Она сидела неподвижно и смотрела в темное окно. На ее коленях лежал свежий номер газеты «Сан», по развороту бежали черные жирные буквы, которые соединялись в угрожающее своей непоправимостью слово «катастрофа».

Ее сердце толкалось и замирало, словно раздумывая — гнать кровь по венам или немного подождать, позволив прочувствовать весь смысл, всю определенность этого слова. Бесповоротность случившегося.

Погибла его семья.

Больше нет на свете его жены.

Ушли в небытие его дочери.

Он остался один.

Она судорожно втянула воздух, пытаясь заставить свое сердце биться ровнее. Передернула плечами, стараясь унять дрожь. Потом перевела взгляд на пламя камина — оно металось над сухими поленьями, которые трещали. По телу ее снова пробежала дрожь. Не так ли трещал металл под натиском неуправляемой тяжести грузовика, когда он сплющивал прошедшие без нее шесть лет?

Что это? Простое совпадение? Или знак свыше?

Она попыталась завязать на груди концы пледа, накинутого на плечи, но дрожь в пальцах мешала.

И что теперь делать ей?

Полные, красиво очерченные губы, не тронутые помадой, слегка искривились.

Вчера она поставила последнюю точку в работе, которую считала главным делом своей жизни.

И в тот же час из жизни ее мужчины исчезло все, что было без нее. Словно чья-то своевольная рука стерла файл в памяти компьютера.

Она сумела унять дрожь в пальцах и стянуть в узел концы пледа. Вот теперь она наверняка согреется.

Зигни Рауд никогда не считала себя красивой, и, если бы ей сказали, что она достойна титула «мисс факультет», она не стала бы хохотать только по одной причине: это противно ее нордической натуре. Она улыбнулась бы и, посмотрев прямо в глаза собеседнику, медленно покачала головой. Какая ерунда!

Эта девушка казалась воплощением спокойствия на фоне сверстников, приехавших в университет Миннеаполиса из разных стран мира. У себя дома, в Швеции, Зигни написала работу по филологии и получила солидный грант, который позволил ей поехать учиться в Америку. Организаторы международной образовательной программы нашли фрекен Рауд в маленьком городке Арвика, что близ холодной шестидесятой параллели и границы с Норвегией. Зигни, дочь профессора Рауда, постоянно пребывающего в разъездах, жила вполне самостоятельно в большом, окруженном старым садом двухэтажном доме, выкрашенном в цвет спелой рябины. Зигни не интересовало, кому именно понравилась ее работа, но само предложение — продолжить изучение языков в университете американского города Миннеаполиса — привлекло. Зигни задала всего два вопроса мужчине, вручившему ей свидетельство о получении гранта: бывает ли в штате Миннесота, где и находится Миннеаполис, зима, и, самое главное, есть ли там снег.

Взгляд Зигни Рауд был таким серьезным и внимательным, что мужчина поначалу стушевался и, похоже, мучительно соображал: да бывает ли на самом деле у него на родине зима? Кажется, для этой северной красотки его ответ очень важен.

Действительно, Зигни Рауд хотела получить честный ответ. От этого зависело, с каким настроением она поедет учиться. Конечно, она поедет в Миннеаполис, это решено, но ей бы не хотелось круглый год видеть неизменный бесснежный пейзаж, пусть даже самый распрекрасный. И не потому что скучно, дело в другом — снег ей просто необходим.

Поджарый американец в толстом шотландском свитере с пестрым рисунком на животе наконец улыбнулся, он нашел ответ на вопрос девушки и обрадованно закивал.

— О да, Зиг. Конечно, даже в Америке случаются стихийные бедствия. Из-за снежных бурь останавливается движение на дорогах. Настоящая катастрофа для водителей! В такие дни по телевидению с самого утра нас предупреждают о разгуле стихии. Да, в Миннеаполисе есть зима. Она тебе понравится, я думаю, — самодовольно закончил янки.

И подумал: еще бы ей не понравилось. У меня на родине есть все, что нужно этой хорошенькой умненькой шведке. И не только ей. Миннеаполис никого не может разочаровать. И я не допущу, чтобы меня самого кто-то разочаровал: сколько студентов полагается привезти учиться из стран Европы — в том числе и Зигни Рауд — столько и привезу, ведь от этого зависит моя карьера.

Зигни наблюдала за толстыми губами мужчины, они двигались без остановки, потом замерли, но ей захотелось заставить их снова поработать. Ей нравилось наблюдать за его артикуляцией — движение губ американца, произносящего слова на английском, отличаются от движения губ, с которых слетают слова на других языках — на шведском, к примеру, или на немецком. Она давно это заметила. Губы американца при каждом слове разъезжались в стороны, отодвигая щеки к ушам, отчего казалось, что он постоянно в прекрасном настроении и готов к улыбке в любой миг.

— Значит, вы не понимаете, что такое настоящая зима. Это не стихийное бедствие, а нормальное время года. — Зигни помолчала секунду и добавила: — Похоже, вашим соотечественникам природа нанесла ущерб.

Глаза американца полезли на лоб, он уже собрался поспорить с этой шведской девчонкой, но она улыбнулась и сказала:

— Ладно, я согласна. Я ведь еду туда только учиться, но не жить.

— О, конечно, Зиг. Ты едешь в замечательную свободную страну.

Она пожала плечами и промолчала. Какой смысл обсуждать с другими, тем более с людьми посторонними, свои мысли и чувства?

С самого рождения погруженная в свой внутренний мир, как в кокон, Зигни жила очень насыщенной жизнью, которая, казалось, ничуть не зависела от мира внешнего. Она считала, что могла родиться когда угодно и где угодно — в любой стране, в любой семье, просто кому-то свыше понадобилось выплеснуть в мир сгусток энергии или информации — можно назвать как угодно — заключенный в ее оболочку. Она не сомневалась, что дело ее жизни — понять, для чего она в этом мире, и сделать в нем то, что должна. Она считала себя всего-навсего проводником какой-то идеи, пока еще ей не известной, бесконечного Космоса…

Вот почему Зигни Рауд ничуть не удивилась свалившемуся на нее предложению поехать в Америку. Оно лишь часть пути, который ей предстоит пройти, чтобы исполнить свою земную миссию.

— Итак, друзья мои, — заканчивал патер свою речь перед прихожанами, собравшимися после службы в большом зале с длинным столом, на котором стояли пластиковые стаканы с жидким кофе и бумажные тарелки с сандвичами, — я думаю, никто из вас не откажется принять участие в добром деле…

Собравшиеся — люди хорошо знакомые между собой и не раз принимавшие участие в подобных благотворительных мероприятиях — дружно закивали.

— Полагаю, со списком вы уже ознакомились. И каждому из вас сердце наверняка подсказало, кого принять под крышу своего дома. Откройте свои желания и дайте свершиться доброму делу…

Сэра Стилвотер, отпивая кофе маленькими глотками, кивала. Да, патер совершенно прав, она доверилась своему сердцу и сделала выбор. У нее никогда не было дочери, одни сыновья, а как хорошо иметь в своем доме девушку. Из всех возможных претенденток, получивших университетский грант, она остановилась на молоденькой шведке Зигни Рауд. Сэре понравилось все, что она узнала о девушке: возраст, интересы, пристрастия. Девятнадцать лет, увлеченность иностранными языками. На вопрос об особых пристрастиях Зигни дала ответ, который Сэра сразу одобрила: сидеть в библиотеке и читать книги.

В доме Стилвотеров, большом даже по американским меркам, хватит места и для Зигни Рауд. Добропорядочная прихожанка Сэра не раз принимала у себя студентов из Европы и Латинской Америки. Мальчиков. Но однажды у них жила девушка — о, это был весьма экзотический опыт уже потому, что она приехала в Штаты из Южной Африки. Никогда Сэре Стилвотер не забыть Хелли Спарк: она была хороша собой и казалась истинным воплощением самой Африки — большая, черная как ночь, удивительно грациозная и пропорционально сложенная. На ее фоне Сэра Стилвотер, родившая четверых сыновей и стоявшая на пороге пятидесятого года жизни, выглядела девчонкой.

Хелли приехала из Претории с восемью чемоданами, но большой дом Стилвотеров поглотил их все, словно шляпные коробки. У девушки были мелкие иссиня-черные кудряшки, круглое лицо и невероятные глаза — с желтоватым отливом, похожие на камень тигровый глаз. Ее африканские платья, расписанные особыми знаками, понятными лишь соплеменникам Хелли, а для остальных казавшимися солнечными протуберанцами, освещали дом даже в самые пасмурные дни. Шумная, громкоголосая Хелли, казалось, заполняла собой все этажи, включая цокольный, где она каждый день запускала стиральную машину и крутила в ней свои бесчисленные наряды.

Хелли Спарк недолго прожила у Стилвотеров, всего один семестр — ей не понравился климат Миннеаполиса: зимние холода и снежные бури, которые нередки в штате Миннесота в январе, сдули ее отсюда. Хелли охватывал ужас, отчего кудряшки вставали дыбом: «О Господь милосердный! Этот белый холодный пух, летящий с неба нескончаемым потоком, может навсегда похоронить меня здесь!»

— Сэра, — заявила Хелли однажды утром за кофе своей хозяйке, — я полюбила тебя, как мать, но прости меня, как простила бы взрослую дочь, возжелавшую тебя покинуть…

Сэра вскинула светлые брови — она еще не занималась макияжем в столь раннее воскресное утро — и удивленно взглянула на девушку. А та подалась к ней и зашептала:

— Но я хочу исчезнуть тайно.

— То есть? — Сэра от изумления открыла рот, на губах остался темный след от кофейной пенки. Сэра варила кофе по-восточному, она не любила американский кофе из электрической кофеварки.

— Чтобы не знали в университете. — Хелли подмигнула. — У меня есть парень, и он увезет меня в теплые края.

— Куда же? — Сэра не мигая смотрела на девушку, от изумления не в силах донести чашку до стола.

— Мы поедем в Джорджию, — громким шепотом сообщила Хелли.

— Ты хочешь учиться в Атланте?

Сэра свела брови, пытаясь найти рациональное зерно в таком решении. Что ж, в Атланте гораздо теплее, чем здесь, и Хелли больше подойдет тот климат, наверняка… Но ее размышления оказались слишком далеки от истины, которую ей открыла в следующий момент девушка.

— Нет, Сэра. Я вообще не хочу учиться. Я хочу выйти замуж за этого парня. И потом, Атланта больше похожа на мой город и лучше мне подходит, чем Миннеаполис. Здесь идет белый снег, Сэра. — Хелли захихикала, отчего ее полные плечи колыхнулись. — Мой отец очень богат, он вождь племени, у него алмазные рудники… — Она закрыла глаза и покачала головой. — В какой же он будет ярости, когда узнает, что я выскочила замуж без его разрешения! Но он меня любит. И все простит.

— А он не лишит тебя наследства?

— О, мама Сэра, ты не знаешь свою хитрую дочурку… Я обо всем позаботилась.

Сэра рассмеялась. Что ж, ее долгом было дать кров этой девушке, но никто не вменял ей в обязанность руководство жизнью Хелли Спарк.

— Хелли, но я должна попросить тебя об одном: уезжая, ты оставишь свой отзыв о моем доме. Я не хочу, чтобы друзья сочли меня негостеприимной хозяйкой.

Хелли одарила Сэру безмятежным взглядом.

— Я про это уже подумала, мама Сэра. Тебя никто не обвинит ни в чем. — Ровные белые зубы Хелли ослепительно блеснули. — Тебя будут благодарить, как и полагается благодарить такую прекрасную женщину, как ты. — Она понизила голос и добавила: — Я приготовила твоему приходу дар. В знак того, что благодарна за знакомство с тобой и за радость жить в твоем доме. Только этот дар, мой взнос, приход получит, когда я уже выйду замуж. А до этого времени, пожалуйста, мама Сэра, пообещай никому ничего не открывать.

Сэра вздохнула и посмотрела в горящие радостью глаза Хелли. Я, конечно, рискую, подумала Сэра, но у меня нет права вмешиваться в чужую жизнь. Хелли достаточно взрослая, чтобы делать то, что хочет, уехав на другой конец света. Где Южная Африка и где Соединенные Штаты Америки? Хорошо, я согласна рискнуть.

— Обещаю, детка, — кивнула Сэра и снова поднесла чашку с кофе к губам.

Поздно вечером к дому Стилвотеров подъехал отливающий чернотой лимузин. Из машины вышел шофер в черной форменной фуражке с кокардой. Сэра не смогла определить, что на ней изображено. Он обошел автомобиль и открыл заднюю дверцу, выпуская вальяжного пассажира — негра, огромного, похожего на Кинг-Конга.

Невероятный экземпляр — такого сексуального мужчину среди белых не сыскать. Сэра покачала головой — все ясно. Кто-кто, а Хелли Спарк из Претории устоять перед таким не могла ни при какой погоде, ее не удержать ни приданым, ни семейным проклятием и уж тем более образованием, которого скорее всего больше жаждал ее отец, а не она сама.

Шофер уложил все восемь кожаных чемоданов с эмблемой весьма дорогой фирмы «Мандарина Дарк» в лимузин, который даже не покачнулся под их тяжестью. Очень может быть, что у чернокожего мистера есть причины с любовью относиться к бронированным автомобилям, пришло в голову Сэре.

Хелли, коснувшись горячими, ярко-красными от помады вывернутыми губами прохладной бледной щеки своей хозяйки, протянула конверт.

— Здесь чек. Надеюсь, твой патер будет рад. Я передумала, не надо ждать моего венчания. Отдай ему сразу. А вот здесь, — она вынула из сумочки другой конверт, — мое покаянное письмо профессору. — Хелли кокетливо потупила взор. — Сэра, ты видишь, какой мужчина? Ты ведь понимаешь, он не сможет ждать, пока я выучусь на врача?

Сэра засмеялась.

— Конечно, не сможет. Я все понимаю, детка. — Сэра прикоснулась губами к щеке девушки, покрытой нежным пушком, как плод киви. — Желаю тебе счастья, Хелли. Я никогда не забуду тебя, дорогая.

Некоторое время спустя Сэра получила письмо от Хелли Спарк, где та радостно сообщала, что у нее родился мальчик, которого они с мужем назвали Нельсоном…

Ну а теперь, радостно подумала Сэра, у меня в доме будет жить совсе-е-ем другая девушка. Девушка, которая белее снега в Миннесоте. Юная шведка Зигни Рауд. Вот она, на фотографии. Золотоволосая нежная северная красавица.

Кен Стилвотер всегда хотел стать таксидермистом. Но для того чтобы делать чучела птиц — а он собирался заниматься только птицами, звери его не интересовали — надо изучить их анатомию, повадки, понаблюдать за ними в природе.

— Что главное для мастера? — спрашивал, сурово сводя брови, профессор Мантфель, проводивший практические занятия со студентами. — Безупречно точная поза птицы. Направление перьев под воображаемым ветром. Чучело должно соответствовать живому экземпляру, чтобы зрителю казалось — стоит отвести взгляд, как птица слетит с ветки и скроется в чаще леса.

Седые усы профессора шевелились от горячности речи, глаза сверкали, и у Кена создавалось впечатление, что этот человек обладает невероятным даром волшебника. Кен видел коллекцию чучел, которые сделал профессор. Что ж, Мантфель начинал не на пустом месте, не с чистого листа — отец профессора, бежавший из Германии в самом начале Второй мировой войны, тоже был таксидермистом. Причем равных ему не было, Мантфель-старший слыл европейской знаменитостью.

— Мой отец не хотел, чтобы фашисты сделали из него чучело, — усмехался профессор, — он слишком хорошо знал технологию этого дела. Поэтому он рискнул перелететь через океан, друзья мои. Да, заметьте еще одно: птица — не бабочка, которую вы ловите, накалываете на иглу, расправляете крылышки и усики. Сделали все это — и пожалуйста, бабочка полна жизни. Птица сложное, высокоорганизованное существо, у нее есть характер. Вы должны его постичь, если хотите сделать не просто чучело, а настоящий образец таксидермического искусства.

Кен Стилвотер готов был постигать характер птиц, он с самых первых дней учебы рвался в экспедиции. Профессор Мантфель в белой панамке, в круглых очках на крючковатом носу сам походил на невиданную птицу. Но вот на какую? — задавался вопросом Кен. Он затеял сам с собой игру — понять характер птицы, на которую похож профессор, и, кажется, нашел ответ. Но не посмел об этом сказать старику — вдруг тот обидится.

Ну разве не похож Мантфель на сорокопута? Небольшую птицу в черной шапочке, с загнутым кончиком клюва. Однажды Кен наблюдал за сорокопутом — птица сидела на ветке, потом камнем бросилась на землю, после чего очень быстро взмыла вверх. Уселась на ветку бузины и крепким клювом насадила на острую веточку маленького прозрачного лягушонка. Изумленно наблюдая за происходящим, Кен никак не мог отделаться от мысли, что его профессор точно так же ловит птиц и насаживает их чучела на крючки, за которые подвешивает на стены.

Сорокопут улетел, Кен подкрался к бузине и увидел, что лягушонок еще дрыгает лапками. Сам не понимая зачем, Кен сбросил беднягу в траву и только потом подумал, что совершенно напрасно вмешался в жизнь природы. Из биологии он знал, что сорокопут так поступает в том случае, если ему повезло и лето оказалось обильным на еду, или он готовил себе еду на завтра.

Вернувшись из экспедиции, возбужденный, загорелый, Кен едва ли обратил внимание на сообщение матери о том, что у них в доме будет жить девушка из Швеции.

Ну и что такого? Да кто у них только не жил! Когда он был школьником — парнишка из Мексики. Потом африканец, кажется из Кении, потом один из Австралии… А уж негритянка из Южной Африки — о, это было событие!

Мать завела специальную гостевую книгу, из которой можно узнать много чего интересного. Все эти ребята писали что-нибудь на память, уезжая. Там, конечно, были настоящие объяснения в любви Сэре Стилвотер. Да, его мать всегда была красивой женщиной. И очень умной. Участие в университетской программе — разве не реклама семейной фирме? Всемирная реклама. И еще — благотворительная деятельность. Семейство Стилвотеров в церковной общине — настоящая жемчужина, как выражается патер, обожающий цветистые сравнения. Еще бы, насколько известно Кену, та самая Хелли Спарк щедро одарила приход, внезапно смывшись из их дома, из университета, из города, из их штата, наконец!

Дом Стилвотеров гораздо больше стандартного дома, приличествующего американской семье их уровня и достатка, — а разве риэлтерам пристало жить в плохом доме? Два жилых этажа и цоколь, где располагаются прачечная, отцовская мастерская, разные кладовки Бог знает с чем и для чего, котельная. Родители работают с утра до ночи, операции с недвижимостью — бесконечный во времени процесс, поэтому они занимаются с клиентами и поздно вечером. Девушка-студентка будет помогать матери по хозяйству, так принято — гостеприимство надо оплачивать. Кроме того, хозяева могут попросить что-то сделать по дому и заплатить. Немного, на карманные расходы.

Когда наконец Кен пришел в себя после увлекательной экспедиции, он начал осознавать новость, которую услышал от матери. Итак, у них в доме впервые будет жить девушка — Хелли Спарк не в счет, это экзотика. От сделанного открытия сердце забилось быстрее.

До сих пор единственной женщиной под их крышей была мать. Конечно, уже немолодая, но с все еще прекрасной фигурой, всегда дорого и со вкусом одетая, ухоженная, уверенная в себе. Давно поседевшая, она красила волосы в светло-каштановый цвет так тщательно, что Кен с самого рождения считал его настоящим.

Но с Кеном стало твориться что-то невероятное, когда в доме он ощутил запах Зигни.

Да, именно запах. Что это? Холодный аромат севера? Или свежего ветра, настоянного на морской соли? Точно не скажешь. Однако когда он лежал без сна с открытыми глазами на своем водяном матрасе, он воображал Зигни — и почему-то не в Америке, не в Миннеаполисе, а у нее на родине, которую никогда не видел. Кен вообще не был в Европе, а по фильмам и телепередачам представлял Швецию холодной северной страной, погребенной под снежными сугробами. Страной, из которой осенью птицы улетают в Италию, во Францию, в Африку… Зимовать. А может, Зигни тоже птица, которая превратилась в девушку и прилетела зимовать к ним? Тогда это очень, очень северная птица. Он даже не знал, какая именно.

Кен ворочался с боку на бок, вода шевелилась под ним как живое существо, вздыхала под его мускулистым телом. Ему вдруг мерещилось, как босые ноги Зигни ступают по каменистому берегу моря, как темные волны прибоя накрывают маленькие голые ступни с крошечными, как у ребенка, пальчиками. Потом набегает высокая волна и едва не валит девушку с ног, но Зигни удается устоять. Вот она — тоненькая, в мокром платье. Аккуратная грудь, плоский живот с ямкой пупка, ягодицы, словно выточенные из слоновой кости… Кен оказывается рядом в ту самую минуту, когда Зигни уже не в силах устоять под натиском ветра и волн, и он, Кен, валит ее на большой плоский валун и овладевает ею… Море плещется, обдавая брызгами их нагие тела, Кен ощущает солоноватый вкус мокрых и потому темных, а не золотых волос Зигни. Краем глаза видит он одинокую белую птицу, которая кружится над ними. Чайка. Но в темноте ночи здесь, в Миннеаполисе, в городе, стоящем на берегу самой что ни на есть американской реки Миссисипи, это не просто белая чайка — это желание Кена, оно кружится над Зигни, кружится, кружится… не смея спуститься с небес…

Пока не смея, уточнил Кен сам для себя.

Он со стоном повернулся на спину, подогретая вода матраса качнула его и как будто тихо шепнула что-то, а тонкое шерстяное одеяло вздыбилось ниже талии. Ох…

Кен заставил себя закрыть глаза и подумать о чем-то другом. Например, о том, что ему скоро снова предстоит экспедиция за птицами. Надо приготовить палатку, спальный мешок, цифровую фотокамеру, видеокамеру, блокноты… Инструменты, наконец.

На несколько минут эти мысли в самом деле захватили его, и Кен уже дышал ровнее, вода в матрасе успокоилась, одеяло ровнее лежало на бедрах. Он слышал, как часы в гостиной пробили один раз, значит, это половина, но какого часа? Он не знал.

Интересно, Зигни сейчас спит у себя в гардеробной — какая смешная девчонка, выбрала самую нелепую комнату в доме! Там никто никогда не жил. Они с братьями в ней прятались, когда были детьми. Их семья не по-американски долго живет в этом городе и в этом доме. Типичные американцы переезжают не реже одного раза в пять-семь лет. А европейцы? Шведы, например, часто переезжают? Наверное, не очень, потому что у них маленькая страна. Кен отыскал на карте Швеции городок, из которого приехала Зигни Рауд. Арвика…

Кен со стоном отбросил одеяло. Его вопль отчаяния разорвал безмолвие ночи:

— О Господи!

Он приказал себе выбросить из головы и Швецию, и Зигни Рауд. А потом нашел успокоение в очень простой мысли: ну что я мучаюсь? Завтра утром предложу подбросить ее на занятия. На отцовском старом «форде». Чего проще? «Форд» — испытанная машина для этих дел, проверено. Он ухмыльнулся.

Успокоенное гениальным решением, молодое тело Кена Стилвотера наконец обрело покой, и сон снизошел на него как награда за находчивость.

— Зигни! Сегодня я еду в университет на отцовской машине. Могу подбросить.

Зигни вздрогнула. Кен стоял на пороге гардеробной. А она смотрела в единственное окно, выходящее в сад. Этим окном завершалась стена, вдоль которой тянулся темный шкаф, где рядами висели на вешалках костюмы и платья Сэры. Чтобы не беспокоить гостью, Сэра кое-что забрала из шкафа, но большая часть вещей осталась. Полумрак комнаты нравился Зигни, а из окна виднелось такое же дерево, что росло под ее окном в Арвике. Странное совпадение — и здесь раскидистый ясень. Наверное, этот и тот, что дома, — одногодки. Впрочем, кто знает, может быть, американский климат позволяет деревьям расти быстрее.

— Но я еще не совсем готова, Кен! — сказала застигнутая врасплох Зигни первое, что пришло в голову. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня опаздывал.

— Чепуха! Давай собирайся, я тебя жду.

Кен так быстро повернулся к Зигни спиной, что она удивилась: только что перед ней было улыбающееся круглое лицо, а теперь коротко стриженный русый затылок.

Зигни в общем-то не слишком задумывалась — что это за парень и какой он. И если бы она сейчас спросила себя, то ответила бы — нормальный. Парень как парень. Может быть, кому-то он нравится. И даже наверняка нравится. Высокий, хорошо сложен, с тренированным телом и улыбчивым располагающим лицом. Типичный американец. Но ей-то до него какое дело? Она приехала сюда учиться.

Вот она и учится. Четыре европейских языка — английский, немецкий, французский, испанский — обязательные. И еще один язык — не обязательный — для всех, кроме нее. Японский.

Зигни подошла к зеркалу, оглядела себя. Все, как обычно. Она снова посмотрела за окно и невольно потянулась за курткой с капюшоном — пожалуй, стоит захватить. Наверное, будет дождь, а зонты Зигни терпеть не могла.

Она выскользнула на лестницу. Деревянные ступеньки скрипели даже под ее небольшим весом — дом старый, но добротный и настоящий, как определила для себя Зигни. Он понравился ей сразу, как и хозяйка его, Сэра Стилвотер. Зигни имела полное право отказаться от дома, если ей что-то не пришлось бы по душе — условия программы позволяли. Но, во-первых, Зигни никогда бы не разрешила себе обидеть хозяев, а во-вторых, ей здесь на самом деле хорошо.

Она пылесосила эту лестницу раз в неделю, когда делала генеральную уборку в доме, — так они договорились с Сэрой, которая платила Зигни за работу. Не слишком много, но вполне хватало не только на гамбургер между лекциями, но и на книги, которые Зигни покупала с большой страстью.

В цоколе дома располагался гараж, это было ясно сразу же, по запаху металла, автокосметики и едва уловимому — бензина. Последний мог отличить только «нюх» Зигни — ей впору было работать «титестером», человеком, который способен различить тончайшие ароматы чая. Такие люди очень ценятся в Англии, известной как «чайная страна».

Машина, в которой сидел Кен, стояла с распахнутой дверцей, и, едва Зигни уселась рядом с Кеном и захлопнула дверцу, он тотчас нажал на кнопку пульта, и гаражные ворота поднялись. «Форд» взревел и вылетел из гаража.

Зигни улыбнулась — какой решительный водитель.

Кен вел машину напористо, Зигни только и успевала ловить себя на мысли: вот здесь я бы сбросила газ, входя в поворот, сейчас наверняка уступила бы дорогу красному «фольксвагену», почти притершемуся бортом, — пускай будет первым. Но Кен бестрепетной рукой направил зеленый «форд» вперед.

— Вот так-то, приятель, — довольным голосом пробормотал он.

Зигни улыбнулась.

— Не любишь уступать?

— Ни за что и никогда. И отступать тоже.

— Но самоутверждаться на дороге — это не слишком…

— Разумно, ты хочешь сказать? Разумно все, что ведет к успеху. — Кен бросил на нее победоносный взгляд. Потом взглянул в зеркало заднего вида и ухмыльнулся. — Посмотри-ка, держится от меня подальше. На всякий случай.

Зигни вздохнула. В конце концов, какое мне дело до этого молодого американца? Разве мне больше не о чем думать?

В голове завертелись японские слова. Она мысленно подбирала для них английские, потом к английским — шведские.

Какое-то время они ехали молча, затем Кен, влившийся в густой поток машин, вдруг повернулся к Зигни и попросил:

— Зиг, расскажи мне о себе.

От неожиданности она вздрогнула, потом повернула бледное лицо к Кену.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как что? Все. Про городок, в котором ты жила, про Швецию, про родителей. Про что ты думаешь целыми днями. Я ведь вижу, ты и сейчас о чем-то или о ком-то думаешь, и уж точно не обо мне. Интересно, что за мысль может быть такой длинной? Даже если ты думаешь о ком-то, разве нельзя сделать хотя бы небольшой перерыв?

— Да я ни о ком не думаю. — Зигни пожала плечами. — Я просто живу. — Внутри себя, добавила она.

— А можно мне к тебе в гости? — шутливым тоном спросил Кен, притормаживая перед поворотом к университетской стоянке. — Тук-тук-тук. Разрешите войти? — Он засмеялся. — Так можно?

— Да я не знаю… Не думаю, что там интересно постороннему человеку. — Зигни отвернулась к окну.

Он снова засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Иногда ты очень смешно строишь английскую фразу. Как иностранка.

— Я и есть иностранка. Мне жаль, что я все еще говорю с акцентом.

— Значит, тебе надо больше общаться с носителями языка.

Зигни вскинула светлые тонкие брови.

— То есть?

— Ну, к примеру, со мной.

— Как же?

— Да очень просто. Я ведь попросил тебя рассказать о себе. Так? Я однажды видел учебник английского для говорящих на других языках студентов, он состоял из топиков, тематических рассказов. И я запомнил один из самых первых — он так и назывался: «Расскажи о себе».

— Тебе?

— Ну хотя бы и мне.

Зигни почувствовала, как сердце ее вдруг забилось быстрее, а кровь прилила к щекам.

— Но… сейчас не урок.

— Конечно нет.

— И ты не учитель.

— Но я мог бы тебя подучить кое-чему. — Голос Кена стал вкрадчивым.

Она откинула с лица прядь волос цвета топленого масла, не поворачивая головы. Потом пожала плечами.

— Посмотрим, — бросила Зигни неопределенно и выскользнула из остановившейся машины.

На занятиях Зигни не вспоминала о Кене Стилвотере, она была поглощена языком, фразами, текстами. А потом, уже в библиотеке, отодвинув книги, подумала: а что я могла рассказать Кену Стилвотеру о себе? Этому парню из совершенно другого мира? И что бы понял он из моего рассказа?

— Что это такое?! — воскликнула Зигни, вынимая из старого пыльного чемодана тяжелый фолиант.

— Это? Наверняка еще один дедов гербарий. Я говорил тебе, мой дед Билл Рэдли, отец матери, был ботаником. Он собирал гербарии по всему свету.

— Но почему тогда гербарий если не в музее, то хотя бы не в шкафу? А здесь, в чердачной пыли? — бормотала Зигни, пытаясь открыть толстенный альбом в бордовом кожаном переплете.

Но он не поддавался. Зигни недоуменно повертела его — так вот в чем дело, у нее под пальцами оказался корешок. Она повернула альбом другим боком и подняла тяжелую обложку.

Может ли такое быть?

Девушка не верила своим глазам. Это что, игра воображения? Откуда здесь взяться японским иероглифам? Да этот альбом битком набит ими!

Зигни не замечала, что ее вспотевшие от волнения пыльные пальцы совершенно почернели.

— Нет, Кен, если это назвать гербарием, то он совершенно особенный. Я бы сказала, это японский гербарий.

— Японский? Да что тут странного? Мой дед где только ни был. Знаешь, со временем в этом доме будет музей деда. А то может показаться, что мы не по-американски обходимся с собственностью — никто в доме не живет, но мы его не продаем, не сдаем в аренду. Но когда здесь откроем музей, то мы этот дом будем продавать каждый день и всем подряд. Улавливаешь? Мы заработаем на нем намного больше, чем если бы взяли и просто продали. Городок Вакавилл не самое дорогое местечко. Сама видишь.

— Ну ясно! — Зигни засмеялась. — Что ж, очень мудро и очень по-американски. То есть лучше сказать — по-американски мудро.

— Мы выставим все, что подчеркнет величие деда и нашей семьи заодно, сама понимаешь, — пояснил Кен.

Зигни молчала, не в силах отвести глаз от своей находки. Вот оно. Вот оно… Наконец-то. Это свершилось. Предчувствие и ожидание не обманули ее.

— Зи-иг! Почему ты молчишь? Не можешь отвести глаз от высушенных листьев? Или там какой-нибудь цветок, которым привораживают к себе парней северные красотки-ведьмочки?

Она молчала. Если бы Кен знал, что за гербарий она нашла! Да, фолиант, состоящий из двадцати книг, на самом деле полон листьев. Он так и называется — «Манъёсю», «Собрание мириад листьев».

— Давай-ка, детка, топай сюда. Еще минута-другая — и обед готов. Это королевский обед, милочка. Такой не способна приготовить ни одна женщина. Ммм… Отлично! — И Зигни услышала, как звякнула ложка — Кен снимал пробу. — Истинный шедевр. У нас, Стилвотеров, во всех делах так — за что ни возьмемся, во всем взбираемся на вершину успеха. Ты уже заметила? А? — Кен не умолкал ни на секунду, а пальцы его работали словно сами по себе, луща фасоль и выпуская на волю бобы, пестрые, как воробьиные яйца. — Никогда не поверю, что в этом альбоме не гербарий, там наверняка что-то, имеющее отношение к ботанике. Дед ничего постороннего не держал.

— Ты прав, — наконец выдохнула Зигни, вытирая со лба выступившую от волнения испарину. На чистой, не тронутой морщинками коже остался след грязной пятерни. — Ты прав, — повторила она, — это потрясающий гербарий. Совершенно необыкновенный. «Собрание мириад листьев». Я даже чувствую запах этого букета, он пахнет морем, солью, вулканическим пеплом…

— Да что уж в нем такого необыкновенного? А нет ли чего интересного для орнитологов? — Кен отошел от плиты. — Конечно, на это трудно рассчитывать, дед не коллекционировал перья. Но я ничуть не огорчен — одна-то птичка уже поймана в силки, разве нет? О, Зиг! Ну ты и чумазая! Настоящий шведский трубочист!

Он подхватил ее под мышки и поволок к зеркалу.

— Да, зрелище устрашающее! — Зигни засмеялась, а Кен достал носовой платок, поплевал на него и провел по лбу девушки.

— Фу! Ну ты и невоспитанный тип! Зачем было мазать меня слюнями?

— Не удивляйся, Зиг, у меня брат — даун.

— Не хочешь ли ты сказать, что научился у Ника? Сэра говорит, он хороший парень.

— Ну еще бы! Он же ее сын. Больное дитя — самое любимое. Разве у шведов не так?

Она пожала плечами.

— Наверное. У меня никогда не было знакомых больных детей. Слушай, Кен, неужели ты ревнуешь к Нику свою мать?

— Да что ты, что ты! Я вообще не способен на ревность. Это чувство не свойственно уверенному в себе мужчине, детка.

— Ну конечно, ты из тех, кого ни одна женщина не променяет на другого.

— Да, Зиг, я не сомневаюсь. Никто и никогда. — Его голос звучал торжественно. — Но меня не интересует кто-то. Меня интересуешь ты. Ты, Зиг…

Не давая ей опомниться, Кен быстро наклонился и накрыл губами ее губы. Зигни дернулась от неожиданности, пытаясь отстраниться, но крепкие руки Кена обхватили ее за плечи и прижали к мощной груди. Она почувствовала, как ее груди сплющились, а соски неожиданно вздыбились и словно маленькие колючки впились в грудь Кена. Он застонал и еще теснее прижал девушку к себе. Зигни ощутила силу его желания, оно билось о ее живот, затвердевшее как камень. Не сразу, но до нее дошло, что, будь Кен ниже ростом или она выше, то это желание билось бы именно там, где надо…

Зигни пыталась отогнать не свойственные ей мысли, но они сопротивлялись и не уходили. Напротив, ей вдруг отчетливо представилось, как это желание выглядит… Откуда ей, все еще хранящей девственность, знать это? Она скривила губы в улыбке в ответ на собственный дурацкий вопрос. Да кто же этого не знает! Шведские дети много чего изучают в школе, чтобы не было никаких неожиданностей даже для таких чрезмерно целомудренных девушек, как Зигни Рауд. Но целомудренных не по своей природе, а по жизненным обстоятельствам.

Губы Кена обожгли ее сладким огнем. Зигни открыла рот, тяжело выдыхая воздух, переполнивший грудь. Пламя накрыло ее собственный лед, и он начал таять… Так быстро, наверное, тает лед невинности, мелькнуло в голове Зигни.

Теперь ее язык пришел в движение, как и кровь, и все мышцы. Казалось, ничто и никогда уже не остановит ее, все силы, дремавшие в Зигни до сей минуты, высвободились. Она не ожидала от своего языка подобной прыти и смелости, он уверенно — и более того, умело — протиснулся в рот Кена и вступил в игривую схватку с его языком.

— О-о-о… — простонала Зигни, обмякнув и становясь гуттаперчевой. Как она хотела Кена!

В голове вдруг всплыли японские иероглифы, которые она успела заметить в книге.

— Мириады… мириады… листьев, — прошептала она. — Это то, что я искала… И я их нашла. Благодаря тебе, Кен.

Кен не вслушивался в ее бормотание. Кровь стучала в висках, давила на уши, его руки летали над Зигни. Пылающие подушечки пальцев прикасались, словно горячие угольки, к шее, к груди, пытались накрыть каждую клеточку желанного нежного тела.

— Этот гербарий мой? — шептала Зигни.

— Все, все твое… — отвечал Кен, расслышавший лишь последнее слово. — А это все мое… Я никогда никому не отдам, слышишь?

Зигни тихо рассмеялась.

— Но никто и не отнимает.

— Так ты отдашь это все мне? Да? — Кен на секунду поднял голову. — Ты согласна, да? Зиг!

Он еще спрашивает! — радостно удивилась Зигни. Да конечно согласна! Если именно Кена Стилвотера выбрала неведомая сила, ниспославшая мне то, чего я так ждала, могу ли я оттолкнуть его? Если благодаря ему мне открылось наконец зачем, для чего я пришла в этот мир, ради какого дела послан на Землю сгусток космической энергии в моем облике?

Губы Кена снова накрыли ее губы, Зигни больше не могла сопротивляться — не могла и не хотела. Да, не хотела, призналась она себе. Я не должна сопротивляться. Я должна открыться всему, что божественная сила намерена передать мне через Кена Стилвотера.

Я должна быть благодарна Кену.

Я буду ему благодарна.

Внезапно Кен отнял губы, легонько отстранил Зигни от себя и повел носом.

— Минуту, Зиг. Я бы не хотел сгореть в огне настоящего пожара.

Он подскочил к плите и выключил ее.

Зигни стояла не двигаясь, ее трясло, а в голове бились имена, которые ей удалось ухватить в книге: Хитомаро, Окура, Табито, Якамоти… Пятьсот авторов, слагавших стихи о любви и смерти, о страдании и радости много веков назад. Она будет вчитываться в каждый иероглиф, а потом обратит в слова, в строчки стихов. Потому что именно этими словами японцы выражали свою любовь к ее матери, свое восхищение к ее дару. Этими словами они оплакивали ее смерть в морской пучине.

Кен вернулся, подхватил Зигни на руки и, ни слова не говоря, понес в спальню.

Драпировки на окнах не открывались много лет, покрылись пылью, и солнце, с трудом проникая через толстую ткань, золотило радугой пылинки. Кровать, на которую Кен опустил Зигни, была большой и жесткой. Его губы, горячие и жадные, покрывали лицо и шею девушки поцелуями, а она чувствовала себя ледяной красавицей, которых отливают на Рождество в ее родной Арвике.

Да, лед недолговечен, а поцелуи Кена, словно мартовское полуденное солнышко, быстро растопили его. Тем более что внутри Зигни давно растаяла…

Кен сбросил с себя рубашку и, обнаженный по пояс, подался к Зигни. Его рука скользнула под ее тоненькую сиреневую майку, замерла и только потом медленно потянула ее край вверх.

— Кен, погоди… нет…

— Ты боишься меня, Зиг? Но я люблю тебя. Правда. Ну пожалуйста.

Его голос звучал так просительно, что Зигни почти рассердилась на себя, услышав собственный голос:

— Ох, Кен, я бы хотела, чтобы это произошло… не так.

Но руки Зигни помимо ее воли вцепились в плечи Кена, она притянула его к себе и почувствовала, как велико его желание. Кен застонал.

— О, Зиг, моя милая Зиг, ну пожалуйста…

Она дышала часто-часто, сердце колотилось, словно в экстазе, Зигни почти готова была уступить. Но внезапно она услышала голос Энн: «Никогда не предавай себя».

Не предавать себя? Так что же делать — поддаться желанию или, напротив, устоять перед соблазном? Она тихонько застонала и попробовала отстраниться. Капелька пота скатилась с горячего тела Кена и обожгла кожу на ее плече.

— Зигни, моя дорогая Зигни, я так хочу тебя… — выдохнул Кен прямо ей в ухо и оглушил на секунду.

Зигни показалось, что сейчас она лишится чувств, но она снова услышала шепот Кена:

— Зиг! Ты моя девочка!

— Да, да, — шептала она. — Но я хочу, чтобы мы… не сейчас, После, когда…

— Ты хочешь сказать, что согласна выйти за меня замуж? — Кен резко отодвинулся, внезапно осознав: он только что сделал предложение Зигни Рауд! Его сердце замерло в ожидании ответа. Зигни не отрываясь смотрела в его вдохновенное, решительное лицо. — Зигни, ну давай, давай скорее поженимся! — от произнесенных слов он спешил перейти к поступкам, и Зигни улыбнулась. — Ты ведь хочешь выйти за меня замуж, да? Ну скажи скорее!

— В этом нет никакого сомнения. — Она засмеялась.

Кен наклонился и поцеловал ее так нежно и так искренне, что Зигни едва не заплакала от невероятного ощущения, которое возникает, когда чего-то очень хочешь и это сбывается.

— Кен, так я могу взять эту книгу?

Кен уставился на нее, не понимая, о чем она говорит.

— Я знала, что книга существует, но никогда бы не подумала, что увижу ее, буду держать в руках, да еще такое давнее издание! Подумать только, она оказалась на чердаке этого дома! — Зигни тихонько засмеялась. — В американском городке Вакавилл, штат Калифорния!

— Но ты ведь понимаешь, это дом моего великого деда, малышка. — Кен потянулся к ней и снова крепко обнял.

— Пожалуйста, перестань, — тихо попросила Зигни. — Ты меня раздавишь. Жаркая волна поднялась и залила щеки, а потом опустилась вниз, и бедра вспыхнули огнем. — Кен…

Как бы хотелось ей сейчас отдаться ему! Страсть к Кену и к обретенной наконец цели собственной жизни соединились, и Зигни поняла, что готова отдаться тому и другому. Раствориться. Она не спрашивала себя, как отнеслась бы к Кену, не будь этого пыльного фолианта. Ясное дело, Кен вез ее сюда через всю Америку не за тем, чтобы показать домик знаменитого деда. Он предпринял романтическое путешествие, чтобы соблазнить. А что из этого вышло? Он сделал ей предложение.

А если бы не удивительная находка, я приняла бы это предложение? — вдруг пришла в голову Зигни неожиданная мысль.

Однажды Энн ей сказала:

— Девочка, ты из тех, чья душа питается словами. Чье тело будет сотрясаться от радости найденной рифмы.

В этой книге много слов. Тысячи, десятки тысяч. Нет, сотни тысяч слов. Значит, ее душе надолго хватит пищи. На годы.

— Имей в виду, — говорила Энн, провожая Зигни в очередной раз в аэропорт — Зигни прилетала на каникулы в Арвику, — многие мужчины захотят заполучить тебя. Но надо выбрать того, кого ты захочешь впустить в свою жизнь, а не только в постель.

— Энн, а ты никогда и никого не хотела впустить в свою жизнь? — спросила Зигни.

— Знаешь, я пока не нашла такого. Однажды я подумала, что нашла, но… Впрочем, неважно.

— Ты мне не расскажешь?

— Когда-нибудь. Тебе надо еще пожить на свете, чтобы понять то, что я тебе расскажу. Ты ведь знаешь, одна и та же книга, прочитанная в разном возрасте, воспринимается по-разному? Ты, конечно, и про это слышала, но вряд ли поняла сердцем.

Какое важное место в моей жизни заняла Энн, подумала Зигни. Интересно, что она скажет, когда узнает про Кена?

«Энн, как ты знаешь, это случилось. То, о чем мы говорили с тобой тогда. — Зигни жирно подчеркнула слово «тогда». — Да, я решила впустить в свою жизнь Кена Стилвотера, американца, и должна признаться, что произошло это достаточно неожиданно. Но я вышла за него замуж. Более того, я беременна, Энн. И рада этому обстоятельству. Правда, я стала ужасно толстой, и доктор обещает двойню. Хорошо, что не семеро. В одном из штатов, кажется в Айове, одна леди родила сразу семерых. Поскольку я плодовита, Энн, то хочу перевести все двадцать книг «Манъёсю», о которых я тебе уже рассказывала. Это именно то, чего я ждала от Провидения, и оно послало мне желаемое через Кена Стилвотера… Теперь мне совершенно ясно, для чего я пришла в этот мир».

Зигни запечатала письмо в конверт, написала адрес.

Итак, она теперь Зигни Рауд Стилвотер, которая, ожидая прибавления в семействе, с утра до вечера занимается любимым делом — переводит японские стихи.

Они с Кеном арендовали в Миннеаполисе дом, который Сэра Стилвотер лично подыскала для молодых. Дом небольшой, но уютный, с маленьким садиком под окнами, с двумя спальнями наверху и кабинетом для Зигни.

Зигни почему-то была уверена, что забеременеет, как только допустит до себя Кена. Они поженились не сразу после поездки в дом Билла Рэдли, а через полгода. Кен уже начал работать в известной таксидермической компании. Работы ее мастеров получали международные премии на выставках охотничьих трофеев. Кен мечтал попасть именно в такую компанию, и профессор Мантфель помог — дал блестящие рекомендации своему лучшему ученику.

Едва Зигни успела положить письмо на деревянный поднос, где уже лежали несколько писем для отправки, — она писала в разные издательства, желая найти тех, кого заинтересует ее работа, — как Кен, словно птица, за которой гонится коршун, влетел в комнату.

— Зиг! Ты не представляешь! Я понял, чучело какой птички должен сделать, чтобы показать класс! Чтобы сразу все поняли раз и навсегда: на небосклоне зажглась новая звезда — таксидермист-художник. Эта птица называется малиновка. И ты должна ее знать!

— Почему? — Зигни вскинула бровь.

— Потому что у малиновки — крошечной птички, которую еще называют зарянкой, есть родственница в Японии. Присмотрись-ка к своим текстам, нет ли там упоминания о птичке, похожей на малиновку? А если есть, то переведи мне. Я хочу, чтобы на выставке, для которой я готовлю свой шедевр, под моей работой стояла строчка в твоем переводе. Мы с тобой станем сенсацией сезона!

Кен говорил быстро и горячо, и, глядя на него, Зигни в который раз подумала: какое точное слово есть в английском языке для определения подобного типа мужчин — «чайлдиш», ребячливый. Аналога этому слову в шведском языке нет. Может быть, потому, что в ее стране мужчины не заражены подобной детскостью? Да, скорее всего так и есть, ребячливость свойственна американцам.

— Ты поняла меня, да? Ну все, моя сладкая, я тебя целую и убегаю.

И Кен исчез за дверью. Зигни слышала его шаги на лестнице, быстрые и уверенные.

Ну что ж, Кен таков, каким прислало Провидение, и она приняла его, чувствуя себя достаточно сильной, чтобы сделать жизнь Кена рядом с ней приятной.

Больше всего она любила ездить с ним в Вакавилл, в дедов дом, который пока еще не стал музеем. Зигни хотела родить детей — да, не ребенка, а детей — с врачом не поспоришь — там, где и зачала их. Но вряд ли это возможно. Ей предстоит родить двойню, и в Миннеаполисе это более надежно.

— О, мадам, — зазвучал в ушах Зигни голос врача, у которого она недавно была на консультации, — должен вас обрадовать, оба сердечка бьются четко.

Зигни закончила переводить первую книгу стихов, а через неделю у нее родились мальчики-близнецы. Казалось, радости не будет предела. Еще двое Стилвотеров появились на свет!

— Население Америки растет невероятными темпами! — ликовал Кен, когда ему сообщили, что он отец двух сыновей.

Но ликование было недолгим. Врач объявил, что у одного из новорожденных обнаружена болезнь Дауна.

Это было настоящим потрясением.

— Зигни, прости меня, Зигни… — Слезы текли по щекам Кена, когда он узнал страшную новость.

— Но за что? — Слабая улыбка осветила ее бледное лицо. — Ты ни в чем не виноват.

Она действительно так думала. Разве виноват Кен в той игре, которую затеяла природа? Так вышло, так распорядилась судьба и здесь нет виноватых. Она принимает детей такими, какие они есть. Это ее дети, она любит обоих, и они должны быть счастливы. И Зигни ни единой секунды не сомневалась в том, что ее мальчики будут счастливы, потому что она сделает для этого все.

Она сумеет переплавить свалившееся горе в радость.

Как определить силу страдания? Как ее измерить? В чем она выражается? В слезах, в крике? Почему то, что способно сломать одного человека, другого лишь укрепляет и возвышает? У Зигни не было ответов на эти вопросы, но она знала: жизнь такова, какой ты ее ощущаешь, какой принимаешь, какой видишь.

Кен с опаской наблюдал за женой и не понимал, почему она не кажется потрясенной или подавленной. Зигни, как и прежде, являлась воплощением спокойствия.

Нордический склад характера Зигни не позволял проявиться внутренней боли, произнести слова, которые толпились в душе и требовали выхода. Она, не отдавая себе отчета, берегла эти слова для другого момента — когда окунется в переводы как в болеутоляющую ванну, и вот там-то слова, определяющие новые для нее чувства, будут к месту.

Пол Джексон, нью-йоркский издатель, позвонил Зигни в Арвику и попросил срочно приехать. По его голосу Зигни поняла, что дело действительно срочное, бросила все дела и полетела за океан. Предупредить Кена она не успела, но точно знала, что сейчас он в Вакавилле, по делам музея деда.

Очень хорошо, подумала Зигни, мы проведем несколько дней в моем любимом месте, а не в Миннеаполисе.

Лежа ночами без сна у себя в Арвике, или в гостинице в Стокгольме, куда часто приезжала по делам, или в Эдинбурге, в доме, арендованном для Энн и мальчиков, Зигни размышляла, какая удивительная у нее жизнь — она совершенно беспрепятственно перемещается в пространстве.

Наверное, то, с чем живешь в детстве, с тем будешь жить до конца дней. Ее родителям ничего не стоило сесть в машину, в поезд, в самолет и оказаться за многие тысячи километров от Арвики, которая скрывалась за первым же поворотом — маленькая точка на карте. Но, перемещаясь из страны в страну, из города в город, ты должен что-то в себе перевозить, не быть гремящим пустотой сосудом.

Издатель Пол Джексон, как всегда, принял Зигни радушно. Он с уважением и изумлением относился к этой шведке. Она напоминала ему золотоволосую Ундину из сказки. Он знал, что ее отец, профессор Рауд, знаменит как специалист по северному эпосу, и такая необыкновенная дочь наверняка родилась от его неуемной страсти к старинным сказаниям.

А когда Пол узнал, что покойная мать Зигни была арфисткой с мировым именем, то больше вопросов не возникло. Что и говорить, от брака выдающихся людей родятся особенные дети — природа не всегда позволяет себе отдыхать на отпрысках талантливых родителей. Джексон улыбнулся пришедшей в голову мысли.

Зигни Рауд ему рекомендовал коллега, он сказал, что есть юная шведка, прекрасная переводчица с японского, но при этом лицо у него было, как у кота, мечтавшего залезть в горшок со сметаной. Старик слыл ловеласом во все времена и видел в женщине именно то, что хотел увидеть, поэтому Пол без особого доверия отнесся к его оценке талантов Зигни. Но когда сам увидел девушку, он понял: в ней есть все — ум, утонченность, страсть и невероятная свобода, которую никакая сила не способна обуздать. Она казалась сгустком энергии, и эта энергия исходила от нее так же явно, как свет от солнца, ошибиться невозможно.

С первых дней сотрудничества с Зигни Пол Джексон понял: старый волокита не ошибся. Работая с переводами «Манъёсю», Джексон оценил редкий дар Зигни и решил им воспользоваться. А почему бы и нет? Он может заработать очень хорошие деньги.

— Зигни, давай-ка обсудим одну прелестную идею, — начал Пол, едва Зигни закрыла за собой дверь кабинета. — Садись поближе. Мне самому она очень нравится.

— Здравствуйте, мистер Джексон. — Зигни скромно улыбнулась, протягивая руку Полу.

— Да-да, конечно, привет, Зиг. Прости, я так много о тебе думал в последнее время, что мне показалось, будто ты уже давно здесь. — Лицо Пола расплылось в улыбке, глаза сощурились. — Ладно, я не стану тратить время на светские вопросы — как ты долетела, вижу, ты долетела. Так я вот о чем, дорогая девочка. Почему бы не запустить «Собрание мириад листьев» в двойном переводе? Мы печатаем текст на японском и тут же даем вариант на английском и на шведском.

Зигни свела светлые брови над серыми потемневшими глазами.

— В этом что-то есть, мистер Джексон. И чего-то нет. Я не хотела бы принижать значение книг…

— Мы тем самым не принижаем их значение, мы расширяем аудиторию. Издавая твои переводы, мы должны исходить из главного: кому мы их продадим? Издавая на трех языках сразу, мы увеличиваем число потенциальных покупателей втрое!

Зигни смотрела на Джексона не мигая, потом сказала:

— Тогда я предлагаю аудиторию увеличить не втрое, а вчетверо.

Глаза Пола с интересом замерли на нежном лице собеседницы. Чистый лоб, невероятной нежности и белизны кожа, под таким лбом могут возникнуть только идеальные мысли. Так о чем она?

— Я весь внимание.

— Японская гравюра всегда прекрасно сочеталась с каллиграфией.

Пол расплылся в улыбке.

— Намек понял. Отлично, детка! Как же я сам не догадался? Это лежит на поверхности! Ну конечно, мы проиллюстрируем перевод, и покупатель тем самым получит альбом редкостной красоты… Ну почему я сам не догадался, а?

— Потому что мужчины всегда, как они говорят, зрят в корень, — не без ехидства заметила Зигни.

Джексон расхохотался.

— Плачу за идею повышенную ставку роялти! Твои потиражные составят…

Он задумался, принуждая себя не торопиться. Но Зигни невольно помогла ему:

— Спасибо, Пол. Когда приступим?

— Сейчас. — Он нажал кнопку интеркома и отдал распоряжение секретарше: — Мэг, срочно найди Седрика. Да, нового художника. — Пол отсоединился и, потирая руки, снова обратился к Зигни: — Отлично, отлично. Я на тебе прекрасно заработаю. Это будет издание и для снобов, и для студентов, и для японцев, тоскующих по родине, и для…

— Ура! — Зигни шлепнула себя по колену.

Джексон, не ожидавший подобного проявления чувств от хладнокровной шведки, едва не подпрыгнул.

— О, Зиг, я потрясен! Я думал…

— …что в тебе течет рыбья кровь, — договорила она, подражая низкому голосу Пола.

Зигни была хороша в зеленом костюме и в зеленых туфельках из змеиной кожи. Тонкая, гибкая, с длинными, забранными наверх волосами, Зигни сама могла служить музой для поэтов и рисующих тончайшим пером художников.

— Слушай, Зиг, а ты не пишешь стихи? Свои?

Она покачала головой.

— Нет, мистер Джексон, я всего лишь рупор. Нет, я не творец.

— Ты несправедлива к себе. У тебя потрясающий слог.

— Это совершенно другой дар.

Она пожала плечами, а Пол отметил, какая красивая грудь у Зигни.

Невероятная женщина. Несравненная. Джексон вдруг ощутил, как лоб покрылся испариной. Он поерзал в кресле. О Боже, да неужели?! В последнее время он считал себя достаточно равнодушным к женщинам. В его жизни было много женщин, он женился трижды и всякий раз, разводясь, терял не только жену — которая, впрочем, ему надоедала очень скоро, поскольку в каждой он хотел найти что-то, чего никак не мог отыскать, — Пол терял кучу денег, поэтому издательскую деятельность приходилось постоянно расширять и изощряться, чтобы не пасть под натиском конкурентов. Иногда Джексону даже казалось, что, не будь личных проблем, он не стал бы крупным издателем. Не было бы счастья, да несчастье помогло? Гм, смотря что считать счастьем, а что несчастьем.

И еще у Пола Джексона было одно несравненное качество — он обладал феноменальной памятью. Свою память Пол называл клиповой — отдельные куски вспыхивали в мозгу с фотографической четкостью, он был напичкан картинками. Более того, он мог тасовать их мысленно, выбирая ту, которая нужна в данный момент для дела. Вот почему идея Зигни так пришлась ему по сердцу.

Глядя на молодую шведку, он вспомнил о другой женщине. Нет, та внешне не была похожа на Зигни, но от нее веяло такой же вечной юностью. Бывают женщины, понял недавно Джексон, которые сохраняют юность долго, очень долго. И это не инфантильность, а свежесть восприятия жизни. Пол таких очень любил. Они словно не отмеряли время привычными мерками — часами, днями, годами, а жили в собственном ритме, и так было заманчиво влиться в него. Кому не хочется обмануть время?

Но с той, о которой Пол подумал сейчас, у него ничего не было. Хотя он тогда надеялся, этакий перекормленный обожанием самодовольный американский болван. А она, англичанка, оказалась девушкой строгих правил.

Да… А ведь у них могла вырасти вот такая дочь? Конечно, моложе Зигни, но похожая на нее цельностью характера. У Джексона был сын от первого брака, взрослый парень, со своим бизнесом и собственной жизнью. Больше Пол не хотел детей, а вот от той англичанки, может, и захотел бы.

Душа Пола неожиданно заныла. Это что, приближение старости? Нет-нет, уверил он себя, это всего лишь выверты ассоциативного мышления. Интересно, а помнит она меня? Или у нее не такая хорошая память? Или она стала совсем старушкой… Стоп. Если я не старик, то она и подавно. Она женщина в расцвете лет. Огненно-рыжие волосы, наверное, потускнели и стали отливать червонным золотом, кудри больше не плещутся по спине — они или уложены в прическу, или коротко подстрижены. А тогда длинная грива вместе с ней прыгала от радости — мы стояли на берегу и приветствовали победу команды гребцов Оксфордского университета. Ее лицо, залитое солнцем, из-за ярких веснушек светилось, будто золото на маковках христианских церквей, — ее лицо Пол вспоминал, когда ездил по свету и видел такие храмы.

— Какая ты… — смеялся он, тогда студент-филолог Пол Джексон, — забавная. — И улыбался так широко, что его лицо становилось круглым, как Луна.

— Пол, твои предки наверняка вышли из Уэльса, — говорила она. — Там такие же круглолицые мужчины.

— Не-ет, мои предки не оттуда. Они с севера Европы. Они были каторжанами. — Пол сводил темные брови на переносице, будто хотел испугать ее.

— Ты хочешь сказать, они бежали в Америку из-за совершенных преступлений?

— Да. Именно поэтому мой отец начал издавать авантюрные романы и любовные истории.

— А что будешь издавать ты?

— О, я продолжу это прибыльное дело! Но, думаю, при мне издательство выйдет на новый виток.

Она кивала, не глядя на него, не сводя глаз с одной лодки.

— По-моему, ты за кого-то болеешь?

— О да, за свою любимую команду. Я хочу, чтобы она получила приз.

Джексон потряс головой, желая отвязаться от неуместных воспоминаний. Глупых воспоминаний. Но во всем виновата эта сидящая перед ним Зигни Рауд Стилвотер.

Наверное, у меня слишком давно не было любовницы. Надо подумать об этом. Нет, не о Зигни, нет. А о ком-то, похожем на нее. О такой же тоненькой, стройной, гибкой, молоденькой. Вот, наконец-то я понял, чего хочет мое тело. А то уж совсем забыл, что такое плотское наслаждение.

— Спасибо, Зигни, — неожиданно для себя сказал Пол, а она, не понимая причины благодарности, вскинула брови. Он заметил возникшую на чистом лбу морщинку.

— За что же?

— Как за что? За работу. Мне приятно иметь с тобой дело. И я рад, что у нас еще много встреч впереди. Сколько еще у нас книг? — Он хитровато поднял брови, лицо само собой сморщилось в улыбке. — Зиг, детка, я не знаю японского, и мне он кажется таким же загадочным, как китайская грамота… Но я почему-то не сомневаюсь, что ты проникла под кожу японцев. Почему я так тебе верю? — Он пожал плечами. — Может, потому, что некому разубедить меня в обратном, а? — Он засмеялся, запрокинув голову. Потом склонился над столом и подался к Зигни. — В таких случаях я говорю сомневающимся: не веришь — проверь.

— Мистер Джексон, я отвечаю за свои переводы. Иногда мне кажется, что я всего-навсего медиум.

— Ага, ты собираешься сказать, будто неведомый голос тебе диктует стихи? Ну хорошо. Знаешь, Зигни, я бы не прочь поесть. Составишь мне компанию за ланчем? — неожиданно предложил он.

— А почему бы и нет? Я готова, мистер Джексон.

Он с удовольствием оглядел ее, когда она встала из кресла. Какая гибкая, какая стройная, наверное, неплохо бы попробовать, что такое настоящие шведки. Но Пол одернул себя: размечтался. Зигни согласилась выпить чашку кофе и съесть салат «Цезарь», да и сам он ничего другого не имел в виду.

За ланчем они болтали обо всем. Джексон рассказывал о книжной ярмарке во Франкфурте, на которой недавно побывал. Там он заключил четыре удачных контракта на издание любовных романов.

— Уверен, все четыре станут бестселлерами.

Посмеялся над измышлениями некоторых коллег-издателей, уверявших, что в следующем тысячелетии будет спрос только на малотиражные книги.

— Кое-какие умники полагают, будто многотысячные тиражи уйдут в прошлое. Это все равно что заявить: отныне человечество перестает размножаться! Может, где-то такое и случится, люди перейдут на малые тиражи, но всегда найдется страна «третьего мира», в которой с размножением не будет проблем. — Он засмеялся и отправил в рот зеленый листик салата.

Потом они с наслаждением выпили кофе, а Пол съел и пирожное. Зигни отказалась.

— Не люблю сладкое.

Джексон весело рассмеялся и признался в своей страсти к пирожным.

— Не верь, когда мужчина говорит, что не любит пирожное, — прошептал он, подаваясь вперед и накрывая горячей пухлой рукой ее холодную руку с длинными пальцами. — Они говорят так, чтобы не насторожить женщину: свяжешься со сладкоежкой — и всю жизнь придется отдавать ему свои пирожные и булочки.

— Я знаю. Мой муж тоже не прочь полакомиться тортом. — Она улыбнулась так нежно, что Пол позавидовал Кену Стилвотеру.

— Кстати, Зигни, я слышал, у него хорошо идут дела. Мне как-то попалась статья, в которой расхваливали его талант таксидермиста.

Она кивнула.

— Да, нам с ним повезло. Ему протежировал его учитель — профессор Мантфель, и Кен попал на очень хорошее место. Кен был любимым учеником Мантфеля. А мне помог ваш друг, профессор Хэббит.

— А я?! — Джексон откинулся на спинку дивана с деланным возмущением на лице.

— О? К вам у меня особенное чувство… — Зигни задумчиво покачала головой. — Вы даже не представляете, почему я согласилась пойти с вами на ланч. Ведь вы, мистер Джексон, ожидали, что я откажусь, так ведь?

Зеленоватые глаза смотрели мягко, но настойчиво требуя ответа. И под этим взглядом Пол не смог солгать.

— Да, Зиг, ты права. Так почему же ты согласилась? — Он отодвинул пустую кофейную чашечку, в которой еще недавно был эспрессо.

— Потому что в вас есть что-то такое, чего я никак не могу понять… Вы как будто все время стремитесь к недосягаемому. Простите, если я вас обидела. Но мне интересны люди, которые видят то, чего не видят другие.

Пол Джексон невольно вздрогнул: как странно, она чувствует то, что казалось плотно скрытым толстой шкурой удачливого и уверенного в себе бизнесмена.

— А зачем тебе понимать меня, Зигни? — спросил он.

— Потому что для меня это питательная среда. Понять разных людей значит более точно воспроизвести их чувства в стихах… Я, наверное, не ясно выражаюсь. Попробую объяснить. — Зигни набрала воздуха, ноздри затрепетали, а глаза обрели зеленоватый оттенок.

Пол Джексон с любопытством ждал.

— Вот вы, Пол, издали великое множество книг о любви. А что вы думаете о ней?

— Это интервью для печати? Если да, то должен оговорить гонорар, детка.

— А если нет?

— Ну, если как откровение старика, я ведь по сравнению с тобой старик, то могу сказать — я не типичный образец.

— Вы однолюб.

Он усмехнулся.

— Если кому-то рассказать, что я, трижды женившись, хранил верность одной женщине, меня сочтут ненормальным.

— Представим, что вы японский средневековый мужчина, у вас в юности была любимая женщина. Скажите, вы могли бы завязать шнур, то есть поклясться в верности, и потом этот шнур…

— Развязать? — Его глаза заблестели. — Я…

— Мистер Джексон? — Внезапно у столика возник мужчина. — Простите, сэр, но вас просят к телефону… Срочно.

— Извини, Зиг. Думаю, мы продолжим нашу беседу. Я позвоню.

Расставшись с Полом Джексоном, в прекрасном настроении Зигни отправилась в аэропорт. Через несколько часов она увидит Кена. Как восхитительна была их прошлая встреча в Эдинбурге! И поездка в маленькую деревушку, где на голых серых камнях они занимались любовью! Она почувствовала, как пересохло в горле. Интересно, а Кен часто вспоминает о той неистовой любви, о том миге, когда тяжелые волны накрывали их нагие тела?

Так что же произошло в жизни Кена Стилвотера за эти годы?

Однажды в экспедиции Кен на самом деле поймал в силки птичку. Чутье не подвело Зиг.

Этому чутью Кен никак не мог найти оправдания. И решил, что его жена все-таки ясновидящая.

Ну как она могла догадаться, что у меня есть женщина? — спрашивал себя в сотый раз Кен, расхаживая по большой гостиной дома деда после отъезда Зигни. Здесь нет ничего, что указывало бы на присутствие Салли.

Кстати, этот дом Салли совершенно не нравился, и, может быть, поэтому Кен с готовностью согласился отдать его Зигни. Он понимал — Зигни не собирается в нем жить, дом Билла Рэдли для нее просто символ главного, что произошло в ее жизни. И наверняка она не станет возражать насчет музея. Но сейчас не до того, отмахнулся от пришедшей в голову мысли Кен.

Кен криво усмехнулся. Он-то считал себя главным событием в жизни Зигни, но, видимо, ошибся.

Кен Стилвотер не принадлежал к числу мужчин, которые проявляли бы склонность к анализу своих поступков и поведения других людей или занимались бы самокопанием. Он был простым парнем, любил и знал природу, которая демонстрировала, как просто на самом деле устроена жизнь и что совершенно незачем ее усложнять. Если есть двое — мужчина и женщина, они должны жить вместе и любить друг друга. Никто и ничто не должно мешать им это делать.

Кен был тщеславен и хотел удовлетворить свое тщеславие. Ну что он собой представляет сейчас? Он известный таксидермист, знаменит в определенных кругах. У него два сына, талантливая жена. Но это не та женщина, которая светила бы отраженным светом. Его светом. Теперь у него будет такая. Обычная — в отличие от Зигни.

Иногда Кену казалось, что Зигни не обычная женщина. А кто? Ведьма? Он покачал головой, упрекая себя: до какой глупости можно додуматься, если постоянно размышлять об одном и том же.

А зачем думать про это вообще? — вдруг пришло Кену в голову. Мы мирно во всем разобрались, никаких скандалов. И мы будем поддерживать отношения — в конце концов, у нас двое сыновей.

Вспомнив о сыновьях, Кен почувствовал, как у него забилось сердце. Боже, а ведь Салли уже беременна! Разве не поэтому я попросил у Зигни развод? Но Кен радовался, что скоро снова станет отцом, и был совершенно уверен, что ребенок родится здоровым.

Ведь именно так произошло в его большой семье: после больного Ника родился он, Кен, совершенно здоровый. А если Зигфрида считать вторым ребенком — он и впрямь появился на свет после Питера, то их с Салли ребенок будет в полном порядке.

Салли. Она станет моей второй женой. Люблю ли я ее? Конечно, люблю. С ней хорошо. Так же, как люблю Зигни? Ну зачем сравнивать? — одернул себя Кен. В Зигни всегда было что-то мистическое, а Салли вся как на ладони — понятная, простая, горячая. Удобная. В ней нет тайны, она живая, как природа. Мне нравится заниматься с ней любовью каждую ночь. Мне хорошо и радостно после этого целый день. Я чувствую себя могучим, сильным, способным добиться всего, чего хочу.

Но иногда червячок сомнения — точно так же, как дождевой червь рыхлит даже самую сухую почву, — вспахивал и самодовольство Кена: почему он не сумел увлечь Зигни сильнее, чем японские стихи? Чего он не сумел ей дать? Почему не выиграл схватку с японской поэзией?

Однако Кен быстро отметал свои вопросы, заводная Салли не давала ему размышлять попусту. Точно так же, как и в первую встречу. А встреча их произошла так.

— Эй, черт бы тебя побрал, парень! — услышал Кен низкий голос и никак не мог понять, откуда он раздается.

Кен пригнулся и почти встал на колени под кустом, а голос не умолкал:

— Да вижу, вижу я тебя! Не изображай из себя страуса! Если ты спрятал голову, то тебя здорово выдает толстая задница!

Кен вдруг встал во весь рост, совершенно разозленный. Да что это за стерва такая?! Откуда она взялась? Это у меня-то толстая задница?! Сейчас я ей покажу, толстая она или нет!

Он выступил из тени деревьев на поляну и увидел — ее. Тоненькую, невысокую, с темными волосами. Вряд ли старше его. Но на лице столько воинственности, что Кен не произнес ни слова, позволяя ей выложить все, что отягощало язык.

— Ты что же, изображаешь одичавшего кота? Ты не видишь, что тут без тебя уже поставили силки? Ты не видишь, что малиновка чужая? А? — Она стиснула кулачки и двинулась прямо на него. — Я вот сейчас позову кое-кого и тебе самому перья повыщипывают!

Кен уже пришел в себя и догадался, что забрел на чужую территорию.

— Тихо, тихо, детка. Я не стану брать чужую птицу. Только скажи, тебе-то она зачем?

Она вдруг улыбнулась и подошла еще на шаг.

— Ты слишком любопытный, парень. Скажи, тебе-то она для чего?

— Я орнитолог. — Он решил не говорить, что делает чучело малиновки и ему никак не дается посадка головы птицы. И поэтому он наблюдает ее в естественных условиях. Для того чтобы птица была как живая, надо изучить ее в естественной среде. — Ты хотя бы знаешь, что это за птица?

Кен вознамерился прочесть целую лекцию о малиновке. Что любит она затененные места, что самое большое удовольствие для нее бегать по земле, она и гнезда может вить на земле. Что голос ее слышится с рассвета и до самой темноты. Но вместо этого он вдруг сказал:

— Слушай, у тебя глаза, как у малиновки. Большие и красивые. — Девушка опешила, и Кен шутливо спросил: — Это чтобы в темноте лучше видеть, да?

Незнакомка заметила его смущение и оценила.

— Я тоже кое-что знаю об этой птичке, — сказала она. — Если ее партнер выбрал плохое место для гнездовья, она или расстается с ним, или выбирает сама.

— Да ты просто специалист по пернатым! — деланно восхитился Кен.

— Но чтобы выследить ее, надо потрудиться, разве нет?

— Я тоже за ней следил, да будет тебе известно.

— Скажешь, это наша общая добыча? — Девушка прищурилась. — Ладно, так и быть, можешь брать половину.

— Половину чего? — не понял Кен.

— Половину общего успеха.

— И половину тебя.

Он подошел близко-близко и потянулся к ней. Глаза незнакомки мерцали так ярко, как будто в них были вставлены два изумруда. Она увернулась от его рук.

— Ты, наверное, художница? — Кен заинтересованно посмотрел на девушку.

— Нет, не художница. А тебе какое дело? Я должна рассмотреть птицу. Что и сделаю, когда выну ее из силков.

— А потом?

— Ты думаешь, я ее съем, да? Поджарю на вертеле? — Она засмеялась. — Ничуть не бывало. Я вегетарианка и не ем мяса. И уж тем более мужского. — Она громко фыркнула.

Кен улыбнулся.

— Так я и поверил…

Так состоялось его знакомство с Салли.

А когда Кен узнал, для чего ей на самом деле нужна малиновка, он с трудом поверил своим ушам. Ну до чего только не додумаются женщины!

— «Одеяло Мира»? И чтобы все под ним поспали?

Она кивала, глядя ему прямо в лицо, и темные кудряшки дрожали на висках.

— Да брось, детка.

— Ну вот сам увидишь. И, если захочешь, сможешь тоже поспать под ним.

— Только вместе с тобой, — неожиданно для себя заявил Кен.

Салли уставилась на него.

— Ты что, думаешь, весь мир будет заниматься любовью под этим одеялом? О Боже! Я обязательно расскажу про это своим девочкам! А что, это мысль! Пока все занимаются любовью, никто никому не делает гадостей. Никто не клепает оружие, никто не стреляет…

Кен изумленно смотрел на нее.

— Слушай, ты такая великая общественная деятельница, да?

— Да, меня это увлекает. Более того, меня это возбуждает и примиряет с жизнью.

Салли рассказала, что ее родители сбежали в Америку из Праги в шестьдесят восьмом году. Ее тогда еще не было на свете, и не было бы никогда, если бы родители не пересекли океан. Она родилась в Санта-Фе, штат Нью-Мексико.

— Да как их туда занесло? — удивился Кен. — Чтобы попасть в Санта-Фе, надо, по крайней мере, знать о существовании этой дыры! Но, по-моему, об этом городишке забыл даже сам Господь Бог!

Она улыбнулась.

— Да, ты прав, Кен. Мои родители знали об этом городке, потому что там жил их давний друг, который стал патером в этом пыльном городишке. У него-то они и осели. Потому что мой отец был священником в Праге… А через десять лет родилась я. Они позволили мне появиться на свет, потому что жили уже в Сан-Франциско, у отца был хороший приход, и мама была активисткой в церковной общине.

— Понятно, тебе есть в кого быть активной.

— Да, сам знаешь, у нас церковь участвует во многих делах.

Он вздрогнул. Еще бы не знать! Именно церковная община определила в дом его родителей Зигни Рауд.

Сердце Кена неожиданно сжалось, но не от боли, нет. От печали. Девушка из Швеции оказалась для него слишком холодной.

Но она не сумела заморозить его навсегда. Кен потянулся к Салли, обнял ее.

— Детка, давай наблюдать за птицами вместе. Ты согласишься поехать со мной в экспедицию? Я даже могу тебя нанять.

— Это кем же, интересно? — Салли оглядела его с головы до ног. — Прислугой за все? — Она расхохоталась.

Кен молчал, и она продолжила:

— Здорово. А если я скажу да?

— Ничего другого я и не ожидал, дорогуша!

И вскоре они уехали в экспедицию в Мексику. Непролазные джунгли были именно тем местом, которое они искали. Уединение в любой момент позволяло им наслаждаться друг другом. Кен замечал, что испытывает невероятное физическое влечение к Салли, но не ощущает опьянения, как с Зигни.

Что ж, так и должно быть. Зигни нельзя сравнить ни с одной женщиной, которая у него была. Она словно родилась не от плоти земного существа, ее как будто вбросили из иных миров…

Зигни — это трясина, которая засасывала его, затягивала, Кен уже чувствовал, что никогда не выберется из нее. Казалось, невероятный оргазм, который он с ней испытывал, был рожден не только страстью, но и необъяснимым страхом, словно, сливаясь с ней в одно целое, он вылетает в иные миры, в другие пространства, и ему боязно, что он больше не вернется на землю. Но если Зигни отпустит его от себя, если он выйдет из нее, то просто погибнет.

И Кен все глубже проникал в нее, и ее плоть настолько сильно сжимала его, что, казалось, разъять их тела будет невозможно ничем, кроме скальпеля. И ему в тумане страсти виделась кровь, струящаяся по их телам…

Это бывало во сне, когда Зигни находилась далеко от него, за морями-океанами. Это мучило Кена, лишало сил. Просыпаясь, он хватался за телефонную трубку, но потом вспоминал про разницу во времени.

С Салли было легко и просто. Она оказалась замечательной женщиной, хорошей хозяйкой. И Кен точно знал, что она думает только о том, о чем думает и он — о еде, о воде, о ночлеге, о сексе. О птицах, если Кен думает о них.

Когда они вернулись из Мексики, Кен предложил Салли поехать к нему. Но она возразила:

— Давай-ка лучше ко мне, в Сент-Пол. Мне завтра уже на работу, в бассейн.

Кен согласился. Они всю ночь занимались любовью.

А утром он улетал в Шотландию, где они с Зигни должны были в очередной раз навестить мальчиков.

Энн Сталлард несколько секунд смотрела на мерцающий экран компьютера. Они с Зигни не договорили, но Энн поняла: то, что она хотела сообщить Зигни, та уже знала. Энн выключила компьютер. Да, современная техника великолепна, и очень хорошо, что она позволяет общаться без помощи голоса. Сейчас интонации только мешали бы.

Впрочем, ей не так уж трудно мысленно услышать интонации Зигни. Энн заранее знала, что произойдет между Кеном и Зигни. Энн проводила целые дни за компьютером и следила за электронной почтой Кена Стилвотера, быстро узнав его адрес. И обнаружила девушку, новый персонаж в жизни Кена. Салли описывала своей подружке, как Кен накидывается на нее, будто голодный зверь, потому что его прежняя жена наверняка была холодна как рыба.

Энн вздохнула и подошла к окну, за которым лежал Эдинбург, северный шотландский город. Казалось, здесь должна стынуть кровь, а холод убивать все желания плоти.

Этот город Энн знала и раньше. Она жила здесь с родителями недолго, еще совсем девочкой. Потом они переехали в Лондон — ее родители, цирковые артисты, не сидели на одном месте. Они мало интересовались дочерью, поскольку почти не сходили в обыденный мир с цирковой арены. Воздушные гимнасты, отец и мать в буквальном смысле парили над землей. Но родители не хотели, чтобы Энн росла в цирке, поэтому отдали свою хорошенькую, умненькую дочку в частную школу в пригороде Лондона. Энн не собиралась чувствовать себя невольницей, цепями прикованной в школьной парте, и проявляла самостоятельность. О, самостоятельность — это слишком слабо сказано!

Энн исполнилось шестнадцать, когда она увидела в одной газете такое, что заставило ее сорваться с места и поехать в Амстердам. Девочка из обеспеченной, но безалаберной семьи цирковых артистов могла позволить себе все, что угодно.

Она приехала ранним утром, долго гуляла по городу, ожидая, когда опустится вечер, чтобы пойти на улицу красных фонарей.

Она наняла лодку и поплыла на ней по каналу, всматриваясь в стеклянные витрины, в которых стояли полуодетые женщины; она увидела, как по канату взбирается голый мужчина, а толпа глазеет на его достоинства, но за представление кидает мелочь в мятую шляпу, оставленную на земле.

Энн велела остановить лодку и вышла на улицу. Одетая, как все туристы, в майку и в джинсы, она слилась с толпой и направилась вдоль витрин. Глядя в стекло, девушка встретилась взглядом с печальными глазами Арлекино. Не отдавая себе отчета, Энн пошла к нему… Он был искусным в любви, за которую она заплатила.

Энн вернулась в школу в конце недели и объяснила директрисе, что уезжала к заболевшей матери. Никто не подозревал о делах скромницы Энн Сталлард. Казалось, нет девочки более целомудренной, а Энн продолжала тайные поездки в Амстердам, правда, теперь уже она сама стояла в витрине, загримированная, завитая — никто никогда не узнал бы в ней школьницу Энн Сталлард…

Но не это занятие было истинной сутью Энн Сталлард, что она и сама знала. Немало времени прошло в борьбе с собой, прежде чем Энн вернулась к себе и в ее жизни совершился поворот, который привел ее в Швецию, в Арвику, в дом Раудов.

Наблюдая за Зигни, Энн понимала, какая непростая растет девочка. Понимала она и то, что Кену не выдержать состязания с поэзией, поскольку творчество — выброс сексуальной энергии, той самой, которая должна быть направлена на Кена. Оставаться верной ему и изменить себе Зигни не могла. В этом случае она просто возненавидела бы Кена.

Но Зигни скоро поставит последнюю точку в двадцатом томе «Манъёсю», размышляла Энн. А что потом? У Кена уже другая женщина.

С самой первой встречи с Зигни Энн испытывала желание невероятной силы защитить эту девочку от самого страшного в мире — от нее же самой. Никто не причиняет человеку больше зла, чем он сам себе, считала Энн. И у нее были основания так думать. Человек своими мыслями, своей неуверенностью, сомнениями, своей гордостью, доходящей до глупости, причиняет себе горе и боль.

Энн наблюдала за Зигни, как сокол за добычей, неважно, где та находилась — в Штатах или в Швеции. Сейчас ее интересовало главное: на самом ли деле Зигни нужен Кен, и только Кен? Действительно ли это ее единственный мужчина навсегда? А если бы другой встретился на ее пути? На самом ли деле она однолюб и никого другого, кроме Кена, к себе не подпустит? А если попробовать?

Энн перебирала в голове варианты. Есть, есть такой человек. Зигни недавно сказала, что собирается поехать покататься на горных лыжах. Что ж, она подбросит ей спутника, перед которым очень трудно устоять. И, если Зигни не отреагирует, значит, на самом деле их с Кеном соединили Небеса, и тогда Энн должна действовать. Соединить их еще раз. Снова и уже навсегда.

Энн набрала номер телефона. Мужской голос отозвался сразу.

— Трев? У меня к тебе деликатное дело…

С щекотливой просьбой она могла обратиться только к Тревору Макхикни. Однажды этот человек спас ее.

Энн снова увидела некогда вожделенные красные фонари на набережной Амстердама. И себя в окне-витрине. Боже, неужели это была она? Наверняка она осталась бы навсегда на дне канала, выброшенная каким-нибудь сутенером, или клиентом, или черт знает кем, если бы не этот человек. Тревор пришел и забрал ее оттуда.

Она долго не могла понять, почему он это сделал, ведь Тревор ничего от нее не хотел, и это больше всего потрясло Энн. Он привез ее в Лондон и поселил в недорогом отеле «Батлинз», три звезды, на Принсез Сквэар, дом сорок два. В распоряжении Энн был номер, единственное окно которого выходило в колодец двора, где на самом верху стены росло хилое деревце. Когда Энн выглядывала из окна, казалось, что это ее воплощение — вот так же снова прилепил ее к жизни Тревор Макхикни.

Дверь номера была тонкой, и она слышала голоса и топот множества ног в коридоре. В бачке туалета журчала вода, а Энн лежала, вперившись в телевизор, который был укреплен под потолком на длинной консоли. Она смотрела на экран, на котором мелькали люди, произносили какие-то слова, но она ничего не понимала.

В номере было душно, однако Энн было все равно. Время от времени она сбрасывала с себя одеяло, и при этом кровать, ничем не соединенная с изголовьем из прибитого прямо к стене пластика под светлое дерево, отъезжала на колесиках к середине комнатки.

В этом отеле Энн приходила в себя. После всего.

Тревор навещал ее, когда был свободен. Они шли гулять, медленно ступая по плитам тротуара. Брызги от недавно прошедшего дождя летели на джинсы, но не оставляли следов — чистота улиц безупречна. В здешних гостиницах селились небогатые туристы со всего света, и Тревор хорошо знал это местечко. Здесь удобно устраивать тайные встречи, никто никем не интересуется, люди вокруг простые, незатейливые, и на вложенный фунт хотят получить вдвое больше обещанного — удовольствия, еды, покоя, зрелищ. А на все, что не обещает ничего из перечисленного, они не обращают внимания. Ну для чего, скажите на милость, им разглядывать, с кем идет рыжеволосый красавец? С девушкой, бледной и худой, или один?

Энн тянуло к темно-красной средневековой готической церкви, но она не посмела в нее войти, сделав вид перед Тревором, что ей это неинтересно. Он тоже не предлагал ей, наверняка не веря в тайну исповеди. Ну что ж, тогда и мне незачем нести свои грехи на исповедь, решила Энн. Я сумею искупить их иначе.

Энн любила вместе с Тревором шагать до южного входа в Риджентс-парк. Там, на траве, словно сошедшие с картин французских импрессионистов, завтракали люди. Но это были в основном выходцы с Ближнего Востока. Иранцы, иракцы… Энн обратила внимание, что в районе гостиницы сплошь арабские лавки и лавчонки, магазинчики и меняльные конторы.

Женщины липли к Тревору, слетались как мухи на мед, привлеченные его суровым обаянием. Но сама Энн видела в нем лишь человека, пожелавшего помочь ей спастись.

Энн познакомилась кое с кем из окружения Тревора — с юной Пэт, девушкой, которую, как и ее, Тревор вытащил с самого дна. Потом Пэт нашла себе другую компанию, которую и Тревор хорошо знал, — молодых иракцев, занимавшихся делами, о которых не стоило говорить Громко. Она вышла замуж за одного из них, и Тревор больше не опекал Пэт. Много позже, став совершенно взрослой, Энн, кажется, поняла, почему Тревор совершал добрые поступки. Чтобы искупить дурные. А разве она сама не собирается последовать его принципу — грешить и каяться — ради счастья Зигни?

Энн нравилось гулять с ним — пройти через Риджентс-парк до самого Гайд-парка. Было приятно смотреть на праздных граждан, устроившихся с книгой под вековыми дубами, ясенями, кленами; наблюдать за ошалевшими от радости шоколадными спаниелями, шерсть которых на солнце отливала золотом, за дикими птицами на озере, за крылатой мелюзгой, налетающей на недоеденный картофель на столиках открытого кафе на берегу озера Серпентэйн в Гайд-парке.

Энн ни о чем не спрашивала Тревора, она просто подчинялась ему. Однажды Тревор Макхикни объявил:

— Завтра мы едем в Оксфорд. Твоя жизнь сделала крюк и возвращает тебя к истокам, к чистым истокам. Ты ведь собиралась учиться в университете, насколько мне известно?

Оксфорд? Ну что ж, в жизни случается и не такое. Энн подчинилась Тревору.

И в Оксфорде Энн Сталлард встретила Пола Джексона, тоже филолога, из университета Беркли. Это знакомство было для нее своего рода тестом — на самом ли деле Тревор спас ее от себя самой.

В день знакомства Пол и Энн уселись за столик открытого кафе и заказали пиво.

— Ты пьешь пиво? — изумился американец. — Но, я читал, в Англии женщине неприлично пить пиво.

— Если пиво не «гиннес». — Энн пожала плечами, а рыжие кудряшки подпрыгнули и соскочили на лоб. Она запрокинула голову и хлебнула из кружки. — Это английская классика.

Пол втянул в себя воздух и тоже приложился к «гиннесу». Он пил большими глотками, кадык двигался вверх-вниз так быстро, будто его кто-то подгонял.

— Сейчас это уже в прошлом, ты читал старые книги, Пол, англичанки давно пьют пиво, — добавила Энн, отставляя пустую кружку. — И совершенно спокойно заходят в паб.

Потом она показывала парню знаменитый Оксфорд, в котором в этот самый день проходили гонки на каноэ, Энн болела за команду своего курса. А когда команда выиграла, она чувствовала себя так, будто сама махала веслами, устремляясь к заветному финишу.

Американец оказался сыном крупного издателя и выпускал у себя в университете газету. Он попросил Энн написать заметку про эти гонки. У Пола был дальний прицел, и он решил зацепить сердце холодной англичанки вот так: напечатать заметку, прислать ей такой гонорар, которого хватило бы на поездку в Америку. Если спросить, зачем ему это надо, Пол бы не ответил, но ему очень хотелось увидеть ее у себя.

— Энн, когда ты приедешь в Америку, я покажу тебе наши пивные бары. Мы не запрещаем девушкам пить пиво, в Америке вообще никому и ничто не запрещено, — с жаром рассказывал он. — Я хочу, чтобы ты приехала.

Она кивала, глядя на него с легким сомнением. Энн велела себе подождать и не говорить «нет». В душе ее что-то шевельнулось — американский парень явился из другого мира, и уехать к нему за океан значило надежно отгородиться от прошлого. От себя прошлой, разве нет? — спрашивала себя Энн Сталлард, к этому времени познавшая все, что многим другим не дано познать за всю добропорядочную жизнь.

Она написала про гонки, как просил Пол, и принесла папку со своим репортажем к самолету.

— Если понравится, — сказала Энн, вручая Полу папку, — печатай. Если нет — порви и выброси в корзину.

Он прижал папку к груди.

— Жди от меня сигнала! — крикнул Пол, торопясь на посадку в самолет. Потом внезапно вернулся, чмокнул Энн в щеку и растворился в толпе пассажиров.

Она стояла, оглушенная неожиданным поцелуем, прикрыв щеку рукой. Сердце билось быстро и сладостно, и не столько от поцелуя, сколько от осознания того, что Пол принял ее за невинную девушку.

Он не прислал газету с ее репортажем. Не прислал и гонорара. Энн вообще больше ничего не слышала о Поле.

Почему она помнила всю жизнь эту встречу, Пола Джексона? Все очень просто, как-то призналась себе Энн, он увидел во мне чистую, юную девушку, не заметил и следа той, которую Тревор Макхикни вытащил из амстердамского борделя.

Но однажды Энн испытала настоящее потрясение, узнав, кто издатель Зигни. Неужели тот самый светловолосый Пол Джексон, с которым она познакомилась в Оксфорде? Она ничего не сказала Зигни, ни о чем не спросила. Но справки навела. И отныне следила за ним и за его делами, объясняя собственное любопытство интересами Зигни.

Я должна знать, говорила себе Энн, насколько надежно это издательство и честно ли ведет свои дела.

Зигни вернулась после катания на горных лыжах в Испании с таким чувством, будто не только легкие заполнились свежестью, но и каждая клеточка тела. Длительный полет с горного склона по трассе позволял ощутить владение собственным телом, свою силу и уверенность. Ведь нельзя упасть на такой трассе, надо непременно устоять — или ты калека. И она может устоять! В желто-золотистом лыжном костюме, обтягивающем ее точно вторая кожа, в зеленых перчатках, Зигни походила на подснежник, внезапно проклюнувшийся под солнцем. Конечно, ее нельзя было не заметить.

И ее заметили…

Сейчас, расположившись возле любимого камина в доме в Арвике и подкидывая поленце за поленцем, Зигни мыслями уносилась в горы Испании. Там, на горнолыжном курорте в Сьерра-Неваде, на самой вершине спуска Зигни познакомилась с Тревором Макхикни из Ирландии. С каштановой густой шевелюрой, на которой, казалось, не способна удержаться ни одна шапочка — ни вязаная, ни сшитая, — этот мужчина, похоже, поставил перед собой задачу, и как оказалось — невозможную, заполучить Зигни.

Он готов был кататься с гор с утра до ночи, чтобы лишить ее сил и воспользоваться слабостью. Но упрямая шведка стояла на ногах и не падала к нему в объятия.

— Тревор, — смеялась она, — я знаю, чего ты хочешь! Однако у меня есть уже привязанность, привязанность сердца. Поэтому я согласна выпить с тобой пива и съесть жареную сосиску с капустой на самой вершине горы.

И он усаживал ее на подъемник и вез в горный ресторан, где на самом деле подавали жареные на гриле сосиски, от которых невероятно вкусно пахло, и тушеную капусту, которая тоже пахла невероятно… Правда, горный воздух придавал особенный вкус этой простой еде.

О, как был уверен в себе этот могучий Тревор, владелец большой луговой пасеки — именно так он представился Зигни.

— Зиг, ты забываешь, с кем я имею дело каждый день? С пчелами. Я привык к укусам, — говорил он, глядя горящими глазами ей в лицо. — У меня толстая кожа, отравленная пчелиным ядом душа, но нежное сердце. — Он потянулся к ее руке и стиснул тонкие пальцы.

Она молчала, серьезно глядя ему в лицо. А он красивый, мелькнуло в голове Зигни. И очень чувственный, вынуждена была она признать. Зигни видела, как смотрели на Тревора лыжницы, и ей приятно было кататься с ним.

Иногда, ложась в постель после целого дня катания, она задавала себе вопрос: ну почему я так упорствую? Ведь Тревор хорош, он хочет быть со мной, я все вижу и понимаю, так почему бы нет?

Зигни чувствовала, как оживляется в его компании. Ну и что? Почему не повеселиться в обществе приятного человека? Он так смешно рассказывает о пчелах.

— Тревор, неужели вас не кусали пчелы по-настоящему? — спросила она как-то.

— По-настоящему? Нет. Меня укусили однажды восемь пчел. А вот если десять, то это уже конец…

— Известно ли вам, Тревор, что диетологи считают мед нисколько не полезным? Они говорят, что в нем сахар и мусор, который пчелы приносят с собой.

— Значит, эти диетологи сами мусор! — фыркнул он и, оттолкнувшись палками, укатил.

Нет, никакой Тревор мне не нужен, вздыхала Зигни, закрывая глаза. У меня есть Кен. Неважно, что мы в разводе, неважно, что у него уже двое детей от новой жены. Ничто неважно.

Так что же, я собираюсь провести остаток жизни в одиночестве? Ведь еще немного — и моя работа закончена. Ну, как же в одиночестве? — упрекнула себя Зигни. Я буду с Кеном. С Кеном! Со своим единственным мужчиной, которого я всегда любила и которого люблю сейчас, но не так, как он хотел бы.

Странно, но почему-то Зигни казалось, что, едва она поставит последнюю точку в двадцатой книге, они с Кеном воссоединятся.

Она начинала злиться на себя: Зигни Рауд, о чем ты думаешь? Кен женат, у него жена Салли и дочери!

Но у Кена Стилвотера есть и два сына, которых родила я!

Ну что ж, все ясно, решила Энн. Эксперимент с участием Тревора подтвердил мои подозрения: Зигни нужен только Кен.

Она выдвинула ящик письменного стола, достала металлическую коробку и открыла ее. Там лежала маленькая телефонная книжка с розовым фламинго на обложке. В ней записаны телефоны, которые могли в любой момент соединить ее с прошлой жизнью. Энн наугад открыла книжку и сразу увидела нужный номер. Набрала. Долго не отвечали. Потом отозвался сонный голос.

— Ну?

— Пэт? Это Энн.

— Ох, я тебя не узнала! Говори.

— Что, были гости?

— О, если бы это можно было так назвать! — Женщина хрипло рассмеялась — Это был кошмар.

— Могу представить.

— Думаю, нет. Они были как голодные волки. Мои бедные девочки остались без сил.

— А сейчас они где?

— Улетели к себе.

— Нужно с ними связаться.

— Кому нужно? Тебе? — Голос взвился на две октавы.

— Да, но не для того, о чем ты думаешь.

— Я ни о чем таком не думала. Я знаю тебя слишком хорошо…

— Знала, милочка.

— Пускай так, не спорю.

— Надеюсь, они в главном своем деле остались прежними?

— Кое в чем стали лучше. Цивилизованнее, я бы сказала.

Энн хмыкнула.

— Рада за тебя. Так вот, мне надо с ними связаться.

— Не боишься?

— Мне-то чего бояться?

— А, поняла, хочешь работенку им подкинуть?

— Мы не будем это обсуждать, особенно по телефону.

— Хорошо, я свяжу тебя с ними.

— Спасибо. Но только не меня. Они получат имя и адрес электронной почты.

— Ага, надо будет послать приглашение.

— Совершенно верно.

Энн бросила трубку и уставилась в серое окно. Я должна это сделать. Ради Зигни.

Энн считала, что ей предначертано судьбой делать что-то хорошее и что-то дурное. Но дурное надо сделать так, чтобы тот, ради кого это делается, увидел в произошедшем Божий промысл.

Энн втянула в себя воздух. Счастье Зигни и ее семьи принесет ей самой освобождение от напряжения, которое не отпускает ее столько лет. Счастье Зигни станет доказательством, что возможно все, пока ты жив.

Энн подошла к зеркалу вплотную. На нее смотрела молодая стройная женщина. Молодая… Хм. А как определяется возраст? Ну не по морщинам же, черт побери! Она усмехнулась. Ее лицо уже тронули морщинки, но они не слишком беспокоили ее. Влага еще не ушла из клеток и подбородок не покрылся трещинками морщин, словно тонкое стекло от удара. У нее еще есть время быть женщиной, быть матерью, об этом каждый месяц ей напоминает боль внизу живота.

Возраст женщины выдают глаза — обращенные в себя говорят о том, что уже есть что перебирать в памяти. А в глазах Энн — энергия, и она еще долго в них будет светиться. Рыжие кудряшки все еще образуют золотой нимб вокруг головы, еле заметные веснушки — с возрастом они поблекли — придают лицу задор. О, конечно, конечно, в ее натуре есть еще драйв, как говорят американцы, иначе она ни за что бы не додумалась до того, до чего додумалась.

Энн отложила газету, по ее лицу скользнула улыбка, в которой были облегчение и печаль. Подумать только, Господь удержал ее руку, и она не причастна к смерти невинных людей! Может, это знак прощения? Они не поехали в Ирак, именно оттуда по просьбе Энн было послано приглашение…

Они поехали в Кению.

Энн прочитала статью от начала до конца. Журналист скрупулезно описал произошедшее. Он даже встретился с женой погибшего водителя, и та сообщила, что велела купить на обратном пути бутыль оливкового масла… Она ждала, ждала, надо было готовить ужин, а масла нет как нет… Еще женщина говорила, что ее муж, опасаясь заснуть за рулем, всегда читал вслух молитвы. Так что заснуть за рулем он никак не мог.

Большой грузный чернокожий мужчина, сидевший за рулем грузовика, крутя баранку с утра до ночи и перевозя грузы, среди которых было и оружие и взрывчатка, отошел в мир иной не приходя в сознание. Последнее, что он помнил — страшный треск, вой, вспышки огня, а потом боль разорвала его тело на части, затем сдавила, словно руки Господа попытались соединить его, чтобы он предстал перед его очами единым целым. Под многотонным грузовиком были погребены останки малолитражки и людей — кровавое месиво.

Энн плеснула в стакан виски и, ничем не разбавляя, поднесла к губам и залпом выпила.

Потом набрала номер Зигни.

— Ты уже знаешь?

— Да, Энн.

— Ты купила билет на самолет?

— Заказала. Мой рейс вечером.

— Желаю удачи.

Прошло три месяца. Кен Стилвотер стал бодр и свеж, его сердце работало, как часы после починки умелого мастера. Они с Зигни приехали в Вакавилл, чтобы приготовиться к празднику по случаю выхода двадцатого, последнего, тома переводов.

— Зиг, как ты думаешь, хватит столов для угощения, которые я вынес в сад?

— По-моему, да, — сказала Зиг, появляясь в дверном проеме кухни. — И обязательно надо сделать маленькую эстраду. Это будет грандиозный праздник поэзии. Приедут местные японцы, филологи из Нью-Йорка, из Европы, конечно же мой издатель Пол Джексон. Жаль, мой отец не сможет. Знаешь, специально для него я сделала окончательный перевод статей о маме и оформила в виде альбома. Папа был тронут и признал, что я состоялась как переводчик.

— Еще бы, — Кен улыбнулся, — конечно, состоялась!

— Да, Энн и мальчики появятся сегодня вечером. Энн только что звонила из Миннеаполиса.

— О, они уже там?

— Да, они выбрали удачный рейс из Европы.

— Отлично, я слышал телефонный звонок, но, знаешь ли, увлекся, никак не мог оторваться от девятнадцатого тома.

Зигни зарделась.

— А… почему?

— Да вычитал там кое-что знакомое.

— И давно ты стал понимать японскую поэзию?

— К сожалению, недавно, моя дорогая Зигни. — Он медленно подошел к ней. — Раньше я был недостаточно взрослым, Зиг. Наверное, ты воспринимала меня как своего третьего сына. Теперь я повзрослел.

— Во всем? — с лукавой улыбкой поинтересовалась Зигни. — Я бы не хотела, чтобы ты кое в чем остепенился.

Кен расхохотался. Голубые глаза прищурились, а светлые волосы растрепались и упали на лоб.

— О нет, и не надейся! — Он приподнял Зигни и прижал к себе. — Сейчас сама поймешь.

Зигни обхватила его за шею и уткнулась носом в теплую кожу.

Кен понес ее в спальню, опустил на широкую кровать и быстро раздел. Он целовал ее молча, горячо, потом Зигни почувствовала на себе его тяжесть. Она открыла рот, хватая воздух. Боже, как ее тело жаждало Кена все годы разлуки! Оно помнило каждый изгиб тела Кена и сейчас ловко соединилось с ним. Сквозь туман желания пыталась пробиться мысль: не рано ли, как отнесется сердце Кена к физическому напряжению?

— Ты вот это представляла себе, когда писала свой девятнадцатый том, да?

— Да, — прошептала Зигни. — Да, любимый.

— И тебе было так же хорошо, как сейчас?

Она молчала.

— Скажи мне правду, — потребовал Кен, заполняя ее собой.

Она со стоном прошептала:

— О нет, конечно нет, Кен.

— То-то же.

— Реальность всегда лучше вымысла, Кен.

И это была правда.