Это последняя из квартета книг, где действует Хавьер Фалькон и события разворачиваются в Севилье, и я пользуюсь случаем поблагодарить севильцев за великодушие, позволившее мне выплеснуть всю эту вымышленную свистопляску на улицы их прекрасного и относительно мирного города.

Мои севильские друзья Мик Лоусон и Хосе Мануэль Бланко, как всегда, оказали мне поддержку и замечательное гостеприимство и явились для меня прекрасными источниками информации. От последней из перечисленных нагрузок я их теперь освобождаю, надеясь сохранить за собой право на предпоследнюю. Что же касается поддержки, то нет писателя, не нуждающегося в ней.

Спасибо Нику Рикетсу, предоставившему мне выгодную работу в то время, как я пробивался в сочинители, а также за его советы, которыми я воспользовался в морской части повествования.

Спасибо блестящему специалисту доктору мистеру Рави Пиллаю и его ассистенту Хасану Каташу — их мастерство позволило мне продолжать мой писательский путь.

Благодарю я и моего собрата-детективщика Пола Джонстона за его поддержку.

Что же касается моей благодарности Джейн, то выражать ее просто смешно, ибо благодарность эта так неизменна, глубока и всеобъемлюща, что любые слова тут покажутся тусклыми и недостаточными. Джейн являлась для меня неисчерпаемым источником силы, когда собственные силы мои были на исходе, столпом мудрости, когда мой здравый смысл изменял мне, и негасимым маяком, освещавшим мне путь в исполненное надежд будущее. Чего же еще способен желать писатель? Разве что книг, написанных ею самой.

Ледяная водка скользнула в горло Василия Лукьянова с той же напористой стремительностью, с какой проносились мимо стоянки машины, спешившие по новой автостраде от Альхесираса к Херес-де-ла-Фронтере. Он стоял возле открытого багажника спортивного «рейнджровера», и в темных волосах его от жары каплями проступал пот. Он ждал, пока стемнеет, не желая днем одолевать последний отрезок пути до Севильи. Он пил, ел, курил и вспоминал ночь, проведенную с Ритой, ночь, когда губы их были заняты не разговором. Ей-богу, в мастерстве Рите не откажешь. Жаль расставаться с ней.

Он взглянул на грузный чемодан-«самсонайт», притиснутый к сумке-холодильнику с замороженным шампанским и бутылками водки во льду, и сердце тяжело забилось где-то в горле. Он оторвал зубами еще один кусок бокадильо, с наслаждением вгрызаясь в ветчину, хлебнул еще водки. Перед глазами возникла новая сладострастная картина их с Ритой свидания — ее голос, подобный виолончели, кожа цвета карамели, смуглая и мягкая, как сафьян, такая податливая под его пальцами. Внезапно он поперхнулся — хлеб застрял в горле. Он выпучил глаза, ловя ртом воздух, силясь вздохнуть, но преуспел в этом далеко не сразу. Наконец он закашлялся, и кусочек хлеба с горчицей и ветчиной полетел на крышу «рейндж-ровера». «Спокойно, — подумал он. — Не хватало еще сейчас подавиться! Помереть на стоянке, когда мимо проносятся, грохоча, грузовики, а впереди обозначилась перспектива!»

Телефон завибрировал, насыщая теплом ночной холодок.

— Diga,^[1] — отозвался Фалькон. Сидя в постели, он читал папку — одну из вороха папок у него на коленях; все они касались взрыва 6 июня в Севилье.

— Не спишь, Хавьер? — спросил начальник, комиссар Эльвира.

— Да вот пытаюсь поразмышлять с утра пораньше, — ответил Фалькон.

— Я считал, в нашем возрасте размышляют в основном о смерти или долгах.

— Долгов у меня нет. Я имею в виду денежных.

— А меня только что разбудили, чтобы поговорить о смерти, то есть о случае смерти.

— А почему же позвонили вам, а не мне?

— Незадолго до одиннадцати тридцати пяти, когда мне это сообщили, на тридцать восьмом километре автострады Херес-Севилья, северном ее направлении, произошла катастрофа. Собственно катастрофа затронула не одну полосу дороги, но жертвы оказались на северной стороне. Мне доложили, что катастрофа страшная, и я хочу, чтобы ты выехал на место.

— А что, Гражданская гвардия без меня справиться не может? — сказал Фалькон, поглядывая на часы. — Спят они, что ли?

— Дело не такое простое. Первоначально они подумали, что авария случилась только с грузовиком, врезавшимся в разделительный барьер, отчего весь груз из кузова вывалился на дорогу. Но потом была найдена еще одна машина за соснами, на другой стороне автострады.

— И все равно не вижу причины привлекать к этому убойный отдел.

— За рулем машины, ехавшей на север, как было установлено, находился Василий Лукьянов, русский по национальности. Когда гвардейцы наконец-то влезли в багажник его машины, они нашли там распоротый ударом чемодан с большим количеством денег. Сумма по-настоящему крупная. Речь, как я понимаю, идет о миллионах евро. Поэтому, Хавьер, мне и требуется тщательная экспертиза, и хотя это совершенно очевидный несчастный случай, я поручаю расследование тебе. Это может оказаться в одной связке с другими расследованиями, производимыми сейчас в стране.

— То есть вы полагаете, что за рулем был русский мафиози?

— Да, мы полагаем именно так. Я уже переговорил с Центром расследований по делам организованной преступности. Они это подтвердили. Потерпевший принадлежал к банде, орудовавшей в Коста-дель-Соль. Они сутенерствовали среди местных проституток. Я связался со старшим инспектором Касадо — помнишь его? Парня из Отряда по борьбе с организованной преступностью в Коста-дель-Соль?

— Того, кто еще в июле появлялся здесь, чтобы заняться делами этой мафии в Севилье? Только пока результатов что-то не видно.

— Да, ни шатко ни валко.

— Ну а почему так?

— Не спешат. У него в Марбелье чуть ли не двадцать дел, — сказал Эльвира. — Так что в Севилье он, считай, еще и не приступал.

— И тем не менее распоряжаться будет он, а все факты по деятельности Лукьянова в Коста-дель-Соль будут поступать к нему.

— Именно. И поэтому он вышлет к нам своего человека, Висенте Кортеса. А с ним будет еще кто-то из Национального разведцентра.

— Ну, я все равно не сплю, так что могу и подъехать, — сказал Фалькон и дал отбой.

Бритье было ежеутренней неприятной процедурой, во время которой ему невольно приходилось вглядываться в свою кочковатую физиономию. Надо прямо сказать — он не молодеет, вот и еще морщин прибавилось. Раздумья оставили свой след, выражение лица неуверенное и озабоченное. Хотя и убеждают его все, что вовсе не ждут от него раскрытия этой истории с бомбами. Да и сам он это знал. Пускай покрутятся другие в этом жестоком мире убийств. Посмотрим, как они сложат лапки. Не его, Фалькона, это дело, на этот раз не его. Фалькон пригладил ежик волос. Судьбоносные события последнего пятилетия превратили его проседь в прямую седину, но краситься он не желал. В отличие от иных-прочих. На все еще по-летнему ярком свету карие глаза Фалькона отливали янтарным блеском. Проводя бритвой борозды в пене на лице, Фалькон морщился.

Надев темно-синюю рубашку поло и хлопчатые брюки, он вышел из спальни и, облокотившись о балконные перила, свесил голову наружу. Звезд не было. Внизу раскинулось центральное патио массивного старинного здания XVIII века, которое он унаследовал от отца, злополучного художника Франсиско Фалькона. Пилоны и арки, резко очерченные зеленоватым светом одинокого фонаря, освещающего бронзовую фигуру фонтана — мальчика, переходящего ручей, — а за пилонами — темнота галереи и высохшее до хруста растение в углу. Как ни посмотришь, каждый раз думаешь: выбросить его пора, и просил служанку об этом, еще несколько месяцев назад просил, но у Энкарнасьон странные привязанности — шествия со статуей Пресвятой Девы, поставления крестов и это вот несчастное растение…

Гренок на оливковом масле. Чашечка крепкого кофе. В машину он влез взбодренный кофеином, обострившим все его чувства. Он ехал по душному, тяжко дышащему городу, казалось так и не опомнившемуся от дневной спешки и сутолоки. Чуть ли не каждая улица была огорожена, всюду столбики и знаки ремонтных работ, искрошенный асфальт, вывороченные камни, обнажившиеся коммуникации, механизмы, словно изготовившиеся нанести удар. В воздухе пыль от потревоженных и извлеченных на свет божий древних руин. Ну как можно спокойно существовать в этом зуде реконструкции и восстановления? Но к произошедшему несколько месяцев назад взрыву все это отношения не имеет, дело тут в другом: в начале 2007 года ожидаются выборы мэра, и населению надлежит в полной мере почувствовать благодетельную заботу о себе чиновных лиц.

Выбраться из города в столь ранний час, еще затемно, когда до рассвета оставалось четыре часа, было делом легким и быстрым. Не прошло и четверти часа, как он перемахнул на тот берег реки и дальше, по кольцевой дороге, выехал на автостраду, что шла на Херес-де-ла-Фронтеру. Вскоре он увидел огни ярких, как в операционной, галогенных прожекторов — тошнотворный синий свет, тревожный красный, медленно обводящий окрестность болезненный желтый. Он подрулил к убитой полоске земли на обочине и встал позади гигантской машины технической помощи. В воздухе плавали люминесцентные жилеты — тел за ними видно не было. Как не было и движения на автостраде. Он пересек ее и окунулся в гул движка, дававшего ток прожекторам, что освещали жестко и ярко место аварии. Обозначились три зелено-белых «ниссан-патрола» Гражданской гвардии, два мотоцикла, красная пожарная машина, зеленая с лампами дневного света карета скорой помощи, еще одна машина техпомощи, поменьше, галогенные прожектора на штативах. Повсюду протянулись провода, и до самой обочины — бриллиантовая россыпь от разбитого ветрового стекла грузовика. Пожарные держали наготове свои инструменты, но ждали появления ответственных лиц. Одновременно с Фальконом у противоположной стороны дороги припарковались дежурный судебный инспектор, эксперты Хорхе и Фелипе и медицинский эксперт с командой и оборудованием. Гвардейцы ввели Хорхе и Фелипе в курс дела.

«Рейнджровер» шел из Хереса в Севилью по скоростной полосе с примерной скоростью 140 километров в час. В момент, когда у грузовика лопнула передняя левая шина, он следовал из Севильи в Херес по крайней правой полосе. Грузовик швырнуло на скоростную и на скорости около 110 километров в час ударило об ограждение разделительной полосы в центре. Силой инерции водитель был выброшен через ветровое стекло, ею же из кузова сдвинуло груз — стальные прутья, доски, вагонку и трубы; все это, перелетев через крышу кабины, начало падать на встречную скоростную полосу. Сам же водитель грузовика, перелетевший через разделительную и скоростную полосы, оказался возле заградительного барьера обочины. «Рейнджровер» ударило двумя из упавших прутьев в тридцати метрах от места аварии. Первый прут, прошив ветровое стекло автомобиля, пронзил грудную клетку водителя, а затем — переднее и заднее сиденья и прошел через днище всего в нескольких миллиметрах от бака. Второй прут угодил в заднее окошко, а оттуда в багажник, где, по-видимому, вспорол чемодан с деньгами. Водитель «рейнджровера» умер на месте, оставшаяся без управления машина, продолжая движение и выбив тем самым остальной груз из кузова грузовика, перелетела через заградительные барьеры и сосны на обочине, скатилась вниз с насыпи и дальше — в поле.

— Если его шарахнуло такой железякой на совокупной скорости в двести пятьдесят километров в час, — сказал медэксперт, — я был бы удивлен, если б от него осталось хоть что-то.

— То, что осталось, — картина неприглядная, — отозвался гвардеец.

— Дайте-ка сначала взглянуть, — сказал эксперт, — а потом можете извлекать.

Хорхе и Фелипе завершили первоначальный осмотр места катастрофы, провели съемку и присоединились к Фалькону и медэксперту, в то время как медэксперт еще продолжал работу.

— Какого черта мы здесь делаем? — спросил Фелипе, по-собачьи зевая во весь рот. — Это ж не убийство!

— Он русский мафиози, и при нем куча денег, — сказал Фалькон. — Все свидетельства, которые мы обнаружим, могут пригодиться в будущем обвинителям — «пальчики» на деньгах и чемодане, мобильник, записная книжка с адресами, может быть, и ноутбук отыщется…

— На заднем сиденье — кейс. Прутья его не задели, — сказал гвардеец, — а в багажнике сумка-холодильник. Ни то ни другое мы не открывали.

— В таком случае пусть действует севильская группа из Центра расследований по делам организованной преступности, — сказал Хорхе.

— Пока что этим занимаемся мы. Но к нам направляют кого-то там из коста-дель-сольского ОБОП и сыщика из ЦРОП, — сказал Фалькон. — А сейчас взглянем-ка на деньги. По дороге я получил звонок от Эльвиры — фургон от «Prosegur»^[2] на место выслан.

Гвардеец открыл багажник. Откуда ни возьмись собралась толпа.

— Joder,^[3] — сказал один из полицейских мотоциклистов.

Деньги, оказавшиеся на виду, были в старых, перевязанных пачками купюрах по 100 и 50 евро. Некоторые из пачек от удара стальным прутом рассыпались, но наружу бумажки не вылетели.

— Давайте-ка расступимся немного, — сказал Фалькон. — Нам пространство требуется. И убираем руки. Денег касаемся только я и эксперты. Ты, Хорхе, тащи сюда контейнеры для денег, для разных купюр — разные.

Под жадными взглядами зевак они пересчитали пачки. На дне чемодана в несколько слоев лежали купюры по 200 евро, а под ними в два слоя купюры по 500 евро. Хорхе пошел за новыми контейнерами. Фалькон подсчитал общую сумму:

— Не считая рассыпанных, здесь семь миллионов шестьсот пятьдесят тысяч евро.

— Наверно, доходы от наркоторговли, — предположил гвардеец.

— Скорее от торговли людьми, а также сутенерства, — сказал Фалькон, набирая номер комиссара Эльвиры.

Пока он докладывал обстановку, прибыл и встал, загородив крайний «ниссан-патрол», бронированный фургон «Prosegur». Два парня в касках вытащили из задка металлический ящик. Фалькон закончил разговор. Фелипе перевязал лентой пачки, уложив их в тугие черные кубы, и пометил контейнеры белыми стикерами с наименованиями купюр. Четыре куба денег были уложены в металлический ящик и заперты на замок с двумя ключами, один из которых под расписку был отдан Фалькону.

Деньги отбыли. Напряжение ослабло.

Фалькон вытащил из багажника сумку-холодильник, открыл. Шампанское «Крюг» и бутылки «Столичной» в подтаявших кубиках льда.

— Думаю, восемь миллионов евро стоили того, чтобы их отметить, — сказал гвардеец. — Такие деньги заграбастать, так всем отделением в отставку уходить можно.

Пока одна бригада пожарных вытаскивала из машины стальные прутья, другая через окно извлекла подушку безопасности и сварочной горелкой принялась выжигать дверные рамы. Тело Василия Лукьянова по частям вынули из машины и уложили на носилки поверх раскрытого полиэтиленового мешка. Его плечи, верхняя часть рук и голова сохранились, как сохранились и ноги с бедрами и нижней частью тела. Прочее же — словно испарилось. Лицо избороздили кровавые полосы — царапины от разбитого ветрового стекла. Левый глаз вытек, часть черепа отсутствовала, правое ухо было изуродовано и висело клочьями. Рот казался оскаленным, так как губы частично тоже отсутствовали, а некоторые зубы были вырваны из челюстей; гримаса эта вызывала ужас. Ниже пояса все было залито кровью, ботинки же были как новые, подошвы даже не поцарапались.

Молодого пожарного рвало в кустики олеандров на обочине. Санитары сунули Лукьянова в мешок и подняли молнию.

— Вот не повезло, — сказал Фелипе, кидая в мешок для вещдоков чемодан. — Восемь миллионов в багажнике — и быть проткнутым какой-то металлической штуковиной!

— Да, везение — шибче некуда, — сказал Хорхе. Оглядев сложный замок кейса, он попытался его открыть, но не сумел и запаковал кейс в мешок для вещдоков. — Это все равно как в лотерею выиграть. Купил выигрышный билет, так уж сиди дома.

— Пожалуйста, прошу! — сказал Фелипе, только что открывший бардачок. — Девятимиллиметровый «глок» и запасная обойма. Что за миляга наш русский друг!

Он рылся в документах на машину и страховках, в то время как Хорхе проглядывал чеки дорожных автоматов.

— Есть и кое-что, чтобы скрасить денек, — сказал Хорхе, тряхнув в воздухе пластиковым пакетиком с белым порошком. Пакетик лежал среди чеков.

— А также кое-что, чтобы кому-то этот денек здорово испортить, — подхватил Фелипе, вытаскивая из-под кресла дубинку. — На ней налипли кровь и волоски.

— У него в машине GPS.

— Ключи есть? — бросил через плечо Фелипе.

Гвардеец протянул ему ключи, и Фелипе занялся навигатором.

— Ехал он от Эстепоны к улице Гарлопа, что в севильском Эсте.

— Остается прошерстить лишь тысячу-другую квартир! — съязвил Фалькон.

— Ну, по крайней мере, здесь не указан адрес муниципалитета: Севилья, Новая площадь, — сказал Хорхе.

Все засмеялись и тут же примолкли, словно оценивая и противоположную возможность.

Дальнейший осмотр занял у них не больше часа, по прошествии которого они прошли к фургону на другой стороне дороги и, погрузив в него мешки с вещдоками, отбыли. Фалькон остался, наблюдая, как грузят на эвакуатор останки «рейнджровера».

Край неба уже начал светлеть, когда Фалькон подошел к ограждению в том месте, где в него врезался грузовик. Оцинкованные перила там покорежились и вздулись. Грузовик уже отвели на обочину, взгромоздив его перед на тягач. Фалькон позвонил Эльвире, доложить, что фургон с деньгами отбыл, и предупредить, чтобы на месте был кто-то, кто может их принять. Экспертам они еще понадобятся — осмотреть купюры перед отправкой в банк.

— Что еще нашли? — спросил Эльвира.

— Запертый кейс, пистолет, дубинку со следами крови, шампанское «Крюг», водку и несколько граммов кокаина, — отвечал Фалькон. — Видать, жуткий любитель повеселиться был этот Василий Лукьянов.

— Вот «жуткий» — это в данном случае слово правильное, — сказал Эльвира. — В июне он был задержан по подозрению в изнасиловании шестнадцатилетней девочки из Малаги.

— И избежал ареста?

— Обвинение было выдвинуто против него и еще одного хулигана по имени Никита Соколов, и если принять во внимание фотографии девушки, удивляться не приходится, — сказал Эльвира. — Но я созвонился с Малагой, и выяснилось, что семья девушки переехала в новенький дом с четырьмя спальнями в перспективном районе возле Нерхи, а ее отец открыл в городе ресторанчик, где девушка теперь и работает. Этот новый мир вокруг заставляет чувствовать себя каким-то пережитком.

— Люди жадны, — заметил Фалькон. — Кажется, уж наелись, а им все мало! Видели бы вы, как они глаз отвести не могли от денег в багажнике этого русского!

— Но ты всю сумму забрал, не так ли?

— Кто может поручиться, что несколько пачек не свистнули до моего приезда?

— Я звякну тебе, когда прибудет Висенте Кортес. Я соберу вас тогда на совещание. А пока, может, лучше тебе отправиться домой поспать немного.

Солнце над плодородной поймой Гвадалквивира уже двадцать пять минут как жарило вовсю. Когда Фалькон в 8.30 утра возвращался обратно в город, на градуснике было почти тридцать. Дома он полежал не раздеваясь в прохладе кондиционера и попытался уснуть. Не вышло. По пути он выпил еще кофе.

Ехать было недолго — по набережной вдоль остроконечных пиков ограды и ворот арены для боя быков «Ла-Маэстранса» с ее белесым фасадом, гладким и поблескивающим, как глазурь на торте, с круглыми отверстиями окон, темно-красными дверьми и маркизами, обведенными охристой каймой. Финиковые пальмы возле Золотой башни никли на фоне уже побелевшего от зноя неба, а медленные воды реки под мостом Сан-Тельмо казались зелеными и не искрились, как бывает осенью.

Пустынность площади Кубы и разбегающихся от нее торговых улиц лишний раз подтверждала тот факт, что летняя жара еще не схлынула и всей своей мощью обрушивалась на город. Жители Севильи, вернувшиеся окрепшими после летних отпусков, чувствовали, как силы их вновь убывают от жары, бесконечных отключений электричества и стойкой духоты старого города.

Обычные для конца лета грозы, что омывают мостовые, окатывают благодатным ливнем изнывающие от зноя деревья, оживляют спертую атмосферу и вновь привносят краски в тусклое выцветшее небо, на этот раз не прогремели. Усталые дамские веера, без устали работавшие с самого конца мая, раскрывались без своего характерного бодрого щелканья, и руки дам подрагивали, трепеща в грустном предвкушении еще одного месяца беспрестанного судорожного обмахивания.

В 10.15 утра в конторе еще никого не было, а документация, касавшаяся севильского взрыва 6 июня, по-прежнему громоздилась на столе и вокруг высокими, по колено, непролазными кипами. Подготовка судебного процесса над двумя подозреваемыми, похоже, должна была занять месяцы, если не годы, успех же никто не гарантировал. Прямо перед глазами Фалькона на стене маячила схема с именами и предполагаемыми связями участников того, что пресса окрестила католическим заговором, но там имелся пробел, грозивший превратиться в тупик.

Садясь за рабочий стол, он каждый раз заново перебирал в памяти отраженные в схеме обстоятельства дела. Их было пять.

1. Хотя двое находившихся под арестом подозреваемых и были безусловно и прочно связаны с двумя главарями — все четверо были правыми, а к тому же католиками, откуда и пошло название, — никто из них не имел понятия о том, кто именно подложил бомбу, разрушившую в Севилье 6 июня многоквартирный дом и соседний с ним детский сад.

2. Самих главарей, Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито, арестовать не удалось, так как они были убиты. Первый был застрелен в ту минуту, когда готовился прыгнуть в бассейн на своей вилле в Марбелье. Второй же задушен в своем номере мадридского отеля резким ударом ребром ладони поперек горла, перекрывшим ему дыхание.

3. Более трех месяцев сонм следователей изучал деятельность мадридского «Банко омни», чьим исполнительным директором являлся Лукрецио Аренас. Следователи бесконечно осматривали все помещения банка, допрашивали бывших коллег и деловых партнеров убитого, мучили расспросами его семью. Никаких зацепок найти не удалось.

4. Следователями было тщательно осмотрено офисное здание компании «Горизонт» в Барселоне, членом совета директоров которой был Сезар Бенито. Каждый связанный с ним был опрошен. И опять же безрезультатно.

5. Была сделана попытка осмотреть здание американской инвестиционной компании «Ай-4-ай-ти». В мадридском филиале, чей головной офис располагался в Америке, всем распоряжались два новообращенных христианина из Кливленда. По существу, они владели и компанией «Горизонт» и через дорогих адвокатов сумели воспрепятствовать расследованию, утверждая, что полиция не имеет законных оснований врываться к ним в здание.

Всякий раз, усаживаясь за свой стол, Фалькон упирался взглядом в схему и в твердокаменную стену за ней.

Жизнь шла своим чередом, шла как ни в чем не бывало, даже после Нью-Йорка, Мадрида и Лондона, а Фалькон все считал и подсчитывал дни, с болью отмечая их неумолимый бег, в то время как он без толку блуждал в хитросплетении никуда не ведущих деталей, в которое выродилось это дело.

Его постоянно угнетало обещание, данное им по радио жителям Севильи еще 10 июня, обещание во что бы то ни стало, даже ценой своей карьеры, найти виновников взрыва. Свои угрызения совести он скрывал и ни за что не признался бы комиссару Эльвире в том, что чувствует, ворочаясь по ночам без сна в своей постели. Он проник в этот заговор, как проникают в темную махину замка, проник, но ничего не нашел и сейчас надеялся только отыскать некую «потайную дверь» или «тайный подземный ход», который привел бы его к чему-то, скрытому от глаз.

Единственный человек, который приходил ему на ум в этом смысле, приходил постоянно в течение всех этих трех месяцев, был тот, кого он, так или иначе, не в силах был забыть, — покрывший себя позором следственный судья Эстебан Кальдерон, по ассоциации с которым Фалькону вспоминалась и любовница-кубинка судьи, скульптор по дереву по имени Мариса Морено.

— Шеф?

Прервав свое исследование темных глубин подсознания, Фалькон поднял глаза, чтобы увидеть круглое открытое лицо одного из лучших молодых детективов — Кристины Ферреры. Во внешности Кристины, казалось, не было ничего особенно привлекательного — вздернутый нос, широкая улыбка, короткие прямые неопределенного цвета светлые волосы — ничего примечательного. Но каким-то образом на ее лице отражались незаурядные внутренние качества девушки — ее великодушие, неколебимые нравственные устои и редкая способность сострадать. Именно поэтому Кристина так расположила к себе Фалькона уже при первой их беседе, когда девушка пришла к нему устраиваться на работу, которую в результате и получила.

— Я подумала, что вы, должно быть, здесь, но вы не отзывались. С утра пораньше, да?

— Один небезынтересный нам русский был убит на автостраде падением стального прута, — отвечал Фалькон. — Какие-нибудь новости для меня?

— Две недели назад вы поручили мне разузнать подробности о подружке Кальдерона Марисе Морено, проверить, не числится ли за ней чего-нибудь сомнительного.

— А я как раз по странной случайности о ней-то и думал, — сказал Фалькон. — Продолжай-ка.

— Не обольщайтесь понапрасну.

— Судя по твоему виду, результат за две недели работы не слишком впечатляющий.

— Ну, работа была урывками. А кроме того, вам должно быть известно, что в Севилье дела быстро не делаются, — сказала Феррера. — И что правонарушений за ней не замечено, вы тоже знаете.

— Ну а что ты все-таки нарыла?

— После того как я поставила на уши всю местную полицию, мне удалось выудить одну деталь.

— Деталь?

— Заявление о пропаже в мае тысяча девятьсот девяносто восьмого года ее сестры Маргариты.

— Восемь лет назад? — удивился Фалькон. — И ты считаешь это интересной деталью?

— Это все, что мне удалось обнаружить, — ответила Феррера, передернув плечами. — Маргарите было тогда семнадцать, успела только школу окончить. Месяц спустя местная полиция справилась о ней, и Мариса заявила, что сестра нашлась. По-видимому, девушка сбежала из дома с парнем, о существовании которого ее сестра не имела понятия. Парочка сбежала в Мадрид и оставалась там, пока не кончились деньги, после чего на попутках вернулась домой. Вот и вся история.

— Ну, по крайней мере, это дает мне повод побеседовать с Марисой Морено, — сказал Фалькон. — Больше ничего не припасла?

— Вот бумажка из тюрьмы. Начальник разрешает вам свидание с Эстебаном Кальдероном сегодня в час дня.

— Чудесно.

Феррера ушла, оставив Фалькона наедине со своими мыслями о Марисе Морено и Эстебане Кальдероне. Причина, по которой эти мысли никогда не покидали его, была очевидна: блестящий при всем своем высокомерии следственный судья, ведший дело о взрыве 6 июня, через несколько дней после происшествия, то есть в самый разгар следствия, пытался утопить в Гвадалквивире тело своей жены Инес, бывшей некогда женой Хавьера Фалькона. Последний, как начальник отдела по расследованию убийств, был вызван к месту обнаружения трупа. Когда, открыв лицо Инес, он увидел ее прекрасные, но такие безжизненные черты, он потерял сознание. При сложившихся обстоятельствах следствие по делу об убийстве Инес было передано человеку стороннему — старшему инспектору Луису Зоррите из Мадрида. Беседуя с Марисой Морено, Зоррита выяснил, что вечер убийства Кальдерон провел у любовницы, после чего на такси вернулся к себе, открыв запертую на двойной ключ дверь. Соединив воедино множество доказательств — имевших место скандалов между супругами, случаев сексуального насилия и рукоприкладства по отношению к жене, — Зоррита сумел заставить признаться ошеломленного таким натиском Кальдерона, в результате чего против него было выдвинуто официальное обвинение.

Со времени заключения Кальдерона под стражу Фалькон беседовал с ним лишь однажды, непосредственно после ареста, уже в камере. Теперь же он чувствовал волнение не потому, что боялся не совладать с новым всплеском эмоций, которые должны были всколыхнуться в нем при встрече, а в тайной надежде, что будет найдена крохотная щелка для проникновения в самую суть заговора.

Зазвонил внутренний телефон — комиссар Эльвира сообщал Фалькону, что прибыл Висенте Кортес из коста-дель-сольского отделения ОБОП. Фалькон связался с экспертами и узнал, что пока ими обнаружены только одни «пальчики», сходные с отпечатками Василия Лукьянова. Они собирались заняться деньгами, но для этого им нужно было получить от Фалькона ключ. Фалькон спустился в комнату, где находились вещдоки.

— Когда кончите работу, сообщите мне — до перевозки в банк я помещу деньги в сейф, — сказал Фалькон. — А что с кейсом?

— Самое интересное в нем — это диски, двадцать с чем-то там, — сказал Хорхе. — Один мы просмотрели. Похоже, снят скрытой камерой. Парни трахаются с девками, нюхают кокаин, ну и так далее.

— В компьютер не перекачали?

— Нет, только прокрутили на DVD.

— А сейчас где эти диски?

— На сейф положили.

Фалькон запер диски в сейф и поднялся к комиссару Эльвире, где его представили Висенте Кортесу из Отряда по борьбе с организованной преступностью и Мартину Диасу из ЦРОП — Центра расследований по делам организованной преступности. Оба специалиста были молоды, не старше тридцати пяти. Кортес производил впечатление опытного чиновника, но выпиравшие из-под белой рубашки бицепсы и широкие плечи служили доказательством, что этот усердный компьютерщик отлично натаскан и на захват преступников. Он был русоголов и зеленоглаз, с волосами зачесанными назад и ртом, казалось, постоянно готовым ухмыльнуться. Диас тоже был компьютерщиком, а помимо этого — лингвистом со знанием русского и арабского. Ростом без малого два метра, и потому в костюме, по всей видимости, сшитом на заказ, этот темноглазый брюнет имел привычку слегка сутулиться — наверное, выработанную необходимостью наклоняться при разговорах с женой, которая была ниже его на полметра. В расследовании дел, связанных с организованной преступностью, есть одна особенность — здесь требуются не столько физическая сила и хорошее владение оружием, сколько ум и аналитические способности, почему и проводят расследование в основном не полиция и отряды специального назначения, а чиновники и высококлассные компьютерщики.

Фалькон доложил этим троим обстоятельства дела. Пока он говорил, темноволосый, с аккуратным, по ниточке, пробором Эльвира перебирал папки на столе и время от времени щупал безукоризненный узел своего синего галстука. Он был консервативен, любил порядок и всегда действовал по инструкции и с оглядкой на свое и Фалькона высшее начальство — Андреса Лобо.

— Василий Лукьянов заправлял несколькими ночными клубами, притонами проституток в Коста-дель-Соль и на основных подъездах к Гранаде. Торговля живым товаром, сексуальное рабство, доходы от проституции — это его главные…

— Сексуальное рабство? — переспросил Фалькон.

— В наши дни девочку можно заполучить на срок какой только пожелаешь. И делать она будет все, что угодно, — от работы по дому до секса. А когда она тебе надоест, возвращаешь ее обратно и берешь себе новую. Такса — пятнадцать тысяч евро в неделю, — пояснил Кортес. — Существуют даже специальные рынки для такой торговли. Девушки там разные — из Молдавии, Албании, даже нигерийки попадаются. Чтобы добраться в наши края, они продавались и покупались десятки раз. Средняя цена продажи колеблется вокруг трех тысяч евро в зависимости от внешних данных. Таким образом, ко времени приезда в Испанию сумма возрастает и может достигать уже тридцати тысяч, и сумму эту девушка должна отработать. И мне, и вам это кажется диким, но такие, как Василий Лукьянов, не видят тут ничего противоречащего логике.

— В его машине нашли кокаин. Это что, побочный промысел или?..

— В наркоторговлю он втянут недавно. Вернее, даже не он. Главарь его шайки провернул одну сделку с товаром из Галисии и завязал отношения с колумбийцами, чей рынок — Коста-дель-Соль.

— Ну и какова в этом роль Лукьянова? — спросил Эльвира.

Кортес кивком сделал знак Диасу.

— Это вопрос непростой. Сейчас мы пытаемся понять, зачем он ехал в Севилью с почти восемью миллионами евро, — отвечал Диас. — Это крайне важно. В настоящий момент русские гораздо больше зарабатывают на сутенерстве, чем на наркоторговле. А распределение ролей в иерархии занимает нас с прошлого года. Ведь когда в две тысячи пятом мы разворошили это осиное гнездо, грузинский босс всей этой русской шайки здесь, в Испании, подался в Дубай.

— В Дубай? — удивился Эльвира.

— Куда же и отправляться теперь всем преступникам-террористам, торговцам оружием, отмывателям денег и…

— И скупщикам недвижимости, — закончил за него Кортес. — Ведь Дубай — это Коста-дель-Соль Среднего Востока.

— Так что же, у нас в Испании образовался вакуум? — предположил Фалькон.

— Ни в коей мере. На место босса у них заступил Леонид Ревник, присланный из Москвы. Назначение это здешние не одобрили главным образом потому, что первым долгом Ревник решил расправиться с двумя главарями, тоже родом из Москвы, посягнувшими на его прерогативы, — сказал Диас.

— Обоих нашли в десяти километрах от Эстепоны в Сьерра-Бермехе связанными, с кляпом во рту и застреленными выстрелом в затылок, — добавил Кортес.

— Мы полагаем, что это их противостояние имеет давнюю историю и началось в девяностые в их московский период, но мафиози тем не менее всполошились. Все поняли, что от них требуется теперь не только делать дела, но и постоянно быть настороже, опасаясь действий противоборствующей группировки, В этом году нами уже зафиксировано четверо так называемых «без вести пропавших». Прочие мафии — итальянская и турецкая, контролирующие торговлю героином, колумбийцы и галисийцы, чья сфера — кокаин, марокканцы, похищающие людей и торгующие гашишем, у нас действуют не столь жестко, как у себя на родине, и не так часто прибегают к насилию. В Испании они видят тихую гавань. В этом они следуют примеру наших давних друзей — арабов, занимающихся незаконной торговлей оружием по всему миру и использующих Коста-дель-Соль в качестве отправного пункта. Здесь же они отмывают деньги, почему и не желают привлекать к себе внимание. Другое дело русские, которым, по-видимому, сам черт не брат.

— Есть соображения насчет того, зачем Лукьянов направлялся в Севилью с восемью миллионами евро в багажнике? — спросил Эльвира.

— Пока не знаю. Я плохо знаком с ситуацией в Севилье. Возможно, какими-то сведениями располагает мадридский ЦРОП. Я послал им запрос, — сказал Диас. — Впрочем, не удивлюсь, если речь пойдет о противостоянии группировок. Леониду Ревнику пятьдесят два года, и он мафиози старого закала. Думаю, он предубежден против людей типа Василия Лукьянова, не прошедших русскую тюремную школу, а попавших в мафию другим путем. Ведь Лукьянов — ветеран Афганистана, а свое место в мафии он купил, причем сутенерствовать после этого продолжал. Ревник же, наверно, считает такой бизнес, при всей его прибыльности, делом недостойным.

— А очень это прибыльно? — спросил Эльвира.

— У нас в Испании четыреста тысяч проституток, и доход от этого бизнеса составляет восемнадцать миллиардов евро, — сказал Диас. — В этом, как и в распространении кокаина, Испания в авангарде европейских стран.

— Стало быть, вы полагаете, что Леонид Ревник Лукьянова презирал, что и заставило того внять другим предложениям, поступившим к нему как к эксперту в сомнительном, но крайне выгодном бизнесе? — спросил Фалькон.

— Вполне возможно, — сказал Диас. — Ревник был в отъезде, в Москве. Мы ожидали его возвращения на будущей неделе, но он вернулся раньше. Похоже, до него дошло, что Лукьянов готов переметнуться. Одно скажу вам с полной уверенностью: Лукьянов не пошел бы на такой шаг на свой страх и риск — для такого решительного поступка надо заручиться поддержкой. Однако кто оказал ему поддержку, мне неизвестно.

— Ну а восемь миллионов? — продолжал допытываться Эльвира, все еще неудовлетворенный.

— Это своего рода вступительный взнос. Способ заставить Лукьянова сжечь все мосты, — сказал Кортес. — Украв такую сумму, он ни при каких обстоятельствах не смог бы вернуться к Ревнику.

— Не забудьте об упомянутых мной дисках в кейсе, — сказал Фалькон. — Снятые скрытой камерой сцены — пожилые дядьки, трахающие молоденьких девушек, и…

— Так русские делают свой бизнес. Развращают всех, кто вступает с ними в контакт. По-видимому, нам еще многое предстоит узнать о том, как проводили свой летний досуг наши городские чиновники, советники муниципалитета, застройщики и архитекторы и даже высшие полицейские чины.

Комиссар Эльвира провел рукой по макушке, взъерошив свою безукоризненную прическу.

Сквозь бронированное стекло двери Фалькон глядел на понуро сидевшего за столом Кальдерона. В ожидании его тот курил, уставясь в металлическую пепельницу. Сделавший хорошую для своих еще молодых лет карьеру следственный судья выглядел теперь постаревшим. Худощавый, он похудел еще больше, что придавало ему изможденный вид. Свежая, упругая его кожа потускнела, а волосы, и без того не отличавшиеся густотой, образовали явные пролысины. Уши словно удлинились, мочки набрякли, будто, предаваясь своим невеселым мыслям, он то и дело дергал и теребил их. Вид арестанта успокоил Фалькона: было бы невыносимо, если б этот истязатель и убийца сохранил свои обычные высокомерие и заносчивость. Пропустив вперед себя охранника с кофе на подносе, Фалькон вошел в камеру. Кальдерон тут же встрепенулся, и в выражении его лица появилось подобие прежней уверенности.

— Чему или кому я обязан столь острым удовольствием? — осведомился Кальдерон, обводя рукой полупустую камеру. — Уединенность, кофе, визит старого друга… Какое роскошество!

— Я бы и раньше пришел, — сказал Фалькон, — но, как ты, должно быть, понимаешь, дела…

Кальдерон окинул его долгим внимательным взглядом и закурил новую сигарету, третью во второй пачке за день. Охранник поставил на стол поднос и вышел.

— И что же вдруг могло вызвать у тебя желание навестить в тюрьме убийцу бывшей твоей жены?

— Предполагаемого убийцу собственной жены.

— Это важная поправка или лишь педантичное уточнение?

— Только на прошлой неделе мне удалось выкроить время, чтобы подумать… ну и почитать кое-что.

— Надеюсь, что почитал ты какой-нибудь хороший роман, а не запись моей беседы с великим инквизитором, старшим инспектором Луисом Зорритой, — сказал Кальдерон. — Беседа эта, как может подтвердить тебе мой адвокат, была для меня не из приятных.

— Я несколько раз перечитал эту запись, как и запись беседы Зорриты с Марисой Морено. Она навещает тебя здесь, не так ли?

Кальдерон кивнул:

— К несчастью, свидания эти не супружеские. Мы просто разговариваем.

— О чем же?

— Разговорами обычно мы с ней не занимались, — сказал Кальдерон, затягиваясь сигаретой. — Предпочитали другой язык.

— Но может быть, очутившись здесь, ты усовершенствовался и в данном способе общения.

— Конечно. Только не с Марисой.

— Так зачем она приходит к тебе на свидания?

— Из чувства долга? А может быть, вины? Не знаю. Спроси ее!

— Вины?

— Думаю, она сожалеет о том, что рассказала Зоррите о некоторых вещах, — сказал Кальдерон.

— К примеру, о каких?

— Не хочу об этом говорить. Особенно с тобой.

— О том, как вы шутили с ней насчет истинно «буржуазного решения» сократить расходы на развод, убив жену?

— Черт знает, как этот прохвост Зоррита сумел вытянуть это из нее!

— Возможно, ему особенно и стараться не пришлось, — хладнокровно заметил Фалькон.

Сигарета Кальдерона застыла в воздухе на пути ко рту.

— Ну а еще о каких признаниях Зоррите может она сожалеть? — продолжал Фалькон.

— Она покрывала меня. И сказала, что я ушел от нее позже, чем это было на самом деле. Она думала, что спасает меня этим. Но Зоррита выяснил в таксопарке все, что касалось времени. Она сделала глупость. Чем оказала мне медвежью услугу. Получилось, что мне требуется помощь. Особенно учитывая то обстоятельство, что полиция застала меня на берегу при попытке утопить тело Инес в Гвадалквивире, — сказал Кальдерон. Он помолчал, нахмурившись и продолжая сосредоточенно курить, потом спросил: — Какого черта ты ко мне явился, Хавьер? Зачем все это?

— Я пытаюсь тебе помочь.

— Вот оно что! А с чего это ты вдруг загорелся желанием помочь предполагаемому убийце бывшей твоей жены? Я так понимаю, что в последнее время вы с Инес отдалились друг от друга, но все-таки…

— Ты говорил мне, что невиновен. Ты утверждал так с самого начала.

— Но, старший инспектор Хавьер Фалькон, вам ли не знать, что убийцы всегда отпираются!

— Мне это известно, — сказал Фалькон. — И не стану притворяться, делая вид, что заинтересованность моя в этом деле совершенно бескорыстна и не имеет побочных причин.

— Ладно, — произнес Кальдерон, откидываясь на спинку стула. Как ни странно, но слова Фалькона, казалось, его удовлетворили. — Я и не думал, что ты рвешься спасать мою шкуру… особенно после того, как ты читал и перечитывал, как утверждаешь, запись беседы со мной.

— Да, грязи там достаточно, не могу отрицать.

— Как и я, — согласился Кальдерон. — Хотел бы я повернуть время вспять, чтобы изменить наши с Инес отношения!

— У меня к тебе ряд вопросов по поводу записи, — сказал Фалькон, пресекая этот жалкий всплеск раскаяния. — В первый раз, я так понимаю, ты поднял руку на Инес, когда она обнаружила в твоем фотоаппарате кадры с обнаженной Марисой.

— Она пыталась перекачать их на свой компьютер, — тут же начал оборону Кальдерон. — Я не понял ее намерений, то есть, хочу сказать, что одно дело обнаружить снимки, а совсем другое — как-то их использовать, в чем я ее и заподозрил.

— Наверняка Инес успела к этому времени хорошо тебя изучить, — сказал Фалькон. — Так, бога ради, как же ты мог так неосторожно бросать где ни попадя аппарат? И о чем ты только думал, снимая на него свою любовницу в голом виде?

— Я не снимал. Снимки делала Мариса… а я в это время спал. Но никакого коварства в этом не было — она предупредила меня, что оставила мне в аппарате «подарочек», — сказал Кальдерон. — И «где ни попадя» я аппарат не бросал — Инес вытащила его у меня из кармана.

— А зачем тебе вообще понадобилось брать аппарат?

— Я отщелкал несколько кадров на корпоративе юристов, с которого и уехал к Марисе, — сказал Кальдерон. — Это было алиби на случай, если бы Инес нашла аппарат.

— Что ты и предполагал.

Кальдерон курил, погрузившись в размышления, что стало для него теперь так привычно.

— У Марисы я заснул и проспал слишком долго, — продолжал он. — Домой вернулся я уже в шесть часов утра и, как ты понимаешь, в довольно-таки растрепанных чувствах, что в нормальном состоянии мне не свойственно. Мне показалось, что Инес спит. Но она не спала. Когда я плюхнулся в постель и заснул, она встала и отыскала снимки.

— И тут-то ты ее ударил, — сказал Фалькон. — В тюрьме ты часто вспоминаешь эту сцену?

— Ты что, решил прибегнуть к оружию психоанализа?

Фалькон поднял руки, демонстрируя, что в них ничего нет.

— Если сам ты Марису не снимал, а аппарат прихватил только для съемок корпоратива в качестве алиби для Инес, то как мог аппарат попасть в руки Марисы, чтобы та снимала себя в голом виде?

— Она не скрывала, что рылась у меня в карманах. Она сказала: «Я ведь из буржуазной семьи. Я борюсь с этим наследием, но знаю все ваши хитрости». Рыться в карманах там в порядке вещей, Хавьер. И женщины в этих семьях поднаторели в таком искусстве. Улики — это их конек.

— Мариса по собственной воле тебе это рассказала?

— Нет, я спросил ее об этом.

— Почему вдруг?

— Не знаю, — сказал Кальдерон. — Помнится, я искал свои ботинки и нервничал, как вернусь домой и не будет ли скандала с Инес. Ведь я впервые не ночевал дома. Думаю, что я обратил внимание тогда на некоторую странность поведения Марисы.

— В чем же странность? Теперь-то ты можешь объяснить, что именно тебе тогда показалось странным?

— Такие вещи обычно жены делают… не любовницы, — сказал Кальдерон, давя в пепельнице окурок. — Вот и Инес меня обыскала, когда я домой приехал.

— Ты слишком много куришь, Эстебан.

— А что мне еще остается? Кроме того, это способ успокоить нервы.

— Может быть, тебе стоит подумать о другом, альтернативном способе успокоить нервы.

Кальдерон поднял взгляд, в котором мелькнуло подозрение.

— Можешь как угодно лезть из кожи вон, Хавьер, но на твою кушетку психоаналитика я не лягу.

— Ну а на чью-нибудь другую кушетку? — Фалькон щелкнул кнопкой, перелистнув страничку ноутбука. — И есть еще один вопрос относительно записи.

Кальдерон, казалось, ощетинился. Не сводя глаз с Фалькона, он закурил и, выпустив дым уголком рта, сказал:

— Валяй. Я весь внимание.

— Как ты думаешь, зачем Марисе понадобилось сообщать старшему инспектору Зоррите о том, что она виделась с Инес?

— Зоррита говорит, что лжецы — сущие дети. Мариса пыталась втереть ему очки насчет своей встречи с Инес, но он оборвал ее.

— Зоррита не записывал показания от руки, а использовал диктофон. Я прослушал всю его беседу с Марисой, — возразил Фалькон. — Если и есть что-то в ее показаниях крайне для тебя невыгодное, о чем ты никоим образом не хотел бы ставить в известность Зорриту, так это факт встречи Марисы и Инес и особенно обстоятельства этой встречи.

— Наверно, — скучным голосом промямлил Кальдерон. Он не понял, куда клонит Фалькон, а упомянутая деталь не показалась ему значимой.

— Зоррита разыскал свидетеля, наблюдавшего их встречу шестого июня в Садах Мурильо. Сделать это оказалось нетрудно, потому что произошедшая между ними сцена была впечатляющей и запоминалась. Свидетель утверждал, что они скандалили, как две уличные девки, которые не могут поделить территорию.

— Похоже, свидетель в этом смысле человек опытный.

Мужчины обменялись невеселыми улыбками.

— Согласно его показаниям, оскорблениями сыпала Мариса, — продолжал Фалькон, не переставая щелкать страничками ноутбука. — Она даже выкрикнула что-то наподобие: «Так знай же, что если он и поднимает на тебя руку, так это потому, что ему обрыдло видеть утром твою кислую рожу после того, как ночью он был со мной и все было лучше некуда!» Тебе Мариса об этом рассказала? Спрашиваю потому, что в рассказе Зоррите она об этом промолчала.

— Ну и что тебя в этом так заинтересовало?

— Во-первых, мне интересно, откуда Мариса узнала о том, что ты бьешь Инес? Никаких синяков на лице у Инес не было. Может быть, ты говорил ей об этом?

— Нет.

— Может быть, ее прошлое, тяжелая жизнь в Гаване научили Марису хорошо распознавать следы побоев?

— Мне совершенно непонятно, к чему ты все это говоришь, Хавьер, — с металлом в голосе, словно с судейской трибуны, произнес Кальдерон.

— У Зорриты сложилось впечатление, что нападала Инес. В беседе с ним Мариса несколько раз повторила слова Инес: «La puta con el рurо».^[4]

— Она и мне упомянула эту ее фразу, — сказал Кальдерон. Теперь он слушал внимательнее.

— Зоррита решил, что рассказать ему о встрече с Инес Марису заставила еще не изжитая обида. Что она все еще зла на Инес за то, что та публично позорила ее. Но совершенно ясно, что это не так. На самом деле последнее слово оставалось за Марисой и перевес был на ее стороне. Свидетель утверждает, что Инес в результате поджала хвост и ушла, как побитая дворняжка. Так какой же смысл был Марисе рассказывать следователю об этой встрече?

— Ты думаешь, что здесь присутствовал какой-то расчет?

— Я прослушал запись. Зоррите стоило только разок-другой ее ткнуть, и из нее все это так и лилось. А история эта в ее интерпретации — лишний повод усмотреть в твоих действиях мотив: избавиться от Инес, забив ее до смерти, чтобы убийство выглядело непреднамеренным. Так что скрыть это все от следователя — самое милое дело и всецело в твоих интересах.

Кальдерон курил затягиваясь и с такой сосредоточенностью, что, казалось, голова его должна идти кругом от никотина.

— И последний мой вопрос относительно записи, — продолжал Фалькон. — Старший инспектор Зоррита встретился со мной спустя несколько часов после того, как допросил тебя. Я спросил, удалось ли ему тебя сломить и добиться признания. Зоррита ответил, что, в общем, удалось. Он признался, что, услышав твой отказ от услуг адвоката — бог знает, Эстебан, о чем ты только думал, отказываясь, — он посчитал себя вправе действовать грубее и при допросе надавить на тебя более решительно. Это, вкупе с ужасными результатами вскрытия, видимо, произвело на тебя сильное впечатление, так что в сознание твое вкралось сомнение. Зоррита решил, что именно тут ты и поверил в то, что действительно мог совершить убийство.

— Я был в замешательстве, — сказал Кальдерон. — А отказываться от адвоката меня заставляла гордость. Я и сам адвокат и мог бы защитить себя сам.

— Когда Зоррита попросил тебя описать твое возвращение домой в ту ночь, ты, по его словам, стал излагать события как бы в форме киносценария.

— Этого я не помню.

— Ты говорил от третьего лица, описывал увиденное словно со стороны, словно наблюдал все, покинув свою телесную оболочку или стоя за кинокамерой. Было ясно, что ты находился в трансе. Разве твой адвокат не сказал тебе об этом?

— Возможно, оттого, что был этим крайне смущен.

— В рассказе о том, что ты увидел, войдя в дом, наблюдается некоторая путаница, — сказал Фалькон.

— Ну, это-то мы с адвокатом обсудили.

— В твоей «сценарной версии» ты описал свое состояние как «раздражение» от нежелания видеть Инес.

— Я не хотел ссоры. Злости, которую испытывал, узнав от Марисы о ее встрече с Инес, я не чувствовал. Я был очень сонный и буквально спал на ходу. Для меня это были утомительные дни — много работы, а вечерами еще эти мероприятия, встречи с журналистами…

Фалькон открыл новую страничку своей записной книжки.

— Меня вот какие слова твои заинтересовали: «Добрел до спальни, рухнул на кровать и тут же отключился. Он осознал лишь боль. Он бешено задергал ногой». Что это значит?

— Ты цитируешь дословно?

— Да. — Фалькон положил на стол диктофон и нажал кнопку «play».

Кальдерон изумленно слушал. Дым от сигареты, застывшей в его руке, поднимался, окутывая пальцы.

— Это что — я?

Фалькон проиграл еще раз его слова.

— Разве это так уж важно?

— По-моему, Мариса прижгла тебе ногу зажигалкой, — сказал Фалькон.

Кальдерон вскочил так, словно в зад ему вонзилась иголка.

— Нога у меня уже который день болела, — возразил он, внезапно обретя память. — Я натер ее!

— Зачем же понадобилось Марисе жечь тебе ногу зажигалкой?

— Чтобы разбудить. Я дрых как сурок.

— Мне кажется, чтобы разбудить возлюбленного, существуют иные, более приятные способы, — сказал Фалькон. — Похоже, ей остро требовалось тебя разбудить, потому что время вашего расставания было очень важно.

Кальдерон опять опустился в кресло, закурил новую сигарету и уставил взгляд в высокое зарешеченное окно. Потом он моргнул, прогоняя навернувшиеся слезы, и закусил нижнюю губу.

— Ну да, это ты мне помогаешь, Хавьер. Понимаю всю иронию ситуации.

— Тебе другая помощь требуется, не моя, — сказал Фалькон. — Давай-ка вернемся к тому, что я заключил из записи. Еще одно интересное наблюдение относительно той ночи в твоем рассказе Зоррите — две версии того, как вы встретились с Инес.

Кальдерон стал привычно повторять уже сказанные и отрепетированные слова, и Фалькон движением руки остановил его.

— Нет. То, что вы там с адвокатом заготовили для суда, меня мало волнует, — сказал Фалькон. — И пойми, что для меня дело тут не в тебе. Мои попытки могут оказаться тебе полезными, но основная моя задача вовсе не снять тебя с крючка. Я должен найти путь, должен проникнуть.

— Куда?

— В заговор. Кто подложил в подвал мечети бомбочку «Гома-2 ЭКО», которая взорвала шестого июня сто кило гексагена, разрушив жилой многоквартирный дом и детский сад.

— Хавьер Фалькон держит слово, данное им севильцам! — буркнул Кальдерон.

— Слово это никто не забыл, тем более я.

Наклонившись над столом, Кальдерон вперился взглядом в зрачки Фалькона, как будто желая проникнуть через них в его черепную коробку.

— Я различаю в этом подобие уже некой навязчивой идеи! — воскликнул он. — Но одиночные боевые действия, Хавьер, в полицейской работе нежелательны и бесперспективны. В каждом испанском доме престарелых найдется, наверно, вышедший в тираж детектив, который, глазея от нечего делать в окно, все еще прокручивает в голове загадки, так и оставшиеся неразгаданными, — очередная без вести пропавшая девчонка, побои, неизвестно кем нанесенные какому-нибудь бедолаге. Брось ты это дело. Никто и не ожидает, что ты все распутаешь!

— Но мне не устают напоминать об этом в управлении и во Дворце правосудия, — сказал Фалькон. — И что еще важнее, разгадки я жду от себя сам.

— Ну, в таком случае до встречи в психушке, Хавьер. Спротежируй мне там место у окошка, — сказал Кальдерон. Откинувшись на спинку стула, он разглядывал конус тлеющего в пепельнице пепла.

— На психушку я не согласен, — ответил Фалькон.

— Нет, ты определенно хочешь уложить меня на кушетку какого-нибудь психиатра, — сказал Кальдерон, изо всех сил стараясь говорить уверенно. — И знаешь что? Пошел ты на фиг вместе со всеми остальными. Сходите с ума как хотите, а меня не втягивайте, лучше в себе разберитесь. В особенности ты, Хавьер. Ведь еще пяти лет не прошло с последнего твоего «полного психического коллапса». Так, кажется, это формулировалось? А работаешь ты на износ. Ведь один бог знает, сколько ты рылся в материалах по взрыву, пока не принялся шерстить записи Зорриты, надеясь отыскать несообразности в моем деле! Тебе надо отдохнуть, проветриться. Кстати, как у тебя дела с Консуэло? Ты уже ее трахаешь?

— Лучше поговорим о том, что было в четыре часа утра в четверг восьмого июля, когда ты вернулся к себе на улицу Сан-Висенте, — сказал Фалькон и постучал по своей записной книжке. — По одной версии, ты, вернувшись, увидел Инес стоящей возле раковины и «был так рад ее увидеть», по другой же — ты почувствовал «раздражение», после чего — провал, а когда очнулся, ты лежал в коридоре, а встав и зайдя в кухню, увидел Инес на полу мертвой.

Кальдерон, казалось, проглотил комок в горле — так тяжело ему было в который раз воскрешать в темных глубинах памяти подробности той ночи. Он так часто это делал — чаще даже, чем повторяет дубль, оттачивая сцену, неумеренный в своей взыскательности кинорежиссер. Сейчас вновь перед ним мелькали кадры, отрывочные и в обратной последовательности, начиная с момента, когда луч фонарика патрульного выхватил из темноты его фигуру, склонившуюся над телом Инес, которое он пытается сбросить в реку, и вплоть до того блаженного и безгреховного состояния, в котором он вылез из такси и, поддерживаемый водителем, поднялся по лестнице в свою квартиру с единственным намерением как можно быстрее очутиться в постели. Эту деталь он ни за что бы не уступил — он твердо помнил, что в тот момент об убийстве он не помышлял.

— Такого намерения у меня не было, — вслух произнес он.

— Начни с начала, Эстебан.

— Послушай, Хавьер. Сколько раз я ни пытался все вспомнить — с начала, с конца или середины, — сколько бы ни старался, все равно в памяти словно провал какой! — Кальдерон закурил новую сигарету от окурка предыдущей. — Помню, что таксист отпер мне дверь, запертую на два оборота, и ушел. Войдя в квартиру, я заметил в кухне свет. Помнится, что я почувствовал раздражение — подчеркиваю: раздражение, а не злость и не желание убить. Я был раздосадован тем, что предстоит объяснение, когда единственное, чего хочется, — это плюхнуться в постель и забыться сном. Это я помню совершенно отчетливо, а затем — пустота, до того момента, когда я очнулся на полу в коридоре возле кухни.

— А что ты думаешь насчет теории Зорриты о том, что провалы в памяти обычно случаются у тех, кто хочет забыть совершенные ими злодеяния?

— В моей практике я с этим сталкивался, и, несомненно, теория эта имеет под собой почву. Свой случай я анализировал досконально и…

— Так что же может крыться за твоими словами, что ты увидел Инес живой и здоровой и испытал при этом радостное чувство?

— Мой адвокат говорит, что Фрейд называет это «воплощением желаемого», — сказал Кальдерон. — Если ты отчаянно желаешь чего-либо, твое сознание рисует, создает это для тебя. Я не хотел видеть Инес лежащей мертвой на полу. Я хотел, чтобы она оставалась живой, и желание мое было так сильно, что мой мозг совершил подмену, заменив реальность вымыслом, этим моим желанием. В сумбуре первого моего допроса у Зорриты всплыли обе эти версии.

— Ты должен понимать, что это основа всего твоего дела, — сказал Фалькон. — Противоречивые детали, которые я обнаружил, незначительны: Мариса роется в твоих карманах, побеждает в перебранке в Садах Мурильо, прижигает твою ногу зажигалкой. Все это пустяки в сопоставлении с твоим зафиксированным рассказом о том, как, войдя в запертую на два оборота дверь, ты увидел Инес живой, после чего отключился и очнулся, когда она оказалась мертва. Твое внутреннее смятение и вся эта чепуха насчет «воплощения желаемого» ничего не стоят в сравнении с непреложными фактами.

Кальдерон курил теперь еще более сосредоточенно. Потом он поскреб в своей редеющей шевелюре, левый глаз его дернулся.

— А почему ты считаешь Марису ключевой фигурой?

— Самое плохое, что могло случиться в решительный момент нашего расследования дела о взрыве, — это лишиться следственного судьи, отвечающего за связи с общественностью и арестованного по обвинению в убийстве жены. В результате был нарушен весь ход расследования. Если тебя опорочили намеренно, то главной исполнительницей была Мариса.

— Я поговорю с ней, — кивнув, сказал Кальдерон. Лицо его посуровело, челюсти были сжаты.

— Ни в коем случае, — сказал Фалькон. — На ее посещения наложен запрет, Эстебан. Я против того, чтобы ты с ней делился. Единственное, чем тебе всерьез следует заняться, — это постараться раскрыть тайники памяти и вспомнить каждую деталь, которая может оказаться мне полезной. И было бы желательно прибегнуть для этого к помощи профессионала.

— Ах, ну конечно! — вздохнул, догадавшись, Кальдерон. — Куда ж без психоаналитика!

Леонид Ревник все еще сидел за столом Василия Лукьянова в клубе, но на этот раз он ждал вестей от Виктора Беленького, своей правой руки. Получив контроль над побережьем вскоре после того, как в 2005-м полиция расчистила для этого почву, он первым долгом привлек Беленького в качестве главы строительного бизнеса, что давало возможность отмывать деньги, получаемые от распространения наркотиков и продажи живого товара. У Беленького был приличный вид благовоспитанного человека — красивый, лощеный, успешный бизнесмен, к тому же свободно говоривший по-испански. Впрочем, вся эта благовоспитанность была лишь внешней оболочкой, дорогой упаковкой, внутри которой притаился зверь, чьи вспышки неукротимой ярости пугали даже самых свирепых психопатов из окружения Ревника и его клевретов. Но Беленький умел быть и обаятельно-дружелюбным и на удивление щедрым, особенно к тем, кто спешил выполнить любое его распоряжение. В результате он завязал тесные связи в полиции, в Гражданской гвардии, и некоторые офицеры-гвардейцы хранили у себя в гаражах толстые пачки купюр, переданных им Беленьким. Леонид Ревник надеялся разузнать через Беленького, где осели деньги и диски, которые Лукьянов выкрал из клубного сейфа. Сейчас он курил свою третью на дню сигару. Сейф был все еще распахнут, и пустая утроба его зияла, выставленная на обозрение. Кондиционер в комнате барахлил, и Леонид обливался потом. Лежавший на столе мобильник зазвонил.

— Виктор, — произнес Ревник.

— Я немножко запоздал со звонком. Добыть информацию оказалось не так просто, потому что дело это, строго говоря, вне юрисдикции моего знакомого, — сказал Беленький. — Отряд, прибывший на место аварии, базируется в Утрере, городке неподалеку от Севильи. Обнаружив деньги, полицейские доложили по начальству в Севилью и, поскольку сразу же стало ясно, что это не рядовая автокатастрофа, а жертва — человек не простой, инструкций, что делать, испросили на самом верху, у комиссара Эльвиры.

— Черт… — прошипел Ревник.

— Ну а он передал полномочия старшему инспектору Хавьеру Фалькону. Помнишь его?

— Его каждый помнит еще с того взрыва в июне, — сказал Ревник. — Так куда же все это пошло?

— В управление полиции в Севилье.

— А найдется там у нас кто-нибудь?

— Как иначе я бы все это узнал?

— Ладно. Каким же образом нам это вернуть?

— С деньгами ты можешь попрощаться, — сказал Беленький. — Едва с ними покончили эксперты, как деньги тут же были отправлены в банк! Не фургон же захватывать!

— Да плевать мне на деньги, ей-богу, но вот… Да, ты прав. Другое дело диски. С чем бы нам подлезть к Фалькону?

— Купить его нельзя. И не мечтай.

— Так что же нам остается?

— Как всегда. Действовать через женщину, — сказал Беленький. — Имеется некая Консуэло Хименес.

— Ну да, — сказал Ревник. — На все найдется баба.

Во всем мире только для двух людей Фалькон бросил бы все и помчался по первому их зову. Одной из них была Консуэло Хименес, а вторым — Якоб Диури. С тех самых пор как он четыре года назад отыскал Якоба, тот стал ему вместо младшего брата, которого у Фалькона никогда не было. Собственное непростое прошлое позволяло Якобу с полным пониманием относиться к запутанной семейной драме Фалькона, приведшей его в 2001 году к «полному психическому коллапсу». Тогда, по мере того как они раскрывали друг другу душу в беседах, Якоб все больше становился для Фалькона воплощением и синонимом здравомыслия. Теперь же, в траурные дни, последовавшие за севильским взрывом, Якоб превратился для него не просто в друга и брата. Он стал его доверенным лицом и агентом. Испанским спецслужбам НРЦ, так отчаянно нуждавшимся в своих людях в приграничных территориях арабских стран, стало известно об особой близости Фалькона с Якобом. Так как другие спецслужбы не смогли завербовать Якоба, НРЦ использовал Фалькона для вербовки Диури.

Вот почему, получив сообщение от Якоба Диури еще во дворе Марисы Морено, Фалькон, едва выйдя от нее, немедленно бросился на поиски телефона-автомата. Они не говорили друг с другом после краткого совместного пребывания в Эссувейре в прошлом месяце, а все их «общение» сводилось только к деловой информации, которой они обменивались по зашифрованному разведкой сайту. НРЦ настаивал на прекращении всех его контактов с Якобом с тех пор, как после взрыва в Севилье тот был успешно внедрен в так называемую Марокканскую исламскую боевую группу, она же МИБГ. Именно эта радикально настроенная группа хранила сотни килограммов высокоактивного гексагена в подвале мечети в жилом районе Севильи. Якоб помог обнаружить и утилизировать этот гексаген, и НРЦ беспокоила возможность раскрытия агента. В течение нескольких дней существовала реальная угроза его физического устранения в Париже. Но тревоги оказались напрасными: Якоб благополучно возвратился в Рабат, что не помешало НРЦ по-прежнему проявлять осторожность и разрешить общение с ним Фалькону лишь в августе во время двухнедельного отпуска Фалькона, оговоренному еще в апреле, за два месяца до внедрения Якоба в группировку.

Найти автомат оказалось непросто. Но в Эссувейре они договорились, что для частных звонков не будут пользоваться ни домашними телефонами, ни мобильниками.

— Я в Мадриде, — сказал Якоб голосом дрожащим от волнения.

— Ты, кажется, нервничаешь.

— Нам надо встретиться.

— Когда?

— Сейчас же… как можно скорее. Я не мог предупредить тебя раньше, потому что… ну, ты знаешь почему.

— Я не уверен, что смогу выбраться отсюда так скоропалительно.

— Если я попросил тебя об этом, Хавьер, то будь уверен, что причина серьезная. Дело запутанное и важное. Крайне важное. Важнее которого сейчас ничего нет.

— Служебное?

— И служебное, и личное.

На вечер у Фалькона было запланировано другое личное дело. Он намеревался поужинать с Консуэло. Только он и она, в интимной обстановке. Очередная веха в их постепенном сближении.

— Ты имеешь в виду сегодняшний вечер?

— И даже раньше.

— Выходит, я должен постараться успеть на ближайший поезд.

— Это было бы самое лучшее. Дело того стоит.

— Но мне нужно придумать какой-нибудь правдоподобный предлог для…

— Ты занимаешься расследованием международного заговора. Можно найти сотни предлогов для поездки в Мадрид. Когда будешь знать, каким поездом едешь, позвони. Я сообщу, где буду находиться. И еще… Хавьер, не говори никому, что встретишься со мной.

Удивительно, что даже по прошествии длительного времени он сталкивается с ситуациями, когда так и тянет закурить. Он поехал на вокзал Санта-Хуста, по дороге попал в пробку и, позвонив старшему инспектору Луису Зоррите, сказал, что ему нужно встретиться с ним по поводу показаний Марисы Морено. Найдется ли у инспектора время сегодня вечером? Зоррита был удивлен такой просьбой — ведь дело считалось закрытым. Фалькон пояснил, что попутно хочет обсудить с ним кое-что еще. Они назначили встречу как можно ближе к семи часам вечера.

Мысленно прокручивая свой разговор с Якобом и вспоминая его слова насчет «служебного» и в то же время «личного» дела, Фалькон внезапно заподозрил в этом некий намек на гомосексуальные связи Якоба, не мешавшие тому, однако, быть счастливо женатым и иметь двух детей. При этом у Якоба существовала своя тайная жизнь, для радикальных исламистов МИБГ совершенно неприемлемая.

Пробка рассосалась, машина Фалькона двинулась вперед, и он позвонил своему напарнику Луису Рамиресу, обычная сварливость которого сейчас, после просмотра дисков из кейса Василия Лукьянова, уступила место забавной смеси возмущения и восторга. Рамирес находился под впечатлением.

— Ты не поверишь, — сказал он. — Член городского совета трахает двух девок одновременно! Застройщик имеет малолетку сзади! А строительный подрядчик нюхает кокаин, рассыпанный на сиськах негритянки! И это еще не все! Если это распространится в Сети, Коста-дель-Соль просто ахнет!

— Постарайся не допустить распространения. Инструкцию ты знаешь. Просмотр только на одном компьютере в нашем отделе.

— Успокойся, Хавьер. Все находится под контролем.

— Сегодня я уже не вернусь, — сказал Фалькон. — А завтра утром увидимся.

— Эльвира отбыл. Все тихо-спокойно. Утром я буду, а сейчас, конечно, останусь, если хочешь, но, признаться, я хотел бы уйти.

— Ладно, посмотрим, — сказал Фалькон. — Надеюсь, ты сможешь насладиться уик-эндом.

— Погоди-ка, этот парень из ОБОП, Висенте Кортес, заходил — искал тебя. Хотел доложить о русском, найденном в горном лесу, что за Сан-Педро-де-Алькантарой, с девятимиллиметровой пулей в затылке. Парня зовут Алексей и как-то там еще по-русски. Дружок того самого, что был найден на автостраде проткнутым железякой. Это важно?

— Скорее для Кортеса, чем для меня, — сказал Фалькон и дал отбой.

На вокзале Санта-Хуста Фалькон выяснил, что ближайший AVE, скоростной поезд до Мадрида, отправляется в 16.30, а значит, на встречу со старшим инспектором Зорритой он успевает. Якобу он позвонил из автомата на станции, все время прикидывая, в котором часу сможет вернуться в Севилью и состоится ли все-таки его ужин с Консуэло. Такой желанный, такой необходимый. При всей неспешности развития их отношений.

— Повидайся с Зорритой, — сказал ему Якоб. — А куда тебе ехать потом — скажу.

Фалькон съел что-то невыразительное, выпил пива, заглотал чашечку кофе и сел в поезд. Хотел вздремнуть, но мешали мысли. Женщина напротив говорила по мобильнику с дочерью. Женщина эта собиралась вторично замуж, и дочь ее не одобряла. Непростая жизнь. Непростые судьбы и сложности, нарастающие, как снежный ком, с каждой минутой.

Позвонил начальник тюрьмы — сказать, что Эстебан Кальдерон попросил консультации психолога.

Поезд мчался по бурым, с квадратиками выжженных полей, равнинам Северной Андалузии. Когда же, в конце концов, прольются дожди?

— Но тюремного психолога он не хочет, — объяснил начальник. — Толкует о какой-то женщине, которую якобы знаете вы. Фамилию ее он забыл.

— Алисия Агуадо, — сказал Фалькон.

— Вы ведь делом сеньора Кальдерона не занимаетесь, правда?

— Правда, но вечером я встречусь с человеком, который его ведет. Я непременно скажу ему это, и он с вами свяжется.

Он нажал кнопку отбоя. Женщина напротив тоже окончила беседу с дочерью и вертела мобильник на столике, тыча в него длинным, покрытым ярким лаком ногтем. Она вскинула глаза на Фалькона. Такие женщины всегда чувствуют обращенные на них взгляды. Опасная женщина, береги бог от таких. Беспокойство ее дочери оправданно.

Встал он, когда еще не было трех часов, а сна сейчас — ни в одном глазу. На женщину напротив он теперь не смотрел, но забыться сном все равно не мог. Мысли путались в какой-то полудреме. Он беспокоился, что не удастся вечером повидать Консуэло, и она беспрестанно возникала в его воображении. Познакомились они пять лет назад, когда Консуэло была главной подозреваемой в деле об убийстве ее мужа, владельца ресторана Рауля Хименеса. Потом, год спустя, они встретились вновь, и завязалась легкая интрижка. Фалькон был очень раздосадован, когда Консуэло вдруг прервала все отношения, но, как недавно выяснилось, у нее были в тот момент свои проблемы, которые и привели ее в кабинет психолога, слепой Алисии Агуадо. В последние три месяца они пытаются начать все по новой. Фалькон видит, что Консуэло взбодрилась и повеселела, но впустить его в свою жизнь она не спешит: видятся они только в выходные и часто в присутствии родных Консуэло, ее сестры и детей. С этим он смирился: ничего не поделаешь, работа требует жертв. В свою очередь, и Консуэло была очень занята расширением ресторанного бизнеса, унаследованного ею от Рауля Хименеса. Фалькону нравилось то чувство сопричастности, которое он испытывал, сидя за столом в кругу ее семьи. Конечно, он не возражал бы, если б секса в их отношениях было побольше, но еда всегда была отменной, а оставшись наконец наедине, они брали реванш.

Мысли о Консуэло постоянно мешались в его голове с мыслями о Якобе. Он сознавал их как нечто единое, связанное нерасторжимыми узами. Одно неизменно приводило на память другое.

Впервые Фалькон и Консуэло сошлись, увлеченные задачей помочь младшему сыну Рауля от первого брака. Этот мальчик, которого звали Артуро, в середине 60-х пропал и так и не вернулся. Как выяснилось, он был похищен марокканским бизнесменом с целью отомстить Раулю Хименесу, от которого забеременела двенадцатилетняя дочь бизнесмена, что не помешало папаше бросить свою любовницу и бежать от нее обратно в Испанию. После разрыва с Консуэло Фалькон продолжал поиски Артуро, думая этим заставить ее вернуться. План его не сработал, но, так или иначе, ему удалось узнать, что марокканец воспитал Артуро как родного сына вместе с собственными сыновьями и что мальчику было дано новое имя Якоб Диури.

Непростое прошлое обоих — Фалькона, воспитанного испанцем Франсиско Фальконом, но рожденного от марокканского художника, и Якоба, испанца по происхождению, но выросшего в марокканском Рабате в семье похитителя, — явилось причудливым основанием их пылкой дружбы. Сейчас же, кажется, впервые и благодаря глубокому внутреннему смятению, которое он ощущал в последнее время в результате всех пережитых им необычных перипетий, Фалькон задался вопросом: что сталось с ребенком двенадцатилетней девочки, которую обрюхатил Хименес? Надо будет расспросить Якоба.

Вибрация мобильника на груди заставила его вздрогнуть и, оторвавшись от размышлений, вернуться к действительности — к мелькавшим за окном пыльным просторам полей. Звонил его служебный мобильник, и он ответил, не проверив номер на дисплее.

— Слушай, старший инспектор Хавьер Фалькон, не суй нос в то, что тебя не касается!

— Кто это?

— Я сказал, и ты все слышал.

Телефон вырубился. Он проверил номер. Не высветился. Он закрыл телефон и убрал его. Женщина напротив опять глядела на него. И те, через проход, тоже, видать, наблюдают. Нет, это паранойя, ужасный прилипчивый недуг опять захватил его в свои тиски. Голос в мобильнике. Чувствовался ли в нем акцент? А как они узнали его служебный номер? Он ощущал беспокойство, но в то же время неприятное щемящее чувство где-то между лопатками ослабело, отпустило его, сменившись уверенностью в том, что, надавив на Марису Морено, он ступил на правильный путь. Раньше он с трудом выискивал то, что может предъявить Зоррите, так как не желал сердить его ссылками на малозаметные, тонкие, как волосок, трещинки в прочной броне выстроенного им обвинения. Теперь же его доводы оформились и упрочились.

Поезд въехал под своды вокзала Аточа. Фалькон уже несколько лет не приезжал в Мадрид поездом и потому остановился в главном зале, возле памятной плиты жертвам теракта 11 марта 2004 года.

Он все еще стоял там, глядя на цветы и свечи, когда рядом с ним оказалась та женщина из поезда. Это уж слишком, подумал он.

— Простите меня, — сказала она, — но теперь я знаю, кто вы. Вы Хавьер Фалькон, ведь правда? Разрешите пожать вам руку и выразить свое восхищение за те слова, что вы сказали по телевизору, о том, что ответственные за взрыв в Севилье будут пойманы. Сейчас, увидев вас воочию, я понимаю, что от своих слов вы не отступитесь и нас не предадите.

Он протянул ей руку, взволнованный, почти смущенный, и поблагодарил. Она улыбнулась и быстро шмыгнула куда-то в сторону, в то время как он нащупал у себя в руке какую-то скомканную бумажку. Не уверенный в том, откуда взялась бумажка, он тем не менее из осторожности сделал вид, что ничего не заметил. Выйдя из здания вокзала, он взял такси и поехал в управление полиции. В скомканной бумажке значился адрес — квартал Ла-Латина, возле Пласа-де-ла-Паха, и указание входить со стороны гаража.

Был ранний вечер, и солнце светило ярко, хотя уже и клонилось к горизонту, отчего в узкие, как ущелья, улочки Мадрида вползали сумерки. Фалькон сидел на заднем сиденье патрульной машины, которую вызвал ему Зоррита. По выходе из управления полиции Фалькон почувствовал усталость и сейчас ехал развалясь, чуть ли не лежа поперек кресла. Водитель поглядывал на него краем глаза, и Фалькон велел ему следить за дорогой.

Водитель сбросил его возле Оперы, и до Ла-Латины Фалькон проехал одну остановку на метро. В вагоне он зорко следил за пассажирами. Он был раздосадован явным пренебрежением, какое выказал Зоррита к его теории, касающейся Марисы Морено. Может, у него, Фалькона, мозги зашкаливают? Может, то, что в три часа утра кажется вероятным, в десять обнаруживает свою смехотворность? И надо ли ему на самом деле так осторожничать в преддверии встречи с Якобом? Вправду ли за ним следят сейчас из-за каждого угла? Когда разум твой, как уже было доказано, не отличается устойчивостью, все может вызывать сомнения, и не только у других.

В гараж жилого массива на улице Альфонсо VI въехала машина, и Фалькон прошмыгнул за ней в ворота, прежде чем они успели закрыться. Он прошел по темному коридору, потом поднялся на лифте на третий этаж и, выйдя в гулкую пустоту лестничной площадки, позвонил и стал ждать. Он почувствовал, что с другой стороны двери к глазку приник чей-то глаз. Дверь щелкнула открываясь. Якоб кивком пригласил его войти. В ходе обычного обмена приветствиями Фалькон осведомился о здоровье жены Якоба Юсры и двух его детей — Абдуллы и Лейлы. Поблагодарив, Якоб сказал, что все в порядке, но ответ прозвучал как-то сдержанно.

Центр гостиной занимала пепельница с прислоненной к ее краю дымящейся сигаретой без фильтра. Шторы на окнах были задернуты. В углу горела одна-единственная лампа. На Якобе были линялые джинсы и белая рубашка навыпуск. Он был босиком, а голову его вместо длинных волос прикрывал короткий ежик отросшей щетины, который он то и дело теребил ладонью, словно с непривычки. Теперь борода его и волосы были одинаковой длины, а глаза казались темнее и глубже посаженными, словно осторожность заставила его запрятать их в место понадежнее. Сидя на диване с поставленной под бок пепельницей, он жадно курил, и губы его подергивались заметнее, чем обычно.

— Я приготовил чай, — сказал он. — Ты же любитель чая, ведь правда?

— Ты всегда задаешь мне этот вопрос, — сказал Фалькон, — хотя и знаешь, что чай я люблю.

— Здесь душно, прости, — сказал Якоб. — Включать кондиционер я боюсь. Делаю вид, что никого здесь нет. Прячусь.

— От кого?

— От всех. От наших и ваших. От мира. — И после паузы добавил: — И возможно, от себя самого.

Налил чаю, встал и забегал по комнате, словно в попытке успокоиться.

— Значит, о нашей встрече никому не известно, — сказал Фалькон, поощряя Якоба к откровенности.

— Кроме нас двоих, — ответил Якоб. — Ты единственный, кому я могу довериться. С кем могу говорить. Только в тебе я могу быть уверен, так как знаю, что ты не употребишь случившееся со мной мне во зло.

— Ты нервничаешь. Это видно.

— Нервничаю. — Якоб кивнул. — Вот за что я люблю тебя, Хавьер, так это за то, что ты умеешь меня успокоить. Я не просто нервничаю. Я испытываю параноидальный страх. Настоящая паранойя, черт ее возьми!

Последние слова он сопроводил яростным взмахом руки. Фалькон силился вспомнить, приходилось ли ему когда-нибудь слышать из уст Якоба ругань.

Якоб принялся расписывать все ухищрения, на которые вынужден был пойти, чтобы проникнуть незамеченным в эту квартиру.

— Ты ведь тоже действовал с осторожностью, правда, Хавьер? — спросил он под конец.

В ответ Фалькон в подробностях описал, как добирался до места, чем несколько успокоил Якоба. Слушая его, Якоб, не переставая, грыз ноготь. Потом закурил новую сигарету, отхлебнул чаю, оказавшегося чересчур горячим, сел обратно на диван и вновь вскочил.

— В последний раз ты так нервничал после тех четырех дней в Париже, — сказал Фалькон. — Но все обошлось. И ты продолжил работу.

— Нет, «крыша» моя в порядке, — быстро прервал его Якоб. — Проблема не в этом. Но они нашли способ держать меня на мушке.

— На мушке? — переспросил Фалькон. — В смысле — не дать тебе вильнуть в сторону? Значит ли это, что ты попал у них под подозрение?

— «Подозрение» — это, может быть, слишком громко сказано. — Якоб почесал подмышку и взмахнул в воздухе сигаретой. — Они меня любят. Я им нужен. Но быть во мне уверенными они, по понятным причинам, не могут. Немарокканская часть моего сознания вызывает их беспокойство.

— Мы андалузцы, Якоб, у нас общие берберские корни.

— Проблему они видят в некоторой сомнительности моих взглядов. Я не во всем последовательный марокканец, — сказал Якоб. — И это их смущает.

Фалькон выжидал. Простой европеец на его месте спросил бы: «Это связано с твоим гомосексуализмом?» Но Фалькону было свойственно, хоть и по-другому, то же самое, что смущало радикалов из МИБГ в Якобе: Фалькон мыслил не совсем так, как было свойственно европейцам. Его манера вести беседу имела характерные марокканские особенности. Поэтому вопросы в лоб тут исключались.

— В пятницу, еще до дневного намаза, — сказал Якоб, — меня навестил мой сын Абдулла. Я был один в кабинете. Он прикрыл дверь и, подойдя к столу, сказал: «Я сообщу тебе сейчас кое-что, чему ты будешь очень рад и почувствуешь гордость за меня». Я не знал, что и подумать. Мальчишке только-только исполнилось восемнадцать. О девушках, насколько мне помнилось, он никогда не заговаривал. И если он имел в виду это, то начинать разговор надо было иначе. Я встал, показывая, что готов выслушать важное известие. Обойдя стол кругом, он приблизился ко мне и, сказав, что стал моджахедом, обнял меня как товарища по оружию.

— Его завербовали в МИБГ? — воскликнул Фалькон, пулей вылетая из кресла.

Якоб кивнул и, глубоко затянувшись сигаретой, развел руками в беспомощном жесте.

— Сразу же после пятничного намаза он отбыл, чтобы продолжать обучение.

— Продолжать?

— Именно, — подтвердил Якоб. — Мальчик мне лгал. За последние два месяца он уже четыре раза уезжал на выходные. Я считал, что он ездит к друзьям в Касабланку, а оказывается, он был за городом на учениях.

— Каким же образом он был завербован?

Якоб пожал плечами и покачал головой. Фалькон подумал, что правды он все равно не узнает.

— Он занимался вместе со мной делами фабрики, но лишь временно, до конца месяца, когда должен был поступать в университет. Мы посещали мечеть в Сале. Ее посещают разные… типы. Мне казалось, что Абдулла их сторонится, но я ошибался.

— Ты с кем-нибудь это обсуждал?

— Не считая домашних, ты первый, с кем я поделился.

— Ну а с членами МИБГ?

— Наш командир сейчас в отпуске. Но даже будучи на месте, он не так легко идет на контакт. Я лишь передал ему благодарность через третье лицо.

— Благодарность?

— Ну а что мне оставалось? Я же должен быть счастлив и горд! — Якоб сердито плюхнулся на диван и закрыл лицо руками. Послышались сдавленные всхлипы.

— И ты полагаешь, что все это проделано, чтобы держать тебя на мушке, под контролем, и успокоиться на твой счет?

— Лишь самый оголтелый радикал способен радоваться тому, что сын его стал моджахедом, то есть потенциальным террористом-смертником. Все эти передачи по английскому и французскому телевидению насчет великой чести, рая и семидесяти двух девственниц — все это бредни, чушь собачья. Возможно, в Газе, Ираке или там Афганистане так и думают, но в Рабате таких сумасшедших нет, по крайней мере в моем окружении.

— Давай-ка поразмыслим, — сказал Фалькон. — Чего они пытаются добиться таким манером? Если «держать тебя на мушке», то…

— Им хочется проникнуть в мой дом, в мою семью. — Якоб тронул свой висок. — И в мое сознание!

— Не уверенные в том, что контролируют тебя, они вознамерились контролировать твоих близких?

— Во мне они особо заинтересованы потому, что видят во мне человека, способного с одинаковой легкостью, непринужденностью и «убедительностью» вращаться и действовать в обоих мирах: исламском и мире неверных, восточном и западном. Не скажу, что им это нравится. То, что моя шестнадцатилетняя дочь Лейла появляется на пляже в купальнике, им нравиться не может.

— Они что, и на пляже за тобой следили?

— Летом в Эссувейре, Хавьер, они следили за нами, — сказал Якоб. — Абдулла бросил увлекаться этой своей музыкой, чему поначалу я был несказанно рад, теперь же я только и желаю, чтобы он вернулся к обычным увлечениям молодежи. Можешь себе представить, он стал читать Коран, забросил компьютерные игры. Я глянул в его программы — а там сайты исламистов, палестинских политиков — хамас против фатх, «Мусульманское братство» и так далее.

— Чье же это влияние?

Новое пожатие плечами.

«Знает ли он? Почему не говорит? — думал Фалькон. — Может быть, это кто-нибудь из близких ему людей? Из многочисленной его родни? Когда Якоба вербовали, он сказал, что родственника он не выдаст никогда».

— Они умеют оказывать влияние, втираться в доверие, — сказал Якоб. — И знаешь, до прошлой пятницы, когда Абдулла пришел ко мне со своей новостью, я не считал, что это так уж плохо. Подросткам полезно иметь в жизни что-то серьезное, не одними же жестокими видеоиграми пробавляться или хип-хопом… но увлечься идеями моджахедов…

— Я понимаю твое волнение, — сказал Фалькон. — Но если, как ты утверждаешь, все это задумано как попытка держать тебя на мушке, то непосредственной угрозы сейчас нет. В нашем распоряжении имеется некоторое время.

— У меня отнимают сына, — сказал Якоб. Прикрыв глаза рукой, он опять всхлипнул, после чего метнул сердитый взгляд на Фалькона. — Он находится в одном из их лагерей «24/7» — так этот лагерь называется. В свободное от бега по пересеченной местности и изучения приемов рукопашного боя время они учатся владению оружием и изготовлению бомб. А пройдя полный курс таких наук, они получают еще и идейную закалку — осваивают радикальный ислам. Я не знаю, кто вернется ко мне после всего этого, но то, что это будет уже не мой Абдулла, — я уверен. Это будет их Абдулла. И как мне жить после этого? Что мне прикажешь делать? Шпионить за собственным сыном?

Безвыходное положение, в котором очутился Якоб, глубоко потрясло Фалькона. За три месяца до этого он сам поручил ему сделать решительный шаг, вступив в сообщество радикалов, и был удивлен тому, как гладко это прошло и с какой быстротой Якоб смог укорениться в МИБГ. По-видимому, он оказался там очень нужен. И вот теперь радикалы, перейдя к оборонительным действиям, обложили не только Якоба, но и его семью. И что самое плохое — обоим оттуда не вырваться. Радикальный исламизм — это не та идеология, которую легко отринуть. Попавшему в их сообщество, узнавшему их секреты пути назад нет. Тебя не выпустят. Каким бы невероятным ни казалось подобное сопоставление Фалькону, но это все равно что быть членом мафии.

— Не надо ничего говорить, Хавьер. Что тут скажешь? Мне просто требовалось с кем-то поделиться, а кроме тебя, у меня никого нет.

— Не хочешь, чтобы я рассказал все Пабло из Национального разведцентра?

— Пабло? А куда делся Хуан? — спросил Якоб. — Такой опытный парень, ветеран…

— Хуана досрочно отправили в отставку на той неделе, — сказал Фалькон. — Он прошляпил Марису, и работа его на севильском взрыве тоже признана неудовлетворительной. Пабло — человек стоящий: сорок два года, имеется опыт в Северной Африке. Верный боец.

— Нет, Хавьер, не надо говорить никому, — сказал Якоб с резким, как удар ножа, взмахом руки. — Стоит сказать — и они за это уцепятся. Так у них мозги устроены, у спецслужб: за ним есть грех — давай-ка этим воспользуемся! А вот ты не воспользуешься, я это знаю. Почему всегда и выделял тебя из числа прочих. Ты единственный, кто по-настоящему понимает и всегда будет понимать меня и мое положение.

Внутри у Фалькона что-то судорожно сжалось, словно он по-новому стал ощущать груз ответственности. Словно в и без того неподъемный рюкзак подсыпали камней. К ответственности прибавился еще и страх. Теперь ему одному предстоит решать, можно ли доверять Якобу или нельзя. В выборе между собственным сыном и анонимными испанскими разведывательными службами Якоб несомненно примет сторону сына. Он оговорил это с самого начала, и НРЦ принял это как условие.

— Чем я могу облегчить твое положение? — спросил Фалькон.

— Ты настоящий друг, Хавьер. Единственный настоящий друг, который у меня есть, — ответил Якоб. — И только ты можешь помочь мне с моим планом спасения сына.

— Сомневаюсь, чтобы он смог уйти от моджахедов, особенно после того как побывал в одном из их лагерей.

— Мне кажется, единственный способ — это арестовать его перед выполнением задания, — сказал Якоб.

— Узнать о подобном было бы чрезвычайным везением для каждого, кто не является непосредственным участником заговора.

— Вот с этим как раз все обстоит благополучно, Хавьер. А успех будет зависеть от того, насколько ценной для них окажется моя жизнь.

Некоторое время Фалькон и Якоб молча глядели друг на друга, дымок, медленно струясь между пальцев Якоба, поднимался вверх, расплываясь, как облачко, вокруг бритой его головы.

— Так что же? — спросил Якоб.

— Не могу поверить словам, которые ты только что произнес.

— Мы были наивными, Хавьер. Мы были дурацкими идеалистами. И не случайно, что вербовать меня поручили именно тебе. Во всех этих службах имеются люди, умеющие оценивать наличие у человека тех или иных качеств — сильных сторон или определенных слабостей, — нужных для выполнения той или иной задачи. Я не пытаюсь определить, хорошо ли ты умеешь манипулировать людьми и оказывать на них давление, но в том, что в определенных обстоятельствах ты способен насильственным путем вырвать у человека ту или иную информацию или же…

— Или же проявить изворотливость и гибкость, необходимую для достижения соответствующего результата, — подсказал Фалькон.

— НРЦ ты нужен. Они знают твою биографию, знают, что, в отличие от большинства людей, ты сумел преодолеть зашоренность и ограниченность взглядов, что мыслишь ты шире. Тебя так воспитали. А ты воспитал меня, передав это качество мне. Мы понятия не имели о том, с какими людьми нам придется общаться. Наверное, мы воображали их своим подобием и думали проникнуть в их мир, не порывая с миром обыденным, не меняя коренным образом своей жизни. А что получается? Мы оказались среди беспощадных фанатиков, загоняющих нас в угол, насилием заставляющих нас повиноваться, а откажешься, тогда…

Фалькон окинул взглядом сгустившийся сумрак комнаты. Вся эта встреча — в тайном мадридском убежище, весь этот разговор, обсуждение неведомых опасностей, грозящих вот-вот погрузить в страшную пучину, показались ему настолько нереальными, что ему мучительно захотелось одним движением выпрыгнуть на поверхность, но как ныряльщик, преследуемый стаей акул, все же помнит об опасности кессонной болезни, так и он чувствовал необходимость помедлить и не действовать слишком резко и импульсивно.

— Ты намекаешь, что предоставишь нам информацию о готовящемся террористическом акте и тем самым позволишь заблаговременно задержать группу Абдуллы, арестовать и…

— Что неизбежно явится моим крахом как члена МИБГ, и я буду немедленно убит.

— Нет, — отрезал Фалькон.

— Да, — сказал Якоб. — Другого пути нет.

— Но ты же понимаешь, что, если такое произойдет, Абдулла кончит тюрьмой, где еще теснее сблизится с радикалами, наводняющими испанские тюрьмы, и на свободу он выйдет еще более яростным террористом, чем до своего заключения. Так что все, чего ты добьешься, — это собственной гибели. Можешь поверить моему опыту. И Пабло, и другие мои коллеги из НРЦ, думаю, не раз встречались с такого рода ситуацией. Наверняка они знают, как надо тут действовать, и смогут дать совет.

— Ты мой друг, — ответил Якоб. — Ты втянул меня во все это. То есть я хочу сказать, я делал то, что хотел делать, и ты был единственный, кому я мог доверять. Я не желаю, чтобы ты ставил в известность остальных. Как только ты это сделаешь, я потеряю контроль над ситуацией. Руководить станут они и, поверь мне, преследовать при этом станут собственные интересы, а вовсе не мои. Ты и оглянуться не успеешь, как без всякого твоего ведома окажешься в капкане, со всех сторон окруженный увеличительными зеркалами, и не будешь знать, куда повернуться, к кому броситься. Ведь это мой сын, Хавьер, и я не могу допустить, чтобы он превращался в орудие в чьих-то руках, чтобы он оказался втянутым в чужую игру, чтобы он убивал людей, вообразив незрелым своим умом, что в убийстве и членовредительстве и есть…

— Ты слишком волнуешься, Якоб, и разум твой зашкаливает. Пока что это все твое воображение.

— Нет. Скорее во мне говорит мое марокканское воспитание, — сказал Якоб. Вскочив, он забегал по комнате, руки его потянулись к старым, еще детским шрамам, обнажившимся теперь на бритой голове. — Я очень волнуюсь, а когда волнуюсь, то не могу держать себя в руках, не могу успокоиться, вернее, могу, но только одним-единственным способом. Знаешь, каким?

Фалькон ждал, когда Якоб опять появится в поле его зрения, но тот перегнулся через спинку его кресла и приблизил к нему лицо, так что в ноздри Фалькона пахнуло табачным перегаром его дыхания.

— Я представляю себе Абдуллу в безопасности, спасенным от всего этого… кошмара. А себя воображаю под погребальными пеленами, но видящим сквозь них солнечный свет и чувствующим ветерок, играющий в складках материи. И на меня нисходит покой, такой полный, какого при жизни я не испытывал!

— Попробуй лучше вообразить другую картину, Якоб. Не надо быть таким фаталистом. Представь себя дома с Абдуллой, женатым, в окружении детишек, твоих внуков. Лучше стремиться к этому, чем к смерти или тюремным решеткам.

— Я бы и стремился, если б это не было пустым мечтанием. Совершенно недостижимым и нереальным. Мальчик уже целиком и полностью в организации. О девушках, женитьбе, детях он и не помышляет. Нормальная жизнь ему теперь видится убогой и жалкой. Он презирает свою былую беззаботность, сожалеет о времени, даром потраченном в детских забавах и увеселениях. Все его прошлое, его отрочество кажется ему неразумным. Вернуться к этому опять он ни за что не пожелает. Вся же ирония заключается в том, что новая его жизнь мне видится кошмарным заблуждением, шагом в пропасть. Это дорога в преисподнюю, к смерти, краху и мучениям. В то время как я содрогаюсь, вспоминая гибель двухсот женщин и детей в Багдаде, воскрешая в памяти этот черный дым, эти обугленные останки, Абдулла лишь улыбается блаженной улыбкой, воображая райское счастье, дарованное устроителю этого зверства.

— Значит, после того как неделю назад он отправился в лагерь боевиков, ты виделся с ним? — спросил Фалькон, недоумевая, как мог Якоб все это в точности знать.

— Первоначальной целью моего принятия в ряды МИБГ, — сказал Якоб, уклоняясь от ответа и, видимо, желая выиграть время, — была подготовка одной из террористических акций за рубежом. А это означает, как ты понимаешь, что я имел беспрецедентный доступ в боевое крыло МИБГ. Как только Абдулла сообщил мне свою новость, я получил разрешение посетить тренировочный лагерь. Я провел там некоторое время и не раз вечерами имел возможность пообщаться с Абдуллой наедине и тем самым почувствовать произошедшую в неокрепшем мозгу мальчика глубокую перемену.

— Но командира боевого отряда ты так и не видел?

— Нет, я же сообщил тебе, что он был в отъезде, — сказал Якоб. Отвернувшись от Фалькона, он разглядывал задернутые шторы. — А мою благодарность за высокую честь, мне оказанную, я передал ему через одного офицера.

«Да правда ли все это?» — подумал Фалькон, подходя к стоявшему возле окна Якобу. Они обнялись, и, глядя через плечо друга, Фалькон увидел свое смущенное лицо отраженным в единственном в комнате зеркале.

— Ты знаешь меня так хорошо, друг, — сказал Якоб, щекоча своим дыханием шею Фалькона.

«Знаю ли? — подумал Фалькон. — Так ли это на самом деле?»

Если в поезде, направлявшемся из Севильи в Мадрид, он чувствовал волнение с оттенком паранойи, то на обратном пути его мучили и язвили черви сомнения и неуверенности. Темнота снаружи позволяла видеть в окне лишь свое озадаченное лицо, отражаемое оконным стеклом, а когда поезд набрал скорость, отражение стало подрагивать и колебаться в такт колебаниям его смятенного ума.

Якоб не только запретил Фалькону что-либо сообщать коллегам по НРЦ, но уже и запустил разработанный самолично план по спасению Абдуллы и исключению его из рядов МИБГ. Якоб упросил высокие чины боевого крыла МИБГ ходатайствовать перед их командиром о скорейшем поручении его сыну ответственного задания с тем условием, что продумывать всю операцию и руководить ее осуществлением будет он, Якоб.

— Зачем ты это сделал? — спросил его Фалькон. — Ведь все, что нужно нам в этой ситуации, — это время.

— А важнее времени на данном этапе, — отвечал Якоб, — показать им, как я польщен тем, что выбор их пал на моего сына. Промедление тут грозит обернуться тем, что доверять мне станут еще меньше и будущее моего сына вообще будут определять без меня. Только так я мог вклиниться, сунуть ногу в дверную щель.

Высокое начальство размышляет, сказал Фалькону Якоб, и наутро ему следует прибыть в Рабат, где, как он полагает, ему сообщат решение. Новость эта, конечно, была не слишком обнадеживающей, но, безусловно, не давала повода к охватившей Фалькона паранойе. Началось все с судорожных корчей беспокойства и страха. Фалькон пытался не обращать на них внимания — так человек с острым приступом аппендицита пытается уверить себя, что это всего лишь газы. Он то находился один на один с человеком, сумевшим стать ему близким другом, общаясь с ним так доверительно, как, казалось ему, в свое время общался он только с отцом, Франсиско Фальконом. А в следующую секунду перед ним был человек, доверять которому он больше, видимо, не мог. Мешало вкравшееся сомнение. Их заключительное объятие возле задернутой оконной шторы было попыткой укрепить связывавшие их узы, но невидимый непроницаемый барьер все равно не исчезал и так и остался.

Возможно, над ним тяготел некий рок, потому что любая человеческая близость, ведомая ему и доступная, неукоснительно оказывалась основанной на лжи и сопрягалась с обманом. Так и отец обманул Хавьера, сделав его невольным орудием гибели собственной матери. Но каким образом могла произойти с Якобом столь быстрая перемена? Душу Фалькона раздирали подозрения. Почему? Про себя он вновь проигрывал их встречу во всех подробностях и нюансах, минута за минутой, кадр за кадром, как в киноленте.

Начиная с прически, тоже вызвавшей подозрение. Или подозрения явились потом? Якоб всегда так холил свою пышную шевелюру. А может быть, он просто разыгрывал роль? А еще до бритой его головы подозрительной Фалькону показалась квартира. Но он не задал никаких вопросов. Чья это квартира? Это придется выяснить самому. Фалькон позвонил старинному своему приятелю по общей следственной работе в Мадриде, которого застал в баре по пути домой. Фалькон продиктовал ему адрес и попросил никому ни о чем не рассказывать. Имя и адрес владельца следовало скрывать от всех; докладывать же надлежало Фалькону лично, не оставляя ни записей, ни сообщений.

— Я даже и вопросов никаких задавать не стану, — заверил его друг, предупредив, что начать действовать он сможет только с понедельника.

В кромешной тьме за окном зажглись и метнулись в сторону головные фары. Напротив, через проход, кто-то не сводил с него глаз. Фалькон поднялся и, пройдя по вагонам, зашел в бар, где заказал себе пива. Что-нибудь еще? Вытащив записную книжку, он стал набрасывать туда свои отрывочные соображения. Доверие. Якоб постоянно напирал на то, как он ему доверяет. Ему единственному. «Я всегда выделял тебя из числа прочих». Вот когда его впервые охватило недоверие и он усомнился в надежности Якоба. «Ты единственный, кому я могу довериться. С кем могу говорить». Не от этих ли слов в сознание ворвалась безобразная мысль: не есть ли это попытка манипулирования? Фалькон припомнил собственный вопрос: «Чье же это влияние?» И пожатие плечами, которое было ему ответом. Возможно ли чье-то давление на Якоба? Ему стало известно, что МИБГ не одобряет его тесной дружбы со старшим инспектором. Может быть, они решили помешать этой дружбе и использовали для этого юного Абдуллу?

Он все писал и писал. План по спасению. План еще отсутствует, однако Якоб уже хочет втянуть в него Фалькона. Зачем? «Ты мой друг. Ты втянул меня во все это». Он тут же сослался на его вину. Он хотел, чтобы Фалькон чувствовал себя виноватым. А потом — эта воображаемая картина собственной гибели. Не переусердствовал ли он в жалости к себе самому? И наконец, эта нелепая ошибка. Якоб вдруг проговаривается, что виделся с Абдуллой в лагере. Случайна ли эта оговорка? На Якоба давят. Отсюда стресс, им испытываемый, а также возможные ошибки и случайно вырвавшиеся слова.

Он захлопнул книжку, отхлебнул пива, пытаясь загнать внутрь неопределенное, неизвестно откуда взявшееся беспокойство, которое ощущал. Как описать то, что чувствуешь, заподозрив, что твой брат хитрит с тобой и хочет обвести тебя вокруг пальца? Нет таких слов. А ведь случай не такой уж редкий, наверняка изобретены слова для описания. Разве испокон веков нас не предают самые близкие? И что при этом чувствует жертва? Американцы говорят «выжать и выбросить». Неплохо: ощущение и вправду такое, что тебя выжали как лимон, высосали из тебя все соки, все жизненные силы.

Он вытащил мобильник, не для обычного для пассажиров обмена ничего не значащими словами, а лишь затем, чтобы услышать голос человека, которому он безусловно доверял. Он набрал номер Консуэло. Ответил ее младший сынишка — восьмилетний Дарио.

— Hola, Дарио, как поживаешь? — сказал Фалькон.

— Ха-а-ви! — вскричал Дарио. — Мама, мама, это Хави!

— Тащи телефон в кухню! — распорядилась Консуэло.

— Как ты? У тебя все в порядке, Дарио? — спросил Фалькон.

— У меня все в порядке, Хави. А ты где? Ты же у нас должен был быть. Мама ждет и дождаться не может!

— Неси сюда телефон, Дарио!

Фалькон услышал торопливые шаги мальчика по коридору. Телефон был передан из рук в руки.

— Не подумай только, что я сижу здесь и тоскую, как влюбленная девчонка, — сказала Консуэло. — Это Дарио не терпится, чтобы ты наконец явился.

— Я в AVE и еду.

— Он отказывается идти спать до твоего приезда, а завтра нам в магазин надо. Новые футбольные бутсы покупать.

— Мне до тебя еще повидать кое-кого придется, — сказал Фалькон. — Так что буду я уже за полночь.

— Может быть, нам будет лучше пойти куда-нибудь поужинать, — сказала Консуэло. — Мальчику действительно пора в постель. Я отведу его к соседям. Он влюблен в их шестнадцатилетнюю дочку. А мы с тобой куда-нибудь отправимся, Хавьер.

— Передай ему, что утром мы с ним устроим футбол в саду.

Секундная заминка.

— Думаешь, сегодня ночью тебе подфартит? — поддразнила она его.

О том, чтобы остаться на ночь, речи не было. Это было одно из условий новых их отношений — ничего заранее не планировать.

— Я на это надеялся, — сказал он. — Возносил молитвы Святой Деве, чтобы подфартило.

Новая заминка.

— Хорошо, я передам Дарио то, что ты просил, — сказала Консуэло. — Только, дав такое обещание, будь готов, что уже в восемь утра от тебя потребуют встать и пулять ногой мячик!

— Где мы встретимся?

Она ответила, что обо всем позаботится сама, а ему только и надо, что найти ее в баре «Ла-Эслава» на площади Сан-Лоренсо, откуда они и отправятся.

Беспокойство отпустило его, и он даже почувствовал себя чуть ли не семейным человеком. Два старших сына Консуэло, Рикардо и Матиас, мало им интересовались в силу их возраста — двенадцать и четырнадцать. А Дарио, видимо, все еще мечтал об отце. Отношение ребенка еще больше сблизило его с Консуэло. Фалькон видел, что он нравится мальчику, хотя Консуэло и отказывалась в этом признаться, Дарио — ее любимчик. Ребенок придавал легкость их непростым отношениям и серьезным планам, привнося в них оттенок непринужденности.

С мыслью об этом он задремал.

Проснулся он, когда поезд уже стоял на вокзале Санта-Хуста, а пассажиры, шаркая, покидали вагон. Только что пробило 11.30. Выйдя из вокзала, он направился на улицу Иньеста. Фалькон хотел лишить Марису спокойного сна известием, что после их дневной беседы последовал анонимный звонок, но угроза не испугала его.

Паркуясь за церковью Санта-Исабель, он увидел в ее мансарде свет, освещавший растения на верхнем балконе. Он позвонил.

— Спускаюсь, — отвечала она.

— Это старший инспектор Хавьер Фалькон, — сказал он.

— Зачем вы здесь? — раздраженно бросила она. — Я ухожу!

— Мы могли бы и на улице переговорить. Если вы не возражаете.

Она открыла дверь, и он поднялся к ней на этаж. Впуская его, Мариса одновременно защелкнула мобильник с таким видом, словно приход Фалькона заставил ее просить кавалера явиться попозже, чтобы не встретиться с полицией.

— Вы не на праздник собрались? — спросил Фалькон, заметивший и ее нарядное платье бирюзового цвета, и распущенные по плечам медно-рыжие волосы, и золотые серьги, и переизбыток золотых и серебряных браслетов, и запах дорогих духов.

— На вернисаж и последующий банкет.

Она прикрыла за ним дверь. В движениях ее рук ощущалась какая-то принужденность. Браслеты сердито позвякивали. Сесть она его не пригласила.

— По-моему, днем мы достаточно поговорили, — сказала она. — Вы отняли у меня целый час рабочего времени, а сейчас еще покушаетесь на мой отдых.

— Мне днем звонил один ваш друг.

— Мой друг?

— И порекомендовал мне не совать нос в то, что меня не касается.

Ее губы чуть приоткрылись, но из них не вырвалось ни звука.

— И было это вскоре после нашего разговора, — сказал Фалькон, — когда я ехал в Мадрид на встречу еще с одним вашим другом.

— В Мадриде у меня нет друзей.

— Ну а старший инспектор Луис Зоррита?

— Вы что-то путаете, — сказала Мариса, слегка приободрившись. — Он мне никакой не друг.

— Но его, как и меня, чрезвычайно интересует произошедшая с вами история, — сказал Фалькон, — и он разрешил мне копаться в ней столько, сколько мне заблагорассудится.

— Да что такое вы говорите! — Лицо Марисы вспыхнуло яростью. — Какая история? Что вы имеете в виду?

— У всех у нас есть свои истории, — сказал Фалькон. — И все мы толкуем их так или иначе применительно к обстоятельствам, выдвигая те или иные версии. С помощью одной версии вашей истории Эстебан Кальдерон был упрятан за решетку. Теперь же мы собираемся выяснить истинный ход событий, и нас интересует, какую роль в них сыграли вы.

Броня ее красоты, ее гибкой, упрятанной в бирюзовый чехол сексуальности оказалась пробитой. Он почувствовал ее волнение, вспыхнувшее в ней беспокойство. В глубине больших карих глаз появилось выражение неуверенности. Всё — дело сделано. Пора уходить.

— Передайте вашим друзьям, — сказал Фалькон и, пристально взглянув на нее, направился к двери, — что я буду ждать их следующего звонка.

— Каким друзьям? — бросила она ему вслед. — Нет у меня никаких друзей!

Уходя, он оглянулся на нее, одиноко стоявшую посреди комнаты. Последним ее словам он поверил и, неизвестно почему, ощутил невольную жалость.

Уже в машине он почувствовал потребность не спешить и посмотреть, не придет ли кто за ней, чтобы сопроводить на праздник.

Он увидел ее на балконе под крышей. Прижимая к уху мобильник, она глядела на него. Заставлять ждать Консуэло он не хотел. Он быстро тронулся, после чего заехал домой, наскоро принял душ, смывая с себя полицейские заботы. Потом он переоделся и уже через десять минут направлялся к площади Сан-Лоренсо. Выйдя из такси на площади, он очутился в толпе гуляющих — люди медленно, наслаждаясь теплым вечером, фланировали в тени высоких деревьев перед внушительным кирпичным фасадом церкви Иисуса Всесильного. В кармане Фалькона завибрировал его служебный мобильник. Ответил он машинально, доверившись судьбе.

— Слушай, — сказал тот же голос. — Когда заходишь слишком далеко, думай о последствиях. И если что произойдет, знай, что виноват ты сам. И пеняй на себя. Торговаться и обсуждать тут нечего, и больше мы тебе, старший инспектор Хавьер Фалькон, звонить не станем.

Все смолкло. Номер не высветился. Он записал услышанные слова в записную книжку, которую всегда носил с собой. Увидев только что Марису на балконе, звонка он ждал, однако храбрости ему этот звонок не добавил. На что и рассчитывал звонивший. Верность его расчета — вот что вызывало досаду. Предсказуемость звонка должна была бы успокаивать, но не успокоила. Как въедливый вопрос его психоаналитика, слепой Алисии Агуадо, голос в трубке снял защитную крышку и выпустил наружу нечто, чью природу определить он не мог, но что страшился обнаружить.

Утро началось с футбола. Фалькон стоял в воротах. Он чувствовал такую бодрость и силу в ногах, что приходилось останавливать себя, вспоминая, что не следует отражать все удары мальчика. Несколько раз он позволил Дарио забить гол и, стоя на коленях, смотрел, как мальчишка носится по саду, радостно размахивая над головой фирменной майкой в полном восторге и упоении. Консуэло, еще в халате, глядела на них из окна гостиной. На душе у нее было смутно, как будто вольности, допущенные накануне, сейчас вызывали в ней настороженность. Она понимала, что любит Фалькона, в особенности наблюдая его наигранное замешательство, когда очередное пенальти ребенка заставляло мяч с шумом врезаться в заднюю сетку ворот. В этом ее копе сохранилось что-то детское, что вызывало в ней щемящую нежность к нему, почти такую же, какая охватывала ее при виде ее мальчика, падающего на спину с распростертыми руками и принимающего воображаемые поздравления товарищей по команде. Она постучала по стеклу, чтобы пригласить игроков к завтраку, возвращая их тем самым к реальности.

На обратном пути Фалькон, сидя на переднем сиденье такси, оживленно болтал с шофером, обсуждая перспективы севильского футбольного клуба в борьбе за кубок УЕФА. Итоги матчей он знал назубок от Дарио. Потом он забрал свою машину. Движение по ту сторону площади Кубы, затрудняемое все еще продолжавшимся строительством метро, в этот день показалось ему вполне сносным. Он чувствовал себя бодрым, вполне восстановившимся. Грудь распирало жизнерадостное сознание своей силы. Не дававшие покоя заботы отступили. Параноидальная тревога казалась абсурдной. Решения представлялись легкодостижимыми. Он ясно понимал теперь, что историю с Якобом должен обсудить с Пабло из НРЦ. Пытаться все разрулить в одиночку не стоит. Теперь это было ему ясно, и это подтверждали слова Марка Флауэрса, агента ЦРУ, являвшегося по совместительству и ответственным по связям с общественностью американского консульства в Севилье: «Не старайся нарисовать себе всю картину целиком… Никто в мире не способен это сделать». Осознавая всю незначительность доступного ему среза реальности, он уверовал теперь в необходимость выслушать и чье-нибудь другое мнение.

В отделе убийств было еще пусто. Закрыв дверь, он взял в руки аппарат экстренной связи и позвонил Пабло непосредственно в помещение НРЦ в Мадриде. Час был ранний, и к тому же суббота, но Пабло заступил на место Хуана лишь недавно, и Фалькон знал, что застанет его на месте. Рассказ о том, что произошло накануне днем на квартире, расположенной в квартале Ла-Латина, занял у Фалькона полчаса, и еще пятнадцать минут потребовалось, чтобы ответить на все вопросы Пабло, последним из которых был:

— Куда, он сказал, отправляется и когда?

— В Рабат. Сегодня утром. Высокое начальство МИБГ сообщит ему о своем решении.

Долгая пауза.

— Ты еще тут, Пабло?

— Я еще тут, — последовал ответ. — Я обдумываю, не следует ли начать действовать немедленно.

— Почему?

— Якоб не в Рабате.

— Он утром летит туда из Мадрида.

— Самое занятное, — сказал Пабло, — состоит в том, что вчера вечером он прилетел в Хитроу. Возможно, это ничего бы не значило. Возможно, он просто упустил это из виду, говоря о своих планах, но ни в одном из рейсов на Касабланку до этого часа в списках пассажиров его имени нет.

Фалькон почувствовал, как нутро его опять заливает металлический холод.

— Вот поэтому-то, — сказал он, — я вчера и испугался, что теряю его.

— Доверие в нашем деле, — сказал Пабло, — отличается некоторыми особенностями. Оно более зыбко, чем где бы то ни было. От тех, кто постоянно таится, скрывая истинные чувства, трудно требовать надежности и доверять им как самому себе. Это как с романами у женатиков. Сначала ложь сходит им с рук — раз, другой, вырабатывается определенное мастерство уловок и хитростей. Ложь становится постоянной, превращается в основу жизни. Якоб сейчас вынужден притворяться все двадцать четыре часа в сутки. МИБГ взяла его в оборот, проникнув в его семью, и это означает, что помнить о том, кто он на самом деле, Якобу теперь труднее — от скалы, на которой зиждется его самосознание, отвалился увесистый камень.

— Я и есть остающаяся часть этой скалы.

— Без тебя ему грозит полная утрата своей идентичности, — сказал Пабло. — В твою задачу входит предоставить ему спасительный якорь, восстановить его самосознание. Постарайся уверить его в своей надежности, в том, что тебе можно довериться при всех обстоятельствах.

— Он не хотел, чтобы я посвящал в это тебя, — сказал Фалькон. — Боялся передоверить кому бы то ни было контроль над ситуацией и, стараясь контролировать меня, пытался избегнуть моего контроля над собой. Теперь я не знаю, на каком я свете и какое место занимаю в его сознании. Единственное, в чем я уверен, что место это несравнимо по значимости с тем, какое занимает в нем его сын Абдулла.

— Ты должен восстановить его доверие к тебе. Он должен вновь ощутить себя в одной связке с тобой в борьбе против МИБГ. Тебе придется остановить, вернуть его, — сказал Пабло. — А я займусь сбором информации о нем и его действиях.

— Но этим ты подведешь меня. Он поймет, что я говорил с тобой.

— Зыбкость доверия в наших партнерских отношениях бывает обоюдной, — заметил Пабло. — Он не поехал прямиком в Рабат, как говорил тебе. Ты же, в свою очередь, обратился ко мне за советом, как тебе быть. Так что вы квиты — никто не в обиде. Предоставь мне немного времени, не спеши, не советуйся больше ни с кем. В особенности с этим твоим дружком Марком Флауэрсом.

Он повесил трубку. Пабло не одобрял отношений Фалькона с Марком Флауэрсом, завязавшихся четыре года назад, когда Фалькон завоевал уважение агента ЦРУ в одном расследовании. С тех пор они поддерживали связь — Фалькон сообщал ему, что делается в полиции, тот же, в свою очередь, обеспечивал его специальными консультациями через свои знакомства в ФБР.

В дверь постучали, и в кабинет Фалькона вошла Кристина Феррера.

— Ну как дела? — осведомился он.

— Мы изучили все диски из кейса того русского и идентифицировали шестьдесят четыре человека — пятьдесят пять мужчин и девять женщин. Все они запечатлены со спущенными штанами, принимающими наркотики, денежные суммы либо взятки в виде подарков, а в некоторых случаях как то, так и другое.

— Каким образом вы установили личности?

— Висенте Кортесу из ОБОП, а также Мартину Диасу из ЦРОП удалось определить личности всех мафиози, а также всех так называемых жертв, кроме трех человек.

— Какие же «жертвы» имеются в виду?

— Рядовые члены муниципалитета, а также работники мэрии, застройщики, инспекторы строительных компаний, чиновники, занимающиеся вопросами здравоохранения, безопасности, городского благоустройства, несколько местных бизнесменов и агентов по продаже недвижимости. Гвардейцы и Диас не удивились увиденному, даже кадрам совращения малолетних и сексуальных контактов женщин с черными громилами.

— И все это, казалось бы, люди, которых мы призваны охранять, — сказал Фалькон, отводя взгляд и устремляя его в окно. — А выясняется, что они сами преступники и по уши в дерьме!

— Я выделила один кадр, который хотела бы вам показать. Но вам придется пройти в соседний кабинет, потому что инспектор Рамирес настаивает на том, чтобы диски открывались лишь на одном компьютере, из страха, что они могут попасть к нашим друзьям-журналистам.

Фалькон последовал за Феррерой. Девушка села за стол, и пальцы ее забегали по клавишам. На экране появилась картинка: мужчина, обхвативший сзади женщину, чьи руки упираются в постель, а бедра приподняты. Глаза женщины обращены на камеру. Феррера похлопала по экрану.

— Я совершенно уверена, — сказала она, — что эта женщина — сестра Марисы Морено. Я даже не поленилась отыскать в полиции фотографию, приложенную к делу об исчезновении. На старом снимке ей всего семнадцать, но… а что думаете вы?

На снимке из полицейского архива была девушка африканского типа с распущенными волосами. Невинный, открытый взгляд, плотно сжатые пухлые губы. Женщине на экране было за двадцать — то есть как раз столько, сколько должно было быть Маргарите Морено. Волосы убраны в косички, что не являлось единственным отличием — взгляд ее утратил невинность и блуждал рассеянно, глаза странно поблескивали.

Фалькон поднес к экрану фотографию, данную ему Марисой накануне. На снимке волосы Маргариты были убраны в косы.

— Ты права, Кристина. Хорошо поработала, — сказал он. — Вот мы и приблизились, правда?

— К чему приблизились? — спросила Феррера.

— К иной версии истории, рассказанной Марисой, — ответил Фалькон. — К тому, что побудило ее вступить в связь с Эстебаном Кальдероном, к несексуальной подоплеке этой связи, а возможно, и к причине убийства Инес в ее собственном доме.

— Мариса имеет отношение к русской мафии?

— Я виделся с ней дважды и оба раза вскоре после свидания с ней получал звонки с угрозами, — сказал Фалькон. — А кто этот мужчина в кадре? Известно?

— Пока нет.

— Скажи Кортесу и Диасу, что это нам надо понять в первую очередь. Парень скажет нам, в каком месте они удерживают Маргариту. А сейчас давай-ка снова навестим Марису.

— Мы оба?

— Мужчин она не любит, — сказал Фалькон. — Я хочу, чтобы ею занялась ты.

Консуэло пыталась вытащить из дома и усадить в машину Дарио. Одновременно она вела телефонные переговоры с мадридским агентом по недвижимости, нашедшим для нее «чудесный вариант» в мадридском районе Лавапис. Он очень старался, потому что срочно продать дом требовалось по суду. Дарио был занят своей любимой компьютерной игрой в футбол и, полностью этим поглощенный, не реагировал на ее понукания и громкие требования немедленно выключить «эту проклятую штуковину». Повиновался он, лишь когда она попыталась вырвать у него мышку.

Портье отеля «Браунс», одиннадцать элегантных соединенных корпусов которого располагались в самом центре района Мэйфер, имел наметанный глаз и зорко оценивал каждого, но ощущалось это только теми, кто не отвечал взыскательным требованиям портье. С Фальконом он говорил безукоризненно вежливо, но суховатость этой вежливости тот почувствовал лишь тогда, когда за его спиной возникла другая фигура — человека, несомненно, известного, хотя имени его Фалькон припомнить не мог. Вот с этим посетителем портье был вежлив по-настоящему, преувеличенно, карикатурно вежлив. Так или иначе, Фалькона заставили ждать лишь по одной-единственной причине: его не по сезону легкий и неуместный осенью костюм наглядно свидетельствовал, что к числу «подходящих» клиентов он не принадлежит.

В конце концов позвонили в номер Якобу. Фалькон был вынужден дважды повторить свою фамилию, по-видимому ассоциировавшуюся у портье с соколиной охотой^[10] и вызывавшую у него желание направить ее владельца куда-то к черной лестнице и входу для прислуги. Затем последовала пауза, во время которой портье слушал, после чего Фалькон испытал на себе, что такое истинно британское гостеприимство.

Якоб обнял его, выйдя к нему навстречу в коридор. Приложив палец к губам, он сделал знак Фалькону войти, а когда тот вошел, запер дверь. Судя по всему, здесь же остановился и Абдулла, которого сейчас в номере не было. Все еще прижимая палец к губам, Якоб жестами велел Фалькону раздеться, потом прошел в ванную и, сняв там полотенце и встряхнув его, расстелил на постели. Фалькон разделся до трусов. Якоб жестом показал, что снять надо и трусы.

Они прошли в ванную. Света Якоб не зажигал. Он отвернул краны и закрыл дверь. Потом он тщательно осмотрел уши Фалькона и череп под волосами, заставил того принять душ и вымыть голову. Взяв пачку сигарет, он присел на биде, пока Фалькон вытирался полотенцем.

— Сейчас приходится быть особо осмотрительным, — сказал Якоб. — Ведь существуют жучки размером с заусенец.

— Хорошо, что ты мне еще доверяешь.

— Ты не представляешь, какие меры предосторожности мне теперь приходится принимать.

— Не понимаю, что происходит, Якоб. У меня такое чувство, словно я то радостно плещусь где-нибудь на мелководье, а то вдруг меня относит на глубину и шарахает о рифы. Я теряюсь в догадках, кто мне друг, а кто враг.

— Вначале — о доверии, — сказал Якоб. Лицо его было холодно и невозмутимо. — Ты говорил с Пабло.

— Ты сообщил мне, что Абдулла находится в Марокко, в лагере боевиков.

— Но ты говорил с Пабло, — повторил Якоб, обвиняюще наставив перст в голую грудь Фалькона. — Вот почему тебя и несет на рифы. Ситуация теперь вышла из-под контроля. Теперь контролируют все они — НРЦ, МИ-5, МИ-6, возможно, совместно с ЦРУ. А если б ты не растрепал все Пабло, все оставалось бы только в нашем ведении, нас двоих.

— Я недостаточно опытен в такого рода вещах, чтобы скрыть перевербовку Абдуллы от Пабло и не попросить у него совета, — сказал Фалькон. — Наш мадридский разговор убедил меня в том, что правду ты открываешь мне с оглядкой и весьма экономно, чтоб не сказать большего. Я решил, что доверять мне перестал ты, почему и обратился к Пабло, который и подтвердил, что ты солгал мне, Якоб.

— Он мой сын, — сказал Якоб и закурил. — Тебе этого не понять.

— Ты передавал мне сведения не для того, чтобы мы могли контролировать ситуацию, а таким образом, чтобы ситуацию контролировал ты, — сказал Фалькон. — А меня ты оставлял блуждать в потемках. Ведь кровь — не вода. Ты с самого начала мне это твердил.

— Единственно, для чего я это делал, — это чтобы защитить его.

— И вот теперь он беззащитен, правда же? — сказал Фалькон и, откинув голову, прислонил ее к бачку. — Ведь ты же знал, что в конце концов до меня дойдет и то, что ты встретился с Абдуллой в Лондоне и что, значит, в Мадриде ты говорил мне неправду. Моя беседа с Пабло открыла мне глаза чуть раньше, вот и все. А сейчас самое необходимое — это восстановить доверие. Я способен понять, в каком состоянии ты находился в Мадриде. Способен понять и твою осторожность, и твой параноидальный страх.

— Способен? — насмешливо протянул Якоб. — Я вот до тех пор, пока не испытал на собственной шкуре, даже и представить себе не мог, каково это. А ты, значит, понимаешь? Даже со стороны? Браво, Хавьер!

— Сейчас мы говорим с тобой, и я счастлив, что слышу прежнего Якоба.

— Якоб давно уже не тот, что прежде, — заметил Якоб, покуривая.

— Полагаю, что это не так, — сказал Фалькон. — Но мне придется дать НРЦ ответы на некоторые вопросы. Ты знал, что рано или поздно это произойдет. Нельзя было пять раз за последние три месяца ускользать от МИ-5, не ожидая, что тебя допросят. Нельзя сообщать мне, что твой сын завербован МИБГ, не объясняя, каким образом это произошло. Спецслужбы следят за тобой и задаются вопросом: кто он такой, Якоб Диури? В каких он отношениях с турецким предпринимателем из Денизли, с которым встречался на берлинской ярмарке? Связан ли он с активистами лондонской ячейки МИБГ, о которой нам сообщили французы? Кто тот неизвестный, что поселился в его доме в Рабате? И вопросы эти возникли вовсе не в результате моей беседы с Пабло. Они возникли потому, что ты ведешь себя как… индивидуалист.

— Да, это очень верное описание ситуации, в которой я очутился, — сказал Якоб. — Я как золотая рыбка в аквариуме. Все глазеют на меня, а мне некуда деться, негде укрыться. Я под колпаком как у моих «друзей» из НРЦ, так и моих «врагов» в МИБГ. Чего же удивляться, что я стал действовать в одиночку, что я не так прозрачен, как тебе бы хотелось?

— Может, ты и в аквариуме, но укрываться ты все же исхитряешься, — сказал Фалькон. — И теперь мне приходится объяснять, каким образом мой «необученный» агент мог ускользать от опытных профессионалов из МИ-5 пять раз за последние три месяца, причем ускользать на их территории, а в первый раз — всего через месяц после вербовки. Они знают, что ты тренирован, а я знаю, что тренировал тебя не НРЦ. Так кто же этим занимался? Если мы хотим помочь Абдулле, то нам надо опираться на наших людей. Ведь это МИБГ планирует дать ему задание, грозящее твоему сыну возможной гибелью, — МИБГ, а не МИ-5 или НРЦ!

Из кранов с шумом лилась вода. Голова Якоба теперь была откинута и упиралась затылком в стену. Некоторое время он молча курил, устремив глаза вверх, за высокое оконце.

— Погляди на меня, — произнес он. — Погляди, во что я превратился.

— Что ты хочешь услышать от меня, Якоб? — спросил Фалькон. — Извинения? Чтобы я попросил простить меня за то, чем мы вместе с тобой занимались, не зная…

— Так этого никто не знает, — сказал Якоб, горько скривив рот. — Неужели ты воображаешь, что профессиональные вербовщики когда-нибудь говорят своим жертвам, во что это выльется? И скольких бы они тогда смогли завербовать? Если бы рассказали им, какой вивисекции те подвергнутся, как их мастерски заставят жить выхолощенными, пустыми, оставив в неприкосновенности только органы, необходимые, чтобы слышать, помнить, фотографировать и сообщать по начальству?

— Я желаю помочь тебе, Якоб, но сделать это не могу до тех пор, пока ты открываешь мне только часть правды.

— А сказать тебе, так кому расскажешь ты? А те кому расскажут? И где будет конец цепочки, неизвестно! Мы станем пешками в их игре, живыми пешками, неспособными предугадать цель каждого хода, пока вдруг не окажется слишком поздно!

— То, что я оказался сейчас перед тобой голым, не просто символично, — сказал Фалькон. — Они хотели установить на мне жучок. Я сказал, что в таком случае отказываюсь с тобой говорить. После всех твоих мер предосторожности мы знаем, что жучка нет. Разговор этот останется между нами, и я знаю, что наш контакт восстановлен. Что теперь все иначе, чем было в Мадриде. Поэтому говори. Выложи все, что следует сообщать.

Якоб покосился на него. Тусклый серый свет пасмурного дня покрывал свинцовой пеленой одну его щеку. Глаза бегали, поблескивая во мраке. Искорки этого взгляда впивались в мозг Фалькона точно иголки. Правду ли говоришь? — вопрошали они.

— МИБГ с такой готовностью приняла меня в свои ряды, потому что до этого целых девять месяцев не знала, как подступиться ко мне. Несмотря на мое происхождение и причастность к различного рода движениям, в собственном моем поведении ничто не указывало на то, что я разделяю их взгляды. И, как я уже говорил, их беспокоила и до сих пор беспокоит «немарокканская» часть моей души. Но поспешность, с которой они отозвались на первое же мое слово, и молниеносное мое продвижение по служебной лестнице, отчего, например, я в первые же дни после вербовки был принят высшим командованием, объясняются тем, что я долгое время находился у них под наблюдением. Я обладал чем-то крайне им нужным.

— Но что именно им нужно и почему они так тебя обхаживают, ты не знал?

— Нет. Я наивно считал, что игру веду я сам, — сказал Якоб и, постучав себя по груди, вдруг издал смешок. — Это как с невестой: думаешь, что женишься на робкой девственнице, а выясняется, что в смысле опыта она даст тебе сто очков вперед!

— Когда же ты все выяснил?

— По возвращении из Парижа. Тогда же.

— В июне?

— Они пристально изучали меня и допрашивали самым тщательным образом. Мы все думали, что это из-за той истории со взрывчаткой. Но ничего подобного. Они желали удостовериться, что я чист и не имею нежелательных контактов.

— Так что спрашивали они у тебя, когда ты вернулся в Рабат?

— Ты готов услышать это, Хавьер?

— В каком это смысле?

— Узнав, ты становишься причастен. Отогнать это от себя, забыть ты уже не сможешь, — сказал Якоб. — Ты не просто будешь это знать, ты завладеешь ценностью — получишь в свое распоряжение людские жизни. Мою жизнь. Жизнь Абдуллы.

— Я прибыл сюда затем, чтобы ты не остался в одиночестве, — сказал Фалькон. — Какими бы наивными мы ни были, мы занимались этим вместе, и я не собираюсь покидать тебя сейчас. Поэтому расскажи мне все.

— Расскажи я это тебе, и ты окажешься со мной на моей галере, а это значит, что не сможешь поделиться ни с кем — ни со своими людьми, ни уж тем более с британцами или американцами.

— Чтобы принимать решение, надо сначала узнать суть дела.

— Никаких «а там посмотрим» здесь быть не может, Хавьер, — сказал Якоб. — Если то, что я тебе расскажу, покинет пределы этой комнаты, считай, я погиб. Тебе придется схоронить в себе то, что ты узнаешь. А они станут допытываться, всячески выспрашивать тебя.

— Ну давай уж, решайся! — сказал Фалькон.

Якоб пригладил волосы, приготовился.

— Маленькое предисловие, — сказал он. — Как тебе известно, первоначальной задачей МИБГ были не операции за рубежом, а изменение внутриполитического курса правительства Марокко.

— Они стремятся передать власть исламистам, подчинить всех и вся законам шариата, — сказал Фалькон.

— Именно. И ситуация в Марокко не менее сложна, чем ситуация в других восточных странах, окаймляющих юг Европы. Например, Турции. В них всюду идет ожесточенная борьба между религиозным и светским направлениями, борьба, в которой обе стороны прибегают к террористическим методам. Но Марокко все-таки отличается тем, что в нем правит династия Алауитов, ведущая свой род от зятя пророка Мухаммеда. Король Мухаммед Пятый в пятидесятые годы поддерживал борьбу за независимость и был за это выслан из страны. Таким образом, этот монарх пользовался доверием как религиозных, так и политических деятелей, и потому после завоевания независимости парламент поддержал его. Умер он рано, и в тысяча девятьсот шестьдесят первом году власть перешла к его сыну Хасану Второму, человеку очень жесткому, ни в грош не ставившему принципы демократии. Ведущие партийные деятели были изгнаны из страны, возобладали террор, политический сыск, действовала разветвленная система доносительства, но власть, однако, придерживалась светских законов. В тысяча девятьсот девяносто девятом году, с воцарением Мухаммеда Шестого, произошла некоторая либерализация — заговорили о правах человека, избирательных правах для женщин, политическом плюрализме. Фундаменталисты этих реформ не одобряли, но так как система государственной безопасности оказалась расшатанной, у фундаменталистов появился шанс.

— Организоваться для неповиновения.

— Правильно, но они нуждались в помощи извне. Им нужны были деньги, — сказал Якоб. — В период до одиннадцатого сентября ничего существенного не происходило, но как раз в это время налаживались связи и крепла организация, впоследствии получившая широкую известность как Аль-Каеда. Правоверные марокканские мусульмане испокон веков тянулись на Ближний Восток, как считалось, для получения образования. Но начиная с восьмидесятых годов события в Афганистане подлили масла в огонь, усилив идейный радикализм.

В результате к две тысячи первому году в Марокко сосредоточилось большое количество людей, готовых воспринять и разделить идеи Аль-Каеды. На первоначальном этапе существования МИБГ можно было уподобить новоиспеченной фирме, ждущей помощи от более крупной корпорации. Но, желая встретить сочувствие, ты должен иметь нечто привлекательное, некое блюдо, которое ты бы мог, так сказать, поставить на общий стол. Вот почему они и занялись операциями за рубежом. Но случилось это не вдруг, не вот так, — Якоб щелкнул пальцами. — МИБГ потребовались годы, чтобы упрочить свои позиции — наладить маршруты ввоза и вывоза наркотиков, организовать сеть поставщиков, ячейки, члены которых осуществляли наблюдения, выбирали мишени, продумывали акции, способы их осуществления, изготовляли удостоверения личности, фальшивые паспорта и сами бомбы.

Таким образом, желание расположить к себе превратило их в опытных, отпетых террористов. В настоящее время, — продолжал Якоб, — им нет нужды просить Аль-Каеду о денежной помощи. Деньги они получают от наркоторговли, мошеннических операций, взлома банковских кодов и всего того, что сами они считают не преступлениями, а справедливыми и оправданными атаками на западную цивилизацию. Все это они рассматривают как часть джихада. Окрепнув, нарастив мускулы и осмелев, они стали относиться к себе иначе. С успехом меняется сам фокус зрения. Они начали мыслить глобально. Зачем тратить усилия на свержение монарха в каком-то захудалом, богом забытом королевстве, когда возможна революция в мировом масштабе? Вернуть вновь все страны, от Пакистана до Марокко, а может быть и Андалузии, в лоно ислама, подчинить их исламскому закону и происламским правительствам, как это и было тысячу лет назад.

— Это мечта о джихаде, — заметил Фалькон. — Но как это осуществить? Пока что их влияние не так значительно: взрыв Торгового центра, убийства мадридцев и лондонцев, ездивших на работу в электричках, но от этого до воплощения их мечты на практике — путь огромный.

— Это они осознают, — сказал Якоб. — Усама бен Ладен заставил заговорить о них весь мир, дав им ощутить свою силу, лишь после две тысячи первого года по-настоящему формируется их идеология.

— Нет, но ты ответь, каким образом они собираются воплотить свои идеи в жизнь!

— Знаешь, Хавьер, в чем состоит самая серьезная ошибка Запада?

— В чем?

— Вы не верите в реальность угрозы. Вы считаете эти идеи бреднями какой-то кучки фанатиков, вылезших из своих глинобитных хижин и чертящих на песке идиотические планы переустройства мира.

— Я вовсе не склонен недооценивать способности этих людей, — сказал Фалькон. — Но я знаю и о том, что арабский мир не представляет собой сплоченного фронта.

— Лидеры арабского мира, — поправил его Якоб, — ставшие приспешниками Запада, действительно не представляют собой сплоченного фронта и не могут объединиться с бесправными палестинцами, с жителями расколотого Ливана, со зловещими и непостижимыми сирийцами, с колеблющимися турками, со страдальцами из оккупированного Ирака, с несносными иранцами. Но что ты скажешь о населении их стран, шестьдесят процентов которого — молодежь не старше двадцати пяти лет, молодежь, которая живет лишь верой и жаждой отмщения за несправедливость?

— Ну ладно, положим, так, — сказал Фалькон. — Но все равно до того, чтобы месть свершилась, еще идти и идти.

— Однако и тут имеется ключ, а ключ в данном случае — это все. Ключ — это страна, не только обладающая сказочными богатствами и самыми вожделенными в мире ресурсами, но и владеющая главными и наиболее почитаемыми святынями ислама и правом доступа к этим святыням.

— Саудовская Аравия, — сказал Фалькон. — Ты считаешь, что американцы с такой поспешностью захватили Ирак, для того чтобы защитить монархию страны, где сосредоточены источники самых огромных доходов Америки?

— Большинству мусульман трудно уловить эту сложную закономерность, — сказал Якоб. — Почему хранители исламских святынь так неукоснительно хранят верность яростным врагам и гонителям ислама, тем, кто поддерживает притязания Сиона, обосновавшегося в самом сердце священной земли Пророка? И вправду, очень непростая схема. Куда как логичнее было бы, если б саудиты направили свое богатство, силу и влияние на поддержку справедливой борьбы несчастных арабов, однако этого не происходит.

— И стало быть, никто не станет проливать слезы, если династию Саудитов постигнет бесславный конец, — сказал Фалькон. — Но как ты полагаешь этого достичь?

— Во-первых, Аль-Каеда хоть и не столь сильна, чтобы сокрушить американцев в Ираке, но может задержать их там так надолго, что в момент, нужный для решительных действий, силы американцев в Ираке окажутся подорванными, или рассредоточенным или утратившими волю к победе.

— А пока…

— Королевская семья саудитов насчитывает более шести тысяч человек, — сказал Якоб. — Общий их доход превышает ВВП многих стран из тех, что помельче. И такое количество народа вместе с их деньгами превращает королевскую семью в политического монстра. Члены этого семейства представляют весьма разнородную публику — от совершенно коррумпированных наркодилеров, всей душой преданных Америке, до аскетичных, глубоко правоверных ваххабитов-фундаменталистов. Некоторые из них кичатся своим богатством и всячески выставляют его напоказ, предаваясь безвкусной и сумасбродной роскоши, другие же втихомолку направляют средства на поддержку международного терроризма.

Поэтому МИБГ и другие террористические группы понимают, что задача сводится к тому, чтобы расшатать баланс, перетянув в королевской семье чашу весов в пользу радикалов-фундаменталистов. А также поддержать те слои населения, которые выражают недовольство и надеются, что исламское государство предоставит людям больше возможностей достичь равенства, чем это делает дряхлая монархия.

— Что и явится зародышем нового миропорядка, — сказал Фалькон. — Но выстроить его не так-то просто. Как МИБГ собирается это сделать? И какую роль в этом призван сыграть ты?

— Путем убеждения, хитростью, а если надо, и устранением противников, — сказал Якоб. — Одного за другим.

— Надо думать, что в королевской семье действует неплохая охрана, — смущенно пробормотал Фалькон.

— Очень опытная спецслужба. Очень хорошо выученная, — кивнул Якоб и потупился.

— Это они тебя обучили, да, Якоб?

Тот уставился в стену поверх головы Фалькона. Свет его глаз, казалось, шел откуда-то издалека, как путник, медленно бредущий по безлунной пустынной равнине.

— Теперь тебе решать, Хавьер, — сказал Якоб. — Я не стану тебя винить, если ты пойдешь в комнату, оденешься, покинешь номер и мы больше никогда не увидимся.

— Я этого не хочу, — сказал Фалькон.

— Почему? — спросил Якоб, глядя прямо ему в лицо с искренним пытливым любопытством.

Фалькон ответил не сразу не потому, что сомневался в ответе, но пораженный неожиданным ясным осознанием того, как дорожит он их отношениями. Его дружба с Якобом, не будучи кровной связью, приобрела все драгоценные качества и оттенки этой связи. Но при этом он знал, что нет уз крепче, чем узы, соединяющие родителей с детьми. Это странное его состояние, эта минута, когда он, сидя голый в ванной гостиничного номера Якоба, понимал, что все его тревоги вот-вот прекратятся, заставила его вновь ощутить свое глубокое сиротство и осознание своей вторичности в жизни тех, кто ему дорог.

— Если у тебя есть сомнения… — произнес Якоб.

— У меня их нет, — сказал Фалькон. — Ты единственный, кто способен понять, через что я прошел. При всей нашей близости с сестрой и братом они все еще воспринимают меня как прежнего Хавьера. Им неведома глубина перемен, которые я претерпел, а может быть, они гонят от себя мысль о них. Ты знаешь меня так, как никто другой, и я не собираюсь с легкостью прерывать нашу связь.

— Так к чему же тогда такой потерянный вид? — спросил Якоб.

— Потому что на меня вдруг нахлынуло чувство страшного одиночества от сознания того, что никогда и ни для кого не бывать мне самым главным человеком на свете.

Якоб кивнул. Лгать другу он не хотел.

— Но бывает время, — сказал он, — когда чувствуешь необходимость только в друге.

Фалькон промолчал. Якоб знал вопросы, на которые должен был ответить, и колебался под тяжестью решения. Наконец он вздохнул с чувством невероятного облегчения.

— У меня связь с… назовем его пока членом саудовского королевского дома, — сказал Якоб, — или для удобства ничего не говорящим именем Файзаль.

— Как давно ты его знаешь?

— Познакомились мы с ним в две тысячи втором году в доме одного моего приятеля в Марбелье, — отвечал Якоб. — Подружились. Он часто бывает в Лондоне по делам, и, когда я езжу туда на встречи или модные показы, мы всякий раз видимся.

— Давай проясним ситуацию, Якоб, — сказал Фалькон. — Он твой любовник?

— Да, — отвечал Якоб. — Когда стало ясно, что отношения наши серьезны, Файзаль, принадлежащий к саудовскому королевскому дому и потому постоянно испытывающий вполне оправданный стресс и тревогу, сначала испытал именно их, а затем обучил меня способам видеться с ним тайно, без соглядатаев. Его охранники прошли британскую школу. Они тоже приложили руку к тому, чтобы вышколить меня. Мои успехи в последние месяцы и привели к тому, что МИ-5 несколько раз оказывалась в дураках.

— А что ему известно насчет тебя? — спросил Фалькон. — Если его охрана помогает тебе ускользать от МИ-5, то он, должно быть, догадывается, что ты человек не простой.

— Наши взгляды во многом сходятся. Мы оба видим мир не в одних только черно-белых красках. Мы много времени проводим, обсуждая серые его ареалы. Например, именно Файзаль объяснил мне причину той скоропалительности, с какой американцы оккупировали Ирак. Немногие из шести тысяч членов саудовского королевского дома способны разделить с ним его тревогу, ужас, в котором он пребывает. Большинство из них при малейшей опасности просто сядут в свои частные самолеты и покинут страну.

— Прихватив с собой реквизиты своих счетов в швейцарских банках.

— Именно, — сказал Якоб. — Их он презирает. Мы оба с ним интересуемся подоплекой событий. Тебе он понравится. Мы часто говорим о тебе.

— Что ж, значит, его не смущает твоя «шпионская» работа на НРЦ?

— К его чести, это действительно так. Он даже поставляет мне сведения.

— Какое же место он занимает в пространстве, четко разделенном между «друзьями Америки» и «фундаменталистами-ваххабитами»?

— Его можно причислить как к тем, так и к другим, но ни тем ни другим он не является.

— Но он является видным членом королевского дома, где существует баланс сил между теми и другими, и представляет собой идеальную мишень для активистов МИБГ, несомненно желающих втянуть его в свою деятельность.

— Не совсем так, — сказал Якоб. — Ты забываешь, что радикалы из МИБГ как раз и видят все исключительно в черно-белых красках, которые они только и способны воспринимать. Им не по нутру человек противоречивых взглядов. При всей набожности Файзаля — а он человек исключительной набожности, какая мне даже и не снилась, — он остается верен королевской семье. Какие бы мощные аргументы ни выдвигали радикалы, пытаясь перетянуть его на свою сторону, он никогда не предаст короля.

— Каким образом МИБГ стало известно о ваших отношениях и знают ли они всю степень вашей близости?

— Знают, а из каких источников — мы теряемся в догадках, — сказал Якоб. — Попутно я продолжал другую связь. Могли случаться какие-то проколы, неосторожные поступки. Существуют, наконец, слуги. Даже при всем старании совершенно отгородиться от окружающего мира невозможно. Такая особенность, как гомосексуальная ориентация видного члена королевской семьи, рано или поздно становится известной. Грязные сплетни всегда найдут трещинку в самой толстой из стен.

— И именно это выложила тебе МИБГ, когда в июне ты вернулся из Парижа?

Якоб оперся ногами о край биде и, подтянув колени к локтям, обхватил ладонями лоб. Он кивнул.

— И вот зачем МИБГ понадобился Абдулла, — сказал Фалькон. — Единственная привязанность, которая перетянет чувство к любовнику, — это родительская любовь. Так они удерживают тебя в подчинении. Но что именно им надо?

— Файзаля невозможно целиком и полностью превратить в законченного радикала, — сказал Якоб. — Им нужна его смерть.

— Ни с кем, кроме Хавьера, я говорить не буду, — заявила Консуэло. Заявила громко и так резко, что мужчины в кабинете даже попятились, как если бы она вдруг выхватила из ножен кинжал.

Они находились в кабинете директора торгового центра. Зарешеченные ставнями окна выходили на широкую улицу Луиса де Моралеса. В комнате царила прохлада, хотя снаружи глаза слепило яркое солнце. Беспощадные лучи, проникая сквозь щели ставен, испещряли белыми полосами противоположную стену, украшенную копией картины Хуана Миро. Консуэло знала, что картина эта называется «Собака, лающая на луну». И действительно, на ней можно было различить яркое пятнышко — собаку — и кривой белый серп луны на непроглядно темном фоне, мрак которого прерывало лишь подобие железнодорожных путей — дорога, ведущая в никуда, в пустоту забвения. Консуэло было мучительно горько глядеть на эту картину, изображавшую, по замыслу Миро, как теряются мелкие формы в пустоте пространства. Где теперь Дарио? Обычно его шумное присутствие занимало собой все их тесное помещение, теперь же он виделся ей крохотным и беззащитным в этом бесконечном и холодном просторе.

Тревога за сына накатывала волнами: в какую-то секунду Консуэло казалась сдержанной и решительной настолько, что все мужчины в комнате преисполнялись к ней уважением, а в следующую — она вдруг прятала лицо в дрожащих руках, скрывая мучительную рану, стараясь не дать слезам литься потоком.

— Но это не сфера деятельности Хавьера, — сказал Рамирес, он единственный знал ее достаточно близко, чтобы посметь возражать.

— Я это знаю, Хосе Луис, — сказала Консуэло, поднимая на него взгляд. — И слава богу, что это так. Но я просто не могу… не хочу больше ни с кем говорить. Он знает меня и сможет разузнать все, что ему надо. И между нами с самого начала не возникнет спора и недопонимания.

— Вы должны пообщаться с полицейскими из отдела по борьбе с преступлениями против детей, — сказал Рамирес. — У ОБПД огромный опыт в поисках пропавших детей. Крайне важно просчитать все возможности, и сделать это надо незамедлительно: то ли ребенок отошел и заблудился, то ли его похитили, а если это похищение, то каковы его мотивы.

— Похищение? — Консуэло вскинула голову.

— Не пугайтесь, Консуэло, — сказал Рамирес.

— Я не пугаюсь, Хосе Луис, это вы меня пугаете.

— Но ОБПД непременно заинтересуют мотивы. Они будут глядеть в корень, исследовать всю подноготную. Взвесят все возможности. В вашем бизнесе у вас есть враги?

— У кого их нет?

— Вы не замечали, чтобы кто-нибудь крутился возле вашего дома?

Она не ответила. Вопрос заставил ее задуматься. Может быть, тот парень в июне? Цыганского вида парень на улице пробормотал ей вслед скабрезности, а потом она еще столкнулась с ним на площади Пумарехо неподалеку от своего ресторана.

Она решила тогда, что он подкарауливает ее, хочет изнасиловать где-нибудь на задворках. Он знает ее имя, знает про нее все, знает про смерть ее мужа. Да, и еще сестра ее после тоже видела его возле дома, когда сидела с ее детьми, и сказала, что он работает в новом игорном зале.

— Вы задумались, Консуэло?

— Да.

— Так поговорите с полицейскими из ОБПД?

— Ладно, поговорю. Но не раньше, чем отыщется Хавьер.

— Мы сейчас пытаемся связаться с ним, — сказал Рамирес и похлопал ее по плечу своей крепкой красной ручищей. Он сочувствовал ей. Сам был отцом, и ему случалось заглядывать в эту бездну, что изменило его, приоткрыв некие темные глубины.

Ответить ей он не мог. Так долго ждать от нее этих слов, а когда они наконец прозвучали, не смочь ответить! Почему? Потому что признание в чувстве, так долго ею таимом, долетело до него из служебного его кабинета и было вызвано собственными его успокоительными словами, которые он произносил сотни раз сотням потерпевших, заглянувшим в страшный ледяной желоб тобогана, внезапно открывшийся их глазам. Метафора эта принадлежала отставному сыщику из Норвегии, преподававшему в их полицейской академии в далеких восьмидесятых. Когда Пер Арвик, описывая им безвыходность положения и отчаяние тех, кто стал невольной жертвой преступников, впервые употребил эту метафору, ему пришлось для начала объяснять, что такое тобоган. На двадцатилетних испанских парней описание этого головокружительного ледяного спуска произвело сильное впечатление. Арвик заверил их, что ужас, испытываемый невольными жертвами, сравним только с чувством, которое неминуемо охватывает спортсмена-санника перед стартом, и если следователь нуждается в помощи кого-либо из жертв, ему ничего не остается, как всячески ободрять его и, подталкивая к началу головокружительного спуска, внушать, что будет с ним до конца. Если слова ваши окажутся убедительными, если вы сами будете верить в них, для жертвы вы станете роднее родного брата.

Консуэло полюбила его вследствие навыков, полученных им в полицейской академии. Честь и хвала Перу — он мог бы гордиться Фальконом!

Нет, хватит! Гнать от себя подобные мысли! Понятно, откуда они идут — просто он устал, начинает сказываться напряжение, хотя в переполненном салоне его вынуждены были посадить в бизнес-классе. Он пил разбавленное виски и, грызя ноготь большого пальца, вжимался в кресло при мысли о Дарио, находящемся в руках бандитов. Едва взглянув на него, Консуэло поймет, что виной всему он, Фалькон, что мальчика похитили из-за него.

Расскажи он ей все или нет — она его не простит.

Единственная надежда — действовать, и действовать незамедлительно.

Необходимо найти мальчика.

Сразу же по прибытии, еще шагая через зал, он позвонил Кристине Феррере. Было 10.35. Разница во времени отняла у него час. Феррера провела с Марисой два часа, но кубинка так и не раскололась. Кристина отвела ее домой, дала аспирин, уложила в постель. Та даже не захотела подтвердить, что девушку удерживает у себя русская мафия, что это они сумели так запугать Марису и потому ей остается только молчать. Какая цель стояла за ее отношениями с Кальдероном, она тоже не сказала. Даже в стельку пьяная, она не могла пересилить свой страх.

— Ты отвезла ее домой, — сказал Фалькон. — Это хорошо.

— По-моему, кроме меня, ей сейчас надеяться не на кого.

— Чем собираешься заняться сейчас?

— Лягу спать, чтобы утром встать пораньше. Отвезу детей в Кадис, пусть сходят на пляж и пообедают с моей мамой.

— Ну понятно.

— А вы?

— Думаю первым заступить на вахту в круглосуточной слежке за Марисой Морено.

— Но средства для этого вам не выделены. А как будет с Консуэло?

— Наверно, теперь она долгое время не захочет меня видеть.

— Вы собираетесь ей рассказать?

— Альтернатива даже не рассматривается.

— Я поеду следить за квартирой Марисы. Смените меня, когда сможете.

— А как же дети?

— Соседка сможет присмотреть за ними несколько часов. Но ехать к Марисе прямо сейчас я не в состоянии, — сказала она. — Ужасно есть хочется.

— Поезжай как только сможешь.

Фалькон поспешил к машине, откуда позвонил старшему инспектору Тирадо из отдела по борьбе с преступлениями против детей. Он уже связывался с ним, еще находясь в Хитроу. Тирадо он застал за рулем — тот ехал куда-то.

— Я только что от сеньоры Хименес, — сообщил он. — Она осталась с сестрой и двумя своими старшими мальчиками. Она удивительно спокойна. Мы вызвали доктора — померить давление и все такое прочее. Она держится превосходно. Доктор дал ей снотворное и успокоительное, которое, она сказала, принимать не станет.

— А у вас как дела?

— Самая главная новость — это то; что мы обнаружили их на записях видеокамер.

— Изображение четкое?

— Приличное. Но кадров получилось не так много. Запись мы оставили сеньоре Хименес. Пусть смотрит.

— Новых свидетелей не нашли?

— К сделанному утром Кристиной Феррерой мы не смогли добавить ничего существенного, — сказал Тирадо. — Остается лишь надеяться, что их слова о том, что больше мы о них ничего не услышим, только угроза. Не выдвинуть вскоре какие-то требования было бы на них не похоже, но, думаю, промучиться до понедельника они ее заставят.

— Что насчет прессы?

— Сообщить в воскресные газеты мы не успевали, да я и не хотел этого. Пусть сообщение появится в понедельник, это даст сеньоре Хименес какое-то время опомниться, прийти в себя. Это будет сенсация, шок. Об исчезновении мы объявляли по местному радио, и нас торопят — жаждут подробностей. По-моему, и телевизионщики пронюхали — ходят кругами вокруг управления.

— Я собираюсь организовать слежку за Марисой Морено.

— Кристина Феррера рассказала мне о ней, — сказал Тирадо. — Так вы считаете, что эти русские проявятся?

— Вы можете выделить людей для слежки?

— Я ждал этого вопроса, — отвечал Тирадо. — Послушайте, Хавьер, ваша теория о причине похищения выглядит убедительно. Но я не могу отбросить и другие линии расследования. Если они свяжутся с вами и вступят в переговоры — тогда дело другое. А пока я ищу того парня, который пристал к сеньоре Хименес на площади Пумарехо и, по свидетельству ее сестры, позже крутился возле ее дома. Я еще не рассматривал ни ее деловых знакомств, ни возможных врагов Рауля Хименеса. А ведь похищен-то его сын! Отца я знать не знал, но слышал, что не все относились к нему с симпатией. А мстить у нас мастера.

Было около одиннадцати, но жара еще не спадала. От аэропорта Фалькон отъехал, когда термометр все еще показывал 36 градусов, а из кондиционера тянуло легким запахом самолетного топлива. Хотелось бежать, скрыться. Ладони были влажными от пота. Да, вот скрыться сейчас было бы самое милое дело. Он начал думать о том, что сказать Консуэло. Искренние, идущие от сердца слова не придумывались. Казалось, этот путь закрыт, заблокирован чувством вины.

Машины мчались по автостраде, обгоняя его. Он сбавил скорость до шестидесяти километров в час — подсознательный страх перед неизбежным, перед их разговором заставлял его притормаживать. Он пересек кольцевую, миновал Баррио-де-Санта-Клару, средоточие богатства в окружении промышленных зон и наркопритонов Полигоно-Сан-Пабло.

Припарковался. Позвонил в звонок у калитки. Передняя дверь распахнулась. Показался силуэт. И он шагнул в ее объятия, чувствуя себя каким-то самозванцем. Его виновато склоненную шею обдало теплым дыханием Консуэло, щека обманщика ощутила влагу. Консуэло приникла к нему, и он гладил и похлопывал ее по спине жестом, как он слышал, успокаивающим, подобным стуку материнского сердца, ощущаемым нами еще в утробе.

— Нам надо поговорить, — сказал Фалькон.

— Пойдем наверх, — сказала она. — Они все в гостиной.

В спальне был включен телевизор. В изножье кровати была заметна вмятина: здесь она сидела, удалившись от всех, и, вперившись в экран, разглядывала заснятые камерами изображения.

— В новостях этого еще не было, да? — спросил Фалькон.

— Пока нет. И в газетах сообщение приостановлено, как только увидели это, — сказала она, нажимая на пульт.

Черное и белое. Как те черно-белые фильмы, первыми пробудившие в нем интерес к полицейской работе. Правда, здесь все запечатленное казалось серым и скучным — снятое неподвижной камерой в неинтересном ракурсе. Сбоку виднелась витрина спортивного магазина. Матовая пустота плиточного пола, внезапно накрытая двумя мужскими фигурами. Оба мужчины темноволосы, один в рубашке с длинными рукавами, другой в рубашке поло. У обоих в руках какая-то одежда. Останавливаются, озираются и уходят из поля обзора.

— А еще, с другого ракурса?

— Сейчас будет.

Вот появились опять, но уже в бейсболках, головы опущены, куртки надеты, руки в карманах, отходят от дверей магазина.

— Парни опытные, — заметил Фалькон.

— Снятые со всех других камер, они выглядят точно так же, — сказала Консуэло. — Куртки и бейсболки они сняли, лишь когда искали нас в магазине.

— А что отснято камерой возле стадиона?

— Сейчас появится, — отвечала Консуэло. — Все, что есть, — на одном диске.

— А продавцы в лавке севильского футбольного клуба ничего не заприметили?

— Ничего. Там было полно народу, толчея. Они и Дарио-то не запомнили, — сказала Консуэло. — Подтверждается лишь то, что удалось выяснить Кристине у двух свидетелей, видевших все из своей квартиры на проспекте Эдуардо Дато.

Кадры промелькнули мгновенно. Перемотать. Опять просмотреть. Опять перемотать. Просмотреть еще раз. Остановить кадр.

Консуэло обвела пальцем три фигуры на заднем плане.

— Вот Дарио. На шее у него шарф. Тот парень, что справа, несет коробку с бутсами. Это те же люди, которых зафиксировали камеры торгового центра, в куртках и бейсболках.

— Тех же самых, что были на них, когда они вышли из магазина, да?

Он сел рядом с ней в изножье кровати. Наклонился, уперев руки в колени, уткнулся лицом в ладони в молитвенной позе. Она опять перемотала запись и вновь поставила ее, рассчитывая, что опыт полицейского сумеет выудить из этих кадров нечто, ускользнувшее от нее.

— Расскажи мне подробно все, что было в торговом центре, — сказал он, выключая телевизор. — Мне надо знать это с точностью до минуты и до сантиметра, начиная с того, как я поговорил с тобой из аэропорта утром. Меня интересует каждая деталь, каждая крупица, каждая мелочь, сохранившаяся в твоей памяти. Кто тебе звонил, и кому ты звонила. Ты все время оставалась на телефоне, но говорить из торговых помещений неудобно — плохая слышимость. Значит, ты, вероятно, выходила наружу. Что бросилось тебе в глаза. Говори, не молчи, говори не переставая, и прерывать тебя я не буду.

Фалькон запер дверь спальни, выключил свет, оставив только настольную лампу в углу. Вытащил свою записную книжку. Начала Консуэло с момента, так больно ранившего ее в самое сердце, когда Дарио спросил ее, по-прежнему ли любит она его теперь, когда рядом появился Фалькон. И тот слушал, не смея поднять на нее глаза. Но, услышав ответ, вскинул голову и кивнул. Она глядела в окно, где на темном стекле лучи света от лампы рисовали их отражения. Картина была едва ли не уютная. Он дал ей говорить беспрепятственно, а прервал лишь для того, чтобы ласково просить говорить, еще побольше и поподробнее, не позволяя ей, поддаваясь усталости, скользить по поверхности, не давая ненароком упустить что-то, что могло показаться ей несущественным. Он хотел, чтобы происшествие прокрутилось в ее мозгу целиком, связно, как на кинопленке, хотел видеть все то и так же, как это видела она. Она дошла до того момента, когда обратила внимание на двух мужчин.

— Оба испанцы. Возраст — на вид двадцать с лишним. Один коренастый, стрижка обычная, косой пробор, брови вразлет, нос крупный, картошкой и как будто сломанный, щеки — бритые, крепкие зубы. Другой — худой, длинноволосый, резкие носогубные складки, лоб изрезан морщинами.

— Как могла ты разглядеть лоб, если у него длинные волосы?

— Он отвел их за уши.

— А рубашка какая?

— С длинными рукавами, синяя, навыпуск. А на коренастом была рубашка фирмы «Лакост» с крокодильчиком. Темно-зеленым.

— Ноги?

— Ног я не разглядела.

— Что было у них в руках?

— Куртки. Да, помнится, я еще подумала: в такую погоду и куртки. Когда мы въезжали на подземную парковку, компьютер в машине показывал сорок градусов.

— Какого цвета куртки?

— Темные. А поточнее — сказать не могу.

Он опять прокрутил запись. Проглядел ее, стоя на коленях почти вплотную к экрану, весь внимание. И остановил кадр, когда увидел трех мужчин, выходящих из магазина.

— Надо улучшить изображение, добавить резкости и напечатать снимок в газете, — сказал он. — После этого мы опросим всех вокруг, кто попал в кадр.

— Но кто эти трое? — спросила она, тоже встав на колени подле него, и постучала по экрану.

Взгляды их встретились, и дрожание экрана, и неверный свет, льющийся с него, не помешали ее моментальной догадке.

— Ты что-то знаешь, — сказала она, моргая. — Что это, Хавьер?

Близость ее причиняла боль. Он поднялся, встал. Она тоже встала.

— Тебе же не знакомы эти люди, правда? — сказала она. — Откуда тебе их знать? Разве такое возможно?

— Я их не знаю, — отвечал он. — Но я знаю, что это все произошло из-за моей работы.

— Из-за твоей работы? Как это — из-за работы? Работу делаешь ты. Значит, это из-за тебя. Но почему?

Он рассказал ей о беседах с Марисой Морено и чем вызван его интерес к ней. Рассказал о дисках в портале погибшего русского мафиози. О допросе с пристрастием, который он учинил Марисе. О телефонных звонках и о звонке вечером накануне перед последним их свиданием.

— Значит, эти люди следят за тобой, — сказала она. — И потому держали в поле зрения мой дом и моих детей.

— Вероятно.

— Ты знал это, — сказала она и, отвернувшись от него, уставилась в черное стекло, в котором отражения их лиц представлялись ей теперь воплощением величайшего предательства.

— Мне и раньше угрожали, — сказал он. — Это их извечная, классическая тактика — мешать расследованию и тем самым замедлять его. Отвлекать внимание.

— Ничего себе отвлечение! — сказала она. — К дьяволу их с их отвлечением! Мой сын…

Она осеклась. Ошеломленная какой-то новой мыслью.

— А ведь то же самое было и четыре года назад, — сказала она. — Как это я ухитрилась забыть? Как это могло выскочить из головы?

Она отошла от него, потом резко развернулась к нему лицом с видом обвинителя в зале суда.

— Я порвала с тобой четыре года назад частью из-за этого тоже, — сказала она.

— Фотография.

— Да. Та фотография, перечеркнутая красным крестом, — подтвердила она. — Маркером пометили красным крестом мою семью. Приходили ко мне, оставляли включенным телевизор и помечали красным крестом мою семью! Потому-то я и не смогла продолжать тогда роман с тобой. Разве можно мириться с подобным?

— Ты и не должна была мириться, — сказал Фалькон.

— И они тоже были русскими, — проговорила она сквозь зубы, яростно сверкая глазами.

— Да, русскими. Но принадлежали они к другой группировке. Те двое, кто все это затеял, сейчас мертвы.

— Кто их убил? — вскричала она, не помня себя от гнева. Логика изменила ей, немыслимое напряжение этого дня внезапно обрушилось на нее, придавило всей своей тяжестью, проникло в кровь, переполнило вены. Сердце стучало как бешеное. — Да какая разница, кто их убил! Все они только и делают, что убивают друг друга! Вот с кем ты связался, Хавьер, с убийцами! Это твоя компания и твой хлеб насущный!

— Ты плохие вещи говоришь, — сказал он. — Я пойду.

Но она метнулась к нему и, упершись кулаками ему в грудь, приперла к стенке.

— Тогда ты навел на мой дом этих людей! — прошипела она. — А теперь, стоило мне впустить тебя в… всюду впустить — и они вновь тут как тут!

Он схватил ее за кисти, но она вырвалась из его рук и стала осыпать ударами его плечи, молотить его по голове, пока он не обезвредил ее, прижав к себе.

— Самое главное, Консуэло, это чтобы ты поняла, — сказал он, глядя в ее побагровевшее злое лицо, — что твоей вины в этом нет!

Слова эти словно что-то изменили в ней, загасив некий огонь. И это ему не понравилось. Запальчивость, ярость исчезли. Она оттолкнула его, вывернувшись из его ослабевших рук, и, отступив на середину комнаты, скрестила руки на груди.

— Я не желаю больше тебя видеть, — сказала она. — Не хочу соприкасаться с твоим миром и с тобой. Ты виноват в том, что Дарио похитили, и простить тебе это я не могу. Даже если утром ты приведешь его мне целым и невредимым, прощения за то, что ты сделал, тебе все равно не будет!

Она повернулась к нему спиной. Он видел, как напряжены под легкой кофточкой все ее мускулы, и не мог найти слов, чтобы смягчить ее, снять напряжение. И он понимал, что происходит. Она наказывала саму себя. Она возлагала на себя всю вину: ведь это она выпустила Дарио из поля зрения ради какого-то идиотского телефонного разговора с риелтором, пытавшимся уговорить ее на покупку, ей вовсе не нужную! Из-за этого мальчика и похитили. И сколько бы он ни уверял, что причина — в нем, это ничего не меняло. Он отпер дверь, вышел и спустился по лестнице в душную тьму, в неясный шорох деревьев и негромкий грозный гул вдали — город тяжко ворочал жернова нового дня.

В свете фонарика все было по-прежнему черным и белым, но тьма, казалось, сгустилась. На полу — пролитая жидкость, черная, как нефть, а в ней плавает серый мусор — щепки и стружки. Из мрака лезет что-то белое — это верстак. Как белесый квадратик в луже темного дегтя, грубый набросок, процарапанный на темной бумаге. Стопа — белесая, в полосах грязи. А сбоку — табуретка на металлических ножках. Темные полосы мрака лижут блестящий металл. Разбросанные карандаши, как флотилия судов в разбомбленной гавани. Стопа?

Луч фонарика метнулся назад.

Может быть, это вырезано из дерева? Так подробно, со всеми морщинками и складочками?

Фалькон просунулся дальше. Включил свет. Две ослепительные вспышки, два изумленных вздоха, мозг силится преобразовать черно-белое в цветное, а потом уже пронзительный и неумолимый жужжащий неон, освещающий всю картину бойни.

В полуметре от двери кровь всего гуще. А нога — это вовсе не деревянная скульптура. Это человеческая плоть, ступня свернута набок в напряженном усилии не дать себя поглотить луже крови. Тело Марисы, распростертое на верстаке. И теперь из всей картины серой видится только ее смуглая кожа мулатки. Вниз свешивается рука без кисти, подобно водосточной трубе, по которой льется кровь. Головы у тела нет. Единственная деталь, помогающая понять, что этот кусок мяса принадлежит человеку, — это трусики-бикини, совершенно промокшие от крови. Чудовище, учинившее эту расправу, делало это, примостившись на деревянных чурбаках, сложенных возле верстака, над которым по-прежнему свисал пустой мясницкий крюк. Цепь пилы — в запекшейся крови. А рядом высилось средоточие ужаса — деревянная фигура девушки с двумя мужскими фигурами по бокам теперь обрела голову — с закрытыми глазами и мертвым лицом. Медно-рыжие волосы слиплись от крови. Произведение Марисы, получившее свое завершение.

Ноздрей достигал запах. Металлический запах крови. Запах вывороченных внутренностей и едкая вонь начавшегося разложения. И за всем этим — ужас, ползучий, как червь, ужас, сверлящий ее мозг, заполняющий каждую клеточку ее тела, древний, первобытный ужас, воскрешающий и обнимающий собой все прежние ее страхи, всю эту нескончаемую муку с одним-единственным возможным исходом. Фалькон отвернулся, но страшная картина расправы горела в мозгу. На лице каплями выступил пот. Горькая слюна скопилась в горле, не давая дышать. А воздух казался густым и темным, как битум.

— Не гляди, — сказал он.

Поздно. Феррера уже разглядела достаточно, для того чтобы растерять последние крупицы надежды. Она осела, опустившись на колени, цепляясь за лестничные перила. Она дышала тяжело, как если бы легкая ее блузка вдруг налилась тяжестью, а тонкая материя превратилась в солдатское сукно. Фонарик безвольно свисал с ее запястья на своем ремешке, и дрожащий его свет пятнами выхватывал из темноты кучи мусора вперемешку с чахлой растительностью. Она все глядела безотрывно, приоткрыв рот, пока фонарик не перестал дрожать, а к ней не вернулось самообладание.

Пот заливал и щипал глаза, пока Фалькон, позвонив дежурному в управление, докладывал о случившемся. Дав отбой, он вытер пот рукой, протянул ее в темноту. Он опустился на верхнюю перекладину лестницы рядом с Кристиной Феррерой и стиснул ее плечи, успокаивая этим жестом не только ее, но и себя — так важно ему сейчас было вспомнить, что существуют на свете и другие, хорошие люди. Кристина уткнулась лицом в его плечо.

— Мы в порядке, — сказала она.

— Серьезно? — спросил Фалькон с сомнением, ибо в нем крепла уверенность в том, что убийцы Марисы — те же самые люди, что похитили и Дарио.

Настоящее имя его было Роке Барба, но в захудалом тупиковом barrio — квартале Трес-Миль-Вивьендас он был известен как Калека, потому что у него было всего одно легкое. Второе же он потерял через два месяца после своего семнадцатого дня рождения на корриде в деревеньке на востоке Андалузии, когда был еще novillero — новичком. Второй бык его дневного выступления ему тогда очень понравился, и он попросил пикадора не колоть быка пикой слишком сильно, чтобы он, Роке, мог показать себя публике. Вначале все шло хорошо и бык еще не наклонял головы к земле. Но Калека стал жертвой двух обстоятельств: во-первых, сам он был не очень высокого роста, а во-вторых, один рог быка имел небольшой нарост, которого он не заметил. Это и привело к тому, что в первом же сближении этот рог, вместо того чтобы скользнуть возле его груди, зацепил подмышку, и в следующую же секунду Роке подбросило в воздух. Боли он не почувствовал. И не услышал ни звука. Толпа и арена возвращались к нему волнами тошноты вместе с видением мощной шеи животного, мотавшей его из стороны в сторону. Затем он был сброшен на арену — упал на нее лицом, прямо в жесткий песок, услышав хруст сломанной ключицы.

Рог быка сломал ему два ребра, и еще в двух оказались трещины. Легкое было разорвано, а осколки кости едва не задели сердце. В ту же ночь хирурги удалили разорванное легкое. Это было концом его карьеры тореро — не из-за отсутствия легкого: оставшееся, развившись, взяло на себя функцию утраченного, но левая рука его с тех пор не могла подняться выше плеча.

А сейчас он сидел на четвертом этаже одного из множества уродливых домов-коробок квартала. На столе лежал только что вычищенный ствол. Приобрел он его лишь на прошлой неделе — раньше он если и пользовался, то разве только ножом. Нож на пружине он сохранил — тот крепился на узорчатом кожаном браслете, который он носил на правой руке.

Ствол же понадобился ему по двум причинам. Во-первых, вот уже несколько месяцев, как он перешел на высококлассный товар, распространение которого привлекло к нему значительно большее число клиентов, что означало и большие суммы денег, которыми он располагал на регулярной основе. Однако знал об этом лишь он один, он, ну и конечно, его девушка Хулия, спавшая сейчас в соседней комнате. Но Калеке было известно, что людей хлебом не корми — только дай посплетничать, а в Трес-Миль любимой темой для сплетен было то, чего всем не хватало, — деньги. Отсюда и появление ствола. Хотя главным было не это.

Ствол требовался не для острастки его клиентов, которые знали, что решительности ему не занимать. Каждый, кто готов вступить в поединок с весящим полтонны быком, оставаться с ним лицом к лицу на замкнутом пятачке арены и не дрогнуть, уж никак не слабак. Да и выучка его и его реакции остались при нем. Ствол оказался ему необходим, потому что, получая теперь высококачественный товар от русских, он не прервал отношений и с итальянцами. А если уж совсем начистоту, он начал смешивать оба товара. Почему и возникала не только потенциальная угроза со стороны людей посторонних, но любящих считать деньги в чужих карманах, но и некоторая непредсказуемость ситуации в смысле отношений с поставщиками.

Теперь, передавая поставщикам свои положенные 10 тысяч евро в неделю, он никогда не мог быть уверенным в том, что получит взамен: очередной пакетик в руки или падение вверх тормашками из окна с высоты четвертого этажа, какое он уже испытал однажды. Тяжелоатлет по имени Никита уже посетил его, чтобы напомнить, что его товар не имеет себе равных и что, если условия договора его не устраивают, они возьмут себе другого распространителя. Удар об асфальт как результат падения с четвертого этажа — таков был способ, к какому прибегнул Никита, вразумляя его. Выброс адреналина, который при этом испытал Калека, сильно ему не понравился.

Проклятые русские. Иметь с ними дело — хуже некуда. Безопасности, конечно, никто ему не гарантировал, но итальянцы — те хоть по-испански говорят, а потом — кто знает, как долго продлятся русские поставки? Вот он и решил немного смухлевать до наступления некоторой ясности. Почему и обзавелся оружием.

Девчонка вздохнула во сне. Он приоткрыл дверь в спальню, огляделся. Чуть передвинул к центру стол, стоявший в простенке между окном и овальным зеркалом. С помощью отвертки он вогнал в центр столешницы пятисантиметровый шуруп, снял ствол с предохранителя и положил таким образом, чтобы собачка упиралась в шуруп, а дуло было нацелено на середину зеркала. Двумя дополнительными шурупами он закрепил ствол, а журналом «Шесть быков» прикрыл оружие сверху. К столу он придвинул стул и сел на него так, чтобы правая, здоровая его рука оставалась свободной, а возле левой находилось оружие. Сидя, он в зеркале имел обзор того, что было за его спиной в двух задних углах комнаты. Он спустил жалюзи окна, прикрываясь от солнца и от суетливой Карретера-де-Су-Эминенсии. Приставлять к столу другие стулья было ни к чему: поставщик и его кубинский переводчик никогда не садились. Зато они курили, хоть и знали, что он этого не выносит. Он был наркоторговцем с одним легким, не курил, не пил и сам наркотиков не употреблял. Калека втянул в себя воздух — он всегда так делал, желая успокоиться.

Когда Фалькон ехал из тюрьмы, ему позвонили:

— Два полицейских из наркоотдела в Трес-Миль сообщили о двойном убийстве в квартире наркодилера Роке Барбы, известного также как Калека, — сказал дежурный. — В гостиной найден убитым кубинец Мигель Эстевес. Получил два выстрела в спину и нож в бок. В спальне лежало тело некой Хулии Вальдес, испанки, — по слухам, любовницы хозяина квартиры. Ей выстрелили в лицо.

Перед гольф-клубом Фалькон съехал с автобана и по кольцевой выехал на Карретера-де-Су-Эминенсию, то есть на шоссе Его Высокопреосвященства. Название магистрали всегда его смешило, ибо окаймляла она самый убогий из всех районов общественной застройки в Севилье.

В 60-х городские власти постарались переселить местных цыган из центра города в эти блочные коробки подальше от цивилизации. Годы нужды, разобщенность и недостаток самоуважения привели к тому, что эта вялая попытка общественного переустройства закончилась созданием целого анклава наркомании и насилия, где процветали убийства, грабежи и вандализм. Что вовсе не означало отсутствия в этом районе души, потому что некоторые из известнейших исполнителей фламенко происходили отсюда, что не мешало им в тот или иной период отбывать тюремные сроки в узилище, которое Фалькон только что посетил. Но душа эта никоим образом не получала воплощения в окружающем пейзаже — закопченных бетонных коробках с развешанным на железных рейках над балконами и галереями убогим бельем, с кучами мусора на лестницах и в подвалах, с замызганными, испещренными граффити фасадами домов. Словом, общее впечатление полнейшей запущенности убедило бы всякого, кто в этом и мог усомниться, что район этот совершенно не занимал умы местных градоначальников.

Дежурный в управлении не позаботился сообщить адрес. Пришлось колесить по району, ища скопление людей вперемешку с полицейскими машинами и ярко-зелеными, сверкающими неоновым светом каретами скорой помощи. Все это он вскоре обнаружил возле одного восьмиэтажного дома. Патрульные нервничали. Некоторые из толпы напирали и лезли в дом, причем вид их был даже более угрожающий, чем обычный вид обитателей Трес-Миль. Кое-кто сидел на корточках на голой земле, обхватив руками щиколотки и сотрясаемый дрожью. До Фалькона донеслось то и дело звучавшее в толпе имя Калека. Это были клиенты наркодилера, лишившиеся источника вожделенного товара.

Патрульный предупредил его, чтобы по лестнице он поднимался осторожно. Капли крови, оставшиеся на ступенях, ведших к четвертому этажу, были обведены желтым. Весь путь до двери его сопровождала вонь от гниющего мусора. Лифта не было. В квартире находились обычные на месте преступления лица. Убитые еще оставались там, где их настигла смерть. Фалькон обменялся рукопожатиями с командой медэкспертов и следственным судьей Анибалом Паррадо. Младший инспектор Эмилио Перес, темноглазый парень, похожий на красавца-киногероя из matinee^[12] 30-х годов, осматривал место преступления. Они ввели Фалькона в курс дела.

— В последовательности событий мы не уверены, но полагаем, что найденный на полу под окном полуавтоматический пистолет крепился к столу вот этими шурупами. Выстрелил он всего один раз, и по кровавому пятну на стене под зеркалом можно предположить, что нам следует теперь искать раненого. Другого огнестрельного оружия в квартире нет. Возле трупа кубинца найден охотничий нож, которым не воспользовались. Судя по входным отверстиям, эксперты-баллистики пока что заключили, что Мигель Эстевес был застрелен из того же оружия, что и находившаяся в смежной комнате Хулия Вальдес, так как очевидно, что выстрелов, повлекших за собой смерть обеих жертв, было произведено два и сделаны они были не из найденного на полу пистолета, который, впрочем, и не подходит по калибру. Поточнее эксперты скажут, когда пули будут извлечены из тел. Предварительный осмотр ран Мигеля Эстевеса показывает, что застрелен он был кем-то лежащим на полу. По-видимому, тело упало на стрелявшего, поэтому можно предположить, что им прикрывались как щитом и подтолкнули к убийце. Капли крови на пороге спальни доказывают, что девушка была застрелена кем-то, кто был ранен.

Глядя через плечо эксперта, Фалькон видел растерзанное пулей лицо девушки. Верхней частью тела она прислонялась к стене, испачканной кровью и мозгом. Шея кривилась к низкому изголовью кровати, левая рука была простерта к окну, а правой, вывернутой ладонью вверх, она прикрывала промежность — жест, выражающий не столько стыдливость, сколько нелепую внезапность ее кончины. Девушка была голой, лишь правая нога ее путалась в мятой простыне. Фигура как изваяние, символизирующее страх, панику, оцепенение и неумолимую жестокость насильственной смерти.

— Капли крови из квартиры тянутся дальше вниз по лестнице и до тротуара, где исчезают. Мы полагаем, что убийца сел в машину.

— А колотая рана Эстевеса?

— Парни из наркоотдела свидетельствуют, что Калека очень дорожил своим ножом. Похоже, он прихватил его с собой.

Фалькон осмотрел валявшийся на полу пистолет, шурупы на столе, журнал, посвященный бою быков, брошенный на пол возле зеркала.

— Пальчики на пистолете очень четкие, — сказал Хорхе, вынырнувший из-под стола в своих сделанных на заказ рабочих очках.

— У нас имеются «пальчики» Калеки, оставшиеся после его предыдущих задержаний по поводу наркотиков, — сказал Перес.

— По-видимому, пистолет этот не принадлежал Мигелю Эстевесу. Два пистолета против одного парня с ножом — не слишком ли жирно? — заметил Фалькон. — А следовательно, это и есть тот самый пистолет, что крепился к столу шурупами, потому что Калека ждал нападения.

— Должно быть, пистолет он приобрел недавно, — сказал парень из наркоотдела. — Раньше он всегда с ножом ходил. Вам известно, что он бывший тореро?

— Вы с ним раньше имели дело? — спросил Фалькон у парня, указывая на Эстевеса.

— Нет, раньше не приходилось. Но сейчас здесь все меняется. Товар не тот, что был в прошлом году. Мы еще не выяснили, откуда он теперь поступает.

— А русские вам не попадались?

Парень покачал головой.

— Это вы обнаружили трупы? — спросил Фалькон.

— Я вместе с напарником.

— Как вам кажется, когда это произошло?

— Мужик наверху утверждает, что около часу услышал выстрел.

— Это он сообщил в полицию о выстреле?

— В Трес-Миль о выстрелах в полицию не сообщают.

— Так как же вы здесь очутились? — спросил Фалькон. — Вас кто-нибудь прислал?

— В четверть второго позвонил старший инспектор Тирадо и попросил нас отыскать наркомана Карлоса Пуэрту, которого он пожелал допросить. Если отыщем, он велел позвонить ему и он тут же выедет к месту происшествия.

— И вы отыскали?

— Он внизу с моим напарником. Ждет инспектора.

— Дайте мне знать, когда приедет Тирадо.

Два младших инспектора, подчиненные Фалькона, Серрано и Баэна, прибыли для опроса возможных свидетелей.

— Я хочу, чтобы вы работали в контакте с моими детективами, — сказал Фалькон парню из наркоотдела. — У меня имеются кое-какие соображения насчет местонахождения Калеки, и надо начать поиски, прежде чем кто-нибудь нас опередит.

Консуэло отыскала старый мобильник, но аккумулятор в нем сел, и она поставила его на подзарядку. Она решила, что лишние полчаса дадут ей собраться с духом. Снизу до нее долетали голоса. Звонить из дома она боялась. Если известия будут такими, что она не сможет сдержать себя, то собравшиеся внизу люди могут ее услышать, а это повредит Дарио. Патрульный у входа не пошевелился, когда она проходила мимо. Голову он запрокинул и прислонил к стене — он спал. В кухне звукотехник беседовал с полицейским, отвечающим за связь с семьей, — обычный треп двух севильцев обо всем на свете — о себе, о жизни, о родне. Консуэло сварила кофе, подала мужчинам, а свою чашку отнесла в гостиную. Оттуда был хорошо виден второй патрульный, расположившийся у бассейна. Там, снаружи, градусник показывал сорок градусов, и наверняка и этот патрульный клевал носом. Время тянулось так медленно, что терпение ей изменяло.

Она вернулась наверх. Телефон зарядился достаточно. Она внесла указанный в мейле номер в память телефона, не будучи уверена, что эмоциональное ее состояние позволит ей правильно его набрать. Потом позвонила в центр обслуживания и пополнила свой телефонный счет двадцатью пятью евро. Переобувшись в тапочки на плоской подошве, она тихонько спустилась по лестнице вниз, проскользнула мимо патрульного, мимо кухни и шмыгнула в раздвижные двери. Она прошлась вдоль бассейна. Патрульный не шевельнулся. В глубине сада живая изгородь в одном месте образовывала пролысину, за которой находилась калитка, ведущая на участок соседей. Калитка проржавела, потому что, насколько это было известно Консуэло, ею никогда не пользовались. Она пролезла в калитку за изгородь и очутилась в задах соседского бассейна.

Она позвонила. Гудки в трубке звучали прерывисто. Она затаила дыхание, чувствуя опасливый страх и нарастающее волнение, но когда в трубке послышался голос, внутренности ей сковало холодом.

— Diga.

Она не могла выговорить ни слова.

— Diga!

— Меня зовут Консуэло Хименес. Мне велено позвонить по этому номеру. У вас находится мой…

— Momentito.

Послышались приглушенные голоса. Мобильник передали в другие руки.

— Послушайте меня, сеньора Хименес, — сказал новый голос. — Понимаете ли вы, почему вас разлучили с вашим сыном?

— Я не вполне уверена в том, кто вы.

— Но причина, по которой ваш сын был у вас отнят, вам понятна?

— Нет, непонятна, — сказала она.

— Ваш друг, Хавьер Фалькон, инспектор…

— Он мне не друг! — почти выкрикнула она.

— Очень жаль.

Она не совсем поняла, к чему относились эти слова и о чем сожалеет говоривший: что они с Хавьером расстались или что нельзя его использовать.

— В такое время, как сейчас, друзья вам нужны, — произнес голос.

— Но почему вы думаете, что мне нужен он? — сказала она. — Он, из-за которого все это и случилось?

— Хорошо, что вы хоть это понимаете.

— Но мне непонятно, почему из-за расследований, которые он ведет, был украден именно мой сын.

— Его предупреждали.

— Но почему мой сын?

— Не сомневаюсь, что вы хороший человек, сеньора Хименес, но даже вы, занимаясь бизнесом, должны знать, что такое давление и способы, какими его оказывают.

— И способы, какими его оказывают… — растерянно повторила она.

— Прямое давление всегда вызывает сопротивление. Но существует давление косвенное, штука гораздо более изощренная.

Наступила пауза.

Консуэло не сразу поняла, что от нее требуется ответ.

— И вы желаете, чтобы я оказала некое косвенное давление, так?

— На участке трассы между Хересом и Севильей несколько дней назад произошла автокатастрофа, жертвой которой стал русский, Василий Лукьянов. Старшему инспектору Фалькону было поручено расследование этого инцидента, потому что в багажнике машины находились деньги — сумма в восемь миллионов двести тысяч евро, а также ряд дисков, на которых некоторые мужчины и женщины запечатлены за компрометирующими их занятиями. Нам требуется вернуть эти деньги и диски себе. Если вы сумеете убедить старшего инспектора Фалькона действовать в ваших интересах, сын ваш будет в безопасности. Мы отпустим его, даю вам слово. Если же, однако, вы предпочтете подключить к делу других лиц и другие организации или же старый ваш дружок обратится за помощью к другим, вы, сеньора Хименес, также получите обратно сына, но уже в расчлененном виде.

Мобильник вырубился. К горлу Консуэло подступила тошнотворная жгучая желчь. Выцветшее от зноя высокое небо над ней покачнулось, и она вынуждена была прислониться к стене бассейнового комплекса. Она задыхалась, пот ручьями стекал по ее лицу и шее. Она вытерла нос, откашлялась, борясь со слезами и жестоким разочарованием. Вспомнила о патрульной; возле бассейна, взяла себя в руки. Вернувшись к себе в сад, она прошмыгнула в дом, поднялась по лестнице. Разделась, встала под душ.

И первой связной мыслью, которая созрела в мозгу, было: не совершила ли она чудовищную глупость?

Галерея «Сока» принадлежала почтенному пожилому господину, для характеристики которого, казалось, и придумано определение cseoriab.^[14] Он обладал безукоризненными манерами, превосходным умением одеваться и вести беседу, прической волосок к волоску и очками с диоптриями, в золотой оправе и на свешивающейся с его шеи цепочке. При первом же взгляде на него вы убеждались, что он является отпрыском целой череды благородных предков, но сам он был последним, кто позволил бы себе на это намекнуть.

Хотя Хуана Мануэля Домека Фалькон знал уже много лет, но в новом тысячелетии он с ним не виделся. Домек тепло и искренне приветствовал его, после чего провел в помещение позади галереи. На столе явились две чашечки кофе. Домек высыпал в кофе пакетик сахара и долго мешал в чашке ложечкой с терпением, на какое способны, наверное, одни старики.

— Как я знаю, Хавьер, от отца у вас для продажи ничего не осталось, — сказал он. — Ходили слухи, что вы все сожгли.

— По его распоряжению.

— Да, да, да, — сокрушенно проговорил Домек. — Карикатура, приведшая к трагедии. Так зачем же я вам понадобился?

— Я лишь хотел узнать, знакома ли вам эта женщина, — сказал Фалькон, протягивая Домеку фотографию, скопированную им с компьютера после встречи с Эльвирой и Лобо.

Нацепив на нос очки, Домек склонился над фотографией.

— Хорошенькая эта Мариса, верно? — сказал он.

— Вы хорошо ее знали?

— Однажды она пришла ко мне с просьбой о выставке, но знаете ли, я не большой поклонник деревянных скульптур в народном стиле. Этническое искусство — это не мое. Но женщина показалась мне такой привлекательной, что я стал приглашать ее на вернисажи, и она бывала на них, привнося в атмосферу экзотическую нотку. Плод манго среди апельсинов или, скорее, леопард среди… э-э… рептилий, как, пожалуй, вернее всего можно охарактеризовать некоторых из моих покупателей-коллекционеров. Она им нравилась, вызывала их интерес.

— Чем именно? — спросил Фалькон.

Отзыв Домека показался ему несколько шаблонным, словно все это он уже слышал.

— Взглядами на искусство, — сказал Домек. — Хотя произведения ее мне и не очень нравились, но рассуждать об искусстве она умела.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— На вернисажах — довольно давно, — сказал Домек. — Но жила она неподалеку отсюда и нередко заглядывала ко мне — поприветствовать. Наверно, я виделся с ней месяца три-четыре назад.

— Прекрасно, Хуан Мануэль. Большое вам спасибо, — сказал Фалькон, забирая у него фотографию.

Несколько минут спустя он уже вышел на тенистую, окаймленную деревьями площадь и сел за руль машины, все еще не убирая фотографии. На площади Альфальфы было тихо, жара гнала людей с улицы, и за внешними столиками бара Маноло никто не сидел. Красивая женщина на фотографии глядела на него темными, широко расставленными глазами. Домек справедливо назвал ее хорошенькой, но это была американская актриса Халли Берри, фотографию которой вместо Марисы Морено он и показал галерейщику.

Было ясно, что Алехандро Спинола даром времени не терял: первым долгом заставил отца наябедничать не кому-нибудь, а комиссару Лобо. Слегка видоизменив события, он сделал так, что Фалькон якобы прервал ход пресс-конференции для беседы о любовнице Кальдерона. Что можно было расценить как проявление психической неуравновешенности. И вот теперь он замазывает свои следы в галерее «Сока». А Домек, видимо, нуждается в поддержке Спинолы и его связях, если ради него пошел на ложь.

Мобильник Фалькона завибрировал. Кристина Феррера.

— Diga, — сказал он.

— Мой друг из Главного комиссариата только что дал о себе знать, — сказала Феррера. — Я подумала, вас заинтересует известие, что Чарльз Таггарт забронировал место на сегодняшний вечерний рейс из Ньюарка в Мадрид. Антонио Рамос летит из Барселоны тоже сегодня вечером. И еще — интересная деталь. Корпорация «Ай-4-ай-ти» забронировала на завтра частный самолет для рейса в Севилью. Пилоту назначен вылет на пять часов вечера.

— А обратный рейс в тот же день или они переночуют в Севилье?

— Обратный вылет в летном журнале обозначен как «11 часов в среду, 20 сентября. Пункт назначения — Малага», и мой друг, будучи человеком очень дотошным, проверил все дорогие отели в Севилье и ее окрестностях и обнаружил в загородном отеле «Ла-Беренхена», что неподалеку от трассы на Уэльву, четыре люкса, забронированные компанией «Горизонт».

— Четыре люкса?

— Должно быть, ожидаются еще гости.

— Ты имеешь очень ценное знакомство в Главном комиссариате, — сказал Фалькон. — Может, стоит выйти за него замуж?

— Мой друг женского пола, инспектор, — ответила Феррера. — Согласитесь, что только женщина могла проявить такую тщательность и такую основательность в работе.

Они сидели на площади перед церковью Санта-Мария-Ла-Бланка, золотившейся в вечерних огнях. Их пиджаки были повешены на спинки стульев, верхние пуговицы рубашек расстегнуты, узлы галстуков ослаблены. Перед ними в запотевших бокалах стояло пиво, и официантка только что принесла им окорок, жареную сельдь, patatas bravas^[15] под острым томатным соусом, хлеб и оливки. Разговор шел о Никите Соколове, но говорили они вяло, невнятно и чуть устало после насыщенного работой уик-энда и утомительного долгого понедельника.

— Ладно, давайте рассуждать с научной точки зрения, — сказал Рамирес. — Какой, по-вашему, рост у Соколова?

— Он маленький, метр шестьдесят шесть, — сказал Кортес. — Чем ближе спортсмен к земле, тем на меньшую высоту ему приходится поднимать штангу. А со времени его олимпийских успехов он еще и поднабрал по меньшей мере килограммов десять. Чтобы сбить такого с ног, надо быть значительно крупнее.

— А какова высота стола в квартире Калеки, Эмилио?

— Семьдесят пять сантиметров.

— Прибавь два на пушку, выходит семьдесят семь, — сказал Рамирес. — Куда легче всего угодить пуле, если рост жертвы метр шестьдесят шесть?

— При нормальном телосложении — в бедро или ногу, — сказал Фалькон. — Но Карлос Пуэрта не заметил, чтобы Соколов хромал, когда садился потом в машину.

— Пуэрта не заслуживает доверия.

— Его могло ранить в руку или кисть, — сказал Фалькон.

— Но от такого ранения он не оказался бы на полу, верно? — возразил Кортес.

— Он мог сам упасть на пол, инстинктивно, от грохота выстрела, — сказал Фалькон. — В комнате было жарко, кондиционера там нет. Значит, на Калеке скорее всего была одна рубашка. Держать пушку на себе ему было негде. Вот он и прикрыл ее журналом. Выстрелом он надеялся только шум поднять, спугнуть пришедших и дать деру. А Соколов бросился на пол, чтобы схорониться.

— Но ранен он все же был, это очевидно, — сказал Рамирес. — Ранение в кисть или руку более вероятно — отсюда и капли. Если б он был ранен в ногу, то кровь намочила бы брюки и капли в комнате и на лестнице не были бы столь отчетливы.

— Все капли на лестнице с правой стороны, — сказал Эмилио.

— Ясно. Значит, и рана была справа, в руку или кисть, а может, в ногу или бедро, — сказал Рамирес. — Теперь следующий вопрос: на кого работает Никита Соколов?

— Он дружок Василия Лукьянова, а мы считаем, что Лукьянов переметнулся от Леонида Ревника к Юрию Донцову, тогда… — начал Фалькон.

— И в Коста-дель-Соль мы Соколова некоторое время не наблюдаем.

— Мой разведывательный источник сообщил мне, что Юрий Донцов наладил канал доставки героина из Узбекистана в Европу и в качестве центра операций избрал Севилью, — сказал Фалькон. — Калека занимается торговлей героином. Парни из наркоотдела утверждают, что героин в Трес-Миль обычно поступал через итальянцев, но теперь положение меняется. По моему мнению, Никита пытался захватить этот рынок для Донцова, создав для его товара исключительное преимущество, а Калека — уж не знаю почему — этому воспротивился.

Несколько минут они молча поглощали еду и пили пиво. Рамирес заказал еще.

— Думаете, Ревник или Донцов были связаны со взрывом шестого июня? — спросил Кортес.

— Мадридский ЦРОП считает, что Юрий Донцов здесь водворился в сентябре две тысячи пятого, а девять месяцев — слишком малый срок для организации столь хитроумного заговора, — сказал Фалькон.

— Им только и делов было, что бомбу подложить, — заметил Перес.

— Но предварительно надо было провернуть большую работу, — сказал Фалькон. — Одни политики из партии «Фуэрса Андалусия» чего стоят! Не думаю, что такой деловой человек, как Лукрецио Аренас, допустил к участию в заговоре кого-то, с кем не имел дела на протяжении ряда лет. Я всегда полагал, что его крут — это клиенты, чьими деньгами он распоряжался, работая в «Банко омни», но может быть, это и ошибка.

— Так вы склоняетесь к мысли, что непосредственный исполнитель — это Леонид Ревник? — спросил Диас. — И это несмотря на то, что прибыл он сюда только после того, как его предшественник в июне две тысячи пятого сбежал в Дубай?

— Наверное. Не вижу причины, по которой Ревник не мог бы поддерживать связь со своим предшественником, — сказал Фалькон. — Но, узнав сейчас о Юрии Донцове, я начинаю думать, что и он мог найти для себя роль в новом заговоре, начало которому положил взрыв шестого июня. Ведь то была попытка захватить политическую власть во всей Андалузии. Теперь же — цель более приземленная. Донцов намеревается возглавить крупную криминальную структуру. Похищение дисков через Василия Лукьянова очень важный элемент его плана — получить влияние не только среди членов банды, но и в более широком масштабе. Диски должны дать ему толчок, помочь получить вес в корпорации «Ай-4-ай-ти» и компании «Горизонт», служащие которых запятнали свою репутацию неблаговидным поведением, в результате чего их можно шантажировать.

— Так чего же он хочет? — спросил Диас.

— Не знаю, — отвечал Фалькон, — но думаю, что на этот раз речь идет не о политике, а о приумножении капитала — о деньгах.

— Кстати о деньгах, — сказал Рамирес. — Их-то мы еще не обсудили. Я забыл сказать, что сегодня фургон компании «Prosegur» увез деньги, найденные в багажнике «рейнджровера» Василия Лукьянова. Сейчас они уже в «Банко де Бильбао».

— Сколько же их там? — спросил Диас.

— Семь миллионов семьсот сорок восемь тысяч двести евро, — сказал Рамирес. — Я присутствовал при передаче.

— Знаете, Хавьер, если вы хотите прищучить русских и уличить их в том, что они участвовали во взрыве шестого июня, то сильно сомневаюсь, чтобы Никита Соколов вам в этом помог, — сказал Кортес. — Не такой он парень, чтобы расколоться на допросе. Прижать его по поводу двойного убийства — это да. Ну и что дальше? Не забудьте, что он вор в законе, а в их кодексе, как и у сицилийской мафии, в таком случае прописано одно: молчание.

— А руководители, о которых мы толкуем, — сказал Диас, — невидимки. В нашем распоряжении только одна фотография предшественника Ревника, снятая в начале две тысячи пятого года. Снимка самого Ревника у нас нет, Юрий Донцов представлен только старым тюремным снимком. Да столкнись мы с этими ребятами на улице, мы и знать не будем, что видели их!

— К тому же за убийство Ревник никогда и не привлекался, — сказал Кортес. — Был замечен в отмывании денег, проживании по фальшивым документам, организации ложных банкротств и участии в криминальной группировке. Наркотиками же он не торговал, равно как и людьми, случаев вымогательства за ним не числится. И убивать он не убивал.

Завибрировал мобильник, и отвечать вызвался Перес.

— Кто-нибудь внедрен в группировку Ревника? — спросил Фалькон, переведя взгляд с Кортеса на Диаса.

— У нас имеются информаторы, — отвечал Диас.

— Меня интересуют верхние этажи лестницы, — сказал Фалькон, — и какова ее высота. Во всех этих гангстерских предприятиях обычно участвуют и местные.

— Но к Ревнику местные не суются, — сказал Кортес.

Диас обменялся с ним взглядом, и тот качнул головой — жест еле заметный в сгущавшихся на площади сумерках.

— Звонила дорожная, — сказал Перес. — На улице Эрнан-Руис найдена машина Калеки. На заднем сиденье оставлена окровавленная футболка. Я лучше туда подъеду.

— Возьми с собой Фелипе из судмедэкспертизы, — сказал Рамирес и вздохнул: — Я тоже туда загляну — мне по пути.

Фалькон заплатил по счету и обменялся телефонами с Кортесом и Диасом, все еще тянувшими свое пиво. Он направился обратно ко Дворцу правосудия забрать машину.

Возле Садов Мурильо они нагнали его.

— Простите, Хавьер, — сказал Кортес, — но прежде чем обсуждать с вами наших информаторов, надо было получить разрешение, а делать это прилюдно мы не хотели.

— Нам удалось-таки заполучить информатора, близко знающего Леонида Ревника, — сказал Диас. — Это двадцатипятилетняя женщина, жительница Малаги.

— И к тому же чудо как хороша, разрази ее гром! — подхватил Кортес. — Такая могла бы шутя знаменитого футболиста подцепить или какую-нибудь звезду и горя бы не знала, но эта дура набитая ничего лучше не придумала, как связаться с гангстером по имени Виктор Беленький.

— Я уже слышал это имя, — сказал Фалькон, вспомнив свой разговор с Пабло из НРЦ. — Он правая рука Ревника и возглавляет каждое строительство в Коста-дель-Соль. С чего бы этой девушке доносить на него?

— Мы только начали ее разрабатывать, — пояснил Кортес. — В прошлом месяце мы застукали ее братца в компании каких-то остолопов на яхте с семьюстами килограммами гашиша. А это паренек, который в тюрьме строгого режима долго не протянет.

— А имя у этой девушки имеется?

— Пока что мы зовем ее просто Кармен, — сказал Диас.

Время казалось более поздним, чем это было на самом деле. Флауэрс ушел лишь недавно. Фалькон сидел тяжело ссутулившись, расставив ноги. День был долгим, утомительным и изматывающим своей бесперспективностью, а в довершение всего — этот безжалостный град вопросов от агента ЦРУ. Фалькон чувствовал, как слипаются веки, как сжимает спину в районе лопаток. Он был пуст и сух, как высохшее растение в углу патио, сознание оживлялось лишь одной неотвязной мыслью о Дарио, ужасным страхом за него, усугубляемым ощущением собственной беспомощности.

Судьбой ему уготовано, что ли, думал он, становиться действующим лицом в драмах детей и ставших жертвами насилия, несчастных, преследуемых? С тех пор как он сам понял, каким жестоким отцом был Франсиско Фалькон, его собственный отец, как ломал он его характер, к нему как к магниту потянулись эти самые незащищенные члены общества. Он улавливал и всю иронию своего участия в жизни Артуро, пропавшего сына Рауля Хименеса, — сначала он искал его, а затем, выяснив, что парень вырос и воспитан как марокканец, сам стал ломать его, сделав агентом испанских спецслужб.

В патио было темно — свет он погасил. Где-то в дальних комнатах большого старого дома поскрипывали балки. Наклонившись, он ущипнул себя за переносицу, силясь прогнать, вырвать из памяти этот клубок мрачных воспоминаний, но перед ним вновь и вновь возникали картины — цепочка событий последних лет: мальчик-сирота, которого соблазнила его тетка, два подростка, превращенные в сексуальных рабов, а затем убитые и кое-как засыпанные землей, четверо детей, погибших от взрыва 6 июня, и как они лежали, накрытые собственными передничками, в разрушенном детском саду. Хлопнув по ляжкам, он заставил себя встать, убрал со стола пустые стаканы, остатки чипсов и несъеденные оливки, отнес все это на кухню. Он надеялся, что нехитрые эти действия утихомирят лихорадку, сжигавшую его мозг. Вот он — бич современного человека, думал он, перенасыщенность доступной информацией, чрезмерная загруженность работой, общением, взаимосвязанность с другими настолько сильная, что наступает состояние, которое Алисия Агуадо называла «умственной чесоткой».

Зазвонил звонок, и вслед за этим послышались три глухих удара в массивную деревянную дверь. Марк Флауэрс вернулся задать ему еще какие-нибудь вопросы! Пришли в голову новые соображения! Фалькон проделал весь путь обратно — под галереей, вокруг патио. Новые удары в дверь — тупые как боль, а потом более отчетливое постукивание. Он щелкнул выключателями, зажигая свет, и открыл створку тяжелой дубовой двери. Там стояла Консуэло — стояла на одной ноге, держа в руках туфлю.

— Я барабанила кулаком, но достучаться, похоже, не могла, — сказала она, надевая туфлю. — Тебе надо звонок починить или приспособить какой-нибудь дверной молоток.

— Звонок в порядке, — отвечал Фалькон. — Просто пройти через весь дом требует времени.

— Войти в дом-то ты меня пригласишь?

— Прошу, — сказал он.

Они расцеловались — формально, в обе щеки, и, неловко потолкавшись, направились в патио.

Она села за стол. Он предложил ей выпить. Она сказала, что выпила бы рюмочку мансанильи. Он принес вина ей и себе, принес оливки. Они сидели молча, глядя в одну точку, остро чувствуя присутствие друг друга, но ведя себя, как в театре, когда не можешь следить за действием из-за того огромного, что происходит внутри.

— Удивительно видеть тебя после того, что случилось позавчера вечером, — сказал Фалькон.

— Я и сама не ожидала, что должна буду прийти и увидеть тебя, — сказала она.

— Должна буду?

— Мы сведены вместе, Хавьер, и уклониться, избежать этого, вероятно, невозможно, — сказала она. — Это единственное объяснение тому, что происходит. Когда мы познакомились, я была твоей подозреваемой, а потом стала твоей любовницей.

— А потом бросила меня, — сказал он.

— Но я же вернулась, Хавьер, — сказала она. — И благодаря Алисии вернулась другой.

— Ну а теперь? — сказал Фалькон. — За этот твой приход тоже надо благодарить Алисию?

— На этот раз — нет, — отвечала она. — Я поговорила с ней. Она меня выслушала. Мне стало легче.

— Но это не… Да, я забыл: ты же должна была вернуться, — сказал Фалькон. — Я знаю, почему ты здесь, я и сам не могу не думать о Дарио, но кто или что свело нас вместе на этот раз?

— На этот раз, Хавьер, это сделали наши враги.

И впервые с тех пор, как он увидел ее в дверях, они поглядели в глаза друг другу.

— Ты хочешь сказать, что имела контакт с русскими?

Она кивнула.

— Но я просил инспектора Тирадо звонить мне при любом развитии событий, — сказал Фалькон. — Он заверил меня, что ничего не происходит. Что звонков не поступало.

— Я сама им позвонила.

Фалькон недоуменно заморгал.

Она рассказала ему о мейле и о том, как позвонила из дальнего конца соседского сада.

— И у нас нет записи этого разговора! — с досадой воскликнул Фалькон.

Она протянула ему два бумажных листка формата А4 с записью диалога, как он ей запомнился.

— Я нервничала, когда звонила, — сказала она. — Понимаю, что вела себя как дура — говорила взволнованно, паниковала, а такая реакция им как раз и требовалась.

Фалькон кивал, читая и перечитывая запись.

— Скажи мне что-нибудь, Хавьер, — проговорила она, когда терпеть его молчание ей стало невмоготу. — Скажи, что ты думаешь обо всем этом. Задай мне вопросы. Расспроси меня. Подробно. Начиная с самого начала.

— Когда это произошло? — спросил он.

— На мейле значилось «два часа дня», но я прочла сообщение только после четырех, а надо было еще зарядить телефон и положить на него деньги. Позвонила я около пяти.

— Пять часов назад, — сказал он.

— Я не хотела звонить тебе. Видишь, как все это сложно, — сказала она. — Мне нужен был разговор с тобой с глазу на глаз. Пришлось ждать возле дома, пока ушел этот американец.

— Опиши мне голос, — сказал Фалькон. — Говорил только один?

— Первый голос явно принадлежал иностранцу. Не знаю, как говорят по-испански именно русские, но то, что человек был иностранец, это точно. Сказал он только два слова: «Diga» и «Momentito», но мне и так стало ясно.

— Значит, говорила ты со вторым, и этот был уже испанец.

— Да, говорил он по-испански, но не как испанец, а скорее как южноамериканец.

— Может быть, кубинец? — предположил Фалькон. — На Кубе и сейчас еще многие говорят по-русски.

— Возможно. В акцент я не вслушивалась. Меня занимали смысл и тон его речи. Он был вполне вежлив со мной. Дважды поинтересовался, знаю ли я причину похищения Дарио, причем во второй раз он сформулировал вопрос несколько иначе.

— Это когда он сказал: «Но причина, по которой ваш сын был у вас отнят, вам понятна»? — спросил Фалькон.

— Он сказал это точно доктор, желающий объяснить необходимость карантина для Дарио. Словно мальчик болен заразной болезнью и так для него будет лучше. Тут я едва удержалась, чтобы не закричать в голос.

— А потом он упомянул…

— Ну да, он упомянул тебя, — сказала она. — Я была в ярости, Хавьер, не скрою. И сейчас еще чувствую ярость.

— Помни только одно, Консуэло, что я твой друг. И как бы ни изменило произошедшее наши отношения, я остаюсь твоим другом. Вернуть Дарио я хочу не меньше твоего. Не я его похитил, не я подвергаю его опасности. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы он целый и невредимый вернулся домой.

— Потому-то я и сказала, что на этот раз нас свели вместе наши враги. До меня это дошло, лишь когда я по памяти восстанавливала всю беседу.

— Они задумали очень хитрый маневр — напомнить тебе о моей ответственности за случившееся, — сказал Фалькон. — Но я им нужен в качестве твоего друга, потому что они знают, что отказать тебе в твоей просьбе мне будет очень трудно.

— Я так понимаю, что они хотят моей помощи в том, чтобы тебя подкупить. Они надеются, что, удерживая у себя моего сына, смогут низвести меня до их собственного морального уровня, что отныне я стану делать тебя своим доверенным лицом, а может быть, и любовником лишь для того, чтобы развратить и использовать в своих интересах.

— Не надо растолковывать мне все эти гадости, Консуэло.

— Надо, необходимо, чтобы ты понял, что я их раскусила, разгадала их маневр, — сказала Консуэло. — Они желают сделать из меня шлюху в надежде, что я потащу в грязь и тебя. Я ненавижу их. Я готова убить их за одно это, не говоря уж о похищении Дарио.

И в это мгновение он заново влюбился в нее. Если то чувство, которое он испытывал к ней в субботу в аэропорту, он считал любовью, то он ошибался, потому что только сейчас сердце его переполнилось восторгом и восхищением столь полными и самозабвенными, что ему захотелось осыпать поцелуями губы, произнесшие услышанные им слова.

Он понимал, что готов сделать для нее все на свете.

— Но одной вещи запись не доказывает, вещи, о которой ты в эмоциональной горячке, конечно, не подумала, — действительно ли Дарио у них в плену или же нет.

— Ты хочешь сказать, что я не потребовала у них доказательств, что он жив?

— Не совсем так. Я не сомневаюсь, что Дарио находится у русских, но мы не знаем точно, у какой именно из группировок, — сказал Фалькон.

И он объяснил ей, как Леонид Ревник прибрал к рукам русскую мафию на Коста-дель-Соль после того, как его предшественник ретировался в Дубай, как обосновался в Севилье Юрий Донцов. Он изложил ей и свою версию причастности русской мафии к севильскому взрыву.

— Но зачем бы русским понадобилось впутываться в такое грязное дело? — удивилась Консуэло.

— Потому что втянули их туда заговорщики, — сказал Фалькон. — Лукрецио Аренас и Сезар Бенито были не в состоянии сами устроить взрыв, для этого им понадобились головорезы-террористы. А знакомы с этими людьми они были, так как помогали им отмывать деньги. Русских заманили обещанием политических выгод после взрыва. Но выгод не последовало. Более того — вся криминальная группировка была поставлена под удар. Русские ответили на это единственно возможным способом, убив главарей католического заговора, прежде чем те успели выдать их как сообщников.

— А большое количество денег и диски? Откуда они?

— Вот тут-то собака и зарыта. К нам в руки все это попало благодаря тому, что от Ревника к Донцову переметнулся один из гангстеров, некий Василий Лукьянов, — сказал Фалькон. — А это означает, что ответственными за севильский взрыв могли быть люди, принадлежащие как к одной, так и к другой группировке, теперь же и те и другие могут стремиться заполучить диски как средство шантажа.

— Да что там такое на этих дисках?

— На них влиятельные лица занимаются сексом с проститутками. Главнейшие из них те, кто имеет отношение к моему расследованию, — это представители двух компаний, которые, как я считаю, и стоят у истоков севильского взрыва, — американской корпорации «Ай-4-ай-ти» и связанной с ней и ей подчиненной испанской холдинговой компании «Горизонт», базирующейся в Барселоне.

— И обе эти компании отвергли сейчас русских, так как в их услугах более не нуждаются, а марать свою репутацию связью с криминалом они не хотят.

— Никаких доказательств этого я не имею, — сказал Фалькон. — Единственное, что я знаю точно, — это что целью севильского взрыва был захват политической власти в Андалузии и получение большинства в парламенте. Я могу предположить также, что участники заговора рассчитывали в конечном счете на политические выгоды. Сейчас масштабность проекта утрачена. Речь идет только о бизнесе. Не уверен, о каком именно бизнесе, но думаю, о чем-то, связанном со строительством в Севилье и ее окрестностях. Я считаю, что русские замешаны в деле Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито и не оставили мысли о вознаграждении за грязную работу, которую выполнили.

— Получается, что та мафиозная группировка, в чьем распоряжении находятся диски, может шантажировать «Ай-4-ай-ти» и «Горизонт».

— Что-то мне подсказывает, что Дарио удерживает у себя Юрий Донцов, рассчитывавший получить диски от Василия Лукьянова, пока надежды его не рухнули из-за автокатастрофы.

— А Леониду Ревнику известно, что Лукьянов исчез вместе с дисками?

— Мы полагаем, что известно, потому что ближайший друг Василия Лукьянова был найден застреленным в лесу возле Эстепоны.

— Выходит, что и его группировка с тем же успехом могла похитить Дарио, желая тем самым поправить свои шансы в игре.

— Если Лукьянов был предусмотрителен настолько, чтобы исключить наличие копий, — тогда конечно, — сказал Фалькон.

— На его месте я бы об этом позаботилась, — сказала Консуэло. — И деньги, и диски хранились, вероятно, в одном сейфе, и он выкрал и то и другое.

— Лукьянов сутенерствовал, управлял борделями. Держал в своем подчинении девиц. Так что, возможно, тайные съемки того, что проделывалось с этими девицами, велись по его распоряжению, — сказал Фалькон, похлопывая по записи беседы.

— Ну а деньги?

— Я все думаю о них, — сказал Фалькон. — Преступники потребовали вернуть им восемь с половиной миллионов евро, но Рамирес сказал, что денег там только семь миллионов семьсот пятьдесят тысяч евро.

— Может быть, гвардейцы оказались не очень чисты на руку? — предположила Консуэло.

— Или русские врут.

— Или сами не знают, а называют цифру наобум.

Фалькон медленно прошелся по патио.

— Ты так спокойна, — неожиданно произнес он. — Не знаю, как это возможно…

— Потому что, начав действовать через меня, они вдохнули в меня силы, — сказала Консуэло. — И я знаю, что с Дарио все будет в порядке до тех пор, пока я им нужна и могу им помочь.

— А еще одна сложность в том, — сказал Фалькон, в голове которого одна за другой рождались все новые идеи, — что нам необходимо точно знать, действительно ли группа, с которой мы ведем переговоры, удерживает у себя Дарио. Ведь утверждать это могут как те, так и другие.

— Пока что со мной связалась только одна группа, — сказала Консуэло. — И адрес мейла был тот, что известен лишь близким моим друзьям и моим домашним.

— Думаешь, только Дарио мог дать им этот адрес? — усомнился Фалькон. — Защита-то на твоем компьютере есть? Существуют же базы данных личных компьютеров. Даже и пароль не всегда требуется, чтобы залезть туда. Кто угодно может выяснить адрес.

— Естественно, — сказала Консуэло, лихорадочно выискивая доводы в свою пользу. — Но в средствах массовой информации до сих пор ничего не сообщалось, значит, о похищении может знать только та группировка, которая его осуществила.

— В идеале так и есть, — сказал Фалькон, — но в реальной жизни мафиозные группировки повсюду имеют своих людей. Коррупция процветает и въелась глубоко. Проникла она и в Гражданскую гвардию, и я не удивлюсь, если и в управлении у них окажутся свои информаторы.

— Значит, если ты призовешь на помощь кого-то еще, им и это может стать известно? — встревожилась Консуэло.

Фалькон кивнул, внезапно ощутив, как все темнее становится в патио, как теснее смыкаются стены.

— Ну а… что скажешь об их требованиях? — спросила Консуэло, чье спокойствие все более улетучивалось по мере того, как яснее становилось ей их полное одиночество.

— Первое препятствие — это деньги, — сказал Фалькон. — Они нам недоступны. Деньги уже находятся в «Банко де Бильбао», а хода туда я не имею. Можно было бы действовать через комиссара Эльвиру, но мы не должны впутывать его в такого рода дело.

— Возможно, русские и это знают или, во всяком случае, подозревают, — с надеждой сказала Консуэло. — Возможно, и просят денег, такую кругленькую сумму, только из хитрости, чтобы не показывать, что основная их цель — диски. А насчет денег они смирятся.

— Им придется это сделать, — сказал Фалькон. — Другого не дано.

— Но если в полиции у русских имеются свои люди, почему бы им самим не выкрасть диски?

— Это возможно, хотя мы и входим в число особо охраняемых объектов, — отвечал Фалькон. — Но диски хранятся в сейфе в помещении для вещдоков, а в рабочие часы там всегда людно — постоянно толкутся люди, особенно много их было до сегодняшнего дня, когда лежавшие в сейфе деньги были отосланы в банк. Лишь у двоих имеется ключ от сейфа, и только двое знают комбинацию кода — Эльвира и я.

— А существуют только оригиналы дисков?

— Нет, частично диски скопированы, и копии эти есть в компьютере отдела убийств, но чтобы считать информацию, нужен не только пароль к системе, а еще и специальная программа для восстановления данных.

Они опять погрузились в молчание. Фалькона занимала одна осенившая его мысль: если, как интуитивно заключила практичная Консуэло, «Ай-4-ай-ти» и «Горизонт» желают исключить русских из своего нового бизнес-проекта, каков бы он ни был, то для русских, наверное, чрезвычайно важно узнать о том, что Хуан Вальверде, Антонио Рамос и Чарльз Тагтарт собираются провести в Севилье завтрашние вечер и ночь.

— Опять ты помалкиваешь и что-то таишь от меня, Хавьер.

Фалькон потянулся за мобильником и позвонил Рамиресу:

— Как ты узнал, что денег, найденных у Лукьянова, в сейфе больше нет?

— Потому что деньги, которые ты передал в управление, технически стали вещдоком отдела убийств, и мне пришлось сопроводить комиссара Эльвиру в помещение для вещдоков, когда он отдавал их под расписку для отправки в банк, — сказал Рамирес.

— Деньги находились в сейфе?

— Те, что удалось впихнуть. Одна пачка не влезла и хранилась в особой коробке.

— Ты заглянул внутрь сейфа, когда Эльвира открыл его?

— Конечно. Мы доставали деньги вместе.

— В сейфе что-нибудь осталось?

— Диски из попавшего в аварию автомобиля.

— Ты видел, что сейф потом закрыли?

— Эльвира его запер.

— Дополнительных копий не делали?

— Полицейский из отдела информационных технологий переснял один-два кадра с каждого диска — те, где лучше всего различимы лица участников. И это все, что есть у нас в компьютере.

— Ну а те кадры, что вы послали мне для пересылки в НРЦ?

— Там только лица видны. Никаких грязных подробностей. Если кто-то и доберется до твоего компьютера, кадры эти будут ему без всякой пользы. Тебя что-то смущает?

— Да нет, — сказал Фалькон. — Это я так, чтобы лишний раз убедиться. А что вы там с Пересом нарыли насчет машины Калеки?

— Она вся заляпана кровью, а на заднее сиденье брошена футболка, вся в крови. Образцы крови совпадают с кровью того кубинца, Мигеля Эстевеса, — отвечал Рамирес. — Это все, что мы успели выяснить на месте. Машина была отправлена в управление для завтрашнего тщательного осмотра экспертами.

Зазвонил мобильник Консуэло — тот самый, по которому она общалась с русскими. Фалькон метнул на нее взгляд. Она поглядела на дисплей.

— Это ресторан, — сказала она и ответила на звонок.

— Есть кто-нибудь, кто видел, как Калека бросил машину?

— Как бросил — нет, но мы отыскали старика, видевшего голого по пояс мужчину с грудью испачканной кровью и темным пятном спереди на брюках. Мужчина бежал по улице Героев Толедо по направлению к центру города.

— Продолжай разрабатывать это, Хосе Луис, — сказал Фалькон. — Калека нам очень нужен.

— Я подключил Серрано и Баэну. С наркоотделом у них застопорилось. Думаю, разумнее будет копать здесь. Завтра утром первым долгом они и возьмутся.

Фалькон дал отбой. Консуэло закончила разговор.

— Это не тот мобильник, который должен был прослушивать Тирадо?

— По этому я с русскими разговаривала.

— Это были они?

— Перед тем как уйти, я дала номер управляющему ресторана.

— А разве основного твоего мобильника при тебе нет?

— Русские по нему не позвонят. Я оставила его дома.

— Кому известно, что ты здесь?

— Никому.

— А тем, кто в доме?

— Они думают, что я легла спать, — сказала Консуэло. — Я прошла в сад к соседу, вышла через переднюю калитку и взяла такси до твоего дома.

— Теперь ты даже и честным людям не веришь.

— Хотела бы, да не могу, — сказала она с несчастным видом.

— Ладно, — сказал Фалькон и, чтобы успокоить ее, поднял руки, словно сдаваясь. — Зачем ты понадобилась управляющему?

— Несколько минут назад кто-то зашел с улицы, оставил одному из официантов конверт и велел обязательно передать его мне сегодня же вечером.

Конверт лежал на столе Консуэло. Заперев дверь своего кабинета, она загружала компьютер, пока Фалькон надевал латексные перчатки. Конверт лежал в пакетике, на котором черным фломастером значилось: Сен. Хименес. Клапан конвертика был вправлен внутрь. На обрывке плотной бумаги было написано: «Для разговора с Дарио позвоните 655926109». Фалькон передал записку Консуэло, которая в это время проглядывала свою домашнюю почту, где нашла одно-единственное сообщение.

— Отправлено в двадцать два двадцать, спустя примерно час после того, как я вышла из дома. Сообщение такое: «Наше терпение не бесконечно. Звоните: 619238741».

— Итак, оба игрока включились в игру, — сказал Фалькон. — Но один из них блефует.

— Позвоним сначала новеньким, — сказала Консуэло. — Посмотрим, чего они хотят и как будут говорить. Может быть, это натолкнет нас на догадку, к какой группировке они принадлежат.

— Выдвини требование, — сказал Фалькон. — Первым делом требуй разговора с Дарио. Разговор они предлагают сами, но возможно, поговорить не разрешат. Не захотят слишком рано идти на такие уступки. При подобных похищениях информацию обычно получаешь поэтапно. «Сделай то-то, и мы сообщим тебе о нем то или иное, сделай следующее, и мы дадим тебе услышать его голос». Потом тебе пришлют фото, и только под конец тебя допустят до разговора с похищенным. Нам надо установить, кто держит у себя Дарио, а для этого требуется веское доказательство. Есть у Дарио что-то, чего посторонний не будет знать?

— На внутренней стороне руки выше локтя, возле самой подмышки, у него красная родинка. Мы зовем ее клубничкой, — сказала Консуэло.

— Вели им расспросить Дарио о его особой примете, и пусть скажут, как он зовет ее, — распорядился Фалькон. — У тебя есть диктофон?

Она достала маленький цифровой диктофон. Они проверили его, включили, и Консуэло, вытерев бумажными салфетками влажные от пота ладони, взяла телефон, включила громкую связь и набрала номер. Переведя дух, она приготовилась сыграть важнейшую во всей ее жизни роль.

— Diga, — произнес голос.

— Меня зовут Консуэло Хименес, и я хочу поговорить с Дарио.

— Ждите.

Телефон передали в другие руки.

— Сеньора Хименес…

— Я получила сообщение, где говорилось, чтобы я позвонила по этому номеру, если хочу поговорить с сыном. Соедините меня с Дарио, пожалуйста.

— Сначала мы должны обсудить кое-какие детали, — отвечал голос. Говорил он на безукоризненном кастильском испанском.

— О каких деталях может идти речь? Вы украли моего сына. Я у вас не крала ничего. Обсуждать нам нечего, кроме времени, когда мне будет возвращен мой сын, а сделать это можно сразу же после того, как я поговорю с ним.

— Послушайте меня, сеньора Хименес. Я могу понять вашу тревогу за мальчика. Вы желаете говорить с ним, и это естественно, но сперва нам необходимо утрясти ряд вопросов.

— Вы совершенно правы, говоря…

— Могу заверить вас, сеньора Хименес, что я искренне восхищаюсь вашим хладнокровием в такой ситуации. Большинство знакомых мне матерей не смогли бы говорить со мной по телефону так, как это делаете вы.

— Да я бы криком кричала, била бы себя в грудь и захлебывалась рвотой, вообрази я хоть на минуту, что это может произвести на вас впечатление! — воскликнула Консуэло. — Но если вы думаете, что я сделана из железа, то я знаю доподлинно, что ваша натура еще жестче и что никакие проявления чувств не способны поколебать вас и заставить вернуть мне сына. Отсюда и мое поведение. Но прежде чем рассуждать на психологические темы, давайте договоримся об одной вещи. Я хочу поговорить с сыном.

— В данный момент это невозможно.

— Вот видите, вы не держите слова, — сказала Консуэло. — В сообщении говорилось совершенно ясно и определенно, что…

— Я знаю, что там говорилось, сеньора Хименес, — произнес голос, и в том, как это было сказано, прозвучали стальные нотки. — Я сам писал его. Вам следует проявить терпение.

— Не смейте говорить мне о терпении! Вам не понять нетерпения матери, у которой отняли сына! Я не хочу даже слышать слово «терпение», — сердито бросила Консуэло. — Если вы не хотите разрешить мне поговорить с сыном — а это было бы для меня важнейшим доказательством того, что он цел и невредим, — будьте так любезны пройти к Дарио, расспросить его о его особой примете и передать мне то, что он скажет.

— Особой примете?

— Спросите Дарио, и он скажет вам то необходимое, что меня убедит.

— Минуточку…

Последовало долгое молчание.

— Есть кто-нибудь на связи? — спросила она по прошествии нескольких минут.

— Пожалуйста, не выключайте телефон еще минутку, сеньора Хименес, — произнес тот же голос. — Чтобы выполнить вашу просьбу, нам надо испросить разрешения.

— Разрешения?

— Существуют ответственные лица. Сейчас мы связываемся с ними.

И опять молчание. После пяти томительных минут голос вернулся:

— Сеньора Хименес, вам известно, с кем вы ведете переговоры?

— Если вас интересует, знаю ли я, что вы являетесь членами русской мафиозной группировки, то ответом будет «да». Какой именно группировки — не знаю.

— Возможно, это знает ваш друг, инспектор полиции, — произнес голос. — Да, нам известно, что вы находитесь здесь, инспектор. Мы видели, что в ресторан вы вошли вместе с сеньорой.

— Вы связаны с Леонидом Ревником? — спросил Фалькон.

— Верно, — отвечал голос. — Леонид Ревник находился в Москве. За то время, что он направляет нашу деятельность в Коста-дель-Соль, в нашей структуре на Иберийском полуострове возникли некоторые кадровые проблемы.

— Вы намекаете на то, что Юрий Донцов взял под свой контроль значительную часть бизнеса в Севилье и переманил к себе Василия Лукьянова?

— Сеньор Ревник ездил в Москву на сход пяти главнейших русских подразделений, где обсуждались наши испанские дела. Было решено, что Юрий Донцов ответственен за убийство двух важных членов одной из бригад, что он самовольно вклинился в бизнес, нарушив договоренности с нашими итальянскими и турецкими партнерами о способах ведения дел. Мы не можем этого допустить. Сход единогласно решил приостановить деятельность Донцова и распустить его группу.

— Все это крайне интересно, — сказала Консуэло, — но что будет с моим сыном?

— Вы должны уяснить себе общую геополитическую обстановку, прежде чем обсуждать частности, — произнес голос. — Кроме того, существует проблема севильского взрыва.

Молчание.

— Я слушаю, — сказал Фалькон, напрягшись каждой клеточкой своего тела.

— Мы держим на крючке тех, кто изготовил бомбу и подложил ее в мечеть.

Сердце Фалькона заколотилось вдвое быстрее; казалось, оно бьется уже в горле. Его охватил порыв жадности, когда готов схватить и заглотать все, что ни протянут. Он вынужден был напомнить себе, что все действия противника рассчитаны и ничего случайного тут быть не может. Значит, это лишь приманка.

— Зачем же вам понадобилось держать на крючке этих людей?

— Вы полицейский, инспектор, — отвечал голос, — и действуете как бы снаружи, лишь делая попытки проникнуть внутрь, мы же находимся внутри, и у нас развязаны руки.

— Вы хотите сказать, что Донцов санкционировал взрыв и что вы этого не одобрили?

— Для широкомасштабной операции, способной изменить весь политический ландшафт и дестабилизировать регион, долгие годы бывший надежным укрытием целого ряда организаций, Донцов должен был получить добро схода. Но он его не имел. Он действовал самовольно и преследуя собственные выгоды.

— Ну а при чем тут сын сеньоры Хименес Дарио? — сказал Фалькон. — Какое он к этому имеет отношение? Зачем вы его похитили и держите у себя?

— По-моему, тут имеет место недопонимание, сеньор инспектор, — сказал голос. — Мы не удерживаем у себя мальчика. Мы — решительные противники впутывания гражданских лиц в наши действия. Это приводит лишь к излишней огласке и привлекает ненужное внимание полиции.

— Так вы не удерживаете Дарио! — воскликнула Консуэло. Отрицание она почти что выкрикнула. — Зачем тогда вся эта беседа?.

— Надо было разъяснить вам некоторые вещи, прежде чем приступать к рассмотрению вопроса о сыне.

— Вы заявили, что я смогу поговорить с ним, если позвоню по этому номеру!

— Одна из наиболее важных вещей, которые вам необходимо уяснить, — это характер людей, с которыми вы столкнулись, — произнес голос. — У сеньора Ревника имеются принципы, своего рода кодекс чести. Этот кодекс может отличаться от вашего, сеньора, или же кодекса инспектора. Но именно благодаря ему Ревник пользуется таким уважением в мире воров в законе. Юрий Донцов же принципов этих не разделяет и не уважает. Он чужак, аутсайдер. Он думает лишь о собственной выгоде. Ему все равно, что за человек Василий Лукьянов, он плюет на его репутацию.

— Но Лукьянов же работал на Леонида Ревника! — воскликнул Фалькон.

— Возможно, вы не в курсе глубокого конфликта сеньора Ревника с Василием Лукьяновым, — сказал голос. — Выбить из неплательщика долг мы считаем позволительным, но избивать и насиловать дочь неплательщика — для нас неприемлемо. Сеньору Ревнику стоило больших трудов и денег вызволить Лукьянова и его дружка из лап правосудия. А в еще большую ярость повергла сеньора Ревника по возвращении его из Москвы кража восьми с лишним миллионов евро, хранившихся в его сейфе. Возможно, вы этого не знаете, инспектор, но красть у вора в законе не полагается, это исключено, и наказание за такое преступление может быть только одно, что в данном случае и осуществило Провидение.

— Превосходно, — сказала Консуэло, почувствовав, что разговор уходит куда-то в сторону, — но если сын мой находится не у вас, то не совсем ясно, что вы предлагаете.

— Нам есть что предложить вам, — твердо сказал голос. — И самым существенным для вас в нашем предложении будет запрет вести переговоры с Юрием Донцовым, который, вероятно, предлагает вам вернуть мальчика, если инспектор сумеет заполучить и вернуть ему деньги и диски, украденные Лукьяновым.

— Вернуть деньги невозможно, они уже в банке, — сказал Фалькон. — А что касается дисков, то содержание их нам известно.

— Возврат дисков их вполне устроит. Они будут счастливы получить их обратно. Там есть из-за чего ломать копья, поскольку вымогательство — очень выгодный бизнес.

Он что-то темнил и не говорил всей правды, как это моментально уловил Фалькон; диски, как он догадывался, являлись чем-то большим, нежели орудие простого шантажа.

.— Как вы знаете, — сказала Консуэло, — я и сама занимаюсь бизнесом. Нормальная практика тут — вести торг с тем, кто имеет что-то, в чем я заинтересована, владеет нужным мне товаром. В случае, если торговая операция требует наличия каких-то специальных знаний, я могу обратиться к услугам квалифицированного посредника. Но сейчас вы пытаетесь навязать мне себя в качестве посредника, хотя я уже вышла на прямой контакт с владельцем требуемого мне товара.

— По-моему, вы не очень внимательно меня слушали, сеньора Хименес. Я ведь не только объяснил вам, что Юрий Донцов — человек без чести и совести, не признающий общепринятых правил, отвернувшийся от тех, кому он обязан своим положением вора в законе, но я довел до вашего сведения и то, что деятельность его вскоре будет пресечена, что он на пути к краху. Сомневаюсь, чтобы вы имели склонность вести дела с банкротами. А дополнительное преимущество, которое вы получаете, состоит в том, что вам самой не придется палец о палец ударить. Сына привезем к вам мы. Вам же остается только спокойно сидеть сложа руки и ждать.

— И все-таки мне надо позвонить Юрию Донцову. Он уже прислал мне мейл, в котором говорится, что его терпение небезгранично. Как будто у меня оно границ не имеет!

— А вы скажете ему, что возникли осложнения. Во-первых, добыть для него деньги не представляется возможным, так как они уже в банке, а во-вторых, с вами вступила в контакт другая группа, утверждающая, что мальчик находится у них, и вы теперь не знаете, кому верить. Скажете, что, прежде чем вы сделаете хоть шаг, он должен представить вам убедительное доказательство, что с мальчиком все в порядке. Не сомневаюсь, что, как опытный бизнесмен, вы умеете тянуть время на переговорах.

— Но каким образом вы собираетесь вернуть мне сына? Вы же все боевики-террористы. И если вы намерены прибегнуть к насильственным действиям и начать убивать друг друга, то я не желаю, чтобы мой сын оказался в центре схватки.

— Поверьте мне, сеньора Хименес, использовать мы будем не один какой-то способ. Принудить можно самыми разнообразными путями.

— Судя по вашим словам, процесс обещает быть долгим, — сказала Консуэло. — А время не терпит. Мой сын — в руках бандита и чудовища, и я не могу ждать, пока вы станете вскрывать то, что считаете гнойником на теле вашей организации!

— Не ждите, что я все разложу вам по полочкам, сеньора Хименес, — сказал голос. — Инспектор, при всем благородстве и бескорыстии его намерений, имеет личный интерес в раскрытии криминальных дел.

— Не знаю теперь, что и думать.

— На этом мы закончим разговор, — сказал Фалькон. — Нам требуется время для принятия решения.

— Обещайте мне только одно, инспектор, — сказал голос, — что с Донцовым вы будете тянуть как можно дольше. Если вы не уверены в наших возможностях в данном вопросе, обратитесь к нам еще раз с тем, чтобы мы имели шанс вас убедить.

— И последнее, — сказала Консуэло. — Что вы желаете получить за ваше посредничество?

— Всего лишь пустяковое вознаграждение, — отвечал голос, после чего был дан отбой.

Фалькон откинулся на спинку стула. Консуэло потупилась, уставившись куда-то в письменный стол.

— Ты вела себя блестяще, — сказал Фалькон.

— Не знаю теперь, что и думать, — повторила она, пытаясь вопреки эмоциям рассуждать логически.

— Оцени две группы участников, с которыми ты переговорила, — сказал Фалькон. — Как тебе они?

— Эти, по крайней мере, не угрожали ни мне, ни Дарио, но, с другой стороны, Дарио-то похитили не они. Находись он у них, они, возможно, вели бы себя не столь любезно, — сказала Консуэло.

— Зачем, ты думаешь, они просили тебя не разъединяться и говорили что-то насчет разрешения со стороны ответственных лиц?

— Они вырабатывали новый подход, — сказала Консуэло. — Первоначально они затеяли с нами игру, мороча нам голову тем, что Дарио находится у них, но когда я попросила простейшего доказательства, они поняли всю безнадежность подобной тактики. Они убеждали нас и доказывали, потому что ощущали свою слабость. Мы, а вернее, ты имеешь доступ к тому, что им требуется. Они же нужным нам не владеют. Вот они и стараются уверить нас в том, что мы имеем дело с чудовищем, и предлагают вмешаться и помочь нам, выступая от нашего имени. Единственное, что остается для меня неясным, — это…

— Их план действий.

— Судя по тону, каким он говорил, они собираются убить Юрия Донцова. Тот вторгся на их территорию, нарушая все законы и правила поведения, и они схватятся за пистолеты или воспользуются какими-нибудь там ракетными снарядами, или уж не знаю чем еще.

— Я начинаю думать, что Лукьянов был крайне важен Донцову и его организации, — сказал Фалькон. — Голос в телефоне заверил меня, что деятельность Донцова «будет вскоре пресечена», что, возможно, означает, что каналы поступления Донцову героина в ближайшее время будут перекрыты, если уже не перекрыты.

— Ну это если всецело верить тому, что говорил нам этот голос, — сказала Консуэло.

— Лукьянову предстояло сделать значительное финансовое вливание в организацию с помощью украденных восьми миллионов евро, а кроме того, он был бы им полезен своим опытом сутенерства. Что же касается девок, их, в отличие от героина, поставлять можно было отовсюду и как угодно.

— А кроме того, существуют диски, которые Лукьянов должен был передать Донцову, — сказала Консуэло. — Хотя как именно они собираются использовать этот компромат, мы не знаем.

— Один из заснятых там мужиков — инженер-строитель и член совета директоров компании «Горизонт», — сказал Фалькон. — Мне известно также, что одна из русских банд уже запустила свои когти в администрацию мэра и что очень скоро в Севилье должно состояться важнейшее совещание с участием, как я думаю, представителей консорциума «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт», мэра и подвластных ему структур.

— Поэтому им так важно выиграть время?

— Совещание назначено чуть ли не на завтра.

— Бизнесмены якшаются с проститутками? Разве в наши дни этим можно кого-то удивить или напугать? — Консуэло передернула плечами. — Рауль блядствовал напропалую. Кое-кто из моих деловых партнеров, особенно в недвижимости и строительном бизнесе, нюхает кокаин, участвует в оргиях. Церковь нам теперь не помеха.

— Но «Ай-4-ай-ти» — это американская корпорация, и владеют ею два раскаявшихся грешника, вставшие на путь христианства. Принять в свои ряды оступившегося они способны, но для этого он должен раскаяться. Поведения, подобного тому, которое ты сейчас расписывала, у кого бы то ни было из сотрудников принадлежащих им компаний они не потерпят. Таких парней вышибут с работы, приносящей по миллиону евро в год, и вынудят уйти в тень, занявшись делами темными, хоть, может быть, выгодными и вдвойне.

— В этой связи непонятно, почему голос в телефоне так невнятно говорил насчет дисков, — сказала Консуэло. — Если они так важны Леониду Ревнику.

— Было бы некрасиво столь явно обнаруживать свою слабость, — сказал Фалькон. — Получалось бы, что мальчика у них нет, а вот диски им вынь да положь.

— Так ты отдашь им диски, Хавьер? — спросила Консуэло. Животрепещущий этот вопрос донимал ее, сжигая все ее существо, и ей трудно было удержаться, чтобы не задать его.

— Я ответственен за Дарио и…

— А заметил ты одну вещь? — вдруг перебила его Консуэло, даже не дослушав его ответа. — Обе эти бандитские группы ни словом не обмолвились о причине похищения Дарио, задуманного, чтобы остановить тебя в расследовании севильского взрыва!

— Они и так уже приостановили расследование, убив мою важнейшую свидетельницу — Марису Морено, — сказал Фалькон. — К тому же голос в телефоне предложил выдать мне непосредственных устроителей взрыва. Говоривший, несомненно, знает, что мне надо.

Они сидели, не сводя друг с друга глаз, погрузившись в молчание. Слишком много мыслей вертелось в голове у обоих. Фалькон взглянул на часы. Десять минут первого. Мейл от Донцова получен почти два часа назад.

— Тебе придется поговорить с другой стороной, — сказал он. — И потянуть время.

Лицо Консуэло словно осунулось, на нем проступил возраст. Она сжала челюсти, на щеках ее заиграли желваки. Она взяла в руки телефон — на этот раз, когда она уверена, что говорить предстоит с теми, кто удерживает у себя Дарио, сделать это ей будет труднее. Скрипнув зубами, она набрала номер.

— Знаешь, Хавьер, если что-нибудь случится с Дарио, жить я не буду. Даже после всех этих сеансов с Алисией Дарио для меня всё. Он не просто мой малыш, он еще и те дети, которых я потеряла. Думаю, что такого мне не перенести… Это Консуэло Хименес, — сказала она в трубку, — и я хотела бы поговорить с моим сыном.

— Долго же вы собирались.

— Возникли трудности.

— Ладно, сеньора Хименес, расскажите мне о ваших трудностях, только хорошо бы источником их не был сеньор инспектор полиции. Ведь все случилось из-за него. Не сунь он свой нос в наши дела, ничего подобного не произошло бы.

— Первая трудность — это деньги, — сказала Консуэло. Она напряженно горбилась над столом, скорчившись всем телом от исходящей из мобильника волны жестокости. — Деньги полиция уже перевела в «Банко де Бильбао». Инспектор тут бессилен. Это в компетенции лишь его начальника.

— Ну, эту трудность легко разрешить, — сказал голос, и плечи Консуэло слегка расслабились. — Деньги, сеньора Хименес, вы можете собрать сами.

Молчание.

— Вы всерьез считаете, что я могу вот так, шутя, раздобыть восемь миллионов евро?

— Восемь миллионов двести тысяч евро, сеньора Хименес, — уточнил голос. — Вряд ли это явится для вас проблемой. Мне известно, что два ваших ресторана здесь, в Севилье, вы арендуете, но другие два — в полном вашем распоряжении. Сейчас недвижимость нарасхват. Два этих здания легко можно толкнуть за три миллиона, тогда остается собрать всего пять миллионов. Пораскиньте мозгами. Мы знаем, что вы это умеете.

— Я не могу…

— Можете, сеньора Хименес. Восемь миллионов двести тысяч евро за благополучное возвращение вашего ребенка. Ей-богу, я не считаю это слишком высокой платой.

Консуэло недоуменно заморгала. События развивались не по плану. Левая рука ее теперь чуть подрагивала.

— Но это займет время, — сказала она.

— А мы не торопимся. Мы можем хоть неделю держать у себя вашего сына. Но вот друг ваш, инспектор полиции, пусть доставит нам диски сегодня же. Да, сегодня же. Ведь сегодня уже наступило. Ему следует передать нам оригиналы дисков сегодня до двенадцати часов дня и тем продемонстрировать свое желание сотрудничать.

— Оригиналы дисков? Зачем вам именно оригиналы? Чем плохи копии?

— Тем, что нужны нам именно оригиналы, — произнес голос. — Итак, мы все обсудили. Трудности ликвидированы.

— Но одна все-таки существует, — сказала Консуэло, собрав весь свой запас мужества. — Мне необходимо доказательство, что сын мой находится у вас.

— Доказательство?

— Надо, чтобы вы расспросили его о его особой примете. И он сообщит вам все, что вам требуется, чтобы доказать его присутствие и…

— Вам нужно доказательство, — произнес голос тоном неприкрытой угрозы.

— На нас вышли люди из другой группировки, утверждающие, что мой сын находится у них. Поэтому мне и требуется доказательство, что…

— Сейчас я вам это докажу, сеньора Хименес. Слушайте.

Детский голос. Далекий, но из той же комнаты, что и телефон:

— Мама, мама, мама!

— Дарио! — вскрикнула Консуэло.

И чужая иностранная речь.

— Слушайте, сеньора Хименес.

— Мама, мама, мама! Нет, нет, нет…

Последние слова прозвучали невнятно. Ребенку заткнули рот. Затем послышалось щелканье, как будто ножницами резали курицу; а затем раздались крики, душераздирающие, ужасные детские крики не просто боли, а невыносимого страдания и потрясения от того, что произошло.

— Это был лишь мизинец ноги, сеньора Хименес. Посылать вам его не имеет смысла. Пошлем попозже… что-нибудь покрупнее. Если вы вынудите нас это сделать.

Консуэло упала со стула и очутилась под столом мгновенно, словно подхваченная невидимой волной прибоя. Забившись под стол, она стиснула руками виски, зажмурилась, сжалась всем телом. Боль совершенно парализовала ее, пока из горла не выдавился какой-то хриплый, каркающий звук. Сколько бы она ни старалась изгнать из сознания эти ужасные крики, они продолжали звучать в ушах. Крикам этим предстояло вечно жить в ней, надрывая сердце. Твердый стержень, который помогает нам держаться и связывает в нас все воедино, теперь был уничтожен, вырван с дьявольской, бездумной, хулиганской бесцеремонностью.

Фалькон осторожно приблизился к ней.

— Не прикасайся ко мне! — крикнула она, отбрыкиваясь. Любви, нежности, жалости она не хотела. А хотелось ей лишь одного — чтобы кто-нибудь, схватив, перерезал ей горло, чтобы она утонула в крови и погрузилась в забытье. Она хотела разом принять на себя все то насилие, которому по каплям подвергали ее мальчика.

Комната погрузилась в глухое безмолвие. Тишина была такой полной, что впервые из-за звуконепроницаемой двери до них стали долетать звуки — слабый, как пение далекого хора, шум обеденного зала. Они сидели на полу возле упавшего стула. Голова Консуэло ушла в колени, руки прижаты к груди. Фалькон попытался заглянуть ей в глаза. Она не плакала. Огромность ее горя была неподвластна слезам. Женщина лишь тупо разглядывала половицы.

— Тот, первый, голос говорил правду, — тихо сказала она. — Мы не знаем, с кем имеем дело. Для них нет ни норм, ни правил. Не существует никаких разумных доводов. Это все равно как уговаривать смерть повременить.

— Но первый голос хотел, чтобы мы сами в этом убедились, — сказал Фалькон.

— Он жесток, — сказала Консуэло, — но далеко не так жесток, как другой голос.

— Другой… он говорит с нами, ощущая свою слабость.

— Я имею в виду голос внутри моей головы, — сказала Консуэло. — Никакие рассуждения на меня сейчас не действуют, Хавьер. Нельзя рассуждать, услышав то, что мы сейчас слышали. Не знаю, какую химию запустили во мне эти крики, но я теперь не та, что раньше. За какие-нибудь четверть часа во мне произошли необратимые перемены.

— Не позволяй, чтобы это влияло на суть твоих решений.

— Ты-то, Хавьер, к такому привычен.

— Никто не может быть к такому привычен, — сказал он, вспоминая Марису Морено, серую ногу в темном озерце крови, голову на деревянном торсе статуи.

— Единственное, что нам остается сделать с таким чудовищем, как Донцов, — сказала Консуэло, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев, — это натравить на него собак.

— Ну а Дарио?

— Хуже, чем сейчас, ему, по-моему, быть не может.

Она поднялась на ноги. Отряхнувшись, присела на край стола.

— Я заберу эти диски, — сказал Фалькон.

Она понимала, как тяжело ему далось это решение, но он так хотел. Что до нее, то в ней не осталось ни крупицы сомнения.

— Знаешь, если мы уж встали на этот путь, то придется идти до конца, — сказал Фалькон. — И обратного пути, возможно, тоже не будет. У тебя есть еще два сына, о которых надо…

— Ты хочешь, чтобы я подписала тебе вольную? — спросила она, и взгляды их скрестились.

— Я не предам тебя, Консуэло, — сказал Фалькон. — Я пойду на сделку с совестью. Если надо будет, даже деньги эти им отдам. Пусть я испорчу свою карьеру. Пусть вышибут меня из полиции, засадят в тюрьму на веки вечные и я буду гнить там в позоре, лишь бы с Дарио все было хорошо.

Она взяла его за обе щеки и поцеловала.

— Прости меня, Хавьер. Я знаю, чего тебе это стоит, — сказала она и, набрав номер, включила громкую связь и диктофон.

— Diga, — произнес знакомый голос.

— Мы поговорили с людьми Юрия Донцова, — сказала Консуэло.

— И?

— Он передал, что деньги для него должна собрать я.

— Сколько времени он дал вам?

— Неделю.

— Интересно, — протянул голос. — Должно быть, туго ему приходится. Ну а что насчет дисков?

— Он желает получить их до полудня. И настаивает на том, чтобы это были оригиналы.

— Разумеется. Ведь копии могут быть подделкой, они ничего не доказывают, — заметил голос. — С сыном вы поговорили?

— Когда я попросила доказательство, что с моим сыном ничего не случилось, в ответ они отрубили мальчику палец на ноге.

— Это могло быть лишь представлением, — сказал голос.

— Слышали бы вы эти крики!

— Означает ли это, что вы желаете поручить нам защищать ваши интересы?

— У меня есть к вам вопросы, — сказала Консуэло. — Знаете ли вы, где именно они держат моего сына?

— Пока не знаем. Но у нас там имеются свои люди.

— И они не знают?

— Донцов очень внимательно следит за тем, кому и что следует знать. Единственное, что нам известно, — это то, что мальчика держат не в севильской резиденции Донцова. Но информаторы выяснят, где мальчик находится. Ответ будет найден.

— А о каком «маленьком вознаграждении» вы говорили? — спросила Консуэло.

— Об оригиналах дисков.

— Погодите-ка, — сказала Консуэло. Не отсоединяясь, она отключила звук и, сжав кулаки, уткнулась в них лбом. Необходимость принимать невозможные решения доставляла ей настоящее страдание. — Я так понимаю, что должна выбрать одно из трех, — проговорила она раньше, чем Фалькон успел сказать хоть слово. — Довериться чудовищному Донцову либо непонятному и туманному Ревнику или же обратиться к органам правопорядка — нерешительным и нерасторопным. Первое неприемлемо, третьему препятствует первое, потому что для решения нам отвели меньше двенадцати часов. А значит, придется выбрать второе — Ревника, хотя что из этого выйдет — неизвестно. Можем сколько угодно кусать себе локти, все равно это ничего не изменит.

Оба поглядели на телефон. Она снова включила звук.

— Мы доставим вам диски, как только вы вызволите Дарио.

— Такое условие нас не устраивает.

— Не разъединяйтесь.

— Им еще до шести часов потребуются диски, на которых засняты люди из «Ай-4-ай-ти» и «Горизонта», — сказал Фалькон. — Без них трудно повлиять на сделку между консорциумом и администрацией мэра. Предложим им наугад первое попавшееся и посмотрим, что они скажут.

И опять голос:

— Все диски пронумерованы. Номера проставлены фломастером. Нам нужна половина всего количества с номерами от первого до восьмого и от двадцатого до двадцать седьмого включительно.

— Когда вы планируете начать действовать? — спросил Фалькон.

— Наберите наш номер еще раз через пятнадцать минут.

Телефон смолк. Измученные Фалькон и Консуэло откинулись на спинки стульев.

— Да что там на этих дисках, которые они у нас просят?

Рамиреса звонок Фалькона поднял с постели. Он помнил только то, что неопознанный парень заснят на первом диске и что последние два заблокированы, их нельзя открыть без пароля и специальной программы для восстановления данных, и что программисты над этим работают. Фалькон дал отбой.

Размышляя над тем, что может быть записано на столь ценных последних двух дисках, они опять замолчали — напряжение, которое они испытывали, было столь огромным, что звук человеческой речи, казалось, резал уши. Ресторанный шум за дверью дразнил их, назойливо напоминая о существовании другой жизни, которой им и полагалось бы жить.

В сумочке у Консуэло зазвонил телефон.

— Должно быть, это от Донцова, — сказала она, нажимая кнопку ответа.

— Как дела, сеньора Хименес?

— К полудню вы получите диски.

— Значит, с инспектором Фальконом вы уже связались.

— Он здесь со мной.

— Сеньор Донцов советует вам поторопиться, — произнес голос. — Если доставите диски сегодня еще затемно, сеньор Донцов освободит вашего сына по получении всего четырех миллионов евро, и у вас будет еще целая неделя, чтобы собрать деньги.

— Мне дадут увидеться с сыном?

Фалькон нацарапал ей что-то в блокноте и подсунул это под нос Консуэло.

— Да, — сказал голос.

— А еще вы должны понять, что, поскольку вы известили нас так поздно, мы, возможно, не сумеем предоставить вам все диски. Последние два находятся в другом отделе, куда инспектор не имеет доступа.

— Подождите.

Из стоявшей на столе коробки Консуэло вытащила бумажную салфетку и промокнула пот, струившийся по ее лицу и заливавший глаза.

— А когда вы сможете добыть последние два диска? Самое раннее когда? — осведомился голос.

Фалькон, написав что-то на листочке, подчеркнул первый, еще не заданный ею вопрос.

— В десять часов, — сказала Консуэло. — Где же мы встретимся?

— Не разъединяйтесь.

Молчание длилось, казалось, целую вечность. Ответа все не было. Жизнь висела на волоске. Консуэло представляла себя зародышем в материнской утробе, не имеющим понятия о времени и ждущим своего рождения на свет без осознания того, что его ждет.

— Когда у вас в руках будут первые двадцать пять дисков, — сказал голос, — отправляйтесь из Севильи на север по дороге на Мериду. Там, где от нее отходит ветка в сторону Сьерра-де-Арасены и Португалии, будет бензозаправочная станция. Там дождитесь дальнейших инструкций.

Выстрелы, два глухих одновременных раската. Сперва Консуэло, затем Фалькон упали вперед — в положении их на самом краю ямы трудно было не потерять равновесия. Но пытаясь удержаться, они лишь на секунду опередили в своем падении русских, рухнувших как подкошенные, как две мясные туши. Стукнувшись коленями о спины недавних жертв, они столкнули их в яму. Луч фонарика все еще освещал ее темную глубину и делал видимыми черные разверстые раны в затылках обоих русских, упавших вниз лицом в вырытую могилу. Консуэло зажало между ног русского, и она в панике пыталась высвободиться, тихонько поскуливая. В яму спрыгнул, приземлившись на согнутые ноги, какой-то мужчина. В луче фонарика можно было различить камуфляж и темную краску на его лице. Он потянул за ноги неподвижные трупы палачей, так, чтобы Фалькон и Консуэло смогли выбраться из-под них. Мужчина приложил руку к шеям обоих русских, слушая, нет ли пульса.

— Сколько их в доме? — спросил он по-испански с сильным акцентом.

— Двое русских и кубинец, — ответил Фалькон.

— Оставайтесь здесь… в яме, — бросил тот, выкарабкиваясь наверх.

Мимо торопливо пробежали еще люди. Точно подсчитать их количество в темноте было трудно. Один из пробегавших ногой спихнул фонарик в яму. Фалькон молча притянул к себе Консуэло. Прислонив спину к земляной стене, она съежилась между его ног. Земля пахла густо и сладко, как шоколад, как сама жизнь. Они ничего не слышали. Они ждали. Звезды лили свой древний неверный свет. Озерная сырость наполняла яму обещанием долгих счастливых дней. Он поцеловал ее руку, грязную, пахнущую духами. Костяшки ее пальцев шевельнулись под его губами.

Послышался громкий взрыв. Консуэло вздрогнула и спрятала голову в коленях. Приглушенные звуки выстрелов. Тишина. А после заработал мотор землечерпалки в сарае. Ее выводили наружу. Ночь прорезали лучи фар, двигавшиеся от дома. Землечерпалка, фыркая, двигалась вперед. На минуту-две тарахтенье прекратилось, потом движение продолжилось. Фалькон привстал. Показался силуэт мужчины, шедшего впереди землечерпалки.

— Теперь не опасно, — сказал голос.

Вниз протянулась рука. Фалькон приподнял к ней Консуэло, и ее вытащили из ямы. В то же мгновение она бросилась к дому. Рука опять опустилась в яму. С ее помощью Фалькон вскарабкался вверх и вылез. И шарахнулся от работавшей рядом землечерпалки. В двадцати метрах от ямы Консуэло упала наземь. Ковш землечерпалки накренился, и в яму поверх трупов двух русских упали еще два тела. Неловко поднявшись на ноги, Консуэло опять побежала. Мужчина что-то крикнул по-русски. Из-за дома вышли двое, поймали Консуэло и удерживали ее. Она отбивалась, но, по-видимому, сил у нее оставалось немного.

Мужчина повернулся к Фалькону. Краска на лице при резком свете фар землечерпалки придавала ему какой-то призрачный вид.

— Мальчик там… комната, как войдешь, справа, но…

— Они сказали, что сделали ему укол успокоительного.

— Он не дышит. На лице подушка. Часа два прошло, — сказал мужчина. — Сначала вы посмотрите. Ей видеть — нехорошо.

— Они его убили?

— Вы знали мальчика? — проговорил мужчина, кивнув.

— Его задушили подушкой? — опять задал вопрос Фалькон. Он был совершенно ошеломлен.

— Несколько часов назад. До вашего приезда. Вы бы ничем не помогли.

— Почему они так сделали? — воскликнул Фалькон. Привыкший к бредовым преступлениям инспектор полиции, чьей работой было вносить ясность и логику в нелогичное по своей природе, сейчас испытывал потрясение — у них не было причины так поступать!

— Эти люди думают иначе, — сказал мужчина. — А сейчас идите. Ей тяжело.

Консуэло цепко держали двое, и она испускала беспомощные крики. Она не билась, не сопротивлялась, все ее силы уходили на эти пронзительные крики раненого зверя. Он подбежал к ней. Ее положили на землю. Едва завидев Фалькона, она замолчала, словно ей перехватило горло.

— Что случилось? — слабым голосом спросила она. — Что они сделали?

— Сначала я пойду посмотрю, — сказал Фалькон. — Это займет минуты две, а тогда уже входи ты. Хорошо?

Она поглядела на него так, словно это был доктор, только что сообщивший ей о ее смертельной болезни, но хорошо хоть, что она временно замолчала.

— Скажи мне, — сказала она. От волнения она не могла точно выразить мысль.

— Я сперва хочу сам взглянуть, — повторил он, гладя ее щеку. — Потом тебя позову. Две минуты — не больше. Можешь считать секунды.

Не разбирая дороги, он заспешил к дому, пригнувшись, нырнул в низкую входную дверь. В левой комнате на столе по-прежнему стоял компьютер и лежали диски, пол был усеян обломками стульев — их разметало взрывом гранаты в углу. Через дверь он различил фигуру кубинца. Тот был раздет и привязан к стулу — руки заведены за спинку стула, щиколотки приторочены к его ножкам. Широко разбросанные в стороны ноги, обнаженные гениталии и дикий, животный страх в глазах.

— Это не для вас, — послышалось справа от него. Сказано это было с сильным акцентом. — Сюда пройдите.

Он прошел к указанной двери, стирая с лица заливавший глаза пот и пытаясь успокоиться, обрести стороннее хладнокровие профессионала. Нет, невозможно. Дверь оказалась приоткрытой. Коренастый русский с раскрашенным лицом и автоматическим пистолетом с цилиндриком глушителя кивнул ему. Он заставил себя войти, чувствуя, как горло сжимает невыносимая боль. А ведь еще минуту назад он с таким радостным облегчением вдыхал в себя запах сырой земли! Едва переступив порог, он вдруг вспомнил, как в саду играл в футбол с Дарио, и это промелькнувшее в мозгу видение заставило его усомниться, сумеет ли он справиться с собой, увидев то, что ему предстояло увидеть.

Комнату освещала керосиновая лампа. Желтый свет ее казался тусклым, жидким. К стене была придвинута единственная в комнате железная кровать. Окна прикрывали ставни с металлической запертой щеколдой. Дарио лежал вверх лицом, все еще придавленным подушкой; грудь мальчика была обнажена, правая рука вытянута вдоль тела, левая — под прямым углом согнута в локте. Сжатый кулак тянется к виску. Ноги прикрыты простыней, они скрючены, ступни вылезли наружу, правая забинтована, и на простыне темное пятно от просочившейся сквозь бинты крови.

«Худенький какой, кожа да кости, — думал Фалькон, заставляя себя приблизиться. — Неудивительно, такой непоседа».

Взяв его руку, он пощупал, нет ли пульса, хотя мертвеца умел распознать с первого взгляда. Он распрямил ноги мальчика, положил вдоль тела обе его руки и, поправляя простыню, вдруг заметил на теле большой грубый шрам, словно после плохо выполненной операции по удалению аппендикса. Он посмотрел под мышкой, ища «клубничку», о которой говорила Консуэло, но тусклый свет не давал возможности проверить родинку. И только после этого он решился заглянуть под подушку, сдвигая ее медленно, словно из страха увидеть там что-то, чего не желал бы видеть. Обращенное к нему широкоскулое, с посиневшими губами лицо не было лицом Дарио.

— Принесите фонарик, — попросил он.

Вошел здоровенный русский. Фалькон указал на его пояс, и тот передал ему фонарик. Фалькон посветил фонариком в лицо мальчику. По-прежнему это был не Дарио.

— Что? — спросил русский.

— Это не тот мальчик.

— Не понимаю.

Выйдя, Фалькон опять очутился в кромешной тьме. Сейчас его обуревал гнев — сумасшедший, безудержный. Он окликнул Консуэло, и ее отпустили и помогли подняться на ноги. Не разбирая дороги, она, спотыкаясь, проковыляла к нему.

— Это не Дарио, — сказал он. — Дарио жив.

— Кто же это? — спросила она в полном смятении.

— Какой-то убитый мальчик, — сказал Фалькон. — Неизвестный убитый мальчик.

Они нырнули под притолоку двери и очутились в той самой комнате. Входя, Фалькон прикрыл дверь, и она сильно хлопнула, закрываясь. Консуэло встала на колени перед кроватью и, взяв руку мальчика в свои, покачали головой. Заливаясь слезами, она вглядывалась в мертвое лицо.

Фалькон снял бинты с раненой ноги мальчика.

— Они этому бедняге палец отрезали, — сказал он, чувствуя, как в нем закипает ярость.

Сидя на полу, отвернувшись от кровати, Консуэло теперь рыдала. Душераздирающие рыдания, шедшие из самой глубины ее существа, сотрясали тело Консуэло с такой силой, что казалось, вот-вот оторвут ее от глиняного пола. Прошло несколько минут, пока она смогла совладать с собой.

— Я что-то не могу ничего понять, — сказала она. — Тебе придется объяснить это мне.

— У них и не было Дарио, — ответил Фалькон. — Никогда не было. Вся эта игра была задумана, чтобы получить желаемое.

— Но и у Ревника Дарио нет. Мы это знаем. Он в этом признался.

— Потому-то Донцов и позвонил вторично, — сказал Фалькон. — Ты была права. Он заволновался. Узнав, что Ревник утверждает, будто Дарио находится у него, он рассвирепел, почему и отрубил палец мальчику. Затем он успокоился и возник опять со своим предложением — на случай, если ты блефуешь. Он же ничего не терял, делая вид, что Дарио находится у него, и слова его возымели действие. Машинка завертелась, он давил на всех и всех подчинял себе. К тому же не исключено, что в группе Ревника у него до сих пор сохранился сообщник.

— Но кто же выкрал Дарио? — воскликнула Консуэло.

— Не знаю.

Из комнаты рядом донесся сдавленный крик.

— Увези меня из этого места, — сказала Консуэло. — От этого кошмара.

Они вышли в большую комнату. Испаноговорящий вернулся туда.

— Что-то не так? — спросил он.

— Этот мальчик — не ее сын, — ответил Фалькон. — Мы его не знаем.

— Так не должно было быть, — сказал мужчина, покосившись на дверь.

— Своего сына-то я знаю, — сказала Консуэло.

— Оставайтесь здесь. Не двигайтесь.

Испаноговорящий прошел в комнату, где допрашивали кубинца, все еще привязанного к стулу, но лежащего теперь вместе со стулом на полу лицом вниз и с окровавленной тряпкой во рту. Дверь закрылась. Оттуда донеслись вопросы по-русски. Сдавленные крики боли. Затем невнятный, еле различимый шепот. Дверь отворилась.

— Он говорит, что мальчика у них никогда и не было, — сказал испаноговорящий. — Не знаю, верить ли. Так или иначе, мы это выясним. Можете идти. Только минуточку.

Он сунул руку в карман камуфляжных штанов и достал оттуда два диска в пакетиках.

— Выглядят точь-в-точь как зашифрованные диски № 26 и 27, но информация в них несколько отличается. Замените ими оригиналы. Пароль и программное обеспечение понадобятся те же, что и для тех, которые находятся у вас в полиции. Оригиналы доставите нам. А теперь вы идите. Она останется.

— Что?

— Останется как залог. Мальчика-то теперь мы не имеем.

— Нет, — возразил Фалькон. — Ее я здесь одну не оставлю. Если остается она, остаюсь и я. И дисков вы не получите.

— Подождите.

— И никакого залога вам не требуется, — сказал Фалькон. — Вы знаете, где нас найти.

Русский вышел через входную дверь. Прошло три минуты. Истязание кубинца продолжалось. Консуэло пришлось затыкать руками уши. Входная дверь распахнулась. Русский кивком велел им выходить.

— Сеньор Ревник согласен — так нам даже проще.

Он повел их к машине. Вдали все еще работала землечерпалка. Консуэло села в машину рядом с местом водителя. Русский, вытащив фонарик, поднырнул под багажник и вылез оттуда с черненькой коробочкой в руке.

— Чуть не забыл, — сказал он. — Прибор слежения.

— Вы, однако, не спешили, — заметил Фалькон.

— Последние три километра нам пришлось проделать пешком, — возразил мужчина. — Но рассчитали мы все очень четко и поспели вовремя, разве не так? Не слишком рано, чтобы зря не волноваться, и не слишком поздно, чтобы вас не…

Фразы он не докончил и, сказав adios,^[18] пошел в сторону дома. Фалькон опустился на сиденье рядом с Консуэло в ярко освещенном салоне машины. По просеке они выехали на грунтовую дорогу, миновали стоявшую в высокой траве машину, чьи передние фары были заклеены черным скотчем так, чтобы оставались только щели. Прыгая по неровностям, добрались до шоссе. Фалькон вел машину, низко склонившись к рулю. В Кастильбланко-де-Лос-Арройос он достал свой служебный мобильник и стал набирать номер.

— Обращаться в полицию поздновато, — сказала Консуэло.

— Не могу винить тебя, если ты упускаешь из виду, что в качестве полиции должен был выступить я, — сказал Фалькон, все еще кипя возмущением. — Я и сам почти забыл об этом.

— Кому ты звонишь?

— Начальнику шифровального отдела. Он должен возможно скорее взломать эти два последних диска.

— Оставь это, Хавьер. Сейчас шесть утра. Тебе придется долго и нудно объяснять труднообъяснимые вещи человеку, еще не успевшему толком проснуться. Уверяю тебя, что ничего хорошего из этого не выйдет. Успеешь устроить все, когда прибудешь на службу.

— Ну а Ревник? Не боишься, что он взбесится?

— Плевать. Едем поскорее, и все. Ревнику следует научиться терпению. Да и ты сможешь как-нибудь потянуть с ним. Диски в полиции, так что ты на коне, — сказала она. — Понимаю, что после всего этого ужаса у тебя руки чешутся что-то предпринять, но мой тебе совет никому не звонить, потому что это может иметь самые далеко идущие последствия.

И вновь они в машине, мчатся во тьме. После страшного напряжения всех сил — непреодолимая усталость. Фалькон одной рукой вел машину, другой обнимал Консуэло, прильнувшую к его груди. Время от времени он переключал скорости. Прервали тишину они не сразу.

— Я знаю, что ты сердишься, — сказала она.

— На себя самого.

— Мне кажется, что я подставила тебя под удар.

— Никакого удара я не ощущаю, — ответил Фалькон, подумав что на самом деле удар этот очевиден.

— Понимаю, чего тебе стоило вот так уехать, бросив погибшего мальчика, — сказала она. — Понимаю, потому что и мне это было нелегко. Они похоронят его в общей яме, вместе с этими мерзавцами. Зароют в землю, как птичку, которую угораздило разбиться об оконное стекло. А его мать так и не узнает, где он и что с ним.

— Я подумаю обо всем этом засветло, — сказал он. — Чтобы разобраться в том, что произошло, нужен свет. А еще нужно зеркало.

— Я хочу поехать к тебе, — сказала она. — Не могу провести эту ночь одна. Даже час-другой — и то не могу.

Он крепко прижал ее к груди. Но остановиться и перестать перебирать в памяти сумбурные и безобразные воспоминания о произошедшем он не мог. Где он ошибся, с какого момента все пошло не так? Едва он начал разрабатывать линию Марисы Морено, как русские взяли его в оборот, засыпав звонками с угрозами. Затем они принялись за Консуэло, что только подтверждает, что настоящая их цель он. Но он делал именно то, против чего так предостерегал его Марк Флауэрс: связывал воедино кусочки непроверенной информации, неподтвержденные факты, подгоняя общую картину под ту, что сложилась у него в голове. Нет, надо вспомнить каждый из звонков, его время и все, что ему предшествовало, и что было после, и что ему говорили каждый раз. Что в точности было ему сказано.

— Ты все думаешь, — сказала Консуэло. — Сейчас думать не годится. Не время, Хавьер, ты ведь и, сам так сказал. Дождись, когда рассветет. Тогда все может проясниться.

Мир, проснувшись, шумел и громыхал вокруг, а они все продолжали спать. Лишь в полдень звонок мобильника Фалькона проломил щелку в панцире их полного оцепенения. Фалькон вернулся словно из комы, из странного мира фантазий, чьи диковинные образы вдруг умалились, сведясь к скучной повседневности.

— Что, поздно лег? — спросил Рамирес.

— Можно и так сказать, — отвечал Фалькон, отдуваясь и чувствуя, как неровно колотится сердце. — Что нового?

— Мне в пол-одиннадцатого позвонил Перес. Из Трес-Миль. Он туда с одним парнем из наркоотдела по следам Пуэрты отправился. Нашли его в каком-то пустом подвале и еще с воткнутым в руку шприцем. Передоз. Я велел ему тебя не беспокоить, а заняться этим самому.

Фалькон потер себе лицо, словно пытаясь втереть в себя ощущение реальности.

— Он перезвонил мне опять десять минут назад, — продолжал Рамирес, — кое-что разведав и переговорив в отделе. Помнишь Хулию Вальдес, подружку Калеки, что вчера шлепнули в его квартире? Так раньше она с Карлосом Пуэртой была. Они и работали вместе — она танцевала фламенко, он пел. В июне они расстались — она перешла к их поставщику. Поближе к источнику, так сказать.

— Значит, есть смысл говорить о самоубийстве? — спросил Фалькон, еще не вполне усвоив информацию. — Что, он так тяжело переживал разрыв?

— Очень тяжело. Покатился по наклонной дорожке, — отвечал Рамирес. — Его дружки-наркоманы говорят, что у него оставались деньги от контракта с какой-то звукозаписывающей фирмой, так он их все спустил. К тому времени, как ты и Тирадо его допрашивали, он был после трехмесячного загула.

— Сколько же денег у него было? — удивился Фалькон. — Трехмесячный загул больших денег стоит.

— Правильный вывод, — сказал Рамирес. — Мне почему-то кажется, что мы еще не всё знаем о Пуэрте.

Согласившись с ним, Фалькон заверил его, что приедет на службу как можно раньше. Разговор был окончен, после чего Консуэло позвонила сестре и поговорила с сыновьями, Рикардо и Матиасом, сказала, что вернется через час. Новостей не было.

Завтракали они в оцепенелом молчании, словно соединенные внесловесным контактом роботы. На ней были его рубашка и трусы. Они ели тосты на зеленом оливковом масле с приправой из свежих томатов и тонко нарезанные ломтики jamon^[19] и пили из маленьких чашечек черный, как битум, кофе. В патио ярко светило солнце, вода в бассейне у фонтана была гладкой, как стекло, птички порхали между колоннами. Но уделить завтраку больше двадцати минут они не могли.

В ветровом стекле машины, как на киноэкране, мелькала хроника городской повседневности, и все это — и эти люди, и их занятия — казалось таким скучным, что трудно было поверить, что к этому и сводится жизнь. Как, и больше ничего нет, кроме хождения за покупками, в парикмахерскую или покраски дверей? Быть того не может!

— Как будто все это нам приснилось и ничего и не было, — сказала Консуэло.

— Было, — сказал он, беря ее за руку.

— И что теперь?

— Мне надо все обдумать и решить, в чем я ошибся, — сказал Фалькон. — Восстановить весь ход моих умозаключений, чтобы понять, где произошел сбой.

— Но что мне сказать инспектору Тирадо?

— Пусть продолжает делать то, что он делает, — сказал Фалькон. — Он будет действовать по-своему, на свой страх и риск. У него не меньше шансов добиться успеха, чем у нас.

— Может быть, он слишком зациклился на русских.

— В этом я постараюсь его направить.

Свернув с проспекта Канзас-Сити, они въехали в Санта-Клару, к дому Консуэло.

— И все-таки я не перестаю думать о том, что погубила тебя.

— Ты уже говорила мне это ночью, а я сказал тебе на это…

— Ты пошел на преступление ради меня, — продолжала она. — Я заставила тебя вступить в сговор с гангстерами и соучаствовать в скверном деле, расследовать которое — твой служебный долг, за что ты деньги получаешь! Не могу передать тебе, до чего я…

— Мы с Франсиско Фальконом часто играли в шахматы, — сказал он. — Помнится, однажды он загнал меня в ситуацию, когда единственный ход, который я был в состоянии сделать, мог только еще больше ухудшить мое положение, а когда я сделал этот ход, его ответный ход мог означать для меня лишь необходимость нового губительного хода. И так оно и шло, пока он не поставил мне неизбежный мат. Когда я сделал ошибку, решив, что Дарио находится у тех русских, я тем самым втянул нас обоих в целую серию неотвратимых и ошибочных ходов. Не ты меня погубила. Погубил себя я сам своей близорукостью. Я запаниковал, потому что…

— Потому что Дарио значит для тебя почти столько же, сколько для меня, — сказала Консуэло. — А еще, я думаю, потому что все это напомнило тебе ту ужасную историю с Артуро, сыном Рауля. Ведь это тогда я влюбилась в тебя, четыре года назад, когда мы то и дело спрашивали друг друга: «Что же случилось с мальчиком?» Вот еще и поэтому ты так все воспринял — что к тебе словно вернулся весь тот ужас.

Фалькон затормозил. Машина встала посреди дороги. Невидящим взглядом он уставился вдаль, туда, куда уходила тенистая улица, где жила Консуэло.

— Как мог я это забыть? — пробормотал он. — Как могло случиться, что я упустил такое?

Шедшая сзади машина тоже встала, и, когда водитель понял, что из их машины никто не собирается выходить, он нетерпеливо засигналил, и Фалькон продолжил путь.

— Это случилось, когда я был на площади Сан-Лоренсо, — сказал он. — Как раз перед тем, как мы встретились в баре «Ла-Эслава». Голос в телефоне предупредил меня, что должно что-то произойти и будет это из-за меня. И что я это пойму, потому что вспомню. Но никаких переговоров и никакой торговли тут быть не может, потому что больше они звонить не станут.

— Вспомнишь? — повторила она. — Что же, по-твоему, они хотели сказать на этот раз?

— Не могу утверждать, что я много думал над этим, — сказал Фалькон. — Ведь это был всего лишь очередной звонок с угрозами. А я их получал немало.

— В тот вечер ты еще и уезжал куда-то.

— В Мадрид. На поезде. Туда мне и звонили и посоветовали не совать нос в чужие дела.

— А по каким делам ты ездил в Мадрид?

— По делам… делам, связанным с моей работой, — запнувшись, проговорил он. — …И еще по другому делу.

— Тому же самому, по которому ты летал в Лондон, когда похитили Дарио?

— Совершенно верно. Я подумал, что этот звонок в поезде я получил потому, что занимался Марисой Морено, хотел заставить ее заговорить. Потому, вернувшись в Севилью, я сразу же, до встречи с тобой, отправился опять к ней — дескать, пускай не думают, что я испугался звонков. Я даже сказал ей, что жду звонка от ее сообщников. И когда раздался тот звонок, заставший меня на площади Сан-Лоренсо, я не придал ему значения. Но автоматически связал его с Марисой.

— Но это не были люди от Марисы.

— А отправившись в Лондон, я не послушался их рекомендации не совать нос в их дело.

— Кто же эти «они»?

— Точно не знаю, — сказал Фалькон. — Дай мне, пожалуйста, свой мобильник.

— Но причину похищения Дарио ты знаешь?

— Я думаю, — сказал Фалькон, набирая текст сообщения Якобу, — что это сделали для того, чтобы отвлечь меня чем-то другим.

— Ты объясняешь, ничего не объясняя, Хавьер.

— Потому что иначе не могу, — сказал он, посылая сообщение со следующим текстом:

— Но ты догадываешься, кто мог бы его похитить? — спросила Консуэло.

— Я не вполне уверен в том, что знаю непосредственных исполнителей, но от какой группы мог исходить приказ, я знаю.

— И кто же это? — Обеими руками Консуэло обхватила его голову и повернула к себе. — Ты не хочешь говорить мне это, Хавьер, да? Но что может быть ужаснее русской мафии?

— На этот раз я собираюсь воспользоваться своими умственными способностями и связями с разведкой, — сказал Фалькон. — Не хочу дважды делать одну и ту же ошибку.

Выехали они на двух машинах. Фалькон, Рамирес и Феррера — на головной, Серрано и Баэна — на задней. В Севилье остался один лишь Перес, все еще занятый убийствами в Трес-Миль и самоубийством Карлоса Пуэрты. Фалькон постарался снять всех своих подчиненных с их дел, потому что Калека был важным свидетелем, а информация от местной Гражданской гвардии, представители которой должны были встретить их в двадцати километрах к северо-востоку от Ронды, обещала быть весьма полезной. Фалькону требовались все наличные силы, потому что местность, куда они направлялись, с севера прикрывалась горами. На ферме не было недостатка в лошадях, и, если бы два цыгана учуяли их приближение, им ничего не стоило бы через несколько минут ускакать в сьерру, а там — ищи-свищи.

Встречу с Якобом в Осуне Фалькон отнес как можно ближе к пяти. Уже выходя из управления, он столкнулся со старшим инспектором Тирадо. Времени, чтобы подробно рассказать ему о русских и проинструктировать его насчет них, у него не было, и он ограничился тем, что сказал и Флауэрсу, — группа либо та, либо другая, а может, ни та ни другая — и посоветовал действовать непредвзято и на свой страх и риск. Тирадо совет этот вряд ли очень обрадовал. Его расследование шло туго. Он сконцентрировал свои усилия вокруг «Нервион-пласы», но результатов заметно не было.

На открытой местности зной был еще невыносимее. Казалось, из выцветшего бледного неба и голой бурой каменистой земли высосаны все соки. Горная гряда, которую им предстояло одолеть, чтобы попасть в деревню для встречи со службой охраны, терялась в послеполуденной дымке. Нескончаемые гектары оливковых деревьев, выстроившихся как древнее войско, изготовившееся для битвы на огромном диком поле, были единственным признаком цивилизации в этих выжженных солнцем пустынных местах.

По пути он кратко рассказал Рамиресу и Феррере об Алехандро Спиноле, его связях с чиновниками из мэрии, а возможно, и с русскими. Он рассказал им также, что последовало за его беседой с комиссарами Эльвирой и Лобо.

— Так как же нам быть со Спинолой?

— Как только кончим это наше дело, вы двое поезжайте в аэропорт и понаблюдайте за пассажирами чартерного рейса компании «Ай-4-ай-ти». Проследите, куда повезет их машина. Серрано и Баэне поручается последить за Спинолой.

— Но так или иначе, остановятся они в том роскошном отеле, в «Ла-Беренхене», — заметила Феррера. — Почему бы и нам прямиком не отправиться туда?

— Имеются предположения, что русские хотят повлиять на результат встречи «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» и чиновников мэрии, — сказал Фалькон. — Но когда и каким образом они собираются это сделать, мы не знаем.

— А взять в оборот Спинолу мы не можем из-за Эльвиры и Лобо, — сказал Рамирес.

— И действовать в отеле официально мы тоже не можем, — сказал Фалькон. — Кто знает, вдруг это окажется совершенно законная сделка, без всякого участия мафии, и мы сможем заткнуться и спать спокойно. А с другой стороны, если выяснится, что что-то не так, мы всегда можем мобилизовать все наши ресурсы.

— Но предварительную-то работу мы проделать должны! — сказала Феррера. — Например, составить список всех прочих постояльцев, предупредить управляющего о нашем приезде, выяснить, какая охрана существует у них в отеле.

— Что мы вообще знаем об этом месте? — спросил Рамирес.

— На их сайте он рекламируется как эксклюзивный и облюбованный знаменитостями. Там говорится, что в отеле останавливались особы королевской крови. Это отнюдь не рядовая загородная гостиница, и охрана у них — первый сорт, а управляющий собирается привлечь к тому же и дополнительные силы.

— Крайне важно, чтобы Эльвира не пронюхал ничего об этом, — сказал Фалькон. — Если сможете соблюсти строжайшую секретность, то действуйте.

— Нам может понадобиться помощь в определении неизвестных нам игроков, — сказала Феррера. — В отеле забронированы четыре люкса, но кто возглавляет команду «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» и как узнать мафиози?

— В настоящее время мы не располагаем фотографией Леонида Ревника, а снимок Юрия Донцова старый, еще тюремный, — сказал Фалькон. — Все прочие должны быть в базе данных ЦРОП.

— Нам придется сфотографировать их по прилете и отослать снимки Висенте Кортесу и Мартину Диасу для опознания, — сказал Рамирес.

— Я прихвачу ноутбук, — сказала Феррера.

— И предупреди Кортеса и Диаса, — посоветовал Фалькон. — Я же переговорю с НРЦ.

Свернув с шоссе, они поднялись на перевал и спустились в том месте, где их поджидали гвардейцы. От них они получили крупномасштабную карту местности и некоторые дополнительные сведения. Цыганского друга Калеки видели в Ронде, где он покупал одежду и патроны. Владелец фермы уехал на север, и фермой распоряжается управляющий, который сейчас на море с семьей. На ферме имеется конюшня на двадцать лошадей, а цыган живет в смежном с конюшней домике. Его работа — ухаживать за лошадьми. В округе он личность известная, и он знает здесь все и вся как свои пять пальцев.

— Где, вы думаете, они, скорее всего, могут находиться в такое время дня? — спросил Рамирес.

— Если вам повезет, — отвечал гвардеец, — вы застанете их за сиестой, но не исключено, правда, что… Там у них есть местечко за конюшнями — маленький манеж, где они тренируют лошадей для боя быков.

— Так лошади для этого готовятся? — спросил Баэна.

— Именно. Цыган — лучший тренер, этим и славится. И лошади у него — первый сорт. Он их по всей Испании возит, и в Португалию тоже, — ответил гвардеец.

— Выгуливать их они сейчас не будут. В такую жару не годится, — сказал второй гвардеец.

— Должно быть, уйму денег такие лошади стоят, — сказал Баэна.

— А значит, надо постараться и не подстрелить ненароком какую-нибудь лошадку, — сказал Серрано и, вытащив револьвер, проверил заряд.

— Не дай бог, — заметил гвардеец. — Подстрелите любую из них — готовьте сотню тысяч, не меньше.

— И в отставку, — добавил Баэна.

— Вы манеж-то этот знаете? — спросил Фалькон. — Сколько там входов и выходов?

Полицейский лишь пожал плечами. Фалькон решил ехать во двор на своих машинах, не имевших опознавательных знаков, а гвардейцев с их очень приметным бело-зеленым «ниссан-патролом» с собой не брать.

— Когда подъедем, — сказал Фалькон, — Серрано и Баэна пойдут проверят конюшни, Рамирес и я займемся домиком, а Феррера останется сторожить снаружи. Если ни тут ни там их не окажется, двинемся к манежу. Вы втроем займете входы, а мы с Рамиресом пройдем внутрь.

— Тоrо!^[20] — вскрикнул один из гвардейцев, и все засмеялись.

Полицейские охраны проводили их до места и показали въезд на ферму. Самих строений с дороги видно не было. За воротами начинался крутой двухкилометровый подъем, с вершины которого открывался вид на главное здание.

— Если они на дворе, то увидят, как мы поднимаемся к ферме, — сказал Рамирес.

— Это если они будут нас высматривать, — возразил Фалькон. — А Калека и думать не думает, что его кто-то здесь отыщет.

— Ну а патроны зачем? — спросил Рамирес.

— Это минимальный запас на случай, если придется сразиться с Никитой Соколовым.

Машины медленно, приглушив двигатели, ползли по дороге. Конюшни находились за главным зданием, и машины встали перед фасадом. Тишина. Никакого движения. Даже цикады еще не опомнились от дневной жары. С оружием на изготовку все вылезли из машин. Ни одна дверца не хлопнула. Баэна поспешил к дальнему углу конюшен, заглянул за угол и, подняв палец, вошел внутрь через дальнюю дверь. Серрано воспользовался ближней к домику дверью. Феррера медленно пробиралась между строений, прислушиваясь к голосам и шорохам.

Домик был не заперт. Рамирес быстро осмотрел его. Всего три комнаты. Пусто. Фалькон жестом указал вверх, на потолок. Поднялись. И там никого. Вышли наружу, где Феррера сообщила им, что голоса в манеже. Серрано вышел из конюшен, и вчетвером, не опуская стволов, они направились к манежу.

Фалькон встал в главном проходе. Снаружи по стене вверх уходила лесенка, по которой зрители могли подниматься к местам над главным входом. Рамирес направился в правую сторону, Серрано — влево.

Прошло две минуты. Рамирес прибежал обратно.

— Серрано встал в проходе для животных, на случай, если там бычок. Единственный выход с арены теперь — это через верхние места и дальше вниз по лесенке, — сказал он.

Изнутри донеслось фырканье.

— Во всяком случае, одна лошадь там есть, — заметил Фалькон.

— Давай-ка взглянем, — сказал Рамирес.

Он поднялся по лестнице и, преодолев пять последних ступенек ползком, спустился вниз.

— Там двое, оба цыганского вида, и лошадь. Лошадь привязана и в попоне. У одного из парней, видимо Калеки, в руках плащ. Другой держит подобие бычьих рогов.

— Калека упражняется в прежнем своем искусстве.

— К стене прислонена пика, а рядом с ней — автомат.

— Выход для всадника здесь только один, правда? — спросил Фалькон.

— В загоне ему не развернуться.

— Ладно, — решил Фалькон. — Кристина, ты поднимись к местам наверху и прикрой нас оттуда. Через пятнадцать секунд входим.

Феррера прокралась вверх по лестнице. По кивку Фалькона Рамирес открыл дверь. Они скользнули внутрь и закрыли за собой дверь. Двое мужчин стояли к ним спиной, но лошадь, казалось, почувствовала их приближение: она дернула головой и фыркнула.

— Роке Барба! — крикнул Фалькон, наставляя пистолет на мужчину с плащом. — Полиция!

Все произошло с молниеносной быстротой. Цыган, выронив рога, одним прыжком вскочил на спину лошади. Калека подбросил в воздух плащ, и тот, крутанувшись, полетел в сторону Рамиреса.

— Стой! — крикнула сверху Феррера.

Цыган шлепнул по кнопке на барьере, и главные ворота манежа отворились. Он бросил повод и схватил пикадорскую пику. Дотянуться до дробовика, находившегося слишком низко для него, он не мог. Калека секунду пребывал в нерешительности, видимо собираясь схватить дробовик, но цыган, направив лошадь между ним и Фальконом, пригнулся к лошадиной холке и сунул пику под мышку наперевес. Калека ухватился за край попоны и, подпрыгнув, повис на ней. Повинуясь удару пяток цыгана, лошадь рванула в открытые ворота. Фалькон с Рамиресом шарахнулись в сторону. Возле самых их ног мелькнул стальной наконечник пики. Выпущенная Феррерой пуля просвистела над их головами, но никого не остановила. Калека занес ногу над крупом лошади. Цыган бросил пику и втащил Калеку на лошадь позади седла. Калека обхватил его за талию. Лошадь промчалась галопом вдоль конюшен. Фалькон и Рамирес, выбежав из манежа, увидели, как та мчится во весь опор, поднимая пыль и удаляясь прочь от фермы.

— Мать твою! — выругался Рамирес.

— Я боялась попасть в лошадь, — раздался сверху голос Ферреры.

Они глядели вслед лошади, когда из дальней двери конюшен вдруг выскочил черный жеребец, а на нем всадник. Лошади цыгана сильно мешала попона, и черный красавец-жеребец без труда догнал ее.

— Черт возьми, — проговорил Рамирес. — Это же Баэна!

Баэна скакал, низко пригнувшись к крупу лошади и чуть приподнявшись, в позе опытного наездника. Протянув руку, он ухватил Калеку за полу трепыхавшейся на ветру рубашки и сильно рванул его назад. Стремян у Калеки не было, и он тут же упал. Баэна остановил лошадь и кинулся на Калеку, тыча ему в лицо пистолетом. Другой рукой он придерживал поводья жеребца. Калека упал на спину, он задыхался и бился в пыли, пытаясь вздохнуть единственным своим легким. Цыган натянул поводья, подняв лошадь на дыбы. Он привстал в стременах и, раза три-четыре крутанувшись на месте и озираясь, поскакал прочь. Феррера бросилась за машиной, и вместе с Рамиресом и Фальконом они подкатили к корчившемуся в пыли Калеке. Баэна усмирил жеребца, испугавшегося приближения машины.

— Не знал, что ты умеешь ездить верхом, Хулио, — сказал Фалькон.

— Я в юные годы закончил школу верховой езды. Уже себя на арене видел. Не вышло. Мало кто в этом деле добивается успеха. Потом я пару лет в конной полиции прослужил, но заскучал. А тут смотрю — этот жеребец, да под седлом, я и не удержался. Такая лошадь на четверть миллиона евро потянет.

Они втащили Калеку на заднее сиденье машины. Цыган на лошади был еще рядом — кружил вокруг.

— А с ним что делать будем? Он ведь на нас с пикой полез.

— Некогда, — отвечал Фалькон. — Много дел впереди. Отведем лошадь в стойло и займемся тем, за кем приехали.

Они вернулись к конюшням, а Серрано с Баэной отвели жеребца в стойло. Рамирес придерживал Калеку на середине заднего сиденья. Фалькон влез в машину с другой стороны.

— Говорить не буду, — сказал Калека. — Ищейки вонючие!

— С нами можешь и не говорить, — сказал Рамирес. — Мы тебя назад в Севилью отвезем и отдадим тем русским медведям. С ними и поговоришь. Со старыми твоими дружками, которые тебя товаром снабжали, чтобы ты на этом деньги загребал, а потом порешили твою девушку.

— Что?

— Ты, видать, не в курсе? — сказал Фалькон.

— Они убили ее? — переспросил Калека.

— Мы из отдела убийств, — сказал Рамирес.

— И ищем того, кто пристрелил кубинца, Мигеля Эстевеса, — сказал Фалькон. — А потом в другой комнате ни за что ни про что убил Хулию Вальдес.

— Выстрелив ей в лицо, — добавил Рамирес.

— Его зовут Никита Соколов, — сказал Фалькон. — Он бывший тяжелоатлет. Крепкий такой. Ноги как пеньки. Помнишь его?

— Да будет тебе известно, Роке, что все это случилось из-за тебя, — сказал Рамирес. — Ты первый ему кровь пустил из этой своей «беретты».

— Я товар от итальянцев получал, — сказал Калека. — С ними хоть понимаешь, что к чему. И по-испански говорят. А в марте этот русский битюг появился и стал привозить мне другой товар, хороший, высокой очистки. Мигель, кубинец этот, приходил переводить.

— Ну а зачем вчера они заявились? — спросил Рамирес.

— Я продолжал и итальянским товаром приторговывать. Не хотел насовсем расплеваться с прежними поставщиками, потому что кто знает, сколько эти русские у нас здесь продержатся. Ну а они давили на меня, чтобы только с ними дело имел. Неделю назад битюг этот крепко меня прижал, чтобы вразумить, предупредил серьезно, что, если не порву с итальянцами, они сами меня кинут, другой канал распространения выберут. Вот я и приготовился.

— А девушку, однако, из квартиры не отослал, да? — сказал Рамирес.

— Я же не думал, что они убивать меня придут, — сказал Калека. — Речь-то всего о поставках шла, но все-таки я нервничал и принял кое-какие меры. Эх, угораздило ж меня Хулию прочь не отослать!

— Так что произошло-то?

— Один мой клиент стукнул на меня, — сказал Калека. — Донес русским, что я итальянский товар распространяю.

— Ага! — воскликнул Рамирес. — Вот теперь картина прояснилась. Это Карлос Пуэрта донес-то?

— Как вы узнали?

— Загребли его по другому, похожему делу, — сказал Фалькон. — Он и описал нам русского. Он был там рядом с твоим домом и кое-что видел.

— А-а, сволочь! Все еще сохнет по Хулии! С наркотиков не слезает, дозу все увеличивает, а денежки-то тю-тю!

— Вот русские и купили его задешево, — сказал Рамирес. — Нет больше Пуэрты. Сам себя порешил сегодня утром. Доволен?

— Joder, — сказал Калека, низко наклонив голову.

— Нам нужен Никита Соколов, — сказал Фалькон. — Как ты на него выходил?

— Звонил Мигелю, кубинцу. По-другому — никак.

— Знаешь, как обложить русского медведя? — осведомился Рамирес.

Калека мотнул головой.

— Да мы, миленький ты мой, тебя медом вымажем, привяжем на солнышке и подождем, когда Никита Соколов сам к тебе прилипнет!

Калека перевел взгляд с Рамиреса на Фалькона, надеясь, что тот проявит большее дружелюбие.

— Когда мы задержим Соколова, — проговорил более мирно настроенный Фалькон, — ты его опознаешь.

— Шутите!

— Либо это, либо медовое обертывание, — предупредил Рамирес.

— Ты разве не хочешь, чтобы был пойман убийца Хулии? — спросил Фалькон.

Калека понурился и, уставившись в днище машины, кивнул.

Направляясь в Севилью, Фалькон говорил по мобильнику с Рамиресом. Солнце, уже клонившееся к западу, сверкало так ярко, что глазам было больно даже в солнечных очках, а может, боль причиняло не солнце, а что-то непрестанно свербевшее в мозгу и смущавшее, что-то помимо мыслей о Дарио.

— Где ты сейчас, Хосе Луис?

— В диспетчерской аэропорта. Частный лайнер, арендованный консорциумом «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт», должен прибыть в пять минут восьмого, — отвечал Рамирес. — Назавтра запланирован и отлет. В полдень они летят в Малагу.

— Что Калека?

— Находится в камере.

— А детективы Серрано и Баэна?

— Торчат в машине возле Андалузского парламента. Дожидаются, когда из здания выйдет Алехандро Спинола, — сказал Рамирес. — А младший инспектор Перес тоже засел в машине возле офиса муниципального градостроительного центра на острове Картуха, потому что одно мое доверенное лицо в мэрии сообщило, что у мэра в семь тридцать назначено совещание.

— А с управляющим отелем ты связался?

— Там только одно интересно: «Горизонт» сегодня перезвонил и отменил бронь на один из обычных люксов, заменив ее заказом президентского номера, цена которого две тысячи пятьсот евро за ночь.

— Наверно, для какой-то важной шишки, — заметил Фалькон.

— А на одиннадцать часов заказан ужин на десятерых — в апартаменты.

— Что скажешь о прочих гостях?

— Имеется американская пара, зарегистрированная под фамилией Зимбрик. Есть также пара немецкая, по фамилии Надерманн, и трое с испанскими фамилиями — Санчес, Ортега и Капо, — доложил Рамирес. — Двое из них уже сообщили, что прибудут позднее.

— Кто резервировал номера в последние двое суток?

— Санчес и Ортега, — ответил Рамирес. — И «Горизонт», сделавший поправку.

— Что-нибудь еще, на что мне стоит обратить внимание?

— Кроме того, «Горизонт» зарезервировал на один час до ужина конференц-зал и кинозал и попросил установить там видеоаппаратуру.

— Похоже, наше предположение о готовящемся новом крупном строительном проекте подтверждается, — сказал Фалькон. — Сначала они осмотрят место, потом представят свой проект на экране, а после праздничный ужин и, возможно, торжественное подписание контракта.

— «Горизонт» к тому же особо попросил подать после ужина шесть бутылок винтажного шампанского «Кристаль».^[21]

— Значит, это не просто очередной шаг в переговорах, — заметил Фалькон. — Это торжественный момент и апофеоз, почему содержимое портфеля Василия Лукьянова оказывалось так важно.

— Но без дисков что может сделать русская мафия? — удивился Рамирес.

За стеклами темных очков Фалькон даже зажмурился. Неужели придется солгать своей правой руке? Одна ложь ведет за собой сотни других, и вскоре ты уже сам не знаешь, где правда.

— Встреча в Осуне, откуда я только что вернулся, имела отношение к истории с Дарио, — сказал он. — Я не думаю, что его держат у себя русские. Я почти уверен, что находится он в Марокко.

— Так это дело спецслужб? — вскричал Рамирес. — Инспектор Тирадо из ОБОП сказал, что похитители все еще не давали о себе знать, а если русские намерены повлиять на исход сегодняшнего совещания, им по-прежнему нужны диски из нашего сейфа.

— Но по крайней мере кто-то один из мафиози может иметь копии, — сказал Фалькон. — И следует предполагать именно это.

Он сам поразился, с какой легкостью выговорилась у него эта увертка и как без запинки начал он ее раскручивать словесно:

— Если русские собираются повернуть это дело в свою пользу, местом действия они не выберут территорию делового центра на острове Картуха, где слишком густая охрана. Если это произойдет, то это будет в отеле.

— Может быть, нам стоит позаботиться о подкреплении, — сказал Рамирес. — Без этого проклятого Эльвиры мы сами вызвать людей не можем.

— Подкрепление можно получить только через него. А пока мы будем докладывать ему и объяснять, что к чему, совещание уже закончится, — возразил Фалькон. — А потом, русские бряцать оружием не станут. Это же не бандитская разборка. Они просто станут шантажировать консорциум, давить на бизнесменов. А те люди интеллигентные, их запугать ничего не стоит. Мы тоже должны действовать потише. Если у русских имеются свои люди в Гражданской гвардии, то и в полиции у них должны быть агенты.

— Я думал только о том, чтобы усилить охрану отеля, чтобы мэр мог спокойно провести совещание и тихо-мирно подписать контракт, — сказал Рамирес. — Мафия тогда и не сунется, и мы не подвергнем риску наших людей.

— Отличный план при условии, что сделка совершенно законна, — сказал Фалькон. — Но участие в ней Алехандро Спинолы заставляет в этом усомниться.

— Как, ты думаешь, воспримут комиссары Эльвира и Лобо коррупционный скандал такого масштаба, когда о нем станет трубить пресса?

— Плохо воспримут, — отвечал Фалькон. — Но меня в этом сценарии особенно привлекает то, что шантаж, видимо, будут осуществлять первые лица бандитской группировки — Виктор Беленький, а возможно, даже и сам Леонид Ревник. И мы получаем шанс одним махом накрыть основных игроков, уличив их в действительно крупном преступлении, вместо того чтобы тягать их за отмывание денег или незаконное предпринимательство. А как следствие, я думаю, мы разрешим и загадку севильского взрыва.

— Правильно. Я и забыл. Все это взаимосвязано, — сказал Рамирес. — Ты сейчас где?

— Подъезжаю к Севилье. И прямиком в управление. Если будут какие-то новости — звони.

Дав отбой, он выехал под палящее солнце. Что-то продолжало его смущать в их с Якобом разговоре, но выудить это из памяти и понять, что это такое, ему было недосуг. А потом, дело было не столько в словах, сколько в некоем подспудном и плохо осознанном чувстве, которое вызывал в нем Якоб.

На отрезке кольцевой дороги, ведущей с востока в западный район Севильи, было большое движение, и ему пришлось сосредоточить все свое внимание, и именно в этот момент «голос» ничего лучшего не придумал, как позвонить.

— Ну как продвигается дело с оставшимися дисками?

— Я сейчас еду в управление. Узнаю, что там слышно у компьютерщиков. Возможно, диски уже и освободились.

— Мы смогли выполнить все ваши условия, — сказал голос.

— Что? Поймали всех зачинщиков севильского взрыва? Включая и Никиту Соколова и его дружков? — Фалькон не мог себе этого вообразить. — Ушам своим не верю!

— Все обстоит именно так, как я сказал. Операцию «Юрий Донцов» можно считать завершенной.

— А что с самим Юрием Донцовым?

— Исчез.

— Это не значит «ликвидирован»? — спросил Фалькон. — Имейте в виду, что у нас имеются информаторы и ваша организация у нас на крючке.

— Юрий Донцов понял, к чему все клонится, и решил, что исчезнуть предпочтительнее, чем другое. Хотя и другое лишь вопрос времени.

— Мы допросим всех людей, которых вы выловили по нашей просьбе.

— Допросите? Зачем? Они прибудут к вам с уже записанными признательными показаниями.

— Нам придется удостовериться в том, что вами присланы действительно те самые люди, — сказал Фалькон. — А их признания должны будут удовлетворить суд.

— Вы не только требуете слишком многого, инспектор, вы требуете невозможного, и вы невыносимы.

— Управление и компьютерный отдел работают не покладая рук, расшифровывая диски. Привлечены математики и Интерпол, дело идет к тому, чтобы привлечь и спецслужбы.

Большой черный «мерседес» с двумя мужчинами, которых Рамирес опознал как Хуана Вальверде, главу европейского филиала компании «Ай-4-ай-ти», и Антонио Рамоса, главного инженера «Горизонта», прямо от аэропорта направился на остров Картуха, расположенный напротив старого города. В свое время там располагались павильоны «Экспо-92», теперь же павильоны были преобразованы в шикарные административные здания. У вертолетной станции «мерседес» остановился. Чуть позже к нему присоединился другой «мерседес». Оба водителя вышли. Они курили и болтали. Через четыре минуты послышалось слабое ритмическое тарахтенье вертолета, летевшего с юга. Вращение лопастей становилось все громче, и водители повернули головы навстречу появившемуся вертолету. Машина быстро снизилась, оглушительно тарахтя и поднимая облака пыли, полозья плавно опустились на выкрашенное в желтый цвет место для приземления.

Когда лопасти перестали вращаться, служащий вертолетной станции поспешил к машине и распахнул дверцу вертолета. Вышли двое — важного вида испанец в светло-сером костюме и белой рубашке с синим галстуком и явный американец в джинсах, синей рубашке с расстегнутым воротом и с легким спортивным пиджаком на руке. С расстояния в тридцать метров Рамиресу с его цифровым фотоаппаратом удалось сделать четыре четких крупных плана прибывших.

Двое мужчин в «мерседесе», выйдя из машины, обменялись рукопожатиями с прилетевшими на вертолете — судя по всему, главными шишками. Служащий станции передал шоферу, уже распахнувшему дверцу машины, два чехла для одежды на вешалке и два небольших чемоданчика. Мужчины сели в машину. Хуан Вальверде и Антонио Рамос вернулись в свой «мерседес». Водители заняли свои места за баранкой. Машины тронулись.

Пока Рамирес правил, Феррера, сидя на заднем сиденье, перекачивала на свой ноутбук сделанные снимки. Лица мужчин ничего ей не говорили. Когда они въехали в зону доступа возле муниципальных зданий, она послала снимки и номер своего мобильника по электронному адресу, который Фалькон сообщил ей по телефону за несколько минут до этого. Рамирес подкатил к тротуару неподалеку от офисов муниципального градостроительного центра на проспекте Карлоса III по соседству с вертолетной станцией и забрал Фалькона, севшего на переднее сиденье рядом с водителем. Феррера показала ему на компьютере снимки прилетевших мужчин, но он покачал головой.

Они не спускали глаз с двух «мерседесов». Никто не шевельнулся до тех пор, пока двойные двери муниципального градостроительного центра не раскрылись, выпустив Алехандро Спинолу, а вслед за ним еще троих. Первым из них был сам мэр, за ним шли мужчина и женщина.

— Женщина эта возглавляет «Ахесу», компанию, которая отвечает за район Картахи, — сказала Феррера. — Мужчина — ответственный за городское планирование.

Приехавшие вылезли из машин. Последовали теплые, не совсем искренние приветствия. Американский незнакомец скалил ослепительные зубы и с чувством обеими руками жал протянутые ему руки. По всей видимости, по-испански он говорил свободно. По прошествии нескольких минут все опять рассыпались по машинам, к которым теперь присоединился и «мерседес» мэра, и кортеж двинулся по улице Фернандо де Монтесиноса.

Остановились машины возле оставшегося после «Экспо-92» павильона Великих испанских географических открытий. Собравшись перед фасадом, группа обошла здание кругом и прошла пешком дальше к реке до Пуэнте-де-ла-Картуха. Машины встретили их возле монастыря Санта-Мария-де-лас-Куэвас и отвезли их в охраняемую огороженную часть парка. Там, среди живописной муниципальной территории, находился пустой незастроенный участок. Прибывшие опять вылезли из машин и обошли участок.

— Как вам кажется, что они делают? — спросила Феррера. — Смотреть тут нечего. Похоже на делегацию папских легатов, приехавших освятить местность.

— Больше смахивает на шакалов, метящих территорию, — сказал Рамирес.

— Я читал что-то насчет этого места и павильона. Якобы планируется построить здесь жилые дома до самой реки, — сказал Фалькон. — А моя сестра, которая в курсе всего, что касается недвижимости в Севилье, говорит, что место, которое мы сейчас видим, — дорогущее и не застраивается потому, что один банк хочет строить здесь офисное здание в двадцать этажей.

Покинув эту часть парка, машины двинулись по Камино-де-лос-Дескубримьентос и встали неподалеку от павильона Будущего. Делегация вышла и, пройдя вдоль фасада павильона, от Парка развлечений направилась к Аудиториуму. Обратно они ехали другой дорогой по противоположной стороне парка. Было видно, как они возбужденно размахивают руками, озирая действительно замечательный вид на реку, открывающийся отсюда.

— Вот где они надеются найти для себя золотую жилу, — заметил Рамирес.

— Место это относится к Парку развлечений, но оно заброшено и не используется, — сказал Фалькон. — Уж который год идут разговоры о том, чтобы построить здесь офисы, магазины и отели.

— Что ж, мы стали свидетелями зародившегося сейчас нового строительного проекта, крупнейшего в Севилье за последние пятнадцать лет, — сказал Рамирес.

Когда делегация вернулась к машинам, солнце уже садилось. Детектив Серрано отправился вслед за Спинолой и мэром. Рамирес остался приглядывать за двумя «мерседесами», в которых ехали представители консорциума «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт». В считаные минуты «мерседесы» пересекли пойму реки, протянувшуюся до самой Севильи, и выехали на шоссе в сторону Уэльвы. У Ферреры зазвонил мобильник.

— Серрано сообщает, что те, кто с мэром, возле градостроительного центра опять разделились.

— Пусть проследит за Спинолой, а Пересу велит отправляться домой.

Через двадцать минут оба «мерседеса» подкатили к воротам отеля «Ла-Беренхена», изумрудные, орошаемые распылителями лужайки которого приятно выделялись среди выжженной солнцем бурой зелени окрест. Рамирес проскочил дальше и через сотню метров возле автозаправочной станции сделал поворот.

— Надо дать им четверть часа на регистрацию, после чего мы зайдем и представимся управляющему, — сказал Фалькон.

У Ферреры опять зазвонил мобильник. Послушав, она что-то записала и нажала кнопку отбоя.

— Это НРЦ. Они точно установили личности прилетевших на вертолете. Испанский бизнесмен в сером костюме — это Альфредо Мансанарес, новый исполнительный директор «Банко омни», американец же — это Кортленд Фалленбах, один из совладельцев «Ай-4-ай-ти». Нам также посчитали нужным сообщить, что всего час назад было объявлено, что «Банко омни» получил контроль над Средиземноморским банком, который имеет пять миллионов вкладчиков и в две тысячи девятом году переводит свой главный офис в Севилью.

— Черт возьми! — воскликнул Рамирес. — Теперь все сходится и картина ясна. Лукрецио Аренас и Сезар Бенито в свое время пообещали русским жирный кусок пирога — участие в этом строительстве как плату за грязную работу, которую они выполнили в севильском взрыве.

— И возможно, это еще не все, — сказал Фалькон. — Юрий Донцов был настроен серьезно: Лукьянова он поставил управлять бизнесом с девицами, другого своего подручного — прибрать к рукам казино, сам же он уже давно контролировал наркоторговлю. Соколов должен был обеспечивать крышевание ресторанов и магазинов. Доходы от всех этих туристских развлечений они рассматривали как плату за террористический акт, который они произвели в Севилье. Если бы власть захватила связанная с ними партия, русские расширили бы свое влияние и подчинили бы себе не только Севилью, но и всю Андалузию. Легко представить, сколько денег можно выколотить из туристического бизнеса во всей Андалузии.

— Значит, русских должно было весьма огорчить, что их партнеры не заняли главенствующего положения в парламенте Андалузии, — сказал Рамирес. — Но на что они надеются сейчас? Лукрецио Ареиас и Сезар Бенито, с которыми у них существовала договоренность, мертвы, и порешили их, как мы считаем, сами русские. Теперь же мы убедились, что проект на острове Картуха — вполне законный. И как может быть иначе? Его будет широко освещать пресса. После скандала, в который втянул «Банко омни» Лукрецио Аренас, банкиры будут вынуждены действовать осмотрительно, так, что не подкопаешься. «Горизонт», может, и станет прибегать к откатам, но это повсеместная практика, во всем мире иначе не работают. Как же, спрашивается, собираются эти русские влезть в проект?

— С помощью шантажа. По-моему, это тоже обычная уловка всех мафиози, — сказал Фалькон. — Вот представь себе: когда остается всего несколько часов до торжественного подписания контракта, к тебе в номер отеля входят несколько крепких парней и показывают тебе диск, где ты совокупляешься и принимаешь наркотики, после чего говорят: «Вот дополнительное соглашение к вашему контракту. Сейчас вы его подпишете. Если не согласитесь, мы испортим вам праздник».

— А каким образом, вы считаете, это связано с Алехандро Спинолой? — спросила Феррера.

— Мне известно, что именно он познакомил Марису Морено с Эстебаном Кальдероном и что этот роман имел отношение к заговору, — сказал Фалькон. — Я уверен, что знакомство это через Спинолу инспирировали русские. А что касается данного строительного проекта, то и здесь Спинола чрезвычайно ценен для русских, потому что работает непосредственно у мэра и может снабжать русских, а также «Горизонт» закрытой информацией.

— Доказательств, что Спинола был другом Аренаса и Бенито, мы не имеем, — сказал Рамирес, — но Хуана Вальверде и Антонио Рамоса он определенно знает.

— Надеюсь, сегодня вечером у нас появятся доказательства, что именно он является связующим звеном между русскими и консорциумом «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт», — сказал Фалькон. — Но бросается в глаза, что весь этот хитрый план совершенно не учитывает две важнейшие фигуры.

— Альфредо Мансанареса из «Банко омни» и владельца «Ай-4-ай-ти» Кортленда Фалленбаха.

— А проект включает в себя сооружение небоскреба «Банко омни», видимо, на деньги банка, — сказал Рамирес.

— Мансанарес захочет заграбастать все себе, — сказал Фалькон, — что, наверное, никак не устроит Спинолу, а следовательно, и русских, которые, возможно, прибегнут к насилию.

— Или испортят им просмотр, — заметила Феррера.

— Не хочется повторяться, — обеспокоенно заметил Рамирес, — но у нас есть серьезный повод попросить подкрепление для операции.

— Давайте взглянем сначала на то, как обеспечена охрана на месте, — сказал Фалькон. — К тому же не стоит забывать, Хосе Луис, что, может быть, ничего и не произойдет.

Они сверили часы. Рамирес тронулся от бензозаправки к отелю. Предварительно Фалькон позвонил, и, едва они приблизились, ворота открылись, и они подъехали к большому усадебному дому. Швейцар показал им укромное место для парковки. Они вышли из машины, разминая руки и ноги. Из кухни неслись аппетитные запахи дорогой еды. Швейцар провел их через кухню за приемной в кабинет управляющего.

В кабинете вместе с управляющим находился и начальник охраны. Они показали приехавшим план отеля. В главном здании вокруг обширного патио располагались приемная, ресторан с тремя кабинетами, туалеты, конференц-зал, кинозал со своими туалетами, два магазина — парфюмерный и ювелирный, картинная галерея и туалеты при ней и помещение охраны. За главным зданием на территории находились номера люкс отеля и президентский номер. Каждый номер люкс представлял собой бунгало с плоской крышей и состоял из спальни, ванной, гостиной, где можно было и закусить, сауны и мини-спортзала. Снаружи каждого были гараж для машины, личная терраса и маленький бассейн. Другой бассейн, большой, находился в palmerte — в пальмах в центре парка. В стороне от люксов располагался президентский номер — отдельный домик с двумя спальнями, двумя ванными, столовой, гостиной, кухней и отдельным штатом прислуги.

Снаружи — собственный спортзал, сауна, баня, бассейн, терраса и бар..

— Здесь останавливаются король с королевой, когда приезжают, — сказал управляющий.

Начальник охраны обратил их внимание на шедшую по всему периметру ограду из стальных прутьев в пять сантиметров толщиной и два с половиной метра высотой, с протянутой поверху колючей проволокой. С каждой стороны через три метра от внешней располагалась еще одна ограда. Все ограждение охватывалось камерами наружного наблюдения с постоянным дежурством у мониторов в главном помещении охраны.

— Мы предоставляем лишь минимум обеспечения безопасности, — сказал начальник охраны, — но когда у нас гостят министры или главы правительств, то они приезжают с собственной охраной.

— Группа «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» тоже прибыла со своей охраной?

Начальник покачал головой.

— Если вы не хотите привлекать к себе внимание, вам лучше надеть форму служащих отеля, — сказал управляющий. — Черные брюки, белая рубашка и черная жилетка для мужчин и черное форменное платье с поясом для женщин.

— Вы знаете, что собирается делать делегация мэрии после совещания? — осведомился Рамирес.

— Они все возвращаются в город. Машина, которая их доставила, будет ждать.

— Сколько охранников патрулируют территорию?

— Четверо в парке, два в главном здании, один из которых дежурит у экранов видеонаблюдения. Все они вооружены.

— Разве что-то может случиться? — весело спросил Рамирес.

Управляющий взглянул на него с беспокойством. Попрощавшись и обменявшись с ним рукопожатиями, они в сопровождении начальника охраны пошли осмотреть главное здание. Начальник охраны ввел их в курс расписания, представленного ему делегацией мэрии. В десять часов в конференц-зале напитки и канапе. В 10.30 получасовой просмотр материалов в кинозале, после чего в одиннадцать ужин в отдельном обеденном зале. Они осмотрели кинобудку и познакомились с механиком, которого Антонио Рамос, главный инженер «Горизонта», перед этим проинструктировал относительно предъявляемых к нему требований, передав необходимые для показа диски, содержащие проект строительства. Звук тоже был проверен.

В тенистом парке было сделано все для создания атмосферы уединенности. Гости номеров люкс не должны были чувствовать присутствия соседей ни в самих номерах, ни на террасах. Номера отделяло друг от друга расстояние не меньше тридцати метров. Вечерами охранники не должны были показываться в освещенных местах им следовало прятаться в темноте.

— Вход в каждый из номеров под видеонаблюдением, — пояснил начальник охраны. — Световые сенсоры ловят всякого, приблизившегося к террасе.

Фалькон и вся его команда вернулись в помещение охраны и переоделись в туалетах в форменную одежду. Феррера столкнулась с неожиданной трудностью, так как узкое черное платье не было рассчитано на ношение оружия и спрятать револьвер ей оказалось негде. Фалькон с Рамиресом сунули свои пушки в задний карман брюк, она же, оставив свой револьвер в комнате охраны поспешила в приемную узнать, не было ли каких-нибудь перемен в бронировании номеров. Там она узнала об отмене брони для Таггарта и о том, что для Фалленбаха забронирован президентский номер. На обратном пути ей позвонили на мобильник.

— Алехандро Спинола только что отбыл на такси, — сообщила Феррера, входя в комнату охраны — Едет из города по шоссе на Уэльву. Похоже, что выехал раньше запланированного. Детектив Серрано ждет инструкций.

— Больше людей мне здесь не нужно, — сказал Фалькон. — Столпотворение нам ни к чему. Пусть подождут возле той автозаправки, где мы ждали.

Вместе с начальником охраны они подошли к мониторам камер слежения.

— Почему экраны справа темные? — спросил Рамирес.

— Они зажигаются, лишь когда на террасах люксов появляется объект, — объяснил дежурный. — Но вечером на террасах никто не сидит, поэтому экраны темные.

— А как отмечается прибытие гостей? — спросил Рамирес.

— Резервируя номер, они сообщают данные своей машины — ее номер, марку, цвет, а также количество людей в ней. Когда машина подъезжает к воротам, мы сверяемся с нашим списком и, если данные совпадают, пропускаем машину. Если к остановившимся в отеле ВИП-персонам кто-то едет в гости, мы просим приехавших спустить оконное стекло и показаться в камере. Сегодня никаких дополнительных гостей мы не ждем, так что машины пропускаем лишь по списку. Разумеется, мы имеем возможность проверять приехавших и на ресепшн. Вот, кстати, и машина едет.

К воротам подкатила темная БМВ. Дежурный у мониторов сверился со списком и пропустил ее. По подъездной аллее машина проехала к входу в главное здание и встала. Со стороны пассажира из машины вылезла молодая женщина — высокая, очень длинноногая и на высоких четырехдюймовых каблуках. Когда она шла к приемной, грива ее волос, мотаясь, била ее по плечам.

— А в спальнях у вас нет секретного наблюдения? — спросил Рамирес, и Феррера легонько шлепнула его по плечу.

— Фамилии вам известны? — спросил Фалькон.

— Исабель Санчес и Станислав Янкович. Она испанка, он серб, — отвечал охранник.

На экране появилась женщина, стоящая теперь у стойки портье. Она протянула свой документ, ее спутник предъявил паспорт.

— Можно взять крупным планом ее лицо, загрузить снимок в компьютер и переслать его в полицию нашим экспертам по организованной преступности Кортесу и Диасу.

— Кто, ты думаешь, она такая?

— Судя по тому, как Кортес описывал подругу Виктора Беленького, говоря, что она «чудо как хороша», дамочку эту стоит проверить, — сказал Фалькон.

Феррера метнулась было к компьютеру, но охранник посоветовал ей не трудиться. Он сам укрупнил снимок и переслал его Диасу. Через тридцать секунд последовал ответ: Диас удостоверил личность Исабель Санчес, в качестве их агента выступающей под кличкой Кармен.

— Таким образом, серб Станислав Янкович на самом деле есть не кто иной, как Виктор Беленький, правая рука Леонида Ревника, — сказал Рамирес. — У вас снаружи имеются камеры, чтобы проследить их путь от главного входа к номерам так, чтобы переснять его лицо?

— В гараже они уже нам недоступны, — сказал начальник охраны, — но каждого подходящего к номеру камера видит.

— Должно быть, это такси с Алехандро Спинолой подъезжает к воротам, — сказала Феррера.

— Что вам полагается делать сейчас по сценарию? — спросил Рамирес.

— Ему надо показаться камере и, назвав себя, сказать, по какому делу прибыл, — ответил начальник охраны.

Алехандро Спинола вылез из такси и, нажав зуммер переговорного устройства, назвался. Ворота открылись, и его пропустили в приемную.

Исабель Санчес к тому времени уже получила ключ от номера и вернулась в машину, которая, отвезя ее к номеру, вернулась и скрылась в гараже. Алехандро Спинола прошел в приемную. Такси возвратилось к воротам.

— Мы и приемную можем просматривать, — сказал охранник. — В конфликтных ситуациях.

Дежурный у монитора нажал на кнопку. Стало слышно, как Спинола просит переговорить с Антонио Рамосом. Дежурный на ресепшн переключил звонок, и Спинола с Рамосом о чем-то неслышно поговорили. Дежурный вызвал коридорного.

— Как думаете, что происходит? — спросил Рамирес.

— Думаю, это означает, что русские купили Спинолу с потрохами и, возможно, довольно давно, — сказал Фалькон. — Они сообщили ему, кто запечатлен на дисках, и он собирается извлечь из этого максимум возможного.

— Действуя шантажом, склонить консорциум «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» к принятию условий русских? — сказал Рамирес. — Что-то поздно он за дело принялся.

— А подтолкнуть их может только необходимость подписать контракт, — сказал Фалькон. — У них будет сорок пять минут на то, чтобы сдаться русским, потому что Фалленбах уже дышит им в затылок. Вот это и есть, как я думаю, «пристать с ножом к горлу».

Появившийся коридорный повел Спинолу по тропинке. Из своего номера показался Виктор Беленький с зажженной сигаретой. При виде Спинолы он кивнул.

— Сделай-ка крупный план Беленького, — попросил Фалькон, — и перешли его Диасу, пусть на всякий случай проверит еще разок.

Даже в черно-белом варианте Беленький выглядел внушительно — широкоскулый блондин, крепкие, как у дикого зверя, мускулы бугрятся под белой рубашкой и черными брюками. Он картинно прохаживался перед входом, лениво покуривая, вдыхая вечернюю прохладу. Спинола вошел к нему в номер. Через несколько минут последовал ответ Диаса — он подтвердил, что так называемый серб есть не кто иной, как Виктор Беленький.

— Обрати внимание на настроение Вальверде, — заметил Рамирес.

Хуан Вальверде, эта крупная шишка в компании «Ай-4-ай-ти», вышел из номера, сжимая кулаки в карманах купального халата, широко распахнутого, так что видны были плавки. Челюсть его была решительно выдвинута вперед, брови насуплены, и вид он имел самый грозный. Таким он прошел в номер Антонио Рамоса.

— Кое-что из неприятных новостей он уже слышал, — сказал Рамирес.

Виктор Беленький закурил третью сигарету и вдруг замер. События набирают обороты: Хуан Вальверде покидает номер в халате, теперь плотно запахнутом, и с видом уже не столько угрожающим, сколько испуганным. За ним следует Антонио Рамос. Он остолбенело глядит прямо перед собой, словно не веря, что все это происходит с ним на самом деле. Быстрым шагом они устремляются в номер Альфредо Мансанареса.

— Я бы на их месте сейчас не стал впутывать банкира, — сказал Рамирес. — А ты как считаешь?

— Не знаю, как сформулировал Спинола условия русских и что он им сказал, — ответил Фалькон. — Вальверде и Рамос, должно быть, в хороших отношениях с банкирами, если не с самим Мансанаресом лично. Они либо попытаются убедить его, либо напомнят ему прежнее соглашение, существовавшее между его предшественником Лукрецио Аренасом и русскими.

Судя по всему, Виктор Беленький был доволен тем, как идет дело. Он бросил сигарету и, не вынимая рук из карманов, раздавив ее, отфутболил окурок на газон.

— Вы ожидаете здесь каких-то серьезных насильственных действий? — спросил начальник охраны, почувствовав царившее в комнате напряжение.

— По нашим сведениям, мы имеем дело с людьми совершенно непредсказуемыми, — сказал Фалькон.

— Но здесь же только один из их шайки, не так ли?

— Нам это неизвестно, — отвечал Фалькон. — Мы не располагаем фотографией Леонида Ревника и имеем лишь старое тюремное фото Юрия Донцова, хотя у него должна быть заметна татуировка, если удастся ее разглядеть. Моментально узнать мы можем только одного мафиози, бывшего тяжелоатлета Никиту Соколова.

— У ворот появились еще люди, — сказал дежурный у мониторов. — Супружеская пара Ортега.

Машина проехала в ворота и направилась к главному зданию. Выйдя, мужчина и женщина прошли на ресепшн. Обоим было за сорок, по внешности испанцы. У сеньоры Ортеги имелся длинный список требований, которые она во время регистрации и огласила.

— Ну, эта баба ни за кого себя не выдает. Такое нарочно не придумаешь, — сказал Рамирес. — Выходит, ждут только Кано и приглашенную Алехандро Спинолой на ужин делегацию мэрии.

— Вы видели Зимбриков и Надерманнов, когда они приехали? — спросил Фалькон.

— Разумеется, — отозвался дежурный. — Типичные туристы.

— Копии их паспортов у вас имеются?

— Вот здесь, на экране, — сказал начальник охраны.

Фалькон прощелкал Надерманнов, но рука его задержалась на втором американском паспорте, принадлежавшем Натану Зимбрику. С экрана на него глядел Марк Флауэрс.

— В вашем владении найдется помещение, где можно поместить арестованного? — спросил Фалькон и стер изображение, так и не поняв, что означает это явление агента ЦРУ на экране.

— Мы располагаем флигелями возле ограды, где ночуют водители, — сказал начальник охраны. — Там можно содержать арестованных до приезда полиции.

Прошло пятнадцать минут. Нырнув в номер, Виктор Беленький появился опять, на этот раз в дорогом костюме и при галстуке. Вальверде и Рамос вышли от Мансанареса поодиночке, понурые и молча, и весь их вид красноречиво свидетельствовал о полном и безоговорочном поражении. Они проследовали в президентский номер.

— Стало быть, Мансанарес послал их к черту, — сказал Рамирес. — А потом позвонил хозяину доложить, что его ведущие сотрудники себя скомпрометировали.

— Кортленду Фалленбаху это известно, — сказал Фалькон. — В этом я не сомневаюсь.

— Он возник, только когда отменили бронь на номер Таггарта, — заметила Феррера. — Не думаю, что этот вечер входил в его первоначальное деловое расписание.

— Вальверде и Рамос — давние партнеры мэра и градостроительного центра, поэтому, возможно, Фалленбах предпочтет не трогать их до подписания контракта, — сказал Фалькон. — А тогда уж погонит их в шею.

Прошло еще десять минут. Все не сводили глаз с дверей президентского номера, поглотивших двух мужчин. Никакого движения.

— Глянь на Беленького, — бросил Рамирес.

Чуть подавшись вперед, русский вглядывался в темноту, словно заподозрив, что партнеры перепрыгнули через ограду. Потом он повернулся и скрылся в гараже. В ту же секунду из номера Рамоса на спринтерской скорости выскочил Алехандро Спинола. Очевидно, он только и ждал, когда отойдет Беленький. Но так как бунгало Рамоса отстояло от главного здания дальше всего, то ему предстояло преодолеть добрую сотню метров, чтобы укрыться.

— Спинола понял или был информирован, что Мансанарес отверг сделку, и не хочет, чтобы его сразу схватили. Дурные вести русским ему нужно сообщить на людях, — сказал Фалькон.

Беленький вышел из гаража и пошел наискосок прямо по газону, преграждая путь Спиноле.

— Пойдем, — сказал Рамирес.

— Погоди, — сказал Фалькон. — Давай посмотрим, чем дело кончится. Какой смысл бегать взапуски по отелю, когда и отсюда все отлично видно.

На камерах появилось изображение двух людей, пересекающих патио. Рука Беленького обхватила плечи Спинолы и крепко держала его. Они вошли в туалеты за картинной галереей.

— В туалетах камер слежения нет, — сказал начальник охраны.

— Кристина, пойди и встань у входа в номер Беленького. Возьми ствол и не пускай его обратно в номер. А мы с Рамиресом войдем в туалет. Сможете нас прикрыть? — спросил Фалькон.

Начальник охраны кивнул. Они вышли. В магазинах и картинной галерее было пусто, если не считать продавщицы. Рамирес попросил ее выйти и несколько минут побыть в приемной. Они взяли в руки оружие, и Фалькон тихонько приоткрыл дверь, ведущую к туалетам. Рамирес бесшумно закрыл ее за ними. Признаков Беленького и Спинолы — ни малейших.

Из-за широкой дверцы дальней кабинки для инвалидов вдруг донесся голос, резкий, гортанный, и слова на хорошем испанском:

— Не знаю, как втемяшить тебе в твою дерьмовую башку, что дело это серьезное. Ты разъяснил им, что вопрос ставится так: или — или. Либо сделка, либо они получают вот это.

Ответом был лишь глухой невнятный ропот. Полицейские двинулись к кабинке. Фалькон встал на изготовку, держа ствол обеими руками на высоте плеча.

— Ну что? — спросил Беленький.

Послышались звуки, словно человек давится и отплевывается.

— Вот что вы вдвоем сейчас сделаете, — сказал Беленький. — Нанесете визит Мансанаресу и разъясните ему суть нашего предыдущего соглашения.

— Все упирается не только в Мансанареса, — выговорил, задыхаясь, Спинола. — Владелец «Ай-4-ай-ти» Кортленд Фалленбах тоже находится здесь. Убедить его не менее важно.

— Серьезно? — иронически протянул Беленький. — А вот так, думаешь, не поможет?

Новое ворчанье и как бы похрюкивание.

По кивку Фалькона Рамирес сделал четыре шага вперед и с такой силой толкнул ногой дверь, что она ударилась о стенку с грохотом наподобие ружейного залпа. Беленький стоял посередине, светлый чуб его свесился на мокрый от усердия лоб. Галстук Спинолы он намотал на свой кулак, и жертва его беспомощно дергалась в воздухе, елозя коленями по кафельным плиткам. Ствол Беленького с прикрепленным глушителем был втиснут в рот Спинолы, так что кадык несчастного ходил ходуном.

Беленький бросил Спинолу на пол, и тот упал на бок так резко, будто раздавшийся грохот был и вправду выстрелом, нацеленным прямо ему в глотку. Так как галстук Спинолы был по-прежнему намотан на кулак Беленького, голова его болталась в полуметре от пола.

— Полиция! Бросай оружие, мать твою! — рявкнул Рамирес и наставил ствол, целя в грудь бандита.

Ледяной взгляд голубых глаз преступника перебегал с Рамиреса на Фалькона, словно Беленький взвешивал возможности насильственных действий. Галстук Спинолы он отпустил как бы нехотя, медленно, будто готовясь к прыжку.

— Не хочешь бросить оружие, Виктор? — спросил Фалькон.

Молчание, а потом оружие, звякнув, упало на пол. Вся комната словно испустила вздох.

— Пройдем сюда, — приказал Фалькон, кивая Беленькому. — Лицом на пол, руки за голову!

Беленький опустился на пол. Рамирес, быстро обшарив его всего и найдя маленький пистолет, рывком поднял его на ноги.

Вызвали начальника охраны. Фалькон порылся в карманах Беленького — нет ли там дисков. Дисков не было.

— С кем ты здесь, Виктор, не считая Исабель? — спросил Фалькон.

Ответа не последовало.

— Не один же ты сюда заявился, правда?

Нет ответа, лишь глаза преступника чуть-чуть расширились.

— Под замок его, — распорядился Фалькон. — И ты, Хосе Луис, начинай его допрашивать. Посмотрим, сумеешь ли вытянуть из него что-либо. А я займусь вот им.

Алехандро Спинола все еще лежал на боку в туалете для инвалидов, дрожа и совершенно утратив свой привычный облик успешного и уверенного в себе сотрудника администрации мэра. Из его рта тянулись на пол кровавые слюни. Сотрясаемый приступами сухой рвоты, он рыдал. Склонившись к нему, Фалькон похлопал его по плечу:

— Живы, Алехандро? На этот раз рады нашей встрече?

Спинола кивнул, зажав коленями кулаки, — поза мальчишки, впервые высмеянного товарищами на спортивной площадке.

— Ладно, — сказал Фалькон. — Пойдем. Вам надо привести себя в порядок.

Встав возле раковины, Спинола разглядывал себя в зеркале. Разорванный рот его кровоточил, губы вспухли, один из передних зубов, резец, он утратил. Закрыв лицо руками, Спинола в голос зарыдал.

— Умойтесь, Алехандро. И возьмите себя в руки. Нам надо с вами поговорить, выяснить обстоятельства этого маленького инцидента.

Фалькон помог Спиноле снять пиджак. Рубашка его так пропотела, что ткань ее просвечивала насквозь. Пока тот умывался, Фалькон попросил дежурного принести свежую рубашку. Спинола распутывал тугой узел на галстуке, дрожащими пальцами ощупывая и теребя материю. Принесли рубашку. Он надел ее, вновь завязал на шее галстук, причесался и, глядя в зеркало, тронул губы кончиками пальцев.

— Я пропал, — сказал он, и мускулы его живота невольно задергались под наплывом горестных чувств.

— Вы живы, а Виктор Беленький теперь обезврежен, — сказал Фалькон, похлопав его по плечу. — Когда он впервые изложил вам план по вовлечению русских в строительство на острове Картуха?

— В августе, — отвечал Спинола, чьи ляжки продолжали непроизвольно подрагивать. — Мы встретились с ним в Марбелье.

— Какими словами он все это вам объяснил?

— Сказал, что располагает видеозаписью того, как Вальверде, Рамос и этот американец Таггарт трахают девок и принимают наркотики, — сказал Спинола. — Все, что от меня требовалось, — это сделать так, чтобы тендер на строительство выиграли нужные люди, а обо всем остальном позаботится он.

— И с кем же вы вели тайные переговоры насчет тендера?

— С Антонио Рамосом, главой проектно-строительного отделения «Горизонта». Именно он занимался проектом.

— Так почему же не удалось до сегодняшнего дня прийти к соглашению?

— Альфредо Мансанарес всего лишь две недели как руководит банком. А вопросы финансирования этого проекта «Горизонта» обсуждались с другими заинтересованными лицами из Дубая. Но потом вмешался американский босс Кортленд Фалленбах, сказав, что не может допустить, чтобы столь крупный и значимый проект финансировали, как он выразился, акулы со Среднего Востока, и мы все поняли, что он имеет в виду мусульман. Вам должно быть известно, как относится «Ай-4-ай-ти» к нехристианам. Фалленбах велел Антонио Рамосу использовать «Банко омни».

— Когда это было?

— В начале месяца.

— А что, русские сотрудничали с финансистами из Дубая?

— Думаю, что да, хоть и не знаю этого точно, — сказал Спинола. — Во всяком случае, русские были в бешенстве, когда выяснилось, что идея финансирования из Дубая отвергнута.

— Таким образом, русские не смогли участвовать в проекте через финансирование, отмывая тем самым деньги, и были вынуждены испробовать другую тактику.

— Альфредо Мансанарес хотел соблюдения полной прозрачности всех финансовых операций. Он большой законник, а после всей этой истории с Лукрецио Аренасом и католическим заговором он напрочь отвергал все сомнительные сделки, почему и предложение включить в проект Виктора Беленького не могло найти у него отклика, а ведь именно этого они и добивались от него сегодня вечером.

— Хорошо. Теперь мы получили некоторое представление о том, чем вызван сегодняшний вечерний инцидент, — сказал Фалькон. — А теперь мне хотелось бы прояснить, зачем вам понадобилось в прошлом году знакомить Марису Морено с вашим кузеном Эстебаном Кальдероном.

— Мне велели это сделать, — сказал Спинола. — Поначалу я не понял, зачем это надо. Откуда мне было знать, к чему это приведет!

— Ну да, а знали вы только, что член преступной группировки велит вам организовать знакомство некой дамы с ведущим следственным судьей Севильи, — сказал Фалькон. — О готовящемся взрыве вы знать не могли, хотя и знали, однако, что пролагаете гангстерам путь к важной фигуре в местной судебной системе. Почему же вы пошли на это? Может быть, и вас они засняли со спущенными штанами? Вы же у нас холостяк. Хотя нет, такое маловероятно.

Фалькон покачал головой и принюхался. Потом он пошарил в карманах пиджака Спинолы, залез в задний карман его брюк. Спинола не оказывал сопротивления. Вот оно, найдено! Пакетик с белым порошком.

— Кокаин?

Спинола кивнул.

— Вот оно что! — воскликнул Фалькон. — Вы проделали все это ради кокаина, ведь так?

Спинола отвел глаза, уставившись в раковину. Его опять стали душить рыдания. Он словно давился ими, внезапно вспомнив опять о загубленной карьере и крахе всей его жизни.

— Мне платят не очень много, — сказал он. — А все, что я получаю, я просаживаю в рулетку и карты. Вы ведь понимаете, что такое игрок, старший инспектор.

— Может быть, есть и другая причина? — сказал Фалькон, чувствуя, что за этим кроется и еще что-то. — Как вы относитесь к вашему кузену, такому блестящему юристу?

Спинола словно сжался, как если бы у него схватило живот. Он согнулся пополам и опустил голову на край раковины.

— Да я всю жизнь прожил вроде как в тени этого сукина сына! Вы и понятия не имеете, каково это, когда отец вечно тычет тебе в нос кого-то: вот, дескать, на кого тебе надо равняться, вот каким тебе следует быть! Идеал, да и только!

— Ладно-ладно, — примирительно сказал Фалькон, желая его успокоить. — Давайте вернемся к сегодняшним событиям. Вы нарушили закон, допустив утечку информации по тендеру «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт». Это служебное преступление, и вам придется держать за него ответ перед мэром — если только он сам не был в этом замешан.

— Нет-нет, конечно же нет! — вскричал Спинола. — Он ничего не знает, как не знает и «Ахеса», и муниципальный градостроительный центр!

— Хорошо, — сказал Фалькон. — Я отведу вас в комнату охраны, где вы подождете сопровождающего, который доставит вас к мэру, как только тот прибудет. Сегодняшний вечер надо как-то завершить, и вам придется выполнить положенное.

Они обменялись взглядами в зеркале. Спинола кивнул. Они вернулись в помещение охраны. Фалькон спросил дежурившего у мониторов охранника, прибыла ли уже делегация мэрии. Ни слуху ни духу. А время между тем поджимало. Фалькону надо было наведаться в номер Санчес и Беленького, для чего ему требовалась помощь начальника охраны. Он попросил дежурного вызвать его и поручить Спинолу заботам другого охранника.

— А кто-нибудь еще подъехал?

— Сеньор и сеньора Кано.

— Подозрений не вызвали?

— Обычная испанская пара, обоим за шестьдесят.

Вдвоем с вернувшимся начальником охраны они прошли в номера Санчес и Беленького, попутно сняв с поста Ферреру, стоявшую снаружи. Фалькон позвонил. Ответа не было. Позвонил вторично. Глухо. Начальник охраны открыл дверь.

Едва вдохнув воздух, Фалькон учуял запах беды. Кровь каким-то образом влияет на атмосферу, она словно насыщает ее электричеством и заставляет вошедшего двигаться с опаской.

В неосвещенной гостиной никого не было. Дверь, ведшая на террасу, оказалась открытой, и в комнату проникала вечерняя прохлада. Мошки и ночные бабочки, влетая в комнату, бились о дверь спальни, под которой виднелась узкая полоска света от зажженной настольной лампы. Телевизор в соседней комнате не был выключен. Держа наготове ствол, Фалькон в четыре шага пересек комнату и ногой толкнул дверь. Настольная лампа освещала нижнюю половину тела Исабель Санчес, начиная от груди. На ней были лишь лифчик и трусики. Изумительная фигура, ноги длинные и стройные, как у какой-то диковинной птицы. Голова ее оставалась в тени. Фалькон ступил в комнату, но женщина не шевельнулась. Он включил свет, и стало понятно, какое несчастье произошло. Прекрасного видения, мелькнувшего на экранах камер наружного наблюдения, больше не было, а на месте носа и рта женщины теперь зияла черная дыра.

В ванной тоже горел свет. Оттуда слышался шум льющейся воды. Держась левее двери, Фалькон заглянул внутрь. В стекле душевой кабины была пробита дырка, от которой отходили тонкие лучики трещин, а за стеклом по стенке на мраморный пол сползало тело. Седоватая голова мужчины была в крови, кровь сочилась из отверстия в его затылке. Льющаяся вода смывала струйки крови, вновь и вновь стекавшие по его спине.

— Кто это, черт возьми? — воскликнул начальник охраны, просовывая голову из-за плеча Фалькона.

— Возможно, это Леонид Ревник, — ответил Фалькон.

— Должно быть, прятался на заднем сиденье или в багажнике, когда они приехали, — сказал начальник охраны.

— Кристина, попроси кого-нибудь из охраны провести тебя в караулку, и пусть Виктор Беленький объяснит, кто этот человек и откуда он взялся в его номере. И будь осторожна: рядом бродит убийца, а судя по тому, как застрелена Исабель Санчес, это может быть Никита Соколов. Возьми с собой Рамиреса. Встретимся у охранников.

Начальник охраны, подняв тревогу, велел всей наружной охране искать Никиту Соколова, грубое описание внешности которого дал ему Фалькон. Воспользовавшись клочком туалетной бумаги, он отключил душ, поливавший неподвижное тело.

— Вошел он с задней террасы, — заметил начальник охраны, — но световой сенсор не сработал.

Вернувшись в помещение охраны, они тут же бросились к мониторам. Экраны справа отражали лишь темноту. Дежурный ничего не видел.

— Если держаться вплотную к стенке, то световой сенсор ничего не уловит, — объяснил дежурный.

— Прокрутите-ка нам запись шестого номера, — приказал начальник охраны.

Дежурный прокрутил назад запись последних десяти минут. По-прежнему темнота, в которой, если приглядеться, можно различить какое-то шевеление.

— А делегация мэрии прибыла? — спросил Фалькон.

— Да, и они сразу же прошли в кинозал, — сказал охранник.

— Как так? Ведь Спинола должен был поговорить с мэром, едва тот прибудет! — воскликнул Фалькон. — И куда смотрел охранник?

— Я ничего не знаю. Я все время только за мониторами следил, — сказал дежурный. — Не могу же я…

Тут вмешался начальник охраны. Он вызвал по рации охранника, задал ему вопросы и выслушал ответы.

— Он к нему не заходил. Он выполнял мой приказ по поимке тяжелоатлета, считая это делом более первостепенным. Рыскал по территории, ища преступника.

— Но вы же должны были видеть Спинолу на одном из ваших экранов. Не могу поверить, что вы не видели, как он выходил из помещения охраны! — сказал Фалькон. — И почему мэру не подали выпить, не принесли канапе?

— Они припозднились, — сказал дежурный. — А потом должен был состояться ужин. Мне известно лишь, что в приемной их встретили представители консорциума «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» и что все они, не мешкая, тут же отправились в кинозал.

Вбежали взмыленные и запыхавшиеся Рамирес и Феррера.

— Беленький подтвердил, что это Леонид Ревник, — сказал Рамирес.

— Но Беленький-то под надежной охраной? — спросил Фалькон.

— Я прикрутил его наручники к кровати, дверь в служебное помещение заперта. Не знаю, что можно было придумать еще.

— Сейчас мы направляемся в кинозал, — сказал Фалькон. — Когда найдете Спинолу, сообщите.

Из-за звукопоглощающих дверей кинозала доносился слабый шорох кинопроектора. Начальник охраны тронул Фалькона за плечо и указал на будку механика. Замок был поврежден выстрелом. Все приготовили стволы Рамирес надавил плечом на дверь, но она не поддалась. Что-то было придвинуто к ней с другой стороны. Общими усилиями они открыли дверь. Кроме трупа на полу, в будке находился еще один человек. Он сидел возле аппарата скрестив ноги, совершенно спокойный и невозмутимый.

— Марк, — сказал Фалькон, кивая.

Флауэрс ничего не сказал ему в ответ. У него был усталый вид, мешки под глазами набрякли. Мертвец лежал на боку с лицом обращенным в угол.

— Кто это? — спросил Фалькон.

— Не знаю, — сказал Флауэрс, вздохнув так горестно, словно, убив человека, он потерял что-то и сам.

Фалькон склонился над телом. Пуля попала человеку в висок. Ощупав его волосы, Фалькон понял, что это парик. Приподняв его край, он увидел бритый череп.

— Что здесь произошло, Марк?

— Киномеханик поставила видео, и я велел ей уйти. Я запер за ней, после чего дверь кто-то подергал. Глазка здесь нет, и проверить, кто это, я не мог. Я встал за дверью. Он прострелил замок. Первой в комнату проникла пушка, как я определил, девятимиллиметровый «Макаров». События развивались так стремительно, что мне было не до вопросов. Как только в двери показалась его голова, я застрелил его.

Приподняв полу пиджака убитого, Фалькон выпростал из-за пояса его рубашку. Обнажилась спина, сплошь покрытая татуировками: какие-то русские надписи, распятие, крылатый ангел.

— Должно быть, это Юрий Донцов, известный также как Монах, как можно догадаться по этим татуировкам, — сказал Фалькон.

Он порылся в карманах погибшего, но они оказались пусты, даже ключей и то не было.

— Судя по оружию, он русский, — заметил Флауэрс. Крайняя усталость делала его неестественно спокойным. — И видимо, принадлежит к мафии.

— Тебе придется сдать мне свою пушку, Марк, — сказал Фалькон.

С низкой полочки под киноаппаратом Флауэрс достал и протянул ему свой пистолет с глушителем.

— Встань-ка, — сказал Фалькон и передал пистолет Феррере.

Обыскав Флауэрса, он нашел у него диск.

— А это откуда?

— Был у нашего русского друга, — сказал Флауэрс.

— Ты знаешь, что на этом диске?

— Думаю, что там содержится материал, о котором мы не так давно говорили.

Фалькон повернулся к стоявшим за его спиной:

— Охраняйте Беленького. Берегитесь Никиты Соколова. Разыщите Спинолу. Ты, Кристина, достань наручники и возвращайся сюда. Я побеседую с мэром, когда мы здесь все закончим.

Все разошлись. Прихлопнув дверь кинобудки, Фалькон придвинулся к Флауэрсу:

— Который час, Марк?

— Отстань, Хавьер, надоел.

— На работу ты «Патек Филип» не надеваешь?

— Для некоторых случаев и «Брайтлинг» сгодится, — сказал Флауэрс.

— Это ими тебе Кортленд Фалленбах заплатил?

— Почему же не воспользоваться представившейся возможностью? — Флауэрс пожал плечами. — Ведь мы, как ты знаешь, на жалованье у государства, и платят нам не то чтобы очень щедро. А с меня и бывшие жены тянут. По-моему, я тебе рассказывал о них. Американские бывшие жены требовательнее европейских. А существуют еще и дети. В общем, расходы и расходы. Ради чего, ты думаешь, я опять вернулся на службу? Может, ты считаешь, что я не хотел бы валяться на пузе где-нибудь во Флориде вместо того, чтобы общаться здесь со всякими подонками?

— А что скажешь насчет миссис Зимбрик?

— Это я свою подружку ублажил. Надо же доставить девочке удовольствие! Она человек штатский. Преподавательница английского.

— Но ты повел себя тоже не очень-то по-солдатски.

— Что я могу сказать? Нужда заставила.

— Тебя пригласил сюда Кортленд Фалленбах.

— Я консультирую его охрану. С тех пор как ты попросил меня в июне расследовать дело «Ай-4-ай-ти», мы близко с ним сошлись. Я сказал ему, что, видимо, ему пригодится моя помощь, и он согласился.

— А сегодня что произошло?

— Он предупредил меня, что ни при каких обстоятельствах нельзя допускать, чтобы кинопоказ был прерван, — сказал Флауэрс, — но о том, что может произойти, не предупредил.

— Но ты был при оружии.

— Направленное на тебя оружие обычно заставляет не трепыхаться. А если ты и сам вооружен, то шансы в общем равны.

— Мы будем держать тебя под стражей до приезда американского консула.

В дверь постучали. Вошедшая Кристина приковала Флауэрса наручниками к столику с кинопроектором.

— Пора сделать объявление, — сказал Фалькон.

— Ты хороший парень, Хавьер, — заметил Флауэрс. — Я бы на твоем месте поставил диск и послушал, как взвыли бы эти подонки.

По прошествии некоторого времени просмотр фильма был окончен. Фалькон включил свет и запер Флауэрса в кинобудке. Двойные двери кинозала отворились, и зрители во главе с мэром потянулись к выходу. Мэр на ходу беседовал с банкиром Альфредо Мансанаресом. Фалькон показал ему свое полицейское удостоверение и сделал попытку пройти с ним в конференц-зал, где, как планировалось ранее, гостей должна была ожидать выпивка. Но Вальверде и Рамос помешали ему — загородив проход, они стали энергично протестовать.

— Открой кинобудку, Кристина, — сказал Фалькон.

При виде трупа женщина из «Ахесы» вскрикнула, а Кортленд Фалленбах окаменел, когда взгляд его упал на Марка Флауэрса в наручниках.

— Думаю, вы согласитесь, что все это требует объяснений, — сказал Фалькон. — Кристина, отведи этих людей в отдельный зал, куда им должны были подать ужин. Помещение это никто и ни при каких обстоятельствах покидать не должен. Как вы можете догадаться, неподалеку бродит убийца, а детектив Феррера вооружена.

Вид мертвого тела совершенно деморализовал всех участников группы, и они покорно, как овцы, ведомые на заклание, прошли в отдельный зал.

Фалькон увлек мэра в конференц-зал и только было приступил к рассказу о трагических событиях этого вечера, как раздался звонок мобильника.

— В Беленького стреляли, — сообщил Рамирес. — Он мертв.

В дверь забарабанили. Охранник передал, что Фалькона ждут в помещении охраны. Отведя мэра к остальным задержанным, Фалькон сказал охранявшей их Феррере:

— Дверь на запор и никого не впускать и не выпускать!

Начальник охраны показал ему на мониторе коренастого здоровяка-тяжеловеса Никиту Соколова. Со стволом в руке тот шел в направлении главного здания.

— Теперь он идет спокойно и от камер не скрывается, — заметил начальник.

— Его цель сейчас — главное здание, — пояснил Фалькон. — А о том, как уйти, он позаботится потом. По-видимому, он вернулся для встречи со своим боссом Юрием Донцовым. Собрать всех гостей в ресторане, очистить приемную, погасить освещение внутри, оставить снаружи. Что бы там ни было, его нельзя убивать. Стрелять только в случае крайней нужды. Где Спинола?

— Выбрался через главные ворота, — отвечал начальник охраны. — Он сбежал, а людей, чтобы организовать погоню, у нас нет.

Фалькон связался с детективом Серрано, который вместе с Баэной все еще находился возле автозаправки, и приказал ему догнать Спинолу, удиравшего, видимо, по шоссе.

— Ты с ним поаккуратнее. Он сейчас за себя не отвечает. И позаботься, чтобы с ним ничего не случилось. Никаких неожиданностей.

Пока Фалькон добирался до приемной, свет в патио погасили. Магазины и картинная галерея тоже погрузились во тьму. Главный вход окаймляли две мраморные колонны, за которыми находились толстые стеклянные панели двойных дверей. «Мерседес», привезший людей мэра, был припаркован снаружи. Водителя в машине не было. Фалькон спрятался за одной из колонн. Ждать долго ему не пришлось.

Из темноты вынырнул Никита Соколов — мощные мускулы выпирают из брюк, рубашка поло не скрывает вздувшихся вен на шее, рубашка надета навыпуск и болтается у пояса, правое предплечье, которое ему повредил Калека, туго забинтовано толстым широким бинтом. В раненой руке — пистолет с глушителем. Соколов подергал дверцу «мерседеса». Заперта. Заглянул в стекло водительского окошка, перехватил оружие левой рукой и сильным ударом дула попытался разнести стекло. Но стекло выдержало. Теперь, когда работа его была выполнена до конца, а Ревник и Беленький мертвы, он мог подумать о том, как скрыться. Он окинул взглядом темные окна главного здания. Вид их ему не понравился. Он метнулся влево и опять скрылся во тьме.

Фалькон велел начальнику охраны оставаться в приемной, а сам в два прыжка пересек патио и по коридору быстро спустился в кухонную часть, где снаружи было совершенно тихо, внутри же слышалась какофония бешеных проклятий, громких распоряжений, звона и громыхания кастрюль и шипения жира на сковородах. Он бежал мимо рядов безукоризненно чистых и сверкающих сталью рабочих столов. Кухонная прислуга, занятая своими огромными ножами, раскаленными сковородами, топориками для разделки туш и пылающими конфорками, оглядывалась на него, когда он пробегал мимо. Он спросил, где найти шофера мэра, но никто ему не ответил. Отыскав метрдотеля, он спросил, есть ли у них обеденный зал для сотрудников. Тот провел его мимо котлов, в которых что-то шипело и брызгало маслом, и указал на дверь с глазком в конце какого-то закоулка, сказав, что туда можно пройти и с улицы.

— А что там дальше?

— Помойка.

Фалькон поглядел в глазок. Шофер мэра сидел за столом в пустой комнате. Справа от него были зарешеченное снаружи окно и дверь. Пригнувшись, Фалькон вполз в комнату. Шофер застыл, не донеся вилку до рта.

— Полиция, — сказал Фалькон. — Вы ешьте, ешьте. И не глядите на меня.

По-прежнему пригнувшись, он прокрался под окно и уже хотел распрямиться, когда дверь, ведущая на помойку, распахнулась и в комнате возник Соколов. Из синей рубашки поло протянулась волосатая рука с белым бинтом и снятым с предохранителя пистолетом. Держа палец на спуске, Соколов рявкнул:

— Ключи!

Он видел, что шофер в комнате один и что он ест, и не был готов к появлению Фалькона, кинувшегося на него с револьвером и схватившего его прямо за забинтованную руку. Выстрел, глухой удар и треск, когда пуля расщепила дерево стола, прежде чем пистолет с глушителем выпал из онемевшей руки Соколова. Фалькон тоже уронил револьвер, откатившийся в угол. Русский повернулся, изготовился, и Фалькон понял, что оказался в очень и очень невыигрышном положении — лицом к лицу с бывшим олимпийским чемпионом-тяжелоатлетом.

Соколов метнулся на него и, обхватив Фалькона за талию и поперек спины своей железной рукой, поднял в воздух, как куклу.

— Тресни его по голове, да посильнее! — крикнул Фалькон шоферу.

Подняв Фалькона на высоту плеча, Соколов бросил его на деревянный стол.

Шофер мэра, приподнявшись, пошарил рукой у себя за спиной и, схватив металлический стул, обрушил его на Соколова; так что угол сиденья пришелся тому как раз по затылку. Звук, который при этом раздался, был даже мелодичен — ужасный диссонансный аккорд пианиста. Соколов обернулся, и шофер успел подумать, что совершил ужасную ошибку, но в ту же секунду свет в глазах русского померк, и мужчина осел на кафельные плиты пола, Фалькон, тоже упавший на пол, глядел вытаращив глаза на потерявшего сознание русского и не мог перевести дух.

Дверь с глазком отворилась, вбежал plongeur^[22] со сверкающим сталью топориком в одной руке и скалкой — в другой.

— Черт! — воскликнул он, словно сожалея, что упустил какой-то особо изысканный шедевр кулинарии.

Лежа на спине и подперев шею подушкой на твердой роскошной кровати, Якоб Диури прижимал к уху телефонную трубку, говоря со своей шестнадцатилетней дочерью Лейлой. Они с ней всегда так хорошо понимали друг друга. Она любила его простым и ясным чувством, каким дочери любят заботливых и ласковых отцов. С матерью ее отношения были не столь безоблачны, чему причиной был, возможно, возраст Лейлы, отцу же она доставляла одну только радость, всегда умея его развеселить. И сейчас Якоб смеялся, хотя из уголков его глаз и сочились слезы. Слезы текли по щекам, попадали в уши.

Он уже побеседовал с находившимся в Лондоне Абдуллой, который говорил с ним нехотя и раздраженно: в кои-то веки его рвали на части девушки, а тут стой на холоде возле клуба и слушай рассуждения отца насчет дел, которые вполне можно обсудить и позже, в Рабате, но он подчинялся и разговора не прерывал.

Якоб испытал сожаление, и не потому, что хотел бы поговорить с сыном иначе, а потому, что понимал: Абдулле предстоит вечно помнить свое раздражение от этого разговора с отцом.

Лейла пожелала ему спокойной ночи и передала телефон матери.

— Что случилось? — спросила Юсра. — Ты же никогда не звонишь домой, когда уезжаешь по делам, к тому же в четверг ты возвращаешься!

— Я знаю. Просто соскучился по всем вам. Знаешь, как это бывает. Такая круговерть. Мадрид. Потом сразу же Лондон. Не успел опомниться — Марбелья. Захотелось услышать ваши голоса. Просто поболтать. Как там без меня?

— Тихо. Мустафа вчера вечером уехал. Возвратился в Фес. Ему удалось провезти партию ковров в обход таможни в Касабланке, и в конце недели он едет в Германию. Так что в доме только мы с Лейлой.

Они поговорили — обо всем и ни о чем. Он слышал, как она ходит по личной своей гостиной, обставленной по ее вкусу, комнате, где она обычно принимала своих подруг.

— А за окнами что? — спросил он.

— За окнами темно, Якоб. Ведь сейчас одиннадцать.

— Но как там? Тепло?

— Я думаю, примерно так же, как и в Марбелье.

— Выйди на минутку и скажи мне, как там.

— Ты сегодня какой-то странный, — сказала она, выходя через балконную дверь на террасу. — Тепло. Градусов двадцать шесть, наверное.

— А чем пахнет?

— Сад недавно полили. Пахнет землей и очень сильно — лавандой, которую ты посадил прошлым летом, — сказала она. — Якоб?

— Да?

— Ты правда в порядке? Как ты себя чувствуешь?

— Все хорошо, — отвечал он. — Все в полном порядке. Я рад, что поговорил с тобой. А теперь я лучше лягу. Завтра предстоит трудный день. Очень трудный. Вернее, не завтра — сегодня. У нас же на два часа больше, так что это уже сегодня. До свидания, Юсра. Поцелуй за меня Лейлу и… береги себя.

— Утром все у тебя наладится, — сказала она, но сказала в пустоту, так как он уже отсоединился. Она вернулась в дом и, прежде чем закрыть двери, в последний раз вдохнула напоенный лавандой ночной воздух.

В вибрации двух мобильников на мраморной поверхности тумбочки возле его кровати было что-то настораживающее, она тревожила больше обычного. Прижавшись друг к другу в поцелуе, они разъединились, как два моллюска в ритуале спаривания. Фалькон потер лицо ладонью, вспоминая, спросил себя: кто же вчера ночью явился невинной жертвой? Исабель Санчес. Встряхнувшись, он приподнялся на локте, схватил телефон и прижал его к уху.

— Diga.

— Не трудись отвечать по второму телефону, — сказал голос Пабло. — Это тоже я.

— Накануне у меня было четыре убийства и два задержания за один час. И это не считая самоубийства на Уэльвском шоссе. Так что, надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы озадачить меня чем-нибудь сложным, — сказал Фалькон. — Сегодня у меня и так дел невпроворот, начиная с очень малоприятной беседы с комиссаром Эльвирой.

— Мне нелегко это тебе сообщать, Хавьер, — сказал Пабло. — Поэтому скажу прямо, как есть. Сегодня примерно в 8.40 Якоб Диури на моторке, начиненной взрывчатыми веществами, врезался в борт судна «Принцесса Бухра», принадлежащего королевской семье саудитов.

Молчание.

Фалькон изумленно моргнул.

— Капитан и команда эвакуировались и были подобраны проходящим сухогрузом. «Принцесса Бухра» затонула мгновенно. Кто оставался на борту — нам неясно.

— Вы уверены, что это был Якоб?

— Абсолютно уверены, — сказал Пабло.

— Откуда это известно? — воскликнул Фалькон. — Это случилось меньше часа назад. Как вы можете быть так уверены?

— Послушай новости. Я только хотел предупредить тебя прежде, чем ты сам все узнаешь. О новости трубят все каналы, — сказал Пабло. — Ну, поговорим потом, когда приедешь на службу.

Скинув простыню, Фалькон стремглав, в одних трусах, сбежал вниз, включил телевизор, сел перед ним, откинувшись в кресле.

— Капитана и экипаж подобравший их вертолет доставил в Альхесирас, в больницу. Физически они не пострадали, но находятся в шоке. «Принцесса Бухра» затонула мгновенно. Предположительно на борту ее находилось четверо членов королевского саудовского дома, двое из которых занимали посты в правительстве, а двое других являлись представителями местной власти. Имена их будут установлены позднее.

Щелк.

— Террорист-смертник, звавшийся Юзеф Даури, направлялся из прибрежного Мертила, что в десяти километрах от северомарокканского городка Тетуана.

Щелк.

— О взрыве первым в 8.42 сообщил капитан танкера «Иньиго Тапиас», позднее сообщение подтвердила береговая охрана Гибралтара с пункта, находящегося в сорока трех километрах к востоку от Ла-Линеа. По-видимому, живых там не осталось.

В дверях кабинета выросла его экономка Энкарнасьон.

— Что случилось, Хавьер?

— Просто слушаю новости.

— О корабле, что взорвался возле Коста-дель-Соль? — сказала Энкарнасьон и перекрестилась. — Говорят, что это дело рук Аль-Каеды.

Эти слова навели его на мысль послушать телеканал «Аль-Джазира». Энкарнасьон передала ему почту, которая была оставлена около передней двери.

— Член экипажа сухогруза, подобравшего спасшихся с «Принцессы Бухры», сказал, что видел моторку, нацеленную на лайнер и протаранившую его борт. Произошел взрыв, вспыхнуло пламя, «Принцесса Бухра» раскололась надвое и немедленно затонула. Мы все еще пытаемся получить достоверные сведения о том, кто находился на борту судна. Предположительно там было шесть членов саудовского королевского дома, направлявшихся из Танжера в Марбелью. Ответственность за эту катастрофу взяла на себя базирующаяся в Марокко террористическая организация МИБГ — группа боевиков-исламистов марокканского происхождения. Ими назван и непосредственный исполнитель — Якоб Диури, по нашим сведениям, являющийся владельцем и директором швейного предприятия, расположенного в Сале, неподалеку от марокканского Рабата. А сейчас, чтобы обсудить произошедшее, мы пригласили в студию…

Фалькон выключил телевизор, уронил на пол пульт. Почта, которую принесла ему Энкарнасьон, разлетелась по плитам пола. Понурившись и уперев локти в колени, он сильно, как тисками, сжал руками голову, пытаясь уловить своим потрясенным сознанием хоть какую-то логику события. Прошедшая ночь оказалась тяжелой, но завершила ее катастрофа поистине огромного масштаба. Внутри он чувствовал лишь пустоту, мрак и отвратительный холод. Скорбь и ужасные опасения последствий того, что сделал Якоб, боролись в его душе за первенство, в то время как он сидел, уставясь в глиняный пол, но тут взгляд его упал на валявшийся на полу конверт из отеля «Приморский», Марбелья, с его адресом, написанным рукой Якоба. Он поднял конверт, на штампе значилась вчерашняя дата.

Дорогой Хавьер

Когда ты вскроешь этот конверт, ты уже будешь знать о том, что произошло прошлой ночью в Гибралтарском проливе, — тебе об этом сообщат или же ты увидишь это в новостях (как источник рекомендую «Аль-Джазиру»), Хотя все это произойдет в море, происшествие, несомненно, вызовет у вас смятение. Такая реакция рассчитана и является важной составляющей всего плана. Но прежде чем разбираться в этом, разреши мне начать с самого начала в надежде, что я сумею объяснить тебе все.

Прежде всего прости мне мою ложь. Абдулла не был и теперь никогда уже не будет завербован МИБГ. Помнишь, что я сказал тебе тогда в Мадриде о том, что им чужда жалость? Я убедился в этом самым печальным образом — на собственном опыте. Я сказал тебе тогда и о том, что их смущает моя немарокканская половина. Они не полностью и не безоговорочно доверяли мне. Это чистая правда. Но они искали подход к Файзалю. Поэтому они сразу же объявили мне о своем намерении приобщить к движению Абдуллу. Они сказали, что мальчику должно льстить участие в джихаде рука об руку с отцом и что они сделают из него великого воина-моджахеда.

Во время нашей встречи в Мадриде я был полностью деморализован. Открывшаяся перспектива ужасала меня. Ведь предотвратить намеченное было бы для меня невозможным, не разоблачив себя как их врага. Но, поделившись со мной этой идеей, они не стали воплощать ее в жизнь, а вместо этого то и дело стали заговаривать со мной о Файзале. Они касались этой темы так, словно уже хорошо знали Файзаля и знали его если не как активного участника их движения, то, по крайней мере, как своего сторонника, разделяющего их идеологию. В известной степени это действительно так, если отвлечься от того, что мировоззрение Файзаля гораздо шире и мыслит он значительно масштабнее. По прошествии нескольких недель они подошли к вопросу с другого боку: стали обсуждать со мной некоторые черты Файзаля, для них неприемлемые. Кроме того, они принялись выведывать у меня, как организована охрана Файзаля во время его поездок.

Угроза вербовки Абдуллы исходила от человека, в чьей способности с легкостью это сделать я не сомневался. Самое ужасное, что они заразили меня, отравив своими подозрениями. Стоило им впервые упомянуть о вербовке, и я начал следить за Абдуллой, искать в нем перемены, залезать в его компьютер, проверять, с кем он общается, куда ходит. Они заставили меня шпионить за собственным сыном.

Я сразу же заверил их, что охраняется Файзаль очень тщательно. Никто не допускается к нему без предварительного обыска. Это не было абсолютной правдой. Меня никогда не обыскивали, но его охранники следили за мной и за моими передвижениями и перед каждой из наших встреч удостоверялись, что я чист. Но я не хотел, чтобы МИБГ воображала, что у нее есть шансы добраться до Файзаля через кого-то ему близкого. Это было бы ситуацией невероятной. И тогда-то и начались уроки мореходства. Они были хитроумны, эти черти. Они тренировали нас троих одновременно. И для чего именно — не знал ни один из нас.

Беспокойство мое возрастало. Я находился под все усиливающимся давлением. Я рассказал все Файзалю. Прости меня, Хавьер, но так или иначе, основной мишенью был он, а, как ты справедливо заметил, опыт в такого рода делах получить невозможно. Он мог бы выпутаться из беды, избавившись от меня, но он заботился о моей безопасности и конечно же думал о будущем Абдуллы. Уж такой это был человек. Единственным нашим спасением было противопоставить МИБГ наш собственный план.

Я сообщил МИБГ о планируемых передвижениях Файзаля из Танжера в Марбелью. Им и без меня это уже было известно, почему и начались все эти уроки судовождения. Я вступил в сговор с моим непосредственным куратором в МИБГ — вызвался протаранить «Принцессу Бухру», за что он должен был гарантировать мне, что Абдулла никогда не будет завербован в организацию. Я объяснил ему, что не хочу для сына такой судьбы. И вскоре стало очевидно, что именно этого они от меня и ждали.

Не стану утомлять тебя подробностями нашего плана — посадить на корабль Файзаля и его родных и затем снять их в Танжере. Достаточно сказать, что мы собирались создать вокруг этого события большую шумиху с участием большого количества людей, после чего «Принцессе Бухре» надлежало выйти из порта с капитаном и экипажем, слегка увеличенным за счет очень опытных матросов. Надо сказать, судну этому было пятнадцать лет, и оно нуждалось в очень серьезном ремонте. Его все равно собирались списать и купить новое, но теперь всем этим займется страховая компания. Сообщение о том, кто находился на борту, даст пресса не раньше чем через двадцать четыре часа. Почему — ты поймешь позже.

Согласно первоначальному плану, я должен был перед самым столкновением выпрыгнуть из лодки, но такое было бы под силу разве что Джеймсу Бонду, и к тому же я так или иначе был бы вынужден после этого оставить семью и скрываться под чужим именем в Саудовской Аравии, а пережитое в детстве исключало для меня такую возможность. Альтернативой было — открыть все Абдулле, но это значило бы повесить на мальчика тяжелую ношу, а учитывая его тесные отношения с вербовщиком из МИБГ, я был бы всегда под дамокловым мечом. К тому же я не хотел больше оставаться шпионом, Хавьер. Я уже очень давно разочаровался в этом ремесле. Действительность оказалась гораздо страшнее того, что я себе нафантазировал. Поверь мне, что теперь я наконец в мире с самим собой и совершенно спокоен. Все страхи, о которых я говорил тебе в Мадриде, улеглись, сознание словно покрыла пелена.

И под конец — последние мои просьбы. Покажи это письмо Абдулле, но не оставляй ему его. Крайне важно, чтобы он не видел во мне мученика террористической идеи, почему я и пишу это письмо собственной рукой. Сделай то, что я прошу, возможно быстрее. В Рабате он будет в четверг, но, учитывая события, может, и раньше.

А еще я хочу, чтобы ты поехал в Фес и отыскал там Мустафу Бараката, который будет находиться в городе до пятницы, когда ему предстоит вылет в Германию. Если агенты НРЦ хорошо знают свое дело, ты, должно быть, к этому времени уже кое-что знаешь о нем. Между семействами Диури и Баракат очень тесные связи. В свое время он был мне как брат, и поэтому я никогда бы не решился сделать то, о чем собираюсь попросить тебя сейчас.

Я хочу, чтобы ты нашел Мустафу Бараката и убил его. Он был моим непосредственным контактом в МИБГ, и это человек крайне опасный. Он завербовал меня специально для того, чтобы я помог организовать убийство Файзаля, и именно он стоит за похищением Дарио. Он может доказывать, что сделал это для того, чтобы отвлечь тебя и помешать раскрытию «его плана» — протаранить «Принцессу Бухру». Но я знаю, что не меньшей причиной была просто его злоба, и это меня бесит. Ставить под угрозу жизнь родственника — непростительное преступление, и он должен умереть. Саудиты задержат свое сообщение в прессу, пока не услышат вестей от тебя.

Я уверен, что Дарио ты обнаружишь в семейном гнезде Диури в Фесе. Берегись там одной женщины, живущей особняком и, по-моему, скрывающей у себя мальчика. Это мать Мустафы Бараката — она не только зла и порочна до мозга костей, но как мне кажется, и не совсем нормальна. Если до нее дойдет, что сын ее убит, она способна убить Дарио.

Так что перед тобой трудная задача — убить Мустафу Бараката и немедля спасти мальчика. Выполняя это, постарайся не рисковать ни своей жизнью, ни будущим. Однако мне не хотелось бы, чтобы ты обращался за помощью к марокканским специалистам. Они не остановятся перед тем, чтобы начать пытать Мустафу Бараката, а это гиблый номер, потому что он ничего не выдаст. И вообще я этого не хочу. Боюсь, что в будущей жизни принял бы за это муки раскаяния.

И еще одна, последняя тайна, потому что, как я знаю, тайны — это твоя профессия. Тебя может заинтересовать анализ ДНК Мустафы Бараката, из чего ты выяснишь его родословную.

Ты, должно быть, сейчас переживаешь глубокое потрясение, и мне жаль, друг мой, что я стал этому причиной. Меня очень растрогали те слова, что ты сказал мне в отеле «Брауне» в Лондоне. Но знаешь, Хавьер, одинок ты никогда не будешь. Для этого ты слишком великодушен.

Хотел бы еще раз обнять тебя напоследок. Как хорошо, что смог попрощаться с тобой сегодня в Осуне.

Не грусти обо мне и не жалей меня. Я теперь свободен.

Фалькон сложил письмо, сунул его обратно в конверт. Позвав Консуэло, он велел ей собрать вещи и подготовиться к поездке в Марокко еще до полудня.

В квадратике толстого стекла в двери комнаты для допросов номер четыре хорошо была видна фигура Никиты Соколова, признанного опасным преступником, а потому сидевшего в наручниках и со скрученными за спиной руками. Рамирес ждал переводчика и очень смутился, когда через несколько минут в комнату вошла небольшого роста пожилая кубинка.

— Вам приходилось это делать раньше? — спросил он.

— Переводить?

Она вскинула брови.

— Для нас, — пояснил он. — Показания преступников.

— А что он совершил?

— Он отъявленный мерзавец и убийца, и вам придется слушать разные гадости… в отношении женщин.

Она вынуждена была встать на цыпочки, чтобы поглядеть через стекло.

— Благодарю вас за такую учтивость, инспектор, — сказала она, — но я долгое время прожила в Майами. Там разные гадости в отношении женщин происходят в любой гостиной.

— И с применением цепной пилы — также?

— Если только по желанию самой женщины, — сказала она.

Отель «Пуэрта-де-Африка» оказался новым четырехзвездочным отелем на главной улице испанской части Сеуты, куда от парома можно было очень быстро доехать на такси. Следуя последней инструкции Пабло, Фалькон оставил свою машину в Альхесирасе, на испанском берегу, что облегчило ему паромную переправу через Гибралтар. По пути он пересказал Консуэло содержание письма Якоба, но самой прочитать его не дал. Не для нее были там некоторые вещи. Оставив Консуэло в такси, он ступил в сверкающий белоснежный вестибюль отеля, выглядевшего вовсе не по-африкански. Он спросил Альфонсо и по мраморной лестнице прошел к конторке портье. Тронул звонок. К нему вышел человек лет сорока с небольшим, усатый, с густыми бровями под стать усам. Фалькон сообщил ему о своем восхищении Пабло Нерудой и был проведен в кабинет.

— Вы не на машине? — спросил Альфонсо и позвонил.

— Мы приехали на такси.

— Хорошо. Так будет проще. Я проведу вас через границу в считаные минуты. На той стороне вас встретит машина. Они сами вас найдут. А сейчас у отеля вас ждет другая. Перенесите вещи — и в путь.

Все так и вышло. До марокканской границы доехали за пять минут. Такси, не останавливаясь, проскочило на марокканскую сторону. Водитель взял у них паспорта, отнес их пограничнику проставить штампы и, вернувшись к машине, велел им пройти с вещами в таможню. В таможне им показали ожидавший «пежо-307» и дали ключи от него. И все это без единого слова. Сев в машину, они, лавируя сквозь толпу, выбрались на набережную и покатили в сторону Тетуака. Оттуда он позвонил Юсре и попросил о встрече в отеле «Баб-Мансур» в Мекнесе. Абдулла уже прилетел из Лондона и мог доставить мать на условленное место.

Путь по Рифским горам, несмотря на свою живописность, был утомителен, и Фалькон выбрал другой маршрут — через Лараш и Сиди-Касем. Дорога заняла три с половиной часа, но пару часов они наверстали благодаря разнице во времени, так что машину в гараж отеля «Баб-Мансур» в Мекнесе они поставили уже к 5 часам. Юсра, Лейла и Абдулла ждали их в одном из баров отеля. Они пили кока-колу. Женщины были в черных платьях, Абдулла — в темно-сером костюме. Юсра держала себя в руках, пока не увидела Фалькона. Он подошел, обнял всех троих, прижал к груди. Представил им Консуэло и сказал Юсре, что должен переговорить с Абдуллой один на один. В по-деловому скучном гостиничном номере Фалькон передал Абдулле письмо Якоба, которое тот прочел, присев на краешек кровати. До этого времени Абдулла сдерживал свои чувства, видимо не желая проявлять их перед домашними. Но письмо совершенно сокрушило его. Начав читать его восемнадцатилетним юношей, он тут же превратился в маленького мальчика. Скорчившись на кровати, он зашелся в беззвучных рыданиях — так плачут от голода малыши. Потом он сел, вытер слезы и, взяв себя в руки, снова повзрослел, став похожим уже на двадцатипятилетнего. Фалькон сжег письмо в мусорной корзине отеля.

— Не надо сейчас обсуждать письмо, — сказал Фалькон. — Пусть сначала все это уляжется в сознании.

— Когда я в Лондоне услышал в новостях его имя, я сначала не поверил, — сказал Абдулла. — Трудно было поверить, что он способен на такое. Поэтому письмо, как оно ни ужасно, все-таки принесло мне облегчение.

Абдулла встал и обнял Фалькона.

— Вы были ему верным другом, Хавьер. Отец не доверился бы вам, считай он по-другому. Если когда-нибудь я вам понадоблюсь, можете на меня рассчитывать. Я отвечаю за свои слова и сделаю все, что потребуется, даже то, что сделал отец.

— Об этом даже не смей и думать, Абдулла!

— Да тут и думать нечего. Но рассчитывать на меня вы можете во всем.

— Я и в самом деле нуждаюсь в твоей помощи, — сказал Фалькон. — Твоя мать бывает в доме Диури в Фесе?

— Конечно. Она наведывается туда ежемесячно. Считает это своим долгом из-за отца. Но знать о вашем плане она не должна. Она очень привязана к Мустафе. Как пишет отец, Мустафа ему был вместо брата, мама и относилась к нему всегда соответственно.

— А тебе он был дядюшкой.

— Самозваным, — сказал Абдулла, стрельнув глазами в Фалькона. — В письме отец этого не касается, но Мустафа — человек влиятельный. Не говоря ни о чем другом, он крупный делец, у него большая торговля коврами. Туристы носят его на руках, хоть он и презирает их от всей души. Я бы не советовал вам лезть в это дело.

— Юсра нужна мне, чтобы проникнуть потом в дом Диури.

— Это вполне реально. Что может быть естественнее для нее при теперешних обстоятельствах, чем поездка в Фес, чтобы выразить сочувствие другим женщинам в семье и погоревать вместе с ними? От нее этого и ждут, — сказал Абдулла. — А что, эта женщина с вами, эта Консуэло, она что, мать этого мальчика?

Фалькон кивнул. Его поразила трансформация юноши — из разболтанного долговязого подростка, каким он был всего месяц назад во время их совместно проведенного отпуска, в последние полчаса он превратился в осмотрительного и целеустремленного молодого человека.

— Лучше ни Лейле, ни маме ничего не говорить насчет мальчика. Женщины семейства Диури очень хорошо друг друга знают, а моя мать — плохая актриса, — сказал Абдулла. — По приезде она сразу же встретится с матерью Мустафы, а это страшная женщина. Возможно, она и не совсем в себе, но глаз у нее зоркий.

— Хорошо, но как в таком случае я проникну в дом?

— Мать буду сопровождать я, но беседовать с женщинами не пойду, останусь внизу и открою вам дверь.

— Ты знаешь этот дом?

— Мне знаком там каждый закоулок. Детьми мы с Лейлой часто играли в нем, а вам же известно, что такое дети, их привычки. Мы облазили весь дом, исследуя все ходы и выходы, все потайные места и черные лестницы. Не беспокойтесь, Хавьер. Все получится. Думаю, что разумно будет поехать нам туда раздельно. Мы поедем в Фес как убитые горем родственники, — продолжал Абдулла, записывая и передавая Фалькону свой номер мобильника, — а вы позвоните мне, когда будете готовы, и я постараюсь, чтобы в фесском доме все прошло гладко, без сучка без задоринки.

Они вновь обнялись. Абдулла прошел к двери, сунул ноги в бабуши. Фалькон чувствовал за всеми этими действиями неустанную и напряженную работу его мозга.

— Ничто не заставит меня отступить, Хавьер, — сказал юноша.

— Но помни, Абдулла, что отец пожертвовал жизнью, чтобы ты не перенес тех страданий, что выпали на его долю. Ты ведь прочел письмо. Он не хотел быть шпионом и не хотел подобной судьбы для тебя.

В этот жаркий душный вечер все их дела в Фесе завершились очень быстро.

Женщины семейства Диури не слишком горевали о гибели матери Бараката, гораздо больше их взволновали и смутили рана Абдуллы и неожиданно открывшееся присутствие в доме ребенка и собаки. Когда Абдулла сказал им, что ножевую рану ему нанесла их сумасшедшая родственница, они были потрясены. Фалькон осмотрел рану. Плечевой мускул был сильно рассечен, но, несмотря на обилие крови, рана не казалась особенно серьезной. Женщины принесли спирт и бинты. Фалькон обработал и забинтовал рану, но сказал, что необходимо наложить швы. Учитывая все обстоятельства ранения, он посоветовал Абдулле сделать это в Сеуте, Юсре и Лейле же остаться в Фесе.

Переулками их провели к машине. Консуэло не позволила Фалькону нести мальчика. Ее пугало то, что Дарио до сих пор не пришел в себя, но ровный пульс мальчика внушал надежду. В 9.30 вечера они выехали на Сеуту. По дороге Фалькон позвонил Альфонсо, портье отеля «Пуэрта-де-Африка», и предупредил его о том, что примерно к часу ночи по марокканскому времени они подъедут к границе и им понадобится помощь, чтобы пересечь ее. Абдулла скинул с себя испачканную кровью одежду и вновь облачился в траур. При нем было удостоверение, но паспорт свой он оставил в Рабате. Консуэло предусмотрительно захватила документы Дарио. Фалькон сказал также Альфонсо, что по приезде в отель им понадобятся доктор и два номера, в которых можно было бы провести остаток ночи.

На испанскую сторону границы их провели без досмотра. Такси уже ждало. Дарио по-прежнему был совершенно недвижим — тяжелый и словно неодушевленный, как тряпичная кукла, — горько было видеть его таким. В отеле уже ждал доктор, и они сразу же поднялись в номер. Доктор поднял веки мальчика, посветил фонариком ему в зрачки, послушал сердце, легкие, тщательно осмотрел его всего и на локтевых сгибах обнаружил следы уколов. Ничего серьезного, объявил доктор, просто Дарио накачали транквилизаторами.

Едва взглянув на рану Абдуллы, он тут же пригласил его проехать с ним в его кабинет, где он основательно почистит ее и наложит швы. Фалькон и Консуэло вымыли Дарио в ванне и уложили в постель. Сами они легли, прикорнув по бокам ребенка, и еще до полуночи их разбудил плач Дарио. Что с ним происходило, он не помнил. Смутно вспоминался лишь магазин футбольного клуба, откуда его увели; что было потом и кто это сделал — совершенно улетучилось у него из памяти.

Было решено, что Абдулла поедет с ними и останется с Фальконом в Севилье, пока будет идти расследование убийства Бараката и гибели его матери. В такси они въехали на паром и в 3.30 пересекли пролив. Они вернулись в Севилью, где Фалькон оставил Консуэло и Дарио в Санта-Кларе, препоручив их заботам сестры Консуэло и ее старших сыновей, Рикардо и Матиаса. Сам же Фалькон вместе с Абдуллой отправился в управление, где передал пробу на ДНК Бараката в лабораторию экспертам, попросив их сверить результат с образцами из их банка данных.

— Знаешь, тебя комиссар Эльвира ищет, — сказал Хорхе.

— Он вечно меня ищет. А я еду домой спать, — сказал Фалькон. — Вы меня не видели.

Захватив Абдуллу, он отправился домой. Энкарнасьон накормила их. Фалькон выключил мобильники и выдернул шнур домашнего телефона. Он лег спать и проспал без просыпу весь день и всю ночь.

На следующее утро он осмотрел и обработал рану Абдуллы, не спеша позавтракал в патио, любуясь узором мраморных плит пола. В полдень он позвонил Хорхе и спросил, что слышно с анализом ДНК.

— Большие совпадения с ДНК Рауля Хименеса, — сказал Хорхе. — Проба, которую ты передал мне, могла бы принадлежать его сыну. Тебе это что-нибудь говорит?

— Это интересно.

— Тебя также должно заинтересовать, что твои подчиненные оказались на высоте. Прошлой ночью в Торремолиносе они арестовали двух инспекторов строительной комиссии, которые фигурировали на лукьяновских дисках. Им уже предъявлено обвинение в причастности к заговору, ставшему причиной взрыва, — сказал Хорхе. — А сегодня утром они задержали владельца небольшой гостиницы в Альмерии, оказавшегося по профессии электриком, к тому же прошедшего армейскую тренировку в качестве взрывника. Днем его доставят в Севилью. Рамирес пытался до тебя дозвониться, а комиссар Эльвира рвет и мечет, не зная, где ты. Я не проговорился.

Дав отбой, Фалькон позвонил Консуэло.

Дарио играл в бассейне с братьями и друзьями.

— Все произошедшее, кажется, вовсе его не затронуло, — изумленно пояснила Консуэло. — Я собиралась попросить Алисию побеседовать с ним, но боюсь, что это может его только расстроить.

— Посмотрим, что скажет Алисия. Повременим, — сказал Фалькон.

Он рассказал ей о сходстве ДНК Бараката и Рауля. Консуэло не могла представить себе, каким образом ее покойный муж Рауль Хименес может являться отцом Мустафы Бараката.

Слушаю (исп.).

Компания по перевозке ценных грузов.

Черт (исп.).

Шлюха с сигарой (исп.).

Минуточку (исп.).

Привет. Хавьер! Как дела? (исп.)

Очень приятно (исп.).

Пока.

Педераст (исп.).

Фамилия Фалькона созвучна с английским falcon — сокол.

«Куба либре» («Свободная Куба», исп.) — коктейль из рома, колы и лайма, один из самых популярных в мире.

Кинофильмы, которые показывают на дешевых дневных сеансах (фр.).

Нет, нет, нет, вовсе нет (исп.).

Барственный (исп.).

Картофель в томатном соусе с перцем чили и тимьяном.

Мост Аламильо через Гвадалквивир построен архитектором Сантьяго Калатравой для соединения с островом Картуха, где проходила всемирная выставка «Экспо-92».

Гостиница (исп.).

Прощайте (исп.).

Окорок (исп.).

Бык! (исп.)

«Кристаль» (фр. «Хрусталь») — одна из самых дорогих марок шампанского в мире. Это вино было создано Луи Родерером специально для императора Александра II и разливалось в хрустальные бутылки. В наше время продается в бутылках из белого стекла.

Мойщик посуды (исп.).