Так вот: если один раз взять, да и задуматься, то обнаруживаешь: Тер-Оганян А.С. и есть главный художник 1990-х годов, эпохи посмодернизма в СССР.

Если считать, что 1990-е есть эпоха перехода культуры от авангардистского состояния в постмодернистское.

И если считать, что сущность посмодернизма — отказ от авангардизма и возвращение к традиционным системам ценностей.

Тогда Оганянова деятельность — она и есть прощание с авангардистским (позорным) прошлым, осмеяние его («человечество смеясь расстается со своим прошлым») и при этом — оплакивание его, ибо Оганян все-таки модернист до мозга костей, только понимающий, что он более невозможен. Короче –

Насмешка горькая обманутого сына

Над промотавшимся отцом

Дальнейшее будет представлять, как все и всегда у автора этих строк, собрание разнородных и довольно-таки обрывочных сообщений, расположенных по алфавиту и таким или иным образом имеющих отношение к жизни и творчеству Тер-Оганяна А.С. Какие-то из них будут более-менее развернуты, какие-то — одни тезисы, а какие-то сообщения будут представлять из себя только названия — то, что следовало бы, вообще-то написать, да — в следующий раз. Хорошо или плохо так писать литературно-познавательные произведения, сказать трудно, но я по другому не умею. Пытался много раз — не выходит.

Так что — поехали.

Пивал А.С.Тер-Оганян сей знаменитый и воспетый всеми мастерами кисти и пера с Монмартра, крепкий алкогольный напиток.

Оганян отзывался об абсенте в самых наилучших тонах.

Пьют его в Париже, рассказывал Оганян, предварительно добавив в стакан с ним простой холодной воды из-под крана. Тогда, говорил Оганян, — он тут же становится молочно-белый, и…

— Видывал я такую реакцию! — перебил я.

— Знаю-знаю, что ты имеешь в виду! — замахал на меня Авдей, содрогнувшись. — Но тут — совсем другое!

— Тут просто он сразу становится ярко молочно-белым, а главное — очень сильно начинает пахнуть анисом, сообщил Оганян. Тут-то его и нужно хватать и пить, закончил свое сообщение он.

А Оганян хвалить что ни попадя не станет: он есть человек очень большого понимания вопросов выпивки, пьянства и даже алкоголизма.

Поясняю, если кто не понял, что имели ввиду участники вышеприведенного диалога, вспоминая о том, где и когда еще можно наблюдать подобную реакцию.

Ее можно наблюдать у себя дома, нужно для этого проснуться с дикого похмелья и без копейки денег. Тогда нужно идти в ванную комнату, трясущейся рукой снять с полочки любой из имеющихся на ней одеколонов, отвинтить крышку и налить содержимое флакона в пластиковый стаканчик для бритья. А чтобы не опалить бедное свое горло — ибо он очень крепкий напиток, одеколон, от 70-ти градусов и выше — его нужно развести водой из под крана. Тут-то он и станет тотчас, как описано выше, мутно-белым. Хотя и, в отличие от абсента, белизна эта не молочно-чистая, а с желтизной.

Еще одно отличие одеколона от абсента — при разведении водой одеколона на поверхности его появятся жирные бляшки эфирных масел, величиной с копеечную монету, и цвета такого же, грязно-желтого.

Перед тем, как пить, их нужно осторожно снять ложечкой.

А вот абсент можно пить сразу, без всяких этих предосторожностей.

См. Поллок, Джейсон, Живописная живопись.

(Переписать статью из БСЭ)

Именно им одним Тер-Оганян и занимается с примерно 1993 года. Объяснение почему см. в сообщ. Материальность искусства.

Занимает чрезвычайно большое место в творчестве А.С.Тер-Оганяна.

Подробности см. в сообщениях Безалкогольный образ жизни, «Вино и водка», «Выставка-продажа», «Море водки», Париж, «Форма и содержание», «Художник и его модель», Шнапс, и др.

Единственный источник при советской власти, из которого авангардистки настроенные художники черпали сведения о состоянии мирового искусства после кубизма (до кубизма включительно оно хорошо представлено в Эрмитаже и Музее им. Пушкина) — из случайно попадающих в руки альбомов типа «Американское искусство 1940–1970». Что создавало в головах советских авангардистов, конечно, крайне специфическое представление о нем, о «контемпорари арт».

И это, причем, еще в столицах.

В смысле, порою попадались людям в руки альбомы типа «Искусство США» и им подобное.

В городах же вроде Ростова-на-Дону зачастую единственным источником сведений о нынешнем состоянии мирового искусства служили книги типа «Современное западное искусство: кризис безобразия», или «Модернизм: искусство обесчеловечивания». И все эти книжки внимательнейшим образом изучались интеллигентными людьми с целью почерпнуть из них хоть какие-то сведения о том, как обстоят дела и что делается в «контемпорари арт» — за неимением иных источников информации.

В значительной степени деятельность Тер-Оганяна 1990-х есть ирония по поводу понимания советскими людьми авангардизма, сложившегося в результате чтения этих книжек и произведения в уме операции наоборот: где там стоит знак минус, ставить плюс. Ирония и пародия на него.

Но у Т. не просто ирония и насмешка, у него явным образом присутствует «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!» Ибо он и сам, конечно же, совершенно такой же, ибо и для него, единственным источником долгое время — см. начало этой статьи.

По словам Оганяна, бандитизма там нет, но много воровства.

А вот в Америке — бандитизм.

Так его Тер-Оганян А.С. и не освоил.

Хотя и за границей живал, и подолгу; курсы посещал, и был, вообще, довольно долго женат на Марианне Марковой, профессиональной учительнице английского языка, а потом и переводчице с него и на него.

— Как же ты общался там, в Парижах-Берлинах-Амстердамах, с галерейщиками, которые тебя туда выписывали? — удивлялся я.

— Да как, очень просто. Я ему — «мани!», он — «но!» Я тогда — «пидарасо!», он — «йес, йес!» и давай штаны снимать, насилу отбился.

Это было: приехав в 1988 году в Москву, чтобы ее покорять, Оганян со своими ростовскими товарищами, не зная еще, что именно в ней, Москве, нужно на самом деле покорять, начали с того, что лежало на виду — с Арбата.

Чуть ли не ежедневно — ну, конечно, если хорошая погода, — мы отправлялись на него делать всякую фигню для частично собственного развлечения — но частично и для денег.

Кричали стихи, стоя на ящике; предсказывали будущее (в картонном ящике сидел, скрючившись в три погибели, Оганян и шептал в щелочку на ухо желающему узнать, что ему делать в жизни: «В ближайший четверг езжайте на платформу Тайнинская, там пройдите 148,5 метров на юго-запад, три раза повернитесь на одной ноге и плюньте. За это вам все в жизни изменится в лучшую сторону!»), рисовали портреты, согласно приложенному прейскуранту (каждый глаз — по 30 копеек, с одной ногой — 15 копеек, с двумя — рубль, с героическим видом — 3 рубля, в виде Мэрилин Монро — 5 рублей, и т. д.), собирали вступительные взносы в «Общество по борьбе с «Обществом борьбы за трезвость» и даже выдавали художественно нарисованные удостоверения этого Общества.

За вечер назарабатывывалось таким образом рублей до 50 — по советским временам деньги совсем неплохие, и на пьянку хватало, и на еду оставалось.

К 1990-му году Оганян уже в московской художественной ситуации разобрался и перешел на более серьезные и основательные формы — выставки, галереи, каталоги и т. д., и на Арбат уже безумствовать не ходил. Да и Арбат стал уже не тем: его полностью оккупировали матрешечники, которые бизнес делали, а не шутки шутили.

Тут нужно признать прямо: Тер-Оганян А.С. является личностью с атеистическим мировоззрением, твердо убежденный — никакого Бога нет, и вообще ничего такого нет, одна химия.

И он является настолько приверженным этому своему убеждению, что не верит, что кто-то, если он не дурак и не дикарь человек, может думать иначе.

— Ты же умный человек! — восклицает он, когда я призываю его прекратить порочащие высказывания относительно, например, Патриарха Алексия, ибо иначе я, как человек, придерживающийся учения Православной церкви, вынужден буду уйти.

Много лет он никак не может поверить, что это я всерьез.

Он думает, я это придуриваюсь из каких-то совершенно непонятных ему соображений, что это такая игра в ортодоксальность, как у Тимура Новикова.

Я сначала его пытался переубедить, а теперь только пожимаю плечами: уж такой он есть, и пускай его жизнь переубедит.

«Ой, Славка, ой, дуры!» — в середине 1990-х такой стон был первым, чем встречал автора этих строк А.С. Тер-Оганян, когда я посещал его жилище, а он переживал период сложных семейных отношений с разными лицами женского пола.

Впрочем, тезис «Бабы — дуры» появляется в жизни О. гораздо раньше, и, пожалуй, это единственное, что кавказское в Оганяне и есть, кроме, конечно, личика и фамилии: твердое и непоколебимое убеждение, что назначение лиц дамского пола — 1) служить украшением жилища (но — безмолвным), а также 2) еду приготовить, постирать, в квартире убраться.

На почве этого убеждения у него регулярно происходят сложности в семейной жизни с многочисленными его женами и подругами, потому что, кстати сказать, он всех их всегда себе выбирал таких, которые украшением жилища являться были — согласны, но уж никак не безмолвным.

На этой же почве регулярно происходят не то, чтобы столкновения или разногласия, а искреннее недоумение и изумление Т. перед тем либерализмом, которое проявляет автор этих строк по отношению к лицам указанного пола, доходящим до того, что я порою всерьез воспринимаю их мнения и даже, бывает, мнения эти учитываю в своих действиях.

— Ты что, с ума сошел? — с ужасом восклицает Оганян. — Ведь бабы же — дуры!

Побывал А.С.Тер-Оганян в этой экзотической стране с выставкой. Это было в 1993-м, кажется, году. Особенно Т. запомнилось следующее:

В ранней юности Тер-Оганян пробовал свои силы и в литературе. Например, он сочинял басни — классического толка басни, как у Эзопа, то есть не в стихах, а в прозе. Вот, например, одна из них, вполне на мой взгляд, удачная:

«Один козел переходил улицу на красный свет — и его задавила машина.

Мораль: козлы! Не переходите улицу на красный свет!»

Место жительства А.Тер-Оганяна с 1994 года по сей день.

Летом 1993 происходит-таки конец Трехпрудного: на выселенное здание, которое заселила за его никому — тогда — не нужностью коммуна художников, и прожила в нем худо бедно а два года — находится-таки хозяин, его начинают все-таки реконструировать, художников выгоняют.

После разнообразных скитаний по разнообразным обиталищам, среди которых, была, например, и Баклаборатория (см.) — нужно было найти не просто жилье, а такое, где можно было бы продолжить начатое на Трехпрудном — коммунитарный (не путать с коммунальным!) образ жизни, собственная галерея —

Все поселяются на Бауманской, где опять осуществляется сквот.

Но того, что было на Трехпрудном, уже не получается — нет ни галереи, ни всего прочего, и теперь это скорее коммуналка, чем коммуна.

Оганян здесь занимает две комнаты — в одной живет сам с подругой Ирой, в другой обитает его сын Давид с подругой Полиной.

Советский мыслитель антикоммунистического плана. Поскольку в СССР такой план мысли в чистом виде не очень приветствовался, издавал свои труды, оформляя их как литературоведческие: «Проблемы поэтики Достоевского» и «Рабле».

В семидесятые и начале восьмидесятых был одним из главных интеллигентских кумиров: не было такого текста на любую тему, в котором не упоминался бы Бахтин и не было бы слов «карнавализация» или «полифония» (главные положения соответственно, книг о Рабле и о Достоевском).

Еще бы — сидел!

Потом в Саранском университете прозябал на полставки!

С конца 1980-х был вытеснен в этой функции — свадебного генерала — Бердяевым, а еще позже — нынче — французскими мыслителями Деррида, Фуко, Бодрияр и проч.

Впрочем, ничего отрицательного о Бахтине я, в принципе, не подразумеваю: не читал.

Ах, как хочется быть богатым!

Как это, братцы, приятно,

Ах как хочется, ну, например, ламбаду

Уметь танцевать развратно,

Всех присутствующих шампанским

Угощать направо и налево, –

Но положено быть мне штатским.

Страдать при том сильно с похмелья.

Ах как хочется, чтоб старались

Быть красотки еще красивей, –

и специально чтоб именно мне притом нравиться; –

В платье этакие, знаете, такие наряжались,

Подолы у коих раз вдруг — задираются;

Но положено быть мне нудным.

Положено быть угрюмым.

Думать свою ебаную думу,

Свою ебаную думу думать, –

Потому что ведь являюсь я поэтом!

А поэту так положено, так хочут люди.

А иначе не поймет меня народ, ребята!

И поэзию мою ох не полюбит.

Стихотворение автора этих срок, 1990, Надым.

Его А.Тер-Оганян ведет уже не менее трех лет. Абсолютно безалкогольный!

Десятилетия интенсивного богемного образа жизни начинают сказываться с середины первой половины 1990-х: организм Т. вступает в стадию сформировавшегося и все более и более зрелого алкоголизма, когда пьянство становится не веселым вдохновенным праздником, а —.

А теперь любая — любая! — выпивка тут же приводят к месячному запою, когда сил хватает только на то, чтобы добрести до ларька и обратно, а потом лежать на диване, каждые полчаса принимая очередную порцию, которая успокоит безобразие, царящее во внутренних органах.

Выход оказывается единственным — не пить вообще, нисколько и никогда.

К каковому образу жизни Т. постепенно и начинает переходить, а теперь перешел окончательно.

Но не пить вообще — это, оказывается, трудно, скучно, нудно, утомительно и изнурительно. Это кому кто если и не пил, кажется, ну и не пить — ну и что? А тот, кто всю жизнь кулдырил, тот обнаруживает: не пить совсем — да это все равно, что и не жить! А только влачить унылое существование: тоска, скука, вялость, однообразное течение непрерывных унылых будней, которые —

Каждый день все одно и то же,

Просто вовсе уж безнадежно.

Поэтому первое, что теперь, вот уже около трех лет произносит Т. при встрече, это:

— Славка, не пить — нельзя! Невозможно!

— Ну так в чем дело? Давай, я сейчас сгоняю! — отвечает автор этих строк, имеющий организм покрепче, который ему еще позволяет, хотя и тоже уже на последних резервах.

— Так пить-то ведь — тоже нельзя! — печально отвечает О.

Почему-то советская власть очень любила обвинять авангардизм в культе безобразия. Это было не очень понятно. Человек, например, по имени Владимир Богомяков, один раз по этому поводу недоумевал:

— Не могу понять, — удивлялся он, — что такого безобразного в хоть том же «Черном квадрате»? Красоты, конечно, особой в нем я не нахожу, но и безобразия какого-либо, смотрю-смотрю — никак не обнаруживаю!

Но своего она, советская власть, все-таки добилась: безобразие (в результате ее заклинаний?) с тех пор, со времен классического авангарда, появилось в изобилии: Бреннер, Оганян, увы, рубящий иконы, Осмоловский А., лепивший мозг в кубометр величиной — из говна, чтобы потом выставить, т. д.

Осмоловский, кстати, мозг так и не слепил: материала не хватило: сам в достаточном количестве произвести не мог, а звал друзей помочь — не вышло: очень уж он далеко живет, друзьям было лень ехать.

Самый главный друг Тер-Оганяна А.С., он ему завещал свой череп (см. Завещание). Краткая биография Б. примерно такова:

Род. 1963, город Умань на Украине. Белозор любит подчеркивать, что на улице — им. Спинозы.

1978 — 82: ростовское художественное училище им. М.Б. Грекова по спец. «прикладная графика», где и подружился с Тер-Оганяном А.С.

1980-е: жизнь в Ростове-на-Дону, бессистемные заработки посредством художественно-оформительских работ. Пишет стихи и прозу.

1990-е: переезд в Москву, бессистемные заработки посредством разных работ, в основном журналистских: то корреспондентом в программе «Времечко», то сценаристом на каком-то из дециметровых телеканалов, то работником московской редакции «Пари Матч», и проч.

Вторая половина 1990-х: пишет несколько прозаических сочинений, весьма удачных («Волшебная страна»; «Детская книга», «Жезл Дьявола или Детская Книга номер 2» и т. д.) Мне — нравятся.

1998: поступает на работу в газету «Сегодня» и делает в ней быструю карьеру от корреспондента-внештатника до начальника отдела «Общество».

1999: Питерское издательство «Красный матрос» (Сапего М.) выпускает (при содействии Флоренского А.) книгу М. Белозора «Волшебная страна» и обещает чуть попозже издать и остальные его сочинения.

«Волшебная страна» — собственно, это сочинение примерно того же типа, что и данное вот это мое, только написанное немного по-другому. В увлекательной и убедительной форме в книге описана ростовская жизнь 1980-х, там и про А.С.Тер-Оганяна много историй — отсылаю читателя к ней.

Про самого же Белозора М. вот можно, например, такую рассказать историю, которая, возможно, заставит читателя серьезно призадуматься над тем, что есть наша жизнь.

В 1980-е годы у него была жена именем Ирина и двое детей от нее.

Со временем с Ириной он постепенно стал жить плохо, все у них не ладилось, и он полюбил другую, именем Оля, у которой тоже не ладились дела с мужем, и была дочь Варя. И вот в один из дней конца 1980-х годов — если кто любитель полной точности, сообщаю ему: 5 марта 1989 года — он берет свою Олю и дочь ее Варвару и бежит с ней в Москву, чтобы начать там на новом месте новую жизнь.

Покинутый и оставленный без жены и дочери, муж похищенной Оли, пребывая в ярости, начинает поиски и, вычислив ростовский адрес похитителя и разрушителя семьи, приходит с целью крушить, разрушать и наслаждаться отмщением, и обнаруживает брошенную Максову жену в слезах и с двумя детьми. Они разговариваются, изливают друг другу свои обиды, начинают дружить, и — спустя некоторое время это завершается законным браком.

Что продолжается до сих пор: М. Белозор живет в Москве с новой женой Олей и ее дочерью Варей, а его бывшая жена Ира живет в Ростове с бывшим мужем Оли и с бывшими Максовыми сыновьями.

Например, известная работа Гутова Д. «При Брежневе лучше было!»

Самый считающийся актуальным из актуальных российских художников второй половины 1990-х. Пришел на Красную площадь с двумя парами боксерских перчаток, залез на Лобное место и кричал в мегафон, вызывая Ельцина на честный бой, чтобы решить, наконец, кто в стране будет главный. Вместе с Куликом бросался в виде псов бешеных в голом виде на проезжающие автомобили, лая, и был бит владельцами мерседесов. Обосрался в музее им. А.С. Пушкина перед картиной Ван-Гога.

Среди бела дня (и причем зимой) пингвинил свою жену перед памятником Пушкина. Дрочил, извините за выражение, хуй на приеме у Лужкова. Нарисовал краской из баллончика знак доллара на картине Малевича в голландском музее, за что был посажен в тюрьму на год. Выйдя из тюрьмы, отправился в Мексику, чтобы поучаствовать в вооруженном восстании, которое в мексиканском штате Чьяпас осуществляет движение сапатистов — не нашел их, но зато написал там книгу (кстати, занятную) «Технологии сопротивления».

Вопрос: ну, и какой в этом всем художественный смысл?

Почему эта деятельность вообще проходит по разряду искусства, пусть и «контемпорари», а не просто бытового хулиганства?

Почему это все нам предлагают понимать как именно художественные действия, а не как просто потуги осумасшедшевшего от тщеславия маньяка, на что угодно готового, лишь бы попасть в газеты?

Стыдно сказать, но сказать могу только одно — не знаю.

То есть, насчет доллара на Малевиче понятно — мол, никакой это теперь не авангард, а просто дорогая вещь, выгодное вложение денег; но насчет остального…

Но Оганян, вроде бы, как я понял, рассматривает деятельность Бреннера вполне серьезно и положительно, а как именно он это трактует — нужно бы его (Оганяна) расспросить, чтобы разъяснил, да все как-то речь не заходила.

Любитель Тер-Оганян стихотворений Бродского И., это факт. А почему он должен быть не любитель? Или вы полагаете, он есть из числа тех личностей, типа Лимонова Э. или Галковского Д., которые все делают наоборот общепринятому, лишь бы прослыть оригиналами? Оганян вовсе не из таких. Напротив: он глубоко за все хорошее и замечательное, и, поскольку Бродский поэт, несомненно, замечательный, Оганян всецело —

Интеллигентский советский кумир 1960-х — да и вообще образцовый модернист, каким он должен быть в традиционном понимании: безумный, нищий, зато гениальный.

Тер-Оганян А.С., насколько мне известно, к творчеству В. довольно безразличен:

— Ну, неплохой, конечно, художник, — вяло ответил он мне на мой прямой вопрос. — Немного однообразный.

Судя по отдельным высказываниям О., гораздо больше ему по душе, например, Матисс.

Одна из первых в Москве выставок товарищества «Искусство или Смерть», созданного и возглавлявшегося А.С.Тер-Оганяном. Проходила весной 1990 в Выставочном зале на Автозаводской.

Еженедельник с цветными картинками, приложение к одноименной газете. Выходил в 1997-98 гг., и был одним из немногочисленных печатных изданий, регулярно и квалифицированно писавших о «контемпорари арт», причем не только заметки о прошедших выставках, а и большие статьи об его истории и теории. Андрей Ковалев там этим заправлял.

Закрылось после кризиса августа 1998.

В августе 1998 года автор этих строк злорадствовал: плохо, конечно, но есть и положительные стороны: зато все это глянцевое говно, скороспело выросшее на американских деньгах — «Он», «Она», «Космполитен», «Товарищ», «Медведь», «Империал», «Ом», «Плэйбой», «Птюч», «Элль», «Вог», «Мари Клер», «Оффисиель», «XXL», «Вот так», «Кул Герл», и др. и др. поразорится, а на их месте вырастут, дескать, естественным путем, новые издания, которые-то и будут правильными и настоящими. Кризис, дескать, послужит очистительной грозой, даже бурей, которая сметет с лица земли —

Куда там.

Если кто разорился и закрылся, так как раз те из печатных изданий, которые как раз были более-менее культурными — та же «Вечерняя Москва», «Пушкин», «На посту». А «Вот так» или там «Лиза» —

Да ну и разорись они все, вышеперечисленные, вырасти на их месте естественным путем наши, собственные, укорененные в родной почве всеми своими корнями, — лучше было бы?

Сомнительно.

Вон, поп-музыка наша — самобытная и плоть от плоти донельзя, Алена Апина или Шуфутинский ниоткуда не скопированы, полностью и целиком местный продукт, и что, — сильно хорошо?

Современный московский художник, человек, который нарисовал одну из самых знаменитых картин современности — поцелуй взасос Брежнева и Хоннекера на Берлинской стене. И один из тех московских деятелей актуального искусства, с кем Тер-Оганян А.С. особенно дружен.

Подружились они в 1995 году в Голландии, где в составе группы российских художников по приглашению какого-то тамошнего культурного института проводили полтора месяца.

Оганян, вернувшись, отзывался о Врубеле в наилучших тонах.

Остальные, кто там был, по рассказу Оганяна, были люди, обладающие молодыми крепкими организмами, они думали, он, Тер-Оганян А.С., после пьянки пластом лежит так, чтобы цену себе набивать. Что там! — таблетку аспирина, бутылку пива — и побежал опять огурцом, — юнцы! А вот Врубель, это человек с именно, что понятием, он знает что к чему, что такое похмелье, что такое выходить из запоя …

Некоторое количество историй из жизни В. можно найти в упоминавшейся «Волшебной стране» М.Белозора.

А вот еще одна.

После выступления Оганяна и его «Школы Авангардизма» на фестивале «Золотая маска», все поехали к Авдею на Бауманскую, продолжать пьянку. Художник Д. Врубель метался по оганяновому жилищу, восклицая:

— Нужно ехать назад! Кого-то, я точно помню, забрали в менты. Нужно выручать!

— Успокойся, — отвечали ему. — Уже выручили.

— А кого забирали-то?

— Тебя!

Смотри А.Осмоловский, Политическое искусство, «Против всех партий».

Постепенно становятся самыми главными людьми в нынешнем контемпорари арт, оттесняя художников на второй план.

Тот же Гельман — с середины 1990-х он уже сам себе художник, и выставки уже называются «М.Гельман — Деньги «или «М.Гельман, Компромат» а художники становятся просто наемные работники при галеристе: им говорят, что делать, — они это делают. А не нравится — вали, других куча, тут же прибегут.

Оганян таким положением дел чрезвычайно возмущен.

А — сам виноват: не фиг было концептуализм разводить, когда главное — идею придумать, а как исполнено, и исполнено ли вообще — дело десятое. Занимались бы живописью, как положено, галерист бы и молчал, ибо сам красить не умеет.

Тут проще всего бы не мудрить, а взять, да поставить статью из «Итогов», в ней все изложено достаточно хорошо и понятно — кто таков Марат Гельман, чем он прославлен.

Вероятно, я так и сделаю, как только починю компьютер, чтобы он мог работать с ФайнРидером.

См. Бедность, Ван-Гог, Гройс, Романтизм, Рушди.

Состоит в том, что главная задача искусства — служить способом познания мира: открывать в нем нечто, людям еще неизвестное (непонятное) и представлять им в понятной форме.

А.С.Тер-Оганян является много лет ее сторонником.

Могу ему сообщить, что в СССР самым главным проповедником это теории был не кто иной, как Мих. Лифшиц, за что, кстати, страдал.

Бывший советский, а потом (с конца 1970-х?) германский искусствовед и теоретик искусства, автор многих толстых книг о контемпорари арт, мировом и русском, один из наиболее влиятельных по этой части.

Изобретатель в книге, название которой забыл, теории его, нынешнего авангарда, ставшей, можно сказать, среди московских актуальных художников руководством к действию, и при этом являющейся, на мой взгляд, довольно убедительной, но чрезвычайно вредной.

Согласно ей, главный критерий качества произведения контемпорари арт — цена.

Если художнику удалось заставить общество (в лице частных ли лиц или институций) за некое говно, объявленное им произведением искусства, заставить платить деньги — значит это говно является художественным произведением, и чем за более говняное говно чем большие деньги удалось заставить заплатить — тем произведение высокохудожественее.

Гройс приводит множество примеров — Бойс с его мертвым зайцем, или Раушенберг, которому некая дама прислала телеграмму: хочу, чтобы вы написали мой портрет, плачу 50 000 долларов; Раушенберг тут же отбил ответную телеграмму, в которой было написано: «считайте данную телеграмму своим портретом деньги прошу перевести по адресу».

Дама попалась с понятием, деньги перевела и тем самым данная телеграмма действительно стала ее портретом — и выдающимся произведением контемпорари арт.

Теория, конечно, интересная, да беда в том, что тогда главными деятелями «актуального искусства» нужно признать Мадонну и Майкла Джексона — такие деньги! и за такое говно! а еще главнее — рекламный отдел фирмы «Кока-колы», а еще главней — Мавроди и всех остальных строителей пирамид.

И тогда вообще любой биржевой делец, именно этим и занимающийся изо дня в день — заставлением общества верить в то, что бумажки (акции, векселя и проч.), которыми он манипулирует, есть ценности, которые стоят реальных денег — он, по этой теории, получается именно деятель актуального искусства — и притом такой, которому никакие Кунсы и в подметки не годятся. Ибо денег на этих манипуляциях он делает больше.

Так я полагаю. И я это и Оганяну излагал. И он даже частично со мной согласился.

Автор этих строк идет с А.С.Тер-Оганяном по Пушкинской площади, бабки просят денег, Оганян каждой дает. Это уже после Икон — см.

— Как же это ты? Это же христианство — нищим милостыню подавать! Ты, наоборот, должен бы бабок пнуть — «падающего подтолкни!»

— Наоборот! Я-то как раз за людей, за гуманизм! Это вот как раз ты со своим Лужковым должны мечтать этих бабок истребить — за сотый километр их, чтобы вид Москвы златоглавой не портили! А то таких церковок везде понастроили — а тут бабки, калеки страшные, — они же красоту русской духовности оскверняют! — ответил Оганян.

Согласно Тер-Оганяну А.С., являет собой поп-культуру, а никак не «контемпорари арт».

Точка зрения нынче, конечно, являющаяся общепринятой — но Оганян придерживался ее еще в начале 1980-х, когда Дали был интеллигентским кумиром и высшим, в интеллигентских глазах, воплощением авангарда.

они же «течения», «группы», «направления», и всякая борьба художественная, и манифесты, и все прочее как это было в 1900-е и далее: кубофутуристы против эгофутуристов, сюрреалисты, приходящие на выставку неоклассиков бить им морду. В нынешнем московском контемпорари арт — напрочь отсутствует. Причины тому есть, причин этих не одна, они будут в свое время изложены.

Название статьи испанского мыслителя Ортеги-и-Гассета, начало 1920-х.

В СССР в искусствоведческих книгах его чрезвычайно часто упоминали: вот он, к чему призывает, авангардизм! К антигуманности, к, в смысле, бесчеловечности! К, в смысле, выходит — ко всему плохому против всего хорошего, к «сапогу, который топчет человеческое лицо!»

В конце 1980-х статья была, наконец, в результате гласности, напечатана. Оказалось — во-первых, в ней ничего не проповедуется, а только констатируется то, что есть, во-вторых, — речь идет не о античеловечности, а о нечеловечности.

О том, что в отличие от искусства 19 века, которое занималось в первую очередь человеком, его психологией, его красотой или уродством, его взаимоотношениями с себе подобными, новое искусство — согласно Ортеге-и-Гассете — не против и не за человека, а просто — не о нем. А совершенно о другом: о времени и пространстве, формах и протяженностях и проч., и проч. Подобно тому, как совершенно дегуманизированной в этом смысле является какая-нибудь астрофизика.

И, кстати, насчет этого Ортега-и-Гассет был довольно-таки прав, и более-менее прав остается до сих пор.

Ругательное слово в устах Тер-Оганяна.

Ибо задача искусства, по его мнению, совсем не в том, чтобы быть укрощением чего-либо. А задача искусства — см. Гносеологическая теория искусства, Украшательство.

См. Постструктурализм, Французская философия.

см. Материальность искусства

Проект М.Гельмана (см.), 1995-й, кажется, год. Как раз пример того, как галеристы постепенно сами становятся художниками (см. Галеристы).

Суть проекта была в том, что, нынешние деньги — некрасивые и вообще неправильные, поэтому стране нужны новые деньги, на которых изобразить нужно не какую-нибудь ерунду, а деятелей культуры, как в «цивилизованных странах» — и вот тогда заживем!

И Гельман «провел опрос населения», чтобы вычислить, каких деятелей культуры оно наиболее уважает, и какой-то из художников ему эти деньги нарисовал, и Гельман их выставил.

Проект имел успех — в том смысле, что шума было много, и даже министерство финансов выступило со специальным разъяснением, что денежной реформы проводить не собирается, и уж тем более не поручало проект новых денег изготавливать Гельману.

А это отклик «Коммерсанта» на Гельмановскую акцию. Коммерсантовский карикатурист Бильжо предлагает свой вариант новых денег.

И, конечно, коммерсантовский вариант — правильнее.

Гельман, конечно, верно обнаружил хорошую тему — но самонадеянность — на фига мне художники, я и сам все придумаю, а они сделают, как я скажу (опять же см. Галеристы) — его и подвела. Тема-то, конечно, отличная, и Гельман, что ее открыл, честно заслужил наименование «молодец», но реализовал он ее скучно и уныло.

И, конечно, во-первых, нужно было делать большую групповую выставку — всех позвать, чтобы каждый предложил свой вариант новых русских денег, и, конечно, во-вторых, нужно было делать эти деньги куда значительно безумнее: купюры в 3,747 рубля; купюры в 5 у.е.; объемные какие-нибудь деньги в виде кубиков (и с разными номиналами на его гранях — и чтобы стоимость денег в каждом конкретном случае определялась бросанием этих самых кубиков); и т. д.

Целые новые денежные системы нужно было придумывать, а не просто только новые купюры — и желательно, с обоснованием, почему именно такая, а не другая.

Так оно было бы куда, я думаю, более —, нежели —

которых двое, Степан и Давид.

Рассказывал Оганян мне историю времен своих мистических исканий — были такие времена в начале 1980-х! — см. Клуб «ЭТО» — как к нему ночью приходил сам Диавол с целью его погубить, и как он, Оганян, еле отбился — но я ее не запомнил в подробностях, а ее интерес именно в подробностях.

Так что — в следующий раз.

Один из главных классиков авангарда ХХ века, и причем один из немногих тех из них, чьи идеи актуальны в московском контемпорари арт и сейчас.

Подробности см. в сообщ. «Не фонтан».

В году так 1998 Тер-Оганян А.С. вдруг его невзлюбил.

— Перечел тут Веничку Ерофеева — какая гадость! — сообщает он вдруг.

— С чего бы это? По-моему — отлично!

— Да ну. Все хихикание, подмигивание — тьфу! Шестидесятничество в его самом позорном варианте! Стругацкие какие-то!

Особенно его возмутили придуманные Веничкой коктейли типа «Слезы комсомолки».

Коктейли эти, конечно, неудачная часть книги, и правда очень глупая, но все остальное, мне кажется… А подумав, я, мне кажется, понял, что Оганяна в этих коктейлях настолько возмутило, что он и все остальное в Ерофееве из-за них отверг: он за водку обиделся! За водку, которую Ерофеев в этих коктейлях мешает со скипидаром или керосином!

Подробней см. «Безалкогольный образ жизни».

Условное название для художественных убеждений А.С.Тер-Оганяна конца 1980-х годов. Я сейчас перескажу, в чем они состояли, как я их понял, как он их излагал.

— Вот Малевич, например, его супрематические квадратики да полосочки, — говорил Оганян. — Дураки критики городят вздор про, дескать, это космос так изображен, четвертое измерение и так далее. Фигня это! На самом деле — просто взяты самые простые из наивозможнейших цветов, и взяты самые простые из наивозможных фигур — квадраты и треугольники, и все это так соотнесено друг с другом, что только хвататься за голову и кричать вот это да!

— Раушенберг, например, — говорил Тер-Оганян. — Это, дескать, «обличение общества массового потребления». Да опять ерунда! Вот картина — Кеннеди вверх ногами наклеен, снизу две Мерлин Монро, еще всякая ерунда, и сверху помазано кистью. Зачем это сделано? Да низачем — просто чтобы красиво было! Для красоты! И — для смеха: можно было все это и кистью нарисовать, а смешней — и виртуозней — взять случайно вырванные картинки из журнала, и так их суметь друг с другом соотнести, чтобы было — потрясающе.

— Раушенберг, — говорил Оганян, — он, в сущности, тот же абстрактный экспрессионист, только пишет не красками, а чем ни попадя: чайниками, всякими обрывками, картонными коробками.

Так Оганян объяснял автору этих строк смыл наиновейших из доступных нам тогда направлений новейшего искусства, и автор этих строк, бывший тогда склонным, в общем, считать эти наиновейшие направления скорее шарлатанством, находил эти его слова убедительными и восклицал: «Ах так вот оно в чем дело!» И научался смотреть и видеть, что да — так оно, правда, и есть.

— Назначение живописи — было тогдашнее убеждение Оганяна, — очень просто и только одно: создавать объекты искусства из всего, чего под руку не подвернется, а единственное требование к этим объектам — чтобы они были красивы. Не просто хорошенькие, а — потрясающе красивы. Как тот же Малевич, как тот же Раушенберг. И делая это, создавая такие объекты, художник открывает тем самым для зрителя и во внешнем мире то, что ранее было ему, зрителю, неизвестно и незаметно. Идешь так обычно — все серое, скучное, зимнее уныние, ничего хорошего. А насмотришься Раушенберга, и начинаешь сам видеть: гля какие ворота синие, как сволочь! Гля как они с этим серым забором вдруг сочетаются! Гля, как обрывки афиш и плакатов на стене друг с другом соотнеслись! Это вот и есть задача художника: увидеть такое в мире то, которого никто не видит — выставить в музее — люди смотрят — и сами начинают такое видеть и замечать.

И рассуждения Оганяна представлялись мне убедительными, и я начинал, действительно, сам это все видеть и замечать.

Слово «убедительно», кстати позаимствовано мною именно у него. Оганян использовал его как наивысшую оценку для произведения искусства, да, вроде бы, использует и сейчас. И он убедительно убедил меня в том, что именно такая система оценивания произведений искусств является наиболее верной, и я ее перенял. Оганян оказывал тогда на меня немалое влияние, это факт.

Соответствовала теории и собственная живопись Оганяна.

Он, правда, не писал абстрактных картин, ему лично фигуративные все-таки больше нравились, но во всем остальном —

Он нарочно выбирал самые банальные, умышленно классические темы и сюжеты для своих картин, — «Пир», «Философский натюрморт с книгами, свечой и черепом», «Натюрморт с цветком», «Художник и муза» — ибо, если сюжет как раз и не важен, то уж тогда нужно брать самый наиклассическейший, проверенный веками, и начинал их изображать на холсте, причем ставя перед собой наиболее сложные живописные задачи. Ту именно, что брал для работы не чистые веселые краски, как тот же Малевич, или ростовский друг Оганяна (и тоже замечательный живописец Ю. Шабельников), а — самые классические угрюмо-советские, цвета советской жизни, ее коммуналок, ее присутственных мест, ее школьных сортиров: он строил картину то на сочетании мрачно-коричневого с глухим синим, позорного багрово-малинового с грязно-серым, и — добивался того, чтобы получалось так, что посмотришь первый раз — тусклая угрюмая мудота, а посмотришь еще, и еще, и обнаруживаешь: и тусклая, и угрюмая, и унылая, а — красота ведь все же ведь!

Таков был А. С. Тер-Оганян осенью 1988-го года и зимой 1989-го, таковы были его рассуждения и картины.

Картин, увы, было немного — Тер-Оганян и тогда был склонен слишком много, на вкус автора этих строк, тратить времени на рассуждения об искусстве и недостаточно часто и регулярно заниматься самоей практикой его. На этот счет у него была тоже особая теория, по которой первый народ на земле были армяне, от них произошли негры, а уже от негров — русские. Ибо армяне — самый ленивый народ на свете, негры тоже ленивы, но поменее, в русских же это качество тоже есть но уже все-таки в значительно меньшем количестве. И, следовательно, —

А вот в каких-нибудь американцах или японцах никакой лени вообще нет, и, стало быть —

Любит Авдей Степанович животных!

1. Кошка Катька

2. 1997, лето. Мы сидим на скамейке и выпиваем водку, и к нам привязалась собачонка, и довольно противная, шелудивая. Тут Авдей вдруг и начни меня уговаривать, чтобы я ее взял себе.

— Да я вообще собак терпеть ненавижу, я кошатник! — отвечал я ему. — А уж тем более такую.

— Да возьми, ну я тебя прошу!

— Да зачем она мне?

— А обо мне на память! Я вот умру — а у тебя на память обо мне эта собака останется!

3. Собака Врубеля

4. Другой раз прихожу — у Оганяна уже две собаки! Кроме врубелевского Троцкого еще и приблудившаяся к нему Матильда.

5. Раз уж речь зашла о животных художников, то вот история, как у Кошлякова кошка окотилась, принеся пять котят. Он их положил в лукошко, а тут как раз и Оганяна кошка окотилась, и тоже пятерыми, и он взял и их, и пошел на птичий рынок их раздавать. Тем более котята все были породистые, сиамские. «Расхватают!» — решил Кошляков.

Простоял он там весь день, замерз как собака (зима), ни одного котенка у него не взяли.

Любоваться котятами подходили толпами, но все, кто подходил, сообщали, что у них кошка уже есть.

И уже было темно на дворе, когда Кошляков придумал: он предложил старушке, торгующей котятами, видимо, профессионально, может она его котят возьмет на продажу? Породистые, сиамские!

Старушка их внимательно осмотрела, подумала, сказала.

— Ну, по червонцу возьму! — червонец в те времена — 10 тысяч — не такие уж малые деньги, цена примерно двух бутылок водки.

Но оказалось не то, что может подумать читатель.

Оказалось, не она хочет дать Кошлякову В.Н. по 10 000 руб. за котенка, а, наоборот, она хочет, чтобы это он ей дал указанную сумму за то, что она их берет.

И Кашель ей сто рублей дал, и при этом — был доволен.

Потому что не топить же их, котят!

истекая слизью и жутко смердя в центре столицы, топчет своими кривыми лапками флаг великого государства, брызжет слюной, визжа, изрыгает хулу на великий народ, называет его скотом, а стоящего здесь же, рядом, на площади, седого ветерана Великой войны — ленивой и глупой свиньей,» — так описывают Тер-Оганяна А.С. в «патриотической» прессе в рамках антиоганяновской кампании — см. Иконы.

Оганян, конечно, дурак и свинья, учинив такое с иконами — но вот в этой книжке масса картинок с изображением его, читатель может видеть сам: чтобы характеризовать его «жирной оплывшей тушей, истекающей слизью», нужно иметь глаз, устроенный уж совсем особым образом.

Короче: Оганян-то, конечно —, но эти — просто геббельсы.

Вот уж качество, абсолютно несвойственное Тер-Оганяну А.С. Насчет этого он прямо не от мира сего, прямо ангел.

Например, когда художники и прочие деятели контемпорари арт — да хотя бы автор этих строк — придя к Оганяну, начинают, как обычно ругать, О.Кулика — Ог. всегда заступается за последнего, говоря, что, конечно, хотя ему, Оганяну, многое в его деятельности не нравится, но, если уж говорить не просто правду, а всю правду, то самое главное, что в Кулике всем не нравится — это успех.

То есть, это просто — зависть, — говорит Оганян, и тут хорошо бы написать, что Оганян, говоря это, прямо даже краснеет от неловкости. Но это было бы неправдой: Оганян не краснеет. Но тон его речи, действительно, явственно меняется, и это изменение как раз именно такого толка, что слышно, что Тер-Оганяну А.С. неловко говорить это.

Также см., например, сообщ. Бреннер.

Ну, и помогала. Все 1960-е и 1970-е, и 1980-е, и даже начало 1990-х.

Если не деньгами, так хотя бы интересом: о художнике К. поместили статью в западном журнале — он потом 5 лет носил вырезку из него в кармане, и все его уважали, — о нем на Западе пишут! И он сам чувствовал: мир на него смотрит!

Да и деньгами: купит какой-нибудь шведский консул порой для русской экзотики картину «рашен авангарда» за 200 долларов — цену в той же Швеции пяти бутылок водки — а при тогдашнем курсе (не официальном, конечно, а реальном), — на эти деньги неприхотливый советский художник мог полгода потом жить

А потом — перестала. И —

Также см. Космополитизм, Низкопоклонство перед заграницей.

Чрезвычайно свойственно Тер-Оганяну А.С.

Немного даже чересчур.

Из здравомыслия, например, вытекает его атеизм: исходя из здравого смысла, конечно, непорочное зачатие, чудо в Кане Галилейской, посты, монастыри и все прочее в религии и религиозной жизни, — конечно, дикость.

Правда, возникает вопрос — а собаку из себя изображать и на людей бросаться с лаем, как это делает Кулик, — не дикость?

Но собаку он считает — не дикость.

Каким-то образом это в нем уживается.

Сложная, противоречивая натура!

и их отсутствие — вот в чем главная беда современного московского контемпорари арт, по мнению А.С. Тер-Оганяна середины 1990-х: нет галерей, нет музеев, нет печатных органов, нет критиков, нет искусствоведов, нет коллекционеров, нет интересующейся публики, ничего нет!

Точнее, есть, но очень мало.

При советской власти, и то лучше было — конечно, тоже не было ни галерей, ни печатных органов, но были квартирные выставки, художники ходили друг к другу в мастерские, интеллигенты если и не очень понимали, что такое современное искусство, но звание «художника авангардиста» уважали.

А потом старая система горизонтальных подпольных связей рассыпалось, — а новой все никак не создается.

Такие речи Ог. вел все девяностые годы.

И не только вел речи, но и пытался предпринимать действия: в 1996 основал у себя на Бауманской на дому что-то вроде теоретического Института Изучения Проблем Современного Искусства — см. Четверги на Бауманской, а потом с 1997, Школу авангардизма — см.

Товарищество ростовских художников, основанное и возглавлявшееся А.С.Тер-Оганяном в 1988-90 годах.

«Однажды в художественных мастерских на Университетском у Валерия Ивановича Кульченко был праздник. Принесли два рюкзака «Алазанской долины» и стали ее пить.

Вася Слепченко захотел показать всем кружочки от банок на своей спине. Он порвал рубашку, потом майку и показал. Праздник продолжался. Время от времени кто-нибудь кричал: «Кружочки!», и Вася показывал.

Было очень весело. Звонили в корабельный колокол, бросали с третьего этажа чугунную гирю. Юрий Леонидович Шабельников пел красивым голосом казачьи песни, а старый Валерий Иванович Кульченко стоял перед ним на коленях и плакал.»

Так пишет Максим Белозор (см.) в своей замечательной книге «Волшебная страна». Но почему-то он не указал, что происходило это в сентябре 1988 и именно на этой пьянке и было провозглашено создание Товарищества независимых художников «Искусство или смерть». И когда всей компанией пошли «на яму» за очередной порцией «Алазанской долины», поход этот сопровождался чем-то типа пионерской речевки, когда Оганян выкрикивал

— Искусство!

А ему хором отвечали:

— Или смерть!

Осенью того же 1988 года основные деятели товарищества перебираются в Москву и некоторое время — до начала примерно 1990 года — продолжают и в Москве выступать под этой маркой. А затем постепенно, это прекратилось: и не рассорились, и продолжали дружить, и жить все вместе, на Ордынке и затем на Трехпрудном, но понятие «товарищества», как некоей специальной художественной группы — уже не употреблялось. В московской культурной ситуации 1990-х годов понятия «художественной группы», «движения», «течения», столь важные для авангардизма за всю историю его существования уже как раз были совершенно не актуальными, об этом см. в сообщ. «Движения художественные».

Главные люди в «контемпорари арт».

Ибо без искусствоведческого комментария оно —

Ибо таким оно постепенно стало, что —

Да только искусствоведы-то эти —

Теоретически, весь авангардизм с самого своего основания провозглашает борьбу с истэблишментом — сначала, в 19 веке, с художественным академизмом, а потом и с политическим и всяким прочим.

Да только так дела обстоят, что очень быстро деятели этого авангарда сами становятся этим самым истэблишментом — тот же Пикассо: бешеные деньги, поп-звезда, все музеи увешанные им, и проч.

Да еще и куда более противным видом истеблишмента, чем истэблишмент массовой культуры!

Все эти поп-звезды или политики — среди них хотя бы довольно-таки быстро происходит «ротация», одни уходят со сцены, другие появляются, а эти — раз попал в истэблишмент, так насовсем;

и те, во-вторых, хоть оправдываются перед публикой, хоть иногда демонстрируют свою неуверенность — мы, может, и заняты фигней, но народ этого хочет, истэблишмент же от авангарда — прямо-таки жрецы: идите прочь, непосвященные! чернь, которая!

Это довольно-таки —

Один из главных жизненных принципов Тер-Оганяна. «И так сойдет», оно же «Не нужно слишком стараться!», оно же «Мы не ищем сложных путей!»

Например.

Подготавливал я к печати книжку про Дженис Джоплин, звезду американского рока 1960-х, и предложил Авдею — ты же художник, сделай обложку, мы заплатим. Ответ был такой: за маленькие деньги мне браться неохота, большие — мне с вас неудобно просить, а главное — я сделаю то же самое, что отлично сможете сделать и вы сами: напишите большими красными буквами сверху РОК, и поместите фотку, где эта Джоплин покрасивей. И все! Не фиг слишком стараться! И так сойдет!

Подумав, мы поняли, что он прав, и именно так и сделали.

Что же до — то это все не просто так, а это есть одно из того, что он есть авангардист до мозга костей. Ибо главная идея авангарда — «ищем речи точной и нагой», не разменивать на пустяки, а искать в искусстве то, что есть его квинтэссенция, главное то, что в нем действует. Редукционизм, иначе говоря, вот основа всего авангарда за все его время существования.

И оно порою, конечно, плохо, но часто — и хорошо. Потому что часто, действительно, не фиг слишком стараться и замусоливать! А нужно действовать напрямую! Без фокусов! А не искать трудных путей.

Господа! Стихи

Куда больше главней, чем кино.

Потому что стихи направляют мозги

У людей, а кино, что кино? Говно.

Поэтому, дураки,

Ежели хотите быть круты

Публикуйте лучше (и с цитатами) обзоры лирики,

А не видеохуеты.

Сообщайте регулярно,

если снова что Гандлевский спьяну учудил,

Или Кушнер трезвый мудрость произнес.

Это же куда поинтересней тарантин-мудил!

Пригов иль Кибиров-то и поумней,

и побезумней, и поудивительнее сраных кинозвезд.

Выгоньте короче, Ю.Гладильщикова в киргуду,

А возьмите меня.

Я вам чики-чики это дело наведу.

Ведь обидно: неплохой журнал,

а в нем такая вот попсовая фигня.

Стихотворение автора этих строк — 8 октября 1997, около 6 вечера.

Много раз в этой книге описано, как не любит А.С. Тер-Оганян всякую мистику, ну а уж восточную — всевозможную харикришну и бхагаватгиту в особенности. Как-то в годы ранней юности, в начале 1980-х, он ездил в Москву, и остановился на постой у знакомой девушки по имени Татьяна Циркина, родители которой были люди, которые увлекались всеми видами тогдашними, начала восьмидесятых, секретными увлечениями — йога, НЛО, парапсихология, уринотерапия, Д.Андреев и проч. и проч.

А тут у Оганяна заболел зуб. Циркины очень обрадовались:

— Замечательно! Вот мы тебя сейчас вылечим!

Никаких лекарств в доме у Циркиных, естественно, не было — йогам лечиться химическими препаратами западло, они признают только «естественные методы». А тогда у них был период увлечения таким «естественным методом», как «очищение организма», то есть, проще говоря, клизмой. И они стали лечить больной оганянов зуб клизмой — по пять раз в день.

На третий день Авдей не выдержал и тайно купил анальгин. Анальгин помог, но Т. по небрежности оставил упаковку от него на видном месте, она была обнаружена, и был большой скандал:

— К нам в дом — эту мерзость?!!

Возможно, именно с этого и началась Оганянова нелюбовь к восточной мудрости.

Крайне холоден к нему А.С.Тер-Оганян.

— Романтизм какой-то, и очень глупый, — так он его характеризует.

А «романтизм», се есть, как известно, в устах деятелей авангардистского искусства, слово ругательное еще со времен Маяковского, а впрочем, и более ранних.

И возникает мысль: а не смахивает ли все это, все это нынешнее постконцептуалистское актуальное искусство, на — КВН на факультете искусствоведения? Изучили предмет (Дюшана, например) — ну, а теперь давайте на эту тему пошутим.

На мой взгляд, очень смахивает.

Я об этом Оганяну говорил.

Тот в ответ морщился.

То есть, тот, который до примерно поп-арта. А с поп-арта уже начинается — ну, примерно, можно сказать «постмодернизм».

Одна из главных статей расходов А.С.Тер-Оганяна.

Как у него заводятся если деньги, тут же он идет с мешком в книжный магазин, типа «Гилеи», и покупает книги в большом количестве. И книг у него — до фига, и хороших.

Автор этих строк, например, почти все, что прочел за 1990-е годы, от Геродота до Сорокина, — это все я брал почитать у Авдюши.

Положительно относится к ним Тер-Оганян.

— Как же так? Это же, в сущности, сплошной дзэн-буддизм! — удивился я.

— Ну и что, как дзэн-буддизм? Я и не против дзэн-буддизма! Я против, когда кто говорит, что он за дзэн-буддизм, но еще и за Иисуса Христа, а еще за Рериха, а еще за Высоцкого, а еще за все вообще прекрасное и возвышенное. А сам по себе дзэн-буддизм — я ничего не против, местами даже вполне разумно.

Автор этих строк узнает, что в офисе «Врачей без границ», который сторожит Оганян (см. сторожба), полно компьютеров.

— Так ты на них работай! Изучай программы, книжки там верстай! — призывает его компьютеролюб я.

— У меня и лопата есть. Может, мне ее тоже начать изучать по ночам — траншею там во дворе вырыть? — сердито отвечает компьютерофоб Оганян.

Конечно, все они, деятели контемпорари арт, приверженцы космополитизма и граждане мира, в том числе и Тер-Оганян А.С. Конечно, все оно, актуальное искусство, есть именно, в их трактовке, международное и общечеловеческое, и одно из главных обвинений, предъявлявшихся ими к советской власти в годы ее господства — что она их отрезала от этого мира и загнала в глухую провинцию.

Оказалось, неправильно это!

В смысле, космополитизм московского контемпорари арта.

Оказалось — не из моральных соображений или еще каких, а просто — невыгодно!

Оказалось — смотря на карте исключительно налево, свой внутренний художественный рынок они потеряли (точней, просто так и не создали, хоть было и время, была и возможность, когда, в ту же Перестройку, имелся действительный интерес людей ко всякому авангарду и андерграунду), а мировому рынку, оказалось, московские мастера контемпорари арт интересны именно и исключительно как представители экзотической страны, а более — никак. Рассматривать московских деятелей как точно таких же как нью-йоркских, но только живущих в другом месте, мировые арт-дилеры никак не желают — им нью-йоркских, живущих именно в Нью-Йорке, вполне достаточно.

Это оказалось достаточно сильным шоком — обнаружить, что оценивают их по национальной принадлежности, по степени их «русскости» — не бородатые сумасшедшие полунацисты из «Молодой Гвардии», а амстердамские и нью-йоркские критики и галеристы.

Не один Тер-Оганян, конечно, шутит на темы писсуара Дюшана (см. «Не фонтан».) Вот на эту же тему произведение классика соц-арта Косолапова: «Революционный фарфор». Здесь он состыковал два классических авангардистских объекта — дюшановские писсуары с малевичевскими росписями фарфоровых чашек, которыми тот занялся после того, как «закончил живопись» «Черным квадратом» — см.

Один из наиболее успешных московских художников актуального искусства в 1990-е годы; кое-кто (например, такая точка зрения весьма распространена в городе Санкт-Петербурге) считает его и вообще лучшим московским современным художником.

Немалая заслуга в этом, если признавать всю правду, как она есть, принадлежит Тер-Оганяну А.С.

Если бы не он, вполне мог бы сейчас К. проживать в Ростове-на-Дону, быть членом местного отделения СХ и писать талантливые, но банальные виды донской жизни, развивая традиции Левитана и Коровина.

Краткая биография.

Родился в 1962 г. в г. Сальске Ростовской области

Начало 1980-х: поступает в ростовское-на-дону Художественное училище им. М.Б. Грекова, где в то время уже учится Тер-Оганян, и имеет в нем репутацию полного идиота: подвиг радиста нарисовал! Большую картину маслом на холсте, где изобразил героическую гибель радиста в степи от взрыва во время боевых действий Великой Отечественной войны.

Учащиеся училища были шокированы такой темнотой. «Футуристов», вроде меня, рассказывал Оганян, конечно, было раз-два и обчелся, но все-таки все учащиеся были парни городские, продвинутые, рисовали кто сюрреализм, кто что-нибудь мистическое, войны, если и было рисовали, так звездные, но чтобы войну Великую Отечественную — таких не было.

Нет, ну, конечно, были хитрожопые хитрожопы, которые и «подвиг разведчик» рисовали, и Ленина на броневике, и съезд комсомола, но с теми все было ясно, да и те для себя если что и красили, так опять же сюрреализм. А этот — сам, по доброй воле — и такое!

А это он — от невинности. Паренек из города Сальска стал художником — ну, так нужно писать картины серьезные, большие, на серьезные темы — про войну и т. д. А что же еще рисовать серьезному художнику? Ходил, можно добавить, Кошляков в это время обутый в футбольные бутсы с шипами. Не чтобы прослыть оригиналом, что еще бы как раз было в его пользу, а — опять же от невинности: а что? хорошие ботинки, крепкие, и недорогие!

Так что тогда Оганян с Кошляковым не подружились.

Подружились они уже примерно году в 1986-м, когда К. работал декоратором в театре оперетты, хотел как-нибудь поступить в Союз Художников СССР, а для души писал жанровые картинки из донской жизни: казаки, казачки и все прочее. Тут-то Тер-Оганян и обнаружил в К. несомненный живописный талант и взялся его патронировать. Давал советы, наставлял, подсовывал книжки с изображениями произведений Матисса и Пикассо, а то и Малевича и Поллока. Результат: Кашель, под влиянием О., все более и более переходит к «современному искусству» — к импрессионизму, в 1987-м уже к чему-то типа фовизма а-ля какой-нибудь Дерен (для Ростова-на-Дону тех времен — дикий авангард), и уже и не собирается как-нибудь пристроится в Союз художников, а — А в 1989-м году Ог. почти силой заставляет Кошлякова переехать вслед за ним в Москву. И поселяет у себя, сначала на Речном вокзале (см.), а затем на Раушской набережной (см.), и год содержит, пока Кошляков не начинает зарабатывать сам, и уже году к 1991-му — см. начало сообщения.

Опишем, чем именно К. добивается успеха, и что он и по сей день развивает. Это вот что: на огромных картонах (3 на 5 м и еще больше), сделанных из найденных на помойках ободранных ящиков от телевизоров, холодильников и прочего, бледной, сильно разбавленной белилами гуашью он пишет виды Рима, Венеции, всевозможные классические развалины. И затем это — выставляет.

— И все? — удивится читатель, привыкший, что в контемпорари арт есть фокус и —, а тут — просто виды Италии?

Именно так. Кошляков есть чрезвычайно редкий в нынешнем актуальном искусстве автор таких произведений, которые не сводятся к их словесному описанию (см. Комментарий), а которые нужно именно прийти на выставку — и посмотреть. И посмотреть — живьем, в натуре, а не репродукцию. Ибо репродукция — все-таки не передает силу и, стыдно при людях такое и вслух сказать красоту, с которой все это изображено.

Впрочем, концептуальный момент во всем этом тоже есть, и весьма сильный. Персонажность. Кто таков человек, который это делает? Это советский дикий человек, пребывая в убогости и нищете, на каком нашел материале (картонные разодранные ящики), какими нашел красками — гуашь, экономии ради сильно разбавленная белилами — изображает видение — мечту! — мечту об иной, прекрасной жизни! — мечту художника, Италию! — но получается совсем не так, как хочется: разбавленная краска течет, (вся картина в потеках), картон — рваный, гофр там и сям торчит наружу, как ты его не записывай, да и Италия эта, если подумать — собственно, посмотреть — тоже одни руины.

То есть, на руинах одной великой Империи ее одичавший сын пишет свою мечту, которая оказываются — руины другой великой Империи. Такового персонажа придумал В.Кошляков, от лица которого он это все и пишет — но при этом, что еще сильней, что он его не придумал! (см. Ирония) Он сам и есть такой персонаж! Он действительно дикий паренек из Сальска, который пишет действительно то, что ему нравится — и не его вина, что это оказывается тоже руинами.

Таков примерно, смысл — или, лучше еще использовать термин «мэссидж» — живописи Кошлякова В., которая, кроме того, еще просто очень хорошая живопись.

Понятие, никак не фигурирующее в актуальном искусстве — полностью отданное на откуп массовой культуре.

Ну, разве что Кошляков, стыдясь и не произнося этого слова, не дай Бог, вслух, он на самом деле добивается в своих произведениях —

Ну, может быть — варварской и непристойной, но именно ее, — Звездочетов.

А прочие …

К которому Оганян перешел к концу 1990-х.

— Этот твой Летов, он что — за коммунистов? — спрашивает меня Тер-Оганян А.С. в середине 1990-х.

— Ну, во-первых, Летов никак не мой, я с ним никогда не дружил, музыку его считал суррогатом, а политические его изыски, конечно, всячески презираю, — отвечаю я. — Но если пытаться пересказать его теории, почему он так, то он как бы всегда против всего: против любой существующей власти. При коммунистах он был против коммунистов, сейчас он против Ельцина.

— Против всех — это понятно, — отвечал Оганян. — Я сам против всех. Но почему при этом — за коммунистов?

Можно прибавить: спустя пару лет оганяново «Я и сам против всех» превратилось в его активность в создании Движения «Против Всех Партий», а с конца 1998-го, после «Юного Безбожника» так и вовсе в чуть ли не цветаевское

Одна — из всех — за всех — противу всех.

Об этом см. романтизм.

Один из классиков поп-арта.

Перерисовывал комиксы и прочие картинки из журналов.

Один раз перерисовал Пикассо — собственно, газетную репродукцию с картины Пикассо.

Ну, а тогда Оганян перерисовал, как Лихтенстайн перерисовал.

К середине 1990-х — чуть ли не личный враг Тер-Оганяна А.С. — да и вообще всех московских авангардных художников.

Церетели расплодил!

Деньги крадет — и в Храм Христа Спасителя несет!

— А ты хочешь, чтобы он крал — и вам, авангардистам, нес? Так я буду против. Уж лучше пускай несет в Храм!

Оганян не нашелся, что на это ответить.

И этот написал на Оганяна заявление в прокуратуру с требованием привлечь, наказать и т. д! Да-да, тот самый, при Горбачеве — председатель Верховного Совета СССР, а теперь один из заправил КПРФ.

Вот уж оплоты Православной Веры — Лужков, Лукьянов, Макашов, Илюхин…

Конечно, Оганяну, несомненным образом, именно бес нашептывал рубить иконы (ох, как он будет возмущен, читая это), но кликать одних бесов на борьбу с другими…

А вот к нему Ог., как ни удивительно, положительно относится.

Ко всему сюрреализму в целом, и к Дали в частности и особенности — очень отрицательно (попсня!), а вот Магритт, по его мнению — совсем другое дело.

Хорошо было бы, конечно, изложить здесь, что же именно он находит в Магритте «совсем другого» — увы, это невозможно. Оганян было начал это излагать, но тут пришли люди, нас перебили, а потом стало уж совсем не до Магритта.

Не могу понять, что они все носятся с ним, как с писаной торбой?

В Америке все 1960-е дела происходили куда более радикальные и масштабные, и это длилось много лет, а не полмесяца. И столкновения с полицией, и многостотысячные митинги, и захваты университетов, и ЛСД, и контркультура, и коммуны, и рок, и всевозможное левачество, и вооруженные восстания (Лос-Анджелес, 1967), и хиппи, йиппи, везермены и проч. и проч. Парижский май — это, в сущности, не более чем провинциальное всему этому подражание, очень убогое и краткосрочное. Почему же именно он —?

Так я полагаю, камрад Осмоловский. И прошу разъяснить.

Первая жена Тер-Оганяна, мать его детей.

Подробности см. в сообщении Болгария.

И вот: раньше были вопросы «художник и власть», «поэт и толпа», сейчас добавился еще один — «поэт и масс-медиа».

И вот: одна из точек зрения состоит в том, что нужно, необходимо поэту нынче становиться поп-звездой и торчать в телеэкране. И чтобы газеты желтой прессы сообщали сенсации из его жизни.

Западло, конечно, и противно — но так нужно…

В целях выживания и сохранения самоей поэзии как таковой, с целью ее самообороны. Чтобы обыватели поэта уважали, и, хотя стихов его не читали и не понимали, но знали: это крутота, не по нашему уму.

То есть, хочешь не хочешь, а жизнь заставляет и требует романтизма: культивировать образ поэта как героя, и причем героя — для толпы. Чтобы обыватель знал: те, которые поэты, это — особые существа, живущие особой жизнью, воспламеняемой Аполлоном, не нам чета.

Иначе поэзия потихоньку кончится: по причине отсутствия притока в нее свежих сил: никто не —–, ибо никто не —–.

То есть, тут простая на самом деле война с поп-культурой за умы: на уничтожение. Как Рима с варварами. Как наших с фашистами.

Или она — поп-культура — полностью все уничтожит и везде будет только Илья Резник и Влад Сташевский — или мы отобьемся, их оттесним, свое отстоим. И при этом так отстоим и так себя поставим, чтобы всем было очевидно: есть Царьград, который — цивилизация, культура, истинная вера, мощь, блеск, сияние и слава, — и есть жалкие варвары в шкурах, которым жить в Царьграде не дано, но можно пытаться ему подражать.

Или будет все так, что Царьграда больше нет, а есть позорный Истамбул, в котором дикие варвары дико жируют на пепелищах былого величия.

Так примерно рассуждал Тер-Оганян осенью 1997.

Порою я именно такой точки зрения придерживаюсь.

Вот уж лет сорок авангардистское искусство занимается тем, что использует ее в качестве материала для своих манипуляций: поп-арт, соц-арт, «Мухоморы», теперь, например, Дубоссарский, Тимур Новиков.

Да и тот же Оганян: вся его деятельность — это же манипуляции с образом авангардистского художника, каким он исторически сложился в массовом сознании.

Интересно при этом, что сам Оганян удивительным и редкостным образом искренне и абсолютно равнодушен к этой самой массовой культуре в любых ее проявлениях — никогда не читает ни детективов, ни научной фантастики — скучно! и к поп-музыке, и к спорту (не знал, как ЦСКА расшифровывается, и с какой периодичностью чемпионаты мира по футболу проходят!).

Разве что блатная музыка — Шуфутинский, например, вызывает у него какие-то симпатии — да и то, не столько блатная, сколько всякая скорее цыганщина.

Да еще он, вроде, любитель фильмов о Джеймсе Бонде.

Например, про этих Оганян точно не знает кто такие.

То есть способность произведения искусства быть просто вещью, имеющую, среди прочего, и некую потребительскую ценность — служить украшением интерьера, услаждать глаз, и проч. способность являться вещью, материальным объектом, который можно купить и продать, повесить на стену, поставить в углу и т. д.

Так вот: се есть то, с чем мировой авангард борется уж лет 50, все больше и больше стремясь к тому, чтобы его произведения никак и не при каких условиях не могли иметь какой-либо потребительской ценности: не могли являться вещью, которую можно купить и продать, и даже выставить в музее: «10 гектаров земли, выкрашенные синей краской» Клайна, например. Мертвый заяц, покрытый медом и завернутый в войлок, Бойса. Акции и перформансы вместо картин и скульптур. И т. д.

В русле той же логики развивалось и творчество Тер-Оганяна А.С., который с середины 1990-х окончательно отказывается от написания картин и создания хоть каких-либо «материальных» произведений, а становится чистым акционистом.

Также см. концептуализм, формализм.

Середина декабря 1996, на Бауманской у Ог. сидят Осмоловский с Мавромати и обсуждают как встретить новый, 1997-й год, так, чтобы — ух! Мавромати предлагает:

— Вот! Я придумал! У меня есть знакомый в морге, у него можно на одну ночь мертвецов взять! С мертвецами встретим новый год!

Оганяна отнюдь не привлекает перспектива встречать новый год с мертвецами. Но и сказать, что на фиг нужно, он не решается — друзья-авангардисты не поймут! И он начинает выкручиваться:

— Ну, ты же хороших мертвецов не достанешь! Если бы хороших достал, тогда бы, конечно… Но ты же плохоньких каких-нибудь достанешь …

К лету 1999 дела Т. были совсем весьма не очень хороши.

После безобразия, учиненного им с иконами — см. «Юный безбожник», его стали активно сажать в тюрьму (см.) — по настоящему, не просто только попугать. При этом общественность, на поддержку которой ему только и оставалось уповать, как раз его нисколько не поддержала. Даже писаки-журналюги. Даже свои же художники. Даже те из них, которые сами принадлежат к числу личностей атеистического образа мыслей, и те Оганяна осуждали за чрезмерный радикализм и безобразие.

Оганян, такой реакции не ожидавший, сильно ругался. Я ему придумал:

— Ты бы лучше против милиционеров выставку сделал! Сделай резинового милиционера в два метра высотой, ужасного и гориллоподобного, выстави его в Манеже, и — еби его в сраку! И — предлагай всем желающим его ебать! Также понаставь гробов для ментов, хороших и плохих, по анекдоту*: повесь лозунги СЛОН (Смерть Легавым От Ножа), ПЛЕН (Пиздец Легавым, Ебаным Начальникам). ЗЛО (За все Легавым Отомщу), ГЛОБУС (Гадам Легавым Отомщу, Блядь Убью, Сука!); нарисуй и повесь плакаты, по образцу военных; девочка бросается к папе в ужасе от звериного оскала звериной личности и надпись: «Папа, убей мента!»; развесь по стенам еще вырезки газет о злодеяниях ментов. И вот тебе все и будет чего ты хочешь: и — скандал, и — возмущение начальства (и, кстати, возмущение его посильнее будет, чем что ты попов обижал), и — общественность тебя как раз тогда вся поддержит.

— Да только ты забздишь, — говорил я ему. — Попов-то легко обижать, они христиане. А вот милицонеры-то тебе сразу за это —, тут же, не отходя от кассы!

— Забздеть-то я не забздю, — отвечает Оганян. — Да что менты? Про ментов и так всем все понятно: менты — козлы. А вот про попов — непонятно людям. Вот я им и объясняю.

За это все Оганян перестал тырить мне бумагу. Раньше он ее тырил для меня в офисе фирмы, контору которой сторожил, ради денег работая в ней сторожем — см. сторожба, — теперь перестал. Точней сказать, тырить-то тырил, но ровно в таких количествах. чтобы я распечатал порцию своих сочинений — для него одного.

— А в Тюмень свою сраную посылать — пускай для этого тебе твои тюменские православные бумагу присылают! Да только хуй они тебе что пришлют! — говорил возмущенный Оганян.

И, кстати, насчет что хуй пришлют, — истинную правду.

— А и более, — добавлял он. — На самом-то деле они, православные твои, они сначала меня посадят, а там и до тебя очередь дойдет: стихи матерные пишешь? в церковь не каждый день ходишь? в очках, в шляпе, да притом и картавишь? Ну так сам понимаешь — иди сюда, мой белый хлеб! Джордано Бруно — сожгли? Галилея отречься — заставили? Меня в тюрьму — сажают? Ну так и до тебя доберутся, если им не дать вовремя окорот!

Поп-звезд принято расспрашивать об их кулинарных пристрастиях. Если предположить, что А.С.Тер-Оганян нынче является чем-то типа поп-звезды, то об его особенностях по части еды нужно сообщить следующее: он не ест рыбы и вообще любых «даров моря». Пьем пиво — приносят воблу — Оганян морщится.

Ладно воблу — приносят раков! — нет, брезгует.

— А вот икру черную, например, — спросил я его эксперимента ради. — Икорочки, а?

— Фу! — ответил Оганян.

Автор этих строк. Поздней осенью 1987 года я обитаю в Ростове-на-Дону и, являясь деятелем ростовской рок-лаборатории, занимаюсь организацией грандиозного всесоюзного фестиваля панк-рок-музыки в ростовском ДК «Химик».

Где-то числа 11 декабря в рок-лабораторию (она тогда располагалась в театре им. Горького — огромном идиотском стеклянно-бетонном здании в форме — трактора: образец конструктивизма двадцатых годов) приходит неизвестный молодой человек кавказской наружности, являющийся худым, небритым так, что щетина начинается прямо от глаз, лицом черным, как обугленным, и глазами большой величины, которые пылают черным огнем безумия. Потирая руки, и переминаясь с ноги на ногу, подобно коньку-горбунку, он сообщает:

— Так и так, — говорит он. — Я художник, меня зовут Авдей Тер-Оганян. Я хочу оформить ваш рок-фестиваль. — Вообще-то, — говорит он, — я к вашему року безразличен. Я люблю джаз, а рок — это, по-моему, слишком уж скучно и однообразно. Но помочь вам — помогу: почему бы не помочь хорошим людям? Работать буду бесплатно, но мне нужны материалы.

Я в ростовской рок-лаборатории выполнял функции администратора, и был деловой настолько, что аж сам себе удивлялся. Записную книжку имел! — этакий гроссбух, «ежедневник», в котором на неделю вперед по часам было расписано, куда идти, кого найти, с кем договориться, кому про что не забыть напомнить. И я достал этот свой гроссбух, и ручку, и стал глядеть на Авдея суровым взглядом, сев этак нога на ногу, так, что аж самому смешно стало

— Ну?

— Ну, — смущается тот, — ткань. Знаешь, есть такая бязь, белая, дешевая, рубля полтора метр. Правда в магазинах ее обычно нет, так что придется договариваться со швейной фабрикой…

— Сколько?

— Ну, сколько сможете достать. Чем больше, тем лучше. Хотя бы… Ну, хотя бы метров шестьсот.

— Сколько? — мне показалось, что я ослышался.

— Хотя бы метров шестьсот, — подтвердил Авдей и посмотрел на меня простодушным взглядом дикого горца. — Это как минимум. А иначе ничего не выйдет. Вам ведь не КВН нужен?

Я спросил электрика Петрова:

Ты зачем надел на шею провод?

Ничего Петров не отвечал,

Только ветер посиневший труп его качал, —

вспомнилось мне народное стихотворение, сочиненное Олегом Григорьевым. Я поступил как этот электрик Петров: ничего не ответил, а только покачал головой и принялся писать дальше.

— Хорошо и цветную, — продолжал Авдей. — Синюю, желтую, красную, черную, — только однотонную, метров по 200 каждого цвета. Еще, конечно, краска: анилин — обязательно, тушь, гуашь, нитрокраску, водоэмульсионку — тоже не помешает. Всех цветов, какие найдете, но лучше чистых, ярких — синий, красный, желтый, оранжевый. Литров по пятнадцать каждого цвета. Белила — литров 30. Клей. Пылесос с насадкой, а лучше — штуки три — я ведь работать не один буду. Картон. Фанеру. Знаешь, бывают такие листы, метра три на полтора — вот штук пятнадцать. Людей для подсобных работ — таскать, кроить, клеить, красить, пилить, прибивать, за сигаретами бегать — человек пятнадцать на три дня.

Я уже ничего не говорил, только смотрел, стремясь при этом, чтобы взгляд мой выражал то, что словесно можно было бы обозначить как «ну-ну».

Авдей этого замечать не желал.

— Да! — продолжал он, — еще нужно будет договориться с табачной фабрикой (или с кондитерской, или со швейной), чтоб набрать у них всякие обрезки бумаги, отходы, картонные ящики пустые, железяки всяческие — но только нужно, чтобы много. Грузовиков шесть.

— Да мусор-то зачем? — наконец не выдержал я.

— Как? — изумился Авдей. — Как «зачем»? Ведь у вас же рок! А рок — это же скандал, изначально, по определению, иначе на фи он вообще нужен? Ну и представь: приходят люди на концерт в ДК, а там лестницы мраморные, диваны кожаные, хрустальные люстры, все блестит и сверкает, чистота и стерильность как в хорошем заграничном сортире. Ну и результат: все сразу сжимаются, надувают важно щеки и заняты теперь только одним: изо всех сил стараются не дай бог не показать другим таким же несчастным, что они недостаточно знают правила этикета и благопристойности. Походят так важно по фойе, потом идут в зал, там чинно сидят, интеллигентно хлопают, потихоньку зевают… Вы разве этого хотите? Нет? Значит, нужно слегка испортить помещение, разрушить его благопристойность. Завалить, например горами мусора — так, чтобы народ ходил по колено в бумажках, обрывках и т. д. Это будет сразу выбивать из привычной колеи. К тому же это и чисто пластически очень интересно будет смотреться: пришли всякие девчонки, нарядные, умытые, с глазками, с прическами, на шпильках — и лазят по горам мусора, завалом битой арматуры, бродят меж куч битых ящиков. А?

Как было не полюбить такого человека?

И я его полюбил, и мы мгновенно сделались дружбанами не разлей вода, и до сих пор пребываем ими, хотя имеем совершенно разные воззрения на искусство и его цели и задачи, и на политическое состояние мира и России в частности, и противоположны религиозны, и вообще.

Хотя ничего из вышеперечисленного я ему не только не предоставил, но даже и не пытался, да и фестиваля никакого не вышло: городскими властями за вот одно только обсуждение такого вот рода предложений и намерений он был, само собой, пресечен в зародыше, не начавшись.

Один из главных пороков его, контемпорари арт. Необходимость каждого произведения сопровождать комментарием, разъясняющим, что это такое и зачем. Ибо без этого комментария человек, забредший на выставку актуального искусства, или прочитавшей об очередной акции в газете — он приходит к выводу, что его просто дурят, выдавая за произведения искусства всякую бессмысленную фигню. И относится к ее авторам — соответственно.

А тем более, они сами, авангардистские авторы, объяснять своих произведений не желают — «и так все очевидно, что там объяснять!», а их критики, которые, вроде бы, должны этим заниматься, тоже ничего не объясняют, а только без конца твердят фамилии Дюшан, Делез, Фуко, Лиотар и проч., а если уж возьмутся объяснять, то на таком диком жаргоне, что — —.

Вот я, раз так, и взялся перевести все это на обыкновенный русский язык, понятный любому читателю, например, журнала «Итоги». Чтобы всякий интеллигентный человек относился к указанным произведениям если и без восторга, что его право, но хотя бы понимал, в чем там их суть, и что, собственно, их авторы, это производя, желают сказать.

То есть, выступил в роли скромного популяризатора.

Ах вы родинопродавцы,

Ах же вы модерниства!

Жопозадолларорванцы,

Как же блядь не стыдно вам?

И бегите вы галопом

Друг друга расталкивать,

Заграничной толстой жопы,

Чтоб кто первее полизать —

Больше тот жевачки получать.

Но народное терпенье

Уж исчерпано почти,

И чрез некоторое время

Ох, чую, будут вас мочить!

Но из нравственных събражений

Вынужден я призывать

Проявить еще смиренья

И сих козлов не замочать,

А только на хуй презирать!

— Да из-за чего вся шумиха? — недоумевал А.С.Тер-Оганян по поводу всего, происходившего летом 1998 связанного с захоронением останков Романовых. — Риск быть убитым — революционерами ли, своими же царедворцами-заговорщиками, — профессиональный риск профессии царя! Хочешь по-царски жировать? Принимай на себя и связанные с этим риски!

— Так ведь не одного царя убили. А жена?

— Не фиг за царей замуж выходить!

— А доктор, прислуга?

— Не фиг царям прислуживать!

— Ну, хорошо, а дети?

Задумался.

Но нашел ответ:

— А не фиг от царей рождаться!

Главным искусством в России всегда была литература, это общеизвестно.

Во-вторых, литература была — да и есть — единственное из искусств, в котором она, Россия, добилась неоспоримых всемирных успехов. А не — живопись, не театр, не кино, и не что-либо еще. (За, конечно, отдельными исключениями, которые не в счет).

Дальнейшее есть соображения автора о том, почему так было всегда, и, более того, всегда так будет.

Сильно на них сердиты Оганян с Осмоловским — за то, что они не увлекаются контемпорари артом. Не покупают произведений актуального искусства, не финансируют выставок, не дают денег на журналы и музеи оного — ну, и самим художникам.

— Думаешь, западные банкиры сильно всем этим увлекаются?

— Западные-то, конечно, тоже не увлекаются, и, конечно, такие же на самом деле дураки, как наши, но их заставили делать вид, что увлекаются! И нам нужно так же: не хотите добром — заставим!

Место жительства и работы Тер-Оганяна А.С. в 1990-91 гг.

В Москве тогда царила разруха, брошенных домов в самом центре города было сколько угодно, из которых жители уже выселены, но коммуникации (электричество, вода, канализация) еще не отключены, власти были растерянные и в состоянии близком к полному оцепенению, поэтому поселиться в таком брошенном доме не представляло никакого труда — приходи, выметай мусор, мой полы, вставляй стекла в окна, если побиты, да и живи. Се, собственно и есть то, что в загранице называется английским словом сквот — см.

И так и делали, и эти сквоты организовывались и Оганяном — Ордынка, потом Трехпрудный, потом Бауманская, — и другими людьми, например, человеком по имени Петлюра, который захватил таким образом целый двор на Петровском бульваре из четырех домов и устроил в нем своего рода авангардистскую республику.

Оганянов сквот на Ордынке состоял из двух семикомнатных квартир, весь первый этаж дома, которые и заселили художники. образовав своего рода Коммуну: Авдей, В.Слепченко, И.Китуп, П.Аксенов, В.Мареев, В.Фишкин, и др. и др. — затем почти в полном составе они переехали в Трехпрудный переулок, где развернулись уж в полный рост, открыв там и «Галерею в Трехпрудном», и многое другое.

Деятель контемпорари арта, один из считающихся самым актуальным в конце 1990-х, примерно с середины 1990-х — один из самых близких тех, с кем дружит А.С. Тер-Оганян).

Мыслитель левого образа мысли — но не того левого, который за КПРФ или Макашова, а левого в американском смысле «новых левых» — Че Гевара, май 1968 и проч.; издатель журнала «Радек»; основатель и вождь движения «Против всех партий»; человек, вообще, который активно занимается смешиванием искусства с политикой. Под влиянием Осмоловского и Тер-Оганян стал приверженцем «нового левого» образа мыслей.

Картинка: 1991, 12 апреля: возглавляемая Осмоловским группа «ЭТИ» («Экспроприация Территории Искусства») выкладывает своими телами на Красной площади слово «Хуй» — одна из самых ранних (и самых известных) акций А.Осмоловского.

Из историй об Ос. — ну вот, например, такая.

Летом 1999, например, он приходит к Оганяну, бодрый, веселый, докладывает: — все отлично, все схвачено, к движению «Против Всех Партий» вроде бы проявили интерес люди, которые могут его финансировать, сейчас иду с ними встречаться. Только, слушай, — у тебя нет каких-нибудь штанов? А то у меня знаешь, порвались вот, сзади, я пытался зашить — не получается. А так идти — как-то нехорошо. Все-таки спонсоры — могут не так понять.

Оганян посмотрел — белые брюки Осмоловского, в которых он ходит зимой и летом все время, сколько я его знаю, действительно пришли сзади в негодность: лопнули, причем не вдоль, по шву, как бывает от излишней упитанности, а поперек, от ветхости.

Также см. Семинары по пятницам, «Школа авангардизма».

Педагогические таланты Т. велики и обширны.

В сообщении Кошляков Валерий описано, какое влияние оказал Оганян на этого выдающегося мастера современной кисти. В сообщении Школа Авангардизма описана работа А.Тер-Оганяна с новым — новейшим — поколением деятелей актуального искусства. Также см. сообщ. Репин — там тоже есть кое-что на эту тему. Наконец, могу сообщить, что он и на меня оказал значительное влияние, хотя я вовсе не художник, а автор стихотворений. Тем не менее, его советы, рассуждения, высказывания и проч. были чрезвычайно ценными и полезными, и, если бы не Оганян, я, может быть, и до сих пор бы был бы чем-то вроде (ну, улучшенного, конечно) Вознесенского А.

В сообщении Мясо кита уже сообщалось о некоторых кулинарных особенностях жизни Тер-Оганяна А.С. Вот еще одна: он не терпеть не может пельменей.

Пример: во времена суровой бедности и к тому же тотального дефицита поздней перестройки (конец 1989), Оганян с Салаватовой Г. заходят в огромный алюминиевый ангар окраинного универсама на ст. м. Речной Вокзал, где тогда все художники товарищества «Искусство или Смерть» обитали, — в универсаме пусто, хоть шаром покати,

Лишь пара клеток с молоком

Жмется в углу сиротливо.

Но — о диво! — есть в продаже пельмени в пачках, и почти без очереди. Так, человек пятнадцать.

— Так давай их купим! — призывает Салаватова Г., в те времена исполнявшая обязанности импресарио Товарищества и там же, на ул. Петрозаводская, в девяти автобусных остановках от Речного вокзала с художниками и обитавшая.

Оганян брезгливо морщится, и так и приходится, согласно сообщению Салаватовой Г., обойтись на ужин молоком с хлебом. Ибо спорить с Оганяном дело крайне утомительное.

Один из краеугольных камней нынешнего контемпорари арт. Раньше художник рисовал произведения — теперь художник, писатель и проч. придумывает персонажей, которые могли бы рисовать данные произведение. Пригов Дмитрий Александрович, например, пишет стихи то от лица совка, каким его хотела бы видеть Советская власть, то есть предельно восхищенного богоравным милиционером, то еще от —, и от —; Оганян действует в том же духе: все его произведения 1990-х сделаны от как бы лица провинциального авангардиста, знакомого с авангардизмом по случайным статьям в советской прессе, и настолько влюбленного в этот, в общем-то, выдуманный им самим, образ авангардиста, что —

Наибольшие успехи достигаются, на мой взгляд, тогда, когда персонаж и реальный автор совпадают: у Пригова — стихи от лица МНС, типа:

Килограмм салата рыбного

В кулинарьи приобрел.

В этом ничего обидного!

Приобрел и приобрел.

Сам немножечко поел,

Сына единоутробного

Этим делом накормил

И уселись у окошка

У прозрачного стекла

Словно две мужские кошки

Чтобы снизу жизнь текла

потому что Пригов в сущности мээнэс всю жизнь и есть; и Оганян — он, в сущности и есть, — во всяком случае, полжизни был — такой вот провинциальный ультраавангардист, знакомившийся с авангардом по случайным статьям.

Также см. Ирония.

Решительно осуждаем А.С.Тер-Оганяном — за недостаток упорства.

Ведь он же сначала — юг начал воевать, Азов, Таганрог. И столицу — сначала именно туда хотел перенести!

— Так и нужно было стоять на этом до конца! — считает Оганян. — И насколько вся другая была бы русская история — и куда лучшая! — если бы Санкт-Петербург был бы не среди чухонских болот, а у теплого моря!

1993, весна, Галерея в Трехпрудном. Публика приходит на очередной четверг, ей предлагают наблюдать как А.Тер-Оганян стакан за стаканом пьет водку, пока из субъекта искусства — его творца — не превращается в объект: спящее на полу произведение.

Таким образом здесь совмещены обе главных линий творчества А.Тер-Оганяна 1990-х:

1) пьянство и все, с ним связанное,

2) пародирование авангардизма.

Пародия была здесь вот в чем: в начале 1990-х в Москве была грандиозная выставка «По направлению к объекту», в которой были представлены произведения «искусства объекта» от 1960-х до наших дней в их историческом развитии. Вот Авдей над ней и пошутил: представил процесс превращения, как сказано, субъекта искусства в объект.

Неоднократно затем О. просили этот перформанс повторить. Он отказывался: нет, нет, только за большие деньги. За очень большие! Потому что — очень уж тяжело!

— Это Глазунову какому-нибудь искусство легко дается: помахал кисточкой — и гуляй, веселись, голова не болит, печень лежит на положенном ей месте мирным образом, отвечал Оганян. — А у меня искусство, которое кровью и потом дается, после каждой такой акции —!

бешеную тебя в конце концов, — говорил я Оганяну сразу после «Юного безбожника», когда он рубил иконы — и, между прочим, будут совершенно правы! В смысле — «право имея». Потому что — ты первый начал! Мы, православные, тебя не трогали — у тебя свои дела, у нас свои дела. Ты первый на нас бросился! Ну, так и получи фашист гранатой! — так я говорил ему.

— Как это не трогали? А церквей везде понастроили? И, между прочим на народные деньги! Церквей вам надо — скиньтесь между собой и стройте, да не на Красной площади, а купите землю где-нибудь в лесу, там и стройте. Но вы же — нет, вы на мои налоги, на мои денежки себе церкви строите!

Так мы с ним дискутировали довольно долго, но, так и ни до чего не додискутировались.

А насчет грохнуть — угрожали, да, и приходили, и топор показывали, которым грохнут, но интересно, что приходили не к Оганяну, а к Гельману.

Оганяна считают мелкой наемной сошкой?

Одно из самых ранних произведений Тер-Оганяна А.С. в духе контемпорари арт, и в духе чего-то типа примерно «акции», причем уличной — самое начало 1980-х, если не конец 1970-х. Не знаю, как теперь, но в 1996 году оно еще висело в Ростове-на-Дону на телеграфном столбе в Газетном переулке: прикрученное шурупами железное объявление «Обучаю художественной работе по металлу» с железными же бахромой-лапками с адресом Тер-Оганяна внизу, одна из которых даже кем-то оторвана, — то есть, в данном случае, отрублена зубилом.

Журнал — или, вернее сказать, альманах, ибо выходит не чаще, чем раз в год — издаваемый А.Осмоловским и посвященный проблемам московского контемпорари арт + пропаганде французской постструктуралистской философии + пропаганде же ультралевого образа мысли и действия.

Американский художник, основатель поп-арта и классик его, к которому Тер-Оганян, насколько мне известно, относится с большим почтением.

Подробности см. «Живописная живопись».

Здесь жил и работал А.С.Тер-Оганян с конца 1989 по осень 1990-го года, ибо здесь находилась первое из его в Москве местожительств, поселение в которое было осуществлено способом самозахвата (см. сквоты).

Кроме него, здесь жил и работал еще Кошляков В., чуть ли не силой вытащенный Оганяном из Ростова-на-Дону, чтобы не прозябал там, а становился столичным художником и, в перспективе, арт-звездой.

Нужно сказать, это более-менее осуществилось.

См. Черный квадрат

1990, осень. Мастерские на Ордынке, кухня. Оганян сидит посредине ее в кресле и держит в руках альбом про живопись, вокруг толпятся авангардисты — П.Аксенов, И.Китуп и прочие, обитавшие тогда там. Оганян рассматривает изображенные в альбоме произведения живописного искусства и комментирует их. Авангардисты, заглядывая через его плечо, внимают.

Он перелистывает страницу — там картина Репина И.Е.

— Ну, Репин! — хихикают авангардисты. — Репин, — понятно…

— Нет, ну почему, — не согласен Оганян. — Хороший художник! Сюжеты, конечно, смешные… А художник — отличный! Вот, например, вот тут, в углу, посмотрите как написано!

Авангардисты, в большинстве своем рисовать не умеющие и в живописи как таковой не особенно-то понимающие, отвечают с уважением:

— А-а!

Эта история иллюстрирует как разнообразие воззрений Т. на живопись, так и его педагогические таланты — см.

Киевский художник, нынче живет в Лондоне, с ним А.С.Тер-Оганян был особенно дружен в 1992-93 годах. Вот одна из историй из жизни Реунова К., перассказанная с его слов. Как-то летом в конце 1980-х где-то на окраине Киева он забрел в спортивный магазин и увидел там в продаже очень дешевые — потому что очень плохие — лыжи. Тут же у него созрела мысль соорудить из этих лыж некую инсталляцию.

— Сколько их у вас всего? — спросил Реунов, — двадцать пар? Давайте все!

И вынул пачку денег, которые тогда у него имелись, и купил. И еще купил топор. И, вынеся все это из магазина, начал топором лыжи — рубить, потому что для инсталляции, собственно, ему требовались только лыжные носы.

Очнулся он связанный в машине скорой помощи, которая везла его в психбольницу. Продавцы, увидев такое поведение человека, только что купившего двадцать пар лыж и — не забудьте — вооруженного топором, подкрались сзади, трахнули его штакетиной по башке, после чего вызвали соответственную медслужбу.

— Да я же художник! Я это для выставки! — пытался объясниться Реунов с санитарами.

— Двадцать пар лыж? Порубленных топором? Для выставки? Конечно-конечно, конечно, художник! — не стали спорить привычные ко всему санитары.

«Станция Речной вокзал –

Поезд дальше не идет».

А меня блядь не ебет!

Я сюда блядь и желал!

Мне сюда как раз и было надо!

Я живу как раз здесь, сука, рядом!

«Просьба», блядь, «Освободить вагоны»!

Да ебу я на хуй вас, гондоны!

Я блядь поэт, творец искусства,

А вы — ничтожное говно!

1990, осень

— Твои авангардисты? Нарисовать портрет человека — и чтобы было похоже? — спрашивают некоторые из читателей этой книги.

Отвечаю: кое-кто и умеет. В.Кошляков, например, Ю.Шабельников, А.Флоренский из «Митьков», некоторые другие, да, кстати, и тот же Оганян. Но на самом деле в том разделе искусства, о котором идет речь, то есть в контемпорари арт, спрашивать «умеет ли данный художник рисовать», это примерно как спрашивать об астрофизике «А умеет он починить утюг?».

Может, и умеет. И, действительно, исторически астрофизики происходят от людей, которые изобретали и чинили утюги. Но с тех пор так все это разошлось, что от астрофизика умение своими руками паять и прокладывать проводку нынче отнюдь не требуется.

То же самое и в том, что называется «контемпорари арт», оно же «актуальное искусство» — хотя исторически оно и происходит из живописи (и Маяковский был в начале живописцем, и в ранних стихах его это его живописное происхождение выражено напрямую:

А сквозь меня на лунном сельде

Скакала крашенная буква)

и занимаются им в основном те, кто когда-то, в молодости, начинал с «изобразительного искусства», но с тех пор оно так от живописи отделилось и отдалилось, что сейчас в галереях «контемпорари арт» гораздо чаще можно увидеть, как читают стихи, или режут себя бритвой, или вытворяют вообще невесть что, либо кино, либо какое-нибудь вообще неизвестно что, нежели просто висящие по стенам картины.

Теперь это отдельный, особый вид искусства — есть литература, есть кино, есть живопись, есть театр — а есть контемпорари арт. Почему, кстати, я пользуюсь везде в этой книге именно этим, довольно нелепо звучащим, термином: чтобы подчеркнуть особость, специфичность и несводимость ни к одному какому-либо одному из традиционных видов искусств то, чем занимается А.С.Тер-Оганян и все другие, описанные в этой книге.

Ты, в эротического содержанья позе

Стоящая на перекрестке!

Ты, заставляющая сердце мое азбукою морзе

Три точки выколачивать — и три тире — и снова точки, –

О ты, безжалостная бешеная роза!

Какая ты идешь навстречу мне — хорошая!

Какая ты идешь навстречу мне по улице — красивая!

Колотит сердце с нарастающею силою,

И даже — более того! И даже — еще больше!

Я как парализован пребываю. И восторг! И стыд!

Аж сдавливает горло, выедает очи!

Как стыдно мне Немировым ничтожным быть,

А не… А не… Весенней черной мокрой этой ночью

В бандитском страшном переулке сем вечернем

Когда на встречу ты идешь, сияющая сильно

Своим ужасным прямо просто излученьем!

Опасная вся, точно радиоактивная!

Как молния: внезапная, хлыстообразная такая, длинная.

Ростов-на-Дону, сентябрь 1988;

Москва, август 1989;

Тюмень, осень того же года.

увлечение которой в той или иной степени («Битлз» — «Дип Перпл» — «Кинг Кримсон» — панк — ленинградский рок) задела всех советских культурных юношей с конца 1960-х по — конец 1980-х — Оганяна не коснулась абсолютно. Для него вся она — что-то вроде того, что на картинке в заголовке, никакой особой разницы между «Битлз» и Мадонной, он, насколько я понимаю, не обнаруживает.

Душа — ничего не желает,

Кроме покоя.

Сосредоточенная и пустая

Душа оставаться желает, на все остальное —

Искусство, политику, прочее там –

положив с прибором.

В порядке как бы что ли сомнамбулизма.

Дома сидеть в полудреме,

Думать дурацкие мысли,

Перебирать бумажки,

Печатать машиночкой «Ивица», –

Хуй ли я вам, сука-блядь, америкашка?

Лыбиться?!

Скорее угрюмые песни

Предпочитать мене свойственно.

Россия, короче, бедность.

Россия, короче, осень.

Душа хочет киснуть, киснуть,

Она понимает:

И не захочешь романтизма,

Так жизнь заставит!

Москва, ноябрь 1990

Оганяну, вроде бы, нравится это стихотворение, но, мне кажется, последнюю строфу он воспринимал как довесок — нужно же чем-то закончить.

А ведь не довесок, а ведь чрезвычайная там (хотя, конечно, и неприлично так отзываться о собственном сочинении) высказана премудрость: ведь так все и получилось. И у автора вышеприведенных строк, и у самоего Тер-Оганяна А.С.: уж чему-чему он совсем был чужд, так это романтизму в любом его виде — но жизнь заставила: и он теперь в совершенно романтическом духе

Гонимый миром странник,

нищий изгой, преследуемый властями и людьми (см. тюрьма) вполне а-ля Байрон, Бродский или Марина Цветаева.

— Да это просто русофобия в ее чистом виде! Им просто все русское не нравится! — готов воскликнуть, может быть, некоторый из читателей. Автор этих строк порой и сам был готов так воскликнуть, и даже в еще более усиленной форме: «все русское, и потому, и только потому, что оно — русское».

И это и в стихах излагал.

В смысле — уже не так.

То есть — да, действительно, был Авдей Степанович Тер-Оганян, действительно, самый настоящий русофоб, то есть придерживался версии, что все у нас не так,

Все не так, ребята,

из-за того, что вокруг Россия, вот такая неудачная страна: всё здесь и всегда не так: то царизм, то большевизм, то неурожай, то антиалкогольная кампания.

— Слишком далеко на север забрались, слишком холодно здесь! вот все и —, такой, примерно теории придерживался он до середины 1990-х. — На юг нужно было расширяться, а не в Сибирь и чухонские болота! — см. об этом в сообщ. Петр Первый.

Но, поездив по миру, Оганян изменил свою точку зрения.

Сейчас он считает, что не Россия как таковая причина того, что всё не так — во всём мире всё не так, везде всё нужно переворачивать наоборот! — такой теории он придерживается с середины 1990-х.

Как говаривал Жан-Жак Руссель,

Поворачивайте истории карусель!

— Не Руссель, товарищ, а Руссо!

— Ну, тогда не карусель, а колесо!

Но это, спешу читателя успокоить, не так.

На эту тему также Левая идея, «Новые Левые», «Персональная утопия» и проч.

— Да это вообще не религиозная организация! — говорил Оганян в ярости. — Она не религиозной деятельностью занимается! Религиозные организации — это какие-нибудь кришнаиты, или пятидесятники, или какие-нибудь староверы: живут себе в лесу в скиту, молятся своему Богу, больше их ничего не трогает.

А твоя Православная церковь — это просто корпорация, как Газпром или Кока-Кола — святой водой торгует, (да и водкой) местами на кладбище, церкви себе строит, деньги прокручивает — короче, делает бизнес, как может, и везде, где может.

Корпорация, со своими внутренними интересами, которые она всеми силами защищает в том числе и через политику. А никакие не «религиозные ценности! И корпорация гигантская, через нее денег проходит, наверно, побольше чем через какой — нибудь Лукойл, ее под антимонопольное законодательство подвести нужно! — говорил возмущенный Оганян много раз.

И в этой трактовке Московской Патриархии, он, кстати, вполне совпадает, например, с такими религиозными радикалами, как Русская Православная Церковь За Рубежом.

Они утверждают то же самое: Московская Патриархия — это просто организация «торгующих во храме» — и более ничего.

И когда стал прямо вопрос, что хотят и могут посадить — за безобразие, вытворенное Тер-Оганяном А.С. с иконами — и не просто хотят и могут, а именно будут сажать (см. суд, тюрьма), я, например, советовал Оганяну — бежать.

Раз уж затеял войну с обществом и властями, то, чем как барану идти на заклание на предрешенный суд — бежать!

Собственно, то же самое советовали ему и все остальные знакомцы и незнакомцы, но они советовали ему бежать — за границу.

Я ему советовал бежать — вовнутрь страны: в Ростов, в Челябинск, в Тюмень, в Хабаровск, и так далее: страна у нас большая, есть где забиться в щель, подобно таракану.

И там скрываться, и оттуда присылать свои проекты, а их пускай осуществляют его юноши (см. «Школа авангардизма»), и заводить сайт в Интернете и излагать свои идеи и проекты в нем. И в газеты и патриарху лично телеграммы слать из подполья: сегодня ночью порубил еще три иконы! А порою появляться и в Москве на выставках — вряд ли уж так его будут ловить, что сразу схватят, стоит только показаться в Москве. И быть русским Рушди. Только еще гораздо более Рушди, чем Рушди английский, трижды Рушди — ибо того вся сила британского государства защищает и оберегает, а Оганян — один против всего мира, и в первую очередь — именно против собственного государства.

Я бы — точно бежал.

И точно — в какую-нибудь Тюмень.

И так бы и поступал.

Но Оганян —

Возможно и правильно: см., например, сообщ. Кизи, который был в совершенно такой же ситуации: ничем хорошим это не окончилось. В смысле, никакой героической эпопеи противостояния не вышло, а только нудное и изнурительное состояние постоянного бегства и страха, а в конце концов и поймали, и притом довольно быстро.

Оганяну звонят с некой радиостанции и просят дать интервью. Оганян охотно соглашается, и начинает рассказывать о своем понимании современной художественной ситуации, о смысле своей деятельности и т. д.

— Нет, это нашим слушателям не интересно! Вы расскажите, как собираетесь в лесу, жжете кресты, вызываете дьявола, какие потом бывают оргии!

— Кто это мы?

— Ну, вы сатанисты.

Оганян объяснил, что он не сатанист — раз, что не очень верит, что такие вообще есть — два, что если и есть — так или дураки или сумасшедшие. А он — не сатанист, а простой атеист; Сатане он отнюдь не поклоняется, ибо просто не верит в его существование: для него Сатана — не более, чем литературный персонаж из романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Как, кстати, и Иисус Христос — тоже лишь литературный персонаж из того же романа.

Работники радиостанции были очень разочарованы.

Ситуация к середине 1990-х и в родной стране изменяется в значительно худшую сторону, нежели она была, хотя бы, например, этих 1990-х в начале, ситуация становится совершенно упадочной и в контемпорари арт.

Происходит крах всего, а прежде всего — надежд.

Сбылось все, о чем и мечтать-то не мечталось в начале 1980-х, когда Тер-Оганян А.С. становился на скользкую дорожку авангардного искусства — оказалось, ничего в том хорошего.

Перечислим по-порядку.

1.

стал все-таки Оганян художником, и известным, и признанным, и авангардистом, и одним из самых радикальных (а радикальных в контемпорари арт почти синоним слова «лучших») — да дела этого контемпорари арт теперь даже хуже, чем во времена КПСС: тогда преследовали, но зато быть авангардистом было престижно, авангардистами интересовалась общественность, интересовался Запад, на подпольные квартирные выставки собирались толпы — дипломаты, иностранные корреспонденты, юноши и девушки, и все были уверены, что делают запрещенное, но важное и правильное дело, теперь — авангардистские сообщество рассыпалось: кто уехал, кто устал и без конца самоповторяется, уныло зарабатывая воспроизведением былых достижений на (и весьма бедненькую при этом) жизнь, кто, как Свен Гундлах, вообще демонстративно все бросил и начал просто зарабатывать на жизнь дизайном и т. п., и весь этот контемпорари арт просто никому абсолютно не интересен (на Западе — кончилась мода на рашен авангард, а структуры внутри России, которые должны бы поддерживать интерес к контемпорари арт — не созданы, потому что все надеялись на Америку, что там будет бум вечно).

И все в унынии и непонимании, что делать, и как быть.

2.

Стало можно ездить за любую границу, и даже не просто туристом, а как художник, на выставки со своими работами — оказалось, тоже ничего особенно в этом замечательного.

То есть — и зовут, бывает, и выставляться, и приглашают на всякие «семинары», (что означает пожить там месячишко-другой за счет какого-нибудь из западных фондов, но все это имеет форму благотворительной помощи представителям слаборазвитых стран — и-или демонстрации ученых медведей в цирке: гля-гля, дикий человек из страны, где Ельцин, мафия и Макашов — а знает слово «инсталляция»..

А реально выдвинуться русскому художнику в известные мастера текущего общемирового контемпорари арт (а не в представителя экзотической провинции) совершенно никак невозможно: не пустят: там своих таких мастеров хватает, и конкуренция — именно столь свирепа и к тому же монополистически-бюрократизирована, как о ней и писали некогда в советских книжках.

3.

В родной стране капитализм — о чем уж совсем никак и подумать было невозможно — победил, и причем капитализм именно в американском своем варианте — опять же оказалось, ничего в нем хорошего нету — оказалось, капитализм — не сплошное Мерлин Монро, Чарли Паркер, кадиллак и кока-кока, (о чем см. сообщ. Америколюбство), а, оказалось, действительно, как и писали в советских книжках, — ежедневная непрерывная борьба за существование, — и причем со всеми козырями скорее именно на стороне, играющей против тебя.

Оказалось, остается два единственных выхода: или —, или — нужно начинать все снова и сначала.

И Оганян это делает: пытается начать все сначала — см. Институции, «Четверги на Бауманской», «Школа авангардизма».

Ростовский друг А.С.Тер-Оганяна, художник, участник товарищества «Искусство или Смерть» Вместе перебирались в Москву в 1988-м, вместе обитали на Речном Вокзале и Трехпрудном. Погиб осенью 1991. Дополнительные подробности см. в книге М.Белозора «Волшебная страна»

«Саму акцию я не видел, но информацию имею избыточную, и от прессы, и от очевидцев. Мы видим продуманное и оплаченное кем-то глумление. Не знаю кем, но догадываемся. Конечно, Тер-Оганян знал, что дело дойдет до суда, но его покровители, видимо, посчитали, что ему ничего не угрожает. В печати появились сведения, что действия Тер-Оганян оплатил фонд Сороса.» — Михаил Кузнецов, профессор, общественный обвинитель от Комитета за нравственное возрождение отечества, соратник Виктора Илюхина по адвокатской коллегии заявлял такое в газете «Сегодня» 21 апреля 1999.

Это все о тех же Иконах.

Логика просто карикатурно классическая: сам Оганян до этого додуматься, конечно, не мог, — говори, сука, кто научил! Говори, сука, кто, как, где передавал инструкции, толченое стекло заграничного производства, чтобы подсыпать в муку, через какую границу собирался затем уходить!

Так вот, о Соросе.

Давал фонд Сороса один раз деньги Оганяну — в 1994-м году на издание книги о галерее в Трехпрудном — как чего не рассуждай, а одной из довольно видных страниц в истории московского контемпорари арт.

Авдей написал заявку — приложил суждения искусствоведов, которые подтверждали, что это была довольно видная страница, ее нужно зафиксировать в книжном виде — получил деньги согласно представленной смете.

Дальнейшая судьба этих денег была печальной: автор этих строк в указанный период жизни как раз пытался заниматься бизнесом, и причем именно полиграфическим. И я вызвался пристроить книгу в типографию, где все сделают быстро, дешево и хорошо, и убедил в этом Оганяна, и тот деньги передал мне, и — и как-то так получилось, что никакой книжки так издано не было: как то оказалось, что деньги понемножку размотались.

Другой бы на месте Оганяна с автором этих строк срать бы больше рядом не сел — и это еще в лучшем случае!

Но Оганян простил.

Вот какой он человек.

1988, сентябрь, Ростов-на-Дону. Тер-Оганян лето проводит в Москве, где обнаруживает — там художественная жизнь ох и кипит. Нужно и у нас так — делать произведения искусства в больших количествах, сделанное — немедленно выставлять. Эх, нам бы крохотненький бы выставочный бы зальчик, чтобы —!

Где?

И мы ходили по Ростову, гуляли, это все обсуждали.

В фойе кинотеатров? Не пустят. Тут, проходя по Газетному переулку, увидели новооткрытый кооперативный сортир. Оганяна осенило: в нем! в сортире!

И — тут же договорились с его владельцами, которые, не устояв перед Оганяновым напором, согласились, и — сделали.

Успех был полный: возмущенные отклики появились во всех трех тогдашних ростовских газетах («Молот», «Комсомолец», «Вечерний Ростов») и даже в центральной «Литературке»: кооператоры совсем оборзели! Выставку тут же закрыли, сортир, кстати — тоже. Вот как было просто в те времена испугать советскую власть!

Вот какова была невинность советского человека — и, это, кстати, было очень удобно для деятелей контемпорари арта: всего-то навсего повесь на стены в сортире картины — и ты уже поп-звезда.

Сейчас, когда никого уже ничем не удивишь, —

Оганян, впрочем, все-таки нашел способ удивить — см. Иконы — да уж тысячу раз пожалел об этом.

Есть такой знакомец у А.С.Тер-Оганяна. В 1980-е был-рок-музыкантом, затем погрузился в православие, поступил в Богословскую академию. Затем женился, и тесть, принадлежащий к числу богачей, на свадьбу купил ему грузовик — чтобы он при помощи его, развозом грузов и т. д., зарабатывал себе и жене на жизнь.

— Да не грузовик нужно было дарить! — прокомментировал Оганян. — Лучше бы он ему церквушку купил! Вел бы Артур в ней службы, собирал бы требы — и работа непыльная, и денег больше!

— Гельман совсем обалдел, — с возмущением рассказывает Оганян, вернувшись от этого самого Гельмана (см.). — Говорит, вы все — отработанный пар, ваше время истикало, ему теперь подавай новых талантов из провинции.

— Ну, а что ты хочешь, — пришлось ответить мне ему, — ты сам этого хотел, Жорж Данден! Кто делал акциюСмерть гандоном от искусства! и все в этом духе?

— Но не отчаивайся, — придумал я, — есть выход: ты прикинься! Побрейся налысо, отрасти бороду до пояса и покрась ее в рыжий цвет, сделай повязку через глаз, как у пирата, и приходи к Гельману (с костылем) — вот, я талант из города Кургана!

Оганян очень обрадовался и развеселился.

— Точно! Когда меня, старого козла уже начнут не пускать в галереи, так и сделаю!

Но до этого покуда не дошло.

Вот история из жизни Тер-Оганяна А.С., описанная очевидцем. Лето 1993-го отличалось особой моросливостью. Автор этих строк проживал тогда в Серебряном переулке, что на Арбате, и, идя уж не помню зачем и куда по Камергерскому переулку, бывшему проезду Художественного театра, был мной вдруг встречен Авдей Тер-Оганян. Главное в следующем: в руках у него была сумка. Главное в еще более следующем: не в сумке, конечно, а в ее содержимом. Оно было двумя бутылками портвейна!

Тут же, в ближайшем подъезде, в обстановке сплошной, но теплой исмороси, они довольно быстро были выпиты.

Естественно, все фибры существа автора были не согласны с этим и требовали продолжения. Все надежды неимущего автора этих строк могли возлагаться лишь на чудовищно богатого по моим тогдашним меркам Оганяна; и Оганяном было заверено: банкет — будет продолжен!

Но — не сразу.

А сначала — нужно пойти в Художественный театр, и посмотреть там спектакль, ибо Оганян приглашен, и не пойти не может.

Ну, а уж после спектакля банкет точно будет продолжен, и в притом еще куда лучшем виде — с актрисками!

Дополнительная дополнительность была в том, что это был спектакль на английском языке. Это были какие-то английские театральные студенты, приехавшие на какой-то театрально-студенческий фестиваль; в рамках его они показывали свое творчество. Они пригласили Оганяна на свое выступление.

Мы прошли как очень важные люди через служебный вход, сели в зале. Зал был — ох! Художественный театр! Тот самый МХАТ! Народу в зале сидело кучками человек около шестидесяти, говорили они меж собой не по-русски. Липкий красный портвейн, к которому такое пристрастие питает Оганян, имеет многие всем известные особенности воздействия на пустой желудок, нужно ли их описывать? Если хотите, вот их описание в рифмованной форме.

Смысл его: с автором с немалой силой происходило следующее:

Сердце как будто пукнуть желало —

так его сжало.

Будто пукнуть желало, а не выходило, —

так давило его и давило.

Хлопотун Оганян тут же умчался лопотать на различных зарубежных языках с разными людьми приятного зарубежного вида. Я сидел и смотрел спектакль. Спектакль был студенчески-модернистского типа, то есть на пустой сцене стояло то по два, то по три человека разного пола, что-то громко рассказывая друг другу на заграничном языке. Временами оставался вообще один, и тогда он что-то рассказывал на все том же языке зрителям. Длилось это все часа наверное два с половиной, причем Оганян то и дело вообще исчезал из зала, и тогда то, что происходило с внутренними органами и сознанием автора, было являющимся таким, чего не описать даже в рифму. Тут Сартр и Камю потребны: заброшенность…покинутость…бессилие человека перед лицом отчаяния…

Но самое главное было потом: в конце концов на сцене не оказалось никого. Потихоньку стали исчезать и сидевшие в зале. Постепенно сидящим остался один я, да несколько кучек людей в очках стояло по углам, негромко с приятством беседуя на разных языках, да Оганян, неутомимо продолжавший сновать от кучки к кучке. Робко я приблизился.

— А, старик! — радостно приветствовал меня Авдей Степанович. — Ну, как тебе? Мне что-то не очень!

Всеми возможными кивками и экивоками я стал напоминать о планах продолжения банкета.

— Да ну, старик, какой банкет! Спектакль так себе, чего же тут праздновать? — ответил Оганян и тут же продолжил лопотание на неизвестном языке с каким-то то ли шведом, то ли, может, судя по его могучести, канадцем, который усиленно кивал, подтверждая: спектакль, действительно, не вышел, какой уж тут банкет.

Что мне оставалось делать? Я и сделал то, что только и оставалось мне сделать: пошел к себе на Арбат, выпил со злости в очередной раз купленную было женой в очередной же раз туалетную воду; получил пропиздон; устроил пропиздон ответный — где ты, где ты, волшебник в голубом вертолете? Забери меня на фиг скорей отсюда!

Или опять же в стихах:

Странное дело — водяру хлестал,

А поутру во рту

Как будто, напротив, мыло жевал, –

Чем сию объяснить хуету?

Если хотите, можно этой истории придать и общечеловеческое звучание, закончив ее выводом типа — не такова ли и вся наша жизнь: бесконечное пребывание в ожидании, чтобы потом услышать: какой банкет, чего праздновать-то?

Массовой культурой, как я уже писал Тер-Оганян А.С. совсем не интересуется — а вот телевизор все-таки смотрит. И даже специально его себе купил, чтобы смотреть.

Например, я прихожу к нему в гости, и вот какую застаю картину: они всей семьей — Оганян, Ира, его теперешняя подруга, сын Давид, подруга сына Полина — смотрят в стоящий на столике черно-белый переносной телевизорЮность производства конца 1970-х, с экраном с открытку. И смотрят они в нем кинофильмСвадьба в Малиновке.

— Ты что, сбесился? — изумлен автор этих строк. — Выключи немедленно!

— Ну что ты, старик! — засуетился застуканный Оганян. — Ну, посмотрели кино — что тут такого? Это же так, чисто по приколу!

Ростовский, потом московский, художник, дружбан А.С.Тер-Оганяна и автора этих строк, участник товарищества Искусство или смерть; вместе переезжали в Москву, вместе обитали на Речном вокзале, Трехпрудном. Погиб летом 1993 года.

См. Комментарий искусствоведческий

реально грозит. Совершено реально.

По статье УК, номера которой не знаю, а формулировка За разжигание межнациональной и религиозной розни — до четырех лет лишения свободы.

После акцииЮный безбожник — см., той самой, когда О. рубил иконы в Манеже — тут и началось.

По просьбам трудящихся заведено уголовное дело, произведены следственные мероприятия, например, обыск, в ходе которого изъяты орудия преступления, запас икон и топор.

Правозащитники, которые, как ни удивительно, все еще в нашей стране есть, по своим каналам разузнали, что на суд давят с чрезвычайной силой, причем сразу со всех сторон: и церковные ультрарадикалы во главе с протоиреем Шаргуновым, и коммунисты (см. Лукьянов), и лужковская администрация, и ельцинская — все они очень желают продемонстрировать свою любовь к Церкви, стерев ничтожного Оганяна в лагерную пыль.

И причем хотят не просто попугать, или дать хотя бы условно, а именно — на всю катушку, все четыре года, и при этом не только хотят, но и — могут, но и — будут.

То есть, если действительно идти на суд, то его исход предрешен: вряд ли судья окажется уж таким несгибаемым сторонником свободы слова, чтобы пойти против всех за хулигана-авангардиста.

Общественность и пресса тоже отнюдь не становятся за Тер-Оганяна горой, ибо в большинстве своем тоже очень не приветствуют его деяние.

И что делать?

Упомянутые правозащитники советовали Оганяну — бежать за границу.

Там его могут даже признать политическим эмигрантом.

А тут — надежды нет никакой.

Одна из первых выставок в Москве товарищества Искусство или смерть, вождем которого был Тер-Оганян А.С. — весна 1990.

Собственно, это скорее Кошлякова В. была выставка.

Кошляков, как известно, работал в конце 1980-х в ростовском театре оперетты — и натырил там старых портретов его артистов и артисток. Собственно, не натырил, а взял — они были предназначены на выброс, ибо были очень древние — вероятно, 1950-х — грязные, дырявые и проч.

Черно-белые фотографии большого — афишного размера на картоне такая весьма опереточная (собственно, как и положено в оперетте) красота, — ну, а чтобы она, красота, была и еще красивее, Кошляков еще мазнул по этим портретам там и сям розовой краской невероятной степени своей розовости. Вышло, действительно, красиво уж до неприличия — но красиво.

Сейчас примерно таким занимается Тимур Новиков: берет невозможно красивую ткань — всевозможную блестящую, парчу, атлас — и нашивает на нее до невозможности красивые иконки в глазуновском духе. Но только Новиков снабжает все это еще довольно противной идеологией неоакадемизма, которая впридачу на самом деле — и это особенно противно — является шуткой: подмигиванием зрителю: вы не подумайте, что я дурак и мне такое действительно нравится — я это на самом деле только для смеха! Ирония, блин.

Кашель все это делал раньше — и делал лучше — и идеология его была интереснее: на фоне всеобщей иронии это была как бы антиирония: да, все это ужасно глупо и достойно осмеяния, но если честно, то — мне именно такое вот и нравится! — таково — если я конечно, правильно понимаю — было послание, вкладываемое Кошляковым в свое произведение.

Например, Баадер и Майнхоф и их Rot Armee Fracktion (Боевое подразделение Красной Армии), которые в 1968-77 годах пыталась организовать мировую пролетарскую революции по маркистско-маоистскому и троцкистскому образцу, действуя в основном методами террора: например, забросав бутылками с зажигательной смесью самый большой и битком набитый народом универмаг во Франкфурте-на-Майне — пускай буржуазные свиньи на своей шкуре почувствуют, каково приходится борющемуся народу Вьетнама под американскими бомбежками.

И почти десять лет их никак не могли поймать. Но в 1977-м все-таки поймали, приговорив к пожизненному заключению; в тюрьме почти все они покончили коллективным самоубийством.

Короче, бесы.

2. Известный художник, ультралевый мыслитель и главный в последней четверти 1990-х годов дружбан Тер-Оганяна А. Осмоловский (см.) придерживается иной точки зрения:

— Так и надо! — говорит он. — Потому в Германии и на прочем Западе народ и живет более-менее по-человечески, что тамошние буржуи знают: если не будут с людями делиться — просто начнут их, буржуев, убивать, как свиней. Так и у нас нужно — ибо добровольно все эти Березовские фиг поделятся, а так и будут только воровать и красть, а краденые деньги прогуливать в кабаках Лас-Вегаса, как сейчас. И нужно поэтому организовать боевые отряды, которые будут писать буржуям ультиматумы: в течение недели перевести 30 тысяч долларов — детскому дому номер —–, 30 тысяч — раздать пенсионерам Восточного Дегунина, по 200 долларов в руки; 30 тысяч — выдать новейшим художникам согласно предоставленному списку. Об исполнении отчитаться по телевизору. А если нет — взорвем на фиг ваш магазин. И, если нет — действительно, взорвать.

Так примерно рассуждает А.Осмоловский, в чем с ним последнее время солидаризируется и А.Тер-Оганян: и уведомлять директора завода Н.: если он не выплатит немедленно рабочим зарплату — убьем его самого, а еще лучше — сначала жену, а потом детей. И тогда быстро засуетятся! И миллион раз подумают — стоит ли деньги рабочих прогуливать на Канарах.

При чем здесь жена и дети? А притом, что если жрете и пьете на ворованные деньги — значит соучастники, и значит — тоже отвечайте!

Точка зрения довольно увлекательная.

Непонятно только, зачем приплетать к ней Маркса, Ленина, Троцкого, Мао, Че Гевару, красный флаг и все прочее; нужно сразу называться Благородными Разбойниками и Неуловимыми Перераспределителями.

Итальянский кинорежиссер, классик мирового киноискусства.

А.С.Тер-Оганян — является любителем его кинопроизведений.

Настолько является, что один раз, чтобы уговорить автора этих строк посмотреть все-таки хоть один кинофильм Феллини («Сатирикон»), купил мне бутылку водки, лишь бы я, ненавистник любых изображений в маленьких деревянных ящичках, согласился полтора часа перед таким ящичком не отрываясь просидеть, глядя на его поверхность.

И я просидел, и фильм просмотрел, и он мне даже понравился: впечатляет!

Но без бутылки водки я больше на такое все равно не соглашусь.

Оганян приходит в гости к Всеволоду Лисовскому, начинает осматривать книги, стоящие у того на книжных полках.

— Ильенков? Это кто? Философ? Дай почитать!

— Да на что он тебе? Марксист-шестидесятник с человеческим лицом, ни то, ни се, давай я тебе лучше порнографический журнал подарю!

— Журнал — подари, но и книжку тоже дай. Все-таки — философия!

Таков диалог, наглядно иллюстрирующий тягу Оганяна к философии, овладевшую им примерно с последней четверти 1990-х: систематически взялся он восполнять пробелы своего образования по части философии, и читает всякие философские книги, и университетские учебники по философии, и всяких Делезов и Лиотаров пытается читать, и даже Шопенгауэра (см.), чем автора этих строк чрезвычайно удивляет: я-то вот уж много лет придерживаюсь мнения, что чем теоретизировать по поводу искусства, гораздо лучше и полезней заниматься непосредственной его практикой: писать книги и картины, устраивать выставки, акции и перформансы.

Но Оганян не согласен. Чтобы выйти из тупика, в котором находится, по его мнению, современное искусство, нужно сначала понять те свойства современного мира, которые искусство в тупик завели — а этого никак нельзя без философии.

в котором традиционно принято обвинять авангард — вот уж в чем современный московский последних тридцати лет никак не обвинишь. Весь он занимается исключительно разнообразными операциями со смыслом — при демонстративнейшем пренебрежении именно внешней формой. Даже чрезмерной. Потому что

Все же хочется порою

И невъебенной красоты!

См. также Концептуализм, Красота, Материальность искусства.

Делез, Лакан, Фуко, Деррида и проч. и проч. — см. Постструктурализм.

Отрицательно Тер-Оганян относится к этому течению мысли.

Считает претенциозной глупостью.

И вот почему отрицательно: слишком все это для Оганяна — «подсознание», Эдипов комплекс», «суперэго» — мистика!

«Я и оно» — да это все тот же «Инь и Янь! "

То есть «Художественный Журнал». Главный — считающийся таковым — нынче российский журнал, посвященный проблемам контемпорари арт. Издается Виктором Мизиано, и далее следует привести различные о нем сведения — периодичность издания, объем, тираж, цена, где можно купить (в киосках «Роспечати» он не продается), и т. д.

В следующий раз.

Довольно-таки немножко процветает среди деятелей мирового контемпорари арт — см. напр. Жополизство

Картинка: А.Тер-Оганян примерно тех времен.

Учился в нем А.С. Тер-Оганян живописи и графике в 1978-83 годах. Так и не закончил: дважды был выгоняем за авангардизм, а на третий раз был выгнан окончательно.

Одновременно с Т. в училище учились М. Белозор, В.Кошляков, Ю.Шабельников, — все они теперь видные московские деятели контемпорари арт, обо всех них см. сообщения в данном издании.

1995, лето. Автор этих строк посещает жилище Тер-Оганяна после длительного перерыва.

К изумлению своему, он видит, что на стенах оганянового жилища висит множество свеженаписанных пейзажей небольшой величины, они написаны в этакой слегка импрессионистичной манере, являя собой пейзажи полей, увиденные глазом художника, которому хочется с элементами художественной лихости и свободной манеры письма отобразить, как они колышутся под летним ветром. Также кругом разбросано очень много пустых винных бутылок. А.С.Тер-Оганян только что приехал из Франции, куда его приглашали, и оплачивали дорогу, и оплачивали его там проживание и обитание, и мастерскую, и кисти-холсты-краски — а за это он написал там кучу картин, и была выставка их, и он с продажи части их расплатился с пригласителями, а остальные привез в Москву, будет выставлять у Гельмана.

— Снова за кисть взялся? Да еще за пейзажики? И правильно, — одобряет его деятельность автор этих строк. — Нужно и за рукомесло порою приниматься, а то совсем погряз в концептуализме. И, смотрю, и выпивать себе не отказываешь? И тоже правильно! Как настоящий художник, подлинный мастер кисти. А то совсем в умничаньи погряз, совсем стал концептуалист, только что не очкастый. Которым и пейзажики написать, и водяры засадить кишка тонка, только бы языком чесать — «Деррида»! «Хайдеггер!» «Деконструкция!» Неужто на пленэр выбирался? Так прям в чистом поле сидел и писал?

— Во-во, именно на пленэр, — отвечает Оганян — Подлинный классический художник-модернист во всей его красе. Ты на бутылки посмотри. На этикетки.

Беру одну, смотрю: этикетка как этикетка, винная. Другую смотрю.

— И что?

— А ты с пейзажами сравни.

Вон оно что! Пейзажи Оганяна срисованы с этикеток — ибо на винных этикетках обычно бывает нарисован пейзаж, изображение того места, откуда собран виноград, из которого вино сделано. То есть, оганяновы пейзажи все-таки были не бесхитростным импрессионистским срисовыванием с натуры, а все-таки концептуалистским проектом, смыл которого был в том, что Оганян изображал из себя ленивого и простодушного художника, импрессиониста-самоучку, который читал в книжках, что импрессионисту положено ездить на пленэр, да — лень, и — опять лень, и — пьянство мешает, и вообще как-то все… Вот он и организовывает себе пленэр не отходя от ближайшего ларька.

Таков художественный смысл затеянного и осуществленного Тер-Оганяном А.С. под названием «Художник и его модель».

Смысл — если уж разжевывать все до конца, в том, что это пародия на два общераспространенных представления о художнике:

1) художник есть человек, который все время ездит на природу, и там пишет этюды;

2) столь же распространенное — что художник пьет, ибо богема.

Впрочем, в случае с Т. последнее (в тот момент) абсолютно соответствовало истине.

Классик американского детектива, один из его создателей — «Мальтийский сокол», «Проклятие Двейнов» и т. д.

Пытаясь приобщить Оганяна к ценностям массовой культуры, я — осенью 1991 года — подарил ему книгу Хэммета, объясняя: это тот же Бабель, только лучше! Забойнее: «ночь была еще молода, а у меня только шесть птенчиков в моем браунинге». (Бабеля Оганян является любителем: «Беня был король, а у вас на носу очки, а на душе осень»)

Восемь лет с тех пор пролежала эта книжка на журнальном столике у Оганяна, причем он ее специально не прятал в книжный шкаф, а держал все время на виду, надеясь заставить-таки себя как-нибудь взять ее да прочитать — но так и не сумел.

Вот сколь велико отсутствие у него интереса к поп-культуре в ее любых проявлениях.

Являясь все-таки писателем, автор этих строк порою решает проявить-таки озабоченность проблемой чистоты русского языка. Например, однажды я решил все-таки все взять и, наконец, позаменять все заграничные слова их русскими эквивалентами, и метрополитен называть теперь исключительно «столичняком», гуталин — «хорошилом» (ибо он от слова «гут» — хорошо), и т. д.

Но застрял на слове «компьютер». Никакого русского заменителя мне в голову не приходило. Я совещался с разными людьми, все задумывались, но так никто ничего и не смог придумать хоть сколько-нибудь убедительного. Ну, человек по имени А.Струков предложил, например, «цифровик». Но, сами понимаете, как-то оно… Да и слово «цифра» — оно ведь тоже не русское!

А вот Оганян, когда я ему это рассказал, нашелся немедленно:

— Самодум! — воскликнул он.

И, конечно, это замечательно придумал.

Вот каков Тер-Оганян на самом деле.

Если кто полагает, что это именно оно (или Моссад — см.) финансирует все московское контемпорари арт, ему сообщаю: вовсе нет. Ни копеечки! По анекдоту: правда ли, что жиды Россию продали? Да? А где же мне получить свою долю?

***

Хотя, кстати, я думаю, что если бы оно, ЦРУ, действительно вдруг вздумало бы финансировать его, в смысле — давать художникам деньги, то Оганян, я полагаю, деньги бы эти — взял.

Я бы, во-всяком случае, — точно взял, а я, в отличие от Оганяна, в общем, скорее из лагеря «патриотов».

Прийди ко мне это ЦРУ, принеси сколько-нибудь денег, скажи:

— Вот тебе денег за твои сочинения, пиши больше, мы еще будем давать, — я без всяких колебаний бы взял.

Если бы выдвигались бы какие-нибудь условия — то писать, это не писать, — тогда бы не взял.

А если бы за то, что я и так добровольно и бесплатно делаю, — а ЦРУ бы почему-нибудь бы пришло бы к выводу бы, что это соответствует его интересам, и решило мне за это бы дать денег — несомненно бы взял, а что там думает ЦРУ о соответствии его и моих интересов — это мне по барабану.

В 1915 году (или 1916-м) Малевич выставил его, заявив при этом, что написав оный, полностью завершил тем самым развитие мировой живописи. С тех пор, в том числе благодаря и вышеупомянутым заявлениям, сия картина есть одно из самых знаменитых произведений мирового авангарда, и при этом одно из ставящих простого человека с улицы в самый большой тупик: что это? Шутка? Тогда почему так с этим квадратом носятся? Что в нем все-таки хорошего?

Отвечаю.

Насколько мне кажется — если, конечно, я правильно понимаю, в чем отнюдь не уверен — хорошего в «Черном квадрате» то, что слова Малевича о завершении им мировой живописи — правда. Нужно только уточнить — авангардистской живописи. По порядку.

Вся история авангардизма есть, на мой взгляд, история поиска, типа как алхимики искали философский камень, — того, чем оно действует, искусство. В чем же его, в конце концов, то которое —

Поиски эти осуществлялись вполне научным методом — методом редукции: отбрасывать одну за другим составляющие и смотреть — продолжает ли действовать, или нет.

И вот:

Импрессионисты выбросили сюжет — оказалось и без него отлично!

Постимпрессионисты отказались от светотени и воздуха — Сезан, Ван-Гог, Гоген, у которых все происходит, в общем, в более менее абстрактном пространстве, — оказалось, не в светотени суть.

Матисс покусился на объем, став писать почти совсем плоскостные картины, — оказалось, художественная сила не в объеме: картины Матисса действуют на человека, и сильно.

Кандинский выбросил самое изображение, Мондриан примерно тогда же — цвет и эмоции, стал писать бледные однотонные квадратики: и все равно, оказалось, получается искусство, и довольно убедительное.

Ну, вот Малевич, и сделал последний шаг в этом направлении: он тогда не нарисовал ничего: черный квадрат, отсутствие всего.

И тем самым, в общем, действительно сделал последний шаг в этом направлении отбрасывания и редукции. Вот почему его тезис о том, что он тем самым завершил живопись, имеет смысл — если вести речь об авангардистском живописи в ее историческом развитии 1860–1915.

Так я это понимаю.

Хотя, кстати, Оганян, прочитав это, вполне возможно, будет очень сильно ругаться, утверждая, что я все понимаю совершенно неправильно, то есть ничего не понимаю — мы с ним этого вопроса не обсуждали, это я изложил свою собственную точку зрения.

Ростовский, теперь московский художник. В начале 1980-х учился вместе с Тер-Оганяном в ростовском-на-дону художественном училище им. М.Б. Грекова и был там самым продвинутым по части контемпорари арт: если другие добирались в своем развитии в лучшем случае до футуризма и Пикассо, то Ш. уже тогда понимал Поллока и Раушенберга. В училище подружился с Т. и все 1980-е годы оказывал на Т. значительное влияние: например, тогдашние убеждения раннего Оганяна относительно живописной живописи — мне представляется, это в значительной степени именно результат влияния Шабельникова.

Приятель автора этих строк из города Тюмени. Он приезжает ко мне в гости, в рамках культурной программы я его веду в гости к Тер-Оганяну на Бауманскую, где, как всегда, куча народу, который обсуждает вопросы жизни и искусства. Шаповалов Ю. с интересом слушает все эти разговоры, а потом в недоумении спрашивает:

— Так я не понял, вы это не шутите? Вы — правда против царя?

Тер-Оганян А.С. очень обрадовался этому.

— Вот-вот! Новое мышление все-таки победило! Приезжает паренек из Сибири, потом вернется к себе, будет рассказывать: у столичных интеллигентов побывал, так они — против царя! Мечтали вернуться в 1902 год — он на дворе, пожалуйста!

(Осмоловский на следующий день меня спросил:

— Ты это кого приводил? Посмотришь — шофер, а начнешь говорить — и это он знает, и то он читал, и во всем разбирается?

Я передал эти слова Шаповалову Ю., ему было очень лестно, что его приняли за шофера. Потому что на самом деле папа у него — банкир, и сам он — человек, у которого папа — банкир.)

Наличествует и оно. См. об этом в сообщ. Надувательство; Пустозвонство; Тарабарщина.

До чего дошел — говорил Тер-Оганян А.С., указывая на книжку, лежащую на тумбочке. — Шопенгауэра читаю!

— Вот и я то же самое думаю, — подхватывал автор этих строк, искренне не понимающей вдруг пробудившейся у Т. к сорока годам тяги к философии. — Ты художник, или кто? Ну так красить нужно, а не теории разводить!

— Ну, нет, — не согласился Т. — В том-то и дело, что сначала нужно понять, что именно нужно красить, а уж потом …

И вот: Тер-Оганян является большим любителем творчества этого эстрадного исполнителя. И Шуфутинского, и всего остального в этом духе — Петера Лещенко, Аллы Баяновой, Вилли Токарева и так далее, и так далее. И накопил огромное количество записей подобной музыки (и даже — еще и сербских и черногорских исполнителей аналогичной направленности, записи которых он понапривез из Югославии, где был с выставкой), и, выпив водки, он их обязательно заводит и очень радуется.

— Как тебе может эта мерзость нравиться? — удивлялся я. — А я еще рок дешевкой ругаешь! — укорял я его.

— Напротив, — не соглашался он, — странно, как это тебе такая музыка не нравится. Ведь ты же патриот, ты тогда должен это любить: это ваша русская народная музыка, — отвечал Оганян. — Другого вы не сочинили. В XVII, конечно, веке, может и были какие-нибудь «гой-еси», но в последние сто лет — извини, только такое.

И мне нечего было ему возразить. Не на Прокофьева же с Шостаковичем, не на «Зоопарк» же с «Центром» мне было указывать!

Шуфутинский и прочая «мурка» — такова, действительно, наша русская народная музыка, которую русский народ единственную добровольно любит, причем даже подпольно, когда она была запрещена.

Такова горькая правда земли, которую приходится признавать.

Говорят, есть такой немецкий автор, написал книгу «Разговоры с Гете». Много лет он за Гете всюду ходил, все его высказывания обо всем на свете записывал, а потом это издал. Недавно появилась такая книга и о Бродском, ее составил, точно не уверен, но кажется, С.Волков — и, очень, кстати говоря, книга интересная.

В каком-то смысле, и мое сочинение есть что-то именно такого рода: по большей части я пересказываю мнения и высказывания Тер-Оганяна А.С. о разных явлениях — ибо они мне представляются заслуживающими внимания.

Правда, в отличие от скромного Эккермана, я себе позволяю порою высказать и собственное мнение относительно оганяновских суждений — не все этому рады. Всеволод Лисовский (не тот! не тот!), наш общий с Оганяном ростовско-московский друг (см. Лисовский Вс.) например, прочитав эту книгу в рукописи, высказал неудовольствие: «Получилось не столько об Авдее, сколько об «авторе этих строк».»

Ну, не знаю…

Термин 1960-х, которым тогдашние прогрессивно мыслящие критики пытались оправдать существование авангарда в глазах властей — да и самих себя. Мол, конечно, это все, конечно, дичь и ерунда — но немножко все-таки полезная, ибо в ходе занятия этой дичью и ерундой изобретаются художественные приемы и методы, которые затем можно применять в искусстве «нормальном».

Оганян, естественно, относится к этому термину со смехом — а то и возмущением. Авангардистское искусство, согласно О., оно не «экспериментальное», оно именно и есть «нормальное», оно есть искусство, как таковое: открывающее нечто новое в искусстве — да, но и в жизни тоже, в чем его, искусства и цель, согласно Тер-Оганяну А.С. (см. Гносеологическая теория искусства). А то, что называют «нормальным искусством» в противовес авангардистскому — МОСХ там всякий, или Шилов-Глазунов — это вообще не искусство, это декоративно-художественные промыслы — изготовление по известным рецептам предметов домашнего (банковского и проч.) обихода (порою красивых) — для украшения интерьера…

Таково мнение Тер-Оганяна А.С., которого он твердо придерживается в течение всего времени, сколько я его знаю, то есть, с середины второй половины 1980-х.

Что до автора этих строк, то, если кому интересно мое мнение, то я, к возмущению Оганяна, скажу, что скорее склонен согласиться с точкой зрения советских шестидесятников — примерно так же и сам полагаю.

См. «Золотая маска».

Был такой в Ростове-на-Дону в конце 1970-х: ЭТО: «Эстетика — Творчество — Общение»: весьма большая организация, имеющая помещением целое здание, куда зазывали интеллигентных молодых людей обоего пола со всего Ростова, чтобы они культурно развивались: читали им лекции по искусству (Дали, конечно, Достоевский, Окуджава, Стругацкие, все прочие интеллигентские кумиры 1970-х), а еще там пропагандировался всевозможный оккультизм и «эзотерика». Если кто не знает, пусть знает: в 1970-е и далее «духовные искания» всех сортов были делом чрезвычайно модным и престижным: йога, инопланетяне, летающие тарелки, дзэн, Достоевский туда же в кучу, и христианство тоже и проч. и проч. Креститься самому и крестить детей было делом чести советского вольномыслящего интеллигента.

Оганян был клуба «ЭТО» активным посетителем — и именно с тех пор у него стойкое и непреходящее отвращение ко всякому мистицизму и «духовности» во всех ее проявлениях, от сюрреализма вообще и до Фрейда, от Стругацких до Достоевского (которого он правда, принципиально не читал), не говоря уж о Рамакришне и, увы, Православной Церкви.

Да, в те времена бородатым унылым умникам, очень любящим тонко намекать на то, что все неспроста, все не так, как кажется, а на самом-то деле —, очень было тогда сильно взять да и сказать: «Ты сбесился! В школе, что ли, не учил, в четвертом классе — никакого Бога нет, его попы придумали, чтобы народ дурить! Наука же это давно доказала, Гагарин в космос летал, никакого Бога не увидел!» Автор этих строк в те времена придерживался (проживая тогда в городе Тюмени) тех же позиций — чтобы не впадать в общую моду, он был атеист и марксист.

И это было, наверное, правильно.

Затем, в течении жизни, я изменил свою позицию, и теперь являюсь православным христианином, который — —, Оганян же — —

Да еще в условиях — и это, нужно признать, так — превращения Православия в просто официоз — —

Один раз сидел Зюганов в президиуме — и обосрался. А тут у него — хуй встал! А Ельцин это увидел — и пишет ему записку: «Ты лучше, Генка, хуй дрочи, народа только не дури!»

Возможен и обратный вариант: сидел Ельцин в президиуме …

Анекдот сочинен автором этих строк, он чрезвычайно нравится Тер-Оганяну А.С.

Честертон в одной из статей пишет: «пародия на юмор» невозможна в принципе, ибо сам юмор в принципе пародиен. Деятели контемпорари арт опровергли Честертона: анекдоты, типа вышеприведенного, есть именно пародия на юмор. Если ирония, согласно Аристотелю, это «насмешка над тем, кто согласен с данным высказыванием», то тогда юмор продемонстрированного типа — это «насмешка над тем, кому кажутся смешными подобного рода шутки».

Таких нет?

Таких сколько угодно!

Я сам видел таких людей, они — есть. Ельцин? Обосрался? И у него хуй встал? Конечно смешно, да еще как — обоссышься!

Тем более, что завершается анекдот не как-нибудь, а в рифму — это уж совсем только по полу от смеха кататься.

Также см. «Для смеха», Пародия, Тюбетейка хуева.

На букву я ничего нет. Явлинский? Ягода? Якобсон? Яндарбиев? Никакое, хоть что-нибудь на букву я, имеющее хоть какое-либо отношение хоть к Тер-Оганяну А.С., хоть к «контемпорари арт» в голову не приходит, поэтому здесь — все: 26 сентября 1999, воскресенье, 15.09.

Вычитываю сейчас последний раз эту книгу перед сдачей в печать — исправляю опечатки и т. д. — вижу, что получилась она, как все и всегда у меня, к сожалению, и бестолковой, и сумбурной, и чрезвычайно неряшливой, а местами так и вообще такой, как будто писал ее человек очень глупый, но самоуверенный.

На самом деле, конечно, нужно это не в печать отдавать, а переписывать, переписывать и переписывать.

Это невозможно: поздно.

К тому же кое-какие в ней достоинства все-таки есть. То в основом, что она все же немного довольно-таки познавательна: «более-менее впервые открывает широкому читателю в простой и доступной форме панораму экзотической и необычной жизни и творчества деятелей московского авангардистского искусства во всей их неприкрытой наготе», примерно так.

Так что — ладно, и так сойдет!

А там, глядишь, через годик или три, можно будет взться за нее снова, вычистить, дополнить, расширить, да и сделать издание второе, исправленное и улучшенное.

Так я полагаю сегодня, 2 декабря 1999 в 19.46 вечера.

Вот краткая речь, заготовленная мной заранее, и даже написанная на бумажке, потому что я не импровизатор, так вот сходу сказать ловко и интересно не сумею, приходится записывать заранее.

Вопрос первый: является ли эта книжка книжкой искусствоведческого содержания?

Ответ: она не является таковой.

Я, во-первых, не искусствовед (да и не особенно и хотел бы им быть), и уж тем более не такой особенный знаток авангардистского искусства.

Собственно, это есть, как мне кажется, именно то, что называется «художественной литературой» — на новом, нынешнем этапе ее развития.

Который, на мой взгляд, состоит в двух важнейших особенностях.

Во-первых, вбирает в себя все более-менее близко лежащие жанры — от собственно художественной литературы, то есть рассказывания историй, до теоретических рассуждений, и картинок, а, будь у меня такая возможность, я бы туда и музыку вставил — любимые песни А.С. Тер-Оганяна; впрочем, может, это я еще и сделаю — Интернет с его мультимедийными формами это уже позволяет, проблема только в том, что пока у нас с птичкой — в первую очередь, конечно, у Птички — пока совсем нет времен, чтобы как следует освоить ФронтПейдж и Дримвейвер.

Во-вторых, она — художественная литература на новом этапе — отказывается от описания вымышленных Дядей Ваней и Тетей Валей, а пишет о обращается к описанию реально существующих людей и личностей — потому что так намного интересней!

Нужно честно отметить: не я первый это придумал.

За всю мазуту эти занимались, уже в 1970-е годы, например, Довлатов, или Лимонов, или Вайль и Генис.

А еще так на две с половиной тысячи лет раньше — Геродот, Светоний и прочие древние — и именно, в общем на них я и ориентируюсь, а не на вышеуказанных Довлатова или Лимонова.

(Но не на Плутарха, которого как раз терпеть не могу, в следующий раз объясню, почему).

Так-то.

Второй вопрос: так эта книга — за или против Тер-Оганяна А.С.?

Ответ: сразу и за, и против.

Против — в том смысле, что с большинством из идей, которых он придерживается, я не согласен, а насчет рубки икон так и вообще, являясь православным христианином, крайне возмущен.

А за — в смысле того, что человек он тем не менее крайне замечательный, я его очень люблю.

Это вот все я в книге и пытался изложить — и его идеи (не особенно, кстати, стараясь высказывать свое по отношению к ним мнение — пусть читатель сам разбирается), и какой он замечательный человек.

Получилось ли — судить все тому же читателю.

5 ноября 1999, 17.37

Автор благодарит все издания, откуда он вырезал картинки, а также персонально И.Мухина, который снимал акции в Трехпрудном.

В конце-концов убежал от суда. Смог добежать только до Чехии. Сдался властям и был помещен в лагерь для беженцов вместе с афганцами, албанцами и проч

Возможности получить статус политического беженца весьма расплывчаты. Как объясняют Авдею адвокаты из Амнистии Интернешнл, в России церковь отделена от государства и его статья (разжигание религиозной розни) не может считаться политической.

Подробности можно узнать на сайте «Бюллетень Оппозиции» (http://www.guelman.ru/avdei/bulleten), где помещена переписка Авдея с М.Немировым.