Я поняла, что смогу остаться в этом городке, когда выловила из озера синюю эмалированную кастрюльку. Кастрюлька привела меня к дому, дом — к книге, книга — к адвокату, адвокат — к дому свиданий, дом свиданий — к науке, а из науки я вышла в мир.

Обнаружила я эту кастрюлю в середине воскресного дня, сразу же после того, как дети уехали обратно к своему отцу. Незадолго до того мы с ним развелись, и я пыталась жить без сына и дочери — и не сойти при этом с ума. Всякий раз, как они уезжали к нему — иногда с плачем, иногда без, — у меня возникала необходимость куда-нибудь умчаться. Только мне никуда было не нужно, да и денег на праздные развлечения не было. Я выскакивала за дверь, не думая, потому что думать было больно.

Выскакивала в надежде заблудиться, да вот городок был так мал, что я всякий раз оказывалась там же, откуда начала.

В тот самый осенний воскресный день, уже почти год назад, я поцеловала Сэма и Дарси на прощание — никто из нас не плакал, — стараясь подавить ненависть к отобравшему их у меня персонажу из прошлого. Куда там. Я повернулась и пошла по продуваемой ветром дорожке вдоль озера, где никто не увидит моего исковерканного лица.

Если в городке проложили специальные дорожки для оздоровительного бега, значит, процент жителей с ожирением достиг критической отметки. Это мне сообщил мой любимый кузен-ученый: существует прямая зависимость между дорожками для оздоровительного бега и высоким уровнем заболеваемости диабетом второго типа еще в детсадовском возрасте.

Я думала о своем кузене: доживи он до моих лет, тридцати девяти и семи двенадцатых, завел бы он свою жизнь в такой же тупик, в какой я завела свою? Он купил себе лодку и несколько раз падал за борт. Если вы гениальный ученый, это еще не значит, что вы твердо стоите на ногах. Он говорил на четырех языках и мог объяснить, что такое нейротрансмиссия. Обожал французскую кухню — особенно щавелевый суп. Я как раз вспоминала его аппетит, его зычный хохот во время застолий, раскаты, рождавшиеся будто бы ниоткуда, — и тут по серо-зеленым водам озера навстречу мне выплыла синяя кастрюлька.

Я поползла вниз, к воде, воображая себе завтрашние заголовки в «Онкведонском светоче»: «Мать двоих детей утонула в озере. Что это — самоубийство?»

От кастрюльки пахло машинным маслом; я огляделась в поисках катера, на который могла бы его вернуть, но никаких катеров не обнаружила. Тогда я завернула его в полиэтиленовый мешок, который как раз пролетал мимо, и засунула в багажник своей развалюхи. Затиснула в щель между книгами и чемоданом с одежками. То были книги и одежки, без которых я не могла обойтись в тогдашнем своем состоянии бездомности.

В своем номере мотеля «Швейцарское шале» я искупала кастрюльку в ванне, драила ее мотельным шампунем из маленького пузырька, пока она не запахла так, будто отродясь не бывала на катере. Потом я достала электрическую плитку, которую утаивала от горничных, и сварила в кастрюльке макароны — те, которые похожи на драные салатные листья (лет-тучини?). Добавила шмат масла с фермы по ту сторону дороги, настрогала засохший сыр.

Я сидела у окна, глядя, как сгущается тьма и красные задние габариты исчезают за холмом. Было ужасно вкусно.

Синяя кастрюля напомнила мне прежние застолья — разговоры, лица, озаренные светом свечей: поглощают еду, которую кто-то приготовил, возможно я. Я никогда не умела следовать рецептам, но все же готовила неплохо. За одним концом стола сидит отец, отпуская язвительные замечания, за другим — кузен. Мы едим и смеемся — это я помню совершенно отчетливо, — объединившись за вечерней трапезой. Мысленно оглядывая этот стол, я вижу дочкины блестящие черные волосы с дурацким пробором-зигзагом, сына, трогательно-сонного, погруженного в свои мысли, и себя. Мы собрались за столом, и мой мудрый отец, и мой кузен — им еще предстоит совершить отчаянный рывок на небо.

Я решила, что синяя кастрюлька — это дар от кузена, одна из тех вещиц, которые мертвецы посылают нам, когда видят, что нам нужна помощь, дар в утешение. Хочется верить, что так оно и есть.

Серым весенним утром в Онкведо, в начале прошлого года, когда я еще была замужем за персонажем из прошлого, я грузила оставшуюся от завтрака грязную посуду в посудомоечную машину и одновременно получала от него инструкции, как именно это нужно делать.

Я сумела овладеть многими навыками хорошей жены. Сейчас уже не вспомню, какими именно, явно не самыми основными… умение следовать его указаниям к ним не относилось. Персонаж из прошлого свято верил в порядок и надзор — в том числе и в надзор за моими действиями. Но чем дальше продвигался своим ухабистым путем наш брак, тем труднее мне становилось слушаться супруга. Когда отец серьезно заболел, искать порядок в житейских мелочах сделалось и вовсе не под силу, потому что серьезные вещи, такие как жизнь и смерть, явно вышли из-под надзора. Для примера, упорядочивание грязных тарелок представлялось мне далеко не первой жизненной необходимостью.

Там, возле посудомоечной машины, персонаж из прошлого сказал мне: «Бог — он в мелочах», и я засунула его грязную кофейную чашку в первую попавшуюся щелку в машине и ушла из дому. Вы можете сказать, что разногласие по поводу мытья посуды — недостаточный повод для развода, особенно если в семье есть дети, но для меня это стало последней каплей.

С этой минуты я начала терять своих детей. До истории с кофейной чашкой были просто два человека, живущих во взаимном несогласии, но именно тогда я начала терять детей. Утрата сына и дочери представляла собой череду тягостных событий, навязчиво-неотвратимых, вроде песенки «Мы везем с собой кота», которую дети поют во время долгих поездок в машине — и никак их не остановишь.

Я ушла от своего тогдашнего мужа, который все еще стоял над посудомоечной машиной, поучая меня, как надо жить. Я вытащила из кладовки палатку, с которой сын ходил в походы, спальники, спички, фонарь, погрузила все это в багажник своей машины. Дважды возвращалась в дом, не столкнувшись с персонажем из прошлого: первый раз — за дочкиным плюшевым медведем, а второй — чтобы снять обручальное кольцо, его я оставила на своем футляре с диафрагмой.

Я доехала до пекарни, накупила еды. Я доехала до школы и оставила заявление, что забираю детей «в семейную поездку».

В этот палаточный лагерь мы уже раньше ездили с их отцом. Находился он прямо за границей штата. Сезон еще не начался, кроме нас в лагере никого не было. Начинало вечереть, мы лежали в Сэмовой палатке, откинув полог, чтобы видеть луну. Дарси спросила, водятся ли здесь настоящие медведи.

— Конечно водятся, — сказал Сэм.

— А они не съедят моего Миню? — спросила она, засовывая своего плюшевого медведя за спину.

— Нет, с Миней ничего не случится. Да и с нами тоже, — сказала я.

И дала ей в руку фонарик, и мы все уснули.

На следующий день мы лазали но скалам, делали из листьев кораблики и пускали их по ручью. Мы не видели ни одного медведя, не было даже медвежьих следов, только гуси летели к северу широким клином.

Утром на третий день мы с Дарси сидели на валуне и пили припахивавшее дымом какао, а Сэм поджаривал над костром бублик, надетый на палочку; откуда ни возьмись появились три обходчика, они приехали на легковушке и внедорожнике. Попросили меня назвать свое имя — хотя, похоже, и так его знали.

Потом попросили предъявить права — они лежали в багажнике. Я пошла за ними. Я подняла от багажника глаза как раз в тот момент, когда они усаживали Сэма и Дарси на заднее сиденье внедорожника. Лица моих детей скрылись за тонированными стеклами, из-под колес брызнул гравий. Я бежала за внедорожником и кричала:

— Вы ошиблись!

Обходчик, оставшийся на месте происшествия, запихал меня на заднее сиденье машины, положив мне руку на затылок — как это делают в кино. Меня арестовали за похищение несовершеннолетних, заковали в наручники — все как положено.

Обвинение сняли, когда мой адвокат заключил мировое соглашение.

Суд по определению опекунства был моим первым столкновением с подлинной жизнью Онкведо; я хлебнула ее сполна. Именно тогда я в последний раз надела платье. Прокурор был приятелем персонажа из прошлого, обходчики, которые умыкнули моих детей, учились с ним в одной школе, соцработница в тот момент как раз косила траву на его газоне (утверждала, что ей полезна аэробная нагрузка), а судья, разбиравший семейные дела, когда-то делал с ним на пару лабораторные по химии.

На мою беду, всем здесь нравился персонаж из прошлого. На мою беду, злоба, грусть и невозможность поверить, что судебное заседание происходит на самом деле, лишили меня способности защищаться.

Я, похоже, добила правосудие, когда адвокат персонажа из прошлого задал мне вопрос, что заставило меня уйти от мужа. Мне строжайше запретили упоминать про посудомоечную машину, поэтому я ответила:

— Жажда свободы.

Мой адвокат схватился за голову.

Судья спросил, куда именно я отправилась в поисках свободы, но я не успела ответить — адвокат персонажа из прошлого подал судье какую-то фотографию.

Судья спросил: правда ли, что я жила в машине.

Я сказала, что отдыхала на природе.

Судья подозвал нас с адвокатом к своему столу. Передал мне ту самую фотографию. На ней я писала в лесу. Ничего вульгарного, просто женщина, присевшая на корточки среди деревьев. Я не видела в фотографии ничего криминального, пока судья не указал на висевшую у меня за спиной табличку: «Онкведонское водохранилище — источник питьевой воды для города».

Убей бог, не могла вспомнить эту табличку. Убеждена, что адвокат персонажа из прошлого вмонтировал ее в «Фотошопе».

Судья спросил, хочу ли я что-то сказать. Дожидаясь ответа, он отодвинул стакан с водой к краю стола.

Я обвела глазами зал и лица. Меня тут никто не знал. Никто не знал, какой героизм я проявила при родах. Никто не знал, как я тоскую по отцу. Никто не знал, что только в машине мне удается стать самой собой.

Решение судья огласил через неделю. Он объявил меня «несостоятельной» как в финансовом, так и в эмоциональном плане. Поведение мое, видите ли, было «странным и непредсказуемым». Так что детям моим лучше находиться у отца, за исключением одного уик-энда в месяц. Может, я и могла рассчитывать на какое пособие, но его зачли как мою долю средств на воспитание детей. Я не ждала, что останусь без денег, — впрочем, я и вообще ничего такого не ждала.

Вы, наверное, считаете, что лишиться родительских прав из-за такой ерунды, как неспособность следовать указаниям, — это бред. Вы, наверное, считаете, что я безбашенная, безответственная и безмозглая. Я тогда и сама так думала.

Когда наступили холода, я перебралась из леса в запущенный мотель «Швейцарское шале» — названием своим он был обязан широкой резной доске, приколоченной к зданию конторы.

Где бы я ни находилась, в ушах у меня монотонно звенели слова судебного решения, вынесенного по делу об опеке: «Ответчица не имеет постоянного места жительства, финансово и эмоционально несостоятельна… не представила ни единого свидетеля, способного высказаться в ее защиту… склонна к непредсказуемому, антиобщественному поведению (см. фотографию, „вещественное доказательство А“)»… Я запомнила это решение от начала до конца. Разум продолжал восставать против него, пытаясь опрокинуть, обогнуть, но приговор стоял на месте, точно гранитный утес.

Раньше я не понимала, сколько времени отнимают материнские обязанности. В отсутствие детей у меня образовались целые гектары незаполненного, нерасписанного, неприкаянного времени. Приготовить еду, поспать или не спать, погулять или не гулять — не важно.

В машине лежали мои книги и кое-какая одежда. Шмоток, которые пришлось бросить, мне было совсем не жаль. Эти шмотки были овеществленными попытками заставить персонажа из прошлого подумать обо мне: «Ого, какая сексуальная» или «Родила двоих, а вон какая фигурка». Только он никогда ничего такого обо мне не думал. Он вообще обо мне не думал. Ближайшее к любви чувство — интерес, а я никогда не вызывала у персонажа из прошлого никакого интереса. Для него я была большой неопрятной кучей грязного белья, сваленного на полу, — причем даже не его грязного белья.

Теперь я легко обходилась без того, чтобы старательно наряжаться каждое утро. Я носила одни и те же брюки и попеременно — две блузки. Их я по очереди стирала перед сном в мотельной раковине. Проще некуда.

В мотеле «Швейцарское шале» у меня были при себе пижамки детей — по одной от каждого, в мешочках на молнии, чтобы сохранять запах. Эти мешочки я держала под подушкой — они помогали заснуть. Тихое шуршание полиэтилена мне не мешало.

Жизнь в мотеле без Сэма и Дарси давала мне массу возможностей подумать о неудачниках и о себе-неудачнице. Персонаж из прошлого не так уж виноват в том, что наш брак развалился: порядок — не такая плохая вещь. Да и стильно одетая семейная психологиня (стильно по онкведонским понятиям — здоровенные серьги и высокие сапоги), к которой мы тогда ходили, ни в чем передо мной не провинилась. Семейный психолог — ну и работа, вечно возись с неудачниками.

Персонаж из прошлого постоянно твердил мне: «Безалаберное планирование — путь к плановой безалаберности». Мне планирование всегда давалось нелегко. А он был в этом виртуозом, вся его жизнь была поделена на отрезки строго упорядоченного времени. В рамках своего двадцатилетнего плана персонаж из прошлого выбрал меня в матери для своих детей. Ему показалось, что я податлива, что из меня можно вылепить подходящую супругу, — нужно только вывезти меня из города в какое-нибудь более здоровое и непритязательное место.

Я убеждена, что выбор его основывался на трех основных признаках хорошей матери: широкие бедра (плодовитость, уют), неприхотливость (выносливость) и способность существовать в хаосе — это в его глазах приравнивалось к способности растить детей.

Два года назад он перевез нас из большого города в свое родное захолустье, непритязательный городок Онкведо. Дочке было три, сыну девять. Это была вторая часть его двадцатилетнего плана нашей жизни. Первой было рождение двоих детей (совместно с тщательно выбранной матерью), а потом — пенсия в сорок лет как венец успешной карьеры. Он изобрел пресс-форму под названием «тиски», которая используется при производстве автомобильных покрышек. На всем протяжении нашего брака я прекрасно понимала суть его блистательного изобретения, но после развода это понимание куда-то исчезло.

Познакомилась я с персонажем из прошлого однажды весной, в Нью-Йорке. Был обеденный час, я сидела на ступеньках черного хода редакции одного журнала, подставив волосы солнцу, чтобы они выцветали. Я только что побывала в учебной парикмахерской на другой стороне улицы и меня там подстригли. С новой прической я выглядела деловитой, расторопной и решительной. Я была совсем на себя не похожа, — видимо, именно это его и привлекло.

Когда он спросил, чем я занимаюсь, я ответила, что работаю в редакции. Это, по сути, было правдой: я сверяла статистические данные для журнала «Современная психология»: сколько обезьян участвуют в эксперименте, драже какого цвета они предпочитают и пр., и пр. У меня было полезное для этой работы свойство — я легко запоминала, где в книге или в статье находится то или иное предложение или абзац. Меня ценили, и работа мне нравилась. Данные в психологии — субстанция зыбкая и текучая, скорее мнения или даже предположения, чем твердые научные факты. В психологических данных всегда присутствует «с другой стороны». Меня это не расстраивало.

Видимо, обманувшись моей прической, персонаж из прошлого решил, что я занимаю важную руководящую должность, а я не стала его разубеждать. Ни его вкрадчивый голос, ни приятный запах не впечатлили меня настолько, чтобы тратить время на разъяснение ему истинного положения вещей. Когда он наконец выяснил, чем я занимаюсь на самом деле, у него зародились опасения, что мне нельзя полностью доверять.

К тому времени я уже была беременна Сэмом.

У моих подруг, чьи браки выглядели еще менее многообещающими, все почему-то сложилось. Две моих однокурсницы из сто первой группы отделения статистики вышли замуж за младших преподавателей — забежали к ним в кабинеты во время сессии, ударились в слезы, каковые были осушены поцелуями, — и дело вскоре дошло до помолвки. В обеих семьях растут дети. Казалось бы, уж кто-кто, а профессиональные статистики должны крепко подумать, прежде чем разбавлять свой генофонд слезами неуспевающих студенток, а вот поди ж ты.

Я закончила курс обучения, не проливая слез. Играла со своим преподавателем в пинг-понг. Попала себе ракеткой по носу. Разбила его в кровь. Проиграла. Преподаватель протянул мне пластырь, я его взяла, но спать с ним не стала. Почему я вышла за персонажа из прошлого, а не за своего преподавателя? Помню, запах пота у этого статистика был очень острым. Похоже, моими чувствами руководил мой нос.

Знаю, это звучит глупо и надуманно, но в действительности вратами наслаждения — окситоциновым фойе — все-таки является нос. Я не могу придумать лучшей теории, объясняющей мое поведение в любви. И — да, я доказала свою неспособность к планированию. Я пустила жизнь на самотек. В номере мотеля я часто размышляла об этом. Я так и не поняла, была ли моя любовь моим собственным выбором.

Один из зыбких психологических фактов гласит, что женщины, у которых есть братья, удачнее подбирают себе партнеров, — а у меня не было братьев. Я всегда любила отца и кузена — оба они были городскими жителями. Я прилагала огромные усилия, чтобы понять их. И похоже, понимала, пусть только слегка. Если бы они были птицами, можно было бы сказать, что я узнавала их по голосам. Но это не сыграло никакой роли в моем понимании мужчин вообще. Я не смогла вывести из отца и кузена никаких общих правил, каждый был сугубо индивидуален.

Помимо того что оба были мужчинами и моими родственниками, у папы и у кузена была еще одна общая черта: оба могли подняться над муторной повседневностью и разглядеть сверху ее устройство. Иногда мне это тоже удавалось — я словно бы поднимала перископ над земной корой и осматривалась сквозь него. Это напоминало мне, что место, в котором я нахожусь, — лишь маленькая точка на огромной карте мира.

Я часто проделывала это в первый год жизни в Онкведо, напоминая себе, что Земля огромна, что ее населяют самые разнообразные люди, а не только те, на кого я снова и снова наталкиваюсь в этом городке, — на одних и тех же непритязательных людей.

Зря я позволила персонажу из прошлого остановить на мне свой выбор. Мы даже не говорили на одном языке. Я, наверное, была похожа на одну из тех француженок, что перебираются сюда, — не из парижанок, которые разбираются, quoi есть quoi, а из провинциалок, которые отыскивают самого матерого и самого самодовольного типа в стиле киногероев Оуэна Уилсона и выскакивают за него замуж. Для дам поколения моей матери это был Гэри Купер. Хочется отвести этих француженок в сторонку и растолковать: только не этого, pas cette homme la!

Но я тем не менее вышла за персонажа из прошлого, родила Сэма, а потом, следуя его плану, Дарси. И мы таки перебрались из большого города в Онкведо.

Сразу после того, как я покинула город, мой отец покинул наш мир. Он умер весной. Апрель — как раз тот месяц, когда уставшие тела заявляют: все, хватит, — подобно деревьям, в которых уже не начнется сокодвижение. После смерти отца я поразилась необычайности моего одиночества. Это одиночество воплощалось в отсутствии именно его, ни один другой человек не мог его заполнить. Даже если бы мои городские друзья приезжали меня навещать — чего на самом деле не случалось, — мне бы это не помогло. Я чувствовала: на Земле не осталось никого, кто мог бы избавить меня от одиночества. У горя и депрессии одно лицо. Горе ли, депрессия — не важно, я лишилась своей путеводной звезды.

А оттого, что мы жили в глубинке, на севере штата, мне было еще муторнее. Онкведо напоминал книжные полки в приемной редакции журнала, где я раньше работала. Все интересные книги оттуда уже перетаскали и на место не вернули. Остались только самые скучные, никому не нужные. Тоскливо было скользить взглядом по бесконечным рядам книжных корешков, ни один из которых не вызывал даже проблеска интереса. Здесь, в Онкведо, было то же самое: все взрослые хоть с какой-то искрой давно сбежали, всем подросткам-бунтарям надавали по шапке, все творческие личности нашли способ отсюда вырваться. Остались только те, кому тут самое место, — скучные, покладистые, способные со всем этим мириться.

Так мне все оно представлялось в первую долгую зиму — серое на сером. Даже тучи были покрыты тучами.

После ужина из синей кастрюльки, забравшись в свою мотельную постель, я закрыла глаза — пусть макароны делают свою умиротворяющую работу. Я сказала себе: у Дарси есть брат, у Сэма — сестра. Я раз за разом повторяла «факт», застрявший в голове с моей прежней работы в психологическом журнале: отношения между братьями и сестрами формируют их личности и являются предпосылкой для будущего счастья. Я сказала себе: радуйся, что у Сэма есть Дарси, о которой нужно заботиться, а у Дарси есть старший брат; что они всегда постоят друг за друга.

Лежа под сырым покрывалом из шенили, я закрыла глаза и попыталась выставить перископ, поднять его повыше, чтобы посмотреть, как там мои дети.

Я увидела Сэма: спит в своей кроватке, свернувшись тугим клубком вокруг подушки. Дарси тоже спит, но что-то высматривает всем лицом: глаза закрыты, а губы и щеки куда-то тянутся. От этой картинки сон у меня пропал, и я вылезла из постели. Я стояла у единственного окна в моем номере, глядя в полную пустоту, на мой нынешний дом, Онкведо.

Когда наступило утро, я доехала до улочки, расположенной на задворках школы, поставила там машину и стала ждать, когда в младших классах настанет перемена. По радио передавали джаз, окна я закрыла. Не то чтобы я была в машине счастлива — я, собственно, забыла, что такое счастье. За счастье сходили вот такие вот моменты покоя. Мои одежки и книги лежали в багажнике, упакованные в коробки; справочники были сложены отдельно — вдруг понадобятся. Там же я держала кухонные принадлежности, чтобы не нарываться на скандал с мотельным начальством.

В машине, припаркованной на тихой улочке, я чувствовала себя дома. Вот только синяя кастрюлька настойчиво взывала ко мне из багажника. Она напоминала о большой кухонной плите в родительском доме, о людях, которым я готовила пищу, которых я любила: они проголодались и собрались вокруг стола. Кастрюля требовала себе большой плиты, под которой разведен огонь, комнаты, в которой стоит стол, и сидящих вокруг него людей. И чтобы я подавала им что-нибудь из этой синей кастрюли, например макароны.

Ветровое стекло затуманилось от моего дыхания.

С моего места открывался вид на школьную площадку, отделенную от меня двумя дворами. Сквозь оголенные позднеоктябрьские деревья я могла видеть свою дочь, только когда она влезала на самый верх горки. Я видела ее перед тем, как она поедет вниз, — на ней был темно-серый свитер. На других девочках были розовые или сиреневые куртки. Других девочек по утрам одевали их мамы: подобранные в тон шапочки и варежки, стильные комбинезоны. Но даже в уродливом сером свитере она была умопомрачительно красива. Воздух вокруг нее светился и потрескивал, ореол света. Казалось, она совершенно одна.

Я смотрела на нее, и у меня защемило сердце, так хотелось прижать ее к себе. Но мне дозволялось только наблюдать, как она целеустремленно взбирается на горку, потом смазанным серым комочком катится вниз. Следом катился розовый комочек, еще один розовый, потом сиреневый, потом снова Дарси.

Видимо, прозвенел звонок — горка опустела. Я расчистила круглое отверстие на запотевшем стекле, чтобы лучше видеть.

Здания на улице, где я остановилась, были старыми, из дерева или камня. Вокруг некоторых налепили совершенно неуместных пристроек — нелепее может быть только кошка с накрашенными губами.

Один дом был выставлен на продажу. Из задней двери вышла женщина и направилась в угол двора. Подняла крышку с какой-то выгородки и опрокинула туда миску с объедками. Надо думать, на компост.

Я посмотрела на табличку «Продается». Посмотрела на сам дом. Один длинный фасад полностью занимали окна. Было похоже, что некий юный архитектор — свежеиспеченный выпускник здешнего Вайнделлского университета[1] — влюбился в Фрэнка Ллойда Райта[2], купил бревен, одолжил у кого-то молоток и взялся за дело. Дом был этаким импозантным сараем, вобравшим в себя светлые идеи молодого архитектора о Современном Зодчестве. Как если бы второй из Трех Поросят прошел курс обучения в Баухаусе[3].

Простоватая сторона моего мозга начала подсчет. Я занимаюсь этим, только когда счастлива. Когда считаешь, время течет медленнее. Это знает каждый ребенок.

Один — компост. Два — большие окна. Три — уединение, дом как бы повернулся плечом к дороге, а лицо отворотил к сторону, к юго-западу. От семи до десяти — нос дома четко развернут по ветру, как у парусника. Дом, подумала я безо всяких эмоций. У меня может быть собственный дом. У меня будут комнаты, куда персонаж из прошлого не сможет явиться, чтобы прочитать мне длинную и обоснованную нотацию о том, как скверно я распоряжаюсь своей жизнью.

То, что сложилось у меня в голове, нельзя назвать планом — просто картина в зыбком тумане моего грустного разума. А может, это был и план. Может, именно так и «планируют». Но в тот момент я ощущала лишь одно — что боль отступила.

Я позвонила по указанному на табличке номеру и начала тем самым нудную череду поступательных шагов — а они действительно казались поступательными, — ведущих к тому, чтобы у меня был собственный дом и крыша, за целостность которой я теперь отвечаю. Продав папину «хорошую» машину, я смогла сделать первый взнос. Я все еще ездила на другой его машине, которую он подарил мне на свадьбу. Так он обо мне тогда позаботился, подарил мне независимость.

Когда документы были подписаны, юрист сообщил мне, что в доме раньше жил какой-то знаменитый человек — вот только он не помнит точно, кто именно. Дом ну совсем не подходил для знаменитого человека, но все же я сказала «спасибо» и взяла у юриста ключи.

Немного позже, когда книги были расставлены по полкам в алфавитном порядке, а я сидела посреди громадной и страшно пустынной комнаты на перевернутой коробке, зазвонил дверной звонок, и какой-то японец, державший в руке фотоаппарат размером меньше его большого пальца, растолковал мне, что к чему.

— Здесь жил Набоков, — сказал он, заученно ставя одинаковые ударения на все гласные. — Владимир Набоков, самый великий писатель своего времени. Он прожил тут два года, в пятидесятые. Многое здесь написал, но сам дом не обессмертил.

Мы стояли в прихожей. Я предложила посетителю чая, но он вежливо отказался. Попросил позволения сделать фотографию для своего сайта.

Когда он ушел, я вернулась к книжным полкам. Книги по большей части раньше принадлежали моему кузену. Когда он умер в дорогой бостонской больнице, где медсестры одеты в штатское, а врачи умнее самого Господа Бога, я забрала книги с его яхты — целые кипы разбухших от сырости томиков в мягких обложках — и увезла их к себе. Раньше они лежали в коробках, а теперь стояли в алфавитном порядке на полках моего нового дома.

Я отыскала на полке с литерой «Н» роман Набокова «Память, говори»[4]. Это автобиографический роман. Я забрала его в спальню, на встроенную кровать, составлявшую единственный предмет мебели в этой просторной комнате. Видимо, здесь Набоковы и спали. Пролистала книгу. Нашла там паспортную фотографию его жены Веры. Она была очень красива. Книга посвящалась ей. Страница была покрыта убористым шрифтом, но взгляд то и дело натыкался на слово «любовь». Я захлопнула книгу и уснула.

Я прожила в доме почти месяц, но он по-прежнему выглядел нежилым. Я устроила себе в подвале «кабинет»: стол, на котором лежали бумага, ручки, конверты и марки и стоял громоздкий допотопный компьютер, собственность моего работодателя. Работа моя состояла в том, чтобы отвечать на письма, присланные в «Старый молочник», фирму по производству сливок и мороженого. После позорно проигранного процесса об опеке соцработница подыскала мне это место. Она сказала: вам это подойдет, вы любите читать. Видимо, решила про себя, что больше я ни на что не гожусь. И в принципе, была права. Я уволилась из «Современной психологии» после рождения Дарси и с тех пор нигде официально не работала. Моя профессиональная уверенность в себе находилась на нулевой отметке.

Каждый рабочий день мне доставляли мешок корреспонденции из «Старого молочника». В основном всякие деловые бумаги, но были там и письма от клиентов. Иногда в мешке попадались послания от желающих разжиться даровым мороженым. Одна женщина предложила начать производство нового мороженого — со вкусом теста для блинов. В тот день я больше уже ничего не могла делать.

Счета я откладывала в сторону, чтобы отдать Джинне, бухгалтеру. Она тоже работала на дому, и раз в неделю я относила ей накопившиеся письма. Джинна страдала числофобией, и всякий раз, как она брала в руки калькулятор, ее бросало в пот. При этом она умудрялась никогда не допускать ошибок. Видимо, пугала ее сама мысль о возможной ошибке. Думаю, никто на работе не стал бы придираться к ее потливости — офис «Старого молочника» располагался прямо в коровнике, — но она, видимо, предпочитала работать на дому, чтобы не тратиться на лишнюю одежду.

В моем новом доме было множество шкафов, и все стояли почти пустыми. Платили мне в «Старом молочнике» скудно, на одежду денег не оставалось. У меня имелась одна пара брюк, которые еще не стыдно было надеть в люди. О состоянии своей обуви я предпочитала не думать.

Каждому из детей я выделила по отдельной комнате, и все мои дизайнерские таланты были израсходованы именно там — я попыталась сделать так, чтобы, когда они приезжали ко мне, их окружала красота и «домашность»: картинки на стенах, на одной кровати вязаный плед, на другой — лоскутный, оба достались мне от бабушки.

Мебели у меня было мало. В доме оставили диванчик. Был он слегка просевший, но просторный. Я прекрасно понимала, что из одних вещей дома не построишь. В доме должны быть люди. В нем должны быть шум, игры, разговоры, даже перепалки. Мой новый дом был начисто лишен любви, тепла, человеческих связей.

Эта мысль выгоняла меня на улицу, во двор — он казался не таким пустынным, как безжизненное пространство внутри. Или я находила повод съездить в супермаркет — например, за пакетом молока, — только чтобы видеть и слышать других людей. Стоя в очереди у кассы в «Апексе», я подслушивала разговоры незнакомых женщин и прикидывала, могли бы мы подружиться. Городок этот отличался болтливостью, я выслушивала, какую еду любят, а какую не любят их дети, а также массу подробностей про уборку. Дома в Онкведо были чистенькими и ухоженными: подстриженные кусты, ставни в две краски, входные двери, выкрашенные в отдельный цвет.

Женщины часто рассуждали о «генеральной уборке». Я не понимала, о чем речь, но слова наводили скуку. Может, мы все-таки не сможем подружиться. Со старой работы я помнила, что люди, на которых давят, стремятся избавиться от любой бытовой грязи. Моют руки до умопомрачения — и это прямой путь к неврозу навязчивых состояний.

Похоже, уборка в этих краях заместила собой плотские утехи. Похоже, любовные переживания в этой глубинке просто вымерли. Я плохо знала Онкведо, мои суждения были суждениями постороннего, но я постоянно натыкалась на свидетельства того, что секс в этом городке никого не интересует.

Было утро, я лежала в траве на заднем дворике своего нового дома. Почту еще не принесли, так что рабочий день у меня пока не начался. В ожидании почтальона размышляла о любви. Земля была на ощупь чуть теплее воздуха. Я размышляла о том, что, когда мы жили в большом городе, травы там не было, а сексом люди занимались больше. Мы, во всяком случае. Ели мы меньше, а любви предавались больше, чем здесь, в Онкведо. Обратная перспектива, как правило, искажает факты, я это знаю. Когда вы оглядываетесь на прожитые годы, ночи жаркой страсти всплывают на поверхность памяти, а тарелки с манной кашей и вазочки с ванильным мороженым — отнюдь.

И все-таки скудость секса должна быть связана с географическим положением. Здесь, на севере штата, очень холодно, а одеваются люди скверно, поскольку львиную долю времени проводят в машинах. Если они и встречают друг друга, то по большей части в супермаркетах, каковые — если не считать легкой вибрации холодильных прилавков — представляют собой самые асексуальные места на свете.

В этих краях люди носят одежду, не способную ровно ничего поведать о том, что там внутри за тело: квадратные рубахи ярких, бессмысленных цветов, мешковатые дурацкие штаны с огромными карманами (чтобы попа казалась меньше). Здесь, в коровьем краю, не принято хвастаться формой ягодиц. Даже беременности выглядят не результатом взаимного влечения, а скорее итогом настольных игр, где одна из фишек продвинулась до последней клеточки.

Лежа на спине, глядя в серую пелену неба, я размышляла, что я не знаю, куда подевался секс и уцелел ли он где-нибудь вообще. Молодежь, похоже, обходилась почти без него. Геи тоже — а ведь раньше вроде на них всегда можно было положиться. Если секс еще и существовал, то в большом городе, а не здесь, хотя и в городе он, скорее всего, подвергся полной коммерциализации. Почти все удовольствия теперь предполагают переговоры и контракты.

Мне вроде бы должно было быть все равно. Мне и без того было о чем поразмыслить — например, о благополучии своих детей, или о том, что съесть на завтрак, потому что в этих вещах хоть что-то от меня зависело. Да ведь только краток наш век в этом дивном мире, а вдруг больше никто не станет предаваться любви? Грустно. Как будто из мира исчезла музыка.

Я встала, стряхнула травинки, пошла в дом и включила радио. Нашла джаз — чтобы было с кем пообщаться, пока не принесут почту.

Почтальон ездил на белом фургоне. Его имя было вышито на куртке красными нитками: «Билл». Играло радио, я обошла дом, открывая и закрывая книги, проверяя себя — помню ли, что на какой странице. Такая йога для ума. Когда-то я помнила постранично каждую принадлежавшую мне книгу. Любимые могла перечитывать в уме, не беря их в руки. После того как я выкормила обоих детей, эта информация куда-то ушла. Иногда мне удавалось кое-что вспомнить, например: сдобное сахарное печенье, страница 872, «Кулинарные радости». Идеальная постраничная память — не слишком возвышенный талант, но есть у меня еще и менее возвышенный: я всегда могла с точностью определить, в какой контейнер лучше поместятся остатки еды.

Сквозь соло саксофона я услышала, как Биллов фургон карабкается на первой передаче к нам на горку. Значит, у меня еще минут семь — перед моим почтовым ящиком еще три — до начала рабочего дня.

Под фортепьянные импровизации Дика Каца я напялила свои Брюки и чистую блузку, прихватила мешок для почты и пошла на улицу.

Казалось бы, секс и красивая одежда должны быть связаны напрямую, а вот и нет. Равно как не связаны секс и счастье, или секс и занятия спортом, или даже секс и молодость. Секс — это как наслаждение джазовой музыкой: любой вдруг взял — и врубился.

Мой ученый кузен очень любил джаз. Когда мы оба жили в большом городе, он часто звонил мне в дверь за полночь, будил меня и тащил в какой-нибудь джаз-бар. Объяснял он это так: раньше там делать нечего, потому что настоящий драйв приходит только после часу, а дальше уже нужно сидеть до рассвета, потому что если оно случится, если к вам прилетит фея джаза, то музыка останется с вами до конца вашей жизни.

В его случае это оказалось не так уж долго.

Может, фея секса куда-то улетела?

Мне, наверное, не стоило про это думать, но ведь тогда оставалось думать только о смерти: о смерти, деньгах и еде.

Я стояла у почтового ящика с мешком написанных писем, и вот подъехал Билл — белый фургон Американской почтовой службы, зеркало заднего вида украшено розовым искусственным мехом. Кто его знает, может, дожидаясь почтальона на улице, я нарушала неписаный закон Онкведо. Мне было как-то неловко, что я не чту законов городка, в котором живу, — например, законов, предписывающих улыбаться. В Онкведо все мне улыбались, а в большом городе не улыбался никто. Когда я сюда приехала, я думала, эти улыбки что-то значат: что у меня брюки расстегнулись или что мне хотят рассказать, как они познали Иисуса Христа. Но оказалось, у этих улыбок нет смысла. И они ко мне не относились. Это было просто такое благожелательное выражение лица.

А вот Билл улыбался по-настоящему. Мы с ним встречались у почтового ящика пять раз в неделю. Наверное, я была самой надежной его клиенткой. Выпадали дни, когда Билл оказывался моим единственным собеседником. Из всех моих здешних знакомцев он был самым дружелюбным человеком. Не в стиле дежурного дружелюбия, а скорее «я ведь и правда очень рад вас видеть». Стоило ему заметить меня — и улыбка озаряла лицо, будто солнце, вырвавшееся из-за туч.

Сегодняшний день не стал исключением.

— Здравствуйте! — пробасил он жизнерадостно. — Вы читать любите?

Я решила, что это такая шутка, — он как раз протягивал мне на редкость пухлый мешок писем из «Старого молочника». Мне часто кажется, что люди шутят, — но в Онкведо, как правило, это только кажется.

Я протянула руки за мешком, а Билл вместо этого всучил мне торбу из местного магазина «Товары для рукоделия». Она была набита книгами.

— Жена решила, что вам понравится.

— Спасибо, — пробормотала я. Склонилась над торбой, делая вид, что читаю названия, — мне совсем не хотелось, чтобы почтальон видел мои слезы. — Спасибо, я их потом обязательно верну.

— Да ни к чему это, — проговорил он бодро. — У нас гараж и так забит книгами, снегоочиститель некуда поставить. Говорю я Марджи, что она слишком много читает, а она и ухом не ведет.

Последние слова он произнес с неуместной одобрительностью и одновременно шваркнул мешок с письмами к моим ногам. Белый фургон взревел и умчался прочь, окутанный облаком выхлопных газов.

Книги оказались по преимуществу любовными романами — розово-золотые обложки с изображением полуголых мужчин и явственно расположенных к ним женщин. Была там еще книжка в красной обложке: «Представьте — и сбудется: как добиться успеха в бизнесе». Кто знает, может, здесь, под мглистыми мягкими обложками, и скрыты все любовные страсти Онкведо. Я задумалась, что теперь делать — почитать или спалить книжки в камине. Дым от окрашенной бумаги содержит канцерогенные углеродные макромолекулы — это я помнила со своей старой работы.

Вот отвечу на письма, пообедаю жареной свекольной ботвой и вознагражу себя: почитаю одну из книжек Билловой жены. До приезда детей еще оставалось семьдесят два долгих часа. Большую их часть можно худо-бедно убить на работу, еще сколько-то на сон, сколько-то на еду. Когда детей не было, я питалась объедками и всякой противной, малоупотребительной едой: кормовой капустой, сардинами, лимской фасолью. А когда они были со мной, мы ели вкусные, понятные вещи: печеный картофель с маслом, печеные груши.

Уважаемая миссис Косуэлл, благодарим Вас за письмо. Понимаем Ваше опасение, что в молоке могут содержаться гормоны. Но мы не даем коровам антибиотиков в целях профилактики заболеваний. Мы не используем, как вы предполагаете, «свободного выпаса», так как это опасно для машин на дорогах, равно как и для самих животных, но у нас просторные пастбища, и по ним коровы могут свободно перемещаться.

Результат такого выпаса — полноценный, натуральный вкус нашего мороженого. Как нам кажется, отчетливее всего он чувствуется в ванильном пломбире. Прилагаем к письму купон на бесплатный вафельный рожок — можете использовать его в нашем киоске до конца лета.

С наилучшими пожеланиями,

«Старый молочник»

Сидя у окна, там, где Набоков, возможно, сочинял свои романы, я писала жителям северной глубинки: у них находилось время и потребность пообщаться с производителем потребляемых ими молочных продуктов. Будь я оптимисткой по натуре, я сочла бы свои занятия продолжением литературной традиции этого дома, но, не будучи таковой, я видела в них только очередной признак неотвратимого заката цивилизации.

Я прожила в новом доме целых четыре недели, и вот настал мой черед побыть с детьми, только вместо обоих детей мне выдали одну лишь дочку. У Сэма была хоккейная тренировка, которая совпадала с моим «посещением» (совершенно неподходящий термин). Я от такого надувательства рассвирепела и хотела устроить скандал, но не устроила, потому что знала, в какой форме Айрин, предвзято настроенная соцработница, изложит случившееся судье. Мать-раздолбайка мешает сыну укреплять здоровье физическими упражнениями. Ее мнение полностью совпадало с мнением персонажа из прошлого. Вместо скандала я позвонила в пиццерию «JIopo» и сделала очередной анонимный заказ на пять порций — на адрес адвоката персонажа из прошлого. Это была уже не пассивная, а агрессивная агрессия. Да, и на всех пиццах двойная порция сыра.

Единственное, что мне нравилось в соцработнице, — ее невзрачность. Невзрачная, но подтянутая. Самая что ни на есть подходящая спутница жизни. Во-первых, она никогда не подурнеет. Что во-вторых, я так и не придумала. Может, она хорошо водит машину. Живет в Онеонте с прикованным к инвалидной коляске отцом и ездит оттуда на службу — каждый день по три часа в дороге. У нее хорошая работа — а как подумать, так и две, если считать садово-огородную деятельность. Часть своих вещей она перевезла к персонажу из прошлого. В его одежном шкафу я приметила халат и мохнатые алые шлепанцы. А на прикроватной тумбочке — ее книжку, «Воспитание ребенка внутри себя». Приметила я их, когда шпионила — под предлогом того, что ищу Дарсины пижамки.

Айрин хватало такта не приезжать с персонажем из прошлого, когда он доставлял ко мне детей. Но однажды я видела, как они входят в ресторан, все четверо. Я возвращалась из библиотеки. Вообще-то, мне ничего там особо не было нужно, но это было единственное место в Онкведо, где я чувствовала себя более или менее в своей тарелке. Случалось, что, перечитав все газеты от корки до корки и просмотрев все новые книги, я, как девчонка, нарезала петли по главной улице, попусту расходуя бензин, пытаясь понять, что я тут делаю. И вот я проезжала мимо парковки возле «Мяса на ребрышках», опознала его машину и увидела, как он входит в ресторан, обняв одной рукой Айрин, а дети — следом.

Я остановилась у следующего светофора, и меня вырвало. Я успела добраться до канализационной решетки. Старалась не свинячить, раз уж я в общественном месте.

Потом прополоскала рот водой, пососала мятную конфету и строго спросила себя:

— И чего бы ему не быть счастливым?

На это у меня нашелся единственный ответ:

— И чего бы ему не сдохнуть?

Я решила, что, если она приучит моих детей называть ее мамой, я совершу что-нибудь противозаконное. Я, между прочим, вычитала в «Онкведонском светоче», что подают в этот вечер на ужин в местном исправительном заведении: суп-чили, овощное рагу, консервированные груши.

Когда персонаж из прошлого привез Дарси, Айрин, как обычно, в машине не было. Я тщательно подготовилась к приезду дочери: масло оттаивает на кухонном столе, тут же лежат цветная бумага и ножницы, а также ленточки из магазина «Все за доллар» — наряжать ее кукол. Он позвонил у двери, а когда я открыла, толкнул Дарси вперед, будто она упиралась.

Я едва удержалась, чтобы ее не обнять, — но я знала правила игры. Дарси держала всех на расстоянии одного метра, как держит фрейлин королева. Я повесила на крючок ее куртку. Поставила расшитую пайетками сумочку рядом с резиновыми сапожками. Осведомилась, соблаговолит ли она испечь печенье. В отличие от брата, Дарси никогда не следовала рецептам. Она любила импровизации — била яйца, добавляла ваниль, подсыпала сахар, ложками кидала масло. Печенье каждый раз выходило другим. Больше всего Дарси любила бить яйца. Она умудрялась раскокать все, какие найдутся в доме. После ее отъезда я неделю питалась омлетами.

Она мне не ответила. Я сменила роль — из услужливой фрейлины превратилась в энергичную маму. Суетилась, разглаживая ленточки, складывая бумагу в аккуратную стопку. Втихаря смотрела на нее, не отрываясь, впиваясь в нее глазами. Как и все красавицы, Дарси красива во всем, красивы даже те части ее тела, которые по сути своей неизящны, как, например, лодыжки. Лодыжки изысканны, два маленьких паруса, наполненных ветром. Красив пробор, белая дорожка горного серпантина, разделяющая на две части дивные черные волосы. Она на меня не смотрела, но, когда на миг подняла глаза, я чуть не вздрогнула: льдистая синева, а в ней — коричневый клин, кусок шоколадного торта, дар от деда по материнской линии. В некоторых культурах эту асимметрию сочли бы знаком ведьмовства, печатью колдуньи.

Увидела ленточку и сразу схватила.

— Это зачем? — поинтересовалась она; в голосе звучал упрек, будто мои дары выглядели мелочными, бессмысленными.

Я напомнила себе: Дарси обижена на тебя за то, что ты ее бросила, вот и выпендривается.

— Для украшения, — сказала я.

Украшать — это ее любимое занятие. И у нее отличный вкус. Руки сами тянулись погладить ее по волосам. Я засунула их в карманы. Увидела, что она слегка расслабила плечи. Она свернула ленточку, потрогала ножницы. Было ясно: она злится и сама не знает, на что.

— Хочешь медового чаю? — предложила я.

Она не ответила. Медовый чай — это горячая вода с ложкой меда. Дарси любит пить его с молоком, а мой сын — с капелькой лимонного сока.

Дожидаясь, когда она сама приблизится, я села на диванчик, повернулась спиной; дышала, выжидая.

Она подошла сзади, потянула меня за волосы:

— Сделать тебе хвост?

— Да.

Она вышла из комнаты, я слышала, как она там возится, довольно долго, — роется в ящиках в ванной и в разных шкафах. Вернулась с моей «деловой» сумкой, набитой до отказа.

— У нас тут парикмахерская, — объявила она. — А я… — Она чуть подумала и авторитетно добавила: — Я шампулыцица.

Она принялась немилосердно расчесывать мне волосы, время от времени брызгая на них нечто со смутно знакомым запахом — но явно не предназначенное для этой цели. Крахмал? Дезодорант? Бутылку мне было не разглядеть. Оставалось надеяться, что это не пятновыводитель. Я сидела не дергаясь, пока она вплетала ленточки в слипшиеся волосы, укладывала, закручивала. Потом принесла мне зеркало. Я увидела, что задумала она все правильно — переместить, переложить каждый волосок, — но вышло довольно эксцентрично. Моя голова напоминала кукурузное поле после урагана.

С зеркалом в руке, она стояла совсем рядом. Сквозь вонь лака для волос я чувствовала ее запах, теплый запах ее тельца. Я так и не потянулась к ней, но вскоре она уже сидела у меня на коленях. Весила она восемнадцать килограммов. Каждый из них я ощущала как драгоценность.

— Ты выглядишь как дура, — сказала она. А потом сурово заглянула мне в глаза. — И где ты была?

— Здесь, — ответила я. — Ждала, когда ты вернешься.

Это ее устроило, и она провозгласила:

— Давай печь печенье. Нормальное печенье, — уточнила она, дернув меня за один из семи хвостиков. — А потом мы его украсим.

Держась за руки, мы перебрались в кухню. Сейчас родится то, что она любит больше всего на свете, — свежесопряженные сахар и масло. На короткий миг мы с дочерью оказались рядом, ее розовая ладошка согревала мою. Я постаралась, чтобы это касание заполнило меня до краев.

В понедельник, усадив Дарси в школьный автобус, я позавтракала кривобокими печенинами и яичницей. А потом жизнь переменилась. Она переменилась, когда я убирала устроенный нами разгром — одинокая, объевшаяся печеньем. С переменами так всегда и бывает.

Я собирала сумочки, которые растеряла Дарси. В гараже обнаружилось три штуки. Это была никакая не перемена, она вечно раскидывает повсюду свои поноски. У нее пять мини-рюкзачков, одна поясная сумка, четыре сумочки через плечо, шесть ридикюлей, пять кошелечков, четыре косметички и еще четыре штуковины, которые не подпадают ни под какое определение. Что-нибудь одно всегда при ней, набитое под завязку. В каждой сумочке лежат как ее, так и мои вещи. Она перетаскала у меня всю помаду розовых оттенков. А мне оставила тусклую «гигиеническую» и ярко-красную.

Коллекция сумочек родилась из Дарсиной сугубо женской страсти собирать разрозненные изящные предметы и складывать их в то, что можно застегнуть или защелкнуть. Начала она, едва научившись ползать. Моя дочь готовится на роль femme fatale[5]. Пока мы пекли печенье, она поинтересовалась, сколько раз положено выходить замуж, шесть? Вот и Грета Гарбо начинала так же. Малютка Гретхен ползала по полу и подбирала тут что-то блестящее, там что-то липкое, тут мягкое, как пух, там такое, что брать нельзя. Пристрастие к таким предметам, владычество над ними, над их разномастностью и есть первый шаг к тому, чтобы стать сиреной.

Шатаясь по комнатам и по двору в поисках потерянных сумочек, я размышляла, доводилось ли Владимиру Набокову делать уборку в этом доме. Я уже знала о нем кое-что, я прочла его автобиографию «Память, говори». Некоторые факты удалось разыскать в Интернете. Самая знаменитая его книга называлась «Лолита» — повествование о безудержном влечении взрослого мужчины к девочке-подростку. Набоков написал ее примерно тогда, когда жил в этом доме. Успех этой книги и позволил ему уехать с севера штата Нью-Йорк. По «Лолите» сняли фильм, и Набоковы навсегда распрощались со съемными домами — теперь они жили в отелях.

Кроме писательства, у Набокова было еще одно любимое занятие — научное и эстетическое пристрастие к бабочкам. Судя по всему, его не слишком заботили быт и домашний уют. Я гадала, нравилось ли ему жить в этом доме. Куда уж, если сравнивать с фамильным особняком в Санкт-Петербурге. Для него это, верно, было одно из временных пристанищ — дом, снятый у преподавателя-инженера, отбывшего в Париж в двухгодичный научный отпуск. Для меня это был лучший из когда-либо принадлежавших мне домов. Да он мне пока и не принадлежал, но каждый месяц я оплачивала из своих заработков в «Старом молочнике» еще парочку кирпичей.

Наверное, писателю все равно, где писать, он живет в мире своего воображения. Может быть, хозяйством заправляла его жена Вера, хотя она тоже была аристократкой (а помимо того — его музой и секретарем), но я никак не могла вообразить себе, как он орудует шваброй или возится в гараже. Возможно, Вере этот дом даже нравился: вид от кухонной раковины открывался неплохой. Набоков же, вероятно, куксился в этом домишке в Онкведо, сетовал на сквозняки и хмарь, доил свой мозг, пока Голливуд не спас его от этой докуки.

Одну из сумочек Дарси, синюю бисерную косметичку, я обнаружила на заднем дворе — она украшала собой столб ограды. Ворсистый черный ридикюльчик схоронился в темном колючем кусте — этих приземистых кустов имелся целый ряд. Я терпеть их не могла. Будь у меня топор и приди мне в голову мысль об Айрин, я бы все их изрубила в щепки.

Я вернулась в комнату Дарси — в руке увесисто покачивались четыре сумочки. Я обозрела встроенный шкаф, где хранилась ее коллекция. Коллекция так разрослась, что больше было не всунуть — пришлось доставать аккуратно пригнанные ящики, самый писк моды в пятидесятые годы. Это было одно из тех постылых занятий, из которых и состоит жизнь: сначала нужно все вытащить, а потом запихать обратно. Я вынимала ящики по одному, ставила на протертый ковер и уминала пухлые сумочки, чтобы влезло побольше. Дарси потребовала, чтобы ее коллекция хранилась именно в этом доме, именно в этих ящиках. Папочка ее смирился, потому что понимал: в вопросе о сумочках никакой контроль над Дарси ему даже и не светит.

Один из ящиков застрял, я встала на колени и стала его выпрастывать. Когда он наконец вышел, я полезла посмотреть, за что же он цеплялся. За деревянной рамой что-то белело. Я подумала, может, это мой свадебный ридикюль (на кой дьявол невесте ридикюль?), но, когда я дотянулась до этого белого, вместо шитого атласа под пальцы попало что-то гладкое, и я дернула его на себя.

Вытянула — в руках у меня оказалась стопка пожелтевших карточек, двенадцать на восемь сантиметров, толщиной в кулак. Я еще раз заглянула за шкаф. За другим ящиком лежала вторая стопка, рядом еще, все пухлые и пожелтевшие. Я извлекла их наружу. Зачем-то понюхала. От них пахло, как от незрелых грецких орехов. Если вы не знаете, как пахнет незрелый грецкий орех, — он пахнет, как должен бы пахнуть лосьон после бритья.

Карточки были густо исписаны, в основном чернилами, но с карандашными поправками. Я положила их на раскрытые ладони. Ощущала скудный вес толстой стоики покрытых словами карточек — чернила совсем ничего не весили. Я встала на колени посреди наваленных грудами ридикюлей и стала просматривать карточки. Попадались среди них почти пустые, с единственным словом наверху. Там, где их придавило досками шкафа, на всех остались глубокие параллельные полосы.

Почерк был четкий, аккуратный. Разбирать его было легко, хотя чернила и выцвели. Я начала читать, стоя на коленях на жестком паласе, обложенная сумочками. Иногда попадались законченные эпизоды. Некоторые были невероятно смешными. Я прочитывала предложение, и оно взрывалось у меня в голове — прихотливый, искрометный юмор. Смех, от которого становится невыносимо одиноко. И вот я сижу на уродском паласе, доставшемся мне вместе с моим купленным в кредит домом, и читаю какой-то забытый богом роман, написанный на карточках. Я — единственный человек на планете, читающий эти цепочки слов, и они гремят раскатами взрывов у меня в голове. Я смеялась, потом обнаружила, что плачу, утираю лицо розовым платочком, кстати оказавшимся в подвернувшейся под руку косметичке, платочком, который я вот уже полгода пыталась найти.

Когда я подняла глаза от последней карточки, за окнами была тьма. Я разогнула колени — они стали густо-лавандовыми, а икры затекли — и осмотрелась. Рядом не было никого, с кем я могла бы поделиться, — ни друга, ни любимого, ни мужа, ни ребенка.

Я согрела молока и легла с ним в кровать. Карточки положила рядом на подушку, начала пить.

Роман был про Малыша Рута[6], иногда он именовался «Малыш» или просто «М. Р.». История любви, довольно запутанная. Начиналось все в его юные годы, с поездки на соревнования в составе команды фермеров. Место действия — наш городок, лишь чуть подретушированный, причем он почти не изменился. То же ужасное безвкусие в отношении одежды, те же громоздкие зады, навеки засунутые в автомобили, тот же злокозненный клуб садоводов, та же преувеличенная, наводящая ужас вежливость, то же молчание, за которым таится то ли покой, то ли полная изоляция.

Большинство пустых карточек сосредоточилось там, где должна была быть сцена на бейсбольной площадке. На верхней линейке было написано, что Малыш Рут нацелился битой в стратосферу, а потом вышиб мяч за пределы зримого.

Писатель сделал Малыша Рута грустным клоуном-переростком, который разбрасывает во все стороны деньги и любовь, точно водяные бомбочки. Великан-атлет предстает фигурой трагической, располагающей и противоречивой, великий блюзмен от спорта, Бесси Смит[7] бейсбола. Кто бы ни написал эту книгу, она написана с яростной убежденностью, будто автор в точности знал, кто он и зачем пришел в этот мир. Слова были его системой координат.

Я взбила подушку и допила молоко, гадая, мог ли то быть роман Набокова. А если да — почему он его не закончил: может, забыл здесь в предотъездной спешке? Или отрекся от него, как от чего-то ненужного и позорного, как от побочного сына? Если это действительно его произведение, отыскать и прочесть эти слова — высокая и тайная привилегия, то же, что подсмотреть в открытую дверь гостиничного номера, как двое великих актеров скандалят, а потом занимаются любовью: непозволительно — а не устоишь.

Прислонившись к той же стене, к которой, возможно, прислонялся за чтением Набоков, в свете того же двойного бра я бережно перебирала карточки. Может, и он лежал здесь по ночам, на той стороне, что ближе к двери, и пытался понять, что он делает в этой глубинке на севере штата, так далеко от дома. Или поворачивался на бок и смотрел на спящую Веру, умиротворяясь ее нежным ровным дыханием. Возможно, он тосковал по большому городу, его сложной упорядоченности и блистательному хаосу. Возможно, для него ночная тишина была безграничной пустотой. Возможно, он думал о своей великой любви, не о той, что лежит сейчас рядом с ним, а о той, которую он завтра сотворит на бумаге.

Утром я спустилась в свой «кабинет», где половину стола занимал компьютер от «Старого молочника», — кабинет находился в подвале, на уровне, который на жаргоне агентов по недвижимости уклончиво зовется «нижним этажом». Летом на нижнем этаже, наверное, царила приятная прохлада, сейчас же похолодало и здесь стояла промозглая сырость, наводившая на мысли об отмороженных пальцах и ревматическом артрите.

Я сложила карточки поближе к себе и подальше от целой бадьи зеленого чая, который я заварила как взбадривающее средство. Именно зеленый чай пьют все водители автобусов в Азии. Горькая штука, но помогает добраться в нужное место к нужному сроку, даже если по дороге приходится сделать кучу остановок и разобраться с кучей недоумков, которые теряют билеты и не могут набрать необходимое количество мелочи, и с кучей сумок, которые падают пассажирам на головы.

Я решила набрать и распечатать текст романа. Не только для того, чтобы читать его в постели, с чашкой молока (оболью — так не страшно), — мне нужно было, чтобы все слова прошли сквозь мою плоть, чтобы лучше их осознать, чтобы выяснить, что еще я могу проведать про их автора, чтобы попробовать разобраться, Набоков их написал или нет. Может, меня озарит.

Очень это странное ощущение — быть владелицей ценной рукописи. Почему это сокровище попало именно ко мне? Я ведь уже утратила одно сокровище. Дарси больше не спит под моей крышей, — случалось, она даже спала со мной, волосы затеняют подушку, сонное дыхание горячо. Сэм больше не спит поблизости, в своей кровати, крупный и неподвижный.

Я отогнала эти мысли, размяла пальцы и взялась за дело.

На первой карточке, в самом центре, было написано «Малыш Рут», но рядом стояла решительная карандашная пометка: «Варианты», а дальше — под номерами:

1) «Последний диамант» (вычеркнуто);

2) «Янки, убирайся вон»;

3) «Корни» (и рядом: «Ну нет!»).

За перепечаткой мне отчаянно захотелось кофе, будто в чашке кофе содержалось все — любовь, спасение и богатство. От кофе я отказалась в целях экономии, равно как в интересах психического здоровья. Напившись кофе, я начинала вытирать плиту важными документами. Кофе вселял в меня мысль, что я могу все на свете, даже, к примеру, вернуться к персонажу из прошлого. Так что я бросила его не только пить, но даже и покупать. А теперь мне его не хватало.

Но я с легкостью представляла себе, как Вера Набокова спускается по лестнице с чашкой свежего крепкого кофе для своего мужа-писателя, работающего над новым романом. Я даже почувствовала аромат кофе и расслышала ее почти невесомые шаги по шершавому ковру.

Распорядок дня всех писателей-прозаиков, надо полагать, до странности одинаков. Утром они встают (с похмелья или нет), завтракают, пишут часа три, обедают, ложатся отдохнуть, идут прогуляться, пишут всю вторую половину дня, ужинают, пьют или нет, весь вечер читают, ложатся спать. Но вот ведь что удивительно: кто-то на кухне готовит эти завтраки, обеды и ужины. В доме Филиппа Рота на кухне хозяйничала актриса Клэр Блум. Я вообразила себе:

Джордж Клуни просовывает голову в комнату, где я молочу по клавишам: «С чем тебе приготовить омлет?»

Я потрясла головой, не отрываясь от клавиатуры.

Если это действительно роман Набокова, что подвигло его писать о бейсболе? Почему его заинтересовал Малыш Рут? Это не входило в круг его обычных сюжетов. Может, редактор посоветовал ему написать что-нибудь более коммерческое, чем мемуары? «Что там у вас говорит — память?.. Лучше пишите про преступников, секс или, на худой конец, про спортсменов — так он его, возможно, наставлял. — Или, например, юмористический роман…»

Персонажи — Малыш, его возлюбленные и поклонники. Кроме всего прочего, перед нами гротескный портрет одержимости, причем в американском варианте.

О бейсболе я не имела ни малейшего представления. Мой отец всегда хотел дочь, а не сына, именно потому, что ее не придется учить играть в бейсбол. Я ни разу не посмотрела от начала до конца ни одного матча. Никто не объяснял мне правила. Когда все-таки приходилось смотреть — или, хуже того, играть на всех обязательных школьных и лагерных соревнованиях, — мне всегда казалось, что это такой вид спорта, где сначала долго ничего не происходит, а потом вдруг происходит, все восторженно вопят или возмущенно орут, случается, что и на меня. Почему именно, я не понимала, а спросить стеснялась. Уже тогда я отчетливо поняла, что никогда не буду получать от бейсбола никакого удовольствия.

В этой же истории акцент был сделан на безграничных возможностях, которые открывает перед игроком слава: девушки гоняются за Малышом Рутом, Малыш заставляет их утратить власть над собой, утратить все представления о приличиях — юные болельщицы срывают трусики и зашвыривают их на скамейку запасных.

Отчетливо очерченный образ небольшого стадиона: выброшенная и раздавленная булочка от сосиски в тесте, блеклая, распластанная, точно мотылек. Но когда в эту картину вступает Малыш Рут, на карточках зияет пустота. На одной, в середине, короткий список бейсбольных терминов: раннер на третьей линии, самоубийственный блок. Отсутствующая сцена была дырой в книге, досадным пробелом. Я поняла, что внимание мое сместилось к сквозняку на шее, окоченевшим пальцам, отчаянной потребности в кофе.

Писателя, похоже, особенно занимала психология болельщика, стремление стать безликой частью группы. Эту обезличенность внутри группы он доводит чуть не до гротеска — все болельщики одеты в форму «Янки», индивидуальные различия полностью стерты. Карнавальное шоу истового поклонения, которое заставляет людей по собственному выбору раствориться в ликующей, беснующейся толпе.

Я воскресила в памяти собственные стадионные воспоминания — моменты перемежающейся скуки и озадаченности, моменты, когда я пытаюсь понять, нужна ли мне такая жизнь: сижу на скамейке — теплая газировка выливается из стакана — и радуюсь, что не живу той же жизнью, что они там, на поле, что я бесконечно далека от окружающих меня завзятых болельщиков.

Добравшись примерно до середины стопки, я составила список вымышленных географических названий. Автору, судя по всему, пришлись по душе названия городов на севере штата Нью-Йорк, он беззлобно подшучивает над их индейским звучанием: Онкведо, Отсикут. В те времена в распоряжении автора еще не было данных современного лингвистического анализа, который позволил установить, что все здешние топонимы имеют в основе общий корень, взятый из языка племени сенека; в самом общем виде его можно перевести как «Розоволицые, вон отсюда».

Я прервалась, только чтобы съесть кусок поджаренного хлеба. Я даже не вышла к почтовому ящику, чтобы встретить Билла. На перепечатку у меня ушло два дня, но, закончив, я знала: я пропустила каждое слово через глаза и через кончики пальцев. И тем самым заслужила право владеть этим сокровищем.

Впервые с тех пор, как меня занесло в Онкведо, я почувствовала, что мне есть что сказать миру. Если роман написан Набоковым — пусть это не самая сильная его вещь, пусть сам он не хотел видеть его опубликованным, — тогда мой долг — донести его до читателей. Даже если это не роман Набокова, книга может объединить тех, кто любит читать о спорте, и тех, кто любит читать о любви. Она может стать точкой пересечения мужских и женских интересов. Но это уже не мое дело. Моя задача ясна: доставить находку туда, где ее заметят, передать ее в надежные руки.

Мне нужен был человек, знающий, как в этом мире распоряжаются литературными сокровищами. Я слазала в Интернет и нашла там адвоката, специалиста по литературным правам. Офис его, понятное дело, находился в Нью-Йорке, ибо в Онкведо не было никакой литературы (если не считать таковой чтение в «Полицейском приложении» к «Онкведонскому светочу» отчетов о том, как именно наказали вашего соседа за управление автомобилем в нетрезвом виде). Этого конкретного адвоката я выбрала потому, что офис его находился в пяти минутах ходьбы от моей любимой французской пекарни «Сеси-селя». Я позвонила и назначила встречу на середину следующего дня.

С тех пор как мы год назад переехали в глубинку, я впервые собралась в Нью-Йорк. Моей машине такую поездку было не сдюжить, оставался только автобус. Я встала в четыре утра, надела Брюки. Мой ящик с нижним бельем напоминал свалку невостребованных писем с трусами вместо конвертов. В деловую сумку, взятую у Дарси обратно напрокат, я положила единственную уцелевшую пару приличных туфель и «ужин» в коробочке из-под творога: пристойный макаронный салат, заправленный хорошим маслом, и накрошенный лук. Кроме того, в сумке лежал типоскрипт «Малыша Рута» и фотокопия карточки с заглавием.

Автобус, на котором красовался неуместный логотип «Кратчайший путь», трюхал по дороге, делая остановки, чтобы пассажиры купили попить и посетили уборную. Водитель, видимо, пытался когда-то петь на свадьбах, но не преуспел. Он подпевал своему карманного размера радиоприемнику, — полагаю, это противоречило правилам дорожного движения. Фальшиво выводил: «Я — человек с душой»[8]. Он был кто угодно, только не человек с душой.

Мы прибыли на автовокзал возле порта, где грязь была просто по колено. Я вышла на Восьмую авеню и окликнула шумную улицу: «Привет, подруга, вот и я». Никто на меня даже не обернулся — и я мысленно зафиксировала первый пункт в списке «Чем мне нравится большой город».

Приехать в Нью-Йорк, если ты там больше не живешь, — все равно что навестить бывшего любовника, который нашел себе новую пару. На твоей прежней любви дорогая одежда, она чуть тесновата, но все еще на пике моды. Тебе его не хватает, и ты прекрасно понимаешь, что его пороки тебе известны лучше, чем ей. Но все это не имеет никакого значения, потому что ты — вчерашняя новость.

Я прислонилась к зданию портовой конторы и надела скрипучие туфли. В Нью-Йорке вот так вот наводить красоту в общественном месте — обычное дело, никто не станет пялиться на тебя с неодобрением. Я быстренько протерла туфли изнанкой брюк; теперь я была готова к встрече со специалистом по литературным правам.

Мы с Брюками двинулись пешком на восток, в направлении его офиса, потому что после покупки автобусного билета у меня еще оставались деньги (три доллара двадцать пять центов) на баснословный круассан с шоколадной начинкой из моей любимой пекарни, но больше ни на что, уж всяко не на такси. Цвета Брюки были баклажанового. Он ни с чем не сочетался. Покрой у Брюк был непритязательный. Я часто повторяла, что они вполне ничего, но сама себе не верила. У всех мимохожих брюк самомнение было гораздо выше, чем у моих.

Когда я жила в Нью-Йорке, я была почти хороша собой (думаю, что не вру). Внешность моя вызывала у других желание что-то в ней поменять — сырой материал, готовая форма для отливки красоты. Но сейчас, приехав из глубинки, на пороге сорокалетия, безыдейно одетая, я понимала, что никто меня не замечает (или Брюки действительно штаны-невидимки?).

Офис адвоката находился в шикарном квартале — одна из восточных Сороковых улиц. Антураж неброский: снаружи — стены из полированного гранита, внутри — искусство, поставленное на поток, — большая бежевая картина, потом бежевая картина побольше, потом самая большая бежевая картина («Как Сай Твомбли[9] познакомился с Тремя Сердитыми Козлятами»).

В приемной на двадцать девятом этаже материализовался помощник адвоката Макс. На нем был просторный квадратный блейзер, не позволяющий определить, что там за тело внутри. Макс провел меня в зал заседаний, состоящий исключительно из стали и бархата, и там оставил. Если не считать подсветки над картинами, в зале было темно. Пять часов тряски в автобусе сделали свое дело, веки мои отяжелели. Засыпая, я, видимо, вытянула руку, чтобы погладить бархатистую поверхность картины, потому что к действительности меня вернул голос Макса:

— Не трогайте, пожалуйста.

Звучал голос вполне дружелюбно, но так, будто Максу часто приходится иметь дело с любителями полапать произведения искусства.

Он махнул рукой на внутренний коридорчик и еще одну дверь, я пошла за ним следом. Может, этот Макс был роботом, а может, очень мягко ступал в своих кожаных туфлях. За дверью располагался просторный стол, а за ним — адвокат по авторским правам, вещавший что-то в телефонную гарнитуру.

Я села в кожаное кресло, лицом к столу. Адвокат по авторским правам оказался единственным человеком на свете, у которого волосы, начесанные на лысину, выглядели сексуально. Собственно, они были зачесаны назад, и череп его напоминал стадион с беговыми дорожками. Пока он разговаривал, правая его рука печатала, а левая занималась чем-то своим. Похоже, разбирала какое-то другое дело.

На столе стояли фотографии в рамках, я изогнулась, чтобы их рассмотреть. По счастью, он не относился к числу тех юристов, которые держат на столе портрет жены в бикини. Кто знает, может, эта жена вообще была у него первой и единственной. На фотографии на ней был горнолыжный костюм для экстремальных спусков, под мышкой — шлем. С ней рядом стояли двое рослых детишек, оба со сноубордами. Были они светловолосыми и атлетичными, хозяева жизни.

Наконец он закончил разговор и поднял глаза. Я заговорила частя. Я понимала: время — деньги, причем мои деньги.

Я объяснила, как нашла роман, и начала пересказывать сюжет. Я дошла до фразы «он о бейсболе и любви» — и тут адвокат прервал меня, подняв Руку:

— Вот два основных вопроса. — Он протянул ко мне длинный палец. — Первый: действительно ли это написано Набоковым? Это я могу выяснить. Недорого, вам не придется продавать в рабство своего первенца. — Он даже не улыбнулся. — Качество текста не имеет никакого значения, — добавил он беззаботно, — пусть даже и полная чушь. — Я сморгнула. — Допустим, это действительно написал Набоков. — Он воздел еще один палец (а его левая рука все трудилась над другим делом). — И второй: вы хотите продать его коллекционеру как ценную рукопись или издателю как книгу?

Он сделал паузу, будто подсчитывал доллары, падающие на его банковский счет.

— Разве рукопись не принадлежит его сыну, Дмитрию Набокову? — поинтересовалась я.

— Формально говоря, это отходы. Выброшенная бумага является отходами. Если бы Набоков хотел сохранить эту рукопись, он передал бы ее своим наследникам. Но поскольку он выбросил эти бумаги, каковой факт никто не станет оспаривать, полагаю, их можно считать свободными от притязаний третьих лиц. — Это звучало почти логично. — Разумеется, может возникнуть спор. — Мысль о споре его, похоже, порадовала. Он почувствовал себя в своей тарелке, приготовился занимать позицию, обосновывать ее, одерживать верх.

— А рукопись опубликуют? В смысле, это будет книга, которую все смогут прочитать, или она просто попадет в чью-то частную коллекцию? — Левая рука прервала свою деятельность. — Это замечательная книга, — сказала я. — Особенно любовные сцены. А те, где про спорт, заинтересуют многих… гм… мужчин, — добавила я, непреднамеренно повысив голос. — В общем, книга для всех, — закончила я неуклюже.

— В таком случае вам нужен литературный агент, — проговорил он пренебрежительно. — Прямо там у вас, в Онкведо, есть отличный агент, Марджи Дженкинс. Она по большей части занимается любовными романами, но издательский мир знает хорошо.

— В Онкведо? — Что-то не верилось. Он что, отправляет меня обратно в глубинку? Хуже того, он решил, что я сама оттуда.

Я протянула ему копию титульного листа, которую он не глядя опустил в ящик. Сказал, что ему, возможно, потребуется оригинал, но для начала он «прикинет подлинность», а потом со мной свяжется.

После этого он спросил, где я купила свои туфли. Такой вот способ сообщить, что пора выбираться из кресла ценой в шесть тысяч долларов и проваливать. Он проводил меня до лифта и дал мне свою визитку. Рука у него была восхитительно сухой и шершавой, прямо как у настоящего человека.

Шагая к своей ненаглядной пекарне, я изумлялась: сколько людей — и всем есть куда пойти. Я забыла, что в большом городе это всегда так. У каждого есть цель. Пробираясь к своей любимой пекарне, окруженная шагающими людьми, я наслаждалась мгновением, присутствием всех этих движущихся тел. Сквозь рев автомобильных гудков и шуршание автобусных шин я улавливала сложный ритм шагов: размашистых, мелких, отрывистых. В середине квартала, на тротуаре, они на несколько тактов начинали звучать в унисон. Зажигательный, глубоко сексуальный ритм. Я чувствовала, что он растекается по бедрам, как расплавленный шоколад, я едва не начала пританцовывать в такт. Шагнув с противоположных тротуаров, на мостовой сошлись два карлика, разминулись, чуть не задев друг друга низко расположенными плечами, не встретившись взглядом. Чисто постановочная сцена. Я почти слышала голос Бога за кулисами: «Карлики, ваш выход».

Город наделен неведомым волшебством, которое и удерживает в нем людей. Только решишь уехать — потому что твою ставку сократили, друга-велосипедиста сбило такси, газетчик плюнул в тебя, отдавая сдачу, — и в тот самый день, когда глаза уже вроде бы нацелились на тихое зеленое место, где можно жить простой и здоровой жизнью, случается волшебство: в Вест-Виллидже предлагают съемную квартирку в две спальни, официант бесплатно угощает тебя морским гребешком под лаймово-чилантровым маринадом, особый рецепт шеф-повара, трое подростков поют а капелла на платформе в метро, лучше любых «Марвелеток»[10]. И ты понимаешь, что не в силах уехать.

На следующее утро я полезла искать в адресной книге Онкведо телефон Марджи Дженкинс. Вот, пожалуйста: Дженкинс, Билл и Марджи, никакой анонимности. Я дождалась, когда часы покажут семнадцать минут десятого, и позвонила. Она откликнулась зычным кашлем курильщицы.

— «Марджи», а не «Маржи», — уточнила она. Я пустилась в рассказ о своей находке, но она прервала: — Я все знаю. Он позвонил мне после вашего ухода. Мы с ним дружим со студенческих лет. — Она снова кашлянула. — А о чем книга?

— О бейсболе.

— Боже, плюнь мне в рожу, — высказалась Марджи. — Кто только не пишет об этом паршивом бейсболе.

— Там есть любовная линия, — добавила я с надеждой. Я поведала Марджи о юной возлюбленной главного героя, Лизе, которой «сравнялось пятнадцать лет», а за ними настало то лето, когда она встретила Малыша. А еще я рассказала о пропущенной сцене.

— Пришлите мне текст, — распорядилась она. — Я сегодня повезу кота усыплять; мне нужно по дороге почитать что-нибудь достойное. — Я спросила, где она живет. — Отдайте Биллу, он привезет. — Я, видимо, слишком долго молчала, соображая, потому что Марджи пояснила: — Билл — мой муж. Билл, ваш почтальон. Билл живет в одном со мной доме. — Если не считать хрипотцы, я уже давно не слышала такого благожелательного и сердечного голоса.

— Спасибо, — сказала я, но она уже повесила трубку.

Я положила машинописную копию в конверт и сунула в почтовый ящик, чтобы Билл ее забрал. Послушав голос Марджи, я отчаянно захотела оказаться среди людей. Единственным доступным мне местом, где собиралась хоть какая-то публика, был семейный универмаг «Апекс». Случалось, мне ничего не было нужно, и все же я ехала туда, чтобы посмотреть на онкведонцев и поучаствовать в их повседневной жизни. Все мы питались. Кое-кто из нас все еще готовил. Все мы бродили по «Апексу», пытаясь отыскать пищу среди ярких полиэтиленовых и картонных упаковок.

Продукты в семейном универмаге «Апекс» были так себе, но что в нем было действительно хорошо — это «скидки по средам», они позволяли мне держаться в рамках тридцатидолларового бюджета на еду (когда дети не со мной), а еще был хорош один из кассиров. Будь у меня «свой» тип мужчины — а у меня его нет, — он был бы именно таков: несколько неприбранный, будто только что вышел из лесов, шелковистые волосы, влажный блеск кожи. От него почти ощутимо пахло привлекательностью. И еще в нем чувствовалась легкость на подъем; казалось, скажешь ему: «Поехали прямо сейчас к водопаду», он тут же закроет кассу, снимет красный фартук и красную бирку с именем — и вперед.

Правда, я так думаю, не со мной.

Работал он очень медленно. В очередь к нему я вставала только тогда, когда хотела поглазеть на него или почитать журналы. Я когда-то обрабатывала статью для «Современной психологии», в которой говорилось: последние исследования позволили сделать вывод, что единственная сфера профессиональной деятельности, в которой отчетливо проявляются тендерные различия между сотрудниками, — это та, где необходимо постоянно принимать решения и одновременно общаться с людьми (например, пробивать чек и одновременно говорить с клиентом). Женщины выполняют такую работу на 175 процентов быстрее, чем мужчины. Автор считал, что причина этого, предположительно, кроется в том, что мужчинам все время приходится переключать модус с объекта на человека, тогда как для женщин этот модус един. Если забраться мужчине в мозг, увидите такую картину: предмет, щелк, человек, щелк, предмет, щелк, человек. А в женском мозгу будет так: предметичеловекипредметичеловек. В статье говорилось, что мужской мозг можно сравнить с железнодорожным узлом, а женский — с каналом или сточной канавой.

Я стояла в медленно движущейся очереди, пролистывала женские журналы и вычитывала советы, как строить отношения с противоположным полом. Там приводились самые разные примеры разлада и взаимонепонимания между супругами — похоже, между мной и персонажем из прошлого имели место все эти разлады. То, что мы были совершенно заурядным примером неудачной супружеской пары, меня нимало не утешило.

Заодно я поглядывала на других покупательниц. Похоже, ни одна из них с утра не задумалась, во что одевается. Судя по всему, большинство даже не кинули взгляда в большое зеркало. Обычный здешний вид: «Вроде не так уж страшно». В «Апексе» даже не продавали журнала «Вог», — впрочем, мне бы это не помогло, учитывая богатство моего нынешнего гардероба. На мне была та же одежда, что и вчера (да и позавчера, если на то пошло).

Оказавшись наконец у кассы, я сразу заметила, что у сногсшибательного кассира сегодня дурной день. Он не поднимал головы и сердито шваркал покупки в полиэтиленовый мешок. Даже не спросил, какой мне дать, полиэтиленовый или бумажный, — мне нравилась возможность выбора.

Не найдя, что сказать, я просто подталкивала свои покупки по ленте. Хотелось выпалить: брось ты эту работу, поехали к водопаду, только я засомневалась, что он примет такое предложение от особы, которая затаривается капустой, луком и дешевыми резиновыми перчатками. Так я и не увидела его густых ресниц и тонко очерченного рта. Он не поднял на меня глаз.

Вернувшись домой, я порылась в кулинарных книгах — у Сэма их целое собрание — и попыталась приготовить один из двадцати семи капустных супов, описанных маэстро кулинарии Марком Битманом. Тмин я добавлять не стала, потому что в доме его не оказалось, а ехать еще раз в «Апекс» у меня не было сил.

Суп вышел так себе. Марк Битман обещал, что через день он станет еще вкуснее, но мне в это не верилось. А еще он обещал, что суп напомнит о том, как выглядела бабушкина кухня перед воскресным обедом. Вот только у меня никогда не было такой бабушки. Обе мои бабушки выросли в домах, где стряпней занимались поварихи. Обе вышли замуж, умея лишь играть на пианино, — зато одна играла прекрасно, — а больше, почитай, ничего, ну, разве что поджаривать хлеб. И при этом обе прожили в браке до гробовой доски — из чего следует вывод, что музицирование чрезвычайно способствует укреплению семьи, хотя многие этого и недооценивают.

В кои-то веки я порадовалась, что дети не здесь и не попробуют моего супа. Я заранее знала, что бы они сказали. Сыну хватило бы вежливости не выразить отвращение прямо за столом, а вот Дарси бы вряд ли хватило.

Я доела тарелку этого варева и вернулась к настоящей работе, к корреспонденции «Старого молочника». Пыталась делать вид, будто я и начальница, и подчиненная одновременно. Сказала себе, что работник из меня неплохой: принимаю правильные решения, на каждое письмо отвечаю именно в том тоне, в котором нужно. Главный молочник мистер Дейч-младший понятия не имеет, сколь блистательно я выполняю порученную мне работу. Его волнует одно: сколько я изведу марок. Он опасается, что я их тибрю или разбазариваю, наклеивая на конверты лишку. А я этого не делаю.

Одно из писем было на лиловой линованной бумаге, написанное плавным наклонным почерком:

Я уже отметила, что все авторы писем в молочные фирмы удивительно искренни или, как вариант, признательны, если только не желают вам всего наилучшего или не кривят душой, как та особа из Онклервиля, которая написала: «С любовью, Онклервиль».

Я даже и не знала, что мы выпускаем мороженое с лакричной крошкой — вот гадость, — придется уточнить у мистера Дейча. Когда я поступила к ним на работу, он выдал мне список сортов, снятых с производства. Просил помечать те, которые часто спрашивают. Единственный сорт, о котором покупатели, похоже, дружно горевали, была вишня с ванилью. Но вишню с ванилью в «Молочнике» и раньше производили только в июле. Специально по случаю Дня независимости.

А прекратили ее выпускать потому, что раньше мать мистера Дейча, старая миссис Дейч, сама собирала эти вишни и вручную выколупывала из них косточки. Когда миссис Дейч умерла, вишневому мороженому дали отставку — то ли из уважения к ее памяти, то ли потому, что некому стало бесплатно собирать и чистить ягоды.

Я пыталась экономить рабочее время и последовательно разбираться с тремя стопками дожидавшихся меня писем в «Старый молочник», но мне мешало то, что я любила поразмышлять о людях, связанных с моей работой, — о молочниках Дейчах и о тех, кто пишет им письма. И всегда вопросов оказывалось больше, чем ответов. Хватит витать в облаках, одергивала я себя, давай, делай дело. На следующий день должны были приехать за макулатурой, хотелось разобраться со всей корреспонденцией за текущую неделю и сдать конверты в утиль. В этом не было ничего обязательного, но тогда в моей рабочей неделе образовывался хоть какой-то распорядок.

Прежде чем лечь спать, я проехала мимо дома персонажа из прошлого — посмотреть, горит ли у детей свет. Однажды мне удалось увидеть, как сын подскакивает в своей кроватке. Увлекшись наблюдением, я наехала на газон персонажа из прошлого. Уложи он их вовремя спать, не было бы у него на газоне глубокой вмятины от моего колеса.

Последнее письмо — и работа закончена. В эти выходные приедут дети, так что сосредотачивалась я с трудом.

Дорогой «Старый молочник»!

Спасибо за вкусное мороженое! По воскресеньям мы с женой всегда устраиваем «пломбирный ужин». Я считаю, что вам стоило бы выпускать побольше шоколадных сортов, и она со мной полностью согласна. Вот рецепт замечательного пломбирного десерта, который я сам придумал. Жена говорит, что он даже вкуснее секса.

«Шоколадный сюрприз»:

(Засим следовал совершенно неудобоваримый набор добавок и сиропов, от которых с души воротило, — мерзее попросту не придумаешь, благо кулинарный гуру Марк Битман отказался от мысли использовать ореховую пасту в «полуночных перекусах»),

С нетерпением жду ответа!

Искренне ваш

Мэтью О'Рейли

Овидий, штат Нью-Йорк

Для ответа я решила использовать стандартную форму:

Многоуважаемый покупатель!

Спасибо, что написали нам и что цените нашу продукцию. Сожалеем, что объем корреспонденции не позволяет мне лично ответить на каждое письмо.

Надеемся, что наше замечательное мороженое и в будущем будет доставлять Вам удовольствие. Добро пожаловать в наше кафе «Шарик мороженого», которое каждое лето работает на автостраде 323 на восточном выезде из Онкведо.

Желаем Вам всего самого лучшего,

«Старый молочник»

Это послание я отправила мистеру Мэтью О'Рейли. А в другой, простой конверт, адресованный его жене, я вложила потрепанную «Камасутру» в мягкой обложке, некогда принадлежавшую моему кузену. На этом почтовые марки у меня кончились.

Я встала раньше детей, заварила в чайнике черного чая и пошла к компьютеру. Меня ждало письмо от мамы. Общаться по электронной почте у нас получалось лучше всего. У нас выработались негласные правила, устанавливающие иерархию общения. Лучше по мейлу, чем по телефону. По телефону уж всяко лучше, чем живьем. А если уж встречи не избежать, лучше на людях. Электронная почта была наименьшим злом. Не могу сказать, что я не люблю свою мать, — скорее, я с некоторым недоверием отношусь к ее очень изменчивым представлениям об истине.

Мама очень не любит, когда с кем-то происходит что-то нехорошее, особенно с ней. Надо отдать ей должное, она не очень любит, когда со мной происходит что-то нехорошее, поэтому, если оно происходит, мама его не замечает. Чтобы изгнать из жизни нехорошее, приходится кардинальным образом переиначивать реальность. Когда я была маленькой, она два года подряд уверяла, что «бабуля во Флориде, поэтому не придет к нам на Рождество». На третий год я приперла ее к стенке и выяснила, что бабуля умерла.

После того как меня фактически лишили родительских прав, если кто-то спрашивал у мамы, как у меня дела, она отвечала, что мы с персонажем из прошлого «решили отдохнуть друг от друга».

Я прочитала ее тщательно составленное послание. Мама интересовалась, как мы планируем жизнь Дарси «в ближайшие несколько месяцев». В очередной раз упомянула, что все теснее сближается с врачом, который лечил моего отца перед его кончиной. Мой мозг, возбужденный кофеином, превзошел самого себя, и я сообразила, к чему она клонит. Мама собирается замуж за этого врача и хочет, чтобы Дарси несла во время венчания ее букет.

«Да уж, у некоторых жизнь не стоит на месте», — подумала я неласково. Похоже, мама воспринимала кончину моего отца как временное отсутствие в ее жизни человека под названием «муж».

После того как я исчерпала все нехорошие слова, которые могла сказать в адрес представителей медицинской профессии, до меня вдруг дошло, что придется надеть Платье. Брюки на мамину свадьбу ни за что не будут допущены.

Я послала ответное сообщение:

Сэму на предстоящей свадьбе найдется какое-нибудь дело?

Тв. дочь

P.S. Он сильно вырос.

(Мама иногда утверждает, что я ясновидящая, на деле же я просто давно сообразила, что в разговорах с ней легче обойтись без преамбул.)

P. P. S. У меня нет ни одного платья.

Все лучше, чем попасть на свадьбу к персонажу из прошлого и его соцработнице, — впрочем, кто же сказал, что они собираются пожениться, а потом я к тому же сообразила, что я — последний человек, которого пригласят на эту свадьбу. Я выключила компьютер и для пущей надежности выдернула вилку из розетки. Пошла наверх готовить завтрак.

Детям я сварила яйца «в мешочек» и нажарила в тостере хлеба. Тостер достался мне вместе с домом. Сделан он был во времена Веры и Владимира — кругловерхий, как современный трейлер, с электрическим шнуром в затертой матерчатой оболочке.

Себе я попыталась соорудить «полезные блинчики». Мысль была не слишком здравая, но сообразила я это, только когда засунула венчик блендера в стакан, содержавший одно-единственное яйцо и горку ростков пшеницы. Ростки разлетелись по всей кухне, осев на тостере и моих босых ступнях. Сама не понимаю, что сподвигло меня готовить такой завтрак — желание полить сиропом нечто, полезное для здоровья?

Хотелось бы мне быть одной из тех, кто ест строго индивидуальный, отмеченный печатью личности завтрак. Для меня завтрак — начало каждого из моих совершенно непредсказуемых дней. Понедельник: кто я нынче? Яйцо всмятку. Вторник: кто я теперь? Мюсли. И так далее.

Для Владимира небось каждое утро начиналось с хорошего Вериного кофе и булочки с вареньем — все это легко и стремительно перетекало в тщательно спланированный день, полный литературных трудов.

За завтраком я рассказала детям, что их бабушка собралась замуж. Пришлось подробно объяснить Дарси, в чем состоят обязанности девочки, которая несет за невестой букет. Она бросилась к себе в комнату, и я осталась наедине с Сэмом — убирать посуду и допивать вторую чашку чая. Старательно отгоняла мысль, что выходные стремительно пролетают и уже совсем скоро детей у меня заберут.

Сэм притащил стопку своих кулинарных книг на стол и просматривал их одну за другой.

— А ты все делаешь так, как они пишут? — поинтересовался он, переворачивая страницы книги «Голого повара» Джейми Оливера.

— Я читаю рецепты, а потом готовлю так, как мне нравится. — Я всегда стараюсь говорить своим детям правду.

— А я бы не хотел есть то, что приготовил голый человек, — заявил Сэм, и я с ним согласилась. — И вообще, он может обжечься. — Сэм, как и его отец, чрезвычайно практичен.

— Давай тоже напишем кулинарную книгу, Барб, — предложил Сэм. С тех пор как я от них уехала, он перестал звать меня мамой. — С каким-нибудь завлекательным названием, вроде «Готовьте с удовольствием», только не совсем так.

Снаружи мимо окна протопала Дарси. Под зимней курткой на ней было длинное черное платье. Моей тушью для ресниц она нарисовала себе брови высоко на лбу. К груди она прижимала охапку каких-то сучков — разламывала их и широкими жестами разбрасывала по снегу.

— Чего это она? — поинтересовался Сэм.

— Думаю, готовится к бабушкиной свадьбе, — ответила я. — Ей там предстоит нести и разбрасывать цветы.

— А мне придется что-нибудь делать на свадьбе? Я совсем не хочу держать кольца. — В голосе Сэма слышался неподдельный испуг.

— Может быть, бабушке понадобятся твои советы относительно угощения. Поможешь ей придумать, какие закуски подавать?

— Нет уж, спасибо. Хотя пожалуй, — поправился он. — Мне нравится сыр бри, запеченный в тесте. — «Бри» он произнес как «бры».

— Мне тоже, — согласилась я, — Можем включить его в нашу книгу.

Вновь показалась Дарси — сделала еще один круг около дома, ступая по собственным следам в грязном снегу. В руках у нее была свежая охапка сучков, и она продолжала их разбрасывать. Мы с Сэмом смотрели на нее в окно, но она на нас и не взглянула.

— Красиво она выглядит, — похвалил Сэм. — Только не так, как полагается на свадьбе.

Он вернулся к своим книжкам.

— В моей кулинарной книге, наверное, будет куча ошибок, — пожаловался он. — Настоящие шеф-повара готовят одно и то же по десять раз, чтобы понять, как лучше выходит. А когда мы готовим с тобой, мы кидаем в кастрюлю что попало. Иногда выходит гадость, но мы все равно это едим. — Тут он был прав. Я и не подозревала, что он обращает на это внимание. Сэм продолжал: — Многое из того, что мы готовим, никогда бы не стали подавать в ресторанах.

— Вкусная еда бывает не только в ресторанах, — возразила я. — Иногда самое лучшее — приготовить чего-нибудь поесть, сесть за стол всем вместе, а потом жить дальше.

Сэм призадумался.

— Можно назвать книгу «Приготовил — так ешь», — предложил он.

Дарси протопала под окном в третий раз. Пробор-зигзаг в ее густых черных волосах сверкнул белым, точно молния. Сучки у нее кончились, теперь она кидала на тропинку камни. Выражение лица под толстыми нарисованными бровями было угрюмым.

Я положила ладонь на мягкое плечо Сэма.

— «Приготовил — так ешь» — самое подходящее название, — сказала я.

Он не стряхнул моей руки. Мы стояли рядом и ждали, когда Дарси появится снова.

Отец их приехал слишком скоро. Персонаж из прошлого всегда отличался завидной пунктуальностью и объявился ровно в три. Я проводила детей до машины и постояла рядом, махая им в заднее стекло и изо всех сил стараясь улыбаться.

Когда они отъехали, сердце рванулось вслед и чуть не выскочило из тела. Перед глазами прошла вся история жизни с их отцом, я попыталась окрасить ее в тона позитива, вообразив себя лучше, стройнее, отзывчивее на указания. А потом — можно подумать, память моя дала здоровенную течь — мое настоящее «я» вернулось обратно.

Я пошла к дому, ступая по Даренным сучкам и камушкам, выверяя по ним путь к двери. Вернувшись в дом, привела в порядок детские комнаты: у Сэма все методично сложено в стопки, у Дарси — полный разгром. Страшно хотелось вызвать перед глазами их лица, но сделалось слишком больно, и я не стала.

Больше я ни секунды не могла оставаться одна в этом доме. Я поехала в контору «Старого молочника» — завезти им заявку на новую партию почтовых марок и толкнуть речь в защиту снятого с производства мороженого, которое спрашивали чаще всего, — вишни с ванилью.

Ферма находилась на продуваемом всеми ветрами поле у берега озера. Дорога отделяла стойло от дома — оба стояли совсем близко к недавно расширенной заасфальтированной трассе.

Время года было студеное, а в стойле от коровьего дыхания стояло приятное тепло. Стойло содержали в образцовой чистоте: полы подметены, сточные желобы промыты. Даже имелись масляные радиаторы.

Перед входом в контору висела картина круглой формы — подозреваю, что мистер Дейч-младший сотворил ее много лет назад под воздействием ЛСД. Это была такая мандала в духе амишей[12], написанная кисточкой в два волоска. Издалека она выглядела многоцветным завихрением, но, подойдя поближе, можно было разглядеть, что на ней изображены тысячи муравьев, марширующих по спирали прямо в ад.

Мистер Дейч, в принципе, слыл анахоретом и предпочитал меня избегать, однако работал по семь дней в неделю, и я обнаружила его в конторе — он сидел за столом на высокой деревянной табуретке. Был он худощав, царившая внутри него сосредоточенность только что не наводила ужас. Так и хотелось встряхнуть его, заставить хоть мгновение потратить даром — хотя бы ради того, чтобы убедиться, что такое возможно.

Я поздоровалась, пожалуй, чуть слишком громко, и проследила, как его голова размеренно качнулась в мою сторону.

Мистер Дейч для меня загадка, как, впрочем, и большинство мужчин. В школе я никогда не играла с мальчишками — разве что в старших классах, когда они начали за мной бегать. Но даже тогда они казались мне странными существами. Я обнаружила, что разговаривать с мистером Дейчем проще, не глядя на него. Так его поведение меньше меня смущало.

Я посмотрела на ножки стола — под каждой стояла консервная банка со скипидаром. Еще на первой нашей встрече меня просветили, что таким образом мистер Дейч спасается от муравьев. На том, первом, интервью он поведал мне, что муравьи — настоящий бич севера штата Нью-Йорк. Я поверила ему на слово, хотя ни разу не видела в стойле ни единого муравья.

Мистер Дейч отпер ящик стола и вытащил оттуда лист почтовых марок.

— Полагаю, вы за этим приехали? — Он протянул мне бланк отчетности, который надлежало заполнить и отправить по почте Джинне. Марка, предназначавшаяся на этот конверт, была заранее помечена на листе словами «Для внутренней рассылки» — высокопарное название для процесса перемещения бумажки из коровьего стойла на кухонный стол.

Я поблагодарила, а потом выговорила заготовленную фразу:

— Мне представляется, что многих покупателей обрадовало бы возвращение в наш ассортимент вишни с ванилью.

Мистер Дейч вздохнул.

Я ждала.

Он обозревал меня. Я чувствовала, как взгляд его ползает по моим туфлям, брюкам, дождевику, скрывающему две поношенные футболки, надетые одна поверх другой, по моей собственноручной стрижке («Просто подровняла концы», — наврала я самой себе).

Я еще подождала — взгляд его тем временем уехал дальше, на коровью морду в рамке открытых дверей — влажный квадратный нос указывал в сторону озера.

— Если хотите, у нас остались лишние сливки, — произнес ни с того ни с сего мистер Дейч.

Я напомнила себе, что с некоторыми мужчинами нужно обращаться как с лесными зверушками. Я стояла неподвижно, глядя в точку на стене неподалеку от него, но не слишком близко, чтобы он не напугался, что взгляды наши могут встретиться. Я раскрыла ладони и вытянула их вперед, чтобы он мог их видеть.

— Сливки, — повторила я. — А вам самому они точно не нужны?

Вопрос был откровенно дурацкий, и мистер Дейч не удостоил меня ответом. Вместо этого он слез с табуретки, боком и споро, как паук за мухой. Потом скрылся в холодильной камере и вернулся с огромной банкой с широким горлышком, почти под крышечку заполненной сливками; банку он поставил на свой стол, перед тем не преминув тщательно осмотреть днище на предмет муравьев.

Я поблагодарила его, прикидывая про себя, можно ли вернуться к вопросу о вишне с ванилью. Но я так и не успела придумать как, потому что мистер Дейч заговорил:

— Современные люди даже и не знают, каковы сливки на вкус. — В голосе его звучала печаль. — Во времена моего деда мы делали мороженое из одних сливок, без всякой ванили, просто добавляли сахар. А теперь всем подавай сладенькое и чтобы как можно дольше не портилось. Стабилизаторы, гуаровая смола. — Он презрительно фыркнул. — У людей полностью отшибло вкус.

Мой начальник был самодостаточным человеком. Я так и не поняла, зачем он затеял этот разговор, — одно было ясно: ко мне он имел очень отдаленное отношение. Эту истину о мужчинах я тоже узнала от персонажа из прошлого: если вы рядом с мужчиной и ведете с ним беседу, это еще не значит, что беседа вас хоть как-то касается.

Я еще раз поблагодарила за сливки, пытаясь понять, закончен разговор или нет. Можно было прибегнуть к стандартному приему — сказать, как мне нравится моя работа и как ловко я ее выполняю. Строго говоря, ни то ни другое не было полной правдой, а полагать, что ответы на письма «Молочнику» требуют особого мастерства, — значит беззастенчиво себе льстить. Так что я вернулась к основной теме.

— Мистер Дейч, — эту часть разговора я отрепетировала заранее, — ваша мать придумала сорт мороженого, ставший одним из самых популярных в округе. Да, вишня с ванилью нравится не всем, но есть люди, которые готовы проделать путь из самой Онунчевы, чтобы отведать особое мороженое вашей матушки. Могу ли я подать им надежду, что вы возобновите производство этого сорта?

Я еще никогда в жизни не держала перед мистером Дейчем-младшим столь длинной речи и в результате совсем задохнулась.

Мистер Дейч посмотрел на сливки, потом обратил лицо к маленькому окошку с деревянной рамой у себя над столом. Взгляд его устремился за пределы безлистых вишневых деревьев, окаймлявших пастбище.

— Что в прошлом, — сказал он, — то в прошлом.

Он уткнулся носом в бумаги на столе. Я в третий раз поблагодарила его за сливки, сунула марки в карман и двумя руками подняла со стола тяжелую банку.

Вернувшись домой, я отыскала в Интернете рецепт приготовления масла. Там говорилось, что сливки надлежит взбивать ровно сорок семь минут, причем вручную. «Ни в коем случае нельзя использовать блендер». Потом — слить сыворотку и посолить «по вкусу изготовителя». Можно подумать, изготовитель один собирается слопать несколько килограммов масла. Я легла спать.

Утром я поставила таймер на сорок семь минут. Включила бодрую музыку в стиле зайдеко[13] и взбивала сливки, пока руки не начали отваливаться. Тогда я навязала на банку петлю, надела на шею и попробовала подкидывать банку коленями, будто футбольный мяч. Это сработало, — правда, я стерла кожу на загривке. В банке начали образовываться сгустки, и на двенадцатой песне (таймер я за музыкой не услышала) все пять кило сливок превратились в масло.

Я слила сыворотку — пригодится делать полезные для здоровья коктейли на завтрак, буде мне когда вздумается начать свой день таким образом. Присолила масло, попробовав до, после и в процессе, переложила в миску и убрала в холодильник. Готова поспорить, что Вера Набокова никогда сама не делала масла.

Потом я решила испечь в хлебопечке несколько буханок — детям на полдник; свежий хлеб со свежим маслом — это же просто красота, но потом вспомнила, что из школы дети придут не ко мне, не выскочат из автобуса оголодавшие, соскучившиеся по маме.

Я постояла посреди кухни, пустые руки повисли плетьми. На стене громко тикали ходики. Всего только полдень — дети еще на занятиях.

В каком-то ослеплении я нацепила шарф в стиле «хорошая мамочка», какие-то трусики из моего мавзолея, разумеется, Брюки — и зашагала в сторону начальной школы Онкведо.

Идти туда было ровно четыре квартала, так что я зашла к Элси в магазинчик за газетой. Витрина была украшена алыми и зелеными флажками, цветами Вайнделлского университета. Элси пожелала мне удачного дня, я пропела в ответ: «Того же и вам» — здесь так принято.

Шагая в сторону школы, я просмотрела «Онкведонский светоч». На первой полосе красовался коллективный снимок университетской сборной по гребле в ало-зеленых фуфайках. Можно подумать, в мире не происходит ничего стоящего. Передовица предлагала читателям следить за новой рубрикой, рассчитанной на месяц и посвященной университетским гребцам: «…Каждый день мы будем представлять вам очередного спортсмена».

В школе, дожидаясь, пока секретарша договорит по телефону, я открыла спортивный раздел, чтобы полюбоваться на героя дня. Симпатичный молодой человек со скуластым лицом, Тим Имярек. На вопрос о спортивной форме он ответил «отличная», а в качестве хобби указал видеоигры и сон. Я вырвала страницу и засунула в сумку — главным образом для того, чтобы не показаться совсем праздной.

Когда секретарша повесила трубку, я сказала ей, что хочу на общественных началах поработать в начальной школе.

— Мать Дарси? — произнесла она с сомнением. Возможно, она видела мое имя в списке потенциальных похитителей детей. Тем не менее она жестом направила меня в класс миссис Конторини.

Миссис Конторини как раз собиралась начать развивающую игру, посвященную букве «С». Дети должны были вырезать из черного картона силуэт собачки или скунса и покрасить его в белый цвет (в школах Онкведо ножницы не считались холодным оружием).

Дарси, похоже, не обрадовалась моему появлению.

— Зачем ты пришла? — рявкнула она; можно подумать, я испортила ей репутацию.

— Пришла вам помочь, — ответила я.

— Тогда помоги Кори. — Она указала на малыша, у которого под каждой ноздрей висело по колбаске соплей, — он был похож на маленького сопливого Гитлера. — Он сам не справится.

Я улыбнулась миссис Конторини, которая в ответ одарила меня бесконечно дружеской, фальшивой и задумчивой улыбкой.

— Не могли бы вы помочь Кори?

— С удовольствием.

Мне вовсе не хотелось подхватить от него вирус, но я была согласна кромсать с ним бумагу, если смогу одновременно наблюдать за своей дочерью.

Дарси повернулась ко мне спинкой. Я протянула Кори бумажный платочек, он уставился на него в недоумении.

— Он пафнет, — просветил он меня. — Фкунф.

Этого ребенка явно интересовали дурные запахи, — это я сразу поняла. Мы вырезали лапы и хвост, и он нарисовал скунсу мелом белые полоски. Так и не воспользовавшись бумажным платочком. Когда миссис Конторини затрясла колокольчиком, оповещая, что пора сворачиваться и наводить порядок, я помогла собрать с пола обрезки бумаги.

Дарси встала на свое место в конце строя, так и не взглянув на меня. Она прижимала к груди черную коробочку для завтраков. Другие девочки стояли парами. Кори растворился в группе хихикающих мальчишек. Дарси стояла одна, невероятно красивая, совсем ни на кого не похожая — к ее черным волосам было приколото скрепкой белое перышко.

Миссис Конторини велела детям поблагодарить меня за помощь и повела их в рекреацию.

Я трижды вымыла руки, отскребла до самого локтя. Ни к чему больше не прикасаясь, я вышла из класса и отправилась на поиски Сэма.

У них был урок физкультуры, они лазали по канату. Мне казалось, что канаты в начальной школе давно запретили, но здесь, в Онкведо, почему-то сохраняются в неприкосновенности разрозненные фрагменты шестидесятых годов. Я смотрела сквозь стеклянные двери спортзала, как Сэм держит канат для другого мальчишки. По крупным складкам на лбу я видела — мой сын с ужасом ждет своей очереди.

Я смотрела, как тощие мальчуганы, будто мартышки, карабкаются по канатам. Даже у девочек получалось. Я сделала шаг назад, чтобы меня не было видно из зала.

Сэм полез — десять, двадцать сантиметров от пола. Сдобные руки в просторных рукавах футболки добросовестно пытались оторвать тяжелую попу от надежного пола. Учитель, добрая душа, стоял рядом — и чтобы подбодрить его, и чтобы оградить от взглядов одноклассников, — они, как один, застыли в самых невероятных позах, таращась на моего сына, который не мог влезть по канату.

Мне этого было не выдержать. Я отвернулась, вслепую добралась до задней двери.

Я шла домой, шла наугад. Все вокруг выглядело незнакомым. Я вошла в дом и закрыла дверь. Разделась, залезла в ванну и заплакала. Не знаю почему, чтобы выплакаться, мне понадобилось снять всю одежду, но так уж вышло. Потом я забралась на диван, завернулась в одеяло и еще раз прочла «Малыша Рута».

Я старалась не думать о сюжете, пыталась понять, какие пристрастия были у человека, написавшего этот текст. В этой книге все казалось непостоянным.

Писатель отдавал себе отчет, что на заднем плане даже самой обыденной, самой счастливой ситуации всегда маячат стыд и разоблачение. Я не могла с уверенностью сказать, что автор верит в любовь, хотя в книге было очень много любви. А еще были долгие, запутанные пассажи, в которых всплескивался страх, мелкие частички страха, будто осколки стекла под ногтями.

Я подумала, что ведь Набоков жил здесь, смотрел в эти самые окна, гадал, попадет ли под дождь, когда пойдет пешком в Вайнделл читать очередную лекцию. А я гадала — умела ли Вера подать ему подходящее пальто, или, может, она подвозила его в их громоздком старом «олдсмобиле» сорок шестого года выпуска. Гадала, ходили ли они хоть раз на бейсбольный матч, и если да — то зачем?

Знать это было не важно, да и не узнать никогда. Но эти мысли отвлекали меня от мыслей о детях, от невыносимой пустоты жизни без них.

Марджи позвонила в середине недели:

— Соломона больше нет, а вашу книгу я прочитала.

— Соболезную, — ответила я.

— Старый он был, тринадцать лет. Билл подобрал его диким котенком в сарае.

— А еще кошки у вас есть? — поинтересовалась я.

Я не очень люблю животных, но при этом понимаю, что некоторые вещи обо мне другим знать не обязательно. Кроме того, это же такой восторг — говорить с собственным литературным агентом про книгу. Правда, мы говорили не про книгу.

— Семь штук. — Она кашлянула. — А у меня аллергия. — Отдышалась. — Расскажите мне про себя.

Я рассказала все: про детей, отданных персонажу из прошлого, про работу с корреспонденцией, про отца. Даже ляпнула, что люблю готовить.

В трубке что-то грохнуло — Марджи объяснила, что один из котов опрокинул ее бутылку «Кристаллайта», она сейчас пьет вишневый.

— Давайте пообедаем вместе, — предложила Марджи.

— Давайте, — согласилась я, искренне надеясь, что мой восторг не проявился в голосе. Я ведь слышала, что у агентов это принято, они приглашают вас на обед. Мне очень хотелось пойти в хороший местный ресторан — например, в бистро «Мутард», но можно и в любой другой — с настоящим агентом.

— В час вас устроит? — Дожидаться ответа она не стала. — Приезжайте ко мне. Билл покажет дорогу.

И она повесила трубку.

Я вытащила из шкафа все свои шмотки и попыталась одеться подходящим образом. Натянула чертовы Брюки, добавила замшевые сапожки и оранжевую водолазку. Стала похожей на дорожного рабочего. Было слышно, что фургон Билла стоит с работающим двигателем у моего ящика — Билл гудел в гудок, пока я не вышла. Он объяснил мне, как доехать до их дома на Люси-лейн.

— Это недалеко, — сказал он, — Семь десятых мили.

Я переоделась еще раз шесть, вернувшись в итоге практически к той же комбинации, уж всяко к тем же штанам. Время поджимало, я проголодалась и вылетела из дома, даже не взглянув в зеркало. Будь мне лет двадцать, я бы никогда так не поступила, но на подступах к сорока, да еще в столице мировой моды, городе Онкведо, не отвязаться от мысли: а может, и так сойдет?

Дом представлял из себя беленую переоборудованную ферму — как и большинство домов в Онкведо. Внутри стены были желтыми, а отделано все было в этаком деревенском ситцевом стиле. Впрочем, я ничего этого не заметила, потому что смотрела на своего агента. Была она высокой и статной — можно подумать, кто-то, прежде чем создавать ее, аккуратно вымерил все пропорции. Одета как на журнальной фотографии — все со всем сочеталось. Все одежки были одного и того же темно-серого цвета, но разной фактуры — что-то мягкое и пушистое, что-то гладкое.

— Проходите. — Марджи взяла мою куртку. — Ну не куколка ли?

Я, признаться, не считала себя куклой, тем более куколкой, хотя, пожалуй, рядом с Марджи выглядела кукольно.

— Любите горячие бутерброды с сыром?

— Да, — выдавила я и пошла за Марджи на кухню. По всему дому были расставлены пепельницы в форме кошек, наверное штук двадцать пять, в том числе и на кухне. По большей части они стояли на полках вдоль стены.

— Садитесь, — пригласила Марджи.

Скатерть была льняной, и по ней были вышиты крестиком разные слова — походило на игру в «Эрудит». Я села. Марджи сооружала мне бутерброд на электрогриле. Я внимательно наблюдала. Пыталась припомнить, когда мне последний раз готовили горячий бутерброд с сыром. Она не спросила, положить ли мне горчицы, просто намазала, а точнее, выдавила, потому что в ее кухне, похоже, все содержалось в тюбиках. Она даже выдавила на гриль немножко маргарина.

— Ноль калорий, — сообщила она.

Интересно, что это за штука — бескалорийное масло? Свечной воск, что ли?

Поставив на стол бутерброды и два стакана синего «Кристаллайта», Марджи села. Теперь я наконец могла как следует рассмотреть ее лицо. Марджи оказалась красавицей. У нее были хорошо развитые лицевые мышцы — наверное, много улыбается, или много говорит, или много жует резинку. Все на ее лице было приподнятым.

Горячие бутерброды с сыром претерпели долгую эволюцию с тех пор, как мама давала мне их в школу на завтрак. Эти выглядели вполне правильными, но в них содержались новомодные продукты, на деле не вполне съедобные. Сыр назывался соярелла. Марджи посолила свой бутерброд и — я это заметила — практически к нему не прикоснулась.

— Как вам нравится ваш новый адвокат? — поинтересовалась она.

Я все еще пропихивала в горло первый кусок, но с энтузиазмом закивала.

— Отличная голова. В колледже у него было прозвище Сумчатый, из-за summa cum laude. Деньги на учебу он заработал уроками, поступил в Вайнделл — и только тут выяснил, что отец пропил все его сбережения. Тогда он перешел в наш бесплатный колледж.

Я еще покивала — зубы слиплись от сояреллы.

— Папаша был тот еще пропойца, единственный алкоголик-еврей на моей памяти.

Я подумала, что тоже не знаю ни одного алкоголика-еврея, но, наверное, где-то такие водятся.

— Он вам показывал фотографии своих детей? — Голос Марджи зазвучал мечтательно. — Замечательные дети.

Я содрала языком липкую пленку с зубов:

— Я познакомилась с его ассистентом, Максом.

— Он нанимает мальчишек, которые похожи на него в молодости: ума палата, а в кармане пусто.

Я дожевала полбутерброда, запила «Кристаллайтом» — цвет у него был в точности как у омывателя для унитаза. Вкус оказался какой-то невнятный, вроде жевательной резинки.

— Офис у него впечатляющий, — сказала я.

— Место просто отличное, — похвалила Марджи. — Чуть не дверь в дверь с самым крутым домом свиданий Нью-Йорка.

Я улыбнулась, поскольку понятия не имела, о чем она говорит и почему, — но мне очень хотелось ей понравиться.

Один из котов скреб когтями обитый тканью столбик в углу комнаты — у меня от этого звука волоски на руках встали дыбом.

— А вы с кем-нибудь встречаетесь? — поинтересовалась Марджи.

Я покачала головой. И зачем-то засунула в рот остатки бутерброда.

— Кто-нибудь подходящий на свете точно есть, — заявила она. — Кто-то замечательный. Вселенная подготавливает его ко встрече с вами. — Она позвенела льдом в стакане. — Ну а теперь поговорим о книге.

Пока Марджи говорила, я сидела не дыша. Любовные сцены показались ей отличными, фон — тоже (она не упомянула о том, что фоном является Онкведо, только под другим названием). Диалоги ей тоже показались отличными.

— Кто бы это ни написал — а мы не узнаем, пока специалисты из «Сотби» нам не расскажут, — у него, чертяки, было великолепное ухо, просто гениальное.

— А что, как вы думаете, будет с этой книгой дальше? — спросила я.

— Про деньги я никогда заранее не загадываю, — предупредила Марджи. — А то крыша поедет. — Она отодвинула бутерброд и закурила. — Беда в том, что там и про любовь, и про бейсбол. Никуда не годное сочетание.

Мы с котами следили, как всплывает вверх кольцо дыма.

— Ему что, трудно было сделать сюжет не таким вялым? — Она затушила едва начатую сигарету об тарелку с нетронутым бутербродом. — Что теперь говорить.

Коты терлись у ее ног. Один вспрыгнул на спинку ее стула и таращился на меня, выгнув спину и поставив хвост трубой — ну чистый ведьмин кот. Хорошо, что ко мне они пока не липнут, но я знала: скоро доберутся и до меня, это только вопрос времени.

Мы встали. Точнее, встала Марджи, а я за ней. Она смерила меня взглядом:

— Когда снова поедете в Нью-Йорк, повидаться с Сумчатым или с ребятами из «Сотби», я ссужу вам свой свитер.

Я решила не говорить, что терпеть не могу кусачую шерсть. Что ни даст мне Марджи, все хорошо.

— Спасибо. И спасибо за обед.

Как же быстро все кончилось…

Да только, похоже, не кончилось. Через гостиную, напоминающую внутренность трейлера, Марджи отвела меня в квадратную комнату со стеклянным потолком. Чтобы войти, ей пришлось открыть деревянные ворота. Здесь были сплошные книжные полки, а еще сиденья возле окон, кресла с подголовниками и читальными лампами и большой письменный стол.

— Это мой кабинет, — сказала Марджи. — Билл отделал его на деньги, которые я заработала на первой большой сделке.

— А какой именно? — спросила я не без опаски, — может, еще рано задавать столь интимные вопросы.

— Еще какой! Вы, наверное, видели такую книжку в мягкой обложке: «Сплю и ем», мемуары.

Снаружи на деревьях висели кормушки. Сквозь закрытые окна проникал птичий щебет.

— Котов я сюда не пускаю, такой тут мяв разведут, пытаясь сцапать птичку.

Я заметила, что пепельниц в кабинете тоже нет.

— Вы что же, не курите, когда работаете? — спросила я. И только тут сообразила, что это очень личный вопрос; впрочем, Марджи не обиделась.

— Я курю, чтобы не есть, — сказала она. — А что до кошек, я их, конечно, люблю, но не терплю их запаха.

Книжные полки вдоль стен были забиты под завязку. На одной стене все корешки были в розовом, алом и золоте — любовные романы.

На стульях возле окон лежали подушки с вышитыми словами. На одной красовалась красная надпись: «Французский поцелуй». Другие я читать побоялась. Вместо этого выразила восхищение стеклянным потолком.

— Не течет, — с гордостью сообщила Марджи. — Если уж Билл что делает, то на совесть.

Похоже, у них был настоящий брак, с полным взаимопониманием.

Я решила, что пора уходить. Надевая куртку, я обнаружила, что с обшлага свисает длинная нитка. Марджи ее тоже заметила.

— Внешний вид имеет немалое значение. — Марджи внимательно смотрела мне в лицо, проверяя, воспринимаю ли я ее слова. — Особенно в Нью-Йорке. В двадцать лет это не столь уж принципиально — в этом возрасте почти все сойдет.

Я слушала и ждала.

— А вот как станешь постарше, тут уже важно выглядеть преуспевающей — чтобы все видели, что свою жизнь ты прожила не зря.

— Да, про свитер… — начала было я.

Она явно ждала этих слов, потому что сразу же нашарила за дверью пакет из химчистки. Полиэтилен зашуршал, и у котов от этого шерсть встала дыбом.

— Просто будьте собой — именно это им и нужно.

— Но зачем я вообще им нужна? — спросила я.

— Вы же нашли эту рукопись, — ответила Марджи. — Если ее признают подлинной, они должны поверить, что вы как раз тот человек, который и мог найти ценную рукопись. По сути говоря, вы продаете им себя.

Уж не знаю, обрадовалась ли я тому, что оказалась выставленной на продажу, но, как только дом Марджи скрылся за поворотом, оставшиеся шесть десятых мили до своего порога я одолела вприпрыжку — а пакет болтался за плечом, как неудачно склеенный воздушный змей.

Вернувшись домой, я дала себе разрешение немножко побездельничать. Постоянно бездельничать плохо, но иногда можно просто почитать романы, даже любовные романы.

Не вставая с дивана, я пробежалась по нескольким самым успешным книгам о любви. В каждой из них речь шла о мужчине и женщине, у которых не было абсолютно никаких показаний к тому, чтобы прожить вместе долгий и счастливый век. Не ведавшие оргазма героини были моложе, мелкотравчатей и беднее героев, которые влюблялись в них и делали их совершенно счастливыми. Будь эти критерии применимы ко всем, мы с персонажем из прошлого составили бы идеальную пару. Были там истории воздаяния, где героиня переходила из состояния «до» в состояние «после» сексуального удовлетворения и даже делала еще один оргастический шаг вперед: полное слияние, сиречь брак. Все это было неприкрытой пропагандой, яростно внушавшей падшим женщинам по всему миру: пусть ты, овечка, и отбилась от стада, ты еще можешь вознестись на небеса на спине — а точнее, на передке — настоящего мужчины.

Что-то в этих романах вызывало желание объесться шоколадом и растлить парочку диванных подушек.

Я не поддалась искушению.

Тут, будто заслышав внутренний зов, прозвонился персонаж из прошлого. Попросил выпить с ним кофе в «Горизонте». В любовных романах влюбленные делятся друг с дружкой самыми потаенными мыслями, но я уже давно пришла к выводу, что с персонажем из прошлого лучше не откровенничать. Потому что к тому моменту, как он со мной заговаривал, он уже успевал прокрутить весь разговор в голове, так что из уст его выходили не столько реплики, сколько изречения.

— Когда бы ты хотел встретиться? — вежливенько поинтересовалась я.

— Завтра в девять утра, — был мне ответ, а потом в телефоне щелкнуло — разговор был окончен. Есть ли в моем окружении хоть один человек, владеющий правилами телефонного этикета?

У меня была целая вечность до того момента, когда я узнаю, что же персонаж из прошлого вознамерился поведать, и я решила, что не буду о нем думать, пока не увижу воочию. И продолжала читать любовные романы.

Я валялась на диване, дойдя до середины чрезвычайно откровенной сцены совокупления, когда в дверь позвонили. На пороге стоял высокий человек в коричневой форменной куртке чиновника округа Маклин. Начитавшись романов, я поначалу подумала, что он, возможно, лишенный титула герцог или рок-звезда.

— Добрый день. Я с инспекцией из суда по семейным делам, — сказал он извиняющимся тоном. Он с большой элегантностью умудрялся отводить глаза от моего наряда, обычного сборного ансамбля «все равно никто не увидит». — Вы ведь Барбара Барретт?

— Она самая.

— Спасибо. — Он что-то пометил на планшете.

Я подумала: похоже, ему по большей части приходится посещать людей, пьяных или обкуренных настолько, что им и подпись-то не поставить. Он всучил мне официальную повестку суда по семейным делам. Там говорилось, что их сотрудник пришел ко мне на дом с официальной инспекцией и мне «настоятельно рекомендуют» оказать ему всяческое содействие.

— Если хотите, я пойду пообедаю и вернусь через час, — предложил он, старательно не глядя через мое плечо на мое неприбранное жилище — повсюду стопки книг. — Через два часа. Вот ссылка на наш сайт, там вывешены вопросы, которые часто задают, и ответы на них. — Он указал на нижнее поле повестки.

— Спасибо.

Как только он ушел, я залезла на сайт, прочитала про пылесосы и астму, пассивное курение, возможность возгорания на кухнях, где скапливается жир, и употребление тюбиков с клеем для того, чтобы «нанюхаться».

Я со всех ног бросилась убирать и пылесосить. Жидкость для снятия лака и все прочие растворители я попрятала в гараже. Попыталась отдраить плиту, но сдалась, ринулась в магазин (стоять в очереди к обворожительному кассиру не стала), накупила разноцветных коробочек детского йогурта и забила ими верхнюю полку холодильника, а еще прихватила мешок яблок, которые были на распродаже. Соорудила отдельные полочки для зубных принадлежностей с надписью «Зубная нить — твой лучший друг». Притащила из своей спальни дочкину пижамку и сунула ей под подушку. Сложила книги так, чтобы по форме получилась оттоманка, и набросила сверху одеяло. Теперь можно было подумать, что в доме есть кое-какая мебель.

Когда инспектор вернулся, я обратила внимание, что на руках у него бежевые замшевые перчатки. Он открыл дверь холодильника. Оттуда посыпались яблоки. Он удивился.

— Я пеку пироги, — пояснила я, подбирая яблоки с пола и запихивая обратно. Прозвучало это так, будто я оправдываюсь.

— А я не люблю пироги, — пожаловался он. — Горячие фрукты — это не для меня.

Он выпрямился во все свои метр девяносто, в очередной раз напомнив мне, что у высоких людей есть явное, хотя и незаслуженное преимущество.

— Осматривайтесь, — предложила я. — И задавайте мне любые вопросы.

Инспектор взял со стола фотографию мужественного гребца, которую я вырвала со спортивной странички «Онкведонского светоча». Ума не приложу, как она оказалась на таком видном месте. Он вопросительно взглянул на меня.

— Я собираю газетные вырезки, — пояснила я.

— Моя сестра тоже.

Он положил фотографию. На мне было два свитера, чтобы не включать отопление, и я почувствовала, что взмокла.

Инспектор добросовестно осмотрел весь дом. Восхитился кулинарными книгами моего сына. Взял в руки фотографию Сэма в антикварной серебряной рамке.

— Крепкий костяк, — сказал он. — И я таким был. Любил поесть.

Дочкина комната была вся завешана страницами из журналов, а именно — рекламой разных духов с образдами запахов, все образцы были вскрыты и источали аромат. Дарси называла это своей «стеной из духов».

— Сколько ей лет? — спросил инспектор.

— Пять.

Он остановился на пороге моей спальни, заглянул внутрь.

— Хорошо выглядит, — похвалил он.

Мы оба знали, что он имел в виду: выглядит одиноко.

— Спасибо, — поблагодарил он. — И последнее: а где телевизор? — Третий слог он произнес как «выз».

— Я на него коплю. — Я указала на стеклянную банку с мелочью, стоящую на комоде.

— А, м-да, — буркнул он, явно не убежденный, и сделал какую-то пометку.

— Можно задать вам один вопрос?

— Ну конечно, — согласился он, не поднимая головы.

— Кто попросил вас провести эту инспекцию?

Он переступил с ноги на ногу. Я, кажется, никогда еще не видела этого жеста в натуре, но он именно переступил — двинул сперва одной ножищей, потом другой.

— Этот вопрос в компетенции лица, на которого возложена опека.

— Спасибо, — сказала я. — Показать вам посудомоечную машину?

— Нет, не надо.

Он вышел — чувствовалось, он рад снова оказаться под хмурым небом; широкая спина удалялась в направлении его машины, видавшего виды «линкольна».

— Удачного вам вечера! — крикнула я ему вслед.

Он, не поворачиваясь, махнул мне рукой, затянутой в перчатку.

Пока я ехала в «Горизонт», я размышляла о том, с каким тщанием персонаж из прошлого выбирает места для встреч. Онкведонцы в «Горизонт» не ходят, разве что по выходным, когда там подают пятидолларовый завтрак «Съешь, сколько сможешь». Была середина недели. Полагаю, он выбрал «Горизонт» потому, что не хотел, чтобы нас видели вместе.

В зале ресторана было так сумрачно, что он напоминал теплицу для выращивания грибов. Я села лицом к двери за свекольного цвета столик в практически пустом помещении в свекольных и ярко-зеленых тонах.

Взяла со стола жирную ложку, протерла жесткой зеленой салфеткой. А вдруг персонаж из прошлого с Айрин решили, что им нужно проводить больше времени наедине, и он отдаст мне детей? Я улыбнулась своему отражению в ложке.

Тут-то он и вошел летящей походкой, сел напротив и плюхнул на стол «Онкведонский светоч». На первой полосе красовался еще один гребец с отменно крепким костяком.

— Кофе? — предложил персонаж из прошлого.

Уж я-то знала, что если он приглашает вас на кофе, то имеется в виду именно кофе, а не кофе с печеньем и не кофе с печеньем и перепих в гостиничном номере наверху.

Он сам принес две чашки от стойки самообслуживания, потому что не хотел ждать лишних полминуты, пока стокилограммовая официантка доплывет до нашего столика. Впрочем, она обернулась и помахала ему:

— Привет, Джон, как дела?

Да, Джон, его действительно так зовут.

Я ради этой встречи подкрасила ресницы и сунула в зеленую замшевую сумочку кусочек шоколада, уворованный из Сэмова набора, подарка на Хэллоуин. Пыталась дышать так, чтобы не почувствовать запаха персонажа из прошлого, Джона. Я знала: если я уловлю его запах, он сможет делать со мной все, что захочет. У Джона легкий, но обворожительный запах.

Он поставил передо мной чашку кофе, пододвинул кувшинчик с молоком.

— Чего тебе надо? — спросила я.

Начало было не слишком любезное, но он его проигнорировал.

Джон пустился в рассказы о том, как ему хорошо живется. Денег на старость у него, похоже, будет пруд пруди: «Субару» собирается приобрести одно из его изобретений. Сэм похудел в талии на два сантиметра. Дарси… тут он слегка сбился, потому что не вспомнил ничего значительного, что можно сказать про Дарси.

Я ждала. Меня посетила глупая мысль: а вдруг он хочет, чтобы я вернулась.

Я ждала дальше. Кофе был жидковат. Я отхлебнула еще.

— А ты как, ничего? — спросил он.

Поди вообрази, что он имеет в виду: хватает ли мне денег? (Нет.) Появились ли у меня друзья? (Нет.) Не сломалась ли моя машина? (Почти.) Детей у меня отобрали, какое уж тут «ничего».

Я почувствовала — как это всегда бывало с Джоном, — что теряю почву под ногами. Он в очередной раз загнал меня в угол и сейчас воспользуется этим, только я пока не знала как. Я почувствовала, как вскипает кровь. Все запахи помещения — засохшие вафли, яичная скорлупа, жидкость для мытья ковров, жир — хлынули мне в нос.

— Мне будет хорошо, когда будет хорошо моим детям, — сказала я и для храбрости отхлебнула мерзкого кофе. — А им плохо. Они скучают по мне. Я нужна им. И меня им никто не заменит. Я должна их видеть, — прошипела я ему прямо в безмятежную физиономию, — не урывками, а долгими, полными неделями.

Он безмолвствовал.

Я продолжала:

— Моим детям нужно мое время. Для остального мира оно не имеет никакой ценности. Но это то, чему я научилась от отца. Я знаю, как именно мой отец делал самые обыкновенные вещи, потому что мы проводили вместе очень много времени.

Я отпихнула чашку.

— Он делал бутерброды из лука и мягкого сыра на черном хлебе.

Кофе расплескался по столу, я попыталась вытереть его негнущейся салфеткой.

— Он чистил нам обувь.

Джон отодвинулся от стола, чтобы кофе не закапал ему брюки.

— Ездил по набережным, чтобы не стоять в пробках.

Газета промокла и физиономия члена университетской гребной команды пошла коричневыми пятнами.

— Пел мне песенки перед сном.

Джон прикрыл колени салфеткой, будто щитом.

— Отдергивал шторы, чтобы посмотреть на луну.

— Барб, это в прошлом. Все это в прошлом. Ты уже не ребенок. — Джон поднял повыше мокрую газету, и официантка предусмотрительно взяла ее прямо из его руки. Потом вытерла стол и налила нам еще кофе.

— У нас нынче слоеные пирожки с сыром, — сообщила она, прежде чем отойти.

— Отец ничего не боялся, даже смерти.

Джон покачал головой:

— Папина дочка.

Мой отец был чужд ненависти — это я сижу тут за полной чашкой скверного кофе и ненавижу Джона. А мой отец попросту отпускал от себя плохое. Я почувствовала, как ненависть вылепилась у меня над головой в огромный шар ярко-зеленого цвета. И я его отпустила, пусть летит к замызганному потолку.

С одной стороны, я мечтала оказаться где угодно, только не в «Горизонте» в городе Онкведо. С другой стороны, я мечтала о слоеном пирожке, чтобы перебить вкус второй чашки поганого кофе. Рядом с Джоном я всегда так себя чувствовала: мне ни за что не дадут того, что я хочу, даже если хочу я всего лишь слоеный пирожок.

— Ну что? — сказала я. — Давай, говори — что.

— Две вещи. — Он глотнул кофе, не прикасаясь манжетами ко все еще сырой столешнице. — Я завел собаку.

Я кивнула. Из-за собаки он не позвал бы меня на кофе, уж это-то ясно. Что-то за этим последует.

— Я знаю, ты не любишь собак, — продолжал Джон.

Прав, как всегда.

— А я всегда хотел собаку, и вот я ее завел. Сэм будет больше двигаться. А отец Айрин не будет сидеть в одиночестве.

— В смысле? — спросила я, но волоски у меня на руках уже встали дыбом.

— В следующем месяце мы с детьми переедем к ним в Онеонту. Как раз будут осенние каникулы, после них пойдут в новую школу.

Я уставилась на него. Решение суда обязывало Джона предупреждать меня за две недели о перемене места жительства. Единственная поблажка, которую мне выговорил мой беспомощный государственный адвокат, — полагаю, судья присудил мне ее исключительно из жалости. Вот оно что: мы разговариваем за двадцать пять дней до их отъезда, тут можно даже не смотреть в календарь, Джон всегда неукоснительно соблюдает все правила.

— Больно уж Айрин далеко ездить. Там у нее отец, здесь семья.

— Моя семья, — уточнила я. — Это мои дети.

Слезы двумя непрерывными струйками побежали по щекам. Я вытащила из сумочки папин платок. На каждое Рождество я дарила ему по носовому платку, а когда он умер, мама мне их вернула, все до единого. Я высморкалась.

— Онеонта слишком далеко. На моей машине туда не доедешь. Я буду видеться с детьми еще реже.

Джон смотрел на шоколадную тыкву, лежавшую на столе. Она выкатилась из сумочки, когда я вытаскивала платок.

— Ты даешь Сэму конфеты?

Я развернула шоколадку и запихала в рот.

Я не думала, что взрослая жизнь окажется вот такой. Я не думала, что в ней придется торчать в разных кофейнях с людьми, которые тебя не любят, не пекутся о твоих интересах, — и молча это терпеть. А получалось, что на девять десятых взрослая жизнь состоит именно из этого.

Слезы — прекрасная приправа к шоколаду. В них же соль. Горькое со сладким сочетается не очень, но добавьте соли — и получится идеальный вкус.

Я посмотрела на Джона. Ни заговорить, ни врезать ему по физиономии я не могла, поэтому не знала, что делать. Он ждал, что я скажу, я думала. Потом до меня дошло, что он попросту ждет счета. Я выудила из сумки пятерку и положила на стол. Потаращилась в чашку. За всю свою почти сорокалетнюю жизнь мне еще никогда так сильно не хотелось облить человека скверным кофе. Но вот незадача — свой кофе я частично выхлебала, частично разлила, чашка оказалась пустой.

Джон достал из кармана бумажник, потом спрятал обратно.

Я встала, одернула задравшиеся штаны — они без эластика — и вышла из «Горизонта».

На парковке, рядом с моей машиной, стоял Джонов внедорожник — моя доходяга выглядела рядом с ним совсем букашкой. Я подумала, не оцарапать ли ключом блестящий бок.

Не стала.

В машине гавкала собака. Не знаю, что она хотела сказать — «дай-ка-мне-шоколадку» или «а-ну-отвали-отсюда».

Ключи позвякивали в одеревеневшей руке. Я заползла в машину, отыскала нужный ключ — он казался великоват для крошечного замка зажигания. Всунула его, повернула. Двигатель заработал.

Я закрыла глаза и стала ждать, когда ко мне придет понимание, что делать дальше.

Джон постучал мне в окно. Я опустила стекло.

— У тебя колеса плохо накачаны, — сообщил он.

Я кивнула. Да, шины мягкие, машину ведет. Он наклонился к собственному колесу, надавил пальцем на шину.

Собака вновь подала голос — глубокий, басовитый лай. Вот бы она перекусила Джону яремную вену.

Я рванула с места, придерживая левой ногой педаль тормоза. В зеркало заднего вида разглядела две полоски резины, оставшиеся возле машины Джона, и его гневное лицо. Он всегда говорил, что вожу я паршиво. Из его автомобиля высунулась собачья голова. Размером она была с медвежью.

Что было потом, не знаю. Следующие пятнадцать-двадцать минут моей жизни никак не отложились в памяти. Выпадение из реальности, помрачение сознания.

Очнулась я у кассы универмага «Лучшие времена», — оказывается, я только что купила за семьдесят долларов джинсы.

В руке у меня были моя кредитная карточка и открытка с изображением Малыша Рута — не исключено, что я только что слямзила ее из книжного магазина. Крупное, пластичное лицо Малыша Рута было снято крупным планом. Казалось, он думает: «Ну и что же, блин, дальше?»

Дома, все еще в помрачении, я напялила джинсы. Невероятно, но они подошли, — а может, ничего невероятного, может, я примерила их в «Лучших временах», в кабинке, — в упор не помню. Попа моя в них выглядела так, будто мне всего тридцать пять, а то и всего тридцать два.

Фотографию Малыша Рута я приклеила к стене над компьютером.

Снаружи в кон-то веки проглянуло солнце, верхушки сосен вспыхнули серебристым светом. Я обошла по периметру свой участок, в новых джинсах, ярлыки я еще не оторвала, и они свисали из карманов. Я бродила по ломаной кромке своего акра почти час, на каждом проходе доводя до истерики соседского терьера, блюстителя границ. Я думала про отца: как спокойно и размеренно он работал, всю свою долгую жизнь, когда не играл. Во всех его действиях была дотошность, абсолютная сосредоточенность. Я могла взглянуть на него в любую минуту, и было ясно, что он делает именно то, что собирался делать в этот момент жизни: красит крыльцо, читает о политике в «Нью-Йорк таймс», объедает небольшую кисть своего любимого винограда.

«Что я здесь делаю? — подумала я. — Что я делаю здесь?»

Нет ответа.

Я не могла заставить себя вернуться в дом. Дом — это место для людей, семьи, супругов, матерей с детьми. Мой дом вопил, что он пуст. Я влетела в него, схватила счета, один из контейнеров с маслом и отправилась за четыре квартала к Джинне.

Она открыла дверь — взмокшая, растрепанная.

— Я принесла счета, а еще масло, — сказала я.

Мы стояли в прихожей, куда явно приходили нечасто — и хорошо, если учесть, что она была застлана бежевым ковролином. По контрасту с пятнистой от пота футболкой и вислыми штанами дом Джинны казался особенно чистым.

— Симпатичные брючки, — похвалила она. — Новые, да?

Я поняла, что так и хожу с ярлыками, — и содрала их рывком.

— Теперь назад не возьмут, — посетовала Джинна.

В одной из комнат работал телевизор.

— Твой муж дома? — спросила я. Муж ее был человеком с располагающей физиономией, крупным и мягкоголосым.

— Марк? — уточнила она, будто у нее имелся и другой муж. — Понятия не имею, где он.

Это звучало не слишком многообещающе, но мы с Джинной были едва знакомы, расспрашивать не хотелось.

— Мистер Дейч-младший выдал мне сливок, и я сделала масло.

— Ух ты, это как? — поинтересовалась Джинна. И, не дав мне ответить, добавила: — Можешь не рассказывать, я терпеть не могу готовить.

Я протянула ей контейнер с маслом:

— Думаю, его лучше хранить в холодильнике. — Я стояла, чувствуя себя очень неловко, гадая, пригласит ли она меня в дом, гадая, смогу ли я сейчас вынести чье-то общество. Внезапно мне показалось, что в доме холоднее, чем на улице. — Увидимся на той неделе, — сказала я.

— Чаю не хочешь? — предложила она. Но предложение запоздало, и мы обе это знали.

— Спасибо, мне надо домой, — ответила я, хотя мне совсем не надо было домой.

— Возьми рогаликов, у нас их целая куча. — Марк работал водителем фургона, развозил хлеб. — Я же сказала, я понятия не имею, когда он вернется, да и в любом случае он никогда не ест дома.

— А тебе без него не тоскливо? — спросила я.

Джинна передернула плечами:

— Привыкла. Он и когда дома все больше молчит.

Она засунула рогалики в пакет.

— А где сын?

— В школе, — откликнулась она удивленно.

Ну, еще бы, я бы должна знать, что в это время дня дети на уроках — будь я настоящей матерью.

— Спасибо за рогалики.

Она закрыла дверь, а я пошла восвояси; обе были рады, что разговор окончен.

Я смотрела в холодильник, решая, в каком стиле у меня будет нынче завтрак, прикидывая, хороши ли будут черствые рогалики с самодельным маслом, — и тут позвонил адвокат из Нью-Йорка. Соединил нас его ассистент Макс.

— Не исключено, что рукопись действительно принадлежит Владимиру Набокову, — объявил он без всяких предисловий. Мне показалось, что он взволнован. — Эксперт из «Сотби» дал предварительное заключение: вероятность, что это подлинник, достаточно высока. Они хотели бы встретиться с нами у меня в офисе. — Судя по голосу, ему льстило, что к нему явится представитель известного аукционного дома. — Разумеется, предварительно нужно будет показать им весь подлинник целиком.

Тут он, резко сменив тон, проорал что-то насчет «гребаного аффидевита Голдсмита». Я поняла, что он одновременно разговаривает по другому телефону. Не переводя духа, он вернулся к беседе со мной:

— А вот самый интересный момент: они спрашивают, не хотите ли вы продать рукопись до получения официальных документов.

— А зачем?

— С нашей точки зрения, если это действительно подлинная рукопись Набокова, тем самым вы сможете избежать дорогостоящих судебных разбирательств — ведь ваше право на рукопись наверняка оспорят. Они согласны взять всю ответственность на себя. — Он явно был в курсе, что дорогостоящее судебное разбирательство мне не по карману. Мне не по карману даже самое что ни на есть дешевое судебное разбирательство. — А если выяснится, что рукопись не подлинная, тогда она и вовсе ничего не стоит и окажется, что мы упустили единственный случай использовать ее финансовый потенциал.

Он, похоже, знает больше синонимов к слову «заработать», чем я.

— А рукопись будет опубликована? — спросила я.

— Этот вопрос будет решаться без вашего участия. Суть дела в том, что определенную сумму вы можете заработать прямо сейчас. Если это так — советую согласиться. — Я расслышала, как он дает Максу инструкции по поводу Голдсмита. — Разумеется, можно сделать ставку на то, что рукопись подлинная и что ваши права на нее не будут оспорены, — в этом случае речь пойдет о действительно серьезных деньгах. Купите себе новые туфли. Да что там, купите дом!

В голосе слышалось неподдельное ликование. Он, похоже, забыл, что у меня уже есть дом.

— Подождите, Макс сейчас подойдет.

Дожидаясь, пока Макс снова возьмет трубку, я гадала — какие же деньги он имеет в виду. Если под «домом» понимается дом в том пригороде, где живет он сам, так это чертова пропасть денег. Деньги. Я размышляла о деньгах, вернее, пыталась — пыталась придать слову смысл. На деньги можно починить машину. Можно накупить одежды. Походить по тайским ресторанам в Таиланде. Деньги — в чем их смысл? Что они изменят в моей жизни? На что я буду их тратить без детей — на косметические процедуры? На перво-издания книг, на тома, которые я никогда не раскрою, потому что стоит перевернуть страницу — и состояние книги уже нельзя считать «идеальным»? На частные уроки знаменитого шеф-повара? На личного психоаналитика? Я не могла представить себя богатой и без детей, какой в этом смысл?

Когда Макс поднял трубку, я сказала:

— Я считаю, что она подлинная. Что Владимир Набоков написал эту вещь, а потом оставил здесь. — Похоже, Макс слушал. — Я не хочу ее продавать, я хочу дойти до конца. Я не хочу с ней расставаться.

Макс не высказал собственного мнения. Просто проинструктировал меня, как переслать рукопись надежным образом, а потом сказал, что на прочтение потребуется месяц. Мы договорились, когда я снова приеду в Нью-Йорк — в первый рабочий день после того, как детей увезут из Онкведо.

Потом он объяснил, что у меня будет назначена встреча с представителями их отдела по связям со средствами массовой информации, чтобы определить мою «телегеничность». Я с усилием поняла, что он имеет в виду: как я буду выглядеть на экране. Блин горелый, опять покупать одежду. Умением подавать себя я владела почти так же плохо, как умением быть женой.

Последний месяц был невероятно мучительным. Джон выдал мне «бонус» — лишний вечер с детьми перед их отъездом. При этом поставив условие, что я заберу Сэма после хоккейного матча. Я досыта напоила машину маслом и попыталась подкачать колеса Сэмовым велосипедным насосом. Ничего не вышло.

Ехать было далеко, и моей бедной развалюшке-громыхалке пришлось выложиться по полной. Бензина она потребляла чуток, но периодически заставляла меня останавливаться и подпаивать ее маслом. Я изо всех сил старалась не опоздать к Сэму на матч.

Джон держал его на жесткой диете и заставлял заниматься физическими упражнениями, потому что переживал за его лишний вес. После моего ухода из дома мой пухлый малыш превратился в грузного подростка. Я все ждала, что Сэм вытянется и похудеет, но пока этого не произошло. Джон всегда был человеком действия, а теперь просто помешался на физических нагрузках. Последняя его тирада в мой адрес была посвящена избыточному весу нашего сына. Джон объявил, что Сэм «разжирел» и должен как можно больше двигаться.

— Пошел не в мою породу, — съязвил Джон.

Он приказал мне не кормить Сэма углеводами. Описал идеальный завтрак, который я должна давать Сэму с собой в школу: вареную индейку, а к ней — маринованный огурец либо морковку. Я с Джоном больше не разговаривала, но он этого не заметил.

От воспоминаний мне захотелось попросту переехать своего бывшего, и я вжала педаль газа в самый пол. У хоккейного стадиона мне встретился полицейский — он был занят тем, что штрафовал кого-то другого. Черная квадратная спина в униформе сердито зыркнула в моем направлении, когда я проносилась мимо. Машину затрясло, пришлось сбросить скорость почти до законопослушных семидесяти пяти в час. Я размышляла, каким водителем был Набоков. Иногда он писал, сидя в машине. Это я видела на фотографиях, а вот умел ли он вообще водить машину, я не знала. А если умел — водил ли ее по правилам, соблюдал ли скоростной режим? Что-то сомнительно.

На стадионе я рассчитывала влиться в компанию других мам, может, поболтать о наших детях. Я ни одной из них не признала. Игнорируя меня, они обсуждали тактику нападения «блиц», предложенную тренером.

На льду Сэм, игравший в защите, описывал плавные круги, приподнимая то один, то другой конек. Он почти не отличался от других мальчишек — на всех на них была массивная защита; впрочем, голубая фуфайка облегала его теснее, а коньки казались маловаты, чтобы удерживать его массу. Казалось, что он вслушивается в вальс Шуберта, звучащий у него под шлемом, — миролюбивый и спокойный, как бык Фердинанд[14].

Сидевшие вокруг меня мамаши знали всех игроков по именам. И только когда они злорадно заголосили — вопли явно были направлены в адрес мальчишек в голубых фуфайках, — я поняла, что допустила ошибку. Я уселась с мамашами игроков противной стороны. Прямо во вражеском стане.

Тут я увидела, что несколькими рядами ниже сидит знакомая мама одного из наших игроков — Джинна, бухгалтерша. Моя коллега. Я присела с ней рядом на холодную скамейку, мы улыбнулись друг дружке. Ее сын стоял на воротах и на данный момент пропустил семь шайб.

— Коленями работай, Рональд! — крикнула ему Джинна.

Команда соперников пронеслась мимо Сэма, выполнявшего неспешный пируэт, и шайба, миновав Рональдовы колени, влетела в ворота — счет стал восемь — ноль. Период завершился. Повесив головы, игроки Сэмовой команды покинули лед, Сэм тащил за собой вратаря Рональда.

Джинна повернулась ко мне и ехидным тоном, который попыталась выдать за любезный, осведомилась:

— Сэм первый год занимается?

Я сказала, что отойду ненадолго, и направилась к буфетной стойке. Купила черствый пончик — вчерашние пончики всегда черствые, — и, когда я его дожевала, куртка была сплошь усыпана крошками. Мне нужна хоть одна подруга, подумала я. Мама, с которой я могу посидеть рядом, — не болельщица, а мама, которая пришла сюда ради своего ребенка, которой все равно, кто забьет больше шайб, — мама вроде меня.

Начался следующий период, я вернулась на трибуну и встала в конце ряда. На другой стороне я увидела Джона, который орал на весь стадион: «Следи за шайбой, Сэм!» Рядом с Джоном стояла женщина, очень похожая на соцработницу. Но мой мозг почему-то отказывался признавать, что это она, соцработница, Айрин. Между ними угнездилась Дарси, в меховой шляпке и с муфтой. Меня они не видели.

Когда любовь твоя терпит крах, очень трудно признаться себе в том, что сама во всем виновата. Что могла бы вести себя иначе, быть терпимее, добрее, упорнее; похудеть килограмма на три. Или на все пять.

Одно утешение: возможно, и Джону приходят в голову те же самые мысли. Только очень уж быстро он нашел себе новую подругу, и сразу видно — все у них просто лучше некуда, так что нетрудно понять: ничего он такого не думает.

Я вдруг почувствовала, что за этот час на стадионе постарела на целый год, а может, и на два. Как будто время здесь двигалось стремительнее, все больше приближая меня к смерти. Может, то было отчаяние, или острое ощущение неприкаянности, а может, мне просто было больно смотреть, как мой сын публично демонстрирует свою полную неспортивность. Ведь, судя по всему, я тут была единственной, кому было наплевать на спорт.

Чтобы взбодриться, я стала думать про свою агентшу — про ее счастливый брак, успешную карьеру, изумительный кабинет со всеми этими подушками в словах. Напомнила себе, что когда-то, в большом городе, у меня были друзья и я умела дружить: дружбы наши основывались на общности интересов. Я попыталась вообразить себе хоть что-то здесь, в Онкведо, что было бы интересно и мне, и другим: еда, книги, секс. Может, пойти на кулинарные курсы? Нет, я взбунтуюсь против рецептов. Вступить в книжный клуб? Кто-то должен меня пригласить, а на это надежды мало. Кроме того, участнице книжного клуба полагается принимать у себя гостей. Принимать гостей я умела не лучше, чем ковать железо. Оставался секс. Точнее говоря, ничего не оставалось.

Игра скоро закончилась. Последний бросок сделал вратарь соперников. Шайба пролетела между пухлыми ногами Сэма, отскочила от Рональда — вышибалы шалых шайб — и влетела в ворота. Счет под конец был уже двузначным.

Пока Сэм переодевался, я пряталась в туалете, чтобы не встречаться с Джоном. Заставила себя думать о хорошем. Хорошо, что Сэм едет ко мне. Хорошо, что я не опоздала на игру, как это часто случалось раньше. Хорошо, что я испекла буханку его любимого хлеба с изюмом (спасибо электрической хлебопечке, уцелевшей с моей свадьбы), — дома накормлю его тостами с маслом, утешу, чтобы не переживал за этот дурацкий хоккей.

Я вымыла руки и поваландалась у раковины, читая название изготовителя на сантехнике. Похоже, вся сантехника была сделана в одном и том же городке в Иллинойсе. Я подумала, что этот городок должен быть немыслимо гигиеничным местом.

И все же я слишком рано вылезла из туалета: Сэм еще был в раздевалке, снимал свою громоздкую сбрую, а я сразу же наткнулась на Джона, по бокам от которого стояли Дарси и Айрин. Дарси грела руки в муфточке.

— А у нас теперь собака, — сообщила она, вытащила одну ладошку из муфты и погладила мех. — Лопает каждый день по два кило.

— Помесь мастифа и датского дога, — пояснил Джон. — Начальник Айрин их разводит.

Айрин улыбнулась мне своей хорошо поставленной соцработницкой улыбкой, подразумевающей следующее: «Если и ты себя любишь, ты тоже можешь завести собаку».

Сэм вышел из раздевалки, волоча за собой мешок с формой — здоровенный, как пакет для перевозки трупов. Я закинула мешок на плечо и одарила Айрин лучезарной ответной улыбкой:

— А как называется такая порода?

— Мой начальник сейчас регистрирует ее в реестре Американского клуба собаководов как «мастидога». У него уже есть свой сайт.

Я знала, что должна сказать нечто бодрое и восхищенное, вроде: «Как здорово, что ваш начальник — столь разносторонний социальный работник!» Но вместо этого я сказала: «Надеюсь, она не гадит в доме». Джон свирепо зыркнул на меня — как будто я всегда свожу светскую беседу к фекальной теме.

Нам хватило воспитания распрощаться. Мне хватило воспитания не стукнуть счастливую чету головами друг о дружку, как два кокосовых ореха. А потом я увезла детей — Сэма с его трупным мешком и Дарси в ее меховом наряде.

Пока мы ехали домой, я смотрела в зеркало заднего вида на своего чудного, крупного, мягкотелого сына. Кожа у него была молочно-белой. Волосы — мягкими и почти бесцветными. Белесые ресницы делали его похожим на перепуганного зайчонка. Он сидел грустный, притихший. Я заметила, как он вытянул руки и помял обивку на потолке машины.

— Я играл ужасно, — признался он.

— Правда? А мне показалось, что катаешься ты очень хорошо, — сказала я дипломатично.

— Барб, ты ничего не понимаешь.

Это было правдой. Я ничего не понимала в том, как устроен его мир. В отличие от тех времен, когда мы жили вместе. Если бы я заранее знала, чего лишусь, я бы, может, и поныне терпеливо выслушивала наставления, как правильно загружать посудомоечную машину.

Я начала напевать колыбельную — ее заглушал звук мотора. В зеркале было видно, как его крупная белокурая голова откинулась на спинку сиденья. Я услышала, как он громко выдохнул. Когда он был совсем маленьким, он делал именно такой выдох перед тем, как уснуть.

Дарси сидела рядом с братом в детском кресле и что-то шептала в одно из отверстий своей муфты. Дошептав, подняла ее к уху, будто бы слушая ответ.

Когда мы приехали, я достала из холодильника кусок сыра и принялась делать им тосты из хлеба с изюмом, ломоть за ломтем. Сэм ел, не поднимая головы, беззвучно и, похоже, угрюмо, — я к нему не приставала. Дарси ела только масло — то, которое не успевало растаять на тосте. А тост, как я понимаю, скармливала незримому сотрапезнику, сидевшему с ней рядом.

Я почистила им мандарины. Сэм ел в молчании. Зазвонил телефон, включился автоответчик. Мы оба уставились на машинку — в кухне зазвучал голос персонажа из прошлого. Он хотел обсудить с Сэмом игру, разобрать несколько эпизодов. Хотел знать, что я приготовила на ужин. Я убавила звук, превратив голос в пискливый шепоток. Сэм в первый раз поднял на меня глаза.

— Хочешь варенья к тостам? — спросила я.

— Нет, спасибо. — Сэм нахмурился. — В варенье много углеводов. Папа говорит, мне нельзя его есть.

Я отвернулась и принялась ставить тарелки в посудомойку. Ставила так, как мне хотелось.

— Смотри! — крикнул Сэм. Он высоко подбросил дольку мандарина и поймал ее ртом. Потом еще одну и еще, подставляя рот под падающие кусочки пищи с ловкостью дрессированного тюленя.

— Здорово, — похвалила я, довольная, что могу поощрить его интерес к физическим занятиям. — А где ты тренируешься?

— В школьной столовой по пятницам. Дежурные проводят персональные занятия.

Дарси захотелось поговорить о новой собаке.

— Она роет землю, — сообщила Дарси. — Вот так. — Дарси нагнулась вперед и принялась скрести руками пол, — И грязь летит во все стороны, вот так. Все так же стоя внаклонку, она швырнула назад муфточку.

— Папу это бесит, — объявил Сэм.

— А Айрин недовольна? — поинтересовалась я.

Дети уставились на меня в дружном недоумении — им явно не приходило в голову, что у Айрин может быть своя внутренняя жизнь.

Я решила сменить тему.

— Сладкое будете? — Я поставила на стол миску с замороженным виноградом. Толстокожие золотистые виноградины сорта «Нимрод», сладкого, винного вкуса.

— Они осенние, — сказала я. — Созрели тогда же, когда и тыквы.

— И сыр тоже созрел, — сообщила Дарси, отламывая кусочек чеддера, произведенного «Старым молочником». — И мыши в упоении.

Мы с Сэмом смотрели, как она грызет сыр передними зубами, подергивая носиком вверх и вниз.

Утро настало слишком рано, вслед за ночью, которую я провела без сна — кочевала из одной детской в другую, смотрела в их спящие лица, вслушивалась в дыхание.

Когда позвонили в дверь, Сэм вздернул плечи и сгорбился. Я открыла их отцу.

— Надо посмотреть, как там Матильда, — сказала Дарси брату. Придумать собаке имя Джон доверил ей. — Сколько она там еще ям вырыла.

Сэм рывком натянул куртку. Я поцеловала его в макушку, вдохнула, запоминая. В младенчестве от его головы слегка пахло тропиками — фрезией или очень зрелым манго. Дарси тоже пахла пьяняще, но не как цветок или плод, скорее, как ночной морской ветерок с какой-то чуть ли не дымной нотой. От Сэма и сейчас пахло прелестно, но теперь, скорее, свежим сеном.

— Фургон приедет за вещами в девять утра, — сказал Джон. — Обе машины мы набили под завязку. К вечеру будем в Онеонте.

— А что с собакой? — поинтересовалась я.

Джон выдержал паузу.

— В собачьей гостинице мне отказали, она еще слишком мала. Ты правда не откажешься?..

Дети посмотрели на меня.

— Она здорово роет землю, — сказала Дарси.

— Возьмешь ее на ночь? — спросил Джон.

— Ну конечно, — ответила я — за всю свою жизнь я и часу не провела наедине с собакой.

Джон сказал, что привезет ее утром, со всем ее имуществом, а заберет на следующий день.

— Отлично, — ответила я.

Ужасно хотелось обнять мою малышку, но она, подобравшись, стояла рядом с отцом.

— Матильда — хорошая собака, — сказала Дарси. — У нее уши как шелк, а еще от нее хорошо пахнет, по-собачьи, но хорошо.

— И еще она любит приносить палочку, — добавил Сэм.

Я смотрела, как они уходят по мощенной кирпичом дорожке. Дарси держала Сэма за рукав.

Я пошла к Дарси в комнату и сидела на полу среди всяких ее девчоночьих вещичек, пока стена из духов не сломила мой дух.

Ровно в семь утра в дверь позвонили. Я еще была в пижаме — древней, заношенной, из коричневой фланели, мама когда-то прислала мне ее в колледж, надо думать заботясь о моей нравственности.

На пороге стоял Джон с огромной псиной. Детей с ним не было, — выходит, они остались в Онеонте. Я пыталась не рисовать себе картинку, как они сидят там, сгорбившись над мисочками с мюслями и обезжиренным молоком.

Джон втащил зверюгу в дом, грохнул на пол мешок собачьего корма и миску размером с ванночку для ног.

— Умом она не блещет, — сказал он, будто стараясь утешить меня тем, что его псина не даст мне фору в интеллекте. — Есть ей давай только корм, никаких кусочков со своего стола. С ней надо гулять два раза в день, — он всучил мне поводок, — не меньше чем по километру.

— А если я спущу ее с поводка, она удерет? — поинтересовалась я.

— Лучше не экспериментируй.

Я закрыла за ним дверь, мысленно пожелав ему убраться в какую-нибудь калифорнийскую Петалуму, или в Дубай, или, если уж на то пошло, к черту. Я уже не могла припомнить, когда мы в последний раз занимались сексом, собственно, я вообще не могла этого припомнить. Чистый лист, защитная функция памяти. Какой же все-таки молодец, мой мозг.

Я собиралась пойти на кухню и позавтракать, но чертова псина уселась мне на шлепанец, сплюснув плюсну до состояния утиной лапы.

— Псина, — сказала я твердо, — слезай.

Псина вздохнула и привалилась к моему бедру, едва не порвав мне своим весом связку в голеностопе.

Обездвиженная, я пыталась представить себе разные завтраки. Может, сегодня мой стиль — мелко нарезанные фрукты, йогурт и щепотка овсяных отрубей?

Вряд ли.

Псина наконец выпрямилась, освободив мою ногу от веса своей туши.

Я поджарила нам обеим по куску хлеба. Надела теплую куртку, варежки, пристегнула поводок к ошейнику. С помощью хлеба мне удалось поднять псину и выманить на улицу; там мы стали ждать Билла. Тучи нависали даже ниже обычного. Я уселась на уличный столик. Псина обнюхивала землю у меня под ногами, выискивая крошки.

Такой здоровенной собаки я еще не видела вблизи; она была белая с черными пятнами, похожая на клоуна-переростка. Я положила руку ей на голову, подальше от слюнявой пасти. Она прикрыла обведенные розовым глазки. Я представила себе, как Дарси целует эту уродскую морду, а Сэм бросает этой зверюге палочки. Робко погладила пятнистую башку.

Вот, подумала я, что надлежит делать всем одиноким людям. Заводить домашних животных.

Меня это не соблазняло. И тем не менее короткая шерсть оказалась мягкой и теплой, вислые уши с выступающими венами были приятно-шелковистыми на ощупь. Мои дети любят эту зверюгу — уже одно это обеспечивает ей место в моей жизни. Зверюга — предмет и носитель их любви.

Из низких туч начали падать хлопья снега — и тут подъехал Билл на своем фургоне. Из фургона вышла Марджи, в руке у нее был мешок с моей почтой. Она повернулась, помахала Биллу, послала ему воздушный поцелуй.

— Я вернусь пешком! — крикнула она.

— Доброе утро, Марджи, рада вас видеть.

— По субботам я иногда езжу с Биллом. Это не разрешается, но всем, по сути, наплевать.

На Марджи были высокие сапоги и аккуратно подобранный ансамбль, не слишком вычурный, не слишком пресный, сидело все идеально. Короткая дубленка, под ней рубашка, заправленная в брюки, — немногим американкам хватит смелости на такой образ.

Марджи закинула мешок с почтой на столик и пристроилась со мной рядом, перекрестив лодыжки длинных ног. Четырехпудовую псину она будто и не замечала, Марджи ведь любила кошек. Падал снег. Марджи окинула взглядом мой дворик.

— Тут хорошо играть, — заметила она с ноткой какой-то тоски. — Вашим детям здесь нравится?

Я не смогла поднять на нее глаза.

— Их отец сегодня перебрался в Онеонту. Я теперь увижу их только через две недели.

— Как вы это можете терпеть?

— Никак не могу, — ответила я.

— Почему же вы не боретесь за своих детей? Чего-то я тут не понимаю. Уйти от мужчины — одно, но потерять детей?..

Я не знала, что ей ответить. Я задавала себе тот же самый вопрос каждое утро с тех пор, как их потеряла, каждое утро и каждый вечер моей дурацкой жизни.

— Что вам нужно, чтобы их вернуть, деньги? Сколько?

— Мне с Джоном не тягаться. Он все делает по плану, — ответила я. — А потом, он знает в этом городе каждую собаку. И все его любят. Я проиграла дело в суде, у всех у них на глазах. Меня лишили родительских прав. И ничего я в своей жизни с тех пор не исправила. Если я сейчас снова попытаюсь с ним судиться, то опять проиграю.

— Но вы же их мать, господи прости!

Я уставилась на мерзлую траву.

— Я очень хочу их вернуть, — сказала я, обращаясь к сапогам Марджи.

Марджи встала:

— Ну так и верните. Составьте свой план и придерживайтесь его. Одной надеждой не проживешь.

Последние слова придавили меня, точно камнем. Она ошиблась, нет у меня никакой надежды.

— Найдите адвоката, найдите мошенника, найдите, черт возьми, куклу-вуду. — Голос у нее был расстроенный. Я не могла понять — из-за меня или из-за чего-то другого. Марджи пошла прочь и напоследок крикнула через плечо: — Они должны быть здесь, с вами, ловить снежинки, и все такое.

Глядя ей вслед, я думала про отца: он всегда знал, как поступить. Как он это делал, я так и не поняла, но он умел отпустить от себя все плохое. Четыре-пять слов — и плохое будто бы улетучивалось. В умении отпускать плохое отец мог потягаться с любым дзен-буддистом. А кончилось тем, что он отпустил от себя весь мир. Может, мир и вращается по той же орбите, что и при его жизни, а может, падает в бездну, не мне судить.

Я сидела на холодной столешнице и тосковала по папе. В тот момент утрата ощущалась острее, чем каждый раз перед сном или каждое утро, в момент пробуждения, когда приходится напоминать себе, что его больше нет.

Я знала, что ничего путного из этого не выйдет, и все же решила позвонить маме. Велела Матильде ждать, вынесла телефон в холодный дворик. Вместо того чтобы поздороваться, мамочка осведомилась с подозрением:

— Это кто?

Я объяснила, что это ее единственное дитя. Попыталась простить ей это неузнавание — я ведь так редко ей звоню, и потом, она забегалась перед свадьбой.

Я услышала, как звякнул таймер микроволновки и мама принялась что-то жевать.

— Сосиска из индейки, — сообщила она. — Без хлеба, зато низкокалорийного кетчупа можно добавлять сколько хочешь.

Мама пожаловалась, что уже месяц сидит на диете Аткинса и не может без боли смотреть даже на крекеры.

— А какого размера у тебя свадебное платье, мам?

Мама прекрасно влезала в четвертый размер.

— Нулевка. Я решила, что начать лучше с этого, потому что в браке люди толстеют.

— В прежнем браке ты не растолстела, — напомнила я.

— Потому что жила с твоим отцом, а теперь он умер. — До меня донесся какой-то звук, она то ли всхлипнула, то ли проглотила кусок сосиски.

Вот такой вот размытой логикой она пичкала меня всю жизнь. Я уже давно сообразила, что лучше и не пытаться понять, как оно там на самом деле.

Я сказала ей, что Джон увез детей в Онеонту.

— А на свадьбу они приедут?

Прекрасно зная, что мама предпочитает не замечать реальности, я все-таки обалдела:

— Мама, мне теперь до детей два часа дороги. Мы даже живем в разных округах.

— Очень неприятно, милочка.

— Я вот все думаю: как бы на моем месте поступил отец? — сказала я. — Как бы папа поступил?

— Он бы их вернул. Твой отец никого не боялся. Он мог найти общий язык с любым человеком. Даже, например, с Усамой бин-Ладеном. — Она произнесла это так, будто на свете есть другой бин-Ладен, с которым проще договориться. — И никогда не терял времени попусту.

Последнее было сказано в упрек. Да и по делу. Мама убеждена, что я страшная лентяйка. Еще в детстве она ругала меня, когда я часами неподвижно сидела у окна, заучивая наизусть книги. О том, что мне полезно самоусовершенствоваться, она как-то не думала, думала только о том, что надо прилагать побольше усилий, — например, научиться бить чечетку.

— Барб, тебе почти сорок лет. Твой отец умер. Твой отец не знал страха и умел найти выход из любой ситуации. Он бы что-нибудь придумал. Он бы никогда не разрушил свою семью.

Тут она была права.

А толку? Я все равно не знала, что теперь делать.

Повесив трубку, я обнаружила, что веточкой нарисовала на заснеженной поверхности стола картинку. Три фигурки-палочки, самая высокая — я, Дарси в треугольном платье, а Сэм смахивает на снеговика. Над головами я изобразила солнышко с лучами, как в школьные годы, а под ногами у нас нацарапала палубу лодки. Днище лодки плыло по сугробам.

И без помощи «Современной психологии» можно было с легкостью описать основные заботы моего подсознания. Сижу и, вместо того чтобы составить план, строю ковчег, дура набитая, — паршивую лодку, дрейфующую в арктических льдах без всякого компаса. Выглядело это жалко и глупо, и в кои-то веки, вместо того чтобы крыситься на Джона, я здорово разозлилась на саму себя. Как я могла все это допустить? Да такой дурище стыдно даже прикидываться дочерью моего отца!

Вот только если этот роман Набокова и есть мой ковчег? Может, именно «Малыш Рут» — это мой выход: деньги, даже статус, способ выплыть из этого бреда с родительскими правами, навсегда уплыть из Онкведо.

Еще одна бесконечная поездка в автобусе была мне не под силу, так что, когда Джон забрал свою псину (я спряталась на кухне и сделала вид, что говорю по телефону — дабы не совершить ничего такого, из-за чего снова окажусь в зале суда), я села в свой полудохлый рыдван и покатила в Нью-Йорк. Оставила машину в Ньюарке и доехала на метро до Манхэттена. Вот в чем прелесть моей машины — бросай, где хочешь, никто не позарится. Неказистость делала ее практически незаметной.

После одинокой поездки в машине я обрадовалась вагону метро. Я сидела на жесткой скамейке, поезд шел по городу, вокруг были люди. Кто-то читал, кто-то размышлял, кто-то целовался, а некоторые спали.

Разные тела, лица, наряды — как прекрасно вспомнить, сколь богатым разнообразием отличаемся мы, живущие на земле.

Все вокруг выглядели так, будто едут по делу, — и на сей раз то же можно было сказать и обо мне. Перед предстоящей встречей я принарядилась: начистила скрипучие туфли, попыталась уговорить волосы лежать как надо. Марджин свитер оказался слишком кусачим, зато я слизала с нее принцип: один цвет, разные фактуры — пушистый баклажан, гладкий баклажан, блестящий баклажан — собрано по клочкам из остатков моего гардероба. Какое это производило впечатление, «богема» или «чокнутая профессорша», я так и не поняла. Я привезла распечатку рукописи. Меня радовало, что я тут по делу, по настоящему делу, по важному делу. Я отыскала сокровище, и меня дожидаются люди, способные оценить его лучше других, понимающие его истинное значение.

Вестибюль кишел хорошо отлаженными одушевленными механизмами. Все они торопились на рабочие места, заряженные риталином, ксанаксом и двойным латте, медитацией, молитвой, секс-йогой и тайским боксом, вооруженные протеиновыми батончиками. Все они были в черном. Мне выдали гостевую бирку и отправили на тридцать второй этаж.

Макс встретил меня возле самого лифта. Блейзер его снова был сильно велик (в смысле ему). Макс сообщил, что босс его в суде, но он, Макс, будет со мной во время встречи с представителями «Сотби» и экспертами по телегеничности.

В конференц-зале пахло колбасной нарезкой. Четверо присутствовавших поднялись, чтобы поприветствовать меня, затем расселись вокруг стола: мужчина со лбом как у плавсредства и три дамы. Интересно, кто из них из «Сотби». Все они тужились улыбаться приветливо, будто мы старые друзья.

— Прежде всего мы покажем вам, чем занимаемся, — произнесла самая приземистая дама.

Я определила для себя, что она — эксперт по телегеничности. На большом плоском экране, закрепленном на стене, проиграли их рекламный ролик. Он состоял из фрагментов разных телевизионных ток-шоу, в которых участвовали подготовленные ими люди — все они выглядели гладкими и безукоризненными. Играла громкая музыка. После просмотра все повернулись ко мне и кто-то сказал:

— Разве не замечательно?

Кто-то другой выразил согласие, прежде чем я успела открыть рот.

Я не хотела разглашать, что отродясь не смотрела этих шоу и понятия не имею, что это за люди. Да хотя бы и имела — это же не повод бежать в магазин за телевизором. Музыка била по ушам; от нее и от колбасного запаха меня замутило.

Последовала пауза — они выстроились в ряд, глядя мне в лицо. Одна из дам, первая по росту в этом ряду, попросила:

— Расскажите, как вы нашли эту книгу.

Я начала с Даренной коллекции сумочек. Заметила, что они отвлекаются, пытаются припомнить, есть ли и у их детей такие странные интересы. А может, пытаются припомнить, есть ли вообще у них дети — или нянька увезла их к себе в Тибет.

Лоб-плавсредство сделал из ладоней рамочку и взглянул на меня сквозь нее, как сквозь объектив фотоаппарата.

— Телевизор, да? — обратился он к коллегам.

Рослая дама — не исключено, что именно она была представительницей «Сотби», — медленно проговорила, обращаясь ко мне:

— Можете вспомнить, что вы почувствовали, когда нашли ее?

Я принялась рассказывать, как в тот первый день прочла рукопись, стоя на коленях, как поразило меня набоковское письмо.

— Отлично, — оборвала меня дама. — Восхитительный сюжет!

Она потянулась к рабочей сумке и вытащила оттуда стопку карточек, обернутую мягкой бумагой.

— В лучшем случае это может стать библиотечным экспонатом, возможно, попасть в раздел «Литературные загадки» или «Неавторизованные произведения». Мы установили доподлинно, что текст на этих карточках не написан рукой Владимира Набокова.

Имя она произнесла так, будто пыталась прочистить горло.

За ней слово взял Лоб-плавсредство:

— В этом наши мнения совпадают. — Он с улыбкой оглядел стол, будто то была редкостная и благоприятная ситуация. — Но мы готовы выдать вам официальное подтверждение, что рукопись обнаружена в доме, где Набоков когда-то жил. — Он глянул на меня, сияя, будто только что испек пирог. — Но из самого факта ее нахождения можно сделать прекрасный сюжет. Отлично подойдет для реалити-шоу: у жительницы маленького городка мелькнул шанс прославиться. Образ, с которым массовому зрителю легко идентифицироваться. Этакая история про лотерейный выигрыш, только наоборот.

— Суть истории не во мне, а в рукописи, — запротестовала я.

— Вы подумайте как следует, — предложил Лоб. — Пятнадцать минут славы вам будут обеспечены.

Все они встали. Представительница «Сотби» вручила мне рукопись в обертке. Я аккуратно опустила ее в свою деловую сумку. Приземистая дама чмокнула меня в щеку, а мужчина пожал мне руку с такой теплотой, что я почувствовала, как жар поднимается к груди.

— Невероятно рад знакомству, — проговорил он. — Макс, покажите мисс Барретт, как выбраться из этого лабиринта.

Я подумала мельком, действительно ли его зовут Макс, или фирма потребовала, чтобы он взял себе односложный псевдоним.

Пока Макс вел меня по коридорам и вез на двух лифтах обратно в вестибюль, пальцы мои нащупали визитку. Судя по всему, всучил мне ее Лоб-плавсредство. На плотной кремовой бумаге было отпечатано: «Нэнси Коэн, консультант по имиджу». Ну, теперь все ясно: провалилась я в смысле телегеничности.

Макс за всю встречу не сказал ни слова. Теперь мы стояли в вестибюле под большим корпоративным филодендроном.

— Я в университете читал «Лолиту», — сказал он. — Он был настоящим извращенцем. Далеко опередил свое время.

Голос его был исполнен восхищения.

— А если они ошиблись? — Я засунула визитку между щепками, которыми была прикрыта земля под филодендроном.

— Последнее слово всегда за экспертами. Если они не скажут: «Это подлинник», ничего вы не добьетесь. — Он повел плечами в недрах огромного блейзера. — А мне понравился этот «Малыш Рут». Настоящая чернуха. Хотя там и не хватает самой важной сцены.

Он повернулся и хотел уйти.

— Макс! — позвала я, прежде чем он скрылся в специальном лифте для помощников и курьеров. Он подкатил ко мне, будто двигаясь вспять по рельсам, — На этой улице находится знаменитый дом свиданий. Вы знаете, где именно?

Макс и глазом не моргнул:

— Восьмой подъезд оттуда, по той стороне.

— Спасибо. А можно еще один вопрос?

— Конечно.

— Что такое «дом свиданий»?

— Бордель. В обеденный перерыв там всегда аншлаг. Дневная случка.

Он развернулся и растаял вдали.

Я вновь очутилась на улицах города, которому была совершенно не нужна. Итак, они решили, что я подделка, что я лезу из кожи вон, чтобы прославиться. Вот ведь бред, если мне что и не нужно, так это слава.

Ну а Набоков? Ведь теперь никто не узнает, сколько сил он вложил в эту книгу и какая она замечательная.

Я решила хоть ненадолго утешиться круассаном с шоколадом — таковой обнаружился в угловом магазинчике, скорее всего, испекли его на фабрике, добавив в тесто всякой дряни, чтобы подольше не черствел, — низко же я пала со времен «Сеси-селя» и тамошнего пекаря Пьера.

А что дальше? В ближайшем будущем меня ждал скверный круассан, потом до самого горизонта простиралась полная пустота. Залезть в свою развалюху, вернуться к себе в глубинку, где я почти никого не знаю, а меня почти никто не любит — разве что за вычетом Марджи. Что теперь — пойти к ней, сесть на пол и повыть, что детей у меня отобрали, рукопись никому не нужна, а платить по ипотеке нужно со дня на день?

Нет.

Близился полдень. Я прислонилась к стене какого-то здания, содрала обертку. Откусила. Круассан не был черствым — но лишь потому, что никогда не был свежим. Мимо меня по тротуару несся людской поток — все спешили поесть, причем гораздо вкуснее. На другой стороне располагалось неприметное здание из бурого кирпича, это как раз восьмой подъезд от офиса.

Никакого швейцара, только панель домофона. Оконные рамы — из голубоватой стали, в цвет входным дверям, выкрашенным в нежный голубой тон яйца зарянки. Изысканно и утонченно, особенно для дома свиданий.

Кожаный ремешок деловой сумки врезался в плечо. Сумка была модная, от «Дунни и Берка». Джон подарил мне ее, когда я была беременна Дарси. Стоила сумочка четыреста долларов. Он хотел, чтобы я выглядела деловой женщиной. Сама по себе сумка была тяжелой до идиотизма, но придавала мне такой вид, будто я иду по важному делу.

Жуя отвратительный croissant au chocolat[15], я наблюдала за голубой дверью дома свиданий. Сбалансированностью нежной фактуры теста и горчинки шоколада в этом круассане и не пахло — единообразная приторная вязкость. Я его все равно съела.

Пока я стояла, к дверям подошел мужчина — при нем была сумка той же модели, что и у меня. Сумка сочеталась по цвету с туфлями, в каталоге этот цвет назывался «медово-горчичным». Мужчина выглядел довольным. За пять часов, которые я провела в этом городе, я впервые увидела искренне довольного человека.

Он, похоже, хотел, чтобы его как следует отшлепали. Что-то было такое в его походке: хотя он и шел нормально, а не задом наперед, весь вид говорил: «Вот моя попа, прошу любить и жаловать».

В моем нынешнем городке его бы, пожалуй, отшлепали и за просто так, но в большом городе думают не об этом, а о контрактах и о недвижимости. Прямо на моих глазах мужчина нажал кнопки на домофоне, голубая дверь зажужжала, и коричневое здание поглотило его вместе с медово-горчичными туфлями и всем остальным.

В двенадцать десять давешняя дама из «Сотби» помедлила у голубых дверей, поправляя «лодочку» из натуральной кожи. Когда она наклонилась вперед, сумка ее качнулась и врезала ей по голове. Это тоже была сумка от «Дунни и Берка», только в цвете «обсидиан». Вместительные дорогие сумки, тяжелые, даже если в них ничего не лежит, заполняли всю улицу. Восточную Сорок восьмую улицу стоило бы переименовать в «Проспект Дунни и Берка». Дама выпрямилась, одной рукой потирая лоб, и рванула обратно в «Сотби» — отравить жизнь кому-нибудь еще; отчаливая, она успешно разминулась с еще двумя пижонистыми завсегдатаями, которые совершали перед дверью сложный ритуал «только после вас». Похоже, ни тому ни другому не хотелось входить вторым в дом с дурной репутацией.

Когда часы показали тринадцать пятьдесят девять, я успела насчитать тридцать шесть мужчин, в основном в костюмах или плащах от «Бэрберри». Выходили они по большей части довольные, умиротворенные — шагали обратно на работу или на встречи с другими важными людьми. Полагаю, имелась еще и задняя дверь, потому что ни одна женщина не вошла в здание и не вышла из него.

Круассан я давно дожевала, но потом облизала пальцы, подобрала с обертки все пресные крошки и разве что не сжевала саму обертку. Страсть. Смысл существования.

Я ехала к себе в глубинку между темных, холодных холмов, разбегавшихся прочь от Нью-Йорка, и мне казалось, что сама жизнь остается позади. Позади остаются страсть и смысл существования, подлинная связь с подлинным Набоковым. Моя находка оказалась пустышкой, стопкой никому не нужных карточек.

Я мысленно вытянула одну карточку из этой стопки. Иногда он так спешил, что даже не ставил точек над «i». В погоне за славой. Это один из признаков страсти, стремления. Нет времени на условности, на обыденность. Это, наверное, обязательная черта гения.

Я остановилась, открыла капот и, дрожа от холода в городской одежде, долила масла из канистры, которую держала в багажнике. Подумала о своем кузене, человеке страстном. Он всеми силами избегал обыденности. Когда мы с ним вместе путешествовали на машине, куда бы мы ни направлялись, мы рано или поздно оказывались у воды. Стоило кузену заскучать за рулем, как он сворачивал влево. Совершенно неосознанно, просто брал — и менял направление. При этом обычно сбивался с пути, но находил место, где можно искупаться. Иногда, например, какой-нибудь причал, собственность очередного толстосума, и тогда кузен говорил: «Вода никому не принадлежит».

Он жил стремлением и страстями. Так спешил попасть в следующее место, что не успевал надеть носки, ходил в резиновых шлепанцах или сандалиях, даже по снегу, и в легкой куртке нараспашку. Его согревал его мозг. Он успел поухаживать за всеми моими подругами-блондинками. Они все ему нравились. Включая актрису (и крысу) — он находил ее «необычной».

Я подъехала к дому и довольно долго сидела, глядя на входную дверь. Меня окружала глухая, безмолвная онкведонская ночь, и я не могла заставить себя войти в дом, в котором нет моих детей. Мельком подумала про стылый гараж — можно ли там, несмотря на сквозняки, покончить с собой, отравившись угарным газом. «Молчать, — приказала я своим мыслям, — молчать и думать». Кроме того, бензин был почти на нуле.

Войдя в дом, я отложила в сторонку «Дунни и Берка» и скинула туфли. Подогрела молока. Развернула рукопись и села перечитывать еще раз. В «Малыше Руте» было много страсти — в персонажах, одержимых своими желаниями, да и в самих словах. Причем в словах не было никакой грубости, одна душераздирающая красота, то вопль, то веселье, а еще — яростная самобытность, то были слова, принадлежащие только этому автору и его читателю. Предложение за предложением, спринтерский побег от обыденности.

Разве Набоков не мог этого написать? Хотя с какой стати? А может, Вере с Владимиром было одиноко в этом доме, они ведь уехали из Европы, лишились всех друзей, писателей и художников. Может быть, именно поэтому Набоков и обратился к образу Малыша Рута — обратился мыслями к Америке, а может быть, к славе. Одинокие люди много думают о знаменитостях (это я тоже почерпнула из «Современной психологии»), хотя я о них совсем не думала; я думала об умерших.

Если бы только сохранились какие-то свидетельства того, что он написал этот роман в этом доме. Вот только знаменитые писатели не описывают в дневниках повседневность: «Вера сварила яйцо именно так, как я люблю, загрузил посуду в моечную машину — что угодно, лишь бы не возвращаться к „Малышу“». Или в ее дневнике: «Сегодня поджарила хлеб с сыром, а Володя вымыл уборную. Спрятала последний роман, чтобы он его не уничтожил. Эта книга о бейсболе чрезвычайно мучительна для моего мужа».

Пошли они, эти телевизионщики с их убогими представлениями о том, что интересно обыкновенным людям. Пошли они, эти дураки неверующие из «Сотби». С чего это они решили, что больше всех знают? Я злилась на них за то, что путь мой никуда не привел.

В середине жизни случаются такие вот тупиковые дни. В двадцать всегда кажется: я продвигаюсь вперед, а потом — как вот сейчас — начинает казаться, что фиг.

Отправилась в постель. Лежала в одиночестве, водя руками по телу, пытаясь представить, что бы ощутил мой любовник: тут кость, тут складка кожи, тут прощупывается мышца или сухожилие, тут мягкое тесто. Я лежала и думала, как это странно — стареть. Стоило телу обрести мудрость и глубину восприятия — и оно уже никому не нужно.

Утром я позвонила Марджи. Макс ей уже, видимо, все доложил, потому что она была со мной чрезвычайно ласкова.

— Надежд было мало, Барб.

Интересно, почему все, кроме меня, знали об этом с самого начала?

— Вы согласны попробовать продать «Малыша Рута» издателям просто как обычный роман? — спросила я.

Марджи сказала, что, если я на этом что-то и заработаю, вряд ли это в корне изменит мою жизнь.

Мы обе знали, что имеется в виду под «изменит мою жизнь».

— А недописанный фрагмент? — спросила я.

— Вы же умеете писать; сядьте и допишите.

Я не врубилась, с какой стати Марджи перекидывает мостик от эпистол в стиле «Благодарим за ваше письмо касательно процента жира в…» к имитации Набокова, поэтому промолчала.

— Вы интересуетесь спортом?

Вот это еще одна моя черта, о которой я предпочитаю не распространяться. Я уважаю людей, которые интересуются спортом. Как уважаю людей, которые любят домашних животных. А вот понять их никак не могу. Раскрывать эти темные стороны моей натуры не стоило, но лгать Марджи я тоже не хотела.

— Вообще-то, нет, — ответила я.

— Тогда вам нужно познакомиться с Руди. Это мой старый друг, он работает тренером в Вайнделле. Подготовил блестящую гребную команду. Он любого заинтересует спортом. Я попрошу, чтобы он вам позвонил. Речь не идет о свидании, хотя кто знает. Оденьтесь поинтереснее, очень вас прошу.

— Спасибо, — откликнулась я, но Марджи уже повесила трубку.

Мне стоило бы подумать о встречах с новыми людьми и о красивой одежде, но вместо этого я снова вернулась мыслями к тем, по кому буду тосковать вечно.

В последние дни жизни моего кузена, когда он еще мог переносить мое общество, я сидела у его кровати в дорогой клинике и говорила обо всем, о чем он хотел говорить. Он сказал: «Я жалею, что у меня нет детей, похоже, я упустил в жизни самое лучшее». Он спросил, собираюсь ли я выходить за Джона. Я ответила, что не знаю (а еще я тогда не знала, что беременна Сэмом), и кузен спросил: «Скучно с ним, да?» Умирающие могут говорить такие вещи, им ведь нечего терять.

Потом он сказал, чтобы я забрала все шерстяные носки, которые связала для него мать. Они грудами лежали на подоконниках в его палате, рядом с книгами. Серо-коричневые, из самой мягкой и тонкой пряжи.

— Забери их отсюда, — сказал он. — Можно подумать, мне еще нужны тряпки.

На том мы и расстались.

Через неделю мне сообщили по телефону о его смерти. Я доехала до причала, где была пришвартована его яхта, села на палубе, мачта позвякивала над головой. Слабая зыбь на воде не смогла меня успокоить, но под легкую бортовую качку проще всего было плакать. Я достала из-под японской жаровни запасной ключ, залезла в каюту и вытащила оттуда все его книги в мягких обложках. Были там английские, были и на других языках. Я закрыла каюту, спрятала ключ на место. Забрала книги и никому об этом не сказала. Мне было не тягаться с кузеном остротой ума и ненасытной тягой к жизни, но, может, времени на чтение у меня будет больше, чем у него.

Я тряхнула головой, чтобы вернуться в настоящее. Подошла к полке и сняла с нее «Бледное пламя» из библиотеки кузена. Может, удастся составить какую-нибудь подсказку, общую схему набоковского письма. Кроме того, я понимала: чтобы писать о бейсболе, надо зримо представить, как устроена игра, — для этого я собрала восьмерых Сэмовых пластмассовых человечков и расставила их по столу. Восьмерых было мало, так что в питчеры я определила Барби. Она была голой, как и большая часть Барби в нашем доме, да к тому же еще и однорукой. Наверняка бывают питчеры-левши — я начала составлять список вопросов, которые задам Руди, знатоку спорта, если он мне когда-нибудь позвонит.

Я гадала, как Марджи представила меня Руди — как потенциальную подружку? Я уже лет десять не ходила на свидания. Придется придумать, что надеть и о чем говорить. Но это потом, пока телефон молчит как убитый.

Дожидаясь телефонного звонка, я особенно остро чувствовала свое одиночество. Я напомнила себе, что в одиночестве легче писать. Перечитала начало романа, выпила чуть не литр чая, съела четыре куска поджаренного хлеба, а между делом составляла схему.

Из «Бледного пламени» шиш составишь какую схему, там по большей части стихи, так что я решила попытать счастья с «Адой».

Получилось у меня вот что: имя существительное, имя собственное, потом придуманное слово. Надежно прикрытая порнография — глагол, у которого имеется как минимум одно непристойное значение помимо того, в котором он использован в тексте, нечто жуткое и нечто прекрасное в непосредственном соседстве. В результате получается образ, от которого перехватывает дыхание, короткий ролик из фильма ужасов.

Толку от этого было мало — так о спорте не пишут. Читать Набокова — все равно что есть паштет из гусиной печени без всякой булки, закусывая шоколадным трюфелем. Я поменяла тактику: прикинься самым умным человеком на свете, который знает все существующие в словаре слова. А теперь расскажи самой себе анекдот. На спортивную тему.

Я переставила руку Барби на другой бок. От этого вид у нее сделался еще экзотичнее. Заставила пластмассовых человечков побегать по базам. После стремительного прохода (надеюсь, выполненного правильно) один из них вернулся в «дом». Я наваляла две страницы какой-то жути, напичканной спортивными терминами. Марджи еще раньше сказала, что фрагмент должен быть страниц на шесть и чтобы дух захватывало, но после двух мои познания в бейсболе иссякли, да и поджаренный хлеб кончился.

Я легла на пол и подумала: случались ли у Набокова моменты отчаяния? Случалось ли ему подъесть весь хлеб, какой был в доме? Вряд ли. В «Бледном пламени» на тридцать шестой странице есть описание «потертого домишки», который они снимали — как они смотрят в окно на пургу. Наверное, имелся в виду именно этот дом: с пола мне было видно, как падает снег.

Я почти чувствовала, каково ему было здесь: ничего не извлечешь из деревянных стен, еще меньше — из больших окон, выходящих на склон холма, уж совсем ничего — из неизменно серого неба. Я представляла, как раздражало его то, что жизнь забросила его в это убогое жилище в сонном городке, где приходится отдавать все силы работе — обучению богатых молодых американцев.

Задребезжал телефон, я поднялась с пола. Звонил Руди. Судя по голосу, он добрался пункта эдак до пятнадцатого из списка дел на сегодня, а ведь еще и полдень-то не миновал. Мы договорились вечером встретиться в баре и посмотреть по телевизору бейсбольный матч.

— Этот матч войдет в историю, — заявил Руди, но я думала о том, что стану пить. Пиво — это для мужчин, я решила, что закажу кока-колу. Он решит, что, раз я пью кока-колу, тратиться на меня не придется. И разумеется, будет не прав.

— Будь готова, я за тобой заеду, — сказал Руди и повесил трубку.

Черт, теперь разбираться с одеждой. Ну, разумеется, Брюки, а к ним — светло-зеленую шерстяную «двойку». Мужчины его возраста любят зеленый цвет, это я запомнила еще с прошлой работы.

Отыскала розовую губную помаду в ярко-розовом ридикюле воришки Дарси. Уворовала ее обратно.

Вечером попрошу Руди объяснить, в чем соль бейсбола, вернее, даже его суть — если у нас дойдет до такой степени откровенности.

У Набокова-то не было таких помощников.

Если Руди растолкует мне суть бейсбола, а я сумею воплотить ее в слова, появится надежда, что найденный мною роман увидит свет.

Расправляя на столе зеленую «двойку», я почувствовала эту надежду. Чувство было непривычное, но приятное.

До свидания я успела еще раз перечитать весь роман. Красивая вещь. Да, пропуск представлял собой проблему, так как был пропущен один из важнейших спортивных эпизодов, но Набоков, или кто там это написал, умел зажечь воображение читателя. Этой книге должно найтись место в мире. А у меня есть агент, Марджи, которая знает абсолютно всех и до всех может дотянуться (частично потому, что у ее мужа такая подходящая работа). А вот теперь появится Руди — и поможет мне наполнить действия этих человечков в спортивной форме смыслом. Руди обещал приехать за мной в половине шестого на своей «мазде-миате» (с чего он решил, что меня интересует марка его машины?). Вопреки всему, мне казалось, что все получится.

Одеваясь, я сказала себе, что должна внимательно слушать Руди, даже делать заметки. Сунула пластмассовых человечков в сумку — вдруг понадобятся, чтобы показывать мне расстановку игроков на поле. Барби осталась дома.

В половине шестого Руди прогудел в автомобильный гудок у моего почтового ящика. Протянул руку и распахнул передо мной пассажирскую дверцу. Я так и не поняла, какого он роста и, вообще, что у него за тело. Кажется, на нем были черные кожаные штаны. Я хотела было его понюхать, но побоялась, что он плохо обо мне подумает. Строго сказала своему носу: куш.

Пока мы ехали в бар, мне было сообщено множество сведений о «мазде-миате», которые тут же выветрились у меня из головы.

Бармен в «Ханрахане» (там как раз был «счастливый час») приветствовал Руди по имени. Мы выбрали столик поближе к телевизору. Кожа у Руди была теплого тона — сразу видно, вся жизнь на свежем воздухе. Волосы с проседью. Я пыталась на него не таращиться, но вдруг сообразила, что уже очень давно не видела вблизи взрослого человека. Он выглядел таким… ну… зрелым.

Напитки приносили по два сразу. Так был устроен в «Ханрахане» «счастливый час»: две порции по цене одной, но обе приносят разом. Я распереживалась: сколько двойных порций кока-колы в меня влезет?

Руди, похоже, чувствовал себя очень непринужденно в своих кожаных штанах. Я сразу поняла: ему решительно наплевать, сколько он съест чипсов и произведет ли на меня впечатление. Перед самым началом игры он спросил, что я люблю делать больше всего.

— Читать, — ответила я.

Похоже, он надеялся на что-нибудь поспортивнее.

— Следи за игрой, — сказал он и указал на огромный телеэкран, — можно подумать, сама я бы его не заметила. Мне было куда интереснее смотреть на его лицо. Он так сосредоточился, что я сразу поняла: для него происходящее на экране совершенно осмысленно.

Руди стал комментировать: что происходит на поле, как называется какой игрок.

— Бейсбол — как кино, — сказал он. — У каждого персонажа есть прошлое и будущее, и он что-то проделывает на публике. — Я записывала его слова на коктейльных салфетках. На миг мне показалось, что я все поняла. — В настоящей жизни, как известно, не бывает ни побед, ни поражений, все просто идет как идет. А на поле все по-честному. Все совершенно ясно. — Он взглянул на меня. — Ты не следишь за мячом.

Истинная правда. Я пыталась разглядеть, разговаривают ли друг с другом игроки на скамейке запасных. Гадала, на самом ли деле у них такая мускулатура, или у них под футболками надета защита, из-за которой бедра выглядят квадратными. Руди многозначительно постукивал по столу, указывая мне, на что смотреть и почему. Я слышала, как скрипят при движении его кожаные штаны. Слова, которые потом могут пригодиться, я записывала на коктейльных салфетках.

После седьмого иннинга объявили перерыв. Руди спросил, чем я занимаюсь. Я ответила, что сотрудничаю со «Старым молочником». Мне показалось, что это звучит достойно, — мол, днем я хожу на работу. Я ждала, что он задаст еще какой-нибудь вопрос про мою работу, но, похоже, на этом мой черед кончился.

Руди наклонился ко мне и заговорил.

— Я люблю свою работу, — сказал он. Было понятно, что даже и не под воздействием «Маргарит» он полностью уверен в себе. — Зимой я руковожу общефизической подготовкой спортсменов-гребцов. Весной мы выходим на воду, в феврале разбиваем лед, чтобы было где тренироваться. Холод повышает выносливость.

Руди изложил мне свою теорию относительно работы: у любого человека, любящего свое дело, есть два особых свойства, которые необходимы именно для этого дела. Его, Руди, свойства — вдохновлять людей на полную самоотдачу и превращать жизнь в игру на победу или поражение.

Хотя Руди и не спросил, но я тоже нашла себе работу в той самой области, где можно применять два моих особых свойства: любовь к молочным продуктам и умение быть вежливой с людьми, которых я никогда не увижу в лицо.

После матча Руди отвез меня домой. Может быть, шесть «Маргарит» возымели свое действие, но машину он вел крайне сосредоточенно. Осторожно подъехал к моему дому и остановился. Я уже очень давно ни с кем не целовалась. Если бы он меня поцеловал, думаю, я ответила бы ему тем же, хотя бы ради эксперимента. Я задала себе прямой вопрос: нравится ли мне Руди? Мне бы испытать сексуальное возбуждение от близости его волосатого предплечья, но вместо этого перед глазами стоял образ коровы, которую заклали ради пошива его скрипучих штанов.

— Можем встретиться еще, — предложил он. — Ты пока ни черта не смыслишь в бейсболе.

— Можем, — согласилась я.

Он протянул руку, открыл мою дверцу. А потом Руди слегка погладил мне локоть, будто престарелой тетушке.

Час спустя я все еще ощущала прикосновение Руди к моему локтю. В этом прикосновении сквозило какое-то обещание, однако оно ни к чему не вело. Осталось у меня на коже, будто вымысел. Помните ту девочку из Далласа, которой президент Кеннеди пожал руку, — и она не моет ее по сей день? Как это, наверное, повлияло на всю ее жизнь. Например, карьера медсестры для нее точно была закрыта. Да и на свидания ходить трудновато.

Мне не хватало чужих касаний. Но я запретила себе думать об этом.

Я повесила в шкаф свою «двойку», сняла Брюки и залезла в широченную футболку. Села на стул перед компьютером из «Старого молочника», завернулась в одеяло. Из набитой сумочки извлекла коктейльные салфетки, а вслед за ними — розовую помаду и команду пластмассовых игроков. Старательно манипулируя словами Руди — теми, которые запомнила или распознала в своих бессвязных записках, — я принялась переписывать свою безобразную бейсбольную сцену.

От сидения перед пустым экраном мне хотелось сдохнуть или выбежать из комнаты, так что я принялась что-то царапать на бумаге. Нарисовала бейсбольную биту. Я знала: я должна проникнуться духом этой сцены, или ничего не получится. Попыталась представить, каково Малышу Руту было выходить на поле с полной верой в себя. Почему его вообще занесло в бейсболисты? Может, потому что только это у него и получалось? Или потому, что там он мог побеждать и купаться в лучах славы? Или ему просто до умопомрачения нравилась эта игра?

Я не могла вспомнить, чтобы хоть раз в жизни испытывала физическое блаженство такого рода. Да, мне нравилось кормить грудью моих детей, но это не то же самое, что выиграть кубок мира. Я нарисовала женскую грудь. Подмывало позвонить Руди и попросить еще помощи. Руди понимает в мужчинах, в спорте, в победах. Вот только он уже видит десятый сон.

Мысленно обозрела то немногое, что знала о Малыше Руте помимо набоковского текста — из биографии, которую прочла, не садясь, в библиотеке. Я знала, что он любил женщин, а они его. Был вспыльчив, любил выпить. У отца его был собственный бар. Малыш Рут загремел в исправительную школу, после того как спер у папаши сколько-то денег. Там и обнаружили его исключительный спортивный талант. Позднее он женился на женщине, которая умела держать его в руках. Убеждала его вместо крепких напитков пить пиво. Тут я изобразила пивную кружку. Выписывала ему чеки на пятьдесят долларов, а остальными деньгами распоряжалась сама. Покупала ему хорошие костюмы. Ездила с командой на соревнования и, когда ему в номер звонили женщины, снимала трубку.

Я подумала: а вдруг Дарси выйдет замуж за какую знаменитость? Не дай бог. Она не из породы покорных жен. Я нарисовала подвенечную вуаль. Попыталась выгнать из головы все ненужные мысли.

Притащила каталожных карточек и попыталась писать на них от руки, как это когда-то делал Набоков. Оказалось — сколько карточки ни перемешивай, смысла не больше, чем в изначально предполагаемом порядке. Взмолилась, чтобы Набоков, или кто это там был, воскрес и дописал эту свою незаконченную штуку. Ну почему именно я?

Заполнять пробелы в тексте выдающегося писателя — задача почти неподъемная. Можно было бы попробовать сымитировать его другие произведения, но ни в одном из них я не нашла необходимого мне напряженного действия. На первый взгляд, динамичнее других выглядел «Пнин». Я открыла его наугад, прочла несколько предложений. Были они длинными, заковыристыми, совершенно непригодными для подражания. Мне бы что попроще. Потом одна фраза будто сама прыгнула мне в глаза: «„Малость душновато“, — сказал волосаторукий служитель, начиная протирать ветровое стекло».

Повторить такое мне по силам:

«„Малость жарковато“, — сказал крепкорукий отбивающий и указал оконечником биты в стратосферу, входя в основную базу».

Уфф. Не так плохо. «Оконечник биты» звучит несколько странно, поди пойми, что это, ну да ладно. Я нашла еще один подходящий прототип: «Он живо обогнул капот и проехался тряпкой по другому краю ветрового стекла».

Из этого вышло: «Он живо пробежался по всем базам и вступил по другому краю в основную».

Дело пошло. Я нашла еще одно предложение, большое и толстое, крайне удобное, потому что в него можно было впихнуть практически все что угодно. Я сдвинулась с мертвой точки. Можно было печатать. Я разложила карточки, подложные пнинопредложения, коктейльные салфетки, Барби и пластмассовых человечков но всему столу.

Я знала, что с рассказом о победе и поражении я не справлюсь, я ничего не понимаю в победах и поражениях, да и в спорте тоже, — уж всяко не так, как Руди и Малыш Рут, так что я припомнила, что могла, о том, как занимаются любовью, и стала писать в этом ключе: риск, покорность. Я почти забыла эти чувства, и все же я писала. Чтобы удержать внимание читателя, я использовала все подспудно-возбуждающие слова, какие смогла впихнуть в текст. Эти сведения я почерпнула из статьи для «Современной психологии», которую так и не опубликовали. Некоторые слова в печатном виде вызывают явственные эротические переживания — для женщин это, разумеется, «удовольствие» или «неглиже» — и другие, куда менее очевидные. Для мужчин, понятное дело, «твердый» и все возможные обозначения полового члена, но кроме них — слова, про которые так просто не догадаешься, например «блин», «гараж», «метраж». Их я и использовала вкупе со всеми сексуально-окрашенными глаголами, какие пришлись к месту («долбить», «вставлять», «проникать» и прочие), плюс все до последнего Рудины слова с салфеток. Вышло шесть страниц.

Готово. Игра окончена. Победа досталась Малышу. Слились в экстазе две мои главные слабости: нелюбовь к спорту и сомнительный литературный дар. Лицо мое было покрыто испариной, на ребрах выступил пот, будто после оргазма.

Сцена вышла слабенькая. Я уже слышала голос своего агента, возвещающий, что это никуда не годится, но мне почему-то было утешительно думать про голос агента. Пошлю все это Марджи и буду жить дальше.

Я распечатала скверную бейсбольную сцену и положила ее в конверте у входной двери. Приняла душ, постояла под горячей водой, ощущая покалывание каждой струйки. Надела самую мягкую одежду и на цыпочках прокралась в темноте к почтовому ящику — оставила конверт Биллу. Подняла металлический флажок на ящике и минутку постояла, впивая ночь.

Показались звезды, я вспомнила, как однажды плавала с кузеном на яхте в августовский звездопад.

— Персеиды, — сказал он.

Мы лежали навзничь по разные стороны мачты, глядя вверх. Я загадывала желания на падающие звезды (похудеть на два килограмма, получить хорошую работу, найти жениха со сладким запахом и надежного в придачу), а он рассказывал, как варят щавелевый суп. Сначала, сказал он, нужно приготовить куриный бульон, добавив в него для цвета луковой шелухи. Процедить и горячим смешать в блендере со свежим щавелем — предварительно оборвав большую часть стебельков. Добавить сметаны. А если нет сметаны, сказал кузен, суп все равно имеет смысл приготовить. Поступить как взрослая корова: свежую травку съем сама, а молочко пускай пьют младенцы.

Утром, пока я прикидывала, какой мне нынче подойдет завтрак (пшеничное толокно — это для кого?), прозвонился Джон. Он был неподалеку, интересовался, нельзя ли оставить у меня собаку на ночь. Я ему что, собачья сиделка? Псину он мне может доверить, а детей — нет. Я сказала «да» только ради того, чтобы понять, чего это его так быстро снова принесло в Онкведо.

Почти сразу же зазвонили в дверь.

— Вот, — сказал Джон, протягивая мне поводок-рулетку. — С этим поводком тебе будет проще, она ведь тебя, наверное, плохо слушается.

Он ненамеренно мне хамил. Он считал себя молодцом. И другие считали его молодцом. Айрин считала его молодцом — молодец, что позарился на меня. Псина, судя по всему, считала его Богом, она привалилась к его ноге и взирала на него с обожанием, которого он совсем не заслуживал.

За тонированными стеклами его спортивной машины я разглядела Айрин.

— Собаку возьму, но за это ты дашь мне лишний день с Дарси и Сэмом.

— Барб, у нас же договоренность. Официальная.

— Понятно. Тогда забирай свою псину.

Я протянула ему поводок.

Он уронил голову, явно пытаясь взять себя в руки.

— Ну почему с тобой всегда все не слава богу? — Я знала, что на это можно не отвечать. — Ладно, в этом месяце получишь лишний день.

Я взяла поводок.

— Куда это вы? — поинтересовалась я, хотя это было решительно не мое дело.

— К семейному психологу, — сообщил он.

Это сорвало меня с катушек. Вот как, прется туда выслушивать, что чувствует Айрин, а на то, что чувствую я, ему всегда было наплевать. Я ухватила псину за ошейник и потащила в дом, хотя она весила на добрых пять кило больше меня. Хотя, возможно, наоборот.

Захлопнула дверь.

— Сейчас лопну от ярости, — поведала я Матильде, оказавшись внутри. Она уселась мне на ногу. Кожа на ней висела мешком — похоже, в расчете на то, что она вырастет еще больше. Матильда бросила на меня взгляд, который — если бы я верила в челове-коподобие животных — можно было бы интерпретировать так: «Нашла чем удивить».

Обездвиженная, я вспомнила, что на кухне нет ровным счетом ничего, чтобы сотворить нужный мне сегодня завтрак: бублик, намазанный совсем чуть-чуть. Еще со времен «Современной психологии» я помнила, что бублики способствуют подавлению отрицательных эмоций: «Серотонин, вырабатывающийся при употреблении богатой углеводами пищи, способствует купированию гнева и тревожности, однако не оказывает влияния на чувство вины» — анонс на обложке какого-то старого номера.

Я выпростала ногу и надела вчерашние (они же завтрашние) шмотки.

Оставлять Матильду в доме одну я не хотела, поэтому погрузила ее на переднее сиденье машины и так отправилась в булочную. Купила завтрак в окошке для автомобилистов. Пристроилась на парковке по соседству, у скобяной лавки, развернула поджаренный бублик с тмином.

Судя по всему, понятие «совсем чуть-чуть» в глубинке не прижилось, потому что на моем бублике высился миниатюрный Маттерхорн жирного сырного крема. Я огляделась, соображая, как бы от него избавиться, и наткнулась на матовые карие глаза Матильды. На колено мне шмякнулась нитка слюны.

Не знаю, может, мастидогам сырный крем и вреден, но я соскребла с бублика излишки и протянула Матильде на куске оберточной бумаги. Она заглотила все разом, в том числе и бумагу. От бублика она, судя по всему, тоже бы не отказалась, и я отдала ей половину. Чашку с кофе я держала подальше от ее морды — вдруг ей захочется и кофе попробовать.

Парковка была забита машинами. В витрине скобяной лавки стояли пирамидкой банки с краской и висел плакат: «Качественные краски: все оттенки за полцены».

Женщины валом валили в лавку, парами и поодиночке. Выходили обратно целеустремленные на вид, с банками краски в сумках.

Оставив Матильду размазывать носом сырный крем по лобовому стеклу, я вошла в магазин.

У прилавка, где лежали образцы расцветок, стоял радостный гул. Я подошла туда же, взяла бумажку с образцами — больше для того, чтобы слиться с толпой, нежели ради какой конкретной цели — и как следует рассмотрела. Серо-голубые оттенки фирмы «Бенджамин Мур» были очень хороши, изысканны и элегантны. В самом конце шкалы находился цвет номер сто восемьдесят четыре, в точности тот оттенок голубоватого яйца зарянки, в который были окрашены двери нью-йоркского дома свиданий.

Я оплатила банку латексной краски для наружных работ сто восемьдесят четвертого тона, подождала, пока продавец мне ее смешает.

— Холодновато для уличной покраски, — заметил продавец.

Это еще один такой финт Онкведо, никто не стремится вам ничего продать. Оставайтесь при своих деньгах, я останусь при своем товаре, на том и разойдемся — такой вот подход. Странный подход для торговли.

Дома я отчистила от старой краски квадратик на наружной стороне двери и провела по нему голубую полосу.

Получилось красиво, я сделала то же самое и на внутренней стороне.

Вымыла кисть в раковине, выдала Матильде ее корм: намешала собачьих сухарей с водой в ее огромной миске — после этого аппетит пропал до конца дня.

Легла на диван. Матильда, опустошив миску за четыре секунды, устроилась рядом. Она смотрела в окно — там по стволам оголенных деревьев вверх и вниз сновали белки. Белок в Онкведо было немереное количество, они закапывали в землю орехи, а потом снова откапывали и бросались под колеса. От Матильдиного дыхания оконное стекло затуманилось. Я оперлась одной рукой на ее мощное плечо — не знаю, есть ли у собак плечи, — и смотрела в окно на пустоту.

Джон оставил мне свой город — а мне была бы нужда. Детей моих в Онкведо больше нет, так зачем он мне нужен?

Настал тот самый момент дня и биографии, когда, будь у меня телевизор, я лежала бы и смотрела какой-нибудь порноканал, или канал «порно и телемагазин», или канал «порно, телемагазин и кулинарное мастерство» и пила бы утреннюю порцию ирландского кофе. А может, потягивала бы какую бурду еще похуже, как бармен в том джаз-клубе, где я проработала официанткой ровно два дня (в первый меня наняли, а во второй уволили). Он пил виски с молоком.

Я лежала на диване и ждала, что позвонит мой агент или произойдет еще что-нибудь; попыталась усилием войти в состояние счастья. Заставила лицевые мускулы напрячься в улыбке. Попробовала припомнить какую-нибудь шутку. Вспомнила, как ловят ртом подброшенные фрукты. Провела языком по губам. Рот мой окончательно утратил физическую форму.

Посмотрела на голубую полоску на двери. Выглядела она изумительно, одновременно зазывно и замкнуто. Будто говорила: входите, отсюда вы выйдете, обогатившись. Говорила: входите прямо сейчас. Говорила: входите.

Подумала обо всех тех женщинах по соседству, что сейчас красят спальни, плинтусы в кухне, туалетные комнаты. Какая страшная несправедливость: из-за того, что они живут в этой дыре, они лишены изысканнейших жизненных наслаждений, страстей. Никаких вам круассанов с шоколадом от парижского пекаря, никаких фривольно-роскошных туфель, никакого кружения в танце по тротуарам.

В мыслях я раскинула мелкую сеть над городом Онкведо, фиксируя, чем заняты женщины. Помимо женщин, занятых покраской, уборкой или едой, моему мысленному взору предстала женщина, выносящая мусор. В здании местной администрации какая-то женщина делала наклоны вперед в своем кабинете, зацепившись носками за планку письменного стола. Марджи разговаривала по телефону с одной из своих клиенток, авторов дамских романов, — разговор сулил ей большую прибыль.

И никто здесь не занимался сексом. Вот разве что супруги, живущие по соседству, которые никак не могут зачать: температура тела у них как раз достигла оптимального предовуляционного уровня. Сейчас и приступят, но получится все наспех, обоим нужно потом бежать обратно на работу.

Мысль о моих несчастных, обделенных сексом соседках должна была бы вызвать во мне сострадание, но вместо этого я подумала: какая прекрасная возможность заработать. Как это никому не пришло в голову открыть здесь дом свиданий? И будет этот дом свиданий обслуживать женщин Онкведо, которым отчаянно не хватает страсти и наслаждения. У меня аж слюнки потекли.

Этому городку нужна страсть, причем чем скорее, тем лучше. Страсть погибла здесь в страшных мучениях — это видно по полкам супермаркета «Апекс», забитым всякой высококалорийной продукцией. Это видно по любовным романам, которые падают с библиотечных полок, по процветающим заведениям, дающим напрокат пылесосы и ковроочистительные машины, по длинным очередям у автомоек. Страсть — штука грязная, грязная-прегрязная, и в Онкведо ее медленно удушают, дабы истребить окончательно.

В голову мне хлынул поток идей, не принесший ничего конкретного. Этот городок — подходящее место для свежих мыслей, островок в реке возможностей, хотя реки возможностей текут повсюду. Я почувствовала, что идеи витают вокруг, совсем близко, главное — поймать.

Должен быть способ снова встать на ноги, вернуть детей — и я его отыщу.

Возбужденная кофе и парами латекса, я вырезала из «Онкведонского светоча» несколько умопомрачительных фотографий членов победоносной гребной команды Вайнделлского университета. Был там Сид Имярек с золотыми кудрями, и Дженсон модельной внешности — оба чемпионы. В их мире воистину существуют только победа и поражение, подумала я. Эта мысль напомнила мне, что в победах, равно как и в бизнесе, я ничего не смыслю, просто ровным счетом ничего. Проясненные кофе мозги вывели следующее заключение: я вообще ни в чем ничего не смыслю. То была поразительная мысль, самая глубокая за весь день.

Я решила позвонить своему агенту.

Марджи сказала, что у нее тренировка, а впрочем — «приходите, поговорим, пока я тут потею».

Я выволокла Матильду на улицу, она остановилась возле машины.

— Мы пойдем пешком, — сказала я сурово.

Дойдя до дома Марджи, я привязала собаку к почтовому ящику — она бухнулась оземь и немедленно уснула.

Марджи я нашла в свободной комнате, переоборудованной в спортзал, — на ней были светло-серые спортивные брюки и трико, серые утяжелители для ног и серая полоска на голове. Она лежа выжимала двадцатикилограммовую штангу и была за этим занятием почти так же хороша, как принцесса Диана.

— Ффуф, — пропыхтела Марджи, доделывая последний жим в подходе. Села, промокнула взмокшее лицо сложенным полотенцем.

— Говорите сначала вы, — велела она. — Я потом отвечу.

Я рассказала про поездку в Нью-Йорк и про этих придурков с их телегеничностью. Марджи теперь разводила в стороны гантели. Они мелькали у меня перед носом, приходилось уклоняться.

Я попыталась рассказать, как закрылась «Сеси-селя» и как выглядит идеальный круассан.

— Только не надо про еду, — пропыхтела она.

Я решила исподволь ее расспросить:

— Чем женщины в Онкведо занимаются целый день? Не те, кто работает, а другие: что они делают, пока дети в школе? Занимаются уборкой от звонка до звонка?

Марджи фыркнула — то ли в подтверждение, то ли от усердия. Отложила гантели.

— Некоторые — да, — ответила она. — У кого крыша совсем поехала — занимаются уборкой.

— А остальные что, готовят?

— В наши дни никто не готовит.

— Ходят по магазинам? Тут ведь нечего покупать.

Марджи закрепляла утяжелители на лодыжках.

Фыркнула еще раз:

— Любовные романы они покупают тоннами. — Размеренно дыша, она считала повторы: — Хобби, волонтерство, педикюр. — Голос ее чуть не прерывался от усилия.

Совсем тоскливая картина.

— Двадцать один, двадцать два… — Она отложила гантели.

Я поинтересовалась, прочла ли она написанный мною фрагмент. Тем, кто замужем за почтальонами, везет — они получают почту раньше других.

— На Набокова не тянет, — пропыхтела она, — но не без изюминки.

Мне казалось, агентам положено употреблять самые современные выражения, а это что-то из глубокой древности.

В полном молчании она закончила упражнение — по моим догадкам, на проработку ягодичных мышц. Отцепила утяжелители и выдавила в рот немного розового «Кристаллайта» из бутылочки.

— Нужно придумать, как мы назовем нашего автора. Мне кажется, нужно что-нибудь броское, но не слишком правдоподобное: например — Лукас Шейд.

Меня это устраивало. Я посмотрела на свою подругу Марджи, потную и великолепную: она знает, как поступить в любой ситуации.

Марджи развернула серое полотенце и смахнула пот с век.

— Я собираюсь заслать «Малыша Рута» парочке редакторов, поглядим, что они скажут. — Теперь она говорила со мной сквозь дверь душевой кабины. — Правда, ответа придется ждать долго. — Перекрывая шум воды, она громко добавила: — Вы бы написали что-нибудь еще, например любовный роман.

— Не могу, — сказала я. — Разучилась.

Марджи вышла из душевой, завернутая в полотенце, из другого полотенца она соорудила тюрбан на голове: прямо хоть сейчас на рекламный плакат «Чистота — залог здоровья».

— А Руди вы очень понравились.

Ну и ну.

— Мне показалось, я не в его вкусе.

Она что, пытается устроить мою личную жизнь?

— Руди большой специалист по здешним женщинам. Тренер университетской сборной в этом городе почти что принц. Он знает, что здешним женщинам нужно, и последние двадцать лет они с него только то и требуют, а он не дает.

Похоже на правду.

— Вы в прекрасной форме. Часто занимаетесь? — спросила я.

— Шесть раз в неделю, по воскресеньям по два раза.

Я-то думала, что есть какие-то тайные рецепты красивой фигуры, а вот поди ж ты. Марджи стянула полотенце с головы:

— Я вас приглашаю на ланч в среду. По средам я ем.

— Отлично, — сказала я, пытаясь проронить это как можно небрежнее, чтобы никто не подумал, что ланч с собственным агентом — это предел моих мечтаний.

Выйдя из дома, я отвязала и пробудила Матильду.

Обнаружила, что бегу вприпрыжку. Только вприпрыжку и можно было успеть за трусящей Матильдой — так она, по крайней мере, не вырвет мне руку из сустава. Почему люди не передвигаются вприпрыжку? Это куда веселее, чем просто бегом. Дарси пока еще не научилась вприпрыжку, у нее получается шаг-и-прыг, и она считает, что это «вприпрыжку», но это не так. И как я теперь ее буду учить? При мысли, что мою девочку у меня отобрали, я замедлила ход.

А Матильда — нет, она тащила меня за собой, задрав нос и принюхиваясь к запахам стылого озера, лежавшего чуть ниже. Мы миновали пригород. Бесконечные заборы сменились деревьями, дорожка из асфальтовой стала гравиевой. Показался знак с надписью: «Вы покидаете Онкведо». Деревья подступали к самому озеру, следуя очертанию береговой линии до самой фермы «Старый молочник» и еще дальше.

Я пыталась не отставать от Матильды, одновременно обдумывая то, что Марджи сказала про женщин из Онкведо. Хобби. Волонтерство. Педикюр. Руди — мужчина мечты! И даже никакого круассана с шоколадом для придания бодрости. Матильда волокла меня к дорожке, круто уходившей вниз, — ей хотелось подобраться к воде. Почтовый ящик возле дорожки был повален и смят — по всей видимости, снегоочистительной машиной. Судя по всему, случилось это уже довольно давно.

Дорожка петляла, спускаясь зигзагами по крутому уклону. Я старалась не поскользнуться на шатких камнях. Мы остановились на просторной площадке — отличное место для парковки. Сквозь нагие деревья проступал силуэт островерхой крыши.

Мы с собакой спустились вниз и обошли здание кругом — какая-то заброшенная постройка, возможно охотничий домик. Я пересчитала окна на втором этаже. Там, похоже, располагалось штук шесть спален. Мы остановились на ступенях парадной лестницы — широкое, чуть покосившееся крыльцо выходило прямо на озеро. Парадная дверь была забита куском фанеры. Домик выглядел нежилым, но не развалюхой.

Матильда навалилась на меня, пихая вниз, к озеру — туда вели крутые, примитивные ступеньки. Но я стояла как вкопанная и смотрела на здание. Да, оно выглядело ветхим, но свет, отражавшийся от поверхности озерной воды, делал его заманчивым, будто свет рампы.

Матильда считала, что мы все еще далековато от воды. Она потянула меня по ступеням на галечный пляжик, зажатый между бетонным причалом и старомодным лодочным домиком, который, казалось, плыл по озеру, как старинная жилая баржа. Мы дошли до конца причала, перешагивая через широкие трещины, в которых плескалась вода. В конце по обе стороны лежало по ржавому железному кольцу и по скобе, чтобы привязывать лодки.

На другом берегу виднелись домики Лонг-Хилла, редкие, одинокие точки на склоне холма. Вода негромко покрякивала, ударяясь о причал. Матильда вздохнула и улеглась, будто с самого начала и стремилась именно сюда. Я села поближе — мне нужно было тепло ее огромного тела.

Посмотрела на крутой берег перед охотничьим домиком: он находился сразу за городской чертой Онкведо — зачуханного, истосковавшегося по страстям Онкведо. Разглядывая фасад домика, я представила его себе освобожденным от фанеры, расчищенным, выкрашенным. В голубой цвет яйца зарянки. В моем мозгу бледно-голубой цвет превратился в сияющий цвет безграничных возможностей. Я вообразила себе машины на парковке, большие семейные автомобили, дамские малолитражки. «Уединение», — подумала я. «Вид на озеро», — подумала я. «Просторная парковка, — подумала я. — Идеальное место для дома свиданий».

Я облизала губы. Бывают моменты, когда будущее разворачивается перед вами, как туго накрахмаленная скатерть.

Я потянулась к телефонной трубке — интересно, хватит у меня смелости позвонить Руди? И вообще, в какой обстановке лучше вести с ним деловые разговоры, за кофе или за выпивкой? В тот момент я чуть было все не бросила. Нет, теперь правила изменились, строго сказала я самой себе. Терять тебе больше нечего. Я выпрямила спину. Сняла трубку. Вдохнула. Выдохнула. Набрала номер.

Руди ответил так:

— Говорите.

Я и заговорила.

Мы встретились в университетском баре у лодочного домика, где хранились спортивные весла. На сей раз я пришла с блокнотом. В баре было темно, на большом экране в углу показывали порнографические мультики. Студенты сидели в темноте, соприкасаясь головами. Вид у них был такой, будто они обсуждают Камю. На экран никто не смотрел. Бетти Буп[16] вытворяла нечто неприличное, что именно — разбираться не хотелось. Бетти Буп ну такая милашка. Наполовину ребенок, наполовину вамп, она пробуждает в каждом из нас спящего педофила.

Мы заказали виски. Я решила заранее: что будет пить Руди, то и я.

— Два солодовых, — уточнил Руди и указал на бутылку красного «Джонни Уокера» на стене. Я с удивлением обнаружила, что виски очень хорош.

Руди посмотрел на меня с подозрением:

— Ты ведь бывшая жена Джона, да?

— Да, мы развелись. — Как приятно было это произнести.

— Мы с Джоном бывшие однокашники, он, помнится, каждый год побеждал на олимпиадах по естествознанию. И как он теперь?

— Прекрасно. У него все очень хорошо, — ответила я.

— И шевелюра по-прежнему при нем?

— Да, — сказала я.

— Изумительная шевелюра, — завистливо проговорил Руди. — Эй, Шерри, мне еще одну. — Руди одобрительно поглядел на рослую официантку.

— Она в твоем вкусе? — спросила я.

Руди фыркнул.

— Угу, — сказал он. — Совершенно в моем вкусе.

Отхлебнул из второго стакана.

Я решила: пора переходить к делу. Глотнула виски и начала. Объяснила, что собираюсь открыть свое дело. Заметила, как напряглось его лицо, — он подумал, что я стану просить денег в долг. Я сказала, что деньги мне не нужны, нужен совет. Он чуть расслабился, отхлебнул.

— Я сейчас составляю план, — сказала я — алкоголь придал мне смелости.

Я обрисовала идею дома свиданий, но иносказательно, не упоминая про секс. Говорила про удовольствие, про релаксацию, про то, что клиентками будут женщины, а сотрудниками — мужчины.

Руди слушал внимательно. Смотрел в стакан, а не мне в лицо. Мужчины всегда так поступают, когда хотят поймать тебя на лжи или неуверенности. Или, может быть, это еще одно проявление мужской неспособности совместить предмет и человека.

Я своим стаканчиком подталкивала его стакан по барной стойке.

— Руди, — сказала я. — Женщины в этом городе… — Я запнулась, подбирая слова, — нуждаются во внимании. — Я от души стукнула по его стакану. — И ты это знаешь не хуже других.

Он взял стакан со стойки и сжал так, будто тот мог улететь.

— Как лучше всего открыть в Онкведо свой бизнес?

— Тут особо не развернешься, денег у жителей не много. — Барменша глянула на меня, приподняв бровь, но я покачала головой. — У нас все завязано на университет. Если твой бизнес не имеет отношения к Вайнделлу, вряд ли из него что получится.

— А какой род бизнеса поддерживает университет?

— Все, что связано с научными исследованиями. Вайнделл же исследовательский центр.

Я вытащила блокнот, положила на стойку.

— Это зачем? — осведомился Руди.

— Буду записывать, — сказала я. Взяла ручку, постучала ею по блокноту. Руди допил виски и потребовал у мужчины-бармена еще одну порцию, не обменявшись с тем ни единым видимым знаком. Умение понимать друг друга без слов — еще одно доказательство того, что мужчины живут в параллельной вселенной.

— А я когда-то был завидным кавалером, — сказал Руди.

Я кивнула.

— Бывало, встречался с тремя-четырьмя сразу, — Он допил третью порцию виски. — И все выгорело. — Я держала ручку наготове. Руди замычал. — Куннилингус, — проговорил он. — Какая тоска. — Я вытянула шею, пытаясь понять, о чем это он, не о порнографическом ли мультике, но, похоже, речь шла не о нем.

Чтобы чем-то занять руку, я стала чиркать в блокноте. Чтобы чем-то занять другую, отхлебнула виски. Этот напиток не иначе как уводил в параллельный мир. Судя по всему, Руди уже был там. Он нагнулся и схватил за ремешок мою сумочку.

— И вот как явится какая на свидание с большой сумкой, я сразу понимаю: дело труба. — Его, вероятно, успокоили скромные размеры моей сумочки. — Это значит: притащила всякие секс-игрушки, — пожаловался Руди. — Это что, прогресс? Чувствуешь себя каким-то пылесосом. — Руди допивал четвертую порцию виски.

Потом — можно было подумать, что мы два приятеля, отправившиеся в пятницу вечером на добрую пьянку, — Руди рассказал мне анекдот про женщину, которая занимается сексом в колготках. Анекдот был с бородой, и мне захотелось шлепком вернуть Руди в двадцать первый век. Когда он договорил, я замолчала и стала ждать.

— Такой вот анекдот, — сказал Руди.

Я наклонилась к нему поближе. Если бы захотел, он мог бы заглянуть в разрез моей блузки, но мы, похоже, оба (только по разным причинам) подумали: а оно того стоит? Потом я сказала:

— Руди, анекдоту полагается быть смешным.

— Ты сама смешная, — сказал он.

— В смысле? — Я еще раз пригубила свое замечательное виски.

— Ты классная и все такое, — он покрутил головой, — но у меня такое ощущение, будто мы из одной команды.

— Наверное, я должна сказать «спасибо».

Такого вкусного виски я, кажется, еще никогда не пробовала.

— Ты ведь не лесбиянка?

— Нет. — Мне становилось жарко, причем повсюду.

— Могла бы накрасить губы, — авторитетно заявил Руди.

— Они у меня накрашены, — просветила его я.

— Не важно, ты все равно мне нравишься.

— Спасибо, — сказала я.

Мы оба уставились на сексуальную барменшу. Я уловила запах его шеи. От него пахло мужчиной, взрослым человеком. Я прикрикнула на себя — не кидайся на первый встречный запах.

Руди покачивал стакан, гоняя по кругу лед, и выглядел чуть ли не грустным.

— Ты когда-нибудь задавалась вопросом, в чем смысл всего этого?

— Нет, — ответила я совершенно честно.

Мне пора было идти. Не настолько я пьяна, чтобы не доехать до дому, а тут какой-то тупик, вернее, все пошло не в ту сторону. Я встала. Извлекла из своей некрупной сумочки двадцать долларов. Жаль, что нет двух десяток, не хотелось отдавать все. Оставила деньги на стойке.

Допила виски, и тут Руди сказал:

— Найми молоденьких. Они целеустремленные, среди них больше потенциальных победителей.

В его мире я, возможно, поцеловала его на прощание. В моем мире я вдохнула запах его поредевших волос и выскользнула за дверь.

По дороге домой я обдумывала слова Руди: в Онкведо все завязано на университет. Окруженный полями, Онкведо напоминал плантацию, владельцем которой был Вайнделл. Заставьте его скрепить ваш проект своей печатью — и получите карт-бланш на руки. Здешний плантатор любит науку. Обзовите свой проект «исследовательским» — и можете делать все, что вам заблагорассудится.

Эта мысль поддерживала меня на протяжении большей части пути. Свернув на свою улицу, я вдруг сообразила, что у меня теперь есть друг, мужчина, — а этого, после смерти моего кузена, у меня не было даже в Нью-Йорке. И еще у меня есть агент. А в Нью-Йорке у меня его не было. Марджи, моя первая здешняя подруга, к тому же выдающаяся личность. Двое друзей и агент — Онкведо постепенно становится моим городом. У меня даже есть собака, пусть и на паях. От этих мыслей я воспряла.

Я распахнула дверь — Матильда спала у порога на коврике. Скорее всего, она ждала возвращения Джона, но мне было все равно, я чмокнула ее в затылок пахнущими виски губами.

В шесть часов следующего утра мамочка прислала мне электронное письмо:

Дорогая Барб!

Надеюсь, что ты высыпаешься. Мамочка убеждена, что, если как следует выспаться, все проблемы отпадут сами собой. С ней именно так и бывает.

Подготовка к торжеству проходит прекрасно. Она удержалась и не написала «к свадьбе» — редкое для нее проявление такта. Я наняла арфистку из консерватории. Оркестр нам, пожалуй, не нужен, но я надеюсь, что все потанцуют. Она что, никогда не слышала про диджеев? Полагает, что мы будем водить хороводы под аккомпанемент арфы? На торжестве будет вся наша семья (под «всей нашей семьей» имелась в виду я с детьми) и несколько замечательных врачей. Последние три слова были выделены жирным шрифтом. От тебя я прошу только одного, да и то ради тебя самой: надень платье! Я с удовольствием помогу тебе его купить, сама знаешь.

Люблю тебя,

мама

P.S. А что там с синим платьем, которое я купила тебе для судебного заседания?

Речь шла об умопомрачительном наряде с юбкой-клеш, синего цвета, который мне показался цветом неудачников, — он пошел на ковер и занавески в картонном обиталище Барби.

Р. Р. 5. Ты посадила Сэма на низкоуглеводную диету?

Игнорируя собственную мамочку — в этом я давно достигла вершин мастерства, — я пошла одеваться к ланчу со своим агентом. В кои-то веки я точно знала, из чего составлю ансамбль: новые обтягивающие джинсы (ярлыки оторваны), простенький, но изящный свитер (ну, ладно, ладно: Марджин простенький, но изящный свитер), Дарсина сумочка в ковбойском стиле, с замшевой бахромой, и сапоги. Я посмотрела на себя в зеркало и решила, что выгляжу почти хорошо, нужно только слегка подправить некоторые детали, например ногти и брови.

Я как раз чихала в зеркало — кожу под поредевшими бровями отчаянно щиплет, в руке пинцет, — когда подъехал фургон Билла. Среди посланий в адрес «Старого молочника» затесалось письмецо с шестью марками. Адрес был написан крайне коряво, без имени адресата. Я вскрыла конверт, оттуда выпала прядь темных волос. В конверте лежал розовый листок почтовой бумаги. На нем было накорябано: «Я асригла волсы. ДАРСИ».

Я стала гадать, с какой части Даренной головы срезана эта прядка. Скорее всего, спереди и по центру — где можно стричь, глядя в зеркало. Я сжала прядку в кулаке. Длиной сантиметров семь-восемь. Похоже, Дарси срезала ее у самого корня.

До их приезда еще целых восемнадцать дней. А до тех пор у меня есть собака. Самой было противно, какой необходимой мне становится Матильда. Особенно потому, что она оставалась ко мне совершенно равнодушной, позволяла себя почесать или погладить без всякого энтузиазма, оживлялась, только когда я ее кормила.

Весь декор ресторанного зала громким голосом кричал «бистро»: стены обиты узкими деревянными реечками, овальные зеркала, скорбное мяуканье Пиаф, реклама абсента и афиши Тулуз-Лотрека. Тем не менее запах тут был правильный, сочетание мяса и горячего жира.

Перед Марджи стояла тарелка карпаччо — тонкие ломтики сырого мяса, присыпанные каперсами и сбрызнутые оливковым маслом. Я заказала салат с козьим сыром и с чем-то еще — слово мне было незнакомо, — оказалось, это мороженый чернослив, странно, но вкусно, и с листьями горьковатого салата фризе, которые щекотали горло. Есть продукты, с которыми я не была знакома со времен их жизни в виде полуфабрикатов на полках «Апекса», было просто божественно.

За соседним столом две мамочки обсуждали домашнее обучение. Под столом сидели двое детишек и, кажется, складывали костер из хлебных палочек, а также, возможно, спичек. Одна мамочка подпирала плечом младенца — он смотрел на нас. Он — похоже, это был мальчик — сжимал в кулачке хлебную палочку. То был один из серьезных, немигающих младенцев. Он наблюдал за Марджи, которая наматывала лепестки сырого мяса на вилку и алчно, эстетично их поглощала.

— Хочу вам доложить, как продвигается книга, — сказала Марджи, как следует заправившись мясом.

Мороженая черносливина примерзла к моему языку. Я почувствовала: сейчас моя жизнь изменится. Перед мысленным взором возникли просторные витрины книжного магазина, заставленные экземплярами утраченного романа Набокова (написанного «Лукасом Шейдом», и тут мы лукаво подмигиваем). Возникло складское помещение, а в нем — палеты обернутых защитной пленкой книг в твердом переплете, с блестящей суперобложкой. Возникла скромная пояснительная надпись на последней странице, где упоминалось мое имя, — имя той, что нашла эту рукопись.

Марджи оттолкнула наполовину съеденное карпаччо. Огляделась в поисках сигареты, курить которую было запрещено. Смяла салфетку и бросила на стол.

— Первый редактор, прочитавший рукопись, сказал, что центральная бейсбольная сцена написана в манере газетных объявлений в разделе «Знакомства», — сказала Марджи. Процитировала письмо редактора: — «Сравнить эту сцену могу лишь с „Титаником“ — она так же идет ко дну».

Тем самым редактор в ученой манере сообщал, что сцена совсем хреновая.

Я поперхнулась своим фризе.

— В нашем ремесле поневоле станешь толстокожей, — сказала Марджи, накалывая на вилку еще один кусочек мяса. — Не переживайте, мы ждем ответа еще от нескольких редакторов.

Я попыталась проглотить облепившую нёбо гадость.

Над нами навис официант — можно было подумать, он только что выучился реанимировать людей по методу Генри Хаймлиха и ему не терпелось на нас попрактиковаться. Марджи принялась рассказывать об огромном читательском рынке из людей предпенсионного возраста и женщин в жизненной фазе «постэректильных отношений» — среди них огромный спрос на любовные романы. Она сказала, что сразу несколько издательств запускают целые серии, вовсю рекламируют их через Американскую ассоциацию пенсионеров и сайты для бабушек и печатают в них романы под заглавиями «Позднее лето любви» или «Счастье с третьей попытки». Марджи подначивала меня написать любовную сцену для пожилых читательниц.

— Оно почти как спорт, — сказала она, а потом от доброты душевной добавила: — Только в этом вы лучше разбираетесь.

Я не была уверена в ее правоте.

Младенец загулил и уставился Марджи в глаза. Мы дружно подмигнули милому серьезному существу, обреченному на домашнее обучение и жизнь среди поджигателей. Малыш выпятил в сторону Марджи верхнюю губу и издал четкий, хорошо отработанный пукающий звук. Она в ответ улыбнулась. Младенец ткнул в небо хлебной палочкой, словно чудаковатый дирижер, мобилизовал все лицевые мускулы и улыбнулся в ответ.

Разговоры вокруг смолкли — обедающие наслаждались этой сценой зарождающейся любви.

Я отчаянно ревновала к младенцу, на долю которого выпало столько внимания моего агента.

— Попробую, Марджи, обязательно попробую.

Марджи с дитятей глядели глаза в глаза. Я воспользовалась случаем и выплюнула несъедобную траву в салфетку. Официант пошел искать более вероятного кандидата на удушье.

— Как вы думаете, когда остальные редакторы дадут ответ? — спросила я, тактично напоминая, зачем мы сюда пришли.

— Через месяца два, — отозвалась Марджи, не сводя глаз с младенца. Ни тот, ни другая не мигали.

Официант принес десертные меню. Мне было непросто выбрать между крем-брюле и «Тарт Татеном», но «Татен» выглядел как-то заманчивее. Марджи грохнула своим меню о столешницу из искусственного мрамора.

— Не могу я так издеваться над своим телом, — сказала она. — А вы валяйте.

Ну, тогда и я не буду издеваться. Я положила меню на стол, хотя сладкого хотелось так, что аж в жар бросило.

— Вы лучше пока напишите эту любовную сцену, — посоветовала Марджи. — Отвлекитесь от бейсбола. Тянуть время — значит все загубить.

— Можно спросить совета: а как пишут любовные сцены? — Я все пробовала языком несуществующий десерт.

Марджи повернулась ко мне. Я почувствовала — она внутренне собралась, будто мы только сейчас заговорили о том, ради чего встретились.

— Напишите сцену, в которой женщина впервые осознает, что у них с мужчиной возникло взаимопонимание; в которой она открывает, что небезразлична ему. Женщины — а такое читают только женщины — очень любят взаимопонимание.

Я вздохнула.

Чтобы провести интервью, я забронировала на всю вторую половину дня аудиторию в главном здании Вайнделлского университета. Марджи, даже не поинтересовавшись, зачем мне это нужно (у нее был в разгаре аукцион на сиквел «Зрелой любви»), сообщила, как следует одеваться на такой случай: пиджак строгого покроя, туфли на каблуках и элегантная юбка. Все это я раздобыла в комиссионке. Тамошняя продавщица, отомкнувшая для меня дверь примерочной, сказала, что это «юбка-карандаш». В примерочной пахло нафталином, потом и смертью. Если на вас юбка-карандаш, колени приходится сжимать так плотно, что никакой карандаш не пролезет. Ягодицы мои в этой юбке выглядели двумя стиральными резинками — в чем нет ничего хорошего. Я походила на завуча частной школы. Причем не какой-нибудь там престижной частной школы, а вроде той, где Джин Харрис[17] была директрисой, пока ее не посадили.

Дома я примерила свой наряд с колготками «в елочку», оставшимися с давних времен, — изящными, как чулки, — мои плоские коленные чашечки выглядят в них крайне эстетично. Когда я надела их в прошлый раз, Дарси вцепилась мне в лодыжки и не отпускала, пока я не пообещала купить ей такие же. «Чулочччки», — дохнула она с шипением, будто говорила на серпентарго[18].

Главное здание Вайнделлского университета — внушительная постройка. Мне выделили аудиторию со сводчатым потолком и прямыми креслами, обитыми кожей. Никто меня не встретил, никто не провел в сто четвертую аудиторию. На искусственных поленьях плясал газовый огонек. Каминную полку украшали бронзовые таблички всевозможных размеров — сообщавшие, кто из выпускников что купил в эту аудиторию. Чета Гарантола — мебель; а мистер и миссис Джон Мэйфилд — поддельный камин с его вечным огнем. Неописуемая роскошь.

Я взяла папку-планшет и пустые анкетные формы. Интервью были назначены с интервалом в тридцать минут, и я заполнила все выделенные мне четыре часа.

Я нервничала и поэтому принесла закуску для себя и для посетителей — сухие пшеничные хлебцы и сыр бри. Но сразу по приходе я сжевала почти весь сыр. Сто граммов бри легли в желудок куском цемента. Очередная мышка-норушка погорела на сыре.

Ела я еще и потому, что вроде как ждала: кто-нибудь придет и скажет мне «перестань». Никто не пришел.

Имена в моем списке были именами членов гребной команды:

Генри Брэдфорд Тим Лейкуэл Скотт Хэррингтон Дженсон Уотерс Ричард Дорсет Брэдли Ламберт Сидни Уокер.

Как список танцоров в котильоне. Я так разнервничалась, что сыр чуть не полез обратно. Я строго напомнила себе, что все эти мужчины с именами учеников частной школы меня моложе. Я раньше их пришла в этот мир. Это меня слегка успокоило.

Я понюхала кожаную обивку дивана. Интеллигентный, дорогой запах; хорошо обработанная кожа, вдумчиво выбранная целой командой художников по интерьеру, архитекторов и декораторов. Я сняла трубку с университетского телефона, послушала гудок. Даже в нем звучало богатство.

А время все еще не настало. Я пересчитала все известные мне бранные выражения. На тридцать втором (дерьмо поднебесное) дверь отворилась и вошел Генри Брэдфорд. Улыбнулся, протянул мне для пожатия могучую руку. Ладонь была крепкой и загрубелой от весла.

Мы присели по обе стороны низкого столика, мои колени были стиснуты твидовой юбкой-карандашом. Туфли прекрасно подходили для того, чтобы в них сидеть — носы острые, будто заточенные.

— Хотите сыру? — предложила я, пододвигая к нему полупустую тарелку.

— Спасибо.

Генри Брэдфорд сгреб с тарелки оставшийся ломоть (вместе с коркой) и отправил в рот.

— Откуда вы родом? — спросила я и только потом поняла, что говорить он не может, потому что челюсти у него склеены вязким молочным продуктом.

Он что-то промычал.

— Давайте я расскажу вам, что это за проект.

Я заранее выстроила свою речь так, чтобы представить все чистой наукой, но при этом прозрачно намекнуть, что круг их обязанностей будет весьма широк. Начала я свою отрепетированную тираду так:

— Мы изучаем эротические реакции человека в смоделированных, но эмоционально правдоподобных условиях, я имею в виду эротические реакции женщин. — Я продолжала: — Устоявшиеся представления о типах возбуждения в последнее время поколебались под влиянием новых технологий, таких как томография головного мозга и химический анализ нейро-трансмиссии.

Этим предложением я особенно гордилась.

Вот только я не могла припомнить, действительно ли произнесла все это, или «Откуда вы родом?» стало моей последней связной фразой, а потом пошел лишенный смысла салат.

Потому что Генри Как-его спокойно сказал:

— Это звучит ненаучно.

Я ответила: это новое экспериментальное направление. Пришла к выводу, что он маленько коренаст, да и слишком волосат.

Он наконец проглотил сыр.

— А как будет называться моя должность?

Может, ему нужно для будущего резюме?

— Ассистент-исследователь.

— А оплата?

Я назвала сумму за одну смену, по здешним меркам немалую. А еще, добавила я, скорее всего, будут чаевые. Сказала еще, что ему будет доверено много конфиденциальной информации, которую лучше не разглашать.

— Вас устраивает? — спросила я.

Он поинтересовался графиком работы, я ответила. Протянул к хлебцам огромную ладонь, прикрепленную к очень волосатому запястью. Дай ему волю — съест все до крошки. Я не без труда встала в своих остроносых туфлях и протянула ему руку.

— Я вам позвоню, — сказала я.

Мы снова обменялись рукопожатиями, и он ушел, оставив за собой шлейф запаха хорошего мужского мыла.

Я вычеркнула его имя из списка.

Сыр меня сморил, а может, это от ужаса напала сонливость. Оставалось еще шесть кандидатов, а хлебцы почти закончились. Я поняла, что вычеркнуть могу еще только одного. Потренировалась, чтобы речь моя звучала ровно и ненавязчиво.

Следующие два интервью прошли без задоринки. Оба кандидата, похоже, заранее знали, о чем пойдет речь; впрочем, Тим Лейкуэл вел себя так тихо, что сказать наверняка было трудно. А еще он оказался великаном.

Я решила: это уже повод взять его на работу, пусть он ни разу не взглянул мне в лицо.

Третий, Дженсон, выслушал мою речь, которая уже звучала вполне гладко, и осведомился:

— Так речь о сексе, да? Я буду заниматься сексом с женщинами?

— Именно так.

— За деньги, да?

— Да.

— Класс.

Я предложила ему хлебцев, отодвинув тарелку так, чтобы ему пришлось к ней тянуться. При этом обнажилось его запястье. Никаких волос.

Он снова откинулся на кожаную спинку дивана, раскинул руки. Широкая грудь, размах крыльев, как у кондора, — просто изумительно.

— Секс будет безопасный, — предупредила я.

— Другим не занимаемся. — Он встал. — Мне пора на тренировку.

Я съела еще один хлебец. Уж не знаю, выдержу ли я остальные интервью без сыра.

Позвонила с их выпендрежного телефона, проверила сообщения на своем автоответчике. Обычно их не бывало, так что я просто тянула время. Но на сей раз сообщение имелось — звонившая представилась Бабулей Брюс. Сказала, что с радостью сдаст мне домик до лета. В голосе искрился смех: «Покрасьте его в веселенький цвет, протопите, и будет вам как песенка, янки-дудл-денди. — Она напела мелодию. — Ключ потерялся, так что, если хотите заглянуть внутрь, приходите с отмычкой». Продолжая напевать, она повесила трубку.

В ходе последнего интервью обнаружилось, что товарищи по команде все рассказали Сидни Уокеру, мне даже не пришлось повторять свою речь, он уже знал, что за проект я затеваю.

Не спросив разрешения, Сидни Уокер аккуратно поставил на каминную полку крошечный айпод и колонки толщиной в пару кредитных карточек. Включил «Небеса» группы «Los Lonely Boys» и начал раздеваться. Я не видела ничего занимательнее с тех пор, как при рождении Дарси над креслом повесили зеркало.

Я перестала жевать хлебцы, на языке образовалась вязкая кучка. Судя по всему, юноша репетировал у себя в общежитии, точно подгадал к концу песни — остался в одних носках.

У него было дивное тело, как у вскормленного на зерне теленка, молочное, гладкое. Он наслаждался процессом («явственно», как принято говорить).

— Заводит?

Щекотливый вопрос повис без ответа. «Los Lonely Boys» грянули куда менее задушевную песню на смеси испанского и английского.

— Нет, — ответила я решительно, пытаясь изобразить на лице приветливую улыбку и одновременно протолкнуть в горло непрожеванные хлебцы.

Глядя, как он одевается, я вспоминала, сколько раз в жизни говорила «нет», — длинный список пропущенных развилок на всех моих неверных путях.

— Расскажите о себе, — попросила я.

Он прервал свое занятие — любовно запихивал рубашку в брюки — и посмотрел на меня:

— А зачем?

А ведь и верно, подумала я, больше мне ничего знать не нужно.

— Если согласны, я вас беру на работу. Начинаем в следующем месяце, вторник и четверг с двенадцати до пяти дня.

Я выбрала это время, потому что в эти часы не было занятий физкультурой и футболом. Были репетиции оркестра и плаванье, но туда ходили только уж совсем чокнутые мамочки.

Он запихал неправдоподобно большие ступни в туфли без задников. Я подумала: а ведь это первое поколение, для которого завязывать шнурки — утраченное искусство.

— Зачем вам это? — поинтересовался он.

— Ради науки, — ответила я. Он продолжал таращиться на меня как человек, привыкший слышать неприкрытую правду. — И ради денег. — Он не сводил с меня глаз, распахнутых широко, как амбарные двери.

— В этом городе об этом забыли, — сказала я. — По крайней мере, женщины. Они принимают лекарства. Едят. Вяжут. Просто какое-то пуританство.

Он чуть качнулся в мою сторону. Похоже, мне очень хотелось, чтобы он меня поцеловал. Похоже, он это понял.

Я с трудом шевельнула губами:

— Я вас беру на работу.

— Да. — Он произнес это тоном человека, привычного к тому, что на него большой спрос. — У вас там музыкальная система уже установлена?

— Пока нет.

— Могу установить, только тогда сам буду подбирать музыку.

— Запросто, — ответила я.

Когда за последним потенциальным секс-работником закрылась дверь, я осталась тупо сидеть, вслушиваясь в гул вентиляционной системы. Тихий — видно, система дорогая. Парни оказались очень симпатичными. Избалованы, — наверное, много получили от жизни, но милы и основательны.

Тут в дверь осторожно постучали, и вошел сотрудник, отвечавший за аудиторию. Персонаж в добротном коричневом костюме, прислонившийся к кожаному дивану, мог быть как мужчиной, так и женщиной.

— Как прошло? — Голос, напевный тенор, запутал меня еще сильнее.

— Нормально, — каркнула я и подтолкнула к ней/нему почти пустую тарелку с хлебцами. — Простите, сыр закончился.

— Спасибо, я всяко не ем животного белка.

Я хотела добавить, что сыр — из последнего молока попавшей под машину коровы, но не стала.

— Аудитория вас устроила?

— Да.

— Вам еще понадобится доступ к базе данных наших ассистентов?

Я вспыхнула. Глаза наши встретились. Возможно, этому персонажу все известно.

— Нет, я закончила, — сказала я.

Смахнула крошки в мусорное ведро и похромала к машине — узкие туфли немилосердно жали.

Села за руль и в очередной раз осознала, что мне не с кем разделить эту жизнь. Вот теперь восемь дней в месяц я буду руководить домом свиданий, и никто не скажет мне вечером: «Ну, дорогая, и как прошел день?»

И как это я — а я никогда не верила, что людям нужно приносить все готовенькое, — ввязалась в торговлю сексом? Я посмотрела на простую, функциональную приборную панель своей машины — у каждого прибора свое назначение, красивый набалдашник на ручке переключения передач — и решила: я вовсе не торгую сексом, я продаю пятидесятиминутный отпуск от обыденной жизни, путешествие в мир, где все вам подконтрольно.

Нужно было съездить осмотреть домик изнутри, прикинуть, как там все будет.

Среди инструментов, доставшихся мне вместе с домом Набокова, отмычки не оказалось, пришлось заехать за ней в скобяную лавку. Я остановилась у двери рядом с каким-то фургоном. Не было еще и пяти, но уже стемнело, хорошо, что из витрин лился свет. Туфли меня окончательно истерзали, и я, прихрамывая, допрыгала на цыпочках до багажника — посмотреть, нет ли там, на мое счастье, каких сапог или тапочек.

Когда я нагнулась к багажнику, из фургона долетел знакомый басовитый лай. Я испуганно подняла голову и увидела на фоне темного неба Матильдину башку.

— Матильда! Ты как туда попала? — воскликнула я. Матильда еще раз гавкнула. — Ко мне! — Я пыталась говорить властно. Она, видимо, удрала через боковую дверцу, которую я обычно не запирала. Вот как она добралась до лавки — это другой вопрос, разве что водитель фургона приметил ее на дороге и посадил в машину, наверное, чтобы поискать хозяина.

Матильда небось соскучилась целый день сидеть в одиночестве, вот и двинула искать меня, а скорее — Джона, своего бога.

— Ко мне!

Я открыла и откинула дверцу багажника. Maтильда дружелюбно гавкнула, но вылезать не стала.

Я рассмотрела в полумраке, что на ней цепь или поводок. Подумала: а может, владелец фургона просто решил ее похитить?

Чтобы забраться в фургон, юбку-карандаш пришлось вздернуть чуть не до самой талии.

— Порядок, подруга, — сказала я. — Я здесь. — Присела с ней рядом, она облизала мне все лицо. — Да, я тоже рада тебя видеть.

Тут сзади что-то лязгнуло, я обернулась и увидела, что возле фургона стоит мужик с топором. Он шваркнул что-то на дно багажника, а теперь стоял с топором на плече.

— Где вы ее отыскали? — спросила я, пытаясь как можно незаметнее опустить юбку на положенное ей место.

— Местная порода, — сказал он. — Здесь вывели.

— Она что, бегала вдоль дороги? — поинтересовалась я, одновременно пытаясь отвязать Матильду.

— Что это вы делаете? — Голос его был спокойным, но отнюдь не дружелюбным.

— Забираю свою собаку.

— Это не ваша собака.

— Ну, не вполне моя, но я за нее отвечаю.

Я отстегнула цепь с одного конца. Положив руку Матильде на голову, двинулась в дальний конец фургона, чтобы отстегнуть с другого конца, но наткнулась на что-то. Точнее, на кого-то. Мужик стоял совсем близко, я упиралась в его грудь, как в стену. Для порядочного человека он слишком тихо и незаметно влез внутрь, и в руке у него по-прежнему был топор.

— Она на моем попечении, пока ее хозяин не вернется, — объяснила я. — Видимо, выбралась из дому через боковую дверь.

Я попыталась его обойти, но он загородил мне дорогу. Не сдвинулся при этом с места, а просто вроде как сделался еще шире, не обойдешь.

— Сэр, — сказала я строго, — воровать чужих собак нехорошо.

Стоять на высоких каблуках на неровном днище фургона было куда как непросто, и при новой попытке обойти его я чуть не грохнулась.

— Леди. — Он обхватил меня за талию и поставил на ноги. — Это не ваша собака.

— Пустите меня. — Ситуация становилась все более сюрреалистической. — Я знаю, что это не моя собака, я вам уже все объяснила. Это собака моего бывшего мужа, но сейчас она на моем попечении. Это мастидог. Новая порода.

— Первый раз вижу человека, который не знает в лицо собственную собаку, — удивился мужик. Присел на корточки, отложил топор, ткнулся лицом в собачью морду. — Эй, Рекс! — сказал он негромко.

Пес лизнул его в лоб, положил лапу ему на колено. Матильда никогда со мной такого не делала.

— Это моя собака. Я взял Рекса щенком, два года тому назад. — Он почесал пса под подбородком. — А, вы та дама из мороженицы!

Я признала в нем столяра, которому полагалось лишить Пенитенс невинности.

— Да. — Я одернула юбку до конца.

— Тогда примите от местного жителя добрый совет, а то и два. Первый — научитесь узнавать свою собаку. А второй — никогда не залезайте в чужие фургоны без приглашения. У нас тут мой фургон — моя крепость, чужим ходу нет.

— Но я и правда ошиблась, — сказала я. — В большом городе я бы, наверное, просто обозвала вас придурком, зная, что никогда больше не увижу, но здесь-то я запросто могу увидеть вас хоть завтра, вы придете чинить мне забор.

— Вам нужно починить забор? — Я чувствовала, что он улыбается.

Я сделала попытку вылезти из фургона, не разорвав юбку пополам и не задирая ее до ушей на глазах у хозяина Рекса, этого самовлюбленного козла с топором в руке.

— У меня нет забора, — ответила я, пытаясь вычислить, далеко ли до земли.

— Так, может, вам его поставить?

— Нет, спасибо, — решительно отказалась я.

— Тогда собака не сбежит, — заметил он.

— Моя собака никуда не сбежала, — ответила я. Неэлегантно плюхнулась на попу и съехала вниз по дверце багажника.

— Красиво, — похвалил он.

— Идиот, — тихо откликнулась я.

Зайдя в лавку, я приобрела небольшую отмычку, подходившую к моему изысканному туалету. Когда я вышла, ни Рекса, ни фургона, слава богу, уже не было. Я бросила отмычку в багажник и собиралась уже сесть за руль, но тут увидела под «дворником» листок бумаги.

Он был вырван из блокнота с логотипом «Строительной фирмы Холдера». На нем было написано: «Забор — не в укор; угостить Вас пивом? Погуляем вместе с собаками?» Внизу стояла подпись: «Грег Холдер, идиот».

Настал понедельник, я надеялась, что услышу что-нибудь от Марджи про «Малыша Рута», но она молчала. Это меня нервировало. Не знаю, нервничал ли Набоков, дожидаясь ответа от издателя. Может, он просто бросался с головой в следующую книгу. Я подумала: была ли у него абсолютная вера в смысл своего существования. Мне бы так. А может, и не было у него никакой веры, он считал, что должен трудиться изо всех сил, чтобы заслужить себе место под солнцем. Если этот роман написан им, от него он перешел прямо к «Лолите». Вполне объяснимо: он сделал еще более титаническую попытку заставить весь мир встать перед ним на задние лапы и обратить на него внимание, он написал книгу, вызвавшую всеобщее возмущение. А если он когда и колебался в вере, то находил утешение в Вере. Наверное, там, где существуют Набоковы, всегда появляются Веры; на всякого гения всегда найдется преданная и прекрасная помощница.

У меня есть только Марджи и еще, время от времени, эта псина.

Мы с Матильдой загрузились в мою развалюху. Развалюха провоняла псиной, так что я опустила стекла, хотя температура на улице была ниже нуля. Поехала к дому у озера — в багажнике лежала отмычка. Содрала фанеру с входной двери. Под ней обнаружилась красивая двустворчатая деревянная дверь, в сельско-готическом стиле. Она растворилась со скрипом. Свет проникал внутрь лишь сквозь верхнюю часть окон, не закрытую фанерой. Деревянные полы из широких половиц были гладкими и пыльными. В каменную кладку возле камина были встроены сиденья. В углу стоял какой-то предмет, похожий на церковную кафедру. За ним уходила вверх лестница.

Наверху обнаружилось пять отдельных спаленок, в каждой своя раковина. В двух туалетных комнатах стояли чугунные ванны на кривых ножках. На окнах висели обтрепанные муслиновые занавески с силуэтами оленей. На стенах — оленьи головы. На одной из опорных стоек лестницы красовалось чучело бобра. В шкафу обнаружились ветхие плетеные половики, завернутые в полиэтилен — чтобы мыши не погрызли. Матильда не отставала от меня, ей тоже нравилось делать все новые находки.

Ее нос привел нас обратно на первый этаж, в заднюю часть дома, где находилась кухня, оборудованная древней эмалированной плитой. Раковина была вытянутой прямоугольной щелью, на одном конце имелся ручной насос. За кухней располагалось заднее крыльцо, оно фактически нависало над озером. Солнце било в задний фасад дома, наполняя кухню отраженным от воды светом. Даже потолочные балки сияли.

Я сразу же влюбилась в это место, так, что екнуло в груди.

Я позвонила Бабуле Брюс и сказала, что готова снять ее домик и сделаю в нем ремонт. Она сказала: «Отлично, пришлите мне „небольшой чек“, а сейчас мне говорить недосуг, потому что в столовой подают закуску». В жизни не встречала столь легкого и доверчивого человека, как Бабуля Брюс. Может, она какая-нибудь дзен-гуру.

Онкведо понемногу начинал мне нравиться. Сама не знаю, как это получилось. Может, потому, что я познакомилась с Биллом. И выяснила, что он женат на Марджи. Может, это Матильдино влияние. Считается, что в обществе животных у человека вырабатывается больше эндорфинов.

По петлистой прибрежной дорожке я еще раз доехала до скобяной лавки и открыла там кредит — удостоверив, что являюсь домовладелицей, и сообщив свой адрес. Баснословная сумма — восемьсот долларов. Взяла напрокат самый мощный пылесос. Накупила грунтовки, красок, пленки застилать пол и малярной ленты. У меня еще оставались папины кисти. Папа очень о них заботился: вымачивал в растворителе и вытирал дочиста после каждого использования. Тем не менее на ручке одной из них остался мазок серой краски, которой было выкрашено крыльцо в доме моего детства.

Каждую весну мы вместе подкрашивали это крыльцо. Латали места, где краска облупилась. Мне давали кисть и баночку с краской. Отец показывал, как набирать на кисть побольше краски и «расстилать» ее. Когда я была с отцом, грань между игрой и работой стиралась, оставалось одно: мы вместе и делаем что-то интересное.

Отец никогда не говорил, что любит меня, но я знала, что любит, — это было видно, когда он учил меня красить. Я и по сей день люблю красить. Я вспоминаю его большие, такие уверенные в себе руки. Кисти рук у меня такие же, а вот запястья тощие, женские. И движения у меня куда менее уверенные.

Выходя из магазина, я поймала себя на том, что повторила один из его жестов: бросок кистью, по ходу которого два пальца вытягиваются вперед. Я заметила, что бросила чек в корзину именно таким образом. Я остановилась, уставилась на свою руку. Не могла припомнить, всегда ли делала этот жест, просто не замечая, или у моей кисти была своя собственная память, которую сейчас пробудили мысли об отце и о покраске.

Приехав в дом у озера, я включила бодрую рабочую музыку группы «Оллабель». Отец научил меня: самое мешкотное в покраске — подготовка. Я надела старую студенческую футболку Джона, порешив, что ее он точно не хватится, и брюки, предшественники Брюк.

Поснимала оленьи головы со стен. Матильда их алчно обнюхала. Были там еще плашки с торчащими вверх оленьими копытами — на них полагалось вешать пальто и шляпы. Эти ножки, вздернутые не в ту сторону, бередили мне душу. Я попрятала их в шкаф.

Взятый напрокат профессиональный пылесос всосал всю паутину и всех дохлых мух. Я прикрыла пол пленкой, проклеила бумажной лентой оконные стекла вдоль рам. Обработала тускло-зеленые стены пятновыводителем. Поверх были прибиты деревянные рейки, их я не тронула. Потолки тоже были из дерева. Работы оказалось непочатый край. Я-то думала, что справлюсь за один день, но в результате у меня ушло целых три дня, причем домой я уезжала только вечером.

Приехав, мазала ноющие плечи «Бен-Геем» и глотала тайленол. Спальни наверху я выкрасила в мягкий бежевый тон. Приглушенный, очень нежный. Никакого клейма «дом свиданий».

К полуночи третьего дня домик засиял. Я выбилась из сил, у меня все болело, меня распирала гордость. Я легла на пол и в семьдесят девятый раз прослушала песню «Оллабель» «Еще до нас».

Будь здесь мой отец, он бы еще работал. Он не бросал дела до тех пор, пока не закончит. Как правило, люди устраивают перерыв, когда им хочется или когда рабочий день закончен. А отец трудился, пока не сделает все.

Я попыталась вообразить его себе на небесах, в праздности. Хотелось бы мне верить, что он где-то там, что он там счастлив. Но веры не было. И все же меня радовало, что ему больше не нужно работать. Он любил труд. Он много работал. Но его труд окончен.

Я заставила себя подняться с пола, глотнула диетической колы и продолжала красить. К четырем утра я переложила кисть в левую руку. А может, в правую, а мне только казалось, что это левая.

Посмотреть на готовую работу мне уже не хватило сил. Тени на стенах казались старыми оленями с ветвистыми рогами. Я засунула инструменты в багажник, собаку на заднее сиденье и поехала домой.

Был тихий час перед самым рассветом. Озеро скрывала тьма, еще более густая тьма лежала на холмах. Дом выстыл. Я включила обогреватель и залезла в горячую ванну. Там и заснула, проснулась, только когда остыла вода.

Съела идеальный завтрак — холодные толстые креветки в остром соусе, присыпанные лимонной цедрой, — и легла спать. Порой жизнь прекрасна.

Теперь настал самый страшный момент, связанный с подготовкой «дома свиданий» к открытию: покупка мебели, а я это умею почти так же плохо, как быть женой. Мама вызвалась мне помочь. Ну ладно, она же не знает всей правды. Ей я сообщила: «Наконец-то собралась обставить дом!» У нее появился предлог съездить за покупками в ближайшую к ее дому «ИКЕА» — экое счастье.

Матильду со всеми ее причиндалами я оставила у Марджи. Билл страшно обрадовался и пообещал водить ее на длинные прогулки. А еще одолжил мне свой личный фургон. У Билла имелся почтовый фургон 1999 года выпуска, списанный. Надписи на бортах он закрасил, но руль так и оставил справа. Я несколько раз прокатилась по соседним улицам, чтобы попривыкнуть. С деньгами у меня было так туго, что я страшно обрадовалась полному баку бензина.

В «ИКЕА» я тащилась целых четыре часа, твердо держась крайнего правого ряда — другие водители гудели мне, обгоняя. Добравшись, первым делом оформила карту с возобновляемым кредитом — она давала право на пятнадцатипроцентную скидку. С мамой мы встретились у стойки оформления кредитов. Я уж и забыла, что она — чистая иллюстрация из журнала для пожилых благородных дам. Она поцеловала меня почти в щеку, заявила, что половину заплатит сама, и потребовала, чтобы мы сперва поели, а то ей не сосредоточиться.

Мы заказали по порции фрикаделек с соусом, похожим по вкусу на виноградное повидло, — по семьдесят девять центов. Не так роскошно, как бистро «Мутард», но зато не нарушает маминой диеты Аткинса.

— Нужно придерживаться простой цветовой гаммы, классические цвета, белый и голубой, — заявила мама. — Лучше всего нежно-голубой. Чтобы было чистенько и без претензий.

Она наколола на вилку крошечную фрикадельку, обтерла соус о край тарелки.

— А не будет похоже на студенческую общагу?

— Доверься мне, — сказала мама.

Я и доверилась. Слопала все семь фрикаделек вместе с соусом. Мы допили диетический «Лингон-вассер» — бог его ведает, что это такое, какая-то розовая шипучка — и рванули в отдел текстиля.

Мама загрузила в безразмерную тележку шесть комплектов постельного белья, триста нитей на дюйм.

— Прочнее, чем четыреста, — просветила она меня.

Ума не приложу, откуда она все это знает, я никогда не держала такой чепухи в голове. Потом мы купили семь ковриков и настенные панно. Мама выбрала по одной из работ всех молодых скандинавских дизайнеров, сделав исключение для последователя Эдварда Мунка[19]. Семь наборов голубых полотенец, к ним восемнадцать махровых салфеток, два хлопковых халата. У меня никогда за всю жизнь не было столько единообразных вещей.

Мы долго искали подходящие кровати. Мама настаивала, что по высоте они должны быть до середины бедра, я не стала спрашивать почему. Измерения она производила по собственным брюкам из габардина. Мы купили три кровати деревенского вида, а к ним — матрасы, очень похожие на «дуксиановские», мама сказала: «То же, но дешевле».

Когда мы подошли к кассе, маме очень кстати понадобилось в туалет. Она не слышала, как я попросила кассиршу утроить заказ на белье и удвоить число кроватей. Заплатила я маминой кредиткой и со своего нового счета в «ИКЕА».

Я стояла в зоне погрузки над целой горой покупок, тут мама и подплыла, беседуя по мобильнику с доктором Грумом. Меня и грузчика — мы запихивали в фургон триллионы тонн мебели — она проигнорировала. Смеялась над какой-то репликой доктора, — видимо, ей эта реплика показалась умной. В ее голосе я услышала симпатичную девичью трель, от которой заскрежетала зубами. Дала себе слово, что еще десять раз подумаю, прежде чем вернуть ей долг за меблировку моего домика.

Наконец мама отсоединилась — разрумянившаяся, довольная. Доктор купил ей в качестве предсвадебного подарка большую лисью шубу, и теперь она кружилась в ней, будто актриса из фильма в стиле Одри Хэпберн.

Я поцеловала ее, поблагодарила и с облегчением с ней рассталась. Фургон был так набит, что одну стопку белья пришлось положить на колени.

Добравшись до дома у озера, я разгрузилась. Как и всегда в «ИКЕА», мебель лежала в разобранном виде в коробках, их я кое-как сумела перетащить. Свалив все в гостиной — на это ушел весь остаток дня, и все мои едва успокоившиеся мышцы снова заныли, — я сразу поняла, куда что поставить. Только вот сил на это уже не было. Я потащилась домой, а по пути забрала Матильду.

На следующий день я явилась в домик со своей приятельницей-мастидогиней и пузырьком аспирина.

Повесила оленьи головы обратно на стены, только повыше, под самым потолком. Вешалки из оленьих копыт остались в шкафу. Кафедра меня озадачила. Я обошла ее по кругу, разглядывая сверху и снизу. Решила пока не трогать, потом разберусь. Покончив с этим, поднялась наверх и прошла по всем спальням. Симпатичные и уютные. Коврики были неяркого пепельно-голубого цвета. Я сняла старые драные занавески, окна обнажились. Я видела, как тает на ветках снег, а дальше лежит озеро. Общий эффект возбуждал чувственность, — мол, «мы тут ходим голышом, ну и что, мы же скандинавы». И еще: «Раздевайтесь и вы. И не бойтесь. Вы в хороших руках».

Мама обо всем подумала. Даже о всякой канцелярии для моего личного убежища, кухни. Я купила одностороннее зеркало, чтобы повесить в проходе — так мне будет видно, кто входит в вестибюль и кто из него выходит. А входить и выходить они просто обязаны. Потому что теперь я в долгах по самые уши.

Был вечер, а кроме того, был сочельник — совершенно безыдейный день, если вы ничего не празднуете. Дети были у Джона, а мне на праздники досталась Матильда. Вот как нынче складывается моя жизнь — встречать Рождество без семьи, в обществе чужой собаки. А с детьми я встречу Пасху, День матери, День независимости и Хэллоуин. После развода мы поделили между собой все праздники.

Джон увез детей во Флориду — повидаться со своими родителями и поиграть в гольф. Я не люблю Флориду, не люблю гольф и не люблю семейного уклада его родителей, который основан на принципе «тюремщик и заключенный».

Они живут так близко к полю для гольфа, что детям, чтобы пойти поиграть во дворе, нужно на всякий случай надевать велосипедные шлемы.

После знакомства с Джоновым отцом я сильно зауважала своего мужа за совершенный им скачок в эволюции человеческого вида, за то, сколь далеко он продвинулся по сравнению с собственным папашей. Теперь, после того как Джон отобрал у меня детей, я стала усматривать между отцом и сыном больше сходства. Два этаких клона, только папаша стар, как Дед Мороз.

Мать Джона умерла от рака кожи, когда ему было девятнадцать. Ровно через полтора месяца Джонов папенька женился на своей дочерна загорелой ассистентке по имени Тамми. Она так на всю жизнь и осталась пигалицей, выскочившей за богатенького старика, — я, например, не встречала других шестидесятилетних женщин, которые носят бикини. Отец Джона держал на столе в своем кабинете бронзовое пресс-папье — слепок левой груди Тамми.

Каждый вечер перед тем, как отправиться спать, Тамми запирала холодильник на замок, а ключ отдавала Джонову папе. Я выяснила это, когда попыталась раздобыть мороженое с карамелью, без которого не могла пережить ни одного полуночного часа, пока была беременна Сэмом.

Почти всю свою жизнь Джонова мачеха проводила в магазинах. Когда мы приехали к ним впервые, она взяла меня с собой и накупила мне платьев для беременных из ткани, похожей на обои, — из моих рук они отправились прямиком в магазин Армии спасения, даже не покинув оберточной бумаги.

Я не могу сказать, что его родители не были хорошими людьми, они были очень хорошими людьми. Просто у них имелся набор странных свойств: патологическая любовь к покупкам, привычка игнорировать всех, кто на них не похож, этакая установка: «Плевал я на эту Землю и ее обитателей». Когда они ездили в свадебное путешествие в Иеллоустоун[20], папаша недосмотрел за костром, на котором жарил барбекю, и случился пожар, уничтоживший четыре тысячи гектаров леса. Его молодая жена вырезала и сохранила все газетные заметки, посвященные этому пожару, с заголовками вроде «Возгорание по вине молодоженов» и «Пламенные чувства». Заметки были заламинированы, вставлены в рамки и развешены над искусственным камином, рядом с их общим портретом в свадебных нарядах. У Тамми на картине такой густой загар, что в белом платье она выглядит как клоун из минстрел-шоу.

Я представила себе, как Тамми и стремящаяся подлизаться к ней Айрин устраивают долгий забег по гипермаркетам, а Джон с отцом коварно, молчаливо играют в гольф. Представила себе, как дети жуют рождественское печенье с искусственным подсластителем — Дарси лежит в горячей ванне в своем черном купальнике четвертого детского размерчика, а Сэм сидит в тени и читает рецепты в журнале «Диетическое питание» — и на обоих велосипедные шлемы.

Позвонила им.

— Дедушка жарит барбекю, — сообщил Сэм.

Дарси выхватила у него трубку:

— У дедушки мясо сгорело. Дым до самого неба. А что это у него за коричневые точечки на спине?

— Родинки, зая. Скажи дедушке, чтобы проверил, как там мясо, ладно?

— Он с ними родился?

— С чем?

— С родинками.

— Нет. Пожалуйста, скажи папе, чтобы проверил, как там мясо.

Дарси отбросила трубку, и я услышала плеск бегущей воды, наверное из шланга. Я ждала, но никто не подходил. Плеск становился все громче, потом связь пропала, — возможно, телефон утоп. Я подождала еще, но никто не перезвонил. Не было у меня никакой возможности узнать, что там происходит во Флориде с моими детьми. Я снова набрала номер, но никто не ответил.

Я почувствовала, что впадаю в панику. Прервала этот процесс Матильда, пустив слюни мне на ладонь. Я позвонила еще шесть раз, наконец Дарси сняла трубку.

— У тебя все в порядке, зая? — спросила я.

— Нет.

— Что случилось, Дарси?

С другого конца не доносилось ни звука, кроме ее дыхания. Потом она сказала, совсем тихо:

— Я по маме скучаю.

Я сказала, что тоже по ней скучаю, что скоро мы увидимся. Велела пойти отыскать Сэма, посидеть у него на коленях, попросить почитать ей сказку. Спросила, что Матильда любит есть больше всего.

— Сыр.

— Я сейчас приготовлю твоей собачке вкусный-превкусный завтрак. Иди отыщи Сэма.

Сварила нам с собакой овсяную кашу с сыром и маслом. Когда мы позавтракали (она за четыре секунды, я за четыре минуты), я расчесала ей шерсть. Воспользовалась парными английскими щетками со свиной щетиной, которые прибыли в дом в одной из Даренных сумочек. Матильде, похоже, понравилось, что ее чешут, она задрала нос к потолку, прикрыла глаза и только что не улыбалась. Дети никогда так не млели, когда я их причесывала.

Заставила себя распечатать и перечитать рождественские письма и открытки: открытка от мамы и ее доктора, будущего жениха, из Бока-Ратона; еще открытка, с изображением дома Хемингуэя, от Марджи и Билла — они тоже уехали на праздники во Флориду, в Ки-Уэст; плюс ежегодный унылый урожай поздравлений от полузабытых однокашников. Единственным моим утешением в стылом доме была Матильда. Пока я горбилась над письменным столом, она привалилась к моим ногам. Именно так мастидоги выражают свое расположение. Правда, я не поняла, было ли то знаком привязанности, или она просто хотела спихнуть меня со стула.

Я решила, что собака хочет погулять, — хотя, скорее, просто сама жаждала сбежать от одиночества.

Снаружи, подо льдом, сковавшим ручей, бежала вода. Стоял холод, но не стужа, дыхание окружало лицо паром, на шарфе оседали кристаллики льда. В каждом окне светились наряженные елки. Матильда послушно топала со мной рядом, будто бы вышла прогуляться только затем, чтобы потратить лишние калории.

Было довольно поздно, даже «Апекс» уже закрылся. Мы прошагали по центру Онкведо, по главной улице, разглядывая витрины, где скромные товары были украшены мишурой и увешаны поздравлениями. Магазины распродали что могли и закрылись на праздники. Хорошо, что есть такой день, когда никто не бегает по магазинам, не одна только я.

Утром Рождества я, разумеется, думала о детях. Подарки я им купила так себе, уж что нашла на распродаже в унитарианской церкви: для Дарси — сумочку и к ней домашние туфли, сделанные из прихваток, для Сэма — «Лучшие рецепты восточного края», кулинарную книгу штата Мэн с отдельным разделом для каждого округа. Рецепты были самые невообразимые, что там только не вытворяли из сгущенного молока, картофеля, жира, пресных крекеров и мяса омаров. Был там и рецепт «Бедняцкого рагу», даже без сгущенного молока. Оставалось надеяться, что мне никогда не придется есть эту гадость.

Слазала на местный сайт в раздел «Отдам безвозмездно» в надежде отыскать там лодку. Сэм любил всякие средства передвижения, а еще он любил воду. Я отыскала насос, весло и три лодки с пометкой «нуждаются в ремонте», но ничего, что можно спустить на воду нашего озера.

На том же местном сайте я увидела объявление, которое, судя по всему, предназначалось мне. Поместил его мужчина, который в воскресенье вечером улыбнулся в «Апексе» незнакомой женщине, а она улыбнулась в ответ. «У Вас была полная тележка молочных продуктов. У меня был мотоциклетный шлем. Вы — дама средних лет, и Вы мне улыбнулись. У Вас славная улыбка, да и все остальное. Даже если это не Вы, но Вы ищете нового друга и разнообразия в жизни, напишите ответ. Я — тот самый симпатичный мужчина, о котором Вы думали по дороге домой».

Я вспомнила, что действительно видела в отделе сухих завтраков мужчину с мотоциклетным шлемом. Вспомнила, что он мне улыбнулся, пока я читала инструкцию на коробке с воздушным рисом. (В воздушном рнсе нет почти ничего, весь вкус — только от текстуры, да и того кот наплакал.) Я не могла сказать с уверенностью, меня ли он имеет в виду. У меня и правда славная улыбка, а вот славное остальное предполагает пышную грудь и длинные ноги в обтягивающих джинсах. Точно помню, на мне были Брюки и флисовая куртка. «Дама средних лет» меня возмутила. Нужно ли мне разнообразие в моей жизни? Ну уж нет, у меня теперь свой бизнес и дел невпроворот.

Я решила, что повешу рекламу дома свиданий в разделах «Только для мам» и «Девичник». Сформулировать объявление оказалось не так-то просто. Остановилась я вот на чем: «Педикюр уже не радует? А не попробовать ли полный массаж, до конца? Мы прекратим только тогда, когда ты скажешь: „Хватит“». Пока писала, я чуть не подавилась мюсли.

Сама не знаю почему, я вдруг вспомнила о столяре, владельце другого мастидога. Отыскала в Интернете «Холдер, столярные работы». Там оказались чудные фотографии шкафов и письменных столов, в том числе конторки для работы стоя, о которой я мечтала. Судя по адресу, находилась его мастерская недалеко. Я посмотрела спутниковую карту и увидела аккуратную крышу, а рядом с ней — большое синее пятно, похожее на лодку.

Подумала: а доведется ли мне еще встречаться с мужчиной? Подумала: а что люди под сорок надевают на свидания? Поискала в Интернете информацию про «панталоны». Выскочил только один сайт — «Ханро». Как это так, единственные панталоны, которые можно купить через Интернет, делают в Швейцарии? Как это может быть? Стоят они будь здоров, а идея такова: вы покупаете подштанники без сносу, на всю жизнь. И все же, если я еще соберусь на настоящее свидание (а мне что-то сомнительно), мне понадобятся самые лучшие панталоны, так что я заказала «бежевые с низкой талией».

А еще я заказала надувную лодку из магазина плавсредств — в надежде, что она вмещает троих. Все остальные лодки оказались мне не по карману.

Нужно было как-то пережить еще несколько дней худшего года моей жизни; ожидать новостей про «Малыша Рута» не приходилось — у всех, кроме меня, были праздники, — и я решила временно перебраться в дом свиданий. Работы в «Старом молочнике» почти не было, — похоже, зимой люди едят больше молочных продуктов и меньше жалуются на их качество.

Я сложила в машину книги, немного еды, Матильдин поводок и свою пижаму, которую мне купила Тамми, чтобы спасти наш брак, — пижама по-прежнему была перевязана ленточкой с надписью «Фредерик. Голливуд» — и поехала в дом свиданий. Он встретил меня холодно, но приветливо, он был исполнен вкуса и спокойного изящества, которое казалось отрешенным, отделенным от остального мира. В этом доме царил неподдельный дух ожидания: мол, тут может произойти все что угодно — и произойдет.

Я затопила камин и присела на диван — у ног собака, рядом стопка книг. Я привезла несколько Марджиных любовных романов и биографию Набокова — посмотреть на фотографии: вот он сидит в машине, вот пишет, вот он с женой.

Входная дверь прилегала плотно, и возле горящего камина было очень хорошо. Я перебиралась из комнаты в комнату, осваиваясь с видом из окон в разные часы дня. Каждую ночь я ночевала в другой спальне, чистая Белоснежка в шлюховатой пижаме.

Почитала еще Марджиных любовных романов. Они играли на мне, как на пианино, как на бабушкином любимом черном рояле. Я это чувствовала, будто бы действие лекарства. Этим лекарством была нежность. Причем исходила она не от постельных сцен, а от того, что до, от того, что после. Болеутоляющим была не похоть, а человеческая нежность, любовь к тем, кто совершенно для любви непригоден. Похоть — это зарянка, что снова и снова кидается на свое отражение в стекле, взятом в переплет окна. А нежность и влечение ласково проникали в меня, плескались вокруг, как вода. Книги, казалось, говорили: «Мы тебя знаем, мы о тебе позаботимся, у нас есть то, что тебе нужно».

Эти дни, проведенные за чтением, изменили мой взгляд на мир. Я все пыталась убедить себя, что человек самодостаточен, что семья может состоять из одного, — и не убедила. Чтобы утешиться, в канун Нового года я сделала кувшин чего-то вроде сангрии или, может быть, пунша с минимумом пряностей. Градуса в нем почти не было, потому что я, вообще-то, не люблю алкоголь. Прихлебывая, я составила полный список всех мужчин, которые хотели со мной переспать и которым я отказала, — всех, кого припомнила.

Припомнила я по меньшей мере пятерых. Их наверняка было больше, но я подходила по самой строгой мерке: считала только тех, что действительно предлагали. Если предлагали под градусом — это тоже не считалось. (Понятия не имею, почему я ввела это условие, — я и сама, почитай, была под градусом и при этом чувствовала, что мыслю удивительно отчетливо.) Мне вдруг стало очень хорошо, я гордилась, что целых пять раз в своей жизни проявила такое удивительное здравомыслие.

Когда кувшин с пуншем опустел, я решила, что все-таки немного навеселе. Накинула теплую куртку и посадила Матильду в машину.

Вести машину было не сложнее обычного, и все же я ехала с особой осторожностью, — похоже, все онкведонские полицейские либо стояли на дороге, либо сидели в машинах на обочине, поджидая, когда нарушители вроде меня пересекут двойную сплошную линию. Я поехала по дороге вдоль озера, прочь из города, и вскоре увидела указатель, на котором значилось: «Холдер. Столярные работы. 2 мили».

Я проехала это расстояние и остановилась неподалеку от старой беленой фермы. В окнах было темно, но в сарае — возможно, там находилась мастерская — горел яркий свет. Я опустила окно, в машину ворвался морозный воздух. Вслушалась в завывание какого-то электрического инструмента. Заглушила двигатель, чтобы лучше слышать, и тут же где-то гавкнула большая собака. Матильда встрепенулась и гавкнула в ответ. Я быстренько повернула ключ в зажигании. Никакого эффекта.

Я полезла под торпеду, пытаясь отыскать ручной подсос — он иногда застревал в открытом положении. Было очень темно, освещение салона не проникало в недра под торпедой, где находилась нужная мне маленькая ручка.

— Вам помочь? — спросил чей-то голос возле самого окна.

Я вздрогнула и выпрямилась, стукнувшись головой о рулевую колонку. Столяр стоял рядом с машиной, засунув голову в открытое окно.

— Нет, — ответила я.

Матильда поставила передние лапы мне на колени. Я подумала: может, она собирается его укусить, — но она всего лишь вознамерилась обнюхать его руку.

— Вы — та дама из скобяной лавки. — Я потерла шишку на голове. — Вы пытаетесь умыкнуть мою собаку?

— Нет. — Я попробовала придумать реплику, подходящую к случаю, но от удара голова у меня поплыла.

— Что вы тут делаете?

— Машина не заводится? — это прозвучало как вопрос совершенно помимо моей воли.

Он покачал головой, явно пытаясь ее прояснить.

— Вы пьяны?

— Нет, — сказала я. — Не очень. — Сквозь тонкую атласную ткань Матильдины когти впивались мне в бедро. — Я поеду.

— А вам стоило садиться за руль? — спросил он.

Матильда, признав в нем доминантного самца, лизала ему ладонь между пальцев, явно рассчитывая подлизаться. Продажная тварь.

— Конечно! — заявила я.

— Не хотите ли зайти ко мне, я сварю вам кофе?

— Я по вечерам кофе не пью, — сообщила я.

Голова гудела. Матильда принялась облизывать ему запястье. Я уставилась на запястье. Широкое, крепкое, две мощные кости и плоскость между ними, волоски есть, но не много. Обнаружила, что гадаю — а каково оно на вкус.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил он.

— Барб, — сказала я. — Э-э… Смит. Барб Смит.

— Пойдемте выпьем чаю, Барб Смит. — По его словам было ясно, что он догадался: имя вымышленное. — Можете взять собаку в качестве защитника.

Я подумала о том, во что одета — в пижаму, даже не в Брюки; правда, куртка очень длинная.

— Заезжайте сюда, на мою дорожку, — он указал, куда именно, — и не прикасайтесь к подсосу, а то перекачаете воздуха.

— Знаю, — рявкнула я.

По счастью, машина все-таки завелась и рывком вкатилась во двор, пыхнув на мистера Холдера черным выхлопом.

Мы прошли через «прихожую», каковая имеется почти во всех здешних домах. Она вела в пустоватую кухню — круглый стол и четыре стула. Я села, не расстегивая куртки и не выпуская Матильдиного ошейника — чтобы она не покинула меня окончательно ради нового мужчины в ее жизни. Он поставил в микроволновку чашку с водой и извлек откуда-то несколько потрепанных чайных пакетиков.

— Я, вообще-то, сам больше по кофейной части, но, может, вам тут что и глянется.

Я выбрала «Зеленый экстаз». Микроволновка пискнула, он протянул мне почти согревшуюся воду.

Пока чай заваривался, я огляделась. На стене висело четыре картинки маслом — все с парусниками. А возможно, это был один и тот же парусник. Не люблю, когда художники пишут «серии», но старалась не придираться. Дом был дивно прогрет. В углу стояла печка, какие топят древесными гранулами. Я это выяснила, потому что хозяин пустился объяснять, что эти гранулы делают из прессованных опилок, что печка замечательная, хватает на весь дом. Завел он эту тему, попытавшись забрать у меня куртку и повесить на вешалку. Я поблагодарила, но раздеваться не стала.

— А где ваша собака? — поинтересовалась я, когда он сделал паузу.

— В мастерской, — ответил он. — Сейчас приведу.

И он вышел.

Я тут же раскрыла молнию и стала обмахиваться полами куртки, пытаясь хоть немного охладиться. Посмотрела сверху вниз на саму себя в «эротической» пижаме. Самое то для выступления непрофессионалок на вечеринке «Ну-ка, парни!», в стрип-клубе Онкведо. Задняя часть у пижамы отстегивалась, честное слово.

К ней прилагался диск с инструкциями, как нужно раздеваться перед мужем, но я его так и не посмотрела.

Был час ночи — в такое время вроде бы и не стыдно надеть пижаму, но правда-то состояла в том, что я не снимала ее со вчерашнего вечера. А может, с позавчерашнего. Дом свиданий был самым подходящим местом для того, чтобы напрочь забыть про одежду. И вот теперь я сижу на кухне у незнакомого мужчины, перед самым Новым годом, именно что неодетая. Я застегнула молнию.

Он вернулся с Рексом — тот был еще здоровее Матильды. Псины возрадовались, как братишка с сестренкой после долгой разлуки, — не исключено, что они ими и были.

— Вы уверены, что не хотите снять куртку? — спросил он.

— Спасибо, мне и так хорошо.

В кухне было градусов двадцать пять, а от чая меня прошиб пот.

— Вы живете неподалеку? — поинтересовался он.

— Да.

Повисла пауза, слышно было, лишь как собаки облизывают друг дружку.

Он вытащил из буфета пачку печенья, высыпал несколько штук на тарелку. Матильда немедленно положила нос на стол, а Рекс не стал.

Грег Холдер двигался изящно, непринужденно. Явно не напрягаясь. Он был дома, в своей кухне, со своей собакой и своим печеньем, причем, разумеется, одетый, — а вот я отнюдь.

— Вы живете одна?

Он подтолкнул печенье ко мне поближе.

— Да. По большей части. Иногда.

— Так «да» или «иногда»?

— Мои дети живут у отца. Он назначен опекуном. И это его собака. Она у меня временно, пока они все во Флориде.

Я сообразила, что держу в каждой руке по печенью. Одно я отдала Матильде — та проглотила его не жуя. Потом положила морду на стол и стала постепенно подвигаться к тарелке — в надежде заглотить все печенье в один присест. Грег хлопнул ее по носу, она тут же оставила печенье в покое и легла к его ногам. Рекс положил ей на шею могучую лапу. Я наблюдала все это, зная, что они говорят на своем собачьем языке, в котором я не понимаю ни аза.

— А у меня нет детей, — сказал Грег. — Жена была, но она теперь живет в Орегоне.

— Вы готовите? — поинтересовалась я, окидывая взглядом кухню — чистую и явно мало используемую.

— Так, что попроще: завтрак, макароны, бифштексы.

Я не приметила ни единой кастрюли или сковородки. Плита была девственно-чистой.

— Тут готовите? — уточнила я, указывая на микроволновку.

— Естественно.

На нем была фланелевая рубаха, в распахнутом вороте виднелась белая футболка. Плечи были широки, и я против своей воли обратила внимание, что грудь у него крепкая и мускулистая. То, что я вот так вот по-идиотски пялюсь на симпатичного мужика, я отнесла на счет любовных романов. Да, хорош собой. В обществе таких мужчин я всегда нервничаю.

— Это называется не «готовить», а «разогревать», — уточнила я.

— Как же вы все-таки стараетесь со мной подружиться! — Он улыбнулся. — Сперва вы попытались слямзить мою собаку. Теперь вот выследили меня — небось снова надумали умыкнуть Рекса. Я, правда, пока так и не понял, зачем он вам сдался, — разве что поучить вашу собственную псину хорошим манерам. А потом приезжаете ко мне домой — в нетрезвом виде — и оскорбляете мои кулинарные способности.

— Вы знаете Джона Барретта? — поинтересовалась я.

— Этого изобретателя, по резиновой части? Да, знаю. Это и есть ваш бывший?

Я встала:

— Давай, Матильда, пошли.

Матильда, негодница, дрыхла на ноге своего нового хозяина.

— Да ладно вам, — сказал Грег. — Допивайте чай. Вы что-то нервничаете. Вы меня не знаете, а вот Джон знает. Я славный парень, честное слово. И я вас не трону. Можете снять куртку, допить чай, а потом ехать домой.

Я утерла пот со лба.

— Я не собиралась никуда заезжать. Просто поехала покататься, вот и не оделась.

Мы оба посмотрели на мои ноги в пижамных брюках из розового атласа.

— А это что?

— Пижама. — Я снова села. — На самом деле она должна была спасти мой брак. Но я ее так и не вытащила из коробки.

И тут я, помимо воли, принялась рассказывать ему про Тамми, про Джонова папашу и про детей, которых у меня отняли. Рассказала про дом, про то, как нашла рукопись.

Он поставил на стол хлеб и сыр, нарезал и то и другое. Я в тот день не ужинала, поэтому набросилась на еду.

— А это ценная рукопись? — спросил он.

— Если ее действительно написал Набоков, ей цены нет. Но специалисты говорят, что не он.

— А вы думаете, что он?

— Да. Наверное, я ошибаюсь. Я, как правило, ошибаюсь. Но книга замечательная. Малыш Рут в ней такой болван. Вокруг него столько любви, а он ее в упор не видит. Трагично — и одновременно очень смешно. И автор так проницательно пишет об этом городке. Хорошо бы, ее все-таки опубликовали. Мой агент, Марджи, сейчас этим занимается.

Я расстегнула молнии под мышками.

— Марджи Дженкинс?

Никогда я не привыкну к укладу маленьких городов. Я кивнула:

— Я, наверное, пойду.

Мне совсем не хотелось уходить, было так уютно с ним беседовать, пока Матильда похрапывала, пришпиленная к полу лапой Рекса. Я цыкнула на нее, но она не проснулась. Я наклонилась и пристегнула поводок.

— Может, эта пижама и спасла бы ваш брак, — проговорил Грег, на удивление без всякой издевки.

Я потянула за поводок, пытаясь поднять Матильду на ноги.

— Давайте как-нибудь поужинаем вместе. Ну, когда вы оденетесь как следует.

— Да, пожалуй. С удовольствием.

Я продолжала безуспешно тянуть с пола свою псину.

Грег щелкнул пальцами, обе собаки вскочили.

— Сидеть, Рекс, — приказал он.

Рекс замер.

— Как у вас это получается? — спросила я. — Мне казалось, мастидоги не поддаются дрессировке.

— Штукам посложнее их не обучишь. Они привязчивые, но туповатые. Нужно развивать в них то, что им самим по душе. И еще они очень уживчивые. — Он цокнул языком, и Матильда встала с ним рядом. — Я провожу вас до машины.

На улице температура упала ниже нуля. Я открыла пассажирскую дверь для Матильды.

— Как насчет вторника? — спросил Грег.

Во вторник должен был открыться дом свиданий.

— Нет, во вторник не могу.

— А в какой день на этой неделе вы могли бы со мной поужинать? В ресторане, — добавил он.

Я довольно смутно помнила этикет свиданий, но еще не забыла, что вечер пятницы — слишком шумное время для первой встречи, а суббота и того хуже.

— В четверг на следующей неделе. На этой неделе мне предстоит одно важное дело.

— Я вам позвоню. Смит, да?

— В телефонном справочнике я еще числюсь как Барретт. — Убедившись, что Матильда убрала свой нос, я захлопнула дверцу — мне вдруг страшно захотелось уехать. Сделав шаг, я услышала треск рвущейся материи и поняла, что ноги заголились полностью. Я защемила пижамную брючину дверцей, и застежка-липучка разлепилась, как ей и положено. Я посмотрела на свои голые голени, торчащие из сапог, бледные, как сливочные тянучки.

Грег покачал головой.

— С вами не соскучишься, — сказал он. Открыл дверцу и извлек из машины драную тряпку, которая раньше была моими штанами.

— Спасибо. — Я выхватила ее. Обошла машину, стараясь делать шаги поменьше, придерживая полу куртки обеими руками.

— Вот, держите. — Грег снял фланелевую рубаху и бросил мне ее через капот. — Прикройтесь, а то замерзнете.

— Спасибо.

Рубаха еще не остыла. Я поняла, что уже очень давно не прикасалась ни к одному человеку. Неделю? Десять дней? А к мужчине и того дольше. Я обернула голые ноги рубахой и залезла в машину.

Та завелась с первой попытки, я за это погладила ее по торпеде.

— С Новым годом! — крикнула я, отъезжая. Глянула в зеркало заднего вида и увидела Грега Холдера и его великолепную грудь, обтянутую белой футболкой. Он помахал, а потом повернулся и зашагал обратно в мастерскую.

Первый вторник нового года стал первым рабочим днем дома свиданий. Я надела новые джинсы и сапоги на шпильках, из которых выросла Марджи. Юноши, все четверо, явились чистенькими и благоухающими (нужно будет напомнить, чтобы не так усердно пользовались лосьонами после бритья).

В домике было прохладно, мы с Дженсоном пошли на задний двор за дровами. Он помог мне их наколоть. Сказал, что вырос в Огайо на свиной ферме, а в Вайнделле учится на агрономическом факультете — собирается возглавить семейную ферму и производить там органическую свинину. Он умел так поставить бревно под топор, будто бы оно само просилось, чтобы его раскололи.

Я следила за ним в таком восхищении, что не сразу заметила, как к дому подъехал микроавтобус. Судя по тому, как водитель вписался в узкий поворот, водить крупные машины ему было в новинку. Одно колесо вовсе съехало на обочину. Из микроавтобуса вышла дама, поставила его на сигнализацию. Чего она тут боится, медведей? Я велела Дженсону прийти, как закончит, а сама взлетела на заднее крыльцо и ворвалась в дом.

Когда посетительница открыла входную дверь, я стояла у камина с почтенной газетой в руке — в камине занимался огонь. Одета она была так, будто собралась пообедать со своим ухажером: бледная помада, каждый волосок на своем месте, на фетровом пальто ни пятнышка. Трое молодых людей распрямились, увеличившись ради нее ростом вдвое, вытянув ноги поперек комнаты, а руки — по всей спинке дивана. Посетительница, похоже, сильно нервничала.

— Добро пожаловать, — сказала я. — Позвольте ваше пальто.

Эту деталь я упустила: оленьи копытца-то валялись в шкафу, так что пальто я положила на кафедру.

— Налить вам чаю? — предложила я.

Кофе подавляет половое влечение, так что его я решила не подавать. Вместо этого заварила целый самовар чая кукича. Он согревает инь и уравновешивает янь — так написано на упаковке.

Посетительница схватила шведскую кружку без ручек и стала осматриваться — глядела на все, кроме мужчин.

— Красивый потолок, — сказала она.

Уголком глаза я видела, что молодые люди все еще потягиваются.

Вошел Дженсон с охапкой поленьев. С грохотом сбросил их возле устья камина, потом нагнулся и сноровисто сложил над огнем поленницу.

— Сосна быстрее горит, от березы жар слаще, — сказал он, приоткрывая до половины две вьюшки. — Пошло дело, — заявил он и выпрямился во все свои сто восемьдесят пять сантиметров.

Женщина взглянула на меня округлившимися глазами.

— Его, пожалуйста, — сказала она.

Я кивнула и проследила, как они поднимаются наверх. Сид сделал музыку погромче, а я подумала: что же мы теперь будем делать целых пятьдесят минут? Зря я волновалась: юноши знали, чем себя занять. Не умеешь грамотно организовать свое время — не поступишь в Вайнделл. Откуда-то появились два ноутбука и учебник статистики, а вслед за ними — бумага и калькулятор.

Но взяться за дело юноши не успели — раздался тихий стук в дверь, и вошли еще две дамы. Одну из них я знала в лицо по школьному родительскому комитету. Она решительно выбрала Тима.

У второй на лице было насмерть перепуганное выражение — что я легко могла понять: она думала, как бы никого не обидеть. Я не знала, как ей помочь. От парней ждать помощи тоже не приходилось. Оба были одинаково красивы, могучи, сильны, почти безволосы и хорошо пахли. Один был блондин, другой брюнет. Минуту поколебавшись — паузу заполнили гнусавые голоса «The Shins», — она повернулась ко мне.

— А двоих нельзя? — спросила она.

Я покачала головой.

— У меня никогда не было блондина, — пробормотала она.

Я кивнула Ричарду.

Когда они ушли наверх, я стала придумывать, о чем бы поговорить с Сидом. Он будто бы понял, чем я мучаюсь, и поймал мой взгляд. Я заметила, что глаза его блестят, как капли на ветровом стекле.

— Не переживайте за меня, — сказал он. — Мы чаевые делим на всех.

На третий час я поняла, что ходить на шпильках совершенно невозможно, и сделала в уме заметку, что надо привезти какие-нибудь тапочки. Мне нравилось стоять у окон, выходивших на парковку, и смотреть, как дамы отъезжают, как неуверенно пробираются на своих джипах и микроавтобусах по крутой подъездной дорожке. Я подумала, что можно открыть в городке водительские курсы повышения квалификации — от клиентов отбоя не будет. Во мне, похоже, проснулась предпринимательская жилка.

К концу дня в доме свиданий образовалась приличная стопка наличности. По меркам Сорок восьмой улицы на Манхэттене это была мелочь, но по понятиям Онкведо — совсем неплохо для начала. Мои работники тоже не ушли с пустыми карманами.

Выглядели они усталыми.

— Всем большое спасибо, — сказала я. — И пожалуйста, говорите мне, если у вас будут какие-то э-э… — Я не сразу подобрала нужное слово, — пожелания.

Кроме Сида, никто не взглянул мне в глаза.

Дженсон велел мне закрыть перед уходом вьюшки и разворошить угли. Я следила, как они ловко выезжают на дорогу. Подумала мимоходом, как это несправедливо — такой «дифферанс», «дифферанс» в «перформансе», когда речь идет о простых пространственных задачах. А потом взялась за огромную кучу грязного белья.

Четвертаки, вырученные за сданные банки и бутылки, пришлись невероятно кстати в прачечной самообслуживания. Никто не стал интересоваться, зачем мне понадобились сразу все большие машины. По счастью, никого из моих клиенток в прачечной не оказалось. Они были дома, готовили детям оладьи или гамбургеры, жарили мужьям бифштексы на скорую руку. Мне почти въяве представлялись их тайные электронные письма и звонки с мобильников, отзвуки сегодняшнего приключения. В маникюрных салонах городка в ближайшее время точно будет аншлаг.

Я уперлась взглядом в круглое окошко стиральной машины, пытаясь охватить мыслью более далекие горизонты. Увидела Дарси — она расспрашивает у Айрин, чего такого особенного в ее новых флоридских туфлях, увидела Сэма, перелистывающего кулинарную книгу штата Мэн, которую я подарила ему на Рождество. Увидела маму в их пенсильванской метрополии, городе Уилкс-Барри, — потягивает «Кир Роял» со своим доктором, щеки разрумянились от его обожания. Увидела Дженсона и остальных на вечерней тренировке в бассейне, тренер — может быть, это Руди — орет на них, чтобы не ленились. Я слишком мало знала о Греге Холдере, чтобы представить себе, чем занят он, но не сомневалась, что его пес с ним рядом и ведет себя безукоризненно.

Наконец все белье было перестирано. Я загрузила его в сушилки, высыпала в монетоприемники последние четвертаки.

Дома я съела десерт собственного изобретения — ванильное мороженое от «Старого молочника» с карамельным соусом. После такого ужина очень хотелось чего-нибудь остренького. Для карамельного соуса требовались растопленное масло, тростниковый сахар и орехи пекан. Он получался комковатый и ни на что не похожий. С восхитительной остротой.

В первое время жизни без детей я никак не могла себя убедить, что день кончился. Я бродила из комнаты в комнату, что-то брала и бросала, совершенно бездумно. Рука сама тянулась — готовая схватить сапог, готовая сцапать свитер, нашарить ножницы — без всякой цели, без всякого результата. А сегодня у меня завершился день, полный встреч и работы. Я вымоталась и странным образом стала не так одинока, сделалась частью чего-то. Я заснула.

Утром я позвонила Марджи. Она взяла трубку только после шестого гудка. — Ну?

Чувствовалось, что она в полном расстройстве.

— Привет, Марджи, что с тобой?

На том конце раздался громкий хруст — будто Марджи жевала стекло.

— Менопауза, мать ее так. Мне всего-то сорок семь. Блин!

— А что ты ешь? — поинтересовалась я.

— Лед.

В числе прочего Марджи удерживала вес тем, что постоянно пила что-нибудь холодное. Ей нравился «Кристаллайт», отвратительная штука, — она покупала его шести разных «вкусов». Марджи на том конце поперхнулась.

— У тебя все хорошо?

Я прикинула, как быстро успею до нее доехать и опередит ли меня «скорая помощь» — если кубик замороженного «Кристаллайта» действительно застрял у нее в горле. Потом я поняла, что Марджи плачет.

— Я думала, что еще смогу родить ребенка. Я, кажется, созрела. Билл всегда хотел ребенка, но нужно было думать о моей карьере. А теперь, блин, поздно.

Она высморкалась — не думала, что это можно делать так долго.

— Марджи, хочешь, я к тебе приеду? Привезу свежего масла? Уже почти среда. — Длинная пауза, я услышала, как она снова хрустит льдом. — Ты будешь отличной мамой, — добавила я тихо.

— Не приезжай. — Марджи шмыгнула носом.

— Все, кому повезло тебя знать, тебя очень любят. Например, я, мне очень повезло. — Я услышала, как она наполняет стакан. — Марджи, тебе не пора начинать тренировку? Тебе от этого полегчает.

Марджи вздохнула.

— Как прошло Рождество? — поинтересовалась она.

— Довольно одиноко. Но я познакомилась с симпатичным мужчиной, — вернее, это Матильда, собака, меня познакомила. — Я прижала трубку к другому уху. — Только вот что плохо. Марджи, я все-все-все ему про себя выложила. А теперь жалею, что не попридержала язык. Тут никто обо мне ничего не знает, кроме тебя.

— А мне ты доверяешь? — спросила Марджи.

— Конечно.

— Ну так, может, и ему можно доверять?

— Все, что я о нем знаю, — это что он столяр, разведен и у него тоже мастидог.

— Грег Холдер? Отличный мужик. И собой ничего. — Марджи заговорила почти что своим обычным голосом.

— У нас в следующий четверг свидание. А я не знаю, о чем с ним говорить, Марджи, я ему уже все рассказала.

— Жена ушла от него к другой женщине. Кажется, куда-то в Орегон. Уехала из города на слоноподобном мотоцикле, за рулем сидела лесбиянка, в татуировках с ног до ушей. Весь город сбежался посмотреть на их отъезд.

Марджи все знает.

— Ну, тогда, пожалуй, спрошу его об этом.

— Не смей, — отрезала Марджи.

— Надо думать, ему не нравятся женщины, имеющие независимые взгляды.

— Надо думать, ему не нравятся женщины, меняющие сексуальную ориентацию.

Лед звякнул у нее в стакане.

— А что мне надеть?

— Джинсы. Вызывающий топик. Не слишком вызывающий.

Я слышала, как она ставит посуду в посудомоечную машину.

— А если он поведет меня в дорогой ресторан?

— В Онкведо любая одежка сойдет. — (Да, уж об этом-то я в курсе.) — А что ты ему скажешь о своих жизненных планах?

— Ничего.

— Отличный план. А если у вас будет еще одно свидание?

Об этом я не подумала.

— Что-нибудь придумаю.

— Не сомневаюсь, — сухо сказала Марджи. — Ты давай без выкрутасов, ладно, Барб? Грег Холдер — подходящий мужчина. Скажи ему, что пишешь любовные романы, а там и напиши, как я тебя просила.

— Постараюсь, Марджи.

Вот ведь привязалась с этими любовными романами.

— Иди с ним в недорогое место. Например, в кафе «Сыроед».

— Лопать тофу?

— Ты туда не жрать собралась, Барб.

— Верно, — сказала я, но Марджи уже положила трубку. — Я тебя обожаю, — сказала я, обращаясь к гудку.

В доме свиданий забрезжила вторая неделя. Это все больше и больше походило на работу. Я надела удобные босоножки, разожгла камин. По дороге я заехала в две аптеки и скупила там все персональные массажеры. Кассирша даже не посмотрела на меня, как на ненормальную. Разложила их по спальням. Сосульки, свисавшие с карниза, начали подтаивать под утренним солнцем. Сид подготовил на сегодня трек, который назвал «Любовь во вторник». Мурлыкал Эл Грин, в камине потрескивал огонь, и вот прибыла первая посетительница.

Это была миниатюрная брюнетка, внешности довольно экзотичной для этого городка: черты крупного человека сбились в кучку на крошечном личике. Поначалу я ее не признала, но, когда она заговорила тихим бархатистым голосом, я определила, что это три раза переизбиравшаяся казначейша клуба садоводов и по совместительству жена начальника пожарной службы. На ней был розовый кардиган, в руке — пакет из прачечной и розовый ридикюль. Я назвала ей цену за пятьдесят минут.

— Я не хочу, чтобы он меня трогал. — Она передернулась, потом посмотрела на меня. — Я хочу, чтобы он полностью разделся и собрал с полу эти носки.

Она чуть распустила завязки своего пакета. Я сказала, что цена будет та же, что за полный сеанс высвобождающего массажа (это словечко я подцепила с рекламного щита на выезде из Онанонквита).

— Мне денег не жалко, — сказала она запальчиво. — Если он подберет все по парам, получит жирные чаевые.

Она рывком закрыла пакет.

Я пригласила ее присесть и выпить чаю. Сверилась в кухне с настенным календарем — уж не первое ли сегодня апреля, но на дворе по-прежнему стоял январь.

Хлопнула входная дверь, вошли четверо: Дженсон, Сид, Тим и Эван. Дженсон продемонстрировал свой спектакль с поленьями, но на посетительницу, сидевшую на диване со скрещенными ногами и в плотно застегнутом кардигане, это не произвело никакого впечатления.

Эван был новичком, другом Дженсона. Я еще не рассказала ему про белье (использованное — в корзину, свежее — в шкафу), про секс-игрушки (во втором ящике снизу) и вообще ничего — только кратко предупредила о конфиденциальности, гигиене и изложила основы анатомии. (Я взяла в библиотеке старый видеофильм из серии «Человеческая психология» под названием «Загадка точки „джи“». Сама посмотрела, но фильм был тягомотнее любой подводной эпопеи Жака Кусто.)

Эван выглядел опрятно. Под свежевыглаженными штанами-хаки были аккуратно подвернутые носки — миссис Пожарная Служба отметила эту подробность.

— Эван? — сказала я.

Он улыбнулся, будто только что выиграл в лотерею, и проговорил фривольным тоном:

— Пойдемте.

Она встала, протянула ему свой пакет и чопорно последовала за ним наверх.

Когда за ними затворилась дверь, Дженсон тихонько сказал другим:

— Дамочка с приветом, я таких издалека чую.

Я извинилась и ушла в кухню. Мои сотрудники нравились мне всё больше, и все же в их обществе мне было неловко. Иногда стоило мне на них взглянуть, и я краснела. Поэтому, если у меня не было дел, я старалась держаться в стороне. Решив, что я их не слышу, они возобновили начатую на прошлой неделе дискуссию: какие женщины сексуальнее, толстые или худые?

— Толстым сильнее хочется, — сказал Сид. — Они лучше осознают свои желания.

— Фигня, — ответил Дженсон. — Толстые сублимируют эротические желания едой. Жратва, приятель, притупляет чувства. От нее меньше хочется.

— А ты когда-нибудь трахался на голодный желудок? — поинтересовался Сид. — Конечно нет, — ответил он сам себе.

— Вы, парни, главного не сечете, — сказал Тим. — Самое главное — ощущения.

— Мои? — уточнил Сид. — Я люблю помясистее.

— Да нет, придурок, ее. От этого ее сексуальность и зависит.

Я на кухне едва дышала.

В дверь позвонили, разговор прервался. Я открыла дверь двум дамам — худой и толстой. Толстушка выбрала Сида, чему я от всего сердца порадовалась. Кого выбрала худенькая, я не видела, ушла. Потом соберу с ребят все данные.

День выдался занятой; наконец Тим, Эван и Дженсон уехали. Сид остался — химичил что-то с айподом и музыкальными композициями. Я собирала из корзин белье.

— Слишком тут много белого, — обратился он ко мне через плечо. Он проигрывал какой-то устаревший хип-хоп.

Я нутром чувствовала: Сид хочет попросить прибавки. Я с первого дня обратила внимание на присущую ему некоторую склочность.

— А что, у тебя дома, в Коннектикуте, не так?

— Вам бы еще братишек, — Он смотрел в сторону колонок на каминной полке. Полосатая рубашка выбилась из брюк-хаки. Соотношение между широкими плечами и узкой талией у него было то самое, от которого женщины разом теряют голову.

Я сглотнула слюну, скопившуюся во рту из-за того, что у меня отвисла челюсть. Я знала, что должна проявить авторитет, но я так давно не стояла рядом с человеком, про которого знала с такой непреложностью: у него есть член.

— Знаешь кого-нибудь, кого бы это заинтересовало?

— Одного, может, и заинтересует. Он с физического факультета.

— Что это значит? — Мне удалось закрыть рот; впрочем, Сид на меня не глядел.

Сид нажал какую-то кнопку, и агрессивный рэп смолк. Из колонок полилось что-то печальное, берущее за душу.

— «Ботаник». Вроде меня.

— Кто это поет?

— Натали Уокер.

— Красиво.

— Бабская песня. — Я, видимо, возмущенно фыркнула, потому что Сид счел нужным пояснить: — Полюбил, потом бросил. Скукотища. — Нажимая кнопки, он по-прежнему стоял, повернувшись ко мне идеальной, высокомерной спиной.

— А не боишься, что собрат по духу составит тебе конкуренцию? — поинтересовалась я.

— Вы его не возьмете.

— С чего ты решил? — Меня это начинало злить.

— Побоитесь, что потом обвинят в расовой дискриминации.

Мысль была интересная, но я решила не сдаваться.

— Если тебе кажется, что тебя здесь дискриминируют, уходи. Найдешь работу в первой же музыкальной лавке.

— Я тут не ради денег, — сообщил Сид. — А ради секса. Хобби у меня такое — спелые вишенки.

Я знала, что «спелыми вишенками» некоторые юнцы называют женщин постарше, с которыми встречаются.

Я не могла понять — испытывает он меня или нет. Он глянул на меня через плечо, причем с явным расчетом. Ресницы у него загибались так круто — просто обалдеть. Радужка отсвечивала голубовато-зеленым. Он глянул на мои неказистые туфли без задника, на полные руки белья, потом на импровизированную прическу — бессмысленное сооружение из лака для волос, шпилек и заколок. Снова повернулся к айподу и включил главную тему из «Потанцуй со мной» Кевина Литтла. Ритм такой, что не устоишь.

— Мне нужно грузить белье, — сказала я ослабевшим голосом, но ни один из нас не услышал.

Я уже так давно не танцевала. Даже не могла припомнить сколько. Ритм вселился куда-то в крестец. Сид прибавил звук. Голос был настойчив: «Потанцуй, потанцуй, крошка, потанцуй со мной». Охапка белья рухнула на пол. Босоножки оказались в самый раз — страшно скользили, отчего бедра мои призывно раскачивались, будто по моей воле.

Так сколько времени прошло, три года? Четыре? Руки одеревенели, словно не знали, куда себя девать. Я не смотрела на Сида, повернулась к окнам — они слегка запотели, а над ними висела оленья голова, рот будто степлер.

Потанцуй, потанцуй со мной. Я закрыла глаза. Позвоночник вспомнил, что нужно делать, а руки все пребывали в недоумении. Сид сделал громче. Я почти не могла дышать. То ли у меня было худо с аэробной выносливостью, то ли я задыхалась от волнения. Сид танцевал у меня за спиной — я так и не повернулась, но всей спиной, всей задней поверхностью ног чувствовала жар его тела. Чувствовала, что мы оба возбуждены.

Когда песня кончилась, я нагнулась, подобрала с пола белье и крепко прижала к груди. Повернулась к нему — теперь между нами была надежная преграда из скомканных простыней.

— Работы невпроворот! — сказала я бодро.

Сид выразительно поднял брови.

— Наседка вы, вот кто, — сказал он. — Настоящая куд-кудах-тах-тах.

Кудахтал он, как человек, проведший много времени в обществе куриц.

— Я твоя начальница, — напомнила я. — Это будет неэтично, непрофессионально.

— Почему же. — Сид снова сверкнул на меня яркими глазами. — Это будет очень даже профессионально.

Я выдавила из себя приветливо-материнскую улыбку из разряда «ты прости, что конфеты кончились». И сказала:

— До вторника. Приводи своего приятеля-физика, если хочешь.

— Уэйна.

— Буду счастлива познакомиться с Уэйном.

Он нажал еще какую-то кнопку на своем приборчике, и, когда за ним закрылась дверь, в колонках взревел странный ремикс песенки Руфуса Томаса про цыплячий танец. Окна полностью затуманились, я была вся в поту. Села на груду белья, чтобы собраться с мыслями. Меня слегка трясло. Трясло от эротического возбуждения — это я помнила по далеким временам.

В банк и в прачечную, сказала я твердо. В банк и в прачечную.

Моя сейфовая ячейка в банке стремительно наполнялась. Уже два года там лежали только бабушкин золотой браслет и нитка калиброванного жемчуга, подарок кузена. Жемчуг нужно носить, иначе он потускнеет, но мне ли ходить в жемчугах? Я берегла их для Дарси.

Наличность превращалась в проблему. Я не хотела класть деньги на счет — это привлечет ко мне внимание, — но пачка становилась уж слишком объемной. Дамы из Онкведо в основном расплачивались мелкими купюрами — можно подумать, что копили на это сдачу с автомойки и из супермаркета.

Супермаркет «Апекс» превратился для меня в закрытую зону. У любой кассы я могла столкнуться с одной из своих клиенток. Я завела привычку ходить за продуктами в полночь, одновременно с торчками, жертвами бессонницы и свежеразведенными мужиками.

Готовить детям больше было не нужно, так что я практически не ужинала. Думала о детях и таращилась на безликие ряды металлических ящиков — в руке у меня была пачка пятидолларовых купюр. Снова попыталась запихать ее в свою ячейку. Сколько ни трамбуй, все не умещается. Я подумала: не попросить ли ячейку повместительнее, не обменять ли единицы и пятерки на стошки. И то и другое явно привлечет ко мне внимание. Я вздохнула и засунула деньги обратно во внутренний карман куртки. Куртку я уготовила в наследство Сэму — через год, когда руки у него станут длиннее. Подумала: а может, его жирок — это подготовка организма к резкому скачку роста, может, он еще перерастет своего отца. Приятная мысль.

Заставила себя подойти к стойке. Объявила операционистке, что хочу положить наличные на счет. Она посмотрела на монитор и сообщила, что на моем счете отрицательный баланс шесть долларов и шесть центов и его уже собрались закрыть.

Когда я вывалила из карманов куртки неопрятную груду банкнот, глаза у нее округлились.

— Вы их пересчитали?

— Приблизительно, — ответила я.

Она положила купюры в приемник счетной машины, подравняв края. Бумажки замелькали, перелистываемые механическими пальцами с резиновыми наконечниками. Операционистка вписала сумму в приходный ордер и подтолкнула его ко мне — мы обе уставились на вписанную цифру.

— Вы открыли свое дело? — спросила она чуть слишком заинтересованно.

Я взяла из вазочки с конфетами красную тянучку — такие делают ко Дню святого Валентина. У конфеты был затхлый металлический привкус, как у старой монеты.

— Да. — Я заставила себя встретиться с ней глазами. — Делаю фотоальбомы на заказ. Просто золотая жила.

Дала себе нерушимую клятву вносить деньги на счет через круглосуточный банкомат, после окончания банковского рабочего дня.

В среду утром я решила порадовать своего агента. Села на пол в доме Набокова, прихватив ручку и несколько листов линованной бумаги. Было еще рано, но я хорошо выспалась. Вроде бы не с чего чувствовать усталость, и все же попытки написать эротическую сцену для пожилых читателей быстро лишили меня сил. Я сказала себе: «Это то же, что ездить на велосипеде» — только это не помогло, потому что на велосипеде я езжу скверно. Вытащила рубаху Грега Холдера, положила ее на колени.

Закрыла глаза, поднесла рубаху к лицу, вдохнула. Вообразила себе рот столяра, раскрытый в улыбке. Почти ощутила запах его верхней губы — едва различимая нота крема после бритья, кофе, запах его груди, жар, поднимающийся из выреза футболки. Не открывая глаз, начала писать: «Она чувствует на плечах его большие пальцы, а ниже их тела тянутся, прижимаются друг к другу. На нем поношенные холщовые брюки. Она это знает, потому что кончики ее пальцев трогают его, запоминают. Он выгибается в пояснице, прижимаясь к ней, она ощущает, как натянулись два крепких каната мышц. Исследует их через фланелевую рубаху, потом нащупывает резинку на его трусах-боксерках. (Прим.: уточнить, носят ли пожилые мужчины такие трусы. Поискать в „Гугл“?)

Он дышит ей прямо в открытый рот, шепчет: „Я хочу тебя“. Языки соприкасаются. Жар разливается по ее телу — мед, пролитый на горячий асфальт, затекающий во все щели. (Прим.: найти альтернативное, менее урбанистическое сравнение: слепые полосы жара разворачиваются… луга? Ряды колосьев?)

„Сядь сюда“, — шепчет он. Усаживает ее на край верстака, раздвигает ей колени своим телом. „Как хорошо“, — говорит он. Она лишилась языка, потеряла его у него во рту. Расстегивает пуговицы на его рубахе и тянет ее назад, с плеч. Плечи округлые, твердые — кости и мускулы. Он отрывается от нее, чтобы расстегнуть манжеты, высвобождает руки, отбрасывает рубаху на стремянку. „Иди сюда, — шепчет он. — Давай“. Его руки приподнимают ей грудную клетку. Он утыкается лицом ей в грудь. Она растеряла все мысли, утратила чувство времени и пространства. Откидывается назад, не обращая внимания на опилки. Рукоять какого-то инструмента впивается ей в спину. (Прим.: уточнить у Марджи — потенциальные читатели уже на пенсии или еще работают, может быть, это такое хобби?) Он умело раздевает ее, раздевается сам, и они растворяются друг в дружке. Он обхватывает ее тело — одна рука под ягодицами, другая под плечами, — приподнимает. Она обвивает ногами его бедра, сцепляет лодыжки. Он на руках несет ее в спальню и, наклонившись, кладет на постель. (Прим.: уточнить у Марджи — не смутит ли читателей такая нагрузка на старческий позвоночник?) Она чувствует, как отвердела его плоть. (Интересно, достаточно ли про эректильную функцию?) Он гладит ее большим пальцем, не отрываясь от ее рта, а другой рукой ласкает ей грудь. Кажется, он знает, что именно нужно сделать, чтобы она растворилась в потоке желания. (Прим.: не слишком ли много „растворилась“?) Сердце убыстряет ритм, она прерывисто дышит. Прижимается к нему, шире разводит ноги, качает бедрами навстречу его пальцу, навстречу его…»

Дальше я не написала, потому что, хотя солнце и сияло мне прямо в лицо, я уснула. Проснувшись, обнаружила, что проспала полчаса. Во сне исчиркала нижнюю часть листа какими-то каракулями и напустила слюней на рубаху Грега Холдера. Встряхнулась и решила дальше пойти напролом: «Так восхитительно чувствовать его внутри, она не может припомнить ничего подобного. (Уточнить — пользуются ли они презервативами?) Голова плывет, она откидывается на подушки, предоставив ему встать у штурвала и доставить ее на другой берег. Он длит сладкое странствие, и, только когда ей уже кажется, что рассудок к ней больше не вернется, они оказываются у цели».

Перечитала: невозможно сказать, испытали они оргазм или нет. Не имея понятия, насколько это важно, я присовокупила записку для Марджи: «Дорогая М., как по-твоему, они кончили? И имеет ли это значение?»

Поменяв настройки в своем древнем принтере из «Старого молочника», я распечатала текст в форме книжной страницы, с колонтитулом в виде маленького сердечка. Засунула его (добавив для пухлости стопку чистых страниц) в обложку одного из любовных романов для пожилого возраста, «Зрелая любовь», — с виду получилась прямо настоящая книжка. Этому, «технике визуализации», я научилась на старой работе. Раз похоже на настоящую вещь, значит, и есть настоящая вещь.

Положила поддельный любовный роман для старичков на кофейный столик, где он все время будет у меня на глазах, распечатала второй, обычный экземпляр текста для своего агента. Будем надеяться, эта сцена позволит мне получить работу, которую мне все сватает Марджи. Я так и не сумела себе представить, кому может быть интересно читать про стариковские шалости, но я и на животных в зоопарке тоже не люблю смотреть.

Предназначавшийся Марджи экземпляр сцены из любовного романа для пожилых я положила в конверт, запечатала его. А потом засунула еще в один конверт — на случай, если первый порвется и содержимое вывалится из него наружу. Я решила, что не буду дожидаться Билла, лучше съезжу на почту. Если Билл прочтет эту сцену, я сгорю со стыда.

В четверг (день свидания с Грегом Холдером) я не стала ждать Марджиного звонка и сама позвонила ей сразу после завтрака. Марджи и Билл получали почту в девять утра — привилегия всех почтальонов.

— Марджи, и как тебе сцена?

— Минутку, Барб.

Я услышала слова «Пока, дорогой» и звук поцелуя — меня бы передернуло, не знай я, как они любят друг дружку.

Марджи вернулась к телефону:

— Барб, тупица, так-то ты представляешь себе любовную сцену? Да они у тебя трахаются на верстаке! Среди гвоздей и молотков. Никакая это не любовная сцена.

Я сгорала от стыда на своем конце провода.

Марджи приостановилась ради глубокого, прерывистого вздоха. Я уже знала: так мой агент собирается с мыслями, чтобы поучить меня жизни.

— Барб, тебе знакомо это чувство: человек тебе нравится, а потом ты внезапно понимаешь, что он и есть твой единственный? Вот какую сцену нужно написать. Только эти люди уже немолоды, у них за спиной вся жизнь. Вернее, почти вся жизнь, — поправилась она. — Или опиши тот момент, когда они наконец понимают, что созданы друг для друга, сцену полного взаимопроникновения.

Мне казалось, это одно и то же — но на личном опыте я этого никогда не испытывала.

— Марджи, у меня ничего не выходит. Буду-ка я пока работать, как прежде.

— Писать цидульки любителям молока?

Похоже, Марджи негодовала.

— Все эти истории про любовь, про судьбу — я этого просто не понимаю, — сказала я. — А молочные продукты мне по душе.

Марджи проворчала:

— Не хочешь ты разрабатывать золотую жилу.

Я подумала было позвонить Руди и выяснить, как нынче принято ходить на свидания. В особенности мне хотелось уточнить, принято ли теперь целоваться на первом свидании. Еще хотелось бы знать, принято ли у современных людей — в особенности людей нашего, зрелого возраста — делать кое-что другое на первом свидании, или это полагается отложить до третьего, как это было в те времена, когда я последний раз встречалась с мужчиной. Я не стала звонить, просто попыталась мыслями дотянуться до Руди, это было не так страшно.

Будь у меня свидание с Руди, я сидела бы у него на диване. Там было бы два углубления по размеру его тела, совсем рядом. Я сидела бы в одном. Вес его мощного костяка перекашивал бы диванчик, толкая меня к нему. Я чувствовала бы жар его тела. Телевизионный пульт лежал бы, уютно примостившись, у его левой руки. По телевизору показывали бы какой-нибудь матч. И это было бы сладким дурманом — сидеть у Руди на диване и смотреть матч, я почувствовала бы, что мозг мой полностью выключился, приятное чувство.

В случае с Руди прелюдия была бы именно такой, подумала я. Он не вносил в нее никаких изменений со студенческих времен. Женщина — слава богу, не я — должна бы была делать то же, что и сам Руди: посмотреть игру, потом лечь в постель. Притяжение Руди было так сильно, что женщину бы просто засосало в воронку его обычного уклада.

Четвертая порция виски сделала бы с Руди свое дело, он начал бы готовиться ко сну — так, будто она/я уже ушла: по очереди расшнуровал бы ботинки, снял носки, расстегнул рубашку, потом — браслетку на часах, положил бы часы рядом с пультом, потом скрипнули бы кожаные брюки. Сказал бы что-нибудь в мою сторону, например: «Идешь?» — или, может быть: «Уходишь?»

В мыслях я достала свои босоножки из-под дивана и вышла на цыпочках, тихо прикрыв за собой входную дверь. На свидании с Руди никакие поцелуи вообще не предполагались.

Когда я подъехала к «Сыроеду», Грег Холдер стоял снаружи, прислонившись к своему фургону. На нем были джинсы, с виду новенькие, и вельветовая рубашка под лыжной курткой. Мы поздоровались, а потом он сказал:

— Я тебя очень прошу, позволь отвести тебя в какой-нибудь ресторан получше.

Это я предложила пойти в кафе «Сыроед», но настаивать на холодном тофу не собиралась. Я влезла в его фургон — там был уютный беспорядок, по полу каталась стопка бумажных кофейных чашек.

Вот нелепость, в свете ресторанных свечей он выглядел еще красивее, чем при уличном освещении. Самое странное, что я совсем не волновалась. Он заказал бутылку чего-то умопомрачительного из местной винодельни под названием «Уайтклифф».

— Эти ребята — мои друзья, — сказал он, но вовсе не чванясь, просто констатируя факт. Потом предложил мне сделать заказ и для себя, и для него. — Здесь, что ни выберешь, все вкусно.

Я отметила про себя эту приятную деталь: по крайней мере в еде он предоставляет мне свободу выбора. Или хорошо прикидывается.

Еда оказалась совершенно восхитительной — я только что не мурлыкала, пока жевала. Подрумяненный кусок тунца с травами и шариком зеленого хрена васаби, рядом — розочка маринованного имбиря. Я предположила, что шеф-повар у них из Нью-Йорка.

— Из Платтсбурга[21], — сообщил Грег.

Мы непринужденно поболтали о глубинке и о Нью-Йорке — он иногда продавал там свои изделия, — о кино, даже о моих детях.

— У меня складывается впечатление, что ты хорошая мама, — сказал он.

От этого мне захотелось, не сходя с места, его поцеловать.

Время шло, мне становилось с ним все более и более легко. Он отвез меня обратно к «Сыроеду», где я оставила машину. Заглушил двигатель, вышел. Подойдя к моей машине, встал близко, но не слишком близко. Не поцеловал, хотя я на это рассчитывала. Я протянула руку, он ее взял. Понятия не имею, как этикет расценивает рукопожатия мужчины и женщины на первом свидании. Но Грег прекрасно понимал, что это такое, это не-поцелуй. Он крепко сжал мою ладонь, видно было, что он забавляется. Спросил, можно ли как-нибудь зайти ко мне в дом Набокова. То был крайне приличный способ сказать, что события будут развиваться именно с той скоростью, с какой я захочу. Мне это очень понравилось — мысль, что процесс в моих руках, что он пойдет неспешно. Было в этом нечто взрослое.

А при этом нечто во мне твердило: быстрее, быстрее, быстрее. Я потянулась к его губам. Не хотела, но потянулась, почти судорожным движением, и быстро чмокнула, не раскрывая рта. А потом прыгнула в машину и понеслась прочь — быстрее, быстрее, быстрее. Ему повезло, что он не попал под колеса.

Дома, в постели, я старалась не думать про Грега Холдера. Мысли о нем были… ну… эротическими. Он ведь только-только появился в моей жизни. Но мысли мои никогда не отличались послушанием, и я видела, как Грег стягивает через голову рубашку — одной рукой, как это делают мужчины, я видела его грудь, м-м-м, его грудь. Видела, с какой легкостью падают на пол его джинсы, если расстегнуть ремень. А вот дальше я ничего не могла рассмотреть, блин.

Марджи дала мне понять, что в ближайшее время новостей о «Малыше Руте» ждать не приходится и чтобы я к ней не приставала, так что я вернулась к работе. После очередной поездки в прачечную я вернулась домой, сложила все бесконечные простыни и наволочки и набрала в компьютерном поисковике слово «эротика». Всплыл фильм в новом (новом для меня?) жанре «женской порнографии». Актрисы выглядели обыкновенными женщинами, а мужчины — божествами или, по меньшей мере, атлетами.

Суть сюжета я так и не уловила, потому что зазвонил телефон, и, пока ситуация на экране все накалялась, я беседовала с новой учительницей Дарси, мисс Шугармен, об асоциальном поведении своей дочери.

Насколько я поняла, мисс Шугармен пришла в ажитацию из-за того, что Дарси отказалась быть принцессой. Все остальные девочки вступили в «Клуб принцесс», а Дарси не пожелала быть принцессой. Она сказала, что согласна стать «настоящей принцессой», потому что тогда можно будет жить во Франции, а что «все эти дурацкие принцессы в розовом — ненастоящие». Учительница хотела, чтобы я заставила Дарси извиниться перед одноклассницами. И еще она хотела знать, есть ли у Дарси какая-нибудь «не такая мрачная» одежда.

Я сразу почувствовала, что звонит она для проверки полученной информации, что до меня она позвонила Джону. Ну и, разумеется, была еще одна проблема: Дарси обозвала мисс Шугармен «бегемотовой какашкой».

— Она явно не понимает, что это значит, — сказала я мисс Шу, продолжая следить за подлинными с виду, ненастоящими оргазмами. — Я и сама не вполне понимаю, что это значит. — Повисла длинная пауза, я сочла своим долгом ее заполнить: — Бегемотовая — это просто большая или поражающая воображение?

Мисс Шугармен втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Я убавила порнографический звук и сказала, что Дарси так хорошо приспособилась к новой школе, сделала такие успехи в счете и письме. Это было вранье. Когда Дарси пошла в школу, она знала все буквы, а на цифры плевать хотела — и считать что-либо не желала, — и в этом смысле ничего не изменилось. «Девятка» была для нее такой же непостижимой вещью, как планета — или не планета — Плутон.

Мисс Шугармен хотела, чтобы после уроков я зашла к ней вместе с Дарси и ее отцом. Она предлагала именно то время, когда в доме свиданий бывал полный аншлаг, два часа дня в четверг. Чтобы доехать до Онеонты, мне потребуется пять часов и примерно столько же кварт масла. Я хотела было отказаться, я понимала, что ничего путного из такой общей встречи не выйдет, но решила, ради дочери, не обострять ситуацию. Даже по телефону я почти что ощущала запах мятного освежителя в дыхании училки. (Почему все в этом мире следят за собой больше, чем я?)

— Простите, мисс Шугармен, я в это время работаю. Мы могли бы встретиться в первой половине дня?

Распорядок у меня действительно был вывернутый наизнанку: походы за продуктами, в банк, в прачечную и готовка — по ночам, а весь день — секс (не в качестве участника, а в качестве посредника).

Эта просьба вызвала у нее глубокий вздох, она полезла в свой ежедневник. Я чувствовала, каким неодобрением дышит ее молчание.

Я попыталась ее успокоить:

— Я знаю, Дарси — своеобразный ребенок.

На том конце снова молчание. Женская порнография успела взять полный разгон, актриса лежала на кушетке и ела шоколад, а богоподобный атлет трахал ее приятельницу в собачьей позе. Видимо, это должно было возбуждать. Чем это отличалось от мужской порнографии, я так и не поняла. Может, меньше силиконовых сисек, да еще в мужском варианте они размазали бы шоколад по телу, а не стали бы его есть.

Мне очень хотелось, чтобы мисс Шугармен, черт ее раздери, оставила нас в покое. Пусть Дарси идет хоть в готы, просто научите ее считать — и баста. Но я этого не сказала. Если существует отдельный ад для пассивно-агрессивных матерей, я попаду именно туда. Услышала, как выражаю согласие с тем, что февраль — такой короткий месяц! Потом пообещала объяснить Дарси, что у ненастоящих принцесс есть настоящие чувства. И что некоторые слова нельзя употреблять в школе. Мне была противна сама мысль, что часть нашего драгоценного общего времени будет потрачена на то, чтобы вбить в нее клише и помочь ей подладиться под обезличку начальной школы, но я решила попробовать.

«Плохие девочки кончают первыми» достиг своего тройного пика, бесконечная череда простыней, предназначенных для завтрашнего горячего дня в доме свиданий, была сложена, и я стала думать про мисс Шугармен. Может, она живет одна, как и я. Может, у нее нет подруг. Тогда получается, что воспитывать ненастоящих принцесс и учить безграмотных грамоте — это благородный долг, особенно если тебя в процессе еще и оскорбляют.

Интересно, а что подумают о женской порнографии мужчины, например Сид, любитель спелых вишенок. (Мне было страшно приятно поведать Марджи, что такое «спелые вишенки», она раньше не знала.) Сид слишком часто лез в мои мысли со своей неправдоподобно гладкой кожей и низким процентом жира в организме, со своим умением правильно подобрать музыку к любому настроению.

Мисс Шугармен назначила на утро встречу между «обоими родителями и учителями, у которых есть основания для беспокойства». Какая бегемотовая докука — мне придется сидеть в одной комнате с Джоном. Мисс Шугармен закруглила тему обнадеживающим пассажем про «успех совместных усилий». Я вставляла в должных местах подходящие к случаю «м-м» и «угм», глядя, как обе приятельницы сидят верхом на богоподобном атлете. Здесь тоже не обошлось без шоколада.

— Всего хорошего, — сказали мы в один голос.

В дверь позвонили — прибыл мой заказ, бежевые панталоны от «Ханро». Оттенок был невыносимо скучный, будто покрасили в цвет слоновой кости, а потом сверху пописали, но они действительно оказались восхитительно мягкими и легкими. Я надела, подошла к зеркалу. Уж чего-чего, а эротичности ни на грош. Как всегда, покупателем я оказалась никудышным. На мне бежевые панталоны «Ханро» с низкой талией выглядели как монастырское исподнее.

В пятницу, после уроков, Джон привез детей на положенные мне выходные. Я вручила ему Матильду со всеми ее причиндалами — очень выгодный обмен.

— Увидимся в школе, — сказал Джон.

Он, похоже, с радостью предвкушал эту встречу; в отличие от меня, он любит людей, облеченных властью.

У Дарси на спине был большой рюкзак, отчего она напоминала очень красивую черепаху. Не говоря ни слова, она прошагала в дом, бросила рюкзак вместе с курткой и сапогами у двери. Направилась прямо к буфету, вытащила пригоршню крекеров и принялась жевать, сверкая на меня глазами, дожидаясь, когда я отправлю ее мыть руки, — чтобы устроить сцену.

Я промолчала. Сэм же послушно подошел к раковине и только потом к холодильнику. Открыл его, посмотрел внутрь.

— Будем играть в школу, — сказала Дарси, дожевав и вытерев руки о штаны. — Я буду учительницей.

Она велела мне сесть на ковер и рассадила рядом кукол Барби.

— Всем слушать, — сказала она, а потом, злобно наклонившись к самому моему лицу, приложила палец к губам. И убежала искать мел.

Я слышала, как Сэм вытаскивает из шкафа тарелку и ножи.

— Можно, я что-нибудь приготовлю, Барб?

— Давай, а что именно?

— Суфле.

Дарси написала на маленькой грифельной доске: «П-о-п-а». Не выдержав, хихикнула, но тут же напустила на себя прежнюю учительскую строгость.

— Прекратите шептаться, — сказала она. — Это невежливо.

Я посадила одну Барби на колени.

— Не трогать! — Дарси подошла совсем близко. Я сидела на полу, так что мы оказались лицом к лицу.

— А почему некоторые тетеньки мажут вот здесь черным? — Она дотронулась до моего века.

— Тушью для ресниц, — поправила я. — Считается, что это красиво.

— А в городе тоже так делают? — поинтересовалась Дарси.

— Да.

— Закрыть рты, — проговорила она строгим учительским голосом. — Сегодня будем резать ножницами. — Она указала на однорукую Барби. — Все по очереди, а кто не послушается — к директору.

Я спросила у Дарси, появились ли у нее в новой школе друзья.

— Все мальчишки дураки, — сообщила она мне. — А Сара наступила мне на ногу. — Дарси расплакалась. — А потом Труди тоже. — Слезы текли рекой. — Я их терпеть не могу. — Она отхватила ножницами часть прически однорукой Барби.

Я слышала, как Сэм взбивает белки на кухне.

— Учительница обращается со мной, как со служанкой. Я весь день клею ей всякие картинки. — Дарси шмыгнула носом. — И кормят там какими-то какашками. — Она взглянула на меня. — Я так больше не хочу. — Прижалась ко мне, пачкая плечо соплями. — Я хочу тушь. — Коварный взгляд в мою сторону. — Когда ты купишь мне тушь, я буду держать ее в этом доме.

Я отдала ей тушь из своей косметички, и Дарси прямо на моих глазах спрятала ее в самое надежное место: в черный кошелечек на молнии, а тот — в свой расшитый пайетками ридикюль. Показала мне свои денежные запасы, которые хранила там же в трех разных кошельках: в одном — доллары (их у нее было два), в другом — монетки по одному центу, в другом — серебро (эти монеты она все без разбору называла «пятаками»).

На ужин мы ели суфле и фруктовый салат. Сэм записал оба рецепта, сделав пометки, каких ошибок следует избегать: «Не нарезать фрукты слишком крупно» и «Проверить, чтобы в белок не попало скорлупы».

За столом Дарси спросила, знаю ли я Иисуса.

— Нет, — ответила я, пытаясь понять, к чему она клонит.

— А Айрин знает.

Из фруктового салата она выбирала только бананы.

— Заткнись! — сказал Сэм. Бросил ложку на стол. — Перестань наконец выпендриваться!

Дарси, похоже, опешила. Я никогда не слышала, чтобы он так с ней говорил. Личико ее тут же замкнулось.

— Да ладно тебе, Сэм, она просто задала вопрос.

Сэм резко отодвинул стул и, громко топая, удалился.

Дарси отпихнула тарелку.

— Почему ты больше не хочешь с нами жить? — спросила она.

— Господи, доченька, неужели ты правда так думаешь? — Я раскрыла объятия, и она забралась мне на колени. Я поцеловала ее в волосы. Попыталась объяснить, что это не мое решение. Она мне не поверила. Дарси была убеждена, что взрослые всегда поступают так, как хотят, а значит, мама просто не хочет с ней жить. Я обняла ее и стала тихонько покачивать. — Мама тебя очень любит, — ворковала я. — Ты мамина радость.

Дарси склонилась мне на плечо, крепко прижавшись к шее.

Через некоторое время я отнесла ее в постель, опустила ее легонькое тельце на покрывало. Она позволила мне себя переодеть, но сама мне при этом не помогала, висела в моих руках, как очень уставший ребенок, — и не сводила с меня глаз. Я почистила ей зубы, откинула волосы с лица, заметила неровную щетинку у лба, где волосы начали отрастать.

— Я всегда буду твоей мамой, — сказала я и взбила ей подушку.

— А Сэм всегда будет моим братом?

— Конечно, даже когда вы станете большими.

— А дедушка где?

— Он ушел, Дарси. Но мы все очень многое о нем помним и сохраним эту память на всю жизнь.

Я натянула ей одеяло до подбородка, подоткнула у плеч.

— А он знал, что скоро умрет?

— Да. Он был к этому готов, Дарси. Он прожил долгую, счастливую жизнь.

— А дедушка успел бросить последний взгляд на этот прекрасный мир?

— Не сомневаюсь. — Я поцеловала ее в опущенные веки.

Вышла на цыпочках, отправилась искать Сэма. Из-за дверей его спальни не доносилось ни звука. Я постучала, он не ответил. Возможно, слушал музыку через наушники и пропустил мой стук. Я постучала громче. Он чуть приоткрыл дверь и выглянул, не снимая наушников.

— Ну? — сказал он.

Я жестом попросила его снять наушники, он снял один.

— Дарси думает, что я бросила вас по своей воле. Ты ведь знаешь, что это не так?

— Я знаю, что ты делаешь все так, как тебе скажет папа.

Он сунул наушник обратно и захлопнул дверь.

В понедельник, по дороге в школу, мы почти все время молчали. Больше всего на свете я хотела, чтобы они поняли, как сильно я их люблю, как хочу жить с ними, — и вот поди ж ты, я подчиняюсь чужим приказам и возвращаю их в жизнь, где меня нет.

Неподалеку от школы нас обогнала машина дорожной полиции с включенной мигалкой. Дарси вскрикнула.

— Они не за Барб гонятся, балда, — проворчал Сэм.

Они позволили поцеловать их на прощанье у школьных дверей; я смотрела им вслед — они подчеркнуто не замечали друг дружку.

Я встала на гостевой парковке. Школа была украшена картонными сердечками — готовились к Дню святого Валентина. Нам с Джоном пришлось сесть по одну сторону стола, чтобы по другую поместились все пришедшие учителя. Он, понятное дело, выглядел безупречно. Я надела свой «аксессуар хорошей мамочки» — шарф, который когда-то спасла из маминого комода. В кабинете собрались учительница рисования, школьный психолог и классные руководительницы Сэма и Дарси.

Начали разговор с Дарси. Вместо «валентинок», которые полагалось надписывать на уроках на прошлой неделе, она писала одноклассникам всякие гадости, причем с кучей ошибок. Учительница рисования показала мне ее шедевры — крупные разлинованные сердечки, на которых вроде как были написаны ругательства, но так безграмотно, что поди разбери.

Классная руководительница Дарси многозначительно сообщила, что девочка ходит в школу исключительно в черном и сером. Джон не стал это опровергать.

Учительница рисования хотела поговорить и про Сэма. Показала нам нарисованный Сэмом автопортрет. Круг с двумя глазами-точками и пятачком. Из шеи торчал нож.

Учительница осведомилась, не оказывают ли на него дома давление.

Джон ответил отрицательно.

Я упомянула низкокалорийную диету.

Все сошлись во мнении, что раскармливать детей нельзя. Похоже, тут я проиграла. Джон самодовольно выдохнул — он знал, за кем осталась эта партия.

Школьная психологиня поинтересовалась вслух, есть ли у Сэма возможность дать выход своим чувствам. Джон изложил ей программу хоккейных тренировок.

Все сошлись во мнении, что спорт занимает важнейшее место в жизни любого мальчика. Похоже, на этом программа разговора с родителями была исчерпана, потому что все учителя встали. Пока Джон пожимал всем руки, я стащила оба артефакта: автопортрет и открытку с ругательствами. В кабинете стояла тарелка с мятным печеньем — остатки учительского чаепития. Выходя, я сунула два печенья в рот. То был единственный способ занять руки чем-то, не противоречащим духу и букве закона.

Я ехала домой, постоянно уклоняясь от очумелых придурков, ломанувшихся за покупками ко Дню святого Валентина, и тут до меня дошло, что я так погрузилась в свои переживания из-за утраты детей, что совершенно не думала о том, каково было им потерять меня. Дарси решила, что я их специально бросила, Сэм считал, что я делаю все так, как мне скажет папа. Хуже того, их союз распался, мои дети больше не стояли горой друг за дружку.

Я чувствовала, что полностью утратила власть над своей жизнью. Когда я познакомилась с Джоном, по крайней мере одна вещь была в моей власти — неотъемлемое право уйти. Я лишилась его, когда родила первого ребенка. Теперь у меня осталось лишь одно право — делать хорошую мину при плохой игре.

Дома я отыскала среди судебных бумаг список условий, необходимых для возвращения мне родительских прав. Открыла его. Он напоминал бизнес-план по наведению порядка в жизни законченной раздолбайки: постоянное рабочее место, своевременные выплаты по ипотеке, разумный баланс на банковском счете, регулярное погашение кредитов, общественно полезная деятельность; друзья, хобби, чистота в доме. Неужели мне все это не по силам?

Хотя слухи о доме свиданий потихоньку ползали по городу, болтливый Онкведо крепко хранил эту тайну. Женщины говорили на эту тему только с самыми надежными подругами. Слухи по большей части распространялись через салоны красоты: от клиентки к косметичке, от нее — к другой клиентке. Как правило, женщины являлись ко мне со свежей прической и маникюром, будто бы на свидание.

В четверг мне впервые за все время пришлось в рабочие часы подняться наверх. Начался день без приключений — Дженсон разжег камин, Сид поставил музыку — псевдоностальгические ремиксы в стиле лейбла «Мотаун». От этой музыки мне сделалось весело, хотя, полагаю, Сид тем самым только отдавал дань поколению своих родителей. Эвану нужно было написать реферат по развитию человеческого потенциала, и он на работу не вышел, но на диване сидели красавец Уэйн и очень спокойный огромный Тим. У Уэйна был первый рабочий день, но он, похоже, не испытывал никакого смущения — безмятежнее был разве что Тим, сидевший с неподвижностью мясной отбивной.

Мой день начался как обычно — сперва на кухню, просмотреть данные за предыдущий рабочий день. Парням полагалось записывать всю важную информацию, делали они это подробно и добросовестно. Полагаю, ни один из них ни разу не сдал домашнюю работу не вовремя. Они помечали кодовыми значками предпочтения каждой клиентки и оставляли листочки возле коробки с деньгами за кафедрой.

Сид помог мне разработать простую статистическую модель — она позволяла проводить сравнения и выстраивать закономерности. Я обратила внимание на одну вещь: лишь несколько клиенток пробовали всех парней по очереди, другие снова и снова выбирали одного и того же. По моим понятиям, тем самым они проявляли «верность». Это было приятно. Не знаю, в чем была подоплека — женщины не хотели обидеть своего избранника или боялись прослыть распутными, перепробовав слишком много партнеров («партнер» тут, пожалуй, не совсем удачное слово).

Одной из постоянных клиенток была Джинна, бухгалтерша из «Старого молочника». До сих пор мы разве что кивали друг дружке. Она приходила каждую неделю, и я всегда следила за тем, чтобы в ее комнате было несколько лишних простыней. Она выпадала из статистической закономерности — у нее не было устоявшихся предпочтений, она предпочитала новизну.

Все данные, выбивавшиеся из общей статистики, я заносила в отдельный блокнот. Я как раз писала, когда доктор Глэдис Бигз, старший преподаватель социологии и «спелая вишня», отправилась с Тимом наверх на «стандартный сеанс» (пятьдесят минут). Я могла и не проверять, с кем она ушла, — Тим всегда шагал тяжелее всех остальных. Он никогда ничего у меня не просил, собственно, и не говорил со мной, разве что односложно здоровался и прощался. Тем не менее клиентки у него не переводились. Он был здоровенный, как каланча; видимо, наших дам вдохновляли его размеры.

Они отсутствовали с четверть часа — а потом Тим вдруг с грохотом спустился по лестнице. Он не выглядел взволнованным — такого выражения лица просто не было в его ассортименте, — но был необут, с расстегнутым ремнем. Он ворвался в кухню, где я пыталась сгруппировать данные новым способом, чтобы составить прогнозы, и сообщил, что профессор Бигз отказывается пользоваться презервативом, а еще задрала ноги на стену и у него от этого «мурашки».

По мне поползли мурашки похлеще, потому что я-то знала: это идеальная поза для зачатия. Я взбежала наверх и распахнула двери пятого номера. Ну да, вот и профессор Бигз в классической позе для удержания спермы. Я увидела те части ее тела, которых предпочла бы никогда не видеть.

— Прошу вас, встаньте, — сказала я, подчеркнуто глядя на плинтус. — Сюда сейчас явится ваша завкафедрой. (По счастью, я знала от своих сотрудников, что в данный момент обязанности завкафедрой социологии исполняет дама.) — Я прикрыла дверь и осталась снаружи ждать, пока она оденется.

— Доктор Бигз, — сказала я, — мы будем рады видеть вас снова, но у нас положено, для всеобщей безопасности, пользоваться презервативом.

Она что-то проворчала, скатилась с лестницы, натянула куртку и выскочила вон. Я видела в окно верхнего этажа, как она рванула с места на своей «тойоте» — чтобы смыться, прежде чем покажется «тойота» ее начальницы.

Я немного постояла в верхнем коридоре, прислушиваясь. За дверями второго номера раздавались тихие стоны — а возможно, негромкий плач. Я скинула босоножки и пошла на цыпочках по коридору. За другой дверью довольно громко звучал женский голос, ему вторил тихий мужской бас. Слов я не разобрала, но они явно что-то горячо обсуждали. Из самой крайней комнаты донеслось хихиканье, потом звук шлепка, снова хихиканье. Я застыла посреди коридора, гордясь собой. Дела шли.

Надела босоножки и вернулась в кухню-кабинет за хлебом и маслом. Я уже давно сообразила, что для пользы дела во второй половине дня сотрудников нужно покормить. И настроение у них ровнее, и не будет столько разговоров о пицце и пиве.

Когда клиентки разъехались и все парни собрались в гостиной, я прочла им лекцию о том, как нужно отстаивать свои интересы и заниматься только безопасным сексом. Я много раз репетировала эту речь, чтобы в нужный момент произнести ее перед сыном и дочерью (причем, если можно, еще очень, очень нескоро!). Я видела, что парни все это слышали и раньше и едва поднимали глаза от еды.

Самодельного масла они еще никогда не пробовали. После четвертого ломтя хлеба Тим объявил, что оно «ничего».

Когда-нибудь он, наверное, заведет детей, но я очень надеялась, что торопить его не станут.

Когда они уехали, я внесла в таблицу последние данные, разбила кочергой головешки и села у огня. Мне захотелось рассказать кому-нибудь про свой рабочий день. Я позвонила Марджи.

— Барб, привет! — Голос ее звучал бодро.

— Как у тебя день прошел?

Если мне чего и не хватало в смысле семейной жизни, так вот этого вопроса. То есть не в смысле моей семейной жизни, а в смысле правильной семейной жизни.

— Неплохо. Продолжаю наживать капиталы на рынке любовных фантазий.

Я, собственно, занималась примерно тем же. Потрескивало пламя.

— А ты где? — спросила Марджи.

В субботу, за много часов до предполагаемого визита Грега Холдера, я устроила в доме Набокова уборку. Включила пылесос, хотя думать об отсосах и засосах мне сейчас совсем не хотелось. Для меня уборка — хороший способ справиться с разгулявшимися нервами. Расставила вещи по местам. Скучное занятие, но все лучше, чем браниться с собакой. Тем более что собаку увезли.

Меня волновал предстоящий приезд Грега Холдера — и что будет потом. Я так и не поняла, зачем его поцеловала. Вспомнила, что на прежней работе как-то прочла в журнале «Современная психология» (страница двадцать семь), что в некоторых женщинах может совершенно внезапно просыпаться тяга к разврату. История почти как с волками-оборотнями: возникли подходящие условия — например, полнолуние — и оно ни с того ни с сего проявилось. Я размышляла об этом, собирая пылесосом с плинтусов невидимую пыль.

«Современная психология» приводила в пример некую женщину двадцати шести лет, которая впервые в жизни пошла на свидание. Они остановили машину неподалеку от маяка, и, попав в луч света, женщина внезапно вскочила своему спутнику на колени. Он перепугался, и второго свидания не было.

Я поцеловала Грега, хотя вовсе не собиралась этого делать. Как там обстояли дела с освещением, я не помню; помню, что он стоял совсем рядом, чуть приоткрыв рот, и моя мысль — если у меня вообще была какая-то мысль — сводилась к тому, что вот так вот и нужно заканчивать свидания. И я закончила. Это, конечно, не то же самое, что расстегнуть ему молнию на штанах… и все же я сама себе поражалась.

Я бросила пылесосить и без того чистый дом и пошла примерять свитера. Нашла подходящий, голубой, пушистый, — я совсем о нем забыла, — а к нему, разумеется, джинсы. Эта комбинация отвечала по крайней мере одному правилу сексуального наряда — другие я просто не вспомнила: «сверху — мягко, снизу — жестко».

Потом я опустошила все мусорные корзины и сбрызнула их лисолом. Запах лисола побуждает людей вести себя аккуратно. Это я тоже помнила со старой работы. Едва учуяв его, люди начинают испытывать потребность убрать за собой. Противоположность ему — запах пачулей, который заставляет разбрасывать свои вещи где попало. Вот ведь как — делаю уборку, как все женщины из Онкведо; похоже, я постепенно превращаюсь в зачуханную местную жительницу.

В дверь позвонили, на пороге стоял Грег Холдер, неотразимо красивый, — можно подумать, он утром встал с постели в полной красоте, да таким на весь день и остался. Мне нужно было воздержаться от покушений на его молнию, поэтому я включила весь свет и пошла на кухню приготовить закуску — сыр, крекеры, лимонад — и поставить все это на медный поднос.

Пока я щелкала выключателями, проливала, роняла и пыталась взять себя в руки, он окликнул меня из гостиной:

— Ты что, читаешь «Зрелую любовь»?

Я вошла с подносом и обнаружила, что он держит в руке мой самодельный любовный роман для лиц пожилого возраста.

— Какие-то эротические фантазии для недоумков, — заключил он. Увидел, что я остолбенела с подносом в руках. — Прости, — добавил он, сметая книги со стола, чтобы я могла поставить поднос. — Я хотел сказать, для людей с задержками умственного развития.

Повисла неловкая пауза — он изучал выражение моего зардевшегося лица.

— Ты это читаешь? — Он говорил медленно, будто обращался к этому, к человеку с задержкой развития.

— Нет, — сказала я без всякого выражения. — Я это написала.

Беседа прервалась очень, очень надолго.

— Тебе бы собрать свежих фактов, — сказал он наконец. — Когда ты в последний раз целовалась?

— Неделю назад. — Неужели он успел забыть? — С тобой.

— Это больше напоминало стрельбу из машины на полном ходу. — Он забрал у меня поднос и поставил на стол.

— Ты…

— Я знаю, ты мне говорила. Я идиот. — Он налил два стакана лимонаду. — Сама делала?

— Да.

— Сядь, пожалуйста. — Я села. Он отхлебнул. — Отличный лимонад. — Я таращилась на него. Он был совершенно в своей тарелке, а я внутренне напряглась, как металлическая вешалка. — Зачем торопить приятные события, верно?

Он посмотрел сквозь большое окно во всю стену во двор, спросил про растущий там боярышник. Я понятия не имела, что это боярышник, и тем более не могла себе представить, как он понял, что это боярышник, — ведь на этом боярышнике не было ни листика. Грег заговорил про разные породы дерева. Он недавно разжился стволом европейской ивы с частного кладбища попечителей Вайнделла — ее завалило ветром во время метели.

— В канун Нового года я распилил ее на куски. Этим и занимался, когда ты приехала. Теперь ее нужно выдержать лет десять.

— А потом? — Я хлебнула лимонаду. Он был отменно хорош. Я деревянной ложкой вдавливала тонко нарезанный лимон в кучку сахара, а когда получился сироп, добавила воды и льда. Кислинка с идеальной точностью уравновешивала сладость. Делать лимонад меня научила бабушка, а ее когда-то учила ее кухарка.

— Сделаю большой обеденный стол или несколько письменных. — Он допил лимонад. — Прямо не успеваю делать конторки, за которыми можно писать стоя. Пришлось утроить цену. — Он поставил стакан на стол. — Так ты нашла рукопись в этом доме?

Я показала ему комнату Дарси. Грег провел большим пальцем по деревянным ящикам комода.

— Ладная работа, — заметил он.

Остановился на пороге моей спальни, заглянул туда, но не вошел. Я отступила в нерешительности и поскорее повела его смотреть Сэмово собрание поваренных книг — он выразил восхищение.

Я неловко остановилась у входной двери, плохо понимая, что делать дальше. Грег наклонился ко мне и дотронулся пальцем до моей нижней губы, потом чиркнул губами по моим. Губы были что надо, солоноватые и гладкие. Глаза у меня закрылись, как у опрокинутой на спину куклы. Я растворилась — как бы слюняво ни звучало это выражение. Ощутила жар внизу живота и всю эту шаблонную дребедень.

Я забыла, как целуются. Можно ли забыть, как целуются? Какой это бред — жить и не помнить, как целуются.

Я стояла с закрытыми глазами и открытым ртом, Грег тихо произнес что-то — что именно, я не расслышала. Открыла глаза — он смотрел на меня. Черт, какой же красавец, и глаза добрые, да и умные к тому же.

— Следи внимательно, — сказал он. — Это для твоей книги.

Он заключил мою щеку в ладонь, провел большим пальцем по губам. Это было очень нежно и очень эротично, губы мои раскрылись. Он поцеловал меня — тихо, ласково, с дивной ненавязчивой готовностью. Да, подумала я, он совершенно прав. Жар и нежность — хотелось, чтобы все это продолжалось подольше, но он остановился.

— Спешить ни к чему, да? — Он держал в руке свою куртку. — Мне пора, но в следующий раз продолжим с этого места.

Он ушел, я осталась в полном смятении. Я ему нравлюсь? Не принял ли он меня за шлюху? Если да — есть к тому основания? Изменились ли правила игры с тех пор, как я ходила на свидания? Да и вообще, нравится ли он мне — такой уверенный в себе и невозможно красивый? И почему он так быстро ушел?

Мама прислала мне по электронной почте свою фотографию в свадебном платье. Переждала минут пять и позвонила. Уже решено — свадьба будет в день рождения моего отца, через три месяца. Мне она это объяснила так:

— Барб, день, когда твой отец появился на свет, был счастливейшим днем моей жизни.

Я лишилась дара речи.

Мама заполнила образовавшуюся паузу сообщением, что на предстоящей церемонии у меня будет отличная возможность познакомиться с одним «симпатичным доктором». Я напомнила, что недолюбливаю докторов.

— Да что ты фордыбачишь? — возмутилась мама. — Раньше недолюбливала юристов, теперь докторов. На тебя не угодишь.

— Про юристов ты врешь, это была не я. А платье твое мне очень нравится.

Это ее заткнуло. Платье было красивое, серебристое, сетчатое. На фотографии мама выглядела миниатюрной русалкой в летах.

Мама позволила Дарси надеть на церемонию наряд в черно-серебряной гамме — при условии, что серебряный будет преобладать (вся свадьба планировалась в арбузных и серебряных тонах). Предполагалось ушить папин фрак для Сэма. Он будет наряднее самого жениха, доктора Голда. Я решила, что на всех фотографиях буду стоять перед Сэмом, частично загораживая его талию.

Мама заявила, что собирается пригласить на свадьбу Джона — пусть приезжает вместе с подругой. Джон маме всегда нравился. Даже после суда она не сказала о нем ни одного дурного слова.

— С Айрин? — ужаснулась я.

Было слышно, как мама записывает.

— Она стройненькая?

Пришлось повысить голос, чтобы она услышала:

— Не вздумай их приглашать. Если ты их пригласишь, я не приеду.

— Успокойся, — сказала мама. — Ладно, не буду. Мне нужно обсудить с тобой проблему поважнее.

Она объяснила, в чем незадача. Ей хотелось пригласить вдову моего кузена, но у той, вот беда, нет спутника, так не могу я чем-нибудь помочь. Как, я не согласна с тем, что это просто ужасно? И что написать в приглашении?

Нашу с Джоном свадьбу мама организовала без всех этих дурацких выкрутасов; впрочем, возможно, я просто была слишком брюхата или слишком печальна — и ничего не заметила.

За месяц до моей свадьбы, на похоронах моего кузена, пять его бывших подружек сидели друг напротив друга на скамейках в квакерской молельне и плакали. Были они одна другой красивее и безутешнее. Его первая любовь прибыла и убыла в лимузине, так и не подняв черной вуали.

Я сказала маме: приглашай вдову кузена, наверняка у вас найдется какой-нибудь неприкаянный доктор. Мама стояла на своем: я должна попытаться найти для вдовы «симпатичного мужчину, спутника». Она сказала, что на свадьбе будет барная стойка. Видимо, по ее понятиям, симпатичного и обходительного мужчину мне следовало поискать в реабилитационном центре для алкоголиков.

— Ну а ты? — Она снова обратилась к своей любимой, пусть и постыдной теме: разведенная дочь. В смысле — я.

Я решила от нее отвязаться — не то мне и правда найдут какого-нибудь медика, или алкоголика, или то и другое вместе.

— Я, наверное, приеду с приятелем. Он столяр. Мы пока не очень хорошо знакомы.

— А дети его видели?

— Нет.

— Тогда пусть все думают, что они дети Джона и Айрин, а ты как бы одиночка?

— Никакого Джона. Если хочешь увидеть на свадьбе свою дочь и своих внуков, не вздумай приглашать Джона и его поденщицу. И это мое последнее слово.

— Барбара, как тебе не стыдно повышать на меня голос?

Я глубоко вздохнула:

— Кстати, у меня есть подходящий диджей, правда, берет он недешево.

— Это нестрашно.

Для мамы «дорого» значит «качественно».

Я оставила у Сида на автоответчике сообщение — предложила ему поработать диджеем на свадьбе моей мамы. Сказала, чтобы сам назвал цену. Потом позвонила Руди — попросила сопроводить вдову моего кузена. В первую же фразу я ввернула слова «барная стойка».

Руди сказал, что, пожалуй, придет к маме на свадьбу.

Грега я решила пока не приглашать: чем больше я об этом думала, тем меньше мне нравилась эта затея.

Ни один день в доме свиданий не был похож на другой. Я заметила, что наш распорядок во многом зависел от школьного календаря. Настал четверг перед пасхальными каникулами (и я почти разуверилась, что кто-либо опубликует «Малыша Рута»), Все лихорадочно собирались в дорогу — в гости к свекрам и тещам — или запекали громадные окорока на двадцать родственников. А между делом решили немножко порадовать себя любимых — и приехали к нам. В маникюрных салонах было практически пусто. Накануне я впервые за всю свою онкведонскую жизнь наведалась к педикюрше. В салоне, судя по всему, прекрасно знали, кто я такая, и обращались со мной как со знаменитостью — принесли чай и бесплатно сделали французский маникюр. В босоножках на высоком каблуке мои пальцы казались какими-то незнакомцами.

Я положила горячий хлеб на решетку остывать, свежее масло поставила в холодильник. То был старый, горбатый, прожорливый холодильник, однако Бабуля Брюс относилась к нему с особой приязнью и подробно проинструктировала меня, как за ним ухаживать: в числе прочего раз в месяц его полагалось размораживать, не отковыривая лед вилкой.

Как правило, Дженсон приезжал пораньше и разводил огонь. Дни постепенно становились теплее, но время от времени разыгрывалась метель, и у камина было очень уютно. Новые посетительницы всегда первым делом хвалили камин, — можно подумать, они ожидали увидеть глянцевый винил или красный плюш. Дженсон, пользуясь моментом, подбрасывал в огонь полено — тем самым выкрадывал первый взгляд и часто бывал вознагражден походом наверх.

Я открыла программу обработки данных и стала подытоживать, какие мне удалось сделать прогнозы. Похоже, рано или поздно каждого принимались шлепать. Странно. Еще одна характерная черта — поначалу дамы, по всей видимости, сами не знали, чего хотят, но, возвращаясь снова и снова к своему «партнеру», начинали высказывать более определенные требования, становились смелее. На многих листках с отчетами стояла буква «Р» — я понятия не имела, что она означает. Просто удивительно, в каком количестве опросников секс не упоминался вовсе, зато имелась эта буква «Р». Я так и не разобралась — это какой-то шифр или я чего-то не понимаю.

Джинна с ее пристрастием к разнообразию никогда не вписывалась в шаблон. Полагаю, сознание, что в соседней комнате тоже занимаются сексом, заводило клиенток сильнее, чем они признавали, — но проверить это было невозможно.

Парни входили в дверь, здоровались. Я слышала, как Дженсон складывает поленья в камине.

Мне было неприятно, что я наживаюсь на расизме, главном пороке Соединенных Штатов, — но Уэйн безусловно зарабатывал больше других, тягаться с ним мог разве что Тим. Думаю, дело было не только в цвете его кожи, интриговавшем посетительниц, но и в его безукоризненной опрятности. Рядом с ним остальные парни выглядели слегка неприбранными. Наверное, дело в том, что все на нем было отглажено. Немногие мужчины из Онкведо сознавали, как полезно пользоваться утюгом.

Одно было очевидно: когда мы открыты, мы работаем с полной загрузкой. Порой приходилось просить клиенток, явившихся без записи, прийти в другой раз.

Увеличить число комнат не представлялось возможным, да и вообще, я не хотела набирать новых сотрудников. Мои парни мне нравились, и друг с другом они ладили.

Придется, по примеру Грега Холдера, поднять цену, чтобы регулировать спрос. Я решила, что с началом весенней лихорадки увеличу ее наполовину, воспользуюсь обычным в это время года беспокойством и недостатком мужского внимания, связанным с началом бейсбольного сезона.

Я подумала, интересуется ли Грег Холдер бейсболом. Грег Холдер. Память о прикосновении его губ была тревожной, возбуждающей, исполненной чего-то, вышибавшего почву из-под ног. А, знаю, чего исполненной. Влечения.

Как раз пока я думала эту мысль, в дверь вошла Марджи. Будь то моя собственная мать, я бы, наверное, меньше переполошилась. Марджи оглядела камин, безупречные стрелки у Уэйна на брюках, широченные плечи Сида. Тим и Дженсон уже были наверху с двумя дамами, покончившими с пасхальной готовкой. Марджи, как всегда, выглядела сногсшибательно, но одежда на ней была более облегающей, более откровенной, чем обычно. Я заметила, как мужчины оглядели ее с ног до головы — не как клиентку, а как нечто совсем иное. Сид распрямился. Уэйн улыбнулся самой грязной, самой похотливой улыбкой, какую только можно себе представить.

— Марджи! — разве что не заорала я. — Идем на кухню!

Она пересекла комнату сводящей с ума походкой длинноногой женщины на высоких каблуках; воздух от бедер расходился теплыми волнами. Я усадила ее на кухонный стул, включила электрический чайник.

— Ты зачем здесь? — осведомилась я. — И Билл об этом знает?

— Билл у матери, — сказала Марджи.

Мать Билла жила в отдельном домике на дальнем конце озера, и Билл часто ездил туда что-то починить или просто составить ей компанию.

Я услышала, как отворилась и затворилась входная дверь, глянула в зеркало и увидела, как Уэйн пошел наверх с одной из постоянных клиенток. Сид поставил свою любимую музыку, саундтрек к Джеймсу Бонду, «Голдфингеру». Довольно слащавая штука, остальные парни часто подшучивали, с какой это радости Сид так часто его ставит.

Я не собиралась устраивать Марджи допрос: какого дьявола она сюда притащилась, почему ставит под угрозу свой прекрасный брак, да еще в такой момент, когда им с Биллом нужно крепче обычного держаться друг за дружку? Я не доктор Фил[22]. Я решила призвать на помощь единственный свой навык, в котором была уверена, — материнский.

— Хочешь поесть? — спросила я.

Не дав ей ответить, отрезала ломоть самодельного хлеба, сунула его в тостер, налила ей горячего чая с лимоном, переставила второй стул, чтобы перекрыть ей дорогу в гостиную. Сид только что отправился наверх с единственной нашей посетительницей, которой на вид было чуть больше двадцати. Тим с грохотом спустился вниз, я предложила ему составить нам компанию.

Познакомила их, сказав, что Марджи — мой агент и инвестор. Второе было враньем, но слово вылетело как-то само собой. Я надеялась тем самым обозначить ее недосягаемость, а преуспела ли — не знаю. Мне не хотелось и близко подпускать Марджи к месту действия, это нарушало мою анонимность, мое положение простого поставщика услуг. Кроме того, я была знакома с Биллом. И очень хорошо к нему относилась. Меня коробило от одной мысли, что Марджи отправится наверх с одним из моих работников. Может, то было лицемерием — делать исключение для людей, которых я знала как пару, но ведь Марджи и Билл были счастливы вместе, были редкостью и радостью.

Я, не скупясь, намазала кусок поджаренного хлеба маслом, разрезала пополам и подала им на двух тарелках. Рассчитывала я на то, что пресловутая Тимова неразговорчивость оттолкнет Марджи от мысли о себе как о потенциальной клиентке.

— Тим учится на ботаника, — сообщила я, пока Марджи жевала и, соответственно, не могла говорить. Марджи посмотрела на него с дружелюбным любопытством. Даже слишком дружелюбно и слишком любопытно. — Попробуй поджаренный хлеб, — предложила я. — Сама делала.

Марджи посмотрела на меня как на чокнутую — кто бы сомневался, что это я поджарила хлеб, прямо у нее на глазах. И тем не менее откусила.

Я следила, как масло обволакивает ее вкусовые рецепторы. Лоб ее разгладился. Морщинка между глаз, возникавшая раз в полгода, когда заканчивалось действие ботокса, куда-то пропала.

Она откусила еще, побольше, задумчиво пожевала. Я заметила — она перевернула ломоть вверх ногами, чтобы масло попадало прямо на язык.

— Боже, плюнь мне в рожу, — высказалась она. — Какая вкуснятина. Как это называется?

— Масло, — просветила ее я. — От коровы, которая живет вон там, чуть подальше. Ест сено вон на том выпасе на косогоре.

Я ткнула пальцем в нужную сторону, нарочно просунув руку между ее грудью и Тимовым взглядом.

Тим пялился на нее. Я еще ни разу не видела, чтобы он сосредотачивал свое внимание на человеке, а на Марджи он таращился, как на орхидею нового вида.

Марджи откинулась на спинку стула, вытянув шею, и указала на меня подбородком:

— Похоже, «Малыша Рута» мы пристроили.

Тим держал в огромном кулаке кусок хлеба. Масло капало сквозь пальцы на колени. Он смотрел на Марджи, и зрачки его все расширялись — вот-вот родят. Марджи, видимо, знала, какое производит впечатление, — подобающим образом скрестила ноги и легла грудью на стол, усыпанный крошками.

— Кто? — спросила я.

— Кто? — эхом откликнулся Тим.

— У тебя что, нет домашней работы? — цыкнула я на него.

Он медленно встал, постепенно расправляя огромное тело, намеренно затягивая момент, в который его ширинка оказалась на уровне Марджиного уха.

Когда он вышел, Марджи улыбнулась:

— Кто бы мог подумать, что в тебе есть деловая жилка.

— Марджи, ну не тяни ты.

Марджи сказала, что издательство «Спортсмен» согласилось напечатать роман. Вообще-то, у них спортивный ассортимент, в основном книги о бейсболе. Они хотят выпустить «Малыша Рута» побыстрее, к началу бейсбольного сезона, потому что большую часть своей продукции продают с лотков на стадионах. Марджи сообщила, что авансов «Спортсмен» не платит, но роялти предлагает неплохие.

— О том, как именно будет выглядеть книга, они тебя не спросят.

— Она будет в твердой обложке? — спросила я.

— Об этом я могу договориться, — великодушно предложила Марджи, будто владелец похоронного бюро, дающий позволение хоронить в закрытом фобу.

Она пошла, покачивая бедрами, обратно к двери, потом обернулась:

— Ты свое дело сделала, остальное в руках судьбы.

Когда она ушла, мне полегчало. Парни следили за каждым ее движением. Я чувствовала: они в полной готовности. Будто, как сказал бы Руди, выскочили по команде «свистать всех наверх!».

Когда дверь за Марджи закрылась, я осведомилась у парней, что означает буква «Р».

— Разговоры, — ответил Уэйн. — Они много разговаривают.

— А вы что делаете?

Его явно озадачил мой глупый вопрос.

— Слушаем.

Сид сказал:

— Иногда такое можно услышать. Тайны. Которых никому еще никогда не открывали.

— Все началось, когда она впервые сказала мне, чего ей хочется, — сказал Дженсон. — А потом начала пересказывать все, чего ей когда-либо хотелось.

— А почему? — поинтересовалась я.

— Говорит — я ее понимаю.

Машина приказала долго жить на обратном пути из Онеонты, куда я отвозила детей. Джон вызвался за ними приехать, предупредив, что моему «рыдвану» такое путешествие не по силам, но я хотела каждую мыслимую секундочку провести с детьми. До Онеонты мы добрались, но, когда я собралась обратно и сдавала назад от дома Джона, раздался какой-то скрежет. Еще до того, как показался указатель «Добро пожаловать в Онкведо!», машина начала издавать такие звуки, что я поняла: это конец. Я сделала то, чего делать не положено: сняла номерные знаки, запихала их в сумку, погладила машину по капоту и бросила ее на обочине. Шагая прочь и побрякивая сумкой, я некоторым образом скорбела, но меня совсем не удивляло, что давний папин подарок наконец проделал свой последний путь.

Была вторая половина дня, поддувало — наконец пришла оттепель. В Онкведо первый вестник весны — грязь. В придорожных канавах шумела солоноватая талая вода. В лужах плавали червяки, заполняя воздух утоплым запахом, а я шагала по пустынной дороге. Шагала быстро и целеустремленно, будто я в большом городе. Я понятия не имела, далеко ли до дому и доберусь ли я туда до темноты.

Потом я увидела знакомое экспериментальное картофельное поле вайнделлского биофака, а за ним — лес, где несколько раз гуляла с Матильдой. В прошлом году здесь экспериментировали с каким-то удобрением, после чего все лягушки в окрестных канавах окрасились в голубоватый цвет. Теперь на столбах по краям поля висели объявления, предписывающие мыть обувь и не устраивать здесь пикников. Я обошла поле по краю и устремилась в лес.

Лес был серо-коричневым, зелень пока не проклюнулась. Голые ветви. На земле — подмерзшая местами грязь. Если выкинуть из палитры цвета грязи, весь окрестный пейзаж исчезнет. Я сообразила, что знаю дорогу домой, знаю, как пройти через лес, — благодаря прогулкам с Матильдой. Мне даже был знаком замерзший ручей, рядом с которым петляла тропинка, его извивы, плоские камни по берегам. Я слышала, как лед потрескивает под напором бурлящей снизу воды. Из дупла выглянул дятел, уставился на меня. Я замерла и уставилась на него. Чувствовала, как кровь течет по жилам, будто вода подо льдом.

Людей вокруг не было, и в кои-то веки мне это пришлось к душе. Быть в лесу одной — мне это казалось правильным. Страха не было. Нет, я не чувствовала себя здесь собой, но, в отличие от прилизанного города, лес был диким, вольным, неуправляемым. Я подумала об этом. Мой дом стоит у леса, рядом с дикой природой. Мне это нравилось, гармонировало с моей натурой. Здесь может произойти все что угодно.

Я вышла из лесу с противоположного конца, совсем рядом с домом. Соседи хмуро прогуливали собак вдоль обочин. Было то самое время года, когда из людей вылезает все дурное. Новогодние обещания уже забылись. Никто не бегал трусцой. Я буквально слышала, как пыль оседает на абонементах в фитнес-клубы, как размораживают шоколадные торты, как орут на супругов. На миг мне вдруг стало приятно от мысли, что от меня никто ничего не ждет — ни стройной талии, ни доброго отношения.

Дома, даже не сняв куртки, я налила себе чаю и, набравшись храбрости, позвонила Грегу — пригласить его к маме на свадьбу в качестве моего кавалера. Я рассчитывала, что оставлю ему на автоответчике сообщение с номером своего телефона, а потом, когда он перезвонит, не подниму трубку. Я знала, что все это против правил: так не назначают свиданий и уж всяко так не назначают третье свидание. Он познакомится с детьми и с моей матерью, увидит меня в дурацком платье — все сразу.

Но я не стала себя останавливать. Чай на какое-то время пробудил во мне храбрость. Я набрала номер. В поисках вдохновения смотрела в сумку, на номерные таблички, — какой же долгий и славный путь проделала эта машина.

Грег подошел к телефону.

— Привет. — Я ринулась с места в карьер. — Я понимаю, что это дурацкая мысль, но моя мама решила еще раз выйти замуж. На сей раз — за папиного врача. Я вот и подумала, не согласился бы ты пойти со мной на свадьбу?

— А ты мне заплатишь?

По тону было слышно, что он шутит.

— Если хочешь, — ответила я.

— Вот уж правда дурацкая мысль. — Повисла пауза. — Я пойду с тобой, если до того ты поплаваешь со мной на лодке.

— Холодно, — воспротивилась я.

— Да. — Он ждал.

Я отхлебнула чаю, подумала.

— У тебя есть пиджак?

— Ты еще и одевать меня собираешься? — Он сделал вид, что страшно разгневан. — Представь себе, есть. Даже брюки к нему имеются. Но если ты хочешь, чтобы я все это напялил, придется тебе поплавать со мной до свадьбы.

— Я не люблю, когда мне холодно, — сказала я.

— Уж с этим я разберусь, не сомневайся.

— А ты танцевать умеешь? — спросила я.

— Ты чего-то больно много всего хочешь, — ответил Грег.

Я назвала ему день свадьбы и повесила трубку. Мне нравился звук его голоса. Нравилось, как он меня поддразнивает. Улыбаясь, я вылила остывший чай в раковину.

Мы договорились с Грегом, что поплывем в среду. В этом не было ничего плохого. Я даже придумала, что надеть. Но когда пришел час, вместо того чтобы облачаться в джинсы, кроссовки, куртку и темные очки, я сидела на полу и разглядывала фотографии моих умерших близких, моих дорогих, моих ушедших, прошедших два разных пути: один длинный, другой короткий. Я знала, что это лишено смысла. Знала, что могу достукаться и остаться в одиночестве навсегда, но просто не могла не посмотреть на их лица, прежде чем выйти из дому. Я не целовала фотографии. Картинка и человек — совершенно разные вещи. Глянцевая поверхность и загнутые углы фотографий напомнили мне, что прошлого не вернуть; теперь моя очередь жить и быть счастливой — или не быть.

Я убрала фотографии и оделась. Джинсы сидели на мне плотно, но без перебора. «Булки» над поясом не вылезали, трусы не врезались в тело, это я проверила. Попа моя, как всегда, шла третьим номером в списке моих соблазнительных черт (каковы первые две, я так до сих пор и не решила). Я взяла с собой еду: яйца вкрутую, батон, салат из маринованной фасоли, свежую клубнику, два кекса. Не хотела хвастаться своими кулинарными способностями, но кексы получились вкусные, и мне захотелось съесть один из них на озерной воде, чувствуя ветер в лицо.

Выйдя из дому, я стала глушить собственные сомнения, приговаривая про себя: «Тебе нравятся лодки. Наверное, тебе нравится и Грег Холдер. Тебе нравится быть среди людей. Тебе не нравится сидеть дома». Два последних утверждения не вполне соответствовали действительности, но я продолжала повторять их, пока ехала на городском автобусе к причалу.

У Грега оказалась небольшая симпатичная парусная лодка. Он довольно легко вывел ее из гавани. Я против воли восхищаюсь теми, кто умеет управляться с парусом. Собственно, это значит только одно: они росли в богатой семье, — но все же дело хорошее.

Дальний край озера скрылся в тумане. Ветер был слаб, но Грег использовал его по полной, умело направляя лодку все дальше и дальше. На нем была шерстяная блуза, и я вдруг поймала себя на том, что гадаю, не слишком ли она кусачая на ощупь. А еще я гадала, тепло ли там, под блузой. Не в том смысле, в каком я обычно думала о детях, а каково оно будет, если я к нему прижмусь, не вопьются ли в меня волоски шерсти. Я отвернулась — берег скользил мимо: летние домики, иногда показывалась железная дорога.

— Мое любимое место, — сказал Грег, когда мы подплыли к середине озера. Он опустил парус и повернулся ко мне. Внимательно оглядел исподлобья. Я знала: он соображает, поняла ли я смысл его слов.

— Мы на равном удалении от обоих берегов?

Когда надо, я умею разговаривать на мужском языке.

— Здесь ты отвечаешь только сам за себя, здесь свобода.

Да, свобода, в этом мы сходились. Я кивнула. Он сообщил мне нечто очень важное о себе, я это уловила; и мы оба это поняли. Я достала еду, мы поели прямо посреди озера — ветер хлестал в лицо, парус бился. Здесь, на водной глади, у кексов был неповторимый вкус.

На обратном пути он предложил мне порулить. Я знала: это правило этикета, которому богатых мальчиков обучают в летних лагерях, — но оценила его вежливость и согласилась. Он ушел на нос и стоял, расставив ноги, положив руки на леер. Я подумала: небось хочет, чтобы я им полюбовалась, — и залюбовалась. Вид берега был совсем не так интересен, как вид его спины, ног, его обнаженных лодыжек и закатанных брюк. В какой-то момент я подумала: хорошо бы перевернуться и спасти друг дружку, цепляться за киль, вместе пережить приключение. Не было у меня уже терпежу постепенно выстраивать отношения — сегодня ужин, завтра кино, потом прогулка или вечеринка.

Он вернулся ко мне, посмотрел в воду. Я подумала, нет ли здесь на дне камней, — хотя откуда в узком глубоком озере. Он сел рядом, но не попросил передать ему руль. Прижался ко мне плечом, я ощутила тепло его тела. Обнял меня рукой за плечи. Блуза не кусалась.

— Тебе не холодно? — спросил он.

— М-м. — Я не хотела портить эту минуту разговорами. Откинула голову ему на руку, закрыла глаза. На обратной стороне век, сама того не желая, увидела эротическую сценку. Он сверху — грубая зеленая рубаха, у локтя ненужная пуговица, чтобы закатывать рукав. Я чувствовала его вес, частично удерживаемый сильными руками. Почти осязала запах тела — никакого мыла, просто живой, приятный запах.

А потом я вспомнила другое: мужчины крупнее нас, это они проникают в наше тело, а не наоборот, и они нас сильнее. А мы заслоняемся от этих истин — доверием, покорностью, этой штукой, которая зовется «любовь». Я открыла глаза и посмотрела на Грега.

Он наблюдал за мной.

— Не волнуйся. Я славный парень.

Он меня поддразнивал. Высунул между зубов кончик языка. В этом были одновременно и нежность, и шалость, будто поцелуй сквозь смех, а еще самообуздание: мол, он не сделает ничего, что меня смутит и испортит эту минуту. Я никогда не видела ни на одном лице такого выражения.

Остаток пути прошел спокойно. Я помогла ему привязать лодку, завязав два правильных узла, — этому меня выучил кузен. Мы договорились, когда встретимся в день свадьбы.

Я пошла к автобусной остановке, а когда убедилась, что он уже не видит, припустила вприпрыжку.

Только дети облачились в свадебные наряды, раздался звонок в дверь. Дарси бросилась открывать. На пороге стоял Грег. Она смерила его взглядом — от ботинок до бровей и обратно. Я пригласила его войти; обогнув Дарси, он шагнул в гостиную.

Дарси схватила Сэма за руку и потащила на противоположный от Грега край дивана:

— Сиди здесь.

Она толкнула брата. Тот сел. Дарси устроилась между ними, болтая ногами.

— Я люблю апельсины. — Косой взгляд в сторону Грега. — А тебе нравятся апельсиновые леденцы?

— Да. — Грег вежливо кивнул.

— Мы хотим леденцов, — обратилась Дарси ко мне. Потом защемила пальцами несколько волосков у Грега на запястье. Тот посмотрел на свою руку, на ухватившие его пальчики. Не шелохнулся. — Ты таким и родился? — поинтересовалась она.

— Нет, сначала я был почти как ты, — ответил Грег.

Дарси вытянула рядом с его рукой свою, гладкую и белую. Сравнила. Слегка хлопнула его по запястью.

Я протянула им леденцы.

— Сэм их сам сделал, по рецепту, — гордо сказала Дарси.

— Очень апельсиновые, — похвалил Грег.

— Пищевой краситель, — пояснил Сэм, краснея. — Красный и желтый, по шесть капель каждого. — Облачившись в папин старый фрак, Сэм напустил на себя церемонный вид молодого дворецкого. — Дарси, ты все платье леденцом перемажешь, — обратился он к сестре.

— Оно же темное, балда. — Дарси сунула леденец в рот.

— Будешь липкая. — Сэм наклонился к ней. — Ну прямо Дживс[23], на одежде ни складочки.

— Можем все сесть к столу, — предложил Грег.

Я оставила их у стола и отправилась надевать платье. Мы с Дарси отыскали его в интернет-магазине. Футляр из серого шелка и такой же жакет. Дарси сказала — французское, но не парижское. Не знаю, откуда она все это берет. В описании говорилось: «классический шик» — это сделалось Даренным любимым выражением на текущий день.

Я пошла с этим платьем к Марджиной портнихе, и та его ушила до нужного размера. Мне представлялось, что Вера могла бы надеть нечто подобное — не Вера Вонг[24], а Вера Набокова. Дарси хотела сделать мне «особую прическу», но я отказалась и соорудила простой узел — единственную «прическу», какую знала. А мои туфли на шпильке были просто загляденье. Я вынула их из коробки и легко всунула в них ноги — такое чудо, хоть целуй.

Руди позвонил, когда мы уже шли к двери.

— В котором часу ты за мной заедешь?

Я о нем совершенно забыла.

Грег, разумеется, был с ним знаком — с Руди-то, с тренером. Он делал на заказ шкафы, в которых хранили командные трофеи.

— Отличный мужик, — сказал Грег.

Мы заехали за Руди в его квартирку в университетском кампусе, Руди забрался на заднее сиденье между детьми. Дарси неохотно подвинула три сумочки, чтобы ему хватило места.

Только Руди пристегнул ремень, как Дарси спросила:

— А ты кто?

Руди стал ей рассказывать про работу тренера. Я чувствовала, что Грегу интересно — особенно про то, как в феврале на утренней тренировке разбивают веслами лед. Тут Дарси его прервала:

— По-моему, спорт — настоящая гадость.

Еще одно ее слово дня.

Сэм смотрел в окно. Я спросила, все ли у него в порядке.

— Я переживаю, как бы зеленый салат не подвял в багажнике.

Сэм помогал шеф-повару составить свадебное меню и вызвался приготовить зеленый салат по собственному рецепту.

— А эти ботинки — настоящие? — спросила Дарси у Руди, но тот сделал вид, что не слышит.

Грег включил радио, одну из «ностальгических» станций.

Дарси указала на Грега:

— Он мог бы быть женихом. — Сделала паузу, чтобы все прониклись, а потом сунула свою моську прямо Руди под подбородок. — А ты мог бы быть невестой.

И захихикала.

— Они все такие? — спросил у меня Руди.

— Все пятилетки? — уточнила я.

— У Дарси гротескное чувство юмора, — заявил Сэм, вставая на защиту своей сестренки.

Руди наклонился к переднему сиденью:

— Он точно нормальный?

Я глянула на Грега, тот улыбался.

— Дети — тоже люди, — сообщила я Руди. — А люди все разные.

— Не до такой же степени! — возразил Руди.

— Мировые дети, — заявил Грег. И положил руку мне на колено. Она пропечаталась у меня на коже сквозь шелковый футляр, — можно подумать, тот обладал повышенной теплопроводностью. Тепло распространилось на внутреннюю поверхность бедра. Я почувствовала, что пульс бьется реже. А дышу я глубже. Прежде чем отнять руку, Грег чуть заметно погладил меня большим пальцем.

Я закрыла глаза. А может, эта нелепая церемония пройдет без эксцессов. Дети на заднем сиденье подпевали радио. Меня порадовало, что они знают все слова «Желтой подводной лодки»[25].

Бракосочетание моей мамы и доктора Голда должно было состояться в загородном клубе Уилкс-Барри. Доктор был членом клуба, а мама жила неподалеку. Мы подъехали — вход был украшен серебряными и арбузно-розовыми флажками. В оригинальность моя мама не пустилась. Мы выгрузили зелень для салата, Сэм понес ее на кухню.

Маму мы нашли в павильоне для гольфа. Она взяла мое лицо в ладони — аккуратно, чтобы не попортить макияж, — и сказала:

— Солнышко, ты выглядишь гораздо лучше. Я знала, что брак твой не будет долгим.

Потом сообщила, что Грег очень хорош собой.

— Внешний вид значит очень многое, — заявила она. — Вспомни своего отца.

Последнее она бросила через плечо — побежала встречать других гостей.

Будто бы я могла его забыть.

Грег действительно выглядел в костюме просто ослепительно. Он подстригся — четкий контур, блестящие волосы.

Дарси подобралась к нему и ущипнула материю на пиджаке, проверяя качество. Было сразу видно — одобряет.

Сэм приготовил для гостей крутоны из дрожжевого теста с розмарином и выбрал ингредиенты для салата: нежнейшая рукола, ранний латук и еще какие-то листочки — подозреваю, что свежие сорняки с нашего газона. Некоторые разборчивые едоки отодвинули листья одуванчика и лопуха на край тарелки, но большинство прилежно жевало их вместе с бальзамическим соусом.

На свадьбе присутствовала прежняя жена доктора Голда со своим нынешним мужем, доктором Каким-то-еще, хирургом. Она сообщила мне, что они с доктором Голдом вырастили четверых детей. Указала на четверых юных турков в одинаковых блейзерах. «Лакросс» — сказала она, видимо, какое-то кодовое слово[26]. Теперь у меня четверо братьев, все сводные.

Потом она прижалась к моему новому платью и, дыша виски, прошептала мне в ухо, что ее новый муж, доктор-хирург, отыскал ее точку «джи». Доктор протянул мне пятерню и представился. Я одарила его краткой, но лучезарной улыбкой, так и не принудив себя дотронуться до орудия нахождения точки «джи».

Мамин жених, доктор Голд, был не особо хорош собой, но, похоже, бесконфликтен и очень любил поесть. Даже прикончил свою порцию салата. Специально разыскал меня перед танцами, чтобы поговорить, — возле стойки с закусками, где я стояла рядом с Грегом. Попросил, чтобы я больше не звала его «доктор Голд». Я ответила счастливой пьяной улыбкой, давно доведенной до совершенства ради таких вот случаев. Он перегнулся через стол с закусками, чтобы музыка не заглушала его слов.

— Твой отец был прекрасным человеком, — сказал он мне.

Я подняла глаза к потолку шатра, чтобы тушь осталась на ресницах, а не растеклась по щекам.

— Да, — сказала я. — Я знаю.

Стараясь подчеркнуть свою мысль, доктор Голд звучно вляпался локтем в тарелку с сыром бри. Зазвучала музыка к первому танцу, пошловато-слащавая «Бесаме мучо». Диджей Сид знал, чем пронять эту публику.

Я смотрела через Грегово плечо, как доктор Голд пересек танцпол, подошел к столу невесты и пригласил маму на первый танец в их совместной жизни. На локте его темно-синего сюртука осталась белая клякса от бри.

Я притиснулась к Грегу.

— Я не собираюсь его чистить.

— Он и так хорош, — ответил Грег.

Мама с доктором танцевали щека к пиджаку. Платье облегало ее — и это еще мягко сказано. Она была самой худой женщиной в зале, но платье было таким узким, что на спине почти проступали валики жира.

На танец «Кружево Шантильи» Руди, дополнительный кавалер, пригласил вдову моего кузена — следовал за ней шаг в шаг, не оставляя ни малейшего зазора. Ей, похоже, это нравилось. Руди, честное слово, выглядел сексуально — я раньше не думала, что такое возможно.

Дарси появилась возле пульта диджея — на ней было новое платье, не то, в котором она несла букет. Розовое, блестящее, куда более подходящее для девочки на бабушкиной свадьбе, но я этого платья никогда раньше не видела. Присмотревшись, я поняла, что это одно из розово-арбузных украшений, вывешенных ради свадьбы загородным клубом Уилкс-Барри; дыра для головы, не совсем по центру, была прорезана ножницами, — полагаю, что Дарси проделала это сама в туалетной комнате, — и все это было подвязано серебристой ленточкой из павильона для гольфа. Прическу Дарси сделала, соорудила утром своими руками — тут мне не удалось ее переубедить.

Розовые мочки ушей проглядывали из-под чернильно-черных волос, зачесанных вверх в комковатый пучок, из которого торчали шпильки. Моя дочь напоминала дикую розу с очень красивой черной сердцевиной.

Дарси выплясывала перед Сидом и его электронной аппаратурой, — с ее точки зрения, это, видимо, был балет. «Блонди» допели «Eat to the Beat», музыка внезапно смолкла, я увидела, что Дарси что-то втолковывает Сэму, преувеличенно, по-балетному оттягивая носок. До меня долетели слова о том, что туфли у Сида — «классический шик».

Сэм беседовал с приятелем доктора, ресторанным критиком из «Вестника Уилкс-Барри».

Сид знал, что делает, — он поставил музыку «Мотаун», и на танцполе яблоку стало негде упасть. В колонках зазвучали первые такты «You've Really Got a Hold on Me», и я повернулась к Грегу:

— Под это ты можешь танцевать? Под это могут танцевать все.

— Ну ты упертая, — сказал Грег. Но потом все-таки положил руку мне на поясницу, и мы повернулись к танцполу. Мои замечательные туфли на гладкой подошве беспрепятственно скользили по паркету.

Грег замкнул меня в кольцо своих рук. Я почувствовала себя чуть ли не в святилище, в полом стволе дерева, где тепло и покойно.

Я знала: дети, возможно, за мной наблюдают, — и не стала класть голову ему на плечо, хотя и хотелось.

Я чувствовала струившийся между нами жар, его бережность. Музыка зазвучала громче — Сид поставил «Brother John is Gone» братьев Невилл, то был сигнал для новобрачных открыть танец конга — во главе шеренги смутно освещенных людей медицинской профессии.

Я ухватила Дарси за руку — она как раз собиралась пристроиться в хвосте шеренги — и повела ее в гардероб за нашими пальто. Руди отыскал меня там: в одной руке бокал, другая — на предплечье вдовы моего кузена.

— Эстель меня подвезет, — сообщил он.

Мы встретились с Грегом на парковке. Подождали, пока служитель подгонит его машину, загрузились. В голове у меня все еще стучал музыкальный ритм, я откинулась на сиденье. Подумала, каково бы мне было здесь одной — отвечать на вопросы о работе, вести светские беседы со всеми этими эскулапами. Содрогнулась.

Когда мы выехали на шоссе, Грег сказал Сэму, что еда была просто отличная. Я увидела, как Сэм покраснел от удовольствия. Аккуратно сложенный фрак лежал у него на коленях.

Дарси свернулась в клубочек на заднем сиденье, я накрыла ее пледом. Вытащила шпильки, распустила волосы. Мама начала жить-поживать и добра наживать с доктором Голдом. Я была просто счастлива, что свадьба осталась в прошлом.

Посмотрела в окно машины на проносящийся мимо темный ландшафт. Папин день рождения еще не кончился. Вспомнила его любимый десерт — баварский кофе. Незамысловатая штука, почти столько же воздуха, сколько и вкуса. Есть в нем та же лакомая пустота, что и в пене на эспрессо, который выливаешь, стоя на вокзале в Италии.

— Спасибо, что поехал со мной, — сказала я Грегу.

— С распущенными волосами ты очень красивая, — откликнулся он.

Меня еще, кажется, никто не называл красивой, но в тот момент мне в это поверилось.

— Руди сказал, ты недавно открыла свое дело. — Он бросил на меня косой взгляд.

Нужно было отвечать на вопрос, но мозг непроизвольно выдал: твою мать, твою мать, твою мать.

Сэм встрял в разговор с заднего сиденья:

— Знаете большую старую молочную ферму на вершине холма? Мама отвечает на письма, которые к ним приходят.

В его словах звучала гордость.

— Люди пишут письма «Молочнику»? — изумился Грег.

— Да, и очень много, — просветил его Сэм.

— А на жизнь этого хватает? — Грег посмотрел на меня.

— Справляюсь, — ответила я, крутя ручку обогревателя, включая его то на максимум, то на минимум.

— А твое заведение у озера, в старом охотничьем домике Брюсов? Руди сказал: сам там не был, но подход чрезвычайно новаторский.

У меня перехватило дыхание. Я закашлялась, пытаясь протолкнуть воздух туда, где он был мне необходим. Грег продолжал:

— Когда-то в детстве я однажды побывал в этом домике вместе с отцом — я тогда в первый и в последний раз охотился на оленя. Руди тут собрался к тебе на следующей неделе, можно мне прийти с ним?

— Мы обслуживаем только женщин, — пискнула я. — Вам там будет неинтересно. Это просто такой спа-салон.

Руки, помимо моей воли, выделывали какие-то широкие, бессмысленные жесты.

— Стрижки?

— Процедуры по уходу за телом. — Это было на волосок от правды. Пальцы мои нащупали ручку радиоприемника, я врубила его на полную мощность. «Рейнджеры» влетели с поля прямо в машину, — Сэм! — воскликнула я бессовестно. — Хоккей!

Мы подъехали к дому. Моя старая машина стояла на подъездной дорожке. К антенне была привязана оранжевая светоотражающая лента, на заднем стекле красовался стикер такого же цвета. Сэм вылез и отправился читать, что на нем написано. Дарси крепко спала.

— Я могу отнести ее в дом, — предложил Грег.

— Давай, — согласилась я.

Грег аккуратно поднял Дарси на уровень груди. Во сне она все еще оставалась младенцем, которым когда-то была: чистый лобик, круглые щечки, губки как лепестки.

— Инспектор полиции Онкведо Вине Винченцо оставил свой номер телефона. Наверное, хочет, чтобы ты ему позвонила, — сообщил Сэм, ознакомившись со стикером. — Сержант Винченцо ведет в моей старой школе программу «Скажи „нет“ наркотикам».

Сэм посещал эту программу с большим рвением, она внушила ему сильные, но не всегда обоснованные опасения. Так, он однажды сообщил мне, что керосин вызывает быстрое привыкание и от него лишь один шаг к более серьезным наркотикам.

Дарси пошевелилась у Грега в руках, тихо чмокнула губами.

— Иди за мной.

Я отвела его в дом, в комнату Дарси, — там Грег передал девочку мне, и я уложила ее, спящую, на кровать. Сняла с нее черные туфельки из лакированной кожи, накрыла одеялом.

Сэм пошел к себе, крикнув на ходу:

— Я почищу зубы!

Мы с Грегом стояли в прихожей, у входной двери.

— Хорошие у тебя дети, — сказал он.

— Спасибо.

Пальцы ног в изящных туфлях совсем затекли.

— У тебя найдется на этой неделе свободный вечер поужинать со мной?

Все мои вечера были свободны.

— Да.

— Вторник подойдет?

Я кивнула.

— Я бы тебя поцеловал, но как-то неловко, когда дети в доме. — Грег наклонился и чуть коснулся губами моих губ. — До скорого.

— Да, — выдавила я, а потом закусила нижнюю губу, чтобы подольше сохранить ощущение.

Когда Грег уехал, я сняла туфли и чулки и босиком прокралась на улицу — посмотреть на свою старую машину. Если бы не знак, она бы выглядела точно так же, как когда приказала долго жить, — ну разве что запылилась немного. Я открыла дверцу, залезла внутрь. Ключ зажигания все еще лежал в пепельнице. Я вставила его в замок, поставила переключатель скоростей на нейтралку, повернула ключ. Машина завелась, но, когда я попробовала включить первую передачу, раздался громкий скрежет, будто металл скреб по металлу; машину затрясло. Я заглушила двигатель.

Настал вторник — весеннее утро, душераздирающая рань. Сияло солнце, а я ползала на коленях по гравию, прикручивая на место номерные знаки. Надо мною боярышник выкидывал изумрудно-зеленые молодые листочки. Поблизости лакомились червяками птицы. Мимо прошла на цыпочках беременная олениха, страшно довольная, что сумела оставить с носом спонсируемую университетом программу стерилизации стоимостью в семь миллионов долларов.

Подкатил почтовый фургон. Из него показались длинные ноги Марджи, потом Билловы, покороче.

— Я думала, что твоя машина сломалась, — заметила Марджи.

— Верно, только полиция приволокла ее обратно.

Я встала, отряхнула руки. Попыталась отклеить от заднего стекла оранжевый стикер, но он не отставал.

Марджи рассматривала его:

— Инспектор Винченцо? Ты бы ему лучше позвонила. Его тут прочат в начальники полиции.

А потом Марджи протянула мне книгу. На обложке была деревянная бейсбольная бита и бабочка — она, видимо, только что села, крылья еще раскрыты. Я тихо ахнула.

— Это сигнальный экземпляр, — пояснила Марджи. — Сделали быстро и толково. Никогда не видела у издателей такой прыти.

Она обняла меня одной рукой за плечи, и мы вместе стали любоваться на эту красоту. На обложке вкратце рассказывалось о том, что находка рукописи окружена тайной, что роман связывают с Набоковым, потому что обнаружен он в его доме в Онкведо. Автором, впрочем, значился Лукас Шейд — его имя стояло во всех положенных местах.

Книга оказалась тоньше, чем я ожидала.

— А роман тут полностью? Редакторы что-нибудь меняли?

— Это же подлинник! — Марджи изумила моя крамольная мысль. — Как бы они посмели? — Она, похоже, забыла, что часть этого текста написала я. — А вот рецензии.

Билл протянул мне парочку газет. Сверху лежал «Онкведонский светоч», раскрытый на спортивной странице. Между новостями гольфа и сообщением о весенних сборах «Янки» красовался заголовок «Наш роман о бейсболе: находка в доме Набокова». Марджи сжала мне плечо:

— Где они раздобыли эту твою фотографию? В уголовном деле?

Я глянула в газету. Над обложкой книги была помещена фотография Набокова в его кабинете в Вайнделле — этакий типичный профессор. Лоб сиял, круглый и гладкий, как церковный купол. А рядом помещалась моя фотография, а под ней — мой адрес. По поводу происхождения фотографии говорилось: «Из официальных источников». Печать была подслеповатая, и все равно в глазах моих читался ужас. Это действительно была фотография из дела — моего дела о похищении собственных детей. Они разве что убрали черную линейку, где был отмечен мой рост: один метр пятьдесят девять сантиметров.

— У нас с Биллом утренняя развозка, нам пора. — Марджи залезла в фургон, где дожидался Билл, и помахала мне на прощание.

Крепко прижав к себе книгу, я прислонилась к бамперу и стала читать рецензию. Она была длинная и витиеватая. Что касается подлинности романа, «Онкведонский светоч» занял следующую позицию: рукопись обнаружили здесь, в Онкведо, где Набоков когда-то жил, — соответственно, она подлинная. Я была им за это признательна. О качестве и стиле не было сказано ни слова.

Пока я читала, мимо проехало несколько машин: возле дома они притормаживали. Одна и вовсе остановилась, из окошка высунулась рука с фотоаппаратом. Я ушла в дом.

Там, подальше от любопытных взглядов, я прочитала вторую рецензию. «Нью-Йорк таймc» назвала роман «заурядной книгой о незаурядном спортсмене», присовокупив, что собственно бейсбольная сцена вышла плоской, как бейсбольное поле.

Придурки.

Здесь, в глубинке, никто не считал позором то, что это проходной роман великого писателя, Онкведо был не столь привередлив. Онкведо был не из числа мест, которые словно напутствуют тебя: «И домой больше не возвращайся». В Онкведо всегда можно вернуться домой; вот уйти из дома — это другой вопрос.

Я прочитала первую страницу книги — изящный шрифт, настоящая бумага, — и с лица не сходила глупая улыбка. Я своего добилась. Книжка издана, теперь ее будут читать. Раскупят тираж или будут только брать в библиотеках — это мне все равно. Набокову все равно, сколько он на ней заработает, он же уже умер. Если бы он хотел ее опубликовать, то не засунул бы за комод и не бросил бы, увлекшись «Лолитой». И мне деньги тоже были ни к чему: я была владелицей преуспевающего дома свиданий.

Интересно, как именно Набоков от спорта перешел к сексу, — прямо как и я.

Перечитала рецензию в «Светоче». Подумала: кому это взбрело в голову указать мой адрес? Остается надеяться, что сюда не явится толпа желающих поискать другие рукописи.

В нижней части страницы стояла еще одна фотография — улыбающаяся пара, объявление о помолвке. Лидия Винченцо, для друзей «Лили», и Дерек Таунсенд собирались пожениться на следующее Рождество. Были они очаровательны, на лицах — ни тени сомнения, будто они хотели сказать: а у нас в жизни все просто. Может, так оно и было. Под фотографией было напечатано меню свадебного банкета, вся еда — красного, белого и зеленого цвета. Я вырезала объявление, чтобы показать Сэму.

Еще раз взглянула на девушку — лицо было знакомое, но откуда, я так и не вспомнила. Лили Винченцо. Наверняка родственница инспектора, от которого я скрываюсь, — того, что хочет наказать меня за брошенную у дороги машину. Он уже звонил раза два.

Полиция Онкведо. Делать им тут нечего, вот они и вяжутся к таким, как я, — похищение детей, понимаешь ли, или угон машины! Просто смешно. Я позвонила инспектору Винченцо. Голос на автоответчике попросил оставить сообщение для заместителя начальника полиции, «координатора программы „Скажи „нет“ наркотикам“ и программы оптимизации популяции оленей» (сокращенно — ПОПО?). Я назвала свое имя и номер телефона — внутренне обмирая от того, что мне придется заплатить несколько сотен долларов за работу эвакуатора и выслушать дурацкую лекцию о личной и гражданской ответственности.

Грег позвонил мне на мобильник:

— Привет, знаменитость. Видел твое фото в сегодняшней газете. Мы как, идем сегодня ужинать или ты продинамишь меня ради кого-нибудь поизвестнее?

Я сделала вид, что ничего не забыла. Времени ехать домой переодеваться уже не было, поэтому я прыгнула в автобус, идущий в центр, в своем костюме хозяйки заведения. Этот костюм начинал мне по-настоящему нравиться. Я носила туго накрахмаленные блузки с джинсами «Гуд таймc» и туфли, которые жали, но не очень.

Мы договорились встретиться в гриль-баре возле книжного магазина. Я редко ходила в этот книжный магазин, потому что там все всех знали. Продавцы — покупателей, а покупатели — продавцов. Там даже были отдельные полки, где стояли любимые книги сотрудников (например, продавщице Селине нравились феминистский «Красный шатер» и все книги про вампиров).

Я вылезла из автобуса напротив книжного магазина. Даже с остановки увидела, что в витрине выставлен «Малыш Рут». Темная синева обложки гармонировала с цветом вечернего майского неба. По всей улице цвели грушевые деревья, после недавнего дождя под каждым образовался белый кружок из лепестков — будто трусики упали из-под женского платья. Аромат цветков заглушал маслянистый запах мокрого асфальта.

Онкведо гордится всем местным, а Набоков считался местным. То, что он удрал отсюда при первой возможности, чтобы никогда не возвращаться, в расчет не принималось. Книжный магазин выделил под «Малыша Рута» целую витрину. Изнутри к стеклу была приклеена рецензия из «Светоча». Я вдохнула ощущение от всех этих обложек: бейсбольные биты и бабочки с раскрытыми крыльями — каждая сейчас порхнет в чье-то воображение. Прекрасное ощущение.

Пока я таращилась на витрину, подошел еще один человек. Я ощутила его присутствие прежде, чем увидела, — он своим телом взбаламутил воздух. Я чувствовала, что он крупнее меня, но не испытала обычного порыва удрать.

— Любишь бейсбол? — обратился он ко мне. Это был Грег. — Можем как-нибудь сходить на стадион.

Я не обернулась.

— Не мог бы ты купить книгу? — спросила я.

Грег немного поразглядывал витрину со мной вместе, а потом вошел в магазин. Пока его не было, вокруг распространился неуместный, не ко времени года, запах зеленых грецких орехов. Через стекло я видела, как он взял книгу из стопки возле кассы. Видела, как он вытащил из заднего кармана бумажник, достал несколько купюр. Эта процедура полностью меня заворожила. Покупают роман Набокова, здесь, в Онкведо, где он жил.

Грег вышел, под мышкой — бумажный пакет. Указал пальцем на мою фотографию в «Светоче».

— Отличная фотка, — сказал он.

Пока мы дожидались, когда в ресторане освободится столик, я рассказала Грегу, как держала в руках первый экземпляр книги. Он слушал так, будто ему действительно было интересно. Он так хорошо все понимал. С ним рядом мне было до глупости легко и уютно. Я мысленно сосчитала, сколько раз мы виделись. Четыре или семь, если брать в расчет и случайные встречи.

Когда мы сделали заказ, я извинилась, ушла в туалет и позвонила оттуда Марджи.

— Это Барб. По каким признакам можно определить, что ты готова лечь с человеком в постель?

— Ты где?

— В «Гриль-хаусе», в туалете.

— Класс. — Я услышала, как Марджи распечатала пачку сигарет. — Речь о ком, о Греге Холдере?

— Да. — На том конце чиркнула спичка. — Только не говори: это то же, что езда на велосипеде, — потому что я не умею ездить на велосипеде.

В дверь постучали.

Марджи выдохнула:

— А что тело говорит? Оно готово?

Я подумала:

— Да.

— Тогда, рыбка моя, все в порядке. Телу нужно доверять, оно куда умнее тебя.

— Спасибо, Марджи.

Я нажала на кнопку разъединения. Дама, дожидавшаяся снаружи, бросила на меня злобный взгляд.

Я не помню, что заказала и что ела, помню лишь, что мы много говорили и смеялись, а к концу вечера большая часть еды осталась у меня на тарелке.

Мы вышли из ресторана, и Грег спросил, не приглашу ли я его в гости.

Я кивнула.

А потом, когда мы лежали в постели, Грег сказал:

— Без одежды ты очень красивая.

Я попыталась пошутить по поводу своей неказистой одежды, но Грег остановил меня:

— Не надо шуток, не сейчас. — Он погладил меня по лицу, совсем мягко, как птичку. — Чувствуешь себя поувереннее, да? — Он вгляделся в меня сквозь густой полумрак. — Вот и умничка.

Я удивилась — как он это понял. Я так давно не чувствовала себя уверенно. Я положила ладони на его крепкую спину — кожа казалась пористой, словно его внутренний жар и мой внутренний жар были, по сути, одним общим пламенем.

Прикосновения его были восхитительны — сильные руки, изумительный рот, — но потом мы оказались в точке, где мне захотелось остановиться. Тело просило продолжать, разум твердил: продолжишь — окажешься к нему прикованной. Он по-прежнему оставался… нет, не чужим, но другим. И я начала издавать звуки, которые можно было принять за оргазм.

Когда мои совершенно искренне звучавшие стоны стихли, он прижался губами к моему уху.

— Барб, — прошептал он, — пожалуй, мы не станем на этом останавливаться.

Мы не остановились. И это было неописуемо. И в конце я поняла, что связана с ним так, как не думала быть связанной.

Я отвернулась, чтобы подушка впитала слезы. Слезы по разрушенным укреплениям, слезы беззащитности, возникающей из зависимости от другого, слезы стыда, одиночества, слезы по зря потраченному времени, слезы жалости к моему собственному телу и всем другим телам. Грег прижал меня к груди, поглаживая по голове.

— Только мы, — сказал он. — Ты и я.

Я не то чтобы плакала, просто роняла слезы, пока пруд внутри не пересох.

Грег протянул мне свою рубаху. Я высморкалась в нее, решив, что это носовой платок.

Потом я уснула.

Проснулась около полуночи — Грег тихонько высвобождался из моих рук.

— Нужно выпустить Рекса, — сказал он.

И поцеловал меня в лоб.

Проснулась я одна, в своей кровати в доме Набокова. Зарылась носом в подушку, где раньше лежала голова Грега. Как хорошо.

На кухне обнаружился листок бумаги, придавленный стаканом. Два косых крестика вместо «целую» и буква «Г».

Я приготовила идеальный завтрак: яйцо всмятку на поджаренном хлебе с маслом. Пока яйцо варилось, я нарезала на четвертинки всяких сморщенных корнеплодов, полила оливковым маслом, посолила и сунула в духовку. А раз уж духовку все равно пришлось включать, я запихала туда еще и кость, пусть пропечется до мягкости — вдруг я увижу Матильду или Рекса.

Явилась Марджи, принесла пончики с повидлом. А, ну конечно, среда, сегодня она ест. Вместе с ней я съела второй идеальный завтрак за столиком в саду. Вышло солнце, почти пригревало, повсюду раскрывались цветы, по газону гонялись друг за другом два кролика.

Марджи протянула руку и стерла след от повидла с моего подбородка.

— Как оно все прошло с Грегом Холдером?

— По-моему, просто отлично. — Я слизала остатки повидла с пончика.

— Не наделай глупостей. — Марджи протянула мне салфетку. — Кстати, к вопросу о будущем: университет просит тебя поучаствовать в коллоквиуме на набоковской конференции.

— Что?

Я уставилась на красавицу Марджи; на языке застыли красные комья повидла.

— Коллоквиум называется «Страсть и взаимность: „Лолита“, Набоков и современная литература».

— Я-то им зачем понадобилась?

Мне примерещилось, что эти ученые просто хотят поиздеваться надо мной, сунувшейся со своими глупыми рассуждениями в их научные штудии. Или в этой безумной стране я вдруг сделалась специалистом по Набокову? Домохозяйка, имеющая привычку наводить порядок в дочкином шкафу, заслуживает того, чтобы оказаться в одной аудитории с литературоведами, посвятившими всю свою жизнь изучению Набокова? Такое возможно только в Онкведо. В Париже или в Москве я бы стояла в гардеробе и брала на хранение их портфели.

Марджи бросила в коробку недоеденный пончик:

— Тебе заплатят небольшой гонорар плюс ночевка в здешнем «Хилтоне».

Откуда Марджи узнала, что я просто обожаю отели?

Представать перед злорадными учеными мужами мне совсем не хотелось, но Марджи сказала, что я просто обязана поехать на конференцию.

— Тебя пригласили, — подчеркнула она. — Вот и пойдешь. Будешь продавать там книги. И вся история.

Она слизала с пальцев карамельную глазурь и распорядилась, что мне надеть.

Когда Марджи ушла, я стала делать перед самой собой вид, что совсем не жду звонка от Грега. Включила пылесос, чтобы, если телефон зазвонит, не услышать. Убрала пылесос, перетерла все зеркала в доме, чтобы услышать, если телефон зазвонит. Он не звонил. Когда не стало сил это выносить, я пошла в лес прогуляться.

Я шагала под деревьями, на которых лопались почки, и мне казалось, что тело мое изнутри стало мягким и податливым, как пончик. Я прекрасно усвоила на своей старой работе, что женщины влюбляются в тех мужчин, которые подходят им физически. Одна из многих гнусных шуток нашей физиологии. Мужчина как бы побывал в новом ресторане, — может, он сходит туда еще, а может, и нет, а для женщины это все равно что открыть свой собственный ресторан. Я не уверена, что это уместное сравнение.

Я хотела оградить себя от любви, но снова и снова проигрывала в памяти весь вечер, каждую ласку — и нежность страсти была еще так свежа. Почему оно так? Я не хотела зависимости, подчиненности. И все же мир изменился. Не для других — они по-прежнему уходили утром на работу, покупали сэндвич и кока-колу на обед, лазали в Интернет — посмотреть, как там идет их жизнь, — но мой мир стал другим.

А мир Грега, наверное, остался таким, каким был всегда. Я видела, как он прогоняет длинные доски через циркулярную пилу — за ухом карандаш, из покрытого опилками радиоприемника звучит музыка Стива Миллера, теряясь в вое пилы, у двери лежит Рекс и лижет лапу.

Я видела: Грег продолжает жить, как прежде, тело у него такое же цельное, он не пересекал никаких границ, он не ведал этого нежного размягчения. И за это я его почти ненавидела.

Мир изменился. Мой мир изменился. Я только что переспала с мужчиной — впервые после зачатия Дарси. Мама моя уехала в свадебное путешествие. Папа пребывал на небесах. Хуже того, завтра должен был наступить мой чертов день рождения, чертов сороковой день рождения.

И все это ничего не значило по сравнению с тем, что у меня отобрали детей.

Была середина дня, ближе к сумеркам. В озере тусклым оловом отражалось небо. В доме свиданий сидели на диванах три дамы: одна говорила, другая вязала, третья копалась в сумке, извлекала пустые сигаретные пачки, салфетки, чеки и бросала в огонь. Мелкий мусор потрескивал и искрился. Между дамами сидели с открытыми ноутбуками Тим и Эван — они учились. Сид курсировал между своим ноутбуком и музыкальным пультом. Звучал слащавенький микс из Рода Стюарда и Брюса Спрингстина, песни, исполненные томления и властности.

Мой день рождения — а Грег мне так и не позвонил. Праздновать день рождения с новым кавалером — плохая мысль, уговаривала я себя, даже если у вас уже была «близость». (Моя лексика для именования этих вещей даже мне самой казалась устаревшей. Как это называют люди средних лет, не «перепихом» же?) Куда более вероятным мне казалось предположение, что он просто не хочет больше меня видеть. Может, в этом и состоит суть ухаживания в зрелом возрасте: ты уже выросла, ты взрослая и сформировавшаяся, и в тебе нет никакой неопределенности, никакого потенциала. И твой спутник может запросто сказать себе: а вот этого мне, спасибо, не надо. А может, он просто занят, или его убило молнией. Или вообще никакой он не славный парень.

Я хотела его видеть. Еще сильнее я хотела почувствовать его запах. Да, знаю, очень приземленное желание. Я позвонила Марджи и рассказала, что было у нас с Грегом. Но не добавила, что у меня день рождения.

— Так позвони ему сама, — предложила Марджи. — Ты что, решила всю жизнь превратить в спектакль одного актера?

Я бросила трубку.

Сорок лет. Я никому не сказала, что у меня день рождения. Говорить рискованно, кто-нибудь может купить мне торт, а я терпеть не могу покупные торты. Когда я была маленькой, мама всегда покупала мне на день рождения квадратные многослойные торты — те, что подают замороженными. Саму ее промерзший жирный крем, уложенный в несколько слоев, никогда не прельщал. Гости уносили домой пакеты с несведенными кусками. К завтраку на следующий день торта никогда не оставалось.

А я бы не отказалась от куска торта на завтрак, хотя кусок поджаренного хлеба с вареньем тоже сойдет. Или два куска — если под вареньем слой подтаявшего масла. Что же, можно повздыхать, что мне уже сорок и молодость прошла. Нужно было побольше заниматься любовью, пока предлагали, — теперь ведь могут больше и не предложить.

Я сказала себе: способность терпеливо ждать награды — один из признаков зрелости. Я как-нибудь переживу без домашнего торта. И без секса переживу. Не дождусь ни того ни другого — и ладно. И плевать, что никто не поет мне песенки и не протягивает нарядных сверточков — ведь их надо разворачивать и делать вид, что содержимое тебе нравится.

Я бы вот не отказалась получить в подарок конторку, и есть один столяр, который прекрасно их делает. Я сказала себе: у меня неплохо получается жить в одиночестве. Знала, что это неправда. У меня неплохо получалось руководить домом свиданий.

Дама, рывшаяся в сумке, прервала свое занятие и протянула чашку за новой порцией чая. Сумка была «Прада», правда поддельная, — Дарси бы такая очень понравилась: черная и асимметричная. Пока я наливала чай, Дама с Сумкой бессознательно улыбнулась мне, как официантке. Да я и была официанткой. А еще я была хранителем статистических таблиц и случайно знала, что эта дама, когда не наводит порядок в своих вещах, любит проделывать довольно грязные штучки.

Многие клиентки любили, чтобы их шлепали; я не могла понять почему, — возможно, это как-то связано с патологической страстью к чистоте, но эта дама любила другое. Когда она появилась у нас два месяца назад, приключился изрядный переполох. Дженсон спустился вниз с ошарашенным видом:

— Она хочет, чтобы я… — Закончить он не смог.

Сид с ней уже был однажды.

— Унижения, — пояснил он. — Она хочет, чтобы ее унижали.

Я велела им отказаться, но она продолжала просить.

В тот же день, но пораньше заехала Джинна — попрощаться. Она привезла целый мешок зачерствевших булочек и охапку цветов из своего сада, нарциссов и тюльпанов. Номер она не бронировала, неловко потопталась рядом со мной, а потом я проводила ее до машины. Там она сказала, что больше не придет. Сказала, что семейная жизнь ее наладилась. В голосе сквозили робость и удивление.

— У нас… все опять, как раньше… близость.

Тот момент был для меня исполнен покоя и даже счастья. Скоро мы расстанемся, и каждый пойдет своим путем: забирать детей из бассейна, ходить на гребные тренировки, ездить в «Апекс» за курицей-гриль и кексом из кулинарии, а потом домой, чтобы выгулять собаку. Впервые за все время жизни в Онкведо я перестала чувствовать себя чужаком, у меня даже проснулось «чувство принадлежности», о котором здесь так много говорят. Я что-то принесла в этот заштатный, задрипанный городишко. Можно сказать, я принесла сюда любовь, но, наверное, это уж слишком высокопарно.

Хотя согласия мистера Дейча-младшего я так и не получила, я решила, что пора дать людям то, о чем они просят. Вернувшись в свой кухонный кабинет, я ответила на несколько писем, которые до этого отложила в сторону, — писем про вишневый пломбир.

Уважаемый!

Я тоже скучаю по вишневому пломбиру, хотя никогда его не пробовала. Письма, содержавшие мольбы (слишком сильно? заменить на «просьбы»?) возобновить его выпуск, сделали свое дело. Четвертого июля вишневый пломбир снова появится на прилавках!

Прилагаем купон на бесплатный рожок.

Искренне ваши…

Я набросала и второй вариант:

Уважаемый любитель вишневого пломбира!

Совершенно с вами согласна: вишня — прекрасная ягода, красивая и так замечательно лопается, когда ее прокусишь.

Мы планируем возвращение вишневого пломбира четвертого июля. Присоединяйтесь!

Прилагаем купон… и т. д.

Я вернулась домой — на автоответчике мигал огонек. Звонила мама сообщить, что я еще не достигла среднего возраста, потому что женщины в нашем роду доживают до «девяноста с хвостиком». Мама умеет утешить.

Звонил Грег:

«Привет, это я. — Голос звучал хорошо, надежно и очень тепло. — Перезвони».

Он оставил номер своего мобильника.

А потом мои дети спели «С днем рождения!». Качество записи на автоответчике было слабовато. Дарси пыхтела, а Сэм фальшивил. Я включила на полную мощь, и под конец они орали «С днем рождения!» на всю пустую кухню. Потом раздался механический щелчок, и наступила тишина.

В тишине таилась пустота, бездонная, как озеро. Почти столь же бездонная, как день смерти моего отца, в который мы продолжали, уже без него, делать самые обычные вещи: приготовили ужин и легли спать.

Я сидела, объятая пустотой, положив на колени раскрытые ладони, и ждала. Не знаю, сколько времени это продолжалось. А потом я встала. Ступни мои опустились на пол кухни Веры Набоковой, коснулись озерного дна, дна пустоты, и — пусть у меня нет никакого плана, но я должна действовать, и немедленно.

Я жевала сморщенные корнеплоды, не чувствуя вкуса, прокусывая землистую кожуру; может, это и были комья земли.

Я лежала в постели, почти без сна, не закрывая глаз, не отключаясь. Едва рассвело, я вскочила, оделась и встала у двери — дожидаться, когда проснется остальной мир. Поехала в банк, вытащила наличность из сейфа и выплатила ипотеку за целый год. Пронырливая операционистка страшно удивилась. Выписала мне справку о том, что я выполнила все условия кредита на весь следующий налоговый период. Я попросила позвать их финансового консультанта, оказалось, что это тоже она. Я открыла обоим детям счета на образование и туда тоже положила наличные.

Вложений хватило бы на две недели обучения в любом из нью-йоркских колледжей.

Потом я отправилась в ближайшую автомобильную комиссионку, сделала первый взнос за ничем не примечательную машинку, на ней и уехала.

Последние свои двести долларов я взяла с собой в экологичной нейлоновой авоське, как настоящий грабитель. Заехала в скобяную лавку, купила двухметровый лист фанеры и набор крючков. Прикрепила фанеру к стене в комнате Дарси и развесила все ее сорок семь сумочек.

Сэму я купила в мебельном магазине шкаф — его погрузили на крышу моей машины. Потом я заехала в книжный, приобрела все вменяемые и занятные кулинарные книги, которых у Сэма еще не было, и к ним еще одну, про «нестандартное использование бытовой техники», — это, пожалуй, было ошибкой.

Дома я втащила шкаф в его комнату и поставила в него все книги.

Сфотографировала эти усовершенствования.

Надела шарфик «хорошая мамочка», скромную юбку, шерстяную двойку теплого персикового тона, туфли на небольших наборных каблучках. Выглядела я как булочка из супермаркета: неприхотливо и сладко.

Поехала в центр, в суд, прихватив все документы: письмо из банка о том, что ипотека выплачена за год вперед и открыты счета на образование, фотографии уютных детских комнат, в оформлении которых учтены интересы обоих детей, экземпляр «Онкведонского светоча» с рецензией на «Малыша Рута», копию письма из архива Вайнделлского университета, где меня благодарили за то, что я временно предоставила в их распоряжение «рукопись, которую, возможно, создал писатель, занимающий одно из ведущих мест в современной литературе» (почему ученые мужи всегда так уклончивы?).

Держа документы под мышкой, я прошла мимо охранника, поднялась по лестнице и разыскала кабинеты судей. На одной высокой деревянной двери висела табличка: «Судья Тигартен». Теперь тут другой судья, не тот, что отобрал у меня детей. Дверь была приоткрыта, за столом, наполовину заслоненная огромным ящиком «Входящие документы», сидела секретарша.

Я подождала, пока она договорит по телефону, и объяснила, зачем пришла.

Она протянула руку, даже не поднимая глаз.

— Я передам это судье для ознакомления, но необходимо уведомить вторую сторону. Можете сделать это сами, или за вас это сделает суд. — Она бросила мою папку на вершину высокой груды. — Обязательно оставьте правильный номер телефона и адрес.

Выглядела она совершенно загнанной, на талии — жировой валик (заедает стресс). Подходящая кандидатка для регулярных сеансов, подумала я.

Пока я производила эту оценку, она впервые подняла глаза:

— И еще попросите своего адвоката подать просьбу о пересмотре дела, милочка.

Чтоб я сдохла, если снова воспользуюсь услугами этого назначенного судом недоумка, мне нужен человек с мозгами и хваткой. Я поблагодарила ее и вышла.

Вернулась к машине, которую оставила под дубом — на нем распускались первые листья. Села, открыла бардачок, где держала экземпляр «Малыша Рута». Интересно, продают ли уже книгу на стадионах по всей стране вместе с сосисками? Прикоснулась к блестящей синей обложке. Книга меня вдохновляла.

У меня получится. Я одолею Джона. Я сильнее, чем была по приезде в Онкведо, жизнелюбивее. Я многого добилась. У меня появились друзья.

Пора было звонить Грегу. Не выпуская книги из рук, я набрала номер его мобильника.

— Слушай, у меня тут появилось одно важное дело. И пока я с ним не разберусь, мы не увидимся.

— Ладно, Барб.

— И все? Ты не хочешь услышать подробности?

— Выкладывай подробности.

— Я пытаюсь вернуть своих детей.

— Забрать их у Джона?

— Пожелай мне удачи.

— Держись. И помни, Барб: я всегда рядом.

— Я знаю.

Послала в трубку поцелуй. Но после того, как разъединила.

Я заправила машину под завязку и поехала к Джону, в его новый офис. Зачем пенсионеру офис — это выше моего понимания. Может, для того, чтобы задирать перед всеми нос: я вот могу больше не работать, но работаю.

У здания, где находился офис, стояло несколько джипов последних моделей. Я встала на свежепомеченное место для инвалидов, — наверное, оно предназначалось для отца Айрин. Я знала, что Джон обедает в час и заканчивает работу в пять. Было без десяти пять.

Джон сидел в своем кабинете ко мне спиной и говорил по телефону. Приглаживал пятерней свои темно-каштановые волосы. Волосы были единственной частью его внешнего облика, которой он гордился, — раз в месяц стригся в салоне за шестьдесят долларов, а не за обычные восемь у простого онкведонского парикмахера.

Офис — не придерешься. Длинный стол со стопками бумаг, сложенными листочек к листочку. Каждая стопка посвящалась какой-нибудь резиновой штуковине, которую Джон изобрел на пользу индустрии автомобилестроения. Сверху на стопке лежала сама штуковина.

Я видела: Джон заметил, как я вошла. Над письменным столом висело зеркало, чтобы никто не проник внутрь без его ведома. Я помахала ему в зеркале, он прекратил приглаживать и без того гладкие волосы. Сказал в телефон: «Убедитесь, чтобы к понедельнику им доставили образцы шин» — и повесил трубку.

— Барб, — сказал он.

Я никогда еще не видела Джона удивленным; тот день не стал исключением.

Я села, хотя меня и не приглашали. Стул мой стоял слишком близко к нему, он чуть отодвинулся. Я зажала его между письменным столом и дверью, для Джона это было непереносимо.

Я поставила на колени свою сумку «хорошей мамочки» и объявила, что нам нужно поговорить о детях. Он бросил на меня настороженный взгляд. Я видела: он незримо призывает на подмогу специалистов — адвоката, суд по семейным делам, Айрин — и напоминает сам себе, что не обязан со мной разговаривать.

— Мне кажется, дети несчастны, — объявила ему я.

Он промолчал.

— Я намерена пересмотреть соглашение о распределении родительских обязанностей. Мне кажется, они должны проводить со мной больше времени.

Жаль, что я не курю, не жую жвачку и даже не кусаю ногти. Оставалось только дышать.

— Да что ты знаешь о счастье? — Джон умудрился ввернуть смешок в эту реплику.

Когда-то Джон был всегда прав. Это было одной из основ наших былых отношений: мы оба знали, что Джон всегда прав. Только теперь это было не так.

— Я наладила свою жизнь, — сказала я. — Обстоятельства мои изменились.

Джон отодвинул стул, увеличивая расстояние между нами до максимума.

— И вообще, речь не обо мне, — продолжала я. — Дети должны общаться с матерью ради чувства защищенности, ради нормальной самооценки. — Тут я, конечно, хитрила, пользуясь вязкими фразочками со своей старой работы. — Ты сам видишь по тому, как они ведут себя в школе, что у них далеко не все в порядке.

Он встал, протиснулся мимо моих колен и большой сумки. Я не хотела выпускать его, пока не продвинусь вперед, но, похоже, не получилось. Джон взял ключи и новую спортивную куртку — подозреваю, что выбрать ее ему помогла Айрин. Куртка была ярко-красная. Джон этого не знал, у него дальтонизм в легкой форме.

— Ничего нового ты мне не сказала. Твоя жизнь — полный хаос. У тебя даже нет планов на будущее, откуда же тебе знать, что хорошо для детей? — Он отцепил от пояса мобильник и положил в карман своей крикливой куртки. — Даже Матильда возвращается от тебя с поносом, потому что ты кормишь ее черт знает чем.

Подумаешь, пара кусков хлеба. Я-то полагала, инстинкт не позволяет животным есть то, что для них вредно.

Я подумала о своих детях, о том, какими они стали печальными. Мой Сэм, моя маленькая Дарси. Подошла к Джону и встала лицом к лицу.

— Можно устроить жизнь справедливее для них и для меня. Для всех нас, — сказала я.

Джон побренчал монетами в кармане. Не припомню, чтобы он когда-либо раньше вот так дергался. Он сообщил мне, что мы уже «сто раз толкли эту воду в ступе». Наклонился и ухватил меня за плечо — так хватают за шею куренка, крепко и совсем недружелюбно. Предложил мне найти адвоката и «пустить на ветер еще денег, которых у тебя все равно нет».

А я и забыла эту Джонову черту: он всегда бьет точно под дых, чтобы соперник уж наверняка не поднялся с мата.

Я выдернула руку.

— Что ж, — сказала я.

Выпрямилась в своем прикиде «хорошая мамочка пришла в суд» и вышла из его офиса.

Без драки не выйдет, что же, будем драться. Я готова. Некоторые женщины всю жизнь живут с мужчинами, которые ими командуют. Вообще-то, приятно, когда тобой командуют, самой можно расслабиться и ни о чем не думать.

На следующее утро я заглотнула овсянки с чаем — завтрак пастухов-овцеводов — и отправилась на работу. Отключусь-ка я от постороннего, как это делают мужчины, сделаю вид, что у меня день как день, позавтракаю — и за дела.

Мне многое нравилось в моей работе, но эти одинокие утра в охотничьем домике, до начала рабочего дня, были особенно хороши. Я готовила верхние комнаты и гостиную, потом разбирала свои записи. Начала я собирать статистику ради прикрытия, на случай, если кто-нибудь поинтересуется, что именно я тут изучаю, но постепенно процесс меня затянул.

Я уже рассортировала почти все данные за прошлую неделю — код клиентки в отдельной графе, колонки с предпочтениями, примечания. Отметила, что дама с носками побывала у нас еще дважды, но от стираного белья перешла к более обыкновенным вещам. Профессор Бигз нас больше не посещала, и славу богу, но ее начальница заглядывала каждую неделю ради «Клинтона» (сеанса без совокупления)[27]. Что касается клиентского выбора, Уэйн лидировал с небольшим отрывом, но Сид и Дженсон обошли его по количеству повторных заказов. Сид занимал первую строку в «булочном рейтинге» — ему клиентки испекли больше всего булочек. По этому показателю его рейтинг просто зашкаливало. И еще у всех неуклонно росло количество «Р».

Раз в неделю являлась некая девица и проскальзывала с Сидом наверх. Я ни разу с ней не говорила, зато заметила, что между другими парнями существует явный сговор — отвлекать меня, когда она появляется. Я видела только, как она уезжает: белый «лексус» заносит на гравии от резкого рывка. Она всегда заказывала «люкс-обслуживание», двести долларов, полтора часа. В небогатом городке она была единственной, кто раскошеливался на «люкс» каждую неделю. Но интересовало меня не это. Меня интересовал ее возраст, окружавшая ее тайна и то, что с виду она мне казалась знакомой.

Она приезжала по вторникам, в четыре. Сейчас было два, Сид разминался у камина, медленно вращал плечами. Это он проделывал в начале каждого рабочего дня. Не знаю зачем, ради работы или ради соблюдения спортивного режима, я не спрашивала. Дженсон развел огонь и пошел наколоть еще дров. Тепла и так хватало, но пламя создавало уют.

Сид растягивал мышцы шеи, нагибал голову сначала в одну, потом в другую сторону. У гребной сборной начался сезон соревнований, и я чувствовала, какие у парня крепкие, эластичные шейные мускулы, будто канаты привязаны к плечам.

— Кто эта барышня? — спросила я.

Он вытянул над головой могучую руку. Комната будто бы уменьшилась.

— Вы что, ревнуете?

Ну вот, опять обычная мужская тактика: наступление — лучший способ обороны. Этим он мне напомнил Джона. Я решила подыграть ему.

— Еще бы. Я же в тебя влюблена.

Он перестал растягиваться и посмотрел на меня. Похоже, не понял, шучу я или нет. Я и сама-то не понимала.

— Кто она такая? Вряд ли ей больше двадцати одного.

— Девятнадцать. — Теперь он разминал язык. Какое-то идиотское упражнение из йоги, на которое Дженсон просто молится. — Здешняя.

Да, эти юноши, конечно, избалованы с самого детства, но меня покоробило такое пренебрежение к местному населению.

— Где вы познакомились?

— Здесь. Она меня заказала. Слышала обо мне.

Судя по тону, Сид лгал или недоговаривал. Разобраться бы — первое или второе. Теперь он растягивал заднюю поверхность бедра, соответственно, лица его я не видела.

— Чем занимается в Онкведо ее семья?

— Поддержанием правопорядка.

Недаром она показалась мне знакомой.

— А она, случайно, не дочь начальника полиции?

Не выпуская лодыжек, Сид выгнул спину. Сильное тело выглядело и безмятежным, и самодовольным. Мне страшно захотелось его опрокинуть.

— Нас из-за этого могут закрыть, Сид.

Он чуть сместил вес на левую ногу, растягивая правую.

— Она уходит довольная, — заметил он.

— А ее жених? Ее родители? Ты настолько наивен, что думаешь — все это может сойти нам с рук?

Будь я настоящей сутенершей, у меня был бы сейчас наготове какой-нибудь подленький прием — угроза, принуждение. Я же могла воздействовать на Сида — полного сил и такого красивого, что и сам небось не рад, — только убеждением.

— Я даю ей то, о чем она просит.

— А о чем она просит?

— О том же, о чем и все вы, — о полном подчинении. — Он положил ладони на пол у самых ступней, одним изумительным движением переместил вес на руки, подтянул колени к груди и поднял ноги к потолку. Глаза мои оказались на уровне его потрясающей, безукоризненной задницы.

И тут я поняла, как устала. Устала проводить столько времени в обществе молодых красавцев. Устала от того, что все вокруг занимаются любовью. Устала от ответственности. Мне захотелось шлепнуть его по заду, я сама не понимала, что это — агрессия или вожделение.

— Пожалуйста, встань по-человечески, чтобы я могла с тобой поговорить.

Он поставил ноги на пол и встал преднамеренно близко, чтобы я чувствовала запах его пота. Восхитительных запах. Вдохнешь — и тебе начинает казаться, что ты в состоянии пробежать марафон, переплыть озеро, испечь шарлотку на сорок человек.

— Она или я. — Я не решалась взглянуть ему в разрумянившееся лицо. — Хочешь здесь работать — бросай это дело. Трахай ее в свободное время.

Я поняла: впервые в жизни я предъявляю мужчине ультиматум. Внутри все скрутило.

Блестящие глаза Сида так и врезались в меня.

— Пойдем наверх, — сказал он.

Мне бросали вызов.

— Нет, — выдохнула я ему прямо в открытый рот. — Нельзя. Даже если бы мне этого хотелось, я бы не стала, ты студент, а я…

— Спелая вишенка, — докончил за меня Сид.

Пожалуй, мне все-таки хотелось пойти с ним наверх. Покалывало в животе и между ног.

— Нет, — отрезала я. — И я, и ты…

— Мы авантюристы, Барб. Секс-воители. — Сид нависал надо мной, держась за спинку дивана (дорогого набивного дивана «Ингрид» с бархатной обивкой, то была моя самая крупная покупка в «ИКЕА»), на котором я сидела. Я сама не поняла, как он загнал меня в это положение.

Мы оба ждали, что я теперь стану делать.

Я его начальница, напомнила я себе. А потом мозг вдруг выдал идеальное трехмерное изображение лица Грега Холдера. Можно было даже разглядеть глаза — они наблюдали за мной, благорасположенно, но очень пристально. Я дышала ртом, чтобы Сид больше не сбил меня с панталыку своим благоуханием.

— Если она сегодня придет, я скажу, что ты занят, — произнесла я. — И если ты не будешь наверху, попрошу тебя пойти туда, как только увидишь ее машину.

— Думаете, можно меня спрятать? — Сид стоял в десяти сантиметрах от меня. Я прекрасно была знакома с этой тактикой, помнила со времен Джона.

— Это мое дело, — сказала я строго. — Я твоя работодательница. Если не хочешь подчиняться моим требованиям, уходи прямо сейчас.

— Барбара, — голос стал чуть не воркующим, — да не заводитесь вы.

Он вытянул руку, наверное, хотел дотронуться до моего плеча, я попробовала уклониться, и пальцы его скользнули по моей груди.

Чертовы шлюховатые соски стояли торчком, и мы оба это поняли. Сид выдохнул, я вдохнула, оба с открытыми ртами. Я чувствовала, какой жар идет изнутри его тела. Снова жар, вот, приехали.

Я положила руку ему на грудь, оттолкнула. Крепкий как холодильник, и все же он подался назад. Я вытянула руку на всю длину, теперь нас разделяло с полметра.

— Вот, — сказала я, — какое расстояние должно быть между нами.

Вошел Дженсон с дровами, и я сбежала на кухню. Прибыли остальные, я поздоровалась, не выходя. Слышала, как кто-то, возможно Дженсон, пошел наверх в душ. В кухне я собралась с мыслями, причесалась, выпила стакан воды, накрасила губы, потом стерла помаду.

Музыка в гостиной не играла, я слышала тихий гул голосов. Он совсем стих, как только я переступила порог. Они подняли на меня глаза, и во взглядах я прочла сплоченность, от которой мне сделалось не по себе. Меня исключили из круга. Зазвонил звонок, прибыли две постоянные клиентки и отправились наверх с Дженсоном и Сидом. Спустились в три часа.

Я подала закуску — как обычно, поджаренный хлеб. А относительно самой себя решила, что хватит. Перейду-ка на сыроедение, во всяком случае на сырой хлеб: тостер сжирает чертову пропасть времени. Сид возился с музыкальной системой. В комнате чувствовалось напряжение, которого раньше не бывало, даже в первые дни. Сид на меня не смотрел. Собственно, и никто не смотрел, только Тим спросил, а нельзя ли еще масла.

Снаружи мелькнула яркая вспышка — солнечный луч отразился от капота белого «лексуса», подъезжавшего к парковке. Я посмотрела на Сида: заметил ли? Заметил, но в его молодом теле не дрогнул ни единый мускул, только большие пальцы продолжали плясать по айподу.

— Сид… — начала я, но тут дверь со стуком отворилась. В дверях стояла та самая девица. Светлые волосы, края глаз приподняты к вискам. У нее были идеальные по форме, полновесные груди — девушки получают такие от любящих отцов в подарок на шестнадцатый день рождения. Хихикнув, она потянулась к Сиду. Похоже, даже и не заметив меня.

Я узнала девушку с газетной фотографии, которой к Рождеству под венец, — «Лили». Винченцо. И разумеется, благо мы в Онкведо, ее отец и есть тот самый инспектор Винченцо, а теперь начальник полиции Винченцо, который меня разыскивал. Я шагнула вперед:

— Простите, он сегодня не может. Потянул сухожилие.

(Я припомнила травму, описанную в «Любительской гребле» на странице сто шестьдесят семь.) Девушка нерешительно огляделась.

— Ладно, тогда его. — Она указала на Тима. Я услышала за спиной низкий звук, явно исходивший от Сида. Он напоминал рычание.

— Он занят по предварительной записи. Клиентка скоро приедет.

Комната звенела от напряжения. Я подошла к девице, загородив ее собой от мужчин. Вблизи она оказалась не столько красивой, сколько сексуальной, поразительно чистой и свежей, в безукоризненно сидящих джинсах с заниженной талией — и никаких складок жира между ними и короткой кашемировой кофточкой. Огромный бриллиант на пальце выглядел почти вульгарно.

— Мы сегодня не сможем вас обслужить, простите, у нас все занято. Если хотите забронировать время, позвоните, пожалуйста, заранее.

Я положила руку на дверной косяк — она вынуждена была сделать шаг назад и остановиться в проеме открытой двери.

— Вам отец звонил? — Она бросила на меня взгляд, на треть невинный, на две трети вызывающий.

Я хотела уже захлопнуть дверь перед этим свеженьким, пропитанным коллагеном телом; она меня не смутила, смутило то, что я увидела у нее за спиной: рядом с «лексусом» остановилась «миата», из нее вылезал Руди. Я схватила барышню за изящное запястье.

— Прошу вас, входите. — Я втащила ее внутрь и захлопнула дверь. — Наверх, — приказала я Сиду. — Вместе с Лили, и немедленно.

Лили с Сидом удалились, а я повернулась к остальным:

— Приехал ваш тренер, у нас проходит эксперимент по сбору статистических данных, вперед.

Они похватали компьютеры и прочую электронику и разбежались по диванам — сосредоточенные, фантастически уверенные в себе.

Я выглянула в окно. Из «миаты» показался лысоватый затылок Руди, ниже красовалась новая кожаная куртка. Руди выпрямился во весь рост, слегка выпятив грудь, — можно подумать, ему сейчас дадут медаль.

Я встретила его на пороге — махнула рукой и выжала из себя улыбку.

— Проходи! — позвала я не своим голосом. Потом метнулась к айподу и тыкала кнопки, пока из колонок не загремел голос Шаде Аду.

Руди вошел, поздоровался со своими гребцами. Я услышала из-за спины какие-то слова про статистику и «вечернюю тренировку».

Заставила лицо растянуться в улыбке. С губ сама собой сорвалась реплика из «Унесенных ветром»:

— Чем я обязана такой чести?

— Привет, Барб, — отозвался Руди. Он рассматривал старые балки, гранитную кладку камина и новую мебель. — У тебя, кроме салона красоты, тут еще и учебный центр?

— Все в одном флаконе, — ответила я.

Руди подошел к камину, взял в руки айпод. Голос Шаде стих почти до шепота и не мог уже перекрывать стоны, доносившиеся сверху.

Руди посмотрел на лестницу, потом на меня.

— Процедурные кабинеты у нас наверху, — сказала я.

— Болезненные процедуры.

— Восковая эпиляция — это не шуточки. — Что правда, то правда. — Идем, покажу вид на озеро с заднего крыльца, — предложила я, в надежде увести его от эротических звуков.

Руди пошел со мной на кухню, остановился у древнего холодильника.

— Электричество жрет, как четыре новых. — Он открыл дверцу, рассмотрел изношенный уплотнитель. — Такие штуковины давно не выпускают, новую резину нипочем не достанешь.

Похоже, Руди разделял пристрастие моего мужа ко всяческим резинкам.

Я открыла заднюю дверь и вышла на маленькое крылечко. Оно нависало над крутым обрывом. Ограждение из узких планок, неструганые доски пола.

Руди тоже вышел на крыльцо. Отсюда озеро просматривалось до самой южной оконечности.

— Солидный причал. — Руди перевесился через перила. — Подправить бы не мешало, а вообще, сюда можно подойти даже на длинной байдарке. — Я услышала, как над головами у нас открылось окно. — Отсюда до нашего тренировочного пирса две мили. — Держа большой палец на отлете, Руди указал в дальний конец озера, где находился университетский гребной центр. — Можем плавать сюда во время тренировок на выносливость. И глубины здесь хватает.

Над нами Лили снова возвысила голос, ритмично, с придыханием, — дело явно шло к развязке.

Руди вопросительным жестом указал на потолок.

— Бразильская восковая эпиляция зоны бикини — это настоящая пытка, — сказала я.

Не исключено, что и это правда.

Он с сомнением приподнял бровь:

— У тебя тут что, бордель?

Я не стала отпираться.

— У нас самый разгар сезона. Впереди первенство университетов. А тут все мои лучшие гребцы, кроме Сидни Уокера. Если они будут этим заниматься, они не смогут нормально выступать: это мешает сосредотачиваться.

Хлопнула входная дверь, я услышала два женских голоса.

Черт, совсем забыла, что начальница профессорши Бигз частенько захаживает по вторникам после заседания кафедры, на котором, разумеется, председательствует.

— Стоять. — Я подняла руку, будто говорила не с Руди, а с Матильдой.

Выскочила вон, в надежде как можно вежливее объяснить завкафедрой и ее спутнице, что у нас возникли непредвиденные обстоятельства, не могли бы они прийти в четверг, я попытаюсь вознаградить их за неудобства. Но они уже отправились с обычными партнерами наверх.

Я повернулась, хотела вернуться в кухню. За плечом у меня стоял Руди.

— В жизни не видел таких невзрачных проституток, — сообщил он, когда социологический факультет скрылся из виду.

Сид с Лили неторопливо спустились по лестнице. Его руки лежали на ее плечах. С губ Лили исчезла вся помада, выглядели они еще пухлее, чем раньше, — помятый синеватый оттенок. Над поясом низко сидящих джинсов торчал краешек кружевных трусиков.

— Вот эта получше, — одобрил Руди.

Лили не удостоила его вниманием.

— Увидимся через неделю, — сказала она Сиду, причем в голосе звучало: как же пережить такую разлуку? Выскользнула в дверь, вся такая аккуратненькая и гладенькая.

— Здравствуйте, сэр, — поздоровался Сид. — А вы тут зачем?

— Хотел задать тебе тот же вопрос, — отозвался Руди.

— Эпиляция спины, — твердо сказала я; тут на меня уставились оба. — Увидимся через неделю, Сид, не забудь захватить музыку.

— Да, очень она волосатая, — проговорил Сид, не двигаясь с места.

Теперь мы смотрели на него.

— Ступай домой, — приказала я Сиду, хотя, в принципе, имела в виду их всех.

— Так это бордель, — Руди говорил сам с собой, — А Барб — содержательница.

— Спа-салон, — поправила я. Никто меня не услышал.

— И ты за это платишь? — спросил Руди у Сида. — Такой красавец, студент, спортсмен? Да не смеши меня.

— Я тут работаю, — сказал Сид. — Отличная подработка.

— Так это она платит? — Руди указал на парковку, с которой как раз выезжал белый «лексус»; голос его сорвался на писк.

— В Онкведо такое заведение просто необходимо. У нас работы хоть отбавляй. — Я задрала подбородок.

— Моя команда! — Руди просто кипел. — Из-за тебя у них снизится выносливость, упадет уровень тестостерона. Весь сезон пойдет насмарку. Мы провалим первенство.

— То, что секс отрицательно влияет на спортивную форму, — это вчерашний день. Последние исследования показали: больше секса — больше тестостерона, больше энергии, больше выносливости — собственно, всего больше.

— Кто сегодня пропустит тренировку — выгоню. — Руди зашагал к машине, выразительно качая лысеющей головой. — Она еще и платит, — донеслось до меня.

Как только за его «миатой» улеглась пыль, я отправила парней по домам. Отыскала кусок картона и написала неброское объявление для клиенток, которые еще приедут: «Спасибо, что посетили нас. Удачного дня!» Звучало это как-то нелепо, я перевернула картонку и вывела: «Сожалею, мы временно закрыты». Собрала свои блокноты, заперла входную дверь. Прикрепила картонку к опоре крыльца, где ее было лучше видно.

Усевшись в машину, я еще раз посмотрела на охотничий домик. Красивое место, тихое, живописное. Столько здесь всего наслучалось. Столько изменилось в моей жизни. Я далеко ушла от тех времен, когда моей единственной крепостью была моя машина.

На фотографиях, где Набоков пишет или просто сидит в машине, он выглядит умиротворенным. Наверное, ему было привычно перемещаться с места на место, делать краткие остановки, не врастая в почву. Я могла его понять.

Теперь моим кабинетом будет моя машина. Я позвонила в Нью-Йорк адвокату по литературным делам. Трубку снял Макс, его ассистент. Я объяснила, что мне нужен адвокат — провести в местном суде дело по возвращению родительских прав, может ли он порекомендовать кого из здешних?

— А это, собственно, где? — поинтересовался Макс; видимо, у него в голове вся география заканчивалась в западной части Десятой авеню.

Я объяснила.

— А аэропорт там есть? — поинтересовался он.

Я ответила утвердительно. Не стала пояснять, что к нам летают только совсем маленькие самолеты.

— Я возьмусь, — сказал он. — Мне это пойдет в зачет как работа на общественных началах.

Спрашивать, разбирается ли он в семейном праве, теперь было вроде как неудобно — он же предложил помочь мне бесплатно. В смысле, именно так я поняла выражение «на общественных началах». Мне совсем не хотелось опираться всем весом на тощего юного Макса, но так уж вышло.

Я сообщила ему, когда назначено слушание, поблагодарила и повесила трубку, — впрочем, он повесил свою первым. Время — деньги. Чьи-то деньги, не мои.

К коллоквиуму по Набокову я готовилась с трепетом. По настоянию Марджи, купила лифчик, приподнимающий грудь. Странное ощущение, когда груди вдруг оказываются ближе обычного к лицу, будто пытаются привлечь твое внимание. Марджи сказала, что юбка-карандаш вполне сойдет, а к ней нужен облегающий свитер, низкие каблуки и какое-нибудь крупное украшение — чем аляповатее, тем лучше. Пояснила, что ученые обожают примитивные культуры и изделия. Я перебрала свою скромную коллекцию украшений и отыскала брошь, которую Сэм когда-то сделал мне ко Дню матери: сухие макаронины, золотая краска. Нацепила ее.

Участники коллоквиума все казались приятными на вид. Неужели в научных кругах пали так низко, что в люди можно выбиться, только имея приятную внешность? Все выглядели ухоженными, отполированными взглядами тысяч студентов.

У входа в аудиторию стоял стол, нагруженный книгами. Каждый из участников был представлен несколькими внушительными томами — каждый, кроме меня. Отдельной стопкой лежали экземпляры «Малыша Рута», предположительно написанного Владимиром Набоковым, обнаруженного мной (вернее, написанного несуществующим Лукасом Шейдом, на которого, похоже, всем было наплевать) и опубликованного издательством «Спортсмен». Рядом с другими книгами блестящая синяя обложка казалась крикливой.

С моего места в дальнем конце подиума были видны лица председательствующих: двое мужчин, две женщины. Я чувствовала, что за мной наблюдают. Я скрестила ноги — они все скрестили тоже. Я отпила воды из бесплатной бутылочки, они тоже хлебнули.

Коллоквиум начался.

Как я и боялась, я не могла уследить за смыслом их беседы. Корни, суффиксы и окончания спиралью вились вокруг головы. Я так мучительно пыталась сосредоточиться, что даже начала двигать ушами. Видимо, мои мыслительные мышцы оказались напрямую связаны с давно редуцировавшимися мышцами, отвечавшими за взмахи ушами, чтобы отогнать мух, если в руках у вас гроздь бананов.

И вот я сижу в своих колготках «в елочку», взятых обратно у дочери напрокат, и шевелю ушами от предельного сосредоточения. В какой-то момент я заметила, что модераторша устремила на меня взгляд.

— А теперь настал черед загадочной истории мисс Барретт (все остальные тут были «докторами») и ее удивительной находки, которая то ли принадлежит к набоковскому канону, то ли не принадлежит.

Разговор зашел именно в ту область, которой я боялась больше всего, — заслуживает ли «Малыш Рут» звания подлинника. Повисла долгая пауза — заполнять ее полагалось мне (уши хлопают).

Я молчала, дергалась, медлила — и тут тишину нарушил крупный доктор наук:

— Мы полагаем… — Ученые часто говорят о себе во множественном числе, — что «Малыш Рут», возможно, написан под влиянием Набокова. Однако в нем есть фразы… — Он процитировал вышедшее из-под моего пера предложение из бейсбольной сцены. — Видит бог, такого Набоков написать не мог, особенно в столь блистательный и плодотворный период своего творчества. — Он открыл книгу на странице, помеченной закладкой, и зачитал еще одно мое предложение. — Совершеннейшая абракадабра, — заключил он.

Все обернулись ко мне. Я покивала — сочувственно, серьезно, может, чуть слишком продолжительно, — выражая соболезнования тем, на ком лежит обязанность разбираться со всеми этими сложностями. Посмотрела в их симпатичные умные лица. Почти физически ощутила, как они выпускают когти.

Мозг на секунду отцепился от ушей, и вместе с приливом адреналина под воздействием страха в него вплыла четкая картинка: найденные мною карточки, одна за другой. Я видела их так отчетливо, что могла вслух читать слова. Уши мои успокоились.

— Знаете, может, предложения и не очень. Но это прекрасная книга. История любви. И бейсбола. И потом, она смешная, так чего же еще хотеть от книги?

Повисло долгое и глубокое молчание. Они явно хотели от книги гораздо большего. Я продолжила:

— Знаю я про эти предложения. Его предложения невозможно сымитировать, но я знаю, в чем там фокус.

Я пересказала им то, до чего доперла сама: в этом тексте цепочки слов и мысли, стоящие за этими словами, настолько уникальны, что мозг читателя не может забежать вперед. Невозможно сделать никаких предположений, сразу перескочить в конец предложения. И в результате читатель застывает в идеальном «сейчас». Ощущает только «сейчас». Эти предложения переносят нас в подлинный миг творения.

— От этого дух захватывает, — сказала я.

По их молчанию было понятно: всяким неучам не положено делать такие выводы из одного только чтения. Но чтение — это самый что ни на есть интимный разговор, интимнее, чем стоять лицом к лицу, чем дышать в одно дыхание. Я отпихнула стул, не дожидаясь, пока модераторша меня выставит. Бесплатная бутылка с водой опрокинулась, облив мне туфли.

Модераторша поблагодарила нас. Участники вежливо — сиречь скромно — похлопали. Я слезла с подиума и подошла к столу, чтобы запаковать свои книжки и удалиться. Я как раз начала складывать книги в коробку, когда ко мне подошла дама из публики и сказала: «Я хотела бы купить книжку». Это была кассирша с автобусного вокзала, она вечно читала. Я поблагодарила ее и надписала книгу: «Найдено Б. Барретт». Кассирша улыбнулась мне мило и лукаво, точно у нас с ней была общая тайна.

За ней выстроилась очередь.

— Я прочел эту книгу. Очень понравилось. В смысле, не та сцена, где про спорт, а все остальное. — Ко мне обращался какой-то студент.

— Спасибо. — Я хотела сказать в ответ что-нибудь остроумное, но в туфлях хлюпала вода, и я нагнулась вперед, чтобы их слегка выжать. Самое удивительное свойство этих лифчиков, приподнимающих грудь, — то, что они кардинальным образом меняют ваши отношения с земным тяготением.

В конце очереди стояла модераторша. Я надписала ей книгу и взяла конверт с гонораром. Все экземпляры «Малыша Рута» были проданы.

Я вошла в гостиничный номер. Сняла мокрые замшевые туфли и поставила их под струю теплого воздуха просыхать. Расстегнула лифчик, приподнимающий грудь, и сунула в мусорное ведро.

За окном лежал Онкведо, вид сверху, здания выглядели аккуратными и еще более непримечательными, чем с земли. Мне, вообще-то, не нужен был этот номер, я жила всего в трех милях, но не отказываться же, раз уж мне его предложили вместе с пятьюдесятью долларами гонорара и бесплатной бутылкой воды, которую я опрокинула.

Я наполнила длинную гостиничную ванну горячей водой и растянулась в ней. Судебное заседание должно было состояться на следующий день. Расставила по краю ванной бутылочки из плетеной корзинки с разной косметикой. Рядом с ванной на стене висел телефон. Я прислонилась к фарфоровой спинке и позвонила Марджи. Голос ее звучал умиротворенно. Я спросила, что она делает. Оказалось — вышивает крестиком подушку Биллу на день рождения. Я поинтересовалась, что на ней будет написано.

— «Узнать меня — значит полюбить». Уинстон Черчилль. Коричневым шелком по кремовому фону.

Прямо про Билла сказано.

Марджи спросила, как прошел коллоквиум. Я ответила, что продала все книги. Она аж запищала. Про двиганье ушами я решила промолчать. Агенту совершенно не обязательно знать про все ваши недостатки. Открыла одну из бутылочек с шампунем, понюхала. Добавила, что закрываю дом свиданий.

— Вот и хорошо, — отреагировала Марджи. — Тебя пронесло, но, черт возьми, Барб, затея была не для слабонервных.

Про то, что я опять сужусь с Джоном, я говорить не стала, пока рано, слишком уж страшно, что все провалится. Когда мы распрощались, я перепробовала все отельные косметические продукты, в том числе и «полирующий скраб», который, похоже, состоял из духов, дегтя и песка. Я втерла его в кожу, а потом не смогла смыть ни мылом, ни водой.

Перепачкала все отельные полотенца, но кожа так и осталась жирной и шершавой. Отели мне по вкусу не меньше, чем Набокову: никакой тебе стирки.

В том же липком виде я позвонила Руди. Поймала его в закрепленном за сборной автобусе — они ехали на регату в Принстон. На заднем плане звучала музыка из коллекции Сида.

— Как жизнь сутенерская? — осведомился Руди.

Я шикнула на него и попросила передать телефон Дженсону. Он передал.

— Алло? — Милый, сильный дровосек Дженсон.

Я поговорила со всеми членами университетской гребной сборной по очереди — с моими прекрасными, благородными, талантливыми, добросовестными секс-работниками. Известие о закрытии дома свиданий они приняли мужественно: они и в этом были чемпионами. Последним оказался Сид Уокер.

— Эй, — сказал он. — Можете не говорить почему, мне все равно. Скажите одно: вам самой это нравилось?

— Да, Сид, — ответила я. Очень нравилось. Вы все мне нравились. — И добавила не очень кстати: — Понадобятся рекомендации — звони.

Я заказала завтрак в комнату, хотя время было ближе к ужину. Сервировка оказалась безупречной: тарелки под серебряными колпаками, вазочка с бутоном нарцисса. Я отпихнула к краю тарелки жирный жареный картофель и остывшую яичницу. Откусила кусочек холодного тоста и поняла, что не могу его проглотить. Думала я о завтрашнем суде.

Поняв, что поесть мне не суждено, я легла в гостиничную кровать, напряжение не спадало. Перед мысленным взором проходили близкие люди. Но на сей раз не те, кого уже нет, а те, кто сейчас близко: Дарси и Сэм; Марджи, Билл. Я подумала о человеке, в которого не хотела влюбляться, — о Греге Холдере. Вспомнила слова, которые Марджи сказала при знакомстве, много месяцев назад: «Кто-нибудь замечательный на свете точно есть. Вселенная подготавливает его ко встрече с вами». Я представила себе абстрактного бедолагу — жену убило молнией, или придавило на магазинной парковке, или — теперь-то я знала наверняка — она сбежала с лесбиянкой на «харлее». Я уснула.

Я поехала в аэропорт Онкведо встречать Макса. Он вышел из самолета, и я заметила, что он купил ворсистые носки к своим мокасинам, а еще темно-синюю флисовую жилетку. Профессиональный приемчик юристов — подстраиваться под местное окружение. Я опять надела персиковую «двойку», слегка помятую.

Макс привез мне искренний привет от своего шефа — шеф только что укатил в Альпы, в Больцано, где, как поведал мне Макс, самый разгар весеннего лыжного сезона.

Мы сели рядом в зале суда и стали ждать. У юристов большая часть жизни проходит в ожидании, но они на этом зарабатывают, как парковочные счетчики.

Джон со своим адвокатом прошествовали в зал, как Уайетт Эрп и Как-его-там, или Пол Ньюмен и Роберт Редфорд, или Бен Эффлек и Мэтт Дэймон[28]. Этакий образец крепкого мужского дружества. Еще и титры не закончились, а вам уже ясно: в этом фильме женщины приходят и уходят, а мужское братство неколебимо.

Сели они разом. Джон очень располагающе выглядел в костюме: богатый, влиятельный и явно моложе меня, будто наши возраста двигались по противоположным траекториям. Джон. Человек, за которого я вышла замуж. Человек, с которым я развелась. Человек, который держит в заложниках моих детей.

Я заметила, как Макс незаметно подравнял ноги по ногам другого адвоката: ворсистые носки к ворсистым носкам, кожаная туфля к кожаной туфле. Непроизвольно подмигнул.

В ожидании я репетировала, как именно буду вести себя перед судьей: любезно и просительно — при этом не умолять, просто излагать факты. Перед ней предстанет не мать, которая не может жить без своих детей, а разумный человек, скромно, но непререкаемо демонстрирующий, что обстоятельства его жизни изменились в лучшую сторону.

— Всем встать, идет судья Тигартен! — возгласил секретарь.

Я встала: неприметная одежка, грудь приподнята бюстгальтером «хорошей мамочки».

Дверь распахнулась, раздался шелест, вошла судья. Я слышала шорох ее мантии, но высокая кафедра мешала ее видеть. Судья Тигартен поднялась по ступеням на свое место, и в заполнившей зал уважительной тишине я оказалась лицом к лицу с Дамой с Сумкой.

Коллизия, обычная для небольших городков: я знаю о некоем лице нечто, чего знать не должна. Я вспомнила, как дама Тигартен, Судья с Сумкой, поднимается по ступеням в доме свиданий, и на лице у нее нетерпеливое ожидание того, что сейчас последует.

Памятуя, что судья Тигартен занимала высокую должность, ее предпочтения были вполне понятны. Ее, как и многих политиков властной складки, особенно заводило унижение. То была обратная сторона стремления к власти — вернее, одна из обратных сторон.

Мы терпеливо ждали, пока судья Тигартен отложила рассмотрение трех дел. Наконец она вызвала участников процесса «Барретт против Барретта».

Мы встали и оставались стоять, пока судья знакомилась с предыдущим решением суда. Видимо, читать что-либо не на глазах у публики она считала пустой тратой своего драгоценного времени.

Дочитав, судья повернулась ко мне:

— Предыдущее судебное решение было принято совсем недавно, мисс Барретт; сомневаюсь, что оно будет пересмотрено. Однако я рассмотрю вашу апелляцию, встретимся в моем кабинете завтра в девять утра.

Она взглянула на меня, и на лице ее не было ни тени узнавания.

Я проследила, чтобы Джон и его советчик покинули зал суда первыми. Он и его адвокат шли в ногу и там, где коридор загибался в сторону лифта, вписались в поворот точно два конькобежца.

Я отвезла Макса в мотель. Он снял номер в «Швейцарском шале», которое, впрочем, успело сменить владельцев и теперь именовалось «Альпийским приютом». За вычетом вывески, все здесь осталось как в мои времена — убогим. Похоже, Максов начальник не слишком раскошелился на благотворительность.

Максу очень хотелось посмотреть, где именно я нашла рукопись, и я повезла его к себе обедать. Я предвидела этот визит и привела дом в порядок: книги расставлены по полкам, деревянные полы натерты.

— Набоков жил здесь? — изумился Макс, переступив порог.

— Да, и написал здесь часть своей лучшей книги, — ответила я, стараясь, чтобы голос не звучал, будто я оправдываюсь. — А также часть худшей.

Я показала Максу, где можно включить ноутбук в сеть так, чтобы не вылетели пробки, и пошла на кухню приготовить какой-нибудь еды. Сделала салат из ранней весенней зелени, разогрела пирог с луком.

Макс работал, пока я не подала на стол. Мы сели. Стараясь поддержать светскую беседу, он спросил, как я приспособилась к жизни за пределами Нью-Йорка. Подтекст у вопроса явно был таким: как здесь вообще можно жить?

— Онкведо — хорошее место для детей, — ответила я. — И для предпринимателей. Прекрасный город для тех, кто хочет начать свое дело.

Мы вновь обратились к поглощению пирога. Я знала: обед по меньшей мере не хуже, чем тот, что подают в популярном бистро неподалеку от его офиса, рядом с тем, первым домом свиданий.

— Набоков изменил мою жизнь, — признался Макс. — Я хотел стать писателем, а потом прочел «Лолиту» и решил пойти в юристы. Понял, что это проще.

Он перевернул вилку и подобрал ею все крошки.

Я отвезла Макса в мотель, а когда вернулась, лампочка на автоответчике мигала вовсю. Механический голос сообщил, что мне звонили четыре раза. Я проиграла запись: Йель, Гарвард, Университет Пенсильвании и психологический факультет Вайнделла. Пока я записывала номера, раздался еще один звонок.

Секретарша провозгласила, что мне звонит доктор Фенстер из Принстона, могу ли я сейчас говорить?

— Конечно.

Доктор Фенстер представился заведующим кафедрой социальной экологии. Сколько я помню, когда я училась в колледже, такой кафедры еще не существовало. Прежде всего доктор сделал мне комплимент по поводу выступления на коллоквиуме.

Я поблагодарила его, сказав, что это так, ерунда. И это было правдой.

Потом, немного побродив вокруг да около, он дал мне знать, что, по его сведениям, у меня имеется доступ к некоей информации, которая могла бы оказаться чрезвычайно полезной в их работе в области человеческого развития. Пауза.

Я поинтересовалась, откуда у него эти сведения.

Он привычно прочистил горло и пустился в описание весенней регаты, которая только что прошла на «озере Карнеги с его живописными, извилистыми берегами».

Я ждала.

— Мы принимали гребную команду Вайнделла, — сказал он. И тоже стал ждать.

Я попыталась прочистить горло, но вышло так, будто я подавилась. Впрочем, я действительно подавилась. Посмотрела на список звонков.

— А другие университеты участвовали? — спросила я.

— Разумеется. — Он перечислил именно те заведения, откуда мне звонили.

— Вы согласны оплатить материал или выделить мне стипендию на дальнейшие исследования? — спросила я. На другом конце повисло изумленное молчание. — Дело в том, — продолжала я, — что вы не единственное заинтересованное лицо.

— Понятно, — сказал доктор Фенстер, не сумев скрыть своего гнева — что особенно предосудительно для профессора психологии, он должен уметь сдерживать свои чувства.

— Позвольте записать ваш номер, мой помощник с вами свяжется, — сказала я. Доктор продиктовал рабочий, мобильный и домашний телефоны. В последний момент добавил еще номер телефона своей дачи.

Я позвонила Марджи и рассказала ей, что информация о статистике из дома свиданий просочилась вовне и меня осаждают университеты.

Она хмыкнула — мол, ничего удивительного.

Я спросила, можно ли на этом заработать.

Говорить про деньги Марджи, как всегда, отказалась. Хотя, подозреваю, думала о них постоянно — то есть когда не думала про своих котов, про Билла и про то, что мне лучше надеть.

— Я тебе потом на это отвечу, — рявкнула она. — Давай номера телефонов.

В таком состоянии дома мне было не усидеть. В той же одежде, в которой ходила в суд, я прыгнула в машину и доехала до обрыва на берегу озера. Из машины, сквозь прозрачную завесу молодой листвы, можно было различить конек крыши охотничьего домика. Обрыв был ровно на полдороге между моим домом и домом Грега. Я подумала: может, он дома, работает. Может, хочет меня видеть. Посмотрела в поисках ответа на телефон, он молчал. Впрочем, номер Грега я знала: он написал его на том клочке бумаги, который прикрепил мне к ветровому стеклу, — и номер запечатлелся в моей цепкой зрительной памяти.

Я набрала его; Грег сказал:

— Я рад, что ты позвонила.

— Мог бы и сам позвонить, — выпалила я.

— Я завязал общаться с женщинами, которые не хотят общаться со мной, — ответил он.

Я молчала. Что, все действительно так просто? Я вспомнила то единственное, что знала о мужчинах наверняка: иногда все с ними действительно очень просто.

— Ты где? — спросил он.

— У обрыва.

В облаках возник просвет, на дальнем холме образовался квадратик света, будто дверца, ведущая вглубь.

— Приезжай, — пригласил Грег. — У меня есть печенье.

Когда я подъехала, Грег шел от мастерской к дому, Рекс следовал за ним по пятам. Я вылезла из машины и только тут вспомнила, во что одета.

— Вы приехали обращать меня в свою веру? — поинтересовался Грег, разглядывая мой наряд и мою сумку «хорошей мамочки».

— Я ни во что не верю, — отрезала я. — Был повод так одеться.

— А то, — ответил он. — Входи, выпьем чаю.

Он распахнул передо мной входную дверь, и Рекс вежливо подождал, пока я войду.

Включил чайник, поставил на стол тарелку печенья. С виду — домашнего.

— Соседи все пытаются меня откормить, — пояснил он.

Я откусила. На вкус — опилки с арахисом. Я решила взять быка за рога:

— Я недавно открыла дом свиданий. А теперь закрыла его.

— Я это знаю, — ответил Грег. — И надеялся услышать это именно от тебя. — Он взял с тарелки печенье, разломил пополам. — Ты пока не очень хорошо меня знаешь, — добавил он. — Мне все равно, какую ты себе выберешь работу. — Он откусил. — Для меня важнее другое: как люди относятся друг к другу. Их взаимная верность. — Он продолжал есть несъедобное печенье. — Секс за деньги — я не вижу в этом ничего предосудительного. Сам бы не стал, но это мой личный выбор. — Он улыбнулся мне. — Я хочу знать другое.

— Что? — Я бросила несъедобную печенину Рексу; он поймал ее на лету.

— Ты с кем-нибудь из сотрудников пробовала?..

— Нет.

— А почему? — Вопрос прозвучал тихо; в нем не было осуждения, одно любопытство.

— Не хотелось.

Он ждал более подробного ответа.

— Я не могу без влечения.

— Без любви?

Я онемела. Никто еще не говорил мне этого слова на столь ранней стадии. Не в нынешние времена. Не на моем веку. Грег коснулся пальцем моей щеки.

— А ты мне нравишься, — сказал он.

А я ответила:

— И что же тебя останавливает?

Он обнял меня, и то ли я его поцеловала первой, то ли он меня.

— Ты ведь больше не будешь плакать? — Голос этот пророкотал из какой-то огромной полости в его груди.

— Нет. — Не знаю почему, но, когда он меня поддразнивал, я не обижалась. Ведь он дразнил меня, потому что хорошо знал. Я вернула ему поцелуй. Губы наши понимали друг друга. После еще пары-тройки поцелуев я отстранилась.

— Что ты ешь по утрам? — спросила я Грега.

— В основном сухие завтраки, яичницу, овсянку, по выходным бекон.

Я высвободилась из его объятий, подошла с блюдечком к раковине. Посудомоечная машина была открыта, внутри стояло несколько тарелок.

— Для тебя принципиально, как именно я поставлю туда это блюдце?

— С чего бы это? — удивился Грег.

— Ты согласен, что Бог — он в мелочах?

— Нет, — сказал Грег. Он не сводил с меня глаз, — Что-нибудь еще?

— Хочешь поцеловать меня снова?

— Да, — ответил он, — Иди сюда, — Он развел руки и, раздвинув ноги, усадил меня к себе на колени. — Высказывания у тебя — с левого поля и со следующего за ним.

Он поцеловал меня.

— Ты тоже помешан на бейсболе? — Я воспользовалась близостью, чтобы вдохнуть его замечательный запах.

— Я же американец, притом мужик.

Потом мы остались без одежды. В самый разгар событий я попросила его перестать, и он перестал. Да, перестал, свернулся — красивый, терпеливый — и стал смотреть на меня. Я подумала: сейчас похватаю свои дурацкие шмотки и уйду. Кажется, Грег это понял. И мы оба ждали. В полутемной спальне, на кровати, которую он сделал своими руками, нагота казалась приглушенной, мягкой. Он провел длинным пальцем по моей спине:

— Если не возражаешь, я хочу установить одно правило: не прикидываться. Меня можешь не обманывать, я согласен и на правду.

Говоря это, он ласкал меня, медленно, но прицельно и — да чего тут говорить — очень искусно. Потом проговорил в мой выжидательно раскрытый рот:

— Правда тебя освободит.

Я откатилась на подушки:

— Можно задать неуместный вопрос?

— Валяй. — Грег чертил какие-то знаки на моей груди.

— Как ты всему этому научился?

— Я был женат на лесбиянке. Мне приходилось трудиться усерднее, чем другим мужикам.

Еще через некоторое время я проговорила:

— Я не хочу в тебя влюбляться.

Лицо его было прямо над моим.

— Можем перестать, — сказал он, но не перестал.

— Не надо.

Он послушался.

После завтрака с Грегом — если только хлопья с холодным молоком можно назвать завтраком — я сидела в кабинете судьи Тигартен; стулья стояли почтительным полукругом у ее стола. Макс протянул судье и другому адвокату свои визитки. Я тоже взяла его визитку. На обороте кремового прямоугольника дорогого картона я написала адрес дома свиданий и название того действа, которое было особенно по душе Даме с Сумкой. Визитку вернула Максу. Он бросил на меня вопросительный взгляд, я пожала плечами.

Судья Тигартен открыла мое дело. Не поднимая глаз от подборки фотографий, сделанных в комнатах Сэма и Дарси, судья сказала:

— Основной вопрос: в состоянии ли мисс Барретт продемонстрировать, что ее обстоятельства изменились настолько, что мы вправе поставить вопрос о пересмотре судебного решения?

Она пролистала материалы, они ее не впечатлили. Приостановилась на фотографии, изображавшей стену с Даренными сумками.

— Хорошая коллекция, — сказала она. Кажется, я уловила в голосе легкую зависть. «Прада» стояла рядом с ее креслом. — Вы занимаетесь обработкой корреспонденции в «Старом молочнике», мисс Барретт. Что именно входит в ваши обязанности? — Она так и не подняла глаз от документов.

Я принялась рассказывать про свою работу, про особенности переписки с потребителями молочной продукции, но она прервала меня:

— Ваших доходов достаточно, чтобы содержать двоих детей?

— В этом году я открыла собственное дело, — сказала я и кивнула Максу.

Довольно неохотно, он подтолкнул к ней по столу ту самую карточку — лицом вниз. Судья взглянула на надпись, и я увидела, как она напряглась. Впервые за все время посмотрела в мою сторону. Было видно, что в персиковом цвете она меня не признала. За три месяца регулярных визитов в дом свиданий она так и не удосужилась меня рассмотреть: я не имела прямого отношения к цели ее посещений. Но теперь она догадалась, кто я такая.

— Симпатичная сумочка, — сказала я, указывая на «Праду», — теперь мне пришло в голову, что она, может быть, все-таки настоящая. — И внутри, полагаю, полный порядок.

Повисла мертвая тишина.

Адвокат Джона начал было что-то говорить, но судья жестом остановила его.

— Я должна поговорить с мисс Барретт и с соцработником. — Она повернулась к Джону и его адвокату, те сидели, по-мужски закинув ногу на ногу — лодыжка на колене, — в явном и безмятежном неведении. — Я рассмотрю дело и без задержек вынесу решение. Пожалуйста, сообщите секретарю, как с вами связаться.

Всю информацию записали, я слышала, что Джон продиктовал номер своего офиса и номер своего адвоката — этот я помнила наизусть с тех пор, как семь раз посылала ему пиццу с двойной порцией сыра, — чтоб он подавился, — в первые недели после того, как у меня отобрали детей.

Как только за ними закрылась дверь, судья повернулась ко мне:

— Что вы хотите?

— Полную опеку. Впрочем, можно и совместную, но без права пересмотра условий.

Макс всей тяжестью наступил мне на ногу, но я его проигнорировала.

Судья потянулась к сумке, но потом дернулась обратно.

— Я только что бросила курить, — сообщила она извиняющимся тоном. — По привычке лезу за сигаретой.

Макс явно опешил. Возможно, у него и были знакомые, в свободное время ширявшиеся героином, но вряд ли он лично знал хоть кого-то, кто травится никотином.

— Пишите свое предложение, — обратилась судья к Максу. — Я рассмотрю его самым серьезным образом.

Макс так и не понял, что произошло. Я могла бы ему объяснить, но это заняло бы слишком много времени, а потом, в часть про дом свиданий он бы все равно не поверил.

— Днем оно будет у вас.

Мы с Максом встали, судья выпростала колени из-под стола.

— Надо попросить секретаршу купить мне жевательной резинки, — изрекла она и вышла.

Макс послал предложение со своего ноутбука из лобби «Альпийского приюта». Мы дождались ответа. Судья все прочитала: если мы готовы представить соглашение об условиях опеки, она его одобрит и на следующий день ратифицирует.

Макс ошарашенно уставился на меня — не верил, что все может решиться так быстро.

— Здесь у нас все проще, — пояснила я.

Макс не собирался расписывать все подробности опеки и график посещений — его благотворительность, похоже, иссякла. Когда я спросила, что он мне посоветует, он пожал плечами:

— Полагаю, вы с бывшим мужем обо всем договоритесь.

Макс явно никогда не был женат.

Я отвезла его в наш крошечный аэропорт, дождалась, когда сотрудница, выскочив из билетной кассы и натягивая на ходу оранжевый жилет, добежала до стойки досмотра пассажиров, дабы исполнить обе свои должностные функции — кассирши и сотрудника охраны.

Она заставила Макса снять необъятный блейзер, чтобы добраться ручным металлоискателем до его щуплого тела. Я помахала, еще раз поблагодарила и отвернулась: лучше ему не знать, что я успела заметить, каким мелким и юным он выглядит без пиджака.

Прыгнула в машину — эта, по счастью, по дороге не сломается — и понеслась к дому Джона, уворачиваясь от радаров, замеряющих скорость, — мне нужно было попасть туда до того, как они с адвокатом придумают что-нибудь ужасное. Я остановилась у ворот и увидела в саду Айрин — она закапывала глубокую яму. По всему газону виднелись еще ямы, а кроме того, тут были клумбы, каждая заглублена сантиметров на тридцать. Увидев меня, Айрин распрямилась, оперлась на лопату, выгнув запястья, чтобы земля не испачкала чистенькие садовые брючки цвета лаванды.

— Привет, — сказала я.

Она поздоровалась, явно недоумевая, ведь сегодня был не «мой день».

— Где дети? — спросила я.

Тут из-за угла дома показалась Дарси с веревкой в руке. Меня она не заметила, потому что шла задом и изо всех сил тянула то невидимое, к чему был привязан другой конец веревки.

— Ах ты, скверная собака! — проговорила она. — Сколько вырыла ям!

Она уперлась в землю ногами и изо всех сил дернула за веревку. Из-за угла вырулил Сэм — веревка была обвязана у него вокруг пояса. Он виновато прижал руки к груди, негромко сказал «гав» и замер: увидел меня.

Дарси развернулась посмотреть, что там увидела ее собака, смерила меня взглядом. Я все еще была в своем наряде «хорошая мамочка идет в суд».

Дарси бросила веревку, подошла, потрогала мою «двойку».

— Это одна штучка или две? — поинтересовалась она, приподнимая полу кардигана.

Подошел Сэм — широкая талия по-прежнему обвязана веревкой. Дарси посмотрела на него:

— Сидеть.

Сэм не отреагировал.

— Сегодня же не первая суббота месяца? — спросил он у меня.

— Еще нет, — ответила я. — Просто я по вам соскучилась.

Я дотянулась до его пухлой щеки, погладила. А он вырос. Еще годик — и мы сравняемся в росте.

Дарси втиснулась между нами.

— Это мой пес, — сказала она твердо. — Но ты можешь его погладить.

Я погладила обоих.

И тут подъехал их отец. Он купил новый огромный пикап на этаноле. Когда двигатель глушили, он ужасно вонял. Джон вылез, приглаживая волосы.

— Барб, — сказал он. — Быстро же ты сюда добралась.

Я смотрела, как он занимает боевую стойку: точно распределяет вес, освобождает правую руку — того гляди замахнется.

— Твой адвокат тебе звонил? — поинтересовалась я.

Он кивнул, но ничего не сказал: осторожничал. Потом шагнул вперед, все еще опираясь на пятки:

— Мы можем поговорить?

Взял меня за локти и повел к моей машине. Оказавшись там, где дети не слышали, он выпустил мою руку и отошел на комфортное для него расстояние (полтора метра от меня, по возможности больше).

— Давай так.

Я открыла обе дверцы машины, залезла внутрь, оставив ему водительское сиденье. Он поколебался, но не устоял перед искушением сесть за руль.

С тех пор как мы в последний раз вместе сидели в машине, прошла целая вечность. Разумеется, он считал, что водитель из меня хуже некуда. Как большинство мужчин, он был убежден, что водит машину лучше всех на свете. Просто скопище шизофреников: каждый считает себя Иисусом Христом, не могут они все быть правы.

Джон положил руки на руль — по диагонали, по всем правилам.

— Мой адвокат, скареда, повел меня на ланч в «Лоро». — Он окинул взглядом лужайку, будто ожидал увидеть там следы от тракторных гусениц. — Сказал, что они почему-то отказались делать доставку к нему в офис.

Скорее всего, то было моих рук дело. Вернее, хотелось надеяться.

— Он посоветовал мне принять твои условия. — Последнее слово он выплюнул как ругательство.

Понятия не имею, как судья Тигартен объяснила Джонову адвокату сложившуюся ситуацию, но результат был налицо. Все-таки стыд — великий двигатель прогресса.

Я вытащила из сумочки документы, положила на колени:

— Давай писать соглашение. С любовью у нас не вышло. Ну и ладно. У нас отличные дети, и жизнь продолжается.

Веки Джона затрепетали.

— Мы с Айрин собираемся пожениться, — сообщил он без всякой преамбулы. — Дети пока не знают.

— Поздравляю, — сказала я. И, не давая ему передышки, потребовала отдать мне собаку. Указала, что в моем жилище от Матильды меньше вреда, я же работаю на дому.

— Я подумаю, — сказал Джон и погладил свои великолепные волосы — будто хотел убедиться, что хоть их у него не отобрали.

— Ты собираешься жениться, а я собираюсь… сменить работу. — Я действительно собиралась. Даже если Принстон не раскошелится, с секс-индустрией покончено навеки. — Жизнь продолжается. — Я достала из бардачка ручку. — Детям нужны и мать, и отец. Оба. Какие тебе отдать дни?

— Рождество. — Голос звучал воинственно.

— Хорошо. — Я записала.

— Пасху. — Все тот же «мистер настойчивость».

Впервые слышу, что Джон религиозен.

— Хорошо.

— День отца.

— Без разговоров.

Нужен ему этот идиотский праздник — и ради бога.

— Мой день рождения.

Чтобы не остаться без подарков?

— Согласна.

Я записала. Подождала.

— Все?

— Да. — Джон, видимо, прикидывал, много ли потеряет, лишившись остальных трехсот шестидесяти одного дня родительских забот. — Я хочу, чтобы Сэм поехал в летний хоккейный лагерь.

Я старательно подобрала слова:

— Мне кажется, спорт не вызывает у Сэма энтузиазма.

— Он просто ленится.

Старая песня.

— По-моему, если кто и будет чемпионом, так это Дарси.

Он поразмыслил.

— Они останутся у меня до конца учебного года.

Еще две недели. В этот момент я могла с ним сквитаться — и мы оба это знали. Но я не стала. Ведь не в каникулах была для меня прелесть материнства. А в том, чтобы решать, что приготовить на завтрак, в неспешных летних утренних часах, в удивительных вопросах перед сном. И этого мне нужно было как можно больше.

— Можешь приезжать к ним, когда захочешь, ты это знаешь. К собаке тоже. Я стен не строю.

Я протянула Джону ручку — подписать.

Он посмотрел на меня, на лице вопрос. Видимо, гадал — как гадал уже не раз, — почему выбрал именно меня для продолжения рода. Взял у меня ручку, поставил подпись и вылез из моей машины.

На полпути до дома я остановилась и позвонила Марджи.

Она взяла трубку после первого гудка, будто ждала моего звонка.

— Эти ученые мужи еще хуже издателей, — пожаловалась она, не дав мне и слова сказать. — Скареды, и у них чертова пропасть бюрократов, от которых зависит решение. В каждом действии должны давать отчет Богу и еще выше — опекунскому совету.

— Марджи, я вернула детей.

Я рассказала про суд, умолчав о судье — Даме с Сумкой; рассказала о соглашении с Джоном.

— Я знала, что ты своего добьешься, Барб, — сказала Марджи хрипло, можно подумать, она удерживала слезы. Звякнули кубики льда — обычный фоновый звук домашней жизни Марджи. — Хорошие времена. Грядут хорошие времена.

Похоже, у нее перехватило дыхание. Потом она взяла себя в руки:

— Университет Пенсильвании предложил четыреста долларов. Йель и Гарвард по штуке. (Так звучит тысяча на агентском языке.) Принстон обошел всех — две с половиной.

— На аукцион не похоже, — заметила я.

— Его и не было, — призналась Марджи. — Было просто обсуждение.

Я знала: больше она мне ничего не скажет.

— А что Вайнделл? — поинтересовалась я.

— Завкафедрой пригрозил судебным преследованием, но я напомнила о существовании опросников, подписанных членами их гребной сборной, которая только что выиграла первенство университетов, а также о том, что заведение посещали сотрудники университета, в том числе и его собственной кафедры.

— Так Вайнделл что-нибудь предложил? — спросила я. (Ну и нахалка!)

— Да, но я отказала. Слишком уж они близко, — пояснила Марджи.

— Тогда вперед! — сказала я и нажала на гудок.

Дома меня настиг телефонный звонок, от которого я столько пряталась.

— Это начальник полиции Винченцо.

— Барбара Барретт, слушаю, — сказала я и молча стала ждать, когда начнется вся эта тягомотина. Проявилась моя пассивная агрессия, мое внутреннее «я», пропитанное ненавистью к полицейским.

Он заговорил — я ждала обвинений, разноса за то, как я нехорошо поступила, и подробностей, во что мне это обойдется. Но начальник полиции Винченцо всего лишь хотел взять напрокат мою развалюху. Он участвует в работе школьной автомеханической мастерской, и им там нужно перебрать коробку передач.

— Вашей каюк, — проговорил он жизнерадостно. — Я завел машину, ключ-то вы оставили в пепельнице, но передачу включить не смог. Может, мальчишки ее и не починят, но хуже точно не сделают.

— Так вы мне ее вернете?

— Разумеется. Максимум через три дня.

Странный городок — что верно, то верно; но он начинал мне нравится.

Приехал Грег, привез ужин. Все аккуратно упаковано, обернуто вощеной бумагой, перевязано бечевкой — узлы хоть на выставку. Полагаю, потрудилась одна из его соседок.

— И как все прошло с Джоном? — осведомился Грег.

— На мой взгляд, неплохо. За ним остаются Рождество, Пасха и День отца.

— И все? — Грег развернул кусок пирога с клубникой и ревенем, он даже не помялся.

— Практически. Хэллоуин, День независимости и все остальное мне и самой пригодятся.

Овощи, поджаренные на гриле и завернутые в тонкую лепешку, оказались хороши.

— Собаку я тоже отсудила. — Я чмокнула Грега липкими губами. — Ты думаешь о том же, о чем и я?

— Угостим Рекса?

— Нет. Вернее, да; я думаю о щенках.

Грег откусил пирога, чтобы не отвечать.

За неделю до начала школьных каникул я заказала пять самосвалов гравия — подправить изрытый подъезд к охотничьему домику. Это был мой прощальный подарок Бабуле Брюс.

Приехала взглянуть в последний раз, окончательно прибраться. Развела огонь, чтобы было повеселее. Я решила оставить Бабуле Брюс и охотникам все: мебель, постельное белье, даже секс-игрушки.

В корзине лежала гора чистого белья, я принялась его складывать. На самом дне обнаружились Брюки. Сложенное белье я убрала в шкаф. Потом бросила Брюки в камин и держала на углях, пока не задымились. Когда Брюки рассыпались в пепел, я разбила кочергой оставшиеся головешки.

Закрыла ставни, приколотила на входную дверь прежний лист фанеры. Сняла вывеску. Все мои клиентки уже давно были в курсе — слухи в Онкведо распространяются быстро.

Однажды утром Билл привез мне конверт из Принстонского университета. Деньги по чеку я получила без труда.

Я передала их в местный фонд «Накорми ребенка», оставила себе только на то, чтобы купить джинсы за двести долларов (ну ладно, на распродаже они стоили сорок). Их, можно подумать, на меня шили.

Позвонила начальнице Вайнделлского архива и сказала, что хочу передать им рукопись в дар. Она «чрезвычайно заинтересовалась» и спросила, собираюсь ли я создавать для этого фонд.

Нет.

Мистеру Дейчу-младшему я презентовала шесть шаблонов писем. Похоже, наши беседы приоткрыли щелку в его необщительности, потому что, когда я объясняла, для чего нужен какой шаблон, он даже ненадолго взглянул мне в глаза. Может, он уже готов к самостоятельному общению со своими клиентами. Я пообещала, что каждый год буду помогать чистить вишни от косточек, если спрос на вишневое мороженое не упадет.

Дописала для Марджи «амишевский» любовный роман. Ей понравилась сцена, где герой на пике наслаждения — названном «вершиной» — кричит: «Выходи за меня!» Марджи считала, что роман придется по вкусу женской аудитории. Рынок любовной литературы казался бездонным, так что я написала еще роман, потом еще. Пустила в ход все бейсбольные словечки, какие выучила. Писать о спорте и о сексе — почти одно и то же. Кто знает, может, это и есть мое призвание. Мама пришла в ужас от того, что я целыми днями пишу.

— У тебя же попа станет совсем плоской! — ахнула она.

Время от времени выходили на связь бывшие сотрудники. Тим попросил рекомендательное письмо. Уэйн прислал записку на официальном бланке, когда его приняли в Гарвард в высшую экономическую школу. Выразил мне свою признательность за то, что я дала ему возможность осознать и развить интерес к предпринимательской деятельности.

Сид прислал мне несколько сборных музыкальных дисков — на каждом имелась по меньшей мере одна песня, которую можно назвать неприличной. Дарси он подарил черные балетные туфельки. Надев их, она протанцевала свою вариацию на тему из «Щелкунчика», взяв в кордебалет щипцы для орехов, безотказных Барби и несколько пластмассовых мышей.

Три месяца спустя после закрытия дома свиданий мы поставили лоток с мороженым на улице, где должен был проходить парад в честь Дня независимости. На параде в каждом из здешних городов полагалось дежурить всем пожарным округи, так что до Онкведо очередь доходила только седьмого июля. Парад повторялся из года в год: сначала ползут, гудя, допотопные пожарные машины, потом тракторы тянут волокуши с тюками сена, на которых восседает Молочная Королева штата Нью-Йорк со своей свитой и машет всем рукой.

Бабуля Брюс тоже явилась посмотреть парад — она сидела в своей инвалидной коляске рядом с мистером Дейчем-старшим. На ней была футболка с надписью «Старейшая жительница Онкведо».

Я дала ей стаканчик мороженого. Накануне мы с Сэмом до полуночи чистили вишни.

— Спасибо, милочка.

Ела она медленно, наклонившись к самым коленям, на которые аккуратно подстелила бумажную салфетку. Когда стаканчик почти опустел, Бабуля Брюс положила деревянную ложечку и посмотрела на меня. У нее были глаза цвета хорошо промытой синевы.

Я присела на корточки рядом с ее коляской.

— Прекрасно, — сказала она, кивая мне. — Прямо то, что надо.

Сэму нравилось накладывать покупателям мороженое, Дарси же сердито сверкала на них глазами, пока я не отвела ее в сторонку и не дала ей порцию пломбира. Дарси выбрала из него все вишни, шепча по ходу: «Уйди, уйди, уйди»; в результате получилось обыкновенное мороженое, ее любимое.

Я посчитала: один — Дарси, два — Сэм, три — Грег, четыре — Матильда, пять — солнце в листве, шесть — запах свежих вишен, от которого текут слюнки, семь — жители Онкведо со всех сторон, все довольные, все лижут мороженое.

После парада мы смотрели бейсбольный матч — играла фермерская команда «Янки». Я сидела рядом с Грегом и детьми. День был дивный. Все были счастливы. Всех разбирал азарт. А потом этот бейсбольный матч все тянулся. И тянулся. И тянулся. Я надела темные очки, чтобы скрыть за ними скуку. Грег держал меня за руку и водил большим пальцем по ладони, обозначая базы и игроков. Здесь бы написать, что все вдруг изменилось, что я, как Хелен Келлер[29], вдруг все просекла, вот так взяла — и просекла: бейсбол — это прекрасный танец, исполненный грации, силы и самобытности. Только я ничего не просекла. Я сидела и мечтала об одном — чтобы за темными очками никто не заметил, как мне на это наплевать.

Попыталась представить, как Набоков — рослый, седовласый — сидит на трибуне, а рядом с ним — Вера, в соломенной шляпке. Представила, как колышется воздух вокруг его головы — так напряженно он думает. Но его здесь больше не было, и удивительные узоры, которые подарила миру его мысль, распознаваемые даже в столь примитивном проявлении, как мужчины, размахивающие битами, — давно исчезли.

В конце лета я решила свозить детей в Нью-Йорк. Прогуливаясь по какой-то малозаметной улочке, мы набрели на новое обиталище пекарни «Сеси-селя». Дарси стояла прижавшись носом к заставленной мучными шедеврами витрине, когда мне позвонил принстонский профессор, купивший мою базу данных. Голос его звучал сурово.

— Мы заплатили за эти данные крупную сумму.

Я не возражала.

— Я тщательнейшим образом их изучил, — Он прочистил горло и продолжал: — И на основании анализа статистических данных через разработанную для них проекционную модель я постепенно прихожу к выводу, что женщинам прежде всего нужно понимание.

В тоне слышалось осуждение.

— Да, — сказала я. — Так и есть.

— Это невероятно расплывчато, — возразил он. — И трудно назвать этот вывод бесспорным.

— Если к женщинам станут прислушиваться, им и этого хватит, — просветила я его. И повесила трубку.

Дарси поедала глазами корзиночки с абрикосами. Сэм стоял на коленях перед «наполеоном», пересчитывая слои.

— Croissant au chocolat. Cafe, pas du lait[30], — сказал, увидев меня, Пьер.

Он помнил, что я всегда заказывала.

— Je t'aime[31], — сказала я, исчерпав тем самым почти весь свой французский.

Он неповторимо, по-гальски, причмокнул губами — и этим все было сказано. Сказано: «Да иди ты». И еще: «Я бы, может, и переспал с тобой, будь на тебе туфли поизящнее».

Мы ели выпечку за маленьким столиком на тротуаре. Я следила, как меняются лица моих детей, — с каждым кусочком новое блаженство.

Грегу нашлось место в нашей жизни. Дарси сказала: пусть перебирается в твою комнату, а ты будешь спать в моей. Сэм предложил устроить в гараже мастерскую для Грега. Я свела этот план к полке в ванной, где лежат его туалетные принадлежности, и нескольким вешалкам для его рубашек в шкафу. Купила его любимых хлопьев и неправильного пива (чтобы не подумал, что я лезу вон из кожи).

Грег обмерил меня, чтобы сделать мне конторку.

Все шло совсем неплохо. Я знала: жизнь с Грегом не будет похожа на любовный роман. Придется приучить себя выражаться четко, повторять одно и то же по несколько раз. Хуже того, придется выслушивать от него вот такие вещи: «Вот ты поцарапала бампер и сделала вид, что не знаешь, кто его поцарапал, а я был не в курсе, пока не получил уведомление от полиции, и теперь мне кажется, что ты мне не доверяешь».

Но, кроме этого, были периоды невероятной легкости, например, когда он смастерил для Дарси парикмахерскую, чтобы она привела в порядок прически изрядно полысевших Барби, или когда мы мыли посуду после ужина и танцевали (скверно) под радио, и он обнимал меня со спины. И я подумала: теперь я чувствую опору.

Почти через четыре месяца после закрытия дома свиданий мне вдруг позвонила Дама с Сумкой. Голосом судьи Тигартен она поведала мне об одной щекотливой ситуации. Некая молодая женщина, отец которой является «столпом общества», беременна, а ее жених и отец ребенка — два разных человека. Молодая женщина попросила судью организовать усыновление. Судья сказала: молодая женщина утверждает, что не знает имени отца ребенка, но мне оно, наверное, знакомо.

Судья Тигартен не удержалась от морализаторства, объявив, что в ее время молодая женщина оставила бы ребенка себе, но теперь эта (судья чуть не проговорилась и не назвала ее имя) хочет устроить усыновление так, чтобы иногда видеть ребенка, но самой его не растить.

Беседа получилась довольно сумбурная: судья изъяснялась на крючкотворском, а я — на английском.

Кончилось дело тем, что, с подачи судьи, приемными родителями стали Марджи и Билл. Не исключаю, что первыми в списке потенциальных усыновителей они оказались потому, что мне были известны кое-какие тайные грешки судьи Тигартен.

Как замечательно было учить Марджи ухаживать за младенцем. Как я и предполагала, из нее вышла прекрасная мать: практичная, любящая, несуетливая. Она даже бросила курить и стала есть не только по средам. Впрочем, фигура ее не пострадала — она приписывает это тому, что каждый день выпивает два с половиной литра синего «Кристаллайта».

Сэм, окрыленный своим успехом на бабушкиной свадьбе, взялся готовить еду для Марджиного малыша — всякие полезные для здоровья смеси, в основе которых неизменно лежало тертое яблоко.

Дарси редко обращала на младенца внимание — после того, как выкрасила ему ногти на ногах в ослепительно-алый цвет.

У сына Марджи были длинные младенческие ресницы, загибавшиеся вверх над блестящими карими глазами. Когда по радио передавали музыку, он принимался вовсю дрыгать пухлыми ручками и ножками.

Фотографии Лили с ее новым мужем часто появлялись в разделе светской хроники «Светоча», но саму ее мы больше не видели.

Как-то раз к нам заехал «дядя Сид», привез мягкое голубое одеяльце с аппликацией в виде слоников. Он, похоже, был рад увидеть ребенка — и вдвойне рад удалиться.

Наверное, я никогда до конца не привыкну к Онкведо. Те, кто мне дорог, либо на небесах, либо в большом городе, но я постепенно становлюсь частью здешней жизни. Мне кивают на улицах, и мне это начинает нравиться: кивки — как признание того, что в этот миг мы живем в одном мире.

Мне кажется, что дом свиданий все-таки многое переменил в Онкведо. Здешние женщины стали слегка заносчивы. Одеваются лучше, а в фитнес-клубах теперь необычайно многолюдно. Клубу Молодежной христианской ассоциации пришлось ввести два дополнительных урока танца живота и купить четыре новых тренажера для пилатеса. Иногда я вроде как вижу последствия моей деятельности: по Онкведо идет женщина, погруженная в мечты, уголки губ приподняты, волосы, обычно аккуратно причесанные, разметались и выглядят диковато. Я встречаю таких женщин в супермаркете, они подолгу стоят у витрины, выбирая единственный правильный огурец. Вижу, как они восприимчивы к запахам. Цветут поздние розы, яркие, пышные. Куда я ни пойду, мне попадаются женщины, которые наклоняются к розам, чтобы вдохнуть их запах. Для роз сейчас самое время. А наклоняются они особым образом, будто приносят жертву, будто знают, что в любой момент, с любой стороны к ним может прилететь нечто замечательное.

Каждый день мне выпадают почти идеальные минуты. Например, полчаса перед сном, когда мы сидим втроем на моей широкой постели, прислонившись к той самой стене, о которую когда-то опирались Вера и Владимир. Случается, что Грег в это время на кухне, шелестит страницами «Онкведонского светоча» или отмывает синюю кастрюльку от остатков макарон. Я читаю вслух что-нибудь такое, что интересно и Сэму, и Дарси, таким разным, что-нибудь нестрашное, что-нибудь свободное от жестокости, какую-нибудь историю, которой приятно завершить день.

Идеальные минуты выпадают и по утрам, когда дети просыпаются. Сэм спит под плакатом с изображением знаменитого шеф-повара. Едва открыв глаза, он сонно обвивает меня рукой и говорит: «Мама», будто ночь была неизбежной разлукой, которая теперь завершилась. А Дарси смотрит на меня со своей подушки, словно говоря: «А ты кто такая, а? Тебя в моем сне не было». А потом я готовлю им завтрак и помогаю им найти правильный путь. Чтобы стать для них путеводной звездой, какой был для меня мой отец, мне, наверное, потребуется целая жизнь, — но у меня для этого и есть целая жизнь.

Вайнделлский университет, или Вайнделл (вариант — Вэйндель) — вымышленный американский университет неподалеку от городка Онкведо, штат Нью-Йорк, где преподает герой романа В. Набокова «Пнин» (1957). — Здесь и далее прим. ред.

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) — американский архитектор-новатор, создатель «органической архитектуры», стремившейся к единению с природой.

Баухаус — Высшая школа строительства и художественного конструирования в Германии (1919–1933), давшая имя соответствующему направлению в архитектуре; оказала огромное влияние на развитие американской архитектуры и дизайна.

«Память, говори» — автобиографический роман В. Набокова, изданный в 1951 г.; русская версия носит название «Другие берега» (1954).

Роковая женщина (фр).

Малыш Рут — Джордж Герман Рут по прозвищу Бейб (Малыш) Рут (1895–1948), выдающийся американский бейсболист.

Бесси Смит (1894–1937) — американская певица, одна из наиболее влиятельных исполнительниц блюза 1920— 1930-х гг., «императрица блюза».

Одна из возможных интерпретаций припева известной песни «Soul Man», написанной в 1960-е гг. под влиянием борьбы афроамериканцев за свои гражданские права.

Сай Твомбли (р. 1928) — американский художник-абстракционист.

Имеется в виду американский женский вокальный квинтет «The Marvelettes», с успехом выступавший в 1960-х гг.

Роман В. Набокова «Бледное пламя» («Pale Fire», 1962) написан по-английски и представляет собой поэму в четырех песнях вымышленного американского поэта Джона Шейда и пространный комментарий к ней.

Амиши — консервативная секта протестантов-меннонитов, исповедующая строгую простоту жизни и обрядов; живут замкнутыми сельскими общинами и не признают технических достижений современной цивилизации.

Зайдеко — музыкальный стиль, сложившийся в юго-западных областях штата Луизиана из смешения французской народной музыки, ритмов Африки и Карибского региона; ведущий инструмент — аккордеон.

Испанский бык-«пацифист» Фердинанд — герой одноименного мультфильма, снятого по книжке американского детского писателя Манро Лифа в 1938 г., во время Гражданской войны в Испании (1936–1938).

Круассан с шоколадной начинкой (фр.).

Бетти Буп — анимационный секс-символ, главный персонаж серии рисованных мультфильмов, созданных в 1932–1939 гг. в Голливуде: сексапильная юная девица с кукольным личиком и детским голосом.

Джин Харрис (р. 1923) — директор частной женской школы в штате Вирджиния, осужденная в 1980 г. за убийство своего любовника, известного кардиолога и диетолога Германа Тарновера. Скандальная история легла в основу телевизионного фильма «Народ против Джин Харрис» (1981) и кинофильма «Миссис Харрис» (2005).

Серпентарго — язык змей в серии романов Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере.

Эдвард Мунк (1863–1944) — норвежский художник, представитель символизма и модерна, стоявший у истоков экспрессионизма.

Йеллоустоун — национальный парк, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО, огромный природный заповедник, расположенный на территории штатов Вайоминг, Монтана и Айдахо.

Платтсбург — город на севере штата Нью-Йорк, в тридцати километрах от границы с канадской провинцией Квебек, ранее входил в состав Новой Франции.

Имеется в виду Фил (Филип) Макгроу — ведущий популярного американского телевизионного ток-шоу «Доктор Фил».

Дживс — имя находчивого, безупречного во всех отношениях камердинера, героя романов и рассказов П. Г. Вудхауса.

Вера Вонг — американский дизайнер одежды; прославилась своими коллекциями свадебных платьев.

«Желтая подводная лодка» (англ. «Yellow Submarine») — название знаменитой песни группы «Битлз».

Лакросс — популярная в США и Канаде командная игра с мячом, изобретенная американскими индейцами.

Намек на сексуальный скандал 1998 г., едва не повлекший за собой импичмент президента США Билла Клинтона и вызванный его «недостойным поведением» во время встреч в рабочем кабинете Белого дома с двадцатипятилетней стажеркой Моникой Левински.

Имеются в виду знаменитые «мужские дуэты»: легендарный герой времен освоения Дикого Запада Уайетт Эрп и его верный друг Док Холидей, получившие широкую известность благодаря кинофильмам в жанре вестерн («Перестрелка в О. К. Коралл», 1957, «Тумстоун: Легенда Дикого Запада», 1993, и др.); а также американские киноактеры — друзья в жизни и на экране Пол Ньюмен и Роберт Редфорд («Буч 377 Кэссиди и Сандэнс Кид», 1969, «Афера», 1973) и Бен Эффлек и Мэтт Дэймон («Умница Уилл Хантинг», 1997).

Хелен Келлер (1880–1968) — слепоглухая американская писательница, в детстве обучалась думать и говорить по специальным методикам, в частности, буквы наставница 403 «рисовала» пальцем на ее ладони. (Келлер X. История моей жизни. М.: Захаров, 2003.)

Круассан с шоколадной начинкой. Кофе без молока (фр.).

Я тебя люблю (фр.).