К своим двенадцати годам Гарри Валентайн обладал двумя видами знаний, заметно отличавших его от других мальчиков его класса в частной школе Англии начала девятнадцатого века.

Во-первых, он свободно владел русским и французским языками. В этом, однако, не было ничего необычного или мистического. Дело в том, что когда Гарри исполнилось четыре месяца, его бабушка, своенравная аристократка Ольга Петровна Оболенская-Делл, поселилась в доме семьи Валентайн.

Ольга презирала английский язык. По ее мнению, которое она не стеснялась высказывать, в мире не существовало ничего такого, что нельзя было выразить либо по-русски, либо по-французски.

Но она никогда не могла объяснить, почему она вышла замуж за англичанина.

— Наверное, это можно объяснить только по-английски, — пробормотала себе под нос сестра Гарри Энн.

Когда сестре влетело за это замечание, Гарри, как и полагалось любому нормальному брату, лишь пожал плечами и улыбнулся. Бабуля хотя и презирала английский, отлично его понимала, а слух у нее был дай Бог каждому. Поэтому, когда она была в классной комнате, не следовало что-либо бормотать — на любом языке. А уж по-английски — вообще было глупо. Это предполагало, что французский или русский не годились для адекватного выражения какого-либо высказывания, а этого бабушка вынести не могла.

Гарри удивился, что Энн тогда не выпороли.

Но Энн ненавидела русский с таким же неистовством, какой бабушка приберегала для английского. Русский требовал слишком много работы, жаловалась Энн, а французский был почти таким же трудным. Когда в доме появилась бабушка, Энн было пять лет, и ее английский уже настолько прочно укоренился, что никакой другой язык не мог с ним соперничать. Тем более оказаться на том же уровне.

Гарри же, наоборот, был счастлив говорить на любом языке, на каком к нему обращались. Английский у него был для домашнего общения, французский — когда надо было блеснуть утонченностью, а русский был языком для выражения сильных эмоций. Он знал, что Россия огромная страна. И холодная. Но самое главное — великая.

Петр Великий, Екатерина Великая — Гарри был воспитан на жизнеописаниях этих монархов.

— Еще чего! — ворчала Ольга, когда учитель Гарри начал преподавать ему историю Англии. — Кто этот Этельред Нерешительный[1]? Нерешительный? Что это за правитель, которому позволяется быть нерешительным?

— Королева Елизавета была великой, — отважился напомнить Гарри.

Замечание внука не произвело на бабушку никакого впечатления.

— И что? Разве они называют ее Елизаветой Великой? Или Великой Королевой? Нет, ничего подобного. Они называют ее королевой-девственницей, будто этим надо гордиться.

Именно в момент этого высказывания учитель вдруг покраснел. Гарри показалось это странным.

— Она, — продолжала бабушка ледяным тоном, — не была великой королевой. Она даже не сумела подарить своей стране наследника престола. ….

— Большинство ученых-историков сходятся во мнении, что королева поступила мудро, отказавшись выйти замуж, — неуверенно возразил учитель. — Ей было необходимо создавать впечатление, что на нее никто не оказывает влияния и…

Голос учителя вдруг замер. Гарри этому не удивился. Бабушка пригвоздила учителя одним из своих знаменитых орлиных взглядов. Гарри не знал никого, кто мог бы выдержать такой взгляд и не сбиться.

— Вы не годитесь быть учителем, — провозгласила она и повернулась к нему спиной. На следующий день она его уволила и стала сама учить Гарри, пока не был найден другой наставник.

Вообще-то не Ольга должна была нанимать и увольнять учителей для детей семьи Валентайн, которых к тому времени было трое. (Эдвард появился в детской, когда Гарри было семь лет.) Но никто другой не вмешивался в процесс обучения. Мать Гарри, Катарина Делл-Валентайн, никогда не перечила матери, а что касается отца… то…

Именно с ним связано второе необычное знание, которое обрушилось на голову двенадцатилетнего Гарри.

Его отец, сэр Лайонел Валентайн, был пьяницей.

Это ни для кого не было секретом. Все знали, что сэр Лайонел пьет больше, чем следовало. Скрывать это было невозможно. Сэр Лайонел спотыкался, а иногда падал на глазах у всех, у него заплетался язык, он смеялся, когда никто не смеялся. К тому же, к несчастью двух служанок (и двух ковров в кабинете сэра Лайонела), была причина, почему излишнее потребление алкоголя никак не влияло на его вес — он не становился толстым.

А Гарри приходилось убирать за ним рвоту.

Это началось, когда ему было десять лет. Возможно, он и оставил бы всю эту мерзость там, где она лежала, если бы не собирался попросить у отца немного карманных денег. Он тогда пришел в кабинет отца поздно вечером. Ко времени прихода сына сэр Лайонел уже выпил свою дневную порцию бренди, опрокинул рюмочку перед обедом, выпил вина за ужином, потом пил портвейн и собирался приложиться у себя в комнате к уже начатой бутылке бренди, которую он тайком привез из Франции. Обращаясь к отцу с просьбой о карманных деньгах, Гарри был абсолютно уверен, что выразил ее в законченных предложениях на английском языке, но отец в ответ смотрел на него бессмысленным взглядом, видимо, не понимая, о чем говорит его сын, а потом его вырвало прямо на башмаки Гарри.

Так что Гарри пришлось все убирать самому.

После этого, казалось, путь к отступлению был закрыт. Спустя неделю все повторилось, а потом — через месяц.

К тому времени, когда Гарри исполнилось двенадцать, какой-нибудь другой мальчик уже потерял бы счет случаям, когда он убирал за своим отцом, но Гарри всегда любил точность, и, начав считать, он уже не мог остановиться.

Большинство людей, очевидно, перестали бы считать, дойдя до семи. К этому выводу Гарри пришел, прочитав обширную литературу по логике и математике: семерка была единственным числом, которое люди способны оценить визуально. Проставьте на листе бумаги семь точек, и большинство людей при беглом взгляде на них скажут «семь». Проставьте восемь точек, и большинство окажется в тупике.

После пятнадцати уборок Гарри совершенно точно знал, сколько раз он видел отца, когда тот шел, спотыкаясь, по коридору, или отключался, лежа на полу, или пытался (всякий раз неудачно) наклониться над ночным горшком. А потом, когда число случаев перевалило за двадцать, он понял, что ничего исправить уже невозможно и ему придется продолжать счёт.

Если бы он отнесся к этому по-другому, он плакал бы по ночам, а не просто шептал, уставившись в потолок: «Сорок шесть. Но радиус был немного меньше, чем в прошлый четверг. Видимо, сегодня, он мало съел за ужином».

Мать Гарри давно решила, что будет полностью игнорировать ситуацию. Чаще всего ее можно было застать в саду, где она ухаживала за экзотическими видами роз, которые ее мать привезла из России много лет назад. Энн сообщила Гарри, что намерена выйти замуж и покинуть эту «вонючую дыру», как только ей исполнится семнадцать. Это она в конце концов и сделала, потому что ни один из ее родителей палец о палец не ударил, чтобы найти ей подходящего жениха. Что же касается их младшего брата, то Эдвард как-то сумел приспособиться, так же, как Гарри. После четырех часов дня с отцом было бесполезно общаться, даже если он казался трезвым. А после ужина он полностью сходил с катушек.

Слугам, конечно, все было известно. Не то чтобы их был легион. Но, имея приличный дом в Суссексе и ежегодный доход с приданого Катарины, семья была вполне обеспечена, хотя роскоши не наблюдалось. Штат прислуги состоял из восьми человек: дворецкий, кухарка, экономка, грум, двое слуг, горничная и посудомойка. Прислуга предпочитала оставаться с семьей вопреки необходимости время от времени выполнять неприятные обязанности, связанные с пьянством хозяина. Сэр Лайонел хотя и был алкоголиком, не был привередливым. Не был он и скупым, и поэтому служанки научились убирать за ним, получая за это пару лишних монет — правда, только в тех случаях, когда хозяин был не слишком пьян и помнил, что натворил.

Так что Гарри не мог объяснить, почему он продолжал убирать за отцом, хотя это могли делать другие. Может быть, он не хотел, чтобы слуги знали, как часто это случается. А может, где-то на уровне интуиции это было предупреждением о вреде алкоголя. Он слышал, что и отец его отца тоже был алкоголиком. «Неужели этот порок передается по наследству?» — размышлял Гарри.

Но слишком углубляться в проблему ему не хотелось.

А потом, совершенно неожиданно, умерла бабушка. Конечно, не во время сна. Ольга Петровна Оболенская-Делл никогда не покинула бы этот мир незаметно. Она сидела за обеденным столом, собираясь зачерпнуть ложкой суп из тарелки, и вдруг схватилась за грудь, несколько раз судорожно вздохнула и умерла. Позже говорили, что прежде, чем ее голова упала на стол, бабушка, вероятно, была еще в сознании, потому что она не попала лицом в тарелку с супом, а каким-то образом ударила по ней ложкой, так что солидная порция обжигающей жидкости перелетела через стол и угодила прямо в сэра Лайонела, который был слишком пьян, чтобы увернуться.

Гарри не был свидетелем этого происшествия; ему было двенадцать лет, и ему не разрешалось обедать со взрослыми. Но Энн была за столом и подробно все ему описала.

— И тогда он сорвал с шеи галстук!

— Прямо за столом?

— Да, прямо за столом. Так что стал виден ожог! Вот такое красное пятно! — С помощью большого и указательного пальцев Энн показала размер пятна.

— А бабушка?

Энн опомнилась, но всего на мгновение.

— Я думаю, что она умерла.

Гарри сглотнул и кивнул.

— Она была очень старая.

— Не меньше девяноста лет!

— Я не думаю, что ей было девяносто.

— Но она выглядела на девяносто, — буркнула Энн.

Гарри промолчал. Он не знал, как выглядит девяностолетняя женщина, но у бабушки действительно было больше морщин, чем у всех его знакомых.

— Но я еще не рассказала тебе о самом странном, — сказала Энн, подавшись вперед. — О маме.

Гарри заморгал.

— А что она сделала?

— Ничего. Совершенно ничего.

— Она сидела рядом с бабушкой?

— Нет, я не это имею в виду. Она сидела напротив и по диагонали — слишком далеко, чтобы помочь.

— Тогда…

— Она просто осталась сидеть, — оборвала его Энн. — Даже не пошевелилась. Даже не попыталась встать.

Гарри задумался, но не слишком удивился.

— У нее не дрогнул ни один мускул на лице. Она просто сидела. Вот так.

Лицо Энн приняло выражение полного безразличия и отстраненности, и Гарри пришлось признать, что именно так могла выглядеть их мать.

— Знаешь, что я тебе скажу, — продолжала Энн, — если бы бабушка умерла, сидя напротив меня, я по крайней мере не выглядела бы равнодушной. — Энн покачала головой. — Они такие странные, наши родители. Оба. Отец только и знает, что пить, а мама вообще ничего не делает. Я просто не могу дождаться своего дня рождения. Мне все равно, что мы будем вынуждены носить траур. Я выйду замуж за Уильяма Форбуша, и никто не сможет мне в этом помешать. Ни он, ни она.

— По-моему, тебе незачем об этом беспокоиться, — сказал Гарри. — У мамы не будет никакого мнения на этот счет, а отец будет слишком пьян, чтобы вообще что-либо заметить.

— Хм. Ты, наверное, прав. — Губы Энн искривила печальная улыбка, а потом с не свойственным ей проявлением сестринской любви она сжала плечо Гарри. — Ты тоже сможешь скоро уехать. Не беспокойся.

Гарри кивнул. Через несколько недель он должен был уехать в колледж.

Он чувствовал себя немного виноватым за то, что он уедет, а Энн и Эдвард должны будут остаться дома. Но когда он в первый раз отправился в колледж, чувство вины сменилось ощущением облегчения и свободы.

Как же хорошо, что он уехал! При всем уважении к бабушке и ее любимым российским монархам он мог бы назвать свое освобождение великим событием в своей жизни.

Школьная жизнь оказалась именно такой, как и ожидал Гарри. Такой же интересной и полезной. Он учился в колледже Хесслуайт — умеренно строгой школе для мальчиков, родители которых не имели достаточных средств (а в случае Гарри — элементарного интереса), чтобы послать своих сыновей в более престижные Итон или Харроу.

Гарри нравился колледж. Он любил уроки, любил спорт, а особенно то, что ему не приходилось перед тем, как лечь спать, обшаривать каждый уголок дома, разыскивая отца и молясь о том, чтобы тот успел уснуть до того, как его вырвет. Из общей комнаты он прямиком направлялся в свою спальню, радуясь тому, что по пути не встречалось ничего непредвиденного.

Но все хорошее когда-то кончается, и в возрасте девятнадцати лет Гарри окончил колледж вместе со всем классом, в котором учился и его кузен и близкий друг Себастьян Грей. В колледже был выпускной вечер, и большинство мальчиков хотело отметить это событие, но Гарри «забыл» известить об этом родителей.

— Где твоя мама? — спросила его сестра матери тетя Анна. Она так же, как Катарина, говорила по-английски без всякого акцента, хотя в детстве Ольга заставляла их говорить только по-русски. Анна вышла замуж удачнее Катарины — ее мужем стал второй сын графа. Это не стало причиной разрыва между сестрами; в конце концов, сэр Лайонел был баронетом, так что Катарину называли «ваша милость». Но у Анны были связи и деньги и, что было, вероятно, еще важнее у нее был муж (до своей смерти, случившейся двумя годами раньше), который никогда не пил за ужином больше одного бокала вина.

Так что когда Гарри пробормотал что-то насчет того, что его мать очень устала, Анна сразу поняла, что он имел в виду, — если приедет мать, за ней непременно притащится отец. После того как в 1807 году, присутствуя на совете колледжа и желая блеснуть красноречием, он, будучи пьян, не смог связать двух слов, Гарри больше не желал приглашать его на какие-либо школьные мероприятия.

Будучи пьяным, сэр Лайонел обычно проглатывал многие буквы, особенно букву «с», и Гарри не был уверен, что сможет пережить еще одно выступление отца, тем более что в тот вечер отец решил произнести речь, взгромоздившись на стул в тот момент, когда наступила абсолютная тишина.

Гарри постарался стянуть отца со стула, и, возможно, ему это и удалось бы, если бы его мать, сидевшая на стуле рядом, захотела бы помочь сыну. Но она, по своему обыкновению, смотрела в таких случаях строго перед собой, притворяясь, что ничего не видит и не слышит. А это означало, что Гарри пришлось тянуть отца с одной стороны. В результате сэр Лайонел потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол, ударившись щекой о спинку стоявшего впереди стула.

Такое событие могло бы привести в замешательство любого, но не сэра Лайонела. Он глупо ухмыльнулся, назвал Гарри «мой шмышленый штарший шынок» и выплюнул зуб.

Гарри сохранил этот зуб. Но он больше не разрешал своему отцу появляться на территории колледжа. Даже если это означало, что он будет на выпускном вечере единственным учеником, к которому не приехали родители.

Тетя Анна настояла на том, чтобы отвезти его домой, за что Гарри был ей благодарен. Он не любил гостей, но Анна и Себастьян уже все знали про его отца. Во всяком случае, почти все. Он не рассказал им о недавней утрате любимого бабушкиного самовара.

Дело в том, что сэр Лайонел споткнулся о стул и в неудачной попытке сохранить равновесие совершил прыжок, приземлившись животом на сервант. Самовар упал, серебряный бок покорежился, а эмаль внутри пошла трещинами и вообще почти вся отвалилась.

В то утро на полу оказались также три тарелки с яйцами и несколько ломтиков поджаренного бекона.

Но если взглянуть на вещи оптимистически, собак еще никогда так хорошо не кормили.

Колледж Хесслуайт был выбран еще и по причине того, что он находился не очень далеко от дома Валентайнов. Так что они доехали до дома всего за полтора часа.

— В этом году много зелени, — заметила тетя Анна, — а розы, наверное, цветут вовсю.

Гарри рассеянно кивнул, стараясь понять, какое сейчас время: еще конец дня или уже начало вечера? Если бы уже было ближе к вечеру, подумал он, ему пришлось бы пригласить тетю и кузена на ужин. Впрочем, пригласить их надо было в любом случае; потому что тетя Анна, конечно, захочет повидаться с сестрой. Но если еще день, они скорее всего рассчитывают только на пятичасовой чай. А это означало, что можно было избежать встречи с Лайонелом.

Другое дело ужин. Сэр Лайонел всегда настаивал на том, чтобы переодеваться к ужину. Как он любил говорить, «это отличительная черта джентльмена». И сколько бы человек ни сидело за столом (в девяноста девяти случаях из ста это был он сам, леди Валентайн и кто-либо из детей), он любил разыгрывать роль хозяина, принимающего гостей. Все это выливалось в бесконечные истории и анекдоты, причем, рассказывая их, он забывал, в чем заключалась соль этих анекдотов.

Сидевшие за столом почти все время молчали, делая вид, будто не замечают, как по столу растекается пятно соуса из опрокинутого соусника, или того, что сэр Лайонел требует, чтобы ему налили еще вина.

Еще раз.

И еще.

Никто никогда его не останавливал. Какой смысл? Сэр Лайонел отлично понимал, что пьет слишком много. Гарри потерял счет случаям, когда отец, повернувшись к нему, всхлипывал: «Мне так жаль, так жаль. Я не хочу тебя расстраивать. Ты хороший мальчик, Гарри».

Но по-другому не было никогда. Какова бы ни была причина, по которой сэр Лайонел неизменно напивался, она всегда была сильнее чувства вины или сожаления, которые могли бы его остановить. Сэр Лайонел понимал размеры своего несчастья, но был совершенно не в силах что-то сделать.

Так же, как Гарри. Не мог же он привязать отца к кровати. Поэтому он никогда не приглашал к себе домой друзей, старался не быть дома во время ужина, а окончив колледж, начал считать дни, когда настанет время и он сможет поступить в университет.

Но сначала ему предстояло пережить лето.

Когда карета остановилась перед домом, Гарри выпрыгнул и протянул руку тете. Себастьян последовал за нею, и все трое направились в гостиную, где за рукоделием сидела Катарина.

— Анна! — воскликнула она, но не встала, чтобы приветствовать гостей. — Какой чудесный сюрприз.

Анна наклонилась, чтобы обнять сестру, и села рядом.

— Я решила подвезти Гарри домой из колледжа.

— О! Значит, семестр закончился? — пробормотала Катарина.

Гарри улыбнулся. Наверное, это его вина, что он не сообщил матери о том, что он окончил колледж. Но разве матери не должны сами следить за учебой своих детей?

— Себастьян, — сказала Катарина, повернувшись к племяннику, — как ты вырос.

— Такое случается, — криво усмехнулся Себастьян.

— Боже мой, — улыбнулась Катарина. — Скоро ты станешь опасен для девушек.

Гарри знал, что Себастьян уже покорил почти всех девушек в окрестностях Хесслуайта. От него, вероятно, исходили какие-то особые флюиды, потому что девушки буквально падали к его ногам.

Конечно, не все девушки могли одновременно танцевать с Себастьяном, поэтому кое-что перепадало и Гарри, который обычно стоял с ним рядом.

— У него не будет на это времени, — сказала Анна. — Через месяц он уезжает в армию. Я купила ему патент офицера.

— Так ты будешь служить в армии? Как это здорово, — с улыбкой сказала Катарина.

Себастьян пожал плечами.

— Ты же знала об этом, мама, — сказал Гарри.

Будущее Себастьяна было определено уже несколько месяцев назад. С тех пор как умер ее муж, тетю Анну очень беспокоило то, что ее сыну не хватает мужского влияния. И поскольку ему не светили ни титул, ни наследство (его отец был вторым сыном графа), было понятно, что ему придется самому пробивать себе дорогу в жизнь.

Никому, даже матери Себастьяна, считавшей, что солнце встает и садится исключительно ради ее сына, и в голову не могла прийти мысль, чтобы предложить ему стать священником.

Себастьян был не слишком рад перспективе провести следующие годы на войне с Наполеоном, но — как он признался своему кузену Гарри — что ему оставалось делать? Его дядя, граф Ньюбери, презирал его и ясно дал понять, что от этой ветви их семьи ему нечего ждать благодеяний, ни денежных, ни каких-либо других.

— А вдруг он умрет, — предположил Гарри с тактом, присущим девятнадцатилетнему юнцу.

Однако Себастьяна было нелегко обидеть, особенно когда дело касалось его дяди. Или его единственного сына — наследника графского титула.

— Мой кузен еще хуже своего отца, — ответил Себастьян. — Он попытался сделать вид, что незнаком со мной, когда я был в Лондоне.

Гарри был в шоке. Одно дело ненавидеть одного из членов семьи, и совсем другое — попытаться публично его унизить.

— И что же ты сделал?

Губы Себастьяна изогнулись в насмешливой улыбке.

— Соблазнил девушку, на которой он собирался жениться.

Гарри ни на секунду этому не поверил и изумленно поднял брови.

— Ладно, я немного преувеличил, — сознался Себастьян. — Но я соблазнил официантку из паба, на которую он положил глаз.

— А та девушка, на которой он хотел жениться?

— Больше не хочет выходить за него замуж, — фыркнул Себастьян.

— Боже праведный, Себ, что ты натворил?

— О, ничего особенного. Я не настолько глуп, чтобы вступать в тайные сношения с дочерью графа. Я просто… вскружил ей голову, вот и все.

Но как правильно рассудила его мать, в армии у Себастьяна будет не слишком много возможностей для любовных похождений. Гарри старался не думать об отъезде Себастьяна. Кузен был единственным человеком на свете, которому он доверял — полностью и безоговорочно.

Он был единственным человеком, который никогда не подводил Гарри.

На самом деле все имело смысл. Себастьян был не глуп. Но он не был создан для науки. Для него армия была наилучшим выбором. Все же, сидя в гостиной на неудобном, слишком маленьком для него стуле, Гарри не мог не пожалеть себя, пусть даже совсем чуть-чуть. И даже почувствовал себя эгоистом. Он предпочел бы, чтобы Себастьян тоже поступил в университет, и они были бы рядом.

— Какого цвета у тебя будет мундир? — спросила Катарина.

— Думаю, что синего, — вежливо ответил Себастьян.

— О, в синем ты будешь выглядеть великолепно, не правда ли, Анна?

Анна кивнула, а Катарина добавила:

— И ты, Гарри, тоже. Может быть, и ты станешь офицером?

Гарри удивленно заморгал. Вопрос об армии для него никогда в семье не обсуждался. Он был старшим сыном, наследником титула баронета, дома и денег, которых не успел пропить его отец ко времени своей кончины. Никто не хотел подвергать его опасности, каковую предполагала служба в армии.

Кроме того, он был одним из немногих мальчиков в Хесслуайте, которому нравилось учиться. Его прозвали «профессором», и он против этого не возражал. О чем только думает его мать? Да знает ли она его вообще? Может быть, она предлагает ему пойти в армию, чтобы он был модно одет?

— Э-э… Гарри не смог бы быть солдатом, — сказал Себастьян. — Он даже с близкого расстояния не может попасть в цель.

— Это не так, — парировал Гарри. — Я не так хорошо стреляю, как он, — он кивнул в сторону Себа, — но лучше остальных.

— Значит, ты хороший стрелок, Себастьян? — спросила Катарина.

— Я лучший.

— К тому же он исключительно скромен, — пробормотал Гарри.

Себастьян действительно был выдающимся стрелком, и в армии от него будут в восторге, если только удастся удержать его от того, чтобы он не соблазнил всю женскую половину Португалии.

— А почему ты не хочешь идти в армию? — обернулась Катарина к сыну.

Гарри посмотрел на мать, пытаясь понять ее. Выражение ее лица было всегда раздражающе непроницаемым, словно годы медленно вымывали из ее организма все эмоции. У его матери никогда не было своего мнения. Она позволяла жизни бурлить вокруг нее, при этом нисколько не реагируя на это.

— Я думаю, тебе понравилось бы в армии, — тихо сказала она, а Гарри подумал, что никогда не слышал, чтобы она когда-либо высказывала свое мнение относительно его будущего или его жизни вообще.

Может быть, она просто ждала, когда наступит подходящее время?

Она улыбнулась так, как обычно, — с легким вздохом, словно улыбка далась ей с трудом.

— Ты был бы великолепен в синем. — Повернувшись к Анне, она спросила: — Не правда ли?

Гарри открыл было рот, чтобы сказать… Сказать хоть что-нибудь. Как только он придумает, что именно. Он не собирался идти в армию. Он выиграл конкурс в Пембрук-колледже, в Оксфорде. Он подумывал о том, чтобы совершенствоваться в русском языке. С тех пор как умерла бабушка, он его подзабыл. Мать говорила по-русски, но они и по-английски-то редко по-настоящему общались.

Гарри скучал по бабушке. Она не всегда была права, и вообще не всегда была очень приятной, но она была забавной. И она его любила.

Интересно, чем бы она хотела, чтобы он занимался? Она наверняка одобрила бы его желание учиться в университете, особенно если это означало бы полное и ежедневное погружение в русскую литературу. Впрочем, она высоко ценила и армию и открыто насмехалась над отцом Гарри, никогда не служившим на благо своей страны.

Отец вообще открыто подвергался ее насмешкам по многим поводам.

— Тебе стоит подумать, Гарри, — произнесла Анна. — Я уверена, что Себастьян будет тебе благодарен за компанию.

Гарри бросил отчаянный взгляд на Себастьяна. Друг поймет его. О чем они только думают? Неужели о том, что он может принять такое решение за чаем? Что он откусит кусочек бисквита, чуть задумается и решит: да, синий цвет очень подходит для мундиров и он будет выглядеть великолепно?

Однако Себастьян, по своему обыкновению, чуть повел плечом, что означало: «Что я должен сказать? Пути глупости неисповедимы».

Мать Гарри поднесла к губам чашку, но по наклону чашки невозможно было определить, сделала ли она глоток. Потом, поставив чашку на блюдце, она закрыла глаза.

Гарри знал, что это означает. Она услышала шаги. Шаги Лайонела. Она всегда слышала их раньше других. Возможно, с годами у нее выработалась привычка. Ее умение притворяться, будто ее жизнь была какой-то другой, чем на самом деле, развилось вместе с умением в любую минуту распознавать местонахождение ее мужа.

— Анна! — воскликнул Лайонел, открыв дверь и сразу же прислонившись к косяку. — Себастьян! Какой чудесный сюрприз! Как поживаешь, мой мальчик?

— Очень хорошо, сэр.

Гарри наблюдал за тем, как отец входил в комнату. Пока еще рано было определить, в каком он был состоянии. Походка была еще твердой, но он слишком размахивал руками, и Гарри это не понравилось.

— Рад тебя видеть, Гарри. — Он слегка потрепал сына по плечу по пути к столику с напитками. — Значит, колледж ты закончил?

— Да, сэр.

Лайонел плеснул себе что-то в стакан — Гарри стоял слишком далеко, чтобы понять, что именно. Обернувшись к Себастьяну, Лайонел криво усмехнулся:

— Сколько же тебе лет, Себастьян?

— Девятнадцать, сэр.

Они с Гарри были одногодки с разницей в один месяц.

— Ты угощаешь его чаем, Кейти? — обратился Лайонел к жене. — О чем ты только думаешь? Он уже мужчина.

— Чай очень хороший, отец, — резко бросил, Гарри.

Сэр Лайонел повернулся и заморгал, словно забыл о присутствии сына.

— Гарри, мальчик мой. Рад тебя видеть.

Гарри сжал губы.

— Я тоже рад тебя видеть, отец.

Сэр Лайонел отпил порядочный глоток.

— Значит, семестр закончился?

Гарри кивнул и сказал, как обычно:

— Да, сэр.

Сэр Лайонел нахмурился и сделал еще глоток.

— Так ты уже окончил колледж. Я получил извещение из Пембрука о твоем зачислении. — Он поморгал, пожал плечами и добавил: — Я не знал, что ты подал заявление. Молодец.

— Я не поеду.

Эти слова вырвались у Гарри как-то помимо его воли. Что это он говорит? Конечно, он поедет в Пембрук. Ведь он всегда этого хотел. Ему нравилось учиться, нравилось читать книги, нравилось сидеть в библиотеке, даже когда светило солнце, а Себастьян пытался вытащить его на регби. Впрочем, Себастьяну всегда это удавалось. На юге Англии солнце светит не слишком часто, так что действительно надо было им пользоваться, когда возможно. Себастьян к тому же был дьявольски настойчив.

В Англии не было мальчика, более подходящего для университетской жизни, чем Гарри. И все же…

— Я иду в армию.

Слова снова вырвались сами собой. Гарри и сам удивился, что он такое говорит. И почему.

— С Себастьяном? — спросила тетя Анна.

Гарри кивнул.

— Кто-то же должен позаботиться о том, чтобы его кто-нибудь не убил.

На это явное оскорбление Себастьян ответил лишь ледяным взглядом, потому что на самом деле был рад тому, как поменялась ситуация. Гарри знал, что отношение к военной карьере всегда было у Себастьяна двойственным. Так что, как бы он ни бравировал, он наверняка почувствовал облегчение оттого, что его кузен будет рядом.

— Тебе нельзя идти на войну, — возразил Лайонел. — Ты мой наследник.

Все находящиеся в гостиной — все четверо были его родственниками — повернулись к баронету. Их лица выражали разную степень удивления. Очень может быть, что за многие годы это было его первое разумное высказывание.

— У тебя есть Эдвард, — вырвалось у Гарри.

Лайонел выпил, моргнул и пожал плечами:

— Верно.

Гарри ожидал именно этого, но все же где-то глубоко внутри он вдруг ощутил неприятное чувство разочарования. И возмущения. А может — обиды. И боль.

— Выпьем за Гарри! — весело провозгласил Лайонел, подняв стакан. Он, кажется, не заметил, что никто не присоединился к его тосту. — Успеха тебе, сын. — Он опрокинул стакан и только тогда заметил, что он пуст. — Черт возьми, — буркнул он. — Как неловко получилось.

Гарри сгорбился на своем стуле. В то же время он почувствовал какой-то неприятный зуд в ногах, словно они были готовы бежать.

— Когда ты уезжаешь? — спросил Лайонел, наполнив стакан.

Себастьян взглянул на Гарри и сказал:

— Я должен явиться в полк на следующей неделе.

— Значит, и я должен быть там в то же самое время, — сказал Гарри, обращаясь к отцу. — Мне понадобятся деньги, чтобы выкупить офицерский патент.

— Разумеется, — ответил Лайонел, инстинктивно подчиняясь командному тону Гарри. — Что ж. — Он посмотрел в пол, потом взглянул на жену.

Катарина смотрела в окно.

— Рад был всех вас увидеть, — сказал сэр Лайонел, поставил на столик стакан и направился к двери, сбившись с шага всего один раз.

Гарри наблюдал за уходом отца со странной отстраненностью. Он, конечно, предполагал и раньше, что такое может произойти. Не то, что он пойдет в армию, а что вообще уедет из дому. Он не раз представлял себе, как, готовясь к отъезду в университет, он погрузит свои вещи в их семейную карету и укатит. Но воображение подсказывало ему всякого рода драматические сцены — от диких жестикуляций до холодных, безразличных взглядов. Самыми любимыми из этих сцен было швыряние об стены бутылок. Самых дорогих, привезенных контрабандным путем из Франции. Неужели отец и дальше будет поддерживать лягушатников, покупая у них вино, в то время как его сын будет встречаться с ними на поле боя?

Гарри смотрел на закрытую дверь и думал о том, что это уже не имеет значения. Здесь ему делать нечего.

Он покончил с этим домом, с этой семьей, со всеми ночами, когда он тащил отца в его спальню и осторожно укладывал на бок, чтобы он не захлебнулся, если его начнет рвать.

Всему конец.

Но почему-то внутри у него было пусто. Его отъезд ничем не будет отмечен.

И только много лет спустя он поймет, что его одурачили.

— Говорят, что он убил свою невесту.

Этого было достаточно, чтобы леди Оливия Бевелсток перестала размешивать сахар в своей чашке.

— Кто? — спросила она, потому что, честно говоря, она не прислушивалась к разговору.

— Сэр Гарри Валентайн. Ваш новый сосед.

Оливия внимательно посмотрела на своих подруг — сначала на Энн Бакстон, а потом на Мэри Кэдоган, которая энергично кивала.

— Вы, наверное, шутите, — сказала Оливия, хотя точно знала, что Энн никогда не стала бы так шутить. Сплетни были источником ее жизненной энергии.

— Он действительно ваш новый сосед, — сказала Филомена Уэйнклиф.

Оливия отпила глоток чая, главным образом для того, чтобы сохранить свое обычное выражение лица — нечто среднее между раздражением и недоверием.

— Я имела в виду, что она шутит сказав, что он кого-то убил, — сказала она с не свойственной ей терпеливостью.

— О! — Филомена взяла печенье, — Извини.

— Я убеждена, что слышала, что он убил свою невесту, — настаивала Энн.

— Если он кого-нибудь убил, он сидел бы в тюрьме, — возразила Оливия.

— Может быть, они не смогли это доказать.

Оливия слегка скосила взгляд налево, где за толстой каменной стеной, десятью футами свежего весеннего воздуха и еще одной толстой стеной — на этот раз кирпичной — находился недавно арендованный сэром Гарри Валентайном дом, как раз к югу от ее собственного.

Остальные три девушки проследили за ее взглядом, так что Оливия почувствовала себя глупо.

— Никого он не убивал, — твердо заявила Оливия.

— Откуда ты знаешь? — не сдавалась Энн.

Мэри кивнула.

— Потому что не убивал. Он не жил бы через дом от меня в таком престижном квартале, как Мейфэр, если бы кого-нибудь убил.

— Может быть, они не смогли это доказать, — повторила Энн.

Мэри кивнула.

Филомена съела еще одно печенье.

Уголки губ Оливии чуть приподнялись в улыбке. Не следует хмуриться. На часах всего четыре. Девушки приехали к ней с визитом час назад, и все это время они болтали о том, о сем, сплетничали, обсуждали свои наряды для предстоящих трех светских мероприятий. Они встречались раз в неделю, и Оливия любила общаться с ними, даже если их беседе не хватало живости, которой она так наслаждалась, беседуя со своей самой близкой подругой Мирандой, урожденной Чивер, а теперь — Бевелсток.

Да, Миранда вышла замуж за брата Оливии. Это было хорошо. Даже великолепно. Они были подругами с самого раннего детства, а теперь они будут сестрами до конца своих дней. Однако это означало, что Миранда уже не была незамужней девушкой, и ей требовалось знать много такого, о чем девушкам знать не положено.

Будучи девушкой, Миранда всегда придерживалась правил для незамужних леди, составленных Оливией Бевелсток.

Эти правила включали такие требования:

носить платья в пастельных тонах (и это особенно приятно, когда эти тона идут к вашему цвету лица);

часто улыбаться и держать своё мнение при себе;

слушаться своих родителей, а в случае непослушания не роптать на последствия;

найти себе мужа, который не будет постоянно говорить, чего должна или чего не должна делать его жена.

В голову Оливии часто приходили неожиданные и странные идеи, поэтому она часто ловила себя на том, что не слушает, что говорят другие. И иногда высказывала вслух то, что должна была держать при себе. Честно говоря, прошло уже два года с тех пор, когда она назвала сэра Роберта Кента великовозрастным индюком, и это было гораздо менее обидным, чем остальные прозвища, которые были у нее на уме.

Теперь, когда Миранда вышла замуж, она должна была поступать как замужняя леди. Оливии очень хотелось бы составить для Миранды перечень тех правил, которых она должна была придерживаться теперь. Но только никто (даже Миранда — за что Оливия до сих пор ее еще не простила) не мог ей подсказать, что должны делать замужние леди, кроме того, что им не обязательно носить одежду пастельных тонов, что они не нуждаются в том, чтобы их везде и всегда кто-то сопровождал, и что они должны в разумные промежутки времени рожать младенцев.

Относительно последнего пункта у Оливии были вопросы, но каждый раз, когда она хотела получить на них ответ, ее мать спешно выходила из комнаты.

Но вернемся к Миранде. Она родила девочку — очаровательную малышку Кэролайн, племянницу Оливии, — у которой она оказалась в полном подчинении, а сейчас собиралась родить второго ребенка, а это означало, что она не могла участвовать в еженедельной болтовне подруг. А поскольку Оливии нравилась болтовня — а также сплетни и разговоры о моде, — она все чаще проводила время с Энн, Мэри и Филоменой. И хотя сплетни обычно были интересными и никогда — злобными, разговоры с подругами все же частенько бывали глупыми. Как, например, сейчас.

— А кто это «они»? — спросила Оливия.

— Они? — отозвалась Энн.

— Они. Люди, утверждающие, что мой сосед якобы убил свою невесту?

Энн посмотрела на Мэри:

— Ты можешь вспомнить?

Мэри покачала головой:

— Нет, не помню. Может быть, это была Сара Форсайт?

— Нет, — вмешалась Филомена, убежденно качая головой. — Это была не Сара. Она вернулась из Бата всего два дня назад. Может, Либби Локвуд?

— Нет, не Либби, — сказала Энн. — Если бы это была Либби, я бы запомнила.

— Вот об этом я и говорю, — заметила Оливия. — Вы не знаете, кто это сказал. Никто из нас не знает.

— Но я же это не придумала, — немного обиженно сказала Энн.

— Я и не говорила этого. Я никогда бы про тебя такое не подумала. — Это было правдой. Энн всегда повторяла то, что говорилось в ее присутствии, но она никогда ничего не придумывала. Оливия задумалась, собираясь с мыслями. — Вы не считаете, что такого рода слух хочется проверить?

Три пары глаз уставились на Оливию в полном недоумении.

Оливия попыталась зайти с другой стороны:

— Хотя бы ради вашей собственной безопасности. Если это правда…

— Так ты думаешь, что это правда? — спросила Энн таким тоном, будто поймала Оливию на слове.

— Нет. — «Боже упаси». — Но если бы это было так, то он, конечно, не был бы человеком, с которым нам захотелось бы общаться, не правда ли?

Это заявление было встречено продолжительным молчанием, которое в конце концов нарушила Филомена:

— Моя мать уже предупредила меня, чтобы я его избегала.

— Именно поэтому, — продолжила Оливия, чувствуя себя так, словно с трудом пробирается через грязь, — мы должны убедиться, что слух верный. Но если это неправда…

— Он очень красивый, — сказала Мэри и добавила: — Очень.

Оливия моргнула, стараясь проследить за мыслью Мэри.

— Я его никогда не видела, — призналась Филомена.

— Он носит только черное, — сказала Мэри как бы по секрету.

— А я его видела в темно-синем, — возразила Энн.

— Он одевается только в темные тона, — сказала Мэри, бросив на Энн раздраженный взгляд. — А его глаза… Их взгляд прожигает насквозь.

— А какого они цвета? — спросила Оливия, представив себе все возможные оттенки — красные, желтые, оранжевые…

— Голубые.

— Серые, — сказала Энн.

— Серо-голубые. Но взгляд пронзительный.

— А волосы? Какого они цвета? — спросила Оливия, решив, что это важная деталь, которую они упустили.

— Темно-каштановые, — сказали подруги в унисон.

— Такие же, как у меня? — поинтересовалась Филомена, потрогав свои локоны.

— Темнее, — сказала Мэри.

— Но не черные, — уточнила Энн.

— И он высокий, — сказала Мэри. — Но не слишком. Я не люблю долговязых мужчин.

— Ты наверняка его видела, Оливия. Ведь он живет рядом.

— Вряд ли, — пробормотала Оливия. — Он въехал в начале этого месяца, а я в это время гостила в загородном доме у знакомых моих родителей.

— А когда ты вернулась в Лондон? — спросила Энн.

— Шесть дней назад. Я даже не знала, что моим соседом оказался холостяк. — Она немного запнулась, сообразив — немного поздно, — что если бы знала, то попыталась бы узнать о нем больше.

Так оно и было бы, но она не собиралась в этом признаваться.

— Знаете, что я слышала? — вдруг спросила Филомена. — Он избил Джулиана Прентиса.

— Что? — хором воскликнули все трое.

— И ты только сейчас об этом говоришь? — изумленно добавила Энн.

— Мне об этом рассказал мой брат, — не обращая внимания на Энн, сказала Филомена. — Они с Джулианом закадычные друзья.

— А из-за чего все произошло?

— Это я не совсем поняла, — призналась Филомена. — Роберт выражался как-то туманно.

— Мужчины никогда не запоминают нужных деталей, — огорчилась Оливия, подумав о своем брате-близнеце Уинстоне. В смысле сплетен он был абсолютно бесполезен.

Филомена кивнула.

— Роберт пришел домой… и у него был такой вид… Растрепанный…

Все кивнули. У всех были братья.

— Он едва стоял на ногах, — продолжала Филомена. — И от него так пахло… — Она помахала рукой у себя перед носом. — Мне пришлось помочь ему проскользнуть мимо гостиной, чтобы его не увидела мама.

— Теперь он у тебя в долгу, — сказала Оливия, сразу же оценив ситуацию.

— Они, наверное, где-то веселились, а Джулиан, верно, немного… э…

— Пьян? — подсказала Энн.

— Он частенько напивается, — заметила Оливия.

— Да. Так и было, если учесть, в каком состоянии мой брат вернулся домой. — Филомена замолчала и наморщила лоб, по-видимому, что-то соображая. Но потом, так же быстро ее лоб разгладился, и она добавила: — Он сказал, что Джулиан не сделал ничего из ряда вон выходящего, а сэр Гарри набросился на него и чуть было не разорвал в клочья.

— А кровь была? — спросила Оливия.

— Оливия! — почти возмутилась Мэри.

— Этот вопрос уместен.

— Я не знаю, была ли кровь, — несколько сдержанно ответила Филомена.

— Я так и думала, — вслух размышляла Оливия. — Но если рвут в клочья…

— Но у него был подбит глаз.

— У сэра Гарри? — спросила Энн.

— У Джулиана Прентиса. Может, и у сэра Гарри есть синяк под глазом, я не знаю. Я никогда его не видела.

— Я видела его два дня назад, — сказала Мэри. — Никакого синяка у него не было.

— А других повреждений у него не было?

— Нет, что вы. Он был красив, как всегда. Правда, весь в черном. Очень странно.

— Весь? — настаивала Оливия.

— Почти. Рубашка и шейный платок были белые. Но все же… — Мэри махнула рукой так, будто даже не могла допустить такой возможности. — Будто он в трауре.

— Может, так оно и есть, — ухватилась Энн за это предположение Мэри. — У него траур по невесте.

— По той, которую убил? — ахнула Филомена.

— Он никого не убивал! — вскричала Оливия.

— Откуда ты знаешь? — хором возразили ее подруги.

Оливия хотела было ответить, но до нее вдруг дошло, что она действительно не знает. Она в глаза не видела этого человека, никогда о нем ничего не слышала до сегодняшнего дня. Все же здравый смысл был на ее стороне. Убийство невесты слишком напоминало те романы о средневековых рыцарях, которыми так увлекались Энн и Мэри.

— Оливия? — окликнул ее чей-то голос. — Что с тобой?

Она поняла, что слишком долго молчит.

— Ничего. — Она тряхнула головой. — Просто задумалась.

— О сэре Гарри? — с хитрецой в голосе спросила Энн.

— Можно подумать, что у меня была возможность думать о чем-то другом, — пробормотала Оливия.

— А о чем ты предпочла бы думать? — спросила Филомена.

Оливия открыла было рот, но сообразила, что понятия не имеет, как ответить Филомене.

— О чем угодно, — наконец сказала она.

Но ее любопытство было задето. А любопытство Оливии Френсис Бевелсток было непреодолимым.

С отчаянно бьющимся сердцем Оливия упала на четвереньки. Он увидел ее. Он определенно ее увидел. Она поняла это по его глазам, по резкому повороту головы. Господи, как она сможет объясниться? Благородные молодые девушки не следят за своими соседями. Они сплетничают о них, обсуждают покрой их костюмов и качество их экипажей, но они никогда, никогда не подглядывают за ними из своих окон.

Даже если этот сосед — возможный убийца.

Чему Оливия не верила.

При этом, однако, сэр Гарри Валентайн явно что-то замышлял. Его поведение нельзя было считать нормальным. Не то чтобы Оливия могла утверждать, что именно означает слово «нормальное» в отношении соседа, но у нее было два брата. Ей было известно, чем занимаются мужчины в своих офисах и кабинетах.

Она знала, например, что большинство из них не сидит в своих кабинетах по десять часов кряду, как это делает сэр Гарри. А если они иногда и приходят в свой кабинет, то обычно для того, чтобы избежать встреч с женским полом, а не для того, чтобы, как сэр Гарри, кропотливо изучать какие-то документы.

Оливии безумно хотелось узнать, что это за документы. Сэр Гарри сидел за своим письменным столом все дни напролет и корпел над какими-то разрозненными страницами. Иногда казалось, что он просто их переписывает.

Но какой в этом был смысл? Для переписки у таких людей, как сэр Гарри, были секретари.

Все еще не вставая, Оливия глянула вверх, чтобы оценить ситуацию. Окно было слишком высоко, и видеть она все равно ничего не могла, но, может…

— Нет, не двигайся.

Из груди Оливии вырвался стон. В дверях комнаты стоял Уинстон — ее брат-близнец, которого она про себя считала своим младшим братом, поскольку он появился на свет ровно через три минуты после нее. Уинстон не просто стоял. Он стоял, небрежно прислонившись к косяку, пытаясь казаться беззаботным обольстителем, которого он старательно изображал в последнее время, особенно на светских приемах.

Светлые волосы Уинстона были искусно растрепаны, платок был повязан небрежно, сапоги были от самого модного обувщика, но любой человек, обладавший хотя бы каплей здравого смысла, мог видеть, что перед ним незрелый юнец, молокосос. Оливия не могла понять, почему все ее подруги начинали хлопать ресницами и глупели прямо на глазах в его присутствии.

— Уинстон, — простонала Оливия, не собираясь ничего объяснять брату.

— Оставайся так, — сказал он, протягивая руку ладонью к ней. — Еще на мгновение. Я стараюсь запечатлеть этот образ в своей памяти.

Не удостоив его взглядом, Оливия отползла в сторону по стенке подальше от окна.

— Дай угадаю. У тебя волдыри на обеих ногах.

Оливия промолчала.

— Вы с Мэри Кэдоган пишете новую пьесу. Тебе досталась роль овцы.

Еще никогда ее братец так не заслуживал возмездия, как сейчас, но увы, еще никогда Оливия не оказывалась в такой нелепой ситуации.

— Если бы я знал, — добавил Уинстон, — я захватил бы с собой стек для верховой езды.

Оливия была готова укусить его за ногу.

— Уинстон?

— Да?

— Замолчи!

Он засмеялся.

— Я убью тебя, — сказала Оливия, поднимаясь на ноги. Потом она ушла на середину комнаты, где ее не мог увидеть сэр Гарри.

— Чем убьешь? Копытцами?

— Ради Бога, прекрати, — сказала она, а потом с ужасом увидела, что он входит в комнату. — Не подходи к окну!

Уинстон замер, а потом повернулся к ней, удивленно подняв брови.

— Отходи, — сказала Оливия. — Медленно, медленно…

Он сделал вид, что хочет сделать шаг вперед.

— Уинстон!

— Оливия, — сказал он, уперев руки в бока, — скажи мне, что происходит?

Она сглотнула. Придется сказать ему хотя бы что-то. Он застал ее, когда она, как идиотка, ползала по полу. Он ждет, чтобы она дала объяснение. Она бы тоже ждала, если бы они поменялись ролями.

Но ей не обязательно говорить ему правду. Можно ведь найти и какое-то другое объяснение.

Но какое? Она не могла придумать ни одной причины, по которой ей следовало бы ползать по полу, лишь бы не показываться в окне.

Ни одной.

— Дело в нашем соседе, — проговорила Оливия, вынужденная все же сказать правду, поскольку, учитывая ее положение, у нее не было другого выхода.

Уинстон начал поворачивать голову в сторону окна — медленно и с той долей сарказма, какой позволял поворот головы.

Оливии пришлось признать, что эта доля была вполне достаточной, особенно в исполнении члена семьи Бевелсток.

— В нашем соседе, — повторил Уинстон. — Разве у нас есть сосед? Я не знал.

— Сэр Гарри Валентайн. Он снял дом, когда ты был в Глостершире.

Уинстон кивнул.

— И его появление здесь заставило тебя ползать по полу… потому что…

— Я за ним следила.

— За сэром Гарри?

— Да.

— Стоя на четвереньках?

— Нет, конечно. Он меня увидел и…

— И теперь он думает, что ты сумасшедшая.

— Да. Нет! Я не знаю. — Она выдохнула. — Откуда мне знать, что у него на уме.

Уинстон ехидно улыбнулся:

— В отличие от его спальни, которую ты…

— Он сидит в своем кабинете, — с жаром возразила она.

— И ты считаешь, что должна за ним шпионить, потому что…

— Потому что Энн и Мэри сказали… — Оливия запнулась. Если она скажет, почему она шпионила за сэром Гарри, она будет выглядеть еще большей дурой, чем и так уже казалась.

— Нет, прошу тебя, продолжай, — сухо попросил Уинстон. — Если это сказали твои подруги Энн и Мэри, я определенно хочу это услышать.

— Хорошо. Но ты больше никому не скажешь.

— Я постараюсь не повторять ничего из того, что говорят Энн и Мэри, — откровенно признался Уинстон.

— Уинстон.

— Не скажу ни слова. — Он поднял руки, будто сдаваясь.

Оливия кивнула.

— Тем более что это неправда.

— Это я уже понял, если учесть источник.

— Уин…

— Да ладно, Оливия. Ты же знаешь, что нельзя доверять тому, что говорят эти двое.

Оливия почувствовала — впрочем, неохотно — необходимость защитить подруг.

— Они не такие уж плохие.

— Совсем неплохие, — согласился Уинстон. — Просто у них напрочь отсутствует умение отделять правду от вымысла.

Он был прав. Но они были ее подругами, а он ее раздражал. Поэтому она с ним не согласилась и просто пропустила мимо ушей его замечание.

— Пообещай мне, Уинстон, что не проболтаешься.

— Даю слово, — сказал он таким тоном, будто вся эта история ему наскучила.

— То, что я говорю в этой комнате… — начала Оливия.

— Остается в этой комнате, — закончил Уинстон. — Оливия…

— Хорошо. Энн и Мэри сказали, что слышали, что будто сэр Гарри убил свою невесту… не прерывай меня. Я этому не верю… но я начала задумываться, откуда мог появиться такой слух.

— От Энн Бакстон и Мэри Кэдоган.

— Они никогда сами не придумывают слухи, они лишь их повторяют.

— Существенная разница.

Оливия тоже так считала, но сейчас было не время и не место соглашаться с братом.

— Нам известно, что у него плохой характер, — продолжала она.

— Вот как? Каким образом?

— Ты слышал о Джулиане Прентисе?

— Ах, это. — Уинстон закатил глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Он только дотронулся до него. Джулиан был в таком состоянии, что его сбил бы с ног даже легкий порыв ветра.

— Но сэр Гарри действительно его ударил.

— Возможно.

— За что?

Уинстон пожал плечами и скрестил руки на груди.

— Никто на самом деле точно не знает. По крайней мере никто об этом не говорит. Но позволь… каким образом это касается тебя?

— Простое любопытство, — призналась она. Звучало глупо, но это было правдой.

— Любопытство?

— Хм-м. — Она кивнула в сторону окна. — Я даже не знала, как он выглядит. Знаю, — добавила она, чтобы предотвратить вопрос, который она прочла в глазах Уинстона, — его внешний вид не имеет никакого отношения к тому, убил ли он кого-либо или нет, но я не могла удержаться. Он живет совсем рядом с нами.

— И ты боишься, что он собирается прокрасться в наш дом и перерезать тебе горло?

— Уинстон!

— Прости, Оливия, — сказал он со смехом, — но ты должна признаться, что это самый настоящий абсурд…

— Нет, — серьезно сказала она. — Такая мысль у меня была. Но потом я стала наблюдать за ним, и знаешь, Уинстон, в этом человеке есть нечто непонятное.

— И ты это поняла в последние… — Уинстон нахмурил брови. — Сколько времени ты уже за ним следишь?

— Пять дней.

— Пять дней? — Куда подевалось его скучающее выражение лица. У Уинстона только что не отвалилась челюсть. — Боже праведный, Оливия, тебе больше нечем заняться?

Она постаралась скрыть смущение.

— Нет, по-видимому.

— А он тебя все это время видел?

— Нет, — солгала она с невероятной легкостью. — Я не хочу, чтобы он меня заметил. Вот почему я отползала от окна.

Он посмотрел на окно, потом перевел взгляд на нее:

— Прекрасно. И что ты разузнала о нашем новом соседе?

Она плюхнулась на стул у дальней стены, думая о том, насколько откровенной она может быть с братом.

— Ну, почти все время он выглядит обыкновенным.

— Это ужасно.

Она бросила на брата сердитый взгляд:

— Ты хочешь, чтобы я тебе рассказывала, или нет? Или мне ждать от тебя только насмешки?

Он молча сделал знак продолжать.

— Он проводит чрезмерное количество времени за письменным столом.

— Явный признак намерения убивать.

— Когда ты в последний раз провел хоть какое-то время за письменным столом, Уинстон? — парировала она.

— Вижу, куда ты клонишь.

— А еще мне кажется, что он склонен к маскировке.

— К маскировке? — вдруг заинтересовался Уинстон.

— Да. Иногда он надевает очки, а иногда — нет. А пару раз на нем была очень странная шляпа. Зачем он надел ее дома?

— Я просто ушам своим не верю.

— Кто надевает дома шляпу?

— Единственное объяснение — ты сошла с ума.

— Далее. Он носит только черное. — Оливия вспомнила, о чем говорила Энн. — Или темно-синее. Хотя само по себе это не подозрительно, — добавила она, вздохнув, — и я понимаю, что это звучит глупо, но должна тебе сказать, что-то в этом человеке не так.

Прежде чем отреагировать, Уинстон внимательно посмотрел на Оливию.

— Оливия, у тебя слишком много свободного времени. Хотя…

Она поняла, что он намеренно не закончил фразу, но знала, что не устоит перед искушением заглотить наживку.

— Хотя — что?

— Ты ведешь себя с не свойственным тебе упорством.

— Что ты хочешь этим сказать? — потребовала она.

Взгляд, который он на нее бросил, был таким снисходительным, каким может одарить лишь родной брат.

— Ты должна признаться, что у тебя репутация человека, который никогда ничего не может довести до конца.

— Неправда!

— Как насчет макета собора Святого Павла, который ты начала клеить?

У Оливии даже челюсть отвисла. Она не ожидала, что он может привести именно этот пример!

— Его опрокинула собака.

— А может, ты припомнишь свою клятву каждую неделю писать бабушке?

— А ты и этого не делал.

— Да, но я ничего и не обещал. Кроме того, я никогда не начинал заниматься живописью или учиться играть на скрипке.

Оливия сжала кулаки. Она взяла всего шесть уроков живописи и один урок игры на скрипке. А все потому, что у нее ничего не получалось. А раз у тебя нет таланта, зачем часами мучить инструмент, пытаясь извлечь из него какие-то звуки?

— Мы говорили о сэре Гарри, — напомнила она.

— Да, конечно, — улыбнулся Уинстон.

Она посмотрела на него в упор. Выражение его лица было по-прежнему презрительным, вызывавшим у нее досаду. Он явно наслаждался тем, что сумел подколоть ее.

— Ладно, — сказала она, неожиданно смирившись, — скажи мне, что не так с сэром Гарри Валентайном? — Помолчав, она добавила: — Два раза я видела, как он сжигал целые кипы бумаг в камине.

— Я тоже дважды видел себя проделывающим то же самое, — ответил Уинстон. — Что ты ждешь от человека, которому надо избавиться от лишних бумаг? Оливия, ты…

— Дело в том, как он это делал.

Уинстон взглянул на нее так, будто хотел ответить, но не мог найти слов.

— Он их просто швырял. Как безумный!

Уинстон покачал головой.

— А потом он оглянулся через плечо…

— Ты действительно следила за ним целых пять дней?

— Не прерывай меня, — резко бросила она. — Он посмотрел через плечо, будто услышав, что кто-то идет по коридору.

— Позволь догадаться. Кто-то шел по коридору.

— Да! — возбужденно воскликнула она. — Именно в этот момент к нему вошел дворецкий. По крайней мере я думаю, что это был дворецкий. Во всяком случае, кто-то вошел.

— А в другой раз?

— Какой другой раз?

— Когда он снова жег бумаги?

— Ах, это! Все происходило обычно.

Прежде чем что-то сказать, Уинстон опять внимательно посмотрел на Оливию.

— Оливия, ты должна прекратить шпионить за этим человеком.

— Но…

Он поднял руку.

— Что бы ты ни думала о сэре Гарри, ты ошибаешься.

— Я также видела, как он засовывал деньги в кошелек.

— Оливия, я знаю сэра Гарри. Он нормальный человек.

— Ты его знаешь?

И он позволил ей выставить себя полной идиоткой? Она убьет его.

Да. Но как?

Какой придумать способ, чтобы отомстить Уинстону за унижение?

Пока она размышляла, Уинстон сказал:

— На самом деле я с ним незнаком. Но я знаю его брата. Мы вместе учились в университете. И он мне рассказывал про сэра Гарри. Если он сжигал бумаги, то он просто решил навести порядок на своем письменном столе.

— А шляпа? — потребовала Оливия. — Она была с перьями, Уинстон. — Она помахала руками над головой, чтобы продемонстрировать, как ужасно это выглядело. — Просто плюмаж какой-то!

— Этого я объяснить не могу, — признался Уинстон, а потом усмехнулся. — Но мне хотелось бы самому это увидеть.

Она нахмурилась, потому что это была самая инфантильная реакция, которую она могла себе представить.

— Более того, у него нет невесты. — Уинстон скрестил руки на груди.

— Да, но…

— И никогда не было.

Это было подтверждением мнения Оливии, что сплетня была пустым сотрясением воздуха, но раздражало то, что это доказал Уинстон. Если на самом деле доказал — ведь Уинстон даже не был знаком с этим человеком.

— Между прочим, — слишком небрежным тоном сказал Уинстон, — полагаю, что мама и папа не в курсе твоих недавних следственных действий.

Ах, маленький ябедник.

— Ты обещал, что никому не скажешь, — обвиняющим тоном произнесла Оливия.

— Я обещал ничего не говорить о той чепухе, которую распространяют Энн Бакстон и Мэри Кэдоган. А о твоих закидонах я не обещал молчать.

— Чего тебе надо, Уинстон?

Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Я заболею во вторник. И не спорь.

Оливия пролистала в уме светский календарь. Вторник… Вторник… Музыкальный вечер у Смайт-Смитов.

— О! Ты не посмеешь!

— Знаешь, мои нежные ушки…

Оливия попыталась найти подходящий ответ, но все, что ей удалось выдавить, было:

— Ах, ты… ты…

— На твоем месте я не стал бы угрожать.

— Если мне придется идти, ты пойдешь со мной.

— Забавно, но этот номер никогда не проходит.

— Уинстон!

Все еще улыбаясь, он скрылся за дверью.

Оливия позволила себе всего минуту упиваться своим раздражением, прежде чем решить, что будет даже лучше, если она пойдет на этот музыкальный вечер без брата. Единственной причиной, по которой она хотела принять его приглашение, было желание увидеть, как он страдает. Она найдет еще не один способ добиться этой цели. Кроме того, если Уинстону придется сидеть тихо во время исполнения музыки, он наверняка начнет развлекаться тем, что будет весь вечер мучить ее. В прошлый раз — а это было год назад — он все время незаметно, но очень больно тыкал ее пальцем в бок, а в позапрошлом году…

Достаточно будет сказать, что среди способов мести Уинстону значились протухшее яйцо и три ее подруги, каждая из которых была убеждена, что он влюбился именно в нее. Однако Оливия все еще не была уверена, что сравняла счет.

Так что будет лучше, если его на вечере не будет. У нее и без младшего брата было достаточно забот.

Она снова обратила свое внимание на окно. Оно, конечно, было закрыто — погода была не такой теплой, чтобы держать окно открытым. Но занавески были отдернуты, и чистые стекла манили и дразнили. Со своей выгодной точки в дальнем конце комнаты ей была видна лишь кирпичная стена вокруг его дома и отсвет еще одного его окна, не кабинетного. Если немного повернуться… И если бы стекло так не слепило…

Она скосила глаза.

Она немного подвинула стул, чтобы избежать яркого света.

И вытянула шею.

А потом, прежде чем у нее был шанс передумать, она упала на пол, закрыв по пути левой ногой дверь. Меньше всего ей хотелось, чтобы Уинстон снова увидел ее на четвереньках.

Медленно она начала двигаться вперед, сама удивляясь, какого черта она это делает. Неужели она собирается встать в полный рост у самого окна, будто хочет сказать: «Я упала, а теперь опять встала?»

Может, в этом есть смысл?

А потом до нее дошло. Она же забыла, что придумать, если он спросит, почему она упала. Он увидел ее — в этом она была уверена, — а потом она упала.

Не повернулась, не ушла, а упала. Брякнулась, как камень.

Может быть, он все еще стоит у окна и думает, что же с ней произошло? Может, думает, что она заболела? Вдруг он придет к ней в дом, чтобы справиться о ее здоровье?

Сердце Оливии застучало, когда она представила себе, как ей будет стыдно. Уинстон будет целую неделю смеяться.

Нет, нет, уверяла она себя. Он не подумает, что она больна. Просто неуклюжая. Значит, надо встать и походить по комнате, чтобы показать, что она в полном здравии.

Может быть, ей следует даже помахать рукой, раз она знает, что он знает, что она знает, что он ее видел?

Она на секунду задумалась: не слишком ли она все усложнила?

Но не это главное. Более существенным было то, что он увидел ее в окне в первый раз. Он понятия не имеет, что она следит за ним уже пять дней. В этом она была уверена. Так что у него на самом деле нет причины ее в чем-либо подозревать. Они же живут в Лондоне, одном из самых многонаселенных городов Британии. Люди все время видят друг друга в окнах. Единственным щекотливым моментом в этой истории было- то, что она вела себя как полная дура и не кивнула в знак приветствия.

Ей надо помахать ему. Надо улыбнуться и помахать рукой, будто сказать: «Разве это не смешно?»

Почему бы ей так не сделать? Иногда ей казалось, что она всю жизнь только и делает, что улыбается, машет рукой и притворяется, что все прекрасно и весело. Она знала, как вести себя в свете в любой ситуации. А разве эта ситуация — пусть несколько необычная — не светская?

А в свете Оливия Бевелсток всегда блистала.

Она отползла в сторону так, чтобы, вставая, не оказаться в поле его зрения. Потом, будто ничего такого не случилось, она подошла к окну, глядя прямо перед собой на кирпичную стену. Разве не так она вела бы себя, если бы просто случайно оказалась у окна своей спальни?

Потом, строго в определенный момент, она переведет взгляд в сторону, будто услышала щебетание какой-то птички или заметила белку, и ей придется выглянуть в окно. Такова была правильная ситуация. Лишь потом, увидев в окне напротив своего соседа, она удивленно улыбнется в знак того, что узнала его, и помашет ему рукой.

Все это она проделала. Только человек в окне был не тот.

Теперь дворецкий сэра Гарри подумает, что она полная идиотка.

Моцарт, Моцарт, Бах, снова Моцарт.

Оливия держала в руках программку ежегодного музыкального вечера у Смайт-Смитов и теребила уголок, пока он не порвался. Все выглядело так же, как год назад, за исключением новой виолончелистки. Интересно, размышляла Оливия, прикусив губу, сколько же еще в семье Смайт-Смитов есть кузин, играющих на различных музыкальных инструментах? Филомена знала от своей старшей сестры, что Смайт-Смиты еще в 1807 году выступали в составе квартета. А девушки с тех пор каким-то образом умудрялись оставаться двадцатилетними. Казалось, что за кулисами всегда стоит еще одна.

Бедняжки. Оливия предполагала, что все они должны были заниматься музыкой, хотели они того или нет. Нельзя было допустить, чтобы вдруг кончились виолончелистки, при этом две девушки выглядели такими худосочными, что создавалось впечатление, что они еле удерживают в руках свои инструменты.

«Мне бы понравилось играть на музыкальных инструментах, если бы у меня был талант, — подумала Оливия Бевелсток. — Например, на флейте. Или флейте-пикколо. Или тубе».

Приятно было бы играть на нескольких инструментах и время от времени предпочитать то один, то другой инструмент.

Единственные музыкальные инструменты, каких она точно никогда не выбрала бы, — это струнные, поскольку даже если бы ей удалось превзойти достижения кузин Смайт-Смитов, ее игра все равно звучала бы как мычание умирающей коровы.

Однажды она уже попробовала учиться игре на скрипке. Ее мать сразу же приказала убрать инструмент из дома.

Если задуматься, то и петь Оливию тоже редко приглашали.

Она предполагала, что у нее есть другие таланты. Она довольно прилично писала акварелью и редко терялась в беседе. А если у нее нет таланта к музыке, то по крайней мере никто не заставляет ее раз в году выходить на сцену, чтобы терзать уши излишне доверчивых или непосвященных.

И даже тех, кто не совсем непосвящен. Оливия оглядела комнату. Она знала почти всех. Они не могли не знать, что их ждет. Музыкальный вечер Смайт-Смитов был ритуалом. Его надо было соблюдать, потому что…

Да, хороший вопрос, подумала Оливия. Но на него, очевидно, нет ответа.

Оливия снова заглянула в программку, хотя прочитала ее уже три раза. Бумага, на которой она была напечатана, была желтоватого цвета и, казалось, сочеталась с шелком ее платья. Сначала она хотела надеть свое новое платье из голубого бархата, но потом решила, что веселенький желтый цвет будет более уместен. Хотя, как оказалось, он не отвлек ее от скуки вечера. К тому же она уже не была уверена, нравится ли ей кружевная отделка, и…

— Он здесь.

Оливия подняла глаза от программки. Мэри Кэдоган усаживалась на соседнее место, которое было предназначено для матери Оливии.

Оливия собиралась спросить у Мэри, кого она имела в виду, но в это время музыканты начали настраивать свои инструменты.

Она вздрогнула и посмотрела на импровизированную сцену, чтобы понять, откуда идут эти ужасные звуки. Она увидела жалкое выражение лица скрипачки и отвела взгляд.

— Ты меня слышала? — спросила Мэри, касаясь ее руки. — Он здесь, твой сосед. — Глядя на непонимающее выражение лица Оливии, она практически зашипела: — Сэр Гарри Валентайн.

— Здесь? — Оливия непроизвольно сжалась.

— Не смотри.

— Зачем он здесь? — шепотом спросила Оливия.

Мэри расправляла свое платье цвета лаванды, в котором ей явно было неудобно.

— Не знаю. Возможно, он приглашен.

Да, наверное, так оно и есть, потому что никто в здравом уме не придет на этот ежегодный концерт без приглашения. Даже при самом тактичном описании этого действа оно было оскорблением слуха.

Хорошо бы на один вечер оказаться глухой.

Что здесь делает сэр Гарри Валентайн? Последние три дня Оливия провела за задернутыми занавесками, всячески избегая всех окон, выходящих на южную сторону дома. Она не ожидала увидеть его здесь, потому что знала, что сэр Гарри не выходит в свет.

И скорее всего человек, который проводит столько времени за письменным столом, как он, наверняка обладает достаточным умом, чтобы не выбрать для выхода в свет именно концерт Смайт-Смитов.

— А раньше он посещал подобные мероприятия? — тихо, одними уголками губ и глядя прямо перед собой, спросила Оливия.

— Не думаю, — шепотом ответила Мэри, тоже глядя перед собой. Потом она слегка наклонилась к Оливии, пока их плечи не соприкоснулись. — С тех пор как он появился в городе, он присутствовал на двух балах.

— А в опере?

— Ни разу.

— А на этих бегах в парке, на которые все съехались в прошлом месяце?

Она скорее почувствовала, чем увидела, как Мэри покачала головой.

— Не думаю, но я не уверена. Мне не разрешили туда ехать.

— Мне тоже, — пробормотала Оливия.

Уинстон, разумеется, рассказал ей про эти бега, но без подробностей, которые ей как раз были очень интересны.

— Он проводит много времени с мистером Греем, — продолжала Мэри.

Оливия в изумлении похлопала ресницами:

— С Себастьяном Греем?

— Они кузены.

Оливия перестала притворяться, будто не разговаривает, и посмотрела на Мэри:

— Сэр Гарри Валентайн кузен Себастьяна Грея?

Мэри чуть пожала плечами:

— Так все говорят.

— Ты точно знаешь?

— Почему тебе так трудно в это поверить?

— Сама не знаю.

Все же что-то в этом было. Она знала Себастьяна Грея. Как, впрочем, и все. Именно поэтому было так странно слышать, что он дружен с сэром Гарри, который, насколько было известно Оливии, покидал свой кабинет только для того, чтобы поесть, лечь спать или избить Джулиана Прентиса.

Как она могла забыть про Джулиана Прентиса! Оливия выпрямилась и незаметно — в этом у нее была немалая практика — оглядела комнату.

Однако Мэри сразу же поняла, что она делает.

— Кого ты высматриваешь? — прошептала она.

— Джулиана Прентиса.

Мэри округлила глаза:

— Разве он здесь?

— Не думаю. Но Уинстон рассказал мне, что все было не так уж страшно, как мы предполагали. Джулиан был настолько пьян, что сэр Гарри мог бы сбить его с ног, даже если бы просто на него дунул.

— Если не считать синяка под глазом, — напомнила Мэри, которая всегда больше всего внимания обращала на детали.

— Дело в том, что сэр Гарри его не избивал.

Мэри сделала секундную паузу перед тем, как решить, стоит ли ей продолжать. Она глянула по сторонам, потом почесала место, где жесткое кружево уперлось ей в ключицу.

— Между прочим, твой брат здесь?

— Нет, слава Богу.

Уинстон довольно правдоподобно разыграл больного и улегся в постель. Ему удалось настолько одурачить мать, что она велела дворецкому проверять состояние сына через каждый час и доложить ей, если ему станет хуже.

В результате вечер для Оливии был не омрачен. Из достоверных источников ей было известно, что после концерта должен был состояться бал. Что ж, он пройдет без участия Уинстона Бевелстока.

Возможно, таковым было истинное намерение ее матери, решившей поверить в болезнь Уинстона.

— Знаешь, — пробормотала Оливия, — чем старше я становлюсь, тем больше я восхищаюсь своей матерью.

Мэри бросила на Оливию взгляд, полный удивления:

— Это ты о чем?

— Так, ни о чем. — Объяснять было слишком трудно. Она слегка вытянула шею, но так, чтобы было незаметно, что она изучает аудиторию. — Я его не вижу.

— Кого? — спросила Мэри.

— Сэра Гарри.

— О! Он здесь, — уверенно сказала Мэри. — Я его видела.

— Сейчас его здесь нет.

Мэри, которая всего несколько минут назад пожурила Оливию за отсутствие осторожности, проявила чудеса гибкости, изогнув назад спину.

— Хм.

Оливия ждала, что будет произнесено еще.

— Я тоже его не вижу, — наконец сказала Мэри.

— Возможно, ты ошиблась?

Мэри бросила на Оливию раздраженный взгляд:

— Ничего подобного. Он, наверное, в саду.

Оливия повернулась, хотя из зала, где проходил концерт, сад не был виден. Очевидно, это рефлекс, подумала она. Если знаешь, что кто-то находится где-то рядом, ты не можешь не повернуться в этом направлении, даже если знаешь, что ничего не увидишь.

Она, естественно, не знала, что сэр Гарри находится в саду. Она даже не знала точно, присутствует ли он на концерте. У нее было лишь слово Мэри, и хотя Мэри была надежна в том смысле, что всегда знала, кто и где присутствует, она сама призналась, что видела этого человека всего несколько раз. Она могла легко ошибиться.

Оливия решила придерживаться этой мысли.

— Посмотри, что я принесла, — сказала Мэри, роясь в своей сумочке.

— Какая прелестная сумочка, — сказала Оливия, глядя на вышивку бисером.

— Тебе нравится? Мама купила это в Бате. Ах, вот они. — Мэри достала два небольших кусочка ваты. — Это для ушей, — пояснила она.

Оливия раскрыла рот от восхищения.

— А еще двух у тебя нет?

— Извини, — пожала плечами Мэри. — Сумочка слишком мала. — Она подалась вперед. — По-моему, они сейчас начнут.

Мать Оливии, увидев, что Мэри заняла ее место, села рядом с матерью Мэри.

Оливия сделала глубокий вдох, внутренне приготовившись к своей третьей встрече со струнным квартетом Смайт-Смитов. Технику своего поведения она отработала еще в прошлом году: надо глубоко дышать, найти точку на стене позади музыкантш, от которой не отводить взгляда, и обдумывать различные варианты посещения мест, какими бы они ни были банальными или рутинными.

Оливия подумала, что прежде всего ей хотелось бы побывать во Франции.

С Мирандой.

С Мирандой во Франции.

Но именно сейчас ей хотелось бы оказаться в постели с чашкой горячего шоколада и газетой.

Или в любом месте с чашкой горячего шоколада и газетой.

Она украдкой посмотрела на Мэри, которая была на грани засыпания. Из ушей у нее частично торчала вата, и Оливия с большим трудом удержалась, чтобы не вытащить ее.

Если бы это были Уинстон или Миранда, она непременно так и сделала бы.

Неужели это Бах?

Все же это имело некоторое отношение к музыке. Но звуки били по ушам и…

Она приказала себе не отрывать взгляда от точки на стене.

Сейчас ей больше хотелось бы поплавать в море. Или покататься верхом на лошади. А может, даже поесть мороженого.

А еще лучше — заснуть бы…

Хорошо бы — в постели. Но ведь можно заснуть и сидя. Оливия никогда такого не практиковала, но ее отец часто начинал клевать носом во время предписываемого ее матерью «семейного часа» в гостиной. А Мэри, очевидно, может заснуть сидя даже в таком шуме.

Предательница. Оливия никогда не взяла бы с собой только один комплект ватных тампонов.

«Смотри в точку, Оливия».

Оливия вздохнула. Возможно, слишком громко, но кто мог ее услышать? Она стала глубоко дышать и нашла взглядом точку на канделябре позади головы несчастной тощей виолончелистки…

На самом деле именно эта девушка не выглядела несчастной. Неужели она не знала, как ужасно звучит их квартет? Остальным трем это, вероятно, и в голову не приходило. Но виолончелистка была какой-то особенной. Она была…

Она даже заставила Оливию прислушаться к музыке.

«Плохо! Плохо!» Это стучало у нее в мозгу, и она вернулась к глубокому дыханию.

А потом каким-то образом все закончилось, девушки встали и начали довольно мило кланяться. После того как она так долго смотрела в одну точку, глаза Оливии не сразу привыкли к нормальному свету.

— Ты заснула, — обвинила она Мэри.

— Вовсе нет.

— Ты спала.

— Во всяком случае, это сработало, — сказала она, вытаскивая из ушей тампоны. — Я почти ничего не слышала. Куда ты идешь?

Оливия уже шла по проходу.

— В туалетную комнату. Мне надо…

Этого на данный момент было достаточно, решила она. Она не забыла о том, что может столкнуться с сэром Гарри Валентайном, и поэтому очень спешила.

Она не была трусихой — вовсе нет. Она не пыталась избежать встречи с этим человеком, она просто не хотела дать ему возможность застать ее врасплох.

«Будь готова». Если раньше это не было ее девизом, то сейчас самое время взять его на вооружение.

Она уже была у самых дверей, ей надо было всего лишь проскользнуть мимо сэра Роберта Стоута и…

— Леди Оливия!

Черт. Кто…

Она обернулась и почувствовала, как ее сердце екнуло. Сэр Гарри Валентайн оказался гораздо выше ростом, чем выглядел в своем кабинете.

— Простите, — сказала она невозмутимо, потому что очень хорошо умела притворяться. — Нас представляли друг другу?

Однако насмешливый изгиб его губ говорил о том, что ей не удалось замаскировать свое удивление и смущение.

— Извините меня, — сказал он вкрадчиво, и от звука его голоса она вздрогнула — голос был не таким, каким она его себе представляла. Он звучал как запах бренди и был похож на вкус шоколада. Она не поняла, почему она вздрогнула, потому что сейчас ей стало просто жарко.

— Сэр Гарри Валентайн, — пробормотал он, учтиво поклонившись. — А вы леди Оливия Бевелсток, не так ли?

Она немного вздернула подбородок. Надо сохранять достоинство, мелькнуло у нее в голове.

— Да, это так.

— В таком случае я очень рад с вами познакомиться.

Она кивнула. Ей, очевидно, надо было что-то сказать.

Это было бы более вежливо. Но она боялась потерять свою царственную осанку и сочла за лучшее промолчать.

— Я ваш новый сосед, — добавил он, видимо, удивившись ее реакции. Вернее — ее отсутствию.

— Да, конечно. — Выражение ее лица оставалось прежним. Она не позволит ему взять верх. — Ваш дом к югу от нашего? — ответила она, довольная своим скучающим тоном. — Я слышала, что он сдается.

Он никак не отреагировал, но посмотрел на нее так пристально, что ей с трудом удалось сохранить выражение лица — спокойное, безмятежное, с едва различимым намеком на любопытство. Последнее казалось ей необходимым — если бы она не шпионила за ним почти неделю, их знакомство сейчас должно было вызвать у нее любопытство.

Ведет себя так, будто они знакомы.

Красивый мужчина.

Странный, красивый человек, который выглядит так, будто он мог…

Почему он смотрит на ее губы?

А почему она облизывает свои губы?

— Добро пожаловать в Мейфэр, — быстро произнесла она, только бы прервать молчание. Молчать вообще было не в ее стиле, а с этим мужчиной и подавно. — Надеюсь, вы как-нибудь навестите нас.

— Мне бы очень хотелось, — ответил он, и было похоже, что он намерен принять ее предложение, хотя и дурак понял бы, что с ее стороны это была простая вежливость.

— Да, конечно, — сказала она и была уверена, что не запнулась, хотя прозвучало это так, будто она все же чуть осеклась — словно что-то застряло у нее в горле. — Прошу прощения… — Она двинулась к дверям, потому что он, конечно, видел, что она направлялась к выходу, когда он ее остановил.

— До следующего раза, леди Оливия.

Она хотела как-нибудь сострить или сказать что-либо ироничное, но в голове не было ничего, кроме тумана. Он смотрел на нее с таким выражением, которое будто бы ничего о нем не говорило, а о ней — все. Ей пришлось напомнить себе, что он не знает всех ее секретов. И он не знает ее.

Господи! Да кроме этой шпионской чепухи, у нее нет никаких секретов.

Но он и этого не знает.

Эта мысль придала ей силы. Она слегка кивнула ему. Это был вежливый и абсолютно правильный кивок при прощании. Напомнив себе, что она леди Оливия Бевелсток, которая в любой светской ситуации чувствует себя комфортно, она повернулась и вышла.

Когда она уже была в коридоре, она споткнулась, но он, слава Богу, не мог этого видеть.

Все прошло отлично.

Наблюдая за тем, как поспешно леди Оливия покинула зал, Гарри поздравил себя с успехом. Она не выбежала, но ее плечи были слегка наклонены вперед и она приподняла подол платья. Не слишком высоко, а так, как делают женщины, когда очень торопятся. Тем не менее она придерживала подол пальцами — жест был явно непроизвольный, — будто готовясь бежать.

Она знала, что он видел, что она за ним следила. Если в тот момент три дня назад, когда их глаза встретились, он еще не был в этом уверен, то потом ему все стало ясно. С тех пор как он ее обнаружил, она плотно задернула занавески и не выглядывала даже украдкой.

Это было явным признанием вины. Профессионал никогда не совершил бы такой ошибки. Если бы Гарри Валентайн был на ее месте…

Правда, Гарри никогда не был бы на ее месте. Ему не нравился шпионаж — никогда не нравился — и военное министерство знало об этом. Все же, принимая все во внимание, его никогда бы не разоблачили.

Ее оплошность подтвердила его подозрения. Она была именно такой, какой казалась, — типичной, наверняка избалованной, светской барышней. Возможно, немного более любопытной, чем многие. Определенно более привлекательной. Из-за расстояния между их домами — не говоря уж о двух окнах — он не мог рассмотреть подробнее ее внешность. На самом деле он даже не смог разглядеть точные контуры ее лица: то ли оно овальное, то ли в виде сердечка. И он не знал, что ее глаза чуть-чуть раскосые, а ресницы — более темные, чем брови.

Волосы он разглядел довольно хорошо — мягкие, светлые, вьющиеся. Они спускались ниже плеч и не должны были бы выглядеть соблазнительными, но один завиток, упавший на лоб…

Ему хотелось прикоснуться к нему, хотелось нежно потянуть за этот завиток, просто для того, чтобы увидеть, как он себя поведет, если его отпустить. А потом он вынул бы из ее волос одну за другой все шпильки и смотрел бы, как локоны распадаются по плечам и как из холодной светской барышни она превращается в волнующую золотоволосую богиню.

Господи.

А теперь он сам себе противен. Он же знал, что перед тем, как идти на музыкальный вечер, не следует читать эту книжку стихов, да еще на французском. Этот проклятый язык всегда его возбуждает.

Он не помнит, когда в последний раз так реагировал на женщину. В свою защиту он мог лишь сказать, что в последние дни он так много времени сидел в своем кабинете, что вообще не встречал женщин. В Лондоне он не был уже несколько месяцев, но военное министерство все это время заваливало его документами, которые надо было переводить, притом срочно. А если каким-то чудом ему удавалось оторваться от работы, ему всегда преподносил сюрприз Эдвард — то вляпается в какую-нибудь историю, то напьется, то наделает долгов или свяжется с непотребными женщинами. Эдвард не придавал большого значения своим — как он это называл — слабостям, но Гарри был не настолько бессердечен, чтобы позволить своему брату погрязнуть в пороке.

А это означало, что у Гарри редко выпадало время совершать собственные ошибки (имеется в виду женский пол). У него не было привычки жить как монах, но сколько же прошло времени с тех пор, как?..

Поскольку он никогда не был влюблен, он понятия не имел, что чувствует сердце, но на сегодняшнем вечере он убедился, что воздержание влияет на характер мужчины отрицательно.

Надо найти Себастьяна. Расписание светских мероприятий его кузена никогда не ограничивалось каким-либо одним вечером. Куда бы он ни шел после них, это всегда было связано с женщинами сомнительного поведения. И сегодня Гарри пойдет с ним.

Гарри направился в глубь зала, намереваясь найти какую-нибудь выпивку, но вдруг услышал у себя за спиной возбужденные восклицания: «Этого не было в программе!»

Гарри посмотрел по сторонам, а потом в направлении сцены, куда были устремлены взгляды всех присутствующих. Одна из девушек снова заняла свое место и, по всей видимости, приготовилась сыграть что-то соло (только, ради Бога, не импровизацию!).

— Боже милостивый, — услышал Гарри чей-то шепот и увидел стоящего рядом с ним Себастьяна, который с ужасом смотрел на сцену.

— Ты мой должник, — прошептал Гарри на ухо Себастьяну.

— Я думал, что ты уже перестал считать.

— Это долг, с которым никогда нельзя расплатиться.

Девушка начала играть.

— Возможно, ты прав, — признался Себастьян.

Гарри посмотрел на дверь. Это была замечательно красивая дверь, а главное — она вела из зала.

— Мы можем уйти?

— Нет еще, — с сожалением ответил Себастьян. — Моя бабушка здесь.

Гарри нашел взглядом пожилую графиню Ньюбери, которая сидела вместе с другими пожилыми дамами, улыбалась и хлопала. Гарри обернулся к Себастьяну.

— Разве она не глухая? — спросил он.

— Почти, — подтвердил Себастьян. — Но не глупая. Ты заметил, что она спрятала свой слуховой рожок? Между прочим, поздравляю тебя. Я видел, что ты познакомился с прелестной Оливией Бевелсток.

Гарри ничего не ответил. Разве что слегка склонил голову.

Себастьян наклонился к нему и прошептал:

— Она во всем призналась? Я имею в виду — в своем ненасытном любопытстве? И в своем непреодолимом влечении к тебе?

Гарри посмотрел на Себастьяна в упор:

— Ну ты и осел.

— Ты часто это мне повторяешь.

— И это никогда не стареет.

— Про меня можно сказать то же самое. — Себастьян ухмыльнулся. — Так удобно быть неопытным юнцом.

Скрипичное соло, видимо, достигло своего крещендо. Публика разом выдохнула в ожидании последующей эффектной концовки и полного завершения произведения.

Которого, однако, не произошло.

— Как жестоко, — буркнул Себастьян.

Гарри вздрогнул, когда скрипка в руках исполнительницы пронзительно взвизгнула.

— Я не видел твоего дядю, — сказал он.

Губы Себастьяна сжались, а в уголках губ обозначились крошечные белые морщинки.

— Сегодня днем он прислал свои извинения. Я бы поверил, что он меня просто подставил, но на это у него не хватило бы ума.

— Ты был в курсе?

— Ты насчет музыки?

— Это неверное употребление слова.

— До меня доходили слухи, — признался Себастьян. — Но к такому я не был готов…

— К этому? — пробормотал Гарри.

Он почему-то не мог оторвать глаз от девушки на сцене. Она держала свою скрипку с любовью, а погружение в музыку не было притворным. Она будто слышала больше, чем публика в зале, и, очевидно, получала от этого наслаждение. Счастливая душа!

Каково это — жить в своем собственном мире? Видеть вещи такими, какими они должны быть, а не такими, какие они есть на самом деле? Скрипачка наверняка была талантливой. В ней чувствовалась страсть, и если то, что сказали в начале вечера матроны семейства Смайт-Смит, — правда, она проводит за инструментом по нескольку часов в день.

Какой должна быть его собственная жизнь?

У него не должно было быть отца, который пьет больше, чем дышит.

У него не должно было быть брата, который был твердо намерен идти по тому же пути.

У него…

Гарри стиснул зубы. Он не должен заниматься самокопанием и жалеть себя. Он сильный человек и…

Он неожиданно вздрогнул, как это всегда с ним бывало, когда он чувствовал, что что-то не так, и оглянулся на дверь.

Леди Оливия Бевелсток. Она была одна и наблюдала за скрипачкой на сцене с непроницаемым выражением лица. Если только…

Гарри прищурился и невольно проследил за направлением ее взгляда. Ему показалось, что она смотрит на греческую вазу за спиной девушки.

Что это с ней?

— Куда ты смотришь? — прошипел ему на ухо Себастьян.

Гарри не ответил.

— Она очень красива.

Никакой реакции.

— Очень привлекательна и не обручена.

Гарри снова промолчал.

— Но не потому, что в Великобритании не хватает завидных холостяков, — продолжал Себастьян, привыкший к тому, что Гарри часто не реагирует на его замечания. — Они делают ей предложения, а она, увы, все время им отказывает. Я слышал, что старший Уинтерхой даже…

— Она холодна, — оборвал его Гарри немного более резко, чем ему хотелось.

— Прошу прощения?

— Она холодна, — повторил Гарри, припомнив их очень короткий разговор. Она держалась так, словно она королева. Каждое слово потрескивало, как лед на морозе, а теперь она даже не снизошла до того, чтобы смотреть на бедную скрипачку.

Честно говоря, он был удивлен, что она пришла сюда. Это не то место, куда приходят такие девушки. Наверное, кто-то заставил ее прийти.

— А у меня были такие большие надежды на ваше общее будущее, — пробормотал Себастьян.

Гарри обернулся, чтобы одарить Себастьяна испепеляющим взглядом и срезать саркастическим ответом, но музыка снова достигла крещендо. На сей раз музыка должна была закончиться, но публика решила не рисковать и начала аплодировать, прежде чем прозвучала последняя нота.

Себастьян в сопровождении Гарри направился к бабушке. Хотя она приехала в собственном экипаже и им не надо было ждать, пока она соберется уезжать, все же надо было с ней попрощаться. Гарри, не будучи прямым родственником, должен был из вежливости тоже откланяться.

Но не успели они пересечь зал, как дорогу им преградила одна из матерей Смайт-Смитов:

— Мистер Грей! Мистер Грей!

Судя по настойчивости, прозвучавшей в голосе матроны, у графа Ньюбери были — как решил Гарри — трудности в поисках жены, способной родить ему наследника.

Надо отдать должное Себастьяну, он не стал поспешно ретироваться, а сказал:

— Миссис Смайт-Смит, вечер был восхитительным.

— Я была очень рада, что вы смогли прийти, — чуть было не задохнулась от чувств матрона.

Себастьян улыбнулся в ответ с таким выражением, будто он и не мог быть в каком-либо другом месте. А потом он сделал то, к чему обычно прибегал, чтобы отвязаться.

— Разрешите представить вам моего кузена сэра Гарри Валентайна.

Гарри вежливо кивнул, невнятно пробормотав ее имя. Было очевидно, что миссис Смайт-Смит считает Себастьяна более выгодным женихом. Все же она посмотрела на Гарри и промямлила:

— Как вам понравилась моя Виола? Она была просто великолепна, не правда ли?

Гарри не смог скрыть удивления. Неужели ее дочь зовут Виола?

— Она играет на скрипке, — пояснила миссис Смайт-Смит.

— А как зовут виолончелистку? — не удержался Гарри.

Миссис Смайт-Смит взглянула на него с явным нетерпением.

— Марианна. — Обернувшись к Себастьяну, она изрекла: — Виола играла соло.

— А-а. Мы получили редкое удовольствие.

— Мы очень ею гордимся. На следующий год мы запланируем несколько ее сольных выступлений.

Гарри начал в уме планировать свое путешествие в Арктику, так чтобы оно совпало по времени с этим концертом.

— Я так счастлива, что вы смогли присутствовать на концерте, мистер Грей, — продолжала миссис Смайт-Смит, видимо, забыв, что она уже это говорила. — У нас есть еще один сюрприз на сегодняшний вечер.

— Я не забыл сказать вам, что мой кузен — баронет? — вставил Себастьян, словно невзначай. — У него прелестное поместье в Гемпшире. Там такая охота…

— Правда? — Миссис Смайт-Смит обратила свой взор на Гарри и широко улыбнулась. — Я так рада, что вы смогли присутствовать, сэр Гарри.

Гарри ответил бы не только вежливым кивком, если бы не замыслил немедленно переключить внимание матроны на мистера Грея.

— Я должна рассказать вам обоим о нашем сюрпризе, — возбужденно продолжала миссис Смайт-Смит. — Я хочу, чтобы вы узнали о нем первыми. Сегодня вечером у нас будут танцы!

— Танцы? — отозвался Гарри, чуть было не онемев. — А играть будет Виола?

— Нет, конечно. Мне бы не хотелось, чтобы она упустила случай потанцевать. Так получилось, что среди публики оказалось несколько музыкантов-любителей. Нет ничего более забавного, чем непредсказуемость, не правда ли?

— Мой кузен, — сказал Гарри, — обожает танцы.

— Вот как? — Миссис Смайт-Смит снова повернулась к Себастьяну. — Это правда?

— Правда, — пришлось признаться Себастьяну, потому что он действительно любил танцевать.

Миссис Смайт-Смит взглянула на Себастьяна с блаженной улыбкой ожидания. Гарри посмотрел на обоих с самодовольной усмешкой — ему нравилось, когда все завершалось ко всеобщему удовольствию. Тем более — в его пользу.

Себастьян понял, что его перехитрили, но сказал:

— Я надеюсь, что ваша дочь оставит первый танец за мной.

— Она сочтет это за честь. — В полном восторге миссис Смайт-Смит стиснула руки. — А теперь прошу меня извинить, мне надо распорядиться насчет музыки.

Дождавшись, когда матрона скрылась в толпе, Себастьян сердито сказал:

— Ты за это заплатишь.

— О! Я полагаю, мы в расчете.

— Во всяком случае, тебе придется здесь остаться, если только ты не предпочитаешь отправиться домой пешком.

Если бы не ливень, Гарри так и сделал бы.

— Буду счастлив тебя подождать, — весело сказал он.

— Посмотри! — вдруг воскликнул Себастьян с явно наигранным удивлением. — Леди Оливия тоже не ушла. Держу пари, она любит танцевать. Леди Оливия! — позвал он.

Оливия обернулась. Теперь ей уже не удастся уклониться от встречи с ними, тем более что Себастьян уже направлялся к ней. Гарри тоже уже не мог избежать встречи. К тому же он не доставит ей такого удовольствия.

— Леди Оливия, — сказал Себастьян, приблизившись к ней. — Как я рад вас видеть.

Она слегка наклонила голову:

— Мистер Грей.

— Что-то вы сегодня молчаливы, Оливия, — пробормотал Себастьян, удивляя Гарри такой фамильярностью, и продолжил: — Вы знакомы с моим кузеном, сэром Гарри Валентайном?

— Э… да, — запинаясь, сказала она.

— Я познакомился следи Оливией на этом вечере, — вмешался Гарри, пытаясь понять, что задумал Себастьян. Он знал, что он и Оливия сегодня уже разговаривали.

— Да, — подтвердила Оливия.

— Вот не повезло! — воскликнул Себастьян, ловко меняя тему. — Миссис Смайт-Смит подает мне сигнал. Я должен найти мисс Виолу.

— Она еще будет играть? — спросила Оливия с некоторым беспокойством в голосе.

— Не знаю, — ответил Себастьян. — Но совершенно очевидно, что миссис Смайт-Смит уже предвкушает блестящее будущее своей ученицы. Виола ее любимая дочь.

— Она играет на скрипке, — вставил Гарри.

— О! Вот как!

Взглянув на Гарри с явным злорадством, Себастьян сказал:

— Желаю насладиться танцами. ……

— Будут танцы? — Гарри послышались нотки паники в голосе Оливии.

Гарри решил ее пожалеть.

— Насколько я понял, квартет больше не будет играть.

— Как… хорошо. — Она откашлялась. — Я имею в виду — для них. Чтобы они тоже могли потанцевать. Я уверена, что им захочется.

Гарри вдруг захотелось созорничать (или это была месть?)

— У вас голубые глаза, — сказал он.

— Прошу прощения? — вспыхнула она.

— У вас голубые глаза, — повторил он. — Я так и предполагал, но с такого далекого расстояния я не мог определить их цвет.

Она похолодела, но он не мог не восхититься, с каким апломбом она возразила:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Он слегка к ней наклонился — настолько, чтобы она могла это заметить.

— А у меня глаза карие.

У нее был такой вид, словно она собирается что-то сказать. Вместо этого она моргнула, а потом вонзилась в него взглядом.

— Да, действительно. Как странно.

Он не понял, что она имела в виду, но он еще не закончил ее провоцировать.

— По-моему, начинается музыка.

— Мне надо найти свою мать, — вырвалось у нее. Она явно была в отчаянии, и ему это понравилось. Может быть, вечер будет не таким уж и скучным.

Надо найти способ сделать так, чтобы этот вечер поскорее закончился. Она была лучшей актрисой, чем Уинстон. Если он мог притвориться, что у него простуда, решила Оливия, неужели она не сможет симулировать что-то более серьезное, чем простуда?

Что-то очень заразное. Например, чума. Как когда-то в истории. Разве несколько веков назад чума не погубила пол-Европы?

Приложив руку к шее и коротко проанализировав возможные результаты подобного заболевания, она пробормотала себе под нос:

— Это что? Нарывы? Очень заманчиво.

А сэр Гарри, черт бы его побрал, выглядит довольным, словно только здесь ему хотелось бы находиться. И мучает ее.

— Вы только посмотрите, — сказал он непринужденно. — Себастьян танцует с мисс Смайт-Смит.

Оливия стала вглядываться в толпу, только бы не смотреть на сэра Гарри.

— Я уверена, что она в восторге.

После паузы сэр Гарри спросил:

— Вы кого-то ищете?

— Свою мать, — отрезала она. Разве он не слышал, что она это уже говорила?

— А-а. — Он немного помолчал. — Она на вас похожа?

— Что?

— Ваша мать?

Оливия оглядела его в недоумении. Почему он об этом спрашивает? Почему он вообще с ней разговаривает?

Да, он страшный человек. Возможно, это не объясняет того, почему он сжигал свои бумаги и почему сидел за столом в шляпе с плюмажем. Но сейчас, прямо здесь все разъяснилось. Он просто ужасен.

Высокомерный.

Раздражающий.

И много чего еще, но сейчас она слишком взволнована, чтобы рассуждать здраво, тем более что его присутствие мешает ей вернуться в нормальное состояние.

— Я подумал, что мог бы помочь вам найти ее. Но увы, мы с ней не знакомы.

— Мы с ней немного похожи, — сказала Оливия, а потом, непонятно почему, добавила: — Скорее, я на нее похожа.

Слабая улыбка тронула его губы, и у Оливии было странное чувство, что он над ней не смеется и не провоцирует ее, а просто… улыбается.

Это ее смутило.

Она не смогла отвести взгляда.

— Я всегда ценил точность в языке, — тихо сказал он.

— Вы очень странный человек.

Он должен был обидеться, потому что обычно она не произносила такое вслух, хотя он этого и заслуживал. А он рассмеялся.

Она потрогала шею. Может быть, если бы она себя ущипнула, след сошел бы за нарыв.

Какие еще болезни она смогла бы симулировать?

Насморк?

Воспаление легких?

Мигрень?

Растяжение щиколотки?

Она не была уверена.

Последнее, строго говоря, не было болезнью, но имело целый ряд полезных преимуществ.

— Может, потанцуем, леди Оливия?

Растяжение сейчас пригодилось бы, только она вспомнила о нем слишком поздно.

— Вы желаете танцевать? — откликнулась она. Было совершенно немыслимо, чтобы он этого хотел. И еще более немыслимо, если он думает, что она согласится.

— Да.

— Со мной?

Вопрос вызвал у него снисходительную — так ей показалось — улыбку.

— Я хотел бы пригласить своего кузена, потому что он единственный человек в этом зале, которого я могу считать своим знакомым, но это выглядело бы скандально. Вы согласны?

— По-моему, музыка закончилась, — сказала Оливия.

— В таком случае подождем следующего танца.

— Я не соглашалась танцевать с вами!

Оливия закусила губу. Она выглядит идиоткой. Притом хуже всего — вздорной идиоткой.

— Но вы же согласитесь, — уверенно сказал он.

Еще никогда с тех пор, как Уинстон сказал Невилю Бербруку, что он ее «интересует», ей так страшно не хотелось дать мужчине пощечину. Она бы так и сделала, если бы не понимала, что это не сойдет ей с рук.

— У вас и выбора на самом деле нет, — продолжал он.

Куда его ударить — в челюсть или в глаз? Что больнее?

— И кто знает? — Он наклонился к ней, и его глаза блеснули в свете свечей. — Вдруг это доставит вам удовольствие.

Лучше в глаз. Определенно. А если она хорошенько размахнется, ей, возможно, удастся сбить его с ног. Здорово будет видеть, как он окажется на полу. Зрелище будет невиданное. Он может удариться головой о край стола или, еще лучше, схватиться за скатерть и потащить за собой на пол чашу с пуншем и весь хрусталь миссис Смайт-Смит.

— Леди Оливия?

Везде будут валяться осколки. И кругом — кровь. Может быть.

— Леди Оливия?

Если она не может сделать это наяву, почему бы ей не пофантазировать?

Он протягивал ей руку.

Она посмотрела на него. Он все еще стоял прямо. Не было видно ни осколков хрусталя, ни крови. Жаль. А он совершенно определенно ждал, что она примет его предложение танцевать.

К сожалению, он был прав. У нее не было выбора. Она может — и, возможно, будет — продолжать настаивать на том, что до этого вечера она его никогда в глаза не видела, но правда известна им обоим.

Оливия не была так уж твердо уверена в том, что произойдет, если сэр Гарри объявит высшему свету, что она в течение пяти дней шпионила за ним из окна своей спальни, но хорошего ждать не приходилось. Самое лучшее, что может случиться, — это то, что ей придется неделю прятаться дома, чтобы каким-то образом избежать сплетен. А худшее… она может оказаться обрученной с этим невоспитанным человеком.

Господи помилуй.

— Я с удовольствием потанцую, — быстро сказала она, взяв его руку.

— Энтузиазм и точность, — пробормотал он.

Какой же он все-таки странный.

Они вышли в танцевальный круг за минуту до того, как музыканты подняли свои инструменты.

Услышав первые звуки музыки, сэр Гарри сказал:

— Это вальс.

Оливия глянула на него с удивлением. Как он так быстро это понял? Может, он музыкант? Это означало бы, что этот вечер был для него даже более мучителен, чем для нее.

Сэр Гарри взял ее правую руку и поднял ее в нужную позицию. Если это прикосновение само по себе могло быть для нее неприятным, то совсем другое она испытала, когда он положил другую руку ей на талию. Рука была теплой. Нет, горячей. И у нее побежали мурашки в самых неожиданных местах.

Она станцевала много вальсов. Может, сотни. Но еще никогда мужская рука на ее талии не вызывала у нее подобных ощущений.

Наверное, потому, что она все еще была немного сбита с толку. Нервничала в его присутствии.

Он держал ее крепко, но не грубо. И танцевал он прекрасно, гораздо лучше, чем она. Она, конечно, умело прикидывалась, но великолепным танцором она никогда не будет. Правда, мужчины уверяли ее в обратном; но только потому, что она была хорошенькая.

Это было несправедливо, и она была готова первой это признать, но в Лондоне можно безнаказанно вытворять все, что угодно, если у тебя смазливое личико.

Это, однако, означало и то, что тебя не считали умной. Это она испытывала на себе всю жизнь. На нее смотрели как на какую-то фарфоровую куклу, которая должна выглядеть хорошенькой, выставляться напоказ и абсолютно ничего не делать.

Иногда Оливии приходило в голову, что, возможно, поэтому она время от времени вела себя неправильно. Она не делала ничего такого сверхъестественного — для этого она слишком следовала условностям света. Но считалось, что она может свободно выражаться и откровенно высказывать свое мнение. Миранда как-то сказала, что не хотела бы быть такой хорошенькой, но Оливия ее не поняла. Но только до того момента, как Миранда уехала и у нее не осталось никого, с кем бы она могла по-настоящему разговаривать.

Она подняла глаза на сэра Гарри, стараясь, чтобы было не слишком заметно, что она его рассматривает.

Над левой бровью у него был небольшой, еле заметный шрам, скулы были немного более высокими, чем у классического красавца, но что-то в его лице было необычно притягательным. Интеллект? Внутренняя сила?

Интересно, сколько ему лет?

— Вы очень грациозны, — сказал он.

Она сделала удивленные глаза.

— На вас не действуют комплименты, мисс Оливия?

Она взглянула на него сердито. Он это заслужил, потому что его тон тоже был резковатым. Почти оскорбительным.

— Я слышал, — сказал он, умело поворачивая ее вправо, — что по вашей вине в Лондоне множество разбитых мужских сердец.

Она напряглась. Это как раз то, что ей любили повторять, думая, что она этим гордится. Но она не гордилась. Более того, ей было обидно от того, что все так о ней думали.

— Это не очень-то доброе и приличное замечание.

— А вы всегда соблюдаете приличия, леди Оливия?

Она на секунду встретилась с ним глазами. Но ей пришлось отвести взгляд.

Она трусиха. Но это жалкое оправдание. Она еще никогда не отступала, если ей бросали вызов. А сейчас… Как она ненавидела себя за это!

Когда она опять услышала его голос, он был у самого ее уха, так что она ощутила его горячее и влажное дыхание.

— А вы всегда добрая?

Она стиснула зубы. Он подстрекает ее. И хотя ей очень хотелось дать ему отпор, она этого не сделала. Потому что он хотел, чтобы она ему ответила и чтобы он мог сделать то же самое.

К сожалению, ей не приходило в голову ничего такого же вызывающего. Дерзкого.

Его рука двигалась по ее спине. Он умело направлял ее в танце. Они повернулись раз, потом другой, и она увидела мельком Мэри Кэдоган с широко раскрытыми глазами и ртом в форме идеального крошечного овала.

Замечательно. Завтра днем всему городу обо всем будет известно. Один танец с джентльменом не должен вообще-то стать поводом для скандала, но Мэри была заинтригована сэром Гарри в достаточной степени, чтобы найти способ раззвонить об этом всему свету и поддержать свою репутацию хорошо осведомленной барышни.

— Чем вы интересуетесь, леди Оливия? — спросил он.

— Чем я интересуюсь? — Еще никто не задавал ей такого вопроса. Во всяком случае, не с такой прямотой.

— Вы поете? Пишете акварелью? Любите втыкать иголку в ту ткань, которую натягивают на пяльцы?

— Это называется вышиванием.

Его вопрос прозвучал почти насмешливо, словно он не ожидал, что у нее вообще есть какие-либо интересы.

— И вы им занимаетесь?

— Нет. — Она всегда ненавидела вышивание. Кроме того, оно у нее плохо получалось.

— Вы играете на каком-нибудь инструменте?

— Я люблю стрелять, — резко ответила она, надеясь положить конец расспросам. Это не было полной правдой, но и ложью тоже не было. Ей нравилось стрелять.

— Женщина, которая любит оружие, — тихо произнес он.

Боже милостивый, этот вечер никогда не закончится. Она тяжело вздохнула.

— Этот вальс какой-то особенно длинный?

— Не думаю.

Что-то в его голосе насторожило ее. Она подняла глаза как раз в тот момент, когда его губы расплылись в улыбке.

— Он просто кажется вам бесконечным, потому что я вам не нравлюсь.

Это было правдой, но он не должен был этого говорить.

— У меня есть тайна, леди Оливия, — прошептал он, нагнувшись к ней настолько, насколько позволяли приличия. — Вы тоже мне не нравитесь.

Гарри уже собирался ехать домой, поскольку у него вошло в привычку совершать по утрам верховые прогулки, даже когда он жил в городе, и он уже готов был выехать за ворота парка, когда увидел сидевшую на скамейке Оливию. Ему показалось забавным остановиться и быть представленным ее подруге, но после нескольких минут праздной болтовни он решил, что пустые разговоры не интересуют его настолько, чтобы тратить на них время, отводимое для работы.

Особенно потому, что из-за леди Оливии Бевелсток он и так слишком забросил свои переводы.

Она, правда, перестала за ним шпионить, но ущерб уже нанесла значительный. Каждый раз, садясь за письменный стол, он ощущал на себе ее взгляд, хотя знал, что занавески плотно задернуты. Но реальность не имела к этому никакого отношения, потому что все, что ему надо было сделать, это посмотреть на ее окно. И после этого целый час пропадал даром.

Все происходило следующим образом. Он смотрел на ее окно, потому что она была там. Он мог бы и не смотреть, а задернуть свои занавески. Но именно этого ему и не хотелось делать, если учесть, сколько времени он проводит в своем кабинете. Поэтому он смотрел на окно и думал о ней. А о чем прикажете думать, если смотришь на окно ее спальни? Это его раздражало, из-за этого он не мог работать.

Он уже сердился на себя, потому что никак не мог сосредоточиться. Если уж его возбуждает женщина, она должна по крайней мере ему нравиться.

Последний пункт вызывал у него громкий стон, и он силой заставлял себя вернуться к переводу. Но проходило минуты две, и он снова поднимал голову и видел окно, и весь этот чертов цикл начинался по новой.

Однако сейчас, когда он увидел на лице леди Оливии Бевелсток выражение крайнего ужаса при упоминании имени ее брата, он решил, что пока ему не стоит спешить возвращаться к работе. После всего того, что она с ним сделала, он с удовольствием понаблюдает за тем, как она испытает те же чувства, что и он.

— Вы знакомы с братом Оливии, сэр Гарри? — спросила мисс Кэдоган.

Гарри спрыгнул с коня — ему, наверное, придется немного здесь задержаться.

— Нет, не имел удовольствия.

При слове «удовольствие» выражение лица леди Оливии определенно стало кислым.

— Он ее брат-близнец, — пояснила Мэри. — Недавно окончил университет.

Повернувшись к леди Оливии, Гарри сказал:

— Я не знал, что вы с братом близнецы.

Оливия пожала плечами.

— Так ваш брат уже закончил свое образование?

Оливия кивнула.

В ответ на такую равнодушную реакцию Гарри чуть было не покачал головой. Такая хорошенькая и такая недружелюбная, подумал он. Она не заслуживает своей внешности. У нее на носу должна быть большая бородавка.

— Возможно, он знаком с моим братом, — заметил Гарри. — Они, наверное, одного возраста.

— А кто ваш брат? — поинтересовалась мисс Кэдоган.

Пока брат Оливии не подошел, Гарри немного рассказал им об Эдварде. Уинстон шел пешком той развинченной походкой, которая свойственна молодым людям. Он был похож на Оливию. Светлые волосы были немного темнее, чем у нее, но глаза были того же цвета и разреза.

Уинстон поклонился. Гарри ответил тем же.

— Мой брат Уинстон Бевелсток. Сэр Гарри Валентайн. Уинстон — сэр Гарри.

Все это было произнесено Оливией монотонно и без всякого выражения.

— Сэр Гарри, — учтиво сказал Уинстон, — я знаком с вашим братом.

Гарри его не узнал, но решил что молодой Бевелсток был одним из многочисленных знакомых Эдварда. Кое-кого из них он иногда встречал, у остальных были, очевидно, совершенно незапоминающиеся лица.

— Насколько я понимаю, вы наш новый сосед, — сказал Уинстон.

Гарри пробормотал что-то невнятное и кивнул.

— Мне всегда нравился этот дом, — продолжал Уинстон с важным видом. — Он кирпичный, не так ли?

— Уинстон, — нетерпеливо перебила его Оливия, — ты прекрасно знаешь, что он из кирпича.

— Да, знал или, скорее, был почти уверен. Я не часто обращаю внимание на такие вещи. К тому же окна моей спальни, как тебе известно, выходят на другую сторону.

Гарри почувствовал, что вот-вот улыбнется. Беседа принимала интересный оборот.

Уинстон повернулся к Гарри и сказал — из одного лишь желания помучить сестру:

— А окна спальни Оливии выходят в сторону вашего дома.

— Вот как?

У Оливии был такой вид, будто она может…

— Да, — подтвердил Уинстон, прервав размышления Гарри по поводу того, что может — или не может — сделать леди Оливия, Однако он подумал, что леди Оливия сейчас взорвется.

— Вы, вероятно, видели ее окно. Его нельзя не увидеть. Оно…

— Уинстон.

Гарри непроизвольно отступил на пару шагов. Было похоже, что сейчас совершится насилие. И хотя Уинстон был выше ростом и гораздо плотнее своей сестры, Гарри поставил бы на его сестру.

— Я уверена, что сэра Гарри нисколько не интересует поэтажный план нашего дома, — резко бросила Оливия.

Уинстон потер подбородок в задумчивости.

— Я имел в виду не столько план, сколько перепады высоты…

Гарри снова повернулся к Оливии. Еще никогда он не видел такой умело контролируемой ярости. Это впечатляло.

— Я так рада видеть тебя в парке утром, Уинстон, — вмешалась Мэри. — Ты часто бываешь здесь так рано?

— Нет. Меня мама послала за Оливией.

Мисс Кэдоган лучезарно улыбнулась и обратила свое внимание на сэра Гарри:

— Значит, вы, по всей видимости, единственный регулярный посетитель парка. Я тоже пришла сюда за Оливией. У нас уже очень давно не было возможности поболтать. Она ведь была больна.

— Я не знал. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, леди Оливия.

— Уинстон тоже болел, — сказала Оливия с пугающей улыбкой. — И гораздо серьезнее меня.

— О Боже! — воскликнула мисс Кэдоган озабоченно, взглянув на Уинстона. — Если бы я знала, я бы захватила с собой микстуру.

— Когда он заболеет в следующий раз, я обязательно тебе об этом сообщу, — сказала Оливия и, обернувшись к сэру Гарри, тихо добавила: — Он часто болеет. Нас это беспокоит. — А потом почти шепотом: — Он такой от рождения.

Мисс Кэдоган встала.

— Теперь тебе лучше? — обратилась она к Уинстону. — Должна сказать, что ты немного осунулся.

Гарри показалось, что Уинстон просто пышет здоровьем.

— Я здоров, — рявкнул Уинстон. Его злоба была явно направлена на сестру, которая продолжала сидеть, довольная тем, что добилась своего.

Мисс Кэдоган отвела взгляд от Уинстона и увидела, как Оливия одними губами произнесла: «Он болен».

— Я обязательно принесу тебе эту микстуру, — упорствовала мисс Кэдоган. — Она немного противная, но наша экономка считает, что она очень хорошо помогает. И я настаиваю, чтобы ты сейчас же вернулся домой. Еще прохладно.

— В этом нет необходимости, — отбивался Уинстон.

— Я и так собиралась уходить, — сказала мисс Кэдоган, доказав, что молодому Бевелстоку не удастся противостоять объединенному напору двух решительных женщин. — Ты можешь меня проводить, Уинстон.

— Передай маме, что я скоро вернусь, — сказала Оливия, мило улыбаясь.

Ее братец был в ярости. Он понял, что его перехитрили. Предложив мисс Кэдоган руку, он повел ее к выходу из парка.

— Блестяще сыграно, леди Оливия, — с восхищением сказал Гарри, когда его уже нельзя было услышать.

Она одарила его скучающим взглядом:

— Вы не единственный мужчина, который меня раздражает.

Подобное замечание ни при каких обстоятельствах нельзя было оставить без ответа. Поэтому он сел рядом на то место, которое только что освободила мисс Кэдоган.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил он, имея в виду газету.

— Не знаю. Мне все время мешали читать.

— Вы намекаете, что я должен извиниться, — сказал он со смешком, — но я не стану потакать вам.

Она сжала губы, видимо, для того, чтобы избежать резкого ответа.

Он откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги и скрестил их в щиколотках, сигнализируя этой ленивой позой, что он намерен остаться возле нее.

— В конце концов, — будто размышляя, сказал он, — меня нельзя обвинить в том, что я нарушаю ваше одиночество. Мы сидим на скамейке в Гайд-парке — на свежем воздухе, в публичном месте, и так далее, и тому подобное.

Он сделал паузу, дав ей шанс ответить. Но она молчала. Поэтому он продолжил:

— Если бы вам было нужно одиночество, вы могли взять газету к себе в спальню или в кабинет. Разве не в этих местах в доме вы могли бы уединиться?

Он снова помолчал, ожидая ее ответа, но она отказывалась отвечать. Тогда он понизил голос до полушепота и спросил:

— У вас есть кабинет, леди Оливия?

Она уставилась прямо перед собой, видимо, не желая смотреть на него, и он подумал, что она не ответит. Но она сказала:

— Нет, у меня нет кабинета.

— Как жаль, — пробормотал он. — Я нахожу очень удобным иметь место, принадлежащее только мне. Кроме спальни, конечно. Вам стоит задуматься о том, леди Оливия, чтобы устроить себе кабинет, где бы вы могли читать газеты и никто бы вам не мешал.

Она повернулась к нему с подчеркнуто невозмутимым видом.

— Вы сидите на рукоделии моей служанки.

— Извините. — Он вытащил из-под себя вышивание. Он сидел на самом его краешке, но решил быть великодушным и не стал комментировать. — А где ваша служанка?

Она махнула рукой куда-то в пространство:

— Она пошла поболтать со служанкой Мэри. Я уверена, что она сейчас вернется.

На это у него не было ответа, поэтому он сказал:

— У вас с братом очень интересные отношения.

Она пожала плечами, явно пытаясь избавиться от него.

— Мой брат меня презирает, — признался Гарри.

Это ее заинтересовало. Она повернулась к нему и улыбнулась:

— Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Он не часто появляется у меня в кабинете, но если он встает не слишком поздно, он завтракает в маленькой столовой, окна которой выходят на ту же сторону, что и мой кабинет. Через два окна от моего. Вы можете попытаться увидеть его там.

Она пристально посмотрела на него, а он лишь вкрадчиво улыбнулся.

— Почему вы здесь? — спросила она.

— Катаюсь верхом.

— Нет, почему вы здесь? На этой скамье? Рядом со мной?

Он на секунду задумался.

— Вы меня смущаете.

Она поджала губы, а потом ответила:

— Что ж, полагаю, что это справедливо.

Всего несколько минут назад она заявила, что он ее раздражает.

В это время подошла ее служанка. Он услышал ее еще до того, как увидел. Вышагивая по мокрой траве, она бурчала:

— Почему эта женщина считает, что мне надо научиться французскому? Ведь это она в Англии. О! — Она остановилась и с удивлением посмотрела на Гарри. — Извините, миледи, я не знала, что вы не одна.

— Сэр Гарри как раз уходит, — сказала Оливия, повернувшись к нему с такой лучезарной улыбкой, что он наконец понял, отчего в Лондоне столько разбитых мужских сердец. — Большое спасибо, сэр Гарри, что составили мне компанию.

Он понял, что она просто непревзойденная лгунья. Если бы он только что не провел последние десять минут в обществе леди, которую он про себя назвал «скверной девчонкой», он мог бы и влюбиться.

— Да, леди Оливия, я как раз собрался уходить.

Он поднялся.

Оказалось, что хуже.

— Какой князь?

— Князь Алексей Иванович Гомаровский, — повторил мистер Уинтроп, который часто был на связи между Гарри и военным министерством. Возможно, у мистера Уинтропа, кроме фамилии, было и имя, но его Гарри не сообщили. Он был просто мистером Уинтропом — среднего роста и средней упитанности человек, с темными волосами и незапоминающимся лицом.

— Нам он не нравится, — без всякого выражения в голосе сказал Уинтроп. — Он нас беспокоит.

— А чего, как нам кажется, мы можем ожидать от него?

— Пока не знаем, — ответил Уинтроп, будто не чувствуя сарказма в вопросе Гарри. — Но некоторые подробности его визита вызывают у нас подозрение. Причина — в его отце.

— Его отце?

— Иван Александрович Гомаровский. Ныне покойный. Он поддерживал Наполеона.

— И при этом князь все еще занимает видное положение в русском обществе? — Гарри показалось это невероятным. С тех пор как французы сожгли Москву, прошло девять лет, и франко-русские отношения были все еще натянутыми. Царь и его народ были не в восторге от вторжения французов. А у французов память длинная — они еще долгие годы будут помнить унижение и страдания, которые они испытали при отступлении из России.

— Предательские действия отца князя так и не были обнаружены, — пояснил Уинтроп. — Он умер в прошлом году естественной смертью, все еще считаясь преданным слугой царя.

— Откуда нам известно, что он был предателем?

— Мы располагаем кое-какой информацией, — махнув рукой, неопределенно ответил Уинтроп.

Гарри решил больше не задавать вопросов, потому что ему вряд ли скажут что-либо еще.

— Нас также удивило время, выбранное князем для визита. Трое известных людей, симпатизирующих Наполеону — двое из них являются подданными Британии, — прибыли вчера в Лондон.

— Вы позволяете предателям разгуливать на свободе?

— Иногда в наших интересах позволять оппозиции считать, что их не обнаружили. — Уинтроп подался вперед и положил руки на письменный стол. — Бонапарт болен. Возможно, он умирает. Он чахнет с каждым днем от истощения.

— Бонапарт? — усомнился Гарри.

Однажды он видел этого человека. Правда, издалека. Да, он был невысокого роста, но с внушительным животом. Трудно было представить его худым и истощенным.

— Нам стало известно… — Уинтроп начал перебирать бумаги на столе, пока не нашел нужный ему документ, — что его брюки пришлось ушить почти на пять дюймов.

Никто не может упрекнуть военное министерство в недостатке внимания к деталям, подумал Гарри.

— Он не сбежит с острова Святой Елены, но мы не должны терять бдительности. Всегда найдутся те, кто вступит в заговор от его имени. Князь Алексей может быть одним из них.

Гарри выдохнул в раздражении. Он хотел, чтобы Уинтроп понял, как ему не хочется оказаться замешанным в подобного рода деле. Ведь он переводчик. Ему нравятся слова. Бумага. Чернила. А русских князей он не любит, и ему претит притворяться следующие три недели.

— Что требуется от меня? — спросил он. — Вы же знаете, что я не занимаюсь шпионской деятельностью.

— А мы и не ждем от вас этого. Ваше знание русского языка несравненно для нас ценнее. Мы не намерены заставлять вас прятаться по темным углам и подвергаться опасности быть убитым.

— Трудно поверить, что вы испытываете трудности в вербовке шпионов, — пробормотал Гарри.

Уинтроп смотрел так, словно не заметил сарказма.

— Ваше знание русского языка в сочетании с вашим положением в обществе идеально подходят для того, чтобы вы просто приглядели за князем Алексеем.

— Я редко выхожу в свет, — напомнил Гарри.

— Да, но вы можете выходить чаще.

Слова Уинтропа повисли в воздухе, словно меч. Гарри прекрасно знал, что в военном министерстве, кроме него, есть еще один человек, знающий русский язык. Ему также было известно, что Джордж Фокс был сыном трактирщика, который женился на русской девушке, приехавшей в Англию как служанка дипломата. Фокс был хорошим человеком, умным и смелым, но он никогда не сможет войти в высшее общество и разговаривать с князем на равных. Честно говоря, Гарри не был уверен, сможет ли он сам.

Вот Себастьян, ввиду его возможного наследования графского титула и общительного характера, смог бы.

— Мы не станем просить вас предпринимать какие-либо действия, — сказал Уинтроп, — хотя… принимая во внимание ваши подвиги при Ватерлоо, мы уверены, что вы отлично справились бы.

— Я покончил с войной, — предупредил его Гарри. Так оно и было. Он провел семь лет на континенте, и этого было более чем достаточно. У него не было никакого желания снова брать в руки оружие.

— Мы это знаем. Именно поэтому все, о чем мы просим, — это присмотреться к князю. Прислушаться к его разговорам, когда это возможно. Докладывать нам о том, что вам покажется подозрительным.

— Подозрительным?

Неужели они думают, что князь начнет разбалтывать секреты на светском балу? В Лондоне очень мало людей, говорящих по-русски, но князь вряд ли настолько глуп, чтобы считать, что никто не поймет, о чем он говорит.

— Это задание поступило к нам от Фицуильяма, — тихо сказал Уинтроп.

Гарри внимательно посмотрел на Уинтропа. Фицуильям руководил военным министерством, конечно, неофициально. Официально он вроде бы и не существовал. Гарри не было известно его настоящее имя, и он не знал, как тот выглядит. Они встречались дважды, но его внешность была каждый раз настолько неуловимой, что Гарри не мог понять, было ли это его истинное лицо или это была маска.

Однако он знал: то, что приказывает Фицуильям, должно быть выполнено.

Уинтроп протянул Гарри папку:

— Прочтите это. Это наше досье на князя.

Гарри взял папку и собрался уходить, но Уинтроп остановил его:

— Это не должно покинуть пределы моего кабинета.

Гарри снова сел на место, раскрыл папку, достал из нее четыре страницы и начал читать.

Князь Алексей Иванович Гомаровский, сын Ивана Александровича Гомаровского, внук Александра Павловича Гомаровского, и т. д., и.т.д., холост, официально не обручен. В Лондон приехал с визитом к русскому послу, являющемуся его шестиюродным братом.

— Господи, как они все связаны, — пробормотал Гарри. — Может, он и мой какой-нибудь родственник.

— Прошу прощения?

Гарри бросил взгляд на Уинтропа.

— Извините, — сказал Гарри и стал читать дальше.

Путешествует в сопровождении восьми человек свиты, включая телохранителя. Любит водку («конечно же»), английский чай («каких, однако, широких взглядов») и оперу.

Может быть, все не так уж и плохо, подумал про себя Гарри. Он и сам любил оперу, хотя почему-то редко находил для нее время. А теперь это будет необходимостью. Вот и отлично.

Гарри перевернул страницу и увидел портрет князя, сделанный карандашом.

— Рисунок похож?

— Не очень, — признался Уинтроп.

«Почему он их так заинтересовал?» — думал Гарри, продолжая читать досье. Отец князя скончался в возрасте шестидесяти трех лет от сердечного приступа. Отравление не подозревалось. Мать князя была все еще жива, проводя время то в Санкт-Петербурге, то в Нижнем Новгороде.

Читая последнюю страницу досье, Гарри узнал, что князь был большим любителем женщин, отдавая предпочтение блондинкам. За те две недели, что он жил в Лондоне, он шесть раз посетил самый престижный бордель. Он также побывал на многих светских раутах, возможно, с намерением найти себе английскую жену. По слухам, его состояние в России в последнее время значительно уменьшилось, вследствие чего ему, возможно, понадобилась невеста с большим приданым. Он оказывал особое внимание дочери…

— О! Нет.

— Какая-нибудь проблема? — спросил Уинтроп.

Гарри поднял страницу, хотя Уинтроп вряд ли мог что-либо прочесть на таком расстоянии.

— Леди Оливия Бевелсток, — произнес он с удивлением.

— Да. — Больше Уинтроп ничего не сказал.

— Я с ней знаком.

— Мы знаем.

— Она мне не нравится.

— Огорчительно это слышать. — Уинтроп откашлялся. — Однако мы были рады узнать, что Радленд-Хаус находится как раз к северу от вашего дома, который вы недавно сняли.

Гарри стиснул зубы.

— Мы в этом не ошиблись, не так ли?

— Нет, — неохотно признался Гарри.

— Хорошо. Потому что нам важно, чтобы вы приглядывали и за ней.

Гарри не смог скрыть своего неудовольствия.

— Есть проблема?

— Разумеется, нет, сэр, — ответил Гарри, поскольку оба знали, что вопрос был чисто риторическим.

— Мы не подозреваем леди Оливию в сговоре с князем, но, учитывая его хорошо задокументированный талант обольщения, мы считаем, что она может не устоять перед его чарами.

— Вы задокументировали его талант обольщения, — произнес Гарри.

— У нас есть свои методы, — небрежно бросил Уинтроп.

У Гарри почти появилось желание сказать, что если князю удастся соблазнить леди Оливию, Британия от этого только выиграет, но что-то его остановило. Какое-то мимолетное воспоминание, что-то в ее глазах…

Каких бы у нее ни было грехов, такого она не заслуживает. Хотя…

— Мы рассчитываем на то, что вы сможете уберечь леди Оливию от опрометчивого поступка.

Она ведь шпионила за ним.

— Ее отец важная персона.

Она сказала, что ей нравится оружие. А что там сказала ее служанка насчет французского языка?

— Она хорошо известна в свете, и ее все любят. Если с ней что-нибудь случится, скандал будет грандиозный.

Но она не могла знать, что Гарри работает на военное министерство. Об этом никто не знает. Он просто профессиональный переводчик.

— Если случится непоправимое, вести расследование станет невозможным. — Уинтроп помолчал и спросил: — Вы понимаете, о чем я говорю?

Гарри кивнул. Он все еще не думал, что леди Оливия шпионка, но его любопытство было задето. Не будет ли он выглядеть дураком, если окажется, что он ошибался?

Оливия подумала о причинах, по которым князь мог бы обратить на нее внимание, и нашла, что этих причин могло быть только две: разорение и необходимость женитьбы.

Обе эти причины вызывали у нее неприязнь к князю. Разорение — по вполне понятным соображениям, а женитьба… тут соображений была уйма.

Затем Оливия перечислила в уме причины, по которым ей не хотелось бы выходить замуж за русского князя.

В числе этих причин были следующие:

она совсем не говорит по-русски, а по-французски — с трудом;

ей не хочется переезжать в Россию, потому что там холодно;

она будет скучать по своей семье и по чаю.

Интересно, в России пьют чай? Она взглянула на сэра Гарри, который все еще внимательно изучал карточку. Ей почему-то казалось, что он это знает. Он ведь повидал мир, по крайней мере когда был в армии. И он любит чай.

Она подумала, что при перечислении доводов против замужества с князем она не затронула великосветские аспекты. Всякий там протокол. Формальности.

Все это звучало как ночной кошмар.

Кошмар в очень холодном климате.

— Я и не знал, что вы вращаетесь в таких изысканных кругах, — сказал сэр Гарри, закончив изучать приглашение.

— Не так уж и часто. Я встречалась с ним дважды. Нет… — она стала припоминать прошедшие недели, — три раза. Вот и все.

— Должно быть, вы произвели на него большое впечатление.

Оливия вздохнула. Она знала, что князь нашел ее привлекательной. В прошлом за ней ухаживали многие мужчины, так что у нее был достаточный опыт, чтобы распознать признаки. Она попыталась как можно вежливее разубедить князя, но она не могла просто дать ему отпор. Он все же был князем! Если между их двумя народами возникнет напряженность, ей не хотелось, чтобы она была тому причиной.

— Вы пойдете? — спросил сэр Гарри.

Оливия состроила гримасу. Князь, по всей вероятности, не знакомый с английской традицией, по которой джентльмены делают визиты дамам (а не наоборот), попросил нанести ему визит. И не просто попросил, а назначил время — через два дня в три часа пополудни. Так что Оливия пришла к выводу, что князь весьма вольно трактует слово «просьба».

— Я не знаю, как отказаться, — призналась она.

Он снова взглянул на приглашение и покачал головой:

— Не можете.

Она застонала.

— Многим женщинам польстило бы такое приглашение.

— Да, вероятно. То есть я хочу сказать, конечно, польстило бы. Он все же князь. — Она постаралась придать своему голосу хотя бы немного возбуждения, но поняла, что ей это не удалось.

— Но вы все еще не хотите идти?

— Это мучение, вот что это такое. Вас когда-нибудь представляли ко двору? Нет? Поверьте мне, это ужасно.

Он рассмеялся, но она выглядела слишком расстроенной, чтобы обратить на это внимание.

— Платье обязательно должно быть с фижмами на обруче из китового уса, хотя никто уже многие годы не носит такого. Ваш реверанс должен быть определенной глубины, и Боже вас упаси улыбнуться в неподходящий момент.

— Мне почему-то кажется, что князь Алексей не ждет от вас фижм.

— Да, знаю, но все равно… все будет формально до абсурда, а я ничего не знаю о принятом в России протоколе. А это означает, что моя мать настоит на том, чтобы кто-нибудь меня всему этому обучил, хотя где она найдет учителя за такой короткий срок, мне непонятно. И мне придется два дня изучать, насколько глубоким должен быть реверанс и какие темы можно обсуждать, чтобы не показаться невежливой, и… о!

Она остановилась на этом «о», поскольку, честно говоря, весь этот разговор уже вызвал у нее головную боль. Это все нервы, подумала она. Она не любила, когда ей приходилось нервничать.

Сэр Гарри между тем сидел спокойно, с непроницаемым выражением лица.

— Разве вы не собираетесь сказать мне, что на самом деле все будет не так ужасно?

Он покачал головой:

— Это будет чудовищно.

У нее поникли плечи. Если ее мать увидит, что она сутулится, да еще в присутствии джентльмена, с ней случится припадок. Неужели он не мог солгать и уверить ее, что она прекрасно проведет время? Если бы он солгал, она все еще сидела бы с прямой спиной.

И если ей лучше оттого, что она может свалить вину на кого-то другого, так тому и быть.

— У вас по крайней мере есть несколько дней, перед тем как вы поедете.

— Всего два, — мрачно изрекла она. — И возможно, я увижу его сегодня вечером.

— Сегодня вечером?

— На балу у Моттрамов. Вы тоже будете там? Нет, конечно же, не будете.

— Простите?

Она почувствовала, что краснеет. Как она могла такое сказать?

— Извините. Я просто имела в виду, что вы не бываете в свете. Не то чтобы не могли, а просто не любите.

Он молча смотрел на нее так долго, что она была вынуждена продолжать:

— Я наблюдала за вами пять дней, если помните.

— К сожалению, я не могу этого забыть. — Он, видимо, сжалился над ней и больше не стал ничего говорить, а вместо этого добавил: — На самом деле я собирался на бал к Моттрамам.

Она улыбнулась, удивившись, что в груди у нее что-то затрепетало.

— Значит, мы там с вами увидимся.

— Я ни за что на свете не пропущу такой возможности.

Они не могли оставаться в алькове весь вечер, и Оливия с большим сожалением встала, выпрямилась и, обернувшись к Гарри, сказала:

— Итак, мой друг, бросаемся в пролом.

Он тоже встал и внимательно посмотрел на нее:

— Вы говорили, что не любите читать.

— Не люблю, но это же фраза из «Генриха Пятого», исторической пьесы Шекспира, и мне при всем желании не удалось как-то ее обойти. — Почти с содроганием она вспомнила свою четвертую по счету гувернантку, ту, что полагала совершенно необходимым для юной девушки знать всех Генрихов. И почему-то в обратном порядке. — Поверьте мне, я пыталась.

— У меня создалось впечатление, что вы не были прилежной ученицей. Я прав?

— Я просто хотела, чтобы на моем фоне Миранда выглядела как можно лучше.

Не то чтобы Оливии не нравилось учиться, просто она возражала против того, что ее заставляли учить то, что ей не хотелось учить. Миранда, которую нельзя было оторвать от книг, напротив, была счастлива впитывать любые новые знания, которыми делилась с ней очередная гувернантка. Самым счастливым для Оливии было время, когда прежняя гувернантка уже покинула их, а новая еще не приступила к своим обязанностям. Тогда они с Мирандой были предоставлены самим себе. Вместо того чтобы заниматься зубрежкой, они играли в разные игры. Оливия никогда так хорошо не усваивала математику, как в тот период, когда не было никого, кто бы ее этому учил.

— Я начинаю думать, что ваша Миранда, должно быть, святая, — сказал Гарри.

— О, у нее бывают минуты взлета, — шутливо ответила Оливия. — Вряд ли есть люди, столь же упрямые, как она.

— Более, чем вы?

— Гораздо. — Она взглянула на него с удивлением. Разве она упряма? Импульсивна — это да, и частенько — безрассудна, но не упряма. Она всегда чувствовала, когда надо уступить. Или вообще отказаться.

Пока он оглядывал толпу, она наблюдала за ним. Каким он оказался интересным человеком! Кто бы мог подумать, что он обладает таким тонким чувством юмора? И что он такой обезоруживающе проницательный? Беседовать с ним было то же самое, что разговаривать с другом, которого она знала всю свою жизнь. Удивительно. Разве можно иметь в качестве друга джентльмена?

Она не могла себе представить, что может признаться даже Мэри, Энн или Филомене, что считает себя хорошенькой. Это было бы верхом самомнения.

Другое дело — Миранда. Она бы поняла. Но Миранда теперь редко бывала в Лондоне, и Оливия только сейчас начала понимать, как ей не хватает подруги детства.

— У вас такой серьезный вид, — заметил Гарри, и Оливия поняла, что в какой-то момент настолько погрузилась в размышления, что не заметила, что он, не отрываясь, смотрит на нее. Его взгляд был таким теплым и… притягательным.

Интересно, о чем он думает? И почему это ее волнует?

— Да нет, вам показалось, — ответила она, потому что видела, что он ждет от нее ответа.

Он снова внимательно вгляделся в толпу.

— Что ж. Пойдемте, поищем вашего князя?

Она была благодарна ему за то, что он переменил тему.

— Мне следует наконец угодить вам и заявить, что он не мой князь?

— Был бы вам премного благодарен.

— Хорошо. Он не мой князь.

— И это все? — разочарованно протянул он.

— А вы, верно, ожидали чего-то более драматического?

— По меньшей мере, — пробормотал он.

Она рассмеялась и вышла из алькова.

Сегодняшний вечер был замечательным. Она удивилась, что не сразу это заметила. Зал был полон народа, но в этом не было ничего необычного. Но что-то было иначе. Может, свечи? Может быть, их было больше или они светили ярче? Но весь зал был окутан каким-то теплым, ласкающим взгляд светом, и все люди выглядели красивыми.

И счастливыми.

— Он в дальнем углу зала, — услышала она за спиной голос Гарри. — Справа.

Его теплое дыхание у самого ее уха показалось ей странной, вызвавшей дрожь лаской. Ей захотелось отклониться назад, чтобы ощутить тепло его тела, а потом…

Она сделала шаг вперед. Что за опасные мысли? И они явно не имеют отношения к сэру Гарри Валентайну.

— Я думаю, что вам следует подождать здесь, — сказал Гарри. — Пусть он сам подойдет к вам.

Она кивнула.

— Он вряд ли меня видит.

— Скоро он вас заметит.

Его слова почему-то прозвучали как комплимент, и ей захотелось обернуться к нему и улыбнуться. Но она этого не сделала.

— Я должна стоять рядом со своими родителями. Это было бы более прилично, чем… В общем, более прилично, чем то, что я уже сделала в этот вечер. — Она взглянула на него — на сэра Гарри Валентайна, своего нового соседа и — что было невероятным — своего нового друга. — Спасибо вам за замечательную беседу.

— Не за что. Мне она тоже понравилась.

Но этот обмен любезностями показался Оливии слишком формальным, и ей не захотелось прощаться на такой ноте. Она улыбнулась ему, но не улыбкой, предназначенной для светских бесед, а настоящей, искренней.

— Вы не будете возражать, если я снова раздвину занавески на моем окне? Когда они задернуты, у меня в спальне ужасно темно.

Он негромко рассмеялся:

— Вы будете за мной шпионить?

— Только если вы будете надевать смешные шляпы.

— У меня есть только одна, и я ношу ее по вторникам.

Каким-то образом это показалось ей идеальным способом завершить их встречу.

Она попрощалась с ним и исчезла в толпе.

— Леди Оливия! — вскричал Себастьян. — Мне так жаль! Прошу меня извинить. Я такой неуклюжий.

— Принимаю ваши извинения, — сказала Оливия, незаметно отряхивая подол платья. — Это всего лишь шампанское. — Она посмотрела на него с улыбкой. — Я слышала, что оно полезно для кожи.

Ничего подобного она, разумеется, не слышала, но что еще она могла сказать? Себастьян Грей вовсе не был неуклюжим, а на ее бальные туфли попали лишь брызги. Но князь кипел от ярости. Она поняла это по его напряженной фигуре. Шампанское попало ему лишь на сапоги, а разве она не слышала, что некоторые джентльмены вообще чистят свои сапоги шампанским?

Все же, что бы там ни проворчал князь по-русски, это вряд ли было одобрением.

— Для кожи? Вот как? — сказал Себастьян, проявляя интерес, которого он явно не испытывал. — Я об этом не слышал.

— Я прочитала об этом в дамском журнале, — соврала она.

— И это объясняет, почему я об этом не знал, — подхватил Себастьян.

— Леди Оливия, вы представите меня своему другу? — спросил князь довольно резким тоном.

— К-конечно, — запинаясь, ответила Оливия, удивленная просьбой князя. Он не слишком охотно знакомился с людьми в Лондоне, разве что с герцогами, членами королевской семьи и… с ней. Может быть, он вовсе не был таким гордецом, как она думала. — Ваша светлость, разрешите представить вам мистера Себастьяна Грея. Мистер Грей, князь Алексей Гомаровский из России.

Мужчины раскланялись. Поклон Себастьяна был гораздо глубже княжеского, который был таким незначительным, что граничил с невежливостью.

— Леди Оливия, — сказал Себастьян, когда формальности были окончены, — вы знакомы с моим кузеном, сэром Гарри Валентайном?

Губы Оливии чуть раскрылись от удивления. Что он задумал? Он прекрасно знал, что…

— Леди Оливия, — сказал Гарри, неожиданно появившись прямо перед нею. Его взгляд так пронзил ее, что она чуть было не вздрогнула. Но это длилось какие-то доли секунды, а потом все прошло, словно они были не более чем знакомыми. Он кивнул ей и сказал, обращаясь к кузену:

— Мы уже знакомы.

— Ах да. Я забыл. Вы же соседи.

— Ваша светлость, — сказала Оливия, — разрешите представить вам сэра Гарри Валентайна. Он живет прямо рядом с моим домом.

— Вот как? — сказал князь и, пока Гарри кланялся, проговорил что-то по-русски своему телохранителю, который кивнул в ответ.

— Вы беседовали друг с другом в начале вечера, — сказал князь.

Оливия напряглась. Она и не догадывалась, что он следил за ней. Почему-то ее это обеспокоило.

— Да. — Не было смысла отрицать очевидное. — Я считаю сэра Гарри одним из моих многочисленных знакомых.

— За что я искренне вам благодарен, — ответил Гарри, но почему-то смотрел при этом на князя.

— Да, разумеется. — Князь тоже не спускал глаз с Гарри.

Оливия взглянула на Гарри, потом на князя и снова на Гарри, который все еще смотрел на князя.

— Прекрасный вечер, не правда ли? — вставил Себастьян. — В этом году леди Моттрам превзошла самое себя.

Оливия чуть было не прыснула. В облике Себастьяна было нечто такое, что должно было разрядить возникшее напряжение. Но этого не случилось. Гарри смотрел на князя с холодной невозмутимостью, а князь наблюдал за Гарри с ледяным презрением.

— По-моему, здесь прохладно, — сказала Оливия.

— Да, немного, — подхватил Себастьян, поскольку только они с Оливией и разговаривали. — Я давно думал о том, как трудно женщине в этих воздушных нарядах.

Бархатное платье Оливии было с короткими рукавами, и на ее руках появилась гусиная кожа.

— Да, — сказала она, поскольку все молчали. Потом она поняла, что больше ей сказать нечего. Она откашлялась и улыбнулась — сначала Гарри, потом — князю, который все еще не смотрел на нее, а потом людям, стоявшим за их спинами, которые не спускали с нее глаз, хотя и притворялись, что она совсем их не интересует.

— Вы один из многочисленных поклонников леди Оливии? — наконец спросил князь Алексей у Гарри.

Оливия повернулась к Гарри в явном недоумении. Что он может ответить на такой прямой вопрос?

— Весь Лондон восхищается леди Оливией, — быстро нашелся Гарри.

— Она наша самая знаменитая молодая леди, — добавил Себастьян.

Оливии следовало бы ответить на столь высокую оценку как-то тихо и скромно, но то, что происходило, было слишком странным — чем-то эксцентричным, — поэтому она промолчала.

Они явно говорили не о ней. Они называли ее по имени, делали ей комплименты, но все это было частью какой-то странной и глупой, чисто мужской борьбой за превосходство.

Если бы она не чувствовала себя так неловко, ей могло бы это польстить.

— Кажется, я слышу музыку, — сказал Себастьян. — Наверное, скоро возобновятся танцы. А в России танцуют?

Князь окинул Себастьяна холодным взглядом:

— Простите?

— Ваша светлость, — поправился Себастьян, но явно не тоном раскаявшегося, — в России танцуют?

— Разумеется, — отрезал князь.

— Наверное, не все сословия, — задумчиво произнес Себастьян.

Оливия понятия не имела, правда ли это, хотя подозревала, что так оно и было.

— Что привело вас в Лондон, ваша светлость? — вступил в разговор Гарри. До этого он лишь отвечал на вопросы, в остальном — просто наблюдал.

Князь пристально посмотрел на Гарри, но было трудно понять, считает ли он этот вопрос уместным.

— Я навещаю своего кузена. Он здесь наш посол.

— Вот как, — любезно протянул Гарри. — Я с ним незнаком.

— Конечно же, нет.

Это было прямым оскорблением, но Гарри ничуть не смутился.

— Когда я был на службе в армии ее королевского величества, мне довелось познакомиться со многими русскими. Ваши соотечественники весьма благородные люди.

Князь принял этот комплимент коротким кивком.

— Если бы не ваш царь и не ваша страна, мы не смогли бы победить Наполеона, — продолжил Гарри.

Князь наконец-то посмотрел Гарри в глаза.

— Я полагаю, что Наполеону повезло бы больше, если бы зима в тот год не наступила так рано, — произнес Гарри. — К тому же она была такая суровая.

— Для слабых, возможно, — ответил князь.

— Сколько погибло французов при отступлении? Не могу вспомнить. — Гарри повернулся к Себастьяну: — А ты помнишь, Себ?

— Более девяноста процентов, — сказала Оливия, слишком поздно спохватившись, что ей не следовало вступать в этот разговор.

Все трое мужчин посмотрели на нее. Они были не просто удивлены, а поражены.

— Мне нравится читать газеты, — сказала она. По наступившей паузе она поняла, что этого объяснения было недостаточно, и поэтому добавила: — Я уверена, что о большинстве деталей в газетах не сообщалось, но все равно это было потрясающе. И очень печально. — Повернувшись к князю Алексею, она спросила: — Вы участвовали в войне?

— Нет. Французы направлялись к Москве, а мой дом находится много восточнее, в Нижнем. И я был еще слишком молод, чтобы служить в армии.

— А вы в то время все еще служили в армии? — спросила Оливия у Гарри.

Он кивнул в сторону Себастьяна:

— Мы с ним как раз стали офицерами. Мы были в Испании, в армии под командованием Веллингтона.

— Я не знала, что вы служили вместе, — сказала Оливия.

— В восемнадцатом гусарском полку, — с гордостью ответил Себастьян.

Наступила неловкая пауза, и Оливия поспешила сказать:

— Как здорово.

Ей показалось, что все ждали именно такой реакции. Она уже давно поняла, что в ситуациях, подобной этой, надо отвечать именно так, как все ждут.

— Кажется, это слова Наполеона, когда он сказал, что удивлен, если гусар доживает до своего тридцатилетия? — пробормотал князь. — У гусар репутация… э… как это говорится…

Он покрутил пальцем у лба, словно вспоминая и произнес:

— Безрассудство. Да, так это называется. И это достойно сожаления. Они считаются храбрецами, но весьма часто… — он провел ребром ладони по горлу, — гибнут в расцвете лет.

Взглянув на Гарри и Себастьяна — главным образом на Гарри, — он вкрадчиво улыбнулся.

— Как вы думаете, это правда, сэр Гарри?

— Нет, — ответил Гарри. И больше не сказал ничего. Именно такой ответ — не возражение, не сарказм — вызвал раздражение князя.

— По-моему, заиграл оркестр? — сказала Оливия, но никто не обратил на нее внимания.

— Сколько вам лет, сэр Гарри?

— А вам сколько?

Оливия судорожно сглотнула. Такой вопрос не приличествовало задавать князю. Да еще таким тоном. Она попыталась поймать взгляд Себастьяна, но тот наблюдал за мужчинами.

— Вы не ответили на мой вопрос, — с намеком на угрозу в голосе произнес князь, а его телохранитель, опасно зашевелился.

— Мне двадцать восемь, — ответил Гарри, а потом после паузы, достаточно долгой, чтобы это подразумевало, что он спохватился, добавил: — Ваша светлость.

Князь Алексей едва заметно улыбнулся.

— У нас осталась еще пара лет, чтобы сбылось предсказание Наполеона, не так ли?

— Только в том случае, если вы объявите войну Англии, — непринужденно ответил Гарри. — Я уже вышел в отставку.

Мужчины смотрели друг на друга в течение нескольких мгновений, показавшихся Оливии вечностью, а потом князь Алексей неожиданно рассмеялся.

— Вы меня развлекли, сэр Гарри, — сказал он, но слишком резкий тон его голоса противоречил его словам. — Полагаю, что мы не раз еще с вами схлестнемся в споре.

Гарри почтительно поклонился. Князь положил ладонь на руку Оливий, все еще державшей его под руку.

— Но не сейчас, а после того, как я потанцую с леди Оливией, — сказал князь тоном победителя.

Затем, повернувшись спиной к Гарри и Себастьяну, он увел Оливию.

Принимая во внимание происходящее, Гарри был все же готов назвать этот день вполне удачным для работы, хотя в обычный день он перевел бы в два раза больше, чем успел сегодня, когда все время отвлекался.

Он ловил себя на том, что не может оторвать взгляд от окна Оливии, даже зная, что ее нет дома. На сегодняшний день был запланирован ее визит к князю. В три часа. Это означает, что из дома она уехала около двух. Резиденция посла была не очень далеко, но родители Оливии наверняка не хотели опоздать. На дороге могло быть интенсивное движение, или могло вдруг сломаться колесо, или на дорогу мог неожиданно выскочить уличный мальчишка… Ни один здравомыслящий человек не покидает дома без того, чтобы иметь в запасе немного времени на случай непредвиденных обстоятельств.

Оливия проведет у князя часа два, а может, и три: никто, кроме русских, не умеет растянуть визит на неопределенное время. Потом полчаса на обратную дорогу и…

Теперь она уже должна быть дома. Если только не уехала еще куда-нибудь. Но он не заметил, чтобы от Радленд-Хауса отъезжала карета.

Не то чтобы он за этим следил, хотя занавески на его окне были отдернуты. Но если немного вытянуть шею, можно было увидеть часть улицы и проезжающие по ней экипажи.

Он встал, потянулся, вытянул руки и сделал несколько кругообразных движений головой. Он намеревался перевести еще одну страницу — часы на каминной полке показывали только половину девятого, — но сейчас ему было необходимо немного размяться. Он вышел из-за письменного стола и подошел к окну.

И увидел ее.

На долю секунды они оба замерли.

На лице ее мелькнуло растерянное выражение, будто она подумала: «Может быть, притвориться, что я его не вижу?»

Но Гарри помахал ей рукой.

Она улыбнулась и помахала в ответ. А потом…

Он смотрел на нее в недоумении: она открыла окно.

Конечно, он сделал то же самое.

— Я помню, вы говорили, что не читали эту книгу, — сказала она без всякого предисловия, — но вы хотя бы в нее заглянули?

— Добрый вечер, — произнес он. — Как прошла встреча с князем?

Она нетерпеливо покачала головой:

— Книга, сэр Гарри, я говорю про книгу. Вы прочли хотя бы несколько страниц?

— Боюсь, что нет. А в чем дело?

Она подняла книгу обеими руками:

— Просто бред какой-то.

Он кивнул:

— Я так и предполагал.

— Мать мисс Баттеруорт до смерти заклевали голуби.

Он еле сдержал смешок.

— Знаете, а это могло бы меня заинтересовать.

— Голуби, сэр Гарри! Голуби!

Он улыбнулся, чувствуя себя немного Ромео, разговаривающим с Джульеттой, если исключить враждующие между собой семьи и яд.

— Я бы не возражал, если бы смог прочитать этот эпизод с голубями. Звучит захватывающе.

Она нахмурилась и отвела упавшую ей на глаза прядь волос.

— Об этом сказано в самом начале книги. Если нам повезет и мы доберемся до конца книги, то где-то встретим эпизод, где мисс Баттеруорт заклюют.

— То есть вы прочли книгу?

— Кое-какие отрывки, — призналась она. — Начало четвертой главы и — наклонившись, она быстро пролистала книгу, — страницу сто девяносто третью.

— А вам не пришло в голову читать книгу с начала?

Наступила довольно долгая пауза, а потом она сказала, не скрывая презрения:

— Я вообще не собиралась ее читать.

— Просто она вас захватила, да?

— Нет! Вовсе нет! — Она скрестила на груди руки, отчего книга упала на пол. На секунду она исчезла из виду и появилась снова с книгой в руке. — Меня все так раздражало, что я не могла остановиться.

Он облокотился на подоконник и усмехнулся:

— Звучит интригующе.

— Чепуха, вот что это такое. Если выбирать между мисс Баттеруорт и безумным бароном, я обеими руками за барона.

— Да будет вам. Это же романтическая история. Вы должны быть на стороне леди.

— Она идиотка. — Оливия с необыкновенной скоростью пролистала книгу. — Я не могу пока сказать, безумен ли барон и не убийца ли он, но я надеюсь, что ему все удастся.

— Этого не произойдет, — уверил ее Гарри.

— Почему вы так думаете? — Она провела рукой по волосам, которые растрепал ветер.

Гарри все больше нравилась ситуация.

— Автор книги — женщина, не так ли? — спросил он.

Оливия кивнула:

— Сара Горли. Я никогда не слышала о такой.

— И это рыцарский роман?

Оливия снова кивнула.

Гарри покачал головой:

— Она никогда не убьет свою героиню.

Оливия долго смотрела на Гарри, видимо, переваривая информацию, а потом заглянула в конец книги.

— Не делайте этого, — предупредил он ее, — вы все испортите.

— Я не собираюсь ее читать, — возразила Оливия. — Как можно что-то испортить?

— Поверьте мне. Когда роман пишет мужчина, женщина умирает. А если автор — женщина, все кончается хорошо.

Она молчала, словно была не уверена, следует ли ей оскорбиться, услышав эти выводы. Гарри сдержал улыбку. Ему нравилось, когда она оказывалась сбитой с толку.

— В чем же, позвольте, романтизм, если женщина умирает? — спросила она с подозрением.

Он пожал плечами:

— Я не сказал, что это имеет смысл, просто это правда.

Ему показалось, что она не знает, что на это ответить, но он понял, что ему просто нравится вот так сидеть и наблюдать, с какой ненавистью она смотрит на книгу. Она была восхитительна даже в этом бесформенном голубом пеньюаре. Ее волосы были заплетены в толстую косу.

Ему вдруг пришло в голову, что весь этот обмен репликами был совершенно не по правилам. Он не был представлен ее родителям, и он не мог себе даже вообразить, что они одобрили бы тот факт, что их дочь переговаривается с неженатым мужчиной через окно.

В полной темноте.

Да еще в одном пеньюаре.

Но ситуация была настолько забавной, что он решил — уж если ей наплевать на приличия, то ему и подавно.

Он увидел, что она украдкой пытается добраться до последних страниц книги.

— Не делайте этого, — снова предупредил он ее.

— Я просто хочу убедиться, что вы правы.

— Тогда начните с самого начала, — сказал он главным образом для того, чтобы поддразнить ее.

— Я не хочу читать эту книгу, — простонала она.

— Почему?

— Потому что она мне не понравится, и это будет понапрасну потерянное время.

— Вы же не знаете, понравится она вам или нет, — возразил он.

— Знаю.

— Почему вы не любите читать?

— Поэтому. — Она потрясла книгой. — Это полная ерунда. Если бы вы дали мне газету, я бы ее прочитала от корки до корки. В газетах, которые я читаю каждый день, смысл имеет каждое слово.

Надо признаться, что эти слова произвели на Гарри большое впечатление. Не то чтобы он думал, будто женщины не читают газет. Просто он никогда об этом не задумывался. Его мать никогда не читала газеты, а его сестра если и читала, никогда об этом не упоминала в своих письмах.

— Прочтите роман, — посоветовал он. — Может быть, он вас удивит и развлечет.

— Почему вы настаиваете на том, чтобы я прочла то, что вам самому неинтересно?

— Потому что… — Он осекся, сам не понимая, почему он это делает. Не считая того, что он дал ей эту книгу и ему нравится ее поддразнивать.

— Я хочу заключить с вами сделку, леди Оливия.

Она молчала, ожидая продолжения.

— Если вы прочтете книгу — всю, от начала до конца, — я сделаю то же самое.

— Вы станете читать «Мисс Баттеруорт и безумного барона»? — засомневалась она.

— Да. Как только вы ее закончите.

Сначала ему показалось, что она собирается с ним согласиться. Она даже открыла рот. Но потом она застыла, и ее глаза опасно блеснули.

У этой женщины, напомнил себе Гарри, есть два брата. Она наверняка умеет и драться, и защищаться.

— Я думаю, что вы должны ее читать вместе со мной.

Насчет этого у Гарри было немало мыслей, и главная состояла в том, что у него была привычка читать перед сном. В постели.

— Купите еще один экземпляр, — сказала она.

Прелестная мечта тут же рассеялась, как дым.

— Мы сравним наши впечатления. У нас будет что-то вроде читательского клуба или литературного салона. Меня часто туда приглашают, но я всегда отказываюсь.

— Я просто польщен.

— Так и должно быть. Я еще никогда никого не приглашала сделать подобное.

— Сомневаюсь, что в магазине есть еще один экземпляр этой книги.

— Я вам его найду. — Она усмехнулась. — Доверьтесь мне. Я умею находить то, что мне нужно.

— Почему я вдруг испугался? — пробормотал он.

— Что?

— Вы меня пугаете, — сказал он громче. Ему показалось, что ей это понравилось.

— Прочтите мне какой-нибудь отрывок, — попросил он.

— Прямо сейчас?

Он уселся на подоконник, прислонившись спиной к оконной раме.

— Начало, если вам не трудно.

Она внимательно на него посмотрела, потом, пожав плечами, сказала:

— Хорошо. Начнем. — Она откашлялась. — «Ночь была темной и ветреной».

— У меня такое чувство, что я это уже слышал.

— Не прерывайте меня.

— Извините.

— «Ночь была темной и ветреной, и мисс Присцилла Баттеруорт была уверена, что вот-вот начнется не просто дождь, а ливень, который обрушится с небес и затопит всю землю до самого горизонта». Отвратительно. По-моему, автор неправильно употребила слово «горизонт».

— Да нет, — сказал Гарри, хотя был полностью с ней согласен. — Продолжайте.

Она покачала головой, но стала читать дальше:

— «Она, конечно, была защищена от непогоды в своей комнатушке, но рамы гремели так, что сегодня ночью ей вряд ли удастся уснуть. Свернувшись калачиком на своей узкой, холодной кровати, она — бла… бла… бла… — погодите, я пропущу до того места, когда будет немного интересней.

— Вы не должны этого делать.

Она подняла книгу.

— Бросьте ее мне, — неожиданно приказал он.

— Что?

Он соскочил с подоконника и высунулся из окна по пояс.

— Кидайте.

— Вы ее поймаете? — усомнилась она.

— Если вы ее бросите, я ее поймаю.

— Я умею бросать, — сказала она, явно обиженная.

— Я еще не встречал девушку, которая умела бы это, — ухмыльнулся он.

В ответ она швырнула в него книгой, и только благодаря быстрой реакции, выработанной на полях сражений, ему удалось поймать ее.

Слава Богу, поймал.

— В следующий раз не швыряйте с такой силой, — проворчал он.

— Тогда пропадет интерес.

«Забудь про «Ромео и Джульетту». Это больше похоже на "Укрощение строптивой"», — подумал Гарри.

Он взглянул на ее окно. Она подтащила стул и сидела прямо у открытого окна с выражением долготерпения на лице.

— Ага, вот здесь, — сказал он, найдя место, где она прервала чтение. — «Свернувшись калачиком на своей узкой, холодной кровати, она не могла не вспомнить все те обстоятельства, которые привели ее в это мрачное место этой ночью. Но, дорогой читатель, наша история начинается не с этого».

— Не люблю, когда авторы так пишут, — провозгласила Оливия.

— Шш. «Нам следует начать с начала, а оно было не тогда, когда мисс Баттеруорт приехала в Тиммервелл-Холл, и даже не тогда, когда она приехала в Фицджералд-плейс, который был ей домом до этого. Мы должны начать с того дня, когда она родилась в яслях…»

— В яслях! — Оливия издала торжествующий вопль.

— Я просто хотел убедиться, что вы слушаете.

— Бессовестный!

Он громко рассмеялся и продолжил:

— «…с того дня, когда она родилась в небольшом домике в Гемпшире, окруженном розами и бабочками, накануне того дня, когда в городе началась эпидемия оспы».

Прервав чтение, он поднял на нее глаза.

— Не останавливайтесь, — сказала она. — Только-только начинается что-то интересное. А что за оспа, как вы думаете?

— А вы, оказывается, кровожадная девчонка.

Она склонила голову набок, соглашаясь:

— Мне всегда нравилось читать об эпидемиях.

Он скользнул взглядом по странице:

— Боюсь, что вас ждет разочарование. Автор не дает никаких медицинских описаний.

— Может, на следующей странице? — с надеждой в голосе спросила она.

— Я продолжу. «Эпидемия унесла ее любимого отца, но чудом пощадила новорожденное дитя и ее мать. Среди жертв эпидемии также оказались ее бабушка по отцу, оба дедушки, три тетушки, два дяди и двоюродный кузен».

— Вы меня опять разыгрываете, — обвинила она его.

— Вовсе нет. Клянусь, именно так здесь написано. Тогда в Гемпшире была страшная эпидемия.

— О таком плохом не принято писать.

— Видимо, кто-то и пишет.

— Я не знаю, кто хуже — автор, написавший это, или мы, потому что это читаем.

— Лично я просто наслаждаюсь, — сказал он.

Он говорил правду. Было совершенно невероятно, что он сидит у окна и читает это вслух леди Оливии Бевелсток, самой завидной невесте высшего света. Но вечер был чудесный, дул легкий ветерок, он весь день просидел взаперти в своем кабинете, а сейчас, когда он поднимал глаза от книги, она улыбалась. Не всегда ему. Но и ему тоже.

Она была не просто хорошенькой. Она была красивой. У нее было такое лицо, которое заставляло мужчин умиляться: в форме сердечка с идеальной фарфоровой кожей. А глаза василькового цвета… Женщины умирали от зависти, увидев их.

Она знала, что красива, но не использовала свою красоту в качестве оружия. Красивая внешность была ее неотъемлемой частью, такой же естественной, как две руки, две ноги и по десять пальцев на руках и ногах.

Она была красива, и он понял, что хочет ее.

— Сэр Гарри, — позвала Оливия, вставая. Она легла на подоконник и пыталась всмотреться через окно в глубь его кабинета. Он замолчал так неожиданно.

Он вздрогнул от звука ее голоса.

— Простите, — пробормотал он и стал искать в книге место, на котором остановился.

— Нет, не извиняйтесь. — Он действительно выглядел как-то странно. — С вами все в порядке?

Он взглянул на нее, и тут — описать и даже понять было совершенно невозможно — это случилось. Их взгляды встретились, и хотя было уже достаточно темно и она не могла видеть его глаз цвета темного шоколада — она не только его увидела, но и почувствовала. И задохнулась. И потеряла равновесие. Она упала на стул и просидела несколько секунд, удивляясь, отчего у нее так бьется сердце.

Он всего лишь посмотрел на нее.

А она… она…

У нее вдруг закружилась голова.

Господи, он подумает, что она полная дура. Она никогда в жизни не падала в обморок… и… хорошо, пусть это был не совсем обморок, но она почувствовала себя как-то странно, будто воспарила или… А теперь он решит, что она одна из тех девиц, которые должны всегда иметь при себе нюхательную соль. Она всегда подшучивала над такими девицами.

Боже мой. Она с трудом встала и высунула голову в окно.

— Все хорошо, — крикнула она. — Я просто оступилась.

Он кивнул, но она поняла, что его мысли где-то далеко-далеко. Потом, будто придя в себя, он посмотрел на нее и извинился.

— Витаю в облаках, — пробормотал он. — Очевидно, уже поздно.

— Да, — согласилась она, хотя была уверена, что было не больше десяти часов. А потом вдруг поняла, что ей невыносимо услышать, как он пожелает ей спокойной ночи. Ей придется сказать это первой… потому что… потому что… Она не знала почему, но знала, что должно быть именно так. — Я как раз собиралась сказать, что мне надо идти, — вырвалось у нее. — Не идти, поскольку я уже в своей комнате, и мне пора спать, залезть в свою постель, которая всего в нескольких шагах от окна.

Она улыбнулась ему, словно это могло объяснить чепуху, которую она молола.

— Как вы сказали, уже поздно.

Он опять кивнул.

Ей пришлось сказать еще что-нибудь, потому что он молчал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил он, но так тихо, что она не услышала слов, а угадала их по движению его губ.

И она снова это почувствовала, как тогда, когда их взгляды встретились. Началось с кончиков пальцев, пошло вверх по рукам, пока она не вздрогнула — ее пробила дрожь. Она выдохнула, будто могла таким образом избавиться от охватившего ее чувства.

Но оно не уходило, оставаясь в легких, щекоча ее кожу.

Она, наверное, сходит с ума. Или очень переутомилась. Слишком напряжена после дня, проведенного с князем.

Она отступила от окна, собираясь задернуть занавески, но…

— О! — Она снова высунула голову и позвала: — Сэр Гарри!

Он поднял на нее глаза. Он все еще не сдвинулся с места.

— У вас осталась моя книга.

Оба одновременно посмотрели на полоску земли, отделявшую их дома.

— Наверх будет не так легко забросить книгу, не так ли? — сказала она.

Он покачал головой и слабо улыбнулся.

— Мне придется завтра вам ее занести.

И тут снова пришло то же самое странное ощущение внезапной остановки дыхания.

— Я буду рада вас видеть, — ответила она и закрыла окно.

И задернула занавески.

А потом пискнула и обхватила себя руками.

Каким же великолепным оказался вечер!

Пока Оливия разливала чай, она сформулировала в уме пять достоинств, какие ей определенно нравятся в сэре Гарри Валентайне:

улыбка,

остроумие,

чувство юмора,

глаза,

то, что он согласен говорить с ней через окно.

— Владимир! — неожиданно гаркнул князь, так что Оливия вздрогнула.

Телохранитель тут же подошел к князю, который отдал ему какой-то приказ на русском языке. Владимир пробурчал что-то в знак согласия, а потом добавил еще несколько неразборчивых предложений.

Оливия взглянула на Гарри. Тот нахмурился.

Владимир издал еще один нечленораздельный звук и вернулся в свой угол. Гарри, наблюдавший за этим обменом репликами, посмотрел на князя и сказал:

— Он весьма удобен.

Князь ответил со скучающим видом:

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Он подходит к вам, он уходит, делает все, что вы скажете…

— В этом его работа.

— Разумеется. — Гарри еле заметно пожал плечами. — Я и не имел в виду ничего другого.

— Особ, имеющих отношение к царской семье, в путешествиях всегда должен кто-то сопровождать.

— Полностью с вами согласен, — ответил Гарри, но его благожелательный тон, казалось, все больше раздражал князя.

— Ваш чай. — Оливия протянула Гарри чашку. Он поблагодарил ее, прежде чем отпить глоток.

— Я пью такой же чай, как сэр Гарри, — сказала Оливия. — Раньше я пила его с сахаром, но потом поняла, что от него чай теряет свой вкус.

Гарри посмотрел на нее с удивлением, но Оливия ничуть не смутилась. Давно она не вела столь странной беседы, говорило выражение ее лица. Было очевидно, что мужчины еле терпят друг друга, но ей и раньше приходилось бывать в гостиных, где люди вели себя точно так же. Но сейчас это было слишком ощутимо.

И хотя ей хотелось думать, что причиной была ревность, она не могла отделаться от мысли, что происходит нечто совершенно другое.

— Я еще сегодня не выходила, — сказала она, поскольку разговор о погоде всегда был отвлекающей темой. — Тепло?

— Думаю, что пойдет дождь, — сказал князь.

— Для вас Англия — это дождь, не так ли? Если идет не просто дождь, то льет, как из ведра. А если не льет…

Но князь уже остановил свое внимание на Гарри:

— Где ваш дом, сэр Гарри?

— С недавних пор — по соседству, — весело ответил Гарри.

— Я считал, что английские аристократы живут в своих огромных поместьях.

— Это так, — любезно подтвердил Гарри. — Но я живу в скромном доме.

— Как вам чай? — в отчаянии вмешалась Оливия.

Мужчины буркнули в ответ что-то односложное и невразумительное.

— Но вас называют «сэром».

— Верно. — Было видно, что Гарри ничуть не заботит отсутствие высокого статуса. — Но я не принадлежу к высшему светскому обществу. Я баронет.

Губы князя Алексея еле заметно искривились.

— Баронеты не считаются принадлежащими к высшей аристократии, — пояснила Оливия, бросив на Гарри извиняющийся взгляд. Конечно, со стороны князя было грубостью подчеркивать более низкий статус Гарри, но приходилось делать скидку на разницу в культурах.

— А что такое «баронет»? — не унимался князь.

— Нечто промежуточное, — вздохнул Гарри. — Нечто вроде чистилища, на самом деле.

— Я не понимаю, о чем он говорит, — сказал князь, оборачиваясь к Оливии.

— Он имеет в виду — по крайней мере я так думаю… — Она бросила на Гарри обиженный взгляд, потому что не понимала, с какой целью он все больше и явно намеренно раздражает князя. — Я думаю, что баронеты все же относятся к аристократии, поскольку имеют титул. Поэтому его и называют «сэром».

Было видно, что князь все еще не понимает, так что Оливия продолжила объяснение:

— Ниже королевских особ по рангу идут герцоги, маркизы, графы, виконты и, наконец, бароны и баронеты.

— Боже, как низко. Между нами и такими, как вы, просто пропасть. — Гарри уже просто веселился.

Князь лишь на мгновение остановил свой взгляд на Гарри, но этого было достаточно, чтобы прочесть в этом взгляде презрение.

— В России аристократия составляет костяк общества. Без наших великих семей страна распалась бы.

— И у нас многие так думают, — вежливо откликнулась Оливия.

— Произошла бы… как это по-английски…

— Революция? — с усмешкой подсказал Гарри.

— Настал бы хаос? — предположила Оливия.

— Хаос. Да, именно хаос. Революции я не опасаюсь.

— Нам всем не мешало бы поучиться на примере французов, — сказал Гарри.

Глаза князя блеснули недобрым огнем.

— Французы оказались глупцами. Они предоставили буржуазии слишком много свобод. Мы не совершим такой ошибки у нас в России.

— Мы в Англии тоже не опасаемся революции, — тихо произнес Гарри, — но, полагаю, по другим причинам.

Слова Гарри прозвучали с такой спокойной убежденностью, были таким контрастом по сравнению с только что продемонстрированными легкомыслием и дерзостью, что у Оливии перехватило дыхание. Его серьезность не осталась незамеченной и князем. Он повернулся к Гарри с выражением… нет, не уважения, поскольку он явно недооценил его слова… Но возможно, он признал его как достойного оппонента.

— Наша беседа становится слишком серьезной, — вмешалась Оливия. — Для таких разговоров еще слишком рано. Я не выношу политических дискуссий, когда светит солнце.

На самом деле она не могла допустить, чтобы ее считали наивной и непосвященной. Она обожала политические дискуссии в любое время дня.

Да и солнце вовсе не светило.

— Какие мы невоспитанные, — сказал князь Алексей, вставая.

Он остановился перед ней и встал на одно колено.

— Вы можете нас простить? — пробормотал он, взяв ее за руку.

— Я… я…

Он поднес ее руку к губам.

— Прошу вас.

— Конечно, — наконец выдавила она. — Это…

— Ничего страшного, — вставил Гарри. — Вы именно это хотите сказать, не так ли?

Если бы она могла видеть Гарри за спиной князя, который полностью его заслонял, она бы посмотрела на него с возмущением.

— Конечно же, вы прощены, ваша светлость. Я сказала глупость.

— Говорить глупости, когда им это вздумается, — это привилегия прекрасных женщин.

В это время князь покачнулся, и Оливия увидела лицо Гарри. Выражение было такое, будто он подавился.

— У вас, должно быть, запланировано много встреч в Лондоне, — сказал Гарри после того, как князь вернулся на свое место.

— Мне присуждено несколько наград, — сказал князь, и было видно, что он недоволен переменой темы.

— Я думаю, что сэр Гарри имел в виду, что вы предполагаете встретиться со многими людьми в Лондоне, — пояснила Оливия, решив, что князь не понял слов Гарри.

— Да.

— Вы, наверное, очень заняты, — добавил Гарри, и в его голосе прозвучали сочувствующие нотки.

Оливия нахмурилась. Ей казалось, она понимает, что Гарри задумал, и это не может кончиться хорошо.

— Вы, должно быть, ведете очень интенсивный образ жизни, — быстро вмешалась она, пытаясь увести разговор в сторону.

Но Гарри не дал себя отвлечь.

— Например, сегодня. У вас, вероятно, плотное расписание… Для леди Оливии большая честь, что вы выбрали время и нанесли ей визит.

— Для леди Оливии у меня всегда будет время.

— А откуда мы вас вытащили?

— Вы меня ниоткуда не вытаскивали.

Гарри чуть улыбнулся, но только для того, чтобы показать, что оскорбление, хотя и было замечено, — не задело его.

— Где еще вы могли бы побывать сегодня днем, ваша светлость? У посла? В королевском дворце?

— Везде, где бы пожелал.

— Таковы привилегии королевских особ, — задумчиво произнес Гарри со вздохом.

Оливия нервно прикусила губу. К ним уже приближался Владимир, и если должно было произойти насилие, Гарри вряд ли вышел бы из него победителем.

— Ваше присутствие для меня большая честь, — только это и нашлась сказать Оливия. Гарри она проговорила неслышно, одними губами: — Прекратите!

— По-моему, вы разговариваете без меня, — рассердился князь.

Владимир подошел еще ближе.

— Нет, что вы, — уверила князя Оливия. — Я просто хотела напомнить сэру Гарри, что его ждет… э… встреча с его кузеном Себастьяном.

— И вы это ему сказали? — усомнился князь.

Оливия почувствовала, что краснеет.

— Да, вроде того, — промямлила она.

— Мне и вправду надо идти, — сказал Гарри, поднимаясь.

Оливия тоже встала.

— Разрешите проводить вас до двери, — сказала она почти сквозь зубы.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я никогда не посмел бы позволить это такой красивой женщине.

Оливия побледнела. Понимает ли князь, что Гарри издевается над ним? Она незаметно взглянула на Алексея, но он, казалось, не обиделся, а, наоборот, выглядел довольным, хотя был напряжен и сдержан.

Гарри вышел один, лишив Оливию возможности высказать ему, что она думает о его дерзких выходках. Но так легко он не отделается, кипела она Он и представления не имеет, что значит растравить ее гнев. Вечером она ему все выскажет.

А пока надо было занимать разговорами князя. Он сидел с самодовольным видом. Он был доволен, что Гарри ушел, и, возможно, еще более доволен, что остался наедине с Оливией.

И Владимиром. Разве можно было забывать о Владимире?

— Интересно, где моя мать? — сказала Оливия. Действительно, было очень странно, что ее мать до сих пор не появилась. Дверь в гостиную была все это время открыта, как того требовали правила приличия, так что присутствие матери в общем-то было необязательным. Но Оливия была убеждена, что ее мать захочет по крайней мере поздороваться с князем.

— А ее присутствие необходимо?

— Нет. — Оливия бросила взгляд на открытую дверь. — В коридоре Хантли…

— Я рад, что мы остались одни.

Оливия сглотнула, не зная, что на это ответить. Он улыбнулся, но его взгляд потяжелел.

— Вы нервничаете от того, что остались со мной наедине?

До этого момента она не нервничала.

— Нет, разумеется. Я знаю, что вы джентльмен. К тому же мы не одни.

Он несколько раз моргнул, а потом рассмеялся:

— Вы имеете в виду Владимира?

Оливия метнула взгляд на телохранителя, потом снова на князя.

— Он сидит… здесь. И…

— Владимир невидим.

Ее беспокойство все росло.

— Я не понимаю.

— Он вроде бы здесь и не здесь. — Он улыбнулся, но так, что она почувствовала неловкость. — В зависимости от того, желаю я этого или нет.

Она разжала губы, но ей абсолютно нечего было сказать.

— Например, — продолжал князь, — если бы я захотел поцеловать вас…

Оливия задохнулась.

— …было бы то же самое, как если бы мы были одни. Он никому ничего не расскажет, а вы не будете… как это говорится… чувствовать себя неловко.

— Полагаю, вам следует уйти, ваша светлость.

— Но прежде я хочу вас поцеловать.

Оливия резко встала, ударившись лодыжкой о столик.

— В этом нет необходимости.

Он тоже встал.

— Я считаю, что это необходимо. Чтобы показать вам…

— Показать — что? — спросила она, сама не веря, что задает такой вопрос.

Он сделал жест в сторону Владимира:

— Теперь его как бы здесь нет. Но мне нужна круглосуточная защита, поэтому он всегда со мной. Даже когда… я не могу это сказать в присутствии леди.

Он уже и так сказал слишком многое из того, чего не следовало бы говорить при леди. Оливия двинулась в сторону, стараясь выбраться из-за дивана и быть поближе к двери, но он загородил ей дорогу.

— Я поцелую вам руку.

— Ч-что?

— Чтобы доказать вам, что я джентльмен. Вы думаете, что я собираюсь сделать что-то еще, но я всего лишь поцелую вашу руку.

У нее перехватило горло. Ей казалось, что она не может дышать. Он полностью лишил ее спокойствия.

Он взял ее руку. Оливия все еще была в таком шоке, что не отдернула ее. Он поцеловал руку и погладил пальцы, прежде чем отпустить ее.

— В следующий раз, — заявил он, — я поцелую вас в губы.

О Господи!

— Владимир! — Князь сказал что-то по-русски, и телохранитель сразу же оказался рядом. Оливия была в ужасе — она совсем забыла о его присутствии. Но только потому, что была поражена возмутительным поведением князя.

— Увидимся сегодня вечером, — сказал он.

— Вечером?

— Вы же будете в опере, не так ли? Сегодня открытие сезона и дают «Волшебную флейту» Моцарта.

— Я… я… — Разве она идет сегодня в оперу? В ее голове все перемешалось. Только что князь царских кровей пытался соблазнить ее в ее собственной гостиной. Или по крайней мере предпринял попытку это сделать. В присутствии своего якобы невидимого телохранителя.

Неудивительно, что она слегка сбита с толку.

— До встречи, леди Оливия.

Князь вышел из комнаты. Телохранитель следовал за ним по пятам. Все, о чем Оливия могла подумать, было: «Я должна рассказать об этом сэру Гарри».

Правда, она была на него зла.

Разве нет?

Гарри был в отвратительном настроении. День начался замечательно и предвещал все самое хорошее, пока он не отправился в Радленд-Хаус и не застал там князя Алексея Гомаровского.

Потом ему пришлось наблюдать, как Оливия любезничает с этим невежей-князем.

Потом ему пришлось притворяться, что он не понял, когда этот негодяй сказал по-русски, что хочет изнасиловать Оливию, а перевел это на английский какой-то дурацкой фразой насчет ее небесной красоты.

Потом, когда он уже был дома, пытаясь придумать, как ему поступить со второй фразой князя, которая была приказом телохранителю Владимиру собрать сведения о сэре Гарри, он получил письменный приказ военного министерства присутствовать на открытии сезона в опере.

Гарри знал, что в этот вечер давали «Волшебную флейту» Моцарта, и это было прекрасно, если бы ему надо было следить за тем, что происходит на сцене, а не за вышеупомянутым князем Алексеем.

Потом этот чертов князь рано уехал из оперы, как раз тогда, когда Царица ночи начинала свою арию. Какой болван покидает оперу именно в этот момент?

Он проследовал за князем (и за его телохранителем, который становился опасным) до самого борделя мадам Лару, где князь Алексей по-видимому воспользовался услугами тамошних обитательниц.

Оставив князя там, Гарри решил, что имеет полное право отправиться домой.

Что он и сделал, хотя по дороге попал под короткий, но сильный дождь.

Поэтому его первым желанием — после того, как он оказался дома и скинул мокрый плащ и перчатки, — было желание принять ванну. Он уже представил себе, как над водой поднимается пар и как его тело обжигает горячая вода.

Это будет блаженством.

Но никакого блаженства в этот вечер он не испытал. Плащ все еще висел у него на руке, когда в холл вошел его дворецкий и сообщил, что посыльный привез срочный пакет, который ожидает его на письменном столе.

Гарри прошел в свой кабинет, шлепая мокрыми ботинками, и обнаружил, что ничего сверхсрочного в пакете не было, а всего лишь обрывочные сведения из биографии князя Алексея. Гарри пожалел, что камин в кабинете не горел, иначе он швырнул бы пакет в огонь. А потом постоял бы перед камином, чтобы согреться. Он так замерз и промок, что его все раздражало.

А потом он поднял глаза.

И увидел в окне наверху Оливию. Она смотрела на него.

На самом деле это все была ее вина. Или по крайней мере часть вины.

Он подошел к окну и с треском поднял раму. Она сделала то же самое.

— Я вас ждала, — сказала она, прежде чем он успел что-либо произнести. — Где вы были? Что с вами случилось?

В потоке этих глупых вопросов трудно было выделить главный. Да он и не смог бы. Его губы все еще были синими и одеревеневшими от холода, поэтому он смог лишь констатировать очевидное:

— Шел дождь.

— И вы решили прогуляться под дождем?

Ему хотелось задушить ее.

— Мне надо с вами поговорить, — заявила она.

Он понял, что не чувствует пальцев ног.

— А это необходимо прямо сейчас?

Она отшатнулась с оскорбленным видом.

Что, конечно, не улучшило его настроения. Однако ему с детства вбивали мысль, что он всегда должен оставаться джентльменом. И хотя ему очень хотелось опустить раму, он решил объясниться:

— Я продрог и промок. И я в очень плохом настроении.

— Я тоже!

— Ладно, — выдавил он. — Какой пустяк вас так взволновал?

— Пустяк?

Он поднял руку. Если она собирается спорить о том, что он взял не ту тональность в разговоре, сейчас не время для этого.

Она, видимо, решила избрать другой метод и, уперев руки в бока, сказала:

— Раз уж вы спросили, то это вы виноваты в этом пустяке.

— И?.. — с не меньшим сарказмом произнес он.

— Ваше поведение сегодня днем. О чем вы только думали?

— О чем я…

Она высунулась из окна и погрозила ему пальцем:

— Вы нарочно провоцировали князя Алексея. Вы даже не представляете себе, в какое трудное положение вы меня поставили.

Гарри немного помолчал, а потом сказал просто:

— Он идиот.

— Нет, он не идиот, — запальчиво отрезала она.

— Он идиот, — повторил Гарри. — Он недостоин лизать вам пятки. Когда-нибудь вы меня поблагодарите.

— Я не намерена позволять ему лизать меня где бы то ни было, — возразила она, но страшно покраснела, когда до нее дошло, что она сказала.

Гарри почувствовал, что ему уже не так холодно.

— Я не намерена позволять ему ухаживать за мной, — произнесла она так громко, что было слышно каждое слово. — Но это не повод для того, чтобы вести себя невежливо в моем доме.

— Я понял. Извините. Вы удовлетворены?

Его извинение повергло ее в шок, но его триумф был недолгим. Через пять секунд она сказала:

— Думаю, вы извинились только для того, чтобы от меня отвязаться.

— Боже милостивый, — вырвалось у него. Он не мог поверить, что она ведет себя так, будто он сделал что-то дурное. Он всего лишь выполнял чертовы указания чертова военного министерства. И даже если она не знала, что он выполняет приказ, это она провела полдня, любезничая с человеком, который оскорбил ее самым непристойным образом.

Впрочем, она этого не знала.

Все же любой человек, обладающий хотя бы каплей разума, мог понять, что князь Алексей скользкая гадина.

— Почему вы так расстроены? — спросила она.

Хорошо, что их разделяет расстояние и они не стоят лицом к лицу, а то бы он сделал… что-нибудь.

— Почему я расстроен? Почему я так расстроен? Да потому, что я…

Однако он понял, что не сможет рассказать ей, что был вынужден рано покинуть оперу. Или о том, что князь поехал в бордель. Или что он…

Пожалуй, эту часть он может ей рассказать.

— Я до нитки промок, и весь дрожу от холода, и разговариваю с вами в то время, когда я мог бы лежать в горячей ванне.

Эту фразу он почти пролаял, что было не слишком разумно, если учесть, что его мог услышать кто угодно. Она наконец умолкла, а потом тихо сказала:

— Очень хорошо.

Очень хорошо? И это все? Она решила, что он этого заслуживает?

А он, как идиот, остался стоять. Она дала ему идеальную возможность попрощаться, закрыть окно и отправиться наверх в ванную, а он стоял.

И смотрел на нее.

Наблюдал, как она обхватила себя руками, как она сжимает губы, хотя не мог четко их видеть в тусклом свете фонаря.

— Где вы были?

Он не мог оторвать от нее глаз.

— Я имею в виду — сегодня? — пояснила она. — Куда вы ходили, что так промокли?

Опустив глаза, он взглянул на себя, будто только сейчас вспомнил, что он промок. Как это было возможно?

— Я был в опере.

— Вот как? — Она еще крепче себя обняла, и ему показалось, что она подошла к окну немного ближе. — Я тоже должна была поехать. Я хотела.

Он тоже приблизился к окну на шаг.

— Почему же не поехали?

— Если хотите знать, — немного поколебавшись, ответила она, — я знала, что князь будет там, а я не желала его видеть.

А вот это интересно. Он подошел к окну еще ближе.

Но тут раздался стук в дверь.

— Не двигайтесь, — приказал он ей. Закрыв свое окно, он подошел к двери и открыл ее.

— Ваша ванна готова, сэр, — провозгласил дворецкий.

— Спасибо. Не могли бы вы сказать слугам, чтобы они не дали воде остыть? Я приду через несколько минут.

— Я скажу вашему камердинеру. Вам, наверное, требуется одеяло, сэр?

Гарри посмотрел на свои руки. Странно, но он их почти не чувствовал.

— Да. Это было бы чудесно. Спасибо.

— Я сейчас же его принесу.

Пока дворецкий пошел за одеялом, Гарри бросился к окну и рывком поднял раму. Оливия сидела на краю подоконника спиной к нему, закутавшись в пушистое голубое одеяло.

— Еще одну минуту, — крикнул он. — Не уходите.

Оливия обернулась на звук его голоса, но увидела, что окно снова закрылось. Она немного подождала, пока не услышала скрип открываемого окна.

— О! Вы тоже достали одеяло, — сказала она, словно это было чем-то важным.

— Да, я замерз, — ответил он. Наступило молчание, а потом он спросил:

— Почему вы не захотели видеть князя?

Оливия лишь покачала головой. Не потому, что это было неправдой, а потому, что она вдруг поняла, что не может говорить с ним об этом. Это было странно — ведь первое, о чем она подумала, когда он уходил, было рассказать ему о странном поведении князя Алексея. Но теперь, окно в окно, под взглядом его темных бездонных глаз, она не знала, что сказать.

Или как сказать.

— Не важно, — наконец решила она.

Когда он заговорил, тембр его голоса был низким и довольно резким.

— Если он позволил себе нечто неподобающее, для меня это очень важно.

— Он… он… сказал, что хочет поцеловать меня. Ничего особенного.

До этого момента она избегала смотреть на Гарри, но теперь решилась. Он стоял неподвижно.

— Это не в первый раз, что джентльмен говорит мне такое, — добавила она.

Она решила не говорить ему о том, что князь сказал про Владимира. Честно говоря, даже мысль об этом вызывала у нее нервную дрожь.

— Гарри?

— Я не хочу, чтобы вы снова с ним виделись.

Ее первой мыслью было сказать, что у него нет права ей что-либо запрещать. Слова возмущения уже были готовы сорваться с ее губ, но тут она вспомнила кое-что, о чем он ей сказал. Он тогда будто поддразнивал ее. А может, и нет. Может, ей только показалось, что он шутил, когда он упрекнул ее в том, что она часто говорит, не подумав.

На сей раз она решила подумать.

Ей тоже не хотелось снова видеть князя. Какой смысл возмущаться, если их с Гарри мнения по этому вопросу совпадают?

— Не знаю, будет ли у меня выбор. — Это было правдой. Что она могла сделать для того, чтобы избежать встреч с князем, кроме как забаррикадироваться в своей комнате?

— Оливия, он нехороший человек.

— Откуда вы знаете?

— Я просто… — Он провел рукой по волосам и тяжело вздохнул. — Я не могу вам этого сказать. Я и сам не понимаю, почему я так думаю. Какое-то мужское чутье, что ли.

Она смотрела на него, пытаясь понять его слова.

Он потер лоб обеими руками, на секунду закрыв глаза.

— Разве вам не известно о других женщинах нечто, чего мужчины в своем тупоумии не могут разгадать?

Она кивнула. Он прав.

— Просто держитесь от него подальше. Пообещайте.

— Такого я пообещать не могу, — сказала она, хотя и сама этого хотела.

— Оливия…

— Я попытаюсь, но это все, что я могу сделать.

— Хорошо.

Наступила нерешительная, нервная пауза.

— Вам следует пойти и принять ванну. Вы дрожите.

— Вы тоже, — тихо сказал он.

Она и не заметила, что и ее бьет дрожь. А потом… что было еще хуже… она поняла, что может заплакать. Но почему? Видимо, она переволновалась…

— Спокойной ночи, — быстро произнесла она. Слезы уже подступали к глазам, но она не хотела, чтобы их увидел Гарри.

— Спокойной ночи, — ответил он, но ей удалось закрыть окно до того, как он произнес эти слова. Она бросилась к постели и зарылась лицом в подушку.

Но не заплакала, хотя очень хотела. И все еще не понимала почему.

На следующее утро Оливия чувствовала себя гораздо лучше. Удивительно, как спокойный сон может восстановить настроение, даже если не сделаешь каких-либо сногсшибательных выводов.

Она вспомнила, что накануне вечером ей очень хотелось заплакать.

Но она не заплакала.

Почему?

Она вздохнула. Ответа у нее не было.

Так что она решила не думать об этом, по крайней мере до тех пор, пока не позавтракает. Она заметила, что на сытый желудок она всегда более рассудительна.

Она почти завершила свой утренний туалет и старалась сидеть спокойно, пока горничная закалывала шпильками ее прическу, когда раздался стук в дверь.

— Входите! — крикнула Оливия и спросила горничную: — Ты приказала принести шоколад?

Салли покачала головой, и они обе в недоумении посмотрели на дверь. Вошла служанка и объявила, что сэр Гарри ждет леди Оливию в гостиной.

— Так рано утром?

Было уже почти десять часов — стало быть, не рассвет, — но все же для визита джентльмена время было чересчур ранним.

— Сказать Хантли, что вы не можете его принять?

— Нет. — Гарри не пришел бы так рано, если бы на то не было серьезной причины. — Передай сэру Гарри, что я скоро спущусь.

— Но вы еще не завтракали, миледи, — напомнила Салли.

— Я уверена, что не слишком похудею, если один раз не позавтракаю. — Оливия посмотрела на себя в зеркало. Салли трудилась над какой-то замысловатой прической, требовавшей не менее дюжины шпилек. — Может, сегодня ты сделаешь что-нибудь попроще?

— Я уже почти закончила, — разочарованно протянула Салли.

Но Оливия уже вынимала шпильки.

— Сделай простой пучок.

Салли вздохнула и принялась разрушать свое творение.

Через десять минут Оливия уже спускалась вниз, пытаясь не замечать, что от спешки одна прядь уже выбилась из прически и ей пришлось сунуть ее за ухо.

Сэр Гарри сидел в дальнем углу гостиной за небольшим письменным столом у окна.

Ей показалось, что он… работает?

— Сэр Гарри, — смущенно сказала она. — Еще так рано.

— Я пришел к определенному выводу, — сказал он, вставая.

Она смотрела на него, не понимая. Его заявление прозвучало так… недвусмысленно.

— Я не могу позволить вам оставаться наедине с князем.

Он уже вчера это говорил, но что он может сделать?

— Решение может быть лишь одно — я стану вашим телохранителем.

Она была поражена.

— У него есть Владимир. У вас есть я.

Она все еще не могла вымолвить ни слова.

— Я сегодня останусь здесь с вами, — пояснил он.

Она наконец обрела дар речи:

— В моей гостиной?

— Вы не должны считать, что обязаны меня развлекать, — сказал он, показав на разложенные на письменном столе бумаги. — Я принес с собой свою работу.

Боже мой, он намерен здесь поселиться?

— Вы принесли свою работу?

— Мне очень жаль, но я не могу терять весь день.

— О! — только и могла произнести она. А что еще можно было на это ответить? Он ободряюще ей улыбнулся.

— Почему бы вам не взять книжку и не присоединиться ко мне? — спросил он, указывая на диван. — Ах да. Я забыл. Вы не любите книги. Газета тоже годится. Садитесь.

Ей снова потребовалось несколько секунд, прежде чем ответить:

— Вы приглашаете присоединиться к вам в моей гостиной?

Он посмотрел ей прямо в лицо:

— Я предпочел бы свою гостиную, но думаю, что это было бы неприемлемо.

Она кивнула. Не потому, что с ним согласилась. Хотя он, вероятно, именно так и подумал.

— Значит, мы пришли к согласию.

— Что?

— Вы кивнули.

Она перестала кивать.

— Вы не возражаете, если я сяду? — спросил он.

— Сядете?

— Мне надо продолжить свою работу, — пояснил он.

— Работу, — отозвалась она эхом.

Он удивленно поднял брови, и только тогда до нее дошло, что именно имеет он в виду — он не может сесть, пока она стоит.

Она собиралась сказать: «Пожалуйста, будьте как дома», — потому что в нее в течение двадцати лет вбивали правила светского этикета. Но благоразумие и, возможно, чувство самосохранения взяли верх, и она сказала:

— Вам совершенно незачем оставаться здесь весь день.

Он сжал губы, и тонкие лучики морщинок залегли от уголков рта. Во взгляде темных глаз появилась решительность.

Он не спрашивал ее разрешения. Он говорил ей, что делать.

Это должно было бы привести ее в бешенство. Это было именно то, что она ненавидела в мужчинах. А она стояла, и все, что она чувствовала, было… беспокойство, какое-то внутреннее возбуждение. Ей хотелось встать на цыпочки, а тело вдруг стало таким легким, почти невесомым, будто было готово оторваться от пола и взлететь.

Она взялась за спинку стула, чтобы придать себе устойчивости. Наверное, надо было позавтракать.

Хотя это не объясняло того странного ощущения, которое появилось у нее где-то… внизу живота.

Она смотрела на него. Он что-то говорил, но она его не слушала. И не слышала ничего, кроме тонкого внутреннего голоса, шептавшего ей: «Смотри на его рот, на эти губы, на…»

— Оливия? Оливия?

— Простите.

Она крепко сжала ноги, решив, что мышечные движения помогут ей выйти из транса.

Он склонил набок голову. Он выглядел… обеспокоенным? Удивленным? Трудно было сказать.

Надо взять себя в руки. Сейчас же. Она откашлялась.

— Вы сказали?..

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Вполне, — твердо ответила она. Ей понравился собственный тон — оживленный и вместе с тем деловой, с четкой дикцией.

Он продолжал смотреть на нее, но выражение его лица было непроницаемым. А может быть, ей просто не хотелось его понять. Потому что в противном случае ей может показаться, что он смотрит на нее так, словно ждет, что она вдруг залает как собака.

Она натянуто улыбнулась и повторила свой вопрос:

— Вы сказали?..

— Я сказал, что, к сожалению, но я не могу позволить вам оставаться наедине с этим человеком. И не говорите, что при этом будет присутствовать Владимир, потому что он не в счет.

Она вспомнила свой неприятный разговор с князем.

— Я бы так не сказала.

— Хорошо. Стало быть, мы пришли к соглашению?..

— Ну да. О том, чтобы не оставаться наедине с князем Алексеем, но…

Она снова откашлялась, надеясь, что это поможет ей вернуть равновесие. С этим человеком надо быть начеку. Он поразительно умен и будет ходить вокруг нее кругами, если она не будет держать ухо востро. Она никак не могла как следует откашляться.

— Дать вам что-нибудь попить? — спросил он участливо.

— Нет. Спасибо. Что я пыталась вам сказать… вы же понимаете, что я здесь не одна. У меня есть родители.

— Да. — Ее аргумент, похоже, не произвел на него особого впечатления. — Я это понимаю. Правда, я никогда их не видел. Во всяком случае, здесь.

Она нахмурилась, взглянув через плечо в коридор.

— Я думаю, что моя мать все еще спит.

— Вот об этом я и говорю.

— Я благодарна вам за заботу, — сказала она, — но должна заметить, что ни князь, ни кто-либо другой вряд ли нанес бы визит так рано утром.

— Согласен, но я не намерен рисковать. Хотя… — Он на мгновение задумался. — Если ваш брат согласится спуститься к нам и поклянется, что не выпустит вас из виду до конца дня, я с удовольствием ретируюсь.

— Это предполагает, что я хочу, чтобы он был у меня на виду до конца дня.

— Значит, придется остаться мне.

Она посмотрела на него.

Он посмотрел на нее.

Она шевельнула губами, чтобы что-то сказать.

Он улыбнулся.

— Ну что ж… — сказала она. — Я думаю, вреда не будет.

— Вы даже не заметите, что я здесь, — уверил он ее.

В этом она сильно сомневалась.

— Это только потому, что у меня нет других планов на утро, — сообщила она ему.

— Понимаю.

Он сразу же вернулся за письменный стол и стал внимательно читать бумаги, которые принес с собой. Неужели это были те самые документы, над которыми он так усердно работал, когда она шпионила за ним?

Она подошла поближе, схватив со стола какую-то книгу. Ей надо было как-то занять руки, иметь какое-то подспорье, если он заметит, что она внимательно за ним наблюдает.

— Значит, вы все-таки решили прочесть «Мисс Баттеруорт»? — спросил он, не поднимая головы.

Как он узнал, что она взяла книгу? Как он понял, что она за ним наблюдает? Он же не отрывал глаз от своих бумаг.

Неужели это действительно была «Мисс Баттеруорт»? Она взглянула на книгу с отвращением. Она взяла книгу наугад, а оказалось…

— Я стараюсь быть непредвзятой, — ответила она, садясь на диван.

— Благородное желание, — сказал он, опять не поднимая головы.:

Она открыла книгу и начала перелистывать ее, чтобы найти нужное место.

— Голуби… голуби, — бормотала она себе под нос.

— Что?

— Ищу место с голубями.

Она вздохнула и подняла голову.

Никакой реакции.

Она убедила себя, что вздох не был рассчитан на то, чтобы попытаться привлечь его внимание. Ей просто было необходимо выдохнуть, а если это получилось у нее слишком громко — так такая у нее привычка.

Она вздохнула еще раз. Безо всякого умысла.

Он продолжал работать.

Что это были за бумаги, с которыми работал сэр Гарри?

Ей вдруг пришла в голову невероятная мысль: что, если именно он и является автором «Мисс Баттеруорт», изданной под псевдонимом, а теперь пишет продолжение?

Оливия посмотрела на его склоненную над листами бумаги голову. А может, он ведет дневник, в котором содержатся все его секреты…

Как бы ей хотелось это знать!

Внезапно ее воображение сделало новый курбет: она подумала, что ей необходимо заказать модную шляпку.

И рассмеялась.

— Нашли что-то смешное? — спросил он, наконец оторвавшись от своих бумаг, и посмотрел на «Мисс Баттеруорт», которую она держала в руке.

— Не могу вам объяснить.

— Тогда… какая-то шутка на мой счет?

— Чуть-чуть.

Одна его бровь изогнулась.

— Ладно. Это все на ваш счет, но вы это заслужили, — сказала она.

Она улыбнулась, ожидая, что он скажет, но он молчал.

Какое разочарование!

Она опять принялась за «Мисс Баттеруорт», и хотя бедная девушка только что сломала обе ноги во время ужасной катастрофы, происшедшей с экипажем, героиня совсем не вызывала сочувствия.

Она начала барабанить пальцами по раскрытым страницам. Стук становился все громче и громче, пока стало казаться, что эхо отскакивает от стен комнаты.

Гарри ничего не замечал.

Она громко вздохнула и стала читать дальше.

Она перевернула страницу.

Она прочитала страницу и перевернула ее. Она читала и переворачивала… читала и переворачивала…

— Вы уже дошли до четвертой главы.

Она подскочила на своем стуле, вздрогнув, когда голос Гарри раздался над самым ее ухом. Как это возможно, что она не слышала, как он встал?

— Книга, должно быть, не такая уж и плохая.

Она пожала плечами:

— Сносная.

— Мисс Баттеруорт уже излечилась от чумы?

— О, это было давно. Совсем недавно она сломала обе ноги, ее ужалила оса, и ее чуть было не продали в рабство.

— И все это описано в четырех главах?

— В трех. Четвертую я только начала.

— Я закончил свою работу. Наконец-то.

— А какая это была работа?

— Ничего интересного. Пришел доклад от управляющего моим поместьем в Гемпшире об урожае зерновых.

По сравнению с тем, что она себе напридумывала, это разочаровывало.

Он сел на другой конец дивана и скрестил ноги в щиколотках. Это была весьма неформальная поза, говорившая о том, что он чувствует себя комфортно, и о чем-то еще — от чего у нее слегка закружилась голова. Она попыталась представить себе другого мужчину, который сидел бы рядом с ней в такой расслабленной позе, но, кроме ее собственного брата, никто не приходил ей на ум.

А сэр Гарри Валентайн определенно не был ее братом.

— О чем это вы думаете? — спросил он. Она, должно быть, вздрогнула, потому что он добавил: — Вы покраснели.

— С чего вы взяли? Я не покраснела.

— Конечно, — тут же без колебания отреагировал он. — Просто здесь жарко.

На самом деле жарко не было.

— Я думала о своем брате. — В какой-то мере это было правдой, и это должно было прекратить его неуместные подозрения.

— Мне понравился ваш брат-близнец.

— Уинстон?

Боже праведный. С таким же успехом он мог бы сказать, что ему нравится качаться на лианах вместе с мартышками.

— Любой, кто способен действовать вам на нервы, заслуживает моего уважения.

Она сердито посмотрела на него:

— А вы, я полагаю, в отношениях со своей сестрой были воплощением доброты и терпеливости?

— Вот уж нет! — ничуть не стыдясь, признался он. — Я был просто зверем. Но… — Он наклонился к ней, и его глаза блеснули озорством. — Я всегда действовал исподтишка.

— Да ладно. — У Оливии было достаточно опыта в общении с родственниками мужского пола, чтобы понимать, что он не имеет ни малейшего представления о том, что говорит. — Если вы пытаетесь утверждать, что ваша сестра не догадывалась о ваших проделках…

— Да нет, она определенно обо всем догадывалась. А вот моя бабушка — нет.

— Ваша бабушка?

— Она жила с нами с тех пор, как я родился. Она была мне гораздо ближе, чем мои родители.

Оливия почувствовала, что все время кивает.

— Она, должно быть, была чудесной.

— У нее было много разных качеств, но чудесной она никогда не была.

— Что вы имеете в виду?

— Она была… — он махнул рукой, подбирая слово, — суровой. И должен сказать, что она никогда не изменяла своим убеждениям.

— Как, вероятно, и вы.

Оливия улыбнулась, почувствовав замечательное, почти кровное родство душ с этой бабушкой.

— Я бы ей понравилась?

Вопрос явно застал его врасплох. Он задумался, а когда опомнился, сказал:

— Не думаю.

Настала очередь Оливии удивиться.

— Вы хотели бы, чтобы я сказал вам неправду?

— Нет, но…

— Ее все выводило из терпения. Она уволила шестерых моих учителей.

— Шестерых?

Он кивнул.

— Господи, — выдохнула Оливия. — Мне бы она понравилась. — Мне удалось избавиться только от пятерых гувернанток.

— Разве не странно, что я не нахожу это удивительным? — улыбнулся он.

Она взглянула на него сердито. То есть она хотела выглядеть сердитой. Поэтому получилось что-то вроде усмешки.

— Почему я ничего не знаю о вашей бабушке?

— Вы не спрашивали.

А он что думал? Что ей больше делать нечего, как расспрашивать всех о его бабушке? Но потом ее вдруг осенило — а о нем самом что она знает?

Очень мало.

Это было странно, потому что она знала его. Она была в этом совершенно уверена. Но опять же… Она знает человека, но ей неизвестны факты его биографии.

— Какими были ваши родители? — спросила она вдруг.

Он посмотрел на нее с некоторым изумлением.

— Я не спрашивала о вашей бабушке, — сказала она в качестве объяснения. — Мне стыдно, что я об этом не подумала.

— Ничего. — Больше он ничего не сказал, но по выражению его лица она поняла, что он размышляет. Видимо, он не мог сразу решить, что ответить. Наконец он сказал: — Мой отец был очень болен. Он был алкоголиком.

«Мисс Баттеруорт», которую она все еще держала в руках, выскользнула и упала ей на колени.

— Он был довольно дружелюбным человеком, но странным образом это не делало его более приятным. — Гарри даже улыбался, словно все это была шутка.

Так ему было легче признаваться.

— Мне очень жаль, — тихо сказала она.

Гарри пожал плечами:

— Он никак не мог с этим справиться.

— Это очень трудно.

Он резко обернулся, услышав в ее голосе что-то похожее на смирение, а может быть, и… понимание.

Но разве она могла понять? Это было просто невозможно. Она выросла в порядочной и счастливой семье, ее брат женился на ее лучшей подруге, а ее родители о ней заботились.

— Мой брат, — сказала она, — тот, что женился на моей подруге Миранде, уже был однажды женат. Кажется, я вам об этом не говорила. Его первая жена была ужасно неприятной особой. А потом она умерла. Можно было подумать, что он был рад от нее избавиться, а он становился все более несчастным. — Помолчав, она добавила: — Он сильно пил.

Это не то же самое, хотел сказать Гарри. Брат — не отец, он не был человеком, который должен был любить ее и защищать. Это было не то же самое, потому что ей не приходилось убирать за братом его блевотину. Черт побери, это было не то же самое, не то же…

— Это не то же самое, — тихо сказала она. — Это было бы невозможно.

И от этих простых слов все внутри его, все те чувства, которые его обуревали, вдруг успокоились.

Она улыбнулась ему. Улыбка была еле заметной, но искренней.

— Все же я думаю, что я могу понять. Может быть, не все, но хоть немного.

Он почему-то взглянул на ее руки, лежавшие поверх книги у нее на коленях, а потом на диван, застеленный покрывалом в бледно-зеленую полоску. Оливия и Гарри сидели не совсем рядом — между ними уместился бы еще один человек. Но если бы Гарри протянул руку, и если бы Оливия протянула руку…

У него вдруг остановилось дыхание.

Потому что она протянула руку.

Он не думал о том, что делает. Не мог. А если бы подумал, не сделал бы этого. Но когда она протянула руку…

Он ее взял.

Только после этого Гарри понял, что он сделал. И возможно, она тоже только в этот момент поняла, что она наделала. Но было уже поздно.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал каждый палец у основания — там, где она носила бы кольцо. Сейчас никакого кольца не было, но в минуту какого-то внезапного озарения он увидел, что на ее пальце надето его кольцо.

Это должно было бы послужить предупреждением и вызвать панику. Ему следовало бы отпустить ее руку и бежать — из комнаты, из дома, от нее. Навсегда.

Но он этого не сделал. Он все еще держал ее руку у своих губ, не в силах оторваться.

Пальцы были мягкими и теплыми.

Он наконец поднял голову и заглянул ей в глаза. Они были широко открыты и смотрели на него с тревогой, с доверием и, может быть, с… желанием? Он не был в этом уверен, потому что знал, что и она не могла быть уверенной. Ей вряд ли знакомо чувство вожделения — эта сладкая мука, телесное влечение одного существа к другому.

А он знал и понял, что знал об этом с тех пор, как увидел ее. Был тот первый, на уровне инстинкта, момент притяжения. Но тогда он этого не понял. Тогда он ее не знал. Она даже ему не понравилась.

Но сейчас… все по-другому. Сейчас ему нужна была не просто ее красота, или мягкий изгиб ее груди, или вкус ее кожи. Он хотел ее всю. Ему нравилось в ней все — ее любовь к чтению газет, а не романов, ее чуждый условностям поступок, заставивший ее открыть окно и читать ему этот глупый роман, несмотря на пространство, отделявшее их дома.

Его желание распространялось и на ее острый ум, и на выражение триумфа, когда ей удавался особенно удачный ответ, и на смущение, когда он брал над ней верх.

Он желал видеть огонь в ее глазах, ощущать вкус ее губ и… да, да… он хотел, чтобы она была в его объятиях.

Ему придется на ней жениться. Вот как все просто.

— Гарри, — прошептала она, и его взгляд упал на ее губы.

— Я собираюсь поцеловать вас, — тихо произнес он, не думая, даже не считая, что, наверное, должен спросить у нее разрешения.

Он наклонился вперед, и в последнюю секунду перед тем, как его губы коснулись ее рта, он почувствовал себя полностью очищенным — морально и физически.

Начиналась новая страница его жизни.

Он поцеловал ее, но этот поцелуй был только легким прикосновением к ее губам. Но его пронзило, словно электрическим током. Он отшатнулся, но лишь настолько, чтобы увидеть выражение ее лица. Ее василькового цвета глаза смотрели на него с некоторым удивлением.

Она прошептала его имя.

Он понял, что погиб. Он притянул ее к себе и поцеловал с жадностью. В следующую секунду он уже вынимал шпильки из ее волос и не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы снова увидеть ее с распущенными волосами.

Все его тело напряглось от безумного желания, но в какой-то момент — момент благоразумия? — он понял, что если немедленно ее не отпустит, то сорвет с нее одежду и все произойдет прямо в гостиной ее родителей.

При том, что дверь открыта.

Боже милостивый.

Он схватил ее за плечи и нашел в себе силы оторваться от нее.

Какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга. С распущенными и немного растрепанными волосами она выглядела обольстительно. Коснувшись пальцами своих губ, она удивленно прошептала:

— Вы меня поцеловали.

Он кивнул.

На его губах промелькнула тень улыбки.

— Мне кажется, я поцеловала вас в ответ.

Он опять кивнул:

— Да.

Она, видимо, хотела сказать что-то еще, но ее взгляд упал на открытую дверь, а рука поднялась к волосам.

— Вам, наверное, хочется их заколоть, — сказал он.

Она кивнула.

Потом она молча собрала в хвост волосы на затылке и встала.

— Вы будете здесь, когда я вернусь?

— А вы хотите, чтобы я остался?

— Да.

— Я останусь.

Он ответил бы то же самое, даже если бы она сказала «нет».

Она поспешила к двери. Но перед тем как уйти, она все же обернулась.

— Я… — начала она, но потом просто махнула рукой.

— Что вы хотите сказать?

Она беспомощно повела плечами:

— Не знаю.

Он засмеялся. Она тоже засмеялась. И, прислушиваясь к звуку ее удаляющихся шагов, он подумал, что это самый лучший момент в его жизни.

Вторая прическа дня отняла гораздо больше времени, чем первая. Салли, все еще недовольная тем, что ее прервали как раз в тот момент, когда она начала заплетать косички, взглянула на растрепанные волосы Оливии и сказала укоризненно:

— Я же вам говорила.

И хотя не в характере Оливии было сидеть покорно и выслушивать обвинения, ей пришлось-таки сидеть смирно и терпеть. Не могла же она рассказать Салли, что единственной причиной, по которой распался пучок и ее волосы рассыпались по плечам, было то, что сэр Гарри вынул из них все шпильки.

— Вот так, — сказала Салли, втыкая последнюю шпильку с силой, которая вряд ли была необходимой. — Эта прическа может продержаться всю неделю, если захотите.

Оливия не удивилась бы, если бы Салли помазала ей голову клеем исключительно ради того, чтобы каждый волосок оставался на месте.

— Постарайтесь не выходить в дождь, — предупредила Салли.

Оливия встала и направилась к двери.

— Никакого дождя сейчас нет.

— Но он может пойти.

— Но… — Оливия замолчала. Боже, что она делает? Спорит со своей горничной, а внизу ее ждет сэр Гарри.

От одной мысли о нем у нее закружилась голова.

— Что это вы спотыкаетесь? — с подозрением спросила Салли.

— Я не спотыкаюсь.

— Вы сделали вот так. — Салли смешно подскочила.

— Я спокойно выхожу из комнаты, — провозгласила Оливия, выйдя в коридор. — Очень спокойно. — Она оглянулась, чтобы убедиться, что Салли ее не видит, и быстро сбежала вниз по лестнице.

Внизу она перешла на ровный шаг, и, возможно, поэтому в гостиной не услышали, как она появилась.

То, что она увидела…

Не было слов, чтобы описать…

Она остановилась в дверях, подумав о том, что в самый раз было бы составить в уме список, озаглавленный «Чего я не ожидала увидеть в своей гостиной». Однако она не была уверена, что сможет правильно описать то, что она действительно увидела, — стоящего на столе Себастьяна, читающего с большим воодушевлением «Мисс Баттеруорт и безумного барона».

И словно было мало того, что Себастьян ведет себя здесь как у себя дома, — так еще Гарри и князь Алексей сидят рядом на диване, и, похоже, ни один из них не нанес другому физического увечья.

Только тогда Оливия увидела трех служанок, примостившихся в углу на банкетке и с восторгом глядящих на Себастьяна.

У одной из них в глазах стояли слезы.

А в стороне с открытым ртом стоял явно взволнованный дворецкий Хантли.

— «Бабушка! Бабушка! — тонким девичьим голосом взывал Себастьян. — Не уходи. Прошу тебя. Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну».

Одна из служанок всхлипнула.

— «Присцилла еще несколько минут стояла перед большим домом — маленькая, одинокая фигурка, — наблюдая, как наемный экипаж бабушки все удалялся, а потом и вовсе исчез из виду. А она осталась стоять на пороге дома, словно ненужный сверток, о котором все забыли».

Еще одна служанка начала хлюпать носом. Все трое держались за руки.

— «И никто, — голос Себастьяна упал почти до шепота, — не знал, что она здесь. Бабушка уехала, даже не постучав в дверь, чтобы кузины Присциллы узнали о ее прибытии».

Хантли качал головой, его глаза были полны печали. Себастьян закрыл глаза и приложил руку к сердцу.

— «Ей было всего восемь лет».

Он закрыл книгу. Тишина. Полная тишина. Оливия оглядела комнату и поняла, что никто не заметил ее присутствия.

А потом…

— Браво! — вскричал Хантли, захлопав в ладоши. К нему присоединились, шмыгая носами, служанки. Аплодировали даже Гарри и князь, хотя лицо Гарри выражало скорее иронию, чем что-либо другое.

Себастьян открыл глаза. Он оказался первым, кто увидел Оливию.

— Леди Оливия, — улыбнулся он. — Вы давно там стоите?

— С тех пор как Присцилла слезно умоляла свою бабушку не уезжать.

— Она была бессердечной женщиной, — был суровый комментарий Хантли.

— Она сделала то, что было нужно, — возразил князь.

— Со всем уважением к вам, ваша светлость…

У Оливии дрогнули губы от удивления. Ее дворецкий спорит с членом царской семьи?

— …если бы она попросила получше…

— …она не смогла бы прокормить ребенка, — прервал его князь. — Дураку понятно.

— Это было так душещипательно, — сказала одна из служанок.

— Я даже заплакала, — добавила другая. Третья кивнула, видимо, не в силах говорить.

— Вы замечательно читали, — сказала первая.

Себастьян улыбнулся всем троим:

— Спасибо, что так хорошо слушали.

Они вздохнули.

Оливия потерла глаза, все еще не веря тому, что увидела и услышала. Она бросила на Гарри вопрошающий взгляд. Должно же быть всему этому какое-то объяснение!

— Чтение Себастьяна и вправду делает книгу намного лучше, — сказал он ей будто в оправдание.

— Хуже не могло и быть, — пробормотала она.

— Эту книгу следовало бы перевести на русский язык, — сказал князь. — Я уверен, она будет пользоваться успехом.

— Помнится, вы сказали, что у вашей литературы глубокие традиции, — напомнила Оливия.

— Эта книга очень глубокая, — ответил он, не задумываясь.

— Мне начать вторую главу? — спросил Себастьян.

— Да! — был всеобщий ответ.

— О, пожалуйста, — попросила одна из служанок.

Оливия все еще стояла неподвижно. Каким бы блестящим ни было чтение Себастьяна, она сомневалась, что сможет прослушать целую главу, не рассмеявшись. А это никому не понравится. И уж во всяком случае, она не хотела лишиться благосклонности Хантли. Все знали, что это он правит домом.

Может быть, ей незаметно улизнуть? Она еще не завтракала. Если Себастьян развлекает гостей (а еще и прислугу, но это Оливия предпочтет не заметить), она позавтракает и почитает в тишине столовой газету.

А может быть, она пройдется по магазинам. Ей нужна новая шляпка.

Она все еще стояла в раздумье, когда вдруг заговорил Владимир. По-русски, разумеется.

— Он говорит, что ваше место на сцене, — перевел князь для Себастьяна.

Себастьян улыбнулся и поклонился в сторону Владимира:

— Спасибо.

— Вы говорите по-русски? — удивился князь, резко обернувшись к Себастьяну.

— Я знаком только с самыми основами. Я могу сказать «спасибо» на четырнадцати языках, а «пожалуйста» — увы, лишь на двенадцати.

— Правда? — спросила Оливия с гораздо большим интересом, чем у нее вызвало его чтение «Мисс Баттеруорт».

— Я также считаю полезным знать, как сказать «Мне надо выпить», — проговорил Себастьян, обращаясь к князю.

— Да, — одобрительно сказал князь. — По-русски мы говорим: «Я нуждаюсь в напитке».

— Спасибо.

— Нет, правда, — сказала Оливия, хотя никто не обращал на нее внимания. — Мне интересно, на каких языках вы еще можете что-то сказать?

— Кто-нибудь знает, который сейчас час? — вмешался наконец Гарри.

— Часы на каминной полке, — не глядя на него, сказала Оливия. — Мистер Грей, — настаивала она.

— Минуточку, — сказал Себастьян, повернувшись к князю. — Меня заинтересовал ваш слуга. Он ведь не говорит по-английски, не так ли? Как же он мог следить за моим чтением?

Князь и Владимир обменялись несколькими словами на русском, а потом князь снова повернулся к Себастьяну:

— Он сказал, что следил за интонациями вашего голоса.

Себастьян, похоже, был в восторге.

— И он знает несколько слов, — добавил князь.

— Все же, — пробормотал Себастьян.

— Например, португальский, — сказала Оливия. Интересно, кто-нибудь обратит на нее внимание? — Вы, должно быть, научились португальскому во время службы в армии, мистер Грей. А как будет «спасибо» по-португальски?

— Обригадо, — сказал Гарри.

Оливия посмотрела на него с восторгом.

Он пожал плечами:

— Я тоже кое-что выучил.

— Обригадо, — повторила она. — На каком языке, по-вашему, слово «спасибо» звучит совсем уж странно, мистер Грей? — не унималась Оливия.

Подумав мгновение, он сказал:

— Я думаю, на мадьярском. На нем говорят в некоторых областях Венгрии, — пояснил он, увидев ее недоумение. — Но я не сумею его правильно произнести.

— А вы откуда его знаете?

— Понятия не имею.

— Возможно, вы узнали это слово от женщины, — сказал князь. — Постарайтесь вспомнить, и вы поймете, что это была женщина.

Оливия подумала было сказать «мерси», но решила, что это будет выглядеть глупо.

— А что умеете вы? — спросил князь у Гарри.

— Да, Гарри. Что умеешь ты?

Гарри бросил на кузена равнодушный взгляд:

— Боюсь, что я не умею ничего необыкновенного.

У Оливии появилось ощущение, что между кузенами происходит какой-то бессловесный разговор, но у нее не было возможности подумать об этом…

Она размышляла о том, как ей вернуть контроль над собственной гостиной, когда услышала, как кто-то стучит в парадную дверь. Хантли, извинившись, тотчас вышел, чтобы впустить посетителя.

Вернулся он с молодым человеком, которого Оливия никогда не встречала. Хотя… выше среднего роста… темно-каштановые волосы… Он был почти…

— Мистер Эдвард Валентайн, — провозгласил Хантли. — Здесь для того, чтобы встретиться с сэром Гарри Валентайном.

— Эдвард. — Гарри сразу же встал. — Что-то случилось?

— Случилось. — Эдвард озирался, явно чувствуя себя неловко. Он не ожидал, что в комнате будет столько народу. Он протянул Гарри конверт: — Это принесли тебе. Сказали, что срочно.

Гарри взял конверт и положил в карман. Потом он представил брата всем присутствующим, даже служанкам, которые все еще сидели рядком на банкетке.

— Что здесь делает Себастьян? Почему он стоит на столе?

— Развлекаю войска, — ответил Себастьян, отдав честь.

— Себастьян читал нам «Мисс Баттеруорт и безумного барона», — пояснил Гарри.

— О! Я читал эту книгу. — На лице Эдварда наконец появились хоть какие-то эмоции.

— Она тебе понравилась? — спросил Себастьян.

— Очень. Здорово написано. Местами растянуто, но сюжет просто фантастический.

Себастьян, похоже, заинтересовался.

— По-настоящему фантастический, или это просто фантазия, воображение?

— Понемногу и того и другого. — Он огляделся. — Вы не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Оливия хотела возразить, но была сражена реакцией Себастьяна, Гарри и князя, которые не возражали.

Интересно, чей же это все-таки дом?

Эдвард взглянул на Оливию. Она отметила, что он совсем не похож на Гарри. Только цвет волос тот же.

— Вы хотите войти, леди Оливия? — спросил он.

До нее дошло, что она все еще стоит в дверях. Все джентльмены сидели, но было похоже, что только что вошедший Эдвард не собирается садиться, пока она стоит.

— На самом деле я думала о том, чтобы пойти в сад, — сказала она и поняла, что никто не возражает против ее отсутствия при чтении. — А может, я сяду.

Она нашла местечко в углу, недалеко от трех служанок, которые посмотрели на нее с некоторым испугом.

— Пожалуйста, останьтесь, — сказала она им. — Не могу же я допустить, чтобы вы пропустили продолжение.

Они поблагодарили ее с такой преданностью, что Оливия не могла себе представить, как она все объяснит матери. Если Себастьян будет каждый день приходить в ее дом, чтобы читать «Мисс Баттеруорт», а служанки будут его слушать, очень многие камины останутся невычищенными.

— Глава вторая, — провозгласил Себастьян.

В гостиной установилась благоговейная тишина, вызвавшая у Оливии весьма непочтительный смешок.

Князь (также, как Владимир и Хантли) бросил на нее недовольный взгляд.

— Извините, — промямлила она, сложив руки на коленях, словно провинившаяся школьница.

Она стала думать о том, как может закончиться книга, в которой столько нелепостей.

«Барон в здравом уме, а безумна Присцилла!

Оспа возвращается. Напряжение растет.

Присцилла оставляет барона и посвящает свою жизнь заботе о почтовых голубях.

Барон съедает голубей.

Барон начинает совершать поступки, которые говорят о том, что он теряет рассудок».

Последнее, конечно, немного слишком, но нет никакой причины, что барон окончательно не сойдет с ума во время своей экспедиции в джунглях, где его захватывает племя каннибалов.

Такое может случиться.

Оливия посмотрела на Гарри, пытаясь понять, что он обо всем этом думает. Но он, видимо, отвлекся. Он явно о чем-то думал, а не слушал Себастьяна. А его пальцы барабанили по подлокотнику дивана — верный признак того, что его мысли блуждают где-то далеко.

Может быть, он думает о их поцелуе? Нет, наверное. Было непохоже, чтобы он пребывал в блаженном состоянии.

Боже мой, она уже начинает выражаться как Присцилла Баттеруорт.

Прослушав несколько страниц главы второй, Гарри решил, что будет не слишком невежливым, если он извинится и уйдет, чтобы прочитать письмо, которое принес Эдвард. Оно наверняка было прислано из военного министерства. Перед тем как уйти, он взглянул на Оливию, но она сидела, уставившись в какую-то точку на противоположной стене, видимо, погруженная в собственные мысли.

Ее губы шевелились.

Эдвард, похоже, чувствовал себя хорошо. Он сидел в противоположном от князя углу гостиной и с улыбкой наблюдал за Себастьяном. Гарри еще никогда не видел такой улыбки на лице брата. Он даже засмеялся, когда Себастьян удачно спародировал голос какого-то неприятного персонажа. Гарри никогда не слышал, как его брат смеется.

Еще в холле Гарри открыл конверт и достал лист бумаги. Оказалось, что князя уже не подозревают в подрывной деятельности. Гарри предписывалось прекратить выполнение своего задания. Объяснения тому, что князь больше не интересует военное министерство, не было. Ничего не говорилось и о том, почему министерство пришло к такому решению. Просто приказали прекратить наблюдение. Ни тебе пожалуйста, ни спасибо.

Ни на одном из языков.

Гарри покачал головой. Неужели никто не мог это вычислить, прежде чем поручать ему такое смехотворное задание? Поэтому-то он и предпочитал заниматься переводами. А такие задания сводили его с ума.

— Гарри?

Оливия выскользнула из гостиной и направилась к нему с обеспокоенным видом.

— Надеюсь, новости не слишком плохие? — спросила она.

— Нет. Просто неожиданные. — Он сложил бумагу и положил обратно в карман. Он уничтожит ее потом, когда будет дома.

— Мне надо было уйти. — Ему показалось, что она сдерживает улыбку. Она кивнула в сторону открытой двери гостиной, из которой доносились обрывки из «Мисс Баттеруорт».

— Себастьян плохо читает, да? — спросил он.

— Нет. На самом деле очень даже хорошо. В этом-то и проблема. Книга очень плохая, но почему-то никто этого не понимает. Они все смотрят на него, будто он Эдмунд Кин, играющий Гамлета. Я больше не могла притворяться.

— Как вы вообще смогли выдержать так долго?

— А князь, — добавила она, покачав головой в недоумении, — он слушает, словно зачарованный. Просто не верится. Никогда бы не подумала, что ему нравится такая литература.

«Князь…» — подумал Гарри с облегчением. Ему больше не придется иметь дело с этим негодяем. Не надо будет следить за ним, разговаривать… Жизнь вернется в прежнее русло, и это будет прекрасно.

Только вот…

Оливия…

Он смотрел, как она на цыпочках подошла к двери и заглянула в гостиную. Ее движения были немного заторможенными, и на мгновение ему показалось, что она может споткнуться. Нет, она не была неуклюжей. Но она двигалась как-то по-особенному, и он понял, что мог бы наблюдать за ней часами. Просто сидеть и смотреть, как ее руки выполняют обычные земные дела, и восхищаться игрой эмоций на ее лице — каждым движением бровей, губ и глаз.

Она была так очаровательна, что у него защемило сердце.

Про себя он отметил, что не будет прибегать к сравнениям, заимствованным из поэзии.

— О! — вдруг воскликнула она и заглянула чуть дальше.

— Для человека, которому все это не интересно, вы слишком любопытны, — пробормотал он ей на ухо.

Она оттолкнула его и шепотом велела ему помолчать.

— Что происходит? — спросил он.

На ее лице появилось выражение восторга.

— Ваш кузен разыгрывает сцену смерти. А ваш брат тоже забрался на стол.

— Эдвард? — засомневался Гарри.

Она кивнула и опять заглянула в комнату.

— Я не могу понять, кто кого убивает… О! Эдвард мертв.

Быстро же это произошло.

— Погодите… — Она вытянула шею. — Нет, он не мертв. Извините. — Она обернулась и улыбнулась ему.

У него окончательно зашлось сердце.

— Он довольно хорошо все изобразил, — пробормотала она. — Думаю, он подражает вашему кузену.

Ему захотелось ее поцеловать.

— Он схватился за сердце, — она схватилась за свое, — застонал, а потом содрогнулся в последний раз и все кончилось.

Он должен поцеловать ее. Немедленно.

— А что там за комната? — спросил он, указав на какую-то дверь.

— Кабинет моего отца. А что?

— А за этой дверью?

— Музыкальная комната. Мы никогда ею не пользуемся.

— Он схватил ее за руку.

Сейчас они ею воспользуются.

Не успела Оливия опомниться, как она оказалась в небольшой музыкальной комнате Радленд-Хауса, и дверь за ней закрылась. После этого ей удалось произнести лишь первое слово в фразе «Что вы делаете?», как стало совершенно ясно, что именно он делает.

Он прислонил ее к стене, запустил руки в ее волосы и стал целовать. Страстно, исступленно.

— Гарри! — только успевала она восклицать между поцелуями.

— Я ничего не могу с собой поделать, — сказал он наконец у самых ее губ, и голос у него был счастливый.

Она тоже была счастлива. И даже более чем.

— Ты там стояла, — сказал он, просунув руку ей за спину. — Ты стояла, а я думал только о том, что должен тебя поцеловать. Вот и все.

«Забудь о цветистых выражениях влюбленного в мисс Баттеруорт барона». Таких романтичных слов она в жизни своей не слышала.

— Как прекрасно, что ты существуешь на свете. — Его голос прозвучал глухо от сдерживаемого желания. — Ты мне так нужна.

Нет, пожалуй, вот эти слова были самыми романтичными.

А потом он прошептал ей что-то на ухо. Что-то насчет ее губ и рук, жара ее тела, и ей пришлось задаться вопросом — не эти ли слова были самыми романтичными из всех.

Мужчины и прежде ее желали. Некоторые даже утверждали, что любят ее. Но сейчас… сейчас все было по-другому. В его теле, в его дыхании, в пульсе сердца была страсть. Он хотел ее. Она была ему нужна. Этого нельзя было ни выразить словами, ни объяснить. Но она это чувствовала где-то глубоко в себе.

Это чувство сделало ее слабой и одновременно сильной, потому что то, что происходило в нем, передалось ей. Ей было нужно, чтобы он был совсем близко. Она обняла его руками за шею и прижала к себе.

— Гарри, — прошептала она. Это мгновение, этот поцелуй — именно их она ждала.

И хотела.

А еще много, много чего другого.

Его руки скользнули вниз по ее спине, и, оторвав ее от стены, он стал кружить ее, пока оба они не упали на диван. Он оказался сверху — теплое, тяжелое его тело припечатало ее к подушкам. Ощущение должно было быть странным, даже пугающим. Вместо этого она воспринимала его как единственно естественное — она лежит на спине, а на ней лежит мужчина — горячий, мощный, принадлежащий ей одной.

— Оливия, — шепнул он и провел горячими губами по ее шее. Она выгнула спину и вздрогнула, когда его рот коснулся тонкой, чувствительной кожи над ключицей. А его губы уже двигались ниже и ниже к отделанному кружевом вырезу платья. В то же время его руки скользили вверх, пока не обхватили ее грудь.

Она вздрогнула в шоке. Застонав, она прошептала его имя, а потом что-то еще — неразборчивое и абсолютно лишенное всякого смысла.

— Ты такая… хорошая, — простонал он, закрыв глаза, при этом его тело сотрясалось от желания. — Такая хорошая…

И она вдруг усмехнулась. Прямо посреди этой сцены соблазнения. Ей понравилось, что он не назвал ее ни прекрасной, ни прелестной, ни ослепительной. Он настолько обезумел от страсти, что «хорошая», очевидно, оказалось самым сложным словом, которое ему пришло на ум.

— Я хочу к тебе прикасаться, — прошептал он у ее щеки. — Хочу почувствовать тебя… своей кожей.

Он начал стягивать с нее платье — сначала осторожно, а потом нетерпеливо, — пока оно не опустилось по плечам, а потом ниже, пока не обнажилась грудь.

Она не чувствовала себя распутной. Или порочной. Она почувствовала себя самой собой.

Его прерывистое дыхание было единственным звуком, хотя казалось, что воздух вокруг них трещит от разлетающихся искр, и она уже не слышала его дыхания, а ощущала его на своей коже.

А потом он начал ее целовать. От шока она чуть было не закричала — такое удовольствие доставляли ей его горячие поцелуи. Теперь она почувствовала себя порочной, вконец испорченной. Его голова была около ее груди, и все, что ей, видимо, надо было делать, — это запустить пальцы ему в волосы. При этом она не была уверена, хочет ли оттолкнуть его или привязать к себе навсегда.

Его рука скользнула по ее ноге, и вдруг…

— Что это было?

Оливия стремглав села, сбросив с себя Гарри. Раздался страшный треск — будто ломается дерево и бьется стекло, а потом они услышали чей-то вопль.

Гарри сидел на полу, пытаясь прийти в себя. Он взглянул на Оливию все еще горящими глазами, и она поняла, что ее платье куда-то съехало. Она быстро подтянула его вверх и обеими руками прикрыла свои голые плечи. Она испугалась не Гарри. Она боялась, что кто-нибудь прибежит в эту комнату.

— Что случилось? — спросила она.

— В гостиной что-то произошло, — ответил Гарри, вставая.

— Ты уверен?

Он кивнул, и ее первой мыслью было почему-то облегчение. Вторая мысль увела ее совсем в другую сторону. Если она услышала треск, значит, и другие люди в доме его слышали. И кто-нибудь, например, ее мать, прибежит вниз, чтобы узнать, что случилось. И может заглянуть в эту комнату.

И застанет свою дочь полураздетой.

На самом деле ее мать скорее всего сначала примчится в гостиную. Дверь открыта, и гостиная была первой комнатой по коридору. Но что она там увидит? Трех джентльменов, телохранителя, дворецкого, трех служанок…

Но не Оливию.

Она вскочила в панике:

— Мои волосы!

— Они на удивление в порядке, — прокомментировал он.

Она взглянула на него с недоверием.

— Нет, правда… — Казалось, что он и сам удивлен. — С ними почти… — он покрутил рукой вокруг своей головы, словно хотел что-то показать, — ничего не случилось.

Она поспешила к зеркалу над камином и встала на цыпочки.

— О Господи!

Салли превзошла сама себя. Ни одна прядочка, ни один волосок не выбились из прически, а Оливия могла бы поклясться, что Гарри распустил ее волосы.

Оливия вынула две шпильки, заколола их в других местах и отступила назад, чтобы увидеть свое отражение. Если не считать пылающих щек, она выглядела вполне респектабельно.

— Как я выгляжу? — спросила она у Гарри.

— Хорошо, — ответил он, — но Себастьян все поймет.

— Что? Как?

Гарри пожал плечом. Что-то в этом жесте было чисто мужское, словно он говорил: женщина ответит на этот вопрос, употребив множество исчерпывающих деталей, а для мужчины достаточно и одного взгляда.

— Как он поймет? — осведомилась Оливия.

— Поймет, и все тут. Но ты не беспокойся, он никому ничего не скажет.

Она опять посмотрела на себя в зеркало.

— А князь поймет, как ты думаешь?

— Для тебя это важно? — немного резко спросил Гарри.

— Мне важно… — Она хотела сказать, что ей важна ее репутация. — Ты ревнуешь?

Он взглянул на нее так, будто она немного не в своем уме:

— Конечно, ревную.

Она вздохнула:

— Правда?

— Скажи всем, что я ушел домой, — сказал он вместо ответа.

Она заморгала, будто не поняла, о чем он говорит.

— Ты же не хочешь, чтобы все узнали, чем мы здесь занимались, не так ли? — спросил он.

— Нет, — не сразу ответила она, хотя было непохоже, что она стыдится. Она и не стыдилась, а просто хотела, чтобы все, что между ними произошло, оставалось ее личным делом.

Он подошел к окну.

— Скажи им, что десять минут назад ты проводила меня домой. Можешь сказать, что у меня были дома дела.

— Ты хочешь уйти через окно?

Он уже стоял одной ногой на подоконнике.

— У тебя есть идея получше?

Может, и появилась бы, если бы он дал ей минуту на раздумья.

— Здесь довольно высоко, — предупредила она.

— Не забудь закрыть за мной окно, — сказал он и выпрыгнул.

На самом деле было не так уж и высоко. Во всяком случае, не больше, чем было до земли у Присциллы Баттеруорт, когда она висела, уцепившись за подоконник, за что ее так жестоко высмеяла Оливия.

Она хотела спросить Гарри, удачно ли он приземлился, но он уже перелезал через стену, разделявшую их участки, и, видимо, ничуть не пострадал.

Кроме того, у Оливии уже не было времени на разговоры. Она услышала, как кто-то спускается по лестнице.

Она выбежала из комнаты в коридор и оказалась в холле одновременно со своей матерью.

— Мне послышалось, что кто-то кричал, — сказала леди Радленд. — Что происходит?

— Понятия не имею. В гостиной происходит что-то вроде представления…

— Представления?

— Да, в гостиной.

— Ради Бога, о чем ты говоришь? И почему, — мать протянула руку и смахнула что-то с ее волос, — у тебя в волосах перышко?

— Не знаю. — Оливия взяла перышко, чтобы позже его рассмотреть. Оно, должно быть, выпало из обивки дивана, хотя Оливия всегда думала, что для этого надо сначала снять покрывало.

От дальнейших расспросов матери ее избавил Хантли, который появился в холле страшно взволнованный.

— Миледи, — поклонился он матери Оливии, — произошел несчастный случай.

Оливия со всех ног бросилась в гостиную. Себастьян лежал на полу, одна рука была вывернута под неестественным углом. Позади него валялась разбита ваза, осколки которой рассыпались по всей комнате. По полу разлилась большая лужа воды, в которой плавали цветы.

— Боже мой! — воскликнула Оливия. — Что произошло?

— Мне кажется, он сломал руку, — сказал Эдвард Валентайн.

— Где Гарри? — сквозь стиснутые от боли зубы спросил Себастьян. Пот катился по его лицу.

— Он ушел домой. Так что случилось?

— Это было частью представления, — пояснил Эдвард. — Мисс Баттеруорт стояла на вершине скалы и…

— Кто такая мисс Баттеруорт? — потребовала ответа появившаяся в дверях леди Радленд.

— Я объясню позже, — пообещала Оливия. Из-за этой идиотской книжки кто-нибудь и вправду умрет. Она обернулась к Себастьяну: — Мистер Грей, мне кажется, надо послать за хирургом.

— Сейчас Владимир вправит ему руку, — заявил князь Алексей.

Себастьян прочел ужас на лице Оливии.

— Мама, — позвала Оливия, — нам нужен хирург.

— Владимир! — рявкнул князь и сказал что-то по-русски.

— Не подпускайте его ко мне, — умоляющим тоном прошептал Себастьян.

— Не думай, что тебе удастся лечь сегодня спать, если ты не объяснишь, что здесь произошло, — тихо сказала леди Радленд на ухо Оливии.

Оливия кивнула. Слава Богу, у нее будет время придумать правдоподобное объяснение. Хотя у нее было чувство, что ей не удастся скрыть правду. Она сможет лишь слегка ее приукрасить. Она была рада тому, что Хантли тоже участвовал в разыгравшейся драме. Это объяснит, почему он не доложил леди Радленд о посетителях ее дочери.

— Позови Гарри, — сказал Себастьян Эдварду. — Быстрее.

Молодой человек извинился и ушел.

— Сейчас Владимир вам поможет, — сказал князь Алексей, приближаясь к Себастьяну. Телохранитель окинул Себастьяна оценивающим взглядом.

— Он умеет лечить вывихнутые руки? — с сомнением в голосе спросила Оливия.

— Он многое умеет.

— Ваша светлость, — сказала леди Радленд, склонив голову. Все же этот человек князь, и этикет должен быть соблюден независимо оттого, сломана чья-то рука или нет.

Владимир что-то произнес по-русски.

— Он сказал, — пояснил Алексей, — что рука не сломана.

Князь схватил Себастьяна за плечо, и тот так взвыл, что Оливия вздрогнула.

Владимир сказал что-то еще, на что Алексей ответил, по-видимому, вопросом. Владимир кивнул, и прежде чем кто-либо успел отреагировать, они с Алексеем схватили Себастьяна: Алексей обхватил его вокруг талии, а Владимир — его руку чуть повыше локтя. Потом Владимир рванул руку и потянул. И Себастьян издал почти звериный вопль.

Оливия испугалась, что может упасть в обморок.

— Вам лучше? — спросил Алексей, глядя на своего несчастного пациента.

Себастьян был так ошеломлен, что потерял дар речи.

— Ему лучше, — уверенно сказал Алексей. — Рука еще несколько дней поболит. Это был… как это у вас говорится?

— Вывих. — Себастьян осторожно пошевелил пальцами.

— Да. В плече.

Оливия взглянула на Себастьяна. Выглядел он ужасно. Его трясло, он тяжело дышал, а лицо…

— Вам не кажется, что он слишком бледен? — спросила Оливия.

Леди Радленд, заломив руки, сказала:

— Может быть, надо… о!

Себастьян закатил глаза и упал на ковер, стукнувшись головой.

В тот вечер, ровно в шесть, Оливия открыла окно и, облокотившись на подоконник, выглянула наружу.

Напротив нее в своем окне в точно такой же позе был Гарри. Его взгляд был устремлен на ее окно. Он выглядел замечательно, улыбаясь своей немного мальчишеской и вместе с тем хитрой улыбкой. Он ей нравился именно таким — счастливым и умиротворенным. Волосы были причесаны немного небрежно, и она поймала себя на том, что ей хочется запустить в них пальцы и растрепать еще больше…

Господи, да она, наверное, влюбилась.

Это должно было стать для нее открытием, даже шоком. А она, напротив, чувствовала себя просто великолепно.

Любовь. Любовь. Любовь…

Она пробовала это слово на вкус, произнося его на разные лады. Во всех случаях оно звучало восхитительно.

— Добрый вечер, — сказала она, чувствуя, что глупо улыбается.

— Добрый вечер.

— Вы давно ждете?

— Нет, минуты две. Вы очень точны.

— Я не люблю заставлять людей ждать. — Она высунулась из окна и, набравшись смелости, облизнула губы. — Если только они не заслуживают наказания.

Это заявление его заинтриговало. Он еще немного высунулся, и казалось, что он сейчас что-то скажет. Но на него что-то нашло, и он рассмеялся.

И она тоже.

Они смеялись так, что у обоих выступили слезы на глазах.

— О Боже, — вздохнула Оливия. — Как вы считаете, может быть… когда-нибудь… мы должны встретиться по-настоящему?

— По-настоящему?

— Например, в танце.

— Мы уже с вами танцевали.

— Всего один раз, и я вам не понравилась.

— Я вам тоже не понравился.

— Я вам не понравилась больше.

Подумав, он кивнул:

— Это правда.

— Я была ужасна, не так ли?

— Пожалуй, — признал он довольно быстро.

— Вы не должны со мной соглашаться, — упрекнула она.

Он усмехнулся:

— Это хорошо, что вы можете вести себя ужасно, когда это необходимо. Это весьма полезное умение.

Она подперла лицо кулаком.

— Забавно, но мои братья никогда так не думают.

— Братья — они такие.

— Вы такой же?

— Я? Никогда. Я, наоборот, это поощрял. Чем ужаснее вела себя моя сестра, тем больше у меня было возможности наблюдать, как она по глупости напрашивается на все большие неприятности.

— А вы, оказывается, коварный.

В ответ он лишь пожал плечами.

— Все же мне интересно, — сказала она, не желая менять тему, — каким образом быть ужасной может быть полезно?

— Очень хороший вопрос, — сказал он серьезно.

— У вас нет на него ответа, не так ли?

— Нет, — признался он.

— Я могла бы быть актрисой.

— И потеряли бы уважение общества?

— Тогда шпионкой.

— Еще хуже, — твердо заявил он.

— Вы считаете, что я не могла бы быть шпионкой? — Она поняла, что совершенно бессовестно флиртует, но какое она от этого получала удовольствие! — Я уверена, что Англии пригодился бы человек такой, как я. Я бы в момент сделала так, что война закончилась бы.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал он, и странным образом ей показалось, что он говорит серьезно!

Все же что-то заставило ее отступить. Она ведет себя слишком игриво, а тема войны вовсе не шуточная.

— Мне не следовало шутить на эту тему.

— Ничего страшного. Иногда приходится.

Интересно, что он видел, что делал, подумала она. Он был в армии много лет. А служба в армии — это не только парады и девицы, падающие в обморок при виде офицерского мундира. Он, наверное, воевал. Участвовал в походах. Сражался с оружием в руках.

Такое было невозможно себе представить. Он прекрасно ездил верхом, а вчера она узнала, какой он сильный. Но все же он казался ей больше интеллектуалом, чем атлетом. Возможно, из-за того, что она в течение многих дней видела его за письменным столом, склонившегося над бумагами.

— Чем вы там занимаетесь? — спросила она.

— Что?

— В кабинете? Вы проводите много времени за письменным столом.

Немного поколебавшись, он сказал:

— Главным образом я занят переводами.

— Переводами? — удивилась она.

В первый раз за вечер ей показалось, что он почувствовал себя неловко.

— Я рассказывал вам, что говорю по-французски?

— Я не предполагала, что так хорошо.

— Я же провел на континенте много лет.

Переводы. Боже мой, он еще более умен, чем она думала. Она надеялась, что они будут на равных. Ей нравилось думать, что она гораздо умнее, чем считают многие. Это потому, что она не притворялась, что ее интересует любая тема, и не старалась заниматься тем, к чему у нее не было интереса.

По ее мнению, так вел бы себя любой разумный человек.

— А перевод отличается?

Он, видимо, не понял.

— Я имею в виду — по сравнению с устной речью? Я толком не владею ни одним языком, кроме английского, так что мне трудно судить.

— Отличается, и очень. Только я не могу объяснить. Устная речь — это нечто… подсознательное, а перевод — это почти математика.

— Математика?

— Я же сказал, что не знаю, как объяснить.

— А я думаю, что в этом есть смысл. Вам приходится складывать картинку из кусочков.

— Да, вроде того.

— Мне нравятся картинки-загадки. — Помолчав, она добавила: — Но я ненавижу математику.

— Это то же самое.

— Нет.

— Если вы так говорите, значит, у вас были плохие учителя.

— Ну, это-то точно. Если помните, у меня сменилось пять гувернанток.

Он улыбнулся ей, и у нее в груди потеплело. Если бы кто-нибудь сказал ей сегодня утром, что разговор о математике и картинках-загадках вызовет у нее дрожь восторга, она бы просто расхохоталась. А сейчас, глядя на него, ей хотелось проплыть по воздуху расстояние между ними и оказаться в его объятиях.

Безумие какое-то.

И восторг.

— Я должен вас отпустить, — сказал он.

— Куда? — Она вздохнула.

— Туда, куда вам надо идти.

«К тебе», — хотелось ей сказать. Вместо этого она собралась закрыть окно.

— Встретимся завтра вечером в это же время?

Он поклонился, и у нее перехватило дыхание. Его движения были так точны и экономны, будто он был средневековым рыцарем, а она — принцессой, которая живет в своей башне.

— Почту за честь.

В ту ночь, заползая под одеяло, Оливия все еще улыбалась.

Да, в любви есть много такого, чтобы каждый нашел в ней для себя радость.

К тому времени как Гарри приехал в особняк посла, бал уже был в полном разгаре. Он не мог точно определить, какие стороны русской культуры отмечались. Музыка была немецкой, еда — французской. Но никого это не удивляло. Водка текла рекой, и настроение у публики было веселым.

Гарри стал сразу же искать Оливию, но ее нигде не было. Он был почти уверен, что она уже приехала — карета отъехала от ее дома за час до того, как сам он покинул свой дом.

Плечо Себастьяна уже почти не болело, но он настоял на том, чтобы не снимать перевязь, — так легче будет привлекать дам, сказал он Гарри. И это действительно сработало. Себастьяна сразу окружили, и Гарри с усмешкой наблюдал за тем, как его кузен купается во внимании хорошеньких девушек.

Правда, Гарри заметил, что Себастьян не совсем точно описывал события, приведшие к несчастному случаю. Детали вообще были туманны. Ничего, естественно, не было сказано о том, что он стоял на столе, который должен был изображать скалу из готического романа. Но Гарри слышал, как одна девушка шепнула другой, что на душку Себастьяна напали уличные грабители.

Гарри не удивился бы, если бы к концу вечера услышал, что Себастьян отразил атаку целого полка французов.

Пока Себастьян снисходительно принимал сочувствие одной особенно пухленькой вдовушки, Гарри наклонился к Эдварду и сказал:

— О чем бы тебя ни спрашивали, никому не рассказывай, как все было на самом деле. Он никогда тебе этого не простит.

Эдвард рассеянно кивнул. Он был слишком занят тем, чтобы учиться у Себа общению с девушками.

— Подбирай остатки и веселись, — сказал Гарри брату, улыбаясь тому, что теперь ему не придется иметь дело с девицами, которых отсеял Себастьян, как это бывало прежде.

Жизнь хороша. Такой сказочной она еще никогда не была.

Завтра он сделает предложение, и завтра она скажет «да».

Скажет, не так ли? Не мог же он ошибиться в ее чувствах.

— Ты видел Оливию? — спросил он Эдварда.

Эдвард ответил отрицательно.

— Пойду поищу ее.

Эдвард молча кивнул.

Гарри понял, что бесполезно затевать разговор с братом, вокруг которого было столько юных леди, и направился в другой конец зала. У стола с пуншем образовалась небольшая кучка людей, в центре которой стоял князь Алексей. Оливии не было. Она сказала, что будет в голубом, чтобы ему было легче ее найти, но по вечерам Гарри различал цвета еще хуже.

Совсем другое дело ее светлые волосы, подумал он. Они будут сиять как маяк.

Он шел сквозь толпу, поглядывая по сторонам, и в тот момент, когда он почти потерял надежду ее найти, он услышал за спиной ее голос:

— Вы кого-то ищете?

Он обернулся, и ему показалось, что от ее улыбки озарилась светом вся его жизнь.

— Да, — ответил он, притворившись, что разочарован, — но я нигде не могу ее найти…

— Ах, прекратите. — Она похлопала веером по его руке. — Почему вы так задержались? Я здесь уже целую вечность.

— Так уж и вечность. От силы час. Может, девяносто минут.

Он бросил взгляд на Себастьяна и Эдварда, все еще окруженных толпой девушек.

— У нас возникли трудности, когда мы надевали перевязь на руку Себастьяна.

— А считается, что это женщины уделяют слишком много внимания своей одежде.

— Хотя я и должен был бы поспорить от имени мужского пола, я всегда счастлив немного подколоть своего кузена.

Она рассмеялась, а потом схватила его за руку:

— Пойдемте со мной.

Он пошел за ней, а она, не переставая смеяться, вела его сквозь толпу, пока наконец они не подошли к какой-то двери в противоположном конце зала.

— Что это?

Она приложила палец к губам, призывая его помолчать. Они вышли в холл, в котором было гораздо меньше людей, чем в главном зале.

— Я кое-что обнаружила.

— Я это уже понял.

Она повела его по каким-то помещениям. Народу становилось все меньше. Наконец они вышли на совершенно пустую галерею. По одной стене шел ряд дверей, между которыми висели портреты, по другой — ряд окон.

Она остановилась перед одним окном.

— Посмотрите в окно!

Он посмотрел, но не увидел ничего необычного.

— Открыть окно? — спросил он, полагая, что это поможет понять, в чем дело.

— Да, пожалуйста.

Он открыл защелку и, подняв раму, выглянул.

За окном он увидел одни лишь деревья.

А рядом с собой — ее. Она тоже высунула голову.

— Признаться, я не понимаю, на что я должен смотреть?

— На меня, — ответила она просто. — На нас. Мы с вами вместе по одну сторону окна.

Он повернулся и посмотрел на нее. А потом… Он должен был это сделать. Он притянул ее к себе, Она не сопротивлялась. А ее улыбка говорила о том замечательном времени, которое было у них впереди.

Он наклонил голову и поцеловал ее. Его вдруг охватила дрожь, и он понял, что это был больше, чем поцелуй. В нем было нечто священное, благородное и настоящее.

— Я люблю тебя, — прошептал он. Он не собирался ей признаваться сейчас. Он хотел сказать ей об этом, когда будет делать предложение. Но чувства нахлынули на него с такой силой, что он не смог удержаться. — Я люблю тебя.

Она дотронулась до его щеки.

— Я тоже тебя люблю.

Несколько мгновений он мог лишь смотреть на нее с благоговением. А потом его захлестнуло что-то еще — нечто первобытное и неистовое, и он поцеловал ее с требовательностью человека, который должен получить то, что принадлежит ему по праву.

Острое желание пронзило его, словно расправившаяся пружина, и он почувствовал, что теряет над собой контроль.

Ему безумно хотелось прикоснуться к ее телу, к ее теплой и гладкой коже. Он хватал ее за плечи и бормотал:

— Я хочу тебя, я хочу тебя.

В какой-то момент Гарри оказался спиной к какой-то двери. Он нащупал ручку, повернул ее, дверь открылась, и они оказались внутри. Каким-то чудом им удалось остаться на ногах.

— Где мы? — вся дрожа, спросила Оливия.

Гарри закрыл дверь и запер ее.

— Мне все равно где.

Схватив Оливию, он прижал ее к себе. Ему следовало бы быть нежным и терпеливым, но он уже не мог остановиться. Впервые в жизни им двигало нечто такое, что он был не в силах контролировать, чему не мог противостоять. Весь мир сосредоточился для него в этой женщине, и он хотел показать ей — и самым существенным образом, — как он ее любит.

— Гарри, — выдохнула она, прижимаясь к нему. Сквозь платье он ощущал каждый изгиб ее тела. Он должен был — и не мог — остановиться…

Он произнес ее имя, не узнав собственного голоса.

— Я хочу тебя.

Она простонала что-то невразумительное и нашла губами мочку его уха.

— Я хочу тебя сейчас, — повторил он.

— Да, — ответила она. — Да.

Он оторвался от нее и обхватил ладонями ее лицо.

— Ты поняла, что я сказал?

Она кивнула.

Но этого было недостаточно.

— Ты понимаешь? — Желание придавало тону его голоса резкость. — Мне нужно, чтобы ты это сказала.

— Я понимаю, — прошептала она. — Я тоже тебя хочу.

Он все еще не решался разорвать ту ниточку благоразумия и приличия, которая удерживала его. Он знал, что готов посвятить ей свою жизнь, но он пока не поклялся в этом перед алтарем в присутствии ее семьи. Но Бог свидетель, если она захочет остановить его, ей придется сделать это сейчас.

Она замерла. Ему показалось, что она даже перестала дышать.

Их взгляды встретились, и в ее глазах он прочел такую любовь и такое доверие, что это почти парализовало его.

Достоин ли он этого? Сможет ли он обеспечить ей безопасную жизнь, сделать ее счастливой, и чтобы она каждое мгновение каждого дня чувствовала, как сильно он ее любит?

Она улыбнулась.

— Ты собираешься просить меня выйти за тебя замуж, не так ли? — спросила она.

Он испытал настоящий шок.

— Я…

Но она закрыла ладонью его рот:

— Ничего не говори. Просто кивни, если я права.

Он кивнул.

— Не делай мне предложение сейчас, — сказала она с таким видом, будто она была богиня и все смертные, окружающие ее, должны беспрекословно ей повиноваться. — Здесь не время и не место. Я хочу, чтобы ты сделал мне предложение так, как это принято в обществе.

Он опять кивнул.

— Если я буду уверена, что ты сделаешь мне предложение, я смогу вести себя таким образом…

Другого разрешения ему не потребовалось. Одной рукой удерживая ее близко от себя, другой он начал расстегивать обтянутые материей пуговицы на спине ее платья. Они легко проходили сквозь петли, так что уже через минуту платье с шорохом соскользнуло к ее ногам.

Она стояла перед ним в сорочке и корсете, белевшими в лунном свете, проникавшем в комнату через верхнюю веерообразную часть единственного окна. Она выглядела такой прекрасной, такой эфемерной и чистой, что он поймал себя на том, что сейчас следовало бы остановиться, чтобы запечатлеть в своей памяти этот образ, хотя его тело жаждало близости.

Движением плеч он сбросил сюртук, потом ослабил узел галстука. Она молча за ним наблюдала. Ее глаза блестели от возбуждения и удивления.

Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, стянул ее через голову и положил на стул, так чтобы она не смялась.

Она тихонько рассмеялась и прикрыла рот ладонью.

— Что?

— Ты такой аккуратный, — смущенно сказала она.

Он посмотрел ей через плечо.

— По ту сторону двери находятся четыреста человек.

— Но ты собираешься погубить мою репутацию.

— Разве я не могу сделать это аккуратно?

Теперь она уже смеялась. Она подняла с пола платье:

— Тебе нетрудно будет сложить и его?

Он стиснул губы, чтобы не расхохотаться, и молча взял у нее платье.

— Если у тебя будет туго с деньгами, — сказала она, наблюдая, как он вешает платье на спинку стула, — ты всегда сможешь найти место добросовестной горничной.

Он постучал пальцем по левому виску около глаза и пробормотал:

— Ты разве не помнишь, что я дальтоник?

— О Боже. — Она стиснула ладони, изображая приличную леди. — Да, это проблема.

Он пожирал ее глазами.

— Я смог бы восполнить этот недостаток за счет исключительной преданности своей хозяйке.

— Верность и преданность всегда ценятся в слугах.

— А в мужьях? — спросил он у самых ее губ.

— В мужьях это ценится особенно высоко.

Его руки уже развязывали шнурки корсета.

— Я очень верный.

— Это хорошо.

Он потянул за шнурок, а потом просунул палец под узелок.

— Я могу сказать слово «преданность» на трех языках.

— Правда?

На самом деле ему было все равно, интересно ли ей это. Он планировал заняться с ней любовью на всех трех языках, но на первый раз он ограничится английским.

— Верность, — прошептал он и поцеловал ее, чтобы она не отвлекалась на вопросы. Он расскажет ей все, но не сейчас. Не сейчас, когда он стоит без рубашки, а ее корсет расшнурован и вот-вот упадет на пол. Не сейчас, когда он снимает с нее сорочку.

— Я люблю тебя.

Он нагнулся и поцеловал ключицу.

— Я люблю тебя.

Он переместился к изящной линии ее шеи.

— Я люблю тебя.

Он снова прошептал это, и она ощутила его горячее дыхание у себя над ухом.

Не переставая целовать ее, он лихорадочно расстегивал брюки. Он уже был в таком состоянии, что не понимал, как ему удалось так быстро снять сапоги, но уже в следующее мгновение он поднял ее на руки и отнес на диван.

— У тебя должна была бы быть приличная кровать с простынями и подушками, — пробормотал он.

Но она просто покачала головой, сцепив пальцы у него на затылке, и притянула его к себе для поцелуя.

— Я сейчас не хочу быть приличной. Я хочу тебя.

Это было неизбежно. Он уже какое-то время об этом догадывался — кажется, с того момента, когда она спросила его, собирается ли он делать ей предложение. Но сейчас случилось что-то такое, что превратило соблазнение в чистой воды безумие.

Он положил ее на спину и тут же накрыл ее своим телом. Их прикосновение друг к другу — кожа к коже — было подобно удару током.

Ему страстно хотелось зарыться в нее, узнать ее, но он не мог себе позволить спешить. Он не знал, сможет ли он довести ее до полного завершения. Никогда раньше он не занимался любовью с девственницей — ему даже в голову не приходило, что такое возможно. Но Бог свидетель, она ни о чем не пожалеет. Когда все кончится, она поймет, что он ее боготворит. Что она любима.

— Скажи мне, чего бы ты хотела? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

Он обхватил ладонью одну грудь.

— Это тебе нравится?

Он услышал, как она задержала дыхание.

— Нравится? — тихо сказал он, целуя ее в шею.

Она кивнула:

— Да.

— Скажи мне, что тебе нравится, — повторил он, и его губы скользнули к соску. Он слегка дунул на него, провел вокруг него языком, а потом захватил губами.

— Это мне нравится, — выдохнула она.

«Мне тоже», — подумал он и передвинулся к другому соску — для соблюдения баланса, сказал он самому себе. На самом же деле он не мог вынести того, чтобы хотя бы один дюйм ее тела остался без поцелуя.

Она выгнулась ему навстречу, а он одной рукой обхватил ее за ягодицы, а пальцами другой начал гладить нежную кожу внутренней части бедра. В следующее мгновение пальцы оказались так близко к самому центру ее женского естества, что он почувствовал его жар.

Он не переставал целовать ее, а его пальцы ласкали ее и гладили, а потом оказались внутри.

— Гарри! — вскрикнула она в изумлении. Но расстроена она явно не была.

— Тебе это нравится?

— Да, да, — пролепетала она, — но я не…

Его пальцы вошли глубже. Влажные, горячие лепестки сводили его с ума. Он еле сдерживался.

— Что ты не?..

— Я не знаю.

Он улыбнулся:

— Ты не знаешь — чего?

— Я не знаю, чего я не знаю, — довольно резко ответила она.

Он удержался от смешка, но его пальцы на мгновение замерли.

— Не останавливайся, — закричала она. И он не остановился.

Не остановился, когда она простонала его имя. Когда она так впилась ногтями в его плечи, что он был уверен, что у него останутся царапины. И он уж точно решил не останавливаться, когда она содрогнулась с такой силой, что чуть было не вытолкнула его из себя.

Джентльмен мог бы в этот момент остановиться. Она испытала наслаждение и при этом осталась девственницей, а он, наверное, животное, если хочет овладеть ею по-настоящему. Но он просто… не мог.

Она уже принадлежит ему.

Но не так, как он принадлежит ей.

И прежде чем она успела отойти от того, что с ней произошло, а тем более — осознать, он вынул пальцы и устроился у нее между ног.

— Я люблю тебя. — Его голос был хриплым от обуревавших его эмоций. — Я должен тебе об этом сказать. Я хочу, чтобы ты об этом знала. Прямо сейчас.

После этого он приподнялся и легко вошел в нее. Он думал, что она начнет сопротивляться, но она все еще была так возбуждена, что приняла все как должное. Он содрогнулся от наслаждения, от волшебного соединения их тел. У него было такое чувство, что он еще никогда не испытывал ничего подобного. Желание взяло верх, и он потерял контроль.

Если бы он уже только что не доставил ей наслаждения, могло бы показаться, что он слишком торопится, что эта поспешность постыдна. Но он напрягся, вскрикнул и в изнеможении упал на нее.

Оливия уехала первой.

Она не помнила, как долго они пролежали на диване, пытаясь сначала прийти в себя, а потом — нормально дышать, но у них ушло немало времени на то, чтобы привести себя в порядок. Гарри не смог так же хорошо завязать шейный платок, как это делал его камердинер, а Оливия поняла, что одного носового платка недостаточно, чтобы устранить…

Господи, она не могла произнести эти слова даже про себя. Она не жалела о том, что сделала. Это был самый замечательный, великолепный, изумительный опыт в ее жизни.

Наконец, оглядев друг друга, они нашли, что выглядят достаточно респектабельно, чтобы появиться на публике. Они решили, что Оливия уйдет первой, а Гарри последует за ней через пять минут.

— Ты уверен, что с моей прической все в порядке? — спросила она, готовясь открыть дверь.

— Нет, — признался он.

Она посмотрела на него в ужасе.

— Но она выглядит неплохо, — сказал он с типичной для мужчины неуверенностью, когда надо было описать прическу дамы, — но я не думаю, что она такая же, как была, когда ты приехала. — Он криво улыбнулся, понимая, что не выдержал экзамена.

Она бросилась к зеркалу, но оно висело высоко над камином, так что, даже встав на цыпочки, она не могла себя увидеть.

— Я ничего не вижу, — проворчала она. — Придется поискать туалетную комнату.

Так что их планы поменялись. Оливия пойдет искать туалетную комнату и останется там по крайней мере на десять минут, с тем чтобы Гарри смог выйти из комнаты через пять минут после того, как Оливия уйдет, а вернуться в зал за пять минут до того, как в него войдет она.

Оливия сочла все эти ухищрения страшно утомительными. Как это людям удается изворачиваться, словно ворам? Шпион из нее точно не выйдет.

Ее чувства, видимо, отразились на ее лице, потому что Гарри подошел к ней и поцеловал в щеку.

— Мы скоро поженимся, — пообещал он, — и нам больше никогда не придется снова прятаться.

Она было открыла рот, чтобы сказать, что ее мать наверняка станет настаивать на трехмесячной помолвке (в лучшем случае), но он упредил ее:

— Не беспокойся. Это не предложение. Когда я буду делать тебе предложение, все будет официально.

Она улыбнулась, попрощалась с ним и, выглянув за дверь, чтобы убедиться, что никого нет, прошмыгнула в тихую, залитую лунным светом галерею.

— Где она?

Это все, что мог выдавить Гарри, прежде чем он набросился на князя.

Он вошел вслед за Владимиром в какую-то комнату в задней части дома. Паника росла с каждым шагом. Он понимал, что ведет себя глупо. Это могла быть ловушка. Кто-то, по-видимому, знал, что он работает на военное министерство. Иначе откуда Владимир узнал, что он говорит по-русски?

Может статься, что он идет на собственную казнь.

Но он должен был воспользоваться этим шансом.

Когда Гарри увидел князя в этой комнате, освещенной единственной свечой на голом столе, он не дал ему вымолвить ни слова и набросился на него. Страх сделал его сильным, и когда оба они грохнулись на пол, он зарычал:

— Где она? Что вы с ней сделали?

— Прекратите! — Владимир вклинился между ними и стал их разнимать. Только когда Гарри уже стоял на ногах, а Владимир удерживал его на расстоянии вытянутой руки от князя, до него дошло, что князь не сопротивлялся.

Князь был бледен и напуган.

— Что происходит? — шепотом спросил Гарри.

Алексей протянул ему листок бумаги. Гарри поднес его к свече. Записка была написана на кириллице. Гарри промолчал. Сейчас не время притворятся, что он не может прочесть записку.

«Если вы согласитесь сотрудничать, леди будет жива. Но стоить она будет дорого. Никому ничего не говорите».

Гарри сидел молча, пока князь Алексей опрокидывал второй стакан водки.

Но когда князь потянулся за бутылкой, чтобы налить еще…

— Хватит, — резко бросил Гарри.

— В чем дело? — удивился князь.

— Хватит пить.

— Вы говорите мне, чтобы я больше не пил? — Князь явно пришел в замешательство.

— Я говорю о том, что если нам понадобится ваша помощь в поисках Оливии, я не хочу чтобы вы спотыкались на каждом шагу.

— Уверяю вас, я никогда не спотыкаюсь.

— Поставьте бутылку.

Алексей не послушался.

— Поставьте бутылку.

— По-моему, вы забыли, кто я.

— Я никогда ничего не забываю. Зарубите это себе на носу.

— Какая чушь.

Гарри встал.

— Вы же не хотите спровоцировать меня прямо сейчас, не так ли?

Алексей посмотрел на Гарри, а потом стал наливать водку в стакан.

Гарри пришел в бешенство.

Он испытывал это чувство впервые в жизни. Ему показалось, что мир вокруг него приобрел какой-то невиданный ранее красный оттенок. В ушах появился невыносимый шум, словно он взобрался на вершину горы. И у него отказали тормоза. Он уже ничего не мог контролировать. Его тело по собственной воле сделало прыжок вперед, а его мозг не предпринял ничего, чтобы это остановить. Он налетел на князя как пушечное ядро, повалив его сначала на стол, а потом на пол. Водка выплеснулась на них обоих.

Гарри чуть было не задохнулся от тяжелого запаха алкоголя. Водка пропитала его одежду, и он почувствовал ее холод у себя на коже.

Но это его не остановило. Его уже ничто не могло остановить. Он ничего не мог сказать. Впервые в жизни у него не нашлось слов. Он не чувствовал ничего, кроме ярости, и когда он поднял кулак, чтобы нанести князю удар в лицо, у него вырвался дикий вопль. И…

— Прекратите! — Это был Владимир, который сразу же бросился их разнимать. Он схватил Гарри и отшвырнул его к стене. — Что, черт побери, вы делаете?

— Он сумасшедший, — прошипел Алексей, потирая горло.

Дыхание Гарри вырывалось у него из горла со свистом.

— Заткнитесь, — приказал Владимир. — Он сурово посмотрел на Гарри, будто ожидая, что он его прервет. — Заткнитесь оба. И послушайте меня. — Он шагнул и задел ногой бутылку. Остатки алкоголя разлились по полу. Владимир хмыкнул с отвращением, но не стал комментировать. Оглядев обоих драчунов, он сказал: — Я обследовал здание и полагаю, что леди Оливия его не покидала.

— Почему вы так думаете? — спросил Гарри.

— Во всех дверях стоит охрана.

— Во время такого вечера?

Владимир пожал плечами:

— Существует немало причин, требующих охраны этого дома.

Гарри ждал, что Владимир скажет что-либо еще, но тот ничего не объяснил. Все равно что разговаривать с Уинтропом, подумал Гарри. Как же он ненавидел всю эту недосказанность, эту вечную фразочку «у нас свои методы».

— Никто из охранников не видел, как она уходит. Единственной дверью, через которую она могла уйти незамеченной, был вход в главный зал.

— Она туда не возвращалась, — сказал Гарри и пояснил: — Она пошла в дамскую комнату, но не возвращалась оттуда.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Следовательно, мы должны предположить, что она не покидала здания. Правда, мы не знаем, дошла ли она до дамской комнаты…

— Дошла, — прервал ее Гарри. Какой же он идиот, что не сказал этого раньше! — Она была там некоторое время. Об этом сказала мне ее подруга.

— Кто эта подруга?

Гарри покачал головой:

— Я не могу вспомнить ее имени. Но вряд ли мы от нее что-то узнаем. Она сказала, что ушла из дамской комнаты раньше Оливии.

— Она могла что-то увидеть. Найдите ее, — приказал Владимир. — Приведите ее ко мне. Я ее допрошу.

— Мне эта идея не нравится, — сказал Гарри. — Если только вы не намерены сделать заложницей и ее. Она не умеет хранить секреты, даже если от этого зависела бы ее жизнь, тем более — чья-то еще.

— Тогда поговорите с ней сами. Встретимся позже. — Владимир повернулся к Алексею: — А вы оставайтесь здесь на случай, если они выдвинут еще какое-нибудь требование.

Алексей пробурчал что-то в ответ, но Гарри уже не слушал. Он уже направлялся по коридору в зал, чтобы разыскать ту девушку — как бы ее ни звали.

— Постойте, — остановил его Владимир.

Гарри нетерпеливо обернулся. Он не хотел терять ни минуты.

— Вам нет надобности искать ее. Это был предлог, чтобы вы ушли и оставили его там. — Он кивнул в сторону салона, где ждал Алексей.

— Вы подозреваете, что он замешан?

— Нет. Но он может оказаться помехой. А вы… теперь, когда у вас было время, чтобы успокоиться…

— Не надо принимать это за спокойствие, — отрезал Гарри.

Брови Владимира поползли вверх. Тем не менее он достал из кармана пистолет и протянул ею Гарри рукояткой вперед.

— Я не думаю, что вы совершите какую-нибудь глупость.

Гарри взялся за рукоятку пистолета, но Владимир не сразу выпустил его из рук.

— Не так ли? «Совершить глупость?»

— Нет, — ответил Гарри, надеясь, что это обернется правдой.

Владимир подержал пистолет еще в течение нескольких секунд и отпустил, наблюдая за тем, как Гарри изучает оружие.

— Пойдемте со мной, — приказал он.

Они быстро прошли по коридору и завернули за угол. Владимир остановился перед какой-то дверью, посмотрел по сторонам и нырнул в пустую комнату, поманив Гарри за собой. Приложив палец к губам, он оглядел комнату, чтобы убедиться, что она пуста.

— Ее захватил посол, — сказал он. — То есть его люди. Сам он все еще в зале.

— Что?

Гарри не был знаком с послом — видел его лишь на великосветских раутах, — все же было трудно в это поверить.

— Ему нужны деньги. Его скоро отзовут в Россию, а у него мало собственных средств. — Владимир пожал плечами, а потом широко раскинул руки, будто охватывая богатую обстановку комнаты. — А он привык жить в роскоши. К тому же он всегда завидовал своему кузену.

— Почему вы думаете, что это он взял Оливию в заложницы?

— У меня здесь есть свои люди.

«Как всегда, загадочен», — подумал Гарри.

— И это все, что вы собираетесь мне рассказать? — с раздражением сказал Гарри. Он был сыт по горло тем, что ему никогда не говорят полной правды.

— Да, это все, что я собираюсь рассказать вам, друг мой. Так будет менее опасно.

Гарри промолчал. Он боялся, что скажет что-нибудь не то.

— Родители Оливии заметили ее отсутствие, — сказал Владимир.

Гарри это не удивило — прошло уже более часа.

— Насколько мне известно, больше никто этого не заметил. Видите, сколько в этой комнате бутылок водки? Не думаю, что кто-то подозревает, что и в лимонаде есть водка.

— Что?

— А вы не заметили?

Гарри покачал головой. Сколько бокалов он выпил? Голова была ясная, но разве он понял бы, в чем разница? Он никогда не был пьян, ни разу не был даже слегка навеселе.

— Кое-кто заметил, что исчез князь. Родители Оливии опасаются, что они вместе.

Гарри сжал губы. От одного этого предположения его сердце сжалось. Но сейчас не время для ревности.

— Родители Оливии хотят сохранить все в тайне. В данный момент они с послом.

— С послом? А он…

— А он разыгрывает роль обеспокоенного хозяина. Притом идеально. — Владимир усмехнулся. — Я никогда ему не доверял.

Гарри взглянул на него с удивлением. Это было самое большое проявление эмоций, какое он наблюдал в этом невозмутимом великане. Его удивление не ускользнуло от Владимира.

— Мне особенно противны мужчины, которые наживаются за счет женщин.

За этим замечанием угадывалась череда неприглядных историй, но Гарри почел за более разумное не задавать вопросов, а просто спросил:

— И что теперь?

— Мы знаем, где находится князь. Туда они принесут следующую записку. Я дал ему строгие указания ничего не делать и надеюсь, что он достаточно благоразумен, чтобы выполнить их.

Гарри тоже на это надеялся. Но ведь князь Алексей хорошо выпил.

— Пока он ждет, мы будем искать.

— И сколько же помещений в этом чертовом мавзолее?

— Точно не знаю. Наверняка не меньше сорока, а может быть, и больше. Но если бы я захватил заложника, я держал бы его в северном крыле.

— Почему в северном?

— Оно наиболее удалено, и комнаты меньше.

— Но не кажется ли вам, что похититель поймет, что вы будете искать именно там?

Владимир направился к выходу.

— Он не будет знать, что кто-то ищет. Он считает меня глупым слугой. — Он взглянул на Гарри из-под полуопущенных тяжелых век. — И он ничего не знает о вас. — Он положил руку на ручку двери. — Вы готовы?

Гарри сжал рукоятку пистолета.

— Ведите меня.

К тому времени как они добрались до первого этажа, у Оливии немного отошли ноги, и ей не пришлось так сильно опираться на Гарри.

Но она не выпускала его руки.

Паника все еще ее не покидала, сердце стучало неровно, и она не понимала, почему он говорит по-русски, а в руке у него пистолет. Она не знала, следует ли ей доверять ему. Хуже того — она не знала, может ли она доверять самой себе. Вдруг она влюбилась в мираж, в человека, который вообще не существовал?

Все же она не выпускала его руки. В этот ужасный момент она крепко держалась за его сильную руку.

— Сюда, — коротко бросил Владимир.

Судя по тому, как здесь было тихо, они направлялись в кабинет посла, где ждали ее родители.

Они шли медленно. У каждого поворота, а также на верхней и нижней площадках лестницы Владимир останавливался, прикладывал к губам палец, прижимался к стене и осторожно выглядывал из-за угла. Гарри шел за ним по пятам, загораживая Оливию своим телом.

Оливия поняла, что надо быть осторожными, но у нее было такое ощущение, что у нее в груди вот-вот что-то взорвется, и ей хотелось вырваться и бежать.

Ей хотелось оказаться дома.

Хотелось, чтобы рядом была ее мать.

Хотелось содрать с себя это платье и сжечь его, вымыться, выпить чего-нибудь сладкого, или кислого, или с мятой — любой напиток, который смог бы смыть с нее ощущение страха.

Дома она ляжет в свою постель и положит на голову подушку — она не станет думать о том, что было. Впервые в жизни ей захотелось быть нелюбопытной. Возможно, завтра ей захочется узнать ответ на все эти «почему» и «зачем», но сейчас ей просто хотелось закрыть глаза.

И держать за руку Гарри.

— Оливия.

Она посмотрела на него и только сейчас поняла, что она и вправду закрыла глаза.

— Ты нормально себя чувствуешь? — шепнул он. Она кивнула, хотя это было далеко не так. Но на сегодняшний вечер ей этого было достаточно.

— Ты сможешь дойти?

— Придется. — Разве у нее был выбор?

Он сжал ее руку.

Она сглотнула. Его рука была теплой, даже горячей, а ее пальцы, наверное, как ледяные сосульки.

— Теперь уже недалеко.

Ей хотелось спросить, почему он говорил по-русски.

Эти слова были готовы сорваться с ее губ, но она сдержалась. Сейчас не время задавать вопросы. Надо сосредоточиться на том, что она делает, на том, что он делает для нее. Резиденция посла была огромной, а ее принесли в ту комнату, когда она была без сознания. Сейчас она не смогла бы ее найти — наверняка заблудилась бы.

Она должна верить, что он позаботится о ее безопасности. Другого выбора у нее нет.

Она должна ему доверять. Должна.

И тут, впервые зато время, как Владимир и Гарри спасли ее, она по-настоящему посмотрела на Гарри. Странный туман, окутывавший ее, начал рассеиваться, и она поняла, что ее голова просветлела. Скорее, подумала она, печально улыбнувшись, просветлела достаточно.

Достаточно для того, чтобы понять, что она действительно ему доверяет.

Не потому, что должна. А просто — доверяет. Потому что любит его. Может, они не рассказал ей о том, что говорит по-русски, но она его знает. Взглянув на него, она вдруг вспомнила, как он читал ей «Мисс Баттеруорт» и ругал за то, что она его прерывает. Потом он сидел в ее гостиной и убеждал ее в том, что он должен защитить ее от князя.

Она видела, как он улыбается.

Она видела, как он смеется.

И она видела его глаза, в которых отражалась его душа, когда он признавался ей в любви.

— Я доверяю тебе, — прошептала она.

Он этого не услышал, но это не имело значения. Она сказала это не для него. Для себя.

Английский король с 978 г., прозванный так за недальновидность и неспособность устранить угрозу набега датчан.