись, курица! Под ноги смотри! Смотри, м-мать твою!

Иван встал между Максом и сладкой парочкой — Саидом и Маркусом. Если что, весь металл достанется Ивану. После чего Макс завалит новобранцев — сразу и без лишних разговоров.

Для того чтобы вести мяч, нужны два человека (пардон, два существа), имеющих ноги — люди это или зооморфы, без разницы. Если умрет Иван, если сдохнут в корчах азер и швед, все равно останется достаточно народу, чтобы продолжить игру.

Макс согласен на такие жертвы. А как его оппоненты, готовы пасть смертью храбрых?

Маркус первым спрятал томагавк в набедренный чехол. Керамическая обойма с метательными ножами исчезла в кармашке на груди Саида. Секс-бомба лишилась своих защитников, дальнейшее сопротивление бесполезно. Деваться ей некуда, придется лезть за мячом или…

Или верная смерть.

Миссия девице предстояла вовсе не опасная — для того, кто умеет ориентироваться в дыму. У Гансовски хорошая сфера, через светофильтр которой прекрасно видно то, что невооруженным взглядом заметить невозможно. Если в сплетение растяжек полезет Макс, то он точно нарвется на заряд, а у мисс Альберты есть шанс на удачу.

Макс уверен: ей повезет, у нее все получится.

— Быстрее!

В любой момент снайперы могут открыть огонь. И тогда мало не покажется.

Полька двигалась слишком медленно, то и дело оглядываясь. Мол, а может, не надо?

Надо, золотце, надо.

Гансовски по пояс в дыму. Она в зоне растяжек. Нисизава идет к ней — видать, решил помочь. Зря. В таких делах лучше не мешать.

Машет руками — нашла, значит. Молодец. Теперь носком бутсы аккуратно подцепи да пробей кругляш над рядами проволоки, а то обидно будет: газон протопали, а комбинацию завершили разодранным в клочья мячом.

Дым.

Секунда.

Две.

Три.

Мяч прорвался сквозь чернильную копоть, упал рядом с Максом. Четко девочка сработала, ничего не скажешь.

Хаяку! Вперед!

Боливийцы. Две группы по пять человек. Это у них такая стратегия и тактика. Команда разбивается на три пятерки и одну четверку. Четверка — обязательно матерые ветераны. А вратарь — это само собой. Все игроки вооружены. Тут без вариантов, согласно контракту. Боевые искусства только приветствуются. Но капоэйра — это замечательно, и все же махать голыми пятками перед бронированным врагом как минимум глупо. Такая вот политика команды.

У Макса иное мнение на сей счет, да только кто его спрашивает? А если б спросили, он рассказал бы, как Иван раздавал направо и налево «копнякы», как раскручивал «млыны», как отплясывал «танок смерти»…

Боливийцы выскочили неожиданно — из траншеи, которая образовалась после подрыва мощного тросового заряда. Прятаться в складках местности — серьезное нарушение, грозящее немедленной расправой, но боливийцы таки рискнули.

И не прогадали.

В первые же секунды боя группа Макса потеряла двоих игроков: Саида и амазонку Джессику. Их просто изрешетили дротиками, ножами и сюрикенами. А в лоб амазонки еще и воткнулось копье, горло Саида пробили две стрелы. Остальные игроки абсолютно не пострадали. Почему-то боливийцы единогласно решили завалить именно азербайджанца и безгрудую девку.

И вот — рукопашная.

Катана Нисизавы мелькала заточенной молнией, отвердевшим лучом солнца на закате и багровой тенью. Маркус рубился томагавком, прижавшись к спине Гансовски, бессильной в ближнем бою — при таком раскладе сюрикенами много не навоюешь.

Зевс взлетел над газоном и сверху атаковал врага, размахивая тяжелой стеллитовой дубинкой с шипами. Он отправил в положение «вне игры» троих, прежде чем его закидали боевыми бумерангами. Острые изогнутые пластины отсекли от крыльев изрядные куски кожистой плоти. Вынужденная посадка морфа получилась крайне неудачной — аккурат на мину…

Труп Джессики упал на растяжки — взрыв, веер осколков сшиб пяток вертушек-камер и на излете посек войлочные обмотки двоих боливийцев.

Все смешалось — свои, чужие, металл, плоть.

Нисизава над поверженным врагом. Наступив боливийцу на грудь, вытащил меч, застрявший в многослойной броне. Игрок под пяткой извивался, не желая умирать. Нисизава добил его коротким тычком в забрало и тут же без замаха рубанул вынырнувшего из дыма боливийца с мясницким топором в руке — пополам развалил, от плеча до паха. Обычному мечу подобное не под силу, но не с активным нанолезвием.

Уклоняясь от стрел, Нисизава отпрыгнул назад и в сторону и, споткнувшись о труп Зевса, упал на спину. Меч он держал перед грудью, чтобы дать врагу отпор. Вот только лег он на полянку, засаженную америкосскими М14,[65] крохотными противопехотными минами диаметром чуть меньше шести сантиметров.

Взрыв.

Макс вытанцовывал рядом с Иваном. А тот был неистов, как разъяренный тигр. Он бил. Он убивал.

Он — смерть.

И Макс — смерть.

Быстрая, стремительная, опасная, неумолимая. Кувыркнувшись в воздухе, катана проткнула газон рядом с ногой Макса. Он взялся за рукоять, вырезанную из магнолии.

Капоэйра? Не смешно!

Боевой гопак — тайное знание аборигенов Вавилона, согласно легенде продавших свой город иммигрантам за цистерну сакэ. Спасибо Ивану, он дал Максу несколько уроков. А раз так, то почему бы в полуприседе и не ударить бутсой в колено высокого боливийца?

Боливиец упал. Раздробив ему коленную чашечку, Макс перехватил трезубую вадзру-санкосо, едва не угодившую ему в пах. Этим-то трофеем капитан сборной Вавилона и перебил бойцу «Стронгеста» горло, а затем — на всякий случай — катаной отсек голову.

Иван дернул Макса за локоть, мол, давай-ка выбираться, боливийцев слишком много, чуть ли не вся команда собралась у штрафной.

Мяч.

Где мяч?

Где?!

А вот же он. Мцитури нашел его рядом с трупом Дмитрия Нисизавы. Жаль пацана, хороший был игрок.

Но главное сейчас — мяч. Предельная концентрация, отсечь лишнее, дышать животом. Макс осторожно тронул бутсой стык между красным и зеленым секторами, развернув мяч под удар. Зелень, это настоящая зелень, цвет весенней травы и лепестков лука на гидропонной грядке — то, что нужно, мечта.

Повезло. Просто повезло.

Опять.

Вратарь — и никого больше.

И Макс напротив.

Метров десять до ворот. Иван держится за окровавленный бок: поймал-таки осколок. Максу очень не нравится порез на голени аборигена: до кости, мясом наружу. Тем не менее Иван самостоятельно передвигается по газону и четко отдает пас. Нет нужды волноваться, что он буцнет по черному или желтому сектору.

Надоедливые камеры вертятся буквально под ногами, вращают миниатюрными лопастями у самого лица. Максу кажется, что вот-вот вертушка врежется ему в скулу или рассечет линзы защитных очков, а то и в погоне за великолепным ракурсом измолотит гениталии. «Программный сбой, досадное недоразумение», — как потом сообщат в веб-газетах. Семью пострадавшего осчастливят денежной компенсацией, но Мцитури от этого почему-то не легче.

В правилах нет ни слова о порче имущества телекомпаний. Макс уверен: толковый адвокат запросто его оправдает, если что. Он рубит катаной пустоту — жаль, он слаб в кэндо.[66] Однако со второго раза удается повредить особо настырную камеру, подлетевшую к мячу. Растеклись по траве белковые внутренности, двойной винт осыпался полимерными лопастями, процессор заискрил. Красота!

Ветерок холодит соленые от пота щеки. Чертовы летающие вентиляторы! Никак не угомонятся. А раз так…

Еще удар — и еще одной камерой стало меньше.

Еще — мимо.

И…

Похоже, в вертушках предусмотрено дистанционное управление. Операторы сообразили отвести технику на безопасное расстояние. Вот так-то лучше.

Ведь Мцитури готовится пробить по воротам.

Вратарь — «худой»: футболочка, шорты, бутсы. Лицо сплошь в татуировках — румянцу негде заиграть. Руки покрыты «динамикой»: под кожей переливаются, текут, непрестанно изменяясь, разноцветные пятна. Одни поглощаются соседними, другие растворяются, меняют тон. Вратарь улыбается. Он добр к Максу, он не желает ему зла. Он и ветеран Мцитури — люди, а люди должны помогать друг другу, ведь все люди братья, правда?

— Правда, — кивает Макс. — Братья. Я не обижу тебя, брат, — обещает Макс боливийцу.

И правильно, брат, не обижай.

— Не обижу, что ты!

Иван пнул Макса под зад. Больно пнул, не жалея сил, которых чуток осталось. Ежели спортивной обувью, да умеючи, да в копчик… В общем, понятно.

— Ты чего?! — оскалился Иван. — «Динамики» обсмотрелся, да?! Поплыл?!

— Гипнотатуировка? — В глазах Макса все еще мерцала радуга, ритмично пульсировала, завораживала.

— А то.

— Спасибо. — Мцитури крепко зажмурился. — Эх, сейчас бы персиковой водки!

— Та нэма за що.

Все люди — братья, да? Потому и не кидался голкипер боливийцев под ноги, что надеялся заморочить голову. Недолго думая, Макс забил мяч прямо в «девятку».

Гол.

Мяч закрутило в угол, противоположный прыжку вратаря. Боливиец оттолкнулся подпружиненными подошвами от газона, искусственные мышцы высоко подняли его тело над травой — он черепом едва не перешиб перекладину, но… Направление было выбрано неверно. Мяч врезался в сетку-кольчугу и прилип к ней, как муха к паутине. Согласно правилам, на сетке мяч продержится не менее минуты. Зачем? А чтобы десятки сканеров просветили его на предмет повреждений и отказов. А то вдруг игрок шлепнет по черному сектору, а ничего не произойдет, и законопослушный зритель лишится оплаченного зрелища?!

— Ты это… Молодец ты. — На губах Ивана пузырилась кровь.

— Знаю. И что?

— Ничего, — пожал плечами Иван.

Тихо. Время всеобщего уничтожения закончилось, настала пора единоборств и проводок в минных заграждениях. Теперь все будет зависеть от коварства и выносливости.

Мяч в перчатках голкипера. Боливиец крайне осторожен: держит за стыки, не сжимая, едва касаясь.

— Пойдем?

— Да, — кивнул Макс.

Остаться — значит умереть. Дождавшись передислокации превосходящих сил противника, геройски погибнуть.

— Урод он, — Макс пожаловался Ивану на вратаря.

— Урод, — согласился абориген, качнув оселедцем.

А вообще быть голкипером весело. Не надо бегать по газону, стой себе в «дырке» да наслаждайся жизнью. Когда еще враг доберется до ворот, и доберется ли вообще: мин много, людей мало. Но если уж оборона прорвана, то голкиперу не позавидуешь. Макс вот хотел гипнотизера убить. И убил бы, если б времени своего было не жаль. А что? Правила не запрещают; Наподдай хорошенько по черному сектору, направив мяч куда надо — и все, аста ла виста, бэби. Врубится режим самонаведения — по тепловым датчикам и датчикам движения. Потенциальному трупу бесполезно рыпаться — если уж мяч захватил цель, то обязательно ударит в жизненно важную часть тела, прожжет кумулятивной струей броню, ежели таковая имеется, и продырявит плоть. Да и просто ловить мяч — удовольствие сомнительное и смертельно опасное. Короче говоря, везде хорошо, где нас нет.

Гол. Один — ноль.

Потянуло свежестью. Это включились вытяжки, расположенные по периметру поля. За пару минут воздух над газоном полностью сменится — видимость вот-вот наладится, слепые котята прозреют, а компьютерная навигация лишь помешает сражаться. Сейчас по всей игровой площадке поднимаются забрала.

— Победа будет за нами. — Иван еле стоит, его шатает, глаза закрыты.

— А как же. — Макс чуть было не хлопнул товарища по плечу, но вовремя передумал.

Тихо-тихо, ни единого взрыва, рев трибун не в счет. Благодать! Теперь назад, к своим воротам, встречать контратаку противника. Остатки «Стронгеста» вернутся проторенными тропами к своей штрафной, примут от вратаря мяч и двинут на штурм. Забавно, но Макса это совершенно не волновало.

Ну вернутся, ну двинут — и что, какие проблемы?

А все потому, что он знает разметку. Он в курсе, где расположены мины. И так было на каждой игре сезона. Прав был Касиус, главный минер: Мцитури осведомлен дальше некуда. Но почему?!

Обернувшись, он пригрозил катаной вратарю боливийцев. Совсем рядом сдетонировал оранжевый кирпичик прессованного триметилентринитроамина, проще говоря — гексогена, смешанного с парафином, церезином и алюминиевой пудрой. Но это так, уж совсем несерьезно. Разве что вспышка на мгновение ослепила Макса: замелькали пятна в глазах. Это было похоже на те чертовы стекляшки из его калейдоскопа воспоминаний. Макс вновь потерялся в этом лабиринте осколков.

Не мог понять, где он, что с ним и когда. Быть может, он в своем кабинете сигареткой балуется после стаканчика-другого виски? Или все-таки по минному полю шагает, держа в руке самурайский меч?

А все из-за таблеток толстопуза Касиуса. Того самого Касиуса, с которым Макс…

Что?! Что ты с ним, Макс, а?!

Тихо! Не вспугни! Не вспугни…

Есть. Вспомнил. Но, похоже, не все.

А ведь господин Самборский почти не изменился с тех пор, как Макс видел его в последний раз. Однако непонятно, как начальник СБ оказался за пределами Технопарка и что он забыл в саперной команде стадиона. Зарплата выше? Уволился? Но с такой должности вряд ли отпускают на вольные хлеба…

А вот тебе, Макс, еще осколок в общую мозаику. Прими к сведению — и вспомни!

Четкая картинка: Самборский, ты, Макс, и тот парнишка-статист, перестрелявший половину охраны, — дикарь, которому удалось невозможное. Как же его звали?..

Старый Сокол. Стас.

Он — самая большая ошибка в жизни Макса.

Казалось, позвоночник сломан вдоль и поперек.

Звук был невыносимым: тревожным и очень громким. Как будто одновременно заголосила сотня рожениц — вот на что это было похоже. Звук бил прямо по нервам, от него распухли суставы. Каждое движение вызывало приступ боли. Валяясь на полу, Стас молил Махэо о снисхождении — о быстрой, без мучений, смерти…

Когда впереди обнаружилась дверь с нарисованным восходящим солнцем, он не колебался ни секунды: там Лиза, туда нужно войти.

И он таки вошел. Пальцы и глаза громилы очень помогли.

Позади, щелкнув, лег в паз засов. Всего-то оставалось пару шагов пройти — и обнять Лизу, ан нет, все не так просто.

Хромая сильнее обычного, он двигался по длинному коридору. Спрятаться тут негде. Разве что в округлой кабинке прямо по курсу. Да и то — верхняя половина у нее прозрачная, из бронестекла, зато низ — высокопрочная керамика. Это сооружение ни гранатой, ни пулей не возьмешь. О томагавке и говорить нечего.

В кабинке засел охранник в черной униформе. Развалившись в кресле, он внимательно смотрел на Старого Сокола. А потом что-то сделал, пальцем пошевелил — и взвыла сирена.

Этот ужасный звук обездвижил Стаса. Он упал на колени, завалился на бок и скрючился. Из глаза брызнули слезы. И пистолет у него есть, и гранаты, и мачете с томагавком, а он даже не может укусить врага! Он бессилен, как грудной младенец!

С трудом Старый Сокол выдавил из горла заговор, отгоняющий злых духов. Язык едва шевелился. Но слова, обладающие могуществом в мире асфальтовых троп и мин, не помогли на Другой Стороне!

Из кабинки выбрался охранник, Стас видел его сквозь пелену слез. Фигура в черном, шагнув к телу на полу, от души врезала ногой по ребрам. Но Сокол не почувствовал удара — такой сильной была боль от рева сирены. Неужели охранник ничего не слышит?..

Еще удар — в живот. И еще — в голову. В пах. В живот. В голову…

Стас просто не мог смириться с тем, что его запинают до смерти. Он обязан подняться и дать бой! И потому — вновь слова, много слов, произнесенных так быстро, как дятел стучит по трухлявой древесине в поисках короедов. У Сокола больше ничего нет, кроме этих слов. Они — его жизнь. Он повторял их вновь и вновь:

— Nist hkuwist ni vo' ish i'v how yuts![67] Nist hkuwist ni vo' ish i'v how yuts! Nist hkuwist ni vo' ish i'v how yuts! Nist hkuwist ni vo' ish i'v how yuts! Nist hkuwist…

И вдруг что-то неуловимо изменилось. То ли звук стал тише, то ли заговор помог, но Старый Сокол сумел разогнуться, потом встал на колени и, держась рукой за стену, выпрямился в полный рост. Охранник застыл на месте, глядя на то, как воин така воскресает из мертвых. Охранник, похоже, был настолько уверен, что незваному гостю вовек не подняться, что просто оторопел.

Подойдя ближе к своему обидчику, Стас направил на него трофейный автомат:

— Извините за беспокойство, но не будете ли вы столь любезны… Возможно, вас не затруднит… Слышь, как найти Лизу? — И едва увернулся от удара кулаком в голову Палец рефлекторно нажал на спуск. Стрелял он в упор, поэтому его изрядно забрызгало алым.

Дальше двигался, изучая указатели. Благодаря чипу, Стас понимал, что на них написано.

Ровный коридор, светлый. Угме рассказывал, что, отправляясь к предкам, воин така долго бредет по длинному коридору, в конце которого — свет.

Свет — это хорошо. А плохо то, что дверей здесь нет. То есть вообще. И это странно. Как странно и то, что никто не спешит отомстить Соколу за убитых воинов. Даже спросить не у кого, где Липкая Земля. Неужели так боятся Стаса, что спрятались по щелям? А может, здесь и вправду нет никого, а солнце — вовсе не знак?

Стас уже собирался повернуть назад, когда впереди обнаружилась дверь с табличкой — мальчиком, писающим в горшок. Сортир, значит. Что ж, Старый Сокол не прочь воспользоваться удобствами. Надо сбросить лишний груз.

Он потянул за ручку, дверь бесшумно отворилась. С большого, в полроста, зеркала на Стаса таращился угадайте кто. А ведь похудел, еще как похудел…

Голоса. Мужские, понятно. Кто-то в сортире переговаривался:

— Ну и дела! Стоило отлучиться по нужде, как сигналка сработала.

— И не говори! Мало того что всем взводом отравились, так еще и учебная тревога. Только живот отпустит, я устрою шутнику строевую подготовку!

— Отставить, балаган! Шагом марш на боевое дежурство! Или тревога не для вас, бабуинов, дадена?!

Старый Сокол стоял посреди сортира, пол и стены которого были выложены плиткой. Кабинок десять штук. В них, надо понимать, справляют нужду охранники, товарищи того урода, что включил сирену и пал смертью храбрых. Спросить о Лизе? Все равно ведь больше не у кого.

— Извините, вы не подскажете…

Голоса тут же смолкли.

Мгновение тишины.

А в следующий миг автоматные очереди продырявили двери кабинок. Со свистом пули рикошетили от стен, пола и потолка. Обломком пластика оцарапало Стасу лицо, зеркало осыпалось осколками. Он на карачках ушел из зоны обстрела. В ладони впилось стекло, но это ерунда. Главное — не поймал ни одной пули.

Покинув сортир, Стас захлопнул за собой дверь. Дыхание с хрипом вырывалось из легких, все тело трясло — адреналин, чтоб его! Но жив, а остальное как-нибудь образуется.

Что ж, врагов не стоит жалеть. И говорить с ними не о чем, пропало желание. Швырнуть гранату в сортир, прикрыть дверь и распластаться на полу — вот и вся беседа.

Бахнуло знатно, дверь сорвало с петель, повалил дым.

И опять прижать гранату к груди и пальчиком левой руки (на правой-то ничего не осталось), зацепить кольцо предохранительной чеки, дернуть, выждать на раз-два — и кинуть ребристый «лимон» в отхожее место. А чтоб наверняка.

Взрыв.

Бегом отсюда. Беречь дыхание! Пять шагов — вдох, пять — выдох. Бегом! Единожды научившись не смотреть под ноги, вряд ли забудешь, что такое спешка.

Коридор уперся в стену и резко свернул. За угол, не снижая темпа.

Здесь коридор неузнаваемо изменился. Вместо гнетущей серости — розовая краска на стенах. И множество дверей. Это кабинеты или жилые боксы? А какая разница? Лишь бы взять «языка».

А, была не была! Посмертно хрустнул замок, косяк осиротел — вместе с дверью Стас ввалился в комнату. Падая, по привычке схватился беспалой рукой за томагавк. Ствол пистолета описал широкую дугу, выбирая мишень. Грохот, удар, дыхание вон из-под ребер.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — кабинет. Столы полукругом. За столами почтенные старцы, седовласые, но крепкие статью и духом. При появлении Стаса никто даже не вздрогнул. И уж тем более никто не попытался ударить его прикладом в лицо или схватиться за ствол. А ведь наверняка все присутствующие вооружены и стреляют лучше Сокола. Причем значительно лучше.

Тяжелые челюсти, одинаковые серые костюмы. Мужчины молча смотрели на Стаса.

Возле большой доски на стене нервно перетаптывалась симпатичная девушка: стройные ножки, каштановые волосы собраны в пышный хвост. Девушка вдруг закашлялась, будто поперхнулась брагой, уши ее покраснели, на висках вспухли вены.

Только сейчас Сокол почувствовал, что безумно устал. Прислонившись спиной к стене, он сполз на паркет. Пауза затянулась — никто не решался заговорить первым. Что ж, тогда это сделает Стас.

— Девушка, вам, наверное, часто говорят, что вы прекрасны. — Перезарядив ПМ, Стас деловито осмотрел порезы на руках, извлек из них крупицы стекла. Обрабатывая раны, он не забывал держать мужчин на прицеле.

Похоже, он испугал красотку своим комплиментом. По лицу девушки потекли слезы. Честное слово, Сокол не хотел! Чтобы загладить вину, он обратился к присутствующим:

— Господа, извините, что помешал вашей беседе. Это досадное недоразумение. Будьте добры, продолжайте!

Тишина, никакой реакции.

И тут на него накатило:

— Продолжайте!!! Я сказал!!!

Медвежий рык Стаса вывел красотку из ступора. Встряхнув каштановым хвостом, глотая окончания, она защебетала:

— Для того чтобы в почве постоянно содержалась необходимая концентрация исходных материалов, наша метеослужба регулярно устраивает химически активные осадки в квазиреальности номер один. При этом обеспечивается перенос металлов и их соединений. В частности, так мы перебрасываем титан и алюминий…

Говоря все это, девушка следила за реакцией Сокола: доволен или взбешен?

— Без существенных затрат нам удалось решить проблему адаптации живых организмов к условиям квазиреальности. Конечно, обычные звери и растения не могут существовать в чужой экосистеме. Корректировка генотипов необходимых видов — и через пять лет мы имеем флору и фауну, приспособленную к рафинированию металлов из растворов. Так деревья, сбрасывая листву, отдают почве необходимые для минирования металлы и тротил содержащие вещества…

Стасу показалось или красотка действительно рассказывала о минах?

Из-за стола поднялся улыбчивый седовласый мужчина:

— Сынок, ты статист? Что ты здесь делаешь, сынок? Как ты здесь очутился?

«Статист — это…» — чип выдал Старому Соколу значение слова, которое явно не имело к воину така ни малейшего отношения.

— Я воин така, я убил много врагов, я пришел, чтобы отомстить.

— Сынок, ты… — Старец шагнул к Стасу, широко разведя руки в стороны, будто собираясь по-отечески обнять.

Напрасно он так. У Сокола есть семья, и другой ему не надо. Он нажал на спуск — мужчину отбросило на столешницу. Стас тут же навел пистолет на ближайшее к нему лицо — выстрел. Следующее — выстрел. Затылок — выстрел… И еще… И… Опустел магазин, перезарядить, огонь. Удивительно, но никто из мужчин даже не попытался защитить себя. Они что, совсем не боялись смерти?

В памяти всплыли слова Оймикадо 3.02:

…можно сказать, что люди постигли секрет вечной жизни…

Из-за пороховых газов в кабинете тяжело дышалось.

— Как зовут?! — Стас хорошенько тряхнул шатенку.

— Что?..

— Зовут как?!

— Ирэн…

— Ирэн, где Лиза?!

— Какая Лиза?..

Девушка в шоке. Надо вправить ей мозги. Сокол приставил мачете ей к горлу и слегка надрезал кожу — так, чтоб кровь выступила.

— Мне нужна Лиза, — сказал он спокойно. — Она недавно здесь.

— Недавно? — Сквозь страх в глазах Ирэн пробилось понимание. — Здесь только жена директора недавно. Остальные давно уже. Она миленькая, волосы длинные, светлые…

— Где она?!

— Ее Эльза зовут…

— Где она?!

— Двумя этажами ниже. Третий номер по коридору направо…

Вниз, быстрей! Через три ступеньки! Фигура в черном впереди — выстрел. Еще кто-то, далеко, не разобрать кто — выстрел. И опять! И еще! И гранату, и вот уже лестница, никаких лифтов, им нельзя доверять…

Третий номер, тот самый. Не останавливаясь, не сбавляя темпа:

— Войти можно?

— Стас?! Ты?! Я так рада! — Лиза кинулась к нему в объятия.

От счастья он едва не потерял сознание.

Она изменилась.

И вроде улыбка та же, и прищур… Все прежнее, а будто подменили ее! Вот она, Лиза: плоть и кровь, судьба и невеста — а чужая совсем, словно не обнимал никогда и в любви не признавался.

Рукоятка пистолета в кулаке вот-вот хрустнет, раскрошится. Стас уверял себя: все в порядке. Но как обмануться, если вот она, рядом, и она — другая?! И дело не в одежде, непривычно тонкой, цвета ветреного заката, не в причудливом сплетении волос на затылке, не в сладковатом — чужом! — запахе ее подмышек. Нет, все это ни при чем…

Выдавал ее взгляд, который нет-нет да и выскочит из-под ресниц. Другой он был, мягче, добрей. И Лиза это знает и смотрит мимо, чтобы Стас не заметил перемены.

Почему так? Не рада встрече?! Потому и голос ее дрожит.

— Здравствуй, Старый Сокол, — сказала она, отворив тяжелую бронированную дверь. — Я так рада!

— Здравствуй, Липкая Земля.

Ротик ее беззвучно открылся, несказанные слова застыли на губах.

А потом:

— Как живешь, Старый Сокол? Как здоровье Светлой Ночи?

— В порядке. И отец в порядке, и Уголь Медведя, и Лосиная Ресница.

— Нормально, значит. И хорошо. А ты? Как ты?

— Тебе интересно?! Тебе действительно интересно?! — Стас поймал взгляд суженой в силок тайных заговоров, которыми никогда нельзя пользоваться. Просто нет у него времени для долгих бесед. Скальпы, привязанные к поясу, поседеют, пока будет рассказывать, как он и что. — Тебе действительно интересно? — Лбом Стас прижался ко лбу любимой.

Глаза в глаза! Она пыталась вырваться из силка. Что ж, тем хуже для нее. Ресницы его удлинились, сплелись с ресницами Липкой Земли. Ощущение полноты в пустой глазнице — спасибо Махэо, для обряда он вернул Стасу глаз. Лицом к лицу! Щеки Сокола и Лизы слиплись, вросли друг в дружку румянцем. Были двое — юный воин и будущая хранительница очага. А теперь они — единое нечто с двумя телами, но с одной головой.

Смотри, любимая.

…тропа-дорога…

…холод…

…междутропье…

…голод, боль, смерть, кровь, отчаяние, победа…

Смотри!

Смотрит.

Увидела.

Ресницы расплелись. Обессилевший Стас осел на пол. Вновь одна глазница пуста. А в радужках Лизы все еще взрывались гранаты и лилась кровь. Вместе с Соколом она ночевала в заброшенных домах и спешила отомстить обидчику.

Наконец вернулась, спрятала лицо в ладонях:

— Ты?! Ради меня?!

— Я. Ради тебя. — Стас на коленях перед Лизой.

Она опустилась на пол рядом с ним. Поцеловала его в шею — и тело воина вновь наполнилось силой и, вспыхнув гексогеном, загорелось. Тяжело дыша, Лиза помогла ему раздеться: сняла бандольеры, стянула рубаху и штаны — и целовала его при этом, ласкала. Ее облака-волосы плыли над раскаленным телом Стаса. Она шептала слова любви, стонала и опять что-то шептала, вскрикивая:

— Милый!

— Милый!

— Ради…

— …меня!

Жаркое удушье. Стас — лишь пепел костра? Ну уж нет, и не надейтесь! Он — мелинитовый снаряд!

Вспышка!

И сразу накатила слабость. Он отвалился от Липкой Земли и, едва заметно улыбаясь, уставился в потолок. Он счастлив. Она лежала рядом, обнаженная, задумчивая.

— Зря, — вдруг сказала она. — Все зря.

Любуясь ее гибкой спиной, он коснулся нежной кожи. Но Лиза вырвалась из его объятий:

— Ты слышишь?! Зря! Тебе нужно уйти. Пока не поймали. Верь мне: так будет лучше!

Отчаяние сделало ее некрасивой.

— Уходи! И будь осторожен…

Беспокоится об одноглазом хромоножке Соколе? Это приятно!

И вдруг Стас понял: она не пойдет с ним, не вернется в племя. Она останется здесь. Не верит, что Сокол справится с ее новым возлюбленным — тем, кто разлучил их. Неужели он столь грозен? И разве Стас слабак?!

Если так, то Липкая Земля права: все зря.

— Лиза, я ведь за тобой пришел. Я люблю тебя, Лиза.

— Уходи!

— Мы будем вместе, обещаю.

И они были вместе, пока в квартиру не ворвались двое с оружием.

Она, такая крохотная, нежная, прикрывала его собой. Его, тварь дикую, одноглазого хромого урода, по уши заляпанного кровью!

Чуть согнув ноги в коленях, статист приготовился к прыжку. Небось мечтает порвать горло Максиму Мцитури, человеку заслуженному, почтенному. Пик айсберга эволюции — и этот недоразвитый кроманьонец, грязный и невыносимо воняющий?..

И тишина. Ни слова. Да и что сказать? Милая, кто это и чем вы тут занимаетесь? Глупо. Макса мутило от выпитой водки. Болела спина, спасибо охране. Пальцы гладили гравировку пистолета. Глушитель направлен точно в оскаленную морду статиста. Если уродец надеется спрятаться за Эльзой, то он очень ошибается.

Свободной рукой Мцитури поправил шелковый галстук, расцветка самая модная в этом сезоне — хаки в оранжевую полоску. Чертова удавка!

Позади переминался с ноги на ногу Самборский. Хитрый, гад. Если что — прикроется боссом.

Из приоткрытого рта статиста по щетинистому подбородку стекала слюна. Как же Макс ненавидел это животное, его лицо, его тело! Задушил бы, четвертовал бы и сжег живьем!

Пальчиком тронуть сенсор, заменяющий пистолету спуск, и… бах-х. Тихонечко так. Если не вслушиваться, то вообще бесшумно — бах-х…

В руке у Макса оружие возмездия, кара и суд. Так чего ждать? Раз-два, концы в воду?

А ведь статист знает, что живым ему не выбраться, что эти грозные, не похожие друг на друга мужчины пришли вовсе не для того, чтобы глазки строить и чаи распивать. Статист безоружен. Два блестящих от смазки пистолета вот-вот проделают в нем дыры, в которых можно будет рельсы проворачивать. Вдоль и поперек.

— Максим, что ты! Не надо! — Эльза плакала, моля о снисхождении, а статист гордо молчал.

Ворох шкур, связка медвежьих клыков, брезентовая ткань, сшитая неровными стежками медной проволоки, — все это валялось на полу у журнального столика. Наверняка под лохмотьями спрятано смертоносное железо — ведь чем-то перебил дикарь охрану?

Статист не шевелился, а Макс не мог заставить себя выстрелить. Это что-то сродни инстинкту самосохранения. Ведь у чертова статиста лицо Макса, его тело, его глаза. Чертов статист — клон Максима Мцитури! Кто бы мог подумать, что в квазиреальности номер раз копии Эльзы и Макса тоже будут вместе?

Пауза невыносимо затянулась. Кое у кого вот-вот сдадут нервы. Если Макс начнет палить, то наверняка зацепит Эльзу.

На ней прозрачный халатик. Темный треугольник лобка, мокрые волосы — только из душа, не успела высушить. Мылась, значит, после кувырков на полу. Дрянь! Похотливая самка!

И этот еще… Ур-род!

Пусть из Макса сейчас стрелок никакой, но Касси-то держит себя в руках. Ждет команды босса?

— Милый, прошу тебя! — Эльза на коленях перед Максом, обхватила лодыжки любимого мужа. — Не трогай его, не трогай! Это Стас, Старый Сокол. Это я во всем виновата! Я!

Дура! Чертова идиотка! Макс приставил пистолет к затылку жены. Глушитель утонул в волосах, пахнущих карамельным шампунем.

— Разумно, — одобрил Касиус. — Макс, сделай это. Она — вещественное доказательство, незаконный иммигрант.

— Что? Что… — Мцитури от волнения трясло, глушитель постукивал по затылку жены.

— Я думал, тебе не хватит пороху, сам собирался это сделать. Думал, ты будешь против и тебя тоже придется… Но ты оказался куда умнее.

От слов Самборского Макса кидало то в жар, то в холод. Вот, значит, как. Их союзу долголетие не суждено было изначально. Самборский рассчитывал избавиться от всех свидетелей его промаха сразу — собрать в квартирке босса и уж там…

— Максим, пожалуйста! — Эльза вскочила, прижалась к Максу, вглядываясь в его лицо. — Пожалуйста!

— Нет! Он сдохнет, этот твой чертов дикарь!

Околоушная, подъязычная и подчелюстная слюнные железы, а также куча мелких желез, расположенных в слизистой оболочке языка, губ, щек, твердого и мягкого нёба выделяют прозрачный вязкий секрет, имеющий слабокислую и слабощелочную реакцию. Проще говоря, Эльза плюнула Максу в лицо.

Он отшатнулся. Надо было не просто убить похотливую тварь, а затоптать ее, сломать каблуками хребет, вдавить ребра в легкие и сердце, расплющить лицо о затылок. А Макс всего лишь пригрозил пистолетом. А потом схватил ее, прижал к груди такое родное, такое желанное тело… Слизняк!

Ей не нужна любовь. Ей бы только потрахаться. Вонючий недочеловек — для нее идеал мужчины! Макс оттолкнул Эльзу, она упала. Дикарь зарычал. Макс на пределе, и нет сил терпеть эту муку, что-то внутри него порвалось куском гнилого ситца, и…

Навалилось отупляющее безразличие.

— Встань, — сказал он той, кто лишь была похожа на его жену. — Встань.

— Максим… — рыдала она. — Максим!

— Я обещаю: мы никого не тронем, все будет хорошо.

Его жена погибла в авиакатастрофе. Погибла, когда летела к нему. Пора признать это. Пора отринуть прошлое, как бы больно это ни было. Это была ошибка Макса: не стоило перемещать сюда девочку. Пусть уходят. Ведь как-то статист сумел сюда попасть, значит, и обратно найдет дорогу.

Вот только Самборский, похоже, не согласен с подельщиком.

— Макс, ты чего? Очнись, Макс! Уговаривая босса, начальник СБ размахивал руками. Макс напряженно следил за перемещениями его пистолета: вот глушитель пролетел у лица Макса, вот направлен в бедро Эльзы, вот завис, указывая в солнечное сплетение статиста…

— И ты вот так просто убьешь их? — спросил он толстяка Касси, нового своего друга, который конечно же никакой ему даже не приятель. — И меня убьешь?

Самборский пожал плечами. Мол, а что тут такого?

Эльза всхлипнула и запричитала.

Макс развернулся и навел пистолет на старину Касси.

Того, казалось, это ничуть не смутило. Он улыбнулся так, будто только этого от босса и ждал:

— Любую, даже самую безнадежную оплошность можно исправить на начальном этапе. Дальше — хуже. В точке отсчета работать приятно, а вот потом… И ради чего все это, Макс?! Ради этой принцессы, которая плевать на тебя хотела? Может, она какая-то особенная, может, у нее щелка с натягом, а? Ах ты мученик науки, м-мать твою так!

Это уж точно, подумал Макс. И на черта ему широкие жесты? Времена донкихотов миновали безвозвратно. Донкихоты плохо размножаются и быстро умирают. И это хорошо. Это значит, что жить ему осталось очень немного.

И тут статист кинулся вперед и лягнул Самборского в пах. Точнее, попытался это сделать, но не попал. Но все равно Самборский побагровел от ярости.

— Ах ты тварь! — Он схватил статиста и нанес кулаком страшный удар в лицо. А потом в солнечное сплетение. И в переносицу. Брызнуло алым, статист хрипло задышал, пытаясь вырваться из смертельных объятий.

Касиус остановился, лишь когда дикарь стал похож на сырую отбивную. Вот-вот сдохнет, не приходя в сознание.

И тут во всей красе проявила себя Эльза — она запрыгнула Самборскому на спину и впилась зубами в шею, словно рысь или росомаха — ничего людского, зверь есть зверь. Начальник СБ без труда оторвал ее от себя и швырнул прочь, как нашкодившего котенка. Эльза пролетела через всю комнату и, ударившись спиной в стену, рухнула на пол. Из носа ее хлынула кровь.

Макс с удивлением смотрел на девушку, не понимая, как он мог так ошибаться. Эльза? Нет! Никакая она не Эльза, сходство очень отдаленное. Его жена, умная и добрая, не стала бы кусать человека, и уже тем более ей и в голову не пришло бы пытаться кого-то загрызть до смерти.

Эльза Мцитури умерла.

Эльзы больше нет.

И этой самкой ее не заменить.

Макс плелся вслед за Самборским, которого ничуть не смущала его ноша. А тащил он на себе ни много ни мало, а два больших мешка из плотного черного полиэтилена. В такие упаковывают трупы. Мешки были полными.

На правом плече Самборского — дикарь.

На левом — дикарка.

Макс шел и думал, почему он уговорил начальника СБ не добивать парочку у него в квартире? Ведь куда проще транспортировать бездыханную плоть, чем людей без сознания. Живой может очнуться, и вообще от статистов всего можно ожидать. А труп, что называется, покладист — куда хочешь, туда и клади. К примеру, на такое широкое плечо, как у Самборского. Наверное, Макс сделал это в память о своей жене. Ведь статисты были так похожи на него с Эльзой: они любили друг друга, готовы были пройти через боль и страх ради своего избранника. Как Макс совершил полный опасностей поход в квазиреальность, так и Старый Сокол, не колеблясь, отправился за своей суженой в реальность настоящую.

Эльза, жизнь этих двоих — последний подарок тебе. А потом… извини, но живому надо жить дальше. Да и как потом спать в той квартире, зная, что…

В общем, решили, что утилизируют статистов в «Мясницкой». Там для этого все условия. Живьем утилизируют.

А еще Макс понял: Касиус знал, как статист умудрился попасть в Технопарк. Начальник СБ в курсе, кто помог дикарю, и все это время он покрывал вовсе не Макса, а этого человека… Женщину? Родственника? Друга? Неужели эта гора мяса, жира и костей способна на обычную людскую слабость вроде привязанности и даже любви?! У рыцаря без страха и упрека есть эмоции?!

Из воздуха у самых лифтов соткались фигуры в черном и тут же отдали честь.

— Вольно, лейтенант! — обронил Самборский. — Как успехи?

Лейтенант Каримов со значением покосился на мешки на плечах у начальника СБ:

— Ищем. А это…

— Образцы для опытов нашего директора. Очень ценные образцы. Никому нельзя доверить. Верно, босс?

Макс кивнул.

Каримов с сомнением прищурился, но возражать не стал. Против начальства не попрешь. Ценные образцы вряд ли можно досматривать. Особенно если для их переноски задействован не какой-то там обычный грузчик или лаборант, а сам Касиус Самборский.

— И сообщите всем постам, чтобы нам дали «зеленый коридор». Еще одна проверка документов очень сильно испортит мне настроение, а вам, лейтенант, — карьеру.

Вояка лихо козырнул. Молча.

Входя в лифт, Макс все ожидал, что кто-нибудь из статистов придет в себя и задергается, но нет, обошлось.

Очнувшись, Стас затаился. С жирным боровом ему не совладать — по крайней мере в честном поединке уж точно, слишком тот силен, а значит…

А значит, придется действовать иначе. Покачиваясь в такт шагам человека-горы, Старый Сокол пытался вспомнить подходящее заклинание. И хоть на Другой Стороне слова действовали куда слабее, чем дома, иного оружия у Сокола все равно не было.

Спуск в лифте, шаги по коридору, стук в массивную дверь. А потом он больно ударился о пол и услышал голос Оймикадо:

— Рад видеть вас, господин Мцитури! Бесконечно счастлив повторному визиту, господин Самборский! Чаю?

— Да, пожалуй. — Стаса пнули в ребра.

— А мне кофе. — Второй удар пришелся в спину.

— Коньяк? — Оймикадо вжикнул змейкой, посмотрел на Сокола и тут же закрыл пакет.

— Ах ты старый клон, разве ты не знаешь, что на работе пить строго воспрещено?!

— Но, господин Самборский, я ж не для себя, я для начальства…

— Да ладно тебе, тащи уже!

И Оймикадо таки притащил, ибо человек-гора выругался насчет того, что сахара мало и почему нет лимона. И где вообще вторая рюмка? И почему старый клон до сих пор не наполнил первую?

— Надо бы утилизировать содержимое пакетов.

— Сделаем, господин Самборский, с превеликим удовольствием. Отдыхайте, пожалуйста. Оймикадо три точка ноль два рад вам помочь!

Стас скрипнул зубами. Предатель! А ведь он уж было думал, что старик ему друг. А тот еще чаем поит врагов Сокола. Ну ничего, пусть только еще раз откроет пакет!

Вот только Оймикадо вовсе не спешил это делать.

Зато он вовсю потчевал дорогих гостей, которые, казалось, только затем и явились в «мясницкую», чтобы отведать угощения старого клона.

И вдруг Сокол понял, что голосов больше не слышно. Оймикадо, кряхтя от усердия, трудился рядом со Стасом, а вот человек-гора и его напарник не издавали ни звука.

Что бы это значило? Сокол напрягся, готовясь выбраться из пакета, — если что, он зубами прогрызет себе путь на свободу.

Но тут вжикнула змейка. И на сей раз старик таки выпустил Стаса наружу.

— Молодой человек, я безумно рад вас снова увидеть… — Цокнув языком, Оймикадо осмотрел разбитое лицо воина така. — Пусть и не в полном здравии, но все-таки вы живы. И надеюсь, проживете еще долго. Куда дольше, чем старый клон Оймикадо три точка ноль два.

Сокол огляделся.

На крохотном столике у «окна», где все так же величественно парил дирижабль, стояли две чашки и бутылка с темной жидкостью. Человек-гора и близнец Стаса лежали на полу, прямо в большой луже масла. У каждого из них в руке была зажата крохотная рюмка из нержавейки.

— Дурманом опоил? — понял Сокол.

— Вроде того, — не стал вдаваться в подробности клон известного академика. — А вы разве против?

— Я — за. — Стас поднялся и пару раз хорошенько пнул толстяка в живот. — Это за чай. И за кофе тоже.

Липкая Земля пришла в себя лишь после того, как старик поднес к ее носу пузырек с дурно пахнущей жидкостью. А Стасу так хотелось разбудить ее поцелуем. У племени така есть одна старинная легенда, в которой…

— Нашатырь. — Оймикадо спрятал пузырек в карман своего грязного халата.

— А с этими что? — Сокол кивнул на распростершиеся на полу тела.

— А этих сначала надо спеленать, а уж потом приводить в чувство.

Так и сделали.

А когда человек-гора и его товарищ пришли в себя, Оймикадо сказал:

— Добро пожаловать в «мясницкую», господа. Вам предстоит занимательное путешествие в мир иной.

И добавил:

— В квазиреальность.

И попросил:

— Пройдемте к телепорту. И не надо резких движений.

Пистолеты человека-горы и его напарника клон предусмотрительно забрал себе. А то, как он держал их, говорило о том, что пользоваться оружием старик умел.

Ну да дурное дело нехитрое.

Телепорт был похож на огромную тушу, с которой содрали кожу, а потом разделали ее и скрепили куски заклепками и болтами. То тут, то там из туши выпячивались серебристые кубы и пирамиды, вокруг которых беспорядочно шевелились многочисленные отростки, похожие на дождевых червей, только в разы больше. Все это конвульсивно сжималось, сокращаясь в размерах, и тут же расслаблялось с противным свистом и ядреной вонью.

— Это и есть транспортировочная установка. Проще говоря, телепорт. Внешний вид отталкивающий, но таковы уж все биоустройства для связи между реальностями. — Оймикадо коснулся толстых разноцветных кабелей, мускусная вонь резко усилилась.

Старик опять принялся молоть без умолку. Что ж, у каждого свои недостатки. Стас решил, что не стоит его перебивать. Так будет… правильнее, что ли. Сокол тем самым как бы отблагодарит за спасение и помощь. Все равно для старика он больше ничего не мог сделать.

Чип все порывался пояснить то, о чем говорил Оймикадо, но Стас его заблокировал и потому лишь кивал, не особо вслушиваясь в смысл сказанного. «Бу-бу-бу, каждая отправка в ту или иную реальность подчиняется определенной программе, бу-бу-бу, в клона на выходе можно загрузить его личность, а можно совсем другой характер и другие знания…»

— Стоп. — Вот это Стаса всерьез заинтересовало, не зря он вроде как слушал лекцию Оймикадо. — А нельзя ли для этих двоих… — Стас кивнул на пленников. — Придумать что-нибудь другое?

— Новые роли в новом мире? — Наморщив лоб, старик кивнул. — Почему бы нет? Думаю, мы сможем сделать так, чтобы у их клонов осталось немного памяти о прошлой жизни. Ведь это покруче, чем просто снять с них скальпы, это славная месть! Верно, молодой человек? — Оймикадо задорно подмигнул Стасу и принялся колдовать, вводя команды с виртуальной клавиатуры. Со стороны казалось, что он размахивал руками, как шаман, разговаривающий с духами. Да так оно по сути и было.

Лиза прижалась к плечу Сокола.

Минут через пятнадцать Оймикадо закончил свои пассы.

— Молодой человек, послушайте меня внимательно. Когда я дам знак, будьте добры, нажмите эту кнопку. — Оймикадо показал на отвратительного вида бурый отросток, который методично подрагивал. — Все понятно? Ну и отлично. Но прежде чем нажмете, попрощайтесь со своими «друзьями» — больше вы их никогда не увидите. — Он пристально глядел на Стаса. — Молодой человек, вам все понятно?

Старый Сокол кивнул — мол, да, уяснил задачу, готов выполнять. Но на душе у него было муторно. Толстяка не жаль, он вроде Бешеного Когтя, опасный и непредсказуемый, слишком уж себе на уме этот человек-гора. А вот второй, Макс… Сокол смотрел на него и видел себя — только шрамов нет и оба глаза целы. А так — одно лицо. Как брат прям, близнец. Теперь понятно, почему этот парень с Другой Стороны так запал на Лизу.

Наверное, и в душе он такой же, как Стас.

— Эльза, прости, — сказал вдруг Макс, глядя на подругу Старого Сокола.

Та поджала губы.

— Я не Эльза. Меня зовут Липкая Земля. Лиза.

И отвернулась.

И тогда Сокол понял, что должен сделать то, что должен. Иначе никогда и нигде не будет ему покоя.

— Мне все понятно, — сказал он, глядя в глаза Оймикадо.

— Очень хорошо, молодой человек, очень хорошо.

Человек-гора вдруг громко задышал, напрягся, но так и не смог разорвать путы. Похоже, он таки уяснил, какая участь ему уготована. И ему это не понравилось.

— Эй, старик, опомнись! Хренов клон, тебя ж на фарш отправят, когда выяснят, что произошло!

— Уверен: так и будет. — Оймикадо улыбался светло и спокойно. — Но главное, энергозапаса хватит на все телепортации. Вы, господин Самборский, уйдете из этого мира первым. Считайте это знаком уважения к вашим заслугам. Кстати, вы любите футбол?

Так и не дождавшись ответа на свой вопрос, Оймикадо кивнул Стасу.

Пора нажать на кнопку… Чуть помедлив, Старый Сокол в точности сделал то, о чем его просил старик. Стоило только тронуть бурый отросток, как мясная туша вздрогнула и выпустила из своих недр длинные лапы-жгуты, которые обхватили человека-гору. Он яростно сопротивлялся, кричал что-то, проклинал всех и вся, но уже через пару секунд его толстое тело скрылось в складках телепорта.

Лиза всхлипнула.

— Все в порядке. Он уже в другой реальности, — поспешил успокоить ее Оймикадо. — А теперь, молодой человек, повторите процедуру.

Стас взглянул на второго пленника — будто на себя посмотрел.

И отдернул руку от бурого отростка.

Тогда вперед шагнула Лиза — и без малейших колебаний тронула кнопку.

В отличие от человека-горы, Макс ушел, не проронив ни единого слова. Он просто не отводил глаз от Лизы.

А потом настало время уходить Старому Соколу и его подруге.

— Я… я боюсь. — Липкая Земля дрожала, словно ее голой выставили на мороз.

— Не бойся, все будет хорошо. — Стас поцеловал ее и обернулся к Оймикадо: — А нам программу менять не надо. Мы хотим остаться собой.

Старик кивнул, мол, без проблем, даже в мыслях такого не было.

— Я отправлю вас как можно ближе к вашему ареалу, если вы, молодые люди, не против. Допуск почему-то заблокирован, но это не проблема, я ее почти что решил.

Сокол отстранился от Липкой Земли и подошел к старику. У него есть вопрос, на который очень важно узнать ответ.

— Дружище, скажи, генералы, ученые, плохие люди с Другой Стороны… они смогут достать нас отсюда? Навредить и даже убить?

Усики Оймикадо боевито встопорщились, пенсне в глазу хитро блеснуло.

— Отсюда? Нет, конечно. Чтобы навредить, им придется отправиться в ваш мир.

Услышав это, Стас недобро улыбнулся:

— Хорошо. Пусть приходят. Мы дадим им бой.

Лизу он пустил вперед.

Затем сам шагнул в мясную пасть телепорта.

Мерцали диоды, запаянные в перекладину ворот, — сканирование мяча завершено, повреждений нет. Боливиец снял мяч с сетки. Обычному человеку такое не под силу — нужны искусственные мышцы и титановый скелет. А у боливийца, как и у всех голкиперов, все это есть, иначе бы его не определили защищать ворота.

Теперь же он примеривался, как бы выбить мяч подальше. Его улыбка не понравилась Максу, у которого в глазах рябило от калейдоскопа воспоминаний. Гаденькая такая улыбка. И зубы слишком ровные, чересчур белые. Импланты небось. А что-нибудь свое в нем есть? Или совсем ничего людского?

Похоже, боливиец решил не дожидаться подкрепления. Нетерпеливый какой. Типа вынесу мяч подальше, куда Будда пошлет, а там хоть трава не расти?

Если бы.

Удар получился хоть и слабенький, зато по желтому сектору. Высокая траектория, грузное приземление — мяч плюхнулся в паре метров от гладиаторов Вавилона. Те застыли с открытыми ртами. Уж такого коварства от голкипера они никак не ожидали. А мяч, вместо того чтобы по инерции прокатиться еще пяток метров, вдруг резко отвернул обратно, совсем на чуть-чуть, и прижался к крохотной, диаметром в три сантиметра, «эл-си».[68] Эта мина оказалась ближайшей от точки падения. Легкого нажима на пластмассовый ВВ-контейнер, подпружиненный боевой чекой, вполне хватило, чтобы детонировали девять граммов тетрила и кумулятивная струя прожгла мяч насквозь. Вспышка. Комья глины в стороны, трава, гравий дренажа. И нет мяча.

Был — и нет.

— Ты смотри, Максимка, не попал, сволочура! — Иван поправил оселедец и, обернувшись к вражеским воротам, махнул боливийцу — мол, давай еще, не стесняйся.

Стая видеокамер кружила над воротами. В двух шагах от Макса внезапно вспухла огромная жестянка «Bibl Beer Premium». Тьфу, м-мать! Макс рефлекторно отскочил. Пиарщики откровенно зарываются, игнорируя запрет на проецирование рекламных голограмм во время матча. То есть проецировать можно, но не на газон. После финальной сирены Мцитури обязательно найдет того умника, который это сделал, и вежливо объяснит, что тот был не прав.

Итак, мяч уничтожен. А без мяча, как известно, в футбол не сыграешь.

И потому вот-вот откроется пропускник. Уже открылся. Прикрывая униформиста, перепуганного мужчину лет сорока, снайперы разглядывали в прицелы Ивана, Макса и боливийца, о чем свидетельствовали красные точки на лбах троицы. Мол, ребятки, только пошевелитесь — и мало не покажется.

Потому они и застыли, словно высеченные из мрамора. А то почешешь затылок — решат, что провокация. Макс даже затаил дыхание. Ему отлично было видно, как вспотел униформист, как дрожали его руки. Редкие седые кудряшки прилипли к черепу. Стайка видеокамер — ну просто волнистые попугайчики, честное слово! — вилась над униформистом, и ему, похоже, это не очень-то нравилось. В руках у него новый, еще не испачканный кровью мяч. А руки-то он отодвинул от тела так, будто это спасет, если что-то пойдет наперекосяк. И отвернулся, и зажмурился. А вот и зря — надо смотреть под ноги, это полезно для здоровья, целее будешь.

Надо же, штатский на поле. Только что он смотрел футбол, наслаждался чужой болью, тиская подругу за молочные железы, и вот на тебе. Вратарь хотел завалить парочку противников, но только испортил мяч. Детишкам надо выдать новую погремушку, чтобы могли дальше играть и радоваться. А кто выдаст? А, господа присяжные заседатели?!

Вот для того чтобы определить имя этого счастливчика, и существует всеми так любимая ЛОТЕРЕЯ!!!

Тишина на трибунах. Тс-с…

«Внимание! В связи с повреждением необходимо срочно провести замену боевого футбольного мяча. Почетное право это сделать предоставляется…»

А дальше все просто и так же скучно. Генератор случайных чисел выдал пять цифр. Тут же группа быстрого реагирования выдвинулась в сектор, где есть кресло, соответствующее этим цифрам, — дабы счастливчик не дал деру, презрев почетность миссии.

«…предоставляется номеру один пять девять один два… Это Карло Мазератти! Господину Мазератти временно присуждается звание униформиста Центрального стадиона Вавилона!»

И вот избранник судьбы на краю газона. Вообще-то господина Мазератти туда… как бы это сказать… вытолкали пинками. И конечно же он не решился ударить мяч. Как можно?! Кто это вообще придумал — бить мяч?! Это же святое, что вы?! На мяч и дышать-то надо исключительно по праздникам и через раз. Ногой?! Боже избавь!

Неловкий замах, мяч падает в траву, катится к боливийскому вратарю, показывая то красный, то черный сектора. И цепляет ближайшую растяжку — вспышка!

Грохот.

Макс отвернулся, прикрыв ладонями уши, — и увидел, как Иван медленно осел на газон и свернулся в позу зародыша. На губах у него хлопья алой пены.

Всё. Отбегался абориген. Классный был футболист, мужик стоящий, без гнильцы. Прощай, Иван. И прости, если что не так.

Макс сжал кулаки. Захотелось сделать кому-нибудь очень больно, все равно кому. Ему почему-то было совсем не жаль господина Мазератти, которого ранило взрывом. Сам виноват, что белая рубаха на животе мгновенно стала мокрой.

«Внимание! В связи с повреждением…»

Кто следующий? Кому тут еще повезет?!

…ты знаешь разметку…

Еще пару минут передышки. Целых две минуты!

Да только Максу не нужен перерыв. Ему пора. Он вспомнил. Все вспомнил. И потому матч для него закончился досрочно. Хватит заниматься черт-те чем. Осколки сложились в целое — и ты, Макс, таки порезался этим хрупким стеклом, и кровь не унять.

…ты знаешь…

…разметку…

…знаешь…

Вот только зачем ему это знание? Касиус, старина Касси, помог Максу выжить в аду этой квазиреальности. Бывшему начальнику СБ Технопарка повезло больше, чем Мцитури, — его клону открыли доступ к куда большему объему памяти. Если, конечно, это можно назвать везением — знать, где ты очутился, кто ты сейчас и кем ты был. Ведь был человеком, а стал всего лишь статистом, жалкой копией, живущей в насквозь лживом мире, в мире, придуманном горсткой высоколобых психов, мнящих себя гениями, черт бы побрал их всех — с научными степенями и диссертациями!..

И все-таки зачем Касси помогал Максу? По доброте душевной? В память о том, кем они были в прошлой жизни? Ой, что-то не шибко в это верилось, особенно если учесть, что информация о визитах Самборского каждый раз удалялась из воспоминаний Макса. Так почему теперь он вспомнил все-все-все?!

У него пока что нет ответа на этот вопрос. Но что-то ему подсказывает, что ответ скоро будет.

«Почетное право это сделать…»

На сей раз на газон выгнали толстую, прямо-таки огромную негритянку-чоньи.[69] Мяч она крепко прижимала к своей необъятной груди и при этом что-то лепетала на суахили. Платье чоньи сильно оттопыривалось на животе. Беременная?

А какая разница?

Правила для всех едины.

Удар. У негритянки хорошо получилось, она прирожденная футболистка! Мяч упал на траву и покатился, остановившись в каких-то метрах от штрафной «Стронгеста». И вратаря, и Макса от мяча отделяло примерно одинаковое расстояние. Надо действовать!

А Максу это надо вообще? После того как он вспомнил правду о себе прошлом, настоящем?

Слева к мячу двигались трое боливийцев. Все «толстые», забрала касок подняты. Макс улыбнулся. Что-то включилось в мозгу, какой-то рычажок щелкнул. Теперь Макс знал, как ему дальше быть. Надо выждать: боливийцы первым делом кинутся к мячу и только потом обратят внимание на врага. Пристальное внимание. Пристальное — от слова «сталь».

Боливийцы особо не торопились, но темп держали. Опытные черти: вроде как спешат не опоздать, а с трибун видимость энтузиазма воспринимается как задор берсерков, кусающих щиты Вальхаллы. Молодцы, бойцы, службу знают! Макс сразу просек задумку троицы: выжить, всех денег не заработаешь, дотянуть бы до конца матча, показав судьям и мировому сообществу, что они изо всех сил жаждали победы, вот только не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями.

…знаешь…

…разметку…

Предназначение.

Макс должен искупить свою вину перед Эльзой. Ведь он, и только он виноват в ее гибели — он настоял, чтобы она перебралась к нему в Технопарк, он даже под нее должность выбил, а потом самолет разбился…

Искупить вину очень просто. Кровью.

А для этого всего лишь нужно…

…знать разметку.

И Макс ее знает.

Найти нужный сектор газона и станцевать там Сник-Ап и Кроу-Хоп, или что там танцуют статисты из племени Старого Сокола. Жаль, нет бубна, чтобы заговорить запалы мин, чтобы отвести проволоку растяжек, чтобы…

Но Макс Мцитури отлично справится и без музыки, ведь разметка для него не секрет.

Пора.

Мяч у боливийцев. Пасуя друг дружке, они неспешно двинулись в атаку. Двое прикрывали фланги, а центровой продемонстрировал камерам двуручный меч, мол, вот я какой крутой, ко мне не подходи.

Мцитури сразу понял, что боливийцы хотят отомстить обидчику, размочившему счет. Они знают, что номер такой-то «Вавилон Профи» нанес сокрушительный удар по воротам солнечной Боливии. Что ж, имеет смысл встретить их лицом к лицу, а то ведь не погнушаются убить в спину.

Трое на одного, силы не очень-то равны. Но Макс должен искупить свою вину, а значит, победа будет за ним. И ничего, что боливийцы уверены, что враг их обречен, и потому откровенно красуются перед камерами, Максу это только на руку. Жаль вот, мечник сумел уйти от удара — Макс едва не упал, он все силы вложил в замах…

Боли он не почувствовал, а ведь двуручник отсек ему ухо. Кровь полилась по щеке, по горлу, груди. Второй боливиец ударил Макса под колено — нунчаки буквально сшибли ветерана на газон. Третий убийца, раскрутивший над головой телескопический шест, примеривался, куда бы побольнее приложить врага. А что? Подобные развлечения правилами не регламентируются, а значит, только приветствуются.

Бей.

Изуверствуй.

Топчи.

А потом надругайся над трупом в прямом эфире.

Так и случилось. Вот только Макс пока что еще не труп.

Он бессильно хрипел, ребра сломаны, левый локоть раздроблен. Попытался встать, но шест врезался в поясницу, припечатав его к траве. Надежды нет. Сил нет. А искупить надо! Поэтому Макс, рыча, вновь попытался встать…

Мечник упал перед ним на колени и уткнулся лицом в газон. В крохотной щели между сферой и броником торчал серп. Короткие ленточки на рукояти трепетали в порывах вентиляторного ветра.

Враги, потеряв товарища, тут же сомкнули спины, развернувшись так, чтобы один не упускал из виду Макса, а второй отражал опасность, подкравшуюся сзади.

Азиаты и африканцы, отряд Рината, вот кто помог Мцитури. Серп — табельное оружие бородача. А еще у него есть молот.

Схватка была короткой. Бойцы «Вавилон Профи» работали на удивление слаженно, будто играли вместе уже не первый сезон. Еще двое в цветах «Стронгеста» упокоились вечным сном.

А Макс потихонечку отполз в сторону, ему нет дела до всей этой суеты. Он выше футбола, денег и прочего — низменного и плотского. Он смертельно ранен, его шатает, он увлажняет газон алым соком жизни.

Обрадовавшись легкой победе, один из бойцов сборной Вавилона наступил на мину — а вот не заметил! Взрыв, судороги, крики. По колено — лохмотья кожи, белизна обнаженной кости. Осколками и ударной волной зацепило еще двоих. Рината лишь слегка оцарапало, он лишь хохотнул и улыбнулся товарищам, мол, порядок, всякое бывает.

Макс перебрался через тело поверженного мечника, как альпинист через хребет восьмитысячника. Ползком, не прощаясь. Он — на тропе войны. Он — охотник за скальпами и нажимными крышками. Его сердце — из тротила, его кровь — нитроглицерин.

Вертушки, верные стервятники массмедиа, висели в дыму над полем боя. Чувствуя спиной их внимание, Макс полз к позабытому в горячке боя мячу. Превозмогая слабость, поднялся. Ему нужен пропуск. Мяч, конечно, затормозит перемещение по газону, но без него никак.

Пас самому себе.

Пас.

И еще пас.

Оранжевый сектор.

Оранжевый.

Только оранжевый!

В любой момент мог сработать блокиратор — мол, хватит с тебя, парнишка, дай другому поиграть. Ну и отлично. В таком случае появится законное основание бросить мяч и рвануть по газону, не глядя под ноги. И ни один снайпер не посмеет открыть по ветерану огонь, ибо правила соблюдены.

Или посмеет?

Мяч — надежное прикрытие. И лучше бы его не лишаться как можно дольше.

Из-за таблеток старины Касси Макс не испытывал страха. Наоборот. Ему хотелось сделать то, что еще никто и никогда не делал. Ведь вся его загубленная контузиями жизнь — не более чем игра…

Он четко представлял разметку — в подробностях, ярко. Зрительные нервы проецировали в мозг трехмерную картинку. Это похоже на голограмму. Стадион вертится, предлагая взглянуть на него под разными углами. При желании Макс может выделить определенную часть цветом, а прочее представить в виде пунктира, чтобы не отвлекало, или представить трехмерку в виде обычных чертежей. Легко: схемы, сечения, сноски с текстовыми пояснениями.

Макс снял очки — ни к чему теперь, — уронил в траву.

Порыв вентиляторного ветра принес клубы черного дыма. Дым разъел глаза до слез. Но глаза ему теперь не нужны. Он видит только разметку. Стоит ли отвлекаться на мелочи, когда цель близка? Дыхание размеренное, пульс в норме, зрение в порядке — в новом порядке. Красные пятна — мины. Фиолетовые линии — растяжки. Серебристые ромбы — сигналки. А там, впереди, черный квадрат — это и есть цель, Максу туда!

Вперед, толкая перед собой мяч. Прям как жук скарабей и навозный шарик. И пустота вокруг. Только пятна, линии, ромбы и…

Вот-вот, уже рядом!..

Блокиратор.

Черт!

Теперь на все воля судей и меткость снайперов. Обогнуть клубок фиолетовый нитей, обойти поляну ромбов, проскользнуть мимо воспалившихся прыщей ПОМЗ-2М…

Десяток шагов всего, последних шажочков! Квадрат окружен растяжками, зажат минными грядками, установленными так, чтобы заметили издалека. С чего бы это?

Ноздри Макса трепещут в предвкушении… чего, а?

Искупления.

На мгновение Макс замедляется. Его затормозили прицелы винтовок и пальцы, которые вот-вот коснутся спусковых крючков, отпуская пули на свободу. Но ему-то уже все равно, верно? Чему быть, того не миновать.

Пора!

Бутсы — это продолжение ног. Бутсы — кожа и ногти, нервы и кровеносные сосуды. Бутсы обретают чувствительность полового органа: Макс чувствует каждую травинку, каждую неровность под ногами.

Шаг. Еще шаг, еще…

Надо хорошенечко разогнаться, оттолкнуться, не жалея мышц, порвать сухожилия, но допрыгнуть, упасть в центр черного квадрата, прекрасного, как…

Да! ДА!!!

Вспышка — радугой, брызгами металла, дыханием тысяч глоток, пеплом тел людских, обугленными хот-догами, пластиком стаканов, осколками мин, вывернутых ударной волной из-под дерна…

Вспышка.

Вспышка.

Давление.

Жар.

Вспышка.

Ядерный гриб-мухомор растет-вспухает, упираясь шляпкой в бетон купола. Все.

Отрывки из экстренных выпусков веб-газет:

«…покончить с терроризмом. По предварительным подсчетам, погибло более…»

«…соболезнуем семьям и друзьям…»

«…взрыв тактического ядерного фугаса, активированного заслуженным ветераном футбола Максимом Мцитури, унес жизни…»

Коннектор отказывался работать, хоть ты тресни. И Отшельник уже пару раз таки швырнул его об стену, в чем успел уже раскаяться — не повредил ли чего? А ведь приборчик в единственном экземпляре, потому как на него пожизненная гарантия. Считалось, что даже в эпицентре ядерного взрыва он уцелеет. Жаль, теория и практика — понятия суть разные.

А раз пришла беда, открывай ворота — не только с коннектором проблемы. Эвакуатор тоже умер. Просто кусок композитов теперь. Хочешь, гвозди забивай, а не нравится — в тараканов швыряй, тоже польза.

Связи с реальностью нет. То есть вообще. «Жарочные шкафы» отключены. Точку, похоже, законсервировали. Закрыли проект «Плодородие ПОМЗ-2М», посчитали разработки бесперспективными?

Казалось бы, столько лет Отшельник провел в этом заминированном аду, уже забыл, как это — расхаживать по тесным коридорам Технопарка, чему был несказанно рад, а только не стало возможности вернуться — впал в отчаяние. И ведь что характерно — не собирался же возвращаться, боялся, что попросят обратно! И потому спрашивается, чего нюни развел, как дошколенок? Обиделся, что списали? Выкинули, как надоевшую собачонку, что гадила по углам и цапала хозяина за руку дающую?

Самборский расстарался, кто ж еще. Больше некому.

Отшельник завтракал жареной саранчой, совершенно не чувствуя вкуса. Меланхолично жевал, глотал, опять жевал…

Сначала он решил, что ему просто показалось, мол, опять его подсознание выдает желаемое за действительное. Но ведь проверить-то ничего не стоит, верно? Да и мало ли, а вдруг там сменили гнев на милость?

В квартире Отшельника три комнаты. В одной он спит, во второй принимает редких гостей, а третья всегда закрыта так, что никто посторонний туда ни за что не попадет. Сетчатка глаза Отшельника, пальчики — без этого никак. И если уж из той комнаты слышен шум, то это может означать лишь одно: «шкаф» заработал. Точнее — «шкафы». В хозяйстве Отшельника их аж четыре штуки на балансе. Два основных и два дублирующих. А ведь приемники можно активировать только из настоящей реальности…

Едва не перевернув миску с саранчой, Отшельник подхватил с пола костыль. Радостно посапывая, он поскакал на одной ноге к двери. Сканер вмиг определил его личность, отворив запоры. Надо бы проверить коннектор, авось связь наладилась, но это потом, ведь кого-то прислали, надо помочь.

Опираясь на костыль, он заставил себя умерить пыл. Не мальчик ведь. А то распрыгался, понимаешь, от радости. Ну, «шкаф» заработал, и что? Обычное дело…

Или «шкафы».

Причем все четыре.

Отшельник даже застыл на месте, пытаясь понять, что бы это значило. Сразу двоих прислали? А что ж так круто? Зябко поежившись, он поспешил выйти из комнаты и затворить за собой дверь. В свете предыдущих событий явление парочки эмиссаров из реальности вовсе не обрадовало. Неужели Самборский решил его устранить? Но Отшельника голыми руками не возьмешь. А то, что руки голые, — факт. Пока что голые…

Вооружившись копьем, Отшельник вновь открыл дверь — и вздрогнул, обнаружив, что крышки двух материализаторов открыты. Как же так, а?

Выставив перед собой копье, Отшельник шагнул к тому приемнику, из которого раздавались странные звуки.

И замер. Глаза его выпучились. Уж такого он точно не ожидал увидеть!

Ведь внутри обнаружились не убийцы с того света, а двое влюбленных, очень даже активно друг друга ласкающих. От удивления Отшельник даже крякнул.

Чем и вспугнул Старого Сокола и его подругу. Кажется, ее зовут Липкая Земля?..

— Здравствуй, Отшельник! — Стас прикрыл собой обнаженное тело девушки. — Мы вернулись!

— Давайте-ка оденьтесь, холодно тут у меня, а потом расскажешь. — Хмыкая в бороду, Отшельник терпеливо ждал, пока парочка примет пристойный вид.

Старый Сокол уверенно справился с «жарочными шкафами». Наверное, это что-то да значило. А если учесть, что Отшельник был уверен, что никогда больше не увидит парня, то… Удивительно, но ему вдруг стало неимоверно стыдно. На коленях, что ли, молить одноглазого воина о прощении?

Отшельник мотнул головой, прогоняя блажь. Это уже старость, раз такие мысли в голову лезут.

Слушая сбивчивый рассказ Стаса о том, что случилось в междутропье и на Другой Стороне, он проводил молодых до порога своей квартиры.

Он улыбался, глядя на воина и будущую хранительницу очага. Надо же, они оставили с носом целый Технопарк со всеми его могучими технологиями, они нашли друг друга и вернулись домой.

Счастливые. Аж завидно.

— Идем с нами, Отшельник, — вдруг сказал Стас и потянул старика за собой. — Человеку нельзя самому. Идем!

— Нет, что ты, я уж здесь как-нибудь… — В глазах Отшельника предательски блеснули слезы.

Он посмотрел на коннектор, который так и не заработал, и отвернулся.

Стылый осенний ветер продувал одежды насквозь, но никогда еще одноногому старику не было так тепло.

— Отшельник, я познакомлю тебя с матерью волков!

— С кем?

— С хозяйкой трамвая. У нее много имен. Точно говорю: она тебе понравится. Потому что такая же чокнутая, как и ты.

Втроем они шли по тропе, ведущей к дому така.

Потому что там — настоящая жизнь.

И реальней ее нет ничего.

ТМ-62М — мина противотанковая противогусеничная. (Здесь и далее примеч. авт.).

ПМП — мина противопехотная, пулевая, нажимного действия.

ПВМ — мина противовертолетная, направленного поражения, неуправляемая; предназначена для поражения низколетящих воздушных целей.

МС-3 — мина-сюрприз, устройство неизвлекаемости для противотанковых мин; устанавливается так, что при попытке удаления противотанковой мины взрывается, из-за чего детонирует основная мина.

Типи — конусообразный шалаш на каркасе из жердей, традиционное жилище центральноамериканских индейцев.

Так индейцы лакота называли чаек.

Я возвращаюсь домой, снова я увижу мою любовь (из шайенской песни).

PMR-2 — противопехотная мина.

«Горажде» (PNM-2) — противопехотная мина.

PROM-1 — противопехотная выпрыгивающая осколочная мина кругового поражения.

Тати — длинный японский меч, часть военных доспехов (яп.).

Гусоку-си — оружейник, мастер по доспехам (яп.).

Удар милосердия (фр.).

Не сдавайся! Выложись до конца! (яп.).

УР-83П — переносная установка разминирования, предназначенная для проделывания прохода в минных полях взрывным способом.

Из свода футбольных правил, опубликованных мистером Трингом в 1862 г.

Ясукуни-дзиндзя — вместилище душ солдат, погибших в войнах.

Обычный чемодан, начиненный разнообразной металлической мелочью и взрывчатым веществом. Часто используется ближневосточными террористами. Таким способом были взорваны несколько автобусов в Израиле.

МОН-200 — мина противопехотная осколочная; поражение человеку наносится роликами, вылетающими пучком шириной около 10 м на дальность до 220 м.

У североамериканских индейцев стороны света ассоциировались с лошадьми разной масти. Западу соответствовала буланая.

Миф гуронов.

По мотивам мифа индейцев саук.

«Кембриджские правила» (1846 г.) одобрены большинством футбольных школ и клубов и лишь с незначительными изменениями приняты как основа правил Футбольной ассоциации Англии.

«Самая простая игра»— определение футбола мистера Тринга (1862 г.).

Кэцу — задница; кусотарэ — идиот, букв.: голова из дерьма (яп.).

Аннона — солдатский паек.

Гамбизон — стеганая куртка на вате; рыцари надевали гамбизон под доспехи.

Гландес — латинское название свинцовых сливо-образных пуль для пращей.

Джерид — арабский дротик.

ПДМ — противодесантная мина.

Похожая легенда есть у индейцев канза.

ТКН — танковый прибор наблюдения.

Юдзё — проститутка (яп.).

Майко — гейша-ученица (яп.).

Надоуессиу — гремучая змея на языке индейцев оджибве.

МПМ — малая прилипающая мина, предназначена для повреждения или выведения из строя подвижных и стационарных объектов, имеющих металлические части.

900 роликов диаметром 10 мм.

BLU-92/B — американская противопехотная мина.

PMD-1 — югославская противопехотная фугасная мина нажимного действия.

Мангака — художник, рисующий комиксы-манга (яп.).

ОЗМ-72 — противопехотная выпрыгивающая мина осколочного кругового поражения. Подрывается на высоте около метра от земли.

ОЗМ-72 оснащена готовыми убойными элементами (2400 шариков).

РГД-5 — ручная наступательная граната; радиус разлета осколков — 25 м.

ТМ-83 — мина противотанковая противобортовая; предназначена для выведения из строя гусеничной и колесной техники.

ЭЭЦ13 «Иней» — система быстродействующего противопожарного оборудования.

НСВТ — зенитный пулемет.

Двудольник — футболист, получающий в качестве поощрения за мужество двойное жалованье.

Не за что (укр.).

Плач шамана самоедов.

Недоумок! Придурок! (яп.).

Montecristo Habana, Cohiba — марки сигар.

СЗ-З — герметичная коробка из металла, заполненная взрывчатым веществом.

ОШП состоит из пороховой сердцевины с одной направляющей нитью и оплеток, покрытых водонепроницаемым составом.

УР-ЗР — удлиненный заряд разминирования, предназначен для проделывания проходов в минных полях взрывным способом.

ВКС — Военно-космические силы.

Цикл Кребса — Хензелейта, последовательность ферментативных реакций, приводящая к синтезу мочевины.

Какое счастье! (яп.).

Йанпа — Восточный Ветер, то есть Старый Сокол говорит, что ему нужно на восток — туда, где восходит солнце.

Песнь разведчика тсистсистас, пробирающегося по вражеской территории.

СМ — сигнальная мина натяжного действия, предназначена для подачи звукового и светового сигнала.

Нельзя! Остановитесь! (яп.).

Быстрее! (яп.).

Рэндзю — японские «крестики-нолики»

6МК1 — британская противопехотная мина.

М14 — мина противопехотная фугасная нажимного действия, принята на вооружение армией США в 1962 г.; первая мина, разработанная согласно концепции «гуманного минного оружия».

Кэндо — японское искусство боя на мечах.

Все возвратились живыми. Вы все снова увидите ваших возлюбленных (язык шайенов).

М25 «Эл-си» (Anti-personnel mine М25 «LC») — мина противопехотная кумулятивная нажимного действия; применялась американцами в войне во Вьетнаме.

Чоньи — племя в Кении.