Напомним, что Служба безопасности СС под руководством Рейнхарда Гейдриха появилась 1 октября 1931 г. как реферат 1С Главного штаба СС. С апреля 1932 г. подразделение называлось Инспекцией службы связи СС, а в июле того же года последняя была переименована в Службу безопасности рейхсфюрера СС (Sicherheitsdienst des RFSS)[17]. Осенью 1939 г. было организовано Главное управление имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, РСХА). Появление РСХА в качестве руководящего органа политической разведки и полиции безопасности, несомненно, было важной вехой в деле дальнейшей консолидации и нацификации Германии (вплоть до начала войны Третий рейх еще не приобрел всех черт, характерных для тоталитарного государства). Забегая вперед, отметим, что пик могущества «Черного ордена» рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера относится к 1944 г., когда помимо прочего в ведение РСХА были переданы структуры и функции расформированного армейского разведывательного и контрразведывательного органа — абвера.

Поначалу Главное управление имперской безопасности включало в себя шесть управлений, при этом III и VI — сохранили название Службы безопасности. II (с сентября 1940 г. VII) управление курировало вопросы изучения мировоззрения, III управление РСХА (AMT III; SD/Deutschland, СД/Германия) во главе со своим бессменным руководителем, группенфюрером СС и генерал-лейтенантом полиции Отто Олендорфом, занималось мониторингом общественных настроений в Германии[18].

В контексте нашей работы интерес представляет, прежде всего, Шестое управление РСХА (AMT VI; SD/Ausland, СД/ Заграница), занимавшееся вопросами закордонной разведки, и конкретно — отдел VI С, который руководил разведывательной деятельностью в зоне влияния СССР, а также на Ближнем и Дальнем Востоке.

Отечественный историк Константин Залесский справедливо называет VI управление «наиболее динамично развивавшимся подразделением РСХА: если в других просто росло количество сотрудников, что было связано с расширением "подведомственной" территории, то у политической разведки постоянно расширялась компетенция, и к концу войны из партийной заграничной службы безопасности управление превратилось в основную разведслужбу нацистской Германии»[19].

Вначале управление возглавлял Хайнц Йост (1904–1964), однако 22 июня 1941 г. последний был снят со своего поста за серьезные нарушения в расходовании валютного фонда и ведении отчетности, разжалован, отправлен рядовым на Восточный фронт и заменен штурмбаннфюрером СС Вальтером Шелленбергом (1910–1952)[20]. Несмотря на свою молодость, Шелленберг к этому моменту был уже «ветераном» Службы безопасности. Он вступил в НСДАП и СС 1 марта 1933 г., а с 1934 г. являлся секретным агентом СД. В 1935 г. он был переведен в центральный аппарат СД в Берлин, с 1937 г. работал помощником референта в Главном управлении СД. В 1939–1941 гг. служил в гестапо, а с 22 июня 1941 г. стал исполнять обязанности начальника VI управления РСХА. 24 февраля 1943 г. Шелленберга официально утвердили в должности начальника зарубежной политической разведки. Наконец, в июле 1944 г. он одновременно возглавил Военное управление РСХА, созданное на основе абвера. После окончания войны Шелленберг скрывался в Швеции, но был выдан союзникам и предстал перед судом Американского военного трибунала. Вероятно, в обмен на сотрудничество[21], с Шелленберга были сняты практически все обвинения, и, хотя в 1949 г. он был приговорен к 6 годам лишения свободы, уже в декабре 1950 г. он был освобожден. Несмотря на тяжелую болезнь, которая в 1952 г. свела бывшего гитлеровского разведчика в могилу, он успел оставить довольно интересные, хотя и во многом спорные воспоминания.

Заметим, что число русских изгнанников (не говоря уже о представителях других национальностей Советского Союза), вполне искренне желающих поучаствовать в кампании на Востоке, было довольно внушительным. Ничего удивительного: исторически сложилось, что самый большой участок политического спектра белой эмиграции был представлен людьми правых убеждений, не в последнюю очередь — соратниками многочисленных фашистских и профашистских организаций. Все они давно были одержимы идеей «Второго похода», и мечтали — неважно с чьей помощью — вновь оказаться на Родине, чтобы перестроить ее в соответствии со своими убеждениями (порой довольно курьезными).

Один из идеологов этой части русских эмигрантов, Михаил Михайлович Гротт-Спасовский, на страницах печатного органа Всероссийской национал-революционной партии — журнала «Фашист» — писал: «Пусть немцы освобождают Украину. Пусть японцы освобождают Дальний Восток, Сибирь. Пусть еще кто-нибудь освобождает наш Север или Прикаспий и т. д. Буквально все способы и все средства хороши для разгрома СССР.

— Но ведь такое освобождение связано с отторжением, с захватом, с колонизацией!.. Значит, прощай Украина, прощай Сибирь, прощай наш Север или там Прикаспий! — волнуются слепыши, явно играя на руку большевикам.

Все такие рассуждения о "захватах" вздор сплошной, — мы об этом писали уже не однажды. И еще раз подчеркиваем, — когда 180 миллионный народ сбросит цепи большевиков и расправит свои плечи, поверьте, он быстро сообразит как с кем быть… Нечего бояться расчленения России. Коли будут созданы и охранены наше общерусское национальное единство и крепкая авторитарная власть, то будет воссоздана и сохранена и Великая Россия. Мы приветствуем освобождение России по частям, — мы приветствуем всякий удар по большевикам, в какой бы форме, где бы и как бы он ни проявлялся»[24].

Еще более откровенно высказался идеолог Российского национал-социалистического движения (РНСД) барон Александр Владимирович Мелер-Закомельский: «Да, мы преклоняемся перед личностью Вождя Германской нации Адольфа Гитлера и видим в нем, как и в его союзнике Бенито Муссолини, духовного вождя мировых сил света, спасающих человечество от кромешной тьмы большевизма. Не деньгами купил Адольф Гитлер наши сердца, а силой своего духа и правдой своей идеи»[25].

В эмигрантской и апологетической литературе порой довольно искаженно показываются мотивы участия русских эмигрантов в вооруженной и пропагандистской борьбе с Советским Союзом. Как правило, утверждается, что основная часть эмигрантов пошла на эту «сделку с совестью» вынужденно, а на самом деле — якобы «предвидела» будущее «неминуемое» поражение нацизма и не питала иллюзий в отношении истинных планов верхушки Третьего рейха[26].

О степени этого «предвидения» (помимо приведенных выше цитат) говорит, к примеру, следующий факт, отмеченный в дневнике имперского министра пропаганды и народного образования Йозефа Геббельса. В записи от 7 июня 1941 г. Геббельс отмечает: «Солоневич предлагает свое сотрудничество. В настоящее время еще не могу его использовать, но вскоре, определенно, это будет возможно»[27].

И действительно, в ходе войны Иван Лукьянович Солоневич будет одним из самых «тиражных» и печатаемых авторов на оккупированной советской территории. В послевоенное время он, разумеется, будет всячески демонстрировать свой якобы «изначальный» антинацизм — до такой степени, что в 1950 г. его вышлют из перонистской Аргентины[28]. Однако еще в 1930-е гг. Солоневич возглавлял вполне профашистскую организацию, которая в 1938 г. влилась в так называемый «Национальный фронт». В последний также входили Всероссийская фашистская партия К. Родзаевского, Российское национал-социалистическое движение П. Бермондт-Авалова, Русский национальный союз Н. Мельникова и Русский национальный союз участников войны А. Туркула[29].

Соратники практически всех указанных организаций в годы войны предоставили свои услуги различным ведомствам рейха и активно включились в «борьбу с большевизмом» — кто-то с пером, а кто-то с оружием в руках. Так, в составе вооруженных подразделений, созданных под эгидой СД, служили бывший руководитель испанского очага Всероссийской фашистской партии Игорь Константинович Сахаров, глава германского отдела той же организации Сергей Никитич Иванов, начальник 1-й группы бразильского сектора Всероссийской фашистской организации князь Леонид Сергеевич Святополк-Мирский[30].

Наиболее активной организацией правого толка, поставлявшей эмигрантские кадры для вооруженной, идеологической и разведывательно-диверсионной борьбы с советской властью, являлся Национально-трудовой союз нового поколения (НТСНП, впоследствии НТС), который еще в довоенные годы охотно шел на сотрудничество с разведывательными службами Японии и Польши, а с началом Второй мировой войны — Германии[31].

Вместе с тем сотрудничество «новопоколенцев» с Третьим рейхом шло в основном по линии абвера и пропагандистских структур. Кроме того, члены НТС, не разделяя целый ряд положений национал-социализма, старались вести «свою игру», что всегда вызывало со стороны СС настороженное отношение, вскоре перешедшее в открытую вражду. Дело закончилось тем, что в 1944 г., когда эсэсовцы подчинили себе все разведывательные и контрразведывательные структуры Германии, НТС был фактически объявлен вне закона, а многие его представители оказались в концлагерях.

Американский исследователь А. Даллин охарактеризовал НТС как «решительную и хорошо организованную группу», которая «смогла внедриться практически во все германские структуры, связанные с русским вопросом… Но русские национальные интересы, как их видел НТС, взяли вверх над приспособленчеством, что привело к конфликту с гестапо и к аресту руководителей НТС летом 1944 года»[32]. Тем не менее известно, что несколько «новопоколенцев» служили и в подразделениях СД. В их числе были сотрудники «Цеппелина» — Николай Николаевич Рутыч (Рутченко) и Игорь Леонидович Юнг[33].

Надо сказать, что инициатором использования в разведывательно-диверсионных целях русских из числа эмигрантов под эгидой СД был уже упомянутый начальник отдела VI С Хайнц Грейфе[34]. Бывший член НТС С. Владимиров в своих мемуарах пишет, что РСХА «еще до пересечения немецкими войсками границ СССР позаботилось, чтобы… имелись квалифицированные переводчики и "консультанты по русским делам " из числа заслуживающих доверия эмигрантов. При этом имелось в виду использовать их для установления контактов с антисоветскими элементами на оккупированных территориях и при создании марионеточных органов "самоуправления"»[35].

Несмотря на то что в первые месяцы войны более широкие возможности в деле использования эмигрантских кадров имелись не у РСХА и его VI управления, а у других ведомств и структур — вермахта, Министерства пропаганды, Министерства по делам оккупированных восточных территорий и т. д., — эсэсовцы не собирались отказываться от проведения «своей линии» в вопросе организации коллаборационизма на советских территориях. Более того, в планы СС входило полное подчинение русских коллаборационистских структур. Бывший сотрудник отдела пропаганды вермахта В. Штрик-Штрикфельдт свидетельствует, что летом 1942 г. полковник К. фон Штауфенберг предупреждал его, что «СС, несмотря на свою теорию об унтерменшах, без стеснения пойдет по пути использования людей. И если Гиммлер возьмется за русское освободительное движение, он привлечет для СС и сотни тысяч русских. Одни поверят обещаниям, другие пойдут по бесхарактерности или из карьеризма»[36].

На деле же судьба пленных мало волновала Сталина и его подручных, одним из подтверждений чему служит приказ Ставки Верховного главнокомандования № 270 об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия (от 16 августа 1941 г.). В соответствии с этим приказом, все командиры и политработники, сдавшиеся в плен, рассматривались как дезертиры, при поимке их надлежало расстреливать на месте перед строем. Их семьи подлежали аресту, а семьи попавших в плен солдат лишались государственной поддержки[45].

Советская военная пропаганда с первых дней войны начала формировать негативное отношение ко всем красноармейцам, оказавшимся в плену, невзирая на обстоятельства их пленения. Как отмечает историк А. Шнеер, 6 сентября 1941 г. центральная военная газета «Красная звезда» обратилась к теме плена. Передовая статья подытоживалась такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам — позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной»[46].

Вполне объяснимо поэтому, что известная часть военнослужащих Красной армии, попавших в плен в 1941–1942 гг., предпочла поступить на службу к немцам…

Согласно директивам к плану «Барбаросса» от 13 марта 1941 г., ведомство Гиммлера на оккупированных территориях Советского Союза получало особые компетенции: «Для подготовки политического управления в районе боевых действий сухопутных войск рейхсфюрер СС получает специальное задание, которое вытекает из идеи борьбы двух диаметрально противоположных политических систем. В рамках этого задания рейхсфюрер действует самостоятельно и на свою ответственность…»[47]

Известно, что под «специальным заданием» подразумевалось главным образом уничтожение определенных групп населения, в первую очередь — евреев. Наряду с этим на представителей эсэсовских айнзатцгрупп и зондеркоманд возлагалась работа среди советских военнопленных. 17 июля 1941 г. Гейдрих подписал оперативный приказ № 8, адресованный командам полиции безопасности и СД «Об отношении к советским военнопленным».

Несмотря на то что основной объем документа посвящен механизму экзекуций над некоторыми политически враждебными категориями советских военнопленных, глава РСХА также требует от своих подчиненных выделять среди русских, находящихся в лагерях, лиц, «заслуживающих доверия… которых поэтому можно будет использовать в операциях по восстановлению оккупированных областей». Здесь же говорится, что «заслуживающих доверия лиц следует вначале привлечь к работе по фильтрации и к исполнению других заданий руководства лагеря… Если они оказываются подходящими для операций по восстановлению в оккупированных областях, то следует отказывать ходатайству об их возвращении на родину только в том случае, если они представляют интерес для контрразведывательной службы». В приложении 2 к этому приказу специально оговаривается, что необходимо находить среди пленных элементы, заслуживающие доверия, «невзирая далее на то, что речь идет о коммунистах»[48].

27 августа и 12 сентября 1941 г. Гейдрих подписал дополнительные директивы, касающиеся основных направлений деятельности команд полиции безопасности и СД в лагерях для военнопленных. В частности, во втором из указанных документов еще раз подчеркивалось, что «задачей оперативных команд полиции безопасности и СД является выявление не только подозрительных элементов, а также и тех надежных элементов вообще, которые могут пригодиться для восстановительной работы в Восточных областях… Я предписываю, чтобы в еженедельных отчетах обращали внимание на пункт "4" (число выявленных лиц, не внушающих подозрения). О военнопленных, не внушающих подозрения, которые перед этим занимали в советско-русском хозяйстве руководящие посты, следует особо указывать на отрасль их работы и последнее место службы»[49].

Параллельно с указанными директивами были даны особые указания эсэсовским пропагандистам. В одном из циркуляров, разработанных сотрудниками СД из VII управления РСХА и касающихся употребления слов «русский» и «красноармеец» (Rotarmist), ведомственным специалистам «психологической войны» предписывалось «говорить не о России и русских», а называть военнослужащих РККА «советскими солдатами и красноармейцами»[50].

Будучи студентом, Хайнц живо интересовался общественно-политическими проблемами. Он был активным членом в националистическом обществе народнического толка, носившем претенциозное название «Черная рука». К слову, целый ряд тогдашних соратников Грейфе впоследствии стали его коллегами по РСХА. При этом «Черная рука» была своеобразным конкурентом набиравшего силу Национал-социалистического студенческого союза. Не удивительно, что много позже — в 1938 г. и 1943 г. — недоброжелатели Грейфе не упустили возможность «донести до сведения» руководства СС о том, что тот в период своей студенческой юности был «противником национал-социализма», «фелькиш-теоретиком» и даже «пацифистом».

Помимо прочего, Грейфе состоял в студенческом подразделении «Стального шлема». Поскольку эта организация после прихода Гитлера к власти была включена в Штурмовые отряды НСДАП, Грейфе также автоматически стал «нацистом», хотя вплоть до этого момента не скрывал, что считает коричневорубашечников «плебеями» (формально в нацистскую партию он вступил лишь в 1937 г.).

Как известно, примерно такое же отношение к подчиненным начальника штаба CA Эрнста Рема культивировал и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, грезящий о создании элитарного «ордена нордических мужей». Поэтому вполне логично, что когда благодаря протекции одного из родственников для Грейфе открылась перспектива получить должность в Службе безопасности СС, он не упустил эту возможность. 21 декабря 1933 г. Хайнц вступил в СС, получив билет № 107 213, и уже в 1934 г. откровенно заявлял, что принадлежит СД «душой и телом» («mit Leib und Seele»). В обязанности Грейфе в тот момент входил мониторинг общественных настроений в Саксонии.

В августе 1934 г. Грейфе сдал государственный экзамен на чин асессора, а в конце 1935 г. был переведен в гестапо на должность начальника отделения тайной государственной полиции в Киле. За отличные показатели он был поощрен лично Р. Гейдрихом, и в октябре 1937 г. — повышен в должности до начальника отделения гестапо и СД в Тильзите (ныне — г. Советск Калининградской области. — Прим. авт.).

Грейфе удалось наладить тесные контакты с представителями литовской разведки, а после присоединения Литвы к СССР — с антикоммунистическим подпольем, и создать разветвленную агентурную сеть[54]. Несмотря на это, непосредственный руководителе Грейфе — инспектор полиции безопасности и СД в Кенигсберге бригадефюрер СС Якоб Шпорренберг, давая письменную характеристику своему подчиненному, высказал сомнения в отношении его «безусловной верности идеям национал-социализма», хотя и признал его «неоспоримые профессиональные заслуги».

Как известно, многие коллеги Грейфе по РСХА характеризовались примерно в аналогичных выражениях. Испытанным «лекарством» от недостатка лояльности было назначение «оппозиционеров из СС» в состав печально известных оперативных групп СС, «прославившихся» беспощадным уничтожением еврейского населения. Поэтому и Грейфе после начала Второй мировой войны был назначен командиром 1-й айнзатцкоманды V айнзатцгруппы, действовавшей на территории Польши. 16 июня 1940 г. он интернировал бежавшего из Литвы бывшего президента А. Смятону.

После этой «проверки на лояльность», а также с учетом богатого опыта и блестящего образования — Грейфе свободно владел русским языком, говорил по-английски и по-французски, изучил литовский язык, — он был переведен в центральный аппарат РСХА и 1 апреля 1941 г. был назначен начальником группы VI С, которая, как уже говорилось, курировала работу закордонной разведки в СССР.

Здесь мы вернемся к разработанному Грейфе плану, который предусматривал создание специального разведывательно-диверсионного органа под условным наименованием «Предприятие Цеппелин». Это подразделение было призвано в короткие сроки («действие операции должно быть достигнуто уже к следующему наступлению») подготовить завербованных агентов из числа советских военнопленных для поддержки антисталинских оппозиционных групп, организации пропаганды, разведки, саботажа и создания повстанческих групп. Разумеется, меры по разложению тыла отступающей Красной армии предпринимались и до этого. Однако теперь масштаб этих мероприятий требовалось максимально увеличить.

Грейфе отмечал: «Нельзя ограничиться десятками групп для разложенческой деятельности, они для советского колосса являются только булавочными уколами. Нужно забрасывать тысячи. Это необходимо еще и потому, что даже при самом тщательном обучении и отборе агентуры следует считаться с тем, что большой процент ее ненадежен, часть ее является сознательно предательским элементом, часть отсеется как неспособная»[55].

План предусматривал создание групп по следующим различным направлениям:

1. Группы связи — для перехвата и передачи политических сообщений из СССР;

2. Группы пропаганды — для проведения пропаганды путем распространения националистических, социальных и религиозных лозунгов;

3. Повстанческие группы — для проведения восстаний в тех районах, где имеются для этого условия;

4. Диверсионные группы — для проведения диверсий и террористических актов.

Агентуру предлагалось подбирать главным образом среди военнопленных, однако допускалась возможность использования гражданских лиц из оккупированных районов, а также «активных и надежных лиц» из числа эмигрантов. Агентура разделялась по четырем группам: русские, кавказцы, тюркские народности и казаки.

Далее предлагалось привлечь для проведения «разложенческой работы» айнзатцгруппы и айнзатцкоманды, которые должны были «перестроить свою работу в соответствии с новыми задачами… отыскать подходящих людей из пересыльных лагерей военнопленных и из числа местного населения». Представителям айнзатцкоманд в лагерях вменялось в обязанность уделять особое внимание в том числе русским антибольшевикам («бывшие руководящие круги России, а также русские, настроенные антибольшевистски по причинам религиозным и другим») и коммунистической оппозиции («члены коммунистической партии, комиссары, красные офицеры и т. д., несогласные со сталинской политикой, и оппозиционные группы — троцкисты, ленинисты, приверженцы буржуазии и т. д.»). Как мы видим, эта часть документа соответствует вышеуказанным директивам Гейдриха (вероятно, подготовленным также X. Грейфе).

Особое внимание Грейфе уделил «реальным предпосылкам» операции: «Забрасываемым агентам должна быть внушена мысль о том, что они выполняют правильное, необходимое для них самих дело. Для этого требуется не только материальное обеспечение, но и обещание положительного разрешения национального, социального и религиозного вопросов». Особо подчеркивалось, что «эта пропаганда не должна в очень сильной степени расходиться с действительностью на оккупированной территории. От этого зависит успех операции».

В качестве «национальных лозунгов» для русских предлагалось обещать последним «национальную свободу под немецкой защитой», «охрану старой русской культуры» и «невозвращение царя и крупных помещиков». В социальном плане «необходимо явно выраженное положительное отношение к введению в будущем единоличного хозяйства, особенно в деревне». В качестве религиозной программы требовалось обещание «свободы вероисповедания любой религии» и «защиты религиозных обрядов».

Кроме того, отмечалось, что «впредь нельзя говорить о Востоке как о "колонии" Германии или Европы»[56].

План Грейфе был одобрен А. Гитлером 10 января 1942 г., а в марте были утверждены организация и штаты «Цеппелина»[57]. Подразделение получило статус специального реферата VI C/Z управленческой группы С VI управления РСХА (разведка в зоне влияния СССР, на Ближнем и Дальнем Востоке) и разместилось в берлинском районе Грюневальд, а затем было переведено в Ванзее. «Цеппелин» возглавил сам X. Грейфе.

С июля 1942 г. начальником реферата стал штандартенфюрер СС Рудольф Обсгер-Редер[58], а в марте 1943 г. его сменил штандартенфюрер СС Вальтер Куррек[59]. Что касается Хайнца Грейфе, то до своей смерти в автокатастрофе (25 января 1944 г.) он занимал должность начальника школы руководящего состава полиции безопасности в Берлине[60].

Пожалуй, самой известной акцией «Цеппелина» стала попытка проведения диверсионно-террористического акта в отношении И.В. Сталина. Операцию было поручено провести агентам П.И. Таврину и его жене. Поскольку эта неудачная операция была уже неоднократно описана в литературе, здесь мы упомянем лишь о том, что в сентябре 1944 г. диверсанты были задержаны спустя несколько часов после высадки. Провал объяснялся тем, что за несколько месяцев до этого — в новогоднюю ночь 1944 г. — агенты НКВД похитили сотрудника «Цеппелина» обершарфюрера СС Лашкова-Гурьянова, при котором были обнаружены ценные документы, проливающие свет на подготовку Таврина. После этого чекистам удалось внедрить в «Цеппелин» своего агента — лейтенанта Александра Лазарева с заданием получить максимум информации об интересующей операции. Через некоторое время Таврина плотно «вели» советские разведчики, действовавшие в оккупированной Риге[80].

Большинство русских коллаборационистов (а также представителей других «восточных народов»), предоставленных в распоряжение Скорцени, летом 1944 г. было сосредоточено в так называемом «Истребительном соединении войск СС» (Waffen SS Jagdverband») — специальном органе, предназначенном для проведения диверсионно-террористических и разведывательных мероприятий в тылах армий стран антигитлеровской коалиции. Основу соединения составили различные специальные формирования абвера и СС (в том числе часть личного состава дивизии «Бранденбург»), кадры полицейских, охранных, «восточных» батальонов и рот, прочие коллаборационистские подразделения[94].

Главный штаб Истребительного соединения находился в населенном пункте Фриденталь под Берлином и состоял из следующих отделов: 1А — разработка планов диверсионных операций, заброска агентурных и боевых групп, руководство их деятельностью; 1B — материально-техническое обеспечение агентурных и боевых групп; 1C — сбор и обработка разведданных, ведение контрразведывательной работы среди личного состава органа. В непосредственном подчинении главного штаба находились два специальных боевых подразделения: 502-й егерский батальон и 600-й парашютный батальон[95].

502-й батальон состоял из четырех рот диверсантов, причем четвертая рота была сформирована из иностранцев, в том числе русских — бывших агентов абвера и «Цеппелина». В конце 1944 г. эта рота стала самостоятельным подразделением, а затем русские эсэсовцы выбыли из нее в город Хохензальц (польск. — Иновроцлав) на комплектование «Истребительной команды Восток» (SS-Jagdverband Ost), которой отводилась особая роль в подрывной работе против СССР и Красной армии. Команда была плотно насыщена русскими кадрами из числа коллаборационистов.

Формирование, которое возглавил потомок адмирала русского Императорского флота гауптштурмфюрер СС барон Адриан фон Фелькерзам[96], состояло из штаба, диверсионно-разведывательной школы (в которой обучалось около 2 тысяч курсантов), ряда подразделений обеспечения и нескольких диверсионных подразделений, построенных по национальному принципу.

Самыми большими были две русские группы, которые возглавляли соответственно русские офицеры СС Павел Сухачев и Игорь Решетников (до этого возглавлял русскую группу диверсионно-разведывательной школы «Истребительной оперативной команды Юго-восток»)[97]. Большинство членов этих групп ранее служили во вспомогательной полиции на оккупированной территории северных районов РСФСР и были завербованы осенью 1944 г. унтершарфюрером СС Александром Рубиным-Башко и оберштурмфюрером СС Бруно Тони в Данциге, где они находились в сборном лагере для эвакуировавшихся коллаборационистов[98].

Известно, что среди самых первых соратников Гиля по БСРН были полковник Егоров, майор Калугин, капитаны Ивин и Блажевич. Довоенные биографии этих людей, казалось бы, не предполагали того, что они окажутся в стане врага: едва ли кто-то из них мог быть «обижен» на советскую власть[109]. Вместе с тем нет серьезных оснований полагать, что сам Гиль или кто-то из его приближенных «с самого начала» были советскими провокаторами, как после войны утверждали некоторые бывшие власовцы.

Так, Михаил Васильевич Егоров родился в 1900 г. в Костромской губернии в крестьянской семье. Перед революцией он приехал в Петроград на заработки. В 1919 г. Егорова мобилизовали в РККА рядовым красноармейцем. После окончания Гражданской войны он остался в кадрах Красной армии и с конца 1920-х гг. проходил службу преимущественно на хозяйственных должностях, сделав сравнительно неплохую карьеру. Войну майор Егоров встретил начальником тылового отдела штаба 3-го механизированного корпуса 11-й армии, которая дислоцировалась в Прибалтике. Уже 26 июня управление корпусом оказалось в окружении, а 18 июля Егоров был взят в плен[110].

Михаил Александрович Калугин родился в 1894 г. в Шавельском уезде Ковенской губернии. Окончил реальное училище, участвовал в Первой мировой войне. После революции Михаил поступил на службу в Красную армию, подавлял антибольшевистские выступления в Московской и Смоленской губерниях, воевал на Южном и Западном фронтах. В 1922 г. Калугин был уволен в запас, однако во время Советско-финляндской войны вернулся в армейский строй, и в сентябре 1940 г. был назначен командиром роты стрелкового полка. Великую Отечественную войну Калугин встретил в составе 760-го мотострелкового полка 208-й моторизованной дивизии. 1 июля 1941 г. после разгрома соединения он был взят в плен под Минском[111].

Настоящей «находкой» для БСРН стала фигура бывшего генерал-майора РККА Павла Васильевича Богданова. Он родился в 1900 г. в Орле в семье рабочего, окончил 6-классное городское училище. В годы Гражданской войны участвовал в боевых действиях против петлюровских и деникинских частей, воевал на Польском фронте. В 1926 г. Богданов окончил курсы «Выстрел», после чего был назначен командиром батальона. В 1930-е гг. он служил на различных должностях в 20-й стрелковой дивизии Ленинградского военного округа, а войну встретил командиром 48-й стрелковой дивизии. 17 июля Богданов сдался в плен и был помещен в «Офлаг-68» в Сувалках. Уже в сентябре пленный советский генерал обратился к германскому командованию с предложением сформировать из военнопленных части для борьбы с Красной армией. В начале августа Богданов был прикомандирован к школе пропагандистов в Вульхайде. Он официально отказался от советского гражданства и воинского звания, что затем было отражено в листовках БСРН[112].

Вскоре сотню в сопровождении офицеров СД передислоцировали в Парчев (район Люблина). Здесь, в бывшем замке графа Замойского, располагалась «особая часть СС», или «гауптлагерь Яблонь», — подразделение «Цеппелина», которое вело разведывательно-диверсионную подготовку русских коллаборационистов. Дни вновь прибывших добровольцев были заполнены обычными военными занятиями: строевой подготовкой, изучением материальной части стрелкового оружия (7,92-мм карабина системы Маузера 98к и 9-мм пистолета-пулемета МР-40), тактикой. Через три недели усиленных занятий личный состав был привлечен к специальным операциям, сводившимся главным образом к уничтожению евреев и охоте на польских партизан Армии Крайовой (АК) в Томашевском, Замостьском, Рава-Русском и Парчевском уездах[118]. В этот период формирование получило претенциозно-романтическое наименование «Дружина», что, по мнению исследователя Э. Молло, должно было убедить военнослужащих этого формирования в своей «элитарности»[119].

К приведенным выше фактам следует добавить и то, что 10 сентября 1942 г. на территории Смоленской области началась крупномасштабная операция «Желтый слон» (Der gelbe Elefant) против народных мстителей северо-западного партизанского края (Руднянский, Демидовский и Духовщинский районы) — в первую очередь, против объединения «Бати» (командир Н.З. Коляда). В состав немецкой группировки входили 3 истребительных батальона, батальон 51-го моторизованного полка, 554, 555 и 556-й пехотные полки, кавалерийская бригада СС, около двух полков 330-й пехотной дивизии, 33-й строительный батальон и 229-й артиллерийский полк (немецкая группировка сил и средств составляла более 15 тысяч человек)[148].

Сосредоточив крупные силы, при поддержке танков немцы повели решительное наступление, стремясь расчленить партизанские соединения и уничтожить их по частям. На всех рубежах, где партизаны держали оборону, разыгрались тяжелые бои, которые продолжались более двух недель. Бригады и отряды объединения «Бати» и другие боевые формирования упорно обороняли каждый населенный пункт, но под давлением многократно превосходящего их по численности противника вынуждены были оставлять населенные пункты и отходить в леса. К 29 сентября 1942 г. северо-западный партизанский край был ликвидирован[149].

Исходя из вышеизложенного, пребывание «Дружины» в Смоленске было связано с участием русского батальона СД в антипартизанских операциях. Из подразделений части также могли отбирать кандидатов для заброски в советский тыл.

В октябре 1942 г. батальон Гиля был переброшен в Могилевскую область Белоруссии, под Старый Быхов[150]. Переброска «Дружины» в генеральный округ «Белоруссия» прошла быстро. Часть Гиль-Родионова (имевшая в своем составе от 600 до 700 человек) была отправлена на охрану железной дороги на участке Быхов — Тощица и привлечена к антипартизанской акции в Кличевском, Белыничском и Березинском районах. На время операции, по словам бывшего командира бригады «Железняк» И.Ф. Титкова, в состав «Дружины» включили 150 немецких военнослужащих и белорусских полицейских[151].

Надо сказать, что районы Могилевской области, в которых дислоцировалась и вела боевые действия «Дружина», были крайне неспокойными. Активную борьбу против немцев здесь вело Кличевское партизанское соединение полковника В.И. Ничипоровича (бывшего командира 208-й моторизованной дивизии, разбитой в приграничных боях летом 1941 г.). В первой декаде августа 1942 г. отряды Ничипоровича на железной и шоссейной дорогах Быхов — Рогачев уничтожили 12 мостов, разгромили гарнизон станции Тощица, пустили под откос эшелон противника. 2 сентября 1942 г. приказом начальника ЦШПД был создан Кличевский оперативный центр. Началась реорганизация системы управления партизанскими силами. Отряды, действовавшие в данном регионе, были объединены в 1, 2, 4, 5-ю Кличевские, 3-ю Березинскую и 6-ю Могилевские бригады, которые доставляли немало хлопот оккупантам. Поэтому органы СС и полиции решили провести крупную экспедицию, подключив к ней и русский батальон СД[152].

Немецкая операция, согласно воспоминаниям бывшего начальника Белорусского штаба партизанского движения (БШПД) П.З. Калинина, проходила в интенсивном темпе. Партизанские бригады были окружены в Усакинских лесах. Несколько дней шли упорные и кровопролитные бои. Однако, несмотря на все усилия, предпринятые немецким командованием, партизанам удалось прорвать кольцо окружения и выйти в безопасные районы. Войска СС и специальные команды СД были отозваны из Кличевского района, а «Дружину» оставили на некоторое время в Усакинских лесах[153].

В мемуарах Самутина в частности упоминается, что подразделение старшего лейтенанта Точилова получило задачу «охранять железнодорожное полотно Могилев — Рогачев на участке южнее 15-го разъезда, в глухом лесу между Быховым и Рогачевым». Выполняя охранные функции, «дружинники» вели бои с партизанами, которые пытались подорвать рельсы. Сам Самутин и его напарник Кулиш обезвредили партизанскую мину, которую, вместе с найденными тут же детонаторами, отправили в штаб Гиля[154].

Дать однозначную оценку тому, насколько результативными были действия «Дружины» в боях с партизанами в октябре 1942 г., затруднительно. В любом случае, батальон Гиля набирался боевого опыта, а командир «Дружины» постоянно контактировал с командованием СС и СД того района, где дислоцировалась часть. При батальоне находился штаб («состоял из полутора-двух десятков немцев: офицеров, унтер-офицеров и солдат»), обеспечивавший связь. И Гиль действовал в соответствии с приказами, поступавшими от районных начальников СС и полиции, которые, обладая оперативной информацией, знали, где и как использовать «Дружину»[155].

Занимаясь охраной вверенного района, подразделения русского батальона СД систематически вступали в непосредственное боевое соприкосновение с противником. Однажды офицерская рота (командование которой неправильно оценило обстановку) сошлась в «очень серьезной схватке… с целым партизанским соединением». Рота атаковала партизан, но поскольку численный перевес был на стороне народных мстителей, «дружинников» оттеснили в ходе боя на деревенское кладбище и окружили. Только ценой больших потерь рота вырвалась из кольца[156].

27 октября 1942 г. обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах, назначенный Гиммлером уполномоченным по борьбе с бандитизмом, и командующий охранными войсками группы армий «Центр» генерал Макс фон Шенкендорф подписали соглашение о проведении совместных операций против партизан Белоруссии и о наиболее эффективном использовании в этих целях всех формирований, находящихся в генеральном округе. В связи с этими мероприятиями оккупационными органами был издан целый ряд жестких приказов по усилению борьбы с партизанами. В «Инструкции по борьбе с партизанами на Востоке», изданной Главным командованием сухопутных войск Германии 11 ноября 1942 г., при проведении операций против народных мстителей и тех, кто им помогал, требовалось применение «чрезвычайных мер»[157].

Чуть позже — 18 ноября 1942 г. — начальник оперативного штаба зипо и СД штандартенфюрер СС доктор Г. Ахамер-Пифрадер разослал приказ для разведывательных и особых команд СД, в котором отмечал, что «коллективные расстрелы, сожжение деревень без полной ликвидации или выселения их жителей приводят лишь к отрицательным… последствиям»[158].

На основе указанных подразделений был создан 1-й Русский национальный полк СС (1. Russisches Nationale SS-Regiment). Личный состав полка насчитывал 1200 человек, включая 150 офицеров. На вооружении находилось 60 орудий, 95 пулеметов и свыше 200 автоматов[187]. Часть возглавил Гиль (впрочем, тогда он уже пользовался исключительно псевдонимом Родионов), а Блажевич стал вновь начальником штаба.

Оба получили звания полковников (штандартенфюреров[188]). В мае 1943 г., по данным разведки партизан, в части было уже 1500 человек[189].

Лужки стали центром района, предоставленного немецкими властями Гилю для самостоятельного управления (очевидно, по аналогии и исходя из удачного опыта Б.В. Каминского в Локте и, позднее, в Лепеле)[190].

При этом реорганизационные мероприятия не закончились. В мае 1943 г. (по другим сведениям, в конце июня) на базе полка Гиля началось формирование 1-й Русской национальной бригады СС. 80 % соединения составили полицейские и местное население, 20 % — бывшие советские военнопленные. По партизанским данным, полицейские составляли 16–17 %, 11 % — русские эмигранты, 9 % так называемые «кулацкие элементы и буржуазные националисты», остальные — более 60 % — бывшие советские военнопленные. Русских в бригаде было 80 %, украинцев и представителей других национальностей — 20 %. На вооружении бригады находилось: полковых орудий — 5, противотанковых орудий — 10, минометов — 20, из них батальонных — 5 и ротных — 12, пулеметов — 280. Партизаны отмечали, что «винтовками русского, немецкого и чешского образцов личный состав бригады был вооружен полностью».

Помимо винтовок личный состав соединения был вооружен немецкими пистолетами-пулеметами МР-40[191].

Практически все названные выше лица уже «отличились» на службе в подразделениях абвера или СД. Главное же, что их связывало — совместная служба в созданном под эгидой абвера отряде «Граукопф» (Abwehr Abteilung 203, Unternehmen «Graukopf»; известен также под пропагандистским наименованием «Русская национальная народная армия», РННА). Это соединение было сформировано весной — летом 1942 г. в поселке Осинторф Витебской области. Политическое руководство и связь с немецким командованием осуществлял С.Н. Иванов (в 1930-е гг. возглавлял германский отдел Всероссийской фашистской партии), а К.Г. Кромиади стал комендантом центрального штаба и начальником строевой и хозяйственной части. В мае он подготовил из советских военнопленных сводную разведывательно-диверсионную группу (300 человек) для участия в операции по уничтожению управления 1-го гвардейского корпуса генерал-лейтенанта П.А. Белова, находившегося в окружении, а в последующем обеспечивал участие отдельных батальонов РННА в антипартизанских операциях. В сентябре 1942 г. командование «Граукопфом» принял бывший полковник РККА В.И. Боярский, а политическое руководство — Г.Н. Жиленков. Однако после ряда неудачных попыток использовать РННА на фронте и участившихся случаев перехода ее военнослужащих к партизанам Жиленков и Боярский были отозваны с командных постов и присоединились к «Русскому комитету» генерала Власова. Во главе РННА встал бывший майор РККА и начальник штаба РННА Р.Ф. Риль, а соединение — ориентировано исключительно на борьбу с партизанами. В начале 1943 г. РННА была расформирована, а ее личный состав распределен по различным частям вермахта. На бывших же командиров-осинторфовцев пристальное внимание обратили сотрудники «Цеппелина»[207]…

Согласно мемуарам Кромиади, Жиленков, узнав о намерении сотрудников РСХА переподчинить 1-й русский национальный полк СС группе белоэмигрантов, «сделал предложение СД, как представитель генерала Власова, перенять Бригаду Гиля с условием переформировать ее в Бригаду Русской освободительной армии. Когда СД приняло предложение Жиленкова, тогда вся осинторфская группа согласилась войти в подчинение Власову и ехать на фронт под командой генерала Жиленкова»[208]. Эту точку зрения, явно обусловленную нежеланием афишировать свою работу на СД, некритически приняли и многие исследователи, часть из которых вообще предпочитает умалчивать о какой-либо связи «бригады РОА» с «Цеппелином»[209].

Разумеется, ни о каком «подчинении» будущего соединения Власову и речи не шло (хотя из пропагандистских соображений и заявлялось о некой связи с «Русским комитетом»). Даже Самутин в своих воспоминаниях предельно откровенно отмечает, что «эта "Гвардейская бригада РОА", так же как и бригада Гиля, является детищем и иждивенцем таинственного "Цеппелина"», и что «никакого действительного формирования бригады из имеющегося в наличии батальона — не произойдет»[210]. Жиленков к весне 1943 г. уже прошел все необходимые проверки по линии СД, участвовал в разработке ряда операций «Цеппелина»[211], а посему уместно говорить о том, что он играл в окружении Власова роль агента эсэсовской разведки (а не наоборот).

Для проведения акции «Волшебная флейта» Минск был полностью заблокирован. На улицах, выходящих за черту города, были установлены контрольные посты. Для проведения обысков Минск был разделен на 6 городских секторов. В каждом секторе обыски проводились в течение суток. По тактическим соображениям обыски в городских секторах проводились в особой последовательности — городской сектор I, II, V, IV, III и VI. В ходе операции было проверено 76 тысяч человек (в Минске на тот момент проживало 130 000). За «противоправные» действия и связь с «бандитами» десятки людей были повешены, около 52 тысяч человек — доставлены на сборные пункты для отправки рабочей силы в Германию. 23 апреля, после окончания операции, в Минске состоялся парад ее участников, парад принимал высший фюрер СС и полиции в Центральной России фон дем Бах[232].

Казалось бы, такие важные события, произошедшие с «Дружиной» в марте — апреле 1943 г., должны были хоть как-то отразиться в мемуарах. Однако на этот счет почти не оставлено воспоминаний. Так, Самутин обходит молчанием тему антипартизанской борьбы «дружинников», а если и касается ее, то пишет о ней скупо и неопределенно. «За весь апрель, — отмечает он, — была только одна "операция", которую Гиль предпринял составом всей бригады. Мы обязаны были участвовать в ней вместе со всем штабом. Целью операции был разгром партизанской "столицы", находившейся в то время в бывшем районном центре Кубличи, в нескольких десятках километров от Лужков. За двое суток очень неспешного марша отдельными колоннами по раскисшим весенним дорогам мы вышли на исходный рубеж для начала наступления на Кубличи и расположились в нескольких селах в 7–8 километрах от Кубличей. Села были совершенно пусты, население полностью ушло из них, бросив на произвол судьбы все свое незатейливое имущество. К чести Гиля надо сказать, что мародерство было строжайше запрещено и пресекалось самым решительным образом, вплоть до расстрелов, и одной из наших обязанностей, которую мы выполняли охотно и даже со рвением, было постоянное напоминание и офицерам и солдатам о недопустимости мародерских действий, от которых будут страдать только наши же, русские люди. Хоть мы и заняли оставленные населением дома, но никто не думал растаскивать брошенный скарб. Не только наши помощники пропагандисты, но и мы сами с Точиловым обходили части и не уставали твердить офицерам о необходимости строжайшего выполнения приказов Гиля о соблюдении порядка и дисциплины»[233].

Основываясь на документах, нам удалось выяснить, о какой операции ведет речь Самутин. Это крупномасштабная акция, проводившаяся против партизан Борисовско-Бегомльской и Полоцко-Лепельской партизанских зон, называлась «Коттбус» (Kottbus). Населенный пункт Кубличи располагался на территории Ушачского района Витебской области, а этот район входил в состав Полоцко-Лепельской зоны народных мстителей. Однако операция «Коттбус» (о которой мы скажем ниже) проводилась вовсе не в апреле, а во второй декаде мая 1943 г. И то, какие задачи в ходе операции решала «Дружина», совершенно не совпадают с тем, о чем пишет Самутин[234].

Перед тем как 1-й Русский национальный полк СС был брошен на борьбу против партизан Витебской и Минской областей, в начале мая 1943 г. часть Гиль-Родионова участвовала в операции «Майский жук» (Maikäfer). Акция проводилась в Березинском, Быховском, Кировском и Климовичском районах Могилевской области. Сведения об участии «Дружины» в этой операции содержатся в протоколах послевоенного допроса С.Я. Каминскиса — бывшего сотрудника латышской полиции безопасности, члена специальной команды СД Виктора Арайса. Задержанный показал, что в апреле одно из подразделений «команды Арайса» (рота оберштурмфюрера СС Дибитиса) было включено в состав «Дружины». В конце месяца их бросили на борьбу с партизанами в район поселка Березино (тогда райцентр Могилевской, ныне — Минской области)[235].

Каминскис рассказал: «Наша рота на реке Березине была придана войсковым соединениям немецких войск, которые с танками, артиллерией и всеми видами стрелкового оружия вели бои с партизанами в этом районе. Кроме соединений немецких войск в упомянутом районе вели борьбу против партизанского движения части РОА или УПА — точно не могу сказать, только состав этих частей был русский и командовал ими русский генерал Родионов. Кто был Родионов, я точно не знаю, но некоторое время наша рота была влита в состав его полка и совместно принимала участие в боях против советских партизан. Крупных боев с партизанскими основными силами за время моего пребывания не происходило. В большинстве случаев была разведка с более незначительными передовыми группами партизан, а что касается карательных мер, предпринимаемых нами в отношении мирного населения, подозреваемого в связи с советскими партизанами, так за все время моего участия в карательных операциях против советских партизан в районе Березины за связь с советскими партизанами был дан приказ уничтожить все население одной деревни, которая нами была отбита от партизан и в которой части Родионова и наша рота располагались. Название деревни я не помню, она была густо населена на протяжении километра, но сколько имела дворов — затрудняюсь сказать. Выполнение приказа о расстреле мирного населения этой деревни и ее сожжение было возложено на части Родионова, в состав которых входила и наша рота, но по своей инициативе или Родионов получил вторичный приказ, отменяющий первый, деревня эта уничтожена не была, и, как я потом узнал, уже по возвращении снова в Глубокое, Родионов со всем численным составом перешел на сторону советских партизан»[236].

Это важное свидетельство восполняет белые пятна в истории «Дружины». Из показаний С.Я. Каминскиса следует, что соединение Гиль-Родионова получало приказы об уничтожении населенных пунктов и мирных граждан, но в данном случае в «специальной обработке» не участвовало.

С другой стороны, забегая вперед, скажем, что есть информация об уничтожении «дружинниками» ряда деревень в районе Лепеля (Витебская область) и Зембина (Борисовский район Минской области).

По словам белорусского эмигранта Юрия Дувалича, «в местечке Зембин им [Гилем. — Прим. авт.] были убиты 3 юноши и 2 девушки только за то, что они пришпилили к своим рубашкам и блузам белорусский национальный значок. В деревне Слобода Гиль обещал осужденным им к расстрелу крестьянам помилование, если они попросят его об этом на русском литературном языке. Из 147 деревень Бегомльского района после Родионова осталось только 9»[237].

Та же самая сентенция, но с некоторыми дополнениями, встречается еще у двух белорусских эмигрантов, Юрия Вицбича и Константина Акулы. По их словам, солдаты из бригады Гиль-Родионова сожгли несколько белорусских деревень в районе Лепеля, а их население (около 3 тысяч человек) согнали в район населенного пункта Иконники. Затем Гиль-Родионов обратился к ним с речью, в которой обещал всех расстрелять, если люди не обратятся к нему с просьбой о помиловании на «русском литературном языке». Так как никто из местных жителей этого языка не знал, то их всех расстреляли из пулеметов[238].

Свидетельства белорусских эмигрантов, которые, по мнению историка О.В. Романько, «настаивают именно на национальной подоплеке этих расправ», честно говоря, доверия не внушают. Совсем не учитывается, что сам В.В. Гиль был уроженцем Белоруссии и ему совершенно незачем было устраивать спектакль с «русским литературным языком». Другое дело, что по указанию немцев он мог отдавать приказы о сожжении деревень и расстрелах. На это указывается в статье бывшего начальника БШПД П.З. Калинина: «…при участии "Дружины" в июле 1943 года были уничтожены свыше 4 тыс. мирных жителей Бегомльского района, а еще более 3 тыс. отправлены на работы в рейх». Отсюда, однако, сомнительное звучание получает распространенная версия о том, что Гиль был законспирированным советским агентом и намеренно провоцировал ненависть местного населения к немецким оккупантам[239].

Ниже мы подробно остановимся на участии подразделений «Дружины» в крупномасштабной антипартизанской операции «Коттбус».

Для партизан «Дружина», как писал И.Ф. Титков, оказалась непростым противником: «Здесь наступал враг особый, который говорил на нашем языке, легко маскировался под партизан, не боялся болот и лесов… Это была бригада Гиль-Родионова. В разбросанных немцами листовках говорилось, что здесь начинается ''новая Россия". Конечно, на партизан такая пропаганда не оказывала никакого влияния. Но мы знали и другое, что этот враг уже достаточно набил руки на борьбе с партизанами в Быховском, Кличевском и других районах Белоруссии… Гитлеровцы специально одели солдат бригады в форму эсэсовцев [можно подумать, что Титков не знал, что "Дружина" — эсэсовское формирование и ее личному составу положено носить полевую форму войск СС, с получением которой у "родионовцев" никаких проблем не было, как и с другими видами довольствия. — Прим. авт.]… Предатели из бригады Гиль-Родионова опасны были еще и тем, что провоцировали женщин, детей и стариков на выход из леса, будто этим самым они спасут их от немцев. Многие, кто поверил в это, погибли. Так были уничтожены жители деревень Далекое, Небышино, Витуничи, Осиновик и Тромбин [возможно, именно об этих преступлениях велась речь в статье бывшего начальника БШПД П.З. Калинина. — Прим. авт.]. Бригада Гиль-Родионова была для нас серьезным противником. Действовала она на узком участке фронта при поддержке танков и авиации…»[257].

Партизаны упорно оборонялись, не ввязывались во фронтальные бои с противником, действовали небольшими группами и маневрировали, но ситуация складывалась не в их пользу. К концу мая Борисовско-Бегомльская партизанская зона была зажата со всех сторон. Народные мстители оказались в осаде. Об этом красноречиво свидетельствуют слова командира бригады Николая Гудкова, сказанные им перед личным составом нескольких партизанских формирований в один из критических дней блокады: «Товарищи! Партизаны бригады Железняка, обороняющие Бегомль, находятся в тяжелом положении. Немцы уже заняли ряд населенных пунктов на подходе к городу. Партизанский аэродром уже не действует [тем не менее советская авиация успела доставить партизанам 160 т боевых грузов. — Прим. авт.]. С часу на час бригада Железняка будет вынуждена оставить Бегомль. Против нее и бригады Дубова немцы бросили большое количество своих солдат и полиции. Бегомль ожесточенно бомбит вражеская авиация [только в течение 29 мая люфтваффе сделали на город 632 самолето-вылета. — Прим. авт.]. Мы сами еле выбрались оттуда. Из Бегомля эвакуируются партизанский госпиталь и все штабное хозяйство. Нам приказано уходить из деревни Бабцы, чтобы не оказаться в кольце окружения. Немцы могут перерезать дорогу, заняв мосты через Березину или дорогу Лепель — Борисов. Немедленно собирайтесь, и уходим на Бук»[258].

27 мая 1943 г. начальник БШПД П.З. Калинин дал срочное распоряжение представителю БШПД на Калининском фронте И.И. Рыжикову оказать помощь народным мстителям Бегомльской зоны в отражении карательной экспедиции:

«Операция противника против партизан Бегомльской зоны принимает широкий размер. Партизанским бригадам поставлены задачи продолжать вести боевые действия методом засад, просачивания в тыл противника, маневрированием с заведением противника в ловушки, использованием выгодных рубежей для активной обороны.

Возбудите ходатайство перед Военным советом Калининского фронта о нанесении бомбового удара Лепель, Плещеницы, Докшицы, Долгиново, станция Парафьянов, Будслав, оказании помощи самолетами в выброске боеприпасов 25–30 т. Противник на боевые порядки партизан выбрасывает парашютные десанты, бригады предупреждаем — расстреливайте их. В связи с этим выброску наших парашютистов прекратите, поставив в известность Военный совет фронта»[259].

Еще через два дня, 29 мая 1943 г., Калинин дал распоряжение командованию партизанских бригад Дубова, «Народные мстители», «Дяди Коли», Сенненской, им. С.М. Кирова, им. С.М. Короткина, отряду «За Родину» о тактике боевых действий в условиях карательной экспедиции немцев против партизан Бегомльской зоны:

«Противник планом наступления предусматривает полную блокировку лесных массивов Бегомльской зоны, окрестностей. Для этой цели подбрасывает подкрепления. Бригадам: Дубровского, Воронянского, Лопатина, Леонова, им. Кирова, Талаквадзе, отряду "За Родину" действовать в соответствии указаний, данных тов. Пономаренко, сохраняя взаимодействие между бригадами, свободу маневра, не допуская окружения противником.

Успех дальнейшего хода боев в этом районе зависит от гибкости маневра партизан, взаимопомощи отрядов, бригад.

Выход для маневра в другие районы с целью предупреждения окружения разрешаю в том случае, когда между соседними бригадами есть договоренность и их положение этим не будет ухудшено.

Доносите обстановку, сигналы и точки выброски грузов»[260].

Тем временем ситуация ухудшалась. 29 мая 1943 г. части войск СС заняли Бегомль, выдавив из города бригаду «Железняк». 3 июня 1943 г. части айнзатцгруппы «Север» овладели райцентром Пышно, где две недели держала оборону бригада Ф.Ф. Дубровского. Айнзатцгруппа «Юг», наступавшая со стороны Борисова, вышла к базам бригады «Дяди Коли» и завязала бой с бригадой им. Кирова за лесной массив озера Палик. Полк Гиль-Родионова прорвался к центральной базе бригады «Железняк». Один из батальонов «Дружины» захватил партизанский госпиталь и уничтожил раненых народных мстителей (землянки, где они находились, были сожжены). Те, кому посчастливилось выжить, отступили в район лесного массива Савский Бор[261].

Партизаны отчаянно сопротивлялись. Фон Готтберг приказал ввести в бой свои резервы. 2-й полицейский полк СС перешел в наступление на участке Осье — Замостье — Сосново — Лесины— Черницы. Отряды партизан из бригад «Железняк» и «Дубова», просочившись в тыл к немцам, внезапно атаковали 13-й и 22-й полицейские батальоны СС, вследствие чего в рядах этих подразделений появились боевые потери. Партизаны зафиксировали в донесении, что им удалось окружить и почти полностью истребить два батальона полиции. Однако, как и обычно, советские патриоты поторопились. 13-й и 22-й батальоны СС вполне сохранили свою боеспособность. К тому же буквально через несколько недель 2-й полицейский полк СС (в ряды которого входили эти батальоны) в полном составе принял участие в операции «Герман» (German)[262].

К концу первой декады июня 1943 г. положение партизан стало чрезвычайно тяжелым. Военный руководитель Борисовского межрайонного комитета подполковник Н. Коваленко потребовал немедленного отвода партизанских бригад за Березину — для обороны Домжерицких болот. К тому времени там уже собралось более 10 тысяч бойцов и командиров. И.Ф. Титков, П.Г. Лопатин и Ф.Т. Пустовит просили отменить этот приказ, так как отход в Домжерицкие болота, по их мнению, вполне был на руку немцам, которые изначально планировали загнать туда народных мстителей и методично уничтожить, нанося авиационные и артиллерийские удары. Однако спорить было бесполезно. Причина такого приказа состояла в том, что в болотистых местах скопилось много гражданского населения — женщин, стариков и детей. И их нужно было спасать[263].

Как только народные мстители отошли за Березину, немцы сразу же замкнули кольцо окружения. В районе Домжерицких болот разгорелись особенно жестокие бои. «Гитлеровцы и бригада Гиль-Родионова вместе наступали на партизан, — вспоминал бывший командир отряда им. С.М. Кирова (одноименной бригады) Василий Шарков. — Они со всех сторон окружили Домжерицкие болота. Стоял сплошной треск автоматов — голову не высунуть. Воздух до того наполнился пороховыми газами, что трудно было дышать»[264].

К исходу 18 июня части СС очистили от народных мстителей лес в районе озера Палик и рассекли пополам домжерицкий болотистый массив по дороге Моисеевщина — Дубровка— Студенка — Пострежье — Брод, поставив под удар с тыла оборону бригады «Железняк». Одновременно немцы развернули строительные работы по сооружению дорог через болото. Для переброски войск СС и полиции использовалась дорога, идущая из Борисова на Зембин — Мстиж — Бегомль. Командование партизанских соединений, получив приказ Борисовского межрайонного комитета, приняло решение о прорыве из окружения в ночь на 19 июня силами всех партизан, оказавшихся в болотах[265].

Прорыв из окружения обошелся народным мстителям дорого. Потери в личном составе, а также среди гражданского населения были значительными (о чем участники тех событий не любили вспоминать). На некоторое время Борисовско-Бегомльская зона была ликвидирована (это подтверждает И.Ф. Титков). Операция «Коттбус» завершилась 21 июня 1943 г. Причем немцы, как пишут отечественные и белорусские историки, вынуждены были прекратить экспедицию потому, что войска, задействованные в ней, понадобились на фронте[266].

Среди специалистов не утихают споры о потерях немцев и партизан в ходе операции «Коттбус». Отправной точкой в дискуссиях служит итоговое боевое донесение фон Готтберга (от 28 июня 1943 г.). В нем говорится: «Потери противника: убито в боях 6087 человек, расстреляно — 3709, захвачено в плен — 599. Захвачено рабочей силы — 4997 человек, женщин — 1056. Собственные потери: немцы — убито пять офицеров, в том числе командир батальона, 83 унтер-офицера и рядовых. Ранено 11 офицеров, в том числе два командира полка, 374 унтер-офицера и рядовых, трое пропали. Трофеи: 20 орудий калибра 7,62, девять противотанковых пушек, одно зенитное орудие, 18 минометов, 30 станковых пулеметов, 31 ручной пулемет, один самолет (уничтожен), 50 планеров (уничтожены), 16 противотанковых ружей, 903 винтовки, 11 винтовочных прикладов, семь винтовочных стволов, 13 пистолетов.

Захвачено сельскохозяйственных продуктов: 3262 коровы, 2182 овцы, 904 лошади, 153 свиньи, 1618 кож: разных видов, 684 т зерна, 24 т. Картофеля, 38 ц льняного семени, 70 ц муки, 3 ц шерсти, 2 мешка льна, 2 мешка льняной пряжи»[267].

Белорусские исследователи В. Селеменев и В. Шимолин, придерживаясь линии, избранной еще советскими историками, считают донесение фон Готтберга «липой». В качестве документа, более достоверного на их взгляд, приводится донесение генерального комиссара Белоруссии В. Кубе рейхсминистру занятых восточных областей А. Розенбергу о результатах карательной операции «Коттбус» за время с 22 июня по 3 июля 1943 г. (от 5 июля 1943 г.):

«Бригадефюрер СС, генерал-майор полиции фон Готтберг сообщает, что операция "Коттбус" за указанный период дала следующие результаты: убито противника — 4500; убито подозреваемых в связях с бандитами — 5000; убито немцев — 59; ранено немцев — 267; убито иностранцев — 22; ранено иностранцев — 120; взято в плен бандитов — 250; уничтожено лагерей противника — 57; уничтожено бункеров противника — 261; захвачено мужской рабочей силы — 2062; захвачено женской рабочей силы — 450; затоплено больших лодок — 4; затоплено плотов — 22.

Трофеи: 1 самолет, 12 буксирных лодок, 10 орудий калибра 150 мм, 2 пушки, 9 гранатометов, 23 станковых пулемета, 28 ручных пулеметов, 28 автоматов, 492 винтовки, 1028 гранат и бомб, 1100 мин, 31300 винтовочных патронов, 7300 пистолетных патронов, 1200 кг взрывчатого материала, 2 комплекта радиопередатчика, 1 фотолаборатория, 30 парашютов, 67 повозок, 530 лошадей, 1 полевая кухня, 430 саней, большое количество медикаментов и пропагандистского материала.

…Названные цифры показывают, что и в этой операции уничтожено большое количество населения. Если потери противника убитыми составляют 4500 чел., а трофеев взято только 492 винтовки, то ясно, что в число уничтоженного противника включено большое количество местных крестьян. В этом отношении особенно известен батальон Дирлевангера, который уничтожил бесчисленное количество людей. Среди 5 тыс. чел., заподозренных в связях с бандитами и поэтому расстрелянных, насчитывается огромное количество женщин и детей»[268].

Действительно, проводя анализ двух документов — фон Готтберга и Кубе, — обнаруживаешь массу противоречий: по Готтбергу, захвачено 903 винтовки, убито — 6087 «бандитов», 599 пленено, расстреляно — 3709 человек. По Кубе — захвачено 492 винтовки, уничтожено «бандитов» — 4500, взято в плен — 250, расстреляно — 5000 человек.

Создается такое впечатление, что для своего начальства в Берлине фон Готтберг подготовил одно донесение, а для генерального комиссара Белоруссии — совсем другое. Скорее всего, так и было, поскольку между гражданскими органами и руководством СС в Белоруссии складывались напряженные отношения. Как считали подчиненные Гиммлера, Кубе являлся проводником идей, противоречащих политике рейха, и поэтому старались дезавуировать его фигуру, которая мешала СС в реализации собственных планов, начиная от создания системы безопасности и порядка в Белоруссии и заканчивая уничтожением евреев[269].

Чаще исследователи берут за основу документ Кубе, а донесение фон Готтберга считают ненадежным, хотя доклад начальника СС и полиции Белоруссии представляет в целом объективную картину. Сомнения, наоборот, вызывает донесение Кубе. Учитывая конфликтные отношения гауляйтера с СС, его донесение несет отпечаток предвзятости. К тому же итоги операции «Коттбус» представлены Кубе за период с 22 июня по 3 июля 1943 г., а экспедиция завершилась 21 июня. Кубе также не говорит, уточненные это данные или нет, когда их ему предоставили, на основании каких оперативных документов они составлялись[270].

Приоритет в исследовании этого вопроса, что совершенно ясно, следует отдавать сообщению фон Готтберга. Собственно гражданские органы административного аппарата генерального комиссариата «Белоруссия» имели второстепенное отношение к масштабным акциям СС и полиции, и если играли в них роль, то вспомогательную. Если не считаться с этим моментом, можно придти к выводу, что операция «Коттбус» сводилась только к истреблению населения, а партизаны вообще потерь не имели. К такому заключению, кстати, и пришли советские ученые, работавшие над справочником: «Нацистская политика геноцида и "выжженной земли" в Белоруссии 1941–1944» (Минск: «Беларусь», 1984). Опираясь на доклад Кубе, они взяли и сложили потери, понесенные партизанами и населением, написав, что «в ходе операции каратели расстреляли, замучили и сожгли 9786 советских граждан». Таким образом, получилось — у народных мстителей нет ни убитых, ни раненых, ни пленных[271].

Непонятно и то, почему в качестве едва ли не главного аргумента навязывается сентенция, что потери противника определяются только по тому, сколько у него захвачено винтовок. Партизанам, как известно, всегда не хватало оружия и боеприпасов, поэтому пистолеты, винтовки, автоматы и пулеметы убитых бойцов и командиров старались не оставлять. Когда такой возможности не было — особенно это касается пушек и минометов, — то оружие уничтожали, приводили в негодность или зарывали в землю, чтобы потом выкопать и вновь использовать в бою. То, что люди фон Готтберга нашли после боев от 500 до 900 винтовок (не считая автоматов, пулеметов и гранатометов), еще не говорит, что донесение руководителя операции «Коттбус» насквозь лживо.

Конечно же, эта экспедиция не была лишена карательной составляющей. Как отмечал фон Готтберг, за связь с партизанами солдаты расстреляли 3709 человек. В некоторых случаях мирное население использовали для преодоления минно-взрывных заграждений: «После артиллерийско-зенитной подготовки проникновение в болотистую местность стало возможным только потому, что подозреваемых в связях с партизанами местных жителей гнали впереди войск по сильно заминированным участкам территории»[272].

Но основные жертвы среди мирных граждан пришлись на момент, когда партизан блокировали в районе Домжерицких болот. Постоянные авиационные удары, минометные и артиллерийские обстрелы, безусловно, сыграли свою зловещую роль.

С другой стороны, — и это самое трагичное, — судьба простых людей мало кого заботила. Немцев она никак не волновала, так как мирное население, попавшее вместе с партизанами в окружение, само было «виновато», по их мнению, в том, что оказалось в зоне боевых действий. Партизанам тоже было не до гуманизма, ведь речь шла о жизни и смерти. Несомненно, какой-то части населения народные мстители оказывали помощь, но охватить всех было нереально, и, более того, у самих партизан там находились свои семьи. Да и всегда ли у них была возможность помогать родным и близким, когда бои шли круглые сутки?

Очень вероятно то, что среди тех 6087 «бандитов», уничтоженных частями СС и полиции, было немало гражданских лиц, угодивших в кровавую мясорубку в районе озера Палик и в Домжерицких болотах. Сколько человек выжило во время блокады и вырвалось с партизанами из «котла», установить уже не удастся. Но жертвы там были огромные, в чем сомневаться не приходится.

В ходе операции «Коттбус» эсэсовцы истребляли далеко не все население, рейху требовалась рабочая сила. Немалая часть местных жителей, оказавшаяся в районе проведения карательной акции, была захвачена и эвакуирована в сборные лагеря, где проводилась так называемая сортировка, дезинфекция и подготовка рабочих команд к отправке на трудовую повинность в Германию. Согласно донесению фон Готтберга, было пленено 6053 человека (4997 мужчин и 1056 женщин), по донесению Кубе — 2512 человек (2062 мужчины и 450 женщин). Чем вызваны эти расхождения в цифрах, сказать сложно. Могло быть все, что угодно, начиная от ликвидации и заканчивая вывозом людей в рейх. Однако, скорее всего, людей отправили в Германию. Как показывают документы, во время операций, проводившихся с июня по август 1943 г. в Минской области, СС и полиция «угнали все работоспособное население»[273].

Касаясь итогов операции «Коттбус», исследователи почти не обращают внимания на то, какие задачи ставились перед войсками СС и полицией, исходя из боевого приказа № 1, подписанного фон Готтбергом 15 мая 1943 г. Конечно же, главной задачей всегда была одна — уничтожение партизан, что, как напомним, требовал Гиммлер еще в своем приказе от 18 ноября 1941 г.[274] К лету 1943 г. взгляды СС на войну с партизанами изменились. Фюреры СС и полиции, отвечавшие за борьбу с «бандитизмом», убедились, что полностью ликвидировать партизан невозможно. Исходя из этого, боевые задачи для войск на этом этапе подразумевали под собой уже не столько уничтожение партизан (хотя никто от него никогда не отказывался), сколько ослабление их влияния в оккупированных районах. Этим объясняется то, почему фон Готтберг, руководивший не одной акцией — которые, по мнению советской стороны, всегда оказывались провальными, — продолжал находиться на своей должности и заниматься теми же самыми вопросами. Отсюда можно говорить о том, что задачи операции «Коттбус» в значительной степени были решены. Во-первых, опасное положение в тылу левого фланга группы «Центр» удалось предотвратить. Во-вторых, в партизанские зоны войска Красной армии допущены не были. В-третьих, было продолжено строительство укрепленного района (несмотря на все диверсионные акты партизан). В-четвертых, Борисовско-Бегомльская зона на какое-то время прекратила свое существование. И, в-пятых, партизаны понесли значительные потери (что признают известные военные историки A.C. Князьков и Ю.И. Чернов[275]).

Таким образом, фон Готтберг совсем не случайно отправил в Берлин донесение, в котором охарактеризовал операцию «Коттбус» как вполне удачную экспедицию.

В западной историографии детального анализа операции «Коттбус», к сожалению, не проводилось. По крайней мере, доступные на сегодняшней день работы немецких и американских историков не дают оснований утверждать обратное. Например, Михаэлис не стал утруждать себя анализом документов фон Готтберга и Кубе, и поэтому ограничился тем, что опубликовал письмо рейхскомиссара «Остланд» Г. Лозе от 18 июня 1943 г. на имя своего шефа А. Розенберга об июньской акции в Белоруссии. Учитывая, по какой линии шла эта бумага, понятно, чью позицию отстаивал рейхскомиссар[276].

В своей монографии Муньос попытался проанализировать итоги операции, однако историк идет известным путем, опираясь на донесение Кубе. Причем, как видно из исследования, Муньос не проводит четкой грани между документами фон Готтберга и тогдашнего гауляйтера Белоруссии, поэтому информация из двух разных источников сливается у него в одно целое, в котором предпочтение отдается отрывкам из документа Кубе[277].

Разумеется, и партизанское командование подвело свои итоги боев в мае — июне 1943 г. В справке начальника оперативного отдела БШПД подполковника А.И. Брюханова о боях партизан Бегомльской зоны Минской области с немецкими карателями (не ранее 12 августа 1943 г.) отмечалось:

«За время боев с противником партизанскими отрядами и бригадами выведено из строя свыше 2 тыс. солдат и офицеров противника, танков — 15, танкеток — 7, бронемашин — 2, орудий разного калибра — 4, автомашин грузовых — 63, автомашин легковых — 10, сбито самолетов — 2, пущено под откос 43 эшелона противника и взорван 1 ж. — д. мост.

Партизаны потеряли: убитыми — 88, ранеными — 57, без вести пропавшими — 14 чел.

Партизанами захвачены трофеи: минометов — 2, пулеметов — 4, винтовок — 29, автоматов — 10, патронов — 1 тыс., обоз из 82 подвод, лошадей — 1514, коров и мелкого скота — 267»[278].

В конце марта завершилась передислокация «Дружины» из Слуцка в Плисский район Вилейской области, в населенный пункт Лужки, где на базе батальона происходило формирование 1-го Русского национального полка СС. Гиль получил звание полковника. Отметил он его «особенным» образом — лично застрелил, как утверждали его бывшие сослуживцы, майора НКВД Гаврилова. А 28 марта приказал расстрелять лейтенанта Сироткина — Героя Советского Союза и депутата Верховного Совета[302].

В начале апреля 1943 г. из роты майора Кравчука, находившейся в разведке, на советскую сторону перешли старший лейтенант В.И. Нефедов и 5 солдат. А.Э. Блажевич, курировавший вопросы контрразведки, обвинил Кравчука в содействии перебежчикам и собственноручно его расстрелял. Труп Кравчука сутки пролежал в деревне Шенделы и был похоронен местными жителями[303]. В том же месяце (18 апреля) по приказу Гиля были расстреляны 13 «дружинников» за прослушивание сводок Совинформбюро[304].

В мае 1943 г. разложением «Дружины» занялось несколько бригад народных мстителей: им. К.Е. Ворошилова (командир — Д.В. Тябут), «Дубова» (командир — Ф.Ф. Дубровский), им. В.И. Чапаева (командир — В.В. Мельников), им. ЦК КП(б) Б (командир — А.Д. Медведев)[305].

Пристальное внимание к «Дружине» было вызвано, скорее всего, тем, что русское «формирование СД помимо удачных действий против партизан могло послужить базой, как предполагали в ЦШПД, для развертывания сил РОА. Этого советские патриоты не могли допустить ни в коем случае (особенно в Белоруссии, где население отнюдь не было поголовно лояльным по отношению к советской власти). Поэтому народные мстители делали все, чтобы развалить «Дружину», и их труды, надо сказать, давали определенные результаты. В отчете командира бригады им. ЦК КП(б) Б А.Д. Медведева (май 1943 г.) отмечалось: «Особенно широко пропаганда среди войск противника была развернута с мая 1943 г., имевшая своей целью разложение войск противника. В результате этой работы перешло в бригаду из 1-го русского национального белогвардейского полка 35 человек»[306].

Однако, несмотря на старания подпольщиков и партизан, «Дружина» оставалась крепкой боевой частью, в результате чего ее привлекли к операции «Коттбус», доверив наступать на одном из главных направлений — бегомльском. В боях против партизан часть Гиль-Родионова в целом неплохо себя показала. И переходов на сторону партизан, по всей видимости, не было. Так, С. Стеенберг пишет: «В мае 1943 г. "Дружина" вместе с немецкими частями приняла участие в крупной акции против партизан. Поведение ее не давало никаких поводов к критике. Перебежчиков не было»[307].

О том же самом говорит и бывший командир бригады «Железняк» И.Ф. Титков: «В то время бригада Гиль-Родионова представляла собой еще крепкое формирование. За все время карательной операции "Коттбус" никто из ее солдат не перешел на нашу сторону. Безусловно, в ее рядах было немало солдат и офицеров, которые задыхались в фашистских мундирах, стремились перебежать к нам, но они пока еще не решались на такой шаг. К тому же среди них было значительное число белоэмигрантов, кулацких элементов и других отпетых врагов Советской власти, которые дрались против нас с упорством обреченных»[308].

Только в воспоминаниях бывшего начальника БШПД П.З. Калинина отмечается: «За время экспедиции немало "дружинников" перешло на сторону партизан. Они показали, что моральный дух у личного состава "бригады" очень низкий, что большинство солдат не одобряют действий своего командира, что идея создания "новой", национал-социалистской, то есть фашистской, России не находит среди них поддержки»[309].

Утверждения П.З. Калинина слишком однозначны. Возможно, кто-то из «дружинников» и перебежал к партизанам, но это были единицы. Что касается морального духа, то в период операции «Коттбус» он был еще на должном уровне, не то что в августе 1943 г. Да и к тому же П.З. Калинин вряд ли мог знать во всех подробностях то, что происходило внутри 1-го Русского национального полка СС. Больше осведомлен в этом вопросе был И.Ф. Титков. Его бригаде непосредственно приходилось вести бои с «родионовцами», и он замечает: «В то время обстановка у нас была очень напряженной [июль 1943 г. — Прим. авт.]. Железняковцы только что вышли из карательной операции "Коттбус" и вели бои против бригады Гиль-Родионова. Она клином врезалась в Бегомльский район. К тому же ожидалось прибытие более крупных частей немцев на борьбу с нами. О возможности перехода бригады Гиль-Родионова на сторону партизан тогда и думать не приходилось»[310].

В мемуарах Р.Н. Мачульского встречается информация о том, что партизаны, загнанные немцами в район Домжерицких болот, вышли оттуда, организовав прорыв на участке, который удерживала «Дружина». Более того, «как во время блокады, так и после нее большинство солдат и офицеров бригады лояльно относились к местному населению, и нередки были случаи, когда родионовцы при встрече с партизанами не обстреливали их»[311].

Не исключено, что в некоторых подразделениях «Дружины» действительно были солдаты, которые не занимались террором в отношении мирных граждан, сознательно давали народным мстителям выйти из «котла», а в отдельных случаях, не желая пролития крови, отказывались вступать в перестрелки с партизанами. Однако есть и другие факты — безжалостный разгром партизанского госпиталя бригады «Железняк», участие в блокаде Домжерицких болот, когда партизан и местное население, оказавшееся там, беспощадно уничтожали, «усмирительные акции», включая сожжение деревень и расстрелы женщин, стариков и детей (о чем пишет И.Ф. Титков). И делало это большинство «дружинников», а не какая-то маленькая горстка индивидов, окончательно потерявших человеческий облик.

Моральный климат, сложившийся к тому времени в русской бригаде, вызывал беспокойство у немцев. В СД засомневались в способности Гиля эффективно командовать соединением. В Берлин пошли сообщения о политической неблагонадежности солдат и офицеров, а в одном из рапортов прямо констатировалось: «Родионов не внушает доверия своим поведением» и предрекалось, что «в ближайшее время "Дружину" постигнет катастрофа»[312].

Изменение в настроении Гиля заметил и шеф VI управления РСХА Вальтер Шелленберг. Он вспоминал: «После нескольких бесед с ним у меня начало складываться впечатление, что… его позиция претерпела изменения. Он считал, что обращение немцев с русским гражданским населением и военнопленными — а против такого обращения я и сам восставал, хотя и тщетно [В. Шелленберг активно участвовал в создании оперативных групп полиции безопасности и СД, которые занимались уничтожением евреев и коммунистов. Как известно, к выполнению этих "задач" активно привлекались и подчиненные Гиль-Родионова. — Прим. авт.], — должно привести к катастрофическим последствиям. С другой стороны, я вынужден был отстаивать точку зрения Гиммлера. Я просил Гиля не забывать, что обе стороны прибегали ко все более жестоким и беспощадным методам ведения войны. Если посмотреть на партизанскую войну непредвзято, то вряд ли можно утверждать, что русские не повинны в таких же зверствах, что и немцы; возможно, они даже превзойти немцев в жестокости. Родионов напомнил мне, в свою очередь, об утверждениях нашей пропаганды, что русские люди "недочеловеки". Я ответил, что он не зря употребил слово "пропаганда" — ведь на войне так трудно провести четкую грань между моральным и аморальным. Я был убежден, что белорусы, украинцы, грузины, азербайджанцы, туркмены и представители других национальных меньшинств воспримут эти лозунги должным образом, именно как пропаганду военного времени.

Когда мы начали терпеть неудачи в России, наша секретная служба в своей работе тоже, естественно, начала сталкиваться с трудностями. Возникли определенные трудности и с руководством "Дружиной". Несмотря на мои неоднократные предупреждения, случилось то, чего я боялся…»[313]

Наиболее сложным представляется вопрос, — когда конкретно Гиль решил перейти к партизанам. По нашему мнению, это произошло спустя несколько недель после завершения операции «Коттбус» (май — июнь 1943 г.). В этот период завершилось формирование бригады, внутри соединения была проведена, как отмечает Свен Стеенберг (Штеенберг), интенсивная кампания «пропаганды патриотизма». В июне Гиль встретился с фон Готтбергом, который отослал в РСХА хвалебный отзыв о действиях «родионовцев». До определенного момента «Дружина» оставалась вполне лояльным оккупантам соединением (в другом случае ее бы перебросили в другой район Белоруссии). Поэтому командование СС и полиции доверило Гилю продолжать борьбу с партизанами в том же самом районе[314].

Однако желание остаться в живых для Гиля всегда было важнее, чем какая-либо идеология. Он не мог не замечать, что дела у немцев идут все хуже и хуже, а над ним самим уже сгущаются грозовые тучи, как над человеком, вызывающим подозрения у руководства СД. Понятно, свое желание выжить Гиль умело маскировал, используя для этого демагогию, апелляцию к постулатам морали, напускную рефлексию, вызванную якобы глубочайшим переживанием за судьбу русского народа. Хотя, по всей видимости, речь шла о совсем других вещах. Привыкнув к власти, он не хотел просто так с ней расставаться. Сохранить эту власть, пусть и в другом качестве, а также собственную жизнь, можно было, вернувшись на советскую сторону.

Идя на вторичную измену, Гиль понимал, что с ним очень быстро могут разобраться органы НКВД — НКГБ. Но за время службы у немцев Родионов, во-первых, получил доступ к секретной информации, которую можно было предоставить чекистам. Во-вторых, чтобы сохранить себе жизнь, можно было принести в жертву ряд фигур из своего окружения, которыми давно интересовались на Лубянке; на этих людей, в случае чего, можно было переложить и ответственность за собственные преступления. И, в-третьих, завоевать доверие у партизан можно было путем проведения операции, которая повлечет за собой большие потери у немцев.

В отношении личного состава Гиль решил «приспустить вожжи» и отчасти устранился от командования. Твердая политическая работа в бригаде отсутствовала, налицо были предпосылки возможного развала. Самутин вспоминал: «Немцы не вмешивались, а Гилю было наплевать на все. Он завел себе молодую "бабу" и все больше и больше пил. Вокруг него создавался все более и теснее узкий круг прихлебателей и собутыльников. Я не был вхож в этот круг, но Точилов какое-то время принадлежал к нему и приносил мне все более и более пугавшие меня рассказы о полной безыдейности, царящей в этом кругу, о бесперспективности всего дела, о воцарившемся настроении, которое точнее всего описывается, как "пир во время чумы»[315]. То же самое отмечает и С. Стеенберг: «Поведение лиц, окружавших Гиля, однако, оставляло желать лучшего. Они проводили время за выпивкой, картами — появились и женщины. Гиль все меньше заботился о своих обязанностях командира. Недовольство им у офицеров части все увеличивалось»[316].

Вероятно, во время застолий в узком кругу, которые организовывал Гиль, активно шли разговоры о переходе на советскую сторону. Точку зрения командира «Дружины», очевидно, разделяли полковник Орлов, майоры Шепелев и Шепетовский, капитан Тимофеев. Негативно к Родионову были настроены Блажевич, Богданов, майоры Фефелов и Юхнов, а также, разумеется, все эмигранты.

Обращает на себя внимание то, что в числе недругов комбрига была группа офицеров из «Службы предупреждения». Внимательно отслеживавший работу этого органа А.Э. Блажевич установил наблюдение за Родионовым. Вероятно, именно с подачи Блажевича среди офицеров бригады, лояльно настроенных к немцам, был поднят вопрос о несоответствии Родионова занимаемой должности.

Блажевич сам был не прочь занять должность командира бригады (с неплохой перспективой стать впоследствии командиром эсэсовской дивизии). По словам Родионова (высказанным уже после перехода к партизанам), в бригаду должно было поступить новейшее вооружение, в том числе танки и артиллерийские орудия. Но вместо этого в район дислокации соединения в конце июля 1943 г. стали прибывать части СС и полиции. У Родионова возникли подозрения, что немцы намеревались предпринять в отношении «Дружины» какие-то меры. Насколько были обоснованы эти опасения, сказать однозначно нельзя, однако его желание перейти к партизанам усилилось. Подозрение Гиля вызывала и загадочная командировка Блажевича в Берлин[317]. К этому времени отношения Родионова с Блажевичем безнадежно испортились. Командир «Дружины» прекрасно знал, что его заместитель — человек хитрый и амбициозный и может его предать. Вообще, фактически вся «Служба предупреждения» была против Гиля (за исключением майора Алелекова).

12 июля 1943 г. связной партизан Павел Шаметько доставил новое письмо из «Дружины». Оно было длинным, на трех листах, и в нем было полно ругани. Партизаны ответили в том же духе, используя нецензурную лексику. После этого Родионов переписывался с партизанами, уже не ставя в известность Богданова.

Вскоре партизаны выяснили, что внутри командного состава соединения наметился разлад, а у самого Гиля возникли серьезные сомнения относительно дальнейшей службы у немцев. И последующие письма — а их было более 20 — подтвердили это предположение.

После недели переписки Гиль неожиданно поставил вопрос о гарантиях в случае перехода. Титков и Манкович заподозрили Гиля в неискренности, считая, что его готовность перейти на советскую сторону — хитроумная игра СД[322]. Тем не менее партизаны запросили Москву и 23 июля получили ответ начальника ЦШПД П.К. Пономаренко: «Дать гарантию, усилить агитацию, использовав любую связь, в том числе и личную переписку с Гиль-Родионовым, для разложения его бригады»[323].

Такое же указание, согласно воспоминаниям бывшего начальника БШПД П.З. Калинина, получило командование бригады им. К.Е. Ворошилова. Командиру соединения, Д.В. Тябуту, 23 июля 1943 г. было дано разрешение начать прямые переговоры с Гиль-Родионовым. Возможно, в тот момент обозначилось соперничество между партизанскими соединениями за то, кто быстрее распропагандирует Родионова[324].

Указания, поступившие из ЦШПД, навели командиров бригады «Железняк» на мысль о выпуске обращения, адресованного командованию «Дружины». Материал готовился при участии редактора партизанской газеты М.А. Загоровского. Партизаны обращались к Родионову, Богданову, Орлову, Волкову, Шепелеву и другим офицерам, призывая их одуматься. «После разгрома немецких войск в районе Курска и Орла, — писали народные мстители, — одни лишь идиоты могут цепляться за фашистскую Германию, как утопающий за соломинку»[325].

В обращении предлагалось: всей бригаде перейти к партизанам. Чтобы переход прошел без эксцессов, давалась гарантия — никто из офицеров не будет арестован, кроме лиц, изоляции которых потребуют партизаны. Все офицеры будут восстановлены в советских воинских званиях, будут иметь возможность наладить переписку с родственниками, оформить для них через ЦШПД денежные аттестаты. Было дано обещание, что будет сделано все, чтобы они могли полностью реабилитировать себя перед Родиной[326].

Партизаны подготовили обращение в нескольких экземплярах — для каждого старшего офицера. Обращение разослали через подпольщиков, минуя постоянного связного Павла Шаметько. Сделано это было с тем расчетом, чтобы посмотреть на реакцию «дружинников», узнать, с кем можно вести переговоры, а с кем нет. С другой стороны, этим шагом преследовалась и другая цель: усилить наметившийся раскол в «Дружине» и в дальнейшем договариваться с теми офицерами, которые заинтересованы в предложении партизан.

Несколько дней спустя в бригаду «Железняк» доставили ответы. Исходя из них, стало проясняться, кто и какой позиции придерживается. Так, Богданов сразу отверг предложение партизан, написав, что будет «до последней капли крови сражаться за новую Россию». Полковник Волков сказал, что готов служить хоть самому черту, были бы только водка и женщины. Он и в самом деле ежедневно устраивал вечеринки и «свадьбы», причем не брезговал даже тем, чтобы вытянуть из тюрьмы «Службы предупреждения» тех женщин, которые были связаны с подпольем и подлежали расстрелу. Полковник Орлов писал, что разделяет в основном позицию партизан, однако он не очень верил в предоставляемые гарантии, не без оснований полагая, что за измену Родине их ожидает наказание. Майор А. Шепелев ответил расплывчато, сославшись на то, что он вынужден быть осторожным в своих словах[327].

Ответ от самого Гиль-Родионова несколько задержался. Письмо он передал через Шаметько. Титков замечает, что тональность послания комбрига «Дружины» изменилась: «В нем совершенно отсутствовала ругань в адрес Советской власти, евреев и большевиков, как это имело место в его предыдущих письмах. Отсутствовала и агитация за "новую Россию". Теперь его больше всего интересовали наши гарантии: на чем они основаны и нет ли в них провокации с нашей стороны. В ответ мы написали листовку под названием "Родина зовет!"»[328].

Партизанская листовка на Родионова подействовала, однако на переговоры с народными мстителями, намеченными на 28 июля, пришел начальник контрразведки Богданов. Встреча была назначена на мосту между деревнями Будиловка и Красное. Командование бригады «Железняк» представлял капитан П.П. Юрченко. Однако переговоры тут же зашли в тупик. Оказалось, до войны Богданов и Юрченко служили в одной воинской части, и общение свелось к тому, что Юрченко пристыдил своего бывшего командира, а Богданов, не желая его слушать, якобы трусливо бежал с места встречи.

По информации П.З. Калинина, на встречу с Богдановым пришел командир бригады им. К.Е. Ворошилова Д.В. Тябут. Переговоры не принесли результатов. Богданов категорически отверг предложение о переходе к партизанам. «Единственной его "уступкой" было обещание не участвовать в карательных экспедициях. Но этот вопрос решал не он, а гитлеровское командование»[329]. Та же точка зрения встречается у С. Стеенберга: «Богданов категорически отклонил предложение о переходе и согласился только на то, что бригада не будет ничего предпринимать против партизан, в случае если они, со своей стороны, не будут тревожить население, немецкие части и самую бригаду. Переговоры окончились безрезультатно»[330].

Партизаны были удивлены таким поворотом событий. В письмах Родионова вроде бы говорилось о его готовности вести диалог, но фигура Богданова, неожиданно пришедшего на переговоры, спутала карты. Ситуация прояснилась несколько позже, когда из штаба Гиль-Родионова доставили записку майора Шепетовского. Из нее следовало, что внутри «Дружины» произошло столкновение между двумя группами офицеров — теми, кто собирался остаться у немцев, и теми, кто готовился перейти к партизанам. Группу «невозвращенцев» возглавлял Богданов, который в отсутствие Блажевича заручился поддержкой СД и стал твердо добиваться замены Родионова на посту комбрига, обвиняя последнего во всех неудачах. Богданову было известно и то, что Гиль ведет переписку с партизанами, но ее конечной цели он не знал. Поэтому Богданов лично отправился на переговоры, как представитель Родионова. Параллельно с этим он поручил своим сотрудникам (более 40 человек) собирать компромат на комбрига, не останавливаясь ни перед чем. И в начале августа контрразведчики бригады арестовали подпольную группу из села Глинное. Однако вытянуть какую-либо ценную информацию из подпольщиков не удалось, и всех советских агентов ликвидировали 5 августа 1943 г.

Становилось все более очевидно, что в ближайшее время Родионов будет снят с должности. Он и сам это чувствовал, боялся вести переписку, а просил обо всем информировать партизан майора Шепетовского, чье послание и было передано Титкову. Гиль получил ответ: «Командиру русской национальной бригады Родионову. Считаю нужным напомнить вам о провале переговоров вашего и нашего представителей на мосту между деревнями Будиловка и Красное. Предлагаю переговоры вести лично. Ответ ожидаю завтра к 8.00. Встречу назначаю в деревне Будиловка»[331].

Родионов не отвечал больше недели. П.З. Калинин утверждает, что Гиль пошел на переговоры с Д.В. Тябутом 10 августа 1943 г.[332] Иная версия содержится в мемуарах И.Ф. Титкова. Родионов попросил Шепетовского написать очередное послание командиру «железняковцев» 13 августа 1943 г.:

«Командиру партизанской бригады "Железняк" капитану Титкову.

Обращаюсь к Вам, имея на то полномочия командира русской национальной бригады подполковника Родионова. Подполковник предложил мне сообщить Вам, что им ведется подготовка для контактирования ваших действий с действиями руководимой им бригады. Поэтому впредь до согласования с Вами и осуществления этих мероприятий предлагаем Вам не производить военных операций против нас, что будет, в свою очередь, выполнено и нашей стороной, не допуская сторонами провокационных действий. Необходимо это для избежания излишних бессмысленных потерь сторон. Он высказывает сожаление о происшедшем в Юхновке вследствие невозможности своевременного предупреждения Вас о его намерении. Дальнейшие переговоры об условиях подполковник начнет в ближайшие дни…

…Прошу содержание этого письма не предавать огласке во избежание срыва намечаемых мероприятий. Ожидать ответ буду в Глинном в возможно краткий срок»[333].

Из письма видно, что Гиль уже настроился на переход к партизанам, о чем свидетельствует такой штрих, как указание в послании своего советского офицерского звания (подполковник, а не полковник).

Нельзя также пройти мимо эпизода с деревней Юхновка. В деревне дислоцировался батальон майора Фефелова, и не проходило ни дня, чтобы батальон не сделал вылазку в сторону Бегомля. Фефелов посылал гневные письма партизанам, грозился отомстить за переход к народным мстителям его роты станковых пулеметов. В ночь на 13 августа 1, 3 и 5-й отряды бригады «Железняк» нанесли внезапный удар по Юхновке и полностью уничтожили батальон. Около 100 «дружинников» было захвачено в плен, а майор Фефелов — убит во время боя. Утром «родионовцы», силами до полка, безуспешно попытались отбить населенный пункт.

Возникает вопрос: кто отдал приказ о наступлении на Юхновку: Родионов или Богданов? Приказ должен был отдавать Гиль, но, учитывая, в каком состоянии он находился, ввод в бой батальонов «Дружины» мог санкционировать Богданов, чья служба ужесточила контроль над личным составом бригады. Родионов отправлял через майора Шепетовского письма партизанам и надеялся, что офицеры, сочувствующие ему, не отвернутся. Определенная власть в руках Гиля оставалась, однако в любой момент он мог потерять и ее[334].

Партизаны ответили Родионову, назначив новую встречу — в деревне Будиловка 16 августа 1943 г. Командование бригады «Железняк» основательно подготовилось к ней: отряды народных мстителей сосредоточились возле населенного пункта Бересневка. В Юхновке было оставлено два подразделения, вооруженных автоматами. В Будиловку были выделены патрули. Один из отрядов блокировал дорогу Пустоселье — Бересневка, другой — отрезал дорогу на Докшицы. Из кавалеристов бригады был создан подвижный заслон в сторону Парафьяново, Крулевщины и Докшиц[335].

Утром 16 августа подразделения, верные Родионову, заняли оборону на опушке леса, сразу за деревней Будиловка. Как было условленно заранее, в самой деревне, с каждой стороны, должны были быть только патрули (по 12 человек). Гиль приехал на переговоры в сопровождении полковника В.М. Орлова и майора Шепетовского. От бригады «Железняк» на переговоры отправились И.Ф. Титков и его заместитель по разведке A.B. Скляренко. К месту встречи партизанских командиров доставил на мотоцикле адъютант Родионова — капитан И.И. Тимофеев[336].

Титков вспоминал: «Почти в самом центре деревни возле избы, что вдавалась в огород, стояли легковая машина и два мотоцикла. Капитан довез нас к этому месту и сказал:

— Ну вот и приехали!

Возле крыльца нас встретил полковник В.М. Орлов, мужчина среднего роста, худощавый. Пожимая нам руки, Орлов сказал, что командир бригады ждет нас в избе. Мы переступили через порог. В.В. Гиль-Родионов сидел за столом лицом к двери. Он вышел на середину избы: подвижный, плотно сбитый, среднего роста, моложавый, сероглазый.

Мы представились друг другу:

— Владимир Владимирович.

— Иван Филиппович»[337].

В начале беседы Титков поинтересовался, известно ли Гилю о разгроме немцев в районе Курска и Орла. Родионов усмехнулся, сказав, что ежедневно слушает московское радио. Затем Гиль, сделав серьезный вид, перешел к вопросу, наиболее важному для него: «Скажите нам откровенно, безо всякой философии: если мы перейдем к вам, сохраните ли вы нашу бригаду под моим командованием? Это очень важно для меня. Чем вы можете подтвердить свои гарантии для моих солдат и офицеров?»[338]

Титков дал Родионову радиограмму начальника ЦШПД П.К. Пономаренко, где говорилось о гарантиях для «дружинников», которые перейдут к партизанам. Но переход был возможен только на следующих условиях:

— бригада в полном составе, с вооружением, складами боеприпасов, запасами продовольствия, переходит в подчинение командования партизанского соединения и сразу же начинает активные боевые действия против немецких оккупантов;

— командование бригады доставляет и передает в распоряжение партизанского штаба для предания суду начальника контрразведки Богданова и гауптштурмфюрера СС, князя Святополк-Мирского, а с остальными поступает по своему усмотрению;

— если эти требования будут соблюдены, командование партизанского соединения обещает сохранить жизнь всем солдата и офицерам «Дружины» и предоставить им возможность «в боях искупить свою вину перед Советской Родиной и ее народом»[339].

Родионов согласился с условиями и обещал выполнить все пункты договоренностей. Кроме этого, он протянул Титкову приказ, который намеревался объявить по своей бригаде 16 августа:

«Приказ частям 1-й Антифашистской партизанской бригады.

16 августа 1943 г. д. Бересневка Существование русской национальной бригады имело целью:

1. Накопление русских вооруженных сил для дальнейшей борьбы за Родину.

2. Для всемерного препятствия и предотвращения чингисханской политики порабощения германскими фашистами русского народа на оккупированной русской территории.

С апреля 1943 года немецкое командование, боясь русских национальных сил, на дальнейшее их увеличение не идет, силясь превратить существующие русские подразделения и части в послушное орудие для порабощения русского же народа.

Все попытки со стороны нашей бригады воспрепятствовать немецким захватчикам в сжигании сел и истреблении русского населения успеха не имели. Давая обещания и заверения, фашистские гады в то же время производили свои кровавые расправы над невинными безоружным мирным населением.

Гитлеровские бандиты, неся смерть и уничтожение всем народам, производят дикие расправы над русским населением, лицемерно пытаясь обмануть русский народ, заявляя о доброжелательном якобы их отношении к русскому народу.

Действительность показала, что ни о какой "новой России" они не думают и что у них лишь одна цель — порабощение русского народа.

Во имя спасения Родины от порабощения ее фашистскими захватчиками приказываю:

1. С сего числа бригаду именовать "1-я Антифашистская партизанская бригада".

2. Вменяю каждому бойцу бригады беспощадно истреблять фрицев до последнего их изгнания с русской земли.

3. С сего числа приветствие "хальб-литр" отменить, приветствовать прикладыванием руки к головному убору согласно Строевому уставу РККА.

4. Все фашистские знаки — свастики, черепа, вороны и другие знаки — снять.

5. Поздравляю офицеров и бойцов с присоединением к священной борьбе за нашу великую Родину.

Слава нашему великому народу!»[340]

Содержание приказа не вполне понравилось Титкову и Скляренко. Формулировки типа «накопление русских вооруженных сил для дальнейшей борьбы за Родину», «немецкое командование, боясь русских национальных сил», «действительность показала, что ни о какой "новой России" они не думают» не могли не вызвать у большевиков отторжения. Однако партизанские командиры из тактических соображений не стали ревизовать этот документ. Они сказали, что если приказ будет реализован, то Родионов и его подчиненные только одним этим заслужат доверие советского народа. Пытаясь не показывать свое скептическое отношение к приказу, Титков и Скляренко предложили Гилю составить на имя П.К. Пономаренко совместную радиограмму о переходе его бригады на сторону партизан, о чем непременно будет доложено И.В. Сталину. Родионов согласился. Было подготовлено несколько вариантов радиограммы, пока составители не остановились на одном из них:

«Москва,

начальнику Центрального штаба

партизанского движения

П.К. Пономаренко

После встречи с командованием бригады "Железняк" Титковым объявляю соединение партизанским, открываю действия Докшщы, Крулевщина, Глубокое, Лужки. Немцы, генерал Богданов и другие будут выданы. Прошу Ваших указаний. Титков, Родионов»[341].

После составления радиограммы Титков спросил Гиль-Родионова, как писать его фамилию под сообщением. Ответ был таков: «Отныне Гиля нет, а есть Родионов». Возник также вопрос, как оперативно доставить сообщение на партизанский пункт связи, находившийся в 40 км от места переговоров, — в деревне Великое Поле. Родионов предложил посадить посыльного бригады «Железняк» на их мотоцикл. Так и поступили, о чем Титков и Скляренко позже пожалели: мотоциклист Гиль-Родионова, с которым поехал посыльный, был в немецкой форме, и это обстоятельство едва все не погубило. Рота охраны партизан в Великом Поле приняла их за немцев и открыла огонь на поражение. Мотоцикл перевернулся в кювет, где посыльные лежали несколько часов. В результате к очередному сеансу связи они не успели, и радиограмма была отправлена в Москву только 17 августа 1943 г.

Подготовив радиограмму, Титков и Родионов перешли к обсуждению плана перехода бригады. Гиль сказал, что у него есть надежные люди во всех частях, и они наблюдают за тем, как ведут себя Богданов, Святополк-Мирский, капитан Шмелев и другие офицеры, подлежащие выдаче. Желая покончить с вопросом перехода, Родионов попросил помощи у Титкова. Она сводилась к следующему:

— снять засады партизан в сторону Докшиц и Пустоселья, чтобы он мог свободно проехать к верным ему частям и подразделениям;

— передать в его распоряжение подпольщиков бригады «Железняк» в его соединение: с их помощью он хотел усилить свои опорные подразделения;

— выделить в его распоряжение на время перехода конную группу автоматчиков и подразделение, вооруженное противотанковыми ружьями;

— прикрыть его подразделения со стороны Долгиново, Будслава, Парафьяново и в период нанесения удара на Докшицы — со стороны Крулевщины, где немцы располагают крупными силами[342].

Затем Титков и Родионов перешли к обсуждению плана уничтожения гарнизона станции Крулевщина. По словам Титкова, идея нападения принадлежала Родионову. По версии начальника штаба 3-го отряда бригады «Железняк» С.М. Табачникова, операцию предложил Титков, чтобы проверить «родионовцев» в бою. Менее сложным представляется вопрос о нападении на Глубокое. Эта задача давно ставилась перед народными мстителями, и переход «дружинников» оказался поводом, чтобы ее решить.

Партизанский план был построен на внезапности нападения на гарнизон и восстании узников местного гетто. Эти вопросы с начала августа 1943 г. прорабатывались командованием 1-й партизанской бригады им. A.B. Суворова (командир — П.А. Хомченко, комиссар — Н.Е. Усов). В частности, для организации восстания в гетто были направлены агенты Б. Цымер и М. Ледерман. Но гарнизон в Глубоком был очень сильный, и народные мстители не учли главного: немцы могут быстро перебросить в Глубокое крупные силы полиции и войск СС[343].

Тем не менее при обсуждении оперативных мероприятий между Родионовым и Титковым было достигнуто полное взаимопонимание. Чтобы поддерживать тесное взаимодействие, они решили обменяться офицерами связи: в бригаду «Железняк» был направлен майор Шепетовский, а к Родионову — сержант НКВД С.М. Табачников (ему также поручили арестовать Богданова и всех сотрудников «Службы предупреждения», немецких офицеров СД, белорусских коллаборационистов).

Однако на этом переговоры не завершились. Партизаны были обеспокоены тем, что среди «родионовцев» было немало, с точки зрения A.B. Скляренко, «неблагонадежных людей». Было принято решение направить в бригаду Родионова группу партизанских политработников из 5-го отряда во главе с А.Н. Костеневичем. В свою очередь, Титков попросил Родионова прислать в его распоряжение группу хорошо подготовленных офицеров, чтобы поставить их на командные должности в партизанских отрядах своей бригады, в которых, как можно предположить, ощущалась нехватка командирских кадров после операции «Коттбус».

Переговоры, по воспоминаниям И.Ф. Титкова, завершились так:

«Гиль-Родионов внимательно слушал меня.

— Нам нужна от вас строевая записка, чтобы мы могли радировать в Москву. Дело в том, что весь личный состав вашей бригады должен быть включен в списки партизан, а на офицеров — восстановлены личные дела. После перехода нам надо совместно с вами оформить на них аттестационный материал. За ними будут сохранены воинские звания и командирский стаж…

Мы чувствовали, что наше сообщение обрадовало Гиль-Родионова и его офицеров. Все они, в том числе и сам комбриг, повставали со своих мест и бросились к нам с объятиями. Гиль-Родионов со слезами на глазах обнял сперва меня, потом Скляренко и долго тискал нас. Я поздравил его и его помощников с возвращением под знамя Советской Родины»[344].

Насколько искренними были эти душевные излияния Родионова, сказать сложно, но Титков и Скляренко их оценили и остались вполне удовлетворенными тем, как прошли переговоры. Теперь начиналось самое главное — переход «Дружины».

Попрощавшись с командованием бригады «Железняк», Родионов сел в машину и выехал в деревню Бересневка вместе с В.М. Орловым и С.М. Табачниковым. Последний через много лет после войны вспоминал: «Честно, ехать в бригаду Родионова было страшновато. Сел в его машину — разные мысли обуревали… Когда приехали, Родионов распорядился построить один из полков и зачитал заранее приготовленный приказ. Встречен он был с ликованием»[345].

Но прежде чем произошло то, о чем рассказывает С.М. Табачников, Родионов решил покончить с Богдановым и немцами. Войдя в штаб, Гиль вызвал к себе офицера СС Леткера, отвечавшего за связь с органами СД и полиции. Леткер находился в нетрезвом состоянии: накануне переговоров Родионов распорядился организовать для «немецких товарищей по борьбе с большевизмом» обильное застолье. Как только вошел Леткер, Гиль подсунул ему составленное Шепетовским письмо, где якобы вскрывалась предательская сущность Богданова и его людей, связавшихся с партизанами. Родионов указал на Табачникова, стоявшего рядом с ним, как на своего агента, оказавшего помощь в разоблачении «продажных» офицеров. Леткер приказал вызвать Богданова. Когда тот зашел в штаб, Родионов стал задавать ему вопросы, выстраивая их таким образом, чтобы убедить эсэсовца в предательстве начальника контрразведки. «Вы получали письма от партизан? — начал разговор с ним Гиль-Родионов. — Давно ли вы установили с ними связь?» — «Да я всего лишь одно письмо получил от них, — ответил Богданов. — Помните, мы вместе с вами читали его и мой ответ им. Оно так и осталось у вас». — «Вот видите? господин Леткер, все подтвердилось. Арестовать его за связь с партизанами!»[346]

Таким же путем, но уже за связь с Богдановым, были арестованы князь Святополк-Мирский, граф Вырубов, капитан Шмелев, все сотрудники «Службы предупреждения», а затем — весь немецкий персонал, находившийся при бригаде. Также партизанам были переданы представители гражданской администрации — бургомистр Докшицкого района Парфенович, начальник полиции Трофимович и ряд других чинов из жандармерии вспомогательной службы полиции порядка. Все немцы, за исключением некоторых офицеров, были повешены в деревне Бересневке («для поднятия боевого духа солдат» 1-й Антифашистской бригады). Остальных арестантов (более 40 человек) — двумя командами и под охраной, организованной капитаном И.И. Тимофеевым, — отвели в бригаду «Железняк». Лица, представлявшие интерес для НКВД — НКГБ, были посажены отдельно, а остальных казнили без суда и следствия. Были расстреляны оберштурмфюрер СС Хайль, старший офицер сувалковского лагеря военнопленных капитан Франц, бургомистр Докшицкого района Парфенович, начальник полиции района Трофимович и еще несколько человек[347].

К 19.00 16 августа 1943 г. Родионов сообщил Титкову, что переход 1-го полка в Бересневке завершен. Теперь он отправляется во 2-й полк майора А. Шепелева, батальоны которого дислоцировались в населенных пунктах Пустоселье и Глинное. Гиль просил, чтобы партизанские засады на пути его следования были сняты. Титков сразу же выслал своего связного верхом на коне. Но связной все-таки опоздал, и Родионов вместе с С.М. Табачниковым, который его сопровождал, едва не погибли. Табачников вспоминал: «По дороге машина подорвалась на мине, поставленной одним из партизанских отрядов. Мы с Родионовым сидели в кабине, а взрыв произошел под задней частью кузова; были ранены несколько солдат, а нас только оглушило. Пересели на другую машину, приехали в деревню, где дислоцировался полк. Родионов и здесь зачитал приказ о переходе на сторону партизан. Произошел любопытный эпизод: командир полка [майор А. Шепелев. — Прим. авт.] показал мне и Родионову… орден Красного Знамени, который вытащил из ботинка. Он хранил его, рискуя жизнью…»[348]

Общий переход «Дружины» на сторону партизан завершился к 24.00 16 августа. Большинство русских эсэсовцев встречали приказ Родионова криком «ура!», обнимались, качали своих офицеров, требовали, чтобы их послали в бой. Однако немалая часть «дружинников» проигнорировала приказ и бежала в сторону Долгиново, Будслава и Докшиц, где стояли немецкие гарнизоны. Партизанские заслоны отловили более десятка беглецов и вернули их в Глинное, где, по приказу Родионова, солдат расстреляли. Но, разумеется, это были далеко не все, кого удалось схватить. К примеру, выехавшего в Глинное Титкова перед деревней Вольбаровичи обстреляла одна из групп верных немцам «дружинников». Титкову с водителем пришлось спешно нестись в лес, чтобы избежать расправы[349].

Поздно ночью Титков с Родионовым провели оперативное совещание. Гиль подробно доложил план предстоящей операции по овладению городом Докшицы и станцией Крулевщина. Бой за Докшицы Родионов намеревался начать с рассветом. У него был немецкий пароль на десять суток. Около полуночи он связывался с комендантом города по рации и согласовал с ним отвод своих тылов в населенный пункт. Такой шаг, как он объяснил коменданту, вызван тем, что партизаны якобы отводят свои силы в сторону Лепеля. Если партизаны выловили всех беглецов из его бригады, рассуждал Родионов, то захватить Докшицы можно быстро. Он просил Титкова выделить в его распоряжение один отряд в качестве резерва.

В Докшицах дислоцировался учебный батальон «дружинников». Гиль планировал его разоружить и передать партизанам. В то время как будет осуществляться захват Докшиц, одно из подразделений «родионовцев» ворвется в Лужки и выведет оттуда оставшийся там батальон. При проведении налета на станцию Крулевщина Родионов просил надежно прикрыть его роты со стороны Будслава и Парафьяново, блокировать кавалерийскими группами дороги в направлении Подсвилья и Крулевщины[350].

Титков одобрил план Родионова; правда, у него были опасения, что соединение недавних «дружинников» может не справиться с выполнением боевой задачи. Фактически 1-я Антифашистская партизанская бригада вступала в бой без всякой реорганизационной паузы. Партизанское командование еще не успело как следует присмотреться к Родионову и его помощникам, не поступало и установок из ЦШПД и БШПД в отношении того, как использовать соединение бывших коллаборационистов.

Опасения Титкова не были напрасными. Последующие события показали, что одними обещаниями удержать можно не всех.

На рассвете 17 августа 1943 г. подразделения Родионова в составе колонны двинулись маршем на Докшицы. Первым к городу подъехал грузовик Гиля. Дорогу ему преградила рогатка из колючей проволоки, возле которой стояли два немецких военнослужащих и два сотрудника вспомогательной полиции. Один из немцев спросил пароль. Родионов дал отзыв на немецком языке, после чего подал команду колонне на въезд в город. Машины остановились в центре населенного пункта. Гиль оставил грузовик и приказал спешиться. Дальше все произошло молниеносно. Подразделения, получив боевые задачи, ринулись в атаку. Немцы не успели понять, что происходит, и были практически сразу уничтожены, хотя в некоторых зданиях все же образовались очаги сопротивления. Учебный батальон «Дружины» был разоружен без единого выстрела. Все пленные поступили под охрану автоматчиков из бригады «Железняк»[351].

Родионов с группой солдат направился на квартиру к Блажевичу, который вернулся из Берлина 16 августа 1943 г. Что случилось с заместителем Гиля, до сих пор не ясно. По одной из самых распространенных версий, Блажевич был расстрелян вместе с немцами и сотрудниками докшицкого отделения «Службы предупреждения»[352].

По версии Титкова, Блажевич уже знал, что произошло в бригаде, и когда к нему пришел Родионов, заявил, что присоединяется к партизанам (по С. Стеенбергу, Блажевич «вошел в прямую связь с партизанами»; K.M. Александров пишет: «Через командира 2-го батальона "Дружины" майора Э. Блажевича, которого Богданов давно подозревал в двойной игре, на переговоры был вызван сам В.В. Гиль»)[353]. Ситуацию отчасти проясняют документы НКГБ. Блажевичу сохранили жизнь, и он, как человек, владевший важной разведывательной информацией, поделился ею с чекистами. В спецсообщении НКГБ министра госбезопасности БССР Л.Ф. Цанавы о результатах разработки антисоветских организаций и вооруженных формирований, созданных немцами на оккупированной территории СССР (от 1 сентября 1943 г.), в частности, говорилось: «О Власове и его взаимоотношениях с верховным немецким командованием получены материалы от Блажевича А.Э. — заместителя руководителя БСРН, перешедшего к партизанам в составе бригады»[354].

Где проводился допрос А.Э. Блажевича — в Москве или в штабе партизанского соединения Борисовско-Бегомльской зоны, — сказать сложно. Авторы склоняются к версии, что это произошло на оккупированной территории. В том же спецсообщении Цанавы, где упоминается фамилия Блажевича, приведены и показания Родионова, а он, как известно, не покидал бригады до момента гибели. Кроме того, по мнению исследователя С.Г. Чуева, А.Э. Блажевич более четырех месяцев являлся начштаба 1-й Антифашистской партизанской бригады, пока 24 января 1944 г., «в момент ареста по подозрению в измене», он не был убит партизанами[355].

Впрочем, события могли развиваться и по-другому. Родионов мог передать Блажевича в руки партизан, чтобы над ним был совершен суд. За Блажевичем тянулся длинный шлейф преступлений. Уже с первых дней пребывания в сувалковском лагере он вместе с лейтенантом А.П. Палферовым выявлял среди пленных политработников и сам лично их расстреливал. Блажевич участвовал в расстрелах евреев в период проведения в округе «Люблин» операции «Райнхард». В апреле 1943 г. по приказу Блажевича было арестовано в районе местечка Остров за связь с партизанами 20 жителей разных деревень. Все они были расстреляны Палферовым. Блажевич вместе с гауптштурмфюрером СС Ройснером пресекал попытки военнослужащих «Дружины» переходить на сторону партизан. Солдаты и офицеры, помогавшие перебегать «родионовцам» к народным мстителям, неизменно расстреливались[356].

24 августа 1943 г. Родионов издал приказ № 40 о переводе своего соединения на отрядную систему. За основу была взята партизанская структура. Полки и батальоны были упразднены, а вместо них образованы 5 отрядов. Ими командовали: А. Ващенков, Д. Малиновский, П. Глазов, И. Говоров, И. Константинов. В стадии создания находились отряд автоматчиков, службы тылового обеспечения и подразделение связи. Из соединений «Железняк» и «Народные мстители» на пополнение Гилю было передано 370 человек. Мачульский, по-видимому, решил «разбавить» личный состав бригады Родионова проверенными советскими патриотами. С другой стороны, такой шаг мог быть продиктован и тем, что в боях 17–22 августа 1943 г. соединение понесло потери.

26 августа 1943 г. личный состав принял «партизанскую присягу». Этим событием, по словам Титкова, «завершился процесс организационного и морально-политического становления 1-й Антифашистской партизанской бригады». И фактически сразу соединение было выдвинуто на передний край борьбы с оккупантами. Так, 1-й отряд занял оборону в Пустоселье, 2-й — в Милькунах для прикрытия дороги Докшицы — Лепель. 3-й — в Юхновке, 4-й — в Старом Заполье для прикрытия дороги Докшицы — Бегомль, 5-й — в Отрубке, имея задачей прикрыть дорогу Докшицы — Весницк через Лесины, Зарубовщину. Таким образом, соединение было сосредоточено на докшицком направлении, получив задачу не дать немцам восстановить дорогу, идущую на Лепель[385].

Пока шел процесс организации 1-й Антифашистской бригады, ее командирский и рядовой состав проверяли сотрудники НКГБ. Для этой цели была направлена оперативная группа «Август». Местом дислокации чекисты выбрали деревню Красная Горка Ушачского района Витебской области. В ходе оперативной работы в бригаде Родионова было разоблачено 23 немецких агента, засланных «Цеппелином», зондерштабом «Р» и другими германскими спецслужбами. В числе разоблаченных агентов оказался помощник резидента зондерштаба «Р» в городе Опочка (Ленинградская область), эмигрант, капитан Русской армии Леваковский и члены НТС, сотрудничавшие с СД, — Скрижалин, Мороз, Былинский и др.[386]

Сотрудники группы «Август» неоднократно допрашивали старших офицеров и командование бригады. Как видно из документов, Родионов сообщил следующее: из бесед с немецкими офицерами, в первую очередь с начальником СС и полиции Белоруссии фон Готтбергом, ему якобы стало известно, что «немецкое верховное командование считает основным ключом решения современной войны разгром островов Великобритании и готовит эту операцию» к осени 1943 г. Идея такого решения якобы сводилась «к сохранению положения на Восточном фронте с использованием побережья и Скандинавского полуострова… как плацдарма для нападения, имея в виду применение еще неизвестного в этой войне вооружения». Родионов также отметил, что, по заявлению фон Готтберга, «в планах борьбы против партизан Белоруссии» намечается создание «линий заграждения с севера на юг вдоль старой советско-польской границы по р. Березине и далее с целью преграждения проникновения партизан на Запад и ликвидации партизанских групп, опираясь на занятую полицейскими частями линию заграждения»[387].

Чекисты справедливо расценили слова Родионова о планах рейха в отношении Великобритании как бред, зато информация, касавшаяся борьбы с партизанами, их, скорее всего, заинтересовала. Как позже подтвердилось, немцы действительно возвели на оккупированной территории Белоруссии несколько заградительных линий, которые строились с расчетом, чтобы их можно было использовать как в борьбе против партизан, так и против частей и соединений Красной армии.

Сотрудники госбезопасности также допрашивали Блажевича. Он сообщил, что встречался с эмигрантом Ильинским (в Ковно, ныне — Каунас), митрополитом Сергием Воскресенским, немецким поверенным по делам русского населения в Литве Ставровским во время своей поездки в Латвию и Литву для вербовки добровольцев в «Дружину». Из разговоров с ними он узнал, что генерал Власов в июне 1943 г. выступил в Риге на совещании представителей РОА и эмигрантских организаций, где рассказал о результатах переговоров с немецким Верховным командованием. Власов просил немецкое руководство дать ему возможность объединить все эмигрантские и русские силы при германских воинских частях под знаменем Русской освободительной армии; просил предоставить РОА свободу действий и возможность воевать на фронте под Ленинградом; после захвата Ленинграда объявить состав Русского национального правительства; признать РОА союзной армией Германии. Однако условия Власова немцы не приняли, и он призвал надеяться только на свои силы, готовиться к борьбе против большевиков и немцев[388].

Эти данные, на наш взгляд, представляли интерес, но они нуждались в проверке. Желая сохранить свои жизни, Родионов и Блажевич могли рассказать многое. И они, по-видимому, оказали серьезную помощь НКГБ в борьбе с разведывательными и контрразведывательными структурами нацистов в Белоруссии. Такую же помощь оказали и бывшие рядовые бойцы «Дружины». Так, 25 марта 1944 г. в бригаду «Железняк» прибыла оперативная группа «Штурм» управления контрразведки «Смерш» 1-го Прибалтийского фронта. Группу возглавлял подполковник А.Н. Иванов. По его словам, «в составе бригады имени Железняка действовал пятый партизанский отряд [имеется в виду тот отряд, из которого в бригаду Родионова были направлены политработники. — Прим. авт.], в котором были лица, служившие ранее во власовской армии (РОА) и перешедшие на сторону партизан [ясно, что речь идет о "родионовцах", оказавшихся в бригаде "Железняк" в результате различных перетасовок личного состава. — Прим. авт.], а также бывшие курсанты Борисовской разведшколы, бежавшие от немцев к партизанам. От них мы получили много ценной информации о Борисовской разведшколе и других органах противника»[389].

Пройдя проверку в органах НКГБ, Родионов и его приближенные не чувствовали себя спокойно. Они не могли не понимать, что благосклонное к ним отношение проявляется только до поры до времени, пока они нужны для осуществления пропагандистской акции, показывающей, каких успехов достигли партизаны в деле разложения военизированных добровольческих формирований, созданных немцами на оккупированной территории. Хотя Родионов старался скрывать свою нервозность, она все равно становилась заметной. В мемуарах бывшего начальника БШПД П.З. Калинина встречается такой эпизод:

«Ну, а как вел себя Гиль-Родионов? Вскоре после перехода бригады "РОА" на сторону партизан я получил от него радиограмму, в которой он просил разрешения прислать в Белорусский штаб партизанского движения двух своих офицеров — Шепетовского и Алелекова, якобы для разрешения некоторых вопросов по снабжению бригады вооружением, боеприпасами и медикаментами. Сначала я не понял, чего он хотел, так как знал, что вооружения, боеприпасов, медикаментов в 1-й Антифашистской бригаде более чем достаточно: в ее распоряжении остались немецкие склады. "Зачем Гиль-Родионову понадобилось посылать в штаб своих людей? " — с недоумением подумал я. Потом догадался: он решил проверить, выполним ли мы свое обещание — никого из бывших "роавцев" не подвергать репрессиям за службу в карательных войсках противника. Очевидно, он рассуждал примерно так: если Шепетовского и Алелекова арестуют в Белорусском штабе, значит, надо возвращаться к прежним хозяевам — гитлеровцам; если же все обойдется благополучно и "послы" возвратятся, следовательно, можно быть уверенным, что за прошлую деятельность штаб не собирается никого преследовать»[390].

Визит Шепетовского и Алелекова завершился благополучно. Побывав в кабинете у Калинина, они получили «наставления»: воевать, беспощадно бить врага — только так можно искупить свою вину. Конечно, это была, так сказать, словесная шелуха, нисколько не прояснявшая ситуацию. Никто конкретно не давал «родионовцам» гарантий, что в будущем их не арестуют. И это, несомненно, делало положение солдат и офицеров 1-й Антифашистской бригады неопределенным. Им реально ничего не оставалось, как платить кровью за свое недавнее прошлое. Причем многие, наверное, понимали, что их смерть на поле боя не вызовет сожаления. В лучшем случае их помянут между собой боевые товарищи. Но сколько проживут сами эти товарищи, никто не знал, так как боевые задачи, ставившиеся перед бригадой, отличались повышенной сложностью и вполне могли наводить на мысль: «А не гонят ли нас постоянно в самое пекло?»

Переход «Дружины» на сторону партизан потребовал от Бегомльского райкома партии наладить информационно-пропагандистскую работу — ведь следовало сгладить противоречия, возникавшие внутри нового партизанского формирования. А противоречий было немало. Оказавшись в одном соединении, бывшие «дружинники» и партизаны выясняли между собой отношения, имели место случаи грубого нарушения дисциплины. Особенно трудно преодолевался барьер, связанный с тем, что «родионовцы» участвовали в операции «Коттбус», в которой истреблялись мирные граждане и семьи народных мстителей. Сложными были отношения с местным населением, также пострадавшим от карательных действий «Дружины». Костеневич и его подчиненные, конечно, сделали немало, чтобы преодолеть антагонизм среди личного состава, однако их работа не принесла тех результатов, на которые надеялось командование Борисовско-Бегомльской зоны. Поэтому было решено поставить на должность комиссара бригады более опытного человека. В ЦК КП(б) Б была направлена на утверждение кандидатура секретаря Логойского подпольного райкома партии И.М. Тимчука, который и стал комиссаром бригады 1 октября 1943 г.[391]

В целях обеспечения пропагандистской и агитационной работы в соединении Родионова командование Борисовско-Бегомльской зоны вышло на ЦК КП(б) Б и БШПД с предложением об организации в бригаде периодического издания. Предложение было поддержано. Для печатного органа был подобран квалифицированный редактор, разработан перспективный план газеты[392].

Командиры других партизанских соединений также пытались оказывать помощь в проведении пропагандисткой работы в отрядах Гиль-Родионова. Так, В.Е. Лобанок (с 1 июля 1943 г. командир Лепельской бригады им. И.В. Сталина) направил в 1-ю Антифашистскую бригаду двух художников — Н. Гутиева и Н. Обрыньбу, чтобы они подготовили плакат с фотографиями, рассказывающий о боевых буднях «родионовцев», а также листовки, раскрывающие суть перехода «дружинников»[393].

Помимо подготовки пропагандистского плаката Лобанок поручил Гутиеву и Обрыньбе узнать, что собой представляет Родионов как человек, можно ли с ним вместе бить немцев. Во время продолжительной беседы художники выслушали версию Родионова о его пребывании в плену. Бывший командир «Дружины» заявил, что в плену он якобы занимался подбором надежных солдат и офицеров, из которых хотел создать боевое формирование и перейти с ним на советскую сторону. На этом пути ему пришлось пройти немало испытаний, чтобы скрыть от немцев, для какой цели он старается создать сильную русскую воинскую часть. Родионов также обмолвился о том, что, находясь в Берлине, он якобы имел личную аудиенцию у Гитлера, и получил от него разрешение остаться со своими полком. После того как Гутиев и Обрыньба побывали в 1-й Антифашистской бригаде, Лобанок встретился с Родионовым и остался вполне доволен своим новым знакомством с бывшим эсэсовцем. Обрыньба также утверждает, что именно Лобанок подал идею о том, чтобы утвердить на должности комиссара в бригаде Родионова кандидатуру И.М. Тимчука[394].

Пожалуй, самым эффективным пропагандистским ходом, оказавшим влияние на личный состав бригады, явилось присвоение Родионову воинского звания «полковник» и награждение его орденом «Красной Звезды» (16 сентября 1943 г.), а многих его солдат и офицеров — медалью «Партизану Отечественной войны». Награды лично вручал И.П. Ганенко — он продолжительное время находился в Борисовско-Бегомльской зоне и принимал непосредственное участие в укреплении рядов бригады Родионова[395].

В первой декаде октября 1943 г. началось крупное наступление Калининского фронта (переименованного позже в 1-й Прибалтийский фронт) генерала А.И. Еременко. Еременко приказал своим войскам уничтожить противника и овладеть «второй столицей Белоруссии — Витебском». Наступление Красной армии на Витебск завершилось прорывом. Советские части и соединения освободили Городок, Невель и Дретунь, и тем самым был создан глубокий выступ к северо-западу от Витебска. Но 3-я танковая армия вермахта, несмотря на тяжелые бои и потери, смогла предотвратить крупный прорыв на северо-западе и северо-востоке от Витебска[402].

В период октябрьских боев против Красной армии для германских войск большое значение приобрело шоссе Пара — фьяново — Докшицы — Березино — Лепель. Фактически это была единственная нить снабжения 3-й танковой армии вермахта, так как шоссе Полоцк — Витебск и Орша — Витебск уже подвергались систематическим ударам РККА. Понимая всю сложность обстановки, оккупанты развернули строительство узкоколейной железной дороги от Парафьяново до Лепеля. Для этой цели в этот район свозились строительные материалы, было стянуто около 10 тысяч рабочих «Организации Тодт». Чтобы партизаны не могли сорвать работы, а также очистить от «бандитов» дорогу Докшицы — Лепель, немцы бросили против народных мстителей свои регулярные войска и бригаду Русской освободительной народной армии Б.В. Каминского[403].

Соединение Гиль-Родионова несколько недель небезуспешно удерживало один из участков дороги Докшицы — Лепель, нанося противнику немалые потери. Однако по указанию БШПД, с неохотой принятому Р.Н. Мачульским, бригада была отведена в глубь Борисовско-Бегомльской зоны и переброшена на другой участок боевых действий[404].

В конце второй декады октября 1943 г. командование Борисовско-Бегомльской зоны приняло решение о разгроме немецких гарнизонов в населенных пунктах Вилейка и Куренец. Операция разрабатывалась в штабе партизанской бригады «Народные мстители» (командир — В.В. Семенов, комиссар — Ф.С. Кузнецов). К ее проведению были привлечены отряды «родионовцев». Вначале предполагалось ударить только по гарнизону Куренец, откуда оккупанты делали вылазки, захватывали население для отправки в рейх. Однако такой удар не давал нужного эффекта: немцы могли быстро перебросить подкрепление из Вилейки. Поэтому Р.Н. Мачульский, ознакомившись с планом операции, приказал соединению Родионова ударить по Вилейке. Перед двумя бригадами была поставлена задача: не только нанести урон живой силе противника, но и полностью вывести из строя железнодорожные станции в этих населенных пунктах. Сама операция проводилась в честь 26-й годовщины Октябрьской революции[405].

К концу месяца подготовка к операции была закончена. Ночью 31 октября 1943 г. партизанские бригады стремительно атаковали противника. В ходе боя, длившегося более четырех часов, соединения поддерживали между собой по рации постоянную связь. Представители штаба соединения Борисовско-Бегомльской зоны капитан К.И. Доморад и Н.К. Садовский отвечали за обеспечение согласованности боевых действий партизанских формирований.

Как вспоминал Р.Н. Мачульский, «бойцы 1-й Антифашистской бригады, поддержанные четырьмя пушками и четырьмя батальонными минометами, в жестокой схватке овладели промышленной частью областного центра Вилейка, захватили вокзал и казармы гарнизона. Они сожгли казармы, два продовольственных и два вещевых склада, склад с горючим, четыре склада с фуражом и сенную базу, лесопильно-шпалорезный завод; подорвали паровую мельницу, водокачку, два семафора, четыре семиметровых железнодорожных и три шоссейных моста; перебили 726 рельсов; уничтожили один километр линии связи, три трактора, четыре железнодорожные цистерны, одну легковую автомашину. В бою были разрушены четыре дзота. Противник потерял несколько десятков солдат и офицеров убитыми и свыше сотни ранеными. Потери партизан составили 17 убитых и 52 раненых»[406].

В ноябре 1943 г. бригада Родионова блокировала гарнизон в поселке городского типа Плещеницы и неоднократно совершала нападения на подразделения СС и полиции. Например, в один из дней усиленная рота охранной полиции из Плещениц попыталась ворваться в расположенную неподалеку деревню Соколы. Подпольщики сообщили об этом в 1-ю Антифашистскую бригаду. Партизаны вместе с группой деревенской самообороны устроили засаду и разбили подразделение эсэсовцев. На поле боя противник оставил 37 трупов[407].

28 ноября немцы силою до двух рот с артиллерией и минометами прибыли из гарнизона Лагойск в населенный пункт Слаговище для ремонта шоссейной дороги. Туда же прибыло до роты военнослужащих из плещеницкого гарнизона. Отрезав противнику пути отхода и не допуская прибытия подкреплений со стороны Логойска и Плещениц, «родионовцы» силами 2-го, 5-го и 6-го отрядов внезапно атаковали немцев и в ходе полуторачасового боя разгромили их. Партизаны убили 145, ранили 106 и взяли в плен 12 солдат противника. Были также захвачены трофеи: одно артиллерийское орудие, один тяжелый и два легких миномета, один станковый и один ручной пулеметы, 74 винтовки, три автомата, 92 мины, 49 ручных гранат и 24 000 патронов[408].

В начале декабря 1943 г. соединение Гиль-Родионова, по указанию ЦШПД, было направлено в Полоцко-Лепельскую зону[409]. Причин для этого было несколько. Во-первых, через партизанский край проходила важная транспортная артерия (и вместе с тем ахиллесова пята) 3-й танковой армии вермахта — дорога Витебск — Бешенковичи — Лепель — Парафьяново. Необходимо было усилить удары по этой дороге всеми бригадами, так как при потере контроля над ней 3-я танковая армия, державшая фронт от Сиротина до Богушевска, теряла связь со своими тылами и попадала в катастрофическое положение. Во-вторых, по планам ЦШПД, Полоцко-Лепельская зона, находившаяся в непосредственном оперативном тылу противника, должна была оттянуть на себя как можно больше германских войск и создать условия для наступления советских частей и соединений. И, в-третьих, в первых числах декабря 1943 г. немцы, сконцентрировав войска в районе Докшицы — Крулевщина — Парафьяново, приступили к проведению контрпартизанских операций «Дворник» (Hausmeister) и «Карл» (Karl). Их целью было овладение дорогами Лепель — Докшицы и Пышно — Березино. Для отражения ударов карателей потребовались партизанские резервы, способные выполнять ответственные боевые задачи. Таким образом, отряды Родионова направлялись на очень сложный участок партизанской борьбы.

Следует отметить, что к середине декабря 1943 г. в Полоцко — Лепельской зоне действовало 15 партизанских бригад и один полк. Для координации их боевой деятельности Центральным Комитетом КП(б) Б и ЦШПД была утверждена оперативная группа в составе полковника В.Е. Лобанка (руководитель группы), подполковника А.И. Брюханова, майора А.Ф. Бардадына, капитанов И.Д. Зиненко и Д.А. Фролова. С приближением линии фронта также необходимо было наладить тесное взаимодействие с частями Красной армии (с войсками 1-го Прибалтийского фронта) и принять меры для спасения мирного населения[410].

Бои, развернувшиеся в декабре 1943 г. в районе дороги Докшицы — Лепель, отличались предельной ожесточенностью. Командующий 3-й танковой армией генерал-полковник Г. Рейнгардт подписал приказ об очищении от партизан местности, прилегающей к грунтовым дорогам Лепель — Ушачи — Полоцк, Лепель — Пышно — Докшицы, Лепель — Бегомль. Со стороны Докшиц немцы повели наступление силами 4-й авиаполевой дивизии и 13-го полицейского полка СС, с направления Лепеля — бригадой РОНА Б.В. Каминского, 16-м моторизованным полком, а затем ввели в бой 9-ю авиаполевую дивизию. Немцы буквально таранили очаги сопротивления народных мстителей, сразу же закрепляли за собой захваченный участок дороги: по обе ее стороны возводился сплошной дерево-земляной забор в рост человека с амбразурами для ведения огня, устраивались проволочные и минные заграждения, вырубались леса, на господствующих высотах строились огневые точки и бункеры для укрытия охраны. В сильные узлы сопротивления были превращены населенные пункты Пышно, Путилковичи, Березино и ряд других[411].

Оперативные мероприятия немцев продолжались до середины января 1944 г. и достигли намеченной цели. Во-первых, вермахту удалось разъединить между собой Борисовско-Бегомльскую и Полоцко-Лепельскую партизанские зоны. Во-вторых, оккупантам удалось овладеть дорогами Докшицы— Лепель и Лепель — Борисов. В деревнях Брань, Обча, Боровуха, Селец, Адамовка, Аношки, Сталюги, Гадзвиля, Вилы и Черноручье были установлены гарнизоны СС и полиции. Увеличилось число гарнизонов вдоль важных железных дорог Минск — Борисов — Орша, Минск — Молодечно — Полоцк и автомагистрали Минск — Москва. И, в-третьих, овладев дорогами, немцы форсировали их восстановление[412].

В январе 1944 г. немецкое командование в районе Уллы сконцентрировало 87-ю (командир — полковник фон Штрахвиц) и 47-ю пехотные дивизии, 51-й моторизованный батальон 18-й танковой дивизии и два танковых батальона. В район Камень — Лепель — Бочейково немцы стянули до 5 тысяч солдат и офицеров. В районе Ворони были увеличены гарнизоны общей численностью до 1500 человек. Располагая данными о намерениях противника, командование Полоцко-Лепельской зоны, как контрмеру, разработало план по уничтожению 17 гарнизонов вдоль дороги Докшицы — Лепель. 1-я Антифашистская бригада, принимавшая участие в этих боях, продемонстрировала неплохие боевые качества. Соединение направили на самый опасный участок. Так, после того как немцы заняли населенный пункт Березино, «родионовцы» в ночь с 16 на 17 января 1944 г., рискуя нарваться на засады, блокировали и разгромили сильный гарнизон в деревне Цыгельня (находившейся в 2 км от Березино)[413].

Несмотря на потерю дороги Докшицы — Лепель, партизаны продолжали ее минировать и обстреливать продвигающиеся по ней части противника из засад. В феврале 1944 г. немцы решили перебросить в Барановичскую область (в город Дятлов) некоторые подразделения бригады РОНА Б.В. Каминского и гражданских беженцев. Во время передислокации «каминцев» и гражданских беженцев советские патриоты постоянно на них нападали. В этих нападениях принимали участие отряды из бригад «Алексея», 1-й Антифашистской, им. Ленина, им. И.В. Сталина, им. П.К. Пономаренко. РОНА потеряла в боях до 300 человек, две бронемашины, два тягача и 14 автомашин[414].

Тяжелые бои с германскими войсками продолжались и в марте 1944 г. Немцы хотели овладеть оборонительным рубежом партизан по реке Западная Двина, обезопасить железную дорогу Полоцк — Молодечно и основные шоссейные дороги, проходящие от Витебска на Лепель и Докшицы. Маневренной обороной, неожиданными ударами по тылам и флангам из засад партизанские соединения отбили все атаки противника.

В это время 1-я Антифашистская бригада совместно с партизанской бригадой «Октябрь» приняла участие в разгроме немецкого гарнизона в деревне Шипы Глубокского района. Данный гарнизон был численностью до 200 человек, имел на вооружении 1 батальонный и 3 ротных миномета, 2 станковых и 13 ручных пулеметов, 20 автоматов и более 150 винтовок. Задача гарнизона состояла в том, чтобы охранять свой участок железной дороги и вести борьбу с народными мстителями. В районе железнодорожного полотна были возведены ДЗОТы, направленные в сторону партизанской зоны.

После проведения разведки и изучения путей подхода к деревне Шипы командование партизанских бригад разработало план боевой операции, согласно которому основной удар наносился с западной стороны населенного пункта. Чтобы немцы не смогли перебросить в Шипы подкрепления на бронепоезде, предусматривался подрыв железнодорожного полотна в районе деревень Королево и Заполовье.

Четко придерживаясь плана операции, отряды партизан, общей численностью до 600 человек, в ночь на 17 марта 1944 г. совершили марш по дороге Бор — Шабаны — Королевичи— железная дорога — Ковали — Бараны, где заняли исходное положение. В 23.00 16 марта диверсионные группы соединения «Октябрь» подорвали железнодорожное полотно, а в 24.00 штурмовые группы — три отряда 1-й Антифашистской бригады и два из бригады «Октябрь», развернувшись фронтом, повели наступление на гарнизон с западной стороны. Противник был застигнут врасплох и, не оказав серьезного сопротивления, вынужден был спешно оставить деревню[415].

В первой половине апреля 1944 г. 1-я Антифашистская бригада, обороняя рубеж Бересполье, Отрубок, Бушевка, провела 5 взводных и отрядных засад на шоссейной и железной дорогах Докшицы — Березино. В результате партизаны уничтожили 2 паровоза, 2 грузовых машины и 4 повозки, убили 29 и ранили 23 военнослужащих вермахта, захватили 2 ручных пулемета, 5 винтовок, 1500 патронов, потеряли в боях 3 партизан убитыми и 2 ранеными[416].

Рассматривая боевую деятельность 1-й Антифашистской бригады, необходимо отметить, что подчиненные Гиль-Родионова в целом зарекомендовали себя с положительной стороны, показали хорошие боевые качества и тактическую грамотность. Вместе с тем не следует и чересчур преувеличивать боевые заслуги «родионовцев». В научных работах нередко встречается точка зрения, что 1-я Антифашистская бригада была едва ли не самым боеспособным формированием Полоцко-Лепельской партизанской зоны. Конечно, все было не так. В частности, боевые грузы с «Большой земли» попадали в бригаду в порядке общей установленной очереди, а не как для соединений, находящихся на особом счету у командования партизанскими силами (как это было, например, с бригадами им. И.В. Сталина, «Алексея», им. В.И. Ленина, им. К.Е. Ворошилова и др.). Этот нюанс очень важен для уяснения того, какое место отводилось «родионовцам» в составе партизанского соединения Полоцко-Лепельской зоны.

Помимо этого далеко не всегда партизанское командование было удовлетворено тем, как действовала 1-я Антифашистская бригада. Так, в приказе № 22 оперативной группы об итогах боевой деятельности партизанских бригад за март 1944 г. (от 6 апреля 1944 г.) отмечалось: «Несмотря на достаточное количество боеприпасов, следует отметить недостаточную и несистематическую боевую и диверсионную деятельность на коммуникациях противника бригад им. Суворова, им. ЦК КП(б) Б, 1-й Антифашистской бригады, им. Пономаренко и Смоленского полка Садчикова»[417].

Наконец, как бы ни воевали бывшие «дружинники», все равно никто и никогда не забывал, кем они были. Если существовало некое личное доверие к Родионову, например со стороны тех же В.Е. Лобанка и И.М. Тимчука, то в отношении рядовых бойцов всегда присутствовало некоторое опасение, не захотят ли они вновь перебежать к врагу. В документах той поры, выверенных и основательно подчищенных, боевая деятельность 1-й Антифашистской бригады представлена в традиционных тонах. Насколько объективны эти материалы, насколько точно они смогли отразить действительность, — установить уже невозможно.

Что касается пропагандистской кампании, развернутой после перехода «Дружины» к партизанам, то к концу 1943 г. она фактически завершилась. Точка в этой истории была поставлена 1 января 1944 г., когда Указом Верховного Совета СССР комиссар 1-й Антифашистской бригады И.М. Тимчук был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза. Высокую награду Тимчук получил за свою работу в должности секретаря Логойского подпольного райкома КП(б) Б и за успешную подготовку и проведение операции «Концерт» силами соединения Родионова. В самом этом факте вроде бы нет ничего особенного, поскольку звания Героев Советского Союза также получили Р.Н. Мачульский, И.Ф. Титков и другие командиры партизан. Но с учетом того, что первоначально акцент в рамках пропагандистской кампании делался на Родионове и его подчиненных, награждение Тимчука становится знаковым событием: оно, с одной стороны, подводит окончательную черту под переходом «Дружины» к народным мстителям, а с другой — свидетельствует о некотором сужении командирских полномочий Гиля. Как центральная фигура в пропагандистской игре, он свою задачу выполнил. Теперь начинался следующий и последний этап — развязка истории, связанной с Родионовым и его подчиненными, успевшими повоевать и на немецкой, и на советской стороне.

Свою деятельность также активизировали партизаны Вилейской, Суражской, Россоно-Освейской и Сенно-Оршанской зон (бригады Сенненская, Богушевская, 1-я и 2-я им. К.С. Заслонова, Н.П. Гудкова, «Дубова», Р.В. Шкредо). Партизанские формирования перешли к наступательным действиям в направлении Бешенковичи, Бочейково, Лепель, Хмелевщина, Докшицы, Парафьяново и Крулевщина. Поэтому Полоцко-Лепельская зона, несмотря на полное блокирование, получала поддержку извне — как от народных мстителей, как и от частей и соединений 1-го Прибалтийского фронта. В период с 1 марта по 28 апреля в зону было переброшено 250 тонн боевых грузов и вывезено 1500 раненых (только с 11 апреля по 1 мая 1944 г. советская авиация сделала 354 самолето-вылета и доставила партизанам зоны 57 880 кг боевых грузов).

Оборонительные рубежи 1-й Антифашистской бригады находились в юго-западном и южном секторах Полоцко-Лепельской зоны. Оборона соединения была растянута по ширине на 20–25 км, глубина оборонительной полосы составляла 15–20 км (обычно такой участок выделялся для 3–4 стрелковых дивизий). Оборона бригады была глубоко эшелонирована и включала в себя систему опорных пунктов и огневых позиций, траншеи и ходы сообщения, оборудованные с таким расчетом, чтобы отряды всегда могли поддержать своим огнем партизан, занимавших первую и вторую оборонительные линии. В целях снижения потерь от воздействия огня артиллерии, ударов авиации противника траншеи и ходы сообщения отрывались в полный профиль. Для личного состава были оборудованы перекрытые участки, блиндажи и убежища, а для хранения боеприпасов и других материальных средств — устроены специальные ниши[426].

К началу боевых действий численность 1-й Антифашистской бригады составляла 1413 человек. На вооружении она имела одно 76-мм и четыре 45-мм орудия, 12 легких и средних минометов, 53 пулемета. Учитывая это, командование бригады подготовило систему огня, которая включала в себя участки сосредоточенного и заградительного огня артиллерии и минометов, подготовленные на подступах к обороне, перед передним краем, на флангах, в промежутках между опорными пунктами. Были также подготовлены зоны сплошного многослойного огня всех видов оружия[427].

Система инженерных заграждений бригады состояла из группы мин, завалов, противопехотных препятствий. Причем, насколько показывают документы, Родионовым предусматривалось наращивание заграждений на выявившихся направлениях наступления противника[428].

Вместе с 1-й Антифашистской бригадой в юго-западном и южном секторах держали оборону соединения народных мстителей им. В.И. Ленина, им. ЦК КП(б) Б, «Октябрь» и «Алексея». Соседом справа была бригада им. В.И. Ленина (командир — Е.И. Фурсо, комиссар — B.C. Свирид). В рядах этого формирования насчитывалось 340 бойцов и командиров. На вооружении имелось 140 винтовок, 85 автоматов, 8 ручных пулеметов, 3 ПТР и миномет 50-мм. Бригада специализировалась на диверсионной деятельности, поэтому изначально было ясно, что оборона на ее участке будет малоустойчивой. В своих мемуарах В.Е. Лобанок пытается затушевать этот факт, ссылаясь на упорство и мужество, проявленное бойцами бригады в отражении атак карателей. Однако при внимательном исследовании вопроса сомнений в том, что соединение Е.И. Фурсо и B.C. Свирида (не имевшее ни артиллерии, ни минометов) будет раздавлено немцами, не остается[429].

Соседом слева была бригада «Алексея» (командир — А.Ф. Данукалов, комиссар — И.И. Старовойтов). Это было одно из самых боеспособных формирований Полоцко-Лепельской зоны. Весной 1944 г. в бригаде было 1894 человека. На вооружении соединения находилось 3 артиллерийских орудия, 11 минометов, 14 ПТР, большое количество автоматического оружия — ручных и станковых пулеметов, автоматов. Протяженность оборонительных линий бригады составляла свыше 20 км. Соединение организовало глубоко эшелонированную оборону. Его оборонительные позиции представляли собой систему траншей и ходов сообщений, минно-взрывных заграждений, а на тактически выгодных для противника рубежах — ДЗОТов. Подходы к переднему краю обороны были разрушены, завалены и заминированы объезды, перекопаны дороги, уничтожены мосты. По договоренности стык между бригадами «Алексея» и Родионова прикрывал 6-й отряд «Моряк» (по другой версии — 1-й отряд «Прогресс»)[430].

Исходя из обстановки, было более чем очевидно, что оборонительные порядки 1-й Антифашистской бригады и соединения Данукалова находились на одном из главных направлений наступления немецких войск. Именно на этом участке должны были развернуться основные бои за Полоцко-Лепельскую партизанскую зону.

Верховное главнокомандование вермахта, предвидя весенне-летнее наступление Красной армии на центральном участке фронта, было сильно обеспокоено деятельностью партизанских формирований. Из Берлина пришло указание командующему группы армий «Центр» генерал-фельдмаршалу Эрнсту Бушу и генеральному комиссару Белоруссии группенфюреру СС Курту фон Готтбергу о проведении масштабных операций против партизан, действующих в тыловых районах 3-й танковой армии. На основании этого указания было разработано несколько операций по оттеснению народных мстителей из прифронтовой полосы оршанско-витебского направления, окружению их в районе Лепель — Ушачи и полному истреблению.

Опираясь на немецкие документы и сообщения партизан, можно сказать, что для уничтожения Полоцко-Лепельской зоны командование 3-й танковой армии совместно с руководством СС и полиции генерального округа Белоруссии разработало три операции. Первые две были вспомогательными — «Моросящий дождь» (Regenschauer) и «Ливень» (Regenguß; в военно-исторической литературе встречается и другое название — «Regenfass» — «Дождевая бочка») и третья, основная — «Весенний праздник» (Frühlingsfest)[431].

Операции «Моросящий дождь» и «Ливень» проводились командованием 3-й танковой армии, для чего были выделены следующие силы и средства:

95-я пехотная дивизия (командир — генерал-майор Михаэлис):

— 278, 279, 280-й пехотные (гренадерские) полки;

— 195-й артиллерийский полк;

— 95-й разведывательный (фузилерный) батальон.

252-я пехотная дивизия (командир — генерал-лейтенант Мельцер):

— 461, 472, 7-й пехотные гренадерские полки;

— 252-й артиллерийский полк.

201-я охранная дивизия (командир — генерал-майор Якоби):

— 406-й гренадерский, 601-й охранный полки;

— 3-й дивизион 213-го артиллерийского полка;

— 201-й восточный кавалерийский эскадрон.

6-я авиаполевая дивизия, (командир — генерал-лейтенант Р. Петель):

— 52, 53, 54-й егерские полки;

— 6-й артиллерийский полк;

— 6-й фузилерный батальон. 52-я учебно-полевая дивизия:

— 57, 88, 611-й охранные полки.

Части и подразделения 56-й пехотной дивизии. 501-й тяжелый танковый батальон[432].

Следует подчеркнуть, что части и соединения 3-й танковой армии, брошенные на борьбу с партизанами, были не полными по составу. Например, 56-я пехотная дивизия, входившая в корпусную группу «Д» (D), понесла тяжелые потери во время декабрьских боев 1943 г. Поэтому для боевых действий против народных мстителей из соединения было выделено не более двух батальонов. Не полными по составу также были 95-я, 252-я пехотные и 6-я авиаполевая дивизии (из IX армейского корпуса). Так, 252-я дивизия неоднократно использовалась в качестве «пожарной команды», закрывавшей бреши в немецкой обороне. На момент привлечения к антипартизанских мероприятиям дивизия пополнялась личным составом и была пригодна лишь для ведения обороны[433].

Из состава 3-й танковой армии было выделено 20 тыс. военнослужащих. Этого количества войск, конечно, было недостаточно, чтобы взломать оборону Полоцко-Лепельской зоны и уничтожить народных мстителей. Генерал-полковник Г. Рейнгардт запросил дополнительные силы и средства. Прошение было удовлетворено: из группы армий «Север» прибыли части 281-й охранной дивизии (640-й пехотный полк), 156-й саперный и 156-й учебный батальоны, 161-й гренадерский полк 81-й пехотной дивизии, из группы армий «Северная Украина» — 168-й гренадерский полк 82-й пехотной дивизии[434].

Предполагая, что партизаны соседних зон будут стараться помочь полоцко-лепельским народным мстителям, командование групп армий «Центр» и «Север» при полном содействии органов СС и полиции рейхскомиссариата «Остланд» и генерального комиссариата «Белоруссия» подготовили еще ряд антипартизанских операций, единых по времени, целям и задачам. Так, для истребления партизан севернее Полоцка — Россоно-Освейская зона (или Братский партизанский край) — проводилась операция под кодовым наименованием «Пасхальная чистка» (Osternreinigen). Для уничтожения «бандитов» была сформирована боевая группа высшего фюрера СС и полиции на Севере России Ф. Еккельна (Kampfgruppe «Jeckeln»). Группой командовал оберфюрер СС Панцингер, и в ее состав входили:

— 5-й латышский пограничный полк СС;

— III батальон 16-го полицейского полка СС;

— 2-й и 3-й латышские полицейские полки;

— части 281-й охранной дивизии;

— 730-й инженерно-строительный батальон;

— 731-й инженерно-строительный батальон[435].

Чтобы не дать возможности партизанам Борисовско-Бегомльской зоны оказать помощь соседям, в западном и юго-западном направлениях от Полоцко-Лепельской зоны были выставлены сильные заслоны 4-й полевой армии вермахта и частей СС и полиции — 313-й гренадерский полк 377-й пехотной дивизии, 632-й и 931-й пехотные полки, I и II батальоны 31-го полицейского полка СС[436].

Южнее Лепеля, где находилась Сенно-Оршанская партизанская зона, немцы также сконцентрировали крупные силы. Командование 4-й полевой армии — в тесном контакте со штабом 3-й танковой армии (располагался в Бешенковичах) — приняло решение о проведении операции «Прогулка на троицу» (Pfingstausflug). Для блокирования и уничтожения сенно-оршанских партизан были выделены части 12, 31, 210-й пехотных и 286-й охранной дивизий[437].

Но самый главный «сюрприз» для полоцко-лепельских партизан подготовила боевая группа генерального комиссара Белоруссии и обергруппенфюрера СС фон Готтберга. В ходе операции «Весенний праздник» это оперативное соединение войск СС и полиции, наступая на северо-западном, западном, юго-западном и южном направлениях Полоцко-Лепельской зоны, должно было плотнее сжать кольцо окружения и окончательно разбить «лесные банды». Для достижения этой цели было создано четыре оперативных группы:

Айнзатцгруппа «Креан» (командир 64-го охранного полка — полковник Креан):

— 722-й охранный батальон;

— 839-й охранный батальон;

— 330-й земельный охранный батальон;

— 350-я танковая охранная рота;

— 2 роты 784-го инженерно-строительного батальона;

— батарея 845-го тяжелого артиллерийского дивизиона;

— батарея 245-й бригады штурмовых орудий;

— 565-й саперный батальон.

Айнзатцгруппа «Каминский»:

— 1-й полк РОНА;

— 5-й полк РОНА;

— гвардейский батальон РОНА;

— батарея 122-мм гаубиц;

— две батареи 76,2-мм артиллерийских орудий;

— батарея 45-мм противотанковых орудий;

— рота 743-го саперного батальона;

— рота 784-го инженерно-строительного батальона;

— батарея 845-го тяжелого артиллерийского дивизиона;

— подразделение организации Тодта (ОТ) «Werra» (команда особого назначения № 8 высшего фюрера инженерной службы).

Айнзатцгруппа «Ангальт» (командир 2-го полицейского полка СС— оберштурмбаннфюрер СС Ангальт):

— 2-й полицейский полк СС;

— 24-й полицейский полк СС;

— специальный батальон СС «Дирлевангер»;

— 62-й батальон вспомогательной полиции;

— 1-я и 3-я батареи I полицейского дивизиона гаубиц;

— батарея 56-го артиллерийского дивизиона вспомогательной полиции;

— штаб и рота 743-го саперного батальона;

— зенитный взвод дивизиона противоздушной обороны Командного штаба рейхсфюрера СС;

— отделение сыскных собак.

Айнзатцгруппа «Редантц» (командир 26-го полицейского полка СС — майор охранной полиции и штурмбаннфюрер СС Вайзих):

— 26-й полицейский полк СС;

— 57-й батальон вспомогательной полиции;

— усиленный батальон СД;

— III батальон 31-го полицейского полка СС;

— рота оперативной команды особого назначения полевой жандармерии;

— батарея 57-го батальона вспомогательной полиции;

— батарея 26-го полицейского полка СС;

— 3 батареи 201-й охранной дивизии;

— рота 730-го инженерно-строительного батальона;

— 12-я полицейская танковая рота;

— отделение сыскных собак;

— II батальон 36-го полицейского охранного полка;

— 20 военнослужащих технической роты особой саперной группы по поиску и обезвреживанию мин[438].

К операции «Весенний праздник» также были подключены части Белорусской Краевой Обороны (БКА), казачьи сотни, подразделения белорусской и украинской полиции. В общей сложности, по данным отечественных и белорусских исследователей, в уничтожении полоцко-лепельской партизанской группировки должны были участвовать 60 тысяч солдат и офицеров, 137 танков, 236 орудий, 70 самолетов, два бронепоезда[439].

Но и это было еще не все. После ликвидации Полоцко-Лепельской зоны — в чем командование 3-й танковой армии и руководство СС Белоруссии не сомневались — подлежали уничтожению партизанские бригады Борисовско-Бегомльской зоны, для чего велась скрытая подготовка к операции «Баклан» (Kormoran).

Одним словом, немцы решили устроить советским партизанам такой «весенний праздник», который бы им запомнился навсегда.

Перед тем как начать наступление, была проведена разведка Полоцко-Лепельской зоны — агентурная и войсковая (авиационная и боевая). Особенно много информации принесла авиаразведка. При помощи аэрофотосъемки немцам удалось на отдельных направлениях установить начертание линий обороны и узнать характер оборонительных сооружений партизан. При помощи разведчиков и диверсантов СД были установлены места дислокации партизанских бригад, частично вооружение отдельных соединений. Войсковая (боевая) разведка проводилась непосредственно перед наступлением с целью установления боевых порядков бригад, их группировки, уточнения подступов к линии обороны и расположения огневых точек[440].

Как и планировалось, первыми в наступление перешли части и соединения 3-й танковой армии. Перед войсками ставились следующие задачи:

1. Силами 56-й и 252-й пехотных дивизий, 161-го пехотного полка с 49 танками и большим количеством артиллерии и минометов взломать оборону партизан и овладеть левым берегом Западной Двины.

2. Методическим наступлением, при поддержке артиллерийского огня, танков и авиации, методом обхода основных опорных пунктов вытеснить партизан из лесных массивов в более ограниченный район и лишить их маневренности.

3. Одновременным наступлением всех частей на узком участке фронта оттеснить партизан к железной дороге Полоцк— Молодечно на участке Загатье — Прозороки и уничтожить.

4. Зачистить район от партизан, все трудоспособное население эвакуировать из зоны боевых действий, а нетрудоспособное — истребить[441].

Операции «Моросящий дождь» и «Ливень» начались в конце апреля 1944 г. Войска 3-й танковой армии наступали медленными темпами, чтобы сохранить сомкнутые боевые порядки и не дать партизанам просочиться сквозь них. Народные мстители оказывали ожесточенное сопротивление, которое продлилось более двух недель. Однако, несмотря на поддержку советской авиации, наличие большого количества минных полей и оборонительных укреплений, оборудованных на большую глубину, им не удалось остановить продвижение германских частей.

Как отмечает исследователь Э. Зимке, перехваченные приказы, которые отдавал руководитель оперативной группы полковник В.Е. Лобанок, позволили немцам выявить слабые стороны бригад, оборонявших северо-восточное, восточное и юго-восточное направления Полоцко-Лепельской зоны. Некоторые соединения уступили свои позиции после первой же атаки немцев, другие, включая весь личный состав и штабы, поддались панике. Так как степень боеспособности партизанских формирований была не одинаковой, бригады зачастую не могли взаимодействовать между собой в обороне и осуществлять организованный отход. В начале второй декады мая 1944 г. соединения и части 3-й танковой армии вклинились в Полоцко-Лепельскую зону на достаточную глубину и перешли к мероприятиям по сужению кольца окружения на своих участках[442].

К 12 апреля 1944 г. части оперативного соединения «фон Готтберг» вышли в район Зябки — Крулевщина — Докшицы. К исходу 15 апреля эсэсовцы силами до двух полков подошли непосредственно к переднему краю обороны 1-й Антифашистской бригады, соединений им. В.И. Ленина и им. ЦК КП(б) Б. Из мемуаров Лобанка следует, что на юго-западном направлении наступали «2-й, 12-й и 24-й полки СС, отдельный батальон СС и 5-й полицейский батальон»[443].

Эта информация не совсем точна. Во-первых, в боевой группе «фон Готтберг» не было 12-го полка СС. Речь, возможно, идет о 62-м батальоне вспомогательной полиции, который находился в той же айнзатцгруппе, куда входили 2-й и 24-й полицейские полки СС. (Впрочем, при написании воспоминаний В.Е. Лобанок, желая показать численный перевес противника, мог приписать единицу к двойке — 2-й полк СС мог легко стать одновременно 12-м). Во-вторых, никакого 5-го полицейского полка на юго-западном направлении не наступало. Здесь против партизан действовал 5-й полк РОНА из бригады Б.В. Каминского. Лобанок об этом написал в другой своей книге — «Партизаны принимают бой». По-видимому, когда готовилась книга «В боях за Родину», прославленный партизан не хотел, чтобы читатели узнали, что здесь коллаборационисты воевали против бывших коллаборационистов, а проще говоря — русские против русских[444].

Боевой группе «Ангальт» предстояло штурмовать оборону партизан, организованную в заболоченной и поросшей лесом низине. Эта местность была недоступна для широкого применения танков и бронетехники, поэтому ставка делалась на удары авиации, артиллерии и минометов, а также заброску в тыл к народным мстителям подразделений СС, вооруженных автоматическим оружием.

В течение 16–17 апреля 1944 г. на участке партизанских бригад юго-западного сектора немцы вели интенсивный артиллерийский обстрел. В ходе непрекращающегося обстрела два батальона войск СС проводили разведку боем, пытаясь выявить начертания переднего края обороны Гиль-Родионова. На участке бригад им. В.И. Ленина, им. ЦК КП(б) Б эсэсовцы силами до полка перешли в наступление. В авангарде находился специальный батальон СС Дирлевангера. К исходу дня 17 апреля каратели заняли населенные пункты Пищаловка, Заженые и Речные, а также первую и вторую линии обороны, оставленные партизанами. Попытки бригад им. ЦК КП(б) Б, им. В.И. Ленина вернуть брошенные без сопротивления позиции успеха не имели. Ни в лоб, ни с флангов сбить противника с захваченного им плацдарма не удалось[445].

1-я Антифашистская бригада попала в тяжелое положение — возникла угроза охвата. 1-й и 6-й отряды «родионовцев» заняли к концу 18 апреля оборону по линии Черничка — северный берег озера Медзозол и южный берег озера Медзозол — Бересполье. 19 апреля немцы полтора часа наносили артиллерийские и минометные удары по позициям 1-го и 6-го отрядов. В полдень до двух батальонов эсэсовцев перешли в наступление.

Бойцы Гиль-Родионова оборонялись стойко, но были вынуждены отойти, так как на участке бригад им. ЦК КП(б) Б и им. В.И. Ленина сложилась критическая ситуация — подразделения СС заставили партизан отойти в район Горново — Сватки. Оголился фланг 1-го отряда, личный состав пришлось отводить в деревню Черница 2-я, а 4-й и 6-й отряды под напором превосходящих сил противника отступили на восточный берег реки Черница. В 17.00 немцы усилили натиск. После мощной артподготовки и бомбардировки с воздуха в наступление перешел 2-й полк СС. Еще два батальона атаковали передний край обороны 5-го отряда на реке Пробойница. Бригада им. В.И. Ленина, не выдержав удара, бросила позиции и в панике бежала в район Горново — Борткевичи. Никакого организованного отхода не было. Соединение находилась на последнем издыхании, понеся тяжелые потери. А 1-я Антифашистская бригада оказалась под угрозой окружения. Родионову пришлось отвести 1, 4, 5 и 6-й отряды на новый рубеж — Борткевичи, высота 196,0, мост 2 км южнее Эржеполья[446].

20 апреля началось с артиллерийских и авиационных ударов по оборонительным порядкам бригады, после чего началось наступление 5 батальонов СС. К 12.30 партизаны оставили деревни Эржеполье, Черница 1-я и Свистополье. Родионов приказал 5-му отряду выбить противника из Свистополья. В ходе контратаки деревню удалось вернуть, но партизаны понесли потери. В 16.30, после артиллерийского налета, немцы перешли в наступление по всему фронту. Ценою потерь и неимоверных усилий противника удалось остановить. К исходу 20 апреля соединение Родионова занимало положение — Борткевичи, Похоменки, Лесины, Свистополье, Заболотье, Храменки, Зарубовщина. Остатки соединения Е.И. Фурсова и B.C. Свириды (бригада была разбита) были выведены во второй эшелон 1-й Антифашистской бригады, в район восточнее Лесины[447].

21—22 апреля 1944 г. немцы 7 раз бомбили боевые порядки бригады и силами до пяти батальонов СС пытались прорвать ее оборону. К концу 22 апреля эсэсовцы вынудили отойти бригаду «Октябрь». Партизаны оставили деревни Чисте, Накол, Глоты, Горново-Новицкие и перешли к обороне на линии от Горново-Асоны до Горново-Новицкие. Разрыв, образовавшийся в результате отхода бригады «Октябрь», был немедленно заполнен 8-м отрядом «родионовцев» и остатками бригады им. В.И. Ленина. В ночь на 23 апреля Родионов приказал оставить населенные пункты Лесины и Свистополье и занять оборону по линии 1 км северо-западнее Зарубовщины, развилка дорог 1 км южнее Зарубовщины, Волоки[448].

23 апреля эсэсовцы провели разведку боем, а на следующий день, 24 апреля, проведя артиллерийскую и авиационную подготовку, силами до трех батальонов перешли в наступление на направлении Похоменки — Зарубовщина и до трех батальонов из района Волоки. Лобанок вспоминал: «Стремясь прорваться к Ушанам с юга, враг настойчиво атаковал позиции 1-й Антифашистской бригады у деревни Зарубовщина. На узком участке фашисты сосредоточили 18 орудий. С воздуха наседала авиация. При поддержке техники 3 батальона карателей атаковали Зарубовщину от деревни Похоменки и 3 — из района Волоки. Противник продвинулся до смолокурни, что в двух километрах восточнее Зарубовщины. 3-й и 5-й отряды 1-й Антифашистской бригады внезапной атакой остановили его продвижение. Однако под натиском превосходящих сил фашистов партизаны все же вынуждены были отойти в лес левее деревни»[449].

Далее, как следует из партизанских сообщений, «родионовцы» организовали контратаку и полностью разгромили 35-й батальон 12-го полка СС. Учитывая, что 12-го полка СС на данном направлении не было, по всей вероятности, потери понес либо 2-й полк СС, либо 62-й батальон вспомогательной полиции. Партизаны захватили 3 орудия, 3 миномета, 8 пулеметов, 150 винтовок, штабные документы, коды и карты[450].

Но, несмотря на локальный успех, положение 1-й Антифашистской бригады ухудшалось. 25 апреля части РОНА прорвали оборону бригады «Алексея» на стыке с соединением Родионова. Отряд «Моряк», дравшийся здесь до конца, был разгромлен. 26 апреля эсэсовцы беспрерывно атаковали позиции 3, 5 и 6-го отрядов. По сообщению И.М. Тимчука, все попытки противника прорвать оборону успеха не имели. Но вот что интересно: к 27 апреля территория Полоцко-Лепельской зоны сузилась до 20 км, оборона соседа слева — бригады А.Ф. Данукалова — была прорвана и на стыке с бригадой им. И.В. Сталина. Немцы зашли в тыл 1-й Антифашистской бригаде. Попытка ликвидировать прорыв оказалась безуспешной. При таком положении удерживать позиции, за которые цеплялись «родионовцы», было уже невозможно. Следовало немедленно отводить личный состав на следующую линию обороны, что и сделал Родионов. Но произошло это не в ночь на 30 апреля, как пишет в отчете И.М. Тимчук, а тремя днями ранее: 30 апреля Полоцко-Лепельская зона сузилась до 8 км и оперативная группа во главе с Лобанком продумывала план прорыва бригад из окружения[451].

Согласно докладной записке инструктора Витебского подпольного обкома КП(б) Б А.И. Гречкина, «партизанами бригад Романова, Сакмаркина, Мельникова, Уткина, Тябута, Талаквадзе, Куксенка, Родионова, "Алексея", Шлапакова, им. Сталина и полка Садчикова была под руководством опергруппы ЦШПД (Лобанок, Бардадын и Зиненко) организована круговая оборона»[452].

28—30 апреля 1-я Антифашистская бригада продолжала отбивать атаки частей СС, но сил, чтобы держать немцев, оставалось все меньше и меньше. 30 апреля «родионовцы» перешли к обороне на новом рубеже: Выдожница, Староселье, Садки, Первомайск, участок Лисичино — Кубличи[453]. В тот же день Родионов был вызван в штаб оперативной группы, где прошло экстренное совещание. На совещании присутствовали — комиссар бригады им. В.И. Чапаева И.Ф. Кореневский, и.о. командира бригады им. И.В. Сталина A.B. Ярмош, командиры бригад: «За Советскую Белоруссию» — П.М. Романов, им. П.К. Пономаренко — Н.В. Уткин, им. К.Е. Ворошилова — Д.В. Тябут, командир партизанского полка И.Ф. Садчиков. В.Е. Лобанок, проводивший совещание, довел до сведения собравшихся, что в соответствии с указаниями Военного совета 1-го Прибалтийского фронта командование зоны решило в ночь на 1 мая сосредоточить основные силы для прорыва из окружения, а на участках, занимаемых партизанскими соединениями, оставить заслоны[454].

Однако оперативная обстановка оказалась неблагополучной — и в ночь на 1 мая прорыв пришлось отложить. 1-я Антифашистская бригада получила задачу — оставить оборону, оторваться от противника и сосредоточиться в лесу южнее населенного пункта Углы. Затем соединение должно было прорвать оборону немцев в северозападном направлении и обеспечить выход остальным бригадам из окружения. Но в 4.00 1 мая приказ был отменен, и «родионовцы» вернулись на прежнее место, где заняли круговую оборону[455].

Днем 1 мая партизанские бригады, снявшись с обороны, стали готовиться к выходу из окружения. Вначале народные мстители сосредоточились в величанских лесах, откуда намечался прорыв в большой лесной массив к реке Березина Бегомльского и Лепельского районов. Однако вскоре были получены данные — немцы блокировали это направление, и маршрут был изменен в сторону ж. — д. станции Кульган, чтобы прорваться в Вилейскую область. Но и здесь эсэсовцы оказались быстрее, подтянули подкрепления и не дали партизанам вырваться[456].

1 мая В.Е. Лобанок провел очередное совещание, чтобы уточнить план выхода из блокированной зоны. Отряды бригады им. П.К. Пономаренко получили задачу для отвлечения внимания противника демонстрировать наступление в направлении Кубличей. Основные силы 1-й Антифашистской бригады, полка И.Ф. Садчикова, 16-й Смоленской бригады, бригад «За Советскую Белоруссию», «Алексея», им. В.И. Ленина (командир — H.A. Сакмаркин), им. С.М. Короткина, им. К.Е. Ворошилова, им. Сталина должны были пробиваться в направлении деревень Чешки, Слобода и вместе с населением выйти в леса южнее озера Шо. Бригаде им. В.И. Чапаева поручили прикрывать главные силы[457].

В ночь на 2 мая соединение Родионова сосредоточилось в лесах 1 км восточнее Горовые, Бондари и Бояры, получив приказ оперативной группы прорвать оборону противника между этими населенными пунктами. Бригада вступила в неравный бой с немцами, в течение полуторачасовой схватки бойцы пытались вырваться из кольца, но, понеся потери и никем не поддержанные, отошли к 8.00 на прежние позиции[458].

В то же время, по сообщению А.И. Гречкина, часть «родионовцев» совместно с партизанами из бригады «Алексея» и полка И.Ф. Садчикова все-таки успела выйти правее озера Шо в большие лесные массивы, но остальные силы народных мстителей, шедшие за ними, вынуждены были повернуть обратно — немцы заблокировали этот участок[459].

2 мая Лобанок вновь провел совещание. Партизанским бригадам и отрядам были поставлены новые задачи. Соединение Родионова в ночь на 3 мая сосредоточилось в направлении леса юго-западнее населенного пункта Малое Матырино, чтобы выйти в леса восточной части Ушачского района.

С наступлением темноты «родионовцы», отряды бригады им. К.Е. Ворошилова и оперативная группа Лобанка во главе партизанской колонны двинулись в матыринский лес. К рассвету 3 мая народные мстители достигли назначенного района, однако колонна сильно растянулась — в основном из-за обоза тяжелораненых бойцов — и была обнаружена противником. Родионов отдал приказ перейти к круговой обороне. Партизаны вступили в бой. В 10.00 1-я Антифашистская бригада подверглась ударам авиации. К 12.00 эсэсовцы начали сосредотачивать вокруг соединения крупные силы. В 14.00 «родионовцы», по приказу оперативной группы, совместно с двумя отрядами бригады им. К.Е. Ворошилова стали с боем прорываться на участке Булыжино, Двор Плино и Ровбы. Гиль-Родионов получил задачу выйти в тыл противника в леса южнее Пущи. Произошли жестокие бои за населенные пункты Ровбы и Двор Плино; немцы были выбиты оттуда, но ненадолго. В 15.00 эсэсовцы подтянули свежие силы — до полка пехоты с танками и артиллерией — и вынудили партизан перейти к обороне на южной опушке матыринского леса[460].

Дальше, как пишет в отчете И.М. Тимчук, произошло следующее:

«Штаб бригады со штабными подразделениями во главе с комбригом на участке 2-го батальона прорвался в тыл противника, углубившись на 2 км и уничтожив обоз противника. Будучи отрезанным противником от войск и не имея с ними связи, штаб бригады с боем начал отход на свои войска, во время которого комбриг Родионов был тяжелоранен…

Штабу бригады не удалось прорваться к своим войскам. Не имея с ними связи, имея при себе штабные подразделения и прорвавшиеся части отрядов, штаб в ночь на 4 мая 1944 года сосредоточился в районе высоты 142,1 (1 км южнее Заборовки) и совместно с другими бригадами, подавив гарнизоны противника в Паперно, Новом Селе, прорвался между ними и вышел в лес восточнее Селище»[461].

Насколько видно из документа, события выглядели так. После того как немцы в 15.00 подтянули резервы, они перешли в наступление и потеснили отряды «родионовцев» в районе населенного пункта Двор Плино. Тем не менее партизаны 1-й Антифашистской бригады не дрогнули, на участке одного из отрядов перешли в контратаку, которую лично возглавил комбриг. Контратака оказалась успешной, поскольку немцы не ожидали, что у «бандитов» еще будут силы, чтобы сопротивляться. Противник не выдержал удара и стал отходить, чем решил воспользоваться Родионов, организовав преследование. Однако штаб и штабные подразделения увлеклись преследованием, оказались отрезанными от главных сил бригады. Эсэсовцы скоро пришли в себя и блокировали группу Родионова, которая попробовала с боем прорваться назад. Во время боя комбриг получил тяжелое ранение. Не прорвавшись к своим отрядам, штабные подразделения попытались выйти из окружения на другом участке. Это удалось сделать в ночь на 4 мая, пробиться в лес восточнее Селище вместе с другими разрозненными группами партизан.

Но на этом выход группы Родионова из окружения не закончился. Сохранились воспоминания бойца 1-й Антифашистской бригады Рудина, который вместе с комбригом выходил из блокады. Рудин рассказал эту историю после войны художнику Н. Обрыньбе:

«В одном из боев Родионов был ранен, его несли. Отряд раз за разом разрывал кольцо вражеских войск, выходил из окружения, но каждый раз немцы вновь смыкали разрыв, снова родионовцы шли на прорыв и, прикрывая огнем, выносили из окружения командира.

Была весна ранняя, и болота, грязь так, помимо боев, вымотали бойцов, что перед очередным рывком все лежали на земле и никто не поднялся на призыв: "В атаку! Вперед!" Обессиленные, люди продолжали лежать. Тогда Родионов попросил подать коня. Его подняли, посадили в седло. Он был весь в окровавленных бинтах, крикнуть уже не мог, но поднял оружие. Это и был призыв. И сам двинулся на врага. Его автомат захлебнулся в длинной очереди, но все уже поднялись и рванулись вперед. Собрав последние силы, прорвали цепь и уйти в лес. Это последний его был бой, в который сам он повел своих бойцов.

Судьбы Родионова никто не знает. Его несли на носилках. Отходила группа к озеру Палик. И вот, после короткого отдыха, когда на рассвете подойти поднять носилки, они оказались пустыми. Родионова на них не было. Где делся, куда пропал Родионов? Никто не видел, не знал. Может, ночью отполз и покончил жизнь, чтобы не обременять бойцов и прекратить свои мучения? И, наверное, думал он, знал, что потом, несмотря на награду — орден Красной Звезды за перевод в партизаны полка, — ему придется встать перед судом за сдачу в плен. То ли действительно было невмоготу уже терпеть боль?»[462].

Свидетельство Рудина очень ценно, но не лишено мифологичности. Возможно, что свой последний бой Родионов действительно провел, сидя на коне, увлекая бойцов в атаку. Но после этого боя, произошедшего 14 мая 1944 г., комбриг скончался, и партизаны похоронили его вместе с другими бойцами бригады в братской могиле южнее хутора Накол, о чем пишут И.Ф. Титков, Р.Н. Мачульский, И.М. Тимчук[463].

Еще одну версию гибели Родионова высказал Стеенберг. Он утверждает, что зимой 1943–1944 гг. от бригады Родионова якобы осталось всего 300 бойцов, которые были окружены в районе станции Зябки и полностью перебиты. Гиля застрелил один из его бывших офицеров со словами: «Собаке собачья смерть»[464].

О том, что Гиль был убит своими бывшими сослуживцами-антибольшевиками, говорится и в одном из очерков Михаила Боброва (бывшего в годы оккупации редактором бобруйской газеты «Новый путь»), опубликованных на страницах парижского эмигрантского журнала «Возрождение»[465].

Однако вернемся к событиям 3 мая 1944 г. Организовав преследование противника, Родионов оторвался от основных сил бригады. Его подчиненные тем временем продолжали вести бой. Потери возрастали с каждым часом, а возможности вырваться из кольца не было. Большие жертвы, отметим, были не только со стороны партизан, но и мирного населения. Бои шли круглые сутки. К вечеру 4 мая сложилась критическая ситуация: кольцо окружения сузилось до 3–4 кв. км (!), где находились все бригады некогда огромной Полоцко-Лепельской зоны, и несколько тысяч гражданских лиц, преимущественно партизанские семьи. Немцы весь день «обрабатывали» этот квадрат артиллерийско-минометным огнем и беспрерывно бомбили, пресекая попытки прорваться в лесные массивы Бегомльского района[466].

Лобанок срочно собрал командиров и провел совещание. Было принято решение во что бы то ни стало прорваться из кольца именно в ночь с 4 на 5 мая 1944 г. Плац прорыва был такой: остатки партизанских бригад им. ВЛКСМ, им. С.М. Короткина, 16-й Смоленской, 1-й Антифашистской и полка И.Ф. Садчикова должны были разгромить немецкие гарнизоны в населенных пунктах Паперино и Новое Село и вывести основные силы в лес юго-восточнее Селища. Отряды бригад им. В.И. Чапаева, им. И.В. Сталина, «За Советскую Белоруссию» должны были прикрывать штурмовые группы, а после прорыва отойти в места своей прежней дислокации и действовать по обстановке[467].

В 23.30 4 мая 1944 г. партизаны пошли на штурм. Бои отличались запредельной жестокостью. Немцы безжалостно расстреливали штурмовые группы и гражданское население. В докладной записке А.И. Гречкина упоминается эпизод: «Противник оказывал упорное сопротивление, из всех видов оружия вел огонь по штурмующим, но ненависть и злоба к врагу были настолько сильны в народе, что его стремление вперед ничто не могло остановить. Немцы побросали орудия, танки, обоз и другое вооружение, даже личные ранцы. Спасались от народной мести бегством, но на этом участке никому из них не удалось удрать»[468].

В реальности все было отнюдь не так, как пишет А.И. Гречкин. В отчете И.М. Тимчука о боях 1-й Антифашистской бригады (отряды которой были в числе штурмовых групп) представлена другая картина: «Основные силы бригады совместно с частью других бригад, окруженные крупными силами противника, в течение 4–5 мая 1944 г. пытались организованно прорваться через плотное кольцо противника, но, не имея успеха и неся большие потери, стали выходить из окружения ночью мелкими группами, закапывая и частично уничтожая тяжелое оружие, которое противником при помощи миноискателей впоследствии было обнаружено и выкопано»[469].

Таким образом, в ночь с 4 на 5 мая вырваться удалось не всем партизанским бригадам и мирным жителям. Бои продолжались и в последующие дни, вплоть до середины месяца. Все это время немцы занимались зачисткой и разминированием районов разгромленной Полоцко-Лепельской зоны. По сообщению И.М. Тимчука, штаб соединения только 14 мая приступил к розыску и сбору разрозненных групп бригады[470].

Операции «Моросящий дождь», «Ливень» и «Весенний праздник» завершились для народных мстителей трагически. За время боев, согласно немецким оперативным донесениям (с 16 апреля по 10 мая), было убито 7011 партизан, 6928 взято в плен, 349 дезертировало. Только на участке, где действовала боевая группа «фон Готтберг», было убито 3645 партизан, 1749 захвачено в плен[471]. В итоговом отчете начальника штаба 3-й танковой армии генерал-майора О. Гейдкампера отмечалось, что с 11 апреля по 15 мая 1944 г. потери партизан составили 14 288 человек, вырваться из блокады удалось 3000–4000 партизанам[472]. Позже, в сообщении Верховного главнокомандования вермахта, приводились, по-видимому, уточненные данные: «Насчитывается более 6000 убитыми. Взято в плен 7600 партизан, разрушено 102 лагеря, 264 бункера и боевых расположений. Захвачено или уничтожено большое количество тяжелого и легкого оружия, а также много военного материала»[473].

В Полоцко-Лепельской зоне перед началом боевых действий находилось 40 тысяч мирных жителей[474]. Конечно, определенная часть гражданских лиц сумела прорваться из окружения. По утверждению Лобанка, партизаны вывели 15 тысяч человек, из них до 7 тысяч — в Завечельские леса и до 3 тысяч — в Бегомльский район[475]. Немцы, по партизанским документам, захватили «для угона в Германию» более 11 тысяч человек[476]. Следовательно, во время боевых действий погибло от 10 до 15 тысяч мирных жителей. Но, на наш взгляд, потери среди гражданского населения были значительно выше, особенно в период с 2 по 5 мая 1944 г., когда кольцо окружения сузилось до 3–4 кв. км.

Советская сторона тоже подвела итоги апрельско-майских боев. В справке БШПД, подготовленной не ранее 1 мая 1944 г., говорилось, что «группировка партизан потеряла убитыми, пленными, пропавшими без вести, отставшими и рассеявшимися при выходе из окружения до 7 тысяч бойцов и командиров»[477]. Разумеется, это были неполные сведения — боевые действия продолжались до середины мая. Кроме того, партизаны вряд ли могли учесть всех своих раненых и убитых, ведя бои круглые сутки и прорываясь из блокады.

В своих мемуарах Лобанок пишет, что партизаны в ходе трех немецких операций потеряли убитыми 840 человек и ранеными — до 1150 человек[478]. Но данные бывшего начальника оперативной группы доверия не вызывают, и это хорошо видно на примере потерь 1-й Антифашистской бригады. Согласно отчету И.М. Тимчука, потери соединения в личном составе, «в том числе убитыми, ранеными, оставленными на поле боя, пропавшими без вести, рассеянными по лесам и пленными за апрель — май» составили 1014 человек[479]. После кропотливой работы, проведенной белорусскими исследователями, удалось выяснить, что бригада потеряла в боях с немцами и «каминца-ми» 1026 человек (были разгромлены 5, 6, 7, 8, 10-й отряды и рота связи). Поэтому нужно сказать прямо: соединение Гиль-Родионова было разбито[480].

Тяжелые потери также понесли бригады «За Советскую Белоруссию», им. И.В. Сталина, им. В.И. Ленина, «Алексея», «Октябрь», им. A.B. Суворова, им. С.М. Короткина, им. ВЛКСМ, им. ЦК КП(б) Б, 16-я Смоленская бригада и Смоленский партизанский полк И.Ф. Садчикова. В боях погибли командиры и комиссары бригад «Алексея», им. И.В. Сталина, «За Советскую Белоруссию», им. В.И. Ленина[481].

Велась речь в справке БШПД и о потерях противника: убито до 8300 солдат и офицеров, ранено — 12 900 человек, уничтожено и подбито — 59 танков, бронемашин — 7, артиллерийских орудий — 22, автомашин — 116, сбито самолетов — 2. Части противника, как отмечалось в документе, «были обескровлены»[482].

Но так ли все было на самом деле?

К сожалению, установить, какие в целом понесли потери германские войска, не удалось. Армейские части, формирования СС и полиции понесли урон, но на общем фоне он, скорее всего, не был внушительным. Историк Р. Михаэлис, опираясь на оперативные документы СС, отмечает, например, что до 12 мая 1944 г. суммарные потери боевой группы «фон Готтберг» составили 175 человек убитыми и 625 ранеными. Конечно же, убитых и раненых у противника было больше. Но совершенно очевидно, что германские части не были обескровлены. Боевая группа фон Готтберга, на которую легла основная тяжесть боев в конце апреля — в начале мая 1944 г., не только сохранила свою боеспособность, но и приняла участие в операции «Баклан». Боевые задачи, поставленные перед армейскими соединениями и войсками СС, были выполнены. Полоцко-Лепельская зона прекратила свое существование, партизаны в основном были разбиты. На время безопасность в тылу 3-й танковой армии была обеспечена. Хотя народные мстители сражались героически, они не смогли помешать немцам овладеть районом Ушачи — Лепель — Борисов[483].

Разгром Полоцко-Лепельской зоны был предсказуем. Вряд ли в БШПД не знали, чем грозит народным мстителям прямое противостояние частям вермахта и СС. По опыту боевых действий было хорошо известно, что немцам легче бить «лесных солдат», когда они сконцентрированы в одном месте, в составе бригад, не маневрируют, тем более переходят к позиционной обороне, не характерной для тактики партизанских действий[484]. Но, видимо, желание устроить в тыловом районе 3-й танковой армии «полный коллапс» возобладало над доводами разума. В итоге, несмотря на помощь Красной армии, белорусские партизаны, мало что имевшие для ведения современного на тот момент общевойскового боя, были вынуждены его принять и заплатить многими жизнями, чтобы выполнить приказ командования 1-я Прибалтийского фронта.

Изрядно потрепанные бригады и отдельные группы партизан, которым удалось пробиться с огромными потерями из блокады, устремились в Борисовско-Бегомльскую зону. По имеющимся сведениям, из уничтоженной Полоцко-Лепельской зоны сумело вырваться около 4 бригад народных мстителей (до операции «Весенний праздник» их было 16) и 7 бригад партизан прорвалось из Сенно-Оршанской зоны[485]. В самой Борисовско-Бегомльской зоне на тот момент находилось около 10 бригад (10 436 человек). Во второй половине мая 1944 г. под командованием Р.Н. Мачульского находилось 20 тысяч народных мстителей[486].

Надо, однако, сказать, что не все партизанские формирования были готовы к боевым действиям. Большинству из них требовались отдых, пополнение, оружие. Не была в этом ряду исключением и 1-я Антифашистская бригада. Остатки соединения (примерно 200–300 человек) скрывались в лесах, собрать их было не так-то просто, поскольку немцы систематически прочесывали места наиболее вероятного скопления «бандитов». Процесс сбора бойцов бригады, уцелевших после операции «Весенний праздник», растянулся на несколько недель. Из отчета И.М. Тимчука становится известно, что группы партизан пробирались к новому месту дислокации соединения по меньшей мере до 1 июня 1944 г.[487]

Часть партизан 1-й Антифашистской бригады, которая сумела вырваться из блокады в период 4–6 мая и укрыться в Борисовско-Бегомльской зоне, сразу же получила продовольствие и боеприпасы. В докладной записке А.И. Гречкина отмечалось: «Получив боеприпасы, партизанские бригады Родионова, "Алексея", Шлапакова (16-я Смоленская партизанская бригада. — Прим. авт.), два отряда Мельникова (бригада им. В.И. Чапаева. — Прим. авт.), два отряда Сакмаркина (бригада им. В.И. Ленина. — Прим. авт.) ушли в леса возле озера Шо»[488].

Вероятно, в тот момент, когда народные мстители уничтоженной Полоцко-Лепельской зоны приходили в себя, их застала очередная неприятная новость — немцы плотно обложили Борисовско-Бегомльской партизанский край и приготовились к ведению наступательных действий. Партизанская разведка сообщила, что вдоль границы зоны германскими войсками создана сплошная линия обороны по дорогам Лепель — Борисов, Борисов — Смолевичи— Слобода, Слобода — Радошковичи — Красное, Красное — Илия— Долгиново — Докшицы, Докшицы — Лепель.

22 мая 1944 г. немцы перешли в наступление, началась операция под кодовым названием «Баклан». Для ее проведения привлекались части и соединения 3-й танковой и 4-й полевой армий (в частности, 221-я охранная и 391-я учебно-полевая дивизии). Боевая группа фон Готтберга (айнзатцгруппы «Ангальт», «Шмаль», «Деринг» — 2, 13, 24, 25, 3, 32, 36-й полицейские полки СС, 1, 9 и 12-я полицейские танковые роты, бригада РОНА, команды СД), подразделение бомбардировщиков 6-го воздушного флота люфтваффе — всего около 80 тыс. человек. Оперативные мероприятия охватывали собой Борисовский, Вилейский, Крупский, Логойский, Минский, Смодевичский, Докшицкий, Лепельский районы Витебской областей. Цель операции сводилась к тому, чтобы оттеснить партизанские формирования в район озера Палик и Домжерицких болот, блокировать их там и уничтожить (т. е. повторялся план операции «Коттбус»)[489].

Немцам быстро удалось блокировать партизан и загнать их в район озера Палик, вокруг которого было создано сплошное кольцо, состоявшее из трех эшелонов германских войск. 10 июня 1944 г. началось планомерное сжатие кольца, усиленная «обработка» блокированного района с воздуха и с помощью артиллерийско-минометного огня. В течение последующих двух недель немцы методически уничтожали народных мстителей. Фактически, если бы не наступление Красной армии (операция «Багратион»), а у вермахта и СС было бы в запасе две-три недели, партизан Мачульского ожидал бы еще более печальный финал, чем их товарищей из Полоцко-Лепельской зоны[490].