Повесть Джанет Уинтерсон «Бремя» — не просто изложенный на современный лад древний миф о титане Атласе, который восстал против богов и в наказание был обречен вечно поддерживать мир на своих плечах. Это автобиографическая история об одиночестве и отчуждении, об ответственности и тяжком бремени… и о подлинной свободе и преодолении границ собственного «я». «Тот, кто пишет книгу, всегда выставляет себя напоказ, — замечает Джанет Уинтерсон. — Но это вовсе не означает, что в результате у нас непременно получится исповедь или мемуары. Просто это будет настоящим».
1.0 — создание файла Tramell.
Посвящается Деборе Уорнер, принявшей на себя бремя
Я ХОЧУ РАССКАЗАТЬ ЭТУ ИСТОРИЮ СНОВА
Выбор сюжета, как и выбор любовника, — дело глубоко личное.
Решение, момент, когда вы говорите «да», всегда обусловлен чем-то более глубоким; возможно, это следует назвать узнаванием. Я узнаю тебя; понимаю, что мы уже встречались — во сне или в прошлой жизни, а, быть может, случайно встретились взглядами в кафе несколько лет назад.
Эти случайные взгляды, эти предвестия устанавливают между нами бессознательную связь, связь, которая будет тихо ждать под спудом, чтобы в один прекрасный день подняться на поверхность и явить миру свое лицо. Когда меня попросили выбрать миф, о котором я буду писать, я поняла, что выбор давно уже сделан. Прежде, чем я положила телефонную трубку, у меня в голове вертелась готовая история об Атласе, держащем мир на своих плечах. Возможно, если бы мне не позвонили, я бы так никогда и не написала эту историю, но когда раздался звонок, она уже сидела на краешке моего письменного стола и ждала, что ее напишут.
Что ее расскажут снова. Лейтмотивом «Бремени» стала фраза «Я хочу рассказать историю снова». У меня всегда полно пересказов. Я люблю брать старые добрые истории, которые, как нам кажется, мы знаем наизусть, и переписывать их по-новому. Во время пересказа приходят новые нюансы и новый взгляд на вещи, а перестановка главных элементов головоломки требует введения в исходный текст свежего материала.
В результате «Бремя» перешагнуло рамки простой истории о наказании Атласа и его недолгой свободе, когда Геракл снял мир у него с плеч. Я хотела рассказать об одиночестве, затерянности, ответственности, тяжком бремени и, разумеется, о свободе, потому что такого финала, как у меня, я не встречала нигде больше. Да, я взяла его из собственной жизни. А разве бывает по-другому? В «Бремени» моя личная история вплелась в ткань того мифа, который мы знаем, и того, который я рассказала по-своему. Эту личную историю я написала от первого лица, как и почти все свои остальные работы, что естественным образом наводит на мысли об автобиографии.
Но дело здесь не в автобиографичности, а в подлинности. Автор должен вплавить себя в текст, стать тем припоем, который сможет соединить разнородные и подчас несопоставимые элементы. Тот, кто пишет книгу, всегда выставляет себя напоказ — и притом в самом ранимом и уязвимом виде, что вовсе не означает, что в результате у нас непременно получится исповедь или мемуары. Просто это будет настоящим.
Сейчас люди в массе своей чудовищно жадны до всего «настоящего», будь то реалити-шоу по телевизору или тяжеловесное вранье, сходящее за низкопробную документалистику, или, в лучшем случае, основанные на реальных фактах программы, биографии и репортажи с места событий, ныне занимающие то место, которое ранее по праву принадлежало воображению.
О чем это говорит? Об ужасе перед внутренним миром, перед возвышенным, поэтическим, нематериальным, созерцательным. И потому писатель вроде меня, который верит в силу рассказанной истории как мифа, а не как отчета о случившихся где-то событиях, который знает, что речь — это не только способ передачи информации, вынужден бороться с течением, подобно Зигфриду, пытающемуся противостоять волнам Рейна.
Мифологическая серия — прекрасная возможность рассказывать истории, пересказывать их ради них самих и находить в них вечные истины о природе человеческой. Все, что нам остается, — это продолжать рассказывать истории в надежде, что кто-нибудь их услышит. В надежде, что в непрекращающемся кошмаре лезущих во все щели горячих новостей и светских сплетен кто-то сможет расслышать и другие голоса, пытающиеся говорить о жизни души и путешествиях духа.
Да, я хочу рассказать историю заново.
Свободный человек никогда не думает о побеге.
В начале не было ничего. Даже времени и пространства. Вы могли швырнуть мне вселенную, и я поймал бы ее одной левой. Вселенной попросту не было. Поэтому с ней можно было делать все, что угодно.
Однако около пятнадцати эонов назад это блаженное небытие внезапно подошло к концу. То было весьма странное время. Все, что я о нем знаю, нашептали мне радиоактивные космические голоса, — все, что осталось от одного великого крика, раздавшегося некогда в первозданной тишине.
Вы знаете, что у вас внутри? Мертвецы. Время. Тысячелетия разворачивают свои спряденные из света узоры у вас в животе. Каждое мгновение несколько миллионов атомов калия принимают в нас радиоактивную смерть. Энергия, которая правит жизнью этих крошечных атомных цивилизаций, была заключена в атомах калия с тех самых пор, когда первичная бомба размером с обычную звезду как следует бабахнула и превратила ничто в нечто. Калий, а вместе с ним уран и радий, — всего лишь радиоактивный атомный мусор, оставшийся после того, как рванула первая сверхновая, из-за чего в конечном счете и появились мы с вами.
Да-да, вашей праматерью была звезда.
В те дни было жарко, как в аду. Собственно, это и был Ад, если понимать под ним то место, где всеми нами любимая жизнь не может существовать. До сих пор те безбрежные океаны пылающего пламени и муки, от которых корчилась земля, отзываются в глубинах каждой души безотчетным первобытным ужасом. Преисподние, которые мы сейчас изобретаем, суть лишь отзвук тех, картины которых хранит наша память. Ад есть;
Планета Земля, которая так отчаянно алкала жизни, что в конце концов обрела ее.
А через несколько миллиардов лет случилось чудо. По крайней мере, это можно назвать приятной неожиданностью, из тех, что меняют ход истории. На Земле уже имелись бактерии, но не было кислорода, который оказался бы для них смертельным ядом. И тут произошло одно событие, тихое и незаметное, но по сути своей не менее революционное, чем взрыв звезды: на сцене появилось новое действующее лицо — сине-зеленая водоросль — и ничтоже сумняшеся занялось фотосинтезом, побочным продуктом которого и стал кислород. Так планета Земля обрела новую атмосферу. Остальное — уже история.
Хотя не совсем. Я могла бы описать вам маниакальный оптимизм кембрия[2], когда горы росли, как грибы после дождя, или райские денечки силура[3], когда в океане царствовали морские звезды и брюхоногие моллюски. Около 400 миллионов лет назад, отряхая соленые брызги с чешуи и плавников, из теплых лагун на обширные берега коралловых рифов неспешно выбрались первые наземные млекопитающие. Триас и юра[4] были отданы во власть динозаврам, совершенным убийцам, которые были тогда не более удивительны, чем рядовой кошмар в ночь с воскресенья на понедельник. Три-четыре миллиона лет назад — внимание, внимание, уникальная новинка в нашем ассортименте! — на горизонте показалось нечто пушистое: мамонт и что-то вроде человека.
Земля удивилась. Она всегда казалась самой себе странной и падкой на новизну и никогда не знала, чего от себя ждать. Еще ни разу ей не удалось предугадать свой следующий шаг. Ей нравились риск, случайный исход, непредсказуемость выигрыша или провала. Мы можем забыть, что принимаемое нами как должное пришло в результате долгой борьбы за успех, но она — никогда. Поражения остались в прошлом. Наша планета, кажущаяся столь очевидной и постоянной, на самом деле — джекпот[5] в лотерее мироздания. Земля — это голубой шарик с нарисованным на нем выигрышным номером.
Давайте составим список. Оглянитесь вокруг.
Все истории — здесь, тщательно упакованные в вековые наносы и окаменелости. Книгу мира можно открыть на любой странице; хронология — всего лишь один из методов и далеко не самый лучший. Часы — это еще не время. Даже радиоактивные часы земли, даже закрученная в тугую спираль ДНК могут только одно — рассказать время, как рассказывают историю.
Когда вселенная взорвалась, как бомба, она начала тикать — тоже как бомба. Так уж получилось — в обратном порядке. Мы знаем, что придет день, когда умрет наше солнце — еще через сотню миллионов лет или около того, — и тогда погаснет свет и станет темно, и больше нельзя будет читать.
«Скажи, который час», — говорим мы. На самом же деле мы просим: «Расскажи мне историю».
Вот одна из них, от которой мне так и не удалось отделаться.
Моим отцом был Посейдон. Моей матерью была Земля.
Отец любил сильные линии тела матери. Он любил ее просторы и ее границы. С ней он всегда знал, кто он такой. Она обладала формой, была цельной и определенной, и очень, очень материальной.
Мать любила отца, потому что он не признавал никаких границ. Его желания текли, подобно приливам и отливам. Он очищал, он погружал в себя, он затоплял и превращал. Посейдон был потопом в облике мужчины. Он источал силу. Он был глубок, иногда спокоен, но никогда — неподвижен.
Отец и мать были полны жизни. Они
Оба были изменчивы. Отец — явно и очевидно, мать — более медленно и опасно. Она была безмятежна, как скала, но в гневе пылала и извергалась, подобно вулкану. Она была ровна и спокойна, как пустыня, и неотвратима, как тектонический сдвиг. Когда ей случалось швырнуть тарелкой об стену, мир содрогался от грохота. Отца можно было в момент довести до шторма. Мать ворчала и дулась неделями или даже месяцами, ревя и содрогаясь, пока ее гнев не находил себе выход и не сметал целые города и не извергался потоками раскаленной лавы на дерзкое человечество, приводя его в трепет и возвращая к повиновению.
Когда отец ухаживал за матерью, она все принимала за чистую монету. Он был нежен, был игрив, он ждал ее на лазоревых отмелях, он подбирался поближе, а потом отступал, и оставлял на ее берегу маленькие подарки — кусочек коралла или перламутра, раковину, закрученную спиралью, словно сновидение.
Иногда его подолгу не было, и тогда она тосковала, и покинутые рыбы бились и задыхались в песке. А потом он возвращался и они плескались в прибое, как русалки, потому что в моем отце всегда было что-то женственное, невзирая на всю его мощь. Земля и вода всегда были похожи, как и их противоположности — огонь и ветер.
Она любила его за то, что он показал ей ее саму. Он был для нее живым зеркалом. Он брал ее в путешествия вокруг света — вокруг этого мира, которым была она сама, — и поднимал его повыше, чтобы она могла рассмотреть свою красоту во всех подробностях: леса и скалы, дикие пустоши и прихотливый абрис побережий. Она была для него и ужасом, и манной небесной, и он любил ее в обеих ипостасях. Вместе они бывали там, где вовек не ступала нога человека. Там, куда лишь они двое могли отправиться; в места, которыми могли стать лишь они. Куда бы он ни пошел — она была там, нежно удерживая, сурово напоминая:
И вот родился я. Я был рожден титаном, получеловеком-полубогом, одним из расы исполинов[6]. Я родился на острове, где мой отец мог возлежать на матери целый день и еще ночь, прежде чем отступить. Из-за столь долгого соития, когда он проникал в ее тело сквозь каждую трещинку в скальной породе, мне суждено было фатальным образом соединить в себе свойства обоих родителей. Я неистов, как отец, и задумчив, как мать. Я действую внезапно и никогда не забываю. Иногда я могу простить, и тогда сострадание смывает воспоминания. Я знаю, что такое любовь. Мне ведомо, чем ее можно подменить. С другой стороны, моя врожденная доброта нередко делает меня жертвой обмана. Как и моего брата Прометея, меня наказали за то, что я переступил границы. Он украл огонь. Я боролся за свободу.
Ограничения, вечно эти ограничения.
Я снова и снова рассказываю эту историю, и хотя выходы обнаруживаются один за другим, стена остается незыблемой. Мою жизнь можно измерить шагами — столько-то в одну сторону, столько-то в другую; я могу изменить ее форму, но выйти за ее пределы не способен. Я пробиваюсь насквозь, вот-вот, кажется, забрезжит свет в конце тоннеля, но все выходы никуда не ведут. Я снова внутри, вечно зависимый от собственных ограничений.
Это тело, запечатанный короб, бережно принимающий внутрь все, что ему надлежит сохранить, и мужественно отражающий атаки мелких завоевателей вроде микробов. Это тело, чьи узы ослабевают только с началом распада, когда свобода, которую он несет, уже никому не нужна. Соединившись наконец с миром, я для него мертв.
Таково тело, и мое тело — это мир в миниатюре. Я — Космос; я — все сущее, и в то же время я никогда больше не был там, снаружи. Я — не больше чем ничто. Ничто, запертое в ничто.
У этого ничто есть нежеланное и ненавистное достояние.
История очень проста. У меня было хозяйство. У меня был скот. У меня был виноградник. У меня были дочери. Я жил в Атлантиде, где в первозданной гармонии сливались щедрость матери и гордость отца. Титаны не склонялись ни перед кем, даже перед Зевсом, чьи молнии были для них не страшнее детской игрушки. Когда мне хотелось золота или драгоценных камней, я просто спрашивал мать, где она их хранит, и она потакала мне, как матери всегда потакают сыновьям, и раскрывала предо мной свои тайные копи и подземные каверны.
Когда мне нужны были киты, или гавани, или сети, полные рыбы, или жемчуга для моих дочерей, я шел к отцу, который уважал меня и относился ко мне как к равному. Вместе с ним я погружался в горячие источники, взрывавшие океанское дно. Мы осматривали затонувшие корабли и играли с дельфинами. Земля и море в равной степени были мне домом, и когда Атлантида была наконец уничтожена, я почувствовал даже какую-то странную радость. В конце концов эта драма обернулась тем, с чего все началось, — объятиями моих отца и матери. Я был ничем. И возвратился в ничто. Этого я и хотел.
Границы, снова границы, и отчаянное желание бесконечности пространства.
Я разбил огражденный стенами сад,
Об этом саде знают все. Мои дочери, Геспериды, присматривают за ним, и потому он по всему миру известен как
Я слышал, как некоторые говорили, будто бы яблоки на нем из цельного золота, и именно поэтому их надо столь тщательно охранять. Людям свойственно считать, что если им что-то очень нравится, все вокруг обязательно будут домогаться этого. Те, кто любит золото, стремятся к нему и готовы защищать его ценою жизни, хотя жизнь гораздо дороже любого металла. Моя мать в золоте не нуждается, да и Гере нет до него никакого дела. Нет, вся красота дерева заключалась в его живой природе. Яблочки у него были маленькие и пахли ананасом; они сверкали в глянцевой темно-зеленой листве, словно драгоценные камни. В целом свете не было дерева, подобного этому. Оно стоит в центре моего сада, и раз в году Гера приходит, чтобы снять урожай.
Все было мило и хорошо. По крайней мере, я так думал, пока в один прекрасный день Гера не предстала передо мной, пылая гневом, так что я внутренне сжался и рассыпался в бессвязных извинениях.
Мои дочери тайно лакомились священным плодом. Кто обвинял их в этом — само дерево, с тяжкими, источающими божественный аромат ветвями, или трава у корней, влажная от вечерней росы? Их ножки были босы, а губы жаждали сладости. В конце концов это всего лишь девчонки.
Я не видел причиненного ущерба, но боги всегда крайне ревнивы во всем, что касается их собственности. Гера приставила змея Ладона охранять древо; там он и посейчас, обвивший ствол бесчисленными кольцами, бессонный, с сотней голов и двойным против того числом языков. Я ненавижу его, хотя это еще один темный сон моей матери, гладкий и холодный кошмар, просочившийся в сияние дня.
Когда меня отлучили от сада, я полагал, что ничто тяжелее этого уже не свалится мне на плечи.
Как я ошибался.
Война богов с титанами была из тех войн, которых лучше по возможности избегать. Есть несколько версий развития событий. Одно не вызывает сомнений — то, что казалось причиной, на самом деле было лишь поводом. Мы сражались десять лет.
Некоторые говорят, что моим отцом был Уран и что мы с братьями (особенно отличился Крон) замыслили напасть на него и оскопить. Действительно, Крон отсек гениталии Урана и забрал власть себе. Достоверно также, что Крон произвел на свет сына, Зевса, который точно так же сверг своего отца и взял небеса под свою руку. У Зевса было два брата, Аид и Посейдон, и раз уж Зевс стал властелином небес, Посейдон основал свое царство в океане, а Аид удовлетворился тем, что скрывалось внизу, под всем этим. Землю оставили людям.
Именно люди подло напали на мирную Атлантиду, а Зевс помог им расправиться с моими подданными. Я бежал и присоединился к восстанию против неба. Я был военачальником, который потерял больше всех и которому уже нечего бояться. Чего может бояться мужчина, когда у него ничего не осталось?
В той долгой битве большинство из нас были убиты, а мать по совершенно необъяснимым причинам обещала победу Зевсу. Все, что оставили титанам, были голые негостеприимные скалы Британии, которые хуже смерти. Мне оставили всю мою великую силу. В известном смысле наказанием мне стал я сам.
Потому что я любил землю. Потому что ее моря не таили для меня угрозы. Потому что мне ведомы были престолы планет и пути звезд. Поскольку я был могуч, моим наказанием стало держать на плечах весь Космос. Я принял на себя бремя мира, небес, что над ним, и неизмеримых глубин внизу. Все, что есть на свете, теперь мое, но я ни над чем не властен. Такова моя чудовищная ноша. Таковы пределы самого себя.
Чего же я хочу?
Беспредельности пространства.
То был день моего наказания.
Боги собрались в полном составе. Женщины по левую сторону, мужчины — по правую. Вон Артемида, мускулистая, как атлет, с туго стянутыми в узел волосами, играет со своим луком, чтобы не смотреть на меня. Когда-то мы были друзьями. Мы вместе охотились.
Вон Гера, надменная, с сардонической усмешкой на божественных устах. Невозможно быть более равнодушной. Все происходящее ее явно не касается.
Вон Гермес, суетливый и бледный. Он ненавидит неприятности. Подле него расположился Гефест, брюзгливый и увечный, хромой сын Геры, которого терпят за филигранные золотые вещицы. Напротив него — Афродита, его жена, которая не выносит тела своего мужа. Мы все обладали ею, но продолжаем относиться к ней как к девственнице. Она улыбается мне. Она была единственной, кто осмелился…
Зевс зачитал свой декрет.
Я согнул спину и оперся на правую ногу, преклонив левое колено. Я склонил голову и поднял руки, ладонями вверх, словно сдаваясь. Полагаю, это и было капитуляцией. Кто из живущих достаточно силен, чтобы поспорить со своей судьбой? Кто может избежать того, чем ему надлежит стать?
Прозвучала команда, и целые армии коней и быков натянули золотые цепи, таща титанический шар Космоса, словно круглый плуг. Пока огромная сфера вспахивала бесконечность, от нее, словно гребни земли, отделялись пласты времени. Одни падали на землю, принося людям дар предвидения и открывая второе зрение. Другие были заброшены на небо, проделав в нем черные дыры, где прошлое невозможно отделить от будущего. Время забрызгало мои икры и мощные мышцы, вздувавшиеся на бедрах. Я чувствовал, как начался мир и как будущее отметило меня своим перстом. Теперь я останусь здесь навек.
Космос приближался, его зной опалил мне спину. Я ощутил, как он коснулся подошвы моей левой ноги.
И тогда без единого звука землю и небеса вкатили вверх по моему телу и утвердили на плечах.
Я едва мог дышать. Я был не в силах поднять голову. Я попытался пошевелиться или заговорить. Но я был нем и недвижим, как гора. Так меня вскоре и назовут — гора Атлас, и не за мою силу, но за мое безмолвие.
В седьмом шейном позвонке угнездилась чудовищная боль. Мягкие ткани моего тела уже начали твердеть. Ужасные картины моей жизни проносились перед глазами, отторгая ее от меня. Время было моей Медузой. Время обращало меня в камень.
Не знаю, как долго я припадал к земле, окаменевший и неподвижный.
Но вот я снова начал слышать.
Я обнаружил, что там, где мир был ближе всего к моему уху, я мог слышать все, что в нем происходит. Я слышал разговоры, крики попугаев, рев ослов. Я слышал журчание подземных рек и треск пламени в кострах. Каждый звук обладал смыслом. Прошло немного времени, и вот я уже начал расшифровывать то, о чем говорил мне мир.
Вот деревня, в ней живет примерно сотня человек, на заре они гонят скот на пастбище, а в сумерках — домой, в стойло. Хромоногая девчушка поднимает на плечо ведра, полные воды. Я понимаю, что она хромает, по неравномерному лязганью ведер. Вот мальчик всаживает стрелы одну за другой — чвак! чвак! — в обитую кожей мишень. Его отец вынимает пробку из кувшина с вином.
А вот где-то далеко группа охотников осадила слона. А там нимфа превращается в дерево. Ее вздохи замирают и растекаются по ветвям прохладным соком.
Кто-то с трудом карабкается по каменистому склону. Камни осыпаются из-под сандалий. Ногти все обломаны. Вот, изнемогая, он падает навзничь на какой-то козьей тропке. Он тяжело дышит, а потом погружается в сон.
Я слышу, как начинается мир. Время для меня обратилось вспять. Я слышу, как спирали папоротников выкручиваются из своих тесных гнезд. Я слышу, как в лужах кипит жизнь. Я понимаю, что несу на своих плечах не один только этот мир, но все миры, какие только существуют во вселенной. Я несу этот мир сквозь время, и сквозь пространство тоже. Я несу груз ошибок этого мира и его славы. Я несу то, чему еще не пришел срок сбыться, и то, что давно сбылось.
Динозавры резвятся в моих волосах, извержения пятнают кратерами мое лицо, и я понимаю, что становлюсь частью своего бремени. Нет больше ни мира, ни Атласа, есть Атлас Мира. Пройди по моим континентам. Я — путь, что лежит у тебя под ногами.
А вот какой-то человек рассказывает историю о человеке, что держит мир на своих плечах. Слушатели смеются. Кто в это поверит, кроме детей и пьяниц?
Ни один человек не поверит в то, в чем не чувствует истины. Я бы и сам с удовольствием в себя не верил. Я засыпаю по ночам и просыпаюсь утром в надежде, что я умер. Но этого не происходит. Согнув одно колено и опираясь на другое, я держу этот мир.
Геракл вышел из тени, где он давно уже стоял и слушал.
Вот и он, Герой Этого Мира, с львиной шкурой на плечах, помахивает палицей из цельного оливкового ствола.
— Выпить не желаешь, Атлас, ты, старый глобус? У каждого из нас свое бремя. Твое наказание — держать на плечах мир. Мое — работать на идиота.
— А кто виноват? — вопросил Атлас. — Не Зевс, твой папаша, а твоя мачеха. Гера.
— Зови это судьбой, а не расплатой, — ответил Геракл. — Твое имя значит «долго страдающий», а мое — «слава Геры». Ну, с некоторой натяжкой, учитывая все обстоятельства, да? Хоть одна женщина в мире привечает ублюдков своего мужа? Я сын своего отца, но моя мать, Алкмена, была смертной. Геру обманом вынудили кормить меня грудью. Естественно, она не пришла от этого в восторг. Женщины не жалуют чужих сосунков.
— Она послала змею убить тебя.
— А потом она наслала на тебя безумие.
— На свете полным-полно мужчин, которых довели до безумия женщины.
— Только безумец мог явиться сюда.
— Мне нужна твоя помощь.
Помощь. Он пришел за помощью сюда, на край мира. Земля и небо давно попрощались друг с другом, но здесь они по сей день лежат голова к голове. И к этому двуединству он пришел за помощью, этот человек с двойной природой, в котором бог облачился в смертную плоть.
— Какого рода помощь?
— Это долгая история…
— Я сегодня никуда не спешу.
— Ну, — сказал Геракл, — раз уж у тебя в распоряжении все время мира, я, пожалуй, начну.
Мужчины по природе своей верностью не отличаются. Это не их вина, потому что грешно было бы обвинять природу в непрофессионализме. Сетовать на мужские измены так же нелепо, как жаловаться на то, что вода мокрая. Кто из богов или людей доволен тем, что имеет? А если доволен, то ни до мужчины, ни до бога он не дотягивает.
Алкмена была прекрасна. И вот Зевс принял облик ее мужа, перемолвился словечком с луной и увлек Алкмену в постель. Ночь длилась тридцать шесть часов. Он дал ей блаженство, и блаженство стало сыном. Чтобы спасти меня от праведного гнева Геры, Зевс исхитрился и заставил ее один-единственный раз покормить меня грудью. Так я обрел бессмертие. Гера может причинить мне боль, но не в силах по-настоящему навредить мне. Что ей действительно нравится, так это унижать меня.
Даже богиня — это прежде всего женщина.
В юности я любил прихвастнуть. Убивал направо и налево, трахал, что плохо лежало, а остальное просто жрал. Так или иначе, Гере пришло в голову наслать на меня безумие, и пока я был безумен, я порезал на ремешки шестерых своих детей, о чем потом горько сожалел, и целый шатер прочего народу, с которыми мы даже не были представлены. Не самое лучшее поведение, Атлас; у меня всегда были свои понятия, даже когда выпью, поэтому я отправился в Дельфы за прощением. Пифия приказала мне пойти к Эврисфею и сделаться его слугой. Да, к этому худосочному импотенту с комариным умом и кислой рожей. В качестве расплаты, понимаешь? Целых двенадцать лет мне придется выполнять все, что он ни прикажет. Неважно, что он слаб, а я силен. Неважно, что я мог бы прибить его одним плевком. Он — мой хозяин. Ради вящей его славы я уже убил Немейского льва, уничтожил Гидру, поймал золотую лань Артемиды и самого огромного в мире вепря, вычистил Авгиевы конюшни, прогнал Стимфалийских птиц, пожиравших людей, укротил Критского быка и хищных Диомедовых кобыл, снял прямо с тела царицы амазонок Ипполиты ее легендарный пояс, привел обратно похищенных коров Гериона, а вот теперь я тут, у тебя, и это мой одиннадцатый подвиг.
Плоды.
Я уже говорил, что она все время хочет унизить меня? Что это за герой, который охотится за фруктами?
Понимаешь, Атлас, дружище, чертов старый кряж, я должен добыть несколько Гериных яблочек — тех самых, что она получила в подарок от твоей многоуважаемой мамаши, когда выходила замуж за Зевса. Они ведь у тебя в саду, правда? И ключ все еще у тебя? Ты ведь не оставил их на милость этих проклятых Гесперид? Я не хочу подлизываться к твоим дочкам, Атлас, я сейчас вообще не знаюсь с бабами — ну, ты понимаешь, надо сосредоточиться и вообще… Кстати, еще одна твоя дочурка, Калипсо, затащила этого придурка Одиссея к себе в берлогу. Думаешь, она его отпустит по доброй воле? Нет, даже не надейся. Сама Гера не смогла выцарапать его оттуда. Одиссей — тип скользкий, как намазанная жиром свинья, но у Калипсо ручки, как вертела. Ну они и банда, эти твои девчонки, должен тебе сказать. Ты бы выдал их поскорее замуж, а?
Но давай о деле, Атлас. Если у тебя есть ключ, может, ты заскочишь туда и сорвешь одно-два, ну, три, так оно будет лучше, три золотых яблочка для твоего старого друга Геракла? А я сниму мир с твоих плеч на время. Неплохое предложеньице, а?
Атлас молчал. Геракл взрезал мех с вином и бросил ему. Пока они пили, он разглядывал лицо гиганта. Геракл был хвастун и ублюдок, но это был единственный человек во всем мире, который мог освободить Атласа от его ноши. И они оба это знали.
— Там Ладон. Он лежит, обвившись вокруг яблоневого дерева, — сказал Атлас. — Я боюсь его.
— Чего, этой жалкой змеючки? Этого стоголового троглодита? На каждом языке — вопрос, а вместо ответа — только ветер в поле. Ладон — не чудовище, а просто достопримечательность для туристов.
— Я боюсь его, — повторил Атлас.
— Вот что я тебе скажу, — сказал Геракл. — Мне встречались вещи и похуже, чем Ладон. Например, Гидра, она
— У Ладона две сотни глаз, — сказал Атлас.
— Да хоть два миллиона, об этом не беспокойся, я же Геракл. Я пойду и прикончу его, а на обратном пути принесу нам чего-нибудь пожрать.
Вот он идет, Герой Мира, такой же могучий, как его палица из ствола маслины. Бог или насмешка? В его двойственности — и мощь, и падение. Он и бог, и насмешка. Или одно, или другое принесет ему гибель. Но что именно?
Геракл перескочил через стену Гесперидского сада. У него был ключ, но замок заржавел, и он решил, что вламываться во владения Атласа в своей обычной манере было бы как-то некрасиво.
Сад был густой и заросший. Геракл продрался через заросли к центру, где древо Геры сгибалось под тяжестью плодов, разливая золотое сияние.
Ладон был там, под древом. Он извивался, будто червь. Ладон, дракон с человеческим языком. Ладон, человек, обращенный в рептилию, угрюмый и хладнокровный.
— Это ты, мешок с ядом? — вежливо поприветствовал его Геракл.
Ладон открыл шестьдесят пять из своих глаз, но не пошевелился.
— Пытаешься прикинуться мертвым, Ладон? А выглядишь довольно живенько.
По блеску пробежала рябь. Легкий аккорд Ладоновых чешуек. В районе головы это было похоже на низкий звук цимбал, а дальше к хвосту, где вздыбились чешуйки помельче, разлился серебристый звон треугольника. Звон был явно адресован Гераклу.
— А девочки тут не сильно порезвились, а? — изрек герой, окинув взглядом траву, вымахавшую почти до высоты стены. — Здесь веками никого не было.
— Я живу один, — промолвил Ладон.
— А вот я нигде не живу, — радостно ответил Геракл. — Я уже много лет в дороге.
— Я слышал, — сказал Ладон.
— Чего это ты слышал? — спросил Геракл, стараясь звучать возможно более легкомысленно.
— Что ты оскорбил богов.
— Ну, это они погорячились, — поскромничал Геракл. — Просто меня не любит Гера. Вот и все.
— Она ненавидит тебя.
— Ну хорошо. Она меня ненавидит. И что?
— Это ее дерево. И ее яблоки.
— Вот за ними-то я и пришел.
— Ты будешь проклят.
— Я уже проклят. Думаешь, может быть еще хуже?
— Отправляйся домой, Геракл.
— У меня нет дома.
Ладон пришел в ярость. Его чудовищное тело начало выкручиваться из-за ствола священного древа. Сотня пастей роняла яд. Бесчисленные очи блистали пророческим огнем. Геракл знал, что когда-нибудь это будет яд — не этот, так какой-нибудь другой. Он испил молока из груди Геры, и в один прекрасный день оно обернется для него ядом. Он знал все это еще в те дни, когда младенцем спал на коленях у матери, и две посланные Герой змеи цвета неба явились забрать его жизнь. Он задушил их, но с тех пор всегда избегал жертвенных возлияний. Он победил Гидру. Он победит и Ладона. Сегодня он не умрет. Но однажды это все-таки случится. Иногда он думал, что это довольно странная жизнь — жизнь, которую проводишь в попытках избежать смерти.
Геракл прятался от гнева Ладона в густых зарослях. Змей лился сквозь высокую траву, мимо заброшенных шпалер и беседок, а Геракл отступал все дальше и дальше от центра, туда, где у стены он оставил свой лук и стрелы.
Он схватил лук, натянул его и выпрямился во весь рост.
— Сюда, Ладон, сюда, пресмыкающееся!
Ладон разъярился, и его мягкое горло открылось Геракловой стреле. Кремень пронзил его, и он умер мгновенно. В его лишенных век глазах отражалось небо, усеянные зубами челюсти беспомощно распахнулись.
Геракл знал, что всему змеиному племени свойственно притворяться мертвыми в случае опасности, поэтому он осторожно обошел вокруг поверженного исполина. И отсек кончик бронированного хвоста. Чешуя была толстой, словно грудные пластины доспехов, которых Геракл никогда не носил, довольствуясь шкурой Немейского льва, без труда убитого много лет назад.
Стоя меж двух смертей, погруженный в думы Геракл не видел, что перед ним стоит Гера. Внезапно о его покрытую потом кожу ударилась капля дождя. Он поднял глаза. Она была там. Его мучительница и его мечта.
Гера была прекрасна. Она была столь хороша, что при виде нее даже такому головорезу как Геракл хотелось побриться. Он увидел себя безо всякого зеркала — покрытый шрамами мужик с непомерными мускулами. Он боялся ее и желал. Его член то вздымался, то опадал, словно кузнечные мехи. Ему нестерпимо хотелось взять ее, но он не осмеливался. В ее глазах было лишь презрение и сдержанное отвращение.
— Ты должен убивать все, что встречаешь на своем пути, Геракл?
— Убивать или быть убитым. Почему ты обвиняешь меня?
— А кого еще мне винить?
— Вини себя. Именно с тебя все и началось.
— Все это началось с измены моего мужа и с твоего скотства.
— Ты наслала на меня безумие.
— Я не просила тебя убивать твоих собственных детей.
— Когда человек безумен, ему все равно.
— Когда человек уподобляется животному, он не знает жалости.
— Ты — мой рок, Гера, так же как я — твой.
— Боги неподвластны року. Ты никогда не станешь бессмертным, Геракл, в тебе слишком много человека.
— Ты никогда не узнаешь удовлетворения, Гера, ты для этого слишком богиня.
— Я буду удовлетворена, когда избавлюсь от тебя.
— Тогда убей меня. Прямо сейчас.
— Ты сам станешь причиной собственной гибели, Геракл.
— Но ты же мне в этом поможешь, не так ли?
— Если во мне ты видишь рок, то это потому, что у тебя нет ни капли собственной силы.
— Ни один человек не обладал большей силой.
— Ни один человек не был столь слаб, Геракл.
— Ты говоришь загадками.
— Я поясню. Мир не может уничтожить героя. Его право и привилегия — самому уничтожить себя. Тебя сокрушит не то, что ты встретишь на своем пути, а то, что
Гера сделала шаг вперед. Богиня с сияющими волосами и лилейной кожей. Своими нежными руками она подняла Ладона, легко, словно игрушку, и забросила его на небо, где он и остался навеки в виде созвездия Змеи.
От движения ее грудь обнажилась.
— Итак, Геракл, почему ты не идешь за яблоками?
Геракл шагнул вперед и пальцем дотронулся до ее соска, чувствуя, как тот твердеет и увлажняется. Большим пальцем Геракл провел по окружавшему его светлому ореолу. Ему хотелось пососать ее грудь.
Рука Геры легла на его кисть.
— Возьми яблоки, Геракл.
Он помнил. Он отступил назад. Гера улыбалась ему, ее сердце было черно. Его предупреждали, чтобы он ни в коем случае не пытался сорвать яблоки сам. Он должен оставить яблоки, где они есть. Пусть кто-то еще сделает это за него.
Он отступил. Ее грудь оставалась обнаженной. Почему бы не отдать концы прямо сейчас, с удовольствием приняв неизбежное? Он мог бы взять ее, всадить в нее свое орудие, и тогда она бы его убила. Он бы умер в пещере ее ненависти, но зато она бы почувствовала его смерть, ощутила бы в себе его последнее содрогание.
Он уронил руку на свой член и начал дрочить. Она смотрела, как грубо и умело он довел себя дюжиной быстрых движений. Когда он стал кончать, она поцеловала его в губы и удалилась.
Ночь. Трава все еще хранила отпечаток тела Ладона. Его образ ярко сиял среди звезд. Геракл в одиночестве сидел под священным деревом. Он больше не понимал смысла своего путешествия, да и было ли путешествие вообще? До сих пор он приступал к каждому заданию с легким сердцем, нимало не заботясь ни о том, что было до него, ни о том, что будет после. Он принимал вызов и шел дальше. Он делал то, что должно, ни больше ни меньше. Это был его рок. Рок нельзя ни понять, ни оспорить.
Сегодня все было по-другому. Сегодня впервые в жизни он задумался о том, что делает. Он задумался о том, кто он такой.
Ладон сказал, чтобы он возвращался домой. А что если и правда? Что если сейчас он выйдет из сада и повернет прочь? Он мог бы найти корабль, сменить имя.
Он мог бы оставить позади Геракла — простой отпечаток во времени, такой же, как остался от Ладона и исчезнет, когда трава немного подрастет. Что если согнуть будущее так же легко, как железный прут? Разве нельзя уклониться от судьбы, и пусть себе поворачивает, куда ей заблагорассудится. Что удерживает его, не дает ему двигаться, что заставляет его тяжко влачить свою жизнь, словно огромного быка — неподъемный плуг? Почему он терпит иго Геры?
И тогда в первый раз в жизни он подумал, что несет свое собственное иго и ничье больше.
Он посмотрел на звезды. Прямо над ним блистало созвездие Рака, еще один его недруг, поднятый Герой на небеса. Гигантский рак вцепился ему в ногу, когда он сражался с Гидрой. Он раздавил его тогда, но теперь его враг вновь насмехается над ним с высоты, невредимый и недосягаемый навеки.
Рак. Небесный знак Дома.
«Иди домой, Геракл»… Нет, он уже никогда не пойдет домой. Слишком поздно.
Геракл встал с травы, подхватил отрубленный хвост Ладона, перепрыгнул через стену и отправился обратно к Атласу. По дороге он изловил сонную лесную свинью и взвалил на плечо, чтобы зажарить на костре и съесть. Внешне это снова был Геракл — грубый, прямой, безмятежный и готовый действовать. Внутри же какая-то его часть терзалась — нет, не сомнениями, он не сомневался в том, что должен был сделать, — но одним-единственным вопросом. Он знал,
О чем он и сказал Атласу, когда они ужинали вместе под сводом небес.
— Почему мы все это делаем, старик?
— Делаем что?
— Ты держишь мир, а я уже двенадцать лет избиваю змей и ворую фрукты. Единственное, что во всем этом было хорошего, так это похищение Ипполиты, царицы амазонок; когда я ее поймал, она не хотела со мной даже разговаривать. Независимые женщины, так их. Я прямо не знаю, что на самом деле хуже — зависимые бабы, которые мычат и молятся на тебя круглые сутки, или эти равнодушные суки.
— И что же случилось с Ипполитой?
— Естественно, я ее убил.
— Я знал ее когда-то.
— Прости, дружище.
Пауза. Атлас молчит.
Геракл выдул еще один мех вина. Ему не хотелось думать. Мысли роились вокруг его головы, словно шершни, и злобно жужжали.
— Так вот я, Атлас, и говорю: почему?
— Нет никаких почему, — ответствовал Атлас из темноты.
— В этом-то и весь ужас, — говорил Геракл. — Всегда есть какое-то «почему» вот здесь, или здесь, или здесь… — и принялся колотить себя по голове, словно пытаясь прибить назойливо гудящие мысли.
Атлас сказал:
— Когда склоняешься под бременем мира, вот как я сейчас, слышишь все, чем занимаются люди, и чем больше они пытаются вопрошать судьбу, тем больше понимаешь, сколь это тщетно. Я слышу, как они строят планы на завтра, и той же ночью умирают. Я слышу, как женщины кричат в муках, а их дети рождаются мертвыми. Я слышу, как дышит загнанный человек, и вдруг его отпускают на свободу. Я слышу, как купец едет домой из порта с полными сундуками товаров, и грабителей, которые поджидают его на большой дороге, чтобы забрать все, что у него есть. Нет никаких «почему». Есть только воля богов и человеческая судьба.
— Я самый сильный человек в мире, — говорит Геракл.
— За исключением меня, — ответствует Атлас.
— И я не свободен…
— Нет такой вещи как свобода, — говорит Атлас. — Свобода это страна, которой нет на карте.
— Это дом, — отвечает ему Геракл. — Если, конечно, дом — это то место, где ты действительно хочешь находиться.
Потом Геракл попытался сбросить дурное настроение.
— Так ты думаешь, что сильнее меня, Атлас? А сможешь удержать Африку на своем болте?
Атлас расхохотался, к несчастью для земли, которая ощутила это как сильное землетрясение. Геракл уже вытащил наружу свой собственный болт и яростно наяривал его, заставляя встать.
— Давай, ставь ее сверху. Присобачь мне туда хоть целый континент.
— Ты пьян, — сказал Атлас.
— Я сегодня видел Геру. Господи, ну что за сука. Знаешь эту историю про Млечный Путь, который получился из молока, которое я срыгнул, когда она кормила меня грудью? Только это было не молоко, а вот это вот дело, просто она слишком леди, чтобы сказать правду.
Геракл был уже готов кончить.
— Устроим снег в Гималаях, а, парень?
Он откинулся на спину, рассыпая звезды.
— Давай, Атлас, теперь ты.
— У меня все руки заняты.
— Я тебе помогу, если хочешь, — как друг другу.
— Я слишком устал.
— Ты говоришь, как девчонка.
— Попробуй, подержи мир.
— Я же тебе сказал, я сделаю это завтра. На кончике носа, как морской котик.
Он всхрапнул.
— Спокойной ночи, Геракл, — промолвил Атлас.
Ответа он не дождался.
Храп Геракла сотрясал мироздание. Атлас, как всегда, смотрел вперед, вперяя взор в бесконечность пространства, жалея, что не может стать его частью, хотя бы на один час.
Наступившее утро глумливо уставилось на героя. Пришло время выполнять обещания. Вставал животрепещущий вопрос, как Геракл физически сумеет снять Космос с плеч Атласа, не уронив его при этом. После непродолжительной дискуссии договорились, что Геракл потихоньку заползет на спину Атласу, как спаривающаяся улитка, и осторожненько столкнет мир себе на плечи.
План неплохо сработал, за исключением того, что богов на Олимпе перевернуло в кроватках, и метеор размером с город шлепнулся на землю, потопив часть Сицилии.
Атлас почувствовал, как чудовищная ноша соскользнула с его тела, и обернулся поблагодарить Геракла, который был красен, как гранат. Его мышцы окаменели.
— Потом будет полегче, — успокоил его Атлас.
— Просто сходи и принеси яблоки, — это было все, что герой смог из себя выдавить.
Атлас растер ноги и поясницу. Он уже забыл, что такое стоять прямо. Он вытянул руки над головой, наслаждаясь хрустом суставов и медленным расслаблением широчайших и трапециевидных, не веривших своему счастью. Он двинулся через небеса, отбрасывая с дороги звезды, словно мелкие камешки. Он шагнул из облаков, как человек выходит из залитой туманом лощины. Он снова был на земле. Он был прекрасен и гармонично сложен. Он снова был в своих пределах. Он осмотрелся в поисках своего сада и нашел его.
Когда Атлас толкнул тяжелую, покоробившуюся деревянную дверь, его хорошее настроение улетучилось. То, с чем не справилось время, довершили Геракл и Ладон. Земля была сожжена и запятнана огненным ядом дракона. Там, где Геракл перебирался через стену, кладка частично обрушилась. Теплицы, шпалеры, столбики и проволочки, привязывавшие к стене абрикосовые деревца, были поломаны и перекручены. Что еще оставалось из плодов, было потоптано и пожрано насекомыми и птицами. Добрый чернозем, который он заботливо рыхлил и вскапывал, зарос спутанной травой. У сарая прохудилась крыша.
Сад являл собою символ постигших Атласа потерь. Он лишился всего, что было для него важно, — своих дочерей, душевного мира и покоя, своих мыслей, своей свободы и гордости. В ярости он схватил ржавый серп, почистил его о кожаный пояс, заострил о камень и принялся срезать бессовестно разросшуюся траву.
К вечеру скопилась огромная куча сорняков и сухих веток. Атлас сложил их в виде погребального костра. Языки пламени лизнули небо; даже Геракл почувствовал жар на шее и задумался, чем это там занят Атлас. Густой дым оскорблял богов, которые прекрасно знали, что это не жертвоприношение, и потому сам Зевс решил вмешаться. Он сошел в сад инкогнито в виде простого старика с натруженными руками, одетого в ослиную шкуру.
— Господин Атлас вернулся в сад Гесперид?
— Кто ты такой? — спросил Атлас, подбрасывая в огонь охапку крапивы.
— Меня зовут Парсимоний[7]. Мне нечего беречь и нечем делиться, но я попытаюсь помочь тебе, как смогу.
— И как же это ты можешь помочь мне? — поинтересовался Атлас.
— Предупредив тебя, что это Зевс назначил тебе наказание, и он же может его ужесточить.
— Ты, кажется, много знаешь о Зевсе.
— Я человек верующий.
— Почти все низкие люди так себя называют — они думают, что это извиняет их поступки.
— А чем ты извинишь свое поведение?
— Можешь передать всемогущему Зевсу, что его внебрачный сын Геракл сейчас держит мир вместо меня.
Об этом Зевс ничего не знал, равно как и о встрече с Герой в саду. Как большинство женщин, Гера была достаточно осторожна, чтобы не говорить мужу всего.
— Геракл несет свое собственное наказание.
— Он достаточно силен, чтобы ненадолго понести свое вкупе с моим. Кроме того, ему хотелось подумать.
Это окончательно доконало Зевса. Настоящие герои не думают.
— И о чем же он там думает?
— Ты слишком любопытен, ослиная шкура, — промолвил Атлас, который уже начал угадывать подлинную личность незваного гостя. — За что купил, за то и продаю — Геракл думает о себе. Да, Геракл, который родился с каменными мышцами и камнем промеж ушей, спросил меня прошлой ночью, почему он должен слушаться приказов богов. Мне кажется, что это глупый вопрос, даже едва ли вопрос как таковой, но это первый вопрос, который Геракл задал в своей жизни, помимо «куда?» и «ты замужем?»
— И что ты ответил? — поинтересовался Зевс.
— А ничего. Если нет вопроса, не будет и ответа. Никто не может спрашивать у богов «почему?»
После этой ремарки Зевса немного отпустило. Он ни минуты не сомневался, что даже если Гераклу взбрело в голову подумать сейчас, впредь он этим однозначно заниматься не будет. На самом деле он боялся, что Атлас начнет понимать, о чем сдуру спросил Геракл.
— Ты хорошо ответил, Атлас. Я уверен, что Зевс закроет глаза на твою маленькую экскурсию.
— А я уверен, что Зевс ничего о ней не знает, — ввернул Атлас.
— Быть может, ты прав. Некоторые вопросы лучше вообще не задавать. Если бы меня спросили: «А где сейчас Атлас?», я бы честно ответил: «Где же еще ему быть — конечно, на своем обычном месте».
Парсимоний тяжело поднялся с земли, поклонился Атласу и покинул сад. Как только он ступил за порог, Атлас подтянулся на руках над краем стены, чтобы посмотреть, куда отправится его ночной посетитель. Парсимоний растворился в воздухе, оставив лишь легкий завиток золотистой пыли.
— Натурально, это был Зевс, — сказал гигант сам себе, и какая-то тень легла ему на сердце, хотя он и не мог сказать точно, что же это было.
Тем временем Геракл отнюдь не наслаждался. Мир оказался гораздо тяжелее, чем он мог себе представить. Его сила была в действии, а не в выносливости. Он любил короткую бурную схватку, а потом хорошо пожрать и отоспаться. В силе он не уступал Атласу, но вот характером подкачал. Гера сказала правду. Сила Геракла была лишь прикрытием его слабости.
Никто в своем уме не станет спорить с мужиком, который в два раза выше, в два раза тяжелее, в два раза раздражительнее и в три раза самодовольнее тебя. Попробуй поспорить с Гераклом, и от тебя мокрого места не останется. Так что прав он был всегда. Стоит такому притащить в ремонт свою колесницу, как тут же раздается: «Все вон! А-а, мистер Геракл, мы как раз свободны, давайте-ка мы ею займемся!» — и пара сотен не столь крутых колесниц с переломанными осями может рассыпаться в прах, пока Гераклова эксклюзивная гоночная модель гордо рулит в начало очереди.
Вешали колесо и мыли колесницу за счет гаража — разумеется, в качестве любезности. Геракл всегда делал из своей пароконной повозки помойку на колесах; она была вечно набита пустыми мехами из-под вина, объедками вчерашних голубей и прочими следами жизнедеятельности.
Какая разница.
Пока колесницу приводили в порядок и начищали до блеска, Геракл сидел на охапке соломы и рассматривал картинки с нимфами. Иногда к нему подходили и просили автограф, и тогда он царапал свое имя заостренной косточкой на восковых табличках. Он никогда ни за что не платил, а если бы его попросили, убил бы просящего. Его жизнь была проста. Он был совершенно простым парнем.
Женщины были нужны ему, как дрова, — чтобы было, во что всаживать свой топор, и для обогрева. Он любил раздвигать женские ножки и толчком входить внутрь. Ни одна женщина ему еще не отказала. Таково было его обаяние.
Вот и вся история. Ни одна из тех, кто попытался ему отказать, больше не могла ничего поведать. Ипполите почти удалось от него отделаться. Стоя над ее изможденным телом, он ощущал жалость. Он преследовал ее целый год — или то была Керинейская лань? Он уже не помнил. Это была долгая, изматывающая погоня через леса, и единственная женщина, которую он так долго не мог догнать. И она бы сбежала, если бы компания Геракловых друзей не устроила на нее засаду в горах.
Он стоял над ней, его пот капал ей на лицо, ему хотелось ласково помочь ей встать на ноги и как следует накормить. Он даже думал на ней жениться. Он так и спросил: «Ты выйдешь за меня?» — стоя над нею и помахивая своей дубинкой. Она ответила что-то вроде, что амазонки никогда не выходят замуж. Глупость какая-то. И тогда до него дошло, что она всего лишь женщина, ничем не лучше остальных, и совершенно не в состоянии понять, что для нее действительно хорошо. Он немного поколебался, а потом сшиб ей голову, как обезглавливают пустынный кактус, чтобы добыть воду.
Кровь залила ему ноги. Там до сих пор оставалось немного, под ногтем большого пальца, маленький мазок краски, вроде тех, которыми богачи метят свою собственность, чтобы уберечь ее от воров.
Бедный Геракл. Молоко Геры и Ипполитина кровь. Мужчина, отмеченный женщинами.
А потом ему в голову пришла одна очень неприятная мысль.
Что если Атлас никогда не вернется?
Атлас пошел за тремя золотыми яблоками.
Потянувшись к первому, он почувствовал, как земля содрогнулась у него под ногами, и вынужден был прислониться к стволу дерева. Кора была прохладной и серебристой; яблоко упало ему в ладонь бликом жаркого золота. Словно кто-то другой сорвал его и отдал ему. Он беспокойно оглянулся. Вокруг не было никого. Лишь прозрачная прохлада ночи.
Атлас положил плод в карман и протянул руку за вторым. На сей раз он услыхал стон, да, несомненно, это был стон, и ощутил страшную боль в груди. Его шатнуло и бросило спиной на яблоню, а яблоко, совершенное и незапятнанное, скатилось по его плечу прямо в руку. Вот оно, покоится в чаше ладони, как маленький мир во всей своей безмятежной законченности.
Атлас долго смотрел на него. Ему казалось, что под полупрозрачной кожицей можно различить очертания континентов и едва уловимый блеск рек, бегущих из одной страны в другую. Он засмеялся; любовь и гордость охватили его. И вновь то самое невыносимое стеснение в груди. Ему захотелось заплакать, чтобы слезы дождем пролились на яблочное золото.
Он не привык чувствовать. В бесконечные часы одиночества он искал спасения в мыслях. Он сам придумывал математические задачи и сам их разрешал. Он вычислял пути звезд. Он пытался постичь судьбы богов и людей и создавал в уме великую историю мира. Эти мысли помогали ему остаться в живых. Эти мысли не давали ему чувствовать. Да и что ему было чувствовать, кроме боли и неимоверной тяжести?
Теперь же, когда он глядел на этот крохотный мир, его посетило чувство, которое он боялся узнать. И которому не смел дать имя.
В это время у Геракла, чью силу сковывала полная невозможность двигаться, был приступ паники. Он был один. Кругом не было ни огня, ни света, ни запаха еды. Никто не слушал его истории, никто не хотел с ним пить или восхвалять его подвиги. Единственным его собеседником был пресловутый шершень, который кружил где-то над ухом, мысле-оса, безжалостно жужжащая: Почему? Почему? Почему?
Атлас в саду отложил второе яблоко и потянулся за третьим. В голове у него раздался грохот; перед глазами, золотая, как яблоко, сверкнула молния, сбила третий плод с самой верхушки дерева и швырнула ему в руки. Атлас попытался поймать его, и земля кинулась ему навстречу. Яблоко было тяжелым, словно мысль. Оно лежало в траве прямо перед ним, но как ни старался, он не мог до него дотянуться.
Атлас испугался. Он был сыном Матери-Земли, и стоило ему коснуться ее, как к нему возвращались силы. Его родной брат Антей сошелся врукопашную с Гераклом, и долгое время казалось, что Антей победит, потому что всякий раз, когда Геракл швырял его на землю, тот поднимался с новыми силами.
До Геракла, у которого в минуты опасности обычно просыпалась способность соображать, наконец дошло, что для победы ему нужно поднять Антея над головой и раздавить ему ребра. Что он немедленно и сделал.
А сейчас Атлас в своей стихии и не может поднять с земли яблоко. С огромным трудом он подкатил его поближе к себе и теперь лежал, бессильно глядя на золотой блик в зеленой траве.
Вынужденное одиночество научило его сосредоточению. Он бродил по миру, всегда занятой и целеустремленный, организуя, строя, устраивая, взращивая лозы, делая вино, продавая его, снабжая богачей драгоценными каменьями, ведя беседы с сильными мира сего. Он и сам был одним из них.
Обладающие властью многого не замечают. Им нет в том необходимости. Замечают за них другие.
Атлас, хранитель мира, один во всем мироздании научился читать любой звук, любой знак. Он всегда знал, когда будет шторм или землетрясение. Он слышал запах гари, когда сталкивались и взрывались звезды. Он различал даже легчайшие звуки — человека, ворочающегося с боку на бок у себя в кровати, тревожный крик птицы, когда гиена тенью скользит в ночной тьме. Он слышал, как скалы сминают вчерашнюю жизнь в окаменелости. Он слышал треск падающих деревьев, когда человек расчищал себе место в лесах.
Сейчас, лежа лицом в траве, он слышал вопли ярости из Тартара, где обитали мертвые, где томились его братья, ненавидевшие смерть, алкавшие жизни, сгрудившиеся в тесном лимбе вечности, раздираемые желанием вновь ощутить время.
Атласу никогда не хватало времени для всего того, что он любил делать; теперь, обретя бессмертие, он нес бремя вечности. Вовек оставаться неизменным. Вечно выполнять одну и ту же задачу.
Он слушал. Он слышал, как женщина давит жуков в ступе, чтобы получить пурпурную краску, и представлял, что так будет всегда. Это была ее работа, и хотя она могла пойти поужинать или даже выпить, или пойти навестить друзей, или спеть песню — ее жизнь никогда не изменится. Да и какое ей до всего этого дело? Атлас прислушался в надежде уловить ее вздох — нет, она так и не вздохнула — она напевала и стучала пестом в ступе, и ее мысли были где-то далеко, с возлюбленным или с детьми, где-то в ласковом мареве теплого дня.
Хотел ли он сейчас, сию минуту, обменять свою жизнь на ее, отдать ей мир и взять ее ступу и пест?
Он обманывал себя. Когда он молил об освобождении от своего чудовищного бремени, на самом деле он его не хотел.
Он все еще был Атласом. Он был Господином Вселенной, чудом мироздания.
Его наказание было очень мудрым. Оно тешило его тщеславие.
Он взглянул на яблоко. Впервые он подумал, что и сам приложил руку к своей каре. Почему он восстал против богов? У него было все. Все на свете. У него было свое царство, у него была власть. Боги действительно возмутили афинян против атлантов, но что им дала эта война? Его прекрасные города и гавани покоились на дне морском. Интерьеры дворца украшали рыбы. У него больше не было мира, который он мог бы назвать своим.
Почему он не распознал собственных границ, а если все-таки распознал — почему ненавидел их всеми силами души?
Снова границы… Границы и желание…
Так уж заведено, что человек должен делать свое дело и бороться с миром. От века так повелось, что он должен принять вызов своей судьбы. Что происходит, когда солнце в своем дневном пути достигает зенита? Разве утро гибнет, когда становится днем, а день — когда превращается в тихий вечер и затем в усыпанную звездами ночь?
Гераклу было сейчас страшнее, чем когда-либо в жизни. Он мог принять любой вызов, кроме того, что заключался в отсутствии вызова. Он знал себя лишь в пламени битвы. Он определял себя, отталкиваясь от противоположностей. Сражаясь, он чувствовал, как работают мускулы, как кровь мощным потоком бежит по телу. Сейчас он не ощущал ничего, кроме бремени мира. Атлас был прав, мир был слишком тяжел для него. Он не мог нести эту тяжесть. Он был не в силах выносить это медленно вращающееся одиночество.
Атлас почувствовал, что рядом кто-то есть. Гера стояла под деревом, окутанная покрывалом.
— Атлас, — промолвила она, — почему ты лежишь на земле?
— Тебя послали, чтобы покарать меня?
— Возьми яблоко, Атлас, — сказала она.
— Я не могу. — Атлас засмеялся. Его поза и впрямь была нелепа.
— Атлас, ты знаешь, что это за дерево?
— Это твое дерево. Его подарила тебе Мать-Земля.
— А что есть величайший ее дар?
— Познание прошлого и будущего.
Земля древна. В ней заключено все знание мира. Она хранит память обо всем, что произошло с начала времен. О первых днях она говорит мало и на языке, которого уже никто не понимает. С течением времени ее тайнопись становится все яснее. Ее грязь и лава несут послания из прошлого.
— Яблоки, которые ты сорвал, — это твое собственное прошлое и будущее, — сказала Гера.
Атлас почувствовал страх. Кончики его пальцев касались будущего, и он не мог даже пошевелить его.
— Третье яблоко — это дар, — сказала Гера. — Созданный из твоего прошлого и указующий в будущее. Каким оно будет, Атлас? Ты один можешь решить.
— Почему Геракл не мог сорвать яблоки сам?
— Один раз он уже обокрал меня. Больше этого не случится.
— Зачем тогда ты послала Ладона стеречь дерево?
— Тот, кто сорвет яблоко, станет подобен богу и познает прошлое и будущее, как если бы они стали для него настоящим.
— Это было бы благословением для людей.
— Это стало бы для них проклятием, — отвечала Гера. — Люди погрязли в невежестве, потому что знание убьет их. Все, что человек узнаёт, он рано или поздно обращает себе во зло. Твой брат Прометей похитил для них огонь, и что же люди сделали с этим даром? Они научились сжигать дома и посевы своих соседей. Хирон научил вас медицине, и что же вы стали делать? Яды. Арес дал вам оружие, и какое применение вы нашли ему, кроме уничтожения себе подобных? Даже ты, Атлас, получеловек-полубог, даже ты разрушил самый прекрасный город на земле. Ты предпочел уничтожить свою страну, чем видеть, как другие собирают твой урожай. Ты предпочел потопить свои корабли, чем видеть их под парусами врагов.
— Боги пошли на нас войной, — возразил Атлас.
— Тогда ты облегчил нам задачу и сам стер себя с лица земли.
— Почему ты говоришь со мной об этом?
— Чтобы помочь тебе сделать выбор.
— У меня нет выбора.
— Именно это ты и сказал, когда пошел войной на богов.
— Выбора вообще нет. Есть только рок. Никто не в силах его избежать.
— Посмотри на дерево, Атлас.
Атлас перевернулся на другой бок и посмотрел на дерево. Оно источало странное сияние. Плодам не было числа.
— Ты выбрал три яблока. Твой выбор был случаен или осознан?
— Когда я посмотрел на дерево в прошлый раз, там было только три яблока.
Атлас был озадачен. Он помнил, что дерево всегда ломилось от плодов, как и сейчас, но когда он пришел к нему, чтобы сорвать яблоки для Геракла, на нем действительно оставалось лишь три — те самые три, которые он в итоге и выбрал.
— Это было не видение, Атлас. Ты просто не смог увидеть дерево, как оно есть. Не смог увидеть все многообразие мира. Все эти варианты прошлого — твои, как и будущего, и настоящего. Ты мог выбирать тысячей разных способов. Но ты этого не сделал.
— Неужели мое будущее обязательно должно быть таким тяжким? — спросил Атлас.
— Это твое настоящее, Атлас, — ответила Гера. — Твое будущее становится тяжелее день ото дня, но оно не непреложно.
— Как же мне избежать своего рока?
— Ты сам должен выбрать себе судьбу.
Гера исчезла, и Атлас вновь остался один. Он легко поднял яблоки с земли. Он так и не понял, что пыталась втолковать ему Гера, и подозревал, что на самом деле ему все равно. Пора было идти назад к Гераклу. Его единственным намерением было убедить героя подержать мир еще немного.
Геракл дремал…
Ему снилось, что он был секундой в одном-единственном дне. Нотой, сорвавшейся со струны, прозвучавшей и исчезнувшей навсегда. Звоном Ладоновой чешуйки. Он был свистящим шепотом Гидры. Он был стуком копыт Артемидиной лани. Он был колокольчиком коровы, глухим нижним «соль» утробы Эриманфского вепря, мелодичным визгом Диомедовых кобыл, пронзительным, едва доступным слуху воплем Стимфалид, гармонической басовой нотой Немейского льва, мычанием Критского быка. Он был громом воды, бегущей через Авгиевы конюшни, он был скулящим плачем собаки и последним вздохом умирающей женщины.
А потом он вновь стал самим собой и метался в собственной плоти, словно это была рубашка, которую он отчаянно пытался с себя сорвать. Он был звуком своей собственной агонии.
Он проснулся весь в поту. Он не мог даже отереть лоб. Мутным взглядом он уставился в звездный простор вселенной и подумал: интересно, а если крикнуть достаточно громко, может быть, кто-то ему ответит.
Ни звука. И все же звук был, и он его ненавидел. Этот звук жужжал, жужжал, жужжал вокруг его головы.
— АТЛАС, — закричал он. — АТЛАС!
И гром прокатился и затих где-то в земных горах.
— Незачем так орать, — сказал Атлас. — Я тебя прекрасно слышу.
Он был тут, высокий, улыбающийся; он стоял прямо перед Гераклом, блаженно свободный от любого бремени. Геракл почувствовал, как его лицо и шея запылали от зависти.
— Ты принес яблоки? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и хладнокровно.
Атлас полез в карман и вытащил три яблока, все еще сияющих странным светом.
— Я отнесу их Эврисфею вместо тебя, — сказал он.
— И слушать не хочу, парень, — отозвался Геракл. — Ты и так уже сделал достаточно.
— Мне вовсе не трудно, — возразил Атлас.
— Ты же не хочешь сказать, что проделаешь весь этот путь туда и обратно, только чтобы передать кому-то там фруктовую посылку?
— Ну, я подумал, что мог бы заодно навестить дочерей, — признался Атлас.
(«Дерьмо собачье, — подумал Геракл. — Эти девки оставят его у себя навсегда».)
— Ты ведь не устал? — спросил Атлас.
— Устал? Нет, парень, мне тут нравится, смена рода деятельности, ну, ты понимаешь, никаких проблем.
— Вот и ладненько, — сказал довольный Атлас. — Тебе еще что-нибудь нужно, прежде чем я уйду?
Геракл занервничал. Если он сейчас примет неправильное решение, Атлас просто уйдет, и только его и видели. Геракл не мог снять с себя мир без посторонней помощи, зато Атлас вполне мог оставить его тут навсегда.
— Раз уж ты спросил, я бы хотел подушечку на голову — слишком уж давит. Чертова Швейцария.
— А что такое со Швейцарией? — заинтересовался Атлас.
— Горы, парень. Они впились мне в шею под черепом. Это может плохо кончиться.
Атлас был добросердечен по натуре и не хотел видеть, как страдает Геракл. Он порылся в сумке и вытащил большой кусок бараньей шкуры, из которого вполне можно было свернуть подушку. Он склонился над Гераклом и попытался пристроить ее ему на шею.
— Маттерхорн, старик…
— Чего?
— Под Маттерхорн ты ее так просто не засунешь. Слушай, подыми-ка мир на секундочку, а я присобачу ее себе на плечи, тогда у нас все получится. Только не раздави яблоки, я тебя умоляю.
Ничего не подозревающий Атлас кивнул и наклонился, чтобы положить драгоценные яблоки на пол мироздания. Потом, слегка крякнув, он скатил мир с Геракла и взвалил себе на голову.
Геракл быстро подхватил яблоки.
— Устраивайся поудобнее, дружище. Я не вернусь, — сказал он.
На мгновение Атлас потерял дар речи. Внимательно изучив радостный оскал Геракла, он осознал, что его подло обманули. Да, мозгов у Геракла не было, но вот хитрости — хоть отбавляй.
Что ему оставалось делать? Ему захотелось свалить вселенную на Геракла, переломать ему все кости, разбить мироздание вдребезги, взорвать время и заставить историю начаться с начала.
— Да ладно тебе, Атлас, — сказал Геракл. — Ты и так неплохо прогулялся.
Медленно, словно чтобы не пролить ни капли молока из чаши, Атлас опустил Космос себе на плечи и согнулся под бременем. Он проделал это с такой легкостью и грацией, с такой почти любовной нежностью, что на мгновение Геракл почувствовал стыд. Он бы с радостью разбил этот мир на кусочки, если бы это могло его освободить. Он понимал, что Атлас мог в любой момент сделать это, но не делал, и он уважал его и ничем не мог помочь.
— Прощай, Атлас, — сказал Геракл. — И спасибо…
Геракл шел прочь в своей львиной шкуре, помахивая палицей из цельного оливкового ствола, с яблоками Гесперид в поясе. Рукой он оттолкнул с дороги парочку звезд и начал растворяться в ткани времени, и Атлас видел, как его прошлое, настоящее и будущее исчезают вместе с ним. Теперь его жизнь не имела ни пределов, ни ограничений. Перед ним было ничто, и разве не этого он давно и так страстно хотел?
Но вот почему это ничто было тяжелым, как пустота?
Он посмотрел назад и на какое-то мгновение потерял из виду вселенную, которую держал на спине. Вместо нее там был он сам, чудовищный и тяжелый; маленький Атлас, отчаянно пытающийся удержать на спине огромного, словно мир, Атласа.
А потом видение пропало.
Геракл отнес яблоки Эврисфею.
Радостный, что покончил с этим бакалейным подвигом, он отправился на юг и основал на пути стовратные Фивы, которые нарек в честь своего родного города.
В честь там или нет, место рождения или не место рождения, а Геракл вскоре устал от городской жизни. Бросив свои роскошные одеяния и полночные пиры, он как следует выбил свою львиную шкуру (уже местами траченую молью) и пустился в путь, который в конце концов привел его к подножью Кавказских гор. Там, живьем прикованный к скале, Прометей коротал вечность, никто уже не помнил с каких пор.
Геракл понял, что где-то поблизости находится Прометеева тюрьма, когда в бледном сиянии утра увидал над головою нарезающую круги тварь, видом смахивающую на грифа. Каждое утро она с завидной пунктуальностью являлась терзать его печень, которая за ночь отрастала вновь, чтобы титан вечно нес наказание за кражу огня у богов.
Не желая, чтобы его увидели, Геракл спрятался за скальным выступом и молча смотрел, как тварь подлетала все ближе и ближе, как ее крючковатый клюв принялся царапать и рвать бледную плоть Прометеева живота.
Лицо титана исказилось, будто в агонии, но изо рта не вырвалось ни звука. Спина Прометея судорожно вжалась в скалу, когда птица разорвала ему брюшные мышцы и засунула голову вместе с шеей в живот, чтобы достать печень. Копаясь во внутренностях, гриф хлопал огромными крыльями, чтобы сохранить равновесие, и танцевал, впиваясь когтями в бедренные кости жертвы.
Печень уже наполовину свисала из истекающей и булькающей кровью раны; гриф ухватил ее поудобнее клювом и яростно рванул. Прометей издал вопль. Хищник взмыл в небеса со свисающей из клюва печенью, роняя капли крови и ошметки плоти на холодные скалы.
Прометей потерял сознание.
Геракл выбрался из укрытия и поднес мех с водой к его запекшимся губам. Прометей пришел в себя и поблагодарил его. Геракл из жалости прикрыл его рану от слепящих лучей солнца и полчищ мух, от которых тот страдал все светлое время суток.
Титан спросил Геракла, не видал ли тот его брата Атласа, и в его памяти неожиданно всплыло видение той бесконечной нежности, с которой Атлас вновь взвалил на себя невероятное бремя мира. Герой ласково отер лоб страдальца и пообещал ему в тот же день пообщаться с Зевсом на тему прекращения наказания.
Умиленный собственной добротой, он ушел, оставив Прометею мех с водой с засунутой в него соломинкой для питья.
Когда Гераклу было чего-нибудь нужно, он обычно начинал с истошного вопля: «ЗЕВС! ОТЕЦ ЗЕВС!» Вот и сейчас его голос прокатился по горам, вызывая небольшие лавины и ледниковые оползни.
Зевс как раз был с Герой, наслаждаясь интимностью момента на золотой кушетке, и Гера, изящно приподняв одну бровь и улыбаясь про себя, оттягивала момент кульминации.
Геракл начинал сердиться. Когда криков оказывалось недостаточно, он пускал в ход палицу, поэтому он взбежал на вершину самой высокой горы и, невзирая на безжалостно пылавшее солнце, принялся долбиться в небо.
Боги почувствовали толчки, и кое-кто даже поинтересовался, не собираются ли гиганты во второй раз штурмовать Олимп. Выяснять причину шума послали, как всегда, Гермеса. Увидев Геракла, методично пытающегося расколоть пополам небесный свод, он так испугался, что согласился доставить царственного смутьяна во дворец тучегонителя.
Зевс ни о чем не подозревал, пока Геракл пинком не распахнул дверь спальни и не обнаружил отца на мачехе. Гера повернула к нему свое прекрасное лицо и выдала один из тех ядовитых взглядов, которые Геракл так ненавидел. Его член исполнил серию па, достойных кенгуру.
Спустившись с Геры и заботливо прикрыв ее златотканым покрывалом, Зевс повернулся к сыну и вопросил:
— Чего на сей раз тебе надобно от богов?
— Прости Прометея, — без обиняков заявил Геракл. — Он уже достаточно настрадался.
— Милосердие убийцы, — промурлыкала Гера, глядя в потолок. — Ну-ну.
Зевс давно уже раскаивался в жестоком наказании, наложенном на Прометея, и был бы рад его простить. Но даже бог не в силах взять назад свое слово, и потому Зевсу пришлось не отменить наказание, а придать ему символическую форму. До скончания века Прометей должен был носить кольцо, сделанное из звена его цепи и украшенное камнем с Кавказских гор. Со своей стороны Геракл обещал убить орла.
— Полагаю, тебе это понравится, — заметила Гера, скользнув мимо в шелковом хитоне и небрежно коснувшись его небритой щеки пахнувшей миррой ладонью. Когда она исчезла, Зевс пожал плечами и слегка пихнул своего дюжего сына в спину, словно говоря: «Ничего не поделаешь — женщины!»
Всю ночь Геракл просидел подле Прометея, пока перед самым рассветом его рана наконец не закрылась. Прометей жестоко обгорел на солнце, но его живот оставался белым, как у младенца, потому что кожа каждый день обновлялась.
Геракл задремал, и его сны были полны бьющихся крыльев и блуждающего по чреву огня. Ему снилось, что он вновь несет на плечах мир, но у мира откуда-то взялись острый клюв и когти и он методично пытается освежевать своего носителя. И вновь его обуяло желание сорвать с себя плоть, как старую рубашку.
Он проснулся в последний момент. Птица уже сидела на Прометее, и ее клюв оставил на его животе длинную красную полосу. Геракл молниеносно наложил стрелу на тетиву и прострелил орлу горло. Он падал широкими кругами, ударяясь о скалы, все вниз и вниз, пока не исчез в ущелье, которое даже невозможно было разглядеть с вершины. Геракл разорвал цепи голыми руками, и тогда, смеясь и плача, Прометей спустился с горы в долину, где люди, для которых он много веков назад похитил с Олимпа огонь, устроили в его честь роскошный пир.
Сам Зевс почтил его своим присутствием, приняв обычную личину странника. Гера прислала свои извинения. У нее болела голова.
Зевс принес с собой Гераклову стрелу и прикрепил ее к небу в созвездии Стрельца. Гераклу это особенно польстило, потому что Гера, как правило, давала место среди звезд его врагам. Он чувствовал, что Зевс наконец-то признал его. Он чувствовал, что, вместо того чтобы наказать, его наконец-то наградили за то, что он герой, завоеватель и просто
Прометей выступил из отбрасываемых костром теней.
— Ты спас меня, Геракл, и я пришел, чтобы поблагодарить тебя.
— Я бы спас тебя еще тысячу раз, если бы понадобилось, — отвечал Геракл.
— Тогда спаси моего брата Атласа. Попроси Зевса простить и его тоже.
Геракл улыбнулся и кивнул, и повернулся спиной к огню и празднику. Он не станет спасать Атласа, как бы он его ни жалел, потому что в мире есть лишь один человек, способный принять на себя его ношу, и Геракл никогда не согласится сделать это еще раз.
Он поднял глаза и увидел Зевса Странника, который глядел на него с таким проницательным выражением, словно знал все его мысли.
Он отвернулся и посмотрел в огонь. И увидел там лишь насмешливую улыбку Геры.
Что я могу сказать тебе о выборе, который мы совершаем?
Судьба есть противоположность воли и решения, а в жизни слишком многое окрашено в цвета судьбы.
Когда я появилась на свет, мать отдала меня чужим. Моего мнения, разумеется, не спросили. Это было ее решение и моя судьба.
Вскоре моя приемная мать тоже отвергла меня. И сказала мне, что я для нее никто, что, собственно, было правдой.
Нести меня было некому, и я научилась нести себя сама.
Моя девушка говорит, что у меня комплекс Атласа.
Когда я была маленькой, у моей кровати стоял ночник в виде глобуса. Аккрингтона на нем не было, да и Англии, по большому счету, тоже, но зато были моря, казавшиеся бесконечными, и я думала, что непременно переплыву их все, но найду место, где мне будет лучше; место, которое будет
Когда я была еще меньше, чем просто маленькой, еще в сиротском приюте, в комнате напротив моего окна была большая люстра в виде шара из белого фарфора. Она была похожа на луну или на другой мир.
Я глядела на нее, пока у меня не начинало все плыть перед глазами, и пока последний трамвай с грохотом не пролетал мимо, туда, где из-за поворота дороги доносились звуки концертино — всей в таких резиновых складочках.
Шар и трамвай были моими друзьями, и их неизменность, их верность позволяли мне вынести и запах скисшего молока, и высокую решетку детской кроватки, и звук шагов по истертому линолеуму, шагов, которые всегда удалялись прочь.
Я тоже хорошо умею уходить. Отвержение и вас учит отвергать. Я отвергла родной город, родителей, отвергла свою жизнь. Я создала себе новый дом и новую жизнь где-то в другом месте, и проделала это не один раз. Я всегда в бегах. Почему же тогда мое бремя кажется таким невыносимым? Что я несу на себе?
Теперь я понимаю, что прошлое не исчезает, подобно миражу. Я понимаю, что будущее, несмотря на всю свою неосязаемость, тоже имеет вес. Мы распяты между притяжением прошлого и будущего. И для того, чтобы разорвать путы этой гравитации, нужна невероятная сила, движущаяся со скоростью света.
Скольким из нас удалось освободиться, сойти с орбиты? Мы лишь дразним себя рассуждениями о свободе воли и праве самим определять течение нашей жизни. Мы верим, что в любой момент можем сделать тот единственный шаг, который отделяет нас от чуда, или что выиграем в лотерею, или что придет мистер Знаю-как-надо и сделает мир новым и прекрасным.
Древние верили в рок, в судьбу, потому что знали, как трудно человеку хоть что-нибудь изменить в своей жизни. Тяж между прошлым и будущим столь силен, что настоящее просто разорвано им в клочки. Мы сдаемся на милость моделей, унаследованных от родителей, и моделей, которые снова и снова воспроизводим в своем поведении. И это бремя действительно невыносимо.
Чем больше я делала, тем больше мне приходилось тащить на себе. Книги, дома, возлюбленные, жизни — все это громоздилось у меня на спине, которая всегда была моим самым сильным местом. Я хожу в тренажерный зал и могу без труда поднять свой собственный вес. Я могу поднять свой собственный вес. Могу поднять свой вес…
Я хочу рассказать историю заново.
Атлас смотрел на Марс.
На Марсе нет жизни. На нем есть что-то вроде атмосферы, тонкой и изменчивой, а на поверхности свирепствуют пыльные бури и ураганы.
На Марсе нет почвы, он покрыт породой, которая называется
Теперь воды нет. По крайней мере, на поверхности. Под нею — слой вечной мерзлоты в милю глубиной. Еще ниже располагаются водоносные горизонты с соленой водой, чья температура замерзания — минус двадцать по Цельсию.
Иногда после полудня на Марсе погода солнечная, как в Австралии. Ночью углекислый газ выпадает на дне долин туманом из сухого льда.
Что нужно, чтобы растопить лед и освободить воду?
Что нужно, чтобы вырастить одно-единственное растение?
Атлас, великий садовник, иногда мечтал, как он пробьет глубокие колодцы во тьму и холод бессознательного и возродит жизнь на покинутой солнцем планете. Как сметет все реголиты и засыплет все плодородным черноземом. Почва — это живая кожа планеты. Он будет лежать в грязи и видеть сны.
А сны его были все те же:
В бесконечной вселенной воображения его не ждало наказание за жажду невозможного. Зачем боги так настаивают на рамках и ограничениях, когда и дураку понятно, что все это не более чем запреты и правила, придуманные, чтобы держать людей в повиновении? Именно так они всегда и карали бунт — лишая даже той малой толики свободы, которая у вас еще оставалась, заключая дух в тюрьму.
Он думал о Востоке и о джиннах, заключенных в кувшины. То, что представляет опасность, лучше держать взаперти. Он был опасен, и потому его тело держали в оковах, чтобы дух не мог освободиться.
В этом они, правда, крупно ошиблись. Его разум всегда презирал границы. Им удалось поймать тело, но не мысль.
У него был сад, и вот теперь его основным занятием было создавать в воображении другой сад, сложный и невероятный, взращенный из ничего и обретший жизнь. Он обнес его стеной, как некогда и сад Гесперид, потому что всегда лучше всего чувствовал себя под защитой этих им самим возведенных стен.
Правда и неправда.
Его стена и дверь в стене, всегда полуоткрытая, когда хозяин был внутри. Запертая, только когда он уходил. Он ревниво оберегал свои границы от вторжений извне — это и было главной причиной того, что он пошел воевать с богами, хотя они бы возразили, что он, в свою очередь, вторгся в то, что принадлежало им. Демаркационные линии, пропускные пункты, пограничные патрули. И все это — во имя свободы. Моя свобода подразумевает ограничения для вас.
Атлас не был дураком, и к тому же в его распоряжении было все время мира, поэтому он знал, что кое-что в ходе его рассуждений было явно пропущено. Он понял это в тот день, когда пошел за яблоками и повстречался с Герой. Он чувствовал, что с того дня в его душе пустило корни нечто новое.
Границы. Желание.
Он ворочал слова, будто камни. Они и были камнями, сухими и унылыми, как марсианский реголит. На них ничего не росло. Именно эти слова ему предстояло раздробить в песок и превратить в добрую почву. А потом поливать, и спать вполглаза, и терпеливо ждать, когда из ничего проклюнется жизнь.
Его маленький личный Марс. Его теперешний дом. Дом без сада.
Геракл опять думал об Атласе…
Где-то там, в вышине, одинокий Атлас не может расстаться со своим космосом, как мальчишка со своим мячиком.
Геракл больше не бывал у Атласа; странная смесь стыда и страха удерживала его. Он сжульничал, чтобы победить, он это прекрасно знал, но зачем винить себя? Есть Гера, есть боги, которые взвалили на него кучу невыполнимых заданий, с которыми не справился бы ни один другой мужчина.
Время сгладило горечь поражения. Мысле-осы вряд ли теперь смогут прокусить его толстую шкуру. Лишь иногда, очень редко, что-то начинало свербеть внутри, и тогда он боролся с навязчивым желанием оторвать себе голову и диском запустить ее в межзвездное пространство.
Впрочем, голова у него была сейчас занята совершенно другими вещами. Он собирался жениться.
Деянира была из тех женщин, которых хотят абсолютно все. Она была дочерью Диониса и унаследовала всю его экстравагантность. Ее тело было праздником, кожа — мягкой, как вино; она обладала неистощимым аппетитом к наслаждениям и могла зажигать всю ночь. Геракл просто не мог желать ничего лучшего.
Он ухаживал за ней в своей обычной манере, безудержно бахвалясь и поигрывая бицепсами.
Он обещал, что возьмет ее с собой, когда отправится на следующий подвиг. Ему была нужна нормальная жена, и кроме того, ощущалась острая нехватка живых законных детей. Тех, кого он сам не убил по ошибке, с радостью прикончили доброжелатели. К тому же ему было пророчество, что если он не умрет в ближайшие полтора года, то проведет остаток своих дней в тиши и покое, наслаждаясь безмятежным счастьем.
Да, настало время остепениться.
Вскоре после свадьбы эти двое вместе отправились путешествовать, счастливые и томные. Путь привел их к быстрой реке. Пока они стояли и соображали, как бы перебраться, к ним подскакал кентавр по имени Несс и предложил перевести Деяниру на спине, пока Геракл преспокойно переплывет на другой берег сам.
Геракл осторожно подсадил жену на мохнатую спину кентавра. Но вместо того, чтобы броситься в воду, Несс вместе с Деянирой неожиданно рванул прочь и увлек ее в чащу леса, где и намеревался учинить над нею насилие.
Геракл мчался по пятам, на бегу натягивая лук, и всадил Нессу стрелу в грудь с расстояния в полмили. Когда стрела настигла его, он как раз стоял, подогнув передние ноги над распростертым телом Деяниры, с которой уже успел сорвать одежды, и с члена у него капало ей на живот. Он рухнул прямо на нее и, умирая, поведал ей, что в возмещение морального ущерба подарит ей одно заклинание. Ей нужно было только собрать его семя, смешать его с кровью от нанесенной стрелою раны, и это снадобье сохранит ей навеки верность Геракла. Вот и все. Он очень сожалеет. Всем спасибо. Пока.
Деянира едва успела прийти в себя и почти в беспамятстве выполнить данные ей инструкции, как, рокоча, словно гром, примчался Геракл, стащил с нее труп Несса и зашвырнул его в кусты. Его так расстроила беззащитная нагота жены, что он немедленно занялся с ней любовью сам, спрятав лицо в ее волосах.
Деянира лежала с открытыми глазами, чувствуя его внутри себя и глядя на быстро несущиеся в небесной лазури облака. Да, Гераклу вечно неймется. У него всегда будет другая женщина — случайная девка, шлюха, любовница, девчонка из таверны, награда за победу, любезность за услугу, военная добыча, крестьянская дочка, богиня. Он никогда не обещал хранить верность. Этого не было ни в его природе, ни в намерениях. Деянира уже решила для себя, что ей все равно. Они были женаты, он прилюдно воздал ей почести, он был отцом ее детей. Она ему нравилась. Да и вообще у них все было хорошо, что, определенно, было ново для Геракла и безмерно удивляло Деяниру. Она умела управлять колесницей, отлично скакала верхом и могла состязаться с ним в стрельбе из лука. Он восхищался ею. Ему с ней было о чем поговорить. Это было лучшее, что он когда-либо имел. Он полагал, что она это знает. Он полагал, что этого вполне достаточно.
В определенном смысле этого и было достаточно, но когда она посмотрела на себя в зеркало реки, то поняла, что боится. Возраста. Как она сможет удержать его, когда ее тело перестанет быть подобно бурливому потоку? Через несколько лет она перестанет вызывать у других мужчин желание похитить ее; они едва будут ее замечать. Геракл просто избавится от нее, как он всегда избавлялся от того, что стояло у него на пути. О пророчестве она не знала. Как и о том, что была единственной.
Она была единственной.
Через некоторое время Геракл отправился взять то, что принадлежало ему по праву.
Он никогда ничего не забывал и не прощал поражений. Еще до свадьбы с Деянирой он собирался жениться на Иоле, дочери царя Эврита. Он выиграл ее в открытом и честном состязании по стрельбе из лука, но отец почему-то отказался отдавать ее. Женатый или нет, но Геракл рассматривал ее как свою собственность.
Это был обычный день — один из многих в жизни героя. Он принес Деянире чай в постель, собрал армию и отправился разбираться с Эвритом. Вскоре город уже пылал, жителей поднимали на мечи, а Геракл ворвался в царский дворец, где принялся методично вырезать всех Иолиных домочадцев. Ловя очередную жертву, независимо от пола и возраста, он приставлял к ее горлу кинжал и орал: «Иола! Скажи, что будешь моей, и этот будет жить!»
Вместо того, чтобы уступить Гераклу, Иола молча смотрела, как ее семью резали у нее на глазах. А потом, пока Геракл вспарывал живот последнему из ее братьев, она взбежала на городскую стену, на самую верхотуру, и прыгнула вниз.
Геракл уронил полумертвое тело и выбежал посмотреть, что случилось. Вместо того чтобы разбиться насмерть, Иола мягко спланировала с оборонительного вала. Страх и юбки удержали ее в воздухе. Когда она достигла земли, Геракл поймал ее в объятия, так что одна рука у него пришлась как раз промеж ее ног. Пока он нес ее обратно, взвалив на плечо, его член стоял колом, а чертовы грязные пальцы прогуливались внутри и вокруг ее девичьей светелки, так что она даже потекла. Девочке еще не доводилось чувствовать ничего подобного, и к тому времени, когда он швырнул ее на скамью в каюте, она уже целовала его с той же страстью, с какой он целовал ее. Она была упругой и уже готовой, и ему это нравилось. Эту он, пожалуй, оставит себе.
Когда Деянира прослышала об этих событиях, она почувствовала к Иоле только жалость и никакого раздражения, но когда Геракл сообщил, что собирается привести Иолу в их дом, чтобы она жила вместе с ними, гордость Дионисовой дщери запылала. Иола была гораздо моложе нее. Иола была влюблена в Геракла или искренне думала, что влюблена. Тот в свою очередь был без ума от своей новой игрушки. Такая жизнь была бы для Деяниры невыносимой, а если бы она пожаловалась… Что ж, тогда Геракл не обратил бы на нее внимания, а, быть может, просто бросил бы ее.
Вскоре пришло послание, сообщавшее, что перед возвращением домой Геракл хотел принести жертвы Зевсу. Для этого он просил Деяниру прислать ему новый хитон.
Это явно был ее звездный час. Она помнила предсмертные слова Несса и потому, запершись у себя в комнате, достала снадобье из тайника в стене.
Клочок шерсти был все таким же мокрым, как в тот день, когда при его помощи она собрала кровь и сперму кентавра. Не было ни теплоты, ни запаха. В общем-то у нее были все причины не верить ему, но, похоже, это был ее единственный шанс. Она тщательно обтерла новый хитон Геракла мокрой шерстью и оставила его сушиться.
Когда привезли хитон, Геракл был в постели с Иолой. Он оставил спящую девушку и вышел в чистую прохладу утра, которая вдруг показалась ему какой-то особенной и неповторимой.
Он воздвиг Зевсу роскошный алтарь, голыми руками убил двенадцать быков и приготовился к жертвоприношению.
После этого он поедет домой. Он заставит Деяниру примириться с Иолой. Он будет счастлив. Жена, любовница, куча детей, разливанное море вина, слава и наконец-то немного покоя. Можно будет даже разбить сад.
Внезапно он подумал об Атласе, молчаливом, как звездный свод. На какое-то мгновение под куполом черепа опять раздалось привычное жужжание. Он стукнул себя по лбу. Жужжание прекратилось.
Деянира сложила и завернула хитон. Потом вернулась в комнату и простерлась на кровати, которую Геракл сам сделал для них. Солнце проникло в комнату, и вдруг она ощутила удушливый запах паленой плоти. Она посмотрела на пол. И увидела маленький кусочек мокрой шерсти. Солнце коснулось его, и он превратился в какую-то дымящуюся, истекающую гноем массу. На ее поверхности лопались пузыри, выпуская вонючий газ; дым уже наполнил всю комнату.
Деянира, шатаясь, поднялась на ноги. Несс обманул ее. Хитон не привяжет Геракла к ней навеки, а убьет его.
Она вызвала самого быстрого бегуна и послала его вдогонку за хитоном. Она поклялась, что если Геракл умрет, она не переживет его. И принялась точить нож.
Геракл приготовил алтарь. Он запалил священный огонь и отошел, чтобы облачиться в чистое. Раб подал ему прекрасный хитон, посланный Деянирой, и надевая его, Геракл благословил свою жену и поклялся себе, что отошлет Иолу, если того хочет Деянира. Он понял, сколь сильно любил ее, и что на самом деле не знал любви до встречи с нею. Иола, конечно, была хороша, но это была всего лишь девчонка. Такой всегда можно обзавестись.
Он выступил вперед, чтобы вылить в огонь благовония, высокий и могучий, как гора. Погруженный в свои грезы, он не слышал шума, который поднялся среди слуг у него за спиной. То прибыл посланник Деяниры и теперь пытался прорваться к нему, а слуги его не пускали. Кто-то закричал: «Геракл!» — но было уже слишком поздно. Когда Геракл повернулся, пламя лизнуло его хитон и выпустило на свободу ужасный яд. Когда он закричал и попытался сорвать с себя рубаху, она прилипла к его коже, и вот он уже рвал и отбрасывал прочь куски своего тела, обуглившиеся и сухие.
Ни один человек не сможет убить Геракла, но лишь мертвому врагу это под силу.
Он помнил пророчество. Когда, обезумев, он бежал к морю, то выкрикивал имя своей жены; и она слышала его, и знала, что содеяла; и взяла нож, и пронзила себе сердце.
А где-то далеко Гера улыбнулась своей ироничной улыбкой. В конце концов он сам убил себя. Она знала, что так оно и будет.
Атласу сообщили о смерти Геракла. Это была последняя весть с Олимпа.
Никто не говорил ему, что старые боги ушли и что бледный спаситель на темном кресте навеки изменил мир.
Время потеряло для него смысл. Он очутился в черной дыре. Ниже уровня событий. Он был единственным. Он был один.
Планета Меркурий обходит вокруг Солнца за восемьдесят восемь дней, но зато на самой планете один день длится сто семьдесят шесть земных дней. А меркурианский год — всего лишь половину дня. Время там идет сразу и быстрее, и медленнее, чем у нас.
Так случилось и с Атласом, для которого
Все часы в этом городе показывали разное время. Невозможно было ни о чем договориться. Если Меркурий обегал вокруг Солнца за несколько десятков дней, то Сатурну на это требовалось двадцать девять лет. А теперь ведь были и другие планеты, о которых не знали греки, — Уран, Нептун и Плутон отмеривали время, уследить за которым было под силу лишь смертным. К примеру, на Плутоне один год длился двести сорок восемь земных лет. Плутон, владыка нижнего мира, вообще никуда не торопился.
Атлас не знал, сколько времени он уже здесь.
А потом появилась собака.
Это была хорошая, верная и преданная собака, которая любила своего хозяина и совершенно не сопротивлялась, когда он посадил ее в маленькую капсулу и так стреножил, что она не могла двигаться. Она очень боялась, но свято верила в него. Это была его собака.
Когда русские запускали Лайку в космос в 1957 году, они знали, что ей не суждено вернуться. Автоматическая подкожная инъекция должна была усыпить ее через семь дней. Ее хладные останки должны были до конца света летать по земной орбите.
Когда они задраили люк, Лайка задрожала и во рту у нее пересохло. В тюбике была вода и ее научили пить из него. Еда у нее тоже была, но она не хотела ни пить, ни есть, она хотела к хозяину, и чтобы ночь и тихо, и чтобы всего этого не было.
Она была очень терпеливой. Ради своего хозяина она дошла бы до конца света. Вместо этого она оказалась в космосе.
Атлас так глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу заметил странную штуку, жужжащую вокруг его головы. Потом за толстым стеклом люка он увидел маленькое лицо. На мгновение его сердце куда-то ухнуло. Геракл? Геракл давно уже превратился в свою собственную мысль, единственную мысль, которая его когда-либо посещала, в вечный вопрос почему, который он пытался заглушить, колотясь головой обо все кирпичные стены, которые только мог найти.
Когда штука пролетала мимо в следующий раз, Атлас освободил одну руку от своей чудовищной ноши и поймал ее. Она лежала у него в ладони, словно покалеченное насекомое, и внутри у нее что-то было.
Атлас осторожно раздавил спутник и обнаружил Лайку, стянутую ремнями, неспособную двигаться, полумертвую от страха, утопавшую в поту и собственных экскрементах. С бесконечной осторожностью Атлас освободил собаку, усадил ее на пустоту и дал ей воды.
Крохотная собачка, затерянная в звездной беспредельности, благодарно лизнула ему руку. В этот миг смертоносная игла в капсуле выскочила из гнезда, чтобы умертвить свою жертву, но было уже поздно. Лайку освободили.
Атлас щелчком отправил в полет остатки капсулы — глупую мешанину проволочек и оловянных деталек. Лайка беспокойно ползала по его громадной руке, пока не нашла себе место для сна — в надключичной ямке, надежно укрытой под тяжелыми волнами волос.
Атлас давно уже перестал ощущать вес мира, но сейчас он хорошо чувствовал кожу и кости этой маленькой собаки. Сейчас ноша не была ему безразлична, и это изменило все.
Пятница, 23 марта 2001 года, 5:49 утра, где-то в Тихом океане.
Космическая станция «Мир» вернулась домой.
Русские вообще любили «Мир». Они держали его там, наверху, невзирая на трудности и нищету, оплачивая счета «черными» долларами и при помощи новых займов. Со времен первого спутника русские любили космос. Он еще не принадлежал Америке, и в один прекрасный день мог стать русским.
Это была все та же старая история —
Когда «Мир» обрушился в Тихий океан, история погибла, но мечта умудрилась спастись. Она до сих пор там, на орбите, носится вокруг земли, свободная от гравитации. Свободная, как и полагается быть мечте.
Что за мечта, спросите вы меня?
Мечта о свободе, разумеется.
Земная атмосфера простирается примерно на сто километров над поверхностью планеты. Поднимитесь вверх хотя бы на пару миль, и гравитация потеряет над вами власть. Здесь больше нет веса, а лишь безбрежное море времени и пространства.
А вот и мы, одна из девяти планет, вращающихся вокруг одной из звезд в одной из небольших спиральных галактик. Солнце в ста пятидесяти миллионах километров от нас. Плутон, самая дальняя из девяти планет, располагается в шести миллиардах от того же самого Солнца. На эту маленькую ледяную планетку смерти и перемен еще не ступала нога живого существа, а греки вообще не видели дальше Сатурна. Для них, как и для современных астрологов, Сатурн был планетой ограничений. Это была планета «вот досюда и не дальше», планета-предупреждение, планета-граница.
Сейчас кажется, что ограничений больше нет. У вселенной нет центра. Любую границу можно перейти. Даже скорость света — 300 000 километров в секунду — не есть предельно возможная скорость. Если бы могли деформировать пространство, то преодолели бы световой барьер.
В один прекрасный день это случится.
Мы уже высадились на Луну и запустили Бигл-2 на Марс. Мы знаем куда больше, чем знал «Мир». О внешнем пространстве мы знаем больше, чем кто бы то ни было другой. Но и здесь мы пока еще только топчемся на пороге.
Отрывочные записи, сомнения, мелкие факты, крупные лакуны.
Как и всегда с мечтами, подробности не могут не удивлять.
Атласу будет недоставать «Мира». Он смотрел на него годами. В общем, они смотрели на него оба. Им с собакой это заменяло телевизор.
Лайка рассказала Атласу все о мире, которого он никогда не видел. Правда, ее мир остановился в 1957 году, и это случилось в России, так что теперь Атлас думал, что на Земле все едят репу и свеклу и дрожат от холода в выстуженных, потому что отключили отопление, домах из бетонных блоков.
Собака сказала, что Земля переполнена, и что землянам скоро придется жить в космосе. Атлас привык быть в одиночестве и ему вовсе не хотелось, чтобы какие-то люди носились у него вокруг головы в своих маленьких капсулах. Да, он был узником, но и у него были права.
В 1969 году они с Лайкой наблюдали, как человек высадился на Луну. Атлас пришел к выводу, что люди носят эти нелепые костюмы, потому что на Земле стало слишком холодно. Он вспомнил солнце, которое согревало его сад, горячую землю, по которой он всегда ходил босиком. Лайка заверила его, что в России никто не ходит босиком.
— А где эта Россия? — спросил Атлас.
— Вон там, — ответила Лайка, виляя хвостом.
Атлас окинул взглядом мозаику земли. Кусочки все время перемещались, терялись старые, добавлялись новые, но картинка все время оставалась той же: увенчанная ледяной шапочкой бриллиантово-голубая планета, кружащаяся в пространстве. Самая прекрасная. Ни яростный Марс, ни облачная Венера, никаких комет, чьи хвосты раздувают солнечные ветры.
А потом ему в голову пришла странная мысль.
А что если просто опустить ее?
Что я могу сказать тебе о выборе, который мы совершаем?
Я выбрала эту историю из множества других, потому что именно ее я пытаюсь закончить. Вот они мы, все кусочки мозаики уже заняли свои места, осталось всего ничего. Я уже не раз добиралась до этого последнего момента, я шла к нему, кажется, всю жизнь, но решения все нет и нет.
Я хочу рассказать всю историю еще раз.
Вот почему я пишу фантастические рассказы — так я могу продолжать рассказывать мою историю. Я возвращаюсь к проблемам, которые не в силах разрешить, не потому что я идиотка, но потому что настоящие проблемы разрешить невозможно. Вселенная растет. Чем больше мы видим, тем больше еще осталось увидеть.
Всякий раз история начинается заново и заканчивается по-новому.
Когда я была маленькой, мои родители все еще жили в мире войны.
Мой отец сражался во Второй мировой. Моя мать в 1940-м была еще совсем молода. Они удочерили меня довольно поздно, и мне пришлось расти среди противогазов и продуктовых карточек. Кажется, они так никогда и не поняли, что война уже закончилась. Они продолжали с подозрением относиться к чужакам и добровольно заперлись в своем личном бомбоубежище, которое с гордостью называли домом.
У матери был револьвер времен войны, который она хранила в ящике комода среди прочего хлама, и к нему шесть пуль, закатанных в воск и спрятанных в жестянке с полиролью для мебели. Когда дела шли плохо, она доставала пистолет и банку и держала их на виду на буфете. Этого обычно оказывалось достаточно.
Когда наступала револьверная ночь, я забиралась к себе в кровать и включала свою электрическую вселенную. Я путешествовала по ней, мир за миром, страна за страной, некоторые настоящие, другие воображаемые, и под моей пятой мир создавался заново.
Мои путешествия были делом выживания, способом пройти ночной долиной смерти и еще раз увидеть полный надежды свет утра. Я не выключала свет, потому что без него мир бы остановился. Это была моя ночная стража, мой священный долг — не дать нашей жизни развалиться — ее, моей, всей, которую я знала, единственной, которая у нас была, — долг невозможный, но неизбежный.
Глядя на мерцающий шар, я думала, что если бы только я могла продолжать рассказывать эту историю, если бы только мне удалось не дать ей закончиться, я нашла бы наконец выход. Прочь из этого мира. Я была персонажем своей фантастики и потому могла бороться с фактами. Есть два факта, которые любое дитя должно рано или поздно опровергнуть: они называются
В каком-то смысле мне повезло. Я просто не могла позволить своим родителям стать фактами моей жизни. Их версии истории я вполне могла читать, но не писать. Я должна была рассказать историю заново.
Я не фрейдистка. Я не верю, что человек может раскопать слои прошлого и вытащить на свет божий неправильные сюжетные линии. С тех пор было слишком много эрозии, ледниковых периодов, встреч с метеоритами, дождей, растений, динозавров.
Слой осадочной породы подобен страницам книги, на каждой из которых запечатлена история чьей-то жизни. К сожалению, ни одна из них не закончена…
Мать говорила, что каждый должен нести свой крест. Свой она выставляла напоказ, словно средневековая мученица, — тяжкий, иззубренный, покрытый запекшейся кровью. Она верила в Христа, но не в то, что он сделал. Она напрочь забыла, что он уже взял на себя крест, чтобы освободить нас от этого.
Так что же для вас жизнь — дар или бремя?
Вы знаете, что у вас внутри?
Мертвецы. Время. Тысячелетия разворачивают свои спряденные из света узоры у вас в животе.
Вашей праматерью была звезда.
Я ничего не знаю о своих биологических родителях. Они живут где-то на затерянном континенте ДНК. Как когда-то на Атлантиде, все, что от них осталось, теперь погребено на дне моря. Они — всего лишь догадки, предположения, миф.
Единственное доказательство их существования — я, а что это за доказательство, столько раз переписанное заново? На моем теле записаны тайные знаки, увидеть которые можно только при определенном освещении.
Я не знаю времени своего рождения. Я даже в дате не уверена. Я не принесла с собой никакого мира. Поэтому мне пришлось создать его самой.
Поверни глобус. Что это за огромные массивы суши, не имеющие имен, не знающие карты? Мир живет своей жизнью, сначала живой и текучий, затем испещренный пылающими озерами, которые должны остыть и принять в себя семена будущей жизни. Эксперимент всегда случаен и временами опасен. Земля — арена вечной борьбы между несказанной красотой и адскими тварями. Примитивным формам моей жизни понадобилось довольно долгое время, чтобы научиться думать. Но научившись думать, они не стали более миролюбивыми.
Для меня до сих пор гнев глубже и сильнее прощения. Мои вулканы еще не потухли. В глубоких тайниках я сохранила влажные юрские леса во всей их первозданной роскоши. И их обитателей — зубастых, бронированных, яростных. И пурпурно-коричневый цвет неба.
Конечно же я — homo sapiens, по крайней мере на бумаге.
Поверни глобус. Если кислорода в воздухе станет меньше пятнадцати процентов, мне будет трудно двигаться. Если больше двадцати пяти — и я, и мой мир попросту сгорим. Гомеостаз моей планеты — работа не из легких. Меня кидает из крайности в крайность; стабильность нам только снится. Я всегда под угрозой саморазрушения.
Вдох. Выдох. Кислород служит причиной рака и ограничивает продолжительность жизни. Однако было бы верхом глупости пытаться продлить жизнь, вообще прекратив дышать.
Кто из нас этого не делает? Мы или впадаем в анаэробный ступор, боясь наполнить свои легкие смертельной красотой, или же выдыхаем пламя, словно драконы, уничтожая мир, который так любим.
Я пытаюсь не спалить свой мир в приладке ярости.
Это так трудно.
Поверни мир. Когда я создала его, он был маленький, словно мячик. Я таскала его на палочке на плече. Я была дурочкой, свежей и беззаботной. Я понятия не имела о мирах по шкале Планка — исчезающе малых, содержащих в себе взрывной потенциал роста.
Он рос. Он использовал бесплатную энергию Солнца. Учился рвать кислородно-углеродные связи. Жить собственной жизнью.
Я использовала его вместо хрустального шара, заглядывая внутрь в поисках ключей к себе. Мне нравилась его независимость, непознанность, но как все, что мы производим на свет, он вскоре стал слишком большим, чтобы нести его на себе и дальше.
Он и сейчас у меня на спине, огромный, растущий. Я уже с трудом узнаю его. Я люблю его. Я его ненавижу. Это больше не я, он стал самим собой. Где мое место в мире, который я создала?
Где мое место в мире?
Около пяти миллиардов лет назад то, из чего потом получились Солнце и планеты, представляло собой гигантское облако пыли под названием Солнечная Туманность. Это была смесь легких элементов, вроде водорода и гелия, с более тяжелыми, выброшенными в мировое пространство предыдущими поколениями звезд. Ударная волна от взорвавшейся звезды заставила облако сконденсироваться в галактику протозвезд.
В одной из этих протозвезд материя сжалась и сформировала протосолнце. Окружавшие его газ и пыль собрались в плоский вращающийся диск. Еще тысячу лет или около того диск остывал, и частицы плотной материи начали замерзать. В горячих внутренних областях они превращались в силикатные породы, ближе к поверхности — в водяной лед, а еще ближе — в замерзший метан. Эти частицы постепенно сплавились в огромные глыбы в мили длиной, которые сталкивались, разлетались и ломались, но иногда соединялись друг с другом и образовывали планеты.
Ближайшие к Солнцу четыре планеты — Меркурий, Венера, Марс и Земля — это маленькие миры из плотной материи. Следующие четыре — Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун — газовые гиганты. Плутон больше похож на луну, чем на планету. И нигде нет жизни, кроме как у нас. Планета Земля.
Лампа все еще горит возле моей кровати. Я все еще тут, вновь и вновь поворачиваю светящийся изнутри шар, обозначающий границы моего собственного «я».
Границы? Их нет. История движется со скоростью света, и, как и свет, она не придерживается прямого пути. В мире нет прямых линий. Линии, очерчивающие страницу, лгут. Они не имеют никакого отношения к геометрии пространства. В пространстве ничто не движется по прямой, и сама материя, равно как и ткань факта, искажают течение света.
Если бы только я могла быть уверена, что земной шар, круглый, совершенный, неповторимый, — сам по себе уже есть история. Наука есть история. История мира есть история. Есть куча историй, которые мы без конца рассказываем сами себе, чтобы на самом деле обрести бытие.
Что такое я?
Что такое атомы?
Что такое скорость света?
Что такое секунда?
Разрешите, я выберусь из-под мира, который создала. Я ему больше не нужна.
Странно, но и он мне тоже. Мне не нужно бремя. Пусть его с богом. Конечно, останутся воспоминания и сожаления, но все же пусть его.
Я хочу рассказать историю заново.
Давным-давно эта неистовая планетка из радиоактивного камня научилась быть домом. Атлас любил Землю — любил, как пересыпается под пальцами земля, любил надежды весны и неспешные плоды осени. Перемены.
Теперь Земля изменилась, а Атлас остался прежним, чувствуя, как поворачивается наклонная ось на его плече. Вся его сила уходила на то, чтобы поддерживать мир. Он уже не помнил, что такое движение. Иногда он, конечно, немного ерзал для комфорта, но это было не в счет. Чудовищный вес решал все.
Почему?
Почему бы просто не опустить его?
Атлас отнял руки от боков мира. Ничего не случилось.
Атлас опустил руки перед собой на пол вселенной, или на потолок звезд, смотря с какой стороны глядеть, и вытянул левую ногу, так что теперь он стоял на четвереньках, а Космос покачивался у него на спине. Лайка в экстазе носилась у него между пальцев. Она еще никогда не видела, чтобы хозяин двигался.
Атлас подвинулся немного вперед, а потом внезапно упал плашмя, зажав руками уши и чувствуя, как Лайка пытается вскарабкаться на его большой палец. Он ждал, напрягшись от страха. Собака тоже ждала, спрятав нос в лапах.
Ничего не произошло.
Напишем это покрупнее — НИЧЕГО.
Атлас поднял голову, повернулся, встал, отступил на шаг. Он был там.
Мир был там, мерцающий, словно глобус, висящий в пространстве безо всякой опоры.
Все, что нам отсюда видно, — это только часть вселенной.
Определенный вид материи можно засечь только по тому гравитационному эффекту, который она оказывает на вращение галактик. Она называется темной материей, и никто не знает, из чего она состоит. Темная материя может выполнять функции обычной — как, например, в маленьких звездах, которые называют красными карликами, а может формировать черные дыры.
А еще это может быть Атлас, держащий на спине вселенную.
От слова «Гадес», или «Аид», — названия подземного царства в греческой мифологии; в отечественной классификации — т. н. катархейский (догеологический) этап эволюции Земли (ок. 4,5–3,8 млрд. лет назад). —
С мифологической точки зрения, здесь автор допускает художественную неточность. Титаны были детьми Урана (неба) и Геи (земли).
Вымышленное имя, от лат.