Посвящается Френку

Найл появился на свет в мире, где господствуют гигантские пауки-телепаты, разводящие людей себе на прокорм. Его семья из числа тех немногих, что по-прежнему живут на свободе — в подземной пещере, среди безводной пустыни, все время остерегаясь восьмилапых, которые, пролетая сверху на шелковистых шарах, то и дело прощупывают унылый пейзаж пустыни лучами волевой энергии. Остальные уцелевшие живут в подземном городе Дира, возле большого соленого озера. Там, гостя у родственников, Найл поддается очарованию красавицы Мерлью, дочери правителя. Но случайно услышав, как та отзывается о нем («этот тощенький паренек»), он отклоняет приглашение ее отца остаться в Дире.

По дороге домой Найл с отцом прячутся от песчаной бури в развалинах старой крепости, и там Найл находит раздвижную металлическую трубку, реликвию тех далеких дней, когда Землей правили люди. Получается так, что именно ею он неумышленно убивает паука, чей шар оказался сметен бурей. Тем самым Найл совершает деяние, за которое ему и всей его семье грозит жуткая смерть.

Вскоре по возвращении в пустыню их всех, кроме отсутствовавшего в пещере Найла, удается обнаружить паукам. Отец убит, а другие родственники угнаны в неволю. Попытка отыскать их следы заканчивается лишь тем, что в плен попадает и сам Найл; его доставляют в город пауков. Там выясняется, что пленниками оказались и все жители Диры. Отец Мерлью, уцелевший при облаве, теперь состоит у пауков в услужении и принуждает Найла последовать его примеру. Отвергнув саму мысль о предательстве, Найл бежит к Белой башне, что высится в центре города, и проникает в нее с помощью раздвижной трубки. Там ему открывается, что башня — это своего рода капсула времени, оставленная людьми прошлого, и с помощью суперкомпьютера по имени Стигмастер он постигает историю человечества. Там же он обретает «зеркало мысли» — медальон, посредством которого можно достигать высокой внутренней концентрации.

Покинув башню, Найл прячется в квартале рабов, где его опрометчиво назначают надсмотрщиком артели, которую он ведет в соседний город жуков-бомбардиров. Жуки, не уступающие разумом паукам, обожают огненные потехи, а Найл прибывает как раз в канун их популярнейшего ежегодного праздника Грохотуна; его устраивает главный спец по фейерверкам Билл Доггинз. Однако праздник оборачивается катастрофой, причем пропадает весь запас взрывчатки. Найл соглашается отвести Доггинза в заброшенные казармы, что в квартале рабов, в надежде отыскать порох.

Найденное там превосходит все ожидания. Речь идет о жнецах — самом смертоносном оружии, созданном когда-либо человеком, о бластерах, стреляющих ядерными лучами. Это оружие пускают в ход, чтобы вырваться из устроенной пауками засады и пробиться в город жуков на похищенных у восьмилапых воздушных шарах.

Правитель жуков, Хозяин, в ярости оттого, что люди нарушили многовековое перемирие с пауками, и намерен выдать Найла с Доггинзом на судилище. Лишь коварство Смертоносца-Повелителя, попытавшегося удушить Найла, не дожидаясь решения Хозяина, приводит к тому, что Найлу позволяют остаться в городе жуков.

Найл пребывает в глубоком смятении: Хозяин решил уничтожить все жнецы, ставя тем самым крест на надежде вызволить собратьев-людей из рабства. И вот Найл и Доггинз с группой молодых соратников отправляются в Дельту — едва ли не самое опасное место на Земле, поскольку, судя по всему, именно оттуда исходит мощнейшая живая вибрация, наделяющая неизбывной силой роста примитивные организмы, в их числе и пауков. Цель путешествия — уничтожить эту силу, известную паукам как богиня Нуада.

Дельта оказывается даже более опасной, чем ожидалось. Помимо прочего, там встречаются и подобные спрутам растения, чутко стерегущие жертву под поверхностью грунта, и лягушки-гуманоиды, исплевывающие струи яда. До сердцевины Дельты добираются лишь Найл с Доггинзом, а дойдя, совершают открытие: «богиня» являет собой не что иное, как исполинских размеров растение, формирующее вершину горы.

Доггинза к тому моменту сражает слепота, поэтому остаток пути Найл вынужден одолевать в одиночку. Следующей ночью Найл вступает в телепатический контакт с богиней и узнает, что она и в самом деле дает начало гигантским жизненным формам. Сюда, в Солнечную систему, она прилетела из отдаленной галактики на хвосте кометы Опик, едва не уничтожившей Землю.

После столь же длительного и опасного обратного пути Найл с Доггинзом вновь оказываются в городе жуков. Тут Хозяин уступает требованию Смертоносца-Повелителя выдать ему ослушников. В момент последней схватки лишь прямое вмешательство богини спасает Найла от незавидной участи. Вместе с тем явленное «чудо» убеждает паучий Совет, что Найл — посланец богини, и, к его несказанному изумлению, он вдруг возведен в ранг правителя города пауков.

Смертоносец-Повелитель соглашается, что между людьми и пауками отныне быть миру, что те и эти должны относиться друг к другу как к ровне. Однако многие пауки втайне считают подобное замирение предательством. Среди них Скорбо, капитан гвардии Смертоносца-Повелителя, вместе с шестью сообщниками продолжающий тайком излавливать и поедать людей.

И вот однажды утром на заснеженном углу городской площади Найл натыкается на умирающего Скорбо, сраженного каким-то мощным ударом. Кровавый след выводит к саду заброшенного дома, где выясняется, что Скорбо угодил в хитрую ловушку, представляющую собой пальму, пригнутую к земле веревкой — стоит ее перерубить, как гибкий ствол мгновенно распрямляется. Здесь же отыскиваются и следы: судя по всему, в убийстве Скорбо участвовали трое людей.

Немного погодя рядом обнаруживается наспех прикрытый труп, разбухший от паучьего яда, — очевидно, Скорбо сумел прикончить одного из подосланных убийц.

В корнях пальмы Найл находит увесистый металлический диск с выгравированным символом, напоминающим птицу. За время его недолгой отлучки диск из сада исчезает. Напрашивается вывод, что вещь прибрал кто-то из убийц, скрывающихся в городе под видом рабов. Одного из таких мнимых невольников обнаруживают: его следы ведут к зданию, где некогда была больница. Пауку-тенетнику удается схватить злоумышленника, но он тут же кончает с собой.

Белесая кожа мертвеца наводит на мысль, что там, где он обитал, явно недостает света. С помощью «мыслительной машины» из Белой башни Найл выясняет, что убийцы Скорбо явились из неких мест, сокрытых под землей, а их правитель, которого принято называть Магом, одержим лютой ненавистью к паукам.

Отыскивают и третьего убийцу, который на поверку оказывается… живым трупом.

Вслед за публичной казнью пятерых сообщников Скорбо и изгнанием одного из них, избежавшего смерти в силу своего неодолимого упорства, Найл находит месторасположение «кладовой» Скорбо, где жертвы подвешены на манер туш в мясницкой, ожидая своей очереди на съедение. Одна из них — девушка по имени Чарис, бледная кожа которой указывает на то, что она также родом из подземных владений Мага. Понимая, что Чарис — это последний ключ к разгадке местообитания Мага, Найл решает держать ее во дворце, пока она не придет в сознание.

В доме, где укрывались убийцы Скорбо, Найлу на глаза попадаются фигурки из зеленого камня, что-то вроде талисманов, напоминающих лягушек. Почти сразу становится ясно: от них исходит некая зловещая сила. Далее выясняется, что случайно обнаруженная циновка из каких-то странных водорослей служила убийцам для того, чтобы вытягивать из сопровождавшей их девушки жизненную энергию.

Найл узнает, что когда-то давно Скорбо, совершая облет на шаре, упал и затерялся в горах к северу от Большой стены. Возникает подозрение, не было ли между Скорбо и Магом какой-то связи, а сама гибель паука не является ли чем-то вроде мести за измену.

Попытка прознать что-нибудь более внятное о Большой стене или Серых горах заводит в тупик; оказывается, пауки почти несведущи в собственной истории. Но тут Найлу открывается, что самый доблестный из всех паучьих воинов, Хеб Могучий, бережно содержится в подобии анабиоза за счет жизненной энергии своих молодых хранителей, и Найл, будучи правителем города пауков, может испросить у Хеба аудиенцию.

Подземный путь под городом выводит его к священной пещере, где юные служители призывают легендарного воина-паука на время покинуть царство мертвых. Хеб рассказывает, как пауки научились использовать людей в качестве слуг — причем сами люди считали себя скорее пауками, чем людьми — и как эти «гибриды» помогли Хебу поработить всех своих оставшихся собратьев. Затем Найл вызывает на разговор знаменитого советника Хеба, Квизиба Мудрого, от которого узнает о событиях, приведших к возведению Большой стены.

Квизиб рассказывает, как преемник Хеба послал отряд под началом своего человека Мадига, чтобы выбрать подходящее место для нового города на севере, в Серых горах. Из всего отряда назад возвратился один Мадиг и сообщил своему господину то, что ему было велено передать: Серые горы — это земли Мага, который уничтожит любого, кто посмеет вторгнуться в его владения.

Смертоносец-Повелитель был вне себя от гнева — особенно когда умер Мадиг, очевидно от медленно действующего яда, которым его отравили по приказу Мага. На север двинулось огромное войско пауков и пешей людской рати, но в низине, известной как долина Большого озера, войско оказалось буквально сметено жестокой бурей и смыто потопом. В живых остались лишь Смертоносец-Повелитель и его советник Квизиб. После такой катастрофы Квизиб лично возглавил строительство Большой стены, преградой вставшей на том месте, что нынче именуется долиной Мертвых.

В том, что буря была вызвана именно Магом, сомнений не оставалось.

Квизиб вспоминает и рассказ самого Мадига о том, как на их отряд напали в темноте, как, завязав глаза, всех уцелевших доставили в странный город, где улицы безмолвны и никто не говорит громче шепота. Там Мадигу, по-прежнему носящему повязку, было велено передать Смертоносцу-Повелителю, чтобы под страхом чудовищной расправы не совался в Серые горы. И что если он, Мадиг, в течение тридцати дней не вернется, то неминуемо умрет, а все пленники будут преданы жуткой смерти. Мадиг, понятно, не вернулся и умер ровно через тридцать дней, как и предсказывал Маг.

По возвращении из подземной пещеры во дворец Найл узнает, что его брат Вайг, случайно порезавшись о топор, которым был убит Скорбо, слег и находится чуть ли не при смерти. Юный паук Грель улавливает во дворце наличие какой-то недоброй силы. Следы ее ведут в спальню Найла, где осталась одна из тех «жабьих» фигурок, найденных в обиталище убийц.

Враждебная сила исчезает, стоит лишь Найлу топором расколоть талисман надвое. Но когда врач Симеон на секунду соединяет обе половинки, та же сила мгновенно убивает Чарис, все еще лежащую без сознания в соседней комнате.

С уничтожением зловещей фигурки Вайг вроде бы идет на поправку. Однако Грель замечает, что Вайг, как в свое время и Мадиг, оказался задет злой силой Мага и этак через месяц наверняка умрет.

Похоже, для спасения брата Найлу остается одно: самому отправиться в опасный путь к подземному городу Мага.

Найл стоял на балконе над главной площадью и оглядывал окутанный тьмой город. Льдисто сияли в бархатном небе звезды. В этот час спят все, и люди и пауки. Большинство собратьев Найла по стародавней привычке укладываются уже с наступлением сумерек, а те, кого темень застает на улице, то и дело нервно озираются, словно боясь, что их поймают и накажут. Еще как минимум поколение состарится, прежде чем люди свыкнутся с тем, что они свободны и могут ходить куда вздумается.

Да он и сам незаметно для себя стал рабом привычки. Еще и полгода в городе не прожил, а уже считает его своим домом, и мысль о предстоящем странствии заставляет сердце взволнованно биться.

В дверь постучали — легонько, чуть слышно. Из проема выглянул Симеон.

— Я думал, спишь ты или нет?

— Нет. Еще не утомился.

— Мать против того, чтобы ты отправлялся один.

— Знаю. Я ей сказал, что брать в дорогу спутников — излишний риск.

— Даже меня?

— Даже тебя. На одного удачи в пути может и хватить, а вот на двоих…

— Понимаю, — кивнул Симеон. — Но почему не отправиться к Серым горам хотя бы на паучьем шаре?

— Опять же, недопустимый риск. За городом наверняка наблюдают, а лететь на шаре — значит выставлять себя напоказ.

— Как же ты рассчитываешь выйти из города незамеченным?

— Через подземелье.

— Подземелье? — Симеон взглянул на него как на умалишенного.

— Под городом целая сеть тоннелей. Эти катакомбы когда-то прорыли люди, еще до того, как их поработили пауки. Может, понадобились запасные выходы на случай вторжения.

— Ты это узнал в Белой башне?

— Нет. От самих пауков.

Собравшись было поведать о своем вояже под городом, Найл вдруг осекся. Тогда надо будет сказать и о посещении священной для пауков пещеры, а это их сокровенная тайна, которую нельзя обсуждать с людьми, даже с такими близкими, как Симеон.

Вместо этого Найл произнес:

— А знаешь, что там, под городом, есть река?

Симеон в замешательстве покачал головой:

— Ты уверен?

— Своими глазами видел.

— Откуда она?

— Точно не знаю. Течет, судя по всему, с востока.

Симеон помолчал, усваивая сказанное.

— А где искать владения Мага, тебе известно?

— Известно мне лишь одно. Они к северу от Большой стены, в Серых горах.

— А если это к северу на тысячу миль?

— Не думаю. Ты слышал о Мадиге, слуге Касиба Воителя?

Симеон растерянно промолчал.

— В свое время Мадиг с отрядом отправился к Серым горам. Там его схватили слуги Мага и доставили в какой-то подземный город, где жители изъяснялись буквально шепотом…

— Это место зовется Страной Призраков, — уточнил неожиданно Симеон.

— Ты о нем что-то знаешь? — переспросил Найл оживленно.

— У жуков ходит такая легенда.

— О чем именно?

— Всего лишь о том, что где-то на севере есть подземное королевство. До которого идти и идти, сотни миль.

— Не совсем так, — усомнился Найл. — Маг, когда отпускал Мадига, велел через месяц возвратиться, иначе его товарищи поплатятся жизнью. Так что если в течение месяца можно было обернуться в оба конца, Страна Призраков уж никак не в тысяче миль. Пешим ходом в день удается одолеть миль двадцать-тридцать. За пару недель набирается не больше трехсот, разве не так?

Прежде чем Симеон успел ответить, в дверь постучали. Оказалось, Нефтис, начальница личной охраны Найла.

— Капитан Сидония здесь, мой господин.

— Спасибо. Проводи к моему брату, я сейчас подойду.

— Сидония? — переспросил Симеон. — Начальница стражи Смертоносца-Повелителя?

— Я за ней посылал. Думаю, она способна помочь Вайгу.

Симеон недоуменно хмыкнул.

— Чем?

— Сидония ему симпатизирует.

— Здешние женщины вообще к нему неравнодушны, — улыбнулся Симеон.

— Вот и хорошо. И чем больше этой симпатии, тем лучше.

— Я что-то не совсем понимаю, — растерянно признался Симеон.

— Храбрости и энергии у Сидонии хоть отбавляй.

— Что верно, то верно.

Симеону помнилось, с какой решимостью эта женщина, рискуя жизнью, всадила меч в брюхо взбесившемуся тарантулу, когда тот набросился на Найла.

— Так почему бы ей не передать немного энергии Вайгу?

— Каким образом?

— Просто из желания. Быть может, прижав к нему ладони.

Судя по вежливо приподнятым бровям, смысл фразы остался не понят.

— Ты сам не считаешь, что люди способны давать энергию тем, кого любят?

— Примерно так рассуждает моя дочь. Хотя мне кажется, все это просто слова.

Симеон, увы, считал эту мысль абсурдной. Медик, одно слово, — прагматик и скептик до мозга костей. Хотя Найл сам видел, как молодые пауки передавали свою жизненную энергию доблестному Хебу и Квизибу Мудрому, так что все это явно не беспочвенно.

— А где сейчас твоя дочь?

— Дома.

— Здесь, в городе пауков?

— Да.

С тех пор как Симеон стал членом Совета вольноотпущенников, он занимал первый этаж здания неподалеку от площади: куда удобнее, чем полдня проводить в дороге между городом пауков и городом жуков-бомбардиров.

— Ты бы не мог привести ее сюда? Если не спит, конечно.

— Да нет, не спит. Она обычно меня дожидается.

Провожая Симеона, у дверей Найл застал Сидонию. Немного неожиданно; он-то думал, что она в зале. Начальница стражи, по обыкновению, стояла навытяжку, недвижно глядя перед собой, что придавало ей сходство со статуей.

— Вольно, — сказал Найл, и взгляд амазонки переместился на него. — Ты знаешь, что мой брат болен?

— Нет, мой господин.

Проникнув в ум Сидонии, он ощутил беспокойство. Как почти все женщины, имевшие отношения с Вайгом, она испытывала к нему определенную привязанность.

— Он страдает от какого-то недуга, который вытягивает энергию. Пойдем со мной.

Спустившись по лестнице, внутренним двором они прошли в покои брата. Там находились лишь Вайг, который спал откинув руку, и его служанка Крестия — стройная блондинка, дежурившая у кровати. Бледная и осунувшаяся, при виде начальства она сразу же вскочила. Найл жестом велел ей сесть.

Не было нужды вчитываться в мысли Сидонии, чтобы определить, сколь сильно она встревожилась из-за Вайга. Казалось странным, что женщина с самодисциплиной, какая бывает разве что у механизмов, прониклась вдруг к его брату таким сильным чувством.

— Лихорадит? — осведомился Найл.

— Да, — ответила она, сев на кровать и коснувшись ладонью лба больного.

— Знаешь, как унять жар?

— Нет.

— Так. Положи ему другую руку на солнечное сплетение.

Судя по растерянности, с подобными изысками терапии Сидония знакома не была. Найл откинул простыни; брат лежал под ними голый. Завитки волос на груди и животе серебрились бисеринками пота. Взяв правую ладонь Сидонии, Найл поместил ее Вайгу на солнечное сплетение. Сам толком не зная, что должно получиться в итоге, Найл, сделав глубокий вдох, положил обе руки на ладони женщины, вслед за чем расслабился. По мере успокоения чувства его словно сливались с чувствами брата; он тоже стал ощущать тяжелый изнурительный жар, вязкую истому недуга. Примечательно, что Сидония прониклась спокойствием, повинуясь мыслительным импульсам Найла так, словно они разделяли одно и то же тело.

Найл успокаивал лихорадку брата, как будто она была его собственной. Вначале эффект получался, казалось, обратный: жар распалился еще сильнее. Но вот в больном наметился некий встречный ток, будто бы Найл и Сидония нашептывали слова, облегчающие тягость, а он этим словам внимал.

Внезапно в дело включилась Крестия, тоже положив ладони на Вайга. Тот, даром что в забытьи, казалось, узнал ее — во всяком случае, он расслабился.

Найлу уже доводилось ощущать подобное, когда он делился энергией с той незнакомкой в больнице, а затем с Чарис — девушкой, что сопровождала убийц из Страны Призраков. Энергия вытекала примерно так же, как у донора при переливании крови. Вайг впитывал ее так же естественно, как и жизненную силу Сидонии с Крестией. Постепенно жар сошел, и брат погрузился в нормальный сон.

Минуту-другую все трое сидели, сознавая друг друга с внезапной остротой. Интересно было наблюдать, как они словно разделяют единое тело — точнее, он, Найл, сознает тела этих женщин как свое собственное. В этот миг сделалось ясно, почему Вайг находит противоположный пол столь привлекательным. Объятия мужчины и женщины — просто первый шаг в этом взаимном обмене энергией.

Это, пожалуй, и причина того, почему энергия Сидонии и Крестии для Вайга благотворнее, чем энергия Найла: из-за обратной полярности.

Тихий стук в дверь заставил всех вздрогнуть. Это подошел Симеон, а с ним женщина лет тридцати.

— Моя дочь Леда, — представил Симеон.

Желтоватые волосы до плеч, продолговатое лицо с безмятежными серыми глазами и четко очерченным ртом. В отличие от здешних женщин профиль не сказать чтобы броский, но это, кстати, делало Леду едва ли не более привлекательной. У Найла возникло необъяснимое ощущение, будто он знает ее вот уже много лет. Приятно было отметить, что она не пытается перед ним заискивать или еще каким-то образом выражать почтение к нему, правителю города.

— Ну, как наш инвалид? — спросила она непринужденно.

— Ничего, уже легче.

Леда села возле кровати. Глядя, как сноровисто ее загорелые пальцы нащупывают Вайгу пульс, Найл понял, что брат в надежных руках. Но и после этого Леда не выпускала его запястье, словно бы настраиваясь на физическое состояние больного. Наконец бережно опустила его руку на покрывало.

— Он по-прежнему очень болен.

— Кстати, до твоего прихода ему было хуже. Лихорадило.

— Вы сняли жар? — спросила она, мгновенно все поняв.

— Мы все, втроем.

— Что ж, молодцы.

— Можешь ответить на вопрос? — спросил Найл.

— Попробую.

— Если у нас получается снять жар, почему мы не можем исцелить Вайга полностью?

— Потому что в крови у него полно крохотных паразитов, вклинился Симеон, — вроде мельчайших пиявок.

Все эти разговоры о целительстве вызывали у него раздражение.

— Паразиты — не единственная причина, — заметила Леда. — Я чувствую, дело здесь не только в этом.

— А в чем?

— Не знаю. Что-то вроде враждебной силы. Но ее возможно нейтрализовать.

— Как? — В голосе Найла звучала надежда.

— Тут есть где-нибудь комната с деревьями?

— Деревья? — переспросил Найл растерянно. — В смысле, настоящие?

Что она имеет в виду? Живопись или, может, стенную роспись?

— Да, настоящие.

Подумав, он покачал головой.

— Нет у нас такой комнаты.

— Как раз есть, — подала неожиданно голос Кристия, и все обернулись к ней. — Один закут в подвале. Могу показать.

Она взяла фонарь и выкрутила колесико до отказа, чтобы горел в полную силу. Найл тоже прихватил фонарь, а остальные — масляные светильники из стенных ниш.

Пока шли за Крестией через верхнюю анфиладу во дворец, Найл недоумевал по поводу ее затеи. Уж что-что, а здание дворца он знал досконально, от подвалов до чердака. Да и вообще, как такое может быть, чтобы в комнате — деревья?

По коридору Крестия вывела процессию на лестницу в подвал. Просторное, выложенное камнем хранилище источало приятный запах съестного: яблок, окороков, специй, зреющих медов и сидра. С крюков на стропилах свисала дичь. Крестия направилась к небольшой угловой двери, той, что выводит в просторный чулан с нагромождением старой мебели и медленно истлевающих гобеленов. Найл сюда, случалось, захаживал, но так как комната, судя по всему, была тупиковая, то особо не вглядывался. Тем временем Крестия лавировала между хромых комодов, треснувших зеркал, продавленных кресел, вздымая клубы пыли так, что неудержимо тянуло чихнуть. И вот в самом углу неожиданно обнаружилась укромная, на два засова запертая дверца. Крестия не мешкая взялась выдвигать засовы (пришлось прибегнуть к помощи Симеона), а когда та наконец с протяжным скрипом отворилась, в лицо вдруг дохнуло свежим воздухом.

Поднятый фонарь выхватил из темени довольно обширное помещение. Когда-то в стародавние времена здесь была, должно быть, конюшня; сохранились даже стойла. На дощатых стенах сиротливо висела растрескавшаяся кожаная сбруя. Земляной пол, зияющий проем окна. Очевидно, это была пристройка к внешней стене здания. А из мола, в паре метров друг от друга, тянулись два древесных ствола, уходя вверх через дыры в потолке.

Сколоченная из неструганых досок дверь с деревянной задвижкой вела, как выяснилось, в небольшой внутренний дворик, о существовании которого Найл даже не подозревал.

— Это аболии, — сказала Леда, ласково поглаживая шершавую кору. — Древесина у них твердая, как у дуба или красного дерева. Они растут в Дельте. Я бы советовала перенести кровать твоего брата сюда и поставить между ними.

Ее совету последовали без промедления. Сидония была отряжена в больницу, откуда тотчас прибыли двое скороходов с носилками, на которые переложили Вайга. Двое мебельщиков из дворца разобрали скрепленную деревянными колышками кровать, собрав ее снова в помещении бывшей конюшни. Вайг спал так крепко, что его не побеспокоил даже стук молотков, когда крепили колышки.

Весь этот переполох разбудил мать, Сирис, и она с волнением наблюдала, как Вайга перекладывают на обновленную постель между деревьями. Склонясь над сыном, она прикоснулась ладонями к его лбу. Как и Найл, Сирис обладала определенными телепатическими способностями, особенно в отношении своих детей.

— Жар почти унялся, — сказала она, лучась улыбкой облегчения.

Найл, сидевший по другую сторону кровати, проделал то же самое и тут же понял, что мать во многом выдает желаемое за действительное. Кровь у Вайга по-прежнему горела подобной яду лихорадкой. Но по крайней мере теперь состояние у него стабилизировалось. Сфокусировавшись на более глубинном уровне, Найл ощутил, что стоящие по бокам деревья действуют успокаивающе, словно прохладный ветерок, веющий в душную комнату через окно. Ветерок этот был своего рода жизненной силой, определенной вибрацией богини. Паук ощущал бы ее как медленный, капля за каплей, приток жизненной энергии, который в конце концов неминуемо бы его исцелил. Однако более сложному организму вроде человеческого такого уровня энергии для перезарядки недостаточно — хотя и она действует благотворно, подобно тихой музыке. А с наступлением рассвета, когда прилив энергии возрастет, этот эффект сделается еще сильнее.

По крайней мере, отрадно сознавать, что Вайг в надежных руках. Можно отправляться в путь без гнетущего бремени тревоги и беспокойства.

Он взыскательно оглядел Сидонию с Крестией, бок о бок стоящих у стены.

— Вверяю вам брата. Заботьтесь о нем изо всех сил. А если чересчур утомитесь, найдите себе подходящих помощниц.

Они понимали, что Найл имеет в виду: необходимо подыскать как минимум с полдесятка молодых женщин, соответствующих вкусам Вайга.

— Мой господин намеревается… — спросила было Крестия, но осеклась, заметив, как Найл чутко вскинул к губам палец. Не хватало еще, чтобы о его предполагаемой отлучке проведал кто-то из посторонних. Крестия вспыхнула, поняв, что по неосторожности чуть не выдала своего господина: в комнате все еще находились носильщики и дворцовые слуги. Что интересно: при этом зарделась и Сидония. Получается, между женщинами установилась некая общность ощущений, которая больному пойдет лишь на пользу.

— Благодарю за помощь, — обратился Найл к слугам. — Все свободны.

Люди, непривычные к такой обходительности, неуклюже зашаркали к выходу. За ними подался и Симеон, но Найл жестом его удержал.

— Мне нужен твой совет.

— Рад стараться.

Выждав, когда прислуга удалится за пределы слышимости, Найл произнес:

— Видишь ли, в чем проблема. Едва я выйду из города, как весть об этом неизбежно долетит до лазутчиков Мага. Так вот, что же нам предпринять?

Симеон пожал плечами.

— Если считаешь, что это настолько опасно, не отправляйся в одиночку.

— Это мы уже обсудили! — воскликнул Найл с плохо скрытым нетерпением (Симеон с недавних пор буквально житья ему не давал, настаивая, чтобы в путь они отправились вместе). — Идти мне нужно одному. Но как, по-твоему, убедить всех, что я по-прежнему в городе?

— Ну, допустим, объявить, что ты вынужден временно пребывать у себя в покоях: а вдруг ты в Дельте подхватил какую-нибудь лихорадку?

— Что ж, может, оно и вправду так, — рассудил Найл, однако, подумав, покачал головой. — Но ведь мне временами надо будет и на людях показываться. Что, если найти кого-нибудь с похожей внешностью, обрядить в мою одежду…

В этот момент они поравнялись с дверями в покои Найла. Створка отворилась: шаги заслышала Джарита, его личная служанка.

— Велено же идти спать, — неодобрительно заметил Найл.

— Я подумала, а вдруг вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо, Джарита, ничего не надо.

Дверь из гостиной в спальню была открыта, и там на кровати виднелась серая заплечная сума.

— А это что? — спросил Найл.

— Это вам принесла мать. В путь-дорогу.

Найл с Симеоном переглянулись.

— Откуда знаешь, что я собираюсь в дорогу?

— Ваша мать сказала.

Симеон, обхватив подбородок девушки большим и указательным пальцами, впился ей взглядом в глаза.

— Об этом не должен знать никто. Тайна! Поняла?

Девушка поспешно кивнула. Хорошо, что эти слова исходили от самого Симеона: здесь к нему относились с благоговейным трепетом, едва ли не со страхом. С той поры как изобретенная им сыворотка вернула к жизни людей, парализованных паучьим ядом, по городу пошла молва, что он чуть ли не волшебник.

Найл изучил содержимое лежащей на кровати сумы из толстого, на редкость прочного материала, с наплечными лямками и затягивающейся кожаной тесьмой. В ней обнаружился запас еды, завернутый в водостойкую ткань с подкладкой из паучьего шелка. Здесь же находилась фляжка с питьем, а также складной нож и спички. В боковом кармане нашлась та деревянная коробочка с пищевыми таблетками, которая, помнится, досталась ему во время первого визита в Белую башню, в те дни, когда он вынужден был скрываться. В суме обнаружилась и знакомая серебристая трубка размером с флейту, со свернутым в рулон тончайшим и легчайшим одеянием, созданным людьми прошлого для исследователей космоса. Очевидно, памятные реликвии мать все это время бережно хранила у себя. В затянутом ремешком водонепроницаемом подсумке прятался хронометр, изготовленный в городе жуков-бомбардиров, а в мешочке поменьше — компас.

На спинку стула возле кровати был наброшен серый плащ из шелковистой водоотталкивающей материи, подбитый мягкой шерстью карликовых горных овец.

— Получается, мать знала, что ты собираешься в путь? — спросил стоявший рядом Симеон.

Найл кивнул.

— Она может читать наши мысли: мои и Вайга. Если мы хотим связаться издали, то думаем о ней на закате или на рассвете, и она нас видит.

— Прямо-таки видит? В буквальном смысле?

— Ну, не совсем. Да разве в этом дело? Достаточно того, что мы чувствуем ее присутствие.

Симеон первым прошел в столовую. Еду и питье Джарита предусмотрительно оставила на столе. Симеон наполнил бокал золотистым медом, искрящимся в свете масляных ламп.

— Кстати, дочь, когда находится в отдалении, способна передо мной являться.

— Каким образом?

— Тебе доводилось слышать о перемещении духовной сущности человека?

— Что-то не припомню.

— Я имею в виду способность представать перед людьми, будучи при этом на расстоянии.

— Ах вон оно что, — сообразил Найл. — Мне однажды тоже удалось…

— Вот как? — Симеон взглянул на друга с интересом.

— Это случилось, когда я впервые попал в Белую башню.

Симеон был одним из немногих, кому Найл рассказывал о том, что происходило с ним в капсуле времени.

— Я тогда бежал из дворца Каззака. Старец велел закрыть глаза, и я вдруг снова очутился во дворце перед Каззаком и моей матерью.

— И что дальше?

— Попытался заговорить, но вместо этого опять оказался в Белой башне.

— А проделать такое повторно кишка тонка?

Найл лишь пожал плечами.

— Да я, собственно, ничего и не проделывал. Все совершил Старец. Только вот как, я не знаю.

— Зато знает моя дочь, — твердо сказал Симеон.

— А как ей такое удается, не рассказывала?

— Нет. Но вполне может разъяснить это тебе. Я как раз послал за ней Джариту.

Найл плеснул себе меда, но пить передумал: неровен час, разморит.

— Ну а ты на такое способен?

— Куда уж мне.

— А мне и подавно.

— Не скажи. Общаться на расстоянии с матерью — это уже своего рода перемещение духовной сущности.

— Может, оно и так, — согласился Найл, хотя и без особой уверенности.

Подошедшая вскоре Леда отказалась от меда, ограничившись водой. Она без труда прочла вопрос, мысленно заданный ей Найлом.

— Твой брат сейчас спит, а мать дежурит у его постели.

— Вот и славно.

Он задал еще один занимающий его вопрос.

«Отчего, по-твоему, та комната обустроена именно вокруг деревьев?»

— Возможно, для того, чтобы исцелять больных. И лошадям в такой конюшне хорошо.

— Он хочет знать о перемещении духовной сущности, — перешел к делу Симеон.

— Желаешь понять, как оно осуществляется? — спросила Леда, оборачиваясь к Найлу.

Тому стало неловко. Он было думал уклониться от ответа, но взгляд этих спокойных серых глаз вызывал на откровенность.

— Да.

Она повернула ему руки ладонями вверх и пытливо в них всмотрелась.

— А что, все данные налицо. Сильная линия воображения.

— При чем здесь воображение?

— В этом деле всему основа — визуализация.

Найл растерянно промолчал.

— Куда бы ты хотел послать свой дух?

— Сейчас покажу. — Поднявшись, он провел Леду в соседнюю комнату с балконом, что выходит на площадь. — Вот сюда.

— Хочешь, чтобы тебя отсюда было видно?

Ее смекалистость приятно удивляла. Леда ухватывала мысли буквально на лету; ничего не приходилось разжевывать.

— Именно. Но что для этого требуется?

— Давай-ка объясню, как это впервые произошло со мной, — сказала Леда. — Случилось так, что я очутилась вдали от города, ухаживала за больной сестрой. Дома остался отец. Через неделю-другую я затосковала — очень тянуло к своим. И вот как-то вечером, сидя у себя в комнате, я задумалась: а что-то они там поделывают без меня? Живо представила нашу гостиную и вдруг в самом деле ее увидела: вот за столом сидит ребятня, а отец подносит блюдо с бататами. Затем он на меня посмотрел, и вид у него был, скажу я вам…

— Чуть блюдо не уронил! — расхохотался Симеон.

— Я опять оказалась в доме сестры, — продолжала Леда, — но понимала: что-то произошло. А когда вернулась, все — и отец, и дети — в один голос сказали, что меня видели. И с той поры начало получаться.

— Ты видел ее отчетливо? — спросил Найл.

— Как сейчас, буквально наяву. Я подумал, что дочка возвратилась. А она возьми и исчезни.

— Интересно, а это любому дано?

— Было бы желание, настоящее.

— Но… как?

Найл хотя и верил рассказу, но в голове не укладывалось, как такое возможно, во всяком случае для него.

— А ну-ка закрой глаза, — спокойным голосом приказала Леда, и Найл повиновался. — Теперь попытайся представить комнату, в которой сейчас находишься. Тебе в ней знаком каждый уголок. Можешь сказать, какого цвета здесь стены? Глаза не открывай.

— Ммм… желтоватый такой? — спросил Найл неуверенно.

— Открой глаза, оглядись.

Стены, как выяснилось, были синие.

— Опять закрой. Здесь на столике цветок в горшке. Укажи на него.

Найл указал. По команде открыть глаза убедился, что рука направлена не совсем туда, куда нужно.

— Как же ты думаешь визуализировать комнату, которую даже толком не помнишь? Если хочешь перемещать дух, надо всматриваться так, чтобы в памяти засела каждая деталь.

— Когда устал, это непросто… — признался Найл. И тут ему в голову пришла мысль: — Стоп. Кажется, есть ответ.

Он молча прошел в спальню и, порывшись в ящике комода, вынул из-под стопки белья золотистый медальон — округлый, на изящной цепочке, — который на ладони протянул Леде.

— Вот. Зеркало мысли. Мне его дали в Белой башне.

— Для чего оно? — спросила Леда, не притрагиваясь к вещице.

— Фокусирует ум. В первый раз, когда использовал зеркало, я в считанные минуты запомнил план города.

Надев на шею, он под туникой опустил медальон на грудь так, чтобы выпуклая сторона прилегала к коже как раз над солнечным сплетением.

— Сейчас я с его помощью запомню комнату.

И Найл перевернул медальон другой стороной.

Он уже позабыл, насколько болезненным может быть при этом ощущение, если ум утомлен. Сердце на мгновение застыло, вслед за чем учащенно забилось, как после прыжка в ледяную воду.

— Больно?

От Леды не укрылось, что Найл поморщился.

— Немножко.

К ощущению он вскоре приноровился. Все в комнате выглядело теперь более четким, контрастным. Даже свет, казалось, отражался от большего количества поверхностей. Хотя, разумеется, это лишь усилилось персональное восприятие.

Он внимательно оглядел комнату, запоминая детали интерьера. Усилий никаких не потребовалось — куда легче, чем в свое время запомнить карту города. Всего-то надо было приметить несколько предметов и их положение относительно друг друга. Секунда-другая.

— Я готов, — объявил он. — Что теперь?

— Теперь иди назад в спальню и попытайся представить эту комнату. Погаси свет, если так будет сподручней.

Гасить свет в спальне даже не понадобилось. Едва прикрыв глаза, он воссоздал соседнюю комнату так живо, будто сам там находился — налицо каждая деталь. И вместе с тем он пребывал в спальне, а комната смотрелась как бы сама по себе. Что-то было не так, и это удручало.

Тогда Найл припомнил, как с этим обстояло дело в Белой башне. Старец тогда велел ему закрыть глаза. А спустя мгновение он очутился во дворце Каззака. Каким-то образом Старец его туда перенес.

Но ведь Старец — не более чем компьютерный эмулятор. А следовательно, он, Найл, каким-то образом перенесся сам. Вся сила кроется в его собственном уме.

Не успел он это осмыслить, как все произошло само собой. И вот он уже стоял в комнате рядом с Симеоном и Ледой, так близко, что впору коснуться. Ощущалось даже, как тянет легкий ветерок с балкона. Собственное тело выглядело осязаемо плотным — кажется, при желании можно отдернуть штору или закрыть балконные двери.

Занятые разговором Леда с Симеоном его пока не видели. Первой присутствие Найла в комнате обнаружила Леда. Взыскательно оглядев его, она протянула руку, прошедшую через него насквозь.

— Ну вот, получилось, — подытожила она.

Найл победно кивнул, не рискуя, однако, говорить вслух — в прошлый раз, помнится, это привело к тому, что он мгновенно возвратился в свою телесную оболочку. Даже сейчас его странным образом словно тянуло назад. Он уже поддался было, но тут вмешалась Леда:

— Постой!

Судя по всему, его теперешнее состояние было ей вполне знакомо. Пройдя рядом, она отодвинула штору, открыв тем самым выход на балкон.

— Сейчас ты находишься вне тела, и сила притяжения на тебя не действует. Может, прогуляешься по воздуху?

Слова эти она произнесла вслух, но ощущение было такое, будто они передались Найлу в мозг напрямую, как при контакте с пауками. Леда, несомненно, говорила чистую правду. Найл без колебаний ступил на балюстраду балкона и сделал шаг вперед. Вниз он при этом не рухнул, а как бы подвис в воздухе, созерцая под собой плитку тротуара. Здесь он все-таки поддался влекущему зову тела. Мгновение, и вот он уже сидит у себя на кровати.

Повернув под туникой медальон другой стороной, Найл тотчас испытал облегчение. К моменту выхода из спальни усталость бесследно исчезла.

Найл взял Леду за руку.

— Спасибо тебе.

— Теперь ты видишь, каждому под силу перемещать свою душу, — сказала она с улыбкой.

Симеон на это лишь хмыкнул.

— По мне, так уж лучше держать душу у себя в теле.

— Если тебе завтра в путь, то сейчас, наверное, лучше прилечь, — заметила Леда.

Найл покачал головой.

— Никаких завтра. Выходить нужно сию же минуту. Через пару часов рассвет, а я должен уйти незамеченным.

— Тебя все равно разглядят, когда солнце взойдет.

Найл с загадочным видом улыбнулся.

— Дорогу, по которой я пойду, не заметит никто.

В прошлый раз Найл пробирался по этим катакомбам в сопровождении Асмака, начальника воздушного сообщения пауков, и тот телепатически передавал ему свое сокровенное знание подземного лабиринта. А так как память у пауков, по сути, фотографическая, извивы галерей словно бы купались в неярком рассеянном свечении, дающем Найлу возможность «видеть» каменные стены и неровный пол под ногами. Теперь единственным источником света был миниатюрный, хотя и достаточно мощный фонарь, найденный в свое время в ящике с больничным оборудованием, оставшимся еще от прежних, давно покинувших Землю людей. Похожий на белый стержень луч, который можно было регулировать, уверенно распарывал тьму за счет практически вечных ядерных батарей. И все равно промозглая мгла подземных галерей казалась неодолимой.

Найл уже прошел ту часть тоннеля, что была создана людьми, где громадные блоки скреплялись обретшим гладкость мрамора цементом. Теперь он ступал по природному камню, миллионы лет назад проточенному подземной рекой. На серой неровной поверхности то и дело попадались окаменелые следы аммонитов, а отдельные выщербины под ногами указывали, что пол местами искусственно выравнивался.

Он не рассчитывал, что будет так холодно, — в тот раз его согревал контакт с напористым умом паука. Расстояния тоже не казались такими протяженными. Вот уже час как в пути, а шума подземной реки (помнится, она где-то впереди) и в помине нет. Найл зевнул: сказывалась нехватка за истекшие сутки сна. А потому, случайно высветив фонариком подходящее, размером с человека углубление в скальной породе, он решил наконец отдохнуть.

Плащ с подбоем из мягкой овечьей шерсти идеально заполнил скальную нишу. Сразу же дал о себе знать промозглый холод, но терпеть его предстояло совсем недолго. Надо было лишь нажать на кончик серебристой трубки, которую он предусмотрительно достал из сумы. Выпроставшийся кокон — подобие спального мешка — сам развернулся поверх расстеленного плаща, приняв нужные размеры и форму. Невесомая на ощупь ткань вызывала невольное сомнение в своей надежности. Но оно тут же рассеялось, стоило, вжикнув застежкой, забраться внутрь. Предназначенный для астронавтов кокон сразу же окутал тело теплом. Серебристая материя обладала замечательными свойствами: водостойкая, так что любой дождь нипочем, и вместе с тем выводящая испарину; это препятствовало намоканию изнутри во время сна.

Вместо подушки Найл приспособил суму, подложив ее под голову. Не мешало бы подкрепиться, но усталость брала свое. Он выключил фонарик, а едва смежил веки, как глухая тишина повергла его в сон.

Очнулся он из-за смутного неудобства: до тупой боли отлежал на жестком полу плечо. Найл повернулся на спину. А может, его разбудил какой-то звук? Да нет, тишина все такая же незыблемая. Тем не менее он осмотрительно вынул из внутреннего кармана фонарик и, чуть помедлив, включил. В конусе света желтым росчерком мелькнули глаза, и в темноту порскнуло с полдесятка смутных силуэтов. Крысы. Черные долгоносые твари с сапог величиной, обитатели сточных канав. Будучи излюбленным лакомством у пауков помельче, наверху они встречались редко: восьмилапые с легкостью обездвиживали грызунов ударом воли издали, за сотню метров. Укус этих тварей, говорят, ядовит; впрочем, держаться они будут наверняка на расстоянии.

Найл полез в суму и вынул водостойкий мешочек, где лежал подаренный Симеоном хронометр — громоздкий и неуклюжий, зато со светящимися цифрами, и неделю заводить не надо. Ого, уже третий час пополудни. Получается, он проспал не меньше восьми часов.

Найл завел механизм, с усмешкой подметив, что даже от этого тихого звука крысы предпочитают укрыться подальше.

Опершись спиной о стену — насколько позволял ее неудобный угол наклона, — он поискал в суме что-нибудь из съестного. Но, найдя уже сверток с перепелами, вновь разглядел в луче фонарика горящие точки крысиных глаз. Лакомиться дичью как-то расхотелось. Вместо этого Найл достал из коробочки одну из тех коричневых таблеток и положил на язык. У таблетки был медвяный вкус, а когда она рассосалась, по жилам разлилось блаженное тепло, как от рюмки бренди. Он запил снадобье водой из фляжки. Через несколько минут тепло разошлось по всему телу; ощущение такое, будто подкрепился объемистой чашкой горячего супа.

Свернув спальный мешок, Найл поспешил набросить подбитый шерстью плащ: на таком холоде и простудиться недолго. С сумой за плечами он вновь зашагал в темноте, гоня прочь мысли о соблазнах обихоженного дворцового житья.

Вскоре явственно различился негромкий шум: где-то впереди находилась подземная река. Спустя какое-то время ее гул уже полонил, казалось, весь воздух, пробирая инстинктивным чувством уязвимости перед силой, способной в два счета тебя уничтожить: страхом перед неизвестным.

Надо сказать, что накануне вечером Найл наведывался в Белую башню и как следует запомнил карту подземных тоннелей. Тогда же он уяснил, что все эти норы отчасти естественного происхождения, а отчасти рукотворные, созданные людьми во время долгой войны с пауками. По отношению к городу река протекала с северо-запада на юго-восток. Когда-то, в конце последнего Оледенения, весь лабиринт был заполнен бушующим потоком. Однако, согласно карте, речной тоннель постепенно переходил во вполне одолимый маршрут. Источником оглушительного шума оказался десятиметровый водопад ниже по течению. Там же имелась и тропа, которая милях в пяти выходила наружу, во внешний мир. Карты Стигмастера устарели лет эдак на четыреста; хотя, если предположить, что русло реки с тех пор кардинально не изменилось, от них все еще был толк.

Через средней ширины реку был переброшен металлический мост, переходить по нему не было острой нужды, так как тропа шла по ближнему берегу. Чего карта не указывала, так это того, что тропа заводит в низкую сводчатую пещеру, вход в которую напоминал готическую арку. Поэтому Найл был вынужден пригибаться, чтобы не стукнуться головой. Камни под ногами становились все ребристее, так что требовалось быть все время начеку. Даже крысы, чьи хищно поблескивающие глаза неотступно следовали за ним в темноте, постепенно отстали. Должно быть, рев близкого водопада нервировал их так же, как и самого Найла.

Хорошо, что из-за неровности пола он пробирался вперед медленно, пядь за пядью. Внезапно поскользнувшись, Найл инстинктивно схватился за стену. При этом обронил фонарик, отчего на секунду запаниковал: а вдруг потерял. Когда фонарик нашелся, выяснилось, что буквально в нескольких пядях впереди зияет провал, на дне которого, в паре метров, стремится непроглядно черный поток. Кое-как отодвинувшись от гибельного места, Найл присел на пол.

Получается, вода здесь подточила берег, и он обрушился. Полутораметровая брешь отрезала всякий дальнейший путь. Хотя на той ее стороне тропа продолжалась.

Можно, собственно, попытаться обогнуть ее по неровному уступу шириной в ладонь. Но если тот осыплется пли соскользнет нога… А опоры там наверняка нет.

Минут десять Найл сидел недвижно. Что же делать? Можно просто возвратиться домой. Но это лишь означает, что следующая попытка выйти из города наземным путем не укроется от соглядатаев Мага.

Как вариант можно пройти через мост и направиться прямиком к священным пещерам. Но единственный путь наверх оттуда — это отвесная, почти без уступов стена, при одной лишь мысли о которой обмирает сердце.

Еще можно, опять-таки, перебраться по мосту и поискать, нет ли на той стороне какой-нибудь тропы. Хотя на карте ее не значится.

Вообще-то самым здравым было бы взять и перепрыгнуть через брешь. Полтора метра — не такое уж и расстояние. Только вот свод пещеры буквально в паре дюймов над головой, а потому любой удар о камень наверняка смахнет Найла прямиком в воду. Чертовы полтора метра: как высоко надо оторваться от пола, чтобы через них перескочить?

Ну что, рассиживаться смысла нет: мышцы уже закоченели от холода. Но прежде всего надо позаботиться, чтобы снова не потерялся фонарик. В боковом кармане сумки лежал моток бечевы. Отхватив кусок ножом, Найл крепко, на двойной узел приторочил фонарик к запястью. Но и этим не ограничился, бечевкой прихватил его к ремню.

Всё, готово. Суму Найл перебросил через провал, удовлетворенно проследив, как она грузно шлепнулась метрах в пяти от края. Затем, осмотрительно отступив на десяток шагов, разбежался и прыгнул, максимально опустив при этом голову. В момент прыжка из-под ноги вывернулся камень, но не настолько, чтобы ослабить толчок. Приземление вышло вполне удачным, в метре от края. Фонарик, как специально, сорвался с петли на запястье, но грохнуться ему помешал второй кусок бечевки, привязанный к ремню. Между прочим, племянник Симеона Бойд предупреждал: лампочка у фонарика — самая уязвимая часть.

Найл ненадолго присел отдышаться и унять гулко стучащее сердце. При этом решил сжевать еще одну пищевую таблетку — не от голода, а потому что мягкий разлив тепла восстанавливал кровообращение. Получив желаемый эффект, несколько минут спустя он вновь набросил суму на спину и продолжил путь.

Еще сотня-другая метров, и шум воды заметно усилился. К тому же скальная стена слева оказалась буквально сточена потоком. Что неудивительно, ведь раньше уровень воды был здесь куда выше. Найл четко помнил (благодаря медальону карта буквально въелась в мозг), что, прежде чем достичь водопада, тропа еще метров пятьсот идет в непосредственной близости от воды, постепенно при этом сужаясь фактически до ширины ленты.

Через два десятка метров дала о себе знать еще одна проблема. Тропа пошла под уклон, и ее гладкая твердая поверхность начала превращаться в опасный, ведущий к реке скос. Найл снял со спины суму и теперь нес ее за лямки, подаваясь спиной назад, ближе к скалистому склону. Но наступил момент, когда двигаться так стало небезопасно. Отсюда до воды было уже рукой подать, и хорошо различалась ее скорость. Вскипая бурунами вокруг скальных выступов, поток сердито шипел, словно досадуя на препятствие. Стоит оступиться, и уже ничто не удержит от, увы, последнего пути к водопаду, грозно ревущему в отдалении. Луч фонарика показал, что ширины в тропе уже не больше сведенных ладоней, к тому же она идет буквально вровень с водой. Впрочем, дальше, метрах в десяти, она снова в достаточной мере расширяется. Без сумы он, может, и сподобился бы как-нибудь пробраться, цепляясь за камни. Но, во-первых, куда ее девать, а во-вторых, все равно чересчур рискованно. А потому Найл, тягостно вздохнув, с неохотой повернул обратно.

Что и говорить, положение не из веселых: что ни делай, приходится идти на попятную. Карту он помнил четко. Пути из этого лабиринта нет, кроме как по реке или минуя священную пещеру. Все прочие ходы, если верить карте, заканчиваются тупиком. Маршрут через святилище (это если даже решиться на безрассудный штурм отвесной стены) лишь выведет наружу в отдаленной части паучьего города; и что толку? А если не пробраться по берегам реки, то возвращаться придется той же дорогой, что и пришел. На секунду подумалось попросить Асмака или Дравига о помощи. Хотя куда там: пауки воды боятся пуще огня.

Добравшись до знакомой бреши, он опять перекинул через нее суму, а затем прыгнул сам. Получилось мастерски — даже не упал и фонарика не выронил. Дойти до моста хватило нескольких минут. Переправа была наверняка безопасной, но все равно Найл ступал осторожно, сознавая черную стремнину внизу. Между тем из любопытства он посветил в воду и удивился, когда там вскоре мелькнула рыба, а следом еще одна. С гор их, что ли, принесло?

По ту сторону моста, где беловатый камень уступал почти черному граниту, Найл понял, что все не так уж и беспросветно. Течение здесь сточило известняк до того, что от тропы почти не осталось следа. А вот жесткий гранит за истекшие века едва изменился. И хотя люди, прорубавшие в известняке тропу, оставили гранит без внимания, эрозия сработала так, что по нему теперь можно пробираться (что, кстати, незаметно с противоположного берега). В отличие от известняка, гранит реке не поддался, поэтому берег по-прежнему возвышался над водой, лишь временами снижаясь уступами. В одном месте Найл был вынужден пробираться через обрушившийся со сводов каменный завал, а в другом протискиваться сквозь щель, образовавшуюся, видимо, от землетрясения. Но по крайней мере, боязнь, что стены неминуемо приведут его вплотную к воде, оказалась лишней.

И хотя идти приходилось медленно, постоянно отслеживая неровности и трещины в камне, он уже продвинулся на достаточно большое расстояние, поравнявшись в итоге с тем местом на противоположном берегу, где возникла нужда поворачивать вспять. Теперь опасение вызывало лишь то, как бы водопад не подточил скальную породу — уж очень громок был исполинский рев, от которого мурашки по коже.

Внезапно камень под ногами сделался скользким и стала ощутима взвесь мелких брызг. Найл так был поглощен участком пола под ногами, что вздрогнул от неожиданности, когда направил луч фонарика вбок. Взгляду открылась водная стена, которая низвергалась в считаных метрах. Дух захватило, и закружилась голова. Тем не менее он заставил себя остановиться, а луч направить В пучину. Подножие водопада скрывала клубящаяся водяная пыль, влага там словно кипела. Дальше она взвивалась султанами бежевой пены, дробясь скалами на каскады поменьше.

Спускаться было необычайно трудно; на пути то и дело попадались обломки породы. Очевидно, в свое время сюда рухнул фасад скалы целиком, превратив отвесный обрыв в усеянный камнями склон, одолеть который можно было лишь с предельной осторожностью. Водная пыль к этому времени промочила Найла до нитки, и силы истощались.

Уже невдалеке от нижнего края водопада Найл присел на плоский камень, хоть ненадолго вытянуть натруженные ноги. Слегка сузив луч фонарика, направил его на облако водяной пыли и был порядком удивлен, различив между стеной водопада и каменным склоном зазор в пapy метров. На карте этого не было. Из-под ревущего каскада к противоположному берегу уходил ровный, почти плоский гребень; точнее, карниз. На секунду даже подумалось пересечь по нему реку, но мысль об источенном на той стороне известняке удержала от никчемного соблазна. Пусть оно здесь и несладко, но все равно безопаснее; хотя бы опора прочнее.

Когда заклацали зубы, Найл спохватился, что пора выдвигаться. Мысль об использовании медальона для поднятия температуры тела пришлось отринуть. Это заберет и энергию, которую лучше расходовать на то, чтобы за отведенные часы оставить наконец подземелье позади.

По крайней мере, участок впереди уже не был таким щербатым и каменистым; когда-то давно вода, видимо, отшлифовала его на манер наждака. Найл уже так приноровился к грохоту, что больше не обращал на него внимания и шел себе вдоль стремнины как на прогулке. Шум позади постепенно убывал. Этак через полчаса река набрала ширину, а поверхность у нее сделалась гладкой, на вид почти недвижной.

Поравнявшись с необычного вида каменным возвышением (плоское сиденье и спинка, ни дать ни взять стул), Найл не преминул устроить привал. Ходьба разогрела, так что холода больше не чувствовалось. Сев, он прикрыл глаза, ненадолго поддавшись дремоте. Однако, вспомнив про длинноносых крыс, пересилил себя и бдительно посветил вокруг фонариком. Плавно, совсем не похоже на себя прежнюю, текла река. Стены наверху смыкались резными, будто рукотворными, сводами.

Направив луч света на тот берег, до которого теперь было метров двадцать, Найл вновь вынужден был цепко вглядеться. Дело в том, что свет неожиданно отразился от какой-то блесткой поверхности. Найл различил что-то вроде небольшой лодки. Суженный рефлектором в спицу свет, прошив тьму, уперся в объект повторно. Так и есть: перевернутая лодка — на этом расстоянии непонятно, разбитая или выброшенная потоком на берег. Но когда в нескольких метрах обнаружилась другая (кстати, тоже перевернутая), а за ней аж еще три, сам собой сложился вывод: о крушении речи быть не может. Скорее всего, не так давно в этой пещере жили люди, и эти люди курсировали по реке.

Опять стало холодно: давала о себе знать намокшая одежда. Луч фонарика был снова расширен, а привал закончен. Идти оставалось еще примерно милю.

С половину расстояния Найл шел по гладкому красноватому камню вроде песчаника, сумев развить неплохую скорость. Вода в этом месте, можно сказать, постаралась, выточив величаво вздымающиеся силуэты, что придавало пещере сходство с каким-нибудь храмом, колонны которого напоминали красные сталагмиты. И тут луч, в очередной раз пройдясь по сводам и стенам, очертил нечто, отчего у Найла тревожно сжалось сердце. Тоннель вновь сужался в каньон, стены которого нежданно Сходились, образуя горлышко бутылки.

Следующую сотню метров Найл одолевал в надежде найти какой-нибудь альтернативный маршрут. Нечто подходящее, казалось бы, сулило углубление вроде входа в тоннель, куда Найл, шурша камешками, и сполз со I клона. Но на поверку это оказалось всего лишь глубокой, усеянной каменными обломками пещерой с глухой стеной.

С тяжелым сердцем он медленно вскарабкался обратно на склон и берегом побрел к месту, где сходились стены. Там река втекала в неширокую каменную расселину. Все, пришли. Дальше только вплавь.

Уныло сгорбясь, Найл сидел и смотрел на тот берег. Усталость такая, что впору повалиться и заснуть. Но это значит, по сути, смириться с поражением. Да и обратный Путь теперь ох как не близок. А каждый потерянный понапрасну день — вычет из жизни брата. Сама мысль об ином наполняла такой тоской, что он решил наконец воспользоваться медальоном.

Стоило повернуть его внутренней стороной, как самообладание возвратилось. А обновленная сосредоточенность заставила вникнуть, взвесить все надлежащим образом. Не больше полугода минуло с той поры, как он, по сути еще ребенок, вместе со старшими ютился в подземной берлоге, среди пустыни. И вот в одночасье, даже не по своей воле, сделался взрослым. Как правитель паучьего города он совершенно одинок; даже обратиться не к кому, кроме нескольких доверенных лиц вроде Симеона. Пожалуй, в подземном городище у Каззака ему жилось более сносно: там он, по крайней мере, окружен был ровесниками. И вот теперь он, Найл, отправился в странствие, которое вполне может закончиться плачевно. А если возвратиться ему не удастся, будут ли пауки по-прежнему блюсти соглашение? Разве могут они обращаться с людьми как с ровней, если сами стоят в развитии на порядок ниже? Его, Найла, они почитают правителем потому, что он избранник богини. Но стоит этому избраннику безвестно кануть, что тогда?

Несмотря на невеселые раздумья, зеркало мысли все это время заставляло исподволь сознавать их, в некотором смысле, иллюзорность. Давая таким мыслям волю, человек позволяет им расцвечивать свою жизнь в соответствующие тона, ввергая себя в болезненную неуверенность, в самокопание. Найл же негативному тону своих мыслей сейчас не поддавался. Внутри его ровным светом горел некий оптимизм, внушающий, что сдаваться на милость своим эмоциям, по сути, абсурдно. Надо лишь, пусть через силу, отвергнуть разочарованность и жалость к себе, вновь встать на путь действия.

Поднявшись, Найл осветил стены пещеры: нет ли какого-нибудь пути, им неучтенного? А когда убедился, что нет, он лишь пожал плечами и двинулся в обратном направлении.

При этом задумал интересный эксперимент насчет внутреннего состояния. Минуту назад медальон вызвал внезапный прилив оптимизма, раздув огонек скрытой внутренней силы. Теперь Найл, сконцентрировавшись на этом огоньке, взял и намеренно перевернул медальон другой стороной.

Его словно объяла холодная тьма. Но он ей воспротивился. Медальон заставил осознать, что все не так беспросветно, как кажется. Надо лишь внять тому, что ощущение разочарованности и поражения — не более чем иллюзия. И вот усилием воли Найл мало-помалу воскресил в себе ощущение целенаправленности и внутренней теплоты.

Получилось не на все сто, но даже этот ограниченный успех был существенным поступательным шагом. Найл делал сознательную попытку перерасти того мальчугана, что томился по своим сверстникам в Дире. Истинно важным было то, что он учился доверять своему сознательному уму, а не изменчивым думам и эмоциям.

Вслушиваясь, как нарастает гул водопада (вот опять повеяло холодной моросью), Найл вспомнил о карнизе, что ведет на ту сторону реки. И тут в голову пришла еще одна неожиданная мысль: а ведь лодки, должно быть, кто-то туда доставил. Но как? Сверху по течению они прийти не могли: водопад поразбивал бы их вдребезги. Не могли приплыть и снизу: сила течения явно бы этому воспрепятствовала, тут никакой гребец не справится. Тогда выходит, должны быть какие-то иные пути сообщения с внешним миром — тоннели, ответвляющиеся от реки.

Ободренный этой догадкой, он ускорил шаг и уже через четверть часа приблизился к водопаду.

Тут до него дошло, что плащ лучше бы снять. Стоит оступиться и сорваться в реку, как намокшая одежда станет лишь помехой. Поэтому, отстегнув нашейную цепочку, плащ он свернул и упихал в суму.

Карниз тянулся примерно в полутора метрах над кипенью водоворотов. В ширину около метра, причем достаточно плоский, хотя и, понятно, мокрый. Найл вскарабкался на крупный обломок скалы (хорошо, что прочный) и сделал широкий шаг на сам карниз. Тот даже не был скользким. На удивление, и рев водопада был здесь потише: водная стена сама приглушала звук.

За козырьком карниза фонарик высветил трещину в два пальца шириной. И вдруг стало ясно, почему его нет на карте. Как видно, фасад скалы здесь периодически обрушивался и исчезал в бурном потоке, отчего водопад отступал несколько выше по течению. На момент создания карты карниза не существовало, а где-то через полвека его опять снесет течением. При мысли об этом Найл цепко вгляделся в трещину: не раздается ли вширь.

Чтоб сподручней было ступать по козырьку, суму снова пришлось снять и держать на отлете; вот так, впритирку к стене, он и пробирался. Завеса воды с гулким ревом обрушивалась буквально в паре метров от лица. Тем не менее до той стороны Найл добрался без происшествий. Как выяснилось, карниз здесь находится гораздо выше над землей, чем на противоположном берегу. Сбросив перед собой суму, Найл сперва сел на козырек, а затем спрыгнул, страхуясь при этом рукой. Все равно, пентюх, приземлился на четвереньки, да еще и колено ободрал о шершавый известняк.

Чтобы согреться, надо было шагать быстрей; одежда в волосы насквозь промокли от водяной пыли. Поверхность под ногами была сравнительно ровная, так что шум водопада за спиной уже через непродолжительное время стал угасать.

Дорогой луч фонарика исправно чертил по скальной стене в тщетных поисках хода, который уводил бы от реки. Отдельные впадины и неглубокие пещеры были не в счет; признаки ответвления из главного тоннеля по-прежнему не проявлялись.

Шум водопада сошел почти на нет, когда луч фонарика наткнулся на перевернутую лодку. Найл, ободренный признаком цивилизации, взялся осматривать находку. Нос весь разворочен: судя по всему, она на скорости влетела в скалу. Гладкий сероватый материал лодки совершенно не выдавал ее возраста. Лишь приподняв и заглянув внутрь, Найл увидел на дне кусок полуистлевшей веревки.

По соседству лежала лодчонка поменьше. Но и у нее На поверку обнаружилась пробоина в днище.

Он посветил на остальные лодки, что лежали в десятке метров — две из них опять же с пробоинами. А вот третья цела, и можно догадаться почему. Рядом валялась расколотая надвое глыба. Кто-то намеренно выводил плавсредства из строя, пробивая дыры глыбиной. Но та в итоге раскололась сама, и занятие пришлось прекратить.

Неповрежденную лодку Найл перевернул надлежащим образом. Примотанная к носу веревка совсем сгнила; лодка, не исключено, пролежала здесь несколько десятилетий, а то и столетий кряду. Хотя плашка сиденья оказалась в хорошем состоянии. Были даже весла в уключинах, из такого же серого жесткого материала.

По соседству, в небольшом углублении, он различил окаменелые остатки углей. Видимо, в свое время люди устраивали в этом тоннеле стоянку. И понятно, что разбивать лагерь в таком труднодоступном и потаенном месте их вынуждала только необходимость прятаться от пауков.

Кто они были и зачем пытались раскурочить лодки? Причина ясна: они опасались погони. А уходили от нее опять-таки по воде.

Подземная галерея в этом месте была шире и выше. Найл двигался по самой кромке берега до того места, где камень сходил в воду мелкими уступами. Сняв сандалии, Найл пошел вниз. Холодом ожгло так, что заныли ступни. Он осторожно, шаг за шагом, углубился примерно по колено и посветил в середину потока. Река ровно несла ледяные воды, неодолимая в своем течении.

Если по ней сплавлялись во внешний мир люди прошлого, что мешает проделать то же самое и ему?

Единственной альтернативой было бы повернуть вспять и возвратиться в город пауков.

Прежде чем принять решение, надо убедиться, что иного пути нет. Если, пустившись все же по опасной стремнине, он проворонит выход из тоннеля, прибиться к берегу получится уже едва ли.

Наперекор усталости Найл продолжал идти вдоль берега, пристально осматривая стены подземной галереи. Когда минут через двадцать достиг места, где река начинала сужаться, стало ясно, что другого выхода на этом участке нет.

Это и заставило его решиться. Он возвратился к лодкам и спихнул ту из них, которая целая, в воду. Под его тяжестью лодка заскребла днищем, и тогда устроившийся на сиденье Найл толкнулся веслом в камень. Лодка неспешно повернулась и стала выходить на стремнину.

Лишь теперь он осознал проблему, которую вовремя не предугадал. Невозможно грести обеими руками и одновременно держать фонарик. Подумалось было спрыгнуть и как-нибудь приспособить светоч, однако лодка уже успела отдалиться от берега на глубину, равную человеческому росту.

Куда важнее оказалось следить за самим ходом лодки, чем ею править. По крайней мере, направление хотя бы одно. Выросший на суше Найл как-то не задумывался, что лодка естественным образом сама выберется на середину потока, если только не удерживать ее вблизи берега намеренно. А к тому времени, когда он вполне осознал весь напор быстрины, лодку уже вовсю несло так, что и бегом не обогнать.

Он попытался держать фонарик во рту. Несмотря на его миниатюрность (около дюйма в диаметре), делать это было не так-то просто. Одно весло Найл выдернул из уключины: будет чем отталкиваться, если прибьет слишком близко к стене.

Между тем лодка была уже на середине потока. Минуты не прошло, как он уже достиг места, где стены сужались, образуя по бокам две вертикали. По крайней мере, не было намеков на препятствия.

Под туникой Найл повернул к груди медальон. Моментальный прилив сосредоточенного покоя позволил досконально взвесить обстановку. Вместе с тем выявилось и то, что он, Найл, действует, полагаясь исключительно на удачу; так что прибегни он к медальону прежде, чем залезать в лодку, от опрометчивого решения воздержался бы.

По крайней мере, порыв жизнестойкости в данном положении действовал возбуждающе. Стены проносились на такой скорости, что перед глазами мелькало. От неожиданного броска на одном из водоворотов лодка легла на бок, но выправилась так быстро, что Найл даже не успел струхнуть.

Несмотря на бешеный темп, было даже время поразмыслить: почему на карте вдоль потока указывалась по пути к выходу некая тропа? Ломать голову над ответом не пришлось. Вода не всегда стоит так высоко. Сейчас конец года, и от дождей река сильно поднялась. Летней порой она наверняка гораздо мельче, и течение на порядок слабее. При теперешнем полноводье пускаться по пей, возможно, никто бы и не отважился.

Словно вторя этим мыслям, лодка пошла на разгон: оказывается, река здесь направлялась вниз. Течение сделалось таким свирепым, что кипящие у стен буруны шипели, когда лодка мчалась мимо. Не под силу было даже держаться в сидячем положении: Найла вскоре повергло, как от удара; хорошо хоть он ухитрился упасть на колени. Фонарик покатился по днищу; пришлось, изловчась, поймать его и заточить в боковой карман сумы. Вода вольно перехлестывала через борта; неровен час, можно запросто пойти ко дну. Однако строитель лодки толк в своем ремесле знал; даже вспарывая носом волны, полузалитая водой, она держалась на плаву как ни в чем не бывало, словно сделанная из пробки.

Поперхнувшись водой, Найл сквозь пелену на глазах различил впереди смутно забрезживший свет. Однако облегчение сменилось тревогой, когда до него дошло: свод подземелья становится таким низким, что выход смотрится не более чем щелью, способной попросту расплющить утлую скорлупку. Но не успел он и глазом моргнуть (а не то что испытать облегчение), как лодка пулей вылетела из подземелья. Резанувший свет на мгновение ослепил. Проморгавшись, Найл увидел, что река вокруг разлилась, а берега окаймляет растительность.

Желание было одно: скорее на сушу. Найл машинально ухватился за торчащий над водой сук дерева, но тот обломился, а он сам чуть не вывалился из лодки.

Следующую сотню метров река продолжала расширяться, быстро смиряя свой строптивый нрав. Вместе с тем лодку за это время отнесло от берега на достаточно большое расстояние. Дальше река снова сделалась уже. Найл изготовился поймать первое корневище, какое только подвернется. Он так сосредоточился на береговом склоне, что спохватился, лишь когда течение понесло лодку к очередному водопаду — небольшому, метра полтора. А между тем, если не зевать, можно притормозить о скальную глыбу посреди потока. Но лодка уже летела с обрыва стремглав, а вместе с ней и Найл, вниз головой. Стукнулся затылком обо что-то твердое и ощутил напоследок, как в рот и нос хлынула вода.

А потом в мозгу словно разбили лампочку.

Найл понятия не имел, как выведать о Стране Призраков хоть что-нибудь. Но едва войдя в мир кристалла, он мгновенно ощутил себя в центре некой паутины и понял, что нужно научиться считывать ее вибрации, ориентируясь по ним, как паук в тенетах. Сразу от центра, где находился непосредственно он, пролегал внешний мир, начинаясь с каменистой долины, через которую Найл проник в подземный мир троллей. Сейчас ее окутывала мгла, но стоило вглядеться, как в считаные секунды темная завеса поднялась подобно туману и пейзаж стал различим ясно как днем.

Но это не был день в обычном понимании. Он словно подернулся сероватым флером иллюзорности. Что-то подобное Найл замечал во время встречи с матерью, но счел это за слабое освещение в комнате. Теперь же было понятно: все обусловлено энергией кристалла, способной проникать сквозь твердую материю так, что незыблемые предметы обретают почти полную прозрачность. Нечто сродни «двойному видению», которое ему приоткрылось после разговора с богиней Дельты.

Ум сейчас пауком скользил по энергетическим нитям, взбираясь все выше. Вот он уже над долиной и держит курс на север. На беду, так оно и есть: места здесь фактически непроходимые. Семь лиг — двадцать одну милю — по такой заковыристой местности придется одолевать два долгих, труднейших дня.

Оглядев простершуюся к северу долину, Найл проникся нелегким подозрением: а в полной ли мере причастна природа к этому нагромождению камней и валунов? Да, обрушение было явно вызвано колоссальных размеров потопом. Но почему в таком случае на всей этой изломанной плоскости нет ни следа какой-нибудь речушки или даже ручья? И что могло вызвать такие гигантские оползни, если склоны здесь состоят в основном из гранита?

Ответ, видимо, в том, что эта долина к северу и есть главный подступ к Стране Призраков. А так как именно она и есть основной маршрут для неприятельского войска, сделать ее непроходимой — значит закрыть главный вход в подземные владения Мага.

А как обстоит дело с обходными путями?

Найл умственным усилием поднялся над ландшафтом выше.

Очертания были знакомы, он уже отчетливо видел их через воображение Асмака. Далеко впереди, где горы сточены были в иглы ветром, дождем и снегом, угадывалось то самое плато меж двух вершин, куда по несчастью приземлился Скорбо. Один из тех пиков (видимо, тот, что повыше, справа) и был Сколлен.

С середины плато спускалась река — на юг, в зеленый дол, — срываясь затем живописным водопадом с утесов долины Мертвых и дальше поворачивая на запад, к морю. Так что, судя по всему, к Сколлену лучше подходить по речной долине. А попасть туда можно, если возвратиться пройденным путем и повернуть на север где-нибудь над теми пещерными жилищами.

Таким окольным путем до Сколлена примерно три десятка миль, что займет целый день неустанного пути, от рассвета до заката. Пока за сутки удавалось покрыть лишь половину такого расстояния. Ну а как насчет менее трудоемких способов перемещения — тех же оолусов, а то и паучьего шара? Впрочем, не годится ни тот ни другой вариант. Все окажется шито белыми нитками, рискованно: любой караульный где-нибудь на вершине непременно заметит их приближение, причем издалека.

Кстати, а есть ли там посты наблюдения? Найл устремил взор через простор пейзажа и постепенно различил, что та стекающая с плато река — это на самом деле степенно набирающий силу водопад. А вот и плато — унылое, неприветливое, в окружении острых каменных зубьев, на которые, по словам Асмака, и напоролся шар Скорбо. Опять же, что могло занести паука так далеко на север от Большой стены? Даже при ветре ураганной силы он Мог бы плавно сманеврировать и по нисходящей кривой снова вырулить на юг (такое возможно — Найл сам проделывал нечто подобное на обратном пути из Дельты).

Зависнув над каменным куполом восточной горы, он различил, что это кратер потухшего вулкана с круглым, В сотню метров озером по центру. Гора была намного выше, чем представлялось издали. Но никаких намеков на наблюдательный пункт, сколько ни гляди. Тогда Найл поднялся над вершиной метров на триста, откуда взгляду открывались крутые, поросшие можжевельником склоны. Он рассчитывал высмотреть ту пещеру, где когда-то нашел себе укрывище Сатханас с горсткой слуг. Между прочим, с востока он разглядел и возможный ответ, почему эта гора на местном наречии зовется «сколлен». Каменные впадины-сколы у вершины и впрямь смотрелись как скулы оскаленного черепа.

Но эти впадины не были пещерами. Оглядев без особого успеха ухабистый рельеф горы, Найл спустился ниже и взялся искать тщательней. Наконец на глаза попалось подобие пещеры, наполовину скрытое кустами и лежащим поперек сломанным деревом. Отсюда до самой вершины вздымалась неприступной стеной сероватая порода. Пещера выходила на северо-восток, так что наблюдательным пунктом южного подступа служить никак не могла.

Попытка вглядеться вглубь ничем не увенчалась: сплошная тьма, никакого движения.

Вскоре зевота дала понять, что все эти умственные усилия не проходят бесследно. Наверное, уже близка полночь, а в путь надо трогаться спозаранку. Поэтому Найл, приподнявшись, спрыгнул с хрустального кресла на пол и по неудобным метровым ступеням спустился вниз.

В комнате, где они столовались, царили тишина и полумрак — только хозяйка сидела у лампы и подшивала что-то из детской одежды. Найл улыбнулся: все матери заняты примерно одним и тем же.

«Ну как, готов почивать?» — спросила она.

«Пожалуй», — ответил он с ноткой благодарности.

Прихватив лампу, хозяйка мимо кухни повела гостя по коридору с неровными гранитными стенами. По пути она остановилась указать на уборную за дощатой дверью, после чего провела Найла в соседнюю комнату. Вообще-то это была небольшая, высеченная из камня пещера; более-менее гладким в ней был лишь пол, а стены и потолок в отметинах инструментов бугрились неровностями. Деревянные игрушки в корзине указывали на то, что это детская. Из мебели он увидел здесь лишь деревянную кровать да стул, сиденье которого возвышалось над полом более чем на метр. На столе лежала сума Найла. В углу комнаты уже спал на круглом коврике капитан, привычно подогнув под себя ноги.

Добрая тролльчиха, обнажив в веселой улыбке прореху между зубами, удалилась, оставив Найла в темноте. Ей, видимо, не терпелось поскорее улечься. Найл и сам Не без удовольствия влез в здоровенный короб детской кровати, куда можно было запросто уложить троих таких, как он. Там он удобно устроился на матрасе, в котором полно было не то бобов, не то гороха.

Прежде чем натянуть на себя шершавое одеяло, он в темноте вынул из сумы хронометр; фосфоресцирующие стрелки показывали четверть первого. Хронометр он запел под одеялом, чтобы не разбудить капитана, и поставил рядом на стуле. Мерное тиканье успокаивало. В щеку едва ощутимо дуло; значит, в комнатах от духоты предусмотрена вентиляция, как-то связанная, видимо, с дальним шумом воды внизу.

Какое, интересно, сегодня число? Нахлынувший сон помешал разобраться с этой задачей.

Разбудил его приглушенный шум — дети явно сражались подушками. Стрелки показывали половину седьмого. Найл ощущал себя бодрым и хорошо отдохнувшим; к этому, видимо, была причастна энергия кристаллов. Зашевелился и капитан; без всяких вопросов чувствовалось, что он тоже хорошо восстановил силы.

Через полчаса Найл уже сидел за столом, уплетая с оловянного блюда исходящую паром колбасу. Вкус напоминал оленину; в мясе попадались зерна сладкой кукурузы и злаков. Из деревянного кувшина ему налили парного молока — видимо, совсем недавно была утренняя дойка. На предложение взять добавки Найл лишь, покачав головой, похлопал себя по животу.

Капитан ел на кухне; колбасу ему подали сырую, а к ней еще и ушат молока.

Взрослые тролли взялись за трапезу с угрюмой сосредоточенностью, приговорив постепенно почти все мясное. С пола на детей чутко поглядывала животина, которой время от времени перепадали лакомые кусочки.

Когда трапеза закончилась, старый тролль задал вопрос:

«Ты определился с маршрутом?»

«Думаю, да, — ответил Найл, пытаясь передать образ. — Лучше всего добираться по долине реки».

«Нет. Вас там будет видно со всей округи. А вот если пройдете с половину лиги дальше по этой дороге, то впереди будет крутая тропа наверх. У нас по ней ходит скот. Ступайте до самой вершины и отыщите там промоину. В конце лета она сухая. Если тронетесь по ней, у вас будет больше возможности добраться незамеченными до Сколлена».

«А интересно, есть на Сколлене караульные посты?» — спросил Найл.

Старик с сыном, подумав, переглянулись.

«Не знаю, — пожал плечами младший. — Я уж там сколько лет не был».

«Ну а я подавно», — вздохнул старик.

«Может, послать с ними ребятишек, чтоб показали скотную тропу?» — предложила жена.

Ее супруг покачал головой.

«Не надо. Карвасид мстителен. Особо вреда он нам не сделает, но все равно лучше не привлекать его внимания».

До Найла только тут дошло: давая ему приют, тролли, не исключено, подвергают себя опасности.

Найла беспокоил еще один вопрос, который он не мог не задать.

«Как думаете, мне следует взять с собой хрустальный шар?»

Все трое замотали головами.

«Если шар попадет в руки к деспоту, — ответил за всех старик, — тот сделается неодолимым. Вот почему карвасид неотступно его доискивается. А если узнает, что шар у тебя, то он не уймется, пока не отнимет. По-иному лучше оставить здесь».

«Что ж, если вы так считаете…»

Найл поник. Еще бы: утратить эту недавно обретенную, поистине чудесную вещь было очень жаль.

Тролли уловили его мысль, и сын сказал:

«Нет, ты его вовсе не лишаешься. Он принадлежит тебе и даже приспособился под твои вибрации».

«Прежде чем ты уйдешь, — добавил старик, — я покажу, как поддерживать с ним связь».

«Боюсь, мне скоро выходить, — заметил Найл. — У нас впереди долгий путь, а для коротких человечьих ног он тем более длинен».

Почему-то этот довод показался троллям забавным, И они все вместе, включая детей, шумно рассмеялись.

«Есть и еще кое-что, о чем я постоянно думаю, — продолжал Найл. — Вы говорите, карвасид ненавидит пауков. Так вот, рискует ли капитан жизнью, отправляясь со мной?»

«Это мой выбор, — немедленно встрял восьмилапый. — Куда ты, туда и я».

«Он прав, — обратился к капитану старик. — Карвасид — опасный безумец. Ты можешь остаться здесь, у нас».

Капитан и слушать не захотел.

«Я иду с ним. Если и лишусь жизни, это будет во благо богине».

Найл характерным жестом выразил пауку благодарность и повернулся к хозяйке.

«Спасибо за уют и радушие. А тебе, — он перевел взгляд на хозяина, — спасибо за то, что не дал нам сгинуть в темнице».

Тролль в ответ, пожав плечами, добродушно улыбнулся.

«Да вы бы и так выбрались, с помощью богини», — сказал он вполне серьезно.

Тут поднялся старик.

«Дай-ка покажу тебе, как устанавливать связь на расстоянии. Это очень просто».

С медленной величавостью статуи он тронулся вверх по ступеням; поспевать за ним удавалось без труда.

В зале кристаллов Найл вновь был усажен на тот самый трон. Остановив взгляд на шаре, сразу почувствовал его отклик, будто кто-то зажег свет. Опять, наполняя неизъяснимым восторгом, заструилась жизненная энергия.

Старый тролль одобрительно кивнул.

«Ты уловил главное: для состраивания вибраций необходим начальный импульс сочувственности».

Найлу и в самом деле все сейчас давалось так легко и естественно, словно перед ним был кто-то давно знакомый. Даже странно, чтобы кусок неодушевленного кристалла мог так походить на живого человека.

Старик больше не передавал мысли со стороны. Его ум сейчас как будто завладел волей Найла и шаг за шагом ее направлял. Прежде всего призвал войти в мир шара, при этом велев Найлу часть своей сущности вывести обратно, чтобы она не была полностью поглощена силой кристалла.

Наполовину оставаясь в контакте с шаром, другой своей частью Найл присоединился к уму младшего из тролльчат. Это оказалось несложно: ребенок был отзывчивым и обаятельно открытым.

Следующим шагом было объединить оба контакта — с ребенком и с шаром. Они тут же составили цепь, создав таким образом третью опорную точку сигнала. Телепатический контакт с ребенком достигался легче, чем с шаром; оставалось лишь подрегулировать с кристаллом резонансную частоту. Более того, поскольку длина волны у всей семьи была, по сути, одинаковая, для состройки с шаром у Найла теперь было пять потенциальных каналов связи.

Чтобы продемонстрировать метод еще раз, тролль призвал Найла повторить процедуру, используя теперь в качестве точки входа ум капитана.

Вслед за этим Найл был отослан вниз, в комнату, где хозяйка убирала со стола посуду. Оттуда он установил контакт с умом ребенка, а через него с шаром.

За время этой практики открылось и кое-что еще. Лежа нынче утром в постели, Найл раздумывал, как, должно быть, скудна на события жизнь у тролльчат, которые почти не покидают этого подземелья. Теперь он понял, что ошибался. Тролли принадлежали к общей сети, сообщавшей их с соплеменниками. Скажем, хозяйка могла посредством такой связи наведаться к жене тролля священной горы точно так же, как заходят друг к другу кумушки в городе жуков, чтобы почесать языки.

Более того, тролли со всей непринужденностью включили в свою сеть и капитана. Для них контакт был чем-то естественным, а привычка людей ограничивать свой круг общения, обставляя себя условностями, считалась здесь проявлением невежества.

Теперь он понимал и то, почему к Магу тролли относятся с неприязнью и недоверием. Страсть к замкнутости он возвеличил до размеров мании, ненавистью и паранойей представляя откровенную угрозу не столько миру троллей, сколько природе в целом, частью которой я клялись и тролли, и люди-хамелеоны.

Потому они, видно, и не пытались отговорить Найла от противостояния этой опасности. Надеялись, что вмешательство посланца богини послужит началом падения Мага.

Через полчаса они уже готовы были отправляться. Фляжку Найл наполнил искристой водой из хрустальной пещеры, а жена тролля дала ему в дорогу увесистый сверток с едой.

«У вас есть веревка?» — осведомился тролль.

«Разве она нам нужна?» — удивился Найл.

«Самое лучшее — это готовность ко всему», — заметил хозяин и с деловым видом скрылся в жилище.

Старик тем временем научил, как нужно держаться, если вдруг снова атакуют боевитые овцы. Эти животные однажды усвоили, что лучший способ выжить — это нападать, наперекор естественному стремлению кинуться наутек. Если же их обидчик по какой-то причине не отступает, первородный инстинкт у овец неизменно берет свое, и в итоге они пасуют. Найл припомнил, как они с капитаном на днях задали обидного стрекача, и поблагодарил за ценный совет.

Возвратился тролль, неся сумку из мешковины.

«Вот, возьми. Любой вес выдержит, не бойся».

Свернутая бутом шелковистая веревка была необычайно тонкой; сумка весила всего ничего.

Прочтя мысли гостя, тролль сказал:

«Она из паутины волосатого древесного паука. Выдержит все, кроме разве что огня».

Напоследок старик преподнес Найлу посох.

«Это сократит твое странствие. — Он открутил металлический набалдашник, потряс, и на ладонь ему выпал розоватый кристалл. — Это мимас, восприимчивый к твоей нервной системе. Лучше всего действует на пустой желудок. Так что если проголодаешься, не ешь, а разбавь несколько капель этого вот бальзама в кружке воды. — Он подал Найлу металлическую фляжку в сеточке-оплетке. Фляжка удобно легла в карман туники, почти не оттопырив его. — Вот тогда и оценишь его по достоинству. Только на полный желудок принимать не надо: стошнит».

Найл, поблагодарив, осмотрел подношение. Посох был сделан так искусно, что между набалдашником и палкой не углядеть никакого зазора. Что же касается фляжки, то даже не верилось, что она изготовлена ручищами тролля: настолько тонкая работа.

Закинув на плечи суму, Найл еще раз поблагодарил хозяйку. Он успел за недолгое время знакомства проникнуться к ней искреннейшей симпатией. Теплота и жизненность этой здоровячки напоминали о Мерлью, но без раздражающего эгоизма последней. Пожалуй, если б найти такую женщину среди людей, то и нынешним отношением к супружеству можно было бы поступиться. Когда Найл снизу вверх протянул ей для пожатия руку, она, подхватив его как ребенка, притиснула к полной груди и поцеловала — вот это да!

Вместе с детьми она, стоя на пороге жилища, прощально махала рукой. Старик проводил гостей до лестницы и напутствовал, как понял Найл, благословляющим жестом. Дальше тролль-хозяин по ходам вывел гостей наружу. Приятно было, что капитан на этот раз прошел через кварцевый барьер совершенно не колеблясь.

Погода снаружи стояла откровенно угрюмая. Холодный северный ветер гнал перед собой месиво тумана и мелкого дождя. Найл обернулся помахать на прощанье троллю, но тот, как видно, уже скрылся у себя в подземелье. Хотя нет; легкое мерцание камней выдавало, что он просто сделался невидимым; ненастная погода была этому только в помощь.

Найл плотнее закутался в плащ и набросил капюшон — хорошо, что водонепроницаемый. Пауку с его хитиновыми латами сносить непогоду было, пожалуй, легче.

Как и ожидалось, путь вверх по долине был нелегок. Особенно досаждала предательская неровность земли и обилие валунов, поминутно приходилось то огибать, то перелазить. Через полмили колени уже были расцарапаны в кровь, а на ладони появилась ссадина от резкого, плашмя, падения. Даже пауку с его проворной гибкой поступью дорога давалась хлопотно.

Вокруг стояла глухая тишина, прерываемая разве что отдаленным блеянием овец; вязкий влажный туман словно окутывал все звуки ватой. Горы в сероватых клубах пара были фактически неразличимы. Что ж, по крайней мере, лазутчики-птицы Магу сейчас не подмога; приближение человека и паука в такую непогодь явно пройдет незамеченным.

Как хорошо, что есть теперь посох: хотя бы лишний раз не запнуться.

Этот выматывающий отрезок пути продолжался мили две и занял час с лишним. Впереди на высокий отлог шла глинистая тропа в отметинах копыт. Идти по ней надо было согнувшись в три погибели, чтобы ненароком не соскользнуть. Наконец, где-то через четверть мили, рельеф выровнялся настолько, что стало возможным распрямиться и перевести дух. Ненадолго туман развеялся, впереди проглянула величавая, как твердыня, громада Сколлена. Сейчас бы сесть и дать отдых натруженным ногам, да вот беда: вокруг ничего, кроме мокрой, разметанной ветром травы. Так что лучше переть не останавливаясь.

Найл порядком распарился и был не прочь остудиться, скинуть капюшон, а то и распахнуть плащ. Впрочем, лучше не надо: минута-другая, и можно промокнуть. Хорошо капитану: ишь как ему ворс покрыло прохладными каплями, идет весь в серебре.

Мысли бродили, и невольно вспомнилось, как они с пауком застряли в пещере. Получается, если бы их случайно не нашли, они бы сидели там до сих пор… Найл, внутренне вздрогнув, зашагал с утроенной силой; усталость как рукой сняло. Вот что значит мысль о возможном несчастье: иной раз она действует как эдакий пинок бодрости,

Через час дождь перестал и сквозь взвесь тумана пробилось солнце. Вода, стекая по шее, вымочила перед тупики, так что приятно было распахнуть плащ и подставить себя для сушки ветру, пусть даже и кусачему. Дорога сейчас тянулась параллельно каменистому долу; скотная тропа вела к восточному склону Сколлена. Молодчина тролль, хорошо посоветовал: тропа гуляла вверх и вниз, то и дело загораживаясь кустами, отчего путники открывались возможному взгляду не в пример реже, чем если бы шли по выбранному Найлом маршруту вдоль реки посреди долины.

Утро понемногу распогодилось. Сев на пологом откосе, Найл свернул плащ и упихал его в суму. Добрый глоток искристой воды, и наступившее блаженство дало понять, как все-таки угнетающе сказывается на настрое заунывный дождь с ветром.

Капитан, нежась на солнышке, неожиданно заметил: «А вон и твой приятель». Спикировав с небольшой высоты, в десятке метров опустилась птица. Глянь-ка: и вправду он, ворон. Встреча со старым знакомым искренне радовала: Найл уже привык к своему «опекуну» и втайне огорчался от мысли, что они расстались. Вынув из сумы корж, он отломил половину и кинул птице. Не мешало бы и перекусить, но Найл вспомнил совет тролля принять на голодный желудок несколько капель бальзама. Впрочем, он тут же из любопытства заглянул в преподнесенный тролльчихой полотняный сверток. Там были ломти хлеба, кусок круглого красноватого сыра и несколько большущих редисок; да, и еще кус сырой ветчины с косточкой — видно, для капитана. Паук с удовольствием принял угощение и сжевал его, держа за косточку, тут же у дороги — судя по всему, компания Найла, да и вообще соседство с людьми его уже нисколько не стесняли.

Найл тоже поел и минут через двадцать, когда усталость пошла на убыль, перевел внимание на ум птицы, направив ее в воздух. Ворон, восторженно слившись с сознанием человека, взмыл на добрую четверть мили, отчего взгляду по левую руку открылась центральная равнина с быстрой рекой и странно изогнутыми заснеженными пиками впереди. Ветер высоты был льдистым, пронизывающим. В сравнении с теми вершинами Сколлен смотрелся не так живописно — обтрепанный ветром погасший вулкан, в высоту метров триста.

Пока птица реяла, Найл, пользуясь возможностью, прикинул, можно ли где-нибудь поблизости от горы остановиться на ночлег. Однако предгорье было на редкость неприглядное, не сказать безжизненное; примерно через милю начинался пологий отрог. Видимо, так и придется махать до самого Сколлена, отстоящего сейчас на пару десятков миль — считай, что четыре часа ходкого шага. До полудня еще по меньшей мере пара часов, так что есть хороший шанс к вечеру быть у подножия.

Через полчаса уверенность поколебалась. Подъем набирал крутизну, а трава сменилась причудливыми напластованиями голого камня — видимо, подвергшаяся эрозии лава; даже твердый на ногу капитан раз-другой успел здесь оступиться. Кроме того, доносился еще и слабый запах чего-то вроде горящего кокса, какой бросают для обогрева на жаровню ночные сторожа, коротая в своих клетушках часы дежурства.

Когда, застряв в трещине, с ноги сорвалась сандалия, Найл, чтобы ее вытянуть, присел на камень. Тот оказался ребристым и въелся в бедра, так что пришлось поерзать в поиске более удобной точки опоры. Одновременно Найл смотрел на скопившуюся внизу лужу. Что странно, из воды поднимались пузырьки с сернистым запахом. В эту минуту Найлу с неожиданной четкостью вспомнился сон, виденный в пещере хамелеонов: как он пялится в трещину, очень похожую на эту, и чувствует такое же неудобство от острой грани, на которой сидит, а из щели исходит приторный запах вроде жженой карамели.

Это длилось буквально мгновение, но все равно он испытал что-то удивительно приятное.

В животе заурчало. Определенно пора перекусить — или попробовать бальзама, что дал тролль. Открутив крышку размером с чашечку, Найл капнул туда чуть-чуть пахнущего лекарством бальзама и долил сверху водой. На вкус эта микстура оказалась удивительно горькой, по Найл, поморщась, все равно выпил. Желудок немедленно скрутило судорогой; подумалось даже, что сейчас вырвет. Но вот тошнота отступила, и на смену ей пришло облегчение.

Минуту спустя, вставая, Найл с удивлением ощутил, Что утомление сошло на нет. А нагнувшись за посохом, удивился еще сильнее: по телу разлилась искристая волна энергии. Причем исходила она не от посоха, а, похоже, из самой земли; палка служила как будто проводником. Нечто подобное он ощущал в хрустальной пещере, но сейчас это было гораздо явственней. Вспомнилась электрическая штуковина, которой балуется ребятня в городе жуков: два металлических цилиндра и примитивный генератор. Один вращает ручку, а другой держит цилиндры, и его легонько бьет электрическим разрядом; ощущается что-то вроде жужжащей вибрации в руках. Сейчас же через Найла текла сила самой Земли. Природа у нее была иная, но ощущение во многом схожее.

Его неожиданно заполонила необычайная рьяная бодрость. Пять минут назад вид этого унылого взгорья угнетал, теперь же он казался до странности интересным, как и все это необычное, насыщенное событиями путешествие. Даже студеный горный ветер показался не более чем весенним дуновением.

Уловивший в спутнике перемену настроения капитан поглядел с любопытством.

«Не знаю почему, но эта палка наполняет меня энергией, — сказал Найл. — Вот попробуй».

Паук зацепил когтем посох, но тут же выронил.

«Мне неприятно».

До Найла дошло: кристалл в посохе настроен под его собственные, человеческие вибрации, у паука же ощущения могли быть совершенно иные: попробуйте-ка сами взять и превратиться в паука.

Способность пополнять на протяжении пути запас энергии несказанно радовала. Более всего удивляло то, что энергия эта здесь повсюду, неисчерпаемая как воздух: иди себе и вдыхай.

Странно, но и голод отпустил; очевидно, источником питания тоже служила энергия.

Бодрость была такая, будто в путь они вышли только что. Убыстрился и шаг — капитану даже не приходилось теперь притормаживать. Найла буквально подхлестывало; не сорваться бы на трусцу.

Активизировались и мысли. Видя, как приближается Сколлен, Найл задумался: отчего Маг одержим ненавистью? Разумеется, можно понять человека, лишившегося по злой паучьей воле семьи. Но ведь сколько времени прошло, да и возмездие было жесточайшим: чего только стоил потоп в долине Мертвых. Почему же ненависть у карвасида не унялась? В чем вообще его цель? Если понять, что им движет, можно осознать и его слабости.

Озадачивало то, как Маг вообще способен удерживать в себе такую ненависть. Ведь понятно, что ее отрава обоюдно вредна и для жертвы, и для палача.

Опять же, Маг представлялся полностью, стопроцентно замкнутым деспотом-одиночкой, без друзей и близких. Примерно таким виделся когда-то Найлу Смертоносец-Повелитель, пока не выяснилось, что все пауки сообщены меж собой единой сетью и даже такие могущественные властители, как Хеб, на самом деле не бывают одни. Как же тогда может сохранять свое полное одиночество Маг? Что позволяет ему сносить этот безысходный удел тиранов?

А что, если он насчет Мага заблуждается, как заблуждался когда-то насчет Смертоносца-Повелителя, и на самом деле возможно достичь примирения между пауками и обитателями Страны Призраков?

Словно в ответ на эти помыслы, в небе оглушительно рванул гром и как из ведра хлынул дождь. Несколько Минут напор был такой, что невозможно идти. Найл скрючась присел, а пока лез за плащом, промок до нитки. Вокруг не было никакого прибежища — даже камня, который защитил бы от ветра.

Капитан, подогнув ноги, свернулся в шар. Найл сел На суму — все же удобнее, чем на острых камнях, — накрывшись плащом, как палаткой. Несмотря на водостойкость, ткань, по которой яростно хлестали струи дождя, постепенно намокла. И вот Найл уже бесприютно сидит под ледяным ливнем, среди петляющих меж камней, набирая силу, ручейков.

А может, это Маг так противится попытке достичь по царства?

Наконец дождь прекратился, но не терял силы ветер. Оставаться на этом месте было бессмысленно, и они продолжили путь вверх по взгорью, где бегущие параллельно ручьи грозили сбить с ног и уволочь вниз.

Через полчаса они добрались до вершины откоса, и в этот момент вышло солнце. Ветер дул все такой же промозглый; Найл занемел с головы до пят. Хотя теперь путники, по крайней мере, знали, где находятся и куда идут. На востоке, милях в пяти-шести, виднелось, как река срывается с плато, образуя эдакий недовершенный водопад. Видать, не напрасно тролль отсоветовал им придерживаться восточного маршрута: там явно не было прохода по склону. А здесь надо просто идти вверх, в сторону Сколлена, хотя и превозмогая ветер, будто специально мешавший двигаться вперед.

По ту сторону реки паслись овцы — сотни и сотни. Если они такие же свирепые, как те, с которыми Найл и капитан уже сталкивались, то хорошо, что их пути не сходятся.

В сотне метров восточнее над гребнем возвышался каменный выступ, изрядно подточенный непогодой. Путники поспешили туда и устроили за ним привал. Теплее становилось уже от самого отсутствия ветра. Найл прислонился к камню спиной и, несмотря на намокшую одежду, чуть было не заснул. Хорошо, что он этого не сделал: пока спал, занемел бы окончательно.

В этом относительном затишье вернулось ощущение голода. Но Найл и на этот раз решил не есть, а воспользоваться подаренной фляжкой. Он открутил крышку, отсчитал несколько капель бальзама и, долив водой, взболтал и выпил. На этот раз тошноты, в общем-то, не было — видимо, пустой желудок рад был любому питанию, — а через несколько секунд покалывание энергии возобновилось. Пришло в норму кровообращение, и тело, постепенно отходя от холода, сладко ныло.

Чувствовалось, что у капитана, несмотря на легендарную выносливость пауков, силы тоже на исходе. От бальзама он учтиво отказался, но — неслыханно! — согласился отведать сыра и намазанного маслом хлеба, причем уплел их с удовольствием. А еще говорят, что пауки не едят ничего, кроме мяса. Скажи кому, так не поверят.

Хронометр показывал половину второго; до сумерек примерно пять часов. Нехотя поднявшись, они продолжили путь — вначале вдоль края, туда, где легче будет спуститься в мелкую низину, затем вновь на полого всходящй гребень. Отдохнувший Найл бодро шагал навстречу ветру, полный решимости до темноты достичь Сколлена.

Через час ветер угомонился; одежда успела высохнуть. Прямо перед ними властно вздымалась громада Сколлена. Найл понимал, что нужная им пещера находится на северо-востоке, и потому они пока придерживались подножия. К счастью, склоны здесь местами были почти плоскими, как поля у шляпы, и к тому времени, как солнце коснулось урезанного вершинами горизонта, они уже находились внизу северо-восточного склона.

Здесь, чуть ниже зарослей можжевельника, путники остановились отдышаться. Минувшие часы выдались для Найла на редкость напряженными. Трудно даже представить, как бы он добрался до Сколлена без подаренных троллем посоха и бальзама. Капитан, и тот заметно утомился.

Прошло совсем немного времени, прежде чем к ним примкнул ворон. С наступлением бури пернатый куда-то делся — разбился ли о землю, или сумел где-нибудь укрыться. Судя по тому, как он живо склевывал сейчас хлебные крошки, ветер и ливень оказались ему нипочем. Найл, проникнув в сознание птицы, внушил ей взлететь. На высоте мили взгляду открылась пещера, к которой снизу пробраться было невозможно из-за чащобы.

Открылось и то, как к ней можно подойти — если лезть по диагонали, а затем через каменный склон, где не сумел прорасти можжевельник.

Свет уже угасал, так что взбираться пришлось немедленно. Без той предварительной разведки ничего бы у них не вышло. Даже сейчас, зная примерно маршрут, они несколько раз сбивались с курса и вынуждены были возвращаться. Через пару часов беспрестанного карабканья ноги у Найла так натрудились, что казалось, горами он сыт на всю оставшуюся жизнь.

Сумерки начали сгущаться в ту минуту, когда чащоба можжевельника, словно утомившись, прекратила взрастать вверх по склону. Здесь они повернули налево и пробирались вдоль кустов, пока Найл не заметил наконец того сломанного дерева, что прикрывало вход в пещеру.

Будь в пещере часовые, шорох камней под ногами наверняка упредил бы их о приближении непрошеных гостей; один крупный валун так и вовсе с шумом скатился к самому подножию. Однако нутром чуялось, что путников никто не видит и не ждет. Приткнувшись в паре метров снизу, Найл вынул из сумы фонарик и, включив на полную мощность, осветил узкий вход. Залпом грянуло хлопанье крыльев, и наружу, всполошив пришельцев, выпорхнула целая стая пещерных голубей.

Луч света выхватил ребристые стены с несколькими гнездами и пол, белесый от птичьего помета. Найл повернул на груди медальон, на случай внезапного нападения, и перебрался через поваленный ствол; капитан неотступно шел следом.

На первый взгляд глубина пещеры составляла десяток метров; купол в конце смыкался с полом. Разумеется, никого здесь не было. Что ж, вариант не из лучших. Если это не вход в Страну Призраков, утром поиск придется продолжить. Ну да ладно, есть хотя бы место под ночлег.

Стоило ему сделать шаг вглубь, как мимо с треском крыльев порхнула еще одна птица. Получается, конец пещеры на самом деле был просто поворотом влево, за которым путь шел резко вниз. Птица сзади, вякнув, смолкла: капитан пришпилил ее волей. Тихий хруст подсказал: спать ему нынче не натощак.

Найл осветил горловину лаза. Проход был невелик — не больше полутора метров — и спускался наискось. Как видно, эта пещера — ответвление вулкана, кратер которого где-то в четверти мили над ними. Спускаться по такой крутизне было, судя по всему, небезопасно. Найл возвратился туда, где капитан увлеченно ощипывал увесистого голубя.

Люди в этой пещере, понятно, не обитали, иначе здесь были бы следы костра, а на стенах копоть.

Снаружи стемнело; появились первые звезды. Постепенно, один за другим, стали возвращаться голуби. Здесь было заметно холоднее; чувствовалось, зима на носу.

Найл до того вымотался, что вот так бы и заснул на голом полу. А впрочем, надо последовать примеру капитана и подкрепиться перед сном. Он скатертью расстелил на полу спальный мешок и развернул преподнесенный тролльчихой сверток.

Хлеб был все такой же свежий, а масло, пожалуй, пожирней, чем в городе пауков. Красноватый сыр вносил В рацион приятное разнообразие: до сих пор приходилось довольствоваться лишь сухим козьим сыром; хрусткими и остренькими на вкус были большущие редиски. Еду Найл сопроводил изрядным глотком меда, отчего в животе приятно затеплело. Наконец, осовев под голубиное воркованье, он залез в спальный мешок и заснул глубоким сном.

Несмотря на головную боль и недосып, Найл пробудился перед рассветом. Он остановился в доме у Тифона. Капитан, как и в прошлый раз, спал на половике в одной с ним комнате.

Поспать получилось часа три, не больше, так что усталость пришлось разгонять с помощью медальона. Найл сел на кровати, прикрыл глаза и погрузился в глубокую релаксацию. Он тут же ощутил присутствие матери; как видно, оба пытались установить связь одновременно.

«Ты где?» — спросила она.

«Опять в доме Тифона».

«Вот. Я поняла, что ты на свободе».

«Как тебе удалось?»

«В десять вечера начал поправляться Вайг. Настолько окреп, что перебрался на свою кровать: неудержали».

«Даже так? — подивился такой быстроте Найл. — Примерно в это же время не стало Мага».

Тифон был прав: граддиксы убрались не мешкая.

Описывать происшедшее в подробностях не было ни смысла, ни возможности: на это ушла бы вся энергия и его самого, и матери. Найл ограничился тем, что сообщил о своем согласии править Страной Призраков. Он также попросил мать связаться с начальником воздушных изысканий Асмаком — пусть завтра в середине дня три паучьих шара опустятся в верхней лощине Дола Благодарения и возьмут Тифона, капитана и его самого. Представить Тифона — старшего управляющего Страной Призраков — Смертоносцу-Повелителю и коллегии Совета надо из соображений не только добрососедства, но и срочности.

Весть о том, что Вайг уверенно идет на поправку, наполняла радостью. Не терпелось начать новый день, первый день освобожденной Страны Призраков. Правда, Тифон с Гереком к завтраку не прибыли, передав лишь с Катой, что будут позже. Что ж, их можно понять: Найл и сам без помощи медальона вряд ли поднялся бы поутру с постели.

В половине десятого Найл с капитаном отправились во дворец, где Найл назначил на полдень встречу с Собранием. Хотя и до встречи надо было во многое вникнуть. Намеревался он и расспросить Кварана — брата рыжеволосого Заддина, лежащего сейчас в больнице с ожогами.

Лейтенант дворцовой гвардии Кваран дожидался у подъемного моста. Найла с капитаном он приветствовал воинским салютом. В ответ на вопрос о состоянии Заддина рассказал, что брата обмазали мазью от ожогов, дали снотворное и он сейчас спит. Он выздоровеет, разве что шрамы останутся на всю жизнь. Найл не без удивления услышал, что Кваран застал брата в сознании, у лестницы, куда тот самостоятельно сполз. Вот, значит, насколько шар Мага оказался разряжен кристаллом Найла. Нечего было нападать первым.

После того как вынесли останки Мага, вход в центральную башню по приказанию Найла был перекрыт. Отворяя массивную дверь, Кваран явно нервничал. Догадываясь о возможной причине, Найл тем не менее спросил:

— Тебя что-то тревожит?

— Так точно, господин, — ответил лейтенант с явным облегчением оттого, что может выражать свои опасения открыто. — Охранники видели животное, убившее карвасида. Такое жуткое, что один даже умом тронулся.

Вот оно что. Хотя, собственно, как охранники могли видеть боку?

— Как оно выглядит?

— Животное? Багровое такое, огромное, без глаз.

Тут Найл, похоже, понял.

— На теле имелись повреждения?

— Его будто дикие звери истерзали.

Видимо, бока был весь в крови, а так как он невидим, складывалось впечатление, что у него нет глаз.

— Сделаем так, — сказал Найл и лейтенанту, и пауку, — вы дожидайтесь здесь, а я поднимусь наверх один.

Кваран даже не пытался скрыть облегчения.

— Благодарю, господин. Перед людьми у меня страха нет, но это ж просто демон какой-то из самой что ни на есть преисподней.

Как и думал Найл, страх Кварана оказался безоснователен. Боки не было и следа. Дождавшись наконец, после векового рабства, смерти ненавистного властолюбца-хозяина, он не преминул поскорей возвратиться в свой дом. Куда? Видимо, в серебряные рудники на севере.

Однако и без боки комната имела до тошноты отвратный вид. Даром что тело унесли, пол, стены и потолок здесь покрывала засохшая кровь, и дух стоял как в мясной лавке в жару.

Что странно, на стеклянном цилиндре крови не было. Синий газ с клубящимися темными сгустками по-прежнему шел от пола к потолку. Видимо, как и кристальный шар, это стекло было способно каким-то образом очищаться.

А вот про шар Мага, лежащий под скамьей, этого сказать было нельзя. Он был бурым от запекшейся крови, а снизу кровь еще не успела просохнуть. Найл вымыл руки под лабораторным краном и влажным полотенцем обтер шар.

Насчет этого он и собирался расспросить Кварана, а именно, остался ли на месте карвасидов шар. Даром что холодный на ощупь и, скорее всего, негодный к употреблению, он тем не менее мог хранить в себе ценнейшую информацию. Найл с этой мыслью даже проснулся среди ночи.

Выйдя из лаборатории (как хорошо оказаться подальше от этой вони), в конце коридора он набрел на караульное помещение: стол, два стула и умывальник. Комнатка тесная — паук, пожалуй, в нее и не влезет.

Отдернув занавеску, Найл сел за стол и уместил шар между ладоней. После этого, отрешившись от сторонних мыслей, он попробовал состроиться с кристаллом в резонанс. В результате получил хлесткий удар током — настолько неожиданный, что выпустил кристалл из рук, и тот, увесисто упав, покатился по полу. Разумеется, это была мера предосторожности на случай, если шар попытается использовать кто-нибудь посторонний. Не будь кристалл разряжен, удар, чего доброго, мог и оглушить. Это как минимум.

Найл поместил шар на стол и вгляделся, пытаясь измерить диапазон его волны. Навыки обращения со своим шаром подсказывали, как примерно надо действовать. В конце концов, опираясь в основном на интуицию, Найл смог-таки войти в мир карвасидова кристалла.

Первое впечатление было откровенно неприятным. Собственный шар Найла был подобен бесконечному разбегу огромных галерей, простирающихся во все стороны. Он давал ощущение света, охватывая все подобием непостижимо высокого хрустального купола. В сравнении с ним шар Мага походил на темный лабиринт скупо освещенных коридоров и душных комнат. Наряду с тревожной замкнутостью он еще рождал ощущение некой удушающей боязни. Сама сфера носила на себе неизгладимую печать личности Мага, ужасающей своей садистской мстительностью.

Но все это, можно сказать, меркло по сравнению с тем, что Найл узнал дальше — и о Маге, и о Стране Призраков. Просто голова кругом. Оказывается, человек, чье недоброе присутствие наполняло шар, вовсе не был тем Сатханасом — воином, приведшим свой маленький отряд в эти края, а был его потомком по родственной линии, Сатханасом Четырнадцатым. Тот первый Сатханас — отец одиннадцати сыновей и семи дочерей, проживший девяносто семь лет, — и возвел этот чертог.

Так вот почему в интерьере дворца смешалось столько разных стилей. Понятно теперь и то, отчего он такой огромный — целая цитадель — с небывалым количеством подземных и надземных помещений. Здесь в одиночестве обитал каждый из последующих Магов, бережно храня сокровенный секрет: что он не истинный Сатханас, отец-основатель, а лишь один из его потомков.

Но к чему вся эта странная головоломка, укрывательство очевидного факта? Как выяснилось, начало сему было положено случайно, а потом сложилась негласная традиция, которая вполне соответствовала одержимости каждого из правителей Страны Призраков.

Когда первый Сатханас скончался, смерть его держалась в тайне из опасения, что пауки, прознав, непременно вторгнутся в Страну Призраков. И бразды правления взял его сын, тоже именуемый Сатханасом. Ему на тот момент исполнилось сорок. Сатханас Второй был выдающимся интеллектуалом — поистине гением, — посвятившим жизнь наукам и магии. Именно он заманил воинство Хеба Могучего в долину Мертвых, погубив его в Великой Буре. Он же создал и этот самый шар, и поработил боку, прикончившего нынче его тринадцатого потомка.

Его сын, Сатханас Третий, подобной ученостью похвалиться не мог, зато прекрасно разбирался в сельском хозяйстве. Как раз при нем и расцвел Дол Благодарения, став изобильной житницей, способной прокормить десять тысяч человек. От отца он постиг и секрет управления погодой — после чего паучьи шары, достигавшие иногда Серых гор, на подлете к пажитям, виноградникам и пашням стали неминуемо сбиваться.

В Сатханасе Четвертом было что-то от романтичного авантюриста. Он встречался с монахом Сефардусом и даже единожды под видом раба наведался в город Корш. Шар указывал, что этот правитель рассматривал возможность примирения с пауками, но все-таки не решился.

Концентрацию начала подтачивать усталость. Глянув на стенные часы, Найл всполошился: он уже опаздывает на встречу с Собранием. Спешно завернув шар в припасенный кусок замши, Найл сунул его в карман.

Как оказалось, можно было и не спешить. Собрание вольготно расположилось в дворцовом зале совещаний, куда по указанию Тифона был подан приличный обед. Когда Найл там объявился, большинство заседающих поклевывало носом в креслах. Однако с приходом нового правителя все оживились, и завязалась дискуссия, продлившаяся до пяти вечера.

По общему мнению, встреча прошла содержательно и интересно, не то что раньше. Капитан, как обычно, пребывал в отдельном помещении. Найл едва успел взяться за пирог с грибами, когда подошла служанка с сообщением: капитан Маканда хочет ему что-то сказать. Найл прошел в комнату по соседству, где обнаружил несколько большущих клеток с птицами, предоставленными для паучьей трапезы. В одной клетке находились дрофа и пара перепелов, в другой расхаживали сороки, скворцы и голуби, в третьей — мелочь вроде воробьев и жаворонков. Жаль птичек, но всех их ждет одна участь: пауку ведь тоже надо есть.

Капитан мысленно указывал на вторую клетку. Найл, не поняв, чего он хочет, присмотрелся и… углядел там своего ворона. Птица, испуганно нахохлившись, жалась к прутьям клетки. Стоило Найлу ее открыть, как ворон, узнав своего доброго знакомого, незамедлительно скакнул ему на руку, больно царапнув предплечье острыми когтями. Перебирая лапами, пернатый по руке забрался на плечо. С этого наблюдательного пункта он не сходил достаточно долго (Найл уже успел поесть), пока наконец, расхрабрившись, не скакнул на стол. Здесь ворон принялся разгуливать, хозяйски заглядывая в тарелки и сноровисто подхватывая кусочки. Селена изловчилась заманить его к себе на плечо, где ворон стал нежно пощипывать мочку ее уха.

Все пришли в восторженное умиление (оказывается, домашние питомцы были в Стране Призраков под запретом). Ворон же, возвратясь на плечо к хозяину, весил теперь заметно больше.

После обеда разговор пошел о самом важном: что для здешних жителей означает свобода и как использовать ее наилучшим образом. Вскоре выяснилось, что большинству присутствующих не терпится переехать в город пауков немедленно. Найл умолчал о неоднозначной реакции, какую может вызвать у пауков повальное нашествие двуногих из чуждых мест. Вместо этого он ограничился общим разрешением выходить наверх, а заодно сказал, что горожанам надо бы повременить с путешествиями хотя бы до весны.

Видя кругом неподдельное разочарование, он смягчился и пригласил членов Собрания посетить Корш в пределах следующего месяца. Предложение было встречено с восторгом, а Найл уяснил для себя то, на что до сих пор толком не обращал внимания. Собравшись в группу, здешние люди своими телепатическими способностями вызывают постоянные перепады настроения. И пусть контакт у них не коллективный, как у пауков, а мысленная речь направляется от собеседника к собеседнику, для передачи чувств здесь используется все та же индукция, рождающая соответствующий эмоциональный фон. А потому стоит кому-то приуныть (как вот сейчас, после объявления отсрочки до весны), и упадок настроения распространяется на весь зал. И наоборот: если сообщить, что визит состоится в следующем месяце, всех словно искрой пробивает ликование.

Это канун эволюционного изменения. Через несколько поколений все население Страны Призраков будет обладать коллективным сознанием.

В шесть прибыл Тифон, и ассамблея стоя приветствовала его дружными аплодисментами. Найл уступил ему место без всякого сожаления. Скорее наоборот: начались дебаты о том, надо ли с кончиной карвасида отменять все старые законы и давать жителям полную волю, или следует еще на какое-то время сохранить прежний уклад. Мэр Бальтигар и большинство мужчин выступали за последнее, в то время как почти все женщины высказались за полную свободу. Найлу, который и сам возглавлял Совет в городе пауков, все это было не в диковинку: обычно законы отменяются лишь для того, чтобы спустя полгода воскреснуть в первозданном виде. Впрочем, вмешиваться бесполезно: жители Страны Призраков должны пройти все это самостоятельно.

Во внутреннем дворе ворон спорхнул с его плеча и взмыл на крышу: видно, быть ручным ему уже прискучило.

Они поднялись к Тифону, в служебные апартаменты, расположенные на верхнем этаже дворца. Таким образом, Найл впервые прокатился в лифте (если не считать того, что в Белой башне). Почему, интересно, не оборудовал свою башню лифтом Маг? А впрочем, понятно. Его лаборатория существовала еще задолго до того, как появилось это крыло здания, и он оставил башню без изменений.

Из кабинета Тифона открывался вид даже получше, чем из лаборатории. Здесь было два окна, одно из них с видом на север. Надо бы напомнить Тифону, что завтра днем они отбывают из Дола Благодарения, так что выехать следует пораньше.

Как только они вышли из зала совещаний, Найл стал расспрашивать о династии. Тифон сообщил, что его род состоял в услужении у карвасидов, начиная с самого первого Сатханаса. На исходе жизни у того стала прогрессировать мания преследования, и он прекратил общаться напрямую со всеми, кроме своего префекта; предок Тифона был даже вынужден пробовать при господине его еду и питье. С того времени только префектам разрешался прямой очный контакт с владыками. Карвасиды же, по сути, уподоблялись схимникам — с той разницей, что у них в закрытом крыле дворца содержался гарем наложниц.

Сатханас Девятый — тот, что создал при дворце музей, а также сверхмозг по имени Руфио, — постиг науку контроля над мыслями при помощи вибраций, и с той поры в стране был решен вопрос убеждения подданных в бессмертии и непогрешимости своего правителя.

До отбытия в Корш Найлу с Тифоном предстояло многое обсудить. Вся страна, от рудокопов до аристократов Фрейдига, требовала перемен. Например, рабочие второго уровня уже предложили, чтобы Друско (тот самый бригадир, приговоренный к порке и позднее выпущенный из тюрьмы вместе с остальными заключенными) был назначен их лидером и представителем в коллегии Найла. Это, а также десятки других вопросов до возвращения Тифона должны были решаться Гереком.

Так что день прошел не в праздничных гуляньях, как у основной массы населения, а в обсуждении организационных нюансов. За этим же прошел и вечер, когда возвратился Герек со второго уровня. Он описал, с каким трудом рабочие поверили в то, что карвасида больше нет; соответственно и реакция у них была глуше, чем у разгульного люда наверху. Однако к отъезду Герека эта новость наконец осела в умах, так что сейчас фабричные готовились гульнуть не на шутку.

За ужином Герек поднял интересный вопрос: а что ждет сельское хозяйство Страны Призраков? Как-никак аграрии разработали на редкость эффективную систему снабжения сограждан плодами своего труда. Обитатели всех уровней им откровенно завидовали (а как же, жизнь на свежем воздухе), и все, кого ни спроси, мечтали пополнить их ряды.

Хотя зависть эта была основана на заблуждении. Правда в том, что восемь месяцев в году селяне без продыху трудились на огороженной местности у северных пределов Страны Призраков; наверх они поднимались лишь по утрам, неся на спине корзины с плодами своего труда, и с сумерками возвращались обратно. Оставшиеся четыре месяца в году они вкалывали чернорабочими на фабриках второго уровня.

Нынче Герек как раз беседовал с их представителем: неплохо бы перенести тот подземный анклав в Дол Благодарения, да еще и проложить дорогу из Дола прямиком в город. Это можно сделать за зимние месяцы, когда нет работ на поверхности. Гереку хватило прозорливости понять, что это займет дольше чем одну зиму и что заявленными двумя сотнями рабочих не обойтись. А потому он спросил Найла, нельзя ли подкинуть рабов из города пауков. Тифон согласился, что этот вопрос можно будет обсудить во время его поездки.

Это рождало целый ряд интересных возможностей. Городу пауков вскоре должны понадобиться новые сельхозугодья: после того как рабы перестали быть основным рационом для восьмилапых, предвиделся стойкий прирост населения. В Стране Призраков угодий имелось с избытком — как прекрасных пастбищ, так и пахотных земель. Чем не повод для установления между двумя городами важных производственных связей.

Все это так увлекало, что Найл вечером даже забыл связаться с матерью и поговорить насчет отсрочки своего возвращения на сутки — надо бы дать Тифону возможность уладить насущные вопросы. А впрочем, ничего откладывать не надо, решил Найл, добравшись наконец до койки во втором часу ночи. Пусть все остается как есть. Через сутки появятся другие дела, требующие неотложного решения, а за ними еще — и так до бесконечности.