Меня зовут Намима. Я — мико, служительница в храме. Родилась на далеком южном острове, умерла вечером, в год, когда мне исполнилось шестнадцать. Почему я живу в царстве мертвых и как случилось, что рассказываю вам эту историю, — не иначе как потому, что так угодно Богине. Как ни странно, но сейчас мои чувства гораздо ярче и острее, чем при жизни. Они источник моего красноречия.

Повесть моя, сотканная из слов, — дар Богине, ей я служу в царстве мертвых. Повесть моя — отражение настроений Богини: будь то гнев, заставляющий багроветь, или дрожь от тоски по жизни. Я и Хиэда-но-Арэ, сказительница историй про богов, о которой я поведаю позже, служим верой и правдой Богине.

Зовут Богиню Идзанами. Слышала я, что «идза» значит «влекущая», а «ми» — «женщина». Имя ее мужа — Идзанаги, и «ги» значит «мужчина». Идзанами была первой женщиной. И не преувеличу, сказав, что судьба, выпавшая на ее долю, — это судьба любой женщины.

Что ж, поведаю вам о Идзанами. Но прежде история обо мне. Расскажу о своей удивительной и короткой жизни и о том, как оказалась рядом с Богиней.

Родилась я на маленьком острове, расположенном на восточной окраине архипелага, что много южнее страны Ямато. Если плыть от Ямато на веслах, то может пройти и полгода, прежде чем вы доберетесь до этого островка. Дорога неблизкая, но зато именно здесь восходит и садится солнце. По этой причине наш остров известен на архипелаге как место, где боги впервые спустились на землю. И несмотря на крошечный размер, к нему издревле относились со священным трепетом.

Ямато — большое государство на севере. Все острова архипелага находятся под властью Ямато, но когда я еще была жива, островами правили древние боги. Величественная природа, предки, связавшие наши судьбы, — вот в кого мы верили. В волнах, в ветре, в песке, в камнях — повсюду были почитаемые нами боги. Лишенные конкретного облика, их образы жили в сердце каждого человека.

Я, к примеру, в детстве частенько представляла себе добрую богиню. Случалось, что Богиня эта сердилась и обрушивала на остров ужасные штормы, но обычно она одаривала нас земными и морскими благами, была преисполнена любовью и защищала наших мужчин, ушедших в далекие моря ловить рыбу. Возможно, образ этот был навеян моей величественной бабушкой, госпожой Микура. Придет время, я расскажу и про нее.

Наш остров был удивительной формы: напоминал продолговатую слезинку. Мыс на севере, похожий на заостренный конец копья, выдавался в море, заканчиваясь крутым обрывом. Ближе к центру склоны становились более пологими, а береговая линия более округлой и мягкой. Южная часть почти не поднималась над уровнем моря, и если бы большие цунами обрушились на остров, то эта часть оказалась бы полностью под водой. В целом же остров был так мал, что женщины и дети могли обойти его за полдня.

На юге располагались красивейшие пляжи с белоснежным песком из размельченных кораллов, искрящихся на солнце. Голубое море и белый песок, буйно цветущий желтый гибискус и запах альпинии — все это имело неземное очарование. Мужчины выталкивали лодки с песчаного берега в воду и уходили в море за рыбой, а еще торговать. Уплывали и не возвращались по полгода. Если же рыба ловилась плохо или отправлялись они для торговли на очень уж далекие острова, то бывало, что и по году длилось их отсутствие.

Уходя в плавание, мужчины грузили на корабли раковины и морских змей, пойманных на острове, а возвращались с южных островов, привозя ткани, экзотические фрукты и изредка рис. В детстве было у нас с сестрой такое развлечение: ежедневно бегать на берег проверять, не вернулся ли корабль с отцом и старшими братьями на борту.

На юге остров зарос экзотическими деревьями и цветами, все здесь было наполнено жизнью — аж дух захватывало. Воздушные корни фикуса извивались на поверхности песчаной почвы, большие шимы и листья ливистоны создавали тень, а там, где били родники, все поросло оттелией. Еды на острове было мало, жили мы бедно, но вокруг все буйно цвело, и что-что, а пейзажи были прекрасны. Чего стоили только белые лилии, растущие на утесах, цветы гибискуса, меняющие свой цвет с наступлением вечера, и фиолетовые ипомеи.

Северная часть острова, включая мыс, разительно отличалась от южной. Местный чернозем был как будто предназначен для выращивания урожая, но острые шипы плодов пандана, которыми было усеяно все вокруг, закрывали доступ человеку. И не только проход по суше был заказан для людей. Высадиться на берег со стороны моря тоже было невозможно. Морские течения здесь, у северного побережья, — не чета южному, были мощными, море глубоким, и высокие волны бились об отвесные утесы. Именно поэтому считалось, что попасть на северную часть острова могут только боги.

И все же один проход существовал. Густые заросли пандана укрывали узкую тропинку, настолько узкую, что по ней мог пройти лишь один человек. Поговаривали, что ведет она к северному мысу. Правда, проверить это никто не мог: только одному человеку на острове было дозволено ходить по этой тропинке — верховной жрице. Из поколения в поколение передавалась легенда о том, что северный мыс был священным местом, где боги спустились на землю.

Между деревней, где я жила, и священным местом на севере, куда вход запрещен, находился «Знак» — черная скала, у подножия которой из камней был сложен небольшой алтарь. Стоило детям лишь взглянуть на даже днем темный проход, ведущий на север, и каменный алтарь, как они начинали дрожать от страха и бросались наутек подальше от этого места. И причина была не только в том, что, как поговаривали, наказание ждало каждого, кто пройдет за «Знак», но еще и потому, что страшно было даже представить, что таилось там, впереди.

На острове были и другие запреты. Существовало несколько мест, куда было дозволено заходить только женщинам. На востоке это был Кёидо, на западе — Амиидо. Это были священные места. Кёидо находился неподалеку от выступающего в море небольшого мыса, где жила верховная жрица. А в Амиидо, где располагалась Площадь усопших, уносили всех умерших.

И Кёидо и Амиидо находились посреди густых зарослей пандана и фикуса, что покрывали всю восточную и западную части острова, и, по словам очевидцев, представляли собой открытое пространство круглой формы. Хотя никто и никогда не косил там травы, эти круглые площадки не меняли своей формы. Люди говорили, что свои имена Кёидо и Амиидо получили от названий колодцев с чистой водой, находящихся неподалеку, но подробности мне неизвестны. Не знаю почему, но мужчинам и детям было разрешено заходить туда только во время похорон.

«Когда я вырасту, смогу зайти туда. Поскорей бы уж узнать, что там кроется», — с беспокойством и нетерпением поглядывала я в сторону скрытых в лесной чаще Кёидо и Амиидо. Правда, к Амиидо, Площади усопших, я даже приблизиться боялась.

Названия у острова не было. Мы по привычке звали его просто «остров». Если же наших мужчин во время рыбной ловли повстречавшиеся рыбаки спрашивали, откуда они, то обычно те отвечали: «С острова Морской змеи». Вроде бы, услышав это, чужаки сразу же начинали молиться, низко опустив головы. Слухи о том, что боги спускались с небес на наш остров, доходили и до жителей южных морей. Поговаривали, что об этом знали даже на тех островах, чье население не превышало и десятка человек.

Островом Морской змеи наш остров прозвали потому, что нашим основным промыслом была ловля морских змей. Красивую, черную с желтыми полосками змею мы называли «госпожа Наганава». С наступлением весны множество змей собирались на нерест в морских пещерах на юге острова. Женщины ловили их вручную, запихивали в корзину и несли в хранилище. «Госпожа Наганава» отличалась живучестью и на суше могла прожить еще пару месяцев. Убедившись, что змея умерла, ее высушивали на берегу, и она становилась важным предметом в нашем товарообмене. Говорили, что змея эта была крайне питательной и вкусной, но на стол жителей острова она попадала крайне редко.

В детстве я ходила смотреть на «госпожу Наганава» в полутемное хранилище. Во мраке глаза змей поблескивали. Мать говорила, что постепенно усыхая, змеи в муках выпускали из себя жир и издавали при этом скрипучие звуки. Мне никогда не приходило в голову, как это жестоко: я просто, как и все, ловила морских змей, стараясь помочь матери, работавшей с утра до ночи, и простодушно мечтала преподнести «госпожу Наганава» моей священной бабушке.

Охота на морских змей была в основном женским занятием. Уход за немногочисленными козами и сбор раковин и морских водорослей на берегу тоже входили в обязанности женщин. Но самым главным делом для женщин было молиться о благополучном возвращении мужчин, ушедших в море за рыбой, и о процветании острова. Заправляла церемониями верховная жрица — Оо-мико.

Собственно моя бабушка госпожа Микура и была Оо-мико. Следовательно, я принадлежала к роду верховных жриц. Только госпожа Микура могла ходить на северный мыс за «Знак». К слову сказать, нас еще называли родом Морской змеи. Все важные решения на острове принимались старейшиной, он же разрешал споры, а обязанностью нашего рода было рожать девочек, которым предстояло стать верховными жрицами.

Несмотря на то что родилась я в роду верховных жриц, детство мое было довольно привольным. Ни о чем не ведая, я весело проводила время с моей старшей сестрой Камику. В семье нас было четверо братьев и сестер. Два старших брата, с которыми у нас была большая разница в возрасте, постоянно уходили в море, и мы так редко встречались, что порой забывали, как они выглядят. Оба брата были рождены от другого отца, так что и родственных чувств мы к ним особо не питали.

Камику была старше меня лишь на год, и мы были очень дружны. Когда мужчины в нашей семье плавали в море, мы были неразлучны. Мы ходили к мысу рядом с Кёидо, спускались к живописному берегу и собирали крабов в лужицах, оставшихся после отлива, — короче, радовались жизни.

Камику была крупной девочкой и самым умным ребенком на острове. К тому же, не в пример другим жителям острова, лицо у нее было необычайно выразительным с широко распахнутыми глазами и белой кожей, — поистине, очаровательный ребенок. По характеру отзывчивая и добрая Камику хорошо пела и была не по годам сообразительна. Между нами лежал всего год разницы, но что бы я ни делала, я во всем уступала Камику. Я любила ее больше всего на свете, во всем полагалась на нее и повсюду ходила хвостом.

Не могу объяснить словами, но в какой-то момент я почувствовала, как что-то понемногу стало меняться. Нет, нет, правда. Например, жители острова стали смотреть на нас как-то по-разному. По-разному в отношении меня и Камику вели себя и мужчины, вернувшиеся из плавания. Даже не знаю, когда это началось. Мне казалось, что всех волновало, что происходит только с Камику, и только о ней все заботились.

Все стало ясно в тот день, когда Камику исполнилось шесть лет. Чтобы отпраздновать ее день рождения, отец, дядя и старшие братья специально вернулись из плавания. Опираясь на посох, пришел даже старейшина острова, плохо себя чувствовавший в последнее время. Гостей собралось видимо-невидимо, застолье было пышным. Все жители острова веселились в нашем доме.

Конечно, в доме места всем не хватило, так что пиршество перешло и в сад. На расстеленных циновках были расставлены блюда, которых я в жизни своей не видывала. Мать вместе с родственницами потратила несколько дней, готовя все эти невиданные яства. Забили несколько коз. Столы ломились от еды: суп с яйцами морской змеи, засоленная рыба, сасими из устриц, добыть которые можно было только с морского дна, экзотические фрукты, по форме напоминающие звезды с заостренными концами, фрукты с желтой вязкой мякотью, питье и закуски, испускающие резковатый запах козьего молока, рисовое саке, моти, приготовленные на пару из риса и высушенного на солнце саговника.

Мне в пиршестве участвовать не разрешили. Камику в белом парадном одеянии, таком же как у госпожи Микура, и с жемчужными бусами в несколько рядов сидела рядом с бабушкой и ела праздничное угощение. Я недоумевала: раньше мне не приходилось есть отдельно от Камику. Мне показалось, что меня собираются разлучить с сестрой, и на душе было неспокойно. Наконец долгое пиршество закончилось, и Камику вышла из дома. Я увязалась за ней, но бабушка Микура, находившаяся рядом, заставила меня вернуться в дом.

— Намима, возвращайся домой. Сейчас с Камику тебе встречаться нельзя.

— Почему, госпожа Микура?

— Ты можешь осквернить ее.

Услышав это, мужчины во главе с отцом преградили мне дорогу. Слово «осквернить» потрясло меня, и я стояла, потупившись, дрожа всем телом. Ни с того ни с сего я почувствовала на себе чей-то взгляд — подняв голову, я увидела, что Камику смотрит на меня. В ее взгляде читалось сострадание. Я непроизвольно отпрянула. Такого выражения лица у Камику я никогда не видела.

— Камику, подожди! — позвала я, но мать и тетка, стоявшие рядом, схватили меня за руки. Оглянувшись, я увидела, что мать сердито смотрит на меня. Что-то было не так. Я еле сдерживала слезы, но никто не обращал на это внимания. Несмотря на то что меня прогнали и велели идти в дом, мне нестерпимо хотелось узнать, что же происходит. Я спряталась в тени хижины. Выглянув наружу, я следила, как бабушка Микура и маленькая Камику вместе с толпой провожающих их жителей острова растворились в темноте. Ночью на острове чувствуешь себя так одиноко, будто ты один в лодке посреди безбрежной океанской равнины. Обеспокоенная, я несколько раз забегала на кухню и спрашивала у матери: «Мамочка, а куда пошли бабушка Микура и Камику? А когда они вернутся?» Мать уклончиво отвечала: «Они на прогулке, скоро будут».

Что же это за прогулка такая посреди ночи? Остров небольшой, — если побежать за ними, то наверняка можно догнать. Но когда я попыталась пуститься вслед за ними, мать выбежала из дома и остановила меня.

— Намима, нельзя! Госпожа Микура не разрешила!

Я посмотрела матери в глаза. Мне было непонятно, почему Камику можно, а мне нельзя.

— Почему я не могу пойти с ними?

От обиды я топнула ногой. Мать, так ничего и не объяснив, продолжала упорно преграждать мне путь. Но в ее взгляде я увидела сострадание. Так же смотрела на меня и Камику. Странно было все это. Почему нас с сестрой неожиданно разлучили? Да еще так сразу?

В руках у матери были остатки угощения с застолья: нетронутый кусок козлятины, сасими из мраморной улитки, фрукты с желтой мякотью. Увидев еду, которую я никогда в жизни не пробовала, я непроизвольно протянула руку. Мать шлепнула меня по ладоням.

— Если дотронешься до еды, которую не доела Камику, будешь наказана. Она теперь преемница госпожи Микура.

Я с удивлением посмотрела на нее. До сегодняшнего дня я была уверена, что преемница бабушки Микура она — моя мать Нисэра, бабушкина дочь. Мне казалось, что еще пройдет много времени до того момента, когда наступит наша очередь стать верховными жрицами. Но мать определенно сказала, что преемница госпожи Микура Камику.

Мать ушла выкинуть остатки еды. Я тоже отправилась на улицу и стала смотреть на звездное небо, размышляя о том, где и что сейчас делает Камику. Слова бабушки Микура тяжелым камнем лежали у меня на душе. «Ты можешь осквернить ее». Камику старше меня, и ничего не поделаешь с тем, что ей суждено стать верховной жрицей, а не мне. Но как я могу осквернить ее, оставалось для меня загадкой. Получалось, что я какое-то грязное существо. От волнения я плохо спала той ночью.

Камику вернулась наутро. Солнце уже поднялось высоко и становилось жарко. Увидев старшую сестру, я бросилась ей навстречу. Нарядное платье было слегка испачкано, а сама она выглядела изнуренной. Возможно, от бессонной ночи глаза у нее покраснели, а взгляд стал отсутствующим. Ноги были изранены, будто она ходила по каменистому берегу.

— Камику, где ты была? Что случилось? Что с твоими ногами? — воскликнула я, указав на ноги, но Камику лишь покачала головой.

— Я не могу тебе сказать. Госпожа Микура не велела мне никому говорить, где и что я делала.

«Скорее всего, они ходили за «Знак», по той самой тропинке к северному мысу, — подумала я. — И, может быть, она даже видела богов». Я затрепетала, только представив, как бабушка и Камику в белых нарядах с зажатыми в руках факелами пробирались сквозь чащу пандана.

После всего пережитого Камику выглядела более величественной, я же, наоборот, будто съежилась. Пришла мать и о чем-то предостерегла ее. Ветер донес до меня лишь одну фразу:

— Разве госпожа Микура не сказала тебе, что разговоры с Намима могут осквернить тебя?

Я с удивлением смотрела на них, стоящих поодаль. Мать и сестра повернулись ко мне спиной так, чтобы я не попадала в поле их зрения. Неожиданно слезы хлынули из моих глаз, оставляя на ногах, запачканных в песке, разводы. Я не понимала, что происходит, но в этот момент осознала, что была «грязным существом».

Так разошлись наши с сестрой пути. И пошли мы не просто разными дорогами, а скорее противоположными, как ходят светлое и темное начало, лицевая и оборотная сторона, небо и земля. Таков был порядок острова, его судьба. Но мне, ребенку, об этом еще было неведомо.

На следующий день Камику переселилась к бабушке Микура: собрала свои пожитки и покинула наш дом. Бабушкино жилище находилось неподалеку от Кёидо, у подножия мыса. Я и подумать не могла, что когда-то нас разлучат с Камику, поэтому наше расставание стало для меня серьезным ударом. Я долго смотрела ей вслед, когда она уходила. Похоже, Камику тоже печалила предстоящая разлука. Иногда она украдкой от бабушки оборачивалась, и в глазах ее поблескивали слезы.

Госпожа Микура стала обучать Камику, разлученную со мной и родителями, всему, что полагалось знать верховной жрице, Оо-мико. Камику наверняка было значительно тяжелее, чем мне. Теперь она не могла резвиться на берегу моря, прыгать, раздевшись под дождем, собирать цветы. Так печально закончилось наше с Камику короткое счастливое детство.

Вскоре старейшина острова дал и мне поручение. Я должна была каждый вечер относить Камику еду, которую мать и наши родственницы по очереди готовили. Раньше, когда госпожа Микура жила одна, она справлялась сама, но после того, как у нее поселилась Камику, женщины должны были готовить специально для Камику и ежедневно относить еду к домику госпожи Микура.

Еду нужно было оставлять раз в день, а Камику делила ее так, чтобы хватало на два раза. Для этого использовали две корзинки с крышками, сплетенные из порванных на тонкие полоски листьев ливистоны. Корзинку с едой я оставляла перед маленькой хижиной, а домой забирала пустую, принесенную за день до этого.

Выполняя это поручение, я должна была соблюдать несколько строгих правил. Нельзя было заглядывать в корзину. Нельзя было доедать то, что не съела Камику. Если что-то из еды оставалось в корзинке, то по дороге домой я должна была выкидывать остатки в море с мыса, неподалеку от Кёидо. Нельзя было никому рассказывать об этом. Таковы были четыре запрета.

Получив поручение, я несказанно обрадовалась. У меня появился предлог для встреч с Камику, и к тому же, честно говоря, мне было любопытно, чему госпожа Микура ее обучает и чем они занимаются.

На следующий день вечером мать дала мне корзинку из листьев ливистоны. Плетение было таким плотным, что невозможно было разглядеть, что находится внутри. Но как только я взяла корзинку в руки, голова у меня закружилась от вкусного запаха. Мать не велела мне заглядывать на кухню, и я играла во дворе, пока она готовила еду. В одной посуде, видимо, была жидкость, о чем я догадалась по всплеску при раскачивании корзинки, — не иначе как суп из морской черепахи или морской змеи; ароматный запах, вероятно, от пойманной в далеких морях, засушенной и поджаренной рыбы; что-то тяжелое — наверняка моти, завернутые в листья альпинии и приготовленные на пару из той самой горстки риса, что привезли мужчины из плавания.

Мне таких яств никогда пробовать не приходилось. Пожалуй, как и большинству жителей нашего острова. И я, и моя мать, и все остальные постоянно голодали. Так как остров был маленьким, то и количество природных даров, пригодных для еды, было ограничено. Прокормиться было непросто. Когда случались сильные бури и несколько человек умирало от голода, то ничего необычного в этом не было. Именно нехватка еды была основной причиной того, что мужчины уходили в море и подолгу не возвращались. Мне было стыдно, но в глубине души я завидовала Камику. Я завидовала тому, что она могла есть все эти лакомства каждый день.

Прижимая к груди корзинку, которую мне дала мать, я стояла перед маленькой хижиной недалеко от леса, где находилось Кёидо. Поблизости слышался плеск волн — от хижины госпожи Микура тропинка шла прямо к мысу. Внутри бабушкин голос произносил молитву. За ним вторил чистый милый голос Камику. Пока я прислушивалась, я запомнила слова и невольно стала бормотать себе под нос молитву:

— Кто там? — узнала я строгий голос госпожи Микура и втянула голову в плечи. Открылась дверь, и госпожа Микура вышла во двор. Увидев меня, она на долю секунды прищурилась. Хотя в тот день, когда отмечали день рождения Камику, она и была со мной строга, сегодня ее взгляд был преисполнен доброты. Так бабушки смотрят на своих внучек. Я вздохнула с облегчением и стала оправдываться: — Госпожа Микура, старейшина острова поручил мне приносить еду для Камику.

Передавая корзинку, я заглянула в полутемную комнату. Камику, выпрямившись, сидела на деревянном полу. Услышав мой голос, она обернулась, радостно заулыбалась и помахала мне своей маленькой ручкой. Засмеявшись, я тоже помахала в ответ, но госпожа Микура захлопнула дверь.

— Спасибо за работу, Намима. С завтрашнего дня просто оставляй корзинку перед дверью. А вот корзинка со вчерашней едой, которую Камику не доела, по дороге домой выброси все с мыса в море. Если откроешь и съешь, будешь наказана. Ни в коем случае не делай этого.

Взяв корзинку, я прошла через заросли пандана и фикуса и вышла на край мыса, где по земле стелился пемфис. Внутри корзинки, и правда, была еда. Я была голодна, и соблазн съесть остатки был велик, но госпожа Микура строго-настрого запретила это делать. Я перевернула корзинку и вытряхнула ее содержимое в море. Со страхом заглянула я в пропасть. Остатки еды еще некоторое время были видны среди пенистых волн, пока, в конце концов, не пошли ко дну.

«Какое расточительство!» — подумала я, но что поделаешь, таким был приказ бабушки и матери. Изысканные яства, предназначенные Камику, превратились в простые отбросы. И все же домой я возвращалась в хорошем расположении духа, напевая песенки, — по крайней мере я смогла увидеть Камику живой и невредимой.

Ребенком мне редко приходилось ходить вечером одной по острову. По дороге домой — а дом наш находился неподалеку от южного побережья — я со страхом поглядывала по сторонам: вот белый обрыв, освещенный полной луной, вот тень черного паука, свисающего с ветки шимы. Теперь мне предстояло ходить по этой дороге изо дня в день, и, наверное, когда-нибудь я к ней привыкну, но сегодня ночной пейзаж пугал меня.

На берегу в лунном свете показалось что-то напоминающее человеческую тень. Может быть, кто-то из моих родных забеспокоился и вышел мне навстречу? Я было побежала, но тут же остановилась. Человек был мне незнаком. Это была женщина с распущенными длинными волосами, одетая в белое кимоно. Формы ее тела были округлыми, кожа белоснежной. Я уже собиралась позвать: «Госпожа Микура!», но промолчала. Фигурой они и правда были похожи, но это был другой человек. Женщина заметила меня и ласково улыбнулась. На острове, где проживали всего двести человек, этой женщины я никогда не видела.

«А не богиня ли она?» — мелькнуло у меня в голове. Я так разволновалась, что руки у меня покрылись мурашками. Я стояла как вкопанная, а женщина между тем пошла в море и растворилась в темноте. Так я встретилась с богиней. И она даже ласково улыбнулась мне. Я была на седьмом небе от счастья и благодарила в душе старейшину и госпожу Микура за то, что они дали мне такое поручение. Богиня мне больше не являлась, но эта встреча стала моим важным секретом и помогала справляться с моим непростым заданием.

Не пропуская ни единого дня, я стала носить еду к хижине недалеко от Кёидо. И в те дни, когда палило солнце, и когда дул сильный ветер, и в бурю, и в проливной дождь. К моему приходу корзинка, принесенная мною за день до этого, стояла перед грубо сколоченной дверью. Несмотря на то что яства эти никто не имел права есть, и несмотря на то, что мать и наши родственницы вкладывали всю душу в приготовление блюд, Камику почти не притрагивалась к еде. По дороге домой я выбрасывала остатки пищи с обрыва. Догадываясь, что госпожа Микура услышит, выполнила ли я ее указание или нет, по всплеску воды, я всегда следовала ее наказу.

Одного я не могла понять: почему госпожа Микура не ела все эти яства? Хотя эта мысль и не давала мне покоя, я почему-то не решалась спросить у матери. Не решалась, может быть, потому, что мне казалось, это как-то связано с тем, что я была «грязным существом».

Через год мне представился случай лишь на мгновение увидеть Камику. Вечером тринадцатого августа на острове возносили молитву за благополучное плавание. Камику сидела вместе с госпожой Микура перед алтарем и сосредоточенно смотрела на нее, пока та возносила молитву:

Госпожа Микура подала знак Камику, та поднялась и стала постукивать белыми раковинами в такт молитве. Я была поражена, увидев Камику. За то время, что мы не виделись, она вытянулась и физически развилась. Кроме того, ее белоснежная кожа, не характерная для жителей острова, стала еще более гладкой и блестящей, — Камику превратилась в настоящую красавицу.

Я же по-прежнему была смуглой и невзрачной, невелика ростом и худа. Да это и не удивительно — ела я очень плохо. Только и было радости, что изредка полакомиться мясом мелких крабов, а в основном питалась я почками ливистоны, плодами саговника, листьями полыни и папоротника, мелкой рыбешкой, моллюсками да водорослями. На острове росли съедобные растения, но выращивание и уход за ними отнимали много времени, и все равно на всех жителей их не хватало. Поэтому если не ходить каждое утро на берег моря собирать водоросли, ловить моллюсков и мелкую рыбешку, то прокормиться было невозможно.

В те дни, когда штормило и нельзя было пойти за пропитанием, еды становилось еще меньше. Зато Камику, которой доставалось все, что было лучшего на острове, расцвела. Я была так ошеломлена пышущим здоровьем видом сестры, что не могла вымолвить ни слова. Хотя мы и были близки в детстве, меня поразило, насколько разница между нами становится все более очевидной.

Церемония закончилась. Госпожа Микура в сопровождении Камику направилась в хижину рядом с Кёидо. Сестра мельком взглянула на меня и слегка кивнула головой. Не иначе как заметила, что я украдкой наблюдала за ней. Я обрадовалась, забыв о том, как была подавлена, и мне ужасно захотелось поговорить с Камику, поиграть с ней.

В тот вечер я, как всегда, взяла у матери корзинку из ливистоны. Как обычно от корзинки исходил вкусный запах. Не сдержавшись, я обратилась к матери с вопросом:

— Мама, а почему только Камику можно есть эту еду?

На это мать, поколебавшись, ответила:

— Потому, что в будущем она станет верховной жрицей.

— А почему госпожа Микура не ест эти яства?

— Микура свои обязанности уже выполнила, и в ней нужды больше нет.

Я абсолютно не понимала, о чем говорит мать.

— Но разве не госпожа Микура по-прежнему верховная жрица?

— Госпожа Микура подготовила себе замену, ее обязанности на этом закончились. Если что-то случится с верховной жрицей, Камику сможет заменить ее. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы остров остался без верховной жрицы, — сказала мать, заглядывая в кувшин, чтобы убедиться, достаточно ли там воды. Мать беспокоилась, так как последние дни стояла жара. Я тоже заглянула в кувшин. Воды оставалось только на донышке. Когда воды будет совсем мало, нам не разрешат пить, чтобы Камику могла утолить жажду.

— Мама, а почему не ты следующая Оо-мико? Ты ведь дочь госпожи Микура. Никак не могу понять, почему не ты, а Камику станет верховной жрицей?

На мой вопрос мать не ответила, уставившись на воду в кувшине. В воде отражались два лица — мое и матери. Я пристально посмотрела на нее. Мать была мала ростом и смугла лицом. Я как две капли воды была похожа на нее.

— Ты еще мала, чтобы понять. На этом острове все предрешено. После «светлого начала» обязательно следует «темное начало». Госпожа Микура («светлое начало»), я, ее дочь («темное»), ее внучка Камику («светлое»), — мать замолчала и отвела взгляд. Хоть я и была еще мала, я догадалась, что я, как и мать, «темное начало», так как следовала за Камику.

— То есть я «темное начало»?

— Правильно. Если бы у тебя была младшая сестра, то она была бы «светлым началом». Так и чередуются в веках «свет», «тьма», снова «свет» и снова «тьма». Поэтому Камику предстоит прожить долгую жизнь и родить ребенка. И ребенок этот должен быть девочкой, и девочка эта должна родить внучку Камику. Наш род непрерывно рождает девочек, которые становятся верховными жрицами. Наша судьба в том, чтобы жить на этом острове, И судьба острова зависит от нашей судьбы. Для этого мы все и рождены.

Мать улыбнулась моему отражению в воде. Я с облегчением вздохнула, удовлетворенная тем, что, наконец, загадка разрешилась. Камику должна хорошо питаться, жить долго и родить дочку, чтобы жизнь на острове продолжалась. Мне стало до боли жалко старшую сестру, на которой, несмотря на то, что она была еще так мала, уже лежала такая большая ответственность. Подумав, что мне бы это было не под силу, я решила жить, во всем помогая сестре. И еще я с удивлением осознала, что, может быть, встреча с богиней в тот вечер подтолкнула меня к этому соображению.

В тот момент я вряд ли представляла свое истинное предназначение.

День за днем, месяц за месяцем прошли семь лет с тех пор, как Камику стала обучаться мастерству верховной жрицы под началом госпожи Микура. В тот год Камику исполнилось тринадцать, а мне двенадцать лет. Я по-прежнему, и в шторм, и с высокой температурой, не пропуская ни дня, относила еду Камику. Содержимое корзинки, похоже, не менялось, но постепенно количество еды увеличивалось, и ноша моя становилась все тяжелее. Но Камику ела мало, и дни, когда она съедала все без остатка, можно было пересчитать по пальцам. Я не нарушала наказ госпожи Микура и выбрасывала содержимое корзинки в море. Могу поклясться, что ни разу не заглянула внутрь. Каким бы не был большим соблазн, я боялась наказания и простодушно повиновалась.

Еды не хватало, и жители острова голодали. Я с болью в сердце понимала, каким расточительством было выбрасывать еду. Не раз и не два приходила мне в голову мысль, что если бы я была на месте Камику, то съедала бы все без остатка. Досада, как осадок на дне кувшина с застоявшейся водой, постепенно накапливалась в моей душе.

Случилось это вечером, когда сильный влажный ветер раскачивал деревья по всему острову. Все опасались, что через несколько дней придет большой шторм, не характерный для этого сезона. Перед таким штормом всегда несколько дней сильно дуло. Случалось, что в какой-то момент порывы ветра уносились в неизвестном направлении, но бывало и так, что ветер приносил разрушительные дожди, прижимал к земле посевы, смывал весь урожай.

С беспокойством смотрела я в темное ночное небо, где плотная туча заволокла луну. Было видно, как по небу метались, будто обрывки белых цветов, облака. Если прислушаться, то можно было услышать рокот моря. Было страшно от того, как, казалось, высоко в небе бесновалась сила, неподвластная человеку. Ветер гнул и ломал тонкие стволы нони. Если придет шторм, весь с таким трудом выращенный урожай будет уничтожен. Всю тяжелую физическую работу приходилось выполнять женщинам: натягивать веревки, привязывая их к камням и деревьям, так чтобы ветер не снес дома и постройки для хранения удобрений. Но больше всего душа болела от неизвестности: как там мужчины, ушедшие в море? Конечно, госпожа Микура, закрывшись в молельне, возносила молитвы за их безопасное плавание, но в истории острова не раз случалось, что силы природы показывали свой норов.

От матери я слышала, что лет пятнадцать назад, когда была ужасная буря, несколько кораблей с мужчинами на борту, вплотную подошедшие к берегу, перевернулись. На одном из них плыл человек, который впоследствии стал нашим отцом, ему по счастливой случайности удалось добраться вплавь до острова. Спаслись только десяток с небольшим молодых мужчин, включая нашего будущего отца. Но погибло целое поколение мужчин старшего возраста. Отец моих старших братьев, с которыми у меня была большая разница в возрасте, к сожалению, погиб во время того злополучного шторма.

Правда, поговаривают, что госпожа Микура осталась довольна, так как в новом браке моя мать Нисэра была одарена рождением двух дочерей. Бабушка собрала жителей острова и сказала: «У всего, что происходит, есть две стороны: плохая и хорошая. Боги дают нам понять, что мы должны видеть обе стороны. Давайте же забудем наши печали и посмотрим на хорошую сторону!»

Возможно, она была права. К примеру, Камику разлучили с семьей, она прошла через тяжелые испытания, чтобы стать верховной жрицей, но зато ежедневно ела всякие лакомства. Сколько бы человек на острове ни умерло от голода, Камику обязательно выживет.

«Что же ждет меня в этой жизни?» — размышляла я, шагая, прижав к себе корзинку, навстречу сильным порывам ветра. Мне было страшно: казалось, что меня может сдуть в море, такой я была худой и легкой. К тому же сегодня запах из корзинки был особенно вкусным. Я уже поужинала, но, учуяв запах еды, в животе у меня забурчало. «Сегодня мы с матерью ели только полынь и водоросли — и это еще, можно сказать, нам повезло». Только недавно мать рассказывала про семьи, где были одни старики и где у бедняков есть было совсем нечего: они бродили по берегу разбушевавшегося моря в поисках хоть чего-нибудь съестного.

Сегодня в корзинке, похоже, лежали рисовые моти, приготовленные на пару, наваристый суп из морской змеи и козлятина. Но что-то было не так, как обычно. Рано утром к матери пришла о чем-то поговорить госпожа Микура. Мать с родственницами, несмотря на бурю, пошли к «Знаку» собирать кику — дотронешься до ее плода, и ногти окрашиваются в красный цвет. В детстве мы с Камику часто так развлекались. Я не знала, для чего матери понадобились плоды кику, но, похоже, в корзинке было какое-то особое угощение.

Но думать об этом было не самое подходящее время. Пока я шла, ветер все усиливался. Двери домов были наглухо закрыты: люди были напуганы опасными порывами ветра. Деревья ливистоны и нони, громко шелестя и трепеща, раскачивались на ветру. Было такое неприятное чувство, будто какое-то огромное живое чудище корчится в муках. Даже привычная дорога выглядела совсем по-другому. Разбивающиеся об утес волны будто били по острову — «бум-бум-бум». В такую погоду казалось, что разбушевавшиеся боги спустились на северный мыс и расхаживают по острову. Было ужасно страшно.

Я поспешила к дому госпожи Микура. Перед дверью стояла вчерашняя корзинка, придавленная большим кораллом, чтобы ее не унесло ветром. Я поставила корзинку, которую принесла, и взяла в руки вчерашнюю. Что такое? Корзинка была почти такой же тяжелой, как вчера.

— Это Намима?

Открылась дверь, и появилась госпожа Микура.

— Госпожа Микура, Камику плохо себя чувствует? Похоже, она совсем ничего не ела.

И я указала на корзинку, которая по весу совсем не изменилась со вчерашнего дня. Неожиданно госпожа Микура заулыбалась и произнесла:

— Все хорошо. Не беспокойся понапрасну. Следуй наказу, выбрасывай остатки еды с обрыва. У Камику начались месячные.

Теперь Камику могла рожать детей. Зная, какая судьба ожидает Камику, было с чем ее поздравить, но я остолбенела от удивления. Я подумала, что теперь Камику будет жить в каком-то уже совсем недосягаемом для меня мире. Мне захотелось хотя бы коротко поздравить ее, и я еще некоторое время нерешительно потопталась у хижины, но Камику так и не вышла. Отчаявшись дождаться ее, я зашагала навстречу буре.

— Намима!

Неожиданно из темных зарослей раздался мужской голос. От удивления я чуть не выронила из рук корзинку. Вокруг никого не было. Когда я уже решила, что мне послышалось и это был лишь ветер, снова позвал меня голос:

— Намима, подожди!

— Кто тут?

— Извини, что напугал.

Я по-прежнему никого не видела. Почти все мужчины были в море, на острове оставались только старики, дети и больные. Однако голос явно принадлежал молодому мужчине. Я вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть, кто же там.

— Это я, Махито.

Махито из рода Морской черепахи, старший сын в семье. Махито было шестнадцать лет, и юноши его возраста ходили в плавание, но ему было запрещено. Я растерялась и стояла потупившись. По закону острова разговаривать с членами рода Морской черепахи не разрешалось. Вспомнив, как Махито вместе с женщинами собирал на берегу водоросли и моллюсков, у меня почему-то защемило в груди, и я не сдвинулась с места. Выполнять работу вместе с женщинами было унизительным занятием, но на смуглом лице Махито всегда было выражение решимости — ему во что бы то ни стало надо было добыть пропитание. Его самым большим желанием было накормить свою семью. Я всегда глубоко сочувствовала ему. Я тихим голосом поприветствовала его:

— Добрый вечер, Махито.

Махито вздохнул с облегчением и вышел из темноты. Вероятно, он прятался, беспокоясь, что кто-то может увидеть, как я нарушила закон острова.

— Намима, извини, что тебе приходится со мной говорить. Мы должны быть осторожными, чтобы нам никому не попасться на глаза.

Махито был значительно выше меня ростом, крепкого телосложения, идеально подходящего для моряка. Но он всегда сутулился, чтобы было не так заметно, как он хорошо сложен.

— Махито, не обращай внимания!

— Нет, нет, мы должны быть осторожными.

Махито внимательно огляделся по сторонам. Считалось, что род Махито, род Морской черепахи, был проклят и поэтому изгнан из общины. Правила исключения были очень жестокими. Издавна мужское население острова ходило в море ловить рыбу, помогая друг другу, но тем, кто был исключен из общины, не разрешалось садиться с другими в лодку. Запрет на ловлю рыбы был равнозначен приказу умереть от голода.

— Со мной ведь тоже многие не разговаривают, говорят, что я «нечистое существо», — пожаловалась я.

Госпожа Микура и мать лишь однажды, в день рождения Камику, сказали, что я могу осквернить Камику, но с тех пор многие жители острова отводили взгляды при встрече со мной.

— Да не обращай внимания!

На этот раз Махито успокаивал меня, как я его еще минуту назад. Посмотрев друг на друга, мы невольно рассмеялись. По правде говоря, в душе я сочувствовала семье Махито. Дело в том, что женщины из рода Морской черепахи тоже были жрицами, стоящими в иерархии сразу после верховных жриц Оо-мико из нашего рода, рода Морской змеи. Если в нашем роду не рождалась преемница, то верховной жрицей становилась девочка из рода Морской черепахи. Но по какой-то причине в роду Морской черепахи рождались только мальчики. Махито был старшим из семи мальчиков в этой семье. Мать Махито не хотела, чтобы ее род прерывался, и изо всех сил старалась родить девочку, но рождавшиеся младенцы все подряд были мальчиками, и даже они часто вскоре умирали. Говорили, что сейчас в семье осталось только три брата: Махито, Нихито и Михито — старшие из семи.

— Мама себя хорошо чувствует? — спросила я, и Махито вздохнул. В волевом взгляде, в правильных чертах лица — во всем отчетливо проявлялось его превосходство над другими мужчинами. Если бы он ходил в плавания, то наверняка бы стал прекрасным моряком.

Голос у него был тихий, приглушенный.

— Да нет. По правде говоря, скоро ей опять рожать.

— Это же здорово, разве нет? — поколебавшись, пожелала я ей удачи.

— Мать думает, что на этот раз уж точно родится девочка. Ну, посмотрим, — со вздохом произнес Махито.

Если не родится девочка, то так и будут продолжать считать их семью проклятой, и все три брата по-прежнему будут вынуждены жить на острове как изгои. А ведь матери Махито, должно быть, уже около сорока. Вся надежда была на предстоящие роды — иначе их семье было не выжить.

— Все будет хорошо. Непременно будет девочка, — горячо пожелала я.

— Хорошо, если так. Намима, честно говоря, у меня к тебе есть просьба, — с трудом выговорил Махито, опустив глаза. — У тебя в корзинке остатки еды Камику, не так ли?

Удивившись, я спрятала корзинку за спиной. Госпожа Микура и мать не разрешили мне никому говорить об этом. А Махито продолжил:

— Да ты не прячь. На острове все об этом знают.

Вот оно как! Я подняла глаза на Махито. Со страдальческим выражением лица он промолвил:

— Если какая малость остается после Камику, не могла бы ты не выбрасывать остатки, а отдавать мне? Матери нужно хорошо питаться, иначе она умрет.

Я растерялась от такой неожиданной просьбы.

— Госпожа Микура… — начала было я, но Махито перебил меня.

— Я знаю. Никто не должен притрагиваться к тому, к чему прикасались уста Камику. Это закон острова. Но моя семья на краю гибели. Четыре моих младших брата умерли один за другим, и сейчас должен родиться восьмой ребенок. Мать говорит, что, похоже, на этот раз будет девочка, но у нее совсем нет сил, и я беспокоюсь, как бы она не умерла во время родов. Очень тебя прошу, отдай мне остатки еды. Я знаю, что меня ждет за это наказание.

Если я откажу ему, то вряд ли Махито силой постарается отнять у меня корзинку. Я посмотрела в глаза Махито, следовавшему за мной по пятам с решительным выражением лица. В темноте его глаза поблескивали. И когда я поняла, что это были слезы, я протянула ему корзинку.

— Но только сегодня.

— Спасибо. Правда, спасибо. Я твой должник.

Махито поклонился, а мне вдруг неожиданно стало страшно, и я обернулась. Звук раскачиваемых ветром деревьев напоминал звук шагов.

— Подожди! Корзинку верни! Госпожа Микура наверняка слышит, как я бросаю остатки еды в море. Нужно что-то сбросить взамен. Поспеши! — сказала я нетерпеливо. — Если она услышит всплеск воды позже обычного, то может выйти посмотреть, что случилось.

Махито проворно побежал и, не боясь обжечься, нарвал большие листья алоказии на обочине дороги. Я открыла крышку корзинки и переложила ее содержимое на лист. В тот момент я заметила, что рисовые лепешки моти окрашены соком кику в красный цвет. Это были праздничные моти. Они остались почти нетронутыми. От удивления я опрокинула глиняный сосуд с супом из морской змеи. Густой суп потек по нашим рукам и закапал на землю. В то же мгновение вокруг распространился насыщенный аромат пищи. Мы с Махито одновременно сглотнули слюну и посмотрели друг на друга. Неожиданно мои глаза наполнились слезами. Не знаю даже, как выразить словами то, что я почувствовала. Возможно, это была печаль от того, что я узнала что-то доселе неведомое мне.

Я заметила, что руки у Махито мелко дрожат. Поняв, что Махито тоже боится, я в душе немного успокоилась.

— Отдай еду матери.

Кивнув, Махито поспешно свернул листья с едой. Затем, завернув землю и песок в такой же лист алоказии, положил его в пустую корзинку.

— Спасибо, Намима, — поблагодарив несколько раз, Махито с сожалением втоптал остатки пролитого супа в землю. Увидев это, я произнесла:

— Махито, завтра приходи за едой в это же время. Только принеси с собой какую-нибудь утварь.

— Я твой должник, — тихо поблагодарил Махито и бросился в темноту.

Наверное, побежал к себе, в маленькую ветхую хибарку на отшибе деревни. Остров был невелик, и люди помогали друг другу во всем, будь то строительство хижин и кораблей или починка сетей. Семье Махито, будучи изгоями, неоткуда было ждать помощи, и они, должно быть, жили в большой нужде.

Я поспешила к обрыву, перевернула корзинку и выбросила содержимое в море. Мне показалось, что всплеск раздался быстрее и был громче обычного. Стоя на ветру, я не могла сдвинуться с места, содрогаясь от тяжести содеянного преступления. То, что я сделала, было ужасно, и страх обуял меня. Но вместе с тем я почувствовала облегчение от того, что нарушила запрет госпожи Микура, даже скорее запрет острова. Видимо, от того, что где-то в глубине души я чувствовала, как нелепо выбрасывать еду, когда есть человек, который умирает от голода. Оглянувшись, я испугалась, увидев позади человеческую тень. Это была Камику.

— Что случилось? Чем ты так напугана? — засмеялась Камику.

Впервые за долгое время мы встретились один на один. Камику стала выше меня на голову, формы ее округлились. Она была необычайно красива.

— Да ведь ты так неожиданно появилась! — сказала я со страхом. Меня беспокоило, не видела ли она мою встречу с Махито. Камику весело засмеялась.

— Ветер сильный. Я забеспокоилась и пришла посмотреть, как ты тут. Что я буду делать без тебя, если ты упадешь с обрыва?

«Бури были и раньше, но почему-то Камику появилась только сегодня, когда я встретилась с Махито, — с подозрением подумала я. — А что если это госпожа Микура приняла обличие Камику?» Не говоря ни слова, я пристально посмотрела на сестру. Камику в ответ посмотрела на меня озадаченно и спросила:

— Намима, что произошло? Мы ведь так долго не встречались!

Как только я увидела на ее левой щеке знакомую с детства ямочку, я успокоилась. Ошибки быть не могло, это была Камику. Я поблагодарила ее, но по-прежнему чувствовала себя неловко, и, возможно, Камику мой тон показался холодным.

— Спасибо.

— Не говори таким тоном, будто мы чужие.

Камику расстроилась, и выражение лица у нее стало как у взрослой. Теперь, когда у нее начались месячные, ей вскоре должны будут найти мужа, и она будет рожать детей, пока не родится девочка. Как мать Махито.

— Извини, что так получилось.

Когда я извинилась, Камику приблизилась ко мне и положила свою пухленькую ручку мне на плечо.

— Давно не виделись, Намима. Я так хотела встретиться!

— Я тоже, — ответила я, но беспокойство не покидало меня. Если Камику видела, как я передала Махито остатки еды, что мы будем делать? Если Камику пожалуется госпоже Микура, нас накажут. Хорошо если только накажут, а то ведь могут вместе с семьей Махито изгнать с острова. Тех, кого решали прогнать с острова, зимой, когда дул сильный северный ветер, сажали на разбитую лодку и заставляли покинуть остров. По прошествии времени лодка обязательно возвращалась пустой… Сердце у меня учащенно забилось. Едва ли добрая Камику так поступит. Тем не менее я стояла как вкопанная. Неожиданно Камику шмыгнула носом и стала принюхиваться.

— Ой, супом пахнет.

Я склонила голову набок и сделала непонимающий вид.

— Наверное, когда выкидывала, суп попал на одежду.

— Наверняка так и было. Я всегда, когда ем суп, думаю, как бы я хотела, чтобы ты тоже могла его попробовать. Именно поэтому я каждый раз оставляю половину.

Камику произнесла это таким извиняющимся тоном, что я чуть не заплакала. Но было уже поздно что-то менять. Как Камику попала в другой мир, став взрослой женщиной, так и я с Махито перешли в совершенно иной мир, далекий от того места, где были Камику и госпожа Микура. В мир, где не подчиняются законам острова. Наконец я смогла произнести:

— Камику, мне госпожа Микура сказала, что у тебя начались месячные. Поздравляю!

— Спасибо, — вяло поблагодарила Камику и неожиданно произнесла: — интересно, как там Махито поживает?

Я запаниковала: неужто Камику видела нас с Махито?

— Последнее время что-то не видно его. А почему ты спрашиваешь? — соврала я дрожащим голосом. Вместе с тем мне хотелось узнать истинные намерения Камику. Как же она поступит: наябедничает госпоже Микура или она на нашей стороне? И тут Камику сказала:

— Намима, я хочу открыть тебе один секрет, только ты никому не говори, — и огляделась по сторонам. — Ты же знаешь, у меня месячные начались. Так вот, раз уж мне судьба рожать детей, то я бы хотела родить от такого парня, как Махито. Только ведь нельзя — семья его проклята. Так госпожа Микура говорит. А жаль!

Не зная, что ответить, я потупилась. И тут Камику взяла меня за руку и произнесла:

— Разве это не ужасно — рожать детей от нелюбимого мужчины?

В конце концов я кивнула головой, а Камику стыдливо пробормотала:

— Извини за этот разговор. Мне ведь, кроме как с госпожой Микура, и поговорить не с кем. Захотелось с тобой поделиться. Не обращай внимание.

— Ну что ты! Спасибо, что сказала.

Может, Камику видела, как я встречалась с Махито, и пытается воспрепятствовать? А может, и правда хотела поделиться тем, что на душе. Я не знала, что и подумать. Камику помахала рукой:

— Ну, до встречи! Пора возвращаться, а то госпожа Микура рассердится. Будь осторожна по дороге домой. Смотри, чтобы тебя ветром не унесло.

Камику направилась по лесной тропинке к хижине госпожи Микура. На плече я еще некоторое время ощущала тепло ее руки. И слова ее «я бы хотела родить от такого парня, как Махито» не выходили у меня из головы. Если Камику любит Махито, то никому не скажет, что я отдала ему остатки еды. Если Камику и правда хотела со мной поговорить, то я была рада. Но, возможно, тут была какая-то уловка с ее стороны. В тот день я почувствовала, что Камику обладает властью встать у нас с Махито на пути.

На следующий день на остров обрушились шквальный ветер с ливнем, начался шторм, которого все со страхом ждали. Но я, несмотря на непогоду, должна была исполнять свои обязанности. Мать накрыла меня большими листьями бананового дерева и поверх намотала веревку. Но от ветра это совсем не спасало. Один лист унесло ветром, сорвало другой, и к хижине госпожи Микура я добралась промокшей до нитки. Перед домом стояла корзинка, которую я принесла вчера вечером. Подняв ее, я почувствовала, что она очень тяжелая. Обычно в таких случаях я расстраивалась, но сегодня я была рада и подумала, что Махито наверняка обрадуется. Когда я меняла корзинки, из-за двери раздался голос Камику.

— Намима, ветер сильный, будь осторожна. Госпожа Микура молится в молельне.

Говорили, что молельня находится в священном лесу недалеко от Кёидо. Наверное, госпожа Микура молится о благополучном плавании наших мужчин. Интересно, не потому ли Камику сказала, где находится госпожа Микура, что она знает о нашем с Махито уговоре? Меня мучили сомнения, но, с другой стороны, я не могла отвязаться от мысли, что даже если это и так, то она на моей стороне и не выдаст нас. Оснований так думать у меня не было, и я по-прежнему доверяла своей сестре.

Я осторожно шла по дороге, заросшей панданом, глядя по сторонам, — не падает ли где дерево? У пандана много шипов, поэтому попасть под падающий ствол особенно опасно. На том же самом месте, что и вчера, меня ждал промокший насквозь Махито. Он, как и я, был укрыт листьями бананового дерева, но толку от них не было никакого.

— Намима, даже в такую погоду ты носишь еду? Тяжело же тебе приходится! — посочувствовал мне Махито. Я стала торопить:

— Махито, быстрее. Еда промокнет.

От холода меня била дрожь, так что я с трудом могла говорить. Махито, как я ему и велела, принес с собой корзинку, сплетенную из листьев ливистоны, и сверток из листьев альпинии.

— Что это?

— Там внутри песок.

Я передала еду Махито, а вместо нее положила сверток с песком и собралась идти дальше. Тут Махито схватил меня за мокрую руку.

— Подожди, на краю обрыва ветер очень сильный. Давай, я за тебя выброшу.

— Нет, это невозможно. Госпожа Микура в молельне, она может увидеть.

— Да мне все равно. Если ты можешь погибнуть, то мне все равно, сошлют ли меня с острова или казнят.

Услышав его слова — такого мне никто никогда не говорил, — я замерла. Махито отобрал у меня корзинку и пополз к краю обрыва. Дождь с ветром были настолько сильными, что даже для человека такого крепкого телосложения, как у Махито, это было опасно. Махито вернулся, выбросив содержимое корзинки в море.

— Намима, ты такая легкая, тебя бы точно унесло ветром.

Даже если бы это и произошло, то на следующий же день кто-то другой стал бы носить еду. Таким был закон острова. Я же со вчерашнего вечера только и делала, что обманывала госпожу Микура. Я отдала Махито еду, позволила ему выбросить сверток с песком с обрыва. Даже если Камику и не проговорится, разве госпожа Микура не узнает о том, что я натворила? В любом случае наказание было неизбежным. Какое наказание? Когда я начинала задумываться об этом, то цепенела от страха.

— Что случилось? — спросил Махито, когда мы стояли под раскачивающимся от ветра фикусом.

— Боюсь, что нас накажут.

Неожиданно Махито прижал меня к себе и зашептал:

— Если что, я тебя защищу.

При этом сам из-за бившей его дрожи не мог отчетливо говорить. Так мы и простояли некоторое время, обнявшись, мокрые и дрожащие. Ошеломленные содеянным, нам казалось, что только вот так, обнявшись, можно удостовериться, что мы есть друг у друга. Вместе с тем я испытывала восторг от того, что у меня такой сильный соучастник. Я любила Махито всей своей душой.

— Я провожу тебя до дома.

Он взял меня за руку и направился в сторону моего дома, прижимая к себе пустую корзинку. Вокруг нас ветер носил ветки деревьев и мелкие камешки. Дорога шла вдоль берега моря, брызги от волн долетали до нас, так что под конец мы вымокли до нитки, будто искупались в море. Мне все казалось, что это кто-то наказывает нас за то, что мы осмелились нарушить закон острова. И все же мы продолжали идти вперед, сопротивляясь порывам встречного ветра.

— Как мама себя чувствует? — прокричат я в самое ухо Махито. По-другому бы он не смог меня услышать. Вдалеке уже появились очертания моего дома. Мрачным тоном Махито ответил:

— Отказывается есть. Она, похоже, догадывается, как я добыл еду. Беспокоится, что мне грозит наказание, плачет.

— Что будешь делать с сегодняшней едой?

— Попытаюсь уговорить ее. Иначе умрет. Если мать умрет, то отцу и мне с братьями нет никакого смысла жить на острове. Всем нам останется только умереть. Намима, увидимся завтра, — решительно сказал Махито и направился домой.

Я впервые осознала, каким сильным человеком был Махито. На острове все, повязанные законом, жили в страхе, боясь быть оклеветанными.

«Ах, завтра мы опять увидимся с Махито!» — стоило мне подумать об этом, как я почувствовала радость от того, что завтра будет новый день. Нужно было как-то дожить до того момента, когда снова увижу его лицо. Впервые в жизни я испытала это волнующее чувство.

Мы встречались каждый вечер. Отдав содержимое корзинки Махито, я выбрасывала сверток с песком с обрыва, и мы вместе, болтая, возвращались домой по ночной дороге. Конечно, мы боялись попасться кому-нибудь из жителей острова на глаза.

Мать Махито родила восьмого по счету мальчика. Говорят, что он тоже умер сразу после рождения. Жители острова стали поговаривать, что семейство Морской черепахи и впрямь проклято. В тот день и на следующий Махито не появился. Я оба дня ждала его в уговоренном месте, но он так и не пришел. Выкинув остатки еды, я возвращалась домой. Я выбрасывала еду после большого перерыва, и душа у меня болела от такой расточительности. Махито ждал меня на третий вечер после смерти новорожденного брата. В небе висела полная луна, и я отчетливо смогла увидеть, как ужасно исхудало его лицо. Одежда на нем была в беспорядке, всегда перевязанные травинкой длинные волосы на этот раз просто свисали вдоль плеч. Я приблизилась к нему, переполненная сочувствием.

— Махито, где ты был три дня?

— В Амиидо, на похоронах.

— Как жаль, что так получилось! Как мама?

— Подавлена. Казнит себя за то, что не ела. Говорит, в следующий раз ради ребенка и ради того, чтобы мы могли жить на острове, будет есть все, что я принесу.

— В следующий раз?

— Ну да, когда забеременеет следующим ребенком.

Видно было, как Махито тяжело это говорить. Несомненно, многочисленные беременности подрывали здоровье его матери. Я указала на корзинку. В тот день она была тяжелой.

— Что будем делать с едой?

Махито задумался. Разговор наш затягивался, и я потихоньку оглядывалась по сторонам. Надо было быть начеку: в такую лунную ночь звуки слышались далеко. Я чуть не заплакала от страха, только представив, что кто-то может подсматривать за нами. В узких глазах Махито я видела отблески лунного света.

— Намима, чем выбрасывать, лучше давай сами съедим. Нарушим запрет, зато выживем.

Я отшатнулась от него в удивлении. Махито взял у меня из рук корзинку и открыл крышку. В корзинке, как и сказала Камику, будто специально, половина каждого блюда была оставлена нетронутой: половина куска козлятины, половина супа морской черепахи, половина рыбы. Сестра сказала, что хотела бы отдавать еду мне, но, возможно, она знала, что оставляя еду, спасает семью Махито. Я захотела ему об этом рассказать, но не решилась. И причина была в том, что Камику сказала мне о своей мечте родить от него ребенка. Признаюсь, меня мучила ревность.

— Намима, давай поедим.

Махито не обратил внимания на то, что еды осталась ровно половина. Он насильно запихнул мне в рот кусок козлятины, и сам тоже стал есть, беря пищу руками. Во рту распространился удивительный вкус. Содрогаясь от нового преступления, я даже не могла понять, была ли пища вкусной или нет. Наверняка Махито чувствовал то же самое. Мы, глядя друг другу в глаза, моментально разделались с остатками. Затем отнесли сверток с песком к обрыву и выбросили. Теперь, после того, как мы осмелились съесть пищу Камику, нас ждало наказание. А может быть, еще можно избавиться от содержимого желудка? Во рту все еще чувствовался вкус еды. Меня мучило беспокойство. Махито обхватил мои руки своими большими ладонями.

— Намима, если нас ждет наказание, я все возьму на себя, успокойся!

Но у меня было чувство, что где-то притаилась беда, и так просто все не закончится. Я ничего не смогла ответить ему.

Махито проводил меня до дома. Напуганная тяжестью совершенного преступления, я была подавлена. Мать смотрела на меня, явно желая что-то спросить. Я, естественно, ни о чем ей не рассказала.

Проснувшись на следующее утро, я громко закричала. Моя постель была в крови. Я догадалась, что наконец-то наказание настигло меня и я умру, но пришла мать, увидела, что произошло, и рассмеялась.

— Намима, ты стала женщиной.

У меня, как когда-то у Камику, начались месячные. Я вздохнула с облегчением, но, вспомнив вчерашний вечер, подумала, что между этими двумя событиями все же есть какая-то связь, но вот какая, я совершенно не понимала.

Тот майский день, когда я стала женщиной, был ясным и бодряще-прохладным. Я не находила себе места, пошла на северную часть острова и стала собирать плоды кику, растущие неподалеку от скалы — «Знака». Затем я камнем раздавила их и накрасила ногти на обеих руках красным соком, как мы часто делали с Камику в детстве. Так как никто не собирался праздновать мое вступление во взрослую жизнь, то я решила сделать это одна. Красные ногти переливались на фоне голубого неба и белоснежного песка. Ах, как это было красиво! Подувший свежий морской ветерок ласкал мое лицо. Северная часть острова была самой высокой, и ветер здесь был прохладным и приятным. Я почувствовала, что дышу полной грудью, и подумала, что вдвоем с Махито мне никакое наказание не страшно. Дома мать мельком взглянула на мои красные ногти.

— Что это у тебя с ногтями?

— Да это я плоды кику в руки брала, — вздрогнув, я спрятала руки за спину.

Я оправдывалась, но мать отвела взгляд. Возможно, она догадалась, что я видела красные моти, приготовленные в честь первых месячных Камику. Первой о нашем с Махито предательстве узнала его мать. Возможно, Камику тоже знает. Скоро и моя мать обо всем догадается. А там, глядишь, может дойти и до госпожи Микура и старейшины острова. Мне стало страшно, когда я подумала об этом, но потом вспомнила бодрящее прикосновение ветерка на вершине мыса и успокоилась.

Мы с Махито, нарушая запрет, ежедневно доедали пищу Камику. Продолжалось это до тех пор, пока мать Махито снова не забеременела и ей не потребовалось хорошее питание. Мы оба вытянулись, став выше своих сверстников, и окрепли.

Может быть, благодаря тому, что мы украдкой питались едой Камику, мы и смогли выдержать долгое и тяжелое морское путешествие? А я, кроме того, еще и благополучно родила Яёи на борту маленькой лодки прямо в открытом море. Когда моя жизнь резко изменилась, — вернее сказать, когда я узнала свою истинную судьбу, — мне и в голову не пришло, что это возмездие за неподчинение закону острова. Скорее я верила, что именно благодаря этому ослушанию у меня были силы бороться со своей истинной судьбой.

Большие перемены произошли через четыре года. Камику исполнилось семнадцать, Махито — двадцать, а мне шестнадцать лет. Умерла госпожа Микура. Она замертво упала на мысе у Кёидо. Поговаривали, что она наблюдала оттуда, как возвращаются на остров после годового отсутствия корабли с мужчинами на борту. Вроде бы рухнула она на землю как подкошенная и скончалась на месте, видимо, успокоившись в тот момент, когда последний корабль вошел в бухту. Будто по воле судьбы, умерла она на краю того самого обрыва, откуда я сбрасывала свертки с песком, приготовленные Махито. Услышав о кончине госпожи Микура, вместе с чувством большой утраты я почувствовала, можно без преувеличения сказать, и облегчение. Словом, я впервые осознала, что на всем острове именно ее я больше всего уважала и боялась. И вот теперь ее не стало. Тяжкое ли это преступление, что ее отсутствие на острове было для меня радостью? Я хотела поделиться с Махито своими мыслями, но на острове поднялась такая суматоха, что встретиться на глазах у жителей с Махито, который был изгоем, не представлялось возможным. И все же мне позарез нужно было посоветоваться с ним по одному делу.

Смерть госпожи Микура стала такой неожиданностью для всех, что никто даже толком не успел почувствовать скорбь. Душа у всех была не на месте, приходилось по нескольку раз удостовериваться: да может ли это быть на самом деле, да не сон ли это? Со смертью госпожи Микура наступил день, когда Камику стала верховной жрицей. И хотя выглядело все так, будто остров был погружен в печаль, одновременно все были взбудоражены и оживлены от того, что молодая Камику стала верховной жрицей.

На острове с молодежью начинали обращаться как со взрослыми с наступлением шестнадцатилетия. С этого момента парни могли ходить в плавание, девушки — молиться и участвовать в ритуалах. Теперь мне тоже было дозволено заходить в священные места, Кёидо и Амиидо, но я и подумать не могла, что мое первое посещение станет похоронами госпожи Микура.

Не только молитвы и участие в ритуалах были моим новым опытом. Был у меня секрет, о котором я никому не говорила. Месяца два назад мы с Махито стали любовниками. И меня, и Махито беспокоило, что скоро должны были вернуться из плавания мужчины. Когда остров заполнялся мужчинами, вечером он всецело принадлежал им. Молодые парни слонялись по острову в поисках свободных женщин. Относить пищу Камику неизменно было моей обязанностью, и меня никто не мог тронуть, но, чтобы встречаться нам с Махито, нужно было быть очень осторожными.

На острове существовало еще одно строгое правило. Нельзя было увеличивать количество потребляемых продуктов, другими словами, количество людей на острове строго регулировалось. Были определены те семьи, которые могли рожать детей. Это были семьи, состоящие в родстве с могущественным старейшиной, семьи с древней родословной, семьи, такие как моя и Махито, участвующие в проведении ритуалов. Но из-за того, что семья Махито, в которой так и не родилась запасная мико, считалась проклятой, Махито и его братьям тоже было запрещено иметь детей.

Тем не менее мужчины предавались плотским утехам, и случалось, что от подобных связей рождались нежелательные дети. По приказу старейшины таких младенцев убивали. Кроме того, когда на острове становилось слишком много стариков, их помещали в хижины на берегу моря, закрывали на ключ, и старики умирали там от голода. Вот какие жестокие законы царили на моем родном острове. Но даже зная обо всех запретах, я не смогла противостоять своему чувству к Махито, не могла отказаться от его объятий.

Преступление наше было тяжким. Махито, похоже, думал так же. Каждый раз встречаясь, мы на один шаг приближались к опасной черте. Мы становились одержимы этой опасностью и, в конце концов, переступили черту, а переступив, потеряли голову, предаваясь любви. Думаю, что в такие моменты в глубине души я чувствовала превосходство над Камику: я стала счастливее, чем она.

Какой же дурочкой я была! А все потому, что носила под сердцем ребенка Махито. Именно об этом мне и надо было с ним поговорить.

Но вернусь к рассказу о похоронах госпожи Микура. В тот день я, впервые облаченная в белый наряд, стояла перед домом. Похоронная процессия с гробом госпожи Микура направлялась от Кёидо на востоке в сторону Площади усопших в Амиидо на западе. Мужчины, несшие гроб, все как один были одеты в белые одежды. Они медленно шествовали нога в ногу, напевая хором песню:

Когда траурная процессия приближалась к какому-то дому, жильцы присоединялись к ней. К тому моменту, когда мы подошли к Амиидо, процессия уже стана длинной-предлинной. Конечно, мимо дома семьи Махито, изгнанной из общины, никто не проходил. Семья Морской черепахи не имела права участвовать в подобных обрядах.

Ожидая приближение процессии, я стояла в напряжении вместе с родителями, старшими братом и дядьями. Вдруг я заметила еще один гроб. По сравнению с роскошным гробом госпожи Микура этот был очень скромным. «Да неужто Камику умерла?» — тревога волной захлестнула меня. Но Камику, красиво приосанившись, шла, вплотную прижавшись к гробу. Вздохнув с облегчением, я рассматривала Камику при свете дня. Лицо ее было омрачено печалью, но в скорби она выглядела еще прекрасней и как будто вся сияла. Теперь она должна была выполнять обязанности Оо-мико самостоятельно и, похоже, была немного напряжена. Старейшина, шедший во главе процессии, зашел к нам в дом и о чем-то пошептался с моим отцом. Отец повернулся ко мне и приказал: «Намима, встань рядом со вторым гробом и следуй вместе с процессией в Амиидо».

Я уже было собралась спросить, чей это гроб, но мать всем своим видом дала понять, что мне надо поторопиться, и я поспешно присоединилась к процессии. Заметив меня, Камику заулыбалась. Я зашептала сестре:

— Камику, у тебя все нормально?

— Да, — кивнула она мне.

— А чей это гроб?

— Госпожи Наминоуэ.

Имя это было мне незнакомо. Удивленная, я поинтересовалась:

— А кто это?

— Младшая сестра госпожи Микура. То есть наша двоюродная бабушка.

Я даже и не подозревала, что на острове существует такой человек. Мне хотелось расспросить Камику поподробнее, но несколько крепко сбитых мужчин, несущих гроб, оттеснили меня от нее. Бронзовые от морского загара, сильные молодые мужчины наблюдали за нами испытующими взглядами. Они с нескрываемым любопытством смотрели на красавицу Камику. Кому-то из этих рыбаков суждено было стать ее мужем, чтобы она смогла родить дочь. С одним не получится зачать ребенка, выйдет замуж за другого. Видимо, поэтому все они украдкой рассматривали Камику, стараясь привлечь ее внимание.

Траурная процессия медленно вошла в Амиидо. Там, где заканчивались заросли пандана и фикуса, взору открывался полутемный проход между деревьями. По узенькой тропинке можно было пройти только по одному. Место это в точности напоминало тропинку, ведущую от «Знака» к северному мысу. Я вслед за гробом госпожи Наминоуэ нырнула в узкий туннель и неожиданно оказалась на круглой открытой площади. Впереди виднелся широкий вход в грот из известняка. Скорее всего, там и находилось кладбище. Сбоку маленькая хижина, крытая тростником, возможно, служившая кладбищенской сторожкой. Перед гротом стояли два гроба: госпожи Микура и госпожи Наминоуэ. От вида кладбища, где я была впервые, у меня перехватило дыхание, и я только и думала, как бы побыстрее отсюда выбраться. До чего же пустынным и печальным было это место!

Камику поднялась и запела своим чистым голосом:

Мужчины присоединились к Камику и низкими голосами затянули песню, которую они пели раньше. Я в первый раз была на похоронах, поэтому просто повторяла все за другими женщинами: стояла, опустив голову и сложив руки в молитве. Мужчины внесли гробы внутрь абсолютно темного грота: сначала гроб госпожи Микура, за ним — госпожи Наминоуэ. Затем, будто испугавшись чего-то и опустив глаза, стали пятиться к выходу, пока не покинули Площадь усопших. Женщины, вслед за мужчинами, стараясь не смотреть на грот, тоже одна за другой вышли. Я с интересом наблюдала за происходящим, размышляя о том, что не иначе как именно на этой площади умершие ждут своей очереди на оборотную сторону острова. Тут ко мне подошла Камику и, глядя мне в глаза, затянула похоронную песню:

Затем, постучав белыми ракушками, отвесила поклон и удалилась. Я собралась последовать за ней, но старейшина острова и отец преградили мне дорогу.

Я остолбенела, абсолютно не понимая, что происходит.

— Намима, ты с сегодняшнего дня будешь жить в Амиидо. Камику — «светлое начало» — станет верховной жрицей Оо-мико и будет служить Стране Света. Она будет жить в Кёидо на восточном краю острова, там, где солнце встает. Ты — «темное начало», рождена для того, чтобы служить Стране Тьмы. Твое место здесь, в Амиидо, на западе острова, там, где солнце заходит.

Удивленная, я посмотрела на маленькую хижину у входа в грот. Что за нелепость? До меня не сразу дошло, что это и будет моим жилищем. Я стояла с отсутствующим видом.

— Намима, двадцать девять дней подряд ты должна открывать крышки гробов и проверять, не ожили ли госпожа Микура и госпожа Наминоуэ. В деревню тебе больше возвращаться нельзя. Еду для тебя будут оставлять у входа в Амиидо. Ешь то, что принесут! Позади хижины есть колодец. Так что волноваться тебе не о чем.

— Но, господин старейшина, я что же, теперь никогда не буду жить с моими родителями?

Почти черный от морского загара отец с печалью в голосе ответил:

— Когда кто-то из нас умрет, мы снова встретимся.

— Но я не хочу так! Папочка, спаси меня, пожалуйста! Мамочка, спаси!

Я вцепилась в рукав белого отцовского наряда, но тот отстранил меня.

— Ну, знаешь, Намима! Ты ведешь себя неприлично. Мы тебе ничего не сказали, потому что ты должна была узнать об этом из уст Камику. Ты родилась в самой важной на острове семье. Ты — мико, служительница Страны Тьмы, и ничто не может изменить твою судьбу. Ты здесь для того, чтобы умершие могли благополучно попасть в Страну Тьмы. Выполняй же свой долг достойно!

Только сейчас, узнав, что я должна была услышать эту новость от Камику, мне стала понятна печаль в ее взгляде.

— Но Камику мне ничего не сказала.

Отец со старейшиной удивленно переглянулись, и старейшина торжественно произнес:

— Напомню тебе правила острова. Старшая дочь, рожденная дочерью великой жрицы, служит Стране Света, следующая дочь — Стране Тьмы. Солнце, закончив свою дневную работу, погружается в море, совершает круг под островом, осветив дно морское, и вновь восходит на востоке. Старшая дочь — хранительница острова днем, вторая — ночью, ее долг — управлять дном морским. Ночью остров становится миром усопших. Старшая дочь должна родить дочь, дабы род великой жрицы не прерывался. Род второй дочери не может продолжаться — ей запрещено вступать в связь с мужчиной.

Старейшина посмотрел на небо на западе. Вечернее солнце как раз погружалось в море. Закат окрасил его седые волосы в красноватый цвет.

— Господин старейшина, постойте! — Я намертво вцепилась в него. — Почему я никогда не слышала про госпожу Наминоуэ, если она была хранительницей острова ночью? И почему ее похоронили вместе с госпожой Микура?

Старейшина, вздохнув, ответил:

— Когда госпожа Микура стала верховной жрицей, госпожа Наминоуэ перебралась сюда, в эту хижину, и жила здесь затворницей. Поэтому-то ее никто и не знал. Конечно, те, кто приходил в Амиидо на похороны, встречались с ней.

— Понятно. А почему она умерла вместе с госпожой Микура?

— Если солнцу не дано взойти вновь, то и ночь не наступит.

Получалось, что жизнь госпожи Наминоуэ должна была прерваться одновременно со смертью госпожи Микура. Поэтому-то она и молилась за долголетие госпожи Микура. А я, в свою очередь, буду молиться за долголетие Камику. Из разговора с матерью я не поняла, что мы с Камику — две противоположности. «Светлое начало» и «темное». Мне вспомнилось, как в тот день, когда Камику исполнилось шесть лет, госпожа Микура, поглядев на меня, сказала сестре, что я могу осквернить ее. Я была грязью, скверной. Не зная этого, мы с Махито прикасались к жертвоприношениям, предназначенным для Камику, и вступили в плотскую связь. И к тому же я носила под сердцем его ребенка. Меня охватил ужас, когда я осознала свою истинную судьбу. Я упала без чувств на землю.

Очнулась я, когда солнце уже зашло и кругом была кромешная тьма. При лунном свете отчетливо виднелись гробы внутри грота. В глубине, похоже, находилось еще множество гробов. Раньше мне никогда не приходилось видеть мертвых, и от ужаса я рухнула на сырую землю, вцепившись руками в траву. Мне казалось, что я схожу с ума. Мне пришла в голову мысль, что как бы было хорошо, если бы я прямо сейчас могла умереть, и я решила броситься в море. Но для этого мне надо было выйти из Амиидо и к тому же забраться на утес самостоятельно — что мне было не под силу. При лунном свете я стала искать выход. На ощупь я пробралась по туннелю и на выходе из Амиидо увидела, что дороги дальше нет — путь был прегражден оградой. Меня заперли на кладбище. В темноте я увидела отца и старшего брата. Обрадовавшись, я подбежала к ограде.

— Отец! Братец! Помогите! Уберите ограду!

— Ограда только на первые двадцать девять дней. Потом ее уберут. Это чтобы духи не могли покинуть Амиидо и блуждать за его пределами, — пробормотал старший брат.

Наши с Камику старшие братья были рождены от другого отца, и мы никогда не были с ними близки, но сейчас мне послышалась доброта в его голосе.

— Братец! Я и двадцати девяти дней здесь не протяну. Мне страшно!

Не зная, что сказать, брат опустил голову. Я стала тянуть руки через ограду, пытаясь ухватиться за отца, но он отдернул руку:

— Намима, поверь, нам тебя жаль, но ничего не поделаешь. Ты же знаешь, никто не может нарушать законы острова. Камику должна жить самостоятельно и проводить все свое время в молитвах, ты — жить с усопшими, мы — ловить рыбу, а кто-то — терпеть голод и нужду. Тем же, кто не живет по законам острова, как, например, род Морской черепахи, ничего другого не остается, как умереть всеми забытыми.

Голос у отца был глухим, и слова его тонули в далеком шуме морского прибоя. Но я улавливала каждое его слово с поразительной ясностью. Нет, мне было не убежать отсюда! Я, как госпожа Наминоуэ, буду заперта здесь, в Амиидо, буду помогать во время похорон, и так будет продолжаться всю мою жизнь… пока не умрет Камику. Если же узнают, что у меня родился ребенок, то, возможно, старейшина прикажет убить его. Я не сдержалась и закричала:

— Я хочу увидеться с мамочкой! Скажите ей, чтобы она пришла!

Похоже, брату все это порядком надоело, и он сердито сказал:

— Ты уже не дитя. Вон Камику, в шесть лет начала обучаться на верховную жрицу. А ты посмотри на свое счастливое детство. Довольно об этом!

Я зарыдала в голос, но отец с братом ушли, ни разу не обернувшись. Я простояла у ограды, пока не рассвело. Просто боялась вернуться на кладбище. Все произошедшее со мной: встречи с Махито, то, как мы украдкой ели остатки приношений для Камику, наша любовная связь — все показалось мне той ночью сном. В этом незнакомом мире, куда меня загнали насильно, прочная ограда представлялась мне «Знаком», навсегда преградившим путь домой. Тоска охватила меня при одной только мысли, что мы с Махито уже никогда не встретимся.

На рассвете я, преодолев страх, вернулась на площадь и зашла внутрь своего нового жилища. Крытая тростником хибарка была бедна в убранстве, мала по размеру и дышала на ладан. На покосившейся полке были аккуратно разложены ложка из раковины мраморной улитки, палочки для еды, утварь из плодов пальмового дерева, выброшенных морем на остров, и глиняная посуда. Глядя на скромный быт госпожи Наминоуэ, с которой мы никогда не встречались, слезы снова и снова текли у меня из глаз. Теперь настала моя очередь жить здесь.

Неожиданно мне захотелось узнать, как госпожа Наминоуэ выглядела, и я решительно направилась в грот. Все пространство грота до самой глубины было плотно заставлено полусгнившими гробами. Не иначе как где-то здесь покоился и младший братишка Махито. Трудно описать, но воздух здесь был тяжелым, пахло то ли сыростью, то ли гнилью. У входа стояли два свежесколоченных гроба, и я потихоньку открыла крышку более скромного. В нем лежала седая как лунь маленькая старушка. Я вскрикнула от удивления. Это была та самая старушка, которую я видела, когда первый раз несла еду для Камику. Это про нее я подумала, что встретилась с богиней. Была она как две капли воды похожа на госпожу Микура. Когда я появилась на свет, она уже была мико в Стране Тьмы.

«Посмотри на свое счастливое детство! Довольно об этом!» — всплыли в памяти слова брата. Камику нарочно не сказала мне ничего. И скорее всего она знала, что Махито и я доедаем ее пищу. Правдой было и то, что благодаря Камику детство мое было счастливым, но с другой стороны, таким ли уж оно было счастливым? Нет. Как может быть счастливым детство у «грязного существа»? Навсегда где-то в глубине души осталось у меня прикосновение пальцев госпожи Микура, когда та отдернула мою руку от Камику в день празднования ее шестилетия. Это в тот момент я простилась со своим «счастливым детством». Никто больше не заикался об этом, но наверняка многие сочувствовали и презирали меня. Раз никто не упоминал о госпоже Наминоуэ, то и ко мне все будут относиться как к «той, которой не существует». И это нельзя было назвать злым умыслом — это было гораздо большим, чем злой умысел. Я чувствовала себя как маленький черный камешек на дне морском, куда не доходят лучи солнца. Нет ничего удивительного в том, что мико, правящую дном морским, нарекли жрицей тьмы.

«Интересно, что сейчас делает Махито?» — внезапно заволновалась я. Теперь ведь Камику не будут носить пищу. Пока мужчины на острове, ей надо скорее вступить в брак, чтобы родить наследниц: верховную жрицу и жрицу тьмы. «Срок госпожи Микура закончился», — осознала я, глядя на еще один гроб. В полном одиночестве я оказалась в кромешной тьме запертой тут, среди мертвецов. Если бы на моем пути не встретился Махито, может быть, я бы так и не переживала.

Опять наступила ночь. Хотя днем я смогла открыть гробы и взглянуть на лица умерших сестер, сейчас, с наступлением темноты, я снова должна была в одиночестве бороться со своим страхом. Как только я представляла, что и госпожа Наминоуэ жила здесь совсем одна, на глаза у меня непроизвольно наворачивались слезы. Наверное, в тот вечер, когда мы встретились, она выбралась из Амиидо и тайком любовалась ночным морским пейзажем.

Ночная страна — страна усопших. И еще это страна глубокого морского дна, куда не проникают лучи солнца. Пока солнце проходит под островом, я должна молиться за усопших, ползая между камней по дну моря. Но как это делать, я не знала. Трясясь от страха в своей хибарке, я дожидалась возвращения солнца.

На улице послышался звук шагов. «Может быть, это привидения и духи выбрались из грота и решили окружить меня, пришельца?» Не зная, как утихомирить духов, я вспомнила, что делали взрослые на похоронах, изо всех сил прижала ладони друг к другу и, опустив голову, стала молиться. От страха у меня зуб на зуб не попадал. Раздался стук в дверь.

— Открой! — услышала я голос Махито. Еще до конца не веря в происходящее, я не могла сдвинуться с места. Дверь открылась, и в освещенном лунным светом дверном проеме появилась большая тень. Это был Махито. Он пришел сюда, в оскверненное место, чтобы встретиться со мной! Радость переполняла меня, и я бросилась Махито на шею. Грудь его была такой теплой, и сердце стучало громко-громко. Так, стоя в объятиях друг друга, мы осознали, что живы. Я была жива и любима. Я не могла оторваться от груди Махито.

— Махито, я… — попыталась произнести я, но Махито приложил палец к моим губам.

— Я все знаю. Говори тише, чтобы госпожа Микура не услышала.

«Так ведь она мертвая», — вздрогнула я от этой мысли. Но, возможно, ее дух еще блуждает в этом мире, и нужно быть настороже. Заплакав, я тихо сказала: «Я беременна твоим ребенком».

Махито был удивлен. Призадумавшись на некоторое время, он решительным тоном зашептал мне на ухо: «Намима, давай убежим с острова».

— Но как?

Даже если нам и удастся снарядить лодку, мощные морские течения, да и рыболовецкие суда, снующие туда-сюда в ближних морях, не дадут нам уплыть отсюда. Даже на отдаленных островах мы не смогли бы укрыться. Правда, ходили слухи, что где-то есть очень большой остров Ямато. но никому еще не удавалось до него добраться.

— Лодку и еду я приготовлю. Жди.

Как во сне, я кивнула головой. Было даже страшно подумать, что дух госпожи Микура может подслушать наш разговор.

— Махито, но мы должны подождать двадцать девять дней!

— Так долго?

Я тоже сомневалась, что выдержу так долго, но мне было жалко госпожу Наминоуэ, забытую всеми, которая могла встречаться с людьми только разве что на похоронах. Мне захотелось проводить в последний путь ту, которая улыбнулась мне много лет назад.

— Хорошо. Я еще приду, — сказал Махито и растворился в ночи.

Я была уверена, что отец и старшие братья караулят у входа в Амиидо, чтобы я не сбежала, так что скорее всего Махито пробрался сюда каким-то другим путем. Сначала я помолилась за то, чтобы Махито удалось уйти незамеченным, а потом, чтобы упокоились души госпожи Микура и госпожи Наминоуэ. Все мои надежды были связаны с Махито.

Через несколько дней лица госпожи Микура и госпожи Наминоуэ будто заострились. Похоже, тела их начали гнить. В гроте запахло смертью. Что и говорить, мне было страшно, но, увидев своими глазами, как тела старушек начали разлагаться, я поймала себя на мысли, что это напоминает гниение останков животных. Я становилась сильнее.

Вечером появился Махито, тихонько вошел в лачугу и перво-наперво обнял меня. Он был полон жизненных сил, и это передалось мне. Махито тихим голосом быстро рассказал мне, что происходит.

— Говорят, что твоя мать беспокоится за тебя, все время приходит сюда и стоит, не сводя глаз с Амиидо. Камику станет женой Ити из семьи Акул. Слышал, что они сыграют свадьбу через двадцать девять дней. Если мы решимся бежать, то этот вечер будет самый подходящий. Все на острове будут так пьяны, что потом еще долго не смогут выйти в море.

Я вздохнула с облегчением. К этому времени мой округлившийся живот, наверное, уже будет заметен. Пока я в Амиидо, никто не узнает о моей беременности, но если станет известно, что я, коснувшаяся тлена смерти, не девственница, то не исключено, что старейшина может приказать убить меня.

— А где ты достанешь лодку?

— Младшие братья помогают мне чинить старую лодку деда. И едой я запасаюсь.

Я прижалась щекой к груди Махито.

— Махито, а ты откуда знаешь дорогу в Амиидо?

— Я частенько приходил сюда повидаться с умершими братьями. И с госпожой Наминоуэ я тоже был знаком.

Может быть, Махито знал и мою судьбу? Я было собралась спросить его об этом, но Махито, пообещав прийти снова, тихонько выскользнул за дверь.

Махито приходил ко мне раз в несколько дней. И эти визиты были тем, ради чего я жила. Как когда-то Камику, я каждый вечер ела то, что мне приносили и оставляли перед оградой Амиидо, пила воду из колодца позади лачуги и каждое утро открывала крышки гробов. Плоть на обоих телах стала постепенно таять. После сильных ливней, когда струи дождя проникали внутрь грота, запах разлагающейся плоти исчезал.

Как-то вечером мне показалось, что я услышала снаружи шаги. Я было собралась произнести «Махито?», но вовремя остановилась.

Это были шаги нескольких человек. «Наверное, кто-то из деревни», — подумала я и с опаской тихонько приоткрыла дверь. Снаружи, взявшись за руки, стояли госпожа Микура и госпожа Наминоуэ. Выглядели они точь-в-точь как при жизни. «Намима, спасибо, — произнесла госпожа Микура. — Мы уходим». Госпожа Наминоуэ улыбнулась и помахала мне маленькой ручкой. Будто скользя по поверхности травы, они исчезли в лесу. При свете луны я долго смотрела им вслед. Мне уже не было страшно. Обе старушки выглядели такими довольными, что мне почему-то даже захотелось присоединиться к ним. Они легко забрались на утес Амиидо и в мгновение ока спустились на поверхность воды. Когда я, рискуя упасть и разбиться, вскарабкалась на вершину, они уже скользили по морской глади. Так закончились мои двадцать девять дней. Я села на землю и немного всплакнула.

На следующее утро, когда я подошла к выходу из Амиидо, ограды уже не было, но это не значило, что теперь я могу, как раньше, пройтись днем по деревне, теперь я была мико — служительница Страны Тьмы, служительница страны усопших. «Оскверненное существо».

В тот вечер до Амиидо долетели отголоски свадьбы. Били в барабаны-тайко, играли на инструментах, далеко в округе раздавались радостные голоса. За мной пришел Махито, и мы, рука в руке, ушли в темноту. Из хижины госпожи Наминоуэ я взяла только ложечку из раковины мраморной улитки.

Через некоторое время мы перебрались через «Знак», откуда шла тропинка к северному мысу. Стараясь не пораниться о шипы пандана, мы осторожно продвигались все дальше и дальше на север. Лодка Махито ждала нас у самого края — там, куда никто из жителей острова, кроме верховной жрицы, не имел права заходить.

Что будет с нами? Поглотит ли нашу лодку большая волна или же мы сможем добраться до незнакомого острова? Вдвоем с Махито, вот так, рука в руке, я ничего не боялась. На той неизвестной земле я рожу Махито много детей. О, как прекрасна будет эта свобода для нас двоих!

Мое сердце прыгало в груди, как мячик-тэмари[1]. Я много раз поднимала глаза, чтобы посмотреть на профиль Махито, продирающегося сквозь чащу пандана с факелом в руке, и думала о том, как я его люблю, и о том, что готова отдать за него жизнь.

Ничто не предвещало моей смерти. Она наступила неожиданно. Случилось это тихой темной ночью, такой тихой, что, казалось, все в мире замерло: не было ветра, не было волн, не было месяца и звезд на небе.

В кромешной тьме наша лодочка, как детская колыбель, покачивалась на волнах. В лодке трое — я, мой муж Махито и младенец. Лодка узкая, я сижу, прижав к груди ребенка. Махито обнимает меня сзади. Мы спим безмятежным сном.

Вдруг я просыпаюсь от непонятного чувства тревоги. Вижу простирающееся над головой черное беззвездное небо. В такие ночи, осознавая бесконечность пространства, теряешь ощущение времени. У меня такое чувство, что небесный купол пытается раздавить меня.

Я сильно истощена. К усталости от длинного плавания прибавились и все тяготы от недавних родов, произошедших прямо на борту лодки. Роды были мучительны. Сутки я кричала от схваток. И вот теперь прижимаю к груди малышку, счастливая оттого, что справилась, и опьяненная надеждой, что вскоре мы сойдем на берег Ямато. Только одно тревожит меня: выживет ли моя маленькая дочурка, рожденная в открытом море? В тот момент я и подумать не могла, что скоро умру. Дочке мы дали имя Яёи.

Плавание наше можно было назвать чудом. Лодчонка, которая была так стара, что могла утонуть в первую же бурю, держалась на плаву уже больше полугода. Никто бы не удивился, если бы с ней что-то произошло. Удача сопутствовала нам, будто какие-то силы хранили нас. Ни разу не попали мы в сильный шторм, и болезни обошли нас стороной. Конечно, были минуты, когда казалось, что всему конец. Но удача вновь улыбалась нам.

Когда кончалась питьевая вода, на горизонте сгущались черные тучи, и шел теплый вкусный дождь. Когда кончалась еда, на нашем пути появлялась стая мелкой рыбешки. А случалось и так, что перелетные птицы, изможденные долгой дорогой, будто говоря «Съешь меня!», падали с неба прямо в лодку. Однажды, когда мы вконец обессилели, и, казалось, ничего уже не поделаешь, внезапно налетевший легкий ветерок прибил нас к песчаной косе. Она тонюсенькой полоской тянулась посреди океана и образовывала ненадежную сушу из кораллов. Этот призрачный кусочек земли и островом-то назвать было нельзя — в любую минуту он мог исчезнуть в морской пучине. Но самое удивительное, что там мы нашли источник с питьевой водой и несколько деревьев ливистоны. Не веря своим глазам, что такой клочок суши может находиться посреди океана, мы впервые за несколько месяцев смогли насладиться прикосновением песка к своим ногам, смогли потянуться всем телом и, закусив зеленой листвой, вдоволь напиться воды. Здесь мы нашли силы, чтобы продолжить наше долгое путешествие.

Может быть, удача сопутствовала мне для того, чтобы я смогла родить мою любимую доченьку? Нет, не иначе как происходило это все потому, что суждено мне было скончаться, не добравшись до Ямато, и попасть в услужение к моей госпоже. Я была молода и ничего не ведала об этом. Казалось, что все мне под силу, и я была опьянена собственным счастьем. До чего же это было самонадеянно. В тот день, когда родилась дочка, стояла на удивление прекрасная погода, и вдалеке мы заметили что-то, напоминающее остров. Это дало нам новые надежды.

— Я уверен, что этот большой остров — Ямато. Скоро нашему тяжелому плаванию наступит конец, — прошептал мне, лежащей с закрытыми глазами, Махито. Я была ужасно уставшей, но надежда на скорое прибытие дала мне силы улыбнуться. Мы часто говорили с Махито о том, как, добравшись до Ямато, построим на берегу маленькую хижину и будем жить там бедно, но счастливо. Счастливо, потому что моя дочь смогла избежать участи, которая ждала ее на острове.

Сейчас-то я знаю, как ошибалась. Я, мико, чьим долгом было служить Стране Тьмы, совершила тяжкое преступление, воспротивившись предначертанной мне судьбе. Я полюбила мужчину из «проклятого рода», сбежала с ним с острова и родила ребенка. Несмотря на все это госпожа не только не покарала меня, но и приблизила к себе. Благодарю тебя, госпожа, за великодушие!

Случилось это, когда, проснувшись от плохого предчувствия, я посмотрела на звездное небо. Где-то послышался всплеск воды — прыгнула рыба. В удивлении я обернулась и увидела, как вдалеке молния разрезала черное небо. На долю секунды стало светло: вокруг, насколько хватало глаз, плескались мерцающие волны с белыми гребнями. И хотя мы были в открытом море, меня одолело тревожное чувство, будто мы блуждаем по пустыне. Внезапно я испытала страх. Я покрепче прижала дочурку к себе, чтобы никто не смог ее отнять. Махито с удивлением посмотрел на меня:

— Что с тобой?

— Как-то неспокойно на душе, — произнесла я и неожиданно почувствовала, что мне не хватает воздуха. В недоумении я попыталась еще что-то сказать, но не смогла — что-то теплое, не иначе как руки Махито, сжимало мое горло. Сидевший позади Махито душил меня.

От боли мое сознание стало мутнеть. «Махито пытается убить меня? Разве это возможно?» Но это точно были руки моего мужа. Я сопротивлялась изо всех сил, пытаясь отцепить его пальцы от своего горла. Яёи заплакала навзрыд у меня на груди. На последнем издыхании я услышала скорбный голос Махито: «Намима, прости!»

Так я и умерла в полном, смятении. У меня не было никаких предчувствий, ничто не предвещало такого неожиданного расставания. Я слышала, как дрожал голос Махито, когда он кричал: «Прости!», я чувствовала, как на лицо мне упала слеза и как маленькие губы Яёи пытались найти мою грудь. Затем тело мое стало холодеть. Некоторое время спустя ощущения мои были еще живы, но плоть закоченела, и по мере того, как я стала разлагаться изнутри, ощущения тоже притупились.

Махито украсил мое тело перьями морских птиц и прибившимися к борту лодки бурыми водорослями, заколол волосы заколкой-шпилькой кандзаси, которую сам смастерил из рыбьих костей, и сбросил в море. Я пошла ко дну, и голова уткнулась в песок среди абсолютной тьмы. Я еще смутно что-то чувствовала, но вскоре и эти ощущения покинули меня — осталось только сознание. Рыбы понемножку отщипывали мою плоть, пока не съели почти всю. От меня сохранились только кости.

А я-то радовалась, что, не подчинившись законам острова, обрела свою настоящую судьбу. Вот только оказалось, что моя настоящая судьба — умереть молодой. Но почему Махито убил меня? Обида душила меня. Душа моя стонала от того, что этому не было разумного объяснения. Но изменить уже ничего было нельзя.

Сначала мне было очень одиноко на темном морском дне. Волны слегка поигрывали песком, в котором лежали мои останки, и мне казалось, что я слышу, как сестра Камику и мама Нисэра оплакивают меня: «Бедная, бедная Намима!» Со временем я успокоилась. Где-то в том месте, где когда-то была моя спина, я чувствовала улыбки госпожи Микура и госпожи Наминоуэ, скользящих по водной глади. И странное дело, внутри, там, где уже и тела-то не было, разливалось тепло. Я чувствовала себя счастливой. Постепенно я привыкла к происходящему.

Теперь я замечаю, что нахожусь в темноте, такой кромешной, что не вижу собственных пальцев. Я лежу навзничь на сырой земле. Открываю глаза, оглядываюсь, нет ли кого рядом. Никого. Нет и намека на Камику или мать, как это было на морском дне. Становится ужасно грустно — теперь я совсем одна. Непонятно только, почему у меня, мертвой, есть чувства? Я думала, что мое тело утонуло в море, истлело, как умершие кораллы, распалось на мелкие частички и превратилось в морской песок.

Я пытаюсь легонько коснуться своей груди, набухшей от молока, которым я смачивала губы Яёи, но тело мое, как воздух, — даже сама я не могу до себя дотронуться. Через некоторое время я встаю с земли и начинаю бесцельно слоняться кругами. С трудом понимаю, что нахожусь в туннеле. Где-то совсем вдалеке пробивается тоненький лучик света. Я иду по темной узкой тропинке ему навстречу.

Подхожу к большому валуну, закрывающему отверстие, напоминающее выход. Свет просачивается внутрь через щель в камне. Я рассматриваю свои прозрачные на свету пальцы.

— Намима, с прибытием!

Слышу за спиной скрипучий неприятный голос. Оборачиваюсь и вижу идущую мне навстречу из подземного туннеля женщину в белой одежде с длинными волосами, уложенными в высокую прическу. Не иначе как знатная особа. Ее тело излучает свет. С виду она чуть моложе моей матери, но ужасно худая и изможденная, поэтому в какие-то моменты она выглядит совсем как старуха, старше госпожи Микура. И к тому же, похоже, она не в лучшем расположении духа.

— Не удивляйся, Намима. Подойди поближе.

Я повинуюсь и, трепеща от страха, отвешиваю низкий поклон.

— Меня зовут Намима. Я прибыла с острова Морской змеи.

— Мне это известно. Ты была мико Страны Тьмы, не так ли? Я рада, что ты пришла. Раньше некому было мне прислуживать.

Голос у нее монотонный, и по нему не скажешь, что она действительно рада.

— Спасибо. Прошу прощения, но кто вы?

— Я — Идзанами, богиня Ёми-но-куни.

К сожалению, имя это мне незнакомо.

Страх от того, что предо мной не человек, не позволяет мне поднять на нее взгляд. Она представилась богиней, следовательно, она божество, но она совсем не выглядит одним из тех добрых божеств, каких я воображала себе в детстве.

— Намима, подними голову! — произносит Идзанами. Когда я, в конце концов, повинуюсь, то вижу, что она стоит совсем рядом. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать. Брови ее сдвинуты, выглядит она несчастной. Непонятно, то ли она сердится, то ли вот-вот расплачется. Смотришь на такое лицо, и неспокойно становится на душе. Мне людей с таким выражением лица раньше видеть не приходилось.

— Это Ёми-но-куни. Отсюда пути назад нет, — тихим голосом продолжает Идзанами.

— Ёми-но-куни — это царство мертвых?

— Верно, — отвечает Идзанами.

Так вот почему отсюда нет дороги назад. Я умерла. Махито убил меня. Я содрогаюсь, все еще чувствуя его пальцы на моем горле. И хотя я уже давно осознала, что умерла, мне кажется, что по моей щеке катятся слезы. Когда я была заперта в Амиидо, мне было ужасно страшно. Амиидо был миром мертвых в стране живых. Здесь же не было и намека на жизнь — здесь был настоящий мир мертвых.

— Вижу, ты плачешь, Намима. Да уж, здесь грустно, — в голосе Идзанами сквозит доброта. Я торопливо дотрагиваюсь прозрачными пальцами до щеки. К моему удивлению, лицо мое мокрое от слез и холодное, как лед.

— Погляди-ка сюда. Это проход Ёмоцухира. Еще совсем недавно здесь находился горный перевал, разделяющий мир земной и царство мертвых, — произносит Идзанами.

В ее тоне мне слышится такая печаль, что я поднимаю глаза. Идзанами тонкой рукой пытается заслониться от полоски света, которую я разглядывала через свои прозрачные пальцы.

— Но потом муж мой, Идзанаги, загородил его валуном. И так я навеки оказалась запертой в Ёми-но-куни.

Речь у нее грубовата, и в голосе сквозит отчаяние. Когда Идзанами сердится, голубоватое сияние, окутывающее ее, усиливается. Чтобы не видеть сияния, я отвожу взгляд и спрашиваю:

— Госпожа Идзанами, вы сказали, что вас здесь заперли. Значит ли это, что раньше вы могли входить и выходить отсюда?

Я бы солгала, сказав, что потеряла малейшую надежду выйти отсюда. Стыдно признаться, но, даже умерев и оставшись без тела, мне хотелось еще хоть разок вернуться в бренный мир и узнать, как сложилась судьба Махито и Яёи. И еще мне хотелось понять, почему Махито так поступил со мной, увидеть своими глазами, как растет дочка.

— Из внешнего мира сюда при желании попасть несложно.

Идзанами стоит спиной к валуну, через который пробивается лучик света. Она худая, как высохшая ветка, но в ней чувствуется достоинство. Идзанами высоко поднимает руку и указывает на темный туннель, простирающийся перед ней.

— Намима, а теперь по этой дороге мы пойдем во дворец в царстве мертвых. Правда, там ничего нет, кроме леденящего холода и темноты. А ведь, знаешь, мы с Идзанаги были дружной семейной парой. Но умерла я одна, — с горечью произносит она.

Я смотрю на темный-претемный туннель, ведущий в глубь земли. Туннель-могила. Похоже, придется мне на веки вечные поселиться в Ёми-но-куни, в этом подземелье, и прислуживать богине. Тоска с новой силой захлестывает меня, когда я осознаю это снова.

На острове умершие находились на Площади усопших до тех пор, пока не успокаивались их души. Затем ждали своей очереди и уходили на дно морское. На оборотной стороне острова находился мир мертвых. Считалось, что солнце ходит по кругу. Другими словами, поднимается над морем утром, а вечером садится в море и проходит под островом. Поэтому каждый раз, когда я ныряла в волны и чувствовала, что этот прекрасный и щедрый мир принадлежит усопшим, на меня нисходила благодать. И хотя глубоко на дне морском не светило солнце, по крайней мере там росли водоросли и лежал белый песок. Прохладная морская вода, легкая как воздух, поглаживала тела усопших. Здесь же, в Ёми-но-куни, нет ни стай рыбок, покусывающих тело, ни мягких водорослей, обвивающихся вокруг ног — нет ничего, только тьма, сырость и запах земли.

Я еще раз задаю тот же вопрос:

— Госпожа Идзанами, выходит, что умершие не могут выходить отсюда?

— Пока путь преграждает валун, усопшие должны оставаться в этой холодной темной могильной яме на веки вечные, — продолжая идти дальше, откликается Идзанами, даже не оглянувшись.

Валун. Вот и доказательство существования места, «разделяющего миры». Я вспоминаю, что и у нас на острове была большая скала — «Знак». Точка, откуда тропинка вела к северному мысу. «Знак» давал человеку понять, что дальше ему прохода нет, а я зашла за «Знак» и, в конце концов, оказалась здесь, в царстве мертвых. Душа моя разрывалась от тоски.

— И все же один способ выйти отсюда есть, — неожиданно говорит Идзанами, оборачиваясь и глядя мне в глаза, будто пытаясь разглядеть мои истинные намерения. — Ты, что же, хочешь выйти наружу, Намима? Даже если ты и выйдешь, то ты не будешь выглядеть так, как выглядела при жизни. Если же ты и на это согласна, могу рассказать, как это сделать.

Идзанами пожимает плечами, поняв, что меня мучат сомнения.

— Но я бы тебе не советовала. Что толку выходить отсюда — только позавидовать живым, да погоревать, почему так, а не иначе прожила свою единственную жизнь. Да. кстати, Намима, в Ёми-но-куни попадают только те души, которым некуда идти. Те, кому не дают упокоиться обиды и воспоминания.

А ведь и правда. Я обижена на Махито, и все мои мысли о Яёи. Так что я, как никто другой, подходила для Ёми-но-куни.

Если прислушаться, то где-то в кромешной тьме совсем тихо изредка слышался звук, напоминающий плеск волн. Доносился он далеко-далеко, как биение пульса большой земли. Каждый раз, когда я слышала его, мне, вы росшей на острове, становилось неспокойно, будто что-то бередило мою душу. Остров, где я родилась, был прекрасен своим белоснежным коралловым песком, в котором отражалось солнце, но был он настолько мал, что, казалось, однажды, разразись буря, море проглотит его. Люди жили в нищете, еды на всех не хватало, и шум волн на острове слышен был всегда. Так что не было ничего удивительного в том, что в холодном подземелье, куда не проникали лучи солнца и где никакого моря не было и в помине, эти звуки терзали мою душу.

Я решила спросить Идзанами про плеск волн. Обычно Идзанами ходила мрачная, нахмурив свои красивые брови и опустив голову, будто что-то все время тревожило ее. Для разговора нужно было подгадать удачный момент.

— Госпожа, а не шум ли это волн слышится вдалеке? Неужели где-то рядом с Ёми-но-куни есть море?

Идзанами уставилась в пустоту с таким видом, будто размышляла, что ответить. Там, куда она смотрела, не было ничего, только темнота. Подземный дворец, в котором мы находились, был освещен только слабым холодным фосфоресцирующим светом, и это только усиливало ощущение необъятной тьмы вокруг. Дороги назад для тех, кто попал сюда, не было. От осознания, что пути назад нет, пронизывающего меня до мозга костей, отчаяние нахлынуло с новой силой. Размышляя, я впала в уныние, но тут немногословная обычно Идзанами заговорила:

— Проход Ёмоцухира, разделяющий мир живых и мертвых, находится на границе суши и моря. Шум, который ты слышишь, Намима, доносится оттуда.

Скорее всего, место, где я очнулась, находилось у выхода из пещеры, обращенного к морю. Душа моя пришла в сильное смятение, когда я узнала, что шум волн доносится из мира живых. Я ведь просто хотела остаться мертвой. Ну почему именно меня заманили в Ёми-но-куни? Почему мою душу терзают те же переживания и печали, что и при жизни?

— Госпожа, а почему я здесь? Я ведь мертва. Я просто хочу раствориться в небытии. Смерть навеки разлучила меня с живыми. Я хочу стать свободной от всего и спокойно заснуть. Пожалуйста, не могли бы вы сделать так, чтобы я еще раз умерла.

— Тебе, Намима, как и мне, не дозволено было раствориться в небытии. Ты заслужила находиться здесь. Ведь ты мико Страны Тьмы — вот твое время и наступило.

Я огляделась вокруг. На холодном каменном полу дворца выстроились на одинаковом расстоянии друг от друга огромные каменные колонны. Колонн этих было бесчисленное множество. Ряды их тянулись без конца и края, растворяясь в глубине дворца. Колонны такой толщины, что даже трое-взрослых, взявшись за руки, не смогли бы их обхватить, а верхушки исчезали где-то высоко в темноте. Пространство дворца царства мертвых было необъятно и безгранично.

В тени колонн тихо стояли несколько слуг и ожидали приказаний госпожи Идзанами. Кроме того, я заметила, что повсюду во мраке слоняются души, по очертаниям напоминающие людей.

— Сюда, в Ёми-но-куни, приходят те, кто не может упокоиться с миром. Большинство из них, превратившись в духов, блуждают тут, во тьме. Они невидимы, у них нет ни чувств, ни мыслей — от человека остается только душа. Посмотри вокруг, Намима! Тебе, наверное, видится просто тьма, а ведь пространство здесь переполнено человеческими душами.

— У меня тоже такое чувство, — ответила я и тут же ощутила, что тьма сгустилась — это безымянные духи окружили меня.

— Все, кого не отпускают воспоминания о живых, попадают сюда. Представляешь, сколько их, этих воспоминаний?

Ощутив смутную тревогу, я невольно попятилась назад и спросила:

— А госпожа Наминоуэ здесь?

— Нет, ее здесь нет. Она своей жизнью довольна.

Я вспомнила улыбающуюся госпожу Наминоуэ. Значит, она была довольна, что ее жизнь прервалась одновременно с жизнью госпожи Микура. А я не захотела такой судьбы.

— А госпожа Микура?

— И такой тут нет.

— А где же они?

Идзанами указала пальцем наверх.

— Может быть, прислуживают небесным богам.

Я в замешательстве посмотрела на Идзанами.

— А почему вы, богиня, не на небе, а здесь, под землей?

— Я вынуждена была стать богиней царства мертвых, — сухо ответила Идзанами.

— Почему?

— Мой муж, Идзанаги, слишком поздно пришел за мной. И к тому же нарушил обещание. Так что я, как и ты, Намима, в обиде на своего мужа.

Тут уж я окончательно запуталась. Мне ничего не было известно о том, как и почему поссорились Идзанами и Идзанаги, да и к тому же я сомневалась, что заслужила прислуживать богине. Ведь я воспротивилась своей судьбе и нарушила законы острова.

— Вы, госпожа Идзанами, сказали, что, так как я была мико ночи, то заслужила находиться здесь. Но ведь я родила ребенка, а за это лишают права быть мико.

Кончики губ у Идзанами скривились. Возможно, она смеялась надо мной.

— Именно потому, что ты родила, ты и подходишь на роль моей личной мико. Моя смерть и рождение детей тесно связаны. Я умерла от родов.

— Ах, вот как! А меня муж убил после того, как я родила ребенка.

— Жалко мне тебя, Намима. По сравнению с тобой мне еще, можно сказать, повезло. Мой муж развелся со мной после рождения детей, когда пришел встретиться со мной в царство мертвых.

Я была потрясена, что Идзанами, умершая, несомненно, много-много лет назад, посочувствовала мне. Не иначе как моя жизнь показалась ей трагичнее, чем у многих других. У меня было чувство, что я нырнула во тьму, так и не разобравшись, что случилось и почему это произошло именно со мной? И есть ли способ избавиться от этого мрака в душе?

День в Ёми-но-куни тянется дольше, чем в мире живых. Пока я здесь прислуживаю Идзанами, Махито, должно быть, уже состарился, а Яёи стала взрослой женщиной. Или нет? Может быть, она уже старуха? Но я точно знаю, что они либо живы, либо смерть их была счастливой. Идзанами знает все о смерти тех, кому не дано упокоиться с миром. Работа у нее такая: каждый день она определяет тысячу человек, которым предстоит умереть, и выслушивает жалобы неупокоенных душ. Вот и сегодня ее рабочий кабинет осаждает толпа мужчин и женщин с задумчивым выражением на лицах.

Идзанами, укутанная в белые одежды, почти все свое время проводит в полутемном кабинете. На огромном столе посреди комнаты лежит карта мира живых. На первый взгляд кажется, что на ней изображен огромный пруд без воды, но когда глаза привыкают к полумраку, то можно различить моря и острова, нагромождение высоких гор и длинные глубокие реки. Идзанами прохаживается вперед и назад перед картой Ямато, кропя ее черной-пречерной водой из белой прозрачной чаши. Воду эту каждое утро слуги набирают из колодца при дворце.

Кроме тех, кто умрет своей смертью от болезни, несчастного случая или просто старости, умрут еще и те, на кого попадет вода. А в Ёми-но-куни, царство мертвых, придут только те, кто не упокоился с миром. Все то время, что Идзанами решает, кому умереть, я стою рядом и недоумеваю, почему красавица богиня должна выполнять такую неприглядную работу.

Однажды капля черной воды, отскочив от верхушки горы на карте, попала мне на щеку. Вздрогнув от ледяного прикосновения, я вытерла лицо рукой.

— Госпожа, а вы заранее решаете, кому сегодня умирать?

Услышав вопрос, Идзанами повернулась ко мне.

— Да, заранее.

— А как вы решаете?

— О, это просто. Я убиваю всех женщин, с которыми был связан Идзанаги.

У меня перехватило дыхание.

— Какой ужас! Но откуда вы узнаете об этом?

— Сейчас Идзанаги принял человеческое обличие и путешествует повсюду. Мне о его местонахождении докладывают живые существа и мертвые, так что я постоянно преследую его. Этому мужчине не убежать от моей карающей руки.

— То есть вы не убиваете Идзанаги, но убиваете всех его женщин?

Идзанами рассеянно посмотрела на меня.

— Ничего не поделаешь. Он — бог, а боги бессмертны.

— Но вы-то умерли!

От моих слов лицо Идзанами помрачнело.

— Что ж с того, что богиня! Когда речь идет о смерти от родов, то тут ты такая же женщина, как и все.

Во взгляде Идзанами я увидела глубокую ненависть и смирение. Что на уме у этой женшины? Что с ней произошло? Я почувствовала, как душа моя содрогнулась. Что будет со мной, если я не смогу сопротивляться своим чувствам? Ведь я мертва, и значит, не умру еще раз. И хотя бояться мне было уже нечего, все равно стало ужасно страшно.

— Госпожа, расскажите мне, пожалуйста, вашу историю. Почему вы стали богиней Ёми-но-куни? И что вас так мучает? Очень прошу, расскажите!

Я решительно посмотрела ей прямо в глаза. Глаза у Идзанами были широко распахнуты, но, вероятно, от долгого пребывания в темноте никогда нельзя точно сказать, куда она смотрит. Было непонятно, видит она меня или нет. Как околдованная смотрела я в эти пустые глаза, пока Идзанами не заговорила.

— Наконец-то появился человек, который захотел выслушать мой рассказ. Мне бы так хотелось, поведав кому-нибудь все без утайки, избавиться от того, что терзает меня. Я ведь живу в замкнутом круге, из которого нет выхода. И круг этот — мои мысли, к которым я возвращаюсь вновь и вновь. Очутившись не по своей воле здесь, в царстве мертвых, я изо дня в день лишаю жизни тысячу человек, и на мгновение мне становится легче на душе, но потом снова вспоминаю об этом мужчине, и безысходная злоба закипает во мне, и терзает, и мучает меня. Не думаешь же ты, что это приятная работа — решать, кому умереть. На меня взвалили эти тяжелые обязанности, которым нет конца. Знаешь ли ты, Намима, какое самое неуправляемое чувство в человеке? О да, это ненависть. Если зажегся в твоей душе огонь ненависти, то не будет тебе покоя, пока не сгорит зола ненависти дотла. А вот когда она сгорит — это уже другой вопрос. Я по вине Идзанаги оказалась заключенной в этой холодной могильной яме, и пока я здесь, пламя ненависти не потухнет в моей груди. Ну что ж, поведаю тебе, как дело было. Слушай же.

Идзанами серьезным тоном приступила к своему повествованию:

— Начну свой рассказ со дня сотворения мира. Случилось это за много тысячелетий до твоего, Намима, рождения. В древности мир представлял собой большой хаос, бесформенную жижу. Сначала небо разделилось с землей. Затем у всего появилась пара. Так постепенно сформировался мир. Небо и земля. Мужчина и женщина. Жизнь и смерть. День и ночь. Свет и тьма. Светлое начало и темное. Почему всего стало по паре? Да просто одного было недостаточно. В какой-то момент стало ясно, что только когда две части сливаются воедино, рождается что-то новое; что ценность одного проявляется, когда есть противоположная ценность, и от того, что есть обе ценности, рождается смысл.

Из хаоса родилось небо, и родилась земля. Когда небо и земля разделились, в мире небесном, Равнине высокого неба, появился бог Амэ-но-минака-нуси, бог-правитель центра небес. Вскоре появились бог-творец небесного мира Такамимусухи и бог-творец земного мира Камумусухи. Были эти три бога бестелесны, а потому невидимы глазу. Не были они ни мужчиной, ни женщиной, а были они бесполы.

Если же говорить о том, как выглядела земля в те времена, то была она подобна маслу на воде, и носилась она, как медуза, по ее поверхности. Затем родились еще два бога. Первым был Умасиасикаби-хикодзи, бог, вдыхающий жизнь во все живое, за ним — Амэ-но-токотати, бог-страж вечности небесного мира. Эти боги выражали абсолютность мира небесного, но вместе с тем ускорили развитие мира земного, то есть продемонстрировали ценность обеих частей. Умасиасикаби-хикодзи и Амэ-но-токотати тоже не имели тела. Все эти пять богов были особыми небесными богами. Были они бесполы и бестелесны.

Следом появились Куни-но-токотати, бог-страж вечности земли, и энергичный, как бурлящие облака, Тоёкумоно, бог, вдыхающий жизнь в природу. Эти двое тоже были бесполыми и бестелесными.

Затем, наконец, пришло время, когда боги стали двуполыми. Так родились Ухидзини и Сухидзини, бог и богиня, приводящие в порядок почву, вскармливающую жизнь. Затем появились бог Цуногуи и богиня Икугуи, придающие форму всему живому, что в земле зарождается. Следом родились бог Оо-тонодзи и богиня Оо-тонобэ, дающие всему живому мужской и женский пол. За ними родились бог Омодару и богиня Аякасиконэ, делающие землю плодородной и способствующие процветанию и размножению, создавая человеческий облик. Ну, Намима, как ты думаешь, кто родился за ними? — прервала свое гладкое, без единой запинки, повествование Идзанами и повернулась ко мне.

— Госпожа Идзанами и господин Идзанаги? — предположила я.

— Правильно, — кивнула Идзанами. — До чего же хорошо все было продумано, не так ли? К нашему рождению все было сделано. Сначала небеса и земля разделились, потом пятеро богов, начиная с Амэ-но-минакануси, подготовили все для создания земной поверхности, следом, после того как произошло разделение на мужчин и женщин, появились два бесполых бога и пять пар разнополых богов, обладающих телами для деторождения.

— То есть вы, госпожа, появились, чтобы рожать потомство?

Мне, как человеку мало осведомленному, было не очень-то вежливо задавать такой вопрос. Я смутно начинала догадываться о причине, по которой Идзанами взяла меня к себе в услужение: будучи почитаемым божеством, она была вместе с тем просто женщиной-богиней, вступившей в связь с Идзанаги и посвятившей свою жизнь рождению детей.

— И не только для этого. Я родилась, чтобы найти мужчину и полюбить его. Потому что мы, мужчина и женщина, были богами, стремящимися к любви.

— А почему же только вы, госпожа, стали богиней царства мертвых? Вы сказали, что Идзанаги принял человеческое обличие. Где же он?

На мой вопрос Идзанами ответила молчанием. Оно было таким долгим, что, наверное, за это время в мире живых прошел год. Я уж было забеспокоилась, не был ли мой вопрос слишком невежливым.

Наконец Идзанами тяжело вздохнула и вернулась к своему повествованию. У меня камень с души свалился.

— Об этом расскажу поподробнее. Я — воплощение женщины, стремящейся к любви. Идзанаги — воплощение мужчины. Я, в соответствии со своим именем, любила Идзанаги и стремилась к любви. Идзанаги тоже любил меня и стремился к любви. Как ты думаешь, Намима, почему мы любили друг друга и стремились к любви?

Идзанами посмотрела мне в глаза. Я, не в силах выдержать взгляда ее черных глаз, опустила голову и ответила:

— Чтобы рожать детей, госпожа?

— Верно. Нашим первым совместным творением было рождение земли.

— Рождение земли? — удивленно повторила я за ней, как попугай.

— Мы же боги — мы родили и сотворили все сущее. Перво-наперво боги Равнины Высокого Неба приказали нам создать твердь из этой зыбкой плавучей массы. Мне и Идзанаги небесами было пожаловано копье. Мы спустились на небесный висячий мост, перекинутый между небом и землей, опустили копье в море и перемешали его. С конца копья упали несколько капель, морская вода сгустилась и, затвердев, превратилась в остров. Назывался этот остров Оногоро-дзима. Мы спустились с небес на Оногоро-дзима и построили дворец-жилище. По величине этот дворец не шел ни в какое сравнение с дворцом, в котором мы с тобой находимся. Столб в том дворце был такой высоты, что можно было поддерживать связь с богами Равнины Высокого Неба. И назывался он небесным столбом Амэ-но-михасира.

Выражение лица у Идзанами стало ностальгическим, и она посмотрела наверх. Я последовала ее примеру, но увидела лишь верхушки колонн, исчезающих где-то в темной вышине. Как непроглядной зимней ночью, тьма вокруг нас была кромешной. В памяти всплыл момент, когда мои останки были брошены Махито в море. Тело вошло плечами в морской песок, и плоть мою стала поедать мелкая рыбешка. Последнее, что мне удалось увидеть единственным оставшимся глазом, было темное море. Когда я посмотрела наверх в черноту, мне и вспомнился тот последний взгляд.

— Получается, что именно вы, госпожа Идзанами, и были первой богиней в женском обличии? — рассказ Идзанами был таким увлекательным, что я невольно забыла о своих невзгодах.

На это Идзанаги ответила:

— Именно так. Дворец, построенный нами на Оногоро-дзима, назывался великим дворцом Яхиродоно, и в этом дворце Идзанаги промолвил: «Идзанами, как устроено твое тело?» Я ведь была первым богом с женским телом, поэтому даже Идзанаги не знал, как я выгляжу. «Мое тело полностью сформировалось, и лишь одно место ничем не загорожено», — ответила я. На это Идзанаги произнес: «Мое тело тоже полностью выросло, и есть одно место, которое слишком выросло. — И добавил: — Давай загородим то место, которое у тебя не загорожено, вставив в него то, что у меня слишком выросло, и вдвоем родим страну». Подумав, что это было бы очень здорово, я дала согласие.

Слушая рассказ Идзанами, я вспомнила наш первый вечер с Махито, и у меня перехватило дыхание. Хотя у меня было два старших брата, но они были намного старше меня, и когда юноши взрослели, они уходили в плавание. Так что я тоже точно не знала, как устроено мужское тело. Поэтому, увидев тело Махито, я была удивлена и пришла в восторг от того, что оно отличалось от моего.

Неожиданно я осознала, что мне совсем не безразлично, с кем сейчас Махито. Конечно, так как я умерла, Махито живет с другой женщиной. Мне тяжело было думать о том, что, убив и отделавшись от меня, Махито мог заниматься любовью с другой, так же как занимался со мной. Какими же низменными были мои переживания! Я была мертва, но ревность все еще не давала мне покоя.

Я погрузилась в молчание, а Идзанами продолжала.

— «Решено. Давай обойдем вокруг небесного столба Амэ-но-михасира», — сказал Идзанаги. Мы решили, что Идзанаги пойдет налево, я — направо, а при встрече мы подадим голоса. Обогнув огромный столб, я увидела перед собой прекрасного мужчину. Это был Идзанаги. У меня невольно вырвалось: «Поистине, прекрасный мужчина!» Идзанаги намеревался подать голос первым, но я его опередила, и он немного расстроился. Он поспешил ответить мне: «Поистине, прекрасная женщина!» Затем мы взялись за руки, легли на пол дворца и супружески соединились. В результате появился на свет наш первый ребенок, нарекли мы его Хируко, и был он похож на пиявку, бескостный и бесформенный. Посадили мы его в тростниковую лодочку и пустили по волнам. Вслед за ним родился Авасима, Пенный Остров. И в нем не было никакого смысла, так как был этот остров слишком мал для создания земли. В чем же была наша ошибка? И отправились мы к богам Равнины Высокого Неба с докладом, а заодно и за советом.

— И что, как ты думаешь, Намима, боги велели нам сделать? — спросила меня Идзанами.

— Не представляю, что бы это могло быть, — ответила я искренне.

Первенец Идзанами был бескостным младенцем. Конечно, мне было жалко ребеночка, но каким испытанием это было и для самой Идзанами! Я вот родила в маленькой лодке, и меня поймет только тот, кто проходил через подобные муки.

Между тем Идзанами продолжала.

— Боги Равнины Высокого Неба сказали, что все наши беды от того, что когда мы обошли вокруг столба, я первой воскликнула: «Поистине, прекрасный мужчина!» Другими словами, я первой обратилась к нему. И решили мы попытаться еще раз. Идзанаги пошел налево, я — направо, и Идзанаги первым обратился ко мне: «Поистине, прекрасная женщина!», а следом я: «Поистине, прекрасный мужчина!» И снова мы занялись любовью. Первым родился остров Авадзисима, затем появились на свет остров Сикоку и Оки, за ними острова Кюсю, Ики, Цусима и Садо, а последним родился самый большой остров Хонсю. Так породили мы восемь островов, и потому стали всю эту землю звать Страной восьми больших островов, Оо-ясима-но-куни.

Должно быть, моего родного острова Морской змеи не было среди рожденных Идзанами. У нас те острова, о которых рассказала Идзанами, называли страной Ямато. В древности архипелаг еще не был под властью Ямато, поэтому это название и не было упомянуто.

Помню, как перед самой смертью я успокоилась, увидев что-то по очертаниям похожее на остров. Интересно, где на Ямато живут сейчас Махито и Яёи? Хорошо бы, если где-то поблизости от прохода Ёмоцухира. И какой стала Яёи? Если похожей на Махито, то, должно быть, она хорошо сложена. Если лицом пошла в Камику, то уж несомненно превосходит меня красотой. Я сожалела, что мне не удалось вырастить дочку самой.

— Ты что-то вспомнила, Намима? Вид у тебя какой-то отсутствующий.

В голосе Идзанами мне послышался укор, и я поспешила спросить:

— Госпожа, что же случилось после того, как вы благополучно родили острова?

Идзанами ненадолго погрузилась в молчание, возможно, устав от своего повествования, затем посмотрела на меня тем самым отсутствующим взглядом и немного меланхолично произнесла:

— Земля была создана. Пришло время рожать различных богов. Родили бога моря, бога воды, бога ветра, бога деревьев, бога гор, бога равнины и затем бога огня. Во время родов бога огня я сильно обожглась и умерла.

До чего же печально! Я невольно вскрикнула:

— Какая жалость!

Идзанами недовольно кивнула. И тут в темноте послышался тихий, но проникновенный женский голос.

— Госпожа, думаю, что вы утомились, разрешите мне продолжить повествование. Расскажу я и о том, как повел себя господин Идзанаги, — о том, о чем Госпоже тяжело вспоминать.

Идзанами, даже не поглядев в сторону говорившей, опустилась на низкий стул.

— Рассказывай! Мне так хотелось самой поведать обо всем Намима, но пока говорила, настроение у меня что-то испортилось.

Из темноты появилась женщина. Была она малого роста и щуплого телосложения. Было ей лет за пятьдесят. Внешняя тщедушность плохо сочеталась с ее звонким голосом.

— Меня зовут Хиэда-но-Арэ. Прародительницей моей была богиня Амэ-но-Удзумэ. Говорят, в древности именно она танцевала перед пешерой Ама-но-Иваято. Я же обладаю даром не забывать то, что хотя бы раз довелось мне услышать. И потому было велено мне рассказывать императору обо всем, что происходило со времен века богов до нынешних дней. Все мои рассказы были записаны придворным историком Оо-но Ясумаро. Сама же я умерла досадной смертью во время эпидемии. Много еще чего незавершенного осталось у меня на земле. Но зато теперь я могу быть рядом с госпожой. Даже после смерти возможность прислуживать богине — великая радость.

— Довольно предисловий. Намима ничего знать об этом не знает, так что давай выкладывай все, что тебе известно, — перебила Идзанами.

Женщина, назвавшаяся Хиэда-но-Арэ, отвесила поклон и начала свое повествование — плавное, как потоки воды, стремительно бегущие по земле после проливного дождя.

— Ну что ж, я, Хиэда-но-Арэ, поведаю тебе историю госпожи Идзанами и господина Идзанаги. Идзанами и Идзанаги — боги, олицетворяющие любовь между мужчиной и женщиной, — были дружными супругами. Однако, хотя и рожали они землю и многочисленных богов природы вдвоем, Идзанами, конечно, было тяжелее.

Оно и понятно, ведь роды — дело чрезвычайно опасное и для жизни рискованное. И вот однажды произошло несчастье. Во время родов бога огня Кагуцути огонь опалил лоно Идзанами.

Но это не ослабило желание Идзанами рожать детей. Из ее рвотной массы родились бог Канаяма-бико и богиня Канаяма-бимэ. Эти двое — боги Рудной Горы. Затем из ее испражнений родились боги Вязкой Глины: Ханиясу-бико и Ханиясу-бимэ. Из мочи родилась Мицуха-но-мэ, богиня Струящейся Воды. Эти боги имеют самое прямое отношение к огню. Огонь и рудники — что может быть ближе? Чтобы изготовить гончарные изделия, нужно обжечь глину. А струи воды могут потушить разбушевавшийся огонь.

Так госпожа Идзанами до последнего вздоха продолжала творить этот мир: рожать землю и различных богов. Но, в конце концов, из-за полученных ожогов она скончалась.

Трудно выразить словами печаль Идзанаги, потерявшего любимую. Идзанами была ему и женой, и незаменимой возлюбленной, и товарищем, с которым они создавали землю.

— О, возлюбленная моя жена, Идзанами! Почему ты покинула меня? И подумать я не мог, что один из наших детей лишит тебя жизни.

Так рыдал над телом Идзанами бог Идзанаги, и гневался, и скорбел, катаясь по земле. Из слез его родилась богиня источников Накисавамэ. Источник тот был неиссякаем, как неиссякаема была печаль Идзанаги.

Идзанаги похоронил Идзанами у горы Хиба. Погребенная Идзанами отправилась одна в царство мертвых Ёми-но-куни. Но Идзанаги мучило раскаяние, и его любовь к Идзанами не утихала. Осерчал Идзанаги на бога огня Кагуцути, по чьей вине умерла Идзанами, выхватил большой меч, висевший у него на поясе, и одним ударом отсек ему голову.

Брызги крови Кагуцути, что пристала к мечу, разлетелись, и из крови его родились различные боги: боги, символизирующие силу удара меча, и буйные боги, символизирующие остроту его лезвия. Кроме того, кровь с основания меча обагрила окрестные скалы, и родились боги грома. Гибель от меча бога огня Кагуцути заставила засиять священные силы меча. Меч и огонь неразделимы. Меч рождается в пламени, но вместе с тем меч способен обуздать огонь. Рождение бога огня, стоившее Идзанами жизни, породило и новый символ власти — меч.

Идзанаги во что бы то ни стало хотел увидеться с Идзанами, и отправился он в царство мертвых в поисках способа вернуть ее к жизни.

Идзанаги вошел в царство мертвых через проход Ёмоцухира, спустился по длинному склону и подошел к дворцу Ёми-но-куни. Дверь была заперта, но он догадался, что за ней находится его возлюбленная.

Идзанаги стая звать Идзанами:

— Любимая моя, Идзанами! Страна, что мы с тобой создавали, еще не завершена. Давай же вместе вернемся на землю!

Услышав эту речь, Идзанами отвечала так:

— Любимый мой, Идзанаги! Как же жаль, что пришел ты слишком поздно! Я уже отведала пиши, приготовленной на очаге в царстве мертвых. Тот, кто отведал ее, должен остаться здесь. И ты ведь знаешь об этом. Почему же не пришел ты раньше? Я тоже так тебя любила. Хоть и поздно, но все же рада я, что ты, любимый, пришел за мной в это оскверненное место. И хочется мне во что бы то ни стало вернуться с гобой, так что подожди немного. Только есть у меня к тебе одна просьба. Не смотри на меня, чего бы тебе это ни стоило, пока я тебе не разрешу.

Если это вернет ему Идзанами, то тут и обсуждать нечего. Идзанаги решил ждать до тех пор, пока Идзанами не разрешит ему посмотреть на нее.

Но сколько ни ждал он, Идзанами так и не появилась. Потерял терпение Идзанаги и решил пойти искать Идзанами, позабыв про свое обещание.

Идзанаги открыл дверь во дворец Ёми-но-куни. Ничего не удалось разглядеть ему в кромешной тьме. Тогда вынул он гребень из левого пучка прически-мидзура, что держал волосы его, разделенные пробором, и отломил один зубец. Поджег он тот зубец и отправился искать Идзанами.

Где-то послышались раскаты грома. Омерзительный запах тлена распространился вокруг. Идзанаги поднял повыше зажженный зубец, чтобы посмотреть, от чего идет такое зловоние. И увидел лежащую Идзанами.

Не может быть! Прекрасная Идзанами изменилась до неузнаваемости. В ее разлагающемся трупе копошились черви, ее некогда прекрасное лицо сгнило. Звуки же, похожие на раскаты грома, издавали черви. На лице, на обеих ногах и руках ее, на животе, на груди и у лона копошились эти боги грома. Отсюда, говорят, и пошел запрет зажигать одинокий огонь в темноте.

Испугался Идзанаги, увидев изменившуюся до неузнаваемости Идзанами, и обратился в бегство. Идзанами же, заметив вошедшего Идзанаги, закричала:

— Разве не запретила я тебе строго-на-строго смотреть на меня? Ты мне стыд причинил!

И отправила Идзанами за ним в погоню фурий из царства мертвых и приказала схватить его. Идзанаги что было мочи мчался по длинному подземному туннелю, но фурии почти настигли его. Тогда Идзанаги сорвал с головы черный плющ и бросил его позади себя. Плющ тот упал на землю и превратился в виноградную лозу, усыпанную гроздьями черного винограда. Фурии остановились и стали пожирать плоды.

Идзанаги пустился прочь, выиграв немного времени, но фурии, справившись с виноградом, вновь стали настигать его. Тогда Идзанаги отломил зубец от гребня, воткнутого в правый пучок прически-мидзура, и бросил его назад. На этот раз зубец, упав на землю, превратился в густые заросли бамбука. Фурии вцепились зубами в бамбук и стали грызть его. Только Идзанаги подумал, что удалось ему спастись, как восемь богов грома, что были в теле Идзанами, стали догонять его, а с ними и войско в полторы тысячи воинов. Выхватил тогда Идзанаги меч в десять пядей и бросился прочь, отмахиваясь им от преследователей.

Наконец добрался Идзанаги до прохода Ёмоцухира. Сорвал он три персика с дерева, что росло на склоне холма, и бросил их позади себя. Только тогда все его враги повернули назад.

Так ничего и не вышло у его преследователей. Последней пустилась в погоню сама Идзанами. Увидев это, Идзанаги перегородил вход в проход Ёмоцухира огромным валуном, таким большим, что только тысяче человек под силу сдвинуть его с места. Обратился Идзанаги к Идзанами с прощальными словами: «Возлюбленная моя женушка, Идзанами! Стала ты богиней царства мертвых, Ёми-но-куни, и потому нужно нам расстаться. Заявляю я о расторжении наших брачных уз».

Так сказал Идзанаги, обращаясь к Идзанами, разделенной с ним валуном. Но не было покоя на душе у Идзанами. Это из-за того, что Идзанаги пришел за ней слишком поздно, пришлось ей отведать пищу, приготовленную на очаге в царстве мертвых. Идзанаги увидел ее в таком постыдном обличии, когда она уже почти смирилась с тем, что останется в царстве мертвых навсегда. Можно себе представить, как была раздосадована Идзанами.

И ответила ему Идзанами из царства мертвых:

— Возлюбленный мой, Идзанаги! Что же ты наделал! Если сделаешь ты, как сказал, то вот тебе мое решение. Буду я впредь ежедневно лишать жизни через удушение тысячу подданных твоей страны.

И ответил ей на это Идзанаги:

— Возлюбленная моя, Идзанами! Если ты так поступишь, то буду я ежедневно возводить полторы тысячи домов для рожениц, чтобы ежедневно рождалось полторы тысячи новых жизней.

И тогда в этом мире ежедневно на каждую тысячу умерших будет рождаться полторы тысячи новых жизней. И нарекли Идзанами, чей путь из царства мертвых был прегражден большим валуном, великим божеством Ёмоцу-ооками. И стала она богиней в царстве мертвых Ёми-но-куни…

Хиэда-но-Арэ прервала свое повествование и бросила взгляд на Идзанами. Без устали рассказывала она и, похоже, была намерена продолжать, но, видно, беспокоило ее, что скажет на это Идзанами.

Идзанами же уставилась куда-то в пустоту, склонив голову набок, и лицо ее было бесстрастным. Предавалась ли она воспоминаниям или же совсем ничего не чувствовала? По выражению ее лица догадаться об этом было невозможно.

Что касается меня, то я была потрясена, узнав, почему Идзанами ежедневно лишает жизни тысячу человек. Неужели она не сожалеет о своем жестоком обещании, данном после ссоры с Идзанаги? Идзанами же владела лишь обида на Идзанаги за то, что тот оскорбил ее и запер в царстве мертвых. Разве не я, прислуживая Идзанами, помогаю ей в ее обиде и в убийстве-удушении тысяч человек. И вспомнила я ощущение холодной воды на своей щеке, и стало мрачно у меня на душе.

Не обращая внимания на мои мысли, Хиэда-но-Арэ продолжила свой рассказ:

— Разорвав брачные узы с Идзанами, Идзанаги, наконец-то, вернулся в мир людей, Асихара-ио-Накацу-куни, и крикнул, обращаясь к небесам:

— Побывал я в нечистой оскверненной стране. И должен я теперь, омыв свое тело, совершить очищение.

И направился он в местечко Химука на Кюсю. Прибыл он к устью реки на равнине Одо-но-Авакихара и обнажился, скинув с себя всю одежду. Из той одежды, а еще из посоха его и дорожной сумы родилось несколько богов. Среди них были и боги, влекущие беды. Потому Идзанаги постарался отмыться чисто-начисто.

Верхнее течение реки быстрое, а нижнее — слишком медленное.

Идзанаги вошел в реку посередине, погрузился в воду и начал омовение. Из грязи, прилипшей к телу его в оскверненной стране, родились два бога: Ясомагацухи — бог Множества Зол, и Оо-магацухи — бог Больших Зол. Были те боги плохими богами, приносящими беды. И чтобы исправить зло, Идзанаги продолжил омовение. И родились тогда еще три бога: Камунаоби — бог Божественного Исправления, Оо-наоби — бог Великого Исправления, и Идзуномэ — богиня Священная Женщина.

Когда нырнул он на самое дно, то родились Сокоцу-вата-цуми — бог-дух морского дна, и Сокоцуцуноо — бог-муж Правитель Дна. Когда омывался он в Средних Водах, родились боги Накацу-вата-цуми — бог-дух Средних Вод, и Накацуцуноо — бог-муж Морской Середины. Затем всплыл он на поверхность и стал омываться там. Тогда родились боги Уэду-вата-цуми — бог-дух Морской Поверхности и Увацуцуноо — бог-муж Морской Поверхности. «Вата-цуми» означает морскую стихию. То есть родил он богов, к морю причастных.

Как отмыл он всю скверну, что пристала к нему в царстве мертвых Ёми-но-куни, то стал он мыть левый глаз. И в этот миг явилась ему прекрасная богиня. Имя ей было Аматэрасу, и означало оно «богиня солнца». Стал Идзанаги мыть правый глаз, и родился приятный во всех отношениях бог Цукуёми. Имя его писалось как «счет лун», и был он богом ночи. Наконец стал Идзанаги мыть нос, и родился отважный бог Такэхая-Сусаноо. И был Сусаноо морским богом.

Радовался Идзанаги, что по возвращении из Ёми-но-куни после омовения получилось у него родить трех прекрасных детей. Особенно по душе была ему прекрасная Аматэрасу, и молвил он: «Я детей рожал-рожал, и доволен теперь, что, в конце концов, трех прекрасных детей получил», и тут же снял он ожерелье, что шею его украшало. В центре того ожерелья висел драгоценный камень. И украсил Идзанаги тем ожерельем шею Аматэрасу. Стала Аматэрасу высокочтимой богиней, правящей Равниной Высокого Неба. Цукуёми стал богом, повелевающим ночью, а младший брат его Сусаноо стал править морем.

Считается, что Идзанаги, на пару с Идзанами страну сотворивший, стал способен в одиночку рождать богов, побывав в царстве мертвых.

После того, как родил он ослепительную красавицу Аматэрасу, сказал Идзанаги, удовлетворенный содеянным: «Довольно рождать мне богов».

Однако не забыл он своего обещания, произнесенного во время расторжения брачных уз с Идзанами. Поклялся он на каждую тысячу людей, убитых-задушенных Идзанами, строить полторы тысячи домов для рожениц.

Принял Идзанаги человеческое обличие и решил рождать превосходных детей. Так и повелось: как услышит он слух, что где-то в Ямато живет прекрасная девушка, сразу отправляется в то место и берет ее в жены. И все это время рождаются у каждой новой его жены одно дитя за другим. Так Идзанаги восполняет жизни, что Идзанами отбирает.

— Ну, довольно! — неожиданно прервала Идзанами.

Хиэда-но-Арэ подняла глаза на Идзанами и тяжело вздохнула. Наверное, она впервые заметила, что ее рассказ привел Идзанами в плохое расположение духа.

Получалось, что после возвращения из царства мертвых и расставания с Идзанами Идзанаги напрочь отрекся от всего, что они пережили и сделали вместе с Идзанами. Не только Идзанами, но даже мы, усопшие, с грустью осознавали, что Идзанаги был прав, назвав Ёми-но-куни оскверненным местом. Раньше Идзанами и Идзанаги вместе рожали страну, а теперь Идзанаги неожиданно смог родить в одиночку множество богов. Более того, трое из них, Аматэрасу, Цукуёми и Сусаноо, были прекрасными богами. Идзанаги был доволен содеянным.

Идзанами же, запертая в оскверненной стране, дала увидеть себя в оскорбительном виде, гниющей в царстве мертвых, и была унижена, как прародительница всего живого. Какая ирония судьбы! Ежедневной заботой той, смысл жизни которой был рожать землю и детей, стало лишать умерщвлять людей.

Мне снова пришли на ум слова Идзанами: «Небо и земля. Мужчина и женщина. Жизнь и смерть. День и ночь. Свет и тьма. Светлое начало и темное. Почему всего стало по паре? Да просто одного было недостаточно. В какой-то момент стало ясно, что только когда две части сливаются воедино, рождается что-то новое: что ценность одного проявляется, когда есть противоположная ценность, и от того, что есть обе ценности, рождается смысл».

После смерти из двух ценностей Идзанами досталась только «темная» часть. Земля, женщина, смерть, ночь, тьма, темное начало и скверна. Может быть, это и покажется дерзостью с моей стороны, но разве это не напоминало мою жизнь? Мне, которой на острове Морской змеи была уготовлена судьба «темного начала», которую посчитали за «скверну», были близки и понятны досада и гнев Идзанами.

Идзанами заговорила:

— Все правда в рассказе Арэ. Когда я решаю, кого лишить жизни, я перво-наперво убиваю жен Идзанаги. Расчет мой прост: со временем, увидев Идзанаги, люди будут знать, что пришла беда, станут его избегать и сторониться.

Хиэда-но-Арэ нахмурила тонкие брови:

— Госпожа, страшные слова вы говорить изволите.

Идзанами не удостоила ее даже взглядом.

— Что тут такого страшного? Пусть хотя бы осознает, что это он запер меня здесь, это он сделал меня богиней в мире мертвых.

Я почувствовала, как от Идзанами стало исходить темное пламя гнева. И я и Хиэда-но-Арэ пали ниц. Души, что витали рядом, замерли, будто затаив дыхание.

— Ну а ты, Намима, что думаешь? — Идзанами посмотрела на меня холодным взглядом. Я же была так напугана, что не осмеливалась поднять на нее глаза.

— Гнев ваш справедлив, — сказала я, что думала.

Конечно, я считала то, что женщины, ставшие женами Идзанаги, умирали одна за другой, ужасным. Да к тому же беспокоилась, не пойдет ли о Идзанами дурная слава. Но чувства Идзанами мне были ой как понятны. Идзанаги — будто и не было ничего между ним и Идзанами — женился и продолжал рожать детей. Что же оставалось делать Идзанами, которая лишилась жизни от родов, создавая землю вместе с Идзанаги? Кто защитит ее достоинство? Что же будет с чувствами Идзанами, любившей Идзанаги? И я поклялась в душе, что, пусть даже и в одиночку, буду помогать Идзанами.

— Госпожа Идзанами, теперь я знаю, почему оказалась здесь. Впредь я буду служить вам верой и правдой.

Ничего не отразилось на лице Идзанами после моих слов. Молча она вышла из комнаты, где ежедневно решала судьбу тысячи человек.

Идзанами приступает к своим ежедневным обязанностям: решает, кому умереть. Я стою рядом и молча наблюдаю, как она кропит черной водой карту. Все живое не вечно, и ничего с этим не поделаешь, но когда неожиданно умирают молодые — это дело рук Идзанами. Интересно, если одна за другой будут умирать жены Идзанаги, вызовет ли это переполох в мире живых? Я присутствую при драматическом событии, просто стою и наблюдаю. Неожиданно Идзанами ставит тарелку с водой на пол и печально вздыхает:

— Намима, неужели то, что мы с Идзанаги родили страну и богов, все это напрасно?

— Ну что вы такое говорите, госпожа! Конечно, нет. Разве не вы создали то, что легло в основу страны Ямато? Все, что госпожа сделала, было не напрасно.

— Так почему же я здесь? — Идзанами указывает на бескрайние своды подземного дворца. Мне показалось, что витающие повсюду духи в испуге отпрянули от движения ее руки.

— Потому что вы умерли, госпожа, и стали богиней — правительницей Ёми-но-куни.

— Это было не мое решение. К тому же боги не умирают. — Идзанами дает волю своему гневу, что случается с ней нечасто.

Я молчу. И правда, не ясно, кто решил судьбу Идзанами. Не иначе как высокопоставленные боги Равнины Высокого Неба. И недовольство Идзанами мне понятно.

— Стали мы с Идзанаги мужем и женой и ревностно взялись создавать страну. Занимались мы с ним одним и тем же делом, так почему же Идзанаги как ни в чем не бывало всегда оказывается на светлой стороне? — бросив напоследок, Идзанами устало опускается на гранитный стул.

Желая приободрить ее, я в отчаянии произношу:

— Госпожа умерла от родов, и с этим ничего не поделаешь. Господин Идзанаги — мужчина, и его жизни ничего не угрожало. В этом месте дороги ваших судеб разошлись.

Гнев Идзанами все еще не утих.

— Разве Идзанаги, несмотря на то что он мужчина, не стал рождать богов, вернувшись из царства мертвых? И разве не сказала Арэ, как был он доволен, когда родил богиню солнца Аматэрасу и когда родились другие высокочтимые боги. Не потому ли оказалась я запертой в Ёми-но-куни как воплощение скверны, что дети, мною рожденные, не подходили на роль высокочтимых богов? Да знаешь ли ты, что значит быть разлученной вот так с любимым и жить в мире мертвых? Да еще когда твой любимый берет в жены все новых и новых женщин и рождает новые жизни. Понимаешь ли ты меня, Намима? Печально мне от того, что я богиня! — со вздохом говорит Идзанами.

Не зная, что ответить, я стою, потупившись. В глубине души я согласна со всем, что сказала Идзанами.

У Идзанами настроение все более подавленное, но она молча продолжает исполнять свои обязанности.

Если честно, то решать, кому умереть, — работа с дурным запашком. Когда приходит время умирать, человека безжалостно разлучают с теми, кого он любит, и один-одинешенек идет он к смерти. Хотя никому не дано убежать от смерти и она неизбежный удел каждого, неожиданная кончина всегда прискорбна. И не становились ли те, кто умирал по воле Идзанами, печальными душами, переполненными сожалением?

Сами посудите. Подземный дворец был населен безутешными душами, охваченными раскаянием; если б знать, что смерть придет так рано, сделал бы я то не так да это по-другому?

Работа Идзанами, как беда, приносящая людям горе. С другой стороны, Идзанаги досталась работа, приносящая счастье: строить дома для рожениц и ежедневно даровать новые жизни. Он был поглощен своим делом: повсюду женился на красивых женщинах и ежедневно создавал новые жизни. Чем же объяснить, что два любящих сердца, разлученные смертью, должны идти столь разными путями? Потому и была Идзанами так подавлена, что эта же мысль постоянно мучила ее.

— Госпожа, дозвольте спросить, — уловив удачный момент, произношу я.

— Что тебе, Намима? — Идзанами протягивает мне чашу с водой. Я аккуратно беру ее, боясь расплескать, и ставлю на холодный каменный пол.

— Госпожа, а как вы узнаете, что происходит во внешнем мире? Помнится, вы говорили, будто разные живые да умершие существа докладывают вам. Как же это происходит?

Легкая усмешка пробегает по лицу Идзанами. Давно я не видела, как она улыбается. От радости у меня чуть сердце не выпрыгивает из груди.

— Неужели ты, Намима, ничего не заметила?

— Что именно, госпожа?

— Погляди-ка сюда.

Совершенно не понимая, о чем это она, я растерянно оглядываюсь по сторонам. Идзанами водит пальцем по темной комнате, показывая мне что-то.

— Смотри! Видишь муху?

В удивлении я закидываю голову кверху. И правда, муха. Маленькое насекомое, залетевшее в мир мертвых.

— Доносят мне змеи, мошки, пчелы, черные муравьи и другие букашки, что попадают сюда через проход Ёмоцухира. Перелетные птицы нашептывают новости своим собратьям, а те — букашкам. А уж от них узнаю обо всем и я.

Я невольно подаюсь вперед.

— Так вот почему вы были хорошо осведомлены о том, что произошло с господином Идзанаги!

— Но Идзанаги об этом ничего не известно.

Лицо Идзанами будто окаменело. Я, слегка поколебавшись, не зная, дозволено ли мне продолжать или нет, решительно произношу:

— Госпожа, а не донесли ли вам мошки-букашки, что стало с моими мужем и дочкой?

— Кое-что я слышала, — отвечает Идзанами. — Когда ты, Намима, только попала сюда, одна маленькая букашка-листоед нашептала мне кое-что.

Я потрясена. Оглядываюсь по сторонам, будто пытаюсь убедиться, что я и в самом деле умерла и витаю здесь, в царстве мертвых, эфемерным духом. Я зла на Махито, и его истинные намерения мне непонятны. Поэтому мне так хочется снова увидеть его. Сдерживая нетерпение, я спрашиваю:

— Где же на Ямато мой муж и дочка и как они поживают?

Ответа, который последовал, я никак не ожидала.

— Они не на Ямато. Похоже, что муж твой с дочкой вернулись на остров.

Я ошеломлена. Мне непонятно, почему Махито вернулся на остров. Для чего же нужно было такое мучительное плавание? Только чтобы убить меня? Я ведь не только сама хотела спастись, но и нашего ребенка оградить от страшной участи, которая ожидала его на острове, а выходит, что наш побег с риском для жизни не имел никакого смысла? Рыдая, я стала умолять Идзанами:

— Госпожа, мне бы так хотелось узнать поподробнее, что с ними произошло. Что нужно для этого сделать? Я готова понести любое наказание, только бы узнать, как они?

Некоторое время Идзанами молчит. Обычно, когда Идзанами замолкала, то проходило много времени, прежде чем она отвечала на вопрос. Чем дольше она молчит, тем серьезней то, что она собирается сказать. Поэтому я терпеливо жду. Через некоторое время Идзанами, наконец, произносит:

— Наказывать тебя никто не собирается. Но ты должна понять, тебя не спасет то, что ты узнаешь, как обстоят дела с теми, кто жив.

Я утвердительно кивнула.

— Я понимаю. Я и не думаю о спасении. Просто очень уж хочется узнать, как сейчас поживают Махито и дочка.

— Лучше бы тебе этого не делать, — безучастно произносит Идзанами.

— Почему? Вам что-то известно? — спрашиваю я, но Идзанами лишь задумчиво качает головой.

— Кроме того, что они вернулись на остров, мне ничего неизвестно. Да я и знать не хочу. Если даже что-то и узнаешь о тех, кто жив, то ничего путного из этого все равно не выйдет. Самое лучшее для тех, кто в мире мертвых, — это забыть о живых.

Я вспомнила рассказ Хиэда-но-Арэ, как Идзанаги, расставшись с Идзанами у прохода Ёмоцухира, произнес: «До чего же в нечистом оскверненном месте я побывал!» — как совершил омовение и посвятил все свои помыслы рождению безупречных богов, и стал затем жениться на земных женщинах, и продолжал плодить потомство.

Без сомнений, тот, кто побывал в Ёми-но-куни, на веки вечные будет покрыт скверной. И я не буду исключением. Глядя на мрачное выражение лица Идзанами, я не смогла удержаться и произнесла:

— Госпожа, теперь, когда я знаю, что мой муж и дочка вернулись на остров, не будет мне покоя. Хотя бы разочек хотелось бы мне вновь оказаться в мире живых.

— Что ж, если ты этого хочешь, расскажу тебе о единственно возможном способе выйти отсюда. Ты, Намима, не бог. Ты всего лишь дух и потому можешь обратиться только в мушку или червяка.

Так вот что имела в виду Идзанами, когда говорила, что есть способ выйти из царства мертвых.

— Мне все равно. Я готова на все.

— Уверена ли ты, Намима? — равнодушным тоном поинтересовалась Идзанами. — Человеком тебе отсюда не выйти. Что за радость быть мухой или червяком? Что надеешься ты увидеть, если ради этого готова стать насекомым? Почувствуешь ли ты то же, что чувствовала, когда была человеком? Хотя кто знает, ведь люди отличаются от богов.

Идзанами посмотрела на меня испытующе. Наверное, сомневалась, действительно ли хватит у меня силы духа, чтобы превратиться в столь крошечное и ничтожное существо.

— Это возможно совершить один-единственный раз. Когда насекомое умрет, ты снова будешь должна вернуться в царство мертвых. Другого способа нет. Неужели ты все равно согласна? И вдобавок неизвестно какая смерть ждет тебя. Не забывай, тебе еще раз придется пройти через муки смерти, — произнесла Идзанами и снова подняла чашу. Со скучающим видом она плеснула остатки воды на самую середину страны Ямато. От этого небрежного жеста множество людей неожиданно лишилось жизни в Ямато. и, наверное, это вызвало большой переполох.

Я вышла из рабочего кабинета Идзанами, пошла по темному коридору подземного дворца и все продолжала думать, что если есть такая возможность, то надо во всем убедиться своими глазами. И все же тяжело будет возвращаться в царство мертвых, попав снова в мир живых. Стоит только задуматься об этом, становится трудно решиться на такой шаг. Но так хотелось увидеть мужа и дочку. И еще меня неприятно задело замечание Идзанами, что «люди отличаются от богов». Все смешалось у меня в душе, и я колебалась.

— Намима, как дела?

Из тени огромного столба вышла Хиэда-но-Арэ. Заметив, что ее рассказ испортил настроение Идзанами, она предпочла некоторое время не появляться ей на глаза.

Я же часто с ней беседовала. Хиэда-но-Арэ привыкла выступать перед высокопоставленными господами, рассказывала им истории о богах так, будто была их очевидцем. Она могла рассказывать один и тот же рассказ и во второй, и в третий раз, не изменив ни слова, ни полслова. Беседы наши было короткими, но ее рассказы всегда радовали меня — других развлечений в царстве мертвых не было.

— Намима, что-то вид у тебя понурый, — встав на цыпочки, Хиэда-но-Арэ, которая была ниже меня на голову, посмотрела мне в глаза.

Мне не хотелось, чтобы кто-то заглядывал мне в душу, и я невольно отвернулась.

— Что могло в этом подземном дворце так разбередить твое сердце? Может, Идзанами осерчала на тебя?

Арэ, любившая быть в курсе всех дел, попыталась взять меня за руку. Мы обе были духами, а потому тела наши прозрачны. Взять меня за руку невозможно, но мне показалось, что я почувствовала ее прикосновение, и вздрогнула. И я, и Хиэда-но-Арэ были всего лишь беспомощными созданиями, от которых только и осталось, что чувства и сознание. И все же в этот момент я неожиданно почувствовала, как она дотронулась до меня. Какое же это было давно забытое ощущение. Прикосновение живого было восхитительно. Умерев, я оказалась запертой здесь, разлученной с миром живых. Меня охватило беспокойство — я не знала, как быть, и невольно открылась Хиэда-но-Арэ:

— Душа моя в смятении после того, как узнала я от госпожи Идзанами, что муж мой и дочка вернулись на остров.

— Ты же мертва. Почему тебя это так разволновало? Конечно, живые скорбят по нам, но потом быстро забывают. Живые эгоистичны, поступают, как им удобно, и память у них короткая. Да и сами разве не были мы такими же? Теперь не должно быть нам дела до живых. Лучше уж оставь их в покое! — решительно заявила Арэ, но меня продолжали мучить сомнения. Вряд ли Хиэда-но-Арэ, у которой не было своей семьи и которая была в стране Ямато обласкана сильными мира сего, могла понять мои чувства, когда я рассказала ей о том, как мы с Махито, подвергая себя смертельной опасности, бежали с острова.

— Обидно мне, что не смогла спасти мою дочурку, — произнесла я, и Хиэда-но-Арэ, видно, поняла, что нашла ключ к моему признанию. На этот раз она рассмеялась и стала поддразнивать:

— Понятно, понятно. Ты, Намима, не только дочку, но и мужа не можешь забыть. Наверное, переживаешь, что после твоей преждевременной кончины муж живет с другой женщиной. Разве не так?

Действительно, после моей смерти и дня не прошло, чтобы я не вспомнила о Махито. Мне хотелось узнать только одно: каковы были его истинные намерения. Может быть, Идзанами горевала от того, что чувства ее к Идзанаги остались прежними, а сама была она заперта в царстве мертвых? А может, причиной была измена Идзанаги? Живые высокомерны. Им нет дела до умерших — они только и делают, что гоняются за радостями жизни. Конечно, со смертью ничего поделать невозможно. И все же, думаю, Идзанами хотела бы сказать Идзанаги: «Только не отказывайся от того, что было нами сделано! Не отказывайся от тех чувств, что изливали мы друг другу!»

В отношении Махито меня мучили те же подозрения, что терзали и Идзанами. Он ведь был готов на все, лишь бы убежать с острова, так почему же он вернулся?

Нараспев затянула высоким голосом Арэ. Знала я от нее, что с такими словами обратился Хоори, юноша удачливый в охоте, к Тоётама-химэ, деве обильных жемчужин, дочери бога великого моря. Хоори стал свидетелем того, как Тоётама-химэ превратилась в крокодила во время родов их ребенка. Не вынеся позора, бросила Тоётама-химэ ребенка и вернулась во дворец к отцу на дно морское. Но не могла она забыть свое дитя и поручила заботу о нем своей младшей сестре, Тамаёри-химэ, деве нанизывания жемчужин. Были стихи, исполненные Хиэда-но-Арэ, песней-ответом, что сложил Хоори в ответ на стих-послание, принесенное Тамаёри-химэ.

Как и Хоори, не смогу я забыть Махито, «пока моя жизнь длится». Как Тоётама-химэ думала о своем ребенке, так и я беспокоюсь о Яёи. Сможет ли Яёи выжить на острове Морской змеи с его суровыми порядками? «Хорошо бы, была у меня такая младшая сестра, как Тамаёри-химэ, которой можно было доверить заботу о дочке», — с болью подумала я, когда услышала историю о Хоори. Мы же с Камику были в противоположных мирах, откуда друг другу не помогают.

— Госпожа Арэ, я собираюсь покинуть Ёми-но-куни и посмотреть, что там с моими на острове, — и я обо всем откровенно рассказала Хиэда-но-Арэ.

— Разве это возможно? — удивилась она.

— Возможно. По словам госпожи Идзанами, если превратиться в насекомого, что проникают сюда через проход Ёмоцухира — муху или муравья, — то можно попасть наружу. Говорят, что много мошек-букашек из мира живых залетает сюда через тот проход.

Арэ радостно захлопала своими маленькими ладошками.

— Вот оно как! Ну, тогда я с тобой. Интересно, каким стал мир после моей смерти. Должна я сама убедиться, какая слава идет обо мне и как прошли мои похороны.

Похоже, Арэ было не все равно, что люди говорят о ней после ее смерти.

— Госпожа Арэ, это возможно только один раз, а после, когда насекомое умирает, вы снова попадете в Ёми-но-куни. Вы все равно согласны?

— Мне все равно. Я пойду. А ты, Намима?

Было видно, что Арэ не собиралась менять своего намерения.

Решившись покинуть Ёми-но-куни, я не находила себе места от беспокойства. Вместе с Арэ мы направились к проходу Ёмоцухира. Думаю, что Идзанами предвидела все наши шаги. Когда мы проходили мимо ее покоев, она окликнула нас, но из комнаты не вышла.

Покинув подземный дворец, мы зашагали по темному туннелю. Сейчас в туннеле, по которому когда-то рассерженная Идзанами отправила в погоню за мужем фурий, царила гробовая тишина, не было и намека на присутствие живых существ. В молчании мы на ощупь пробирались в кромешной тьме вверх по отлогому склону.

Наконец вдалеке забрезжил лучик света. Мы подошли к проходу Ёмоцухира, Именно здесь Идзанаги заявил Идзанами о своем решении расстаться с ней на вечные времена. Здесь же я очнулась после смерти. Я некоторое время смотрела на луч света, пробивающийся из мира живых, и яркие воспоминания пробудились во мне. Ужасно захотелось стать не мошкой, а ожить и еще раз прожить жизнь. Но это было неосуществимо. Глаза мои наполнились слезами.

— Намима, ты, наверное, подумала, как было бы хорошо ожить, а не просто превратиться в какую-то мошку, — прошептала Хиэда-но-Арэ, задыхаясь от ходьбы в гору — ее возраст давал о себе знать.

Опасаясь, что меня может услышать Идзанами, я на всякий случай тоже ответила шепотом: «Вы правы».

Хиэда-но-Арэ, годившаяся мне в бабушки, посочувствовала:

— Что ж, это понятно — тебе ведь только шестнадцать. Когда мне было шестнадцать, я уже была при дворе сказительницей. Талант мой был в том, что я все понимала с полуслова и какой бы длинной ни была история, услышав раз, я могла пересказать ее без единой ошибки, — в словах Хиэда-но-Арэ слышалась тоска по ушедшим временам.

— Госпожа Арэ, когда вы попали в Ёми-но-куни, где вы очнулись?

Арэ обернулась и посмотрела в темноту.

— Я очнулась перед дверью во дворец. Открыла глаза и забеспокоилась: почему я сплю в таком темном месте? Я простудилась и умерла от грудной болезни. Ох, и обидно было умирать! Хотелось еще пожить, еще историй порассказывать. Очнувшись, я обрадовалась, подумав, что жива. Но тут открылась большая дверь, оттуда вышла Идзанами и произнесла: «Ты Хиэда-но-Арэ? Слышала я, что ты рассказываешь истории о богах. Как-нибудь и мне расскажешь». Разволновалась я, поняв, что предо мной богиня Идзанами. Так я узнала, что все, о чем я рассказывала, не было выдумкой. Конечно, одиноко мне здесь, но хорошо хоть, что занимаюсь я тем же, что и при жизни.

Выслушав Хиэда-но-Арэ, я осознала, что еще не смирилась со своей судьбой. Мне было предначертано служить мико Стране Тьмы, а значит, прислуживать Идзанами и был мой удел. А вместо этого я страстно желала стать хоть грязным червяком, хоть змеей, что пресмыкается по земле, хоть цикадой, что живет лишь семь дней после превращения в имаго, — лишь бы еще раз увидеть мир живых, лишь бы узнать, что стало с теми, кого я любила.

— Глянь-ка, муравей! Красный муравей забежал! Муравей хоть и не быстро бегает, но зато жизнь у него длинная. Превращусь-ка я в муравья и пойду посмотрю, как там на земле после моей смерти, — сказала Арэ, вглядываясь в землю. — Намима, когда снова увидимся, поведаю тебе обо всем, что увижу. Ну, будь здорова. До встречи!

Мне было любопытно, как она сможет превратиться в муравья, и вдруг Арэ исчезла. Маленький красный муравей резко поменял направление и проворно засеменил в сторону света. Я же не собиралась превращаться в муравья. Мне нужно было пересечь море, чтобы добраться до острова Морской змеи. Если не птица — слишком многого просить не стоит, — то хоть бы какое-нибудь крылатое насекомое залетело. Я стояла перед валуном, которым Идзанаги загородил проход, и молилась, протянув руки к свету. Вдруг послышалось жужжание, и большая желтая с черными полосками оса влетела внутрь пещеры. Такой осы раньше мне видеть не приходилось. Выглядела она резвой и сильной. Более подходящего насекомого трудно было и представить. Я страстно захотела стать осой.

Превратившись в осу, я вылетела наружу через узкую щелку в проходе Ёмоцухира. Меня охватило давно забытое ощущение большого благоухающего пространства. Радость от того, что я жива, удовольствие от того, что могу вот так свободно летать, пьянили. Однако же мне предстояла долгая дорога. Я собралась с мыслями и огляделась по сторонам.

Как и говорила Идзанами, сразу перед проходом Ёмоцухира простиралось темно-зеленое море, волны одна за другой обрушивались на берег. Я стала кружить над морем в поисках корабля, но поблизости были пришвартованы лишь маленькие рыболовецкие суденышки. Я не могла тратить свое время понапрасну и решила полететь на юг в сторону большого порта. По пути, заметив на земле расколотую спелую дыню, я жадно набросилась на нее — это и был весь мой обед.

Превратившись в осу, я знать не знала, сколько мне оставалось жить. В любом случае это был мой первый и последний шанс вернуться в мир живых. За этот ограниченный промежуток времени мне нужно было добраться до острова Морской змеи и посмотреть, как живут Махито и Яёи. Меня било нетерпение — мне было не до еды и не до отдыха.

Я летела три дня и три ночи. Утром четвертого дня я наконец-то добралась до большого порта, расположенного далеко к югу от прохода Ёмоцухира. Выбившаяся из сил, я присела на ствол дерева и стала выискивать судно, идущее в сторону архипелага. Вскоре я заметила одно, с которого выгружали белые раковины. На моем родном острове мне ни разу не приходилось видеть такой большой — человек на тридцать — корабль с белым парусом. Голые по пояс мужчины сгружали на берег огромные корзины с раковинами: были тут и стромбусы, и раковины мраморной улитки, и пауковые раковины. До чего же все это было до боли знакомо! Белоснежные мясистые стромбусы добывались ныряльщиками с морского дна. Собирали их женщины, обученные надолго задерживать дыхание, и мужчины, вернувшиеся из долгого плавания. Слышала я, что из раковин стромбуса мастерили браслеты и ожерелья, но на нашем острове таких изделий не водилось. Весь улов стромбуса сразу же погружался на корабли и предназначался для товарообмена. «Значит, если сесть на этот корабль, то можно добраться до архипелага», — подумала я. Чтобы не быть замеченной людьми, я полетела, стараясь не издавать лишних звуков крыльями, и вцепилась в мачту корабля.

Корабль отшвартовался на следующее утро. Чтобы меня не сдуло ветром, я укрывалась то среди груза в трюме, то на борту — так прошло несколько дней без еды и питья.

— Оса! Убей ее!

Увидев занесенное надо мной весло, я стремительно взмыла над морем. Случилось это, когда я кружила над бочкой с питьевой водой, не в силах больше выносить жажду.

— Оса! Ну и редкость! — матросы с удивлением наблюдали за тем, как я кружила неподалеку от судна.

— Уж больно нахальная для осы. Интересно, куда она направляется? — смеялись матросы.

— От ее укуса и умереть можно. Надо убить ее, если вернется на корабль, — сказал один матрос, держа наготове весло.

Так я впервые узнала, что опасна и люди боятся моего укуса.

В этот момент на палубе появился мужчина средних лет, облаченный в белые одежды, и утихомирил матросов:

— Наоборот, может, она к удаче. Если вернется, оставьте ее в покое.

Поняв, что мне не о чем беспокоиться, я вернулась на корабль. Увидев это, мужчина рассмеялся.

— Как будто понимает человеческий язык! Если пообещаешь никого не жалить, то можешь оставаться. В доказательство, что поняла меня, опиши-ка круг в воздухе.

Я описала круг. Матросы дружно зааплодировали и стали переглядываться между собой, приговаривая: «Пчела понимает человеческий язык!»

Матрос, что хотел прихлопнуть меня веслом, показал на меня пальцем и произнес:

— Может, эта оса наш бог-хранитель в плавании?

Так я, ни от кого не таясь, поселилась у этой бочки. Утоляла жажду водой, которая проливалась из нее, и охотилась за мошкарой, живущей в трюме. Ведь осы не только собирают пыльцу с цветов, но и питаются насекомыми. Про себя я решила, что если не будет бури, то можно считать, что я хорошо устроилась.

Трудно сказать, как долго я пробыла на корабле. Две недели, а может, и больше. Я чувствовала, что в плавании я становлюсь слабее с каждым днем. Если так пойдет и дальше, то я могу умереть прежде, чем доберусь до острова, и мне снова придется вернуться в Ёми-но-куни. Только не это! Умереть на полпути — этого я боялась больше всего.

Погода испортилась, ветер несколько раз сдувал меня, когда я пыталась перебраться в трюм. Но каждый раз корабль заходил в какой-нибудь небольшой порт или бухточку и пережидал бурю. Если же поблизости не было ни порта, ни острова, то корабль становился игрушкой в руках бури на просторах морской равнины. Не могу сказать, что наше плавание было спокойным. Все это время я была сама не своя. Я переживала, что время, отведенное мне, истечет раньше, чем я доберусь до острова. И все же надо признать, что скорость судна с парусом не шла ни в какое сравнение с лодчонкой, на которой мы с Махито отправились в путешествие. При хорошем ветре наш парусник скользил по волнам так быстро, что казалось, мы летим. Наша же с Махито лодка могла лишь дрейфовать, отдаваясь воле морских течений.

Однажды наш корабль приблизился к густо заросшему лесом острову. Мы осторожно вошли в залив с извилистой береговой линией. Залив был чудесен: лес из каштанника подступал к самому берегу моря, от белоснежного песка резало глаза. Сердце у меня учащенно забилось.

С борта корабля было видно, как в порт со всех сторон стали собираться мужчины и женщины, они махали руками, похоже, радуясь нашему прибытию. У встречающих были темные от загара лица, густые брови, большие глаза — что-то в их чертах было до боли знакомым. А расцветка и покрой одежды — разве не напоминали они наряды, что носили жители моего острова? Удостоверившись, что остров Морской змеи уже близко, я покинула корабль.

Матросы показывали на меня пальцами:

— Так тебе нужно было попасть на южный остров?

— Ну, будь здорова!

Все как один закричали они мне вслед, махали руками, прощаясь со мной. Я тоже поблагодарила их, покружив несколько раз над кораблем.

Забыв об усталости от долгого плавания, я летела, опьяненная пейзажем южных островов: сонный полдень, цветки ипомеи мягко треплет горячий ветерок, завлекая насекомых; с наступлением вечера цветы гибискуса, сменив цвет с розового на светло-коричневый, медленно опадают на землю. Вне себя от радости — как же давно я не видела ни цветов, ни плодов? — я все кружила и кружила над островом. Я вдоволь наелась медом из цветков миопорума и напилась росой с шимы. После этого полетела в сторону гор, густо заросших лесом, поохотилась на насекомых и пауков, поспала в тени листвы. Бесконечные вьющиеся растения, густые заросли разнообразных растений, резвые насекомые, шныряющие в песке ядовитые змеи — все напоминало мой остров. И все же это был не остров Морской змеи.

На следующее утро, немного оправившись, я полетела над океаном навстречу восходу солнца. Каждый раз, завидев по пути остров, я устремлялась к нему, но каждый раз это был не тот, который я искала. Следующий восход солнца, и я продолжила путь на восток. Я изнемогала от усталости, и несколько раз мне казалось, что пришел мой конец.

По всем признакам жить мне оставалось недолго. Сколько я ни старалась, сил у меня становилось все меньше и меньше. Так, может быть, я и умру, не вернувшись на остров. Летя над вечерним морем, почти касаясь волн, я вспомнила мрак и холод царства мертвых. Мир без цвета и запаха. И в противоположность этому — хотя я и была смертельно уставшей — запах прибоя, сладкий воздух, бескрайнее небо, красота и свобода, которые можно испытать, только когда ты жив. Со смертью всему этому приходит конец. Я должна выжить! Только бы одним глазком взглянуть на Махито и Яёи. «Только бы одним глазком, только бы одним глазком», — молила я.

Неожиданно посредине моря я увидела большую скалу. Я поспешила вцепиться в нее. Непонятно, что это был за остров, но по крайней мере у меня было место для временной передышки. Найдя небольшую расщелину в скале, я забралась в нее и крепко заснула.

Наутро я заметила белоснежные лилии, цветущие повсюду на крутом скалистом обрыве, и меня охватила дрожь. Этот пейзаж мне был хорошо знаком. Не северный ли это мыс, откуда мы с Махито отправились в плавание? Я отлетела от острова и взглянула еще разок на возвышающийся мыс. Ошибки быть не могло. Белоснежные лилии, будто приветствуя сошествие богов на землю, покрывали всю поверхность крутого скалистого утеса, который можно было увидеть только со стороны моря.

Помню, как мы радовались, когда наша с Махито лодка попала в морское течение, отнесшее нас довольно далеко от острова, радовались, взявшись за руки, что нам удалось сбежать. Потом, оглянувшись на остров, мы затаили дыхание, пораженные красотой: белоснежные лилии сияли на черной поверхности утеса.

Похоже, я все-таки вернулась на остров Морской змеи. Но и жизнь моя близилась к концу. Видимо, оса жила самое большее один месяц. Перед тем как огонь жизни потухнет во мне, я должна найти Махито и дочь. Успею ли?

И все же как тут все мне знакомо! Я летела над просторами, заросшими панданом, саговником и ливистоной, и сердце мое обливалось слезами. Не думала я, что когда-нибудь вернусь сюда — пусть даже в облике осы. Появилась скала «Знак». Сверху было видно, что «Знак» стоял как клин, вбитый в самую середину острова, по форме напоминающего слезинку.

Интересно, в добром ли здравии ставшая верховной жрицей Камику? Жива ли моя мать Нисэра? Я не знала, сколько времени прошло после того, как меня призвала Идзанами. Мне не терпелось увидеться с ними.

Я изо всех сил полетела по направлению к дому. По дороге мне не встретилось ни души. Остров будто вымер: не было видно ни одного дымка, ни одной старательно работающей женской фигуры. Но на юге в порту все так же толпились лодчонки. Видно, стоял сезон, когда мужчины возвращались с рыбной ловли.

Если отец и старшие братья еще живы, то и они должны быть на острове. Совсем позабыв, что я стала осой, я разволновалась, как малое дитя, и металась повсюду в поисках родного лица. Сухой воздух с запахом прилива, белый песок, ослепительно сверкающий в солнечных лучах, нагретый на солнце горячий известняк, пемфис, которым заросло все пространство от берега до деревни. Бедный, но прекрасный остров, наполненный светом и красками. Жизнь здесь прежде била ключом. Забыв о жестокой участи, которая ожидала меня на острове, я носилась над ним, потеряв голову.

И все же: где все те загоревшие дочерна люди, что молчаливо работают, чтобы прокормиться?

Неожиданно я увидела похоронную процессию. О том, что это похороны, я догадалась потому, что все было точь-в-точь как на похоронах госпожи Микура: люди, одетые в белые одеяния, медленно двигались в два ряда. Но в отличие от похорон госпожи Микура эта процессия состояла только из женщин. И был только один деревянный гроб. Был он не таким роскошным, как гроб госпожи Микура, но и не таким скромным, как у госпожи Наминоуэ. Несли гроб четверо незнакомых мне крепко сбитых юношей.

Чьи же это похороны? Таких похорон я никогда не видела. Я металась над людьми, изо всех сил подстегивая свое уставшее тело. Впрочем, ничего удивительного в том, что я не видела подобных похорон, не было: откуда мне знать, если я только и была, что на похоронах верховной жрицы госпожи Микура и госпожи Наминоуэ, покончившей с собой, чтобы присоединиться к умершей сестре?

Впереди процессии шла мико в белом одеянии. На голове венок из папоротника, по бокам из которого, как рожки, торчали желтые цветки пандана. На шее красовались жемчужные бусы в несколько рядов. Женщина пела и танцевала, постукивая раковинами. Это была женщина средних лет, прекрасно сложенная и очень походившая на госпожу Микура. Но госпожа Микура не могла быть живой. Не может быть, что время пошло вспять, я пришла в смятение.

Та, кого я приняла за госпожу Микура, была не кто иная, как Камику. Было ей на вид лет за тридцать. Камику как две капли воды походила на госпожу Микура в том возрасте, когда видела ее ребенком. Хотя нет, Камику была намного красивее госпожи Микура и держалась с большим достоинством. Даже не знаю, как бы словами описать красоту и женственность Камику, чтобы было понятнее.

Для жительницы южного острова, где солнце палит нещадно, кожа на лице и руках у нее оставалась на удивление белой, густые черные волосы ниспадали ниже пояса, большие глаза были широко распахнуты. Всем своим видом она выражала великолепие и достоинство, казалось, будто она переполнена жизнью и счастьем. Голос ее звучал выразительно и звонко, как колокольчик. А песня ее была так прекрасна, что невозможно не заслушаться. Она пританцовывала, красиво двигая гибкими руками в такт, полы ее белого кимоно развевались, когда она вращалась. Это выглядело, будто она не молится, а кружится в танце. У госпожи Микура были величавость и достоинство, у Камику — красота и энергия. Хоть это и были похороны, все пребывали на подъеме, зачарованные голосом и движениями идущей впереди Камику.

Мне казалось, что прошло много времени. Я металась над траурной процессией. Нет ли кого из знакомых, кроме Камику? Нет ли в этой женской процессии Яёи? Молодые девушки шли в конце, но среди них не было никого, кто был бы похож на Яёи.

Интересно, если бы я была жива, выглядела бы я так же как Камику в этом возрасте? Я была рада снова повидаться с любимой сестрой и стала кружить над ней, трепеща крыльями. Продолжая петь громким высоким голосом, Камику мельком бросила на меня взгляд.

— Камику, это я, Намима!

Я стала кружиться прямо у нее перед глазами. Камику правой рукой била в раковины, а левой поигрывала жемчужными бусами, украшающими ее шею. Неожиданно она с недоумением посмотрела на меня. Не зря она была верховной жрицей. «Неужели она что-то почувствовала? Очень прошу, догадайся. Это я — Намима, это я — Намима!»

Совсем позабыв, что я прилетела из царства мертвых, я изо всех сил трепетала крыльями. Внезапно меня подбросило высоко в небо от удара о раковину в руках у Камику. На какую-то долю секунды я не могла понять, что произошло.

Удар ракушкой отбросил меня, и я упала на землю, потеряв сознание. Похоже, прошло довольно много времени, прежде чем я очнулась. Мне еще повезло, что никто из процессии не наступил на меня, что я не была съедена ни птицей, ни пауком, что муравей не утащил меня к себе в муравейник. Ведь я, полумертвая, все это время валялась на земле.

Очнулась я, когда солнце уже зашло и наступили сумерки. Я удивилась, поняв, что не могу взлететь. Мое левое крыло было сломано, живот распорот. Камику ударила меня, потому что я подлетела слишком близко. Мне стало грустно: я пострадала от рук горячо любимой сестры.

Похоронная процессия, похоже, давно прошла. Может быть, уже и в Амиидо все закончилось. Интересно, кто сейчас служит мико Страны Тьмы? И чьи это были похороны?

Как там Камику в песне пела: «младшая мико почила»? Чтобы узнать, кто такая «младшая мико», мне нужно было добраться до Амиидо — в место, куда я думала, моя нога уже никогда не ступит. Но лететь я не могла.

Раны от удара и падения были серьезными. Срок моей жизни стремительно сокращался. «Мне бы хоть денек да хоть бы полденька!» — взмолилась я, обращаясь к богине Идзанами. Но боюсь, что Идзанами лишь сделала вид, что ничего не заметила, глядя в пустоту отсутствующим взглядом. Наверняка мое решение повергло ее в изумление и разочаровало. Я ведь сама выбрала не муравья-долгожителя, а выносливую осу, способную летать на дальние расстояния, так что, если я умру, не повидавшись с Махито и Яёи, то винить тут будет некого. В ожидании смерти я забралась в мягкий нежный цветок саговника.

На следующее утро я проснулась, потревоженная бабочкой. Жаркое летнее солнце еще не взошло. Должно быть, я еще жива, но, видимо, жить мне оставалось считаные часы. Только по какой-то счастливой случайности мне удалось долететь до Амиидо. которое находилось на западной окраине острова, чтобы усопшие могли удаляться в подводную страну вместе с закатом солнца.

Заря понемногу окрашивала круглый луг, как будто кем-то специально выкошенный посреди Амиидо. Я съежилась, увидев широко распахнутый белый грот. Здесь двадцать лет назад я каждое утро открывала крышки гробов госпожи Микура и госпожи Наминоуэ и служила им, пока не отправились они в свое путешествие в вечность. Я вспомнила трепет, который испытывала тогда и, несмотря на то, что была осой, не смогла сдержать дрожь. Амиидо — временное пристанище для мертвых. Здесь остается мертвое тело после того, как его покинула душа. Здесь хранятся побелевшие кости и госпожи Микура с госпожой Наминоуэ и моих предков. В глубине пещеры были беспорядочно расставлены истлевшие деревянные гробы, через щели в которых виднелись скелеты, а кое-где можно было увидеть и выпавшие раскрошенные кости. Чем ближе к выходу, тем гробы выглядели новее. Среди скопления маленьких гробов, наверное, был и гроб младшего братика Махито, умершего сразу после рождения.

На месте осталась и хибарка, где я жила, но сейчас с крышей, крытой листьями пандана, выглядела она намного лучше. С такой крышей дому не страшны ни ливни, всегда шедшие летними вечерами, ни сильные бури. Из своего укрытия внутри цветка белой лилии, по форме напоминающей трубочку, я наблюдала за хижиной, освещенной утренними лучами солнца.

Открылась дверь. Из домика вышла молодая девушка. Мико — служительница в Стране Тьмы. Таков был порядок, и все же это было прискорбно. Глаза у девушки были распухшими от слез. Она тяжело вздохнула. Я как будто смотрела на прежнюю себя. Правда, я сначала даже не осмелилась зайти внутрь хижины, а трепетала у ограды, где меня караулили отец и старший брат. Так что эта девушка была куда более преисполнена решимости, чем я. А может быть, она узнала, что ей суждено стать следующей мико Страны Тьмы, когда она была еще ребенком. Хотя девушка выглядела исхудавшей, руки и ноги у нее были длинными, движения проворными, а тело — крепким.

Помедлив некоторое время, девушка направилась к пещере. Подошла к стоящему ближе других у входа новому гробу, осторожно сдвинула крышку и заглянула внутрь. Начались ее страшные будни.

— Мамочка, доброе утро!

На ее щеке блеснула слеза. Выходит, что усопшая — мать мико Страны Тьмы. Кто же она? Стараясь не шуметь, я подлетела поближе и через плечо девушки заглянула в гроб. В нем лежала с закрытыми глазами седая как лунь старуха с умиротворенным выражением лица.

— Мамочка, теперь я буду выполнять твои обязанности. Как же печально, что моя первая работа — провожать тебя.

Девушка заплакала, вцепившись в гроб. Слезы лились без остановки. Она вытирала их ладонью. Что-то было в ее лице до боли знакомое, кого-то напоминающие милые черты лица. Но я не могла ее узнать. Непонятно мне было и то, как женщина в гробу могла быть мико тьмы. Я считала, что, подобно госпоже Микура и госпоже Наминоуэ, только родные сестры, темное и светлое начала, становятся верховной жрицей, Оо-мико, и мико тьмы.

— Ну, и не так уж страшно. Даже когда твое тело, мамочка, истлеет, я выдержу. Сейчас, мамочка, я тебя еще больше люблю. Ты с такой любовью заботилась обо мне, я в долгу не останусь. Буду охранять тебя двадцать девять дней до той самой минуты, когда твой дух не отправится на дно морское.

Я отчетливо вспомнила тот ясный вечер, когда госпожа Микура и госпожа Наминоуэ пришли поблагодарить меня, при этом выглядели они как при жизни. Только я к тому моменту уже успела предать их. Во мне уже была новая жизнь — Яёи.

Прозрачным голоском отважная девушка промолвила:

— Мамочка, здесь ведь покоятся и госпожа Нисэра, которая была так добра ко мне, и мои старшие братья. Так что мне совсем не страшно. Ты, мамочка, служила здесь мико, так что я всегда знала, что наступит и мой черед. Работа эта печальная, но ничего не поделаешь, кто-то ведь должен ее выполнять.

Нисэра. Значит, моя мама умерла и покоится здесь. Где-то там, в глубине грота. Я почувствовала отчаяние от того, что нам с ней не суждено больше встретиться. Но потом подумала, что, возможно, мама попала в Ёми-но-куни, и мне стало легче.

Девушка закрыла крышку гроба, сложила руки и стала о чем-то горячо молиться. Помолившись, она направилась к входу в Амиидо. В тот вечер, когда я стала мико тьмы, там была поставлена ограда, и меня держали здесь взаперти. И впрямь ограда была на месте. Но вместо ограды из пандана, усыпанной шипами, стоял забор, сплетенный из листьев папоротника, — чистая формальность.

Перед оградой, потупив голову, ждал высокий мужчина. Белое кимоно, выражающее скорбь, особенно подчеркивало то, каким загорелым было его крепкое тело. Кто этот мужчина? Где-то я его видела. Уж не Махито ли это? Все всколыхнулось у меня в груди, но когда мужчина заговорил, я не поверила своим ушам.

— Яёи, ну как ты тут?

С удивлением я посмотрела на девушку, которую он назвал Яёи. Это была моя дочь. Тут-то я поняла, кого она мне напоминала. Печальное выражение лица было точь-в-точь как у моей матери Нисэра. Худощавое телосложение — от меня. Выразительные глаза — от Камику. Или нет, взгляд у нее такой же волевой, как у Махито. Присмотревшись, я поняла, что дочка-то получилась редкой красоты. Но почему Яёи стала мико тьмы? Я была «темное начало», значит, дочка должна быть «светлым».

Яёи радостно подбежала к нему.

— Махито, братец, ты пришел навестить меня, как и обещал!

Так и есть. Мужчина был не кто иной, как Махито. Я вгляделась в лицо человека, которого назвали Махито. И в самом деле — Махито. Волевой взгляд, высокая переносица. Из отрока Махито превратился в крепкого моряка. Но, казалось, что при этом остался таким же добрым и великодушным. Я была вне себя от радости.

Наконец-то я снова встретилась с мужем и дочерью. Но мне совершенно было непонятно, почему Яёи называла старушку в гробу мамой, а Махито старшим братом. Жужжа, я кружила над ними. Махито отмахнулся рукой и бросил на меня сердитый взгляд.

— Такие осы на острове не водятся. Большая дикая оса. Будь осторожна, Яёи.

Яёи проследила за мной взглядом.

— Одиноко мне здесь. Я любому, даже осе, рада.

Печаль разрывала мою грудь. Мне захотелось превратиться в человека и рассказать Яёи обо всем. Сказать: «Я твоя мать, я бежала с острова, чтобы спасти тебя. Так почему же ты здесь?» В это время Махито как ни в чем не бывало передал Яёи коробок, сплетенный из листьев ливистоны.

— Здесь еда на сегодня.

Забрав у Махито коробок, Яёи сказала:

— Знаешь, братец, а мама совсем как живая. Как будто она спит. Не хочешь с ней повидаться?

Махито промолчал, заслонившись от солнечного света обеими руками. Красивые большие руки. Сильные пальцы, которые сжимали мои ладони в бурные ночи, когда я носила еду Камику. Руки, ласкающие меня, руки, отыскивающие потаенные места на моем теле. Большие руки, закрывающие мне глаза ночами, когда я не могла заснуть. А потом руки, сжимающие мое горло. По этим рукам стекал наваристый суп из морской змеи. Рассматривая на свету руки Махито, мне пришло в голову одно подозрение, от которого все внутри меня перевернулось.

Может быть, Махито сделал Яёи своей младшей сестрой. Тогда получается, что в гробу не кто иная, как мать Махито. Она же из рода Морской черепахи, который был проклят, так как она не могла родить девочку, запасную мико.

— Только не это! — невольно вскрикнула я.

А не случилось ли следующее: Махито привез Яёи обратно и обманул жителей острова, сделав вид, что его мать наконец-то родила девочку. И все это ради того, чтобы его родители и младшие братья смогли выжить. Мать Махито — вторая в иерархии мико — после моего побега заменила меня, став мико тьмы. Женщины из их рода во все времена служили заменой. Выходит, что, когда Камику умрет, Яёи должна будет покончить жизнь самоубийством, чтобы последовать за ней.

— Мне лучше этого не делать. Морякам нельзя встречаться с умершими днем. Говорят, что если нарушить это правило, то тебя ждет наказание.

Махито с беспокойством нахмурил брови и огляделся по сторонам. Я негодовала. Уж не мы ли с Махито в свое время нарушали правила? И неоднократно. Мы тайком ели остатки пищи Камику, которую я должна была выбрасывать с обрыва. Я, которой надлежало всю жизнь оставаться девственницей, забеременела, потому что мы с Махито полюбили друг друга. И, наконец, мы бежали с острова. И кто за все это был наказан? Да не кто иной, как Яёи! Душа моя разрывалась, когда я осознала это. «Что же делать, что же делать?» — металась я, трепеща крыльями. А ни в чем не повинная Яёи, ни о чем не подозревая, старалась исполнять свои обязанности.

— Братец, когда отплывает корабль? — с беспокойством спросила Яёи.

— Сегодня вечером. Я попросил сына за тобой присмотреть.

— Спасибо, — радостно поблагодарила Яёи.

— Ах да, совсем забыл. Вот, пользуйся.

Махито достал из-за пазухи ложку и передал ее Яёи. Ложка из раковины мраморной улитки. Уж не та ли это ложка, которой пользовалась госпожа Наминоуэ, когда жила в хижине в Амиидо? В тот вечер, когда мы бежали с острова, это была единственная вещь, которую я забрала с собой.

— А что это? — спросила Яён, разглядывая ложку.

Немного поколебавшись, Махито произнес:

— Этой ложкой пользовалась женщина по имени Наминоуэ. Так получилось, что она оказалась у меня.

— Знаю, знаю. Это ведь она была мико тьмы до мамочки.

Получается, обо мне никто никогда не упомянул. Интересно, почему? И почему мой муж Махито не рассказал дочери правду? Почему не сказал: «Следующей мико тьмы после госпожи Наминоуэ была Намима, твоя мать». Вместо этого Махито, как будто он и не он, невозмутимо сказал Яёи:

— Дарю. Пользуйся дома.

— Ой, спасибо тебе.

Махито взял Яёи за руку:

— Ну ладно, будь здорова. Сначала, может, и будет одиноко, но ты все равно старайся выполнять свою работу хорошо. Когда все поуляжется, мы все придем навестить тебя. Проводи маму как полагается. Она очень уж старалась, чтобы родить тебя.

— Хорошо, братец. Ты тоже береги себя. Как Камику?

— Все в порядке.

— Теперь мы некоторое время не увидимся, так что передай ей привет.

— Передам, — ответил Махито, показав белоснежные зубы. Я незаметно примостилась на его спине.

По дороге быстрыми шагами идет Махито, превратившийся в прекрасного зрелого мужчину. Я, как приклеенная, сижу у него на спине. Все, кто попадается нам на пути, смотрят на рослого Махито снизу вверх, жмурясь от солнца. Каждый отвешивает ему глубокий поклон, преисполненный любовью и уважением. Все совсем не так, как было, когда он считался изгоем, потому что принадлежал к проклятому роду, где не рождались девочки. Теперь люди обращались с ним при встрече совсем иначе. Унижения остались в прошлом, когда ему не позволялось ходить в море с другими мужчинами и он должен был вместе с женщинами собирать на побережье водоросли и раковины с моллюсками. Все изменилось не иначе как потому, что он обманул старейшину острова, выдав нашу дочь за свою младшую сестру. Меня охватили черные подозрения.

Махито вошел в небольшой дом недалеко от Кёидо. На этом месте когда-то было жилище госпожи Микура, куда я приносила еду для Камику. Того жилища больше нет, теперь здесь стоял дом на сваях, продуваемый воздухом для прохлады, с крышей, покрытой листьями пандана. Перед колодцем в саду два пацана привязывали к неводу кораллы-грузила. Они обернулись и помахали Махито. Один — крепкого телосложения подросток, по которому сразу видно, что из него выйдет отличный моряк. Другой — смышленый на вид мальчишка лет восьми, во всем похожий на старшего брата.

— Папа, с возвращением.

Махито кивнул и тут же спросил:

— Где мать?

— В молельне. Молится за благополучное плавание, — ответил тот, что постарше.

Младший, стесняясь своей любви к отцу, сделал вид, что поглощен ремонтом невода. Махито потрепал его по плечу и, увидев, что тот просиял, направился к молельне. Выходит, Махито женился на Камику и у них несколько детей. На этот раз из дома вышли девушка лет шестнадцати и прелестная шустрая девчушка лет шести.

— Папочка, с возвращением!

Похоже, продолжению рода верховной жрицы ничего не угрожало: в семье были девочки. Камику прекрасно справлялась со своими обязанностями. К великолепию и достоинствам Камику прибавился ее успех в роли жрицы и матери. И еще любовь Махито.

Я вспомнила секрет, которым много лет назад поделилась со мной Камику. «Коли уж мой удел рожать детей, то мне бы хотелось иметь ребенка от такого парня, как Махито. Но госпожа Микура сказала, что семья Махито проклята, так что это невозможно. А жаль!»

Желание Камику исполнилось потому, что Махито, увидев Ямато, повернул назад. Мне хотелось бы помолиться о счастье моей старшей сестры и Махито, человека, который когда-то был мне мужем, но я не могла. Я не могла простить Махито, что он изменил судьбу Яёи, его родной дочери.

Махито, не ведая, что я сижу у него на спине, направился к молельне, которая была расположена в Кёидо среди леса. Молельня представляла собой место с каменным алтарем, сооруженным под фикусом. Облаченная в белое кимоно Камику горячо молилась, обратившись на восток. Махито терпеливо ждал снаружи, пока она закончит. Камику молилась о благополучном плавании. Это была та самая молитва, которую всегда произносила госпожа Микура, так что я тоже ее немного помнила:

Закончив молитву, Камику обернулась, почувствовав чье-то присутствие.

— Камику! — позвал Махито.

Камику встала и, как была, в молельном одеянии, бросилась в объятия Махито.

— Никак не получается у нас побыть вместе.

— Ничего не поделаешь. Мужчины должны ходить в море на лов.

— Прошу тебя, возвращайся живым и невредимым.

— Все будет в порядке. Ты же молишься за меня.

Обменявшись несколькими фразами, они некоторое время молча стояли, обнявшись. Чувствовалось, что эти двое любят друг друга. Не выдержав этого зрелища, я беззвучно взлетела и приземлилась на воздушный корень фикуса. Камику подняла лицо.

— Если мои молитвы достигают небес, то я готова умереть, молясь за тебя.

— Если ты умрешь, то с тобой наступит конец и острову.

Махито прижался лицом к затылку Камику.

— Твоя матушка скончалась, будто зная, когда ты вернешься. Одним словом — мико. Думаю, умерла она с чистой душой, зная, что у нее есть прекрасная преемница — Яёи. Только вот теперь место запасной мико опять будет пустовать, ведь Яёи не сможет иметь потомство.

Махито посмотрел на Камику с сочувствием:

— Ничего не поделаешь. Остается одно: жить тебе как можно дольше, пока не родится внучка. Таков уж закон острова.

Махито примирился с судьбой острова. И для этого убил меня — помеху на своем пути. Это стало для меня страшным потрясением. Мы с ним вместе сопротивлялись безжалостной судьбе. Махито украдкой относил остатки еды своей матери и, когда та так и не смогла родить девочку, стал вместе со мной доедать пищу Камику; он зачат со мной, мико тьмы, ребенка, и вместе со мной бежал с острова. Махито — мужчина, сражавшийся вместе со мной с законами острова, — предпочел отдать мою дочь в «руки» этого закона.

— Когда тебя нет рядом даже недолго, я так скучаю. — Камику прижалась щекой к Махито. — Я ведь с детства тебя любила. Ты был единственным, за кого бы я хотела выйти замуж.

— Я тоже всегда любил тебя. — Махито привлек Камику к себе. — Я всегда восхищался тобой. Но так как на нашей семье было проклятие и мы были изгоями, то мне пришлось примириться с мыслью, что такая жемчужина, как ты, мне никогда не достанется.

Мое имя они не упомянули ни разу. Младшая сестра, умершая много лет назад, мико Страны Тьмы, исчезнувшая в никуда. Маленький человечек, о котором все забыли, И этим человечком была я. Меня затрясло от негодования.

— Как же хорошо, что твоя матушка родила Яёи. Я так переживала, когда о тебе долго ничего не было слышно.

— Мать плохо себя чувствовала.

— Да еще и Намима погибла, бросившись в море. Видимо, невмоготу ей было быть мико тьмы.

— Не смогла смириться со своей участью.

Услышав эти слова, я взмыла в воздух, напрягая последние силы, и зависла прямо перед лицом Махито. Заметив меня, Камику помрачнела.

— Эту осу я уже видела вчера. Я ее пыталась прихлопнуть, но, видимо, она выжила.

— Хм, и в Амиидо я ее видел. Эта оса опасная. Таких на острове и не было никогда.

В то самое мгновение, когда Махито попытался схватить меня, я решительно впилась ему жалом между бровей. И закричала: «Предатель!»

Махито рухнул на землю с изумленным выражением на лице. Казалось, он услышал мои слова. Потом закричала Камику. Потом я, преисполненная гнева, испустила последний вздох.

Я лежала перед дверью в подземный дворец. В одно мгновение с переполненного солнцем острова Морской змеи я попала в темное холодное царство мертвых. Все случилось, как говорила Идзанами. Пришла ли я в уныние? Не скажешь лучше. Узнав об истинных намерениях Махито и его предательстве, душа моя превратилась в кусок льда. «Теперь-то царство мертвых для меня самое подходящее место», — подумала я.

— Намима, с возвращением.

Открылась дверь, и появилась Идзанами.

Я поднялась с земли и поклонилась.

— Здравствуйте! Я вернулась. Госпожа, я побывала в мире живых, и теперь душа моя спокойна. Я признательна вам за заботу.

— Намима, не говори того, чего нет у тебя на душе, — горько усмехнулась Идзанами. — Я уверена, что тем, кто увидел блеск жизни, мучительно возвращаться сюда.

— Нет, госпожа Идзанами. Теперь я знаю это по собственному опыту. Ведь госпожа предупреждала меня, что лучше не знать, что происходит в мире живых после смерти. Это я была неразумна. Позвольте мне и впредь служить вам верой и правдой.

Идзанами кивнула и широко распахнула двустворчатую дверь во дворец.

— Что ж, входи. Тебя ждет сюрприз.

Что бы это могло быть? Наклонив голову набок, я вслед за Идзанами зашла в подземный дворец с высоченными колоннами. Из тени одной из них вышла высокая мужская фигура, одетая в белое кимоно. Увидев мужчину, я остановилась. Мне не хотелось верить собственным глазам. Я не могла сдвинуться с места.

— Что с тобой, Намима? — обернулась Идзанами. — Это же Махито.

— Но почему Махито оказался в Ёми-но-куни? Разве, госпожа, вы наслали на него смерть?

Дрожа, я бросилась Идзанами в ноги. Я испугалась, что моя ненависть, сильная настолько, что мне хотелось убить Махито, передалась Идзанами.

— Что ты такое говоришь? Это ты его убила, Намима, — тихо ответила Идзанами.

Изумленная, я подняла голову. Неужели Махито умер от моего укуса? Оставил Камику и детей? Что же я наделала!

— Неужели я его убила, госпожа?

— Так и есть, яд у осы сильный. Обычно от таких, как Махито, остаются лишь парящие души, но этот уж больно чем-то опечален. Вот и попал сюда в том виде, что был при жизни, — сказала Идзанами и удалилась в свои покои.

Махито со скучающим, печальным выражением лица смотрел вверх, на тающий во мраке потолок.

— Махито!

Услышав свое имя, Махито опустил взгляд и посмотрел на меня. Взгляд его ничего не выражал.

— Я — Намима. Ты что, не помнишь меня?

— Намима? — Махито посмотрел на меня отсутствующим взглядом… и покачал головой.

— Имя я где-то слышал, но не помню где. Извините, — сказал Махито и отвернулся. Вид у него был растерянный и беспомощный.

— Мы с тобой были женаты, и я в лодке родила девочку. Мы ее назвали Яёи. А потом ты меня убил, и с тех пор я здесь, — с отчаянием в голосе сказала я. У меня аж в глазах почернело, так я была потрясена. Как Махито может не помнить меня? Но Махито лишь медленно покачал головой.

— Когда же это случилось? Неужели я тебя убил? Не помню. И к тому же Яёи моя младшая сестра.

— Да нет же. Яёи наша дочь. Я — младшая сестра Камику, мико Страны Тьмы.

Похоже, Махито не понимал, о чем это я.

— Камику — моя жена, мико Страны Света. Мико Страны Тьмы была госпожа Наминоуэ.

— А после госпожи Наминоуэ — Намима. То есть я. Ты же навещал меня раз в несколько дней в Амиидо.

Но Махито меня не слушал.

— А где я? И почему я здесь один?

— Это Ёми-но-куни. Ты умер.

— Умер? Что-то произошло во время плавания несмотря на молитвы Камику?

Расстроенный Махито рухнул на колени на холодный каменный пол.

Похоже, он решил, что умер во время плавания. Меня охватило бессилие, и я потихоньку удалилась. В памяти Махито меня не существовало. Было это равнозначно тому, что моя любовь к Махито повисала в воздухе, и наше совместное прошлое исчезло. И не означало ли это, что меня вообще никогда не существовало? А ведь я уже было собиралась плача просить прощения за то, что убила его. До чего же все бессмысленно! Душа моя все глубже и глубже погружалась во тьму подземного дворца.

Меня всегда тяготило то, что Идзанами ежедневно лишает жизни тысячу человек. Мне казалось, что я выше этого. А сама ужалила ядовитым жалом Махито, которого по-прежнему любила, несмотря на то, что он убил меня. И разве Махито, став духом, не продолжал любить Камику? Уж если душа Махито, навеки разлученная с Камику, не может упокоиться с миром из-за чрезмерной душевной опустошенности, то что уж говорить о моей душе, которой уж точно никогда не обрести покой.

К тому же я познала еще одно разочарование: убив Махито, мои ненависть и гнев не исчезли. Чувство обиды, однажды воспламенившись, не исчезает без больших усилий. Как же мне быть? Неужели мне ничего не остается, как страдать, не сумев потушить огонь обиды даже после смерти Махито? Идзанами говорила, что люди отличаются от богов. Неужели Идзанами не мучается так, как мучаюсь я? Не зная, как поступить, я невольно обратила взор на дверь, за которой скрылась Идзанами. Дверь была плотно закрыта. Как и сердце Идзанами.

Корабль резво идет на полных парусах, рассекая волны. Якинахико стоит на носу корабля, глядя вперед. На его левой руке сидит ястреб-тетеревятник. Рядом ожидает Унаси, молодой помощник. Гребцы, суетящиеся на палубе, с почтением смотрят на Якинахико, лица у них довольные — наконец-то корабль поймал ветер. Якинахико и ястреб на носу судна смотрятся совсем как боги-защитники.

Ветер дует на славу. Судно, прибавив скорость, рассекает морские просторы. Мачта постоянно скрипит, и скрип этот, похожий на крик, режет слух. Ястреб выпячивает грудь навстречу сильному морскому ветру, и кажется, будто он летит по небу.

— Унаси, удивительная это вещь, корабль, — обращается Якинахико к помощнику, тихонько поглаживая пальцем острый клюв ястреба.

Унаси, до последнего момента страдавший от морской болезни, видимо, наконец, почувствовав себя лучше, бодро улыбается и смотрит на хозяина с почтением.

— Вот бы так плыть и плыть вечно.

Во взгляде Унаси проглядывают уважение к Якинахико и покорность. Якинахико — мужчина лет тридцати, в полном расцвете сил. Кожа у него белая, лицо благородное, рост под два метра, длинные руки и ноги, мощная грудь, густые черные волосы убраны в прическу-мидзура. Унаси же девятнадцать. Он физически хуже развит, чем Якинахико, худощав, и в нем еще многое сохранилось от подростка. Эти двое, которых можно принять за братьев с большой разницей в возрасте, путешествуют, охотятся с ястребом Кэтамару, когда им вздумается, и дороге их нет конца.

Для Якинахико, которому привычней передвигаться на лошади, это второе морское путешествие на корабле. Первый раз это случилось около года назад. Тогда ему захотелось сесть на корабль после встречи с людьми, чьи запястья были украшены браслетами из устричных раковин. Все жители земледельческой деревни на самом юге Ямаго носили такие браслеты: женщины и дети — маленькие на левом запястье, мужчины — белые и более толстые выше локтя на правой руке.

Когда Якинахико и Унаси верхом на лошадях въехали в деревню, их вышли встречать почти все жители деревни. Мужчины с испугом смотрели на лук со стрелами и большой меч Якинахико и отступили назад, увидев зеленый камень, украшавший его грудь. В Ямато было известно, что камень — символ высшего сословия. Женщины, подивившись красоте обоих мужчин, стали восхищаться одеянием Якинахико из белого шелка. Дети, не в силах сдержать любопытство, тормошили Кэтамару и потихоньку тянули ручонки к мечу Якинахико — за что Унаси сердился на них.

— А что это за браслеты у всех на руках? — поинтересовался Якинахико. В этот момент сквозь толпу протиснулся пожилой мужчина. Он почтительно ответил:

— Мужчины носят браслеты, изготовленные из стромбуса. Женщины и дети — из раковин моллюска-конуса. Для нас. земледельцев, самое важное — дождь. Поэтому тем, кто может заставить пойти дождь, мы даруем самые прекрасные браслеты. В нашей деревне такой человек — я, — с гордостью объяснил мужчина.

Вероятно, он был местным шаманом, что молится о ниспослании дождя. Шаман снял со своей руки браслет и протянул Якинахико. Браслет был увесистым, поверхность его украшал красиво вырезанный узор.

— Прекрасная работа. Где вы достали этот браслет? — с интересом спросил Якинахико.

— Далеко в море есть острова, которые называют архипелагом. Раковины добывают там. Потом обрабатывают и обменивают на наше зерно и глиняную утварь. Для торговли с этих островов часто приплывают корабли.

Удивился Якинахико и невольно перевел взгляд на Унаси. Но Унаси только покачал головой — похоже, он тоже впервые слышал про архипелаг. Эти двое побывали во всех уголках Ямато, но ничего не знали об «архипелаге».

— А где он находится?

— Далеко отсюда, на юге. Архипелаг — это череда маленьких островов, так что если плыть от одного к другому, то плавание не такое уж и тяжелое. Природа на этих южных островах совсем не такая, как на Ямато. Красивые, говорят, там места. Но есть там и яды, каких нет на Ямато.

— Что за яды?

Шаман ухмыльнулся.

— Этого я не знаю. В прекрасных местах есть люди, растения и животные, но есть также западни, яды и смерть, да такие, что нам и выдумать сложно. Так мне представляется.

Якинахико еще больше захотелось посетить архипелаг. Хотелось ему браслетов, таких, как были у шамана, и к тому же не мог он сдержать возбуждения, представив, что в незнакомых местах его ждут встречи с прекрасными женщинами. Да и «невиданные яды» засели у него в голове.

Случилось все это год назад. Охваченный любопытством Якинахико немедленно сел на корабль и после двух недель плавания добрался до большого острова Амароми, самого крайнего острова архипелага. Там он встретил красавицу Масаго-химэ, дочь старейшины, и тут же женился на ней.

Теперь отправился в плавание, чтобы еще раз встретиться с Масаго-химэ. На его левой руке, под рукавом, уже красовался браслет из стромбуса — подарок жены. И браслет шамана по блеску раковины и по изысканности работы не шел ни в какое сравнение с этим.

Якинахико через ткань дотронулся левой рукой до браслета. Ему хотелось побыстрее увидеться с Масаго-химэ. Никогда раньше он так сильно не тосковал по женщине, которая была ему женой. Может быть, только раз давным-давно ему нестерпимо хотелось увидеться со своей женой, и его душевные муки были такими сильными, что он даже хотел умереть. Но поскольку жил он так долго, как живут скалы, то все это стерлось из его памяти.

— Господин Якинахико, посмотрите!

Унаси показывал куда-то вперед по ходу корабля. Там, на белых гребнях волн, раскачивалась маленькая лодочка из тростника. Ее то и дело накрывало волной: она то всплывала, то уходила под воду, но потом снова всплывала.

Почему-то Якинахико стало тяжело на душе.

— Что это?

— Да уж, интересно, что это может быть. Мне такого видеть не приходилось.

Унаси тоже был мрачен.

— Нужно спросить. Давай, позови кого-нибудь.

Унаси побежал по раскачивающемуся кораблю звать кормчего.

— Что это там за маленькая лодка? — показывая в море, спросил Якинахико кормчего, павшего перед ним ниц.

Кормчий пригляделся, и лицо его разом словно окаменело.

— Это останки младенца. На острове, что поблизости, мертворожденных младенцев кладут в лодки и оставляют на волю волн. А потом молятся, чтобы попал тот младенец в счастливую страну где-то в море и, обретя новую жизнь, вернулся на остров.

Якинахико наблюдал за тростниковой лодкой, которая вот-вот могла пойти ко дну. Что-то не давало ему покоя. Какая-то мысль тревожила его: когда-то давным-давно он сам отправлял такую лодку в море. Но когда это было и кто был в той лодке, он вспомнить не мог. То ли было это, то ли не было. Какое-то неопределенное, смутное воспоминание. Прошло уже, наверное, несколько столетий, а возможно, и тысяча лет с тех пор, как Якинахико превратился в человека. Было это так давно, что он уже почти не помнил те времена, когда был богом.

— После того как закончатся родовые муки, тебя ждут муки расставания.

Бормотание Якинахико достигло слуха кормчего, и тот от волнения склонился в поклоне так низко, что дотронулся лбом до палубы.

Было что-то особенное в чувствах Якинахико, что отличало его от других людей. Когда он говорил о своих чувствах, те, кто был рядом, начинали плакать или же весело и дружно смеяться. Поэтому вокруг Якинахико всегда собиралось много людей, которые ловили каждый его жест, каждое слово.

Неожиданно ястреб пронзительно закричал и вцепился в перчатку из оленьей кожи.

— Кэтамару, туда нельзя!

Кэтамару, почувствовав интерес хозяина к тростниковой лодке, собирался взлететь. Когда Якинахико протянул руку, чтобы успокоить его, острые когти Кэтамару задели тыльную сторону его руки. Из рваной раны хлынула кровь. Унаси поспешно замотал руку хозяина белой тканью, чтобы остановить кровотечение. Якинахико слегка прищелкнул языком от досады: такое случалось не часто. Ястреб был хорошо прирученной птицей и всегда подчинялся приказам хозяина, но сегодня он почему-то был возбужден. Вид у Унаси был извиняющимся, как будто это была его вина, и он с тревогой смотрел на намокшую от крови повязку на руке хозяина.

— Похоже, рана серьезная.

— Да все в порядке. Быстро заживет, — заметив, что Унаси переживает, сказал Якинахико, пытаясь спрятать пораненную руку.

— Ой, утонула! — закричал кормчий, показывая куда-то вдаль, туда, где волна поглотила убогую лодчонку. Якинахико слегка покачал головой.

— Зачем умершего младенца отправляют в море? Не лучше ли похоронить как-то по-другому? Или люди думают, что на дне умерших ждет покой?

— Наверное, жители этого острова верят, что это так. Верят, что в следующий раз ребенок непременно родится здоровым. Разве не для этого они и молятся?

Унаси, похоже, поверил такому объяснению, но Якинахико был настроен скептически.

— Да так ли это? Важно то, что у каждого своя судьба. Если умер человек, то на этом и конец, не так ли? Не вижу никакого смысла в том, чтобы так поступать с мертвецами. Бедный младенец! Один, в лодке, — будто бы говоря сам с собою, рассуждал Якинахико.

Когда он произнес «бедный младенец», что-то екнуло у него в груди. Может быть, такой мертворожденный «бедный младенец» был и среди его детей? Якинахико задумался, закрыв глаза, но вспомнить не смог.

И жен и детей у него было несчетное множество.

От неожиданной встречи с маленькой смертью на просторах океана на душе у Якинахико скребло. Он, которому была дарована вечная жизнь, остерегался смерти, для него было естественным бороться с нею. Смерть была достойна ненависти. Смерть забирала одного возлюбленного туда, где влюбленные уже не могли снова встретиться, а другого погружала в пучину такой глубокой печали, что ему уже было не выбраться оттуда. Смерть была нелепым тираном.

Вместе с тем Якинахико был еще и охотником. Он путешествовал, чтобы убивать животных. Так что, если уж говорить о противоречии, то противоречие здесь явно присутствовало. Вместе с Кэтамару он охотился на разную живность, начиная с маленьких птичек — дроздов, полевых жаворонков — и заканчивая фазанами и зайцами. Стоило ему узнать, что где-то есть дичь, он тут же пускался вдогонку.

Охотился Якинахико не только на животных. Стоило ему услышать молву о какой-нибудь красавице, будь она девственницей или зрелой женщиной, он готов был идти хоть на край света, чтобы соблазнить ее, отобрать у отца, мужа или братьев. Затем, будто пытаясь возместить отобранную у убитых им животных жизнь, он одаривал женщин детьми.

Интересно, сколько жизней он подарил до сегодняшнего дня? Сопротивляться смерти, достойной ненависти, можно только рождая новую жизнь. Это и было его предназначением. Вскармливание детей было делом женщины, он же только даровал жизнь, его не заботило, что было потом. Именно поэтому, отправляясь в путешествие, он обычно уже никогда не возвращался обратно. Однако на архипелаге жила та, ради которой он сделал исключение.

— Интересно, в добром ли здравии госпожа Масаго-химэ? — с беспокойством в голосе промолвил Унаси, уставившись на простирающуюся впереди морскую равнину.

Масаго-химэ была почти его ровесница, и он, видимо, относился к ней как к старшей сестре.

— Да, интересно, как она там. Нужно знать Масаго! Возможно, что она даже с большим животом продолжает плавать в море.

Якинахико радостно взглянул на голубое небо без единого облачка. Не иначе как Масаго-химэ завладела его сердцем, раз решился он ради нее на второе морское путешествие.

Масаго-химэ была красивее всех. Было ей двадцать лет, взгляд ее больших черных глаз был таинственным, брови густыми, тело обольстительным. Ростом она доставала Якинахико до подбородка, с крупной грудью и бедрами. Когда она обвивалась вокруг мускулистого Якинахико своим смуглым гладким телом, то казалось, что оно было сделано специально для него. К тому же Масаго-химэ была очень энергичной: быстро бегала, плавала и ныряла. Якинахико, до этого знавший только маленьких хрупких женщин Ямато, не смог устоять перед ее очарованием.

Но Якинахико не мог оставаться подолгу на одном месте. Останься он, и ему грозило разоблачение. Сколько бы лет ни прошло, Якинахико не старел. Когда Якинахико уже засобирался назад в Ямато, соскучившись по охоте, Масаго-химэ, заплакав, стала удерживать его. Она была беременна и просила, чтобы он остался рядом до рождения ребенка, чтобы ей не было одиноко:

Пела Масаго-химэ, когда преподносила ему браслет, сделанный собственными руками из раковины стромбуса.

Масаго-химэ сама сияла ярче и была прекрасней любого драгоценного камня, и любил ее Якинахико сильнее, чем других женщин. «Твоя любовь, как драгоценный камень, осветила мое сердце», — спел он ей в ответ. Потом повесил на шею Масаго-химэ украшение с зеленым камнем, которое до этого сам носил не снимая.

— Интересно, ребенок уже родился?

Унаси посмотрел снизу вверх на Якинахико.

— Да уж, интересно. Хотелось бы, чтобы дождалась моего приезда, — произнес Якинахико, смеясь. Хоть на этот раз он надеялся подержать в руках новорожденного. Может статься, что новая жизнь, зародившаяся между ним и его любимой Масаго-химэ, доставит ему радость.

— Уверен, что госпожа намерена дождаться господина Якинахико и потом родить, — смущенно, но твердо сказал Унаси хозяину.

Произошло это событие вечером, за день до прибытия на Амароми. Дул попутный ветер, море было непривычно спокойным, и Якинахико принялся угощать гребцов. На борту пирушки были скромными: свежевыловленная рыба да сушеный рис, но на этот раз Якинахико откупорил большую бочку с саке, которую привез с собой. Унаси обошел всех по кругу, разливая саке собравшимся: человек двадцати гребцам и кормчему.

— Наслаждайтесь саке!

Корабль плыл прямо к месту назначения, подгоняемый попутным ветром. Небо было ясным, и звезды отражались в ночном море. Успокоенные благоприятной погодой, гребцы с удовольствием прикладывались к деревянным чаркам с саке, и лица их стали более улыбчивыми.

— Не знает ли кто каких интересных историй про острова? — Якинахико повернул разговоры в интересующее его русло. Гребцы переглянулись. — Да все что угодно. Любую историю, которую я не знаю, будет интересно послушать, — весело сказал Якинахико.

Один бородатый гребец средних лет первым нарушил тишину.

— Что ж, господин Якинахико, разрешите мне начать. Архипелаг состоит из нескольких островов, и каждый остров как один человек.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что. Архипелаг — скопление многочисленных островов. Но зачастую, например, на одном острове есть ядовитые змеи, а на соседнем — нет. Или люди, к примеру. На одном острове — добрые да любезные, а на другом — все как один грубые. И расположены эти острова совсем близко друг от друга, если плыть на корабле, а такая большая разница. Поэтому мне и показалось, что каждый остров имеет свое лицо, совсем как человек.

— Ну, а женщины на каждом острове тоже отличаются?

Гребцы весело расхохотались, услышав вопрос Якинахико. Тут же поднялся невысокого роста мужичок с комическим выражением лица.

— Естественно, господин. Например, на маленьком острове Исики, расположенном на западе, женщины известны не только своей красотой, но и трудолюбием. Сразу по соседству находится остров Кокурика, где женщины прославились тем, что они из рук вон плохие мастерицы. Они темнокожи, высоки ростом и голоса у них пронзительны. Они ни в грош не ставят мужчин, а только и делают, что командуют ими.

— Мужчина становится навсегда посмешищем, если берет в жены женщину с острова Кокурика.

— А ты сам разве не из таких? — промолвил кто-то, и гребец, смутившись, почесал голову.

— Действительно, жена у меня с острова Кокурика. Зато у нее есть свои прелести.

— Да ты никак влюблен?

Мужчины расхохотались.

— А как на острове Амароми? — поинтересовался Якинахико. На это молодой паренек, сидящий поодаль, на менее почетном месте, пробормотал:

— Что уж тут говорить, если там живет Масаго-химэ. С красотой Масаго-химэ никто сравниться не может. Все другие женщины просто мелкая рыбешка.

Все мужчины тяжело вздохнули, пытаясь сдержать свои чувства. Похоже, никто из них не знал, что Масаго-химэ — жена Якинахико.

— Это правда, Масаго-химэ самая красивая. Мы, моряки, на разных островах побывали, но такой красавицы, как Масаго-химэ, больше нигде не видели.

Большинство мужчин поддакнули. Довольный Унаси — как будто это имело к нему какое-то отношение — схватил бочонок и стал наполнять чарки.

— Господин Якинахико, — раздался голос из темноты, — а слышали ли вы об острове Морской змеи?

Якинахико осушил стакан и покачал головой.

— Нет, не приходилось. А где он находится?

Говоривший подвинулся поближе к огню. Седой как лунь мужчина, одетый в рубище. Был он уже в годах, что редко встречалось среди гребцов. Разгоряченные разговорами о женщинах мужчины смотрели на пожилого гребца со смущенным видом.

— Это крошечный остров на самом востоке архипелага.

Самый восток — там, где восходит солнце. Якинахико сразу же заинтересовался и повернулся к старику послушать, что тот скажет.

— А почему тот остров называют островом Морской змеи?

— Потому, что на том острове живут священные морские змеи, которых называют «госпожа Наганава». Весной женщины собираются, ловят живых змей и помещают в хранилище. Когда змеи засыхают, их используют в пищу. Говорят, что из яиц змеи получается вкусная и питательная похлебка, но сам пробовать не пробовал. Дают его только избранным — тем, кто должен жить долго.

— И что особенного в этом острове? — поторопил Якинахико старика, желая побыстрее услышать продолжение. Старик засмеялся беззубым ртом, видимо, почувствовав его нетерпение.

— На этом острове живет очень красивая женщина. Масаго-химэ, конечно, красавица, но та женщина прекрасна. По белизне кожи ей нет равных на всем архипелаге. Она стройная и высокая, чудесно танцует и поет, лицо у нее такое живое и ясное, что невозможно отвести взгляд. Она не юная девушка, но, говорят, тот, кто ее хоть раз увидит, очарованный, теряет голову.

Дул приятный ночной ветер, и собравшиеся мужчины слушали, затаив дыхание. Некоторые, как зачарованные, даже закрыли глаза, пытаясь представить себе, какая она, эта женщина.

— И сколько же ей лет? — спросил кто-то.

— Одно точно, что моложе меня больше, чем вдвое, — ответил старик, и несколько человек довольно закивали.

— Как же зовут ее? — спросил Якинахико.

— Верховная жрица госпожа Камику.

Услышав слово «жрица», некоторые потупились, поняв, что им ничего не светит, а Якинахико было все равно: была ли женщина жрицей или знатного рода. Имя «Камику» запало ему в душу.

— К жрице, наверное, не подступишься. — сказал один подвыпивший юнец, и старик засмеялся.

— Да нет, Камику — одна из тех, кто должна продолжать свой род, родив многочисленное потомство. Так что связи с мужчинами даже приветствуются. Поэтому многие мужчины заигрывают с ней и надеются, если повезет, разделить с ней ложе. Самое главное — понравиться ей. Госпожа Камику выбирает только лучших из лучших, и приятной наружности. Например, таких мужчин, как господин Якинахико.

Гребцы дружно посмотрели на Якинахико, а молодой юнец разочарованно вскрикнул:

— Получается, что никаких шансов у нас нет! Конечно, на меня даже молодая Масаго-химэ не посмотрит.

Грянул дружный хохот, разговоры о женщинах были исчерпаны и переросли просто в пьяную пирушку.

— Господин! — зашептал Унаси, подойдя к Якинахико. Когда Якинахико поднял на него взгляд, Унаси полным негодования голосом произнес: — Я вот все по поводу этого разговора уразуметь не могу. Почему это надо сравнивать женщину средних лет с какого-то малюсенького островка с госпожой Масаго-химэ? Какой же невежа этот старикашка!

— Да ладно тебе, забудь. Мир огромен. Повсюду живут красивые женщины, и красота у них разная, и сравнивать, кто из них более красива, а кто менее, дело бесполезное. К тому же бывает и так, что женщина привлекательная, а как в спальню к ней попадешь, так кукла куклой. А бывает женщина внешне неинтересная, а умеет удовольствие мужчине доставить. В этом деле трудно кому-то отдать предпочтение, — парировал Якинахико.

— Разве ваше сердце, господин, не принадлежит Масаго-химэ? Вы же раньше никогда не возвращались к своим женам, а значит, Масаго-химэ для вас особенная, не так ли?

Это было правдой, и Якинахико не знал, что сказать.

— Я Масаго люблю не только за то, что она красивая. А потому, что я восхищаюсь ею. Я душу этой девушки люблю. Душа у нее красивая. Я один у нее на уме, и она готова отдать за меня жизнь. Не думаю, что есть другая такая женщина. Женщина, что готова и умереть за меня.

Внезапно по молодому лицу Унаси пробежала тень. Якинахико сразу уловил, что Унаси чем-то озабочен, и поинтересовался:

— Унаси, ты, может, хочешь что-то сказать мне?

— Нет, господин. Хотел только извиниться, что уже покормил Кэтамару.

Унаси, опустив голову, спустился в трюм. Якинахико неожиданно охватило необъяснимое беспокойство, и он посмотрел на ночное небо. Но звезды как ни в чем не бывало ярко сверкали, а судно продолжало скользить по спокойному морю.

— Господин Якинахико, спасибо. Саке было отменным, — поблагодарил подошедший кормчий.

— Это я тебе признателен, что ты взял меня на корабль.

— Что вы, что вы! — замахал рукой кормчий. — Для меня это честь, что такой знатный человек, как вы, плывет на моем корабле. Вы вот спрашивали, не знает кто какой интересной истории. Я тут вспомнил одну. Не так, чтобы какая-то особенная история, но подумал, может, вас заинтересует.

Кормчий, поставив рядом деревянную чарку, начал свой рассказ. Вокруг собрались еще несколько человек и стали внимательно слушать.

— Было это где-то с полгода назад. Плыла у меня на корабле оса.

— Оса? — удивленно переспросил вернувшийся Унаси.

— Так точно. Большая желтая оса с черными полосками. Сначала один из моих гребцов заметил ее у бочки с водой, удивился и попытался убить, но пчела ловко увернулась и улетела. Но потом вернулась, будто хотела плыть на корабле, и матросы стали пытаться ее поймать. Услышав шум, я вышел посмотреть и увидел, что пчела летает, пытаясь не отдаляться от корабля, как будто ей надо было куда-то плыть. Я на всякий случай сказал: «Если пообещаешь никого не жалить, то разрешу тебе плыть с нами. В доказательство, что понимаешь меня, опиши в воздухе круг». И тут, к нашему удивлению, оса описала несколько кругов. Все были удивлены тому, что оса понимает человеческую речь, разрешили оставить ее на корабле, и стала оса чем-то вроде нашего бога-хранителя.

— А что потом произошло с осой?

— Потом она тихонько, никому не мешая, плыла с нами. Сидела спокойно на палубе и поедала мошек, живущих на корабле. Иногда приближалась к бочке с водой и пила пролившуюся из нее воду.

— Прокатилась задаром! — перебил кто-то рассказ кормчего, и все дружно рассмеялись.

— Путь наш лежал на остров Нахариха, не заходя на Амароми. Когда мы прибыли на Нахариха, оса покинула корабль, перед этим, будто в благодарность, попрощалась, описав несколько кругов в воздухе.

— Вот уж поистине бывают чудеса, — пробормотал Якинахико, и кормчий закивал головой.

— Но удивительно не только это. Слышал я, что на острове Морской змеи, где живет та самая верховная жрица, о которой рассказывал старик, оса ужалила одного человека, и тот умер. И случилось это как раз через некоторое время после того, как наша оса покинула корабль.

— Да это просто случайность, — засомневался Якинахико, но кормчий покачал головой.

— Не думаю, господин Якинахико. Потому как осы эти не водятся на острове Морской змеи. Помните наш разговор о том, что у каждого острова своя особенность: где-то есть морские змеи, где-то нет. Так вот, на острове Морской змеи ос никогда не было. И тогда получается, что оса, плывшая на моем корабле, полетела на остров Морской змеи.

— Хочешь сказать, что целью осы было добраться до острова Морской змеи?

Кормчий покачал головой:

— Ну, не знаю. Правда лишь то, что оса плыла на моем корабле из Ямато.

— Считается, что оса может пролететь за день больше ста километров, так что она вполне могла долететь до острова Морской змеи, — промолвил старик-гребец, что прежде рассказывал об острове.

— Удивительные вещи случаются, — сказал Якинахико, представляя осу, летящую над океаном.

— Это правда, — несколько раз в знак согласия кивнул кормчий.

Луна уже стала клониться к западу, пирушка подошла к концу.

Якинахико, выпивший не одну чарку, в благодушном расположении духа, поддерживаемый Унаси, пошатываясь, отправился в постель, устроенную на корме корабля. Клетку Кэтамару Унаси уже накрыл черной материей.

— Господин, рана на руке не болит? — с беспокойством в голосе спросил Унаси. Якинахико уставился на белую повязку на руке. Кровь больше не сочилась. Завтра уже ничего не останется от раны. У бессмертного Якинахико кровотечение никогда не шло долго и не оставалось даже царапин.

— Все в порядке. — Якинахико спрятал руку за спиной, чтобы Унаси не смог увидеть его рану. — Знаешь, Унаси, говорят, уже завтра мы приплывем на Амароми. Хорошо, что корабль поймал попутный ветер.

— Верно, господин.

Унаси был немногословен. Якинахико вспомнил, что Унаси во время пирушки был подавлен, и забеспокоился.

— Унаси, уж не скрываешь ли ты что-то от меня? — обратился Якинахико к Унаси, но тот лишь упрямо покачал головой.

— Нет, господин. Вы понапрасну тревожитесь.

— Хорошо, если так.

Якинахико пристально посмотрел в миндалевидные глаза Унаси. Унаси был сиротой, и Якинахико подобрал его, когда тому было двенадцать. Унаси стал сопровождать его повсюду. С тех пор прошло семь лет. Унаси вытянулся и стал почти одного роста с Якинахико. Он сделался широк в плечах, руки и ноги его обросли мускулами, голос загрубел. Он все больше походил на взрослого мужчину. Интересно, заметил ли Унаси, что Якинахико за эти семь лет абсолютно не изменился? Печаль пронзила грудь Якинахико, когда он подумал, что когда-нибудь Унаси все равно заподозрит неладное и что не за горами тот день, когда они должны будут расстаться. За те тысячу лет, что он был в человеческом обличии, такой тоски он ни разу не испытывал. И жены, и дети, и слуги, и ястребы — все они умирали раньше него, а он продолжал жить в окружении все новых и новых людей. Он продолжал плодить потомство, всегда один оставаясь в живых. Как же все тщетно! Неожиданно ему стало жутко от собственного тела, и он уставился на пораненную руку при слабом свете свечи.

— Что случилось, господин?

— Унаси, я постарел? — спросил Якинахико молодого слугу.

— Нет, господин, вы даже моложе выглядите, чем когда я вас впервые встретил. Совсем не изменились. Глаз у вас по-прежнему острый, грудь мускулиста, твердость духа вам не только не изменяет, но крепчает с каждым днем. Вы мужчина из мужчин. Прекрасный человек! — сказал Унаси, пытаясь совладать со своими чувствами, и стыдливо опустил взгляд, видимо, решив, что перехвалил хозяина. Застенчивость была еще одним его достоинством.

На следующий день установилась прекрасная ясная погода. Уже совсем близко виднелся густо покрытый каштанником остров Амароми. Корабль, благополучно завершивший плавание, дождавшись прилива, вошел в бухту. Пристань, тянувшаяся с мелководья у самого берега и уходящая в открытое море, была сложена из белого известняка. Голубое небо, море с белоснежным песком на дне, покрытый зеленью остров, белый причал. Якинахико всматривался, не пришла ли встречать его в этот красивый порт Масаго-химэ. Но Масаго-химэ не было видно, вместо нее на берегу стоял мужчина с отсутствующим выражением лица в коротком, выше лодыжки, белом одеянии.

Неожиданно Якинахико почему-то вспомнил тростниковую лодчонку, которую они видели во время плавания, и его охватило плохое предчувствие. Якинахико, не дожидаясь, когда корабль полностью пришвартуется, перепрыгнул на причал. Кормчий и гребцы вышли на борт проводить его, но их лица разом окаменели, когда они увидели встречающего, одетого во все белое. Белое короткое кимоно обозначало траур.

— Господин Якинахико, добро пожаловать!

Человек, ждавший Якинахико на причале, был отцом Масаго-химэ. Был он старейшиной на Амароми. Увидев сдвинутые к переносице брови и будто усохшее от печали лицо. Якинахико сразу почуял беду.

— Что-то случилось?

— Пожалуйста, не удивляйтесь! Масаго скончалась семь дней назад.

Якинахико остолбенел, не в силах поверить в услышанное. Унаси, закричав нечеловеческим голосом, приблизился к старейшине:

— Господин старейшина, да неужели это правда?

На лице мужчины отобразилась мука, он не знал, что ответить. Якинахико сделал Унаси замечание за его грубость и спросил старейшину:

— Вероятно, роды были тяжелыми?

Старейшина медленно покачал головой.

— Нет, роды прошли благополучно. За младенцем присматривает моя жена.

— От чего же она тогда умерла? Эпидемия какая?

— Не знаю, — мрачно ответил старейшина. — Все произошло так неожиданно, совсем не похоже на болезнь. Масаго только произнесла напоследок, что ей на щеку попала холодная вода.

— Холодная вода?

Случаются удивительные вещи! Якинахико, не понимая, что произошло, был в смятении.

— Масаго родила три недели назад. Роды были легкими, она быстро оправилась и с нетерпением ждала вашего, господин Якинахико, возвращения. Ровно семь дней назад, когда она кормила младенца грудью, ей неожиданно стало плохо. Она только успела произнести: «Вода капнула, холодно», и тут же испустила дух. Случилось это так внезапно, что походило на дурной сон. Все были ошеломлены, помочь ей уже ничто не могло.

— Трудно поверить, когда пышущая здоровьем дочь безо всяких на то причин умирает, — горько вздохнул Якинахико. В этот момент Унаси, обливаясь слезами, прошептал ему на ухо:

— Господин, что происходит вокруг нас?

— О чем ты, Унаси?

Унаси прикусил губу, не решаясь сказать. Якинахико хотел поподробнее расспросить Унаси, но его окликнул старейшина.

— Господин Якинахико, пожалуйста, навестите ребенка Масаго.

В сопровождении старейшины они пошли по белой тропинке, выложенной измельченной ракушкой. На вершине холма находился дом на высоких сваях, в нем, облаченная в белое кимоно, их ожидала мать Масаго с младенцем на руках.

— Прощальный подарок от Масаго. — Плача, она протянула ребенка Якинахико. Какой же этот ребенок по счету? Десятитысячный? Десятимиллионный? Якинахико взял на руки ребенка и заглянул в его личико, но ничего особенного не почувствовал. «Хорошо хоть, что не ребенок был причиной смерти Масаго», — подумал Якинахико.

— Как назвали ребенка?

— Масаго сама дала ей имя — Санго, коралл.

Санго-химэ. Теперь белые останки кораллов будут напоминать ему о смерти Масаго. Какое-то несчастливое имя. Якинахико разглядывал младенца, спящего у него на руках. Думал он о том, что ребенок ему совсем не нужен, а лучше бы ему вернули Масаго-химэ. Он невольно прослезился, и старейшина, взяв его за руку, сказал:

— Господин Якинахико, не хотите ли повидаться с Масаго?

— А это возможно?

— Возможно. От нее осталось лишь холодное мертвое тело, но я уверен, что моя дочка будет рада на том свете, если сможет повидаться с вами.

Что-то внутри Якинахико твердило ему: «Не ходи!», но вместе с тем желание еще раз увидеть Масаго-химэ, с которой он был год в разлуке и по которой все это время тосковал, было очень сильным.

В сопровождении старейшины Якинахико направился к могиле на северной стороне острова. На Амароми могилами служили ниши, которые выдалбливали в скале, обращенной к морю. С тревожным выражением лица Унаси следовал на некотором расстоянии за Якинахико и старейшиной. Ястреб Кэтамару сидел у него на левой руке, одетой в перчатку из оленьей кожи.

— По традициям нашего острова сначала, пока не исчезнет плоть, тело отдают на волю ветра и дождя. Через несколько лет кости обмывают в море. Считается, что в этот момент душа впервые поднимается в небо и направляется в страну богов, далеко в море.

Спустившись к скалистому берегу, густо заросшему кустами пемфиса, старейшина стал взбираться по черному утесу. Якинахико и Унаси следовали за ним. Посередине утеса образовалось несколько больших пустых ниш, выбитых волнами. Старейшина поманил путников. Уже по пути они почувствовали сильное зловоние. Якинахико замешкался: «Неужели такой запах тлена испускал труп Масаго-химэ?» Но старейшина не заметил смятения Якинахико и все продолжал махать ему рукой, полагая, что мужа запах не может отпугнуть.

— Масаго здесь, внутри.

Совершенно новый гроб стоял у самого входа в грот. Как и говорил старейшина, крышки на нем не было, чтобы ветер и дождь могли сделать свою работу. Старейшина стал сбоку от гроба, приглашая Якинахико заглянуть внутрь. Якинахико, с трудом терпя зловоние, закрыл нос левой рукой и нехотя подошел ближе.

Внутри, и правда, лежала Масаго-химэ. На выпуклом лбу — четырехугольный оберег из ракушки, глаза закрыты. Лицо осунулось, заострилось, черты сильно изменились. Сложенные руки почернели, начав гнить.

— Масаго! — наконец-то назвал жену по имени Якинахико. И все же он совершенно не мог поверить, что тело в гробу могло принадлежать Масаго-химэ, такой красивой при жизни, что, казалось, не подступиться. Стоило ему только подумать, что он когда-то обнимал владелицу этих неузнаваемо изменившихся останков, как он содрогнулся от страха. Якинахико вспомнил дела давно минувших дней и испугался. Вспомнил он свою покойную жену Идзанами в те времена, когда он был еще богом Идзанаги. Зная, что она умерла, он ужасно тосковал по ней и пустился вдогонку в царство мертвых, Ёми-но-куни. Там, хотя Идзанами не велела смотреть на нее, он нарушил запрет. Не в силах ждать, он посмотрел на нее и увидел истлевший труп Идзанами. То, что открылось его взгляду, было его женой, но уже и не было его женой.

В гробу лежал начавший разлагаться труп той, что когда-то была молодой красивой женщиной. Труп той, что когда-то была ему женой, но уже не жена. Почему его, избегающего смерти, всегда преследовал ее страшный лик?

— Господин Якинахико, с вами все в порядке?

Послышалось хлопанье крыльев Кэтамару. Унаси поддерживал хозяина, который чуть не падал с ног, хотя был человеком неробкого десятка. Якинахико, обливаясь липким потом, продолжал смотреть на начавшее тлеть тело жены. Не мог же он сбежать на глазах у старейшины. Тут он заметил сбоку от тела зеленый камень — его подарок Масаго-химэ. Нитка порвалась. Якинахико поднял украшение и сказал: старейшине:

— Я ведь повязал ей это украшение на шею, а нитка-то и порвалась.

— И правда. Но когда мы принесли ее сюда, нитка была цела.

Как будто кто-то сорвал украшение. Якинахико это показалось дурным знаком.

— Давайте отдадим его Санго-химэ, как прощальный подарок от Масаго.

На смерти все заканчивается. Поэтому нужно отдавать не мертвым, а живым. Он всегда был практичным человеком, но сейчас, вспомнив сияющее лицо Масаго-химэ, когда он преподнес ей этот подарок, ему стало нестерпимо печально.

— Если таким будет ваше пожелание, то думаю, что и Масаго будет рада.

— Я же взамен оставлю Масаго вот эту вещицу. Я ее берег как зеницу ока.

Якинахико снял с правой руки браслет из раковины стомбуса и положил на грудь Масаго-химэ. Когда Масаго мастерила браслет, то говорила, что хотела бы стать тем браслетом, чтобы повсюду следовать за Якинахико. Может быть, возвращая браслет, Якинахико хотел освободиться от возлюбленной?

Пока старейшина смотрел на Масаго-химэ, не в силах расстаться, Якинахико потихоньку отступил назад и бросился сломя голову вниз по утесу, оставив пещеру далеко позади.

Наверное, старейшина решил, что с Якинахико не все в порядке от чрезмерного горя. На самом же деле Якинахико обуял страх. Смерть — это грязь, скверна. Его не покидала навязчивая мысль: тому, кто увидел грязь, нужно совершить омовение. Давным-давно придя в Ёми-но-куни встретиться с Идзанами, он сбежал оттуда по темному туннелю, подгоняемый страхом. За ним гнались войско и фурии. А может, так только казалось ему, а на самом деле это был лишь его собственный страх?

— Господин Якинахико, тяжело вам на душе? — посочувствовал побледневшему Якинахико догнавший его старейшина. Тот кивнул, ничего не ответив. Больше всего сейчас ему хотелось отмыться.

— Есть ли здесь колодец?

— Вот здесь. Рядом с пещерой, где похоронены мертвые, из источника почему-то всегда идет чистая вода.

В сопровождении старейшины Якинахико приблизился к источнику, снял с руки белую повязку и сразу же стал мыть обе руки. Потом помыл оба глаза, оголился, сняв с себя белую шелковую одежду, и приказал Унаси:

— Полей на меня.

— Тут нет ковша.

— Можно рукой.

— Слушаюсь.

Унаси привязал Кэтамару к переплетенным веткам фикуса, зачерпнул воду обеими руками и стал поливать крепкое тело хозяина. Якинахико, закрыв глаза, предался воспоминаниям. Вспомнил, как он очистился, искупавшись в реке, что протекала в местечке в Хега на равнине Авакигахара. Незаметно для себя он заплакал.

— Что с вами? — обеспокоенный Унаси растерянно огляделся вокруг. Якинахико продолжал плакать, упав на колени. Он вспомнил тростниковую лодчонку, вспомнил своего, тогда еще Идзанаги, с Идзанами первого ребенка — бескостного дитя-пиявку Хируко. Вдвоем они посадили его в маленькую лодочку и отправили в море. Они, боги, первыми поступили так, а люди лишь последовали их примеру. Так почему же его охватили дурные мысли, когда он увидел ту лодку? В чем же ошибка? Кто и в чем ошибся?

Солнце садилось в море на западе. Рядом с Якинахико, опустившись на колени, плакал Унаси. Старейшины поблизости не было.

— Где же старейшина?

— Увидев, как вы, господин, страдаете, он постеснялся остаться. Решил пораньше вернуться.

— Хорошо, если так, — пробормотал Якинахико и стал одеваться. Тут он заметил, что Унаси с недоумением рассматривает его правую руку. Он явно был удивлен, что на тыльной стороне ладони, там, где была рана от когтей Кэтамару, не осталось и царапины. Якинахико поспешно спрятал правую руку. Унаси же пал ниц и с дрожью в голосе спросил:

— Господин, кто вы такой?

— Что, не похож на человека из этого мира?

Унаси продолжал лежать распростертым на земле.

— Не знаю. Знаю только, что с таким прекрасным человеком, как вы, мне раньше встречаться не приходилось. Вероятно, ваши познания превосходят человеческие.

— Боишься ли ты меня? Похож ли я на монстра?

Унаси медлил с ответом, но в конце концов произнес:

— Нет, вы не страшный. Просто… — и прикусил язык.

— Что просто? — переспросил Якинахико, и Унаси ответил:

— Просто мне очень жаль, что я не такой человек, как вы. Я хочу сказать, что среди людей нет таких выдающихся, как господин Якинахико.

— Скажи мне, Унаси, что ты почувствовал, когда увидел мертвое тело Масаго-химэ?

Унаси ответил, не поднимая глаз:

— Мне просто стало очень грустно. Ведь даже тело такой красавицы как Масаго-химэ после смерти начинает гнить, как труп животного. Мне подумалось, что когда я умру, то и со мной произойдет то же самое, и не в человеческих силах избежать такой судьбы. Именно поэтому-то жизнь сама по себе так прекрасна.

«Вот оно как. Значит, вот что думает человек, неспособный избежать смерти, — подумал Якинахико. — А каково было умирать Идзанами будучи богиней?» — вспомнил он о покойной Идзанами, чего с ним давно не случалось.

Похоже, начался отлив. Запах моря усилился. Наверное, и в пещере на утесе морской ветер подул сильнее и унес вдаль запах тлена, исходивший от тела Масаго-химэ. Настроение у Якинахико немного улучшилось, и он поинтересовался у Унаси:

— Унаси, тебя что-то беспокоит? Ты уже несколько раз пытался что-то спросить у меня, да так и не решился. Не стесняйся, спрашивай!

Унаси поднял загорелое молодое лицо и посмотрел прямо в глаза Якинахико:

— Хорошо. У вас, господин, было много жен. Я уже давно наблюдаю, как, куда бы мы ни приехали, вы всегда на новом месте женитесь на красивых женщинах. И в какой-то момент я догадался, что для вас это как работа, будто миссия у вас такая. Но в последнее время я заметил кое-что страшное.

— Что же?

Якинахико посмотрел на испуганное лицо Унаси. Неужели то, что он не стареет? Или же что раны на нем быстро заживают? Что бы это ни было, вечная молодость для простого смертного, постоянно меняющегося на протяжении всей жизни, наверняка выглядит чем-то зловещим. Якинахико уже стал думать, как он будет обороняться от нападок Унаси, но ответ слуги стал для него полной неожиданностью.

— Многие женщины, что рожают ваших детей, неожиданно умирают. Вы никогда не возвращаетесь туда, где уже побывали, поэтому и не замечали этого, а до меня несколько раз доходили слухи. Например, слышал я, что Куро-химэ с острова Ава, Кариха-химэ с Модзуно, да и многие другие умирали после родов. Почему так происходит?

Якинахико и в голову это не приходило, он не знал, что ответить.

— Я ничего об этом не слышал, — только и смог промолвить он. — И Куро-химэ, и Кариха-химэ мертвы?

Унаси посмотрел на хозяина своим умными глазами.

— Да. К сожалению. Слышал я, что они умерли совершенно неожиданно. Потому-то я и беспокоился за жизнь Масаго-химэ, все время справлялся, все ли у нее в порядке.

— Вот оно что! А я-то думал, ты все принимаешь так близко к сердцу потому, что ты ее как-то особенно любил. Масаго ведь была прекрасной женщиной.

— Это так. Она была прекрасна, — кивнул головой Унаси. — Я за нее беспокоился, но надеялся, что сия чаша ее минует, так как жила она далеко от Ямато. Но раз уж и до Масаго-химэ смерть добралась, то значит, это преследует вас, господин. Когда я задумываюсь, что бы это могло быть, мне становится жутко.

— Что же это может быть, Унаси?

Заходящее солнце почти исчезло, и на мгновение море на западе стало багряным. Якинахико подумал, что прежде чем на землю опустится ночь, им нужно идти в деревню, но ноги его не двигались. Унаси нерешительно произнес:

— Господин, может, вы на себя навлекли чью-то обиду?

— Кто знает. Может, и навлек.

Якинахико опустился на белый камень и вздохнул. Вспомнились ему слова, которыми обменялись они при расставании с Идзанами:

«Возлюбленный мой, Идзанаги! Что же ты наделал! Если сделаешь ты, как сказал, то вот тебе мое решение. Буду я впредь ежедневно лишать жизни через удушение тысячу подданных твоей страны…»

И ответил Идзанаги на эти слова Идзанами:

«Возлюбленная моя, Идзанами! Если ты так поступишь, то буду я ежедневно возводить полторы тысячи домов для рожениц, чтобы ежедневно рождалось полторы тысячи новых жизней».

Впоследствии Идзанаги, сбежавший от Идзанами, смыл с себя грязь царства мертвых и родил богиню Аматэрасу, а затем принял человеческое обличие, став Якинахико, и путешествовал по Ямато, и плодил детей от разных женщин. Если причиной смерти всех женщин, что стали женами Идзанаги, была обида Идзанами, то выходит, что в конечном итоге смерть оказалась сильнее. Якинахико больше не хотел лишать жизни своих жен.

Ему стало тяжело на душе.

— Унаси, что было, то было. Мне навсегда придется смириться со своей судьбой: я нахожу женщину, она рожает потомство и умирает. Если любишь женщину, то ее смерть — большое горе. Поэтому я не могу себе позволить любить. Моя миссия — плодить детей.

Якинахико считал, что ему ничего не остается, как смириться со своей судьбой.

— Что вы имеете в виду? Дозвольте мне спросить, почему вы так думаете? Я вырос, прислуживая вам, господин. Для меня вы как отец, даже нет, как Бог. Встретившись с вами в двенадцать лет, я был очарован широтой вашей души. Все это время я жил в надежде, что когда-нибудь хоть немного стану похожим на вас. Я хочу понять и разделить с вами все страдания и печали. С вами, господин, я готов принять все: и ужасное, и удивительное, что не поддается пониманию человеческого разума.

Говоря это, Унаси весь трясся будто от страха. В этот момент загремел гром и пошел дождь. Наверное, дождь попал и в гроб Масаго-химэ, смывая плоть с ее тела. Промокший насквозь Якинахико бросил взгляд на пещеру, которая теперь выглядела лишь темным отверстием в утесе.

— Прошу вас, расскажите мне все. Умоляю вас, — крикнул Унаси, пытаясь перекричать гром. Якинахико посмотрел на Унаси.

— Что ж, слушай. Только, чур, не удивляться.

— Ни за что.

Унаси стиснул зубы.

Ливень прекратился. Стало свежо, будто дождь отмыл воздух. Ночное небо прояснилось, и на нем появилась яркая желтая луна. Рассказав Унаси о том, как он был богом Идзанаги и об их ссоре с Идзанами, опустошенный Якинахико присел на камни и уставился на луну. Унаси не двигался, все еще лежа ничком на песке. Юноша молчал. Возможно, его потрясли слова, которыми обменялись Идзанами и Идзанаги при расставании. Наконец Унаси поднял мокрое от слез лицо.

— Выходит, господин, что это богиня Идзанами из царства мертвых душит ваших жен?

— Не знаю.

— Если это так, то положить этому конец невозможно.

— Выходит, что так, Унаси.

— Это же ужасно!

Якинахико вновь посмотрел вверх на расщелину в скале. Ему показалось, что в лунном свете он увидел уголок белого гроба Масаго-химэ. Его любимая гниет где-то там, внутри скалы. От этого одинокого образа он почувствовал печаль, такую сильную, что казалось, его разрывает изнутри. Когда умирает близкий человек, невозможно продолжать быть вместе с ним. Умершему одиноко, а уж тому, кто остается жить, и подавно. Интересно, когда Идзанами умирала, познала ли она, богиня, такие человеческие переживания? Неожиданно Якинахико догадался, что его холодность к умершим объясняется тем, что, будучи бессмертным, он боится грязи смерти. Или же, наоборот, он чересчур страшится грязи смерти, потому и мечтает о вечной жизни. Если бы у его жизни был предел, то, возможно, он смог бы искренне любить женщин, смог бы жить вместе с Унаси.

— Ни я, ни Идзанами не сможем освободиться от наших обещаний.

Якинахико поднялся и отбросил в сторону промокшую одежду.

— Неужели не суждено мне исчезнуть с лица земли! — прокричал он и побежал нагим к краю обрыва. С разбегу бросился он в море с отвесной скалы высотой в несколько десятков сяку[2].

Он не ударился головой о подводные камни, а лишь схватил песок со дна да наглотался соленой морской воды. Тело его сразу же выбросило на поверхность. Якинахико некоторое время провел в воде без движения. Но плоть его не тонула. Умереть у него никак не получалось.

— Господин Якинахико, господин Якинахико! — обеспокоенный Унаси несколько раз позвал его по имени, свесившись со скалы. — Что-нибудь случилось?

Якинахико поплыл в сторону Унаси.

— Ничего не случилось, — ответил он, выходя из воды. Отряхнул с себя холодные капли и вскарабкался на скалу. Подбежал запыхавшийся Унаси.

— Я испугался. Вы так неожиданно прыгнули в воду.

— Ты видел, Унаси? Что бы я ни делал, я не умираю. Однажды я случайно упал с утеса. Руки-ноги переломал да череп повредил. Так на следующий день и следа от того падения не осталось. Или вот, участвовал я в сражении, и попала мне стрела в грудь. Тогда я умер, но ненадолго, на следующий день рана затянулась, и я ожил.

— Выходит, что я состарюсь и умру, а вы останетесь таким, как сейчас?

— Именно так. Противен ли я тебе?

На вопрос Якинахико Унаси отрицательно покачал головой.

— Нет, господин, такое мне и в голову не приходило. Мне лишь искренне жаль вас. Говорят, что люди молят о бессмертии, а на самом деле, я думаю, бессмертие делает человека глубоко одиноким. Я бы такого не вынес.

Якинахико кивнул, соглашаясь с Унаси. «Вот он какой, Унаси!» — с нежностью подумал он о своем все понимающем слуге. У него и в мыслях не было заставить страдать своего молодого слугу. Но тут Унаси серьезно произнес:

— Господин, что же вы собираетесь делать? Если я чем-то могу помочь, даже ценой собственной жизни, я готов. Только скажите как?

— Я хочу умереть. Если я не умру, то ненависть Идзанами не исчезнет, и она вечно будет убивать моих жен. Не мог бы ты меня убить? — со вздохом спросил Якинахико, и Унаси заплакал.

— Хорошо. Мне тяжело с вами расставаться, но если вы действительно этого хотите, то я вас убью. Однако как можно лишить вас жизни? Если вы скажете, как это сделать, то я все исполню.

Якинахико показал Унаси свою правую руку.

— Посмотри! Только вчера здесь была глубокая рана от когтей Кэтамару, а сегодня и следа не осталось. Сколько бы ты меня ни резал, ни колол, назавтра я опять буду жив-здоров.

— И все же вы говорите, что хотите проститься с жизнью. — В глазах Унаси ярко отблеснул голубой лунный свет.

— Именно, — ответил Якинахико и обхватил голову обеими руками. — Поэтому тут ничего не поделаешь.

— Разрешите спросить, господин. Приходилось ли вам убивать человека?

Якинахико покачал головой.

— Животных убивал каждое утро и каждый вечер несчетное число, а вот человека — ни разу. Со времен Идзанами я только и делал, что вступал в отношения с женщинами, создавал страну, создавал богов, создавал детей. Со смертью меня ничего не связывает. Именно поэтому я вынужден был расстаться с Идзанами, когда она после смерти попала в царство мертвых.

— А что если вам меня убить?

Якинахико удивился столь неожиданному предложению Унаси.

— А вдруг что-нибудь да и произойдет, — сказал Унаси не очень уверенно. — Попробовать стоит.

— Ну и умрешь ты, Унаси. Какой в этом смысл?

— Из вашего рассказа выходит, что Идзанами — та, которая убивает, а Идзанаги — тот, кто дает жизнь, то есть роли четко распределены. А если вы поступите наоборот, то, может быть, что-то изменится, — настаивал Унаси.

— Давай поступим так. Ты убьешь меня, а я — тебя. Посмотрим, что произойдет, если мы умрем одновременно. Если умрем, то, считай, получилось, — говоря это, Якинахико, который был не из трусливого десятка, дрожал всем телом. Вероятность того, что он переродится, а умрет только Унаси, была велика.

— Давайте так и сделаем. Я готов. За вас, господин, я жизнь отдам. Думаю, что если бы Масаго-химэ знала, что умирает из-за вас, то она была бы счастлива. Это и есть любовь. Разве вы вчера сами не говорили, что полюбили Масаго-химэ за ее преданное сердце?

Такими доводами взрослого человека — и не подумаешь, что ему было девятнадцать, — Унаси убедил Якинахико. И правда, если он убьет человека, который ему не безразличен, и сам будет убит этим человеком, то, может быть, он сможет умереть. Якинахико вынул из-за пояса меч. Унаси, трепеща всем телом, обнажил свой. Привязанный к фикусу Кэтамару, будто почувствовав неладное, пронзительно закричал.

— Господин, спасибо вам за все, — заливаясь слезами, сказал на прощание Унаси, и в этот момент черные тучи заволокли луну.

— Если нам суждено умереть, встретимся в царстве мертвых.

Попрощавшись, Якинахико дал сигнал Унаси.

— Руби!

Глубоко вонзив меч в шею Унаси, он одновременно почувствовал, как что-то жесткое вошло в его шею. Не успев почувствовать боль, он захлебнулся хлынувшей кровью.

Якинахико не знал, сколько прошло времени. Он очнулся в полной темноте. Слышался шум прилива да крики птиц в небе. Выплюнув песок, набившийся в рот, Якинахико вскочил на ноги. Пробуждение было тяжелым: голова болела как после попойки, когда не помнишь, что было накануне. Неподалеку лежал мужчина в белой одежде с зияющей раной на шее. Благородного вида, с прической-мидзура, в которую было вколото украшение из камня. Вытекшая кровь впиталась в песок, и от этого песок вокруг мужчины почернел.

— Унаси, неужели я, наконец, умер?

Воспоминания о том, как они зарубили друг друга, обрушились на Якинахико, он подбежал к Унаси, обнял его, помогая подняться с земли. Все было безнадежно: похоже, только он выжил. И тут Якинахико встал как вкопанный. Человек, лежащий на песке, был Якинахико. Вернее, умерший от большой потери крови человек имел облик Якинахико. Тогда кто же он сам? Якинахико дотронулся до горла — раны не было. Посмотрел на руки. Гладкие молодые руки. Уж не Унаси ли он? Если он Унаси, то на предплечье левой руки у него должна быть родинка. Как в бреду, он сбросил с себя одежду, стал рассматривать руку в лунном свете. Как он и предположил, на предплечье была родинка. Выходит, что в результате обоюдного убийства тело Якинахико и душа Унаси умерли, и он превратился в Унаси. Якинахико, погубивший душу Унаси, было залился слезами, но тут же сказал сам себе:

— Нужно подождать до завтра.

Может быть, Якинахико оживет, как это случалось раньше. А может, тело Унаси стало бессмертным? На всякий случай он решил поранить себя, поднял с земли оброненный меч и его концом сделал надрез на левой ладони. Превозмогая боль, он молча смотрел, как из раны забила кровь. Возможно, завтра рана исчезнет, но сейчас кровь, не останавливаясь, стекала с ладони.

Светало. Истекая кровью, он, похоже, задремал. Пробудившись от резкого крика Кэтамару, Якинахико первым делом направился посмотреть на свой труп. Тело по-прежнему лежало без движения. Брызги крови, долетевшие даже до его широко открытых глаз, уже засохли. Рана же на ладони не только не зажила — из нее еще продолжала сочиться кровь.

Якинахико закричал нечеловеческим голосом. Он превратился в девятнадцатилетнего Унаси и теперь был небессмертен. Он потерял преданного, умного слугу, но сам стал настоящим человеком. Хотя возможно, что он, старый бог, просто отнял молодое тело Унаси, убив его молодую душу. Или, может статься, расплатой за жестокое убийство человека станет то, что он больше не будет ботом. Ведь был он богом, дающим жизнь.

— Теперь буду жить за Унаси, — решил он.

Ему показалось, что его тело наполнилось мягкой добротой и энергичной молодостью. Эти ощущения были для него в новинку.

— Что ж, хозяин твой умер. Можешь лететь на все четыре стороны.

«Унаси» снял веревку, которой был привязан Кэтамару, и пустил его в небо. Отчаянно крича, птица стала кружить над телом Якинахико. Спустя некоторое время, когда «Унаси» уже решил, что птица улетела, Кэтамару вернулся, таща в острых когтях большую змею. Птица выпустила из когтей добычу, намеренно стараясь попасть в «Унаси». Это была одна из тех ядовитых змей, что во множестве обитали на Амароми. Похоже, Кэтамару решил, что «Унаси» убил его хозяина, и теперь мстил ему. Одним ударом меча «Унаси» зарубил змею и закричал, обращаясь к Кэтамару:

— Кэтамару, Якинахико умер. Лети к своим приятелям-птицам, разнеси эту новость.

Ястреб, крича, продолжал кружить в небе. У «Унаси» заболела рана. Посмотрев на ладонь, он увидел, что крошечное змеиное жало впилось в нее. Он поспешно выдернул его, но, похоже, яд уже попал в кровь. Левая рука стала на глазах краснеть и распухать, «Унаси» почувствовал тяжесть в руке, и у него стали подкашиваться ноги. Кэтамару, видимо, успокоившись, наконец улетел. Нетвердо стоя на ногах, «Унаси» горько усмехнулся вслед ястребу, который мстил ему, принявшему облик Унаси, будто он был врагом Якинахико.

— Господин Унаси, что случилось? — послышался крик. Старейшина, обеспокоенный тем, что с наступлением утра Якинахико с Унаси не вернулись, прихватив приятелей, пошел им навстречу. Увидев труп Якинахико, старейшина застыл как вкопанный.

— Почему господин Якинахико мертв?

«Унаси», почти теряя сознание, проговорил:

— Господин покончил с собой, не в силах пережить горе. Я пытался его остановить, но он был непоколебим и сделал, как решил.

В тот день у «Унаси» начался жар, и он провел пару недель без сознания на грани жизни и смерти. Пока «Унаси» был болен, Якинахико похоронили, и теперь его тело покоилось рядом с Масаго-химэ. Пройдет несколько лет, прежде чем их тела обмоют и их души отправятся в страну богов, далеко в море.

Через два месяца, когда «Унаси» окончательно оправился после болезни, он пришел на могилы Якинахико и Масаго-химэ. Разглядывая останки Якинахико, того, кем он был в недалеком прошлом — странное чувство охватило «Унаси».

— Кто ты, испускающий зловонный запах? Идзанаги? А может, оболочка Якинахико? Или же душа Унаси? Нет, не может быть, чтобы душа. Потому что душа у меня внутри. Выходит, что все в человеческом теле подвержено тлену и лишь душа — нет?

Как и у Масаго, на широком лбу Якинахико лежал оберег из ракушки, а под ним зияли впавшие глазницы.

«Мне подумалось, что когда я умру, то и со мной будет то же самое, и не в человеческих силах избежать такой судьбы. Именно поэтому-то жизнь сама по себе так прекрасна». Такими были слова Унаси, когда он увидел останки Масаго. «Унаси» содрогнулся: впервые в жизни его тело было бренным, и ему захотелось плакать от такой хрупкости. Он сбежал от разлагающегося тела Идзанами, потом от Масаго-химэ. Каким же малодушным и неблагоразумным он был!

— Тело-оболочка Якинахико! Я решил отправиться в путешествие вместе с душой Унаси. Больше мы, наверное, никогда не встретимся. Ты рассыплешься в воздухе, ты растворишься в земле, — обратился «Унаси» к останкам, положил в гроб меч, лук и стрелы Якинахико и побрел прочь. Он решил покинуть Амароми.

— Куда же вы поедете, господин Унаси? — увидев, что «Унаси» готовится покинуть остров, спросил старейшина острова, все еще облаченный в траурные белые одежды. Траур на острове носили вплоть до того дня, когда нужно было обмывать кости. Старейшина должен был ходить в белом еще два года. «Унаси» посмотрел в лицо старейшины — траурный белый цвет подчеркивал его загар.

— Теперь, после смерти господина Якинахико, у меня нет особого желания возвращаться на Ямато. Я подумываю о южных островах, где мне не приходилось бывать. К счастью, у меня есть знакомый кормчий, попробую попросить его взять меня гребцом на корабль.

Удивленный таким решением старейшина отчаянно пытался отговорить «Унаси».

— Господин Унаси, да стоит ли вам становиться гребцом? Вы же были слугой господина Якинахико, не лучше ли вам просто остаться на Амароми вместо того, чтобы работать гребцом? У нас на Амароми много молодых девушек. Я для вас подберу жену, сможете обзавестись здесь семьей.

— Ну, куда вы пойдете с покалеченной рукой? Пожалейте себя! — обливаясь слезами, причитала мать Масаго-химэ.

«Унаси» потерял кисть левой руки. Старейшина рассудил так: левая рука близко к сердцу, и змеиный яд мог попасть туда, поэтому «Унаси» поспешили отсечь кисть. Жители острова глубоко сочувствовали «Унаси»: мало того, что его хозяин покончил жизнь самоубийством, да еще он сам лишился руки.

Но «Унаси» было все равно, есть у него кисть или нет. Ее отсутствие лишь напоминало ему о том, что его тело небессмертно. Теперь он не только не мог легко оправиться после ран или болезни, но он, наконец-то, стал хозяином человеческого тела, тела Унаси, которое менялось день ото дня. Якинахико, поселившийся в глубине плоти «Унаси», был настроен жить полной жизнью, пока время его не истечет. Незаметно для себя, заместив Унаси, он стал получать удовольствие от жизни в молодом девятнадцатилетнем теле.

Кормчий судна, перевозившего моллюсков, хорошо помнил молодого слугу Якинахико. Когда тот попросился гребцом на судно, они тут же ударили по рукам. «Унаси» наловчился справляться со своими корабельными обязанностями: зубами развязывал швартовые тросы, ставил парус, одной рукой греб веслом. И даже когда-нибудь собирался стать кормчим.

Судно, на котором плыл «Унаси», прибыло на остров Морской змеи в полнолуние, через год после смерти Якинахико. Тусклый лунный свет освещал белый утес и слева от него длинный белоснежный пляж. Было решено сойти на берег на следующее утро, и гребцы расслабились на борту корабля.

В трюме «Унаси» пытался побороть боль. Удивительное дело, но время от времени отсутствующая левая кисть причиняла ему страдание. Фантомные боли были такими сильными, что у него на лбу выступал липкий пот. Один день он мучился от резкой боли, на другой она бесследно исчезала. «Пока память о боли в твоем сердце, рука будет ныть», — объяснил старик гребец, тот самый, который в свое время рассказал о мико с острова Морской змеи. Когда «Унаси» еще был Якинахико, физические страдания его всегда были мимолетны, поэтому теперь, каждый раз, сражаясь с фантомной болью, он размышлял о том, как удивительно устроено человеческое тело. «Точнее так: как удивительно устроена человеческая душа!» — думал «Унаси», разглядывая руку, обрывающуюся у кисти.

На палубе раздался крик. Заинтересовавшись, что случилось, «Унаси» взобрался вверх по лестнице и увидел, как гребцы, перекрикивая друг друга, показывали куда-то в сторону моря. «Кто-то прыгнул с утеса», — кричали они. «Гребите к берегу», — громко скомандовал кормчий. На море был штиль, и гребцы налегли на весла, направив судно к берегу. «Унаси» свесился с борта, вглядываясь в морскую гладь, освещенную полной луной, но ничего не увидел. По спокойной морской глади, как масло, разливался лунный свет. Корабль приблизился к скалистому утесу из белого известняка. Снизу утес выглядел устрашающе высоким. Если кто и прыгнул с такой высоты, то каким бы он ни был хорошим пловцом, вряд ли его можно спасти.

В лунном свете гребцы вглядывались в поверхность воды. Моряки привыкли рисковать своей жизнью, но ценили жизнь других людей. Если случалось, что кто-то из них оказывался за бортом, то товарищи приходили на помощь, рискуя собственной безопасностью.

— Странно, что никто не всплывает, — задумчиво склонил голову старик гребец. — Человеческое тело, прежде чем пойти ко дну, всегда всплывает на поверхность.

— Что-то не так?

На вопрос «Унаси» старик гребец ответил:

— Возможно, что человек прыгнул в обнимку с камнем.

Если человек пошел сознательно на самоубийство, то вряд ли он будет рад, если его спасут. Над кораблем повисло напряженное молчание.

— Слышал я, что на острове Морской змеи стараются сократить число жителей — бедность тому причина. Может, что-то случилось, — насупил седые брови старик гребец.

— Всплыло! — послышался чей-то голос. Дозорный на мачте показывал куда-то вдаль. Немного впереди на поверхности виднелось белое кимоно. Утопленник всплыл лицом кверху.

— Это женщина, — пробормотал старик гребец. У расслышавшего его слова «Унаси» стало нехорошо на душе.

— Откуда вы знаете, что это женщина?

— Мужчина-утопленник всплывает лицом вниз, а женщина — вверх, — ответил кто-то из гребцов. Похоже, среди моряков это было общеизвестно. Новость о том, что с утеса сбросилась женщина, взбудоражила всех на корабле. С одной стороны, все были опечалены, но вместе с тем было любопытно взглянуть в лицо этой смелой женщине.

На воду спустили маленькую шлюпку, рассчитанную только на двоих. В ней старик гребец и «Унаси». Старик, умело орудуя веслами, приблизился к утопленнице, «Унаси» зацепил тело багром. Как они и предполагали, утопленницей оказалась красивая женщина с длинными до пояса волосами. Утонченные черты лица, на белой коже ни единой царапины. Вдобавок казалось, что ее приоткрытые губы были тронуты улыбкой. К обеим лодыжкам были привязаны веревки, но обе они оборвались. Видимо, к ним был примотан камень. Скорее всего, она прыгнула в воду, прижимая камень к груди, но от удара о поверхность воды веревки лопнули.

— Уж не госпожа ли Камику это? — вскрикнул старик гребец. «Унаси» с удивлением посмотрел на лицо женщины. Он хорошо помнил это имя. О ней рассказывал старик, когда говорил о самой прекрасной женщине на всем архипелаге, что не уступала, а то и превосходила Масаго-химэ по красоте. И правда, редкой красы была эта женщина, были в ней достоинство и стать. Но все это уже было мертво.

Что же могло подтолкнуть верховную жрицу на самоубийство? Должно быть, произошло что-то из ряда вон выходящее. «Ах, как печально!» — слабым голосом промолвил старик гребец. Неожиданно фантомная боль в руке «Унаси» утихла, он поднял глаза на черный силуэт острова и с беспокойством подумал: «Уж не ждут ли меня здесь несчастья, подобные тем, что были на Амароми?»

Тело Камику накрыли запасным парусом и уложили на палубе до утра. «Унаси» и старик гребец остались возле погибшей, не в силах успокоиться. Что же за несчастье такое! Чуть больше чем за год друг за другом умерли две женщины, считавшиеся самыми красивыми на всем архипелаге. Была ли Камику тоже жертвой ревности Идзанами? Но что связывало Камику и Идзанами, он не знал. Но почему-то ему казалось, что он не случайно оказался на этом острове — что-то привело сюда.

— Говорят, что эта женщина — верховная жрица? — поклонившись останкам, спросил у старика гребца подошедший кормчий.

— Так и есть, — утвердительно кивнул головой старик. — Я рассказывал о ней господину Якинахико. Это госпожа Камику, верховная жрица с острова Морской змеи, первая красавица на архипелаге.

— Понятно. Таинственная история. А помнишь, Унаси, я рассказывал господину Якинахико про осу? — обратился кормчий к «Унаси».

— Да, помню. Вы рассказывали, как на вашем корабле плыла оса до острова Нахариха.

— Верно. Я еще сказал, что кто-то умер от укуса осы на острове Морской змеи примерно в то же время. Позже я узнал, что этим человеком был супруг госпожи Камику.

Собравшиеся на палубе гребцы переглянулись. Все были напуганы таким зловещим стечением обстоятельств.

— Сначала Масаго-химэ, потом господин Якинахико и госпожа Камику. Все действующие лица того вечера умерли один за другим. Не потому ли это случилось, что на этом судне плыла оса, понимающая человеческий язык. Разве не так? Или я возомнил не бог весть что? — пробормотал себе под нос кормчий, почесывая начинающую лысеть голову.

— Что-то у меня плохие предчувствия. Может, не будем заходить на остров Морской змеи? — скрестив руки на груди, сказал один из гребцов, крепко сложенный мужчина средних лет.

— Как же быть с телом госпожи Камику? Не выбросим же мы ее в море? — рассердился кормчий, а один гребец нервно зашептал:

— Кормчий, душа ее еще здесь, поблизости. Она может услышать.

Гребцы были людьми суеверными. Они верили, что после смерти душа еще некоторое время витает рядом.

Напуганные члены экипажа стали бросать беспокойные взгляды в морскую даль и всматриваться в темные закутки судна. Слышались тихие причмокивания и бормотание.

— Не к добру это — женщина на корабле.

— Кормчий, давай-ка завтра с утра пораньше отвезем тело на остров да поплывем дальше.

— Так и сделаем. Не нравится мне этот остров.

Видимо, после того, как моряки увидели утопленницу, их желание сойти на берег ослабло. Гребцы на руках отнесли завернутое в запасной парус тело Камику на нос корабля, а сами сгрудились на корме, рассевшись так, чтобы оно не попадало в поле их зрения. У тела остались сидеть только старик гребец да «Унаси».

— Жалко госпожу Камику. Видно, после того, как муж ее погиб от укуса осы, она потеряла интерес к жизни, — вздохнул старик. — Наверное, любила она своего мужа так сильно, что не перенесла тяжести такой утраты.

«Унаси» вспомнил слова Унаси:

«За вас, господин, я жизнь отдам. Думаю, что если бы Масаго-химэ знала, что умирает из-за вас, то она была бы счастлива. Это и есть любовь. Разве вы вчера сами не говорили, что полюбили Масаго-химэ за ее преданное сердце?»

«Унаси» погрузился в воспоминания. Старик гребец прищурился и сказал:

— А все-таки хороша была та пирушка, когда господин Якинахико угощал нас саке. Такой веселой пирушки на моей памяти и не было. Живем один раз — так что надо радоваться при каждой возможности. У жрицы, что лежит здесь, тоже, наверное, были и большие радости, и большие печали.

Из-под парусины, которой было накрыто тело, выглядывали белые кончики пальцев. Согнутые, будто пытающиеся что-то схватить, белые пальцы.

На следующее утро кормчий подозвал «Унаси». Было решено, что гребцы сходить на берег не будут, корабль бросит якорь в открытом море и будет ждать возвращения лодки. Поневоле пришлось «Унаси» и старику гребцу, вдвоем, везти тело Камику. Опасаясь, что жители острова могут забрать запасной парус себе, моряки, на всякий случай, развернули тело Камику и оставили ее в том виде, в каком она прыгнула со скалы. После вчерашних ночных разговоров многие вдруг стали суеверными и, когда тело Камику погрузили в лодку, начали раскидывать соль по палубе.

Гавань острова Морской змеи представлял собой естественный залив. Причала там не было. Первый же налетевший шторм разрушил бы здесь все. В бухте виднелся привязанный тросом один-единственный деревянный челн для ловли мелкой рыбешки и сбора морских водорослей. Других судов в гавани не было — похоже, мужчины ушли на промысел. Белоснежный пляж, пышно заросший цветами повоя и гибискуса, был сказочно красив. Повсюду на берегу виднелись люди, женщины и дети, одетые в лохмотья. Они собирали моллюсков и водоросли, прижимая к груди корзины.

— Какой бедный остров, — сказал старик гребец, привстав в лодке и разглядывая окрестности.

— И только один челн.

— Наверняка у них нет древесины. Здесь просто недостаточно места для каштанника. На островах, где нет лесов, невозможно строить большие суда и дома.

— И все же красиво здесь.

«Унаси» даже в каком-то смысле наслаждался райским пейзажем.

Старик гребец мельком глянул на тело Камику. Матросы пригладили ей волосы и сложили руки на груди в молитвенной позе.

— И то правда. К тому же он расположен на самом востоке архипелага и почитается священным. Когда солнце всходит, оно перво-наперво освещает этот остров, и считается, что именно здесь боги сошли на землю. Однако, теперь мико, что управляет солнцем, мертва. Интересно, как поступят жители?

Похоже, женщины и дети увидели и лодку с «Унаси» и стариком, и мертвое тело на борту. Они стали громко кричать. Молодые матери схватили детей за руки и побежали прочь. Несколько более смелых женщин средних лет боязливо приблизились.

— Вчера вечером ваша госпожа прыгнула с утеса.

Потрясенные женщины отпрянули.

— Госпожа Камику.

Берег мгновенно заполнился рыдающими людьми. «Унаси» и старик вытащили тело Камику из лодки и положили в тени деревьев. Мокрое насквозь белое кимоно Камику уже высохло, и подол трепыхался на ветру. Казалось, что она просто спит в тени, такое у нее было умиротворенное лицо.

— Мамочка!

Подбежали дети — судя по всему, дети Камику: молодая женщина с младенцами-близнецами в каждой руке и девочка лет шести-семи. С ними мальчуган лет десяти. Сразу бросилось в глаза, что дети Камику были и лучше сложены, и красивее других собравшихся на берегу, но одеты они были так же бедно, как и все.

— Вы дочка верховной жрицы? — спросил старик, и женщина с двумя младенцами кивнула головой.

— А где ваш муж?

— Муж и его младший брат вчера уплыли на промысел. Я заметила матушкино отсутствие, но и подумать не могла, что с ней что-то случилось. Что произошло?

— Мы можем рассказать только то, что знаем. Вчера, когда наш корабль стоял на якоре в открытом море, мы увидели, что кто-то бросился с утеса. Мы поспешили на помощь, но утес высок, море глубоко, и мы не успели. Все на корабле были потрясены, узнав, что утопленница — верховная жрица острова. Мы сожалеем, что не смогли ее спасти, — произнес «Унаси», и все собравшиеся на берегу посмотрели на него. Многие, заметив, что у него нет левой руки, быстро отводили взгляд. На некоторых островах над его искалеченной рукой подтрунивали или относились к нему с презрением. А здесь, на острове Морской змеи, люди, хотя и жили в нищете, но держали себя вежливо и с большим достоинством. «Не зря остров этот считают священным», — с восхищением подумал «Унаси».

— Спасибо за все, — нашла в себе силы поблагодарить дочь Камику, погладила всхлипывающую младшую сестренку по голове и обессиленно опустилась рядом с телом матери. Двойняшки, которых она обнимала, были совсем малютками. Видно, забота о детях да еще несчастье с матерью окончательно подкосили молодую женщину.

Наконец, появился узнавший о случившемся старейшина острова со своей свитой.

— Пошли, Унаси, — обратился старик гребец к «Унаси», желая избежать дальнейших расспросов и быстрее вернуться на корабль, но женщины, все как одна, стали упрашивать их:

— Очень просим вас, останьтесь еще немного, мужчины наши вчера ушли в море и вряд ли скоро вернутся. А гроб по нашим правилам должны нести мужчины. Если никто не поможет, что же мы будем делать?

Неужели Камику подумала и об этом, когда решила привязать к себе камень, дабы тело ее не могло всплыть? Что же заставило ее умереть, если перед тем, как покончить с собой, она думала о том, что будет после ее смерти. «Унаси» ужасно захотелось узнать причину.

— Унаси, нужно возвращаться на корабль, — позвал гребец, но «Унаси» отказался.

— Уж гроб-то понести я, пожалуй, помогу.

— Хорошо. Передам кормчему, чтобы подождали тебя еще один день, и завтра в это же время приеду за тобой.

Ловко управляясь с лодчонкой, груженной моллюсками, старик гребец поплыл обратно на корабль.

Старейшиной острова Морской змеи был старик лет восьмидесяти. В помощниках у него служили несколько стариков тех же лет. Выходило, что те, кто не мог ходить на рыбный промысел, управляли островом.

— Что ж, наконец-то госпожа Камику умерла.

Глаза старейшины были мутного белого цвета, но он уставился на мертвое лицо Камику, будто мог отчетливо видеть.

— Наверное, после рождения близнецов у дочери успокоилась, что теперь у нее есть преемники.

Старики стали совещаться прямо над останками Камику. Ошеломленные дети сидели тут же, прижав колени к груди.

— Вы в порядке? — спросил «Унаси» у старшей дочери. Та кивнула, но было видно, что, узнав о том, что мать покончила с собой, у нее не осталось ни слов, ни слез.

— Слышал я, что на вашем острове человек умер от укуса осы. Это был ваш отец?

— Да, — тихим голосом подтвердила женщина. — Случилось это полтора года назад. Мама, будто догадываясь о чем-то, после смерти отца стала вести себя странно.

— Догадываясь о чем?

— Мне ничего неизвестно. После его смерти она почти перестала уделять внимание своим обязанностям верховной жрицы, а лишь бродила по берегу моря. Ей даже старейшина несколько раз давал понять, что нужно более ответственно относиться к своему долгу. Думаю, что смерть отца стала для нее слишком большим ударом. Уж очень они любили друг друга. Я вот родила двойняшек три месяца назад. У нас на острове из поколения в поколение чередуются «темное начало» и «светлое». Мои дочери станут мико света и мико тьмы. Мама была рада, что у нее появились преемницы. Может, поэтому со спокойной душой решила покончить с собой?

— А часто такое случалось, чтобы оса кого-то жалила?

Старшая дочь медленно покачала головой.

— Та оса сразу же умерла после того, как ужалила отца чуть выше переносицы. Я видела ее мертвой. Такой осы мне на острове раньше встречать не приходилось. Получается, что она откуда-то прилетела и случайно ужалила моего отца. После того укуса у него распухло лицо, и он прожил всего полдня. Ему становилось все тяжелее дышать, и, в конце концов, он умер в муках. Мама очень горевала. А теперь вот и она умерла. Неужели род наш проклят?

Старшая дочь залилась слезами.

— Вряд ли это так, — вмешался «Унаси», но молодая женщина с серьезным лицом продолжала жаловаться.

— Если мы прокляты, то станем изгоями. Я слышала, что такое случилось с семьей моего отца, пока не родилась его младшая сестра госпожа Яёи.

Старшая дочь боялась, что ее семья может стать изгоями, если про них пойдет плохая молва. На таком маленьком острове жить изгоем наверняка совсем непросто.

— Простите, что задел своим вопросом за живое, — извинился «Унаси» и стал украдкой разглядывать молодую женщину. Она упомянула о чередовании «светлого» и «темного» начал. И правда, в противоположность Камику, которая была «свет», у дочери — «тьмы» — черты лица были неброскими, приземленными. Так же выглядела и вторая дочь, они были лишь связующими звеньями поколений, и это отразилось в их внешности.

Откуда-то появилось несколько женщин с гробом. Камику подняли с земли и положили в скромный, сколоченный из шимы гроб. Он был ей маловат, пришлось телу согнуть ноги. Гроб, по-видимому, предназначался для небольшого ростом старейшины, и подготовить новый для Камику было невозможно. Бедная Камику!

Весь остров рыдал. Может быть, от того, что в округе не осталось ни одного мужчины зрелого возраста, и старшая дочь Камику, и ее младшая сестренка, и немногословный младший брат — все льнули к «Унаси» и полагались на него, как на старшего брата.

Прибежала, запыхавшись, пожилая женщина. На ней было мятое белое одеяние — видно, спешила. Она надела на шею украшение из жемчуга, взяла в руки белые ракушки. Затем с молитвой заставила всех встать. Должно быть, начались похороны.

Во главе похоронной процессии, опираясь на посох, шел старейшина. За ним несли гроб Камику. Несмотря на то, что «Унаси» был чужаком, приняв в расчет, что он был самым молодым и крепким среди присутствующих мужчин, ему доверили нести гроб впереди. Похоже, собрались все мужчины, кто только остался на острове: рыбак средних лет, сломавший ногу и находящийся на излечении, три старика лет восьмидесяти — свита старейшины. Даже десятилетний сын Камику вынужден был помогать — он нес гроб сбоку от «Унаси».

Пожилая женщина, в спешке занявшая место Камику, идя рядом с гробом, начала напевать нечто похожее на похоронную молитву. Пела она неумело и неуверенно. «Унаси» заметил, что все подавлены происходящим.

Мрачная траурная процессия медленно двигалась вперед. Из домов-лачуг, построенных без фундамента, выходили убитые горем люди и присоединялись к концу процессии. Мельком заглянувший в одну из лачуг «Унаси» был удивлен, насколько скромным был быт. Чтобы никто не заметил его удивления, он поторопился отвести взгляд.

Сын Камику, ростом по грудь «Унаси», стиснув зубы, старался не подать виду, насколько ему тяжело.

— Ты в порядке? — зашептал «Унаси», и мальчик утвердительно кивнул.

— Это всегда было обязанностью нашей мамы, — печально сказал он.

— А эта женщина тоже мико?

— Она запасная мико. На самом деле заменять маму должна мико из рода Морской черепахи, откуда мой отец родом, но госпожа Яёи уже служит мико тьмы, а больше у них в роду женщин нет. Следующей заменой станет кто-то из рода Трепанг — так вот эта женщина из этого рода и есть. Поэтому-то и молитвы она поет плохо и танцевать не умеет.

Новоиспеченная мико, запинаясь, неумело исполняла песни и молитвы. Раздраженная таким никуда не годным исполнением песен, толпа с гробом двигалась все дальше на запад.

— А куда мы идем?

— В Амиидо. Это кладбище. Гроб положат в грот.

На архипелаге могилы часто устраивали внутри гротов. «Унаси» в силу сложившихся обстоятельств был вынужден нести гроб, но он все размышлял: есть ли какая-то причина, по которой он оказался на этом острове? Обязательно должна быть. Но какая, он не знал. И пока не узнает, он не собирался покидать остров.

Пройдя километра два, процессия вышла к мысу на западной окраине острова. Сын Камику, похоже, так устал, что у него не осталось сил даже говорить. Еще на полпути его сменил один из стариков. Освободившись от ноши, мальчишка шагал, не отставая от «Унаси» ни на шаг, взяв за руку младшую сестренку.

— Это Амиидо.

Там, где начинались заросли пандана и фикуса, виднелся сумеречный вход. Что-то, похоже, находилось в самой глубине естественного туннеля-прохода из деревьев. Ширина туннеля позволяла пронести гроб. Процессия выстроилась в одну линию и вошла внутрь. В конце прохода находилась естественно образовавшаяся круглая площадка-луг. Впереди возвышался утес из известняка, в нем — большой грот. От самого входа и далеко вглубь тянулись ряды гробов. Кладбище острова. Сбоку от грота стояла жалкая хибарка, крытая панданом: видимо, предназначенная для того, кто охранял покой могил.

В тени хибарки стояла, рыдая, молодая женщина. Была она высока ростом, и, хотя «Унаси» видел ее впервые, ее черты лица показались ему знакомыми. Брови у нее были красиво изогнуты, во взгляде светились ум и сила молодости. Взглянув украдкой на женщину, «Унаси» так и остолбенел, не в силах отвести глаз. Женщина, не замечая «Унаси», вытирала рукавом скромного одеяния слезы.

— Кто эта женщина? — спросил очарованный с первого взгляда «Унаси» у сына Камику, стоящего рядом.

— Это мико тьмы госпожа Яёи.

Мико света и мико тьмы. Выходит, это была младшая сестра мужа Камику, которого ужалила оса. Возможно, именно для того, чтобы встретиться с Яёи, он и переродился в девятнадцатилетнего «Унаси», получил это тело из плоти и крови и попал на остров Морской змеи? «Унаси» почувствовал твердую уверенность, что все так и есть. Ему даже стало трудно дышать. И хотя похороны были в самом разгаре, ему захотелось бегать и кричать от переполняющего его душу ощущения счастья. «Это и есть радость жизни», — подумал «Унаси» и посмотрел на обрубок своей левой руки.

Старейшина распорядился установить гроб, и «Унаси» вместе со стариками занес его в грот. Внутри было много старых гробов. У входа стояли еще относительно новые захоронения, а вот в глубине — из истлевших гробов уже торчали белые кости. Где-то здесь, у входа, должен покоиться и муж Камику, умерший от укуса осы. Установив гроб, «Унаси» направился к выходу и в этот момент встретился взглядом с входящей Яёи. «Поистине, прекрасная женщина!» — чуть было не воскликнул он слова, произнесенные когда-то давным-давно. Слова, которые он сказал Идзанами.

Яёи подозрительно посмотрела на незнакомого мужчину, но «Унаси» успел заметить в ее взгляде удивление. Удивление человека, признавшего в другом пришельца из иного мира. И еще невольное удивление от того, что увидела молодого мужчину, который ей понравился. «Убежим отсюда! — закричал в душе «Унаси». — Покинем этот остров!» Неожиданно Яёи обернулась, на лице ее читалось удивление. «Неужели ты услышала меня?» — окликнул он еще раз. Яёи снова обернулась и посмотрела на «Унаси». Ему показалось, что он увидел в ее взгляде отблеск сильного света вспыхнувшей в нем любви. Бывает так: встречаются двое и в одно мгновение осознают, ради чего жили все эти годы. Это было именно такое мгновение.

— Пожалуйте сюда, госпожа Яёи, — позвал старейшина, и Яёи пошла дальше.

— Все случилось так неожиданно. Такая жалость! Ваш гроб не успели приготовить. Мы этим займемся. Выпейте это к завтрашнему утру.

Яёи приняла из рук старейшины глиняный горшок с какой-то жидкостью. «Унаси» почувствовал, что происходит что-то печальное, огляделся вокруг и увидел, что собравшиеся на похороны жители деревни стоят, потупившись, и украдкой плачут. «Унаси», которому послышалось, что старейшина произнес слово «гроб», с беспокойством спросил сына Камику:

— Что случилось?

Мальчик, ничего не ответив, зарыдал. Старшая дочь Камику тоже плакала, не поднимая лица. В этой неожиданно усилившейся гнетущей атмосфере чувствовалось, что должно произойти что-то еще более плохое. Похоже, похороны завершились в тот момент, когда старейшина передал Яёи горшок с жидкостью. Все, за исключением Яёи, в полном молчании покинули площадь. «Унаси» тоже поспешил прочь из Амиидо, но стоило ему подумать о том, что Яёи осталась в этом жутком месте одна, ему стало ее невыносимо жалко. Он решил выждать и под покровом ночи вернуться в Амиидо.

— А что будет дальше? — поинтересовался «Унаси», догнав сына Камику, еле-еле передвигавшего ноги от усталости. Остальные жители, похоже, разбрелись по своим домам.

— Теперь все соберутся у нас дома, накроют стол.

— А что будет с госпожой Яёи?

Мальчик остановился и поднял на него глаза.

— У нас принято, что, пока не пройдет траур, никто не может встречаться с мико тьмы. Мико тьмы живет с мертвыми.

— Но ведь на этот раз что-то не так, правда?

— Не знаю, — уклончиво сказал мальчонка.

«Унаси» хотелось вернуться в Амиидо и поговорить с Яёи, но было очевидно, что ему этого сделать не позволят. Вместе с семьей Камику он пересек весь остров и очутился у мыса на восточном берегу, там, где находились молельня и дом Камику. «Унаси» бросил взгляд с отвесного обрыва и убедился, что корабль все еще стоит на якоре в открытом море. Сомнений не было — именно отсюда Камику бросилась вниз.

Солнце село, начались скромные поминки. На угощение — моллюски и водоросли. К саке подали слегка поджаренные плавники сушеной рыбы. Саке было рисовым. «Унаси» выпил. Может, от того, что в горле у него пересохло, саке показалось ему необычайно вкусным.

— Спасибо за все. Благодаря вам госпожа Камику вернулась на остров, и теперь следующее поколение сможет приступить к своим обязанностям, — поддерживаемый несколькими стариками и женщинами подошел поблагодарить старейшина.

— О чем это вы? — поинтересовался «Унаси», и старец, уставившись мутными глазами в пустоту, ответил:

— Вместе с госпожой Камику должна умереть и жрица тьмы. Госпожа Камику не желала этого, потому и бросилась в море. Если бы тело ее не всплыло, то невозможно было бы доказать, что она умерла. Но благодаря тому, что вы привезли ее останки, на острове все пойдет своим чередом. Пока двойняшкам не исполнится по шестнадцать, запасные мико будут исполнять их обязанности. Все образуется. Жрицы из рода Камику были немного эксцентричны, так что небольшие изменения только к лучшему.

— А почему госпожа Яёи должна умереть? — Неожиданно язык у «Унаси» стал заплетаться.

— На острове день противопоставляется ночи. Как «светлое начало» и «темное».

«Камику привязала камень к ногам не из-за того, что у жителей острова могли возникнуть сложности с ее похоронами, а чтобы ее смерть не повлекла смерть Яёи!» — догадался «Унаси». То, что они привезли ее останки на остров, шло в разрез с истинными намерениями Камику. Осознав, что, возможно, Яёи именно в эту минуту находится на пороге смерти, «Унаси» поспешно поднялся, но не удержался на ногах и с грохотом повалился на пол.

Должно быть, он потерял сознание в углу комнаты. Очнувшись, «Унаси» пошарил вокруг правой рукой и убедился, что рядом никого не было. Облегченно вздохнул, поняв, что находится в той самой комнате, где проходили поминки. С трудом поднялся с пола — голова кружилась. Должно быть ему, как чужаку, подмешали в саке что-то усыпляющее. Слышал он, что на некоторых островах растут смертельно ядовитые растения. Ему еще повезло, что он вообще очнулся. «Унаси» на ощупь выбрался наружу. Обнаружив колодец, прополоскал рот и напился воды.

Месяц клонился к западу. Скоро рассвет. «Унаси» нетвердой походкой двинулся в Амиидо. Он нервничал: нужно было спешить, но тело не слушалось его. Ему вспомнились слова шамана из той деревни, где он увидел людей с браслетами из ракушек еще в бытность свою Якинахико: «Говорят, на тех островах есть яды, каких нет на Ямато».

Несомненно, судьба Яёи была в одном из них.

Прошел почти час, прежде чем он добрался до Амиидо. Послышались приглушенные голоса. Несколько стариков стояли, переговариваясь полушепотом и вглядываясь в глубину туннеля. Видно, сторожили здесь ночь напролет, чтобы Яёи не смогла сбежать. «Страшный остров», — содрогнулся «Унаси». Если его заметят, снотворным, пожалуй, дело не ограничится. Ему ничего не оставалось, как спуститься к западному берегу и оттуда начать карабкаться по утесу, на котором, как он предполагал, находился Амиидо. Небо на востоке стало светлеть. Взбираясь по утесу, он понемногу наловчился, и теперь его беспокоило только, жива ли еще Яёи. Добравшись до вершины, он очутился прямо над входом в грот. В хибарке, видневшейся внизу, еще горел свет. Приплясывая от радости, что не опоздал, он спустился вниз и позвал снаружи тихим голосом:

— Яёи, ты жива?

Грубо сколоченная дверь лачуги осторожно приоткрылась, Яёи выглянула наружу. Глаза у нее были заплаканными. «Унаси» вздохнул с облегчением и попытался взять ее за руку, но Яёи с беспокойством спросила:

— Кто вы?

Пропустив мимо ушей ее вопрос, «Унаси» зашептал:

— Быстрее, бежим отсюда. А то будет поздно.

— Как же мы сбежим? — вскрикнула Яёи. Голос ее далеко разнесся по Амиидо, окруженному лесом. Возможно, старики, сторожащие проход, приняли это за ее предсмертный крик. Но «Унаси» в этом крике почувствовал всю силу негодования Яёи: «Я хочу убежать отсюда, я хочу жить, я хочу попасть в другой мир, я хочу любить», — послышалось ему. Это был крик возмущения человека, которого против его воли заставляют лишить себя жизни. Возможно, чувства «Унаси», что он испытал еще днем, передатись и Яёи.

Яёи крепко сжала правую руку «Унаси». Рука его дрожала мелкой дрожью.

— Бесполезно. Остров слишком мал, нам не убежать. Выход охраняют старцы, а там, впереди, до самого «Знака» колючие заросли пандана. Никто никогда не ходил дальше «Знака». Слышала я, что оттуда дорога ведет к северному мысу, но у нас все равно нет лодки. Мне не убежать, — прошептата она скороговоркой.

— А что находится за «Знаком»?

Яёи с беспокойством бросила взгляд на небо на востоке и указала пальцем на север.

— Говорят, что заросли пандана расступаются, образуя туннель. Но дальше может пройти только великая жрица. Никто, кроме нее, туда не ходил и не знает, что там. Но люди поговаривают, что если пройти через чащу, то дорога выведет на северный мыс.

— Северный мыс? Понял. Жди меня там. Я украду челн в порту и приплыву к северному мысу.

— Значит ли это, что я одна должна идти за «Знак»? — с беспокойством спросила Яёи, но «Унаси» подбодрил ее:

— Что тебя здесь ждет? Яд и смерть? Неужели ты хочешь в расцвете лет оказаться в гробу рядом с госпожой Камику? Давай будем жить вместе!

«Унаси» крепко обнял Яёи. От такой неожиданности Яёи вся напряглась. «Унаси» взял ее за подбородок и поцеловал. Вдохнул в нее жизнь. Вернее будет сказать так: он, который был когда-то богом, получил драгоценную жизнь простой смертной. «Унаси» закрыл глаза и попытался переложить на свои плечи судьбу Яёи. В этот момент девушка заметила, что у «Унаси» нет кисти на левой руке, и удивленно спросила:

— Что случилось с твоей рукой?

— Змеиный яд.

Не отрывая глаз от «Унаси», она взяла его руку и нежно прикоснулась щекой к обрубку.

— Я стану твоей левой рукой.

Сомнений быть не могло, судьба привела его сюда, на этот остров, чтобы он мог встретиться с этой женщиной. Успокоившись, «Унаси» стал поторапливать Яёи:

— Времени мало. Надо успеть покинуть остров, пока окончательно не рассвело. Все зашевелятся, когда рассветет.

Яёи, будто кто-то подтолкнул ее, побежала на север. Ей нужно было пробраться через лесную чащу в Амиидо, перейти через «Знак», а там дорога сама приведет ее куда надо, если же нет, то все равно это был единственный путь к спасению. Яёи с беспокойством обернулась, но «Унаси» махнул ей рукой — «Беги, беги!»

А сам отправился за лодкой.

Нужно было спешить. «Унаси» снова спустился но утесу, в котором был грот, и очутился на берегу. Затем снова полез наверх, удалившись от первоначального места, и, прячась в тени деревьев, направился на юго-восток к гавани. С рассветом наверняка на берег выйдут женщины ловить моллюсков и рыбу. Лодку нужно было успеть украсть до восхода солнца. Да и его корабль будет ждать только до утра.

Однако на берегу уже были люди. Это были те самые женщины средних лет, которые уложили тело Камику в гроб. И к тому же челн, который плавал еще вчера на воде, был вытащен сейчас на песок. Женщины сгрудились вокруг лодки и о чем-то совещались.

— Подождите, — обратился к ним «Унаси». На лицах женщин отобразилось удивление, когда они увидели непонятно откуда взявшегося «Унаси».

— Не могли бы вы дать мне челн на время?

Женщины покачали головами.

— Это невозможно. Старейшина велел нам сделать из него гроб. Для этого он и сохнет тут со вчерашнего вечера.

— А для кого гроб?

Женщины опустили головы и ничего не ответили. Возможно, им тоже была нестерпима мысль о неизбежной смерти Яёи. Они лишь надеялись, что она тихо, в одиночку покинет этот мир.

— Гроб лучше изготовить, срубив дерево. Что же будет, если вы останетесь совсем без лодки? — изумился «Унаси», и женщины обеспокоенно переглянулись. — У меня кое-какие дела на корабле, может, все-таки дадите? Я быстро, туда и обратно. Если дадите лодку, могу привезти вам что-нибудь с корабля.

— Ну, если только зерно какое, — робко сказала одна из женщин, а другая добавила:

— Не могли бы вы еще привезти ткань. Любую. Остров наш становится все беднее и беднее.

— А вам что привезти? — спросил «Унаси» последнюю женщину. Поколебавшись, она ответила:

— Ту лодочку, на которой вы сюда приплыли.

— Бросайте вы это дело — гроб мастерить, — сказал на это «Унаси», и женщина еще больше растерялась.

С их помощью он спустил челн на воду и наконец-то очутился в море. «Унаси», краем глаза убедившись, что корабль ждет его, держится на якоре, решил одним веслом грести в сторону северного мыса. Дело продвигалось медленно — слишком сильным было морское течение. До мыса он добрался почти одновременно с восходом солнца. Яёи видно не было. «Унаси» не мог найти себе места от волнения — вдруг ее поймали по пути?

Мыс был каменистым, и пристать к нему на лодке было невозможно. Чуть зазеваешься, и лодка могла разбиться, выброшенная волной на камни. Пока «Унаси» искал подходящее место, солнце встало. Яёи все не появлялась. Утром старейшина и его свита наверняка зайдут в Амиидо проверить, умерла ли Яёи. Если их побег вскроется, то им не жить. Яёи все не было, и «Унаси» занервничал, не схватили ли ее. Если продолжать ждать, то может случиться так, что с корабля отправят лодку, чтобы забрать его с острова, и тогда вскроется, что на корабль он не возвращался. Его напряженное ожидание было прервано Яёи. которая наконец-то появилась из зарослей пандана. Увидев «Унаси», она вздохнула с облегчением и утерла выступивший пот.

— Хорошо, что мы снова встретились!

Босые ноги были изранены, из ран сочилась кровь, но глаза радостно блестели от того, что удалось сбежать. «Унаси» протянул правую руку, хотя расторопная Яёи уже прыгнула в воду. Подплыла к лодке, схватилась за борт. Лодка стала сильно раскачиваться, когда «Унаси» тащил Яёи из воды. Как только качка чуть улеглась, промокшая насквозь Яёи схватила второе весло и стала грести.

— Поди холодно в мокром-то.

— Ничего, лишь бы побыстрее от острова уплыть.

— Не беспокойся, другой лодки у них нет.

Услышав это, Яёи глубоко вздохнула с облегчением и посмотрела на северный мыс. Со стороны моря мыс выглядел как отвесная скала, на которой кое-где цвели белоснежные лилии.

— Удивительно. Я никогда не видела остров со стороны моря. Вот, оказывается, какой он. Даже меньше, чем я предполагала.

Яёи посмотрела прямо в лицо «Унаси».

— Кто вы?

— Меня зовут Унаси.

— Откуда?

— С Ямато.

— Что это за место?

Вопросы посыпались один за другим.

— Ямато — красивое место, но там есть свои «яды».

Выслушав ответ «Унаси», Яёи подняла взгляд на восходящее солнце. Ослепленный «Унаси» смотрел на ее мокрое красивое лицо, окрасившееся в оранжевый цвет.

— Говорите, есть свои «яды». Так и есть: если есть день, то есть и ночь, если есть «светлое начало», то есть и «темное». Лицевая сторона и оборотная, белое и черное. В мире все поделено пополам. Потому что из одного ничего не рождается. Только став целым, они дополняют друг друга и приобретают смысл.

— Как прекрасно! Кто тебя этому научил?

— Госпожа Камику. В последнее время жизненные силы покинули ее, но она о многом мне рассказала. Как же печально, что она так ушла из жизни.

При воспоминании о Камику по щекам Яёи покатились слезы.

— Почему госпожа Камику решила покончить с собой?

— Думаю, что не смогла больше жить с большой ложью. — По лицу Яёи пробежала тень.

— О чем это ты?

— Вы, наверное, слышали, что муж госпожи Камику Махито был моим старшим братом. Но перед самой смертью, когда его ужалила оса, он поведал ей свой секрет. Оказалось, что я его дочка, а моя мать — младшая сестра Камику Намима. Получалось, что я племянница госпожи Камику и на самом деле «светлое начало». Махито же заявил старейшине, что я была рождена в его роду, роду запасных жриц, и поэтому я стала мико тьмы. Раньше я думала, что мне было предписано судьбой стать мико тьмы, но когда узнала правду от госпожи Камику, то мне стало тяжело мириться со своей участью. Я так рада, что вы меня спасли.

Яёи вытерла слезы со щеки тыльной стороной ладони. «Унаси» взял ее руку, рука была мокрой от слез.

— А что случилось с твоей матерью?

— Мою мать звали Намима. Она была младшей сестрой госпожи Камику и потому была «темным началом», мико тьмы. Но потом она забеременела мной, и вместе с отцом они сбежали с острова. Говорят, что они, как и мы, уплыли с острова на лодке. Но после родов Намима умерла, так и не добравшись до берега.

— Умерла из-за родов?

— Да похоже, что нет. Отец не сказал, что случилось, но госпожа Камику подозревала, что он ее убил. Отец сделал это потому, что хотел быть вместе с госпожой Камику и ради своей семьи Морской черепахи. Если все было именно так, то моя умершая мать наверняка не простила отца.

— Что-то часто приходится слышать, как один человек не может простить другого, — подумал вслух «Унаси». Яёи с удивлением посмотрела на него.

— Вы тоже кого-то не можете простить?

«Унаси» ничего не ответил, уставившись вдаль на корабль, стоящий на якоре в открытом море. Думал он о том, как поступит Идзанами, если он женится на Яёи. Когда вскроется, что «Унаси» и Идзанаги одно и то же лицо, Яёи грозила неминуемая смерть. Неужели не было способа остановить ее?

«Может быть, стоит сходить к проходу Ёмоцухира и поговорить с Идзанами?» Но теперь, когда он стал простым смертным, возможно, он уже не способен на это? «Если ты не человек, ты не способен любить. Если ты не бог, у тебя нет запредельных способностей. Как же защитить Яёи?»

«Унаси» посмотрел на профиль девушки, изо всех сил работающей веслом, и погрузился в глубокое раздумье.

Я бесцельно брожу по подземному дворцу. Я хочу избавить Яёи от страхов и скверны, что легли на ее плечи. Но я мертва. Раздражение от собственного бессилия делает темноту вокруг меня только гуще. Идзанами была права. Лучше бы было не превращаться мне в осу и не знать о страшной судьбе Яёи. В тени колонны мается Махито. Бесплотный дух в его обличии навевает на меня тоску. И не потому, что он не помнит, как убил меня, или забыл собственную ложь, а потому, что весь его вид говорит о тщетности смерти.

И еще потому, что он напоминает мне о нестерпимой боли. Наша дочь по-прежнему находится на острове и служит мико тьмы. Я потеряла покой, узнав, что моя собственная дочь унаследовала мою проклятую судьбу. Еще тяжелее было узнать, что Махито поступил так, чтобы спасти свою семью, а еще потому, что они с Камику с юных лет любили друг друга. Мои мысли все крутятся и крутятся вокруг одного и того же, и в конце все сводится к обиде.

Моя обида родилась после смерти. Я и не думала, что у мертвых могут быть отрицательные эмоции. Ну никак не получалось у меня примириться с обидой. «Ну почему все так получилось?» — все упрекала и упрекала я Махито. Мне казалось, что я хорошо понимаю чувства Идзанами, но теперь-то я знала, как трудно справиться с настоящей обидой. Только когда мне стало известно об измене Махито, я впервые глубоко осознала, что она чувствует и почему я сама нахожусь в Ёми-но-куни.

Сегодня Махито с обычным удрученным выражением лица стоит, рассеянно уставившись в темноту. Похоже, он по-прежнему не понимал, почему попал в Ёми-но-куни и кто он такой. Заблудший печальный дух. Махито, которому никогда не упокоиться с миром, Махито, на веки вечные обреченный печалиться здесь. Чем-то он даже похож на меня. Ни я, ни Махито даже и представить не могли, когда покидали остров Морской змеи, какая участь нас ждет.

— Здравствуй, Махито! — приветствую его я. Даже не взглянув в мою сторону, Махито отвесил вежливый поклон. Тоскливый взгляд мечется, как у испуганного ребенка, отчаянно пытающегося найти знакомое лицо. Если присмотреться с близкого расстояния, то можно увидеть маленькую ранку на его переносице. След от осиного жала. Показывая на переносицу, я спрашиваю:

— Откуда это у тебя?

Махито удивленно дотрагивается до ранки пальцем. Затем отвечает с растерянным видом:

— Не знаю.

— Здесь немного опухло. Больно было?

Махито закрывает царапину рукой.

— Не помню.

— Разве тебя не оса укусила? — не унимаюсь я. Меня раздражает, что он не только не может вспомнить, что с ним было в мире живых, но и то, что он помнит, он помнит неправильно. Похоже, после моего превращения в осу и возвращения с острова я стала злобным духом.

— Извини, я не помню. — Махито отворачивается со скорбным выражением лица. Махито превратился в робкого духа, потерявшего память и даже не заметившего, что умер.

«Мои страдания — страдания умершей раньше других. Моя печаль — печаль беспокоящейся за тебя, Махито, и за нашу дочь, печаль страдающей от разлуки с вами. Мое отчаяние — отчаяние плачущей в бесконечной темноте, отчаяние сожалеющей о том, что еще можешь чувствовать. Как бы я хотела, чтобы ты понял все это!» — так и хотелось мне бросить эти слова в лицо Махито со всей силой моей ненависти.

— Да как же так, не помнишь? Разве не ты задушил меня, когда я стала тебе помехой? Разве не ты обманул всех, сказав, что наша дочь тебе вовсе не дочь, а сестра, и из-за этого ей пришлось стать мико тьмы.

— Неужели это правда?

— Даже не смей спрашивать, правда ли это! Ты ведь любил Камику, а меня совсем не любил, ведь так?

— Камику моя жена, это верно. Но извини, я не очень понимаю, что ты пытаешься сказать.

— Я — младшая сестра Камику. Меня зовут Намима.

— Мне это имя кажется знакомым, но точно я не помню.

— Ты же бежал с острова вместе с Намима, мико тьмы. Потом ты убил ее, вернулся на остров вместе с твоей и Намима дочерью и заявил, что она твоя сестра. Ты же убийца!

Махито смотрит мне в глаза, губы у него дрожат. Думаю, что взгляд у меня в этот момент такой же, как бывает у Идзанами — пустой, блуждающий. Махито поспешно опускает глаза, будто увидев что-то запретное.

— Я никого не убивал. Я, и правда, вернулся на остров с младенцем, но я не помнил, что случилось.

— Лжец! Мы же вдвоем решили назвать нашу дочку Яёи.

Махито, помнящий только выборочно, закрывает руками лицо, будто совсем потеряв уверенность в себе. Тени от колонн и темнота вокруг сгущаются, становятся более гнетущими. Наверное, духи сочувствуют Махито, потерявшему память, и сердятся на меня, все еще сохранившую человеческое обличие, за мою злость. От того, что меня никто не понимает, я чувствую тоску и острое одиночество.

— А что ты чувствовал, когда умирал? — не унимаюсь я.

— Было больно. — Махито вздрогнул, вспомнив предсмертные муки. — В одно мгновение распухло лицо, глаза перестали видеть. Дышать становилось все тяжелее. Я не понял, что случилось, но до самого последнего момента было очень больно.

— И по заслугам тебе!

— Ты так думаешь? Тяжело такое слышать, — говорит Махито, понуро опустив плечи.

— Вот почему ты здесь? О чем таком ты сожалеешь?

— За семью беспокоюсь. Чтобы выжить на нашем бедном острове, нужно ловить много рыбы и обменивать ее на рис.

Я тяжело вздыхаю от тщетности и неприглядности того, что делаю. Сколько ни упрекай Махито — все бессмысленно, он все равно ничего не помнит. Как же мне развеять свою обиду? «Как же мне хочется стать парящим духом», — думаю я.

— Намима, ты тут?

Ко мне приближается призрак, окаймленный бледным сиянием. Это Идзанами.

— Я здесь.

У Махито вид испуганный, он, с почтением посмотрев на Идзанами, спешит укрыться в тени колонны. Он бесплотный дух, и остановить силой его невозможно. Разговор с Махито закончен, я стою и жду, когда подойдет Идзанами.

— Чем ты тут занимаешься?

— Вот, упрекаю Махито.

Идзанами хмурится, как всегда не в духе, но сейчас выражение лица у нее еще более недовольное.

— Намима, что-то ты последнее время сама не своя. Этот мужчина тебя не помнит.

— Госпожа, мне просто хочется, чтобы он страдал. Плохо, что он ничего не может вспомнить.

Я плачу. Невиданное дело, но мне кажется, что я чувствую тепло на щеках. Мне ненавистно пребывание в этом месте, похожем на ад. Неожиданно для самой себя я произношу:

— Не могу я здесь больше находиться!

Я вздрагиваю. Ведь «здесь» правит она, богиня Идзанами.

— О, простите меня! — каюсь я, падая перед ней ниц. Лицо у Идзанами мрачнеет, она ничего не отвечает.

— Нужно посоветоваться.

Идзанами встает и направляется в свою рабочую комнату, где она решает, кому умирать. Садится на стул, вырубленный из гранита.

— Похоже, Идзанаги недавно умер.

Я стою ошеломленная. А ведь и правда, пламя негодования, которое обычно окутывает ее тело, сегодня немного бледнее. Но ведь Идзанаги — бог, а боги не умирают полностью. К примеру, Идзанами после смерти стала править в царстве мертвых, Ёми-но-куни. Интересно, Идзанаги тоже отправился в царство мертвых? Наверное, нет. Слышала я, что боги после смерти попадают на Равнину Высокого Неба. В этом смысле Идзанами не похожа на других богов.

— А что случилось с Идзанаги после смерти?

— Понятия не имею. Идзанаги долго жил в облике человека по имени Якинахико, но потом, говорят, его молодой слуга отрубил ему голову, он умер… и так и не ожил. Ястреб, ставший свидетелем произошедшего, отомстил убийце, а что было потом, не знаю.

— Госпожа, почему же все-таки господин Идзанаги умер? Неужели его слуга обладал какой-то особой силой?

— Подробностей я не знаю, — облокотившись на ручку кресла и подперев щеку рукой, ответила Идзанами. — Возможно, ему просто надоело жить. Ведь он жил, не ведая, когда придет его конец, переходил от одной женщины к другой да плодил детей.

У Идзанами отсутствующее выражение лица. Обычно в это время она уже работала, решая, кому умереть, но сегодня ей, похоже, не хотелось этим заниматься, и чаша с черной колодезной водой так и стояла нетронутой на каменном полу.

Неожиданно я испугалась, осознав, что, охваченная обидой на Махито, я желала кому-то смерти. Не было ли это то же чувство, что испытывала Идзанами, загнанная в царство мертвых? Обида — страшна. «Кто-нибудь, усмири мою обиду!» — я обхватила себя обеими руками, меня всю лихорадило.

— У меня к вам просьба, госпожа. Раз уж я не могу упокоиться с миром, то, пожалуйста, превратите меня в простого духа. Я растворюсь во тьме и буду потихонечку жить здесь. Не хочу больше видеть лицо Махито. Хочу все забыть. Пожалуйста, разрешите мне просто безмятежно жить здесь тихим духом. Ну сколько я могу мучиться?! — взмолила я, упав к ее ногам. Идзанами подняла мрачное лицо.

— А что, собственно, тебя так мучает?

— То же, что и вас, госпожа. Обида и беспокойство. Обида на Махито и тревога за судьбу дочери. И не знаю, как усмирить их. Вам, госпожа, не понять. Прошу вас, дайте мне умереть. Я хочу стать духом, витающим в темноте.

— А я-то думала, что ты, Намима, поняла мои страдания.

— Вы меня переоцениваете. Я ревнивая никчемная женщина.

Между мной и Идзанами повисло ледяное молчание. После таких слов надо было быть готовой понести наказание. Я падаю ниц и думаю, как было бы хорошо, если бы таким наказанием стала настоящая смерть.

— Мико дня на твоем острове звали Камику, не так ли?

Никак не ожидала я услышать от нее это имя. Я поднимаю на нее лицо.

— Да, Камику моя старшая сестра, у нас с ней год разница. А что?

— Похоже, Камику умерла.

Я некоторое время не могу в это поверить. Моя красавица сестра? Великая жрица Камику, такая величественная и благородная, во всем первая из первых? Самая лучшая женщина на нашем острове — не случайно же Махито полюбил ее!

— А что с ней случилось?

— Говорят, утопилась, прыгнув в море с утеса.

Я тяжело вздыхаю.

— Это я виновата. Это потому, что я убила Махито. Ей просто стало невыносимо жить.

— Ну, кто виноват да почему это случилось, думай не думай, ничего не поделаешь, — говорит Идзанами, явно потеряв интерес к разговору.

Но меня мучает беспокойство. Если умерла Камику, то вслед за ней должна умереть и Яёи. С какими мыслями Яёи приняла свою судьбу? Я решительно спрашиваю Идзанами:

— А что с Яёи?

— Этого я не знаю. Дух ее пока не появлялся, может быть, умерла удовлетворенной. Но мне ничего неизвестно.

Я немного успокаиваюсь. То, что я натворила, превратившись в осу, видимо, повлекло большие изменения в жизни жителей острова. Камику покончила с собой, разочаровавшись в жизни без Махито.

— Госпожа Идзанами, у меня к вам просьба.

Идзанами оборачивается. Выражение лица у нее отрешенное, как у человека, потерявшего цель. Она резко говорит:

— Намима, если ты опять по поводу того, чтобы я превратила тебя в простого духа, то я этого сделать не могу.

— Нет, у меня другая просьба.

— Ну, что тебе? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне. Я решительно говорю:

— Разрешите мне за вас определить тысячу людей, которым суждено умереть.

Мне кажется, что по ее лицу скользнула усмешка. «Ты же человек», — так, наверное, и хочется сказать ей. Я продолжаю:

— Разрешите мне, мико, выполнить вашу работу. А что? Дело это нехитрое. Достаешь черную воду из колодца в подземном дворце да кропишь на карту. Вот и все, а тысяча человек ежедневно умирает.

Идзанами я не боялась. Находиться во дворце и видеть страдания Махито — с этим наказанием уже ничто не могло сравниться.

— Уж не богом ли ты хочешь стать, Намима? Ведь тот, кто выполняет мою работу, становится богом, — ледяным тоном говорит Идзанами. Голос у нее тихий-тихий — так она говорит со мной впервые. Я отчаянно мотаю головой.

— Нет, нет. Мне и звания мико достаточно. Госпожа, пожалуйста, только прикажите. Вы же устали, ну, разрешите мне решить судьбу тысячи человек. Ведь именно я, как никто другой, вас понимаю. Вас же совсем не затруднит удовлетворить такую пустяковую просьбу.

До чего же дерзко это звучало. Когда я начала говорить, сердце у меня в ужасе сжалось от того, что душа неожиданно взбунтовалась. Идзанами слушала молча.

Из-за смерти Камику Яёи, возможно, скоро тоже окажется в царстве мертвых. Яёи, как и Махито, не узнает меня и будет летать тут бесполым духом, причиняя мне страдания. Вся моя жизнь была напрасна. Нестерпимо тяжело осознавать это.

— Пожалуйста, очень вас прошу! Госпожа Идзанами, пожалуйста!

Я снова падаю ниц перед Идзанами.

— Что ж, подойди сюда.

Идзанами встает и первой приближается к карте. Чаша с черной водой, приготовленная слугой, одиноко стоит на полу.

— Ну, Намима, кропи карту водой и решай, кому сегодня умереть от удушения.

Идзанами протягивает мне чашу. В ней смерть тысяч людей, результат ссоры Идзанаги и Идзанами. В ней обида на мужчину, пытающегося убежать от грязи смерти. Я пытаюсь окропить водой карту, но у меня никак не получается. Стоит мне представить, что один взмах моей руки лишит жизни тысячу человек, как руки опускаются. До чего же я малодушная!

Я решительно выпиваю содержимое чаши. Но так как я всего лишь дух, то и тут меня ждет неудача: вода на пол льется через мой рот, окрасив тело в черный цвет. Мне вспоминаются слова госпожи Микура: «Ты можешь осквернить ее!», и мои босые ноги в грязных разводах от собственных слез. Я не надеялась, что смогу умереть. Почему? Да по тому, что один раз я уже умерла. Как же мне быть? Как избавиться от страданий?

— Похоже, у тебя ничего не получится, Намима, — доносится голос Идзанами. Я очнулась лежащей на полу. Рядом со мной стоит Идзанами.

— Пожалуйста, извините.

— Судьба людей не волнует только богов. А ты человек, потому и струсила. Боги и люди разные. И страдания у нас с тобой разные.

— А какие они, ваши страдания? — заносчиво интересуюсь я.

— Быть богиней, — отчеканивает Идзанами и отдает приказание слугам снова наполнить чашу водой. Затем без лишних колебаний кропит ею карту. И это несмотря на то, что Идзанаги уже нет в мире живых.

Я смотрю вниз, на свое тело, испачканное черной водой. Интересно, какие такие страдания приносит «быть богиней»? Лишать жизни людей, обладая женским сердцем? Или же быть богиней, лишая жизни людей, но при этом быть женщиной, которая рожает детей? «И в самом деле, мои страдания, страдания человека, не идут ни в какое сравнение со страданиями Идзанами», — я подавлена, чувствую глубокое раскаяние от того, что разбередила себе душу.

Я разбита. Духи не болеют, но мне хочется стать как Махито: забыть все плохое и просто витать в воздухе. Я перестала появляться у Идзанами, перестала встречаться с Махито, стала в одиночестве бродить во тьме по царству мертвых, моля о том, чтобы можно было раствориться в этой темноте.

Однажды, когда я, как обычно, брела по темному туннелю, мне показалось, что прохладный ветерок коснулся моей щеки, и я обернулась. В царстве мертвых ветер не дует. Движения воздушных потоков здесь не бывает, мутный воздух застаивается, накапливается и лишь легонько колышется туда-сюда, туда-сюда. Я была озадачена, почувствовав прикосновение ветра.

— Намима! — послышался хорошо знакомый голос Хиэда-но-Арэ.

— Госпожа Арэ! Когда вы вернулись?

Тяжело дыша, ко мне приближалась Хиэда-но-Арэ.

— Намима, как поживаешь? А я вот только вернулась. Меня раздавил прохожий, когда я путешествовала по Ямато. Вот такая она, жизнь муравья, недолговечная! А кроме того, я узнала, что после моей смерти стало считаться, что я была не женщиной, а мужчиной.

Видимо, Хиэда-но-Арэ была счастлива, что, умерев, опять смогла заняться своим любимым делом: рассказывать. Была она бодра и весела.

— Намима, видела я тут в подземном дворце незнакомого мужчину, уж не твой ли это муж? Ну, прямо как в истории про Умисати-бико, юношу, удачливого в море, и Ямасати-бико, юношу, удачливого в горах. Помнишь песню Хоори?

Она принялась петь песню. Я опустила взгляд. Хотя я и понимала, что это было не очень-то вежливо, но когда речь заходила о Махито, я сразу мрачнела.

Арэ будто неожиданно вспомнила о чем-то.

— Ой, тут дело такое серьезное. Побегу, доложу госпоже Идзанами.

— А что случилось? — спросила я, и Хиэда-но-Арэ поведала мне удивительную историю.

— У валуна, что загораживает проход Ёмоцухира, собрались гребцы и пытаются сдвинуть камень с места. Хотят отодвинуть его так, чтобы образовался проход хотя бы для одного человека. Возможно, кто-то собирается зайти внутрь.

Получалось, что люди пытаются отодвинуть валун, которым Идзанаги отгородил мир живых от мира мертвых. Как же они собираются подвинуть валун, что и тысяче людей не под силу подвинуть? Я удивленно спросила:

— Говорят, что для людей этот подземный дворец выглядит просто огромной могилой.

— И все-таки кто-то явно собирается зайти внутрь. Человек — существо любопытное. Кто бы это мог быть? — довольным голосом произнесла Хиэда-но-Арэ. — Говорят, что до настоящего времени только одно существо побывало в Ёми-но-куни — Идзанаги. Но Идзанаги был богом. Люди же боятся огромного подземного кладбища и никогда не приближаются к нему, считая, что это только к лучшему, когда вход в него загорожен валуном.

Вдалеке подрагивал маленький источник света. Он приближался. Похоже, живой человек зашел туда, куда вход ему был заказан. Для него Идзанами и я будем выглядеть лишь слабыми сияниями, слабее, чем сияние светлячка, а другие духи, растворившись в темноте, и вовсе будут не видны. Возможно, однако, что человеку станет трудно дышать в этой густой тьме, плотно набитой духами умерших.

Тревога охватила меня, когда я представила, какой гнев обрушится на голову наглеца, посмевшего вторгнуться во владения Идзанами. Может быть, она запрет его здесь, обрушив на него потолок. Интересно, кто этот храбрец-нарушитель?

Вдалеке послышался мужской голос.

— Идзанами, если ты здесь, ответь мне. Это Идзанаги.

Не может быть! Значит, это не человек, а Идзанаги, который вроде бы был мертв, пожаловал снова. Идзанами отшатнулась назад, будто ее кто-то толкнул.

— Идзанами, где ты?

— Я здесь.

Голос у нее слегка дрожал, что было и не удивительно. К ней пришел тот, с кем она рассталась у прохода Ёмоцухира почти тысячу лет назад, с кем обменялась гневными обещаниями. И сейчас этим двоим предстояло встретиться.

Внезапно все пространство дворца заполнилось теплым сиянием. Свет исходил от толстого факела. Обычно подземный дворец был лишь тускло освещен бледно мерцающими душами умерших. Мужчина, держащий в руке факел, выглядел на удивление молодо. Был он по-юношески тонок. Вместо прически-мидзура его длинные волосы были собраны в хвост, перетянутый кожаной веревкой. Он был одет в короткое белое кимоно, на правой руке — браслет из раковины стомбуса. За пояс заткнут длинный меч, но пахло от него морем, как от рыбаков с моего острова.

— Идзанами, это я, Идзанаги.

— Выглядишь ты иначе, — дрожащим голосом промолвила Идзанами. — Тот Идзанаги, которого я знала, был и годами постарше, да и телосложением покрепче. И все же произнесу я: «Поистине, прекрасный мужчина!»

Молодой мужчина, назвавшийся Идзанаги, улыбнулся. Внезапно я заметила, что у него нет левой руки.

— Не покажешься ли и ты мне, Идзанами? — печально спросил молодой человек.

— Ты что же, не видишь меня? — удивленно спросила Идзанами.

— Не вижу.

— А может, ты и не Идзанаги вовсе?

На ее подозрение молодой человек ответил:

— Я переродился и стал простым смертным. Пройдет время, я умру и, возможно, окажусь здесь, в Ёми-но-куни. Я сам отказался от жизни бога.

— Почему?

— Не могу больше видеть, как одна за другой умирают мои жены. Поэтому и пришел извиниться.

Идзанами от этих неожиданных слов глубоко вздохнула. Идзанаги пал ниц на холодный каменный пол.

— Я виноват, Идзанами. Когда ты умерла от родов, я не проявил чуткости, мною руководила лишь моя печаль. Я был неразумный своевольный дурак. Поэтому я решил не быть больше богом. И так как теперь я не бог, то прекрати душить моих жен. Нет, не только жен. Перестань ежедневно лишать жизни тысячу человек.

— А ты перестанешь строить дома для рожениц, так?

— Ты имеешь в виду, перестану ли я брать в жены новых женщин? Если да, то я больше не собираюсь этого делать. Переродившись в девятнадцатилетнего юношу, я женился на молодой девушке. И чтобы прожить с ней всю жизнь, я пришел извиниться перед тобой.

— Где же ты нашел себе жену? — тихо произнесла Идзанами. Возможно, она стала более невозмутимой, увидев, что Идзанаги переродился в молодого мужчину.

— На острове Морской змеи. Я женился на мико тьмы по имени Яёи.

Не может быть! Значит, Яёи спаслась и стала женой Идзанаги? Душа моя забурлила от радости, но тут же меня охватила тревога — как эту новость восприняла Идзанами? — и я взглянула ей в лицо. Вспомнилось мне, как расстроенная Идзанами однажды сказала, что ее страдание — «быть богиней». После этого мое уважение к ней усилилось, но вместе с тем стало мне ее еще больше жаль.

И ответила Идзанами:

— Вот тебе и неожиданная встреча! Мать этой девушки здесь, в царстве мертвых, мне прислуживает. Так что лишить ее жизни будет для меня тяжелой задачей.

Опередив меня, готовую броситься молить о пощаде, Идзанаги промолвил:

— Идзанами, прошу тебя, пощади Яёи. Я ведь больше не бог, а простой смертный. Пожалуйста, прости меня.

— А что ты мне можешь предложить взамен жизни Яёи?

Вся как на иголках, я прислушивалась к их разговору.

— Мою бренную жизнь ты не примешь, ведь так? А знаешь, Идзанами, хотелось бы мне на тебя взглянуть. Может, все-таки покажешься?

— Сначала снова стань богом, потом проси, — ледяным тоном произнесла Идзанами.

Идзанаги по-юношески быстро огляделся по сторонам и закричал:

— Скоро факел потухнет. Мне пора возвращаться. Не думаю, что у меня на этот раз получится убежать отсюда в полной темноте. Что ж, Идзанами, вряд ли мы когда-нибудь встретимся. Или встретимся, но только после моей смерти. Не знаю, что будет со мной после смерти, так что давай попрощаемся сейчас.

В этот момент все и случилось. Идзанами приблизилась к Идзанаги и неожиданно выдохнула. От ее дыхания пламя большого факела мгновенно потухло, будто это было тонкое пламя свечи. От того, что сильное теплое свечение так неожиданно исчезло, казалось, что темнота стала еще гуще.

— Что случилось? — с тревогой спросил Идзанаги. Он достал из-за пазухи кремний и попытался разжечь огонь, но без левой руки был неспособен что-либо сделать.

Через некоторое время обессиленный Идзанаги произнес:

— Тогда не пытайся подражать богам. Никогда!

Люди и боги разные. Уж я-то хорошо знала, каким бывает гнев богов. Мне только и оставалось, что пасть ниц.

— Идзанаги, я пощажу Яёи, но ты за это поплатишься своей жизнью, — торжественным тоном произнесла Идзанами. Я стала успокаиваться за судьбу Яёи, но было жалко Идзанаги, которого ждала страшная участь. Я по-прежнему молчала, не поднимая головы от пола. До чего же богиня Идзанами была безжалостна! Но, возможно, я просто не до конца понимала силу ее гнева, глубину ее скорби.

А в это время Идзанаги в страхе перед темнотой, громко рыдая, углублялся все дальше и дальше в подземное царство. Идзанами и пальцем не пошевелила, чтобы помочь ему, — лишь в молчании спокойно следовала за ним. За Идзанами наблюдало множество духов, специально поднявшихся со своих мест. Через некоторое время Идзанаги, похоже, окончательно отчаявшись, опустился в кромешной темноте на землю.

Спустя несколько дней Идзанаги добрел до малюсенькой комнатенки для погребений, которая находилась в тупике, и рухнул на пол. Упав, он неожиданно широко открыл глаза и будто попытался схватиться за что-то в пустоте, но руки его обессиленно упали на землю. Без еды и питья силы его, должно быть, были уже на исходе. Я приобняла Идзанаги сзади, чтобы облегчить его предсмертные муки. В этот момент, к моему удивлению, я увидела, что сзади меня поддерживает Махито. Мы были лишь духами, не способными почувствовать тяжесть другого тела, прикоснуться друг к другу, но я вспомнила, как я была счастлива в той лодке вдвоем с Махито. Я сижу, прижимая к себе маленькую Яёи, сзади меня обнимает Махито. А теперь разве не обнимаем мы, как родного ребенка, мужчину, полюбившего нашу дочь. По моей щеке потекло что-то прохладное, похожее на слезы.

— Махито, так и не вспомнил, как мы убежали с острова на лодке? Я Намима, — неожиданно сказала я, повернувшись к нему.

— Намима, — пробормотал Махито себе под нос.

— Мы вот так, обнявшись, провели в лодке много вечеров: я держала на руках новорожденную Яёи, а ты обнимал меня сзади.

— Что-то припоминаю. Ты сказала, что тебя что-то тревожит, и умерла. Было это так давно, что мне даже кажется, что все случилось до моего рождения. Я даже думал, что мне это приснилось.

— Это ты меня убил. Зачем?

— Нет, нет, — тихим голосом сказал Махито.

Так и не узнать мне правды! Хотя мы были духами, мне показалось, что тепло от тела Идзанами передается мне. Было такое чувство, как будто что-то, похожее на холодный каменный комок, заполнявший мое тело, начало таять. Я в отличие от Идзанами несмотря ни на что оставалась человеком.

Не только мы вдвоем пытались поддержать Идзанаги. Погребальная комнатенка была до отказа забита: были здесь и духи, сохранившие свое человеческое обличие, были и бесплотные духи. Все они наблюдали за Идзанаги.

Идзанами вышла из своих покоев и подошла к умирающему.

— Идзанаги, жизнь твоя близится к концу. Буду ждать тебя здесь, в царстве мертвых. Те, кто не может упокоиться с миром, те, кто сожалеет о чем-то, попадают сюда под землю, в страну мертвых. Так что наконец-то мы снова будем вместе.

— Возлюбленная моя, Идзанами! Я ни о чем не сожалею. Я достаточно пожил, принимая все, что давала мне жизнь. С меня довольно. Я знал и любил много прекрасных женщин, а они любили меня. Идзанами, тебя я тоже любил. Я рад, что испытаю на себе, что такое смерть. Пройду той же дорогой, что прошла ты. Послушай, Идзанами! Есть ли здесь кто-нибудь из тех женщин, которых я любил? Уверен, что нет. Нет среди них таких, кто не смог упокоиться с миром, тех, кто сожалеет о чем-то.

— Почему же я здесь? Не хочешь ли ты сказать, что я сама отказалась от всего. Я тоже принимала все, что давала мне жизнь, и все же я здесь. Я так и осталась оскверненным созданием? — похоже, пришла в гнев Идзанами. Идзанаги невидящим взором посмотрел туда, откуда доносился голос.

— Ты богиня. Что за нелепость — ты не можешь быть оскверненной. Если ты от чего-то и отказалась, то теперь ты можешь спасать те души, что не могут упокоиться с миром. Что-то из этого да родится.

— Ох, Идзанаги, умеешь ты польстить! — громко засмеялась Идзанами. — Довольно хитрить. Мне все равно, даже если я оскверненное существо, никого спасать я не собираюсь. Души, что здесь собрались, будут вечно блуждать, так и не упокоившись с миром. Что ты, право, как ребенок рассуждаешь — что может родиться из нытья умерших? Между тем, думаю я, что те, кто принял на себя скверну, тоже нужны. Возможно, прошедшие эту дорогу до конца могут увидеть то, что другим не дано. Но тебя это не касается.

— Возлюбленная моя, Идзанами, ты очень сильная, — улыбнулся Идзанаги. Глубоко вздохнул и умер. Его мертвое тело еще некоторое время виднелось в темноте, но потом исчезло, будто снег растаял. Видимо, Идзанаги отправился туда, где обитают души людей, удовлетворенных своей жизнью. Мы, духи, скорбели по нему, проливая невидимые слезы. Мы оплакивали мужественного бога Идзанаги. А еще оплакивали мы Идзанами, глубоко любившую Идзанаги, но показавшую свою божественную власть. Наконец-то эти двое по-настоящему расстались.

Идзанами долго смотрела в пустоту, туда, где исчезло тело Идзанаги, а потом пробормотала:

— Намима, давай работать.

— Госпожа, неужели вы, несмотря на смерть Идзанаги, собираетесь продолжать ежедневно убивать тысячу людей? — спросила я, думая, что такая необходимость теперь отпала. Лицо Идзанами приняло странное выражение:

— Я победила Идзанаги. Идзанаги не смог устоять перед тяжестью потери близкого человека. Но я своих решений не меняю. Я — богиня, приносящая смерть, и буду делать, что делала, — сказала Идзанами и направилась в свой кабинет. Я колебалась, как поступить. Идзанами обернулась и посмотрела мне в лицо, на котором было написано сомнение.

— А твоя обида, Намима, исчезла?

— Не знаю. А ваша, госпожа?

— А что, должна? Тому, кто воспевает радости жизни, не понять того, кто заперт в царстве мертвых. Буду я и впредь в обиде да ненависти убивать людей, — тело Идзанами испустило бледное пламя гнева. Я догадалась, что Идзанами гневалась на Идзанаги за то, что он стал человеком, и мне стало страшно. За все те годы, что она вершила судьбами людей, видимо, она стала настоящей богиней. Другими словами, настоящей разрушительницей. Возможно, теперь, когда Идзанаги не стало, Идзанами придется решать, возрождать ли что-то из того, что было ею разрушено. Боги берут на себя и наши желания, и нашу скверну, взваливают на спину наше прошлое и остаются неизменными в веках.

Трепеща от страха перед богиней, я произнесла:

— Госпожа, я и впредь буду служить вам верой и правдой.