По субботам бары работают до трех ночи, так что домой я добрался без четверти четыре, заскочив позавтракать в «Райкерс» на углу Кристофер-стрит и Седьмой авеню. Швырнул на диван «Ньюс» и «Миррор», сбросил пиджак и кинул сверху. Очень хотелось спать.

Тут заверещал домофон, он у меня громкий, насквозь пробирает. Я метнулся, нажал кнопку, потом поднял пиджак и повесил на спинку стула, чтобы никто не сел сверху, а газеты сунул в ящик комода — так вернее будут на месте, когда встану. Дверь я отпер как раз вовремя, они и постучать не успели.

В комнату вошли четверо. Лучше сразу расскажу, кто есть кто, потому что моя история большей частью касается двоих из этой компании.

Филип Туриан — семнадцатилетний юноша, сын турка и американки. Может выбирать из нескольких имен, но предпочитает зваться Туриан, хотя по отцу он Роджерс. Черные кудри, падающие на лоб, белоснежная кожа, зеленые глаза. Остальные еще не успели войти, а мальчишка уже развалился в самом удобном кресле, перекинув ногу через подлокотник.

Туриан из тех, кому литературные педики посвящают сонеты. «О, эллин юный, прекрасный, темнокудрый…» и тому подобное. На нем очень грязные брюки и рубашка хаки. Закатанные рукава обнажают крепкие бицепсы.

Рэмси Аллен — солидный седовласый мужчина лет сорока, высокий и несколько обрюзглый. Смахивает на бывшего актера, ныне не у дел, или еще на кого-то из бывших. Южанин и, как все южане, хвастается благородным происхождением. Вообще-то не дурак, однако, глядя на него сейчас, этого никак не скажешь. Втюрился в Филипа и ходит за ним хвостом, слюни пускает. Ал отличный парень, лучшего приятеля трудно найти, да и Филип ничего, но когда они оказываются вместе, что-то происходит — словно возникает некая взрывоопасная смесь, что действует на нервы всем окружающим.

У Агнес О’Рурк простое ирландское лицо и коротко стриженные черные волосы. Вечно в брюках. Открытая, мужественная, на нее всегда можно положиться. Майк Райко — рыжий финн, моряк торгового флота в запачканной робе. Ему девятнадцать.

Вот и вся четверка, здесь, передо мной. Агнес протягивает бутылку.

— «Канадиан клаб»! — киваю я одобрительно. — Заходите, присаживайтесь.

Разумеется, все и так уже сели. Я достаю бокалы для коктейлей, и каждый наливает себе по глоточку неразбавленного, только для Агнес пришлось принести воды. Филип весь вечер развивал новую философскую идею, и теперь жаждет меня просветить.

— У меня все выводится из положения, — начинает он, — что творчество — это добро, а расточительство — зло. Пока ты творишь, хорошо, а грехом можно считать лишь пустую растрату собственного потенциала.

Глупо, на мой взгляд.

— Ладно, я простой бармен, в тонкостях не разбираюсь, только реклама мыла — это ведь тоже творчество, разве нет?

— О да, но расточительное творчество! У меня все по полочкам разложено. Бывает и наоборот, творческое расточительство, например, вот как наш с тобой разговор.

— В общем-то, конечно, но по каким критериям отличить растрату от творчества? — не сдаюсь я. — Так кто угодно может сказать, что он один творит, а все остальные только тратят. Такие общие понятия теряют всякий смысл.

Аргумент его явно ошарашил. Видимо, серьезных оппонентов новая теория до сих пор не встречала. Во всяком случае, философская беседа на этом закончилась — к моему большому удовольствию, потому Что подобные идей я отношу к категории полного бреда.

Не найдя что ответить, Филип спросил, нет ли у меня марихуаны. Я ответил, что мало, но ему очень хотелось покурить. Я достал, что было, из ящика стола, и мы пустили сигарету по кругу. Травка была паршивая, и никто ничего не почувствовал. Райко, который до сих пор молча сидел на диване, покачал головой.

— Я как-то раз выкурил шесть таких косяков в Порт-Артуре, штат Техас… и ничего не помню о Порт-Артуре, штат Техас.

— Марихуана теперь редкость, — заметил я, — не знаю, где теперь достану.

Тем не менее Туриан схватил еще одну сигарету и закурил. Тогда я взял бутылку и налил свой бокал до краев. Странно: у этой компании никогда нет денег, откуда взялся «Канадиан клаб»?

— Агнес стащила виски в баре, — объяснил Ал.

Они пили пиво у стойки в «Гамельнском крысолове», и вдруг Агнес говорит: «Бери сдачу и иди за мной, у меня бутылка за пазухой». Он и пошел, а сам перепугался больше нее, даже не видел, как она это сделала.

Вечер тогда еще только начинался, так что теперь от большой бутылки мало что осталось. Я поздравил Агнес с удачей, она самодовольно улыбнулась.

— Мне не трудно, могу еще сколько угодно взять.

«Только без меня», — подумал я.

Беседа заглохла, мне слишком хотелось спать, не до болтовни. Потом кто-то что-то сказал, но неразборчиво. Поворачиваюсь и вижу — Филип откусил от бокала большой кусок и пережевывает. Хруст такой, что слышно на всю комнату. Агнес и Райко морщатся, будто кто-то скребет железом по стеклу.

Филип прожевал, взял воду Агнес и запил. Ал тоже откусил от своего бокала, я сходил за водой и для него. Агнес спросила, как я думаю, умрут они оба или нет. Я сказал, что нет, — это безопасно, если мелко прожевывать — все равно что проглотить немного песку. Все эти разговоры про смерть от толченого стекла — брехня.

Тут мне пришло в голову пошутить.

— Совсем забыл о гостеприимстве, — начал я. — Кто-нибудь есть хочет? У меня сегодня припасено кое-что особенное.

Гости выковыривали из зубов остатки стекла. Ал пошел взглянуть в зеркало: на деснах у него выступила кровь.

— Да, — откликнулся он из ванной.

Филип объявил, что от стекла у него разыгрался аппетит. Ал поинтересовался, не получил ли я еще одну посылку от мамаши.

— Вообще-то да, — ответил я, — кое-что остренькое.

Пошел в кладовку, пошуровал там и вынес им поднос, на котором красовались старые бритвенные лезвия и баночка горчицы.

— Вот гад, — возмутился Филип, — я же и в самом деле голодный.

— Вот и ешь, — расхохотался я.

— Я видел в Чикаго, как один тип жевал лезвия. — сказал Райко. — Лезвия, стекла и электрические лампочки, а в конце сожрал фарфоровую тарелку.

Гляжу, а они все, кроме Агнес, уже лыка не вяжут. Ал уселся у ног Филипа и смотрит на него с дурацким влюбленным видом. Скорей бы убрались, что ли.

Тут Филип встает, покачиваясь, и говорит:

— Пойдемте на крышу!

— Давай! — Ал тут же вскакивает на ноги, будто в жизни не слыхивал предложения чудеснее.

— Нет, не надо, разбудите хозяйку, — пытаюсь я их остановить. — Да и что там интересного?

— Иди к черту, Деннисон, — отмахивается Ал, возмущенный, что кто-то смеет противоречить его кумиру.

С трудом переставляя ноги, они вываливаются в дверь и топают вверх по лестнице. Хозяйка с семейством проживает этажом выше, а дальше уже крыша.

Я сажусь и наливаю себе еще порцию виски. Агнес пить больше не хочет и собирается домой. Райко уже задремал на диване, так что я доливаю себе все, что осталось. Агнес собирается уходить.

С крыши доносится какая-то возня, потом снизу, с улицы — звон разбитого стекла. Мы подходим к окну.

— Должно быть, стакан бросили, — говорит Агнес.

Похоже, так оно и есть. Осторожно выглядываю, какая-то тетка смотрит вверх и матерится. Светает.

— Вот ублюдки! — орет она. — Так и убить недолго!

Лучшая защита — это нападение.

— Заткнись, а то всех перебудишь, — рычу я. — Ступай своей дорогой, пока фараонов не кликнул! — И закрываю окно, как будто вылез из постели и снова ложусь.

Спустя минуту женщина уходит, продолжая сыпать проклятиями. Я тихонько присоединяюсь к ее бормотанию, вспоминая, сколько неприятностей мне успела доставить эта парочка. В Ньюарке они разбили мою машину, а в Вашингтоне меня выставили из отеля, потому что Филипу вздумалось отлить из окна. Всего и не упомнишь, по большей части студенческие выходки в стиле начала века. Едва оказываются вместе, тут оно и начинается, а поодиночке — нормальные ребята.

Я включил свет, и Агнес ушла. На крыше стало тихо.

— Надеюсь, им не пришло в голову сигануть вниз, — сказал я сам себе. Райко уже спал. — Ладно, если хотят, пускай так и ночуют наверху. Мне спать пора.

Я разделся и лег в постель, оставив Райко храпеть на диване. Было уже почти шесть.

Я ушел от Деннисона в шесть и отправился домой на Вашингтон-сквер. Вокруг стоял холодный туман, солнце едва выглядывало из-за причалов Ист-ривер. Заглянув сперва в «Райкерс» в надежде найти Фила и Рэмси Аллена, я двинулся на восток по Бликер-стрит.

Под конец я был такой сонный, что ровно идти не мог. Поднялся на третий этаж к Джейни, бросил шмотье на стул и подлез к ней под бочок. Кошка скакала по постели, играя простынями.

Глаза я открыл, когда уже жарило вовсю. Радио в гостиной наяривало симфонию. Я сел, потянулся и увидел Джейни. Она сидела на диване, только что из душа, прикрытая одним полотенцем и с мокрыми волосами.

Рядом на полу сидел Фил, тоже в одном полотенце, курил и слушал музыку — Первая симфония Брамса.

— Утро доброе, — сказал я, — дай-ка и мне закурить.

Глянув искоса, Дженни подошла и протянула сигарету. На «доброе утро» она ответила довольно язвительно.

— Черт, — проворчал я, — ну и жара.

— Отлепись от постели и прими душ, урод, — фыркнула она.

— Ты чего это?

— А ничего. Опять траву курил!

— Ну тебя, хватит, — отмахнулся я, пробираясь в ванную. — Какая трава, одно название.

Июньское солнце било в окна, и под холодным душем ощущение было, словно ныряешь в пруд где-нибудь в Пенсильвании.

После душа я тоже завернулся в полотенце и, усевшись в гостиной со стаканом холодного оранжада, стал расспрашивать Фила, куда они вчера ходили с Алленом. Он сказал, что после Деннисона они пошли к Эмпайр стейт билдинг.

— Почему Эмпайр стейт билдинг? — удивился я.

— Кажется, мы хотели спрыгнуть оттуда, — ответил он, — точно не помню.

— Ничего себе.

Мы немного поговорили о «Новом видении» — теории, которую разрабатывал Фил, — а потом я допил оранжад и пошел в ванную надевать брюки. Сказал, что хочу есть.

Пока Джейни и Фил одевались, я зашел в уголок за перегородкой, который назывался у нас кабинетом, и стал перебирать всякое барахло в ящике стола. Пора было начинать готовиться к новому плаванию. Я выложил кое-что на стол, а когда вернулся в гостиную, они уже оделись. Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Когда снова в плавание, Майк? — спросил Фил.

— Думаю, через недельку-другую.

— Врешь ты все, — встряла Джейни.

— Вообще-то, — начал он, когда мы переходили площадь, — я и сам подумываю уйти в море. Все нужные бумаги есть, но я ни разу не пробовал. Слушай, как попасть на корабль?

Я в общих чертах просветил его. Фил удовлетворенно кивнул.

— Так и сделаю, — сказал он. — А может так получиться, что мы окажемся в одной команде?

— Запросто, — ответил я. — А ты давно это решил? Что скажет твой дядя?

— Будет только счастлив. Он у меня патриот. К тому же избавится от меня хоть ненадолго.

Идея мне, в общем, понравилась, я ему так и сказал. В плавании всегда лучше иметь верного друга на случай каких-нибудь разборок внутри команды. Волк-одиночка, который вечно держится в стороне, рискует огрести массу неприятностей, потому что невольно вызывает подозрения у окружающих.

Мы зашли в «Сковородку» на Восьмой улице. У Джейни еще оставалось кое-что от последнего чека из попечительского фонда. Она приехала из Денвера, штат Колорадо и дома не была уже больше года. Ее папаша, богатый старый вдовец, живет там в шикарном отеле и время от времени присылает письма про свою роскошную жизнь.

Мы с Джейни взяли яичницу с беконом, но Филу вдруг захотелось яиц в мешочек. Два яйца, варить три с половиной минуты, сказал он. Новая официантка, стоявшая за стойкой, скорчила кислую физиономию. Экзотический вид Туриана то и дело вызывает косые взгляды — люди думают, что он какой-нибудь наркоман или педик.

— Только Аллену ничего не говорите, — сказал он. — Весь смысл в том, чтобы избавиться от него. Если он узнает, то все испортит.

Я рассмеялся, но Фил настаивал:

— Этот тип на все способен, я его давно знаю.

— А почему бы тебе просто не послать его подальше?

— Это на него не подействует. Некоторое время мы молчали, попивая томатный сок.

— Непонятно что-то, — сказал я. — Он вроде безобидный, и ты сам позволяешь ему таскаться за тобой всюду, да и польза от него бывает.

— Достал он меня своей пользой.

— Ну, узнает он, и что сделает?

— Да что угодно!

— А если ты уже уйдешь в плавание?

— Придем в порт, а он там, ждет на причале в берете и щелкает ракушки в компании арабских мальчиков.

— Хорошо сказано, — усмехнулся я.

— И правильно, — вмешалась Джейни, — не говори ничего этому педику.

— Нет, про ракушки — это ты здорово, — повторил я.

Нам подали заказ, но яйца Филу достались совершенно сырые. Он подозвал официантку и продемонстрировал жидкий белок, тянущийся за ложкой.

— Вы же так и заказывали — жидкие, — уперлась она. — Мы назад ничего не берем.

Фил решительно оттолкнул тарелку.

— Хорошо, тогда еще два, варить четыре минуты. Может, теперь получится.

Он повернулся ко мне и снова заговорил о своем Новом видении. Официантка раздраженно забрала яйца и крикнула в окошко на кухню: «Еще два, четыре минуты».

На этот раз все получилось. Она со стуком поставила тарелку перед Филом, и он спокойно принялся за еду.

— Так, — сказал я, доев, — короче, завтра иди на Бродвей, куда я сказал, и оформляйся. Через неделю, не позже, получим место на судне. Уйдем в море, и Аллен так ничего и не узнает.

Фил кивнул.

— Отлично, чем раньше, тем лучше.

— Только выбирать не придется, — предупредил я, — куда скажут, туда и поплывем.

— Да все равно, хотя, конечно, хотелось бы во Францию.

— Мне тоже хотелось бы, но ты ведь там был?

— Только с матерью, в четырнадцать лет, и гувернантка вечно вертелась рядом. Я хочу в Латинский квартал.

Я развел руками.

— Латинский квартал в Париже, а мы с тобой увидим только полоску берега в Нормандии. В Париж никак не получится.

— Ничего, прорвусь. Главное — свалить из Америки.

— Во всяком случае, Рэмси Аллен останется за кормой.

— Надеюсь, — кивнул он.

— А в море будет куча времени, чтобы писать стихи, — добавил я.

— Да, здорово. Джейни пожала плечами.

— Мог бы и здесь, в Нью-Йорке, и стихи писать, и свое видение разрабатывать.

— Здесь Ал, он душит мои идеи на корню, — усмехнулся Фил. — Старому поколению их не понять.

— Не слишком-то ты уважаешь своего достопочтенного наставника, — заметил я.

Фил мрачно скривился.

— Ерунда все это, — хмыкнула Джейни. — Деньги надо зарабатывать. Вот вернетесь, махнем на всю зиму во Флориду или Нью-Орлеан, да мало ли куда… Стихи, тоже мне придумали.

У нас были сигареты, но спичек не оказалось. Фил окликнул официантку:

— У вас спички есть, мисс?

— Нет, — ответила она.

— Тогда найдите, — спокойно и четко произнес он.

Девушка достала из-под стойки коробок и бросила ему, попав в мою тарелку из-под яичницы. Несколько ломтиков картошки отскочили на стойку. Филип поднял спички и дал всем прикурить, потом бросил коробок обратно.

Официантка вздрогнула от неожиданности.

— И зачем только я их вам дала! Фил молча улыбнулся.

— Может, у нее месячные? — предположил я.

Ко мне тут же двинулся крепкий коротышка.

— Ты что тут, самый умный?

— Ага.

Запахло дракой. Джейни поспешила вмешаться.

— Эта сучка сама все начала. Почему бы вам не найти другую официантку?

Коротышка бросил на нас злобный взгляд и отвернулся.

— Ну их, пошли отсюда, — сказала Джейни, доставая деньги.

Мы нашли скамеечку на Вашингтон-сквер и устроились в тенечке, но мне скоро надоело, я сел на газон и стал жевать травинку, размышляя, какие книги возьму с собой в плавание и как мы с Филом проведем время в каком-нибудь иностранном порту. Фил и Дженни говорили о его девушке, Барбаре Беннингтон — для друзей просто Бабе — о том, как она отреагирует на его внезапный отъезд.

Мимо шел старый пьянчужка и бормотал что-то вслух. Остановился у нашей скамейки и стал смотреть на меня. Никто не обращал внимания, он начал злиться. Старикашка был проспиртован насквозь, дергался всем телом и рычал.

— А-р-р… — начал он, но потом двинулся дальше.

Фил с Джейни продолжали разговаривать. Вдруг старик вернулся и снова уставился на меня.

— Ты кто? — прохрипел он.

Я дернулся и прорычал: «А-р-р».

— Иди домой! — прикрикнул на него Фил. Старикашка испугался и потащился прочь, продолжая дергаться и рычать на скамейки и деревья.

Мы посидели еще немного и пошли домой. Фил сказал, что идет прямо к себе и начинает собираться. Он снимал двухкомнатную квартирку с отдельной ванной в семейном отеле неподалеку от Джейни.

Мы как раз сворачивали за угол и встретили Джеймса Кэткарта из Нью-Йоркской школы бизнеса. Он вызвался помочь нашему приятелю собрать вещи. Фил тут же стал втолковывать ему, чтобы молчал. Кэткарт был хорошим другом, но Фил все равно опасался, что слухи дойдут до Рэмси Аллена.

Мы с Джейни поднялись наверх и приняли вместе душ, а потом сели в гостиной поболтать. Я занял кресло-качалку напротив дивана, где устроилась Джейни — в одном полотенце, по-туземному. Смотрел я, смотрел на это полотенце и вдруг почувствовал, что оно меня раздражает. Встал, стащил его и вернулся в кресло.

— Не понимаю, почему тебя так тянет в море, — проворчала Джейни.

— Не бойся, это ненадолго, — ответил я.

В воскресенье я встал часа в два, подмел осколки бокалов и сходил позавтракал на углу, а заодно купил номер «Рейсинг форм» с новостями скачек. Вернулся домой и стал читать вчерашние газеты, а потом проглядел «Рейсинг форм», но ни одна лошадь мне не понравилась.

Около четырех заглянул Дэнни Борман, он работает на военном заводе и похож на актера Джорджа Рафта, только ростом повыше. Рассказал, что последние две недели дела идут не очень: никак не может найти работу по подряду, где платят сверхурочные, а с другой связываться не хочет.

— Слушай, есть просьба, Уилл, — говорит.

— Какая?

— Одолжи мне свою мухобойку, а? А я-то думал, деньги просить станет.

— Само собой, Дэнни, не вопрос. Кистень был запрятан под рубашками в шкафу. Я протер его как следует шелковым платком и отдал Дэнни. Вот это настоящий мужик, не то что Филип с Алом — пальцем не шевельнут, чтобы денег заработать, только попрошайничают.

— Ты там поосторожнее.

— Уж как-нибудь, — хмыкнул он, — не впервой.

Дэнни направлялся в северную часть Ман-хэттена, и я решил присоединиться, потому что хотел заглянуть к Алу.

В дверях он посторонился.

— После вас.

— Нет уж после вас, — возразил я самым изысканным тоном. — Ты же гость.

Дэнни помешан на этикете, изучил книжку Эмили Пост от корки до корки.

Я доехал с ним до Сорок второй улицы, он сошел там, а я на Пятидесятой. Добрался пешком до Пятьдесят второй, где жил Ал — между Пятой и Шестой авеню, прямо над ночным клубом. У него самая уютная комната в доме, на втором этаже с окнами во двор. Над камином висит картина в подводном стиле, вся в розовато-лиловых и голубых тонах: юноша в плавках с жеманно-задумчивым видом приложил палец к щеке. В комнате стоит длинная мягкая кушетка, единственное во всем доме удобное место для сидения.

На кушетке уже устроились двое, и еще четверо — на кровати, так что я подошел к высокому окну и стал болтать с Хью Мэддоксом.

Кушетку занимала Агнес О’Рурк, а Делла примостилась на подлокотнике. Делла — двадцатилетняя лесбиянка, много повидавшая на своем веку. На ее счету две или три душераздирающих истории и четыре попытки самоубийства.

Рядом на кровати расположились Джейн Боул и Том Салливан, они живут вместе где-то на Восточных Сороковых и каждый день обходят всех знакомых. Ал безуспешно пытается вычеркнуться из их списка.

Уселся он тоже на кровати, бок о бок с Банни. Эта девица из хорошей бостонской семьи всем рассказывает, что она клептоманка. Банни по уши влюблена в Ала.

Грязнуля Крис Риверс никогда не принимает ванну и не убирает в комнате. Зубы тоже не чистит, они у него совсем позеленели. Крис сидит на стуле и тупо скалится, обводя взглядом остальных гостей.

Ладно, у каждого свои проблемы. Я спросил у Хью, что новенького, и он ответил, что его разыскивает ФБР.

— Ого! — удивился я. — За что это, интересно?

— Вероятно, насчет призыва, больше ничего в голову не приходит. Они вертелись у Тридцать второго пирса, но там никто не знает моего адреса.

— А призывная категория у тебя какая?

— Не знаю, теперь и не поймешь… Я им дал адрес девушки, которая потом переехала, а когда они явились ко мне на новую квартиру, комендант подумал, что это по поводу налогов, и сказал, что такого не знает. В общем, я и оттуда съехал, и адреса вообще не оставил, потому что задолжал квартирную плату за месяц.

— А сначала какая была?

— «Три-А», но с тех пор я развелся, два года прошло.

Хью портовый грузчик, ему около тридцати, ирландец. Снимает комнатушку на верхнем этаже рядом с Риверсом. Родители у Хью богатые, но он с ними не общается.

— Ну и что ты собираешься делать?

— А что делать, пойду к ним и спрошу. От этих волчар бегать бесполезно, можно года на три сесть.

— Объясни, что произошло недоразумение, — посоветовал я.

— Все не так просто, — вздохнул он. — Черт, даже не знаю, чего ожидать.

— Похоже, адвокат нужен.

— Да, а платить чем?

Я почувствовал, что наша беседа принимает нежелательный оборот. Кто-то поднялся и объявил, что уходит. Ал тут же вскочил. — Ну, если вам пора…

Все засмеялись, а Джейн Боул потянула за собой Тома Салливана.

— Пошли, дорогой.

Ушли все, кроме Хью. Банни надулась, потому что Ал не попросил ее остаться. Крис Риверс украдкой подошел и стрельнул у меня четвертак. Ему ни разу не хватило смелости попросить больше пятидесяти центов.

Хью остался минут на десять, продолжая мрачно обсуждать свои проблемы.

— Не переживай, все обойдется, — сказал Ал.

Хью снова повторил, что случиться может что угодно.

— Ничего не говорите миссис Фраскати, — добавил он. — Я ей должен за месяц.

Потом и он ушел, торопясь на свидание с девушкой.

— Слава богу, — выдохнул Ал, — оставили, наконец, в покое. Вот уроды, разбудили меня в двенадцать и с тех пор так и сидели.

Я сел в кресло, он на кровать и продолжал:

— Вот послушай, какая удивительная история приключилась прошлой ночью.

— Давай, — откликнулся я, потирая руки.

— Значит, мы поднялись на крышу, а Фил тут же кинулся к краю, будто собирался прыгнуть. Я перепугался, заорал, но он вовремя остановился и просто бросил вниз стакан. Я подошел и спросил, что случилось, попытался придержать его за талию, а Фил вдруг обернулся и поцеловал меня, очень страстно, а потом опустился на крышу и потянул меня за собой.

— Похоже, ты дождался своего часа, — усмехнулся я. — Четыре года обхаживал. Ну-ну, продолжай, что дальше было?

— Мы поцеловались еще несколько раз, а потом он оттолкнул меня и встал.

— Неужели все?

— Потом он говорит: «Давай прыгнем с крыши вместе!» «Какой смысл?» — спрашиваю я. Он отвечает: «Как ты не понимаешь! После этого нам придется… другого выхода не останется. Или так, или бежать».

— Что он имел в виду? — не понял я. — Куда бежать?

— Не знаю… Наверное, куда глаза глядят.

— Вот и прекрасно, — усмехнулся я. — Сказал бы ему: «Отлично, дорогой, сегодня же рвем когти — и в Ньюарк».

Рэмси не оценил юмора, он был настроен серьезней некуда. Я выслушиваю от него подобную чушь с самой первой встречи.

— Во-первых, у меня нет денег… — начал он. Я вскочил с кресла.

— Денег нет? Их не заработаешь, сидя на заднице! Ступай на верфи или лавку какую грабани. Столько ждал своего шанса, а теперь…

— Понимаешь… я не уверен, что хочу этого.

— Чего?

— Ехать с ним сейчас. Боюсь, у него наступит реакция, и я останусь ни с чем.

Я в сердцах треснул кулаком по каминной полке.

— Отлично! Хочешь ждать, жди. Еще год, другой, третий — пока не сдохнешь. Знаешь, что я думаю? Весь этот твой Филипов комплекс — что-то вроде христианского рая, недостижимый платонический идеал, иллюзия, которая вечно где-то рядом за углом, но здесь и сейчас — никогда. Ты не хочешь уехать с ним, боишься проверки, потому что знаешь, что ничего не выйдет!

Он весь сжался и зажмурился.

— Нет, нет, неправда!

Я снова опустился в кресло.

— Я серьезно, Ал. Если бы вы куда-нибудь уехали вдвоем, тебе, может, и удалось бы уломать его. В конце концов, ты только об этом и мечтаешь последние четыре года.

— Нет, ничего подобного! Я вовсе не этого хочу.

Я снова вскочил, возмущенно размахивая руками.

— Ах, вот оно что, платоническая любовь! Никаких грязных телесных контактов, так, что ли?

— Нет. — Ал покачал головой. — Я хочу спать с ним, но больше всего хочу его любви Мне нужны постоянные отношения.

Я закатил глаза к потолку.

— Боже, дай мне терпение — и побольше.

В сердцах я дернул себя за волосы, и в руках остался целый клок. Надо сходить на Двадцать восьмую улицу и купить тоник Буно. В него добавляют шпанскую мушку — от облысения лучше средства не придумаешь.

— Послушай меня, — говорю я Алу, — в который раз тебе говорю, могу и по слогам повторить. Пойми, наконец: Филип нормальный! Может, тебе и удастся разок переспать с ним, в чем я сомневаюсь, но ни о чем постоянном даже не мечтай, разве что о дружбе.

Останавливаюсь и гляжу в окно, сложив руки за спиной, словно капитан на мостике боевого корабля.

— Мне нужно, чтобы он полюбил меня, — упрямо повторяет Ал.

— Ты просто спятил.

Достаю из кармана зубочистку, ковыряю в зубах. Он продолжает:

— Пройдет время, и Фил поймет меня, я знаю.

Поворачиваюсь и тычу в него зубочисткой.

— Добудь деньжат, и он будет твой.

— Нет, так я не хочу.

— То, что ты хочешь, невозможно.

— Не понимаю почему.

— Скажешь, на деньги он не падок?

— Ну, может быть… но все равно это неправильно. Даже говорить об этом не хочу.

— Факт есть факт, друг мой, пора взглянуть в лицо фактам, — изрекаю я внушительно, словно богатый папаша, наставляющий сынка. — Прежде всего займись собой, произведи на него впечатление. Посмотри на себя, ты же выглядишь как бродяга!

На нем костюм из английского твида, в котором будто несколько лет спали не раздеваясь, дешевая сорочка с Шестой авеню и потрепанный галстук от «Сулка». Типичный завсегдатай дешевых притонов. Продолжаю:

— У меня есть сведения из надежных источников, что из-за войны сейчас страшный дефицит наркотиков. Марихуану продают по пятьдесят центов за косячок, а раньше брали всего десять. Почему бы не воспользоваться ситуацией? Достанем семян и засадим участок.

Ал оживился.

— Звучит неплохо.

— Семена можно достать в лавке, где продают птичий корм. Посадим где-нибудь за городом, а через месяц-другой приедем и соберем урожай. Как подкопим немного, купим свою ферму.

После недолгого обсуждения Ал обещал, что завтра поедет искать семена.

Мы пошли перекусить в «Гамбургер Мэри», где он снова принялся обсуждать Филипа: что тот имел в виду, когда сказал то или это, и стоит ли ему звонить или лучше заявиться без предупреждения, любят ли друг друга Фил с Барбарой на самом деле, и если да, то как их поссорить. Я ел и приговаривал: да, почему бы и нет, понял, и все такое прочее — но уже не слушал. Сколько можно, год за годом одно и то же.

После ужина я пожелал ему спокойной ночи и отправился на работу в свой бар.

Заведение называется «Континентальное кафе». Его широкие раздвижные двери все лето открыты, так что можно сидеть за столиком и глядеть прямо на улицу. Официанток разрешается угощать выпивкой. Внутри все как обычно: хром, красная кожаная обивка и электрический свет.

Сегодня в баре один гомик, две шлюхи с сутенерами и обычный контингент военных. Трое полицейских агентов в штатском пьют скотч в дальнем конце стойки. Все как обычно.

Я снял пиджак и переложил из него все в карманы брюк. Потом отыскал фартук с длинными завязками, обмотал их вокруг талии и занял место за стойкой, кивнув Джимми, второму бармену. Шпики мне подмигнули. Их обслуживал Джимми — с ног сбился, подавая то скотч, то сигары, то ломтики лимона, то содовую со льдом.

С другой стороны пристроились двое морячков, ими я и занялся. Из музыкального ящика доносилось «Кого мы любим, тех не бережем».

— Эй, приятель, — спросил один, — почему эта бандура никогда не играет то, что заказываешь?

Я махнул рукой.

— Хрен ее знает, все жалуются.

Слышно было, как шпики вешают Джимми лапшу на уши насчет того, какой он классный парень, и его босс тоже, и как он должен хозяина уважать. Эта троица вечно у нас ошивается и пьет бесплатно сколько влезет: хозяин надеется, что они помогут в случае неприятностей.

Один из морячков спросил, куда подевались женщины. Я ответил, что они все в Бруклине, на каждом углу толпятся, и стал растолковывать, как туда доехать. Эти придурки толком ничего не поняли, но все равно ушли. Я забрал их стаканы и ополоснул грязной водой, вот и все мытье.

Тут появился мужчина лет пятидесяти в парусиновых брюках, сером пиджаке и такой же шляпе. Судя по виду, непростой работяга и при деньгах. Глаза осоловелые, явно поддал хорошо, но на ногах стоит твердо. Подошел к стойке с того конца, где шпики сидят, и попросил скотч.

Я стал протирать стойку и вдруг слышу, там у них какая-то перебранка. Тот, в шляпе, то ли спорите официанткой, то ли подшучивает просто, а она его посылает подальше. Один из шпиков встал, обругал этого мужика и велел убираться. Тот начал выпендриваться, мол, а ты кто такой, ну и началось. Сначала его толкнул один, потом другой, и так толкали по очереди, как футбольный мяч, пока не запихнули в угол за телефонную будку, а там прижали к стенке и принялись метелить уже от души. Я ударов тридцать насчитал, он и руки не успел поднять. Свалился как мешок, а они его подняли за шиворот и усадили на стул.

Он начал приходить в себя и стал вроде как отмахиваться, словно мух отгоняет. Шпик подумал, что тот драться лезет, и снова вмазал, да так, что со стула на пол сшиб. Двое других его подняли, отряхнули одежду и нашли шляпу.

— Слушай, друг, кто это тебя так? — спрашивает один.

У мужика глаза совсем остекленели — похоже, сотрясение. Смотрит на того, кто помогал ему встать, и говорит:

— Спасибо.

— Не за что, приятель.

Нахлобучили шляпу на голову, потом один шпик схватил бедолагу за шиворот, другой рукой сзади за пояс, подтащил к выходу и толкнул изо всех сил, так что он перескочил тротуар и врезался в припаркованную машину. Постоял, держась за нее, потом повернулся, посмотрел стеклянными глазами и заковылял куда-то в сторону Шестой авеню.

Его обидчик вернулся от двери, хохоча как школьник. Остальные двое ждали его, прислонясь к стойке.

— Еще скотч, Джимми, — бросил он под общий смех.

В баре все покатывались со смеху, но Джимми выполнять заказ не спешил. Думаю, он с удовольствием подсунул бы этим ублюдкам порцию слабительного.

Через четверть часа тип в сером пиджаке заявляется снова, уже с полицейским. Агенты в штатском сидели все там же, но он их не узнал, только повторял снова и снова, что в этом баре его избили.

Я заметил, как один из них сделал полицейскому знак. Тот обернулся к избитому.

— Что вы от меня хотите, мистер? Вы же сами говорите, что его здесь нет. Это точно то самое место?

— Да, я абсолютно уверен, — настаивает топ; — и если вы не примете меры, я найду, к кому обратиться.

— Держится уверенно, с достоинством, хоть и получил хорошую трепку. Физиономия вся распухла, а он стоит и курит, словно не замечает.

— Ну и что мне делать? — повторяет полицейский. — Вы слегка перебрали, мистер, идите-ка домой, а обо всем этом забудьте.

Тот послушал, послушал, повернулся и вышел.

Из квартиры наверху спустился хозяин, и агенты принялись рассказывать ему, что случилось. Он покачал головой.

— Вы, ребята, лучше ступайте отсюда, этот тип может устроить нам неприятности.

Они ушли, обеспокоенно переглядываясь.

Вскоре мужик в шляпе явился опять, и с ним пять человек в штатском. Записали номер лицензии заведения, поговорили с хозяином и ушли. После этого поток клиентов совсем иссяк.

Перед самым закрытием мимо проходила компания матросов, один из них сказал:

— Давайте зайдем и устроим драку. Хозяин так и подпрыгнул.

— Э, нет! — Подскочил к двери и захлопнул ее прямо у них перед носом.

Когда мы с Джимми вымыли стойку и уходили, матросы вовсю мутузили друг друга. Один лежал, раскинув руки, на тротуаре.

— Нет, ты только погляди! — сплюнул Джимми, и мы пошли к Седьмой авеню.

Он все переживал за того мужика, которого избили фараоны.

— Я много где побывал, — ворчал он, — и чем только не занимался, но все равно не понимаю, как можно видеть такое и посмеиваться. Вот кретины, посмотрел бы я, как они веселятся на его месте! Будь я хозяином бара, сказал бы им: «Парни, зря вы это. Здесь вокруг полным-полно переулков, там и развлекайтесь». А вдобавок ко всему они ушли и ни цента на стойке не оставили. Приличный человек непременно сказал бы: «Джимми, вот тебе доллар».

В понедельники весь день слонялся по квартире. Фил отправился по инстанциям оформлять документы и обещал заглянуть на обрати ном пути. Я принял душ, наведался в холодильник, посидел на пожарной лестнице с кошкой на коленях, а потом развалился в кресле и стал Думать, как, было бы здорово, если бы у Фила все получилось. Мы бы завтра же с самого утра заявились в профсоюз моряков торгового флота и нанялись на корабль.

Барбара Беннингтон сидела с Джейни. Она частенько забегала между занятиями в своем институте социальных исследований и иногда оставалась ночевать, чтобы не тащиться на Лонг-Айленд в Манхассет, особенно если утром занятия начинались рано. В общем, квартира номер тридцать два стала для них с Филом постоянным местом свиданий, да и остальные наши друзья вечно там ошивались. Джейни старалась, как могла, поддерживать чистоту и порядок, но когда квартира превращается в проходной двор, это почти невозможно. На полу вечно разбросаны книги, одежда, подушки, бутылки и прочее барахло — кошка чувствует себя там как в джунглях.

Барбара — девушка, как говорится, с запросами. Длинные черные волосы, белоснежная кожа, печальные темные глаза. Она немного похожа на актрису Хеди Ламарр и знает об этом — когда разговариваешь с ней, то и дело напускает на себя этакий мечтательный отстраненный вид. Короче, с Джейни у них мало общего, разве что мужчины, ведь мы с Филом близкие друзья.

Джейни тоже из хорошей семьи, но в ней больше непринужденности Среднего Запада. Это высокая стройная блондинка с мужской походкой, которая ругается как мужик и пьет как мужик. Кокетство Барбары заметно действует ей на нервы.

Они сидели в гостиной и обсуждали платья или что-то там еще, а я взял на кухне стакан с присохшим на дне тараканом и стал отмывать, чтобы допить молока, и тут пришел Фил. Я вышел из кухни с молоком и ливерной колбасой на куске хлеба и спросил, как дела.

— Все готово! — объявил он.

Опустив на пол синий матросский мешок с одеждой и книгами, Фил гордо показал новенькие документы: пропуск береговой охраны, разрешение военно-морской администрации и билет члена профсоюза. Я спросил, откуда у него деньги на профсоюз — оказалось, что дядюшка отстегнул, да еще и благословил.

— Отлично, — говорю, — завтра первым делом с утра идем и регистрируемся.

Он плюхнулся на диван рядом с Барбарой и показал ей бумаги.

— Честно говоря, я не думала, что ты ив самом деле решишься, — вздохнула она.

— Бедняжка Бабси, — ухмыльнулся Фил, целуя ее. — Кто теперь вольет рюмочку перно в твое нежное горлышко?

— Вот все вы так, — вскинулась Джейни. — Бросаете нас и думаете, мы будем сидеть и ждать сложа руки. По-вашему, все женщины -

Фил приосанился.

— Вы должны хранить верность парням, ушедшим в дальние края.

— Вот как? — фыркнула она, бросив в мою сторону иронический взгляд.

Я включил радио и растянулся на полу, подложив под голову Подушку.

— Я съезжаю из Вашингтон-Холла, — сказал Фил. — Можно перекантоваться здесь до отплытия?

Джейни пожала плечами.

— Мне все равно.

Фил встал и засунул мешок за диван.

Тут вошел Джеймс Кэткарт и бросил на стул свои книги. Шестнадцатилетний первокурсник, высокий и неуклюжий, он вечно цитирует диалоги Ноэля Коуарда и похож на вальяжного литературного критика в голливудском исполнении.

— Салют, ребята! — воскликнул он и спросил Фила, не передумал ли тот уходить в море.

— Поможешь переправить мои вещи к дяде? — напомнил Фил.

— Конечно! — просиял Кэткарт.

— Никто не забыл насчет Рэмси Аллена? Главное, чтобы он ничего не узнал.

Мы принялись обсуждать, что сделает Ал, если узнает, и как он может узнать, а потом перешли на общие темы. Фил с Барбарой заспорили, как обычно, об идеальном обществе.

— Там будут одни художники и артисты, — стал объяснять он. — Идеальное общество — это непременно артистическое общество, и каждый его гражданин обязан за свою жизнь пройти полный духовный цикл.

— Какой еще цикл? — не поняла Барбара. — Что ты имеешь в виду?

По радио передают ежедневную мыльную оперу: благодушный сельский старичок-врач, который только что помог молодой паре в трудной ситуации, давал жизненные советы под переливы органной музыки. «Запомните, — говорит он, — в жизни иногда приходится делать то, что не хочется, но делать это все равно нужно».

Фил продолжал излагать свою теорию:

— Я имею в виду цикл духовного развития. Каждый совершает жизненный круг, в артистическом смысле, посредством искусства, и это его личный творческий вклад в дело всего общества.

«Я практикую в Элмсвилле уже почти сорок пять лет, — объясняет старичок, — и понял одну очень важную вещь про людей».

— Как же достичь такого уровня общества? Ш спрашивает Кэткарт.

— Не знаю, — отвечает Фил. — Наше общество слишком далеко от идеала, так что о подробностях ничего сказать не могу.

«Плохих людей, в сущности, нет… — изрекает сельский врач, задумчиво попыхивая трубкой. — Погоди, сынок, не перебивай, я знаю, что Ты хочешь сказать. Я прожил намного больше вас. Вы делаете первые шаги по дороге жизни, так выслушайте меня, это будет вам полезно. Может быть, я и старый дурак, но…»

— Даже в нашем неидеальном обществе есть люди, — продолжает Фил, — которые могут служить прототипом будущих артистических граждан. Чем больше появится таких деятелей искусства, тем скорее реализуется идеальное мироустройство.

— А первый шаг к идеальному обществу — это Атлантическая хартия? — перебивает Барбара. — Что-то не похожи Рузвельт и Черчилль на деятелей искусства.

«Бывают, конечно, и трудные времена, — вздыхает сельский врач. — Жизнь прожить — не поле перейти. Случается, падаешь духом, опускаешь руки… а потом вдруг…»

— Про Рузвельта и Черчилля ничего не могу сказать, — кривится Фил, — скорее всего их задача — выполнить грязную работу, необходимую для прогресса.

«А потом вдруг, — энергично восклицает старичок, — что-то происходит! Удача поворачивается к тебе лицом, проблемы решаются словно сами собой, разбитая дорога жизни оборачивается цветущим садом, и понимаешь…»

— Только артистическая натура способна открыть Новое видение! — горячо доказывает Фил. — Черт побери, да заткните вы, наконец, этого придурка!

Я вскочил и выключил радио. На этом дискуссия и закончилась. Кэткарт пошел в ванную, а Фил с Барбарой стали обниматься.

— Развлекайтесь, детишки, — сказал я и пошел за перегородку в кабинет. Джейни пристроилась рядом на ручке кресла.

— Мики, не уезжай!

— Да успокойся ты. Всего месяц-другой, а потом мы вернемся с кучей денег.

— Мики, не надо.

— Ерунда.

Она начала всхлипывать. Я взял ее руку и нежно прикусил костяшки пальцев.

— Вот вернусь, и поедем во Флориду.

— Я люблю тебя.

— А я тебя.

— Почему бы нам не пожениться?

— Когда-нибудь — обязательно.

— Врешь, ты сам знаешь, что никогда не решишься.

— Вот увидишь. Помнишь письмо, которое я написал из Нью-Орлеана?

— Это было не всерьез, — отмахнулась она, — тебя просто похоть одолела.

— Глупости.

Я познакомился с Джейни год назад, когда еще мнил себя доктором Фаустом, и с тех пор живу с ней в Нью-Йорке в перерывах между плаваниями. Не женился до сих пор только потому, что с деньгами плохо. Вечно ною, как мне осточертела работа, так что ничего пока не меняется.

Мы вышли в гостиную, Фил с Барбарой все еще миловались. Он лежал сверху, сбоку виднелось ее голое бедро. Странно, но они никогда не спят вместе по-настоящему — могут всю ночь провозиться вот так на диване, даже раздетые, и все впустую. Что за полудевственность, не понимаю.

Наконец Фил поднялся и сказал:

— Давайте все вместе перевезем мои вещи к дяде.

Мне не очень хотелось, но он обещал, что потом будет выпивка. Дядя даст еще денег. В результате пошли все, кроме Джейни, которая надулась на меня и ушла в спальню. Я заглянул туда, поцеловал в макушку и стал уговаривать, но она не ответила. Даже кошка, и та на меня злобно поглядела.

Кэткарт, Фил с Барбарой и я завернули за угол и пошли к семейному отелю, где жил Фил. Увязали все его пожитки и спустили в несколько приемов на лифте.

На стенке висел плакат с фотографией его отца и надписью «Разыскивается». Рядом — мазохистская плетка. Фил любовно уложил их рядышком в коробку. Еще там были репродукции, книги, грампластинки, мольберты и полные коробки всякого барахла, которое он вечно копит.

Мы выволокли все это к подъезду и отправили Кэткарта ловить такси. Он из тех, кто обожает ловить такси. Пока ехали, Барбара все приставала ко мне с разговорами. В конце концов зациклились на негритянском вопросе.

— Я негров люблю, — заявил я, — хотя, может, я и пристрастен, потому что со многими знаком.

— А если бы твоя сестра вышла замуж за негра? — спросила Барбара.

— Что? — воскликнул Фил и взглянул на нее, словно видит в первый раз.

Мы как раз ехали на такси по Пятьдесят седьмой мимо Карнеги-Холла, и рядом пристроился блестящий черный катафалк. Вместо того, чтобы сказать Барбаре еще что-то, Фил высунулся в окно и крикнул водителю катафалка:

— Что, совсем мертвый?

Тот был при полном параде, в черном костюме, фуражке и все такое, но лицо его выдавало.

— Мертвее не бывает! — крикнул он в ответ и нажал на газ.

Катафалк вклинился между двумя машинами, скользнул вдоль самого тротуара и погнал по Седьмой авеню. Водитель оказался еще тот. Мы здорово посмеялись, и вскоре такси подъехало к Центральному парку, рядом с которым жил дядюшка Фила.

Вещи свалили в холле шикарного здания. Фил велел швейцару заплатить за такси. Когда все пошли к лифту, я сказал, что подожду внизу. Я два дня не брился и вообще одет был не по случаю — голубой свитер с пятнам и от виски и парусиновые брюки. Уселся на тротуаре — под навесом возле палатки с апельсинами, — и стал дышать свежим воздухом; Парк был совсем рядом, прохладный, полный темной пышной зелени. Спускались сумерки, я сидел и думал о том, что совсем скоро окажусь на корабле.

Минут через пять все спустились, и мы рванули в коктейль-бар за углом. Барбара и Кэткарт сели рядышком и спросили пива, а мы с Филом предпочли мартини. Потом заказали по второму кругу. Это было приличное местечко на Седьмой авеню, и бармен неодобрительно поглядывал на нашу одежду.

Фил стал пересказывать мне «Третью мораль» Джеральда Херда о биологических мутациях, о том, как самые продвинутые из динозавров превратились в млекопитающих, а отсталые динозавры-буржуа просто-напросто вымерли.

Он пригубил третий бокал мартини, взглянул мне в глаза и взял за руку.

— Вот представь, — сказал он. — Ты рыба, живешь в пруду, а пруд пересыхает. Нужно мутировать в амфибию, но кто-то к тебе пристает и уговаривает остаться в пруду, мол, все обойдется.

Я спросил, почему бы ему в таком случае не заняться йогой, но он сказал, что море подходит больше.

В баре работало радио. Диктор читал новости о пожаре в цирке и, как обычно, смаковал сочные детали. «Бегемоты сварились прямо в своих бассейнах», — сказал он. Фил повернулся к Барбаре.

— Как насчет порции отварного бегемота, крошка?

— Не смешно, — хмыкнула она.

— Так или иначе, пора подкрепиться, — заявил он.

Мы двинулись в кафе-автомат на Пятьдесят седьмой и взяли по горшочку тушеных бобов с ломтиком бекона. Пока ели, Фил даже не смотрел на Барбару, и развлекать ее приходилось одному Кэткарту.

Потом мы сели в подземку и поехали домой на Вашингтон-сквер. Фил, прислонясь к двери, молча смотрел, как мимо проносится темнота.

Кэткарт и Барбара сидели и беседовали, но ей было явно не по себе от отношения Фила. Кэткарт и сам поглядывал на Него с неодобрением.

Вернувшись в квартиру номер тридцать два, мы захватили Джейни, которая уже перестала на меня дуться, и пошли в таверну «Минетта» пить перно. Фил всю дорогу подшучивал над Барбарой. В конце концов Кэткарт не выдержал и спросил:

— Что с тобой сегодня?

И в самом деле, прежде Фил никогда так себя с ней не вел. Может быть, теперь, когда с Рэмси покончено, она больше не нужна ему для опоры?

К трем часам ночи мы все порядком нагрузились перно.

В понедельник утром по почте пришел вызов из сыскного агентства. Я подал заявление о приеме на работу месяц назад и почти уже забыл об этом. Похоже, они так и не удосужились проверить мои отпечатки пальцев и фальшивые рекомендации. Пришлось ехать оформляться. Мне выдали целую кипу повесток и велели вручить адресатам.

К Алу я попал где-то уже к шести, проездив весь день по городу в поисках последнего клиента, Лео Леви. Более скользкого сына Авраама мне встречать не приходилось. Если у нью-йоркского еврея есть хотя бы несколько знакомых, в конечном счете неизбежно приходится отдавать повестку кому-то из них.

Настроение у Ала было ни к черту. Днем он позвонил Филипу, и тот сказал: «Пожалуй, тебе лучше держаться от меня подальше». Ал спросил для кого лучше, и Филип ответил: «Для меня».

— Он это что, серьезно? — спросил я.

— Да, он говорил очень неприветливо.

— Ладно, не бери в голову, — посоветовал я, садясь в кресло.

Тут постучали, и Ал спросил:

— Кто там?

В дверь заглянула Агнес О’Рурк, потом вошла и села на кровать рядом с Алом.

— Похоже, Хью забрали федералы.

— Вот как? — откликнулся я. — Он говорил, что его ищут, и сегодня с утра сам собирался к ним идти.

— Я звонила в следственную тюрьму, — сказала Агнес. — Они не признаются, что держат его, но я уверена, что Хью у них, потому что мы договорились, что он при первой возможности сообщит, как дела.

— Ты спросила конкретно, есть ли среди арестованных человек по имени Хью Мэддокс?

— Да, и мне сказали, что такой у них не значится.

Я пожал плечами.

— На самом деле, кто его знает — может, он не Мэддокс, а Маддокс или Мэдикс, или еще как-нибудь.

— Мы принялись обсуждать это, но никаких новых идей в голову не приходило, поэтому повторяли одной то же. Наконец Агнес встала и ушла. Ал снова заговорил о Филипе. Он был уверен, что это реакция на ту сцену на крыше.

— Вот-вот, не надо было тянуть, — кивнул я.

Он снова завел старую песню о любви и постоянстве, но я спорить не стал и предложил лучше сходить подкрепиться. Мы пошли в «Гриль-центр» на Шестой авеню. Есть мне захотелось только после двух вермутов с содовой, и я заказал холодного омара. Ал тоже взял себе омара и кружку пива.

— Пойду сегодня вечером и заберусь к нему в спальню, — заявил он.

Я выплюнул кусок клешни.

— Ну ты даешь! Вот это я называю брать быка за рога.

Однако Ал не шутил.

— Нет, я только проберусь в комнату, когда он будет спать, и посмотрю на него.

— А если он проснется? Подумает, что в окно влетел вампир.

— Нет, — покачал головой Ал, — он просто прогонит меня. Так уже было.

— Ты что, стоишь и смотришь, больше ничего?

— Да, — кивнул он. — Подхожу как можно ближе, чтобы только не разбудить, и стою до самого рассвета.

Я высказал опасение, что когда-нибудь его арестуют как грабителя или вообще пристрелят.

— Придется рискнуть, — обреченно проговорил Ал. — Я осмотрел дом, там можно подняться на лифте на последний этаж и вылезти на крышу по пожарной лестнице. Подожду часов до трех, а потом заберусь в квартиру, она как раз на последнем этаже.

— Смотри не перепутай, а то перепугаешь кого-нибудь другого.

— Я знаю, где его комната.

Мы доехали на метро до Вашингтон-сквер, а на выходе распрощались, потому что нам нужно было в разные стороны. Я шел по Бликер-стрит мимо стайки итальянских мальчишек, игравших в бейсбол палкой от швабры, и думал про затею. Ала. Она напомнила мне его давнюю фантазию: оказаться с Филипом наедине в темной-пещере, где стены, обиты черным бархатом и света достаточно, лишь чтобы видеть лица, Так и остаться навсегда под землей.

Когда я пришел домой, спать было еще рано. Я послонялся по комнате, раскинул пару раз пасьянс, а потом решил сделать себе укол морфия, которого не принимал уже несколько недель. Приготовил на столике у кровати стакан воды, спиртовку, столовую ложку, вату и спирт. Потом выдвинул ящик и достал оттуда шприц и таблетки морфина в пузырьке с надписью «Бензедрин». Расколол одну таблетку ножом пополам, отмерил шприцем воды в ложку, положил туда полторы таблетки и стал греть на спиртовке. Когда таблетки полностью растворились, дал жидкости остыть, набрал ее в шприц, насадил иглу и стал искать вену на сгибе локтя. Уколол ее, вытянул немного крови и дал ей смешаться с раствором, а потом ввел обратно. По телу сразу разлился покой и умиротворение.

Я убрал все со стола, разделся и лег в постель. В голову лезли мысли о Филипе и Але, и все детали их отношений, дошедшие до меня за последние два года, стали сами собой складываться в последовательную историю. Я встретил Ала в баре, где работал в то время, и с тех пор он только и делал, что болтал о Филипе. Из его рассказов я по большей части и почерпнул все подробности.

Отец Филипа носил фамилию Туриан, родился в Стамбуле и происхождение его осталось неясным. Он был строен, худощав и очень хорош собой, но очаровательную улыбку немного портил жесткий, застывший, почти стеклянный взгляд. Пробираясь сквозь толпу, он как-то особенно грациозно и в то же время агрессивно, по-звериному изгибал тело. Преодолев невзгоды ранней юности, Туриан утвердился в профессии теневого брокера, наладив успешную оптовую торговлю наркотиками, женщинами и краденым. Когда появлялся выгодный товар, он мигом отыскивал покупателя и брал немалые комиссионные с обеих сторон, предоставляя основной риск другим. Как замечал Филип, «старик не жулик, он финансист». Вся жизнь Туриана-старшего прошла среди паутины замысловатых сделок, сквозь которую он спокойно и целеустремленно пробирался.

Мать Филипа была американкой из хорошей бостонской семьи. Окончив университет Смита, она путешествовала по Европе, когда лесбийские наклонности внезапно возобладали над строгим воспитанием, что привело к интрижке в Париже с женщиной постарше. Этот эпизод поселил в душе матери Филипа беспокойство и сознание своей греховности. Типичная современная пуританка, она была способна поверить в грех, не веря в Бога. Вера казалась ей чем-то постыдным, проявлением слабости.

Через несколько месяцев в отношениях наступил разрыв, и она покинула Париж, решив никогда больше не заниматься подобными вещами. Дальше были Вена, Будапешт и, наконец, Стамбул.

Туриан подцепил ее в кафе, представившись персидским князем. Он сразу оценил перспективы союза с наследницей из богатой семьи с безупречной репутацией. Она искала в этом браке избавление от порочных наклонностей, глоток чистой атмосферы, где есть только факты и никаких метаний, страстей и неврозов. Подсознательная тяга к самоистязанию и саморазрушению была обуздана и обращена на самосовершенствование, достижение высшей гармонии в новом союзе.

Однако спокойная самодостаточность Туриана не дала осуществить эти мечты. На самом деле он ни в ком не нуждался. В результате миссис Туриан отвернулась от супруга и обратила все душевные силы и обманутые ожидания на Филипа. Она таскала сына по всей Европе, беспрестанно твердя об эгоизме и невнимательности отца и используя его как отрицательный пример.

Сам Туриан воспринял такой поворот с полным равнодушием. Он построил огромный особняк и — бок о бок с прежними сомнительными предприятиями — завел легальное дело, отнимавшее все больше времени. Наркотики, которые он прежде употреблял время от времени, чтобы обострить чувства и повысить выносливость в беспорядочной деловой суете, постепенно стали необходимостью. Туриан начал сдавать, хотя и без скандалов и нервных срывов, как бывает у западных коммерсантов. Его уравновешенность превращалась в апатию, он забывал о деловых встречах и проводил целые дни в гомосексуальных развлечениях и турецких банях, подстегивая себя гашишем. Сексуальность также постепенно угасала, уступая место противоестественному спокойствию морфия.

Ал познакомился с мадам Туриан в Париже. На следующий день он принял ее приглашение на чашку чаю в отеле «Ритц» и там встретил Филипа.

Алу тогда исполнилось тридцать пять. Он происходил из респектабельного южного семейства и после окончания Виргинского университета переехал в Нью-Йорк, где было больше возможностей для удовлетворения особых сексуальных запросов. Он работал редактором в издательстве, писал рекламные статьи, а чаще вообще не работал. Его старший брат, напротив, обладал честолюбием и трудился без устали. Он частично владел типографией, и Ал вернулся домой, чтобы помочь управлять предприятием с отличными перспективами разбогатеть через несколько лет.

В Париже Филипу было всего двенадцать, и ему очень льстило, что взрослый мужчина тратит на него столько времени, водя в кино, парки и музеи. У матери наверняка возникали подозрения, однако ее прежде всего волновали собственные недуги, которые под напором подсознательной тяги к саморазрушению уже приняли телесную форму: начались проблемы с сердцем и гипертония.

В Париже Ал приходил к чаю почти ежедневно и постоянно уговаривал госпожу Туриан переехать в Америку, где медицинская помощь лучшая в мире. «Кроме того, — добавлял он, благочестиво возводя глаза к потолку, — вы хотя бы окажетесь в родной стране, если, не дай бог, случится худшее».

Когда она призналась, что ее муж торгует наркотиками и женщинами, Ал сжал ее руку. «Вы самая храбрая женщина, которую я знаю!» — воскликнул он.

Впрочем, оказалось, что и сам Туриан обращает взгляды в сторону Нового Света. Масштаб его сделок настолько расширился, что число недоброжелателей, случайных и заслуженных, слишком возросло. Он завел тайные отношения со служащим американского консульства. Само собой, прохождение тягостных иммиграционных процедур его нисколько не привлекало.

Переговоры заняли больше времени, чем предполагалось, и в самом их разгаре мадам Туриан скончалась в Стамбуле. Последнюю неделю она лежала, угрюмо глядя в потолок и словно досадуя на смерть, которую сама приближала столько лет. Подобно тому, кого мучительно тошнит, но никак не может вытошнить, она лежала, не в силах умереть, сопротивляясь смерти как прежде сопротивлялась жизни, онемев от отвращения к любым переменам. «Она будто каменная стала», — вспоминал Филип.

Он прибыл в Нью-Йорк вместе с отцом. Под старость старший Туриан совершенно потерял деловую хватку. Всего через год он попался на передаче двадцати килограммов героина и получил пять лет в тюрьме в Атланте, а штрафы разорили его совершенно. Опекуном мальчика стал родственник Туриана, греческий политик. Филип стащил в почтовом отделении плакат с портретом отца и надписью «Разыскивается» и повесил в рамке на стене своей комнаты.

Как только Филип оказался в Америке, Ал начал регулярно мотаться туда-сюда на самолете. Нью-йоркские уик-энды начинались в четверг и заканчивались во вторник. В один прекрасный день он сообщил Филипу, что бросил работу.

— Ну и дурак, зачем тебе это? — удивился тот.

— Я хочу проводить все время здесь, с тобой, — ответил Ал.

Филип пожал плечами.

— Глупо, по-моему. Как ты собираешься зарабатывать деньги?

На следующее утро я проснулся весь разбитый. Налил себе большой стакан холодного молока, это антидот от морфия. Вскоре почувствовал себя лучше и отправился в контору за новыми поручениями.

Около полудня я оказался поблизости от квартиры Ала и заглянул к нему. Мы пообедали в «Гамбургер Мэри», и Ал рассказал, что случилось прошлой ночью.

Когда он явился в Вашингтон-Холл, чтобы пробраться к Филипу в спальню, ему не позволили подняться в лифте на пятый этаж, потому что там никого не было дома. Таким образом, провалился план забраться на крышу, пока не заперли парадную дверь.

Ал пошел на Вашингтон-сквер и проспал до полтретьего в парке на скамейке, потом вернулся, перелез через решетку на задний двор, подпрыгнул и ухватился за нижнюю перекладину пожарной лестницы. Лестница заскрипела, и не успел он начать подниматься, как из окна высунулась голова негра-лифтера.

— Чем это вы тут занимаетесь?

— Лифты не работают, — объяснил Ал, — а мне нужно повидать друга, вот я и решил подняться здесь, чтобы никого не беспокоить. Вы не могли бы поднять меня на лифте?

— Хорошо, — сказал лифтер, — залезайте. Он помог Алу забраться в окно, но едва тот сделал шаг вперед, как лифтер вытащил откуда-то отрезок стальной трубы, оправленной в резиновый шланг, и внушительно помахал ею.

— Ни с места! Ждите, пока я позову мистера Голдстайна.

Ал остался ждать. Он мог, конечно, и сбежать, но рассудил, что тогда уже не сможет вернуться назад, и решил попробовать договориться.

Через несколько минут явился Голдстайн в засаленном бело-голубом халате с яичными и кофейными пятнами. Тыл его прикрывал лифтер.

— Видите ли, мистер Голдстайн… — робко начал Ал.

Решительным жестом домохозяин заставил его замолкнуть:

— Говорить буду я! Присматривай за ним, Пат.

Лифтер стоял, покачиваясь с пятки на носок и похлопывая стальной дубинкой по ладони. Глаза его светились недобрым огоньком.

— Я просто хотел повидать своего знакомого, — сделал Ал новую попытку.

Голдстайн поднял телефонную трубку и показал па нее.

— Имя?

Ал назвал Джеймса Кэткарта.

— Ну что ж, проверим.

Домохозяин нажал нужную кнопку и через несколько мгновений заговорил вкрадчиво:

— Мистер Кэткарт? У нас здесь внизу человек, который утверждает, что вы знакомы. Не могли бы вы спуститься и подтвердить его личность? Простите, что беспокою, но это крайне важно.

Некоторое время спустя вышел Кэткарт в шелковом халате. Ал сделал попытку встать.

— Оставайтесь на месте! — бросил ему Голдстайн и повернулся к жильцу: — Мистер Кэткарт, вы знаете этого человека?

— Да, — ответил Кэткарт, — а что случилось?

— Он пытался проникнуть в дом по пожарной лестнице, якобы направлялся к вам.

— Нуда, — спокойно подтвердил Кэткарт, — мы собирались встретиться сегодня вечером, но я плохо себя чувствовал и лег спать. Все в порядке.

— Ну что ж, — с сомнением протянул Голдстайн, — если вы уверены, мистер Кэткарт…

Ал обратился к Кэткарту:

— Я лучше приду завтра, Джеймс. Извини, что вытащил из постели.

— Ничего страшного, — кивнул тот, — увидимся завтра. Пойду спать.

Он вышел и стал подниматься по ступенькам. Ал снова встал и двинулся к двери.

— Одну минуту! — грозно остановил его Голдстайн. — Мне кажется, вы не представляете всей серьезности положения. Если бы не мистер Кэткарт, сейчас вы уже были бы на полпути к полицейскому участку. Вообще-то я просто обязан вызвать полицию.

— Ну… — Ал растерялся. — Я извиняюсь…

— Ах, вы извиняетесь! — передразнил Голдстайн. — Но дело в том, что ваши извинения мало что меняют. К вашему сведению, я несу ответственность за жизнь и собственность всех, кто проживает в этом доме. Знаете ли вы, что подниматься по пожарной лестнице по закону не разрешается даже самим жильцам?

— Нет, — ответил Ал, — я этого не знал.

— Не знали и претендуете на звание мыслящего человека?

Ал ни на что не претендовал.

— Да, конечно, я должен был знать, — промямлил он, — так оно и есть. Я просто не подумал.

— А не пора ли вам начать хоть немного думать? Вы вытащили из постели мистера Кэт-карта, разбудили меня…

— Простите, что я потревожил ваш сон…

— Впрочем, не в этом дело, — перебил хозяин. — Совершено уголовное преступление! По всем законам мне следовало бы немедленно вызвать полицию. Вы это понимаете?

— Да, сэр, конечно, я очень вам благодарен. Голдстайн презрительно фыркнул.

— Вы благодарны, вот как? Благодарите мистера Кэткарта, я не передаю вас властям только из-за него. — Он покачал головой и иронически усмехнулся. — Нет, я просто не могу понять… Был бы студент, другое дело, но вы ведь практически мой ровесник.

— Я даю слово, — сказал Ал, — что подобное больше никогда не повторится.

— А я даю слово, — парировал неумолимый Голдстайн, — что если повторится, вы тут же окажетесь за решеткой! — Он снова покачал головой. — Ладно, раз уж мистер Кэткарт хорошего о вас мнения, можно и не давать делу хода… хотя я просто обязан в таких случаях вызвать полицию.

Ал дернулся в сторону двери.

— Не спешите! — снова остановил его хозяин. — Вы забыли, что Пат, мой лифтер, сегодня рисковал жизнью. Думаю, ему тоже есть что сказать… Патрик, как ты считаешь, в чем состоит наш долг?

— Мне не хотелось бы упекать кого-то за решетку, — пожал плечами лифтер.

Голдстайн недовольно нахмурился.

— Мне кажется, вам следовало бы принести Патрику извинения.

Ал повернулся к лифтеру.

— Прошу прощения, приятель, — пробормотал он.

— Прощения легко просить, — хмыкнул Голдстайн, — а нам вот приходится стоять тут и разбираться с вами посреди ночи. А спать когда? Впрочем, вам-то что, вам на это наплевать… А вот прошлым летом — помнишь, Патрик, — к нам по той же пожарной лестнице забрался вор и украл из чьей-то комнаты двадцать долларов.

— Да, мистер Голдстайн, сэр, — подтвердил лифтер, — как раз прошлым летом.

Домохозяин задумался.

— Ну ладно, — изрек он наконец, — на первый раз простим. Пожалуй, я соглашусь отпустить вас.

— Вы очень добры, сэр, я очень вам благодарен, — поклонился Ал. — Еще раз примите мои глубочайшие извинения за причиненное вам беспокойство.

— Я очень высокого мнения о мистере Кэт-карте, — важно произнес Голдстайн, — и иду вам навстречу только из-за него. Надеюсь, вы это понимаете.

— Да, конечно, — закивал Ал, робкими шагами обходя стол и направляясь к выходу.

— Все в порядке, Пат, — сказан Голдстайн. — Пусть идет.

Лифтер шагнул в сторону. В дверях Ал повернулся и пожелал Голдстайну спокойной ночи, но тот не удостоил его ответом. Ал торопливо прошмыгнул на улицу и отправился домой спать.

Наутро он снова явился в Вашингтон-Холл и узнал от лифтера дневной смены, что Филип съехал и собирается устроиться на корабль.

— Я должен его остановить, — угрюмо произнес Ал, встретившись со мной за обедом в «Гамбургер Мэри». — Он хочет уйти в море тайком от меня.

— У тебя же все документы в порядке, вот и отправляйся за ним, — предложил я.

— Наверное, я так и сделаю.

Во вторник у всех трещала голова от перно. Барбара в девять утра убежала на занятия, а мы с Джейни проспали до одиннадцати. Нас разбудил Фил, он спал на диване. За окном стояла влажная духота.

Джейни пошла на кухню и подогрела суп. Фил достал из своего мешка новую пару брюк и рубашку хаки и стал одеваться. На мне была точно такая же одежда, только заношенная и грязная.

— Ну и бардак, — покачал я головой, оглядев комнату. — Чем это мы тут занимались ночью?

— А где кошка? — спросил Фил.

Мы стали искать ее и нашли в открытом ящике комода.

Покончив с супом, я сказал Джейни:

— Вернемся к вечеру.

— Хорошо бы, — буркнула она и залезла обратно в постель.

Мы с Филом отправились в Юнион-Холл, где размещался профсоюз моряков. Он находится на Семнадцатой западной в десяти минутах ходьбы от Вашингтон-сквер. На углу Четырнадцатой и Седьмой авеню я купил «Пикчерс магазин», и мы постояли, рассматривая карту военных действий во Франции.

— Они расширят Шербурский плацдарм, а потом пойдут на Париж, — показал Фил. — Кан и Сен-Ло вот-вот падут.

— Будем надеяться.

Мы поспешили дальше, чувствуя приятное возбуждение, потому что должны были оказаться совсем рядом с фронтом. На Семнадцатой улице возле здания профсоюза толпились люди, шумно разговаривали, ели мороженое, купленное у лоточника.

— Сперва давай промочим горло, — предложил я.

Мы перешли на другую сторону и взяли по пиву в «Якоре». Пиво оказалось хорошее и холодное.

— Гляди, это все моряки, — показал я в окно. — Самая буйная компания на свете, во всяком случае, так было раньше, когда я в сорок втором ушел в свой первый рейс. Морские волки, все как один, особенно на бостонских линиях.

В толпе выделялся один с большой рыжей бородой и глазами, как у Иисуса, больше похожий на богемного типа из Гринвич-Виллидж, чем на моряка. Фил смотрел на него как зачарованный. «Совсем как художник, — сказал он и нетерпеливо повернулся ко мне. — Допивай скорее, пошли записываться».

Стены в вестибюле Юнион-Холла расписаны фресками. На одной картине моряк-негр спасает товарища по плаванию — мощная шоколадная рука обвилась вокруг бледного испуганного лица. Рядом книжный прилавок, где продают «На пути к славе» Вуди Гатри, «Грядет новый мир» Роя Оттли и разные левацкие памфлеты, а также «Дэйли уоркер», «Пикчерс магазин» и профсоюзный еженедельник «Лоцман».

Мы показали вахтеру свои профсоюзные билеты и вошли в переполненный людьми зал, где стояли ряды стульев, а в дальнем конце виднелись столы для пинг-понга и журнальные стойки.

Всю переднюю стену занимал огромный щит, на котором пестрели буквы и цифры: названия судовых компаний и кораблей, место и время стоянки, число вакансий и прочая информация. Толпа моряков, одетых по большей части в гражданское, представляла собой настоящий калейдоскоп рас и национальностей, от оливковых черноволосых пуэрториканцев до белокурых норвежцев из Миннесоты.

На другом конце зала, рядом с журнальными стойками, стоял стол, над которым было написано «Конгресс производственных профсоюзов — Комитет политических действий». Мы подошли и стали разглядывать разложенные там памфлеты и листовки.

Девушка, сидевшая по ту сторону стола, предложила подписать петицию, что-то насчет борьбы в сенате за новый закон, и мы с Филом подписались — как Артюр Рембо и Поль Верлен. Потом протолкнулись поближе к щиту объявлений и начали его изучать. Конвоев в последнее время не приходило, и вакансий оказалось немного, но мы все равно встали в очередь к окошку, чтобы зарегистрироваться.

Меня сразу завернули — пришлось сначала побегать по кабинетам из-за большой задолженности по членским взносам и просроченного на пару месяцев отпуска на берегу. Профсоюзный чиновник, развалившийся за столом не снимая шляпы, прочитал мне целую лекцию, мол, какого черта я себе позволяю. Я понуро кивал, глядя в пол, и в конце концов он смилостивился и позволил зарегистрироваться в категории должников. Это означало, что попасть вместе на один корабль будет проблематично.

У Фила все прошло без сучка без задоринки. Я попросил его подождать минутку и подошел к окошку горящих вакансий, которые только и доступны для нарушителей регламента военного времени вроде меня. Там предлагают работу, от которой другие отказались, к примеру, гонять угольные баржи в Норфолк или возить руду вверх по Великим Озерам.

Я спросил, нет ли вакансий на рейсах через океан, но диспетчер лишь покачал головой. Вернувшись к Филу, я сел рядом и стал читать газету. Мне хотелось еще подумать, прежде чем говорить ему о новых проблемах.

Главный диспетчер тем временем объявлял через громкоговоритель о вакансиях. Он говорил с приятным тринидадским акцентом, просто заслушаешься. Например: «Барбер-лайн, судно класса „либерти“ на восьмой линии. Требуются два матроса первого класса, два второго класса, один кочегар, три моториста второго класса, двое в столовую. Корабль уходит очень далеко и надолго, в холодные края, не забудьте теплые кальсоны». Или так: «Имеется вакансия помощника повара на грузовом судне старого типа. Уроженцы Чили имеют шанс попасть домой». Или же: «Сторонний заказ, судно ждет в Норфолке, нужны три моториста первого класса, проезд до Норфолка за счет компании, контракт с сегодняшнего дня. Не упустите шанс прокатиться в спальном вагоне!»

Наконец, диспетчер объявил о наборе полной команды. Фил достал свою регистрационную карточку и обернулся ко мне: «Пошли!» Я еще не сказал ему, что моя карточка не годится.

— Судно отправляется за океан, — сообщил диспетчер.

У Фила загорелись глаза.

— Слышал? — воскликнул он. — Прямо во Францию!

— Знаю, — вздохнул я, — но мне придется ждать горящей вакансии. Если хочешь вместе, тебе в то же окошко.

— Это все усложняет, — погрустнел он. Я пожал плечами.

— Можно попробовать подчистить категорию на моей карточке, или пойти завтра еще поругаться, чтобы дали новую. Надо подумать.

Фил расстроился.

— А заплатить взносы ты не можешь?

— За пять месяцев? — хмыкнул я. — У меня в карманах пусто, ты же знаешь… Да ты не волнуйся, поплывем вместе, предоставь это мне.

— До Аллена успеют дойти слухи, — мрачно произнес он, — и еще неизвестно, получится ли у нас.

— Брось, не переживай, — отмахнулся я. — До конца недели будем на борту. Я уже пять раз плавал, что-нибудь придумаю.

Я вышел в туалет и там встретил старого корабельного знакомого.

— Привет, Чико! — обратился я к нему. Это был коротышка-пуэрториканец, мойщик посуды. — Помнишь, как мы вместе ходили в Ливерпуль на «Джордже Вимсе»?

Чико вежливо улыбнулся. Он столько раз плавал, что едва ли мог отличить одно плавание от другого, если вообще что-нибудь помнил.

— Ну что ж, пока, Чико! — сказал я, застегивая ширинку.

— Пока! — ответил он.

Я вернулся в зал, время близилось к закрытию. Фил так и сидел на своем стуле. Ко мне подошел какой-то моряк и попросил:

— Слушай, друг, дай десять центов!

Я молча достал монетку. Он обходил зал и у всех стрелял монетки. Таких много было в сорок втором на Бостонских линиях. Что ж, пускай выпьет человек, если приспичило. Большинство его товарищей налетели на торпеды и утонули, когда война на суше еще не начиналась.

В зале преобладали моряки нового поколения. Многие носили униформу с золотыми галунами, купленную в армейских магазинах. Такие обычно не пьют и проводят все время в клубах «для своих» с девушками из общества и актрисами. Встречались в толпе и потрепанные личности с явно небезупречной репутацией, возможно, искавшие в торговом флоте убежища от многочисленных проблем. Была там и неизбежная кучка зеленых юнцов, которые собираются со всех концов страны, мечтая о море, — но чаще спят в вагонах подземки, раскрыв рты и вытянув ноги поперек прохода.

Толпа понемногу рассасывалась, уборщик-швед уже шуровал по полу шваброй. Диспетчер ушел домой, ушла и девушка с наушниками, которая обслуживала щит объявлений. Наверное, даже председатель профсоюза Джо Курран, и тот убрался. За окнами стояли душные сумерки. Мы с Филом сидели в пустом ряду и докуривали последнюю сигарету.

— Если поплывем во Францию, — вдруг сказал он, — давай сбежим с корабля и пойдем пешком в Париж. Хочу жить в Латинском квартале.

— А про войну ты забыл?

— Она тогда уже закончится. Я задумчиво усмехнулся.

— Вряд ли я решусь на такое в трезвом виде.

— Напьемся в порту и двинем в Париж прямо среди ночи.

— А военная полиция, французские власти?

— Да что сейчас думать, — отмахнулся Фил, — будем решать проблемы по мере поступления.

— Ну, пьяный я на все способен.

Мы посидели еще, обдумывая новый план, и чем больше я думал, тем больше он мне нравился, хотя в самой глубине души я понимал, что план не сработает, и нас арестуют.

Фил молчал, погруженный в размышления.

— Тебе понравится, вот увидишь. Погулять вволю на берегу, что может быть лучше! — Я ударился в воспоминания. — Однажды мы зашли в маленький порт под названием Сидней в Новой Шотландии, после того как два месяца простояли на якоре в ледяном гренландском фьорде. Представляешь, как все истосковались по хорошей выпивке? На берег сошла вся команда, полторы сотни человек — это был средних размеров грузовой транспорт, — и только пятидесяти удалось не угодить за решетку. Одного арестовали за драку на главной улице, другого за то, что ходил с расстегнутой ширинкой, из которой все торчало — отлил и забыл. Мы с ребятами шатались по берегу и набрели на какой-то сарай. Двое зашли внутрь, потом один высунул голову из дырки в крыше и запел. Остальные стали раскачивать сарай, чтобы проверить, крепко ли он стоит. Как оказалось, стоял он не крепко, взял и перевернулся — прямо в воду. Просто чудо, что те, кто был внутри, не утонули. Наверное, слишком много выпили. Позже я шел по переулку с целой квартой виски в кармане — у одного из наших было шесть, и он со мной поделился. Вижу, кто-то лежит в канаве, из местных вроде, а другой, тоже из наших, над ним склонился. Тот, что лежит, пьяный вдребезги, а наш вытаскивает у него бумажник. Завидел меня и говорит: «Попробуй только настучать на меня», а я отвечаю: «Это твои дела, не мои». Он захохотал и попросил выпить, но я не дал, потому что он мне не понравился. Я провел на берегу трое суток с пропуском на двенадцать часов. На третий день иду с приятелем, и вдруг навстречу двое канадских полицейских и еще парочка наших военных с корабля, все с пушками. Велели нам идти с ними. Мой приятель пустился бежать, они выстрелили в воздух, и он вернулся, а сам хохочет. Мы были пьяные, все три дня не просыхали, и на все нам было насрать… В общем, отвели нас на канадскую патрульную базу и заперли, пока за нами не придет шлюпка. Там мы поспали часок-другой… Не поверишь, я был такой косой, что заснул на двух козлах для пилки дров, сдвинул вместе и лег сверху. Все время повторял себе, что на полу спать нельзя, не то роба запачкается. Свернулся калачиком и захрапел. Проснулся уже в сумерках. Снаружи какие-то британские моряки играли в мяч, я вылез в окно, обошел будку, где нас заперли, и стал играть с ними. Они толком ничего не умели, пришлось показать им знаменитый крученый бросок Боба Феллера. Потом совсем стемнело, а охрана все не появлялась, наверное, ужинала. Недолго думая, я перепрыгнул через забор и опять двинулся в город пить, только на этот раз я старался держаться ближе к окраинам, где поменьше полицейских. Там все больше работяги живут с угольных шахт. Обошел несколько кабаков и в конце концов подцепил одну индианочку, с которой провел почти всю ночь в каком-то домишке, где гулял ветер, пока она меня не выставила. Я уже засыпал на ходу, так что вломился в первый попавшийся дом и повалился на диван. Мне показалось, что это задняя комната очередной забегаловки, но утром, когда взошло солнце, я увидел на полу еще двоих наших с корабля — и лежали мы в чьей-то гостиной! Было слышно, что в кухне завтракает целая семья. Потом хозяин дома прошел через гостиную с термосом в руке, сказал: «Доброе утро, парни!» и как ни в чем не бывало отправился на работу. Просто анекдот, такого со мной больше не случалось. Мы вышли на улицу, там был магазин, и один из наших, недолго думая, въехал кулаком в витрину. Все разбежались в разные стороны, я добрался до центра, выпил еще в каком-то баре и снова захотел спать. В клуб для моряков мы соваться не решались, потому что военная полиция наверняка должна была там дежурить, но я все равно пошел, потому что устал и все равно пора было возвращаться на корабль. К моему удивлению, никаких полицейских я не встретил, вообще никого — видно, все отправились нас ловить. Пустой зал с койками, и ни души. Там я и прилег, и отлично выспался. К вечеру снова пошел в город и напился, но тут уже и деньги стали кончаться, так что я сел в шлюпку и вернулся на борт. Оказался одним из последних, в тот вечер мы и отчалили. И оштрафовали меня всего-то на пять баксов. Через три дня после стоянки в Галифаксе мы пришли в бостонский порт, и все началось сначала. Полупьяные моряки с тысячами долларов получки нетвердыми шагами сходили по трапу, сжимая в охапке добро, прикупленное в Гренландии: маленькие каяки, гарпуны для ловли рыбы, сырые вонючие шкуры, меха и тому подобное. У меня был гарпун. Мы сдали всю кладь в багажное отделение на Северном вокзале и отправили домой по почте большую часть денег. Потом отправились в город в поисках приключений. Помню, на дворе стоял октябрь, субботний вечер. Я выпил то ли сорок пять, то ли пятьдесят стаканов пива, ей-богу, не вру. Мы шлялись по Южному Бостону, не пропуская ни одного кабака, орали песни в микрофон на танцплощадках, били в барабаны и все такое прочее. Потом двинулись в сторону Сколлай-сквер и закончили вечер в самом главном заведении, кафе «Империал». Два этажа, пять залов и везде моряки, солдаты и женщины. Музыка, табачный дым, драки — все как в тумане. Помню, как стоим потом во дворе где-то в центре города, и мой приятель глядит на второй этаж, где вроде бы должна жить знакомая шлюха, и что-то орет. Тут окно открывается, высовывается здоровенный негр и выплескивает нам на голову ведро горячей воды. Проснулся я на Атлантик-авеню, рядом с рыбацкими причалами. Сотни лодок качаются на воде — целый лес мачт, окрашенных в цвета рассвета. Собрался я с силами и потащился на Северный вокзал, а там взял такси и перевез вещи на Южный. Взял билет и поездом — в Нью-Йорк. Никогда не забуду своего славного возвращения к родным берегам.

Фил слушал мой рассказ с улыбкой. За окном почти стемнело, небо заволокло тучами. Казалось, вот-вот польет. Старик-швед уже ушел, закончив свою уборку.

— Пойдем к Деннисону, — предложил Фил. — Мне что-то тоже захотелось выпить, а денег нет.

— Ладно, — согласился я, и мы вышли на улицу.

Еще на ступеньках я разглядел впереди, на Семнадцатой, знакомую фигуру.

— Гляди-ка, кто идет.

Рэмси Аллен нас еще не заметил. Шел он быстро, широкими шагами и с таким выражением лица, словно у матери, которая потеряла ребенка и спешит в полицейский участок справляться о нем. А как увидел нас, прямо засиял весь, но тут же принял прежний умудренный старомодно-вежливый вид.

— Так-так, — шутливо произнес он, подходя ближе, — что это тут происходит за моей спиной?

Мы тоже заулыбались, словно гордясь своими независимыми достижениями. Аллен серьезно взглянул на Фила.

— Ты еще не записался на корабль?

— Нет, — ответил тот.

Дальше мы отправились вместе, но разговор шел все больше о какой-то ерунде. Фил поделился своей затеей сбежать с судна во Франции и добраться до Парижа.

— Не слишком ли это опасно? — нахмурился Аллен.

— Нам все равно.

Мы дошли до дома Деннисона и сели на ступеньках, ожидая, когда он вернется с работы, но потом решили пойти поискать его в «Чамлис», где он обычно ужинает.

Во вторник вечером я встретился в «Чамлис» с Хелен, официанткой из «Континентального кафе». Мы заказали вермут с содовой, причем первую порцию я проглотил разом, уж очень хотелось пить после беготни по городу. Мой рот готов был прыгнуть навстречу вермуту как на мексиканской картине, которую я видел в музее, где челюсти у мужика выскакивали на конце такой длинной трубки, словно не могли дождаться остального лица. На половине второго бокала я почувствовал себя лучше и легонько сжал голое колено Хелен.

— Ах, мистер Деннисон! — покраснела она.

Я по-отечески добродушно улыбнулся.

Тут в дверях появился молодой человек в форме матроса торгового флота. Я не сразу узнал в нем Филипа, хотя смотрел в упор. Из-за спины его показались Ал и Райко.

Они подошли, и мы обменялись приветствиями. Официант сдвинул вместе два столика, чтобы все могли разместиться.

— Завтра мы отчаливаем, Деннисон, — объявил Филип. — Может, больше и не увидимся.

— Да, я уже слышал.

Ал многозначительно взглянул на меня.

— Они собираются сбежать с корабля во Франции.

Я удивленно поднял брови.

— Чем вы собираетесь там заниматься? Филип пустился в объяснения:

— К тому времени союзники возьмут Париж, и война скорее всего закончится. Мы выдадим себя за французов. Я не очень хорошо говорю по-французски, поэтому прикинусь идиотом-крестьянином, а все переговоры будет вести Майк. Поедем на повозке, запряженной волами, ночевать будем на сеновале. Доберемся до Латинского квартала…

Послушав немного, я прервал его:

— А что вы будете есть? Там все по карточкам.

— Мы скажем, что потеряли карточки. Объясним, что мы беженцы, бывшие узники концлагеря.

— И кто все это объяснит?

— Я же говорю, Райко. Он наполовину француз. А я буду глухонемой.

Я с сомнением взглянул на Райко. Тот кивнул:

— Все правильно. Французский я знаю от матери, и по-фински тоже говорю.

— Ладно, делайте что хотите, мне-то что.

— По-моему, дурацкая затея, — заметил Ал.

— Осторожность — добродетель, не свойственная молодежи, — улыбнулся я. — Вообще, если подумать, ничего страшного в этом нет. — Ал бросил на меня уничтожающий взгляд, проигнорировав который, я мечтательно произнес: — Ах Франция… Передайте ей от меня привет, когда доберетесь — если доберетесь.

Официант начал подносить еду. Сначала креветки, затем горячий суп. Одновременно с супом появились коктейли. Так всегда бывает, и в результате либо суп стынет, пока пьешь коктейль, либо вкус коктейля теряется на фоне супа.

Ужин подошел к концу. Хелен заявила, что едет домой, в Квинс. Ал дал мне четыре доллара — очевидно, желая оплатить все, что съели они с Райко и Филипом, — но я был рад получить хотя бы столько.

Мы вышли, обсуждая, что будем делать. Ал предложил:

— Может, навестим Конни?

— Кто это? — спросил Филип.

— Девушка, которая работает в «Пикчерс магазин». Помнишь, я рассказывал, как был с ней на крыше две недели назад?

— Ладно, пойдем.

— Только она переехала, — сказал Ал, — а нового адреса у меня нет, потерял, кажется… Надо узнать у Агнес или у кого-нибудь еще.

Я пожал плечами.

— Стало быть, не пойдем.

— Стало быть, нет, — согласился Ал. Мимо шел черноволосый мальчик лет двенадцати.

— Привет, Гарри, — кивнул ему Ал.

— Привет, Ал.

У кафе «Цыганка Мари» играли в крепе по-крупному, на кону стояли сотни баксов. Мы остановились посмотреть. Толстый неопрятный тип с огромной сигарой во рту поставил пять долларов, взял кости и выбросил десятку. Вокруг толпились игроки, держа деньги в руках или прижимая купюры носком ботинка к земле, чтобы не унесло ветром. Они тут же принялись делать ставки на банкомета и заключать пари друг с другом: «четыре к двум против», «пять против, одиннадцать», «два против, тройка» и так далее. Банкомет набрал ставок долларов на тридцать, все два к одному, выбросил десятку и стал собирать деньги со всех сторон, выхватывая из протянутых рук и вытаскивая из-под ног. Его сменили, и сразу выпала семерка. Потом он повторил дубль, два раза выбросив десятку. Игроки были напряжены, глаза у них так и горели. Кости снова покатились по доске. Девятка. Проигравшие принялись наращивать ставки: «шесть к четырем против», «десять против, тройка», «пять на выигрыш». Все сосредоточились на игре, никаких посторонних разговоров не было слышно.

Нам надоело, и мы двинулись дальше.

— Пойдемте к Мэри Энн, — предложил Ал. — Она прелесть, только муж у нее урод, и выпить никогда не предложат.

— Тогда зайдем выпить к Джорджу, — сказал Филип.

Я покрутил носом.

— А может, к Бетти Лу?

— Отлично, давайте.

Мы развернулись и двинулись к Бетти Лу. Мы с Алом немного отстали. По дороге Филип подпрыгнул и сорвал ветку с дерева. Ал взглянул на меня.

— Он просто чудо, правда?

Бетти Лу жила в полуподвале. Приехала она с юга, занималась христианской наукой и работала на радио, искренне веря в его великую образовательную миссию. Если ей верить, после войны наука с культурой так и польются на нас потоком из радиоприемников — лекции университетских профессоров по всем предметам запишут на пленку и будут передавать круглые сутки. Я сказал, что на мой взгляд это ужасно, за что был назван «отвратительным циником».

У Бетти Лу уже сидел гость, коротышка из Бруклина, смахивавший на таксиста. Несмотря на жару он был в двубортном костюме с ярким галстуком и вел себя чрезвычайно галантно. С собой он принес бутылку калифорнийского бургундского и холодный ростбиф в нарезке. Филип рассеянно поздоровался и тут же принялся уминать ростбиф, запивая вином. Ал не отставал, пристроившись рядом. На гостя из Бруклина они больше внимания не обращали.

Мы с Райко тоже уселись. Я угрюмо молчал. Филип, не забывая о ростбифе, зашарил по книжным полкам, перелистывая страницы жирными пальцами. Внутренне сжавшись, я стал задавать Бетти Лу вопросы о радио.

Вскоре коротышка из Бруклина собрался уходить. Он обменялся рукопожатиями со мной и Райко, потом нерешительно взглянул в сторону остальных. Филип перебирал стопку грампластинок, Ал сидел на полу, скрестив ноги, й смотрел на бруклинца.

— К сожалению, мне пора, — сказал коротышка.

Бетти Лу проводила его до двери и пригласила заходить еще.

Филип с Алом возились с патефоном. Наконец, он заработал, и они поставили музыку из «Лебединого озера».

Вдруг из кухни выбежала большая бурая крыса. Она застыла в нерешительности посреди комнаты, потом пискнула и кинулась в ванную.

— Господи! — воскликнула Бетти Лу. — Опять эта крыса.

Она взяла на кухне печенье, намазала его фосфорной пастой, потом раскрошила и разбросала кусочки по углам. Ерунда все это, крысы чуют фосфор, а кроме того, в полу столько дыр, что сюда могут пробраться крысы со всего Нью-Йорка.

Через некоторое время пришла девушка и с ней двое мужчин. От нечего делать я стал болтать с одним из них — о том, какая гадость кубинский джин и о высоких ценах на спиртное. Он заявил, что всему предпочитает скотч, а я высказался в пользу коньяка, которого, впрочем, теперь не достать.

— Да нет, в принципе можно, — возразил он.

— Нуда, по доллару за глоток. — Вздохнув, я объяснил, что настоящий коньяк бывает только французский, произведенный в городе, который так и называется. — Никакое бренди не имеет с ним ничего общего.

Подумав, он согласился.

— Калифорнийское бренди никуда не годится.

— Испанское тоже, — добавил я.

— Да и вообще, бренди — дрянь, — заключил он.

Наступило долгое молчание. Извинившись, я вышел в туалет и прислонился там к стенке, осматриваясь, нет ли крыс.

Когда я вернулся, Ал с Филипом вызвались сбегать за бутылкой рома, взяв деньги у новых гостей. Чтобы избежать нудной беседы, я сел возле патефона и начал ставить пластинки. Бетти Лу вовсю болтала с Райко — похоже, он ей здорово понравился.

Наши друзья вскоре явились, притащив с собой двух французских матросов, которых подцепили у Джорджа. Все тут же залопотали на скверном французском — кроме матросов, которые лопотали на скверном английском, стараясь объяснить, что вообще-то они порядочные люди и с кем попало не знакомятся, а остальные их успокаивали, что, мол, беспокоиться не о чем.

В конце концов все разошлись. Филип заявил, что голоден, и мы отправились в «Райкерс» на Седьмую авеню. Проходя мимо автобусной остановки, он вдруг ударил по табличке — так, что та закачалась взад-вперед. Ал, недолго думая, разбежался и пнул деревянный стенд для газет возле греческой кондитерской. Стенд упал, хозяин тут же выскочил, и Алу пришлось разориться на доллар.

Позже, сидя за стойкой в «Райкерс» и поедая яичницу, Райко сообщил мне, что Бетти Лу возненавидела Филипа с первого взгляда. «В нем чувствуется что-то нездоровое, — сказала она. — Он пахнет смертью».

Я покачал головой.

— Сильно сказано.

Когда мы вышли из «Райкерс», Филип показал мне доллар и похвастался, что стащил его у Бетти Лу из сумочки.

Среда выдалась на славу — один из тех ясных и прохладных июньских дней, когда все вокруг голубое, розовое и кирпично-красное. Я высунул голову из окна спальни Джейни и огляделся. Было уже одиннадцать, но воздух оставался свежим и прозрачным, как ранним утром.

Джейни все еще дулась на нас с Филом, что мы поздно вчера притащились, и завтрак готовить не встала, а Барбара ночевала дома, в Манхассете.

Мы снова пошли в Юнион-Холл и на углу Семнадцатой наткнулись на Рэмси Аллена. Он сидел и ждал нас на ступеньках, улыбаясь во весь рот.

На щите объявлений оказалась целая куча новых вакансий. Я тут же стал обходить кабинеты, требуя исправить мне категорию.

— С карточкой должника на корабль устроиться невозможно, — пожаловался я чиновнику, — а мне нужно срочно заработать.

— Ничего не могу поделать, — отвечал он сухо.

Я вернулся в зал. Фил сидел на стуле и читал «Европу» Роберта Бриффо. Аллен сидел рядом и смотрел на него.

Услышав о моей неудаче, Аллен сказал, что здесь работает его знакомая девчонка из Гринвич-Виллидж.

— Попробую договориться, — обещал он и пошел наверх.

Четверть часа спустя он вернулся и сказал, что пригласил знакомую пообедать.

— А чем ты будешь платить за обед? — поинтересовался Фил.

Аллен заявил, что через полчаса деньги будут, и снова исчез.

Я с недоумением почесал затылок.

— Послушай, с какой стати он так для нас старается?

— Надеется, что я разрешу ему идти со мной в плавание, — объяснил Фил.

Ближе к часу Рэмси Аллен принес пять долларов — занял у кого-то в Гринвич-Виллидж. Он поднялся наверх и вернулся с девушкой из профсоюза. Было видно, что она по уши влюблена и готова сделать для него что угодно.

Обедать мы пошли в испанский ресторанчик на Восьмой авеню. Девушка сказала, что бывает здесь каждый день и вообще это мировое местечко. Потом спросила, какая у меня проблема.

— Понимаете, я подхватил грипп, и это выбило меня из колеи, — объяснил я. — Потому и взносы задержал, и на берегу просидел дольше, чем положено.

— А вы им об этом сказали?

— Нет, я не думал, что это на них подействует.

— Конечно, подействует, — воскликнула она, — хоть и всего две недели, а болезнь.

Я подлизывался как мог: спрашивал, знает ли она такого-то в Гринвич-Виллидж, встречалась ли с таким-то, стараясь припомнить всех своих старых дружков с левыми взглядами. Некоторые имена оказались ей знакомы. Я нажал еще, поведав о своей коммунистической деятельности в Пенсильвании, и как меня арестовали в парке Бостон-Коммон за агитацию.

Ее это впечатлило, она решила что я — один из своих.

Потом Аллен начал травить анекдоты, и обед превратился в маленькую вечеринку, только Фил чуть все не испортил, когда расхохотался, услышав рассуждения нашей новой знакомой о «простых людях».

Ал назначил ей свидание через неделю, и дело было в шляпе. Вытерев рот бумажной салфеткой, девушка сказала:

— Думаю, Майк, мне удастся что-нибудь придумать насчет вашей карточки.

Вернувшись в Юнион-Холл, она пошла звонить знакомым, а нам велела подождать снаружи:

— К трем часам все выяснится.

Мы заказали пива в «Якоре», и как только Фил отлучился в туалет, Аллен начал:

— Стало быть, Майк, вы едете во Францию? Мне бы тоже очень хотелось.

— А почему бы и нет?

— Филу это вряд ли понравится. Он что-нибудь говорил?

— Нет, ничего. Сам-то я не против, чем больше компания, тем веселее, да и в пешем походе легче придется.

— Вот именно, — оживился он. — Втроем гораздо легче. Вы оба молодые и непрактичные, не сумеете раздобыть деньги и еду.

— Да, пожалуй, — кивнул я. — Чего доброго, с голоду помрем.

— Не исключено… Майк, может, убедишь Фила, пусть разрешит мне ехать с вами, а?

— Ну… сам я, как уже сказал, не против… Пожалуй, мне с ним поговорить не мешает.

— Скажешь ему про еду и деньги?

— Да, конечно.

— Очень тебя прошу, Майк.

— Сделано.

Он хлопнул меня по плечу и заказал еще по пиву.

Фил вернулся, и они снова принялись обсуждать его Новое видение. Он все беспокоился, что оно недостижимо, потому что человек обладает ограниченным числом органов чувств.

Аллен слушал и глубокомысленно кивал.

— Очень интересно, — сказал он. — У Йейтса и в каббале на эту тему существует масса оккультистских соображений.

— Рембо считал себя богом, — заметил Фил. — Может быть, это и есть главное условие. Согласно каббале человек всего лишь на шаг отстоит от растительной жизни, так, что между ним и Богом остается туманная завеса. Однако если допустить, что он приподнимет эту завесу, рассеет ее, словно солнечным светом, что он тогда увидит и узнает?

— Пожалуй, что-то в этом есть, — задумчиво произнес Аллен, — хотя Рембо в конце концов потерпел поражение.

Фил сжал кулаки.

— Да, конечно, и я знаю почему… хотя не уверен, что смогу четко объяснить.

— А ты попробуй, — тихо сказал Аллен, слегка нахмурившись.

Но Фил лишь отмахнулся и попросил еще пива.

К трем часам мы вернулись в Юнион-Холл. Я позвонил нашей знакомой, и она сказала, к кому зайти. Я поблагодарил ее за помощь и передал трубку Аллену, который принялся весело болтать.

Служащая профсоюза, к которой я обратился, сказала, что узнала от сестры о моей проблеме и ввиду особых обстоятельств выпишет мне новую регистрационную карточку. Пока она это делала, я незаметно сунул в карман еще несколько незаполненных, на всякий случай.

Вниз я спустился с добрыми вестями. Мы стояли в толпе моряков и смотрели на щит объявлений.

— Теперь у нас будет корабль, — сказал Фил.

— Не сегодня, так завтра, — кивнул я и показал Аллену бланки, которые стащил в канцелярии.

Он проворно выхватил их и сунул в карман, пока не заметил Фил. Потом многозначительно взглянул на меня и сказал, что ему пора бежать, мол, нашел малярную работу на Пятьдесят второй улице, и его там ждут. Мы с Филом сели на стулья и стали ждать вакансий.

В половине четвертого объявили, что требуются палубные матросы. Я подал свою новую карточку и со мной четверо других первого класса… и чуть не запрыгал от радости, потому что меня взяли. Весь сияя, Фил дал мне прикурить, рука его дрожала.

Когда огласили заявку на матросов второго класса, он подал свою карточку. Желающих нашелся еще десяток, и диспетчер принялся тасовать карточки, сортируя их по стажу.

Один из претендентов, тощий прыщавый юнец лет семнадцати с лицом кретина, ошивался возле окошка с самого утра, но его карточку неизменно выкидывали обратно. Я взглянул на нее и увидел штамп должника, как на моей старой. Он даже не знал, что нужно идти к окошку с горящими вакансиями, и принимал отказ за отказом все с той же идиотской улыбкой. Я пожалел его и объяснил, куда идти. Всем было наплевать на парня, даже диспетчеру.

Карточку Фила тоже выбросили, но его обошли по стажу всего на несколько часов.

— Ничего, подождем, — сказал я, и мы вернулись на свои стулья.

Вскоре главный диспетчер объявил в микрофон: «Одна вакансия первого класса вернулась». Это оказалась моя карточка. Меня все-таки не взяли.

— Значит, завтра. Встанем как можно раньше.

Я стал думать о Рэмси Аллене и его профсоюзной знакомой, потом взглянул на Фила, который вновь углубился в свою книжку.

— Ал настоящий гений, — начал я, — с ним можно в огонь и воду. — Фил молча поднял голову от книги. Решив покончить с этим делом, я продолжал: — Почему бы нам не взять его с собой? Он только об этом и мечтает.

Фил мучительно скривился.

— Нет, только не это! Говорю же, весь смысл в том, чтобы от него отделаться.

Я пожал плечами.

— Не понимаю.

— Поскольку ты не слишком хорошо знаком с фактами, я и не жду понимания.

— Ладно, — буркнул я.

Уже было пять часов, и Фил предложил пойти к Аллену поужинать, думая, что у того появятся деньги после сегодняшней «работы». Я прекрасно знал, что Аллен сейчас рыщет по всему городу в поисках пробивного штампа с датой и временем, чтобы сделать себе регистрацию и пробраться на наш корабль.

Когда мы пришли в квартиру на Пятьдесят второй над ночным клубом, Аллена еще не было дома. Я развалился на диване, а Фил сел в кресло и снова раскрыл свою «Европу».

С дивана был виден задний двор и живописная потрескавшаяся стена, увитая зеленым плющом и освещенная вечерним солнцем.

— Смотри, — сказал я Филу, показывая в окно, — так, наверное, выглядит Монмартр.

Он подошел и стал смотреть на стену. Я незаметно заснул, и меня разбудили голоса. Фил и Аллен стояли и звали меня. Я перевернулся на другой бок и стал вспоминать сон, который только что видел. Там были холмы Теннесси. Как странно — вовсе не корабли, хотя каждый раз перед плаванием мне снится только море.

Дверь приоткрылась, и в комнату тенью скользнула длинная фигура Деннисона. Я даже вздрогнул, так тихо он появился. В обычном своем пиджаке, изо рта торчит недокуренная сигарета. Деннисон сел в кресло, и Аллен с Филом стали рассказывать ему о нашем обеде с девушкой из профсоюза моряков и о том, как все здорово устроилось. Я сидел на диване и следил за его реакцией. Впрочем, никакой особенной реакции и не было.

Я был знаком с Деннисоном уже несколько месяцев, но разгадать его пока не смог. Он приехал из Рино, штат Невада, и обликом своим наводил на мысли о скачках и рулетке, но это было лишь внешнее впечатление. В его ленивом глуховатом выговоре иногда проскальзывала неожиданная изысканная нотка. Я не сомневался, что он был причастен к темным делам. Загадочные звонки из Чикаго, странные недомолвки, непонятные гости — приятные в обхождении, но какие-то напряженные, окутанные завесой секретности. В Рино у Деннисона осталась мать, которая время от времени присылала ему посылки с едой, и на каждое Рождество, если верить Филу и Аллену, он собирался и исчезал на несколько дней. В нем самом всегда чувствовался какой-то неистребимый дух Дикого Запада, и я не раз удивлялся, что его держит здесь, на восточном побережье. Несмотря на его объяснения насчет нездорового климата и прочего в том же роде, ходили упорные слухи, что дома он рискует нарваться на прежних знакомых, которые не прочь задать ему пару интересных вопросов. Так или иначе, ежегодные рождественские визиты совершались втайне.

Деннисон чем-то напоминал мне ковбоя, но не того, что в кино — на белой лошади, в жемчужно-серой стетсоновской шляпе и с двойной разукрашенной кобурой, — а ковбоя в простом жилете и полустетсоне, который обычно сидит в салуне за карточным столом и потом тихо сваливает, прихватив денежки, когда герой и злодей затевают разборку со стрельбой.

В среду повторилась та же история. По пути с работы я зашел к Алу и застал там Райко и Филипа. Оказалось, что они проспали и вакансий им не досталось, но завтра все получится… в общем, старая песня. Противно слушать, так они месяц проваландаются.

Мы пошли ужинать и в подъезде наткнулись на Агнес. Она весь день наводила справки в следственной тюрьме и узнала наверняка, что Хью задержали. Агнес собиралась искать адвоката, чтобы Хью выпустили под залог, и, намереваясь посвятить этому все время, даже бросила работу. Я порекомендовал ей знакомого юриста, которому за два месяца удалось освободить одного моего дружка, которого застукали в офисном здании в четыре утра с полутора тысячами долларов чужих денег в кармане.

Я пригласил Агнес поужинать с нами, но она сказала, что у нее нет денег. За мой счет тоже не захотела, мол, это не в ее характере. Мы попрощались, и я вышел на улицу, где ждали остальные.

— Агнес не хочет с нами идти, потому что ей нечем платить, — сказал я. — Есть еще на свете гордые люди.

— А идиотов все равно больше, — с усмешкой добавил Филип.

— Артистическим натурам этого не понять, они не верят в честность, порядочность и благодарность. Короче, где жрать будем?

Филипу захотелось после ужина пойти в кино на Пятой авеню и посмотреть «Пепе ле Моко», так что мы отправились в Гринвич-Виллидж. Сели в подземку на Седьмой авеню, доехали до Шеридан-сквер и зашли в «Чамлис». Филип первым делом накинулся на перно и дайкири.

В кинотеатре Филип и Райко показали свои матросские карточки, и их пустили за полцены. Филип пробрался между рядами кресел и сел первым, за ним — Райко, я и Ал. Пока шел фильм, Ал все время вытягивал шею, поглядывая на Филипа, а потом перешел в другой ряд, чтобы сидеть поближе.

После кино мы пошли в таверну Макдональда, где собираются гомосексуалисты. Там их было полно, они вовсю кокетничали и по-женски взвизгивали. Мы протолкались к бару и заказали выпить. Старые педики открыто разглядывали Филипа, а молодые, собравшись в кучки, делали вид, что не замечают, наблюдая краем глаза.

В толпе попадались и моряки. Один матросик все удивлялся, куда подевались все женщины в этом сраном городе.

Хорошо одетый пожилой мужчина заговорил с Филипом о Джеймсе Джойсе и заявил, что тот ничего не понимает в литературе. Пыжился как мог, а потом купил Филипу коктейль.

Плюгавый брюнет со слегка безумной улыбкой подошел и попросил закурить. Ал протянул пачку, в которой оставалась последняя сигарета. Тот сказал: «Последняя… но я все равно возьму», — и взял. Ал холодно отвернулся. Коротышка принялся оправдываться, мол, в Гринвич-Виллидж приходится вести себя по-особенному, а сам он из Коннектикута и ищет себе женщину. Потом он заметил у пианино парочку лесбиянок, и глаза у него заблестели. «Женщины!» — воскликнул он и стал проталкиваться поближе все с той же нездоровой ухмылкой.

После Макдональда мы свернули за угол и зашли в «Минетту».

— Интересно, что сегодня делают Бабе и Джейни? — сказал Филип.

— Хорошо бы вечером с ними увидеться, — поддержал Райко.

В «Минетте» было обычное сборище придурков. За столиком сидел коротышка Джо Гулд. Ала толкнул какой-то тип и извинился.

— Ничего страшного, — улыбнулся Ал.

— Я извинился, потому что я джентльмен, — сказал незнакомец, — но вам этого не понять. — Встретив пристальный взгляд Ала, он добавил: — Кстати, я был чемпионом по боксу в Мичиганском университете.

Никто не ответил, и чемпион побрел дальше в поисках новых собеседников. Посетители баров частенько выдают себя за боксеров, чтобы напугать — как черный полоз, который бьет хвостом о камни, изображая гремучую змею.

Некоторое время мы пили, потом Ал присел к хорошенькой девице и стал болтать. Филип остался у стойки, демонстрируя кому-то свои матросские документы, а собеседник в ответ вытащил из кармана какие-то бумаги, доказывая, что был на войне.

— Я подсел за столик к Алу и девушке. Она была совсем тупая, и разговор шел туго. Ал рассказывал про фильм, который мы смотрели, и я упомянул, что бывал в Алжире.

Девушка подозрительно прищурилась.

— В Алжире? Когда?

— В тридцать четвертом, — ответил я. Она продолжала хмуриться, глядя на меня со злобным подозрением. Я чувствовал себя как на старой работе в баре — единственным нормальным человеком в психушке. Никакого превосходства не ощущаешь, только уныние и страх, потому что пообщаться не с кем. Мне остро захотелось домой.

— Слушай, Ал, — сказал я, — мне завтра рано вставать. Пойду, пожалуй.

Проходя мимо заведения Тони Пастора, я увидел, как лесбиянка-вышибала Пэт выкидывает на тротуар пьяного матроса. «Гомики сраные!» — выкрикнул тот, падая носом в землю, потом поднялся и понуро побрел прочь, что-то бормоча себе под нос.

Я прошел по Седьмой авеню, свернул на Кристофер-стрит и на углу купил утренние газеты. У Джорджа слышались звуки потасовки, и я перешел на ту сторону, чтобы посмотреть. Хозяин кабака стоял в дверях подбоченившись — он только что выкинул на улицу сразу троих. Один из них вопил:

— Я пишу статьи для «Сатердей ивнинг пост»!

— Мне плевать, чем ты занимаешься, — отвечал хозяин. — В моем заведении тебе не место, вали отсюда!

Он угрожающе шагнул вперед, и троица отпрянула, но едва стал поворачиваться к двери, все повторилось заново. Уходя, я слышал, как хозяин говорит: «Ступайте куда-нибудь еще, в Нью-Йорке кабаков полно!»

Я задумался о том, что по всей Америке на углах, в барах и ресторанах все только и делают, что спорят ни о чем, достают из карманов всякие бумажки и тычут в нос друг другу, доказывая, что были где-то и делали что-то. Настанет день, и людям это надоест. «Хватит с нас этого дерьма!» — крикнут они и начнут проклинать, колотить и пинать друг друга.

В четверг ровно в десять Фил плеснул мне в лицо водой из стакана. — Вставай, пора!

Я спал на диване, не раздеваясь, Джейни — в спальне. Филип уже успел умыться, причесаться и привести себя в полный порядок.

Когда мы явились в Юнион-Холл, я еще толком не проснулся, лишь перехватил кофе с сандвичем у греческой тележки.

Едва мы вошли в зал, объявили набор целой команды, десять мест. Подбежав к окошку, я сдал свою карточку, со мной еще шесть человек с первым классом. Я был практически уверен в успехе. Однако диспетчер выкинул две карточки обратно, в том числе мою.

— Какого черта? — завопил я.

— Вот именно! — подхватил другой неудачник.

— Вчера вечером было профсоюзное собрание, — объяснил диспетчер, — а вы, голубчики, не явились. В следующий раз будете знать, как пропускать.

Я протянул руку сквозь решетку и схватил одну из принятых карточек. На обороте стоял штамп: «Собрание, 26 июня 1944 г.»

Выругавшись, я вернулся и сел на скамейку. Подошел Фил.

— Что теперь? — уныло осведомился он.

Я растерянно взглянул на него, потом решительно нахмурился.

— Придется как-то выкручиваться.

Мы погрузились в размышления. Внезапно в голове мелькнула идея.

— Пошли! — Я встал и потащил Фила вверх по лестнице.

В одном из кабинетов какой-то тип разговаривал по телефону. Я оперся руками о стол и начал сверлить его взглядом. Он говорил еще минут десять, потом недовольно повернулся.

— Послушай, товарищ, что за дела тут творятся? — возмущенно выпалил я. — Мы должны были получить работу, и вдруг наши карточки выбрасывают, потому что на них нет штампа собрания! Это что, значит, теперь мы и в плавание уйти не можем?

— Это значит, что вам придется обратиться в другое окно, — объяснил он.

— Но как мы могли явиться на собрание, если вчера были в Вашингтоне? Мы с другом, — я указал на Фила, — двое суток там просидели на дебатах в Конгрессе. Не могли же мы тут штаны просиживать, когда…

— И что вы можете сказать о дебатах? — с интересом перебил меня чиновник.

— Ну… — Я оглянулся на Фила. — Мы с другом просто места себе не находили! Невозможно слушать, как эти реакционные ублюдки из Джорджии и Миссисипи пытаются ставить палки в колеса новому закону!

На лице типа за столом появилась улыбка. Я собрался было продолжать, но тут зазвонил телефон. Поговорив минуту-другую, чиновник повесил трубку, и я снова раскрыл рот.

— Ну вот, значит…

— Давайте ваши карточки, — распорядился он.

Мы выложили карточки на стол, и он проштамповал их.

— Спасибо, товарищ! — сказал я с чувством, словно он только что вытащил меня из тюрьмы после забастовки.

— Здорово! — восхищенно произнес Фил, когда мы вышли из кабинета.

— Обычная психология, — улыбнулся я. — Они хотят направить на флот как можно больше либералов, чтобы разъяснять партийные догмы и вербовать новых остолопов в ряды борцов за дело рабочего класса. У него же на физиономии все написано.

Внизу в зале нас поджидал Рэмси Аллен. Узнав о нашей маленькой победе, он одобрительно усмехнулся. Потом, когда Фил отошел за сигаретами, я спросил Аллена, помогли ли бланки.

— Нет. Какой смысл? — Он горько покачал головой. — Филип сказал, что не хочет плыть со мной.

Я вздохнул, пожимая плечами. Ну и слава богу.

Фил вернулся, и мы снова стали изучать щит с названиями кораблей.

— Сегодня или завтра, — убежденно сказал я. — Ставлю что угодно.

Аллен не отрывал глаз от Фила, но тот не обращал внимания.

— Пошел бы лучше что-нибудь заработал, вместо того, чтобы здесь сшиваться, — наконец заметил Филип.

— А что, это идея, — откликнулся Аллен. — Побелю-ка стены у старой миссис Бердетт.

— Вот и давай, — кивнул Фил, и Аллен тут же исчез.

Мы перекусили в якоре, выпили пива и снова стали ждать вакансий, то читая, то подремывая на стульях. Так продолжалось до самого вечера. Работу на танкерах мы не брали, предпочитая сухогруз. Теперь с законными карточками можно было и покапризничать. Танкеры, которые идут во Францию, встают на рейде далеко от берега, и сбежать с них не так-то просто.

Аллен вернулся часам к пяти и гордо помахал десятидолларовой банкнотой.

— Ого! — удивился Фил. — Ты хочешь сказать, что все это заработал?

Аллен показал квитанции из ломбарда — на два маленьких бриллианта. На вопрос Фила, откуда камни, ответил:

— Пока миссис Бердетт гуляла с собакой, я успел порыться в комоде. Видели меня только ее две кошки.

— Это та самая миссис Бердетт из Мемфиса, к которой ты ходишь пить чай, когда остаешься без денег?

— Да, она старый друг нашей семьи.

— Ну что ж, — сказал Фил, — тогда пошли пропивать.

— А что с кораблем? — спросил Аллен, светясь улыбкой.

— Завтра успеется.

Мы начали с «Якоря», заказав виски с содовой. Бар был под завязку набит моряками, которые получили работу и теперь усиленно заправлялись перед дальним плаванием. Потом мы сели на метро и доехали до Таймс-сквер, чтобы сходить на какой-нибудь французский фильм, но перед кино зашли в итальянскую забегаловку, которая попалась на дороге. Мы с Алленом взяли по бутылке пива, а Фил заказал херес. Он купил «Пикчерс магазин» и принялся изучать по карте положение фронтов.

Нам принесли спагетти. Я сходил к стойке за перечницей, поперчить мясной соус. После еды Фил пододвинул перечницу Аллену и громко сказал:

— Съешь целую ложку? Китсу удалось.

— Ну, не знаю… — протянул Аллен.

— Заодно желудок прочистишь, — продолжал Фил во весь голос, так что за соседним столиком кто-то обернулся. — От язвы помогает. Если Ките смог, почему бы и тебе не попробовать?

Аллен насыпал в столовую ложку перца и взял в рот. На глазах у него выступили слезы, он улыбался через силу, стараясь не морщиться.

— На вот, запей, — сказал Фил, придвигая ему стакан с водой, — чтобы поострее было.

Я поспешно сунул Аллену кусок хлеба.

— Прожуй скорее и проглоти.

— Нет, — запротестовал Фил, — так нечестно!

Аллен выпил воду, слезы потекли по щекам.

— Уф! — Он потряс головой, по-прежнему улыбаясь Филу.

Я был не в силах на это смотреть и снова стал совать ему хлеб.

— Не понимаю, зачем все это!

Аллен продолжал отдуваться все с той же улыбкой на лице, словно идиот, которого жгут на костре, а он хохочет и кричит своим мучителям: «Ну и жарко тут у вас!»

Наконец им надоело. Аллен заплатил по счету, и мы пошли в кино. На выходе из ресторанчика Фил выхватил из пучка спагетти, выставленного в витрине, макаронину и стал вертеть ею как тросточкой. Потом приставил к ширинке и встал в позу, как будто он мочится. Макаронина и в самом деле была похожа на длинную дрожащую струю. Мужчины в толпе вовсю таращились на него, пока не догадывались, в чем дело, а женщины все как одна сразу отворачивались. Фил так и шел до самого кинотеатра с макарониной, привлекая всеобщее внимание.

Аллен купил билеты, и мы поднялись на балкон, где разрешалось курить во время сеанса. С правой стороны был закуток, где обычно собирались педики — во время фильма высматривали краем глаза, кого бы подцепить. Как только мы появились, они все уставились на Фила, а он подошел к пожарному ящику с песком и стал трясти над ним макарониной, приставленной к ширинке. Педиков тут же словно волной смыло. Мы спустились по ступенькам в первый ряд балкона и закурили.

Картина называлась «Набережная туманов» — история французского дезертира, который прячется в Гавре в надежде бежать из страны. Он уже добыл паспорт и взошел на корабль, но перед отплытием решает в последний раз повидаться со своей девушкой. В результате его убивает какой-то бандит, и корабль уходит из Гавра без героя. Конец фильма.

Аллен сидел между мной и Филом, и за все время сеанса не издал ни звука. Когда загорелся свет, я повернулся и спросил, как ему понравилось.

— Лучшего кино я еще не видел, — произнес он со слезами на глазах.

Мы остались на следующий фильм, на этот раз английский. Посреди сеанса Аллен вышел и вернулся с тремя упаковками шоколадного молока. Филип схватил свою и принялся пить, не говоря ни слова. Я вежливо поблагодарил.

После сеанса мы двинулись на Восьмую авеню, чтобы выпить где-нибудь. На углу Сорок второй стоял тощий седой старик, прямо посередине тротуара, и неподвижно глядел в небо, сложив руки. Время от времени кто-нибудь из прохожих останавливался и тоже смотрел вверх, а потом шел дальше. Большинство, впрочем, не обращало внимания. Я думаю, что старик молился.

Бар нашелся ближе к Сорок третьей, там собралась компания грязных потасканных типов в темных костюмах, шулер в кричащем галстуке и с бриллиантовым кольцом на пальце, выводок шлюх, несколько педиков и толпа военных. На фоне завсегдатаев солдаты выглядели оккупантами в чужой разоренной стране.

Мы не собирались напиваться и взяли только пива, а потом спустились в подземку и доехали до Вашингтон-сквер. Аллену явно было не по себе — в квартире номер тридцать два его не слишком привечали.

— Где вы шлялись, черт возьми? — накинулась на меня Джейни.

У нее сидела Барбара. Они только что ходили в «Уолдорф» пить кофе после того, как прождали нас весь вечер. Я сел в кресло и взял на колени кошку, а Аллен пристроился на пуфике посреди комнаты и принялся расточать улыбки направо и налево. Как только Джейни отправилась на кухню за едой для кошки, он тут же вскочил и предложил помочь.

Я включил радио погромче и нашел танцевальную музыку, чтобы как-то снять напряжение, но Барбара продолжала дуться. Фил молча сидел на кушетке и листал «Святилище» Фолкнера. Мне все это надоело, я лег на диван и отвернулся к стенке.

Разбудила меня Джейни. «Убирайся!» — выкрикнула она и швырнула в Аллена книжкой, которая попала ему в плечо. Барбара уже ушла, Фил лежал на кушетке. Джейни ушла в спальню, оглушительно хлопнув дверью.

Аллен вопросительно взглянул на Фила.

Тот пожал плечами.

— Пожалуй, и в самом деле…

— Хорошо, пока, — сказал Аллен и направился к выходу.

Я вошел в спальню, закрыл за собой дверь и стал раздеваться.

— За этим тоже присматривай! — фыркнула Джейни.

— За кем?

— За твоим драгоценным Филом.

— Почему это?

— Знаешь, почему он так рвется с тобой в плавание?

Я бросил штаны на стул.

— Почему?

— Потому что он педик и подбивает к тебе клинья!

— Да ладно тебе.

— Ты мне не ладь! Однажды ночью на корабле припомнишь мои слова.

Я вздохнул и покачал головой. Джейни сердито отвернулась.

— Как хочешь, мое дело предупредить. Рэм-си Аллен знает его лучше тебя.

— Радость моя, ты спятила.

— Уже год мы живем вместе, ты обещаешь жениться, берешь у меня деньги, а сам шляешься по ночам с компанией педиков!

Голос у нее дрожал. Я саркастически усмехнулся.

— Ловко! Понятно теперь, кто тебе нашептывает всю эту чушь — Рэмси Аллен! Ты же понимаешь, он что угодно соврет, лишь бы сорвать это плавание…

— Одно я понимаю, только одно, — крикнула она, — ты сам скоро станешь таким, как они! Может быть, уже…

— Верить Аллену просто глупо! — продолжал я.

— А что, скажешь, неправда? Ты спишь с этой сукой Хелен, даже давал ей деньги, а мне ты дал хоть что-нибудь?

Ну и ну… Я вытаращил глаза.

— Кто тебе такое сказал?

— Думаешь, я дура? — взвилась она. — Или слепая, не вижу, что вокруг происходит?

— Да что происходит?

— Ты задумал свалить в Рино с Деннисоном, с этим бандитом, вот что! Хочешь избавиться от меня, только не надейся!

— Какого…

Я едва увернулся — Джейни попыталась въехать мне коленом в пах — и тут же получил в глаз маленьким жестким кулачком. Развернувшись, я залепил ей хорошую пощечину.

На столике у кровати, кроме большой пепельницы, доверху набитой окурками, скопилась всякая всячина: книги, газеты, будильник, пустые стаканы, колода карт, пилки для ногтей и коробочка с тальком. Падая, Джейни перевернула столик, и все это посыпалось на нее сверху.

— Ах ты, гад! — заорала она, отплевываясь, вся в окурках, с лицом, запорошенным тальком и пеплом, в задравшемся платье. — Красоту мою хочешь испортить?

Я вышел в гостиную.

Филип сидел на диване, ухмыляясь во весь рот.

— Дорогой, — томно воскликнул он, — я больше не в силах скрывать свою любовь!

— Заткнись, без тебя тошно!

Из спальни доносилось всхлипывание.

Выждав немного, я вернулся. Джейни так и сидела на полу. Я поднял ее, бросил на постель и стал целовать. Немного погодя она встала и занялась лицом, потом вернулась ко мне.

— Вот вернешься из плавания, найдем новую квартиру.

На следующее утро мы с Филом поднялись довольно рано. Джейни уже не злилась. Она поджарила нам яичницу с беконом и выставила на улицу — затеяла большую уборку.

Работу мы получили к вечеру, перед самым закрытием Юнион-Холла. Сухогруз класса «либерти» под названием «Харви Вест» ждал нас в гавани Хобокена.

— Явитесь завтра в восемь утра. С вещами, — сказал диспетчер.

Мы поднялись в контору и получили направление на корабль.

— Ну вот, дело сделано, — заметил Фил.

— Ага, — улыбнулся я, — теперь надо обмыть.

В пятницу после работы я встретился с Хелен и повел ее к себе, но Ал, Филип и Райко уже ждали на пороге. Я поздоровался с Алом и с отвращением взглянул на остальных, не сказав им и слова.

— Завтра мы уходим в море! — объявил Филип. — Получили назначение и утром должны явиться на судно.

— Это точно? — хмуро спросил я. — А то меня уже тошнит от ваших уходов-приходов.

— Теперь наверняка. Кстати, раз уж мы расстаемся, почему бы тебе не сделать широкий жест и не пригласить нас поужинать?

— Будь я на самом деле уверен, — усмехнулся я, — то пригласил бы вас в лучший ресторан, но поскольку глубокой уверенности не чувствую, отмечать событие будем дома.

Мы с Хелен пошли наверх, они поплелись следом. На этот раз Филипу не удалось занять кресло, оно досталось Хелен. Я достал из стола лист бумаги.

— Сейчас составим список.

— Как насчет стейков? — предложил Ал. — Я видел неплохие на Бликер-стрит.

— Нормально, — кивнул я. — Тогда возьми еще кварту дюбонне и сельтерской. — Я принялся записывать. — Так… сыр с плесенью, итальянский хлеб, масло, яблоки… да, не забудьте захватить лед.

Ал взял у меня список. Филип заглянул в него.

— Как насчет рома?

— Нет, — сказал я, — летом лучше пить дюбонне, и потом, я не хочу слишком тратиться.

Филип скривился.

— Не будь буржуем, Деннисон. Мы завтра уезжаем, может, больше не увидимся…

— Да, я обуржуазился, как Рембо в поздний период, — сказал я. — А если не увидимся, ты навсегда останешься в моей памяти.

Я протянул Алу десятку. Филип принялся шарить по ящикам комода, объясняя, что хочет надеть какие-нибудь шорты.

— Отлично! — Ал вскочил, скрипя суставами. — Прекрасная идея!

Под моим зорким взглядом Филип выудил из комода две пары шорт, которые я обычно надевал в спортзале, дал одну Алу и они стали переодеваться прямо посреди комнаты.

— Не стесняйтесь, мальчики, — проворковала Хелен.

— Вы что, собираетесь в таком виде показаться на улице? — нахмурился я.

Ал подбоченился.

— А как же!

Я повернулся к Райко.

— Знаешь что, возьми деньги и сам все купи, этих придурков наверняка повяжут за нарушение общественного порядка.

Райко взял десятку, и вся компания вывалилась наружу.

— Не забудьте про лед! — крикнул я вдогонку.

Я стал подлизываться к Хелен, но она отбивалась, мол, ребята вот-вот вернутся.

— Ну и плевать, — сказал я.

— Попозже. — И она отвернулась. Вот невезение!

Филип и вправду явился уже через несколько минут с небольшим пакетом, где было вино.

— А где лед? — спросил я. — Где сельтерская? Дюбонне просто так не пьют!

— За льдом я послал Ала, — ответил он. — Пускай тащит, лед только кусковой, не колотый. Все остальное принесет Райко. — Он полез в ящик стола. — Черт, где тут у тебя штопор?

Я объяснил, что за штопором надо идти к хозяйке, и Филип поплелся наверх.

Тут кто-то пнул дверь снаружи. Я впустил Райко, нагруженного пакетами.

— Чуть не помер со стыда с этими идиотами в шортах, — пожаловался он. — Их и в самом деле чуть не забрали, свистели уже.

Я стал разгружать покупки. Несколько увесистых стейков, голубой сыр, свежий и влажный, яблоки и длинный итальянский батон.

— Яблоки с сыром — это здорово.

— Ага, — откликнулся Райко с дивана. Вскоре Филип вернулся со штопором, но открывать вино я предпочел сам. Зажал бутылку между коленями и вытащил пробку с громким хлопком.

Филип обеспокоенно взглянул в окно.

— Куда подевался Ал со льдом? Может, что случилось?

Хелен курила, скрестив ноги в кресле и выставив ляжки напоказ. Я присел рядышком и погладил ее ногу. Филип попросил закурить, и Хелен протянула ему открытую пачку. «Спасибо», — сказал он, но она не ответила и отвернулась.

Ал распахнул дверь плечом, помчался к умывальнику и бухнул туда кусок льда, завернутый в газету. Он долго растирал онемевшие ладони и дышал на них, потом попытался игриво приложить их к шее Филипа, но тот увернулся.

— А сельтерская? — спросил я.

Райко вскочил и сказал, что сбегает. Я подошел к умывальнику и стал крошить лед метательным ножом, который у меня служит для чего угодно. Разложил обломки в пять бокалов и плеснул в каждый немного дюбонне. Тут как раз подоспел Райко с сельтерской, и я долил бокалы.

— Разбирайте!

Я взял бокал, где было больше всего дюбонне, а другой подал Хелен. После работы очень хотелось пить, и свой бокал мне пришлось долить, прежде чем остальные успели сделать по глотку.

— Кто поджарит стейки? — спросил я, сделав паузу на половине второго бокала.

Ал с готовностью вскочил. Газовая плита у нас на последнем этаже в общем холле.

— На мамочку Аллён всегда можно положиться, — усмехнулся Филип.

Он выхватил кусок мяса из бумаги и поскакал наверх, маня за собой стейком, словно огромной мясистой ладонью. Ал взял остальные и потрусил следом.

Я допил бокал и налил еще. Райко взял книжку Т. С. Элиота и углубился в нее, а я снова запустил руку Хелен под платье. Белья там не было, но руку мою она слишком далеко не пустила.

Вскоре Филип вернулся и сел на пол читать «Европу».

— Найди там сцену порки, — посоветовал я, — единственное интересное место..

Райко оторвался от книги.

— Аллен там один? — спросил он.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Филип. — Я-то ведь здесь, не там.

Райко встал и направился к двери. Я спросил:

— Ты куда?

— Пойду помогу, — объяснил он и вышел. Я плеснул Хелен немного дюбонне, а себе побольше — потом не достанется.

Наконец Райко вернулся с большим куском жареного мяса на тарелке. Он поставил тарелку на ручку кресла.

— Красавец, правда?

Ножа поблизости не нашлось, а метательный не годится резать, поэтому я руками оторвал кусок стейка для Хелен и кусок себе. Райко тоже оторвал кусок, и мы принялись за еду. Потом я встал и сходил за солью, которая стояла на холодильнике, и по пути захватил батон. Разломил его одной рукой, поднося другой мясо ко рту, и дал по ломтю остальным. Есть хотелось зверски, но на душе было неспокойно.

Ал спустился сверху с большой сковородой, на которой шипели еще два стейка, и поставил ее на электроплитку остывать. Потом налил бокал вина и подал Филипу.

Когда сковорода остыла, Ал переставил ее на пол, и они с Филипом уселись по обе стороны, скрестив ноги. Филип зарычал как леопард, схватил мясо и стал рвать зубами, отталкивая протянутую руку Ала скрюченными пальцами, словно когтями. Тот не отставал. Кровавый сок из стейков тек по подбородкам и капал на шорты и голые ноги.

Я повернулся к Райко.

— Помнишь фотографии в «Лайфе», где лев убивает своего брата из-за мяса? Один схватил кусок, а другой попытался отнять, и первый так врезал ему по морде, что сломал шею. На последнем снимке второй лев лежит дохлый лапами кверху. — Я поднял обе руки и помахал ими.

— Правда, что ли? Интересно взглянуть.

Я понял, что остальное мясо без боя не получу, и стал тоже рычать и царапаться, подбираясь к сковороде. В рычащую кучу сбились все, кроме Хелен, но с Филипом по артистизму никто не мог сравниться.

Когда мясо кончилось, я принес сыр. Игра в зоопарк мне надоела. Мы уплетали сыр с итальянским хлебом и яблоками — великолепное сочетание. Потом закурили и занялись дюбонне.

Хелен сидела у меня на коленях, так что в брюках стало тесновато. Райко разглядывал ее ноги с другого конца комнаты.

— Прелесть моя, — шепнул я Хелен на ушко.

Однако не прошло и получаса, как она встала, одернула платье и объявила, что едет домой в Квинс.

— Оставь дверь открытой, а то душно, — попросил Ал.

Провожая Хелен до лестницы, я предложил встретиться в понедельник вечером в «Чамлис».

— Хорошо, — сказала она, — но только если ты будешь один.

Я вернулся и стал ходить взад-вперед по комнате. На мне был старый летний пиджак с прохудившимся локтем. Дырка совсем небольшая, с монетку. Филип ни с того ни с сего зацепил дырку пальцем и разодрал весь рукав. Ал тут же прыгнул, как шакал, и вцепился мне в спину. Ткань была совсем потертая и рвалась как бумага. Скоро от пиджака остались одни лохмотья. Я снял их с себя, сел и стал связывать клочья вместе. Филип с Алом мне помогали. Получилась длинная лохматая веревка, и мы развесили ее вокруг комнаты как гирлянду.

Филип закинул удочку насчет бара, но я отказался, догадавшись, кому предстоит платить. Тогда Райко предложил пойти к шлюхам. Филип поддержал его:

— В самом деле, Деннисон, почему бы тебе не сводить нас к шлюхам?

Я презрительно усмехнулся.

— Вы что же, бабы себе найти не можете? Эх, вы, сосунки. Да здесь на площади студенток тьма-тьмущая, сами так и кидаются. Вот я в ваши годы… Я вам такого могу порассказать, что слюнки потекут.

Согнувшись и прихрамывая, я говорил скрипучим голосом, изображая старика. Потом ткнул Филипа в бок и спросил, уже нормально:

— Почему бы тебе не трахнуть Барбару? Он пожал плечами.

— Не знаю… Она девственница.

— Мне кажется, ты просто не хочешь, — заметил Ал.

Филип взглянул на него.

— Нет, не в том дело — она сама не знает, чего хочет, у нее семь пятниц на неделе.

— Ты с ней чуть не год обжимаешься, — сказал Райко. — Возьми просто, да и трахни.

Ал не отрывал глаз от Филипа.

— Не понимаю, зачем ты все так запутываешь с женщинами. Проще надо быть.

«Ага, — подумал я, — отказался бы ты от них вообще».

— Послушай Ала, друг мой, — сказал я и добавил тоном Лайонела Бэрримора: — Женщины, Филип, это корень всех бед.

Тут из прихожей донеслось какое-то перешептывание, в комнату влетела скомканная долларовая бумажка и упала у ног Райко.

— Это вам на шлюх! — произнес женский голос.

— Джейни! — Райко вскочил на ноги. — И Барбара с ней. — Он распахнул дверь, и с лестницы послышался шум спускающихся шагов. — Куда вы? Эй!

Филип поднялся. Ал нерешительно взглянул на него.

— Эй, Фил! — позвал Райко. — Пошли догоним их, пока не ушли совсем. Они уже на улице.

Филип выскочил, Ал за ним. Я встал и пошел за ними на лестницу.

— Куда они делись? — крикнул Филип. Райко успел спуститься и выглядывал из парадной двери.

— Не знаю, — ответил он. — Кажется, побежали к Седьмой авеню.

— Ну и пускай, — пожал плечами Ал, — нам-то что.

Филип сердито обернулся.

— Пошел к черту, гнилой пидор! — и ринулся вниз по лестнице.

Несколько мгновений Ал стоял, не глядя на меня, потом последовал за ним, перескакивая через ступеньки.

Я вернулся в комнату и выглянул из окна. Райко ждал на углу, крича Филу, чтобы тот поторапливался. Потом они побежали вместе, а за ними Ал.

Допив последний глоток дюбонне, я запер дверь и сел в кресло покурить. Подумывал уже идти чистить зубы, когда заверещал домофон. Это были Филип с Алом.

— У тебя есть пять долларов? — спросил Филип.

— Зачем тебе?

— Хочу взять такси и догнать девчонок.

— Мне очень жаль, Филип, но я сейчас не при деньгах.

Глупая затея, на самом деле, да и тон просьбы показался мне слишком требовательным.

— У тебя есть, я знаю. Дай! — не отставал он.

— Извини, — ответил я холодно и сухо. Он поджал губы.

— Хорошо, если ты не дашь, найду где-нибудь еще.

— Думаю, найдешь.

Филип вышел, Ал за ним. За все время он не сказал ни слова, лишь пожелал мне в дверях спокойной ночи.

Фил с Алленом вернулись от Деннисона ни с чем. Я сидел на кровати у Бетти Лу и держал ее за руку, расхваливая ночнушку в восточном стиле и одновременно жалуясь, что мы с Джейни не понимаем друг друга.

— Пошли к Джорджу, — предложил я. — Может быть, они там.

— Кого вы ищете? — спросила Бетти Лу.

— Приятелей, — уклончиво ответил я, поднимаясь на ноги.

Аллен заговорил с ней, и она хотела было вылезти из постели и угостить нас чем-нибудь, но Фил решительно направился к двери, и нам с Алленом тоже пришлось уходить.

Барбару мы встретили на Седьмой авеню. Она прогуливалась в одиночестве.

— Где Джейни? — спросил Фил. — Что ты здесь делаешь?

— У Джорджа, — ответила Барбара слегка заплетающимся языком.

Мы зашли и сразу заметили Джейни. Какой-то морячок угощал ее виски с содовой. Так же как и подружка, она была разодета в пух и прах.

— Ублюдок! — прошипела она мне.

Мы немного выпили и решили пойти в «Минетту». Морячок сшивался поблизости. Он начал было возникать, но я сказал, что это моя жена, и мы отчалили.

Аллену пришлось всю дорогу тащиться сзади, потому что Джейни с Барбарой не желали идти рядом с ним. Он сопровождал нас как тень, длинными размашистыми шагами.

В «Минетте» мы сели за разные столики. Джейни не хотела сидеть рядом с Алом, а Барбара метнулась за стол к Джо Гулду, окруженному компанией здешних завсегдатаев, так что Аллен оказался в одиночестве. Фил сидел с Барбарой, время от времени кладя голову ей на плечо. Потом ему вдруг стало скучно, и он пошел к стойке, оставив Барбару с Джо Гулдом и остальными. Аллен тут же пристроился рядом с ним и стал заказывать выпивку.

Мы с Джейни сидели в угрюмом молчании. Я злился на нее за то, что прогнала Аллена.

— Проклятый гомик, — повторяла она.

— Ну и что, зато добрый, — возражал я, всякий раз выслушивая, что я и сам такой, как он.

Фил пришел с бокалом в руке и сел к нам. Аллен маячил поблизости, и я ободрительно улыбнулся ему. Он подошел бочком и стал отодвигать стул.

— Пошел отсюда, ты… — тут же зашипела Джейни.

Аллен развернулся и ушел к стойке, но уже через минуту снова оказался рядом, не сводя глаз со столика, словно усердный официант.

Все пребывали в унынии, кроме Барбары, которая явно наслаждалась, слушая истории Джо Гулда и флиртуя направо и налево.

Фил захотел пойти в другой бар, но Джейни сказала, что идет домой, хотя я предпочел бы остаться и спокойно напиться здесь. Денег у Джейни было видимо-невидимо, она только что обналичила попечительский чек. В конце концов мы стали собираться, но тут Фил передумал и снова уселся. Я радостно кинулся к стойке и заказал напитки по новому кругу.

Позже завсегдатаи «Минетты» высыпали наружу и затеяли танцы. Фил вышел за ними и уселся по-турецки прямо на тротуар. Аллен устроился рядом и тоже стал смотреть, время от времени оборачиваясь и комментируя.

Мы с Джейни остались за столиком и продолжали пить, как вдруг подвалил какой-то тип и заговорил об искусстве. Ему повезло с аудиторией, потому что Джейни сама немного занималась живописью. Понемногу он совсем осмелел и пригласил ее к себе в студию посмотреть кубистские картины. Джейни согласилась, но художник тут же понял, что немного промахнулся, потому что она потащила с собой всех, то есть Фила, Барбару и меня. Аллен, как всегда, маячил тенью сзади.

По пути к нам присоединялись другие любопытные, и в конце концов в студию завалилось человек десять, включая Джо Гулда с его неизменной тросточкой. Кто-то тут же включил радио, и начались танцы. Мы с Джейни завалились в спальню и стали целоваться. Она сказала, что можно бы и трахнуться, но я не решился, потому что комната была смежная, и туда то и дело кто-то совался.

Принесли пиво, мы вышли, взяли по большой упаковке и вернулись в спальню. После пива я совсем одичал и полез в окно, но наткнулся на Аллена, который лез снаружи. Оказалось, что он искал Фила на улице, а вернуться в дверь не мог, потому что ее заперли.

— А куда делся Фил? — удивился я.

— Спроси что-нибудь полегче, — ответил Аллен.

Я высунулся в окно и понял, как он залез: прямо под студией помещался клуб «Свинг Рандеву», и Аллен забрался на козырек над входом.

Тем временем Барбара в соседней комнате обжималась с художником, а коротышка Гулд сидел на кровати, упершись подбородком в набалдашник трости, и что-то рассказывал черноволосой девчонке в брюках.

Барбара вышла вся растрепанная и стала прихорашиваться у зеркала.

— Он сам напрашивался, — сказала она Джейни, — вот и получил.

Художник свирепо взглянул на нее, а потом проворчал, повернувшись ко мне:

— Еще немного, и уложил бы.

Я изобразил подобающее случаю восхищение и пошел в студию взглянуть на его творения. Аллен бегал кругами, открывая все двери — искал Фила. Даже в сортир заглянул.

Картины висели вдоль стен — яркие краски и застывшие геометрические формы: кубы, квадраты, круги.

— Как они тебе? — спросил я Джейни, и она ответила, что цвета ничего.

Внезапно откуда-то появился Фил, и мы решили вернуться в «Минетту». Художник между тем озверел окончательно и начал на всех орать, потом распахнул дверь и велел убираться.

Публика потянулась наружу, а он продолжал выкрикивать ругательства. Обозвал Барбару фригидной дурой, Аллена — педиком, а потом схватил за хвост кошку, что шарахнулась из-под ног, и швырнул вниз. Кошка приземлилась на все четыре лапы и шмыгнула под лестницу. Я подошел и сказал, что за такие вещи положено бить морду, но он меня даже не услышал, и я оставил его в покое.

В «Минетте» было невозможно протолкнуться к стойке, приходилось кричать бармену издалека, но в конце концов мне удалось добыть четыре кружки пива. Там, был и Кэткарт с приятелями-студентами. Шум и толкотня мне быстро надоели, и я пошел домой. По пути меня так шатало, что, наткнувшись на какие-то пустые бочки, я свалился в канаву, с трудом вылез и до квартиры добирался долго, припадая на одну ногу.

Фил с Барбарой были в спальне. Я разделся, повалился на диван и долго лежал, пытаясь унять головокружение. Потом раздался звонок в дверь и крик Фила из спальни: «Что за черт!»

Он выскочил голый и стал бегать по всей квартире, проклиная все на свете, а звонок продолжал звенеть. Наконец я встал и открыл дверь.

Это оказались Джейни и Кэткарт, которые едва стояли на ногах. Вошли и тут же повалились на пол, а разъяренный Фил устремился в кабинет.

Я поднял Джейни и бросил на диван. Из спальни появилась Барбара, закутанная в простыню, и тут же радостно бухнулась на колени к Кэткарту, который развалился на кушетке и уже мало что соображал. Она страстно впилась ему в губы, а он лишь тупо пялился.

Джейни вдруг стащила туфлю и огрела меня по голове, как раз в тот момент, когда Фил выскочил из кабинета и снова исчез в спальне, хлопнув дверью. Я вскочил и выключил свет, чтобы Джейни было труднее целиться. Хлопанье дверей, крики, стоны, бормотание и скрип продолжались еще долго. Казалось, квартира номер тридцать два превратилась в какой-то адский бордель.

На следующий день мы с Филом продрали глаза в полдень и сообразили, что опаздываем уже на четыре часа. Приняли холодный душ, выпили целый пакет томатного сока из холодильника и выскочили из квартиры, оставив Барбару и Джейни досыпать. На улице стояла страшная жара. Выйдя на Сорок второй, мы поспешили за угол к остановке и едва успели на уходивший автобус.

Хобокен покрывала дымная пелена — в доках что-то загорелось. С пепельно-серого раскаленного неба, словно черный снег, валились клочья сажи. Пересев на местный автобус, мы доехали до нужного пирса. Там дым стоял еще гуще, так что щипало глаза. Мы перешли улицу и у ворот сбросили мешки с плеч на землю. Из сторожевой будки лениво вышел охранник.

— На «Харви Вест», — сказал я, доставая бумажку с направлением и пропуск береговой охраны.

— «Харви Вест»? — переспросил он. — Минуточку.

Он зашел в будку и позвонил, потом сказал:

— «Харви Вест» в семь утра сменил док, теперь он в конце Монтегю-стрит, пирс четыре, в Бруклине.

Я повернулся к Филу и развел руками.

— Что ж, — сказал он, подбирая мешок, — раз в Бруклине, поедем в Бруклин.

— Вот уроды! — возмущался я, ковыляя следом. — Нас посылают в Хобокен, а корабль в Бруклине. Приедем, а он небось уже в Манхэттене, один сплошной бардак. Может, пива выпьем?

— Денег нет, — сказал Фил, — и времени тоже.

Разведав, как быстрее вернуться в Нью-Йорк, мы пошли на паром. Поставили мешки к ногам и стали смотреть на море, опершись на перила. Впереди, за широкой полосой реки, мерцали контуры Манхэттена. Слева, где остался Хобокен, виднелся источник дыма: горел какой-то здоровенный склад, а рядом с ним полыхал сухогруз под норвежским флагом. Тяжелые клубы серого дыма поднимались над крышей, смешиваясь с черным дымом от корабля. Повсюду мелькали фигурки пожарных с игрушечными шлангами, из которых лилась вода. «Интересно, отчего начался пожар?» — подумал я.

Паром приближался к Манхэттену. Прохладный бриз, дувший с юга, со стороны устья реки, доносил запах моря. Вспенив воду, паром мягко толкнулся в пристань резиновым боком, деревянные балки заскрипели. Мы взвалили мешки на плечо, спустились по трапу и двинулись на восток через центр города. У автосервиса на Десятой авеню остановились напиться воды. В мастерской никого не было, где у них туалет, мы не знали, поэтому включили толстый шланг для мойки машин и напились из него, направив струю воды в лицо. Из гаража так никто и не вышел, и я сказал Филу: «Ну и местечко! Прихватить, что ли, пару гаечных ключей?»

Мы дошли до Восьмой авеню и потратили последние десять центов на подземку до Бруклина. Вышли на станции Боро-Холл, только, как оказалось, не с той стороны. С тяжелыми мешками на плечах нам пришлось долго пробираться сквозь ряды грохочущих машин под солнцем, которое жгло как раскаленный утюг. Наконец отыскали Монтегю-стрит, свернули под высокую каменную арку и вышли к пирсам. Со стороны нас можно было принять за солдат Иностранного легиона, добравшихся до форта после долгого марша через пустыню.

— «Харви Вест» здесь? — спросил я у охранника у ворот.

— Конечно, сынок. — Он взглянул на наши документы. — Вот он, весь ваш.

Путь наш лежал через разгрузочную площадку промозглого склада, где пахло кофе, туда-сюда носились сотни грузчиков, скрежетали лебедки и надрывались хриплым криком десятники. Грузовичок, тащивший за собой цепочку прицепов, пропыхтел прямо у нас под носом.

— Этот, что ли? — Фил показал направо. Стальные ворота склада время от времени открывались, и тогда за ними показывался величественный корпус корабля класса «либерти» с потеками масла и ржавчины и фонтанами воды, выплескивавшейся из шпигатов.

— Да, он, — кивнул я.

— Ну и махина! — воскликнул Фил, окидывая взглядом необъятный борт.

Мы подошли к трапу, и нас кто-то окликнул из-за спины. Группа моряков, с такими же, как у нас, мешками, оживленно махала нам на ходу. Все больше лица, знакомые по Юнион-Холлу.

— Вы тоже на «Харви Вест»? — спросил один, скидывая мешок на землю.

— Да.

— Я иду боцманом, а вы?

— Матросы первого и второго класса.

— Тогда вот что, ребята, — сказал боцман, глянув мне за плечо, на Фила, — с вами у нас тут почти вся палубная команда. — Он повернулся к подошедшей пятерке. — Мы не хотим подписывать контракт, пока не разберемся, что тут к чему.

— А что случилось?

— Я ходил в плавание со здешним старпомом — сволочь, каких мало. — Боцман сплюнул. — Выжимает все соки и все ему мало… Короче, вот что: сначала мы идем в Олбани на загрузку, потом возвращаемся в Нью-Йорк и тогда уже выходим в дальний рейс. До возвращения мы подписывать ничего не обязаны, но они все уже подготовили и хотят сразу. А мы не будем, пока не убедимся, что с нами нормально обращаются.

Я почесал в затылке.

— А что скажет старпом?

— Не волнуйся, у нас все схвачено, он нам ничего не сделает. Вы, главное, не мелькайте, сидите тихо, а мы сами разберемся. Поняли?

Я пожал плечами.

— Ладно.

— Значит, договорились, — сказал боцман. — Самое главное, никуда пока не лезьте и помалкивайте.

— Хорошо, — кивнул я, вежливо пропуская боцмана на трап.

За ним на борт поднялись пятеро моряков, а следом мы.

Наверху я проворно свернул в коридор и повел Фила в носовой кубрик, где не было ни души.

— Надо сразу занять нижние койки, кидай вещи в рундук, — сказал я. На душе было неспокойно. Ну и рейс, сразу неприятности. — Пошли покажу тебе, где тут что.

Я повел его на бак, заставил перегнуться через борт и показал якорь, якорную цепь и лебедочный механизм.

— Вот эта штуковина весит больше сотни фунтов, — показал я, — и она еще не самая тяжелая из тех, что придется ворочать.

Фил толкнул блок, но лебедка даже не дрогнула.

Потом я показал ему мостик и рулевую рубку, провел на нижние палубы и в рефрижераторное отделение. Замка на двери не было, в контейнерах хранились брикеты ростбифа и молоко в жестянках.

Фил оторвал кусок мяса, сбегал наверх за стаканом и налил себе ледяного пенистого молока.

— Класс! — восхищенно проговорил он.

После долгих пеших переходов под палящим солнцем в поисках «Харви Веста» жажда у нас разыгралась не на шутку.

Напившись и наевшись до отвала, мы вернулись в матросский кубрик, разделись и приняли душ, а потом повесили полотенца в сушильный шкаф — я взял их у негра-стюарда на нижней палубе. Достав из мешков смену белья, переоделись во все чистое.

— Когда начнется работа? — поинтересовался Фил, и я ответил, что, по-видимому, завтра утром.

Я растянулся на койке, включил свет над головой, раскрыл книгу. Потом окликнул Фила:

— Ну, как тебе? Неплохой способ выходить в море — лежишь себе и книжку почитываешь.

Фил достал из рундука противогаз и стальную каску.

— Похоже, нас ждут боевые действия, — сказал он.

Мне пришло в голову, что пора бы повидать старшего помощника и отдать ему наши направления. Оставив Фила в кубрике, я первым делом заглянул в кают-компанию. Несколько стрелков пили кофе и играли в карты.

— Куда ходили в последний рейс? — спросил я.

Светловолосый детина в шортах ответил:

— В Италию. На этот раз, думаю, будет Франция.

Я поднялся по трапу и нашел каюту помощника. Там никого не было, и я снова вернулся в кубрик и лег в койку. Потом вдруг вспомнил вчерашний вечер.

— Послушай, — окликнул я Фила, — такты, стало быть, доломал ее все-таки? Аплодисменты!

Он вытащил из-за рундука какие-то потрепанные книжки, посмотрел на названия и отбросил в сторону.

— Вечером, — продолжал я, — сходим проведаем наших цыпочек.

Тут в кубрик шагнул рыжеволосый тип гигантского роста в засаленной офицерской фуражке и поношенной форме.

— Фамилии? — рявкнул он.

Я назвал.

— Подписали контракт?

— А уже надо? — спросил я невинно.

— Да, все подписывают.

— Вообще-то, — начал я робко, — боцман… и другие… сказали, что хотят подождать…

— Что-что? — грозно выкатил глаза рыжий великан. А может, он и есть тот самый старпом? — Вон с корабля!

— Почему?

— Еще один вопрос, — прорычал он, — и я выброшу вас сам!

— Но…

— Молчать! Вы что тут о себе воображаете? Явились на борт, так подписывайте контракт. Не хотите — убирайтесь!

— Но боцман…

— Плевал я на боцмана! Вон отсюда! И не забудьте, что с вас причитается за пользование душем.

Я нерешительно сел. Он сжал кулаки.

— Вы что, не слышали? Вон! Мне тут подстрекатели ни к чему!

— Вы старший помощник?

— Да, я старший помощник.

— Но… — начал я робко, — как же остальные из палубной команды? Мне сказали, что…

— Не твое дело! Катись отсюда!

— Ладно, не кипятись…

Я подобрал рубашку и стал надевать. Фил стоял в углу, глядя на верзилу. Тот еще раз угрожающе зыркнул на меня и ушел.

Поднявшись с койки, я достал из рундука свой мешок и кивнул Филу.

— Давай собирайся. Ноги моей не будет в этом гадючнике.

В офицерской кают-компании на столе были разложены бумаги, и матросы стояли в очереди, чтобы их подписать. Судовой комиссар сидел за столом и курил трубку.

— Райко и Туриан? — переспросил он. — Это вы?

Я с достоинством кивнул.

— Странная история, не понимаю.

— А никакой истории. — Комиссар равнодушно отвернулся. — Старший помощник велел вычеркнуть вас из списка команды.

Вернувшись в кубрик, я взял мешок и вышел в коридор.

— Идите вы все в жопу! — крикнул я и пошел вместе с Филом к трапу.

Боцман стоял у борта и смотрел на нас.

— Уходите?

— Какого черта! — взорвался я. — Ты нам сказал ждать, мы и ждали. Что тут у вас происходит?

Он взглянул на меня с удивлением, словно не понимая, что я имею в виду. Похоже, он даже не помнил, что сам все затеял. Я подозрительно прищурился.

— Ты сам-то подписал контракт?

— Да, только что.

Это был финиш. Я отвернулся и стал спускаться по трапу.

Боцман догнал нас на берегу.

— Послушайте, — начал он, — если вам не дают подписать контракт, идите в Юнион-Холл и пожалуйтесь. Имеете право на компенсацию в размере месячного жалованья. Согласно профсоюзным правилам, если у человека есть направление, его нельзя не пустить на борт. Поняли?

— Да, — процедил я сквозь зубы.

Он не отставал, продолжая твердить про правила, месячное жалованье и наши права, мол, нам нужно жаловаться и еще раз жаловаться, и что старпом ничего не может нам сделать. В конце концов я попросил у него десять центов на метро, и он дал мне четверть доллара со словами: «Этот старпом такая сволочь, не позволяйте ему надувать вас!»

На причалах шла погрузка, тягач пыхтел, таща за собой вереницу платформ с танками, джипами и грузовиками. У пирса бок о бок с другим сухогрузом стояла баржа, и кран устанавливал на нее двадцатимиллиметровое зенитное орудие. Понаблюдав немного, мы закинули мешки на плечо и двинулись дальше.

Солнце продолжало палить. На Монтегю-стрит мы зашли в лавчонку и взяли бутыль оранжада, сели на ступеньках и стали пить. Оранжад был теплый и приторный.

— Не переживай, — сказал я Филу, который совсем приуныл. — Завтра пойдем и разберемся. Это не единственный корабль.

Он ничего не ответил. Я зашел в магазин сдать бутылку, и мы направились к станции Боро-Холл.

К субботе сыскное агентство мне осточертело. Босс оказался хитрой сволочью — то и дело подсовывал повестки, чтобы я доставил их «по пути с работы», в то время как адресат оказывался на другом конце города.

К Алу я зашел ближе к восьми вечера, успев побывать в Бронксе. Мы собирались съездить на Вашингтон-сквер и пожелать нашим морякам счастливого плавания.

В квартире номер тридцать два Барбара и Филип тискались на диване. Филип был в одних матросских брюках, а Барбара — в нижнем белье. Они лежали неподвижно, лишь Филип, бросив взгляд на Ала, теснее прижался к девушке.

Майк Райко и Джейни были в спальне. Майк натянул брюки, вышел и поздоровался. Я присел на диван.

— Значит, завтра утром? Во сколько?

— Мы не уходим, — сказал он. — Нас уволили.

— Вот как? Никогда о подобном не слышал.

— Так получилось. Мы пришли, а боцман посоветовал нам пока не подписывать контракт, потому что старший помощник — сволочь. Ну, мы спустились вниз, попили молока, приняли душ, а потом явился старпом, такой рыжий верзила, и говорит: «Я так понял, парни, что вы никак не решите, наниматься на работу или нет. Так что убирайтесь вон с корабля, а еще вы должны нам за воду в душе». Такие дела.

Из спальни вышла Джейни.

— Я так и знала, что они не уедут.

— В понедельник — точно, — заверил Майк.

— Нуда, конечно. Я вздохнул.

— Вы обедали?

Оказалось, что нет, и все, как обычно, принялись обсуждать, пойти куда-нибудь или поесть дома.

— Меня уже тошнит от этой квартиры, — заявила Джейни. — С самого утра здесь торчим.

Они оделись, и мы отправились на Шестую авеню в закусочную. Я взял только мороженое, потому что уже успел перекусить, но потом передумал и заказал фаршированный перец. Все подали одновременно, а перец оказался паршивый.

Филип сидел у стойки рядом со мной, постаравшись оказаться как можно дальше от Ала.

После тошнотворной еды, за которую мне пришлось еще и заплатить, потому что ни у кого не было денег, мы вышли на улицу и остановились у высокой решетки, окружавшей палисадник многоквартирного дома. Ал перелез через ограду и развалился на траве. Барбара с Филом сели на скамейку, он положил голову ей на колени. Стоял жаркий вечер, мимо шли прохожие.

Я поговорил с Майком о торговом флоте и спросил, почему он не носит форму и не пользуется льготами.

— Да ну, — отмахнулся он, — нечестно как-то.

— Ты считаешь, это честный мир? Кто-то предложил сходить на «Великую иллюзию» с Жаном Габеном, но Барбара сказала, что видела фильм пять раз и знает наизусть каждое движение Эриха фон Штрогейма.

Представление с головой на коленях им с Филом наскучило, и они встали со скамейки. Фил заговорил о своем отце. «Через пару лет старика выпустят», — сказал он.

Мы решили перейти через дорогу и выпить пива. Ал полез было через ограду — и сверзился на тротуар. Я помог ему встать.

— Ушибся?

— Кажется, ногу подвернул, — поморщился он.

Филип с Барбарой уже были на той стороне. Мы зашли в бар и заняли столик в глубине. Ал заметно прихрамывал.

Перед музыкальным автоматом плясал пьяный, поэтому задерживаться мы не стали. У Джейни возникла идея:

— Пошли в «Германию»!

Мы с Филипом и Барбарой шли впереди, и я спросил, когда он уходит в море. Он ответил, что в понедельник. Потом зашел разговор о Рембо. Барбара всю дорогу молчала — похоже, дулась. Ал бодро прихрамывал шагах в трех позади, Филип его старательно не замечал.

До войны «Германия» считалось одним из самых шумных и неприятных заведений во всем Нью-Йорке. Там целыми толпами собирались студенты и распевали хором, а в туалетах регулярно завязывались драки, часто на гомосексуальной почве. Теперь эта пивная мало чем отличается от прочих.

Мы уселись за длинный деревянный стол и сделали заказ. Пиво принесли в высоких глиняных кружках. Филип сидел напротив Барбары, время от времени подставляя голову, чтобы она погладила. Это выглядело натянуто и отвратительно. Потом он игриво цапнул зубами ее палец, оставив на ногте полосу содранного лака.

Майк в очередной раз поведал историю о том, как их выкинули с корабля. Джейни тошнило, остальные зевали, разглядывали ногти или глядели по сторонам. Наконец Барбара собралась домой в Манхассет, и Филип отправился провожать ее до метро. Ал умоляюще взглянул на него, как собака на хозяина, но взгляд пропал даром.

Райко завел рассказ о том, как в Северной Атлантике потопили транспорт «Американская звезда». Он сам эту историю услышал в каком-то чикагском баре от одного из выживших. «Просто ужас, — говорил тот. — Тьма стояла хоть глаз выколи, я оказался на плоту с чернокожим коком, а вокруг утопающие солдатики на помощь зовут…»

В воскресенье я не заходил к Алу до самого ужина, часов до шести. Меня не слишком тянуло выслушивать новую интерпретацию вчерашних событий.

Мой стук в дверь разбудил его. Получив приглашение войти, я увидел, что он лежит на кровати, укрытый легким одеялом. Шторы были задернуты, в комнате царил полумрак. Я спросил, пойдем ли мы ужинать, он сказал, что да, и снова закрыл глаза. Я сел, включил свет и стал просматривать номер «Нью-Йорк тайме», лежавший на полу.

Наконец Ал отбросил одеяло и спустил ноги на пол. Он оказался полностью одет, только что без обуви. Зевнув, он с улыбкой подошел к умывальнику, плеснул в лицо водой и причесался.

Я продолжал читать газету — какую-то историю про двух женщин в кафе «Шраффт». Ал обул обшарпанные туфли, и мы пошли за едой в лавку на Шестой авеню. Купили булочек, нарезанного окорока, сыру, яблок и молока. Вернувшись, разложили все и принялись за еду.

— Знаешь, Деннисон, — начал Ал, — в этой девице есть что-то от вампира.

— Ты имеешь в виду Барбару? Пожалуй. Алые губы, бледная кожа… Фу! Неестественно как-то.

— Когда я увидел их на диване, подумалось, что она высасывает из него жизненные силы.

— Во всяком случае, сексом в их отношениях и не пахнет, — заметил я. — Даже смотреть жутковато.

— Он совсем бледный стал, плохо выглядит.

Некоторое время мы ели молча. Я ждал извечного вопроса, почему Фил якшается со всеми этими бабами, хотя явно их не любит, и почему он не может полюбить его, Ала — а если полюбил, то почему не проявляет своих чувств. Вопроса я дождался, но ничего не ответил.

— А что, если я все-таки поплыву с ними? — продолжал он. — Может быть, он обрадуется, если увидит меня на корабле?

— Понятия не имею, — ответил я. — Делай что хочешь, но лучше не дергайся, а постарайся заработать денег. Через месяц-другой он вернется. Если за это время наладишь бизнес с травкой, то будет чем козырять.

Он упрямо помотал головой.

— Не понимаю, при чем тут деньги.

Мне не хотелось объяснять все сначала, и я промолчал. Ал поразмыслил и заявил, что непременно постарается купить семян.

После обеда он собрался на Вашингтон-сквер и предложил пойти вместе. Я поморщился.

— Сколько можно. Вчера, сегодня…

На углу Пятьдесят второй мы распрощались. Ал направился к Пятой авеню на автобус, а я дошел до Бродвея и вернулся домой на метро через Шеридан-сквер.

Около десяти позвонил Дэнни Борман, напросился в гости. Я дал добро.

Дэнни ужом проскользнул в дверь, СЛОВНО: гангстер, который поссорился со своими и боится собственной тени. Опрокинул стаканчик виски и стал рассказывать, что случилось прошлой ночью.

В баре он заприметил морячка, который швырял деньги направо и налево. Дэнни мигом познакомился с ним и уговорил продолжить праздник. Морячок принялся хвастать, что воевал на Тихом океане и служил бы еще, если бы не ранение. «Понятно», — кивнул Дэнни. Тот полез в бутылку: «Не веришь? Сейчас покажу бумаги», — и стал рыться в ящиках комода. Недолго думая, Дэнни подошел сзади и стукнул его кистенем, однако голова у морячка оказалась на удивление крепкая. Он завопил, Дэнни кинулся к двери, но опоздал — на лестницу уже выскочили все соседи. Пришлось прыгать в окно, этаж был всего второй, повезло. В общем, «преступнику удалось скрыться», как пишут в газетах. Кистень он выбросил.

Дэнни сидел сам не свой, нервно вертя в руках пустой стакан. Я почесал в затылке.

— Слушай, ты не согласился бы поджечь дом за две сотни баксов?

— А что, неплохо, — оживился он.

Я объяснил, что мой знакомый докер сильно обозлен на одну девчонку и ее мать, дескать, они его надули. Сам он ничего сделать не может, потому что его заподозрят первым, и хочет за две сотни нанять кого-нибудь. Дом деревянный, на Лонг-Айленде.

— А хозяева будут дома? — спросил Дэнни. — Если так, то я пас. Две сотни — это мало за мокруху, что бы там эта девка ни натворила.

Я заверил его, что никого не будет: заказчик узнает и сообщит удобное время.

— Тогда заметано, — кивнул Дэнни.

— Погоди минутку, — сказал я и позвонил, но никто не ответил. — На, запиши номер. Скажешь, что Уилл рекомендовал тебя для ремонта дома. Я его уже предупредил.

Дэнни сказал, что не забудет меня, как получит деньги. Я махнул рукой.

— Мне много не надо. Работенка непыльная, но не в моем стиле.

Мой стиль — оставлять риск другим. В этом мы с папашей Филипа похожи.

— С заказчиком проблем не будет, — продолжал я, — где он живет, я знаю, но на всякий случай возьми половину вперед.

— Уж как-нибудь, — улыбнулся Дэнни, — не впервой. — Он поднялся со стула. — Извини за мухобойку.

— Ничего страшного. Главное, что сам ушел.

В понедельник домофон разбудил меня около семи. Я натянул шорты, вышел в гостиную и нажал кнопку.

— Кто там?

— Это я.

Я узнал голос Филипа и отпер дверь. Фил скользнул внутрь.

— Вот, возьми… — Он протянул раскрытую пачку «Лаки Страйк». — Последняя.

Пачка с единственной сигаретой была вся выпачкана кровью.

— Я только что убил Ала и сбросил труп с крыши, — сказал Филип.

Сигарета застыла у меня в руке.

Я сел на диван и показал на стул напротив.

— Садись и рассказывай все с самого начала.

— Мне нужно сто долларов — в Мексику поеду.

— Не спеши, парень, сначала про убийство.

— Мы пили в «Минетте», — начал он, — а потом решили прогуляться. Где-то на Второй авеню и вломились в заброшенное складское здание, хотели посмотреть, что там. Я нашел на полу топорик и стал бить стекла. Потом поднялись наверх. Ал все время твердил, что хочет со мной на корабль, я обозлился и толкнул его в грудь так, что он чуть не свалился с крыши. Посмотрел на меня и сказал: «Я хочу делать все, что ты делаешь: писать стихи, плавать по морям…» — Филип прервал рассказ и взглянул на меня. — Ты мне не веришь, да?

— Продолжай.

— Ну вот, он говорил и говорил, и тут я спросил его: «Хочешь умереть?» Он ответил, что да. Начал подшучивать, потом попытался обнять. Топорик был у меня в руке, и я ударил его по лбу. Он упал мертвый. В общем, дай мне сто долларов, мне нужно смыться из страны.

— Не дури, — сказал я. — На сотню далеко не уедешь.

Он пожал плечами.

— Как-нибудь, на попутках.

— Тебя мигом поймают.

— Все-таки не веришь, — насупился он. — Вот так всегда и бывает: копится, копится, а потом вдруг что-нибудь да случается.

— Ладно, Ала ты убил. А дальше что?

— Он лежит, глаза приоткрыты, словно смеется надо мной. Ну я и говорю: «Не фиг смеяться, сдох уже», — перекатил его ногой к краю крыши, и он свалился. Там этажей семь.

— Вас заметили?

— Нет, вряд ли.

— Вы же вместе сидели в «Минетте» и вместе вышли…

Я лихорадочно обдумывал ситуацию. Все складывалось.

— Так что гони сто долларов, — снова начал Филип, — не то и тебя пристукну. — Увидев мою улыбку, он поморщился. — Нет, не убью, конечно, но… Слушай, дай мне денег, а?

Я молчал.

Филип достал из кармана шелковый носовой платок, тоже весь в крови. В уголке виднелись инициалы «Р. А.». Он сунул платок мне под нос.

— Узнаешь?

— Да, это его. Сувенир?

Он взглянул на меня по-детски простодушно.

— Бери, если хочешь. Оставить?

— Ты что, спятил? Забери сейчас же! Накинув халат, я стал мерить шагами комнату.

— Не дашь денег, мне электрический стул светит! — заявил Филип.

Я подошел к нему и заговорил с вкрадчивыми интонациями Клода Рейнса:

— Электрический стул? Тебе дадут не больше двух лет. Знаешь, что на самом деле произошло? Это он на тебя напал. Хотел изнасиловать. Вот ты и потерял голову. Размахнулся, ударил, он полетел с крыши. Ты был в панике, защищался как мог — вот и все. Короче, найди хорошего адвоката, и он тебя вытащит.

Филип задумчиво кивнул.

— Пожалуй, два года я выдержать смогу. Хотя… не знаю. Дай мне револьвер, я лучше застрелюсь. У тебя же есть револьвер!

— Да, есть.

— Но нет патронов?

Он прекрасно знал, что патроны у меня тоже есть.

— Патронов нет.

Фил повернулся к двери, я пошел за ним. Доверяй я полностью его рассказу, я бы, наверное, положил руку ему на плечо и сказал что-нибудь ободряющее. Но он столько раз под разными предлогами клянчил у меня деньги…

— До свидания, Филип, — сказал я сухо.

Он кивнул и вышел.

Я запер дверь. Поднял с пола окровавленную сигаретную пачку, разорвал на мелкие клочки и спустил в унитаз.

Пора было идти на работу.

В понедельник ровно в девять я был готов бежать к раздаче вакансий в Юнион-Холл, но Фил все не появлялся. Мешок его лежал за диваном, где и вчера. Я сел и стал ждать. Если он просто вышел позавтракать, значит, вот-вот вернется. Я закурил, обдумывая, что сказать диспетчеру, чтобы наверняка получить сегодня назначение.

Домофон звякнул три раза, это значило, что звонят по телефону. Я спустился по лестнице в холл и взял трубку.

— Алло!

— Майк, это Фил.

Я в первый раз слышал его голос по телефону и улыбнулся, потому что звучал он странно.

— Майк, я вчера от старика избавился.

— Что? — переспросил я, хотя почему-то знал, что он имеет в виду. — Ты где?

— В «Якоре».

— Что ты там делаешь?

— Не знаю… Приходи.

— Ладно, сейчас.

Какая-то женщина с сумками в руках пыталась открыть входную дверь. Я дождался, пока она войдет, потом вернулся к себе.

Я вытащил мешок Фила из-за дивана, потом пошел в спальню. На моем мешке спала кошка, и я переложил ее на кровать к Джейни. Уже начиналась жара, лицо Джейни взмокло от пота. Мешки я положил рядом и долго смотрел на них, потом сообразил, что они не нужны. Повернулся, вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице.

В холле я вдруг остановился и снова побежал наверх. Пошел в спальню, встал на колени перед кроватью и поцеловал Джейни в лоб.

— Жди, я вечером вернусь.

Джейни что-то пробормотала, не открывая глаз. Я вышел из дома и зашагал к Юнион-Холлу.

На улице стояла влажная духота, яркий солнечный свет заливал все вокруг. День обещал быть жарким. На углу Четырнадцатой и Седьмой авеню какая-то старушка пыталась продать мне букет цветов, но я проскочил мимо, не останавливаясь.

Фил держал в руке полупустой стакан виски, на стойке лежало несколько долларов и россыпь мелочи. В «Якоре» толпились матросы, они галдели вовсю, музыкальный автомат наигрывал что-то латиноамериканское.

Мы поздоровались, и Фил заказал мне выпить. Я устремил взгляд к потолку, где вращался вентилятор, и дал виски проскользнуть в желудок. Потом взялся за кружку пива и посмотрел на Фила.

— Значит, избавился? — спросил я. — Где он?

— На заброшенном складе, во дворе.

— Мертвяк?

— Само собой. Я прищурился.

— Ну-ну.

Фил криво усмехнулся, достал из кармана носовой платок и протянул мне. Платок был запачкан красным, в углу виднелись инициалы «Р. А.».

— Это его?

Он кивнул, потом показал на отвороты своих брюк хаки и приподнял ногу. Красные пятна были везде.

— Кровь, — сказал он.

Я не знал, верить или нет — уж больно он старался.

— Что случилось?

— Ударил его в лоб топором, и он упал мертвый. Я перекатил его к краю крыши и столкнул. — Он прикрыл уши ладонями. — Я вот так досчитал до трех, чтобы не слышать удара. — Лицо его болезненно скривилось. — Только все равно услышал.

— Расскажи с самого начала, — попросил я. Колени у меня дрожали и подгибались, пришлось облокотиться о стойку. — Пойдем сядем где-нибудь, я что-то стоять не могу.

— Я тоже. — Он сгреб в карман деньги и рассыпанные сигареты.

Мы вышли из бара, перешли на ту сторону и двинулись по Семнадцатой улице. Справа во дворе резвилась толпа ребятишек: качались на качелях, играли в чехарду, барахтались в бассейне. Фил улыбался, глядя на них. Я сообразил: он думает о том, что стал убийцей.

Сворачивая на Восьмую авеню, я обернулся и в последний раз посмотрел на моряков, толпившихся у Юнион-Холла.

Пройдя несколько кварталов, мы зашли в бар с кондиционером. Сели у стойки на табуреты, обитые красной кожей, и заказали по стаканчику виски «Лорд Кальверт» и пива вдогонку.

— Расскажи мне все, — снова попросил я, — все, начиная со вчерашнего утра.

— Вчера я весь день пробыл у дяди, выклянчил у него еще денег — перекантоваться, пока не устроюсь на другое судно. После ужина пошел в «Минетту» выпить виски. Встретил там Ала с Кэткартом, потом Кэткарт ушел, а мы остались.

Фил рассказал о своем разговоре с Деннисоном. Я спросил:

— Что делать будешь?

— А ты что посоветуешь?

— В общем, то же, что и Деннисон.

— Пожалуй, так оно и лучше, — вздохнул он и заказал еще по стаканчику. — Точно сяду на электрический стул.

— Глупости! Этот педик тебе проходу не давал, испортил жизнь… Полицейские тоже люди.

Фил пожал плечами. Я махнул рукой.

— Ладно, как бы то ни было, сегодня мы хорошенько надеремся. — И тут же, устыдившись, добавил: — Эх, жаль, что так вышло…

Он снова пожал плечами. Я поднял бокал.

— Ладно, помянем.

Я допил свой «Кальверт» и только тут заметил, что по щекам у Фила текут слезы. Мне еще не доводилось видеть его плачущим. Мне захотелось положить руку ему на плечо, и в конце концов я так и сделал.

— Для всего есть свое время, даже для убийства, — сказал я. — Сароян.

Фил неожиданно улыбнулся.

— Скорее Томас Стерне Элиот.

— Скажешь тоже!

Мы посмеялись, я дал ему сигарету. Потом вспомнил, что раньше часто размышлял, как это — убить человека. Тысячи слов написал, пытаясь представить ощущения убийцы. И вот рядом со мной тот, кто это сделал.

— Пойду к дяде и признаюсь, — сказал Фил. — Он сообразит, что делать, адвокатов подыщет. Если полиция еще не обнаружила тело, к вечеру найдет обязательно.

Я попытался заговорить об ощущениях, но Фил думал только о фактах.

— У моего дяди есть связи среди политиков, он знает, какие тут понадобятся адвокаты.

Мы поговорили еще, потом он вдруг заторопился.

— Куда ты? — спросил я.

— Пошли в музей современного искусства, погуляем там часок-другой.

— Давай, только сначала еще выпьем.

Мы вышли на Восьмую авеню и стали ловить такси. Тротуары были запружены людьми. Продавец фруктов толкал сквозь толпу тележку с яблоками.

— Поезжай через Таймс-сквер, — велел Фил таксисту. Потом обернулся ко мне и громко сказал: — Надеюсь, тело не сразу найдут.

— Хорошо бы, — ответил я также громко. — Наверное, кровищи там целая лужа.

— А то! — рассмеялся он. — Я его в лоб топором — хрясь! Кровь так и брызнула, всю крышу залила. Внизу во дворе, небось, еще больше натекло.

— Да, — сказал я, — сработано на славу.

— Здесь останови! — скомандовал Фил, когда мы проезжали Таймс-сквер.

Таксист затормозил у тротуара и повернулся, выключая счетчик. Деньги у Фила он взял с улыбкой — мол, нашу игру просек, да только где уж ему!

— А как же музей? — спросил я, вылезая из машины.

— Сначала здесь погуляем, — ответил Фил и зашагал по Сорок второй улице.

Мы миновали театр «Аполло», где все еще шла «Набережная туманов», и итальянскую забегаловку, затем перешли на другую сторону к залу игровых автоматов.

Фил разменял на центы четверть доллара, и мы принялись увлеченно гонять шарики, сбивать вражеские самолеты и смотреть сквозь глазок на движущиеся картинки с голыми женщинами. Я бросил пятачок в автомат, выбрав «Мир ждет рассвета» Бенни Гудмена.

Наигравшись, мы побрели к Шестой авеню. Накупили жареного арахиса и обстреливали им голубей в парке у публичной библиотеки. Рядом на скамейке сидел мужчина без пиджака и читал троцкистский памфлет.

— Куда бы меня ни послали, — сказал Фил, — я смогу делать то же самое, что в плавании.

— Знаешь, — признался я, — я так и чувствовал, что никуда не уедем. Обычно перед плаванием мне снится море, а тут не снилось.

— Я буду сочинять стихи.

На Сорок второй возле Шестой авеню в кино шли «Четыре пера» Александра Корды.

— Отлично, — улыбнулся Фил, — пошли смотреть.

Мы сели в первом ряду партера, но кондиционер работал плохо и дышать было совершенно нечем.

Картина началась с текстовой заставки, где рассказывалось о тысячах британских солдат, погибших в Судане от рук безжалостных повстанцев. Филип повернулся ко мне.

— Ну да, им вот можно убивать по тысяче разом.

Я молча кивнул.

Там была сцена засады, где англичане и негры рубят друг друга саблями и ножами, и кровь льется рекой. Были и другие места, напоминавшие нам об Аллене, лежавшем в луже крови во дворе склада. В общем, настроение было не очень. Кроме того, один из персонажей фильма носил фамилию Деннисон.

Из кино мы вышли, обливаясь потом, но снаружи оказалось еще жарче. Было уже около половины четвертого. Мы заглянули в бар и выпили по кружке-другой холодного пива.

— Мне скоро уходить, — сказал Фил.

— А как же музей?

— Хороший был фильм, — продолжал он, — жаль только, напомнил, что времени осталось мало.

Дальше мы пили молча.

— Ладно. — Он поставил кружку. — Музей так музей.

Мы вышли и поймали такси.

В музее было прохладно, работал кондиционер. Фил долго стоял перед портретом Жана Кокто кисти Модильяни. Я решил получше рассмотреть обширные полотна Блюма, посвященные упадку Запада — все эти разбитые коринфские колонны, заговорщики в подземельях, жрецы и жертвоприношения, восточные варвары, грабящие города… Потом мы вместе разглядывали «Прятки» Челищева.

Высокий блондинистый педик в полосатой тенниске и бежевых брюках бродил неподалеку, не выпуская Фила из поля зрения. Даже внизу, когда мы спустились посмотреть фильм, он обнаружился в заднем ряду.

Фильм был старый, итальянский, 1915 года. Мы с Филом пришли к единому мнению, что Элеонора Дузе — великая актриса. В ее интерпретации трагедии было что-то мужское, она словно бросала вызов самому Творцу.

Я хотел пойти выпить еще пива, но Фил решил остаться в музее до самого закрытия. Он снова пошел к портрету Модильяни и стал с улыбкой рассматривать его. Я огляделся, но белобрысого педика нигде не заметил.

— Давай встретимся в баре на Пятьдесят третьей улице, — сказал я. — Жажда замучила.

— Договорились.

Выходя из музея, я вновь заметил педика — он беседовал с каким-то парнем в холле.

В баре я занял столик в углу и заказал бутылочку «Шлица». Официант поставил ее передо мной на белую скатерть с несколько снисходительным видом. Ему явно не нравилось, как я одет. Не понимаю, почему люди так переживают из-за одежды. Я стал об этом думать, но мысли об убийстве продолжали крутиться в голове.

Вдруг захотелось есть, и я заказал рубленый бифштекс. Официант подал столовое серебро, белую салфетку и стакан воды. В зале было прохладно и уютно, как в винном погребке, чувствовалась стильная истсайдская атмосфера. В ожидании обеда я стал рассматривать публику, потом попросил двойной бурбон и выпил его в два глотка. Ел я лениво и рассеянно, будто слишком налегал на мартини перед ужином.

Фил пришел, когда я уже потягивал пиво. В дверях он огляделся, я помахал рукой.

— Я проголодался и поужинал без тебя.

— Да ладно, не оправдывайся, — сказал он. — Я сам умираю с голоду.

— Нет проблем.

Фил заказал то же самое и бутылку пива, а я — еще один двойной бурбон.

Официант уже иначе относился к нашему столику. Он стал говорить «сэр» и стремительно кидался к пепельнице, опорожняя ее и протирая влажным полотенцем.

— У меня осталась десятка от дядиных денег, — сказал Фил. — Думаю, мы можем смело ее потратить.

— Отлично.

Он доел и оплатил чек. Мы вышли на Пятьдесят третью и направились на восток к Третьей авеню, там зашли в дешевый салун и сели к стойке.

— Между прочим, Дон Бирнам в «Потерянном уик-энде» как раз тут напивается, на Третьей авеню, — заметил я.

Фил заказал два виски, и мы выпили. В распахнутую дверь бара врывался прохладный вечерний ветерок. Фил заметно нервничал. Он то и дело повторял, что пора идти домой, а я говорил ему о Болдье из «Великой иллюзии» и его белых перчатках.

Недалеко от нас за стойкой сидели двое солдат, выглядевших так, словно провели зиму на североафриканском фронте. Один из них все оборачивался, а потом наклонился ко мне и спросил, есть ли в городе бордели. Я написал ему адрес.

— Не знаю, может, его уже прикрыли, но сунуться стоит.

Другой солдат заговорил с Филом и спросил, нравится ли ему торговый флот.

Филип ответил, что там здорово, а потом встал и протянул мне руку.

— Ладно, Майк, пока.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Пока.

Он вышел на улицу, я выскочил за ним, забыв на стойке сдачу и сигареты. Он остановился, вынул руку из кармана и снова протянул мне. В руке остались монетки, и при рукопожатии несколько со звоном упало на землю. Фил посмотрел на свою ладонь, перевернул ее, высыпая остальные.

— Я подберу.

— Хорошо. Пока, Майк.

— Пока, Фил.

Он направился к Шестидесятой улице. Я смотрел вслед, и мне хотелось догнать его, еще раз попрощаться. Он скрылся за углом, шагая целеустремленно, словно на работу. Я вернулся в бар, потом вспомнил про деньги на тротуаре и вышел их подобрать. В баре я взял пива и сел в пустую кабинку.

Это было самое одинокое пиво в моей жизни.

Я стоял на Третьей авеню, совсем один, в конце летнего дня. Над головой грохотали поезда, мимо проносились грузовики. Я стоял совсем один, все было кончено.

В тот момент я решил снова отправиться в дальний путь, повидать холмы Пенсильвании и сосны Северной Каролины. Я раздумывал об этом и вдруг увидел Фила. Он бежал ко мне. Я кинулся навстречу.

— Что случилось?

Фил вытащил из кармана окровавленный платок и протянул мне.

— Я не знаю, что с ним делать, — сказал он. — Вот, возьми.

— Зачем?

— Это его платок.

— Ага.

— От него нужно избавиться.

— Нет проблем, — сказал я, взял платок и бросил в канаву.

Мы оба вдруг расхохотались, истерически, как ненормальные, страшно довольные, что встретились еще раз.

— Посидим в баре? — предложил я.

— Давай.

Мы зашли в другой бар на Третьей авеню и выпили еще. Вокруг толпились завсегдатаи, бармен был толстый, с ирландской физиономией.

— Мне пора, — все повторял Фил. Потом сказал: — Меня тошнит от белых перчаток, — и поднял растопыренные пальцы. — Я слаб, они жгут мне руки.

На душе было скверно. Мы только начинали понимать, что произошло.

— Я тебя провожу.

Мы выпили еще и отправились в путь. Разговор не клеился. То один, то другой начинал фразу и обрывал ее. Нам было что сказать, но некуда — воздух давил, не пропуская слова.

Вот и Центральный парк, дом, подъезд. Фил помахал швейцару, обернулся ко мне.

— Нервный он… Такой вот тип.

— Да.

Мы помолчали, потом одновременно протянули друг другу руки.

— Ладно, — сказал Фил, — сколько можно. Увидимся через решетку.

— Я обязательно приду.

— Книжек хороших принеси.

— Хорошо.

Мы снова пожали руки, похлопали друг друга по плечу, поулыбались.

— Ну что, пока?

— Пока.

Он повернулся и исчез за дверью, а я направился к площади Колумба, где мчались грузовики, заставляя вспоминать о дальних дорогах.

Дядя Филипа все устроил, и парня отправили в психиатрическую лечебницу штата. Едва ли он просидит там больше полугода — старик знает несколько врачей из правления, с которыми можно договориться.

Власти были не слишком довольны моим поведением в этой истории. Любой законопослушный гражданин, то есть, в их понимании, добровольный шпик, должен был тут же кинуться к ближайшему телефону. На всякий случай, не желая излишней популярности, я на месяц-другой отбыл в Чикаго, чтобы заодно освежить старые знакомства.

Город стал совсем не тот, что прежде. Все, кого я знал пять лет назад, либо в могиле, либо за решеткой, либо в армии. Удалось застать Лишь нескольких, кто по-прежнему околачивался в наших краях — в Норт-Сайде и Хальстеде. Я вернулся в Нью-Йорк, а там меня дожидалось письмо из Чикаго. Отправитель представился другом Чарли Андерсона и предлагал встречу, мол, есть выгодное дельце. Похоже, ему надо было срочно кое-что пристроить, но он не знал, к кому кинуться. В письме был номер телефона, я звонил несколько раз, но никого не застал.

В Нью-Йорке я зашел повидать Агнес, которая после убийства переехала в квартиру Ала. Она собирала вещи. Миссис Фраскати продала дом, и миссис Роджерс, новая хозяйка, решила избавиться от неблагонадежных элементов, а Криса Риверса выкинула сразу за тунеядство и грязь.

— Она сделает ремонт и повысит плату, — объяснила Агнес.

— Что с Мэддоксом?

— Получил три года, но есть шансы, что возьмут в армию. Точно никто не говорит.

Мы поболтали еще немного, потом Агнес вспомнила:

— Да, еще одно. Я собрала вещи Ала и отправила его брату в Мемфис. Так вот, радио пропало, кто-то заходил в комнату и забрал.

Не иначе как Банни, та самая воровка из Бостона.

— Кто же еще, — согласился я.

Мы сидели в комнате Ала до темноты. Агнес рассказывала о планах миссис Роджерс, но я уже не слушал. Наконец я поднялся и стал прощаться.

— Слушай, будешь в Неваде, навести мою старушку — спроси в Рино бакалею миссис Деннисон, там все знают.

Агнес обещала, что если доберется до Рино, то обязательно зайдет. Мы обменялись рукопожатием и расстались.

Я поужинал в полном одиночестве. Возвращайся домой, и тут из подворотни меня окликнул Дэнни Борман:

— Привет, Уилл!

— Как дела, Дэнни? — подмигнул я. — Как сажа бела?

Однако юмора он не оценил. Когда мы поднялись ко мне и он начал свой рассказ, я понял почему.

Как оказалось, сгорел не только нужный дом, но и несколько соседних. Все бы ничего, но какой-то непатриотический жлоб хранил у себя в подвале невесть сколько бензина. Пламя поднялось до небес и перекинулось на военный завод, у которого выгорело целое крыло. Начались разговоры про саботаж, и тут уж делом занялось ФБР.

Гонорар Дэнни получил и теперь собирался рвать когти. У меня не хватило духу просить его поделиться, а он и не настаивал.

Мы попрощались и пожелали друг другу удачи. Дэнни поинтересовался, что случилось с Филипом. Я рассказал.

Он задумался.

— Ну что ж, когда выйдет, сможет заняться политикой.

— Пожалуй, — согласился я. — У него получится.

В октябре 1967 года в гостиной дома номер двести семьдесят один по Сандерс-авеню в Лоуэлле, штат Массачусетс, Джек Керуак пил и беседовал с группой молодых поэтов. Тед Берриган, Арам Сароян и Дункан Макнотон пришли взять интервью для «Парижского Ревю». После вопроса о его первом романе «Городок и город» Керуак заметил:

— Мы с Берроузом написали и другую версию этой истории, которая так и осталась в столе. Она называется «И бегемоты сварились в своих бассейнах».

— Да, — сказал Берриган, — до меня доходили слухи об этой книге. Все мечтают ее добыть.

Как следует из диалога, «Бегемоты» был и легендой уже сорок лет назад. Текст написан в 1945 году никому тогда неизвестными авторами, которые еще нигде не публиковались. Сочинения, принесшие им непреходящую литературную славу, «На дороге» Керуака (1957) и «Голый завтрак» Берроуза (1959) появились только десятилетие спустя. Эти книги, так же как «Вопль и другие стихи» Аллена Гинзберга (1956), стали флагманами литературы бит-поколения, и вряд ли кому-то из читающих эти строки не приходилось слышать о них.

Даже если вы прочли лишь описание на обложке «Бегемотов», вам уже не удастся оценить роман беспристрастно, как текст из литературной песочницы, подписанный двумя фамилиями, которые никому ни о чем не говорят. Благодаря целому океану биографических, библиографических, мемуарных и художественных материалов, в том числе из недавно открытых архивных источников, большая часть персонажей Керуака и Берроуза в наши дни легко узнаваема. К лучшему или к худшему, «Бегемоты» оказались «раскрученными» еще до выхода в свет: «Убийство, породившее бит-культуру! Утраченный шедевр Керуака! Пропавшее творение Берроуза!»

Сегодня, через шестьдесят с лишним лет после написания, место действия романа — Нью-Йорк конца Второй мировой войны — неизбежно делает его произведением историческим, и читатель, безусловно, привнесет в свое восприятие текста все яркие реалии того времени — музыку, автомобили, моду, кино, литературу и газетные заголовки. Между тем скорее всего он предпочтет отбросить предвзятые представления, основанные на реальной истории с участием Люсьена Карра и Дэвида Каммерера, в какой бы версии она до него ни дошла, и дать возможность персонажам романа — Филипу Туриану и Рэмси Аллену — говорить самим за себя.

Для тех, кто вообще не в курсе: запутанные отношения между Люсьеном Карром IV и Дэвидом Имсом Каммерером начались еще в 1936 году в Сент-Луисе, штат Миссури, когда Люсьену шел двенадцатый год, а Дэйву уже исполнилось двадцать пять. Спустя восемь лет, пять штатов, четыре школы и два колледжа отношения этих людей становятся настолько напряженными и бурными, что, по свидетельству Уилла Деннисона, «когда они оказываются вместе, что-то происходит». Нарыв зрел и должен был рано или поздно прорваться.

Жарким летним утром в понедельник 14 августа 1944 года Люсьен и Дэйв оказались наедине в парке Риверсайд в Верхнем Вестсайде. Они напились, затеяли драку на лужайке, а потом Люсьен два раза ударил Дэйва в грудь своим бойскаутским ножиком. Обливаясь кровью, Дэйв потерял сознание. Люсьен решил, что он мертв, и сбросил тело в реку Гудзон, связав руки шнурками от ботинок и набив карманы камнями, чтобы не всплыло. Лишь через сутки убийца сдался властям, а спустя еще день труп выловили в районе Западной семьдесят девятой улицы.

Новость неделю не сходила с первых страниц нью-йоркских газет, но особенно она потрясла троих друзей, которых познакомил Люсьен, в то время первокурсник Колумбийского университета: восемнадцатилетнего Аллена Гинзберга из Патерсона, Нью-Джерси, который учился в одной группе с Карром, двадцатидвухлетнего Джека Керуака из Лоуэлла, штат Массачусетс, отчисленного из того же университета, и тридцатилетнего Уильяма Берроуза, выпускника Гарварда, ходившего в школу вместе с Каммерером в далеком 1920 году.

В наши дни любопытному читателю предлагается множество исследований, объясняющих длительные напряженные отношения Каммерера и Карра. В большинстве из них, однако, Дэвид предстает в виде жалкой карикатуры — одержимого стареющего педераста, который настойчиво преследует свою невинную жертву и не оставляет Люсьену другого выбора, кроме как «защитить свою честь» насильственным способом. На самом деле таковой и была линия защиты, избранная адвокатами Карра и рассчитанная на то, чтобы вызвать сочувствие у суда и публики — ведь дело слушалось в далеком 1944 году. Однако многие подробности ранней юности Люсьена Карра и его бисексуальные наклонности не упоминаются даже в самых полных и достоверных биографиях ключевых фигур бит-поколения. К примеру, на протяжении 1944 года Люсьен неоднократно вступал в сексуальные контакты с Гинзбергом, как, впрочем, и Каммерер — это стало ясно после публикации ранних дневников Гинзберга в 2006 году в «Книге мучений и уловок». Тем не менее Люсьен не имел таких контактов с Дэйвом — ни разу, согласно воспоминаниям Берроуза, хотя Каммерер постоянно общался с ним и наверняка рассказал бы старому другу, будь оно иначе.

Почти для всех, кто лично знал участников драмы, цензурирование задним числом сексуальной жизни Карра выглядело, учитывая обстоятельства, вполне простительным. В конце концов, от него не отвернулся даже лучший друг убитого. Уильям Берроуз первым выслушал признание Люсьена всего через несколько часов после роковой драки. Он сразу посоветовал юноше найти хорошего адвоката и сдаться властям, придерживаясь линии «защиты чести» в расчете на снисхождение суда. Берроуз не видел никакой пользы в том, чтобы Люсьен получил максимальный срок.

Отношение Джека, которому Карр поспешил рассказать обо всем после Берроуза, было более противоречивым. Каммереру он более чем симпатизировал. Бисексуальность Керуака была неясной и скрытой, однако несомненной, и домогательства Каммерера не вызывали у него брезгливости. Тем не менее, хотя они с Карром дружили менее полугода, привязанность к нему одержала верх.

Друзья провели день вместе, перекочевывая из бара в бар, заглядывая в картинные галереи, сидя в кино и посещая места, где происходили драматические события, приведшие к роковой развязке. Ближе к вечеру они почувствовали, что время, отпущенное им, подходит к концу, и неохотно расстались. Оба хорошо понимали: то, что произошло, изменит всю их жизнь.

Проведя большую часть дня 14 августа с Керуаком, Люсьен признался в содеянном своей матери, Мэрион Грац Карр, в ее квартире на Пятьдесят седьмой улице. Она вызвала своего поверенного, и Люсьен рассказал ему всю историю. На следующее утро поверенный отвел молодого человека к окружному прокурору Фрэнку Хогану, где Люсьен и сделал официальное признание. Ему предъявили обвинение в убийстве второй степени тяжести и заключили под стражу. Керуака задержали в квартире номер шестьдесят два, где он жил со своей девушкой Эди Паркер по адресу Западная сто восемнадцатая улица, 421. Он не имел возможности внести залог и был заключен под стражу как важный свидетель.

В четверг утром полиция постучала в дверь квартиры Берроуза в доме 69 по Бедфорд-стрит в Гринвич-Виллидж. Билл в это время находился на другом конце города в отеле Лексингтон, выполняя задание по делу о разводе для сыскного агентства Уильяма Шортена. Его задачей было засечь «эротические звуки» в соседнем номере, который сняла пара, бывшая объектом слежки, однако там никто так и не появился. Как только до Берроуза дошел слух, что его также хотят привлечь в качестве свидетеля, он связался со своими родителями в Сент-Луисе, и те немедленно заручились поддержкой опытного адвоката, который сопроводил их сына в офис окружного прокурора для дачи показаний, откуда Билла отпустили под залог.

Винсент Малоун и Кеннет Спенс, адвокаты Люсьена, подали заместителю прокурора Джейкобу Грумету заявление подзащитного о признании вины с ходатайством о снижении тяжести обвинения до непредумышленного убийства. Перед судом и прессой они обрисовали жуткую картину преследования опытным гомосексуалистом невинного мальчика, которую подкрепляли первые сообщения в новостях и тюремные снимки светловолосого юноши с детским взглядом и томиком Йейтса в руке. Адвокаты даже предположили, что физически более мощный Каммерер угрожал Люсьену, однако не делали попыток убедить суд, что совершенно здоровый девятнадцатилетний парень не мог защитить себя другим способом или просто-напросто убежать.

Карра приговорили к заключению с предельным сроком в десять лет в тюрьме Эльмиры, штат Нью-Йорк. Энн Чартер пишет в биографии Керуака, что друзья Карра надеялись на условный срок и пришли в ужас, узнав о приговоре. Однако Берроуз говорил Теду Моргану, что присутствовал в зале суда и выходил вместе с адвокатом Люсьена, который сказал: «Ему было бы очень вредно остаться безнаказанным». «Душой он был не на его стороне, — сделал вывод Берроуз, — он вовсе не хотел оправдания, морально осуждая молодого человека». Возможно, впрочем, что в этом адвокат был прав.

Еще в заключении Керуак женился на Эди Паркер, и ее родители внесли за него залог. Молодожены уехали домой в Гросс-Пойнт, штат Мичиган, где Керуак устроился на работу, чтобы отдать долг, однако уже через несколько недель, в начале октября, Джек вернулся в Нью-Йорк, где и начал развивать свой характерный «спонтанный» творческий стиль.

После убийства Каммерера Берроуз в течение недели ежедневно посещал своего тогдашнего психиатра Пола Федерна, а потом несколько недель провел в Сент-Луисе у родителей. В конце октября он спокойно вернулся в Нью-Йорк, сняв квартиру по адресу Риверсайд-драйв, 360. Вскоре криминальные знакомые научили его употреблять морфин, а к декабрю он разделил свое новое увлечение с Алленом и Джеком. Как известно, для Берроуза это стало началом болезненной зависимости, которая продолжалась с перерывами до конца жизни, пока в 1980 году он не перешел на метадоновую программу.

Аллен Гинзберг одним из первых попытался состричь литературные купоны с дела Карра-Каммерера: в конце 1944 года в его дневниках появляется множество заметок и набросков для книги, которая должна была называться «Песня крови». В настоящее время дневники опубликованы; в них содержится множество динамичных сцен с участием автора, Люсьена и всех, кто имел отношение к этой истории. Литературная реконструкция последней трагической встречи Каммерера и Карра очень подробна и, возможно, наиболее реалистична из всех имеющихся.

Однако в ноябре 1944 года Гинзберг пишет в дневнике: «Сегодня декан назвал мой роман непристойным». Заместитель декана Колумбийского университета Николас Макнайт вызвал Аллена для беседы после того как Харрисон Росс Стивз, заведующий кафедрой английского языка, доложил ему, над чем работает один из студентов. Опасаясь, что лишняя огласка бросит тень на университет, декан убедил Гинзберга прекратить сочинение.

К осени 1944 года поэт Джон Холландер, друг Аллена, уже написал об убийстве рассказ «в стиле Достоевского» для студенческой газеты «Коламбия спектэйтор». Перед сочными деталями убийства не смогли устоять и другие литераторы. В той или иной форме изложение тех событий встречается в 40-е годы и позже в романах и мемуарах Чандлера Броссарда, Уильяма Гэддиса, Алана Харрингтона, Джона Клел-лона Холмса, Анатоля Бройяра, Говарда Ми-чема и даже Джеймса Болдуина — считается, что он использовал этот сюжет в рассказе «Тысячи слепцов», очень ранней версии романа 1956 года «Комната Джованни», где раскрыта тема гомосексуализма.

В число других нью-йоркских писателей, определенно знавших об этой истории, входит Маргерит Янг, дружившая с Каммерером, а также ее приятель, рассыльный из «Нью-Йоркера» Трумен Капоте, с которым она познакомила Берроуза в июне 1945 года, когда Капоте напечатал в «Мадмуазели» свой первый значительный рассказ «Мириам». Годы спустя Эди Керуак-Паркер, еще одна свидетельница, также написала мемуары, опубликованные в 2007 году под названием «Все будет хорошо: моя жизнь с Джеком Керуаком». Там события освещаются с точки зрения спутницы Керуака, которая сразу и не поняла, зачем полиция колотит в дверь и уводит Джека в тюрьму.

Наконец, за дело взялись и сами Берроуз с Керуаком. О том, как это было, Берроуз в середине 80-х рассказал своему первому биографу Теду Моргану для всеобъемлющего труда «Литературный изгой. Жизнь и время Уильяма Берроуза»:

«Мы с Керуаком обсуждали будущую совместную работу и решили использовать историю гибели Дэйва. Писали главы по очереди и читали их друг другу. Материал был четко разделен — кто и что напишет. Мы не добивались особой точности, нам просто было интересно.

Конечно, мы основывались на реальных событиях, но Джек лучше знал одно, я — другое… короче, мы многое присочинили. Нож заменили на топорик и так далее. Герои не должны были слишком напоминать реальных лиц, отсюда и мой турок.

У Керуака еще не было ничего опубликованного, нас вообще никто не знал. Во всяком случае, публиковать наш роман никто не хотел. Одна литагентша хвалила: „О да, вы талантливы! Вы писатели!“ и все такое прочее, но этим все и кончилось, издатели не заинтересовались.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: коммерческих перспектив книга не имела. Она не была ни достаточно сенсационной, ни достаточно хорошо написанной с чисто литературной точки зрения. Ни то ни се, короче. Написана в экзистенциалистском стиле, очень модном тогда, но в Америке он еще не прижился. Не тот товар, в который можно вкладывать деньги».

По поводу необычного названия Берроуз сказал: «Однажды, когда мы сидели и писали, по радио сообщили о пожаре в цирке, и в репортаже прозвучала такая фраза… и мы решили ее использовать».

В интервью 1967 года для «Парижского Ревю» Джек Керуак так вспоминал о происхождении названия:

«Да, „Бегемоты“. Как-то вечером мы с Берроузом сидели в баре, и радио передавало новости, мол, египтяне атаковали, и так далее, и тому подобное… а потом сказали про пожар в лондонском зоопарке, как бушевало пламя, и как бегемоты сварились прямо в своих бассейнах — спокойной ночи, спасибо, что нас слушали… вот Билл и обратил на это внимание, он всегда замечал такие вещи».

По еще одной версии, пожар случился в зоопарке Сент-Луиса. Однако скорее всего то сообщение касалось пожара в цирке Барнума и Бэйли в Хартфорде, штат Коннектикут, 6 июля 1944 года — «день, когда клоуны плакали». В тот вечер в огромном шатре находилось почти семь тысяч человек — и вдруг все оказалось охвачено пламенем. Три минуты спустя опоры обрушились и горящая крыша погребла всех под собой. Через шесть минут на месте цирка остались лишь дымящиеся головешки. Погибли по меньшей мере сто шестьдесят пять человек, и около пятисот были ранены, многих просто затоптали в панике. Оказалось, что брезент шатра был пропитан водонепроницаемой смесью бензина и парафина, огнеупорной с точностью до наоборот.

Трагедия в Хартфорде произошла всего через несколько дней после первого визита Берроуза к Керуаку в его квартиру на Сто восемнадцатой улице в конце июня — начале июля. Во время пожара лошадей, львов, слонов и тигров успели вывести, а бегемотов там не было вообще. Карликовый бегемот погиб в другом пожаре — в 1940 году, в цирке братьев Коул в Рочестере, штат Индиана, вместе с еще семнадцатью экзотическими животными, такими как ламы и зебры. В Кливленде, штат Огайо, в цирке братьев Ринг-линг 4 августа 1942 года, когда загорелись помещения для животных и их погибло больше сотни, включая два десятка, которые разбежались в панике, охваченные пламенем, и были застрелены полицией. Подобные ужасные, абсурдные и трагикомические ситуации особенно забавляли Берроуза. Возможно, сварившиеся бегемоты были одной из его постоянных шуток и вспомнились в момент того радиосообщения.

Согласно другим источникам, например, по словам Аллена Гинзберга, бегемоты могли возникнуть из «нарезки», созданной в ходе любительских экспериментов со звукозаписью, которые проводил Джерри Ньюмен из Колумбийского университета. Он дружил с Берроузом и Керуаком, увлекался джазом и записывал на грампластинки квартирники и концерты в клубах на Пятьдесят второй улице. Его записи Арта Татума 1940–1941 года находятся в ряду особо ценимых раритетов.

В своем позднем романе «Тщеславие Дулуоза» Керуак так описывает совместную работу с Берроузом зимой 1944–1945 года:

«Старина Уилл ждал очередного чудовищного творения, вышедшего из-под пера своего юного друга, то есть меня, и наконец, получив его, с насмешливым интересом выпятил губы и углубился в чтение. Закончив, кивнул и возвратил написанное в руки автора. Пристроившись на краешке стула у ног великого человека у себя в комнате или в его квартире на Риверсайд-драйв, я восторженно ждал вердикта и, не получив ничего, кроме кивка, пролепетал, невольно краснея:

— Ну как, что ты думаешь?

Хаббард снова величественно кивнул, словно Будда, вышедший из нирваны, чтобы снизойти до уродливых нелепостей жизни, соединил кончики пальцев, взглянул на меня поверх них и изрек:

— Неплохо, неплохо.

— А… поконкретнее?

— Ну… — Он снова выпятил губы и с иронией взглянул на стену, словно приглашая разделить юмор ситуации. — Вообще-то я не думаю. Мне просто нравится, вот и все».

К началу весны машинописный текст «Бегемотов» был готов. В письме от 14 марта 1945 года Керуак писал своей сестре Кэролайн:

«Наша с Берроузом книга сдана в издательство „Саймон и Шустер“, и там ее читают. По существу, это портрет „потерянной“ части нашего поколения, жесткий, честный и в высшей степени сенсационный. Текст хорош, но мы не уверены, что такой тип литературы достаточно востребован в наше время. Однако после войны несомненно хлынет мощный вал литературы потерянного поколения, и нашу книгу на этом поле трудно будет превзойти».

Берроуза занимал тот же вопрос. Как мы знаем, издательство «Саймон и Шустер», так же как и несколько других, отвергло рукопись «Бегемотов». Однако Керуак продолжал работу. Летом 1945 года он переделывал роман, называя его то «История Филипа Туриана», то «История Райко и Туриана», то «Я хочу быть тобой». В неоконченной новелле «Явление Орфея», написанной в то время и опубликованной лишь в 2005 году, он выводит себя и Люсьена Карра под именами Майкл и Пол, а также включает персонажей, прототипами которых были Гинзберг и Берроуз.

Отсидев два года в Эльмире, Люсьен Карр вышел на свободу. Он вернулся в Нью-Йорк полный решимости начать жизнь с чистого листа и вовсе не хотел, чтобы его близкий друг Джек распространял романтизированные версии трагедии, покончившей с его мятежной юностью. Он отклонял любые предложения переписать, отдать в печать или как-то иначе использовать «Бегемотов». Друзья понимали желание Люсьена оставить все позади, но уж больно хороша была история — писатель есть писатель, даже будущий.

В письмах Керуаку и Гинзбергу, отправленных из Эльмиры, Карр сохранял беспечный мальчишеский тон, однако всем, в том числе ему самому, было очевидно, что в Колумбийский университет он уже не вернется. После освобождения он устроился в информационное агентство «Юнайтед пресс интернэшнл», где начал с работы рассыльного. В браке с Франческой фон Харц у Карра родились три сына (Саймон, романист Калеб и Этан), и в 1956 году Люсьен получил должность редактора ночных новостей в ЮПИ.

В том же году издательство «Сити лайте букс» Лоренса Ферлингетти напечатало знаменитую поэму «Вопль», посвященную Люсьену. Однако Карр был сыт по горло вниманием публики и попросил Аллена Гинзберга ради старой дружбы воздержаться от упоминания его имени в будущих изданиях. Сороковые годы были закрытой главой в его жизни, по крайней мере он этого всячески добивался.

Берроузу было все равно. К 1946 году он окончательно встал на путь наркотиков — зловещий эскалатор, уносивший его в глубины ада. Пять лет спустя, 6 сентября 1951 года, в результате пьяной выходки он убил выстрелом в голову свою жену Джоан Воллмер Берроуз. К тому времени он печатался уже два года, но темой его сочинений были не друзья юности, а наркотики и наркоманы Нью-Йорка, городка Лексингтона, что в Кентукки, Восточного Техаса, Нью-Орлеана в Луизиане и, наконец, Мехико-Сити — иными словами, он сам и его собратья по несчастью.

Первая публикация Керуака «Городок и город» (1950) была по существу воспитательным романом в духе «Утраченных иллюзий» Бальзака, облаченным в форму семейной саги — у семьи Мартин много общих черт с родными самого автора. В книге также присутствует линия Карра — Каммерера, выведенных как Кеннет Вуд и Уолдо Мейстер, но факты изменены настолько, что Люсьена узнать трудно.

Однако «Городка и города» оказалось недостаточно. В письме из Сан-Франциско от 7 апреля 1952 года, адресованном Карлу Соломону, который стал редактором в издательстве «Эйс букс», принадлежавшем его дяде А. А. Вину, Джек снова предлагает «Бегемотов» для публикации.

Керуак пишет:

«У меня нет предубеждения против книг в мягких обложках. Мы с Берроузом и сами в 1945 году написали об истории Люсьена криминальный роман на двести страниц, который шокировал не только всех издателей Нью-Йорка, но и литагентов… Аллен его помнит… Если он тебе нужен, поезжай с Алленом к моей матери и найди рукопись в одной из кучи моих коробок — она в большом конверте, называется, кажется, „Я хочу быть тобой“ и подписана „Сьюард Льюис“ (это наши вторые имена). Билл наверняка одобрит, мы с ним над этой книгой год просидели. Люсьен злился, велел забросить подальше, так что ему не говори».

Джек, возможно, и преувеличивал общественную реакцию, но остается фактом, что рукопись никто не принял, даже «Эйс букс» в 1952 году.

К 1959 году увидели свет все три краеугольных камня литературы битников. Каждый из троих авторов стремительно набирал известность, аудитория и продажи неуклонно росли. О бит-поколении впервые было сказано в 1952 году в романе «Марш!» Джона Клеллона Холмса (где Карри Каммерер также выступают в проходных ролях), однако путь к массовому осознанию битников как явления проложила статья «Единственный бунт» в журнале «Лайф» в ноябре 1959 года.

Как указывается в основательной биографии Керуака, написанной Джеральдом Никосиа, в 1959 году, застряв на середине своего романа «Ангелы опустошения», Джек еще не оставлял надежды напечатать «Бегемотов». Джек говорил об этом Люсьену и его жене Сессе, «приводя ее в ужас, а его глубоко тревожа… Джек говорил так, словно восхищался убийством как героическим деянием. Уступая их категорическому требованию, он согласился пока не печатать книгу, но потом каждые несколько месяцев возвращался к этому вопросу, доводя Сессу до истерики».

В 1967 году Джек все-таки привел в исполнение свою угрозу. Он писал «Тщеславие Дулуоза: школа приключений, 1935–1946», историю своей жизни до того, как оказался на дороге с Нилом Кэсседи, обращенную к его многострадальной жене Стелле Сампас Керуак. Работая, он пересматривал старые рукописи 1945 года, чтобы подстегнуть память и вдохновение, и когда «Тщеславие» в 1968 году вышло в свет, пятую часть книги занимала история Клода де Мобри (Люсьен) и Франца Мюллера (Каммерер). В числе персонажей и высокомерный Уилсон Холмс «Уилл» Хаббард (Берроуз), весьма напоминающий Уилла Деннисона. Манера изложения и чередование сцен в «Тщеславии» также очень близки к «Бегемотам».

Книга Керуака вышла весьма своевременно — тогда как раз выходили первые биографии столпов движения битников. Книга Джейн Крамер «Аллен Гинзберг в Америке», опубликованная в том же году, была основана на серии очерков в «Нью-Йоркере», однако Люсьен Карри Дэвид Каммерер в ней не упоминались — очевидно, Аллен просто не захотел обсуждать эту тему.

Следующим стал фундаментальный труд Энн Чартере «Керуак: биография», увидевший свет в 1973 году. Забытые Карри Каммерер снова предстали перед читателями — хотя старший редактор ЮПИ Лу Карр был хорошо известен и любим. Однако Чартере была вынуждена (и Гинзберг сожалел об этом в моем присутствии) удалить из окончательной версии текста и перефразировать все цитаты из книг Керуака, в том числе опубликованных, поскольку Аарон Латам, который также писал биографию Джека, обладал эксклюзивными правами.

Труд Латама была закончен, но так и не опубликован — возможно, из-за насыщения рынка книгой Энн Чартере. Тем не менее в 1970-х выходили и другие значительные биографии Керуака, в частности, «Книга Джека» Барри Гиффорда и Лоренса Ли (1978) и «Покинутый ангел» Денниса Макнэлли (1979).

Проект Латама, хоть и неосуществленный, имел далеко идущие последствия. Литературным агентом Латама был почтенный Стерлинг Лорд, сотрудничавший с 1950 года с самим Керуаком, а после его смерти распоряжавшийся наследством. Латам часто писал для журнал «Нью-Йорк», и редактор журнала, покойный Клэй Фелкер, согласился опубликовать первую главу неизданной биографии. Называлась она «Убийство, породившее бит-культуру» и вышла в апреле 1976 года на двухстраничном развороте с крупным заголовком на обложке журнала. Текст Латама был непосредственно основан на сценах и диалогах из «Тщеславия Дулуоза» и неопубликованных «Бегемотов», словно это не литературные произведения, а показания свидетелей. Интимные отношения Люсьена с Гинзбергом также были вынесены на всеобщее обозрение.

Статья в «Нью-Йорке» привела Лу Карра в ярость. Он проработал в ЮПИ тридцать лет, и никто из коллег понятия не имел об убийстве, совершенном им в молодости. Он винил Гинзберга за интимные откровения в интервью, записанных Латамом на пленку, считая, что Аллен грубо нарушил договоренность 1944 года, содержание которой лучше всего передает эпизод в «Тщеславии Дулуоза», когда Клод шепчет рассказчику (Джеку) в полицейском участке: «Гетеросексуальность — и ничего больше». Аллен даже не помнил точно, сболтнул ли он что-то Латаму на самом деле, однако искренне раскаивался и умолял Уильяма смягчить гнев Люсьена.

Возмущенный Берроуз с помощью своего юриста Юджина Виника подал в суд на Латама, Лорда и журнал «Нью-Йорк» за нарушение авторских прав на свои главы «Бегемотов», очернение репутации и вмешательство в частную жизнь (в смысле самовольного использования чужого имени или образа). В начале 1980-х иск был удовлетворен с символическим возмещением убытков, а права на книгу с этого момента становились совместными. Таким образом, «Бегемоты» действительно попали в ящик стола — на двадцать долгих лет.

В конце 1981 года Берроуз переехал из своего нью-йоркского «бункера» в город Лоуренс, штат Канзас, где жил и работал следующие шестнадцать лет, завершая свою трилогию «Красной ночи» и много занимаясь изобразительным искусством. Когда пришло его время отправиться в мир иной, я был у его смертного одра… Я жил и работал с Уильямом двадцать три года.

Когда мне исполнился двадцать один, я приехал из Канзаса в Нью-Йорк искать счастья. Берроуз и бит-движение были в центре моих литературных увлечений с раннего возраста. За год до приезда я познакомился с Гинзбергом, а теперь, по его рекомендации, и с Уильямом. Случилось это в середине февраля 1974 года. Вскоре Уильям пригласил меня переехать в его квартиру на верхнем этаже дома номер четыреста пятьдесят два на Бродвее. Однажды поздним весенним вечером нас разбудил домофон, и я услышал в трубке веселый жизнерадостный голос: «Билл, это Лу Карр, открывай, черт побери!» Потом мы все вместе сидели часа два и пили чай. Той ночью началась моя дружба с Люсьеном, которая продолжилась и после смерти Уильяма.

Осенью 1999 года в качестве душеприказчика Берроуза я принял участие в распродаже собственности покойного Аллена Гинзберга на аукционе Сотбис в Нью-Йорке, а потом навестил в Вашингтоне Лу Карра и гостил у него несколько дней. Во время той встречи я подтвердил давно данное обещание, что из уважения к чувствам Лу не позволю публиковать роман Берроуза и Керуака в течение его жизни.

Мне также повезло в течение многих лет дружить с Джоном Сампасом, душеприказчиком Джека Керуака. Джон был щедрым, рассудительным и жизнерадостным человеком. Он также с неизменным уважением относился к данному мной обещанию относительно «Бегемотов».

Теперь все ушли: Дэйв, Джек, Аллен, Билл… и Люсьен — три года назад. Вот они, «Бегемоты», перед вами, настал, наконец, их час.

Еще несколько слов об этой книге. Читатель, хорошо знакомый с бит-поколением, легко разглядит под вымышленными именами реальных лиц: рассказчиков Джека Керуака (Майк Райко) и Уильяма Берроуза (Уилл Деннисон), трагические фигуры Люсьена Карра (Филип Туриан) и Дэйва Каммерера (Рэмеи Аллен или Ал), Эди Паркер, будущую первую жену Керуака (Джейни), Селин Янг, девушку Карра (Барбара «Бабе» Бенникгтон) и Джона Кингсланда, однокурсника Карра (Джеймс Кэткарт).

Специалисты, возможно, также узнают и менее значительных исторических лиц: родителей Люсьена Рассела Карра (старший Туриан или мистер Роджерс) и Мэрион Карр (миссис Роджерс), его богатого дядю Годфри С. Рокфеллера (дядя Филипа), будущего сотрудника «Нью-Йоркера» Чандлера Броссарда, проживавшего в доме номер сорок восемь по Мортон-стрит вместе с Каммерером, за углом от квартиры Берроуза на Бедфорд-стрит (Броссард мог быть Крисом Риверсом), докера Нила Споллена (Хью Мэддокс), лесбийский кружок с мужеподобной Руфью Луизой Макмахон (Агнес О’Рурк) и женственными Донной Леонард (Делла) и Терезой Уиллард (Банни?), знакомую Каммерера Патрицию Гуд Харрисон и ее тогдашнего супруга Томаса Ф. Хили, ирландского писателя (возможно, Джейн Боул и Том Салливан), а также молодого гангстера, с которым тайно знаком Деннисон — некоего «Сандвича» Нормана или Нортона (Дэнни Борман).

Ну и, конечно, все узнают Джо Гулда, «профессора Чайки», как его окрестил Джозеф Митчелл в «Нью-Йоркерс» — в романе он выступает под своим собственным именем. Пожилой, болтливый, сильно пьющий «патриций из подворотни», эксцентричный отпрыск генеалогического древа, уходящего корнями в колониальный Бостон — это реальное лицо. Как и в романе, он проводил время в таверне «Минетта», работая, по его словам, над впечатляющим литературным шедевром — «Устной историей нашей эпохи» — и время от времени, как вспоминал Берроуз, издавал свой знаменитый чаячий крик, зарабатывая на выпивку. Однако «секрет Джо Гулда», опубликованный Митчеллом в биографии эксцентричного профессора в 1964 году, состоял в том, что пресловутый бесконечный манускрипт «Устной истории» на самом деле никогда не существовал.

В 2000 году Стэнли Туччи снял фильм «Секрет Джо Гулда» с Иеном Холмом в главной роли. Это превосходная визуальная реставрация района Гринвич-Виллидж 40-х годов XX века, где также происходит действие «Бегемотов» — таким образом, у читателя есть возможность увидеть своими глазами сцену действия, отстоящую от нас так далеко по времени.

Редактируя роман, я не пытался проделать столь фундаментальную и скрупулезную работу с текстом, как Оливер Харрис, выдающийся исследователь Берроуза, подготовивший к изданию его ранние работы «На игле» (1953) и «Письма Яхе» (1963), а скорее стремился учесть намерения авторов, насколько я их понимал.

Мы знаем, что именно эту рукопись Керуак и Берроуз в 1945 году вручили своему агенту для передачи в издательства, такие как «Саймон и Шустер» и «Рэндом Хаус». Будь книга принята, они наверняка согласились бы с разумной редакторской правкой — тем более что писали для обычного книжного рынка, а не для читателей авангардной литературы.

По большей части я избегал вносить изменения, за исключением очень небольшого их числа. Запятые добавлены лишь в самых необходимых местах, характерный авторский синтаксис сохранен. Судя по всему, машинописный текст целиком напечатан Керуаком, который крайне редко допускал грамматические ошибки. Я лишь позволил себе кое-где добавить или убрать разбивку на абзацы с целью улучшить читаемость текста и усилить почти кинематографическую четкость его структуры — что также вполне соответствует избранному жанру.

Текст отсканирован с архивных фотокопий машинописного экземпляра моим другом и коллегой Томом Кингом, которого я пользуюсь случаем поблагодарить за этот нелегкий труд. Хочу также выразить благодарность за постоянную помощь и поддержку моим друзьям Томасу Пескио, Джону Карри и Джеймсу М. Смиту, исследователям Джеральду Никосиа, Оливеру Харрису, Дэйву Муру и Биллу Моргану за советы и поправки, редактору Джеймисону Стольцу за своевременное руководство, спутнице Люсьена Кэтлин Сильвасси за гостеприимство, оказанное мне в их доме, моему старому другу Джину Винику за многолетнюю помощь Уильяму и его наследникам, а также душеприказчику Керуака Стерлингу Лорду за его шестидесятилетнюю работу с наследством Джека и благородное поведение в ходе давнего судебного процесса. Благодарю моего друга и коллегу Джона Сампаса за его уравновешенность и берроузианский юмор; моих литературных агентов Эндрью Уайли и Джеффа Постернака за неизменное доверие, несмотря на все неурядицы; моего дорогого друга Айру Сильверберга за все вышеперечисленное и многое другое, но больше всех — мою любимую мать Зель-ду Польк Грауэрхольц, скончавшуюся 13 марта 2008 года и до последних дней задававшую мне вопрос, закончил ли я с «Бегемотами» — ее я всегда буду благодарить, и хотел бы сам ей об этом сказать.

Лу Карр стал непревзойденным журналистом, преданным своей профессии. В 1970-е он занял пост главного редактора отдела новостей ЮПИ. В 1983 году агентство переехало в Вашингтон, и Карр также переехал туда из Нью-Йорка. Люсьен проработал в ЮПИ сорок семь лет вплоть до выхода на пенсию в 1993 году в возрасте шестидесяти восьми лет. Он скончался 28 января 2005 года.

На собрании памяти Лу Карра 4 марта 2005 года в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне присутствовало более ста шестидесяти его коллег-журналистов. Лондонская «Тайме» писала в некрологе: «В книге об истории компании, озаглавленной „Юнипресс“ и опубликованной в 2003 году, Карр назван душой службы новостей. Этот представитель бит-поколения переписал, отредактировал, оживил и предоставил аудитории огромное количество информационных материалов, неизменно вызывая восхищение и любовь коллег».

«Убийство, породившее бит-культуру» было у всех на слуху, но колыбель того поколения качала не трагическая смерть Каммерера, а интеллектуальная и сексуальная энергия юного Люсьена Карра, которого сам Каммерер взрастил на богатой диете поэтических излишеств: божественном вдохновении Бодлера, «беспричинном действии» Андре Жида, страстном сплетении Верлена и Рембо. Затем — вспышка безумия, в которой Дэйв и Люсьен разыграли предначертанные им роли.

В своем романе Джек и Билл отобразили трагический пример конфликта менторства, вставшего на ложный путь, и природной жестокости, свойственной юности. Однако сложность сюжета «Бегемотов» заключается в том, что смерть Каммерера — не конец истории, а ее начало. Дэйв погиб, Люсьен попал в тюрьму, но осталось трое друзей: Берроуз, Керуак и Гинзберг… и хотя ни один из них не увидел своих работ в печати еще десять лет, именно этим именам была обеспечена литературная слава и признание.

Краткий момент жизни Люсьена Карра, юного Клода де Мобри, убийцы и жертвы, который стал путеводной звездой бит-поколения, неудержимо манившей «на дно твое нырнуть — Ад или Рай — едино!» — это беззаботное время кануло в вечность много лет назад, жаркой летней ночью, когда Люсьен взял, а может, принял в дар жизнь своего ментора и верного слуги, преследователя и игрушки, создателя и разрушителя — Дэвида Каммерера.

Джеймс В. Грауэрхольц

Июнь 2008 г.