Настало время решающей битвы. Битвы, о которой еще долгие века будет помнить мир Шести Королевств. Потому что воины Высокого Народа вновь вышли к людям. Но не с тем, чтобы сражаться с ними. А чтобы встать на их сторону в жестоком противостоянии с древним злом Блуждающего Бога… И никто из людей в тяжкие те дни не задумывался, чем придется платить за помощь эльфов…
Луна здесь, в Серых Камнях Огров, была большая и белая, словно глыба льда, примерзшая к черному небу, безликая и неживая.
Сухой старик с морщинистой лысиной, кряхтя, приподнялся на жесткой постели и столкнул с себя на пол волчью шкуру. Через маленькое узкое оконце в его комнатку под самой крышей угловой башни замка Полночная Звезда лился холодный бледный свет. Старик запустил тонкие длинные пальцы в щель между кроватью и стеной и нашарил рукоять ножа. Вытащил нож и, пугливо оглянувшись на закрытую дверь, спрятал его в рукав. Этот нож ему три дня назад посчастливилось украсть у Бранада — бывшего ратника замка Орлиное Гнездо, ставшего теперь оруженосцем рыцаря Братства Порога сэра Эрла, наследника замка Львиный Дом.
Мысль о том, как причудливо переплетаются нити судьбы, заставила старика горько усмехнуться. Чтобы воин, имевший под своим началом сотню ратников, превратился в обычного оруженосца — это еще можно было понять. Но как он — первый королевский министр, всеведущий и всесильный господин Гавэн, способный влиять на жизни тысяч и тысяч людей, — мог очутиться в этом проклятом месте: без золота, без каких-либо бумаг, подтверждавших его положение, без слуг и без оружия, имея из личных предметов только меховую шубу, лежавшую сейчас у него в ногах?.. Поистине, суставы мира вывихнулись с треском, и когда все вернется на свои места — совершенно непонятно… Вчера ты стоял на вершине, и сияние золота на твоей одежде не давало никому рассмотреть возрастные пигментные пятна на твоей дряблой коже, а сегодня ты — обычный старик с морщинистой лысиной, похожий на сотни других таких же стариков.
Впрочем, кое-что все же отличало господина первого королевского министра Гавэна от других. Крохотное демоническое существо, присосавшееся к сердцу, то и дело царапавшее его острыми коготками, — кто еще мог похвастать подобной диковиной? Коготки с каждым днем стискивают сердце все сильнее и сильнее, так что становится трудно дышать, темнеет в глазах и временами отнимаются руки и ноги. Сколько дней и ночей осталось до того момента, когда маленькая тварь устанет мучить его и вопьется ядовитой пастью в упруго пульсирующий мускульный комок, заставив этот комок остановиться навсегда?..
Гавэн осторожно спустил босые ноги на волчью шкуру. Плечи под тонкой тканью камзола тут же пробрала дрожь. Но министр решил не накидывать на плечи шубу — будет стеснять движения, не надевать низкие мягкой кожи сапоги — подошвы станут гулко клацать по каменным плитам коридора. Он выпрямился, и его тотчас шатнуло в сторону.
Старику пришлось снова присесть на постель. Он уже три дня не вставал с нее, с того самого дня, как украл у Бранада нож. В замке знали, что господин Гавэн занедужил (а министру почти и не пришлось притворяться), и то, что у него отнялись ноги, ни у кого не вызвало ни малейших подозрений.
Когда комнатка перестала выплясывать, бешено моргая бельмом окна, Гавэн предпринял еще одну попытку встать на ноги. На этот раз голова не закружилась. Ступая по обжигающе ледяным плитам, бывший министр вышел в коридор.
Тут острые когти опять впились в его сердце, и судороги мучительной боли пробежали по всему телу. Гавэн скривился, мысленно послав привычное проклятие бывшему архимагу Сферы Жизни Гархаллоксу…
Впрочем, если разобраться — разве виноват Гархаллокс, что министр оказался в таком отчаянном положении? Конечно, именно он, бывший архимаг, и предложил отправить Гавэна в Серые Камни, чтобы тот, используя свои дипломатические навыки, попытался предупредить очередное большое кровопролитие. И это поручение сыграло бы Гавэну на руку (в Дарбионском королевском дворце стало слишком опасно), если бы Константин, могущественнейший маг Константин, Его Величество Константин Великий, не запустил бы мелкую зловредную тварь в узкую старческую грудь министра, вполне разумно полагая, что человек способен на большее, если от успешности его действий зависит его собственная жизнь… Да! Поселил в груди министра тварь, ни на мгновение не дававшую Гавэну забыть, зачем он здесь; тварь, из-за которой первый королевский министр не мог просто переждать опасное время в спокойном бездействии.
Его мастерство плетения интриг оказалось здесь бессильным. В этих краях у министра не было верных людей, не было денег, да если бы и были — над сердцами здешних рыцарей и ратников они не имели власти. В Серых Камнях Огров никто не доверял первому королевскому министру господину Гавэну. Более того, на него смотрели с явным пренебрежением, как тут смотрят на всякого, кто не обладает ни одним из умений, могущих быть полезными в здешней суровой жизни. Гавэн не был воином, ничего не смыслил в магии и лекарском мастерстве, у него даже не было ни сил, ни привычки обслуживать себя.
Только сэр Эрл, родной племянник Гавэна, к своему дядюшке относился уважительно и мог его выслушать. В этом и заключался единственный шанс министра выполнить то, зачем он здесь оказался, и избавиться наконец от сосущего его сердце демона.
Но разговоры с Эрлом в те редкие минуты, когда они оставались наедине, ни к чему не приводили. Этот мальчишка вбил себе в голову, что является спасителем всех Шести Королевств, и собирался действовать решительно и жестко, как и полагается всякому спасителю. Переубедить его Гавэну так и не удалось.
Первый королевский министр совершенно искренне желал блага своему племяннику.
Он говорил, что наиболее разумным шагом в борьбе с пришедшим к власти Константином было бы сейчас затаиться и переждать. Константин — невероятно могущественен, но Гавэн, многоопытный Гавэн, все же видел повисшую над королем черную тень смерти. Могущество Константина чересчур велико для любого из смертных. Рано или поздно оно раздавит его.
А Эрл только яростно отмахивался, всякий раз не давая своему дядюшке договорить. Затаиться? Переждать? Разве Честь и Долг рыцаря позволяют ему такое?! «Честь» и «Долг» — слова громкие и глупые, как начищенный до блеска пустой доспех… Гавэн раньше и сам часто использовал их. Он знал силу этих слов. С их помощью легко можно было заставить людей идти на верную смерть — без дрожи и сомнений, с одной только гибельной радостью в душе.
Но ведь, как ни крути, слова — это одно, они всего лишь звук, тающий в воздухе, а действительность — совсем другое; ее нельзя изменить в соответствии со своими убеждениями.
Константин идет сюда с громадным войском. Константин ведет с собой отряды оставшихся верными ему феодалов и сонмы демонов Темного мира. Сокрушить Константина сейчас не в силах никто.
Всего лишь и хотел Гавэн от Эрла: чтобы тот убедил рыцарей Серых Камней покинуть родовые замки, убраться с обжитых земель. Что с того, что крестьяне из деревень, лепящихся к замкам, останутся без защиты? Можно успокоить себя тем, что Константин и не будет уничтожать их, мстя за своих магов, погибших на этих землях. А если даже кого-то и казнит, сожжет несколько деревень и разрушит пару замков… Разве это большая цена за спасительный выигрыш во времени? Ведь настанет момент, когда можно будет вернуться и взять власть в свои руки — кровью гораздо меньшей!
Эрл этого не мог понять. Тем более этого не поняли бы его соратники — рыцари Серых Камней Огров. Сильнее никуда не уходящей болезненной тяжести в груди, сильнее предощущения собственной смерти господина первого министра мучило сознание собственной беспомощности и ненужности. Привыкнув держать в своих руках все ниточки, прочно связывающие окружающий его мир, он теперь задыхался в этом вязком пузыре бездеятельной немощи.
Гавэн двинулся по коридору к покоям Эрла, которые располагались рядом с комнаткой, выделенной министру хозяином замка, бароном Трагганом. Идти было совсем недалеко — всего-то с десяток шагов по темному коридору. Но уже у самой двери Эрла Гавэна вновь скрутило. На миг ему показалось, что сердце лопнуло кровавыми лоскутами… Но мутная темень постепенно уходила из глаз, и, тяжело дыша, Гавэн прислонился к стене, приходя в себя.
Сколько ему еще осталось — день, два? Загнанный в ловушку, он теперь видел перед собой единственный выход. Как ни страшно то, что ему предстоит сейчас совершить, умирать все же страшнее.
Что может быть ценнее своей собственной жизни? Все золото мира ни к чему, если тело твое даже не в силах удерживать душу. Первый королевский министр господин Гавэн очень хотел жить.
Он остановился перед дверью покоев своего племянника. Прислонился к ней, стараясь увеличивать нажим как можно медленнее, но все же, когда образовалась щель, через которую Гавэн мог протиснуться, дверь едва слышно скрипнула.
Министр облился потом.
Он прекрасно понимал, что у него, немощного старика, справиться с рыцарем Горного Порога — пусть спящим и не ожидающим нападения — шансов совсем немного… но они все-таки есть. Если Эрл проснется, можно будет притвориться, что ищет помощи, упасть в объятия племянника и уж тогда изловчиться и выпустить нож из рукава.
За дверью было тихо.
Гавэн, крадучись, направился к постели сэра Эрла. Сердце министра пульсировало болью.
«Утихни хоть ненадолго! — взмолился он мучившей его твари. — Дай мне возможность сделать то, что я должен сделать!»
Вероятно, демон услышал его мысли — боль в груди ослабла.
Гавэн замер, глядя на раскинувшееся в постели молодое сильное тело, на свежее лицо, совсем мальчишеское в ослабе сна, на длинные разметавшиеся волосы, которые даже в темноте заметно отливали золотом.
Он вспомнил то время, когда ему впервые пришла в голову мысль о высоком предназначении племянника. Вспомнил, как в сопровождении многочисленной свиты прибыл в Горную Крепость Порога и говорил с родным братом, Магистром Ордена Крепости Горного Порога сэром Генри. Именно Гавэн навел старого Ганелона Милостивого на мысль преподнести своей дочери, принцессе Литии, на день совершеннолетия поистине королевский подарок: трех лучших рыцарей из трех Крепостей Порога — чтобы те оберегали жизнь и честь своей принцессы. Все шло как нельзя лучше. Доблестный юноша сэр Эрл полюбился ее высочеству, и Гавэн уже предвкушал те дни, когда он, после смерти Ганелона, возведет на трон Гаэлона своего племянника, преисполненного благодарностью к дядюшке…
Но причудливо плетутся нити судьбы…
Гавэн облизнул сухие бесцветные губы, глядя на лицо Эрла, остро напомнившее ему сейчас лицо сэра Генри. На миг в голове его мелькнула странная мысль: а что, если чужая жизнь может оказаться ценнее собственной?.. Но первый министр тут же погасил абсурдную эту вспышку.
Нож послушно скользнул из рукава в ладонь. Гавэн накрепко стиснул пальцы на рукояти. Ему еще ни разу не приходилось убивать человека, но он знал, куда нужно ударить. Глубокий разрез под подбородком выпустит достаточно крови, чтобы наутро иссушенное тело не смогли вернуть к жизни никакой, даже самой сильной магией.
— Рассчитано превосходно, — серебряно прозвенел позади министра спокойный и уверенный голос.
Резко обернувшись, Гавэн едва не упал.
Он увидел неподвижную, очень высокую фигуру, едва вмещавшуюся в пространство между полом и потолком, похожую на выточенную из драконьей кости изящную статую бога. На первый взгляд существо имело сложение, сходное с человеческим, но уже в следующее мгновение становилось ясно — человек не мог быть сложен настолько идеально. Длинные ровные пряди волос цвета прозрачной морской волны, обрамлявшие прикрытое серебряной маской лицо, ниспадали до самого пояса. Маска испускала дрожащее сияние, светилась и плотно облегавшая тело существа одежда, вероятно изготовленная из того удивительного материала, которому нет названия ни в одном из человеческих языков.
— Все в замке Полночная Звезда знают, что старик по имени Гавэн очень болен, — донеслось из-под маски, — и уже третью ночь не встает с постели. Старику Гавэну становится все хуже и хуже, и, надо полагать, очень скоро он перестанет существовать. Следовательно, заподозрить его в убийстве — да не кого-нибудь, а собственного племянника — вряд ли кому придет в голову. Нож, который найдут в теле убитого, прямо укажет на своего хозяина.
Гавэн окаменел от ужаса, узнав в пришельце одного из Высокого Народа. Этой ночью он опасался людей, но никак не мог подумать, что помешает ему эльф. Как и всякому в Серых Камнях — и уже далеко за их пределами, — министру было известно о союзе, заключенном между Эрлом и Высоким Народом. Эльфы пришли в Полночную Звезду несколько дней назад. Они говорили с рыцарями Серых Камней, а после заключения союза до времени отбыли в свои Тайные Чертоги. Не станет же Высокий Народ жить с людьми. Смешно даже подумать о таком! Все равно что владеющий громадным замком дворянин вдруг замыслит поселиться в свинарнике и жрать со свиньями из одного корыта вонючее хлебово.
Эрл и рыцари Серых Камней видели в этом неожиданном союзе неслыханную удачу — знак свыше, предвещавший победу. Но Гавэн не верил Высокому Народу. Понимая его мощь, он понимал и другое: вмешиваясь в дела людей, Высокий Народ делает это не из желания облагодетельствовать, а преследуя свои, недоступные разуму человеческому интересы. И за оказанную сейчас помощь впоследствии придется заплатить несоизмеримо дорого. Ему многое было известно, этому старику, первому королевскому министру господину Гавэну. Всю свою жизнь он привык рассчитывать дальнейшие шаги — свои и других людей — при помощи разума. Но предугадать действия эльфов, хотя бы немного приоткрыть завесу, скрывающую их истинные планы, Гавэн, как и любой другой человек, был не в состоянии — древний Высокий Народ намного превосходил человеческую расу в развитии.
А то, чего он не мог постичь, неизменно вызывало у Гавэна ужас. Когда в замке Полночная Звезда впервые появились эльфы, Гавэн, сказавшись больным, спрятался подальше от их глаз. Хотя и понимал, что Высокий Народ все равно знает о том, что он здесь. Знает, но… если лишний раз не высовываться, может быть, эльфы уйдут, не удостоив его своим вниманием?
— Но ты не сделаешь этого, — звенело из-под серебряной маски. — Потому что человек по имени Эрл важен для этого мира. Нужен всем вам. Нужен и нам тоже.
Тут Гавэн сообразил, что голос эльфа давным-давно должен был разбудить Эрла. Но не успел он оглянуться на постель племянника, как эльф снова заговорил:
— Не бойся. Он не слышит нас. Я говорю тебе, старик, не бойся.
И вдруг господин первый министр почувствовал, как ужас оставляет его. Умиротворяющее спокойствие наполнило его тело, как легкие ныряльщика, покинувшего водную глубь, наполняет живительный воздух. Гавэну стало легко как никогда в жизни, кроме, пожалуй, полузабытых дней беззаботного детства. Безграничное доверие к стоявшему перед ним странному существу ощутил Гавэн — и таким сильным было это переживание, что показалось ему: вот-вот из глаз хлынут слезы умиления. Министр знал о природной способности Высокого Народа к любовным чарам. Люди отличаются друг от друга. Кто-то не может не восхищаться хрупкой красотой бабочки, а кто-то в той же бабочке видит лишь омерзительно назойливое насекомое. Понятие прекрасного у каждого разное. Но перед естественным очарованием эльфов не способен устоять ни один человек. Министр знал об этом, но теперь чужеродное вторжение в ту часть сознания, которая управляла его чувствами, его не пугало. Потому что страха в нем уже не было.
И Гавэн вовсе не удивился, когда ставший еще более благозвучным голос эльфа нежно прозвенел:
— Ты так дорожишь своею жизнью? Я помогу тебе.
Эльф протянул к старику руку. Ладонь его была так широка, что легко могла бы накрыть грудь Гавэна, но при этом вовсе не казалась несуразно-громадной. Она была восхитительно изящна — как и само это существо. Бывший министр почувствовал боль в сердце, но эта боль была теперь иной… будто бы не он ее испытывал, а отвратительный маленький демон, притаившийся в укромном тепле его плоти.
— Сожалею, но я не могу просто извлечь это из тебя, — проговорил эльф. — Оно слишком долго было внутри. Место, которое останется после него, нужно чем-то заполнить.
Гавэн не вымолвил ни слова, но на его глазах блеснули слезы. Эльф поможет ему?! Раз он так сказал, так и будет! Пусть делает все, что заблагорассудится, — только бы избавил от этой дряни, измучившей дряхлое тело… Если бы эльф потребовал сейчас от Гавэна, чтобы тот приготовленным для Эрла ножом вскрыл себе грудную клетку, министр и на это согласился бы с великой радостью. Все, что исходит от Высокого Народа — так ощущал сейчас Гавэн, — истинно, и подвергать это сомнению просто нелепо.
Эльф коснулся груди старика. Кончики пальцев, пройдя сквозь одежду, вдруг легко вошли под кожу и, не выдавив ни капли крови, скользнули дальше, раздвигая слои плоти. Как такое получалось, Гавэн не понимал, но с восторгом ждал продолжения. Спустя мгновение в груди старика стало холодно и мертво. Сквозь туманную пелену, появившуюся невесть откуда, он увидел, как эльф достал из его груди яростно извивающееся создание, крохотное, черное, похожее одновременно на скорпиона и жабу, и вложил на его место что-то искристое, переливающееся всеми цветами радуги… И отнял руку.
Гавэн открыл рот и сделал вдох. Сердце стукнуло и зачастило, и туманная пелена вмиг исчезла. На одежде министра не осталось ни малейшего следа. Он поспешно задрал рубаху, но и на коже не обнаружил ничего: ни крови, ни шрама.
Снова подняв глаза, Гавэн не увидел эльфа. В комнате было темно и холодно. И стало слышно, как посапывает в своей постели сэр Эрл.
Ноги сами вынесли Гавэна в коридор. А окончательно он пришел в себя уже в своей комнатке. Первое, что сделал, оказавшись там, — швырнул за окно нож Бранада, который до сих пор сжимал в своей руке. И прилег на жесткую кровать.
Сердце стучало ровно. Некоторое время первый королевский министр ни о чем не думал, а потом счастливо рассмеялся в темноте.
Как невероятно хорошо и удачно все сложилось! Он погладил левую сторону груди. Эльфийские чары отпускали его, словно улетучивалось легкое опьянение, но страх, который Гавэн неизменно испытывал при мысли о Высоком Народе, все не возвращался.
Господин первый королевский министр, как и раньше, не питал иллюзий относительно бескорыстия Высокого Народа. Он четко знал: никто ничего не делает просто так — конечно, если этот «кто-то» не полный болван. А сомневаться в умственных способностях эльфов не приходилось. Гавэн понимал, что всего-навсего перепрыгнул с одного крючка на другой.
Но этот новый крючок его и радовал. Жизнь была сохранена, и ей ничего пока не угрожало.
А главное: он снова почувствовал себя нужным. Эльфы ни за что не стали бы возиться с ним, будь он им безразличен. Они решили даровать ему еще несколько лет жизни, правда, он даже и представить не мог — зачем?..
Над городом Агаром в ночном небе тускло замерцал Небесный Странник — словно вынырнула из черной воды осенняя сонная рыбина. Появление этой звезды означало, что пошел уже четвертый час пополуночи. Но город не спал. В окнах многих домов плясали желтые огоньки светильников, валил душный пар из этих окон, и разлапистые тени скользили по мостовой, и был слышен глухой стук глиняных кружек, топот обутых в тяжелые сапоги ног, скрип и скрежет передвигаемой мебели. И еще нестройное пение неслось из открытых освещенных окон, и грубый грохочущий хохот, и низкое бульканье пьяного разговора. Те жители Агара, подданные великого королевства Гаэлон, кого миновала участь принимать в своих домах ратников королевского войска, притихли за плотно закрытыми ставнями… Опасливо поеживаясь, слушали, как шумят расквартированные у соседей королевские гвардейцы — мечники и арбалетчики; дарбионские вольнонаемные пехотинцы — копейщики и лучники; воины-наемники верных вассалов его величества. Как трещат на улицах наскоро приколоченные к заборам и стенам большие факелы… Как на крышах грузно переступают во сне когтистыми лапищами ужасные Смрадокрылы, осыпая куски черепицы… Как стучат по обледенелым булыжникам узких улочек мерные шаги караульных гвардейцев.
— Ну и дыра… — хрипло проворчал Зой, левой рукой неловко кутаясь в плащ — правой он придерживал на плече тяжелое копье, — просто дырища… Хуже всякой деревни, клянусь Светоносным. Глянь, куча дерьма прямо посреди улицы! Тьфу! Я ж говорю — дырища…
Второй караульный, Ли — тучный мужчина с жесткой, словно звериная шерсть, бородой, — шел молча. Только изредка постукивал кулаком по своей кирасе, надетой поверх теплой меховой куртки, — пытался отогреть пальцы, скрюченные в прохудившейся рукавице.
— И еще холодина эта, — продолжал ворчать Зой. — Сдохнуть можно! Эх…
Порыв промозглого ветра, хлестнувший из очередного переулка, швырнул в лица караульным пригоршню снежной крупы. Зой витиевато выругался. Ли молча отер бороду.
Они заступили в караул два часа назад и смениться должны были только утром. Зой перед выходом славно угостился яблочным самогоном из бочки, которую приволокли из ближайшего кабачка его товарищи по оружию. А так как охотников до дармового угощения оказалось предостаточно, задержавшемуся у оружейного обоза Ли досталась только пара стаканчиков. Приятного опьянения хватило ему лишь на проход до первого переулка. Потом тепло в груди угасло, в голове заколыхалась хмурая муть, а руки и ноги от холода утратили привычную подвижность; казалось, еще немного — и суставы начнут скрипеть, словно промерзшие насквозь древесные ветви.
Свернув в переулок, Зой потянул носом стылый воздух и задрал голову. На крыше низкого одноэтажного дома, мимо которого проходили караульные, точно громадное каменное изваяние неподвижно возвышался черный силуэт Смрадокрыла. Ратники, не сговариваясь, тут же сбавили ход, стараясь ступать потише, но крылатый демон услышал человеческие шаги. Чудовищный, металлически поблескивающий клюв приоткрылся с рокочущим клекотом, в верхней части косматой башки вспыхнул огненный глаз. Демон пошевелился, скрипнув когтями по черепице, и — словно потягиваясь — взмахнул перепончатыми крыльями, на мгновение заслонив от идущих половину неба. Невероятная, не сравнимая ни с чем вонь накрыла ратников. Но еще раньше того караульные со всех ног прыснули вдоль по переулку.
— Как в выгребную яму окунулся… — прохрипел Зой, вытирая обильно заслезившиеся глаза, когда вновь перешли на шаг. — Ну ты припустил, друг! — добавил он, как будто сам только что не мчался по улице, как кошка от собаки. — Чего так испужался-то? Первый раз, что ли, Смрадокрыла увидел? Нам же наш капитан еще в Дарбионе разъяснил, что эти демоны нас, королевских ратников, не тронут… Мы ж его величеству честно служим, мы ничего такого никогда… не это… Говорят же: Смрадокрылы глаза и уши его величества. Все, что они видят и слышат, — его величество видит и слышит. И без его воли ничего не сделают. Потому и летают свободно, а не в цепях, как другие демоны… Ну? Чего пужаться-то? Давно бы уж привыкнуть пора к этой ужасти. Я вот привык… почти.
Ли и на этот раз ничего не ответил. После пробежки он кряхтел и встряхивал головой, словно выбравшаяся из лохани с водой толстая крыса.
— Ужасть-то ужасть, — продолжал развивать свою мысль Зой, — но силища у этих демонов!.. Две этаких твари свободно могут сотню ратников разогнать! А его величество изволил полсотни Смрадокрылов из Темного мира призвать, а то и того больше. Ни стрелы, ни болты арбалетные их не берут. Ты скажешь, можно в глаз стрелу засадить? — повернулся он к Ли, хотя тот никак не обозначил намерения заговорить. — Можно, никто не спорит. Так ведь еще и попасть надо — в глаз-то…
Из окна на другой стороне улочки высунулся голый по пояс парень с кружками в обеих руках — и с совершенно звериным рыком изверг из раззявленной пасти тугую струю буро-зеленой субстанции.
— Ишь ты! — восхищенно проговорил Зой.
Ли, тоже обернувшись на парня в окне, завистливо вздохнул.
— Отдыхают ведь люди, — произнес Зой, — как и полагается после долгого перехода. Почитай неделю шли, с самого Дарбиона. А тут — изволь мерзнуть… ноги стаптывать, и без того стоптанные. А зачем? К чему эти караулы? Кто, скажи мне, осмелится воинство его величества побеспокоить? Да только от одного вида Смрадокрылов… и Клыкастых Космачей… и Шестиногов… и Красных Псов… и других — самый храбрый храбрец кинется наутек и неделю бежать будет без остановки. Вон, жители этого самого городишки — хоть бы один нос высунул на улицу! Все по домам трясутся… кто вовремя не сбег из города. Эх и холодина! Я б сейчас еще стаканчик-другой опрокинул. Да храпануть завалился б…
— Служба есть служба, — прогудел необычайно густым басом Ли. — Раз надо — значит, надо. Ежели сказано, следует выполнять.
— И я об этом говорю! — обрадовавшись, что его спутник наконец открыл рот, сказал Зой. — Я ж об этом и говорю — кто его величество не любит, того пускай Смрадокрылы на куски рвут, Космачи жрут и Шестиноги терзают. Но я-то — не такой, ты знаешь! Я за его величество завсегда… это самое… Потому демонов бояться мне не след. Да только долгонько нам еще мучиться, — чуть помедлив, вздохнул Зой. — До самой Болотной Крепости Порога идти, ее высочество принцессу Литию вызволять, которую там спрятали… А сколько идти — того никто не знает. И где она вообще, эта самая Крепость, находится, тоже никому не известно.
— Его величество знает, — пробасил Ли. — Его величество все на свете знает. На то он и его величество. А наше дело маленькое. Служба есть служба.
— Это да, — подтвердил Зой. — Его величество, он… того… А служба — она, конечно, служба.
Отличительной особенностью королевского гвардейского копейщика Ли было то, что он никогда не позволял себе о чем-либо рассуждать и в чем бы то ни было сомневаться. Он неизменно изрекал только непреложные и общеизвестные истины, поэтому разговаривать с ними было все равно что удить рыбу без наживки: вроде бы дело и делается, но ни к какому результату не ведет. Но Зой сейчас был рад и такому собеседнику.
— Долгонько еще, да… Из Агара прямиком к Серым Камням Огров пойдем, — говорил он, задумчиво шевеля бровями. — Туда, где сэр Эрл Сантальский, нечестивый предатель королевства, засел. До Серых Камней четыре-пять дней пути… Слухи ходят, что мятежный рыцарь силу великую собирает, чтобы его величество, государя нашего, Константина Великого, с престола спихнуть. Да только разве его величество кто-нибудь может одолеть? Неделя-другая — и от сэра Эрла и его приспешников лишь мокрое место останется. А вот дальше… Кто говорит, до Туманных Болот два месяца идти, а кто говорит — и все полгода. Ну дойдем, быстренько эту Крепость в порошок сотрем — с мощью его величества-то! И обратно. Получается… где-то год нам дороги сапогами пинать. Эту зиму, потом весну, потом лето, потом осень. Долгонько…
— За зимой приходит весна, — глубокомысленно согласился Ли, — а за весной лето. После лета настает осень.
— Тебе-то хорошо, ты бессемейный, — вздохнул Зой, — вернешься из похода через… через год — кучу серебра получишь; можно и со службы уходить и жить в свое удовольствие. А я… пятеро спиногрызов у меня — мыслимое ли дело?! Домой приду, там шестой горлопан дожидается. Вот и прокорми их…
— Каждая тварь живая жрать хочет, — сказал на это Ли. — А ежели не пожрет, то от голода умирает.
Некоторое время они молчали, шагая посередине улочки.
— А вот его величество, я слыхал, вовсе человечьей еды не ест, — заговорил вполголоса Зой. — Из трав варит зелья и этим питается. А травы те собирает в Темном мире. Оттого его магия и могущественнее, чем магия всех чародеев Шести Королевств вместе взятых. Говорят, никто к нему ближе чем на полдесятка шагов не подходит — даже Серые. Потому как от дыхания его величества даже сильный маг захворать может. А обычный человек и того пуще — помрет…
Впереди послышалось нестройное звонкое клацанье — будто целый отряд ратников вразнобой бил остриями мечей в булыжники мостовой.
— Шестиноги… — остановившись, произнес Зой. — Прямо на нас ведут. Да ты не бойся, говорю! — сказал он, сам едва сдерживая дрожь. — Нас-то демоны нипочем не тронут. Но все равно… Лучше затаиться где-нибудь, а то затопчут, не ровен час… Лишний раз-то лучше на пути не попадаться им.
— Ежели стоять на пути демона, можно пострадать, — присовокупил Ли.
Зой огляделся по сторонам и вдруг присвистнул:
— А вона! — воскликнул он, указывая свободной рукой на висевшую на одной петле дверь. Над дверью помещалась тускло освещенная догорающими факелами вывеска с грубым изображением лошади, у которой почему-то непомерно был раздут живот. Если бы ратники разумели грамоте, они могли бы разобрать и надпись на вывеске: «Брюхатая Кобыла».
— Никак трактир, — сообразил Зой. — Глянь-ка на дверь… Наверняка парни уже это место навещали, а трактирщик, сволочь, видно, решил как раз в это время заведение свое закрыть. Вот теперь пусть на новую дверь раскошеливается.
— Подданные Гаэлона обязаны кормить и поить своих защитников, — наставительно заметил Ли.
Караульные поспешно вбежали в «Брюхатую Кобылу», постаравшись плотнее прикрыть за собой дверь — с таким усердием, что вырвали из косяка и вторую петлю. Дверь с грохотом рухнула на улицу, а оба ратника застыли в проходе, наблюдая за шествием тех, с чьей дороги они поторопились убраться.
Впереди процессии следовал заклинатель — маг в длинном сером балахоне и высоком остроконечном колпаке, расписанном диковинными знаками. Поверх балахона маг был облачен в броню из человеческих костей, скрепленных между собой таким образом, что сохранялся верный рисунок скелета — при взгляде на одетого в такую броню создавалось тошнотворное впечатление, будто человека вывернули наизнанку. Ратники знали, что сухо побрякивавшая костяная броня хоть и не могла, конечно, уберечь от меча или стрелы, зато не позволяла демонам нанести заклинателям какой-либо вред.
На длинной цепи, звенья которой светились в раскрашенной факельным пламенем полутьме белым призрачным сиянием, маг вел странное и страшное создание.
Шестиног напоминал одно из тех поганых насекомых, что, прячась в шерсти или волосах, сосут из живых существ кровь, но размерами превышал раскормленного буйвола. Наползающие друг на друга багрово-черные пластины надежно защищали его округлое продолговатое тулово, которое, покачивая, несли по земле три пары длинных конечностей, оканчивавшихся острыми изогнутыми клинками, похожими на лезвия крестьянской косы. Клинки эти были на вид тонки, но так крепки и остры, что Шестиног при ходьбе раскалывал ими камни мостовой. Монументальное тулово венчала неожиданно крохотная голова, состоявшая из одной только узкой, словно щучьей, пасти. Свисавшие меж кривых зубов длинные нитеобразные щупальца волочились по земле, оставляя на камнях полосы жирной бесцветной слизи.
Зой и Ли, завидев тварь на расстоянии всего двух-трех шагов, непроизвольно попятились внутрь помещения.
— Они нас не тронут, — произнес, словно заклинание, Зой. — Капитан нам сколько раз говорил: демоны верным слугам его величества никакого вреда не причинят…
Караульные прекрасно помнили, как в самом еще начале похода — в первый же день — громила-мечник Вак по прозвищу Бык, проигнорировав строжайший приказ не нарушать строя, улучил момент, когда капитан его отряда смотрел в другую сторону, и шмыгнул в придорожные кустики… Вака Быка понять было можно — сожрав в дарбионском трактире что-то не то, он полдня мучился несварением желудка и, упершись в дилемму: навалить в штаны или нарушить приказ — выбрал второе. Вак полагал, что за подобное преступление ему грозит максимум десяток плетей на следующем привале — но вышло не так. Отряд мечников, в котором состоял Вак, замыкал длиннющую колонну человеческого воинства его величества Константина Великого. Один из заклинателей, ведших следом за отрядом Шестиногов, лениво колыхнул заговоренной цепью, прикрепленной к конечности одного демона… Шестиног, не останавливаясь, повернул пасть в сторону кустиков, за которыми тужился несчастный мечник. Из пасти выстрелили щупальца, и тотчас истошный вопль всколыхнул все растянувшееся по дороге на сотни шагов воинство. Тонкие щупальца, опутав здоровяка Вака, подняли его высоко в воздух — и стиснули… А спустя мгновение с громким хлюпаньем втянули в узкую пасть, брызжущую во все сторону кровью, разваливающуюся на куски красную тестообразную массу, в которой ослепительно блестели белые обломки костей…
Если кто-то из королевских гвардейцев и помышлял ранее о том, чтобы по дороге самовольно оставить войско, то после этого случая запрятал свое желание куда подальше. Что уж говорить об ополченцах, мужиках из Дарбиона и окрестных городков и деревень. Они не то что бежать — дохнуть лишний раз боялись. Дисциплинированность их объяснялась, конечно, вовсе не тем, что им задаром раздали оружие и по золотой монете… Но через два дня Константин Великий, проходя по землям Каражского графства, присовокупил к своему воинству графа Адрасса Каражского с тремя сотнями пехотинцев и шестью тяжеловооруженными рыцарями. В первую же ночь около сотни пеших ратников и все шестеро рыцарей отчего-то решили, что им не по пути с королевским войском, часть которого составляли жуткие демоны Темного мира, и предприняли попытку тихонько раствориться с темноте.
Вряд ли кто из них успел отдалиться от лагеря дальше чем на двести шагов. Такая большая группа просто не имела шансов уйти незамеченной. Его величество король Гаэлона Константин Великий, которому доложили о происшествии немедленно, пустил вслед дезертирам Красных Псов.
Наутро в авангарде королевского войска появилась телега, доверху груженная обглоданными человеческими головами. А в центре чудовищной кучи — отдельно, на копье — была укреплена седовласая, с распяленным в безмолвном вопле ртом башка Адрасса Каражского: именно его примеру, как выяснилось, последовали неудачливые беглецы.
Жуткая эта телега погромыхивала во главе войска по дорогам Гаэлона около двух недель, служа предостережением тем вассалам его величества Константина Великого, чья верность своему государю нуждалась в таких предостережениях… Больше подобных происшествий не было. Правда, после случая с графом Каражским большая часть вассалов короля со своими воинами, присоединившиеся по пути следования войска, предпочитали двигаться хоть и в одном направлении с королевским войском, но по другим дорогам…
Мимо трактира «Брюхатая Кобыла» один за другим прошли пятеро заклинателей — каждый из них вел на цепях по пять демонов. Когда звон костяных клинков о камни утих, караульные переглянулись и одновременно выдохнули.
— Велика сила его величества, если он таких чудовищ в свое воинство привлек. Да славится имя его во веки веков! — осипшим голосом проговорил Зой и сдвинул на затылок свой остроконечный шлем, чтобы вытереть со лба холодный пот.
Ли молча кивнул. Он снова тяжело дышал, будто ему пришлось пробежать сотню шагов с тяжелым копьем на плече.
Караульные не спешили покидать трактир. Промозглый холод и хлесткие пощечины смешанного со снежной крупой ветра ждали их на улице. Черневшие на фоне звездного неба неподвижные и пугающие громадные силуэты Смрадокрылов на крышах домов ждали их…
Ли огляделся по сторонам и сообщил:
— Добрая выпивка в холодную пору согревает получше медвежьей шубы.
— Золотые слова! — согласился Зой, который, видимо, на время забыл, где они, собственно, находятся.
Они только теперь обратили внимание на то, что зал трактира выглядел так, словно здесь произошло побоище. Из шести укрепленных на стенах светильников горели только четыре, перевернутые столы беспомощно воздевали свои ножки к прокопченному потолку, одна из длинных лавок была сломана пополам, а весь пол усеян глиняными черепками, среди которых тут и там темнели лужи пролитого вина — словно пятна крови, а располагавшиеся над стойкой полки были пусты. Пуст был и опрокинутый набок бочонок в углу зала. Подойдя к нему, Зой шумно принюхался.
— Водка грушевая, — трагически молвил он. — Что за люди, а? Нет бы — зачерпнуть сколько потребно и уйти восвояси, так надо еще и бочонок свалить! Только о себе и думают, нет чтобы о своем же брате-воине побеспокоиться.
Ли, соглашаясь, укоризненно поцокал языком.
— И трактирщик — тоже хорош, — добавил Зой. — Наверное, как дверь в его тошниловку выломали, обиделся и наговорил ребятам чего-нибудь этакого… А должен был наливать и кланяться. Тогда его сарай целехонек остался б… Кстати, куда он подевался, трактирщик-то?
Ли развел руками. Оживившийся вдруг Зой сбегал по скрипучей лестнице на второй этаж трактира и очень скоро вернулся.
— Ни хрена! — объявил он, спускаясь. — Две комнатушки — и обе пустые. Одна, видно, для постояльцев… Хотя какому кретину придет в голову посещать этот дурацкий город? А во второй явно жил сам трактирщик. Только кто-то его пожитки догола выскреб. Слышь, друг! А ты чем столбом стоять — пошарил бы за стойкой. Может, там чего-то и есть… Может, там, — размечтался Зой, — стоит пара бочонков водки. И десяток связок кровяной колбаски лежит…
Ли, прислонив свое копье к стенке, заглянул за стойку — и обрадованно гукнул.
— Водка?! — закричал Зой. — Или колбаса?
Тучный караульный за шиворот выволок из-за стойки худенького паренька в легкой — уж точно не по сезону — одежке: коротких портках и тесной куртке с продранными на локтях рукавами. Парнишка, пинком вышвырнутый на середину зала, споткнулся об обломок скамьи и замер на месте, затравленно глядя по сторонам. Зой, громогласно выругав оплошность товарища, рванул к зиявшему проему двери, но остановился на полпути: найденыш и не думал бежать из трактира, его заметно трясло, и глаза метались за космами давно не стриженных волос, словно перепутанные птички в зарослях кустарника.
— Попался! — хищно выговорил Зой, вразвалку подходя к пареньку. — Значит, сын здешнего кровопийцы, да? Вместе с папашей в этом коровнике заправляешь, да? Это оттого, что ты вместе с родителем своим честных людей обманываешь, у тебя жир к костям не пристает! — грозно повысил он голос, пристально глядя на паренька. — Это жадность твоя несусветная по телу поганую желчь разливает, гложет тебя изнутри! Как зовут?! — гаркнул ратник прямо ему в лицо.
Тот обхватил себя за плечи — видимо, чтобы хоть немного унять дрожь. И выкрикнул звонким, как у ребенка, полным слез голосом:
— Ризик я, славные господа! Только я не хозяйский сын, славные господа! Прислуживаю я здесь. Ризик — мое имя, славные господа! Ежели не верите, спросите в городе у кого угодно!
— У кого ж нам спрашивать? — усмехнулся довольный произведенным эффектом Зой. — Половина города в леса окрестные сбежала, другая половина по норам своим затаилась — рыла на улицу не кажут. Не хотят, гады, воевать за его величество! И кто там теперь разберет: правду ты говоришь или врешь? Может, никакой ты не Ризик, трактирный слуга, а, скажем… Гаарген Людоед из Лесных Братьев? Или, того хуже, бунтовщик какой-нибудь. Сейчас время такое: бунтовщики и предатели прямо изо всех щелей лезут! Вон граф Каражский — когда нутро свое гнилое показал! А ведь тоже на верность его величеству присягал!.. Где твой хозяин?! — рявкнул снова Зой.
Трактирный слуга Ризик, втянув голову в плечи, залепетал что-то малоразборчивое. Из невнятной этой скороговорки караульные поняли (с некоторым, правда, трудом), что хозяин «Брюхатой Кобылы», Четырехпалый Им, добрейший, умнейший и вообще достойнейший человек, за день до прибытия в Агар королевского войска отправился к своему племяннику в ближнюю деревеньку, нагрузив телегу всем, что могло туда поместиться, а оставшееся имущество оставил на Ризика, строго-настрого наказав ему это имущество оберегать. И пообещал за службу аж шесть медяков, сообщив напоследок, что слухи об ужасных демонах, которых якобы ведет за собой его величество, — недостойная ушей умных людей трескотня. Шесть медяков, конечно, хорошие деньги, уверял ратников Ризик, но ежели бы он знал, с чем ему придется столкнуться, то побег бы в ту деревню впереди телеги трактирщика…
— Значит, — с вполне искренним сожалением вздохнул Зой, — не любит хозяин твой государя нашего, короля Гаэлона его величество Константина Великого. Значит, предатель он! Да и ты, как там тебя?.. Ризик! Служишь не его величеству, а этому мерзкому четырехпалому предателю. Ежели б совесть чиста была, разве ты королевских ратников испугался бы?.. Ежели б всем сердцем его величество любил, разве не поднес бы сейчас бутылку-другую чего-нибудь крепкого тем, кто кровь за тебя на полях сражения проливает? Гад ты такой! Знаешь, что мы с такими делаем? Ну, друг Ли, скажи, что мы с такими делаем?
Ли так вот, с ходу, и не придумал — что.
— Предатели его величества идут на корм демонам, — страшно оскалившись, зловещим шепотом выговорил Зой. Красноречиво указав в сторону выбитой двери, ратник добавил: — Стоит мне только свистнуть, как сюда сразу десяток тварей сбежится. Легче легкого. Хочешь?
То, что случилось с Ризиком после этих слов, заставило караульных вздрогнуть. Паренек буквально захлебнулся ужасом. Он рухнул на колени и протянул дрожащие руки к Зою. Не в силах говорить, зачмокал посиневшими губами, из глаз брызнули слезы — да такие обильные, что мгновенно залили все лицо.
— Эге, — сказал Зой.
— Демонов его величества все боятся, — сообщил Ли. — Но кто верно его величеству служит, тому бояться демонов не стоит. Так наш капитан говорит.
— Ну ладно, ладно… — потрепал Зой Ризика по плечу. — Ты не очень-то… Мы ж еще не того… Мы только предателей демонам бросаем, а с тобой ничего пока не решили. Может быть, ты и не предатель вовсе, а честный подданный великого Гаэлона. Скажи, друг!
— Ежели нет, тогда — нет, — глубокомысленно проговорил Ли. — А уж когда да, тогда — да.
— Во! — кивнул Зой. — Сейчас мы и посмотрим, каков ты. Верный ты слуга его величества или нет… — Ратник наклонился к коленопреклоненному Ризику и доверительно спросил: — Водка где?
— Нету… — шепнул паренек. — Ваши приходили, все, что было, изволили выпить. И мне еще по шее настучали за то, что мало… А сами бочонок опрокинули…
— Та-ак! — снова посуровел караульный. — Вот теперь я вижу, каков ты на самом деле! Должно быть, твой хозяин ни в какую не в деревню драпанул, а к самому сэру Эрлу! И ты тоже хотел — сам же говорил, — да не успел только!
— К племяннику он поехал!.. — в отчаянии зарыдал Ризик. — Клянусь Светоносным Вайаром и Нэлой Милостивой — к племяннику! А я тута остался! Я про этого сэра Эрла и знать не знаю!
— А вот это врешь, — мотнул головой Зой. — Кто ж про сэра Эрла не знает? Про предателя этого поганого все знают.
На улице, где-то недалеко от трактира, пронзительно заорал Смрадокрыл. И, отзываясь, еще несколько тварей вонзили в черное небо копья отвратительного скрежещущего клекота.
Ризик едва слышно ойкнул. Зой и Ли побледнели. Впрочем, Зой довольно быстро справился с волнением.
— Слыхал? — нахмурился он в сторону Ризика. — То-то! А ты думал, мы с тобой здесь шутки шутим? Последний раз спрашиваю: где водка?
— Нету больше, добрые господа… — простонал паренек. — Хотите, землю есть буду, чтобы поверили?.. — И он прижался лбом к грязному полу и раскрыл рот, будто на самом деле хотел впиться зубами в одну из досок, которыми выложен был пол.
— Да не может быть, чтобы они все выпили! — с тоской проговорил Зой. — То есть… Не может быть, чтобы такой юный, такой славный юноша оказался таким закоренелым бунтовщиком!
— Которые бунтовщиков покрывают, сами бунтовщики и есть, — заявил Ли. — А которые есть бунтовщики — повинны смерти.
— Я тебя не виню, парень, — вздохнул Зой, похлопав Ризика по плечу, — видно, решил зайти с другой стороны. — Ты еще малец и многого не понимаешь. А тут, в трактире, люди разные попадаются. Небось наслушался всякого этакого… вот и мысли в твоей башке несмышленой неправильные появились. Сэр Эрл: он-то до-о-олго доблестным рыцарем, верным королевскому трону, прикидывался, а сам со своими дружками принцессу выкрал из Дарбионского дворца и смуту затеял, желая престол захватить… И теперь гонцов рассылает из своих Серых Камней во все стороны: народишко смущает, всякие вредные небылицы велит гонцам рассказывать… А народишко и рад стараться, дрянь всякую повторять. Ну мы-то ничему такому не верим, мы своего капитана слушаем, а он нам разъясняет, как все на самом-то деле… Может, ты какого смутьяна слушал? А? О чем тут в трактире вашем говорили?
— Го… говорили, — всхлипнул Ризик. — Разное говорили… Правда ваша, добрый господин! Что сэр Эрл великую силу в Серых Камнях собрал, говорили… Что принцессу вовсе никто не украдывал, а она сама сбежала от его величества, потому что его величество, он… Он… срамно повторять… старого короля уморил! И он… страшно вымолвить… даже совсем не человек. То есть когда-то был человеком, а теперь — нет…
Зой всплеснул руками и сокрушенно покачал головой, словно хотел сказать: «Ну вот, я так и думал…»
— Еще говорили, — беспрестанно всхлипывая и сглатывая, глядя на караульных преданными глазами, продолжал лепетать паренек, — что многие из знатных сторону сэра Эрла принимают… А все из-за того, что, мол, Высокий Народ за сэра Эрла стоит… И в битве с Его Величеством Высокий Народ сражаться будет вместе с бунтовщиками…
Зой усмехнулся. Ли, глядя на товарища, тоже колыхнул тугим животом и гулко хохотнул. Но близкий клекот Смрадокрыла оборвал их веселье.
— Брехня! — нервно оглянувшись на дверь, выпалил Зой. — Чтоб Высокий Народ мятежников и предателей поддерживал? Брехня это, так нам капитан говорил. А тебе, малец, такие вредные разговоры не надо было слушать. А надо было сразу за городской стражей бежать.
— А я и не слушал! — высвечивая в глазах отчаянную искренность, воскликнул Ризик. — Клянусь Сияющей Дланью Светоносного, не слушал! Я ж ведь… За его величество я жизнь готов отдать!
— Вот! — Зой положил руку пареньку на плечо. — Это слова умного и честного человека. Жизнь отдать — это хорошо. А выпивку отдать — всю-всю, которая есть, — это еще лучше…
Ризик прижал руки к груди и открыл рот. Но что он собирался сказать, караульные так и не узнали: на улице оглушительно и страшно заклекотали Смрадокрылы — словно все сразу. Их резкие вопли, острые, будто зазубренные костяные иглы, пронзали стены трактира.
Потом что-то громко и сухо треснуло над головой троицы — будто на крышу упал громадный валун. Сор и труха посыпались из потолочных перекрытий. Гвардейцы непроизвольно присели, а Ризик так и вовсе распластался на полу, закрыв голову руками. Клекот Смрадокрылов, все не прекращающийся, разрывающий слух, вдруг начал полосоваться тонкими ударами непонятного свиста, от которого в головах у караульных задрожали и зазвенели набухшие кровью сосуды. И свист этот наполнил гвардейцев безотчетным упругим страхом, мгновенно выкинувшим их из трактира.
Зой опомнился в нескольких десятках шагов от «Брюхатой Кобылы». Он остановился, тяжело дыша, оглушенный и полуобезумевший, и задрал голову. В черном небе метались громадные бесформенные тени; а меж этих теней скользили, появляясь и исчезая, яркие отблески, похожие на вспышки невероятно толстых молний. Где-то вдалеке над крышами домов Агара сверкнули от земли к небу огненные струи.
В лицо Зою вдруг ударила стрела свиста. Он моргнул — а когда открыл глаза, то увидел, что сверху по стремительной дуге на него несется странное невиданное существо, размером чуть меньше отвратительного Смрадокрыла. Зой смотрел на существо лишь мгновение, но каким-то непостижимым образом за это короткое время успел хорошо его разглядеть. Существо имело острую волчью морду — из зубастой пасти и рвался пугающий свист, — длинное, подобно змее извивавшееся туловище, покрытое крупной чешуей, и мощные крылья, точно выкованные из какого-то невиданного металла: перья сверкали голубовато-серебряными отточенными клинками. К широкой чешуйчатой груди тварь прижимала передние конечности, очень напоминавшие мускулистые человеческие руки.
«Горгулья… — качнулось в голове караульного. — Настоящая живая горгулья! Но как?..»
Зой был изумлен, увидев воочию существо из древних легенд, одно из тех созданий, которые в Шести Королевствах считались если не плодом воображения сказочников и менестрелей, то, по крайней мере, давным-давно исчезнувшими с земель, населенных людьми. Но более всего Зоя поразило то, что горгулья несла на себе всадника.
Всадник этот выглядел как человек, но караульный почему-то сразу понял, что человеком всадник быть не может. Лицо его закрывала светящаяся маска, и очень длинные зеленые волосы летели вслед тяжело колыхавшимся шлейфом. Необычно крупное тело всадника, выглядевшее тем не менее изящным и пропорциональным, облегала броня, светившаяся таким же холодным ровным светом, как и маска. В руках всадник держал короткий жезл, один конец которого изумрудно искрился.
Зой вскрикнул, попятился. Наткнувшись на кого-то, стоящего позади него, гвардеец упал навзничь и зажмурился.
Крылатое существо пронеслось над ним, обдав ледяным потоком воздуха. В этот самый момент что-то сочно клацнуло, и на лицо Зоя плеснуло горячим и соленым.
Он вскочил на ноги, тут же краем сознания отметив, что копья при нем нет — должно быть, забыл оружие в трактире. Оглянувшись назад, Зой увидел, на кого он мгновение назад наткнулся.
Толстяк Ли стоял, покачиваясь, растопырив безоружные руки в разные стороны. Широко открытые его глаза были пусты, рот пульсировал, словно караульный пытался выговорить какое-то слово, но у него не хватало на это дыхания. Шлема на Ли не было. Собственно, отсутствовал не только шлем — зубастые челюсти горгульи отхватили гвардейцу макушку. Из развороченного черепа на брови Ли ползло исходящее паром безжизненно-белое месиво мозгов. И из этого месива, быстро окрашивая его, били далеко вверх струи черной крови.
— На то и война… чтобы ратники погибали… — выговорил Ли последнюю в своей жизни прописную истину и, не сгибая коленей, подобно подгнившему дереву, повалился набок.
Позади Зоя послышались крики и топот. Он обернулся: истошно вопя, неслась по улице, быстро к нему приближаясь, большая группа людей. Стараясь ни о чем не думать, гвардеец побежал вперед. Несколько раз он спотыкался и падал — ноги его отчего-то сделались мягкими и непослушными, словно из них вынули кости, — и очень скоро толпа нагнала его.
Небо над Агаром исходило пронзительным клекотом и оглушительным свистом, но Зой, который, задыхаясь, ударяясь локтями о чужие локти, бежал в толпе, не смотрел в небо. И кажется, никто из бегущих рядом не смотрел. Привыкшему за долгие годы службы исполнять приказы и делать то же, что делали другие, Зою сейчас, в людской толпе, стало легче. Ему показалось даже, что паническое их бегство имеет какой-то смысл; вроде стоило только достичь того места, куда они бегут, и все будет в порядке.
Острый свист хлестнул по толпе, и она заколыхалась сама в себе, погасив скорость движения. Зой остановился. Его толкнули раз-другой, но он устоял на ногах.
И поднял глаза вверх.
Над крышами окрестных домов бешено кружились друг вокруг друга Смрадокрыл и горгулья, несущая всадника. Вот они разлетелись в разные стороны — и тут же снова сшиблись в схватке… которая оказалась совсем недолгой.
Зой увидел, как Смрадокрыл, скользнув под противником, ударил ему клювом в основание крыла, выбив сноп сверкнувших сталью перьев. Горгулья метнулась вбок и вверх, остроконечным змеиным хвостом разнеся в мелкие осколки печную трубу, и тогда ее всадник взмахнул искрящимся жезлом. Изумрудные искры вмиг потемнели и отяжелели, превратившись во множество необычайно крупных черных пчел. Горгулья взмыла вверх, почти сразу же пропав из поля зрения караульного, а пчелиный рой с громким гудением окутал замешкавшегося демона — точно спрятал его в мешок.
Смрадокрыл, отчаянно клекоча, забился в этом мешке, ринулся куда-то — явно наугад — и с чудовищной силой врезался в каменную стену ближайшего дома. Громадное тулово демона пробило в стене порядочную дыру, откуда выплеснулся испуганный женский визг. А Смрадокрыл рухнул на мостовую, перегородив улицу всего в нескольких шагах от застывшего на месте Зоя.
Караульного окатило волной ужасной вони.
Смрадокрыл еще дергался, но это были предсмертные конвульсии. Мешок, пленивший его в воздухе, растаял: каждая из черных пчел, нанеся последний удар — они пронзали тело демона, вылетая с другой стороны, будто иглы, прошивающие кусок полотна, — взвилась вверх, туда, где снова появилась горгулья со своим всадником. Всадник свесился к земле, опустив жезл. Черные пчелы, мгновенно уменьшившись, втянулись в жезл, который вновь вспыхнул изумрудными искрами.
Истекая белесо-зеленой слизью, Смрадокрыл медленно оплывал на ночной мостовой, словно гигантский кусок масла на солнцепеке; спустя всего два удара сердца от него осталась только воняющая гнилью лужица. Крылатый демон покинул мир людей.
Зой встряхнул головой, тут же обнаружив, что на ней нет шлема. И, повернувшись, пошел, пошатываясь, подальше от останков Смрадокрыла. Пошел, а потом побежал.
В небе клокотало сражение. Горгульи, управляемые своими всадниками, атаковали крылатых демонов Темного мира, а демоны, ужасные и несокрушимые Смрадокрылы, гибли один за другим, обрушивались сверху на городские строения, проламывая крыши, давя прятавшихся в домах людей… Странно, но Зой больше не чувствовал страха. Отчего-то ему казалось, что бой страшилищ ничем ему не угрожает. Потому что это был бой не людей, а — тварей. Гибель товарища как-то вылетела из его сознания. Единственное, чего желал сейчас Зой, — найти своих. Уж капитан-то все разъяснит, тут же одним коротким рыком прикажет ему идти куда нужно. И тогда все станет ясно и понятно.
Повернув за угол, Зой внезапно наткнулся на десяток лучников, вокруг которых, размахивая мечом, топал подкованными сапожищами рыжебородый ратник. Лучники и их командир не принадлежали гвардии его величества короля. По сине-желтым накидкам Зой распознал в них наемников из отрядов барона Иструба, присоединившегося к королевскому войску неделю назад. Тем не менее этой встрече обрадовался Зой безмерно.
— Братцы! — заорал Зой. — Эгей, братцы!
Лучники даже не посмотрели в его сторону. Понукаемые рыжебородым, они бестолково топтались на месте, то и дело натягивая тетиву своих луков в тщетной надежде поразить стрелами молниеносно пролетавших над ними горгулий. В тот момент, когда Зой подбежал к ним вплотную, одному из лучников это удалось. Выпущенная им стрела нырнула куда-то под крыло показавшейся над улицей горгулье. Вряд ли страшилище почувствовало эту стрелу, но, на беду стрелявших, на них обратил внимание зеленоволосый всадник.
Заложив над лучниками крутой вираж, он расслабленно всплеснул рукой — словно стряхивая с ладони что-то к ней приставшее — и помчался дальше.
Хрустальный звон наполнил воздух. Над людьми закружился вихрь удивительных полупрозрачных пластинок, формой напоминавших стрекозиные крылья. Опускаясь к земле, эти «крылья» увеличивались в размерах и вращались все быстрее и быстрее. Изумленный Зой увидел, как одно «крыло» отсекло голову рыжебородому, пройдя сквозь плоть так легко, словно не встретило на своем пути никакого сопротивления.
Рыжебородый погиб первым. Когда все «крылья» улеглись на мостовой, отряд лучников перестал существовать, превратившись в ровно нарубленные куски кровавого мяса, разбросанные по улице.
Зой осознал, что сидит на холодных камнях.
«Живой? — ошеломленно подумал он. — Живой!»
Он попытался встать, но тут только заметил, что ног у него нет. Отсеченные выше колен, они валялись в двух шагах от того места, он где «сидел». Хрустального звона копейщик королевской гвардии больше не слышал. И грохота небесного боя тоже — только громкое журчание крови, хлещущей из зиявших сосудов. Невероятная слабость наполнила тело Зоя. Он опрокинулся навзничь. Уже не черное, а начинающее синеть небо качнулось в его глазах. И было то небо чистым, только беззвучно и редко полыхали над городом оранжево-красные молнии.
«Сражение закончено?.. — без удивления удивился Зой. — Сколько же оно длилось… меньше четверти часа? А молнии… Что за молнии?..»
А потом гвардеец подумал о том, что почему-то не пришло ему в голову в тот миг, когда он впервые увидел горгулью и ее всадника.
«Высокий Народ… Высокий Народ сражается вместе с людьми… На стороне сэра Эрла бьются эльфы…»
Зой закрыл глаза и больше уже ни о чем не думал, ничего не слышал и ничего не видел.
Ветра не было совсем, но туман над болотом перекатывался неслышными волнами, то заволакивая пространство непроглядной молочной пеленой, то вдруг обнажая торчащие над бурой ряской косматые кочки.
Над одной такой кочкой поднялась узкая морда черной гадюки. Змея стрельнула из пасти острым раздвоенным язычком — раз, другой, третий; втягивая в ноздри сырой воздух и почуяв что-то, тревожно замерла.
И тут же на нее сверху обрушилось тяжелое тело, но за долю мгновения до шумного всплеска гадюка успела пружинно разогнуться и юркнуть под ряску.
Потерпевший неудачу ловец медленно поднялся на ноги и зло сплюнул. Жидкая грязь ручьями сбегала с его добротных кожаных доспехов, чисто выбритое лицо было сплошь в черных потеках, а к голой голове, по которой, видно, тоже совсем недавно погуляла отточенная бритва, к самой макушке, пристал торчащий задорным хохолком травяной пучок.
— Гад-дина, — проскрежетал зубами ловец, отирая лицо от грязи.
Был он очень молод, но не по возрасту высок и широк в плечах — настоящий великан. На поясном его ремне висел массивный нож, напоминавший больше короткий меч, а в наспинной перевязи был укреплен топор — обыкновенный топор лесоруба, но с неожиданно длинной рукоятью, каковые чаще изготовляют для топоров, предназначенных не для валки деревьев, а для боя.
Из непрестанно колышущейся пелены туманных волн вышел к ловцу худощавый подросток, вряд ли видевший за всю свою жизнь более пятнадцати зим. Соломенные волосы его торчали во все стороны, а на белом лице выделялись большие темные глаза, как-то необыкновенно ясно лучившиеся, словно паренек видел в этом тусклом мире не то, что есть на самом деле, а что-то другое — прекрасное и удивительное. Сильно изношенная одежда паренька пестрела многочисленными заплатами, а ноги его были босы. Оружия парнишка не имел никакого, зато был нагружен двумя мешками, висевшими на его плечах на тонких ремнях. Левый мешок был набит под завязку, и в нем со скользким шуршанием что-то шевелилось. Мешок на правом плече был почти пуст. Подойдя к здоровяку ближе, подросток сдвинул брови и сочувственно покачал головой.
— Что?! — не оборачиваясь, рявкнул ловец.
— Ты злишься, брат Оттар, — ровно констатировал паренек. — И злость мешает тебе видеть и слышать. Чтобы контролировать мир вокруг себя, нужен спокойный разум — так говорят все Мастера.
— Слушай ты… брат Атка, — Оттар резко развернулся к собеседнику и глянул ему прямо в лицо сузившимися глазами, — а твои Мастера не говорили тебе, что босоногий недоросток должен с почтением разговаривать с рыцарем Братства Порога? И уж никак не должен поучать его?!
Этот малец здорово раздражал здоровяка — своим неподходящим возрасту уверенным спокойствием, а главное, манерой говорить. Парнишка вел с ним беседу словно бы на равных, да еще изъяснялся так ровно и гладко, так верно и точно подбирал слова, как не всякий взрослый сможет. И бритоголовый верзила невольно чувствовал себя рядом с ним неотесанным деревенским увальнем.
— Тебе нужна помощь, — спокойно ответил тот, кого здоровяк назвал Аткой. — Здесь, на Туманных Болотах, брат всегда помогает брату.
— Я не нуждаюсь в твоей помощи!
— Велика опасность, что змее удастся укусить тебя. Кто тогда натрет рану целебным отваром?
— Отдай мне отвар и можешь проваливать. Сам справлюсь.
— Мастер Кулла велел мне сопровождать тебя, брат Оттар, а я не могу ослушаться Мастера.
Оттар, стирая грязь, провел ладонями по макушке, зацепил приставший к ней травяной пучок, покрутил его в руках и швырнул в сторону… и с раздражением еще раз плюнул туда, куда тот упал.
— Я ведь говорил тебе, брат Оттар, как правильно ловить гадюк, — продолжал тем временем Атка. — Надобно сначала отвлечь змею. Если гадюка увидит нечто, что ее насторожит, ей уже будет трудно отвести взгляд от этого. Вот тогда-то и следует бросаться на нее. Но так ловят змей только новички. Когда-то и я так ловил… до того, как попал в Укрывище близ Болотной Крепости Порога… По-настоящему ты усвоишь урок тогда, когда честно победишь черную гадюку в ловкости. Рыцарь-болотник должен двигаться быстрее змеи.
— Там, откуда я родом, — процедил Оттар сквозь зубы, — далеко-далеко отсюда, на севере, в Утурку — Королевстве Ледяных Островов, парни твоего возраста не унижаются до того, чтобы скакать по кочкам за скользкими гадами… Они — наравне с опытными воинами — рыщут по Вьюжному морю в поисках добычи. И сражаются, поверь мне, не на деревянных мечах, а на самых настоящих. Я был еще младше тебя, когда вошел в Северную Крепость Порога. Мне было столько же лет, сколько тебе, когда я сразил свою первую Тварь. А ты, брат Атка… видел ли Тварь Порога своими глазами?..
Если Атка и прочел иронию в словах северянина, то никак на нее не отреагировал. Он просто ответил на вопрос:
— Нет, брат Оттар, я не видел Тварей Порога. Я еще слишком слаб и неопытен, чтобы войти в Болотную Крепость. Как и ты, брат Оттар, я еще должен многому научиться.
— Научиться?! — прорычал Оттар. — То, чем мы занимаемся в Укрывище, ты называешь учебой? Сначала ловили в кулак мух, теперь вот — ловим змей… Дальше что? Прыгать за птахами?! Я — рыцарь Братства Порога! — загремел северянин. — Я сражался с Тварями, приходящими из-за Северного Порога, из этой жуткой трещины нашего мира, открывающей проход в мир другой, чужой и страшный! Я сражался с Тварями и побивал их! Я сокрушил Серого Подледника, Темного Рогача и Мечника Из Глубин! Я был избран Магистром Ордена Северной Крепости для службы в Дарбионском королевском дворце! Я стал одним из трех Рыцарей Порога, призванных защищать жизнь ее высочества принцессы Литии!.. Я бился с предателями трона, убийцами его величества короля Ганелона! Я и двое моих братьев-рыцарей вывели принцессу из захваченного врагом Дарбионского дворца! Я и брат Кай, мы вдвоем — сопровождали ее высочество в долгом путешествии через весь Гаэлон, сражаясь с псами короля-мага Константина, будь проклято это имя во веки веков! И мы доставили принцессу на Туманные Болота, откуда поганому колдуну ее вовеки не вырвать! — Оттар замолчал на мгновение, чтобы набрать в грудь воздуха для очередной тирады.
Атка ждал продолжения речи. По лицу паренька совсем не было заметно, что перечисление подвигов северянина его хоть немного впечатлило.
— И ежели ты, щенок, еще раз позволишь себе поучать меня, — выпалил Оттар, — клянусь Андаром Громобоем, я закачу тебе такую оплеуху, что ты будешь кувыркаться через все Болото!
— Я слышал о твоих подвигах в Северной Крепости и в Большом Мире, брат Оттар, — примирительно заговорил Атка. — Но если Магистр Скар решил, что тебе еще рано войти в Болотную Крепость, значит, так оно и есть.
Последняя фраза, произнесенная Аткой, подействовала на Оттара как лохань ледяной воды — он мотнул головой и забормотал что-то под нос, остывая.
— Скоро стемнеет, брат Оттар, — сказал еще Атка. — А у тебя в мешке только три змеи. Нужно спешить, иначе ты не принесешь в Укрывище десяток. Придется завтра снова выходить на Гадючью Лужу… А если и завтра не принесешь — так и на следующий день идти. А Гадючья Лужа через неделю-другую начнет замерзать, и змеи спрячутся в своих норах до самой весны…
Северянин без слов развернулся и пошел сквозь туман. Первые два его шага прозвучали громкими всплесками в стрекочущей болотной тишине, потом Оттар, видимо окончательно взяв себя в руки, стал ступать тихо. Атка двигался вслед за ним совершенно бесшумно.
Слова паренька о Магистре Скаре подняли со дна сознания Оттара воспоминания о том часе, когда они — сам северянин, болотный рыцарь сэр Кай и принцесса Лития, — прибыв на Туманные Болота, вышли к Укрывищу.
Тогда, только увидев выступившие из тумана теснившиеся друг к другу низенькие крытые тростником хижины, ее высочество обернулась к Каю и удивленно спросила:
— Это и есть ваша Крепость, сэр Кай?
— Это Укрывище, — отрывисто ответил болотник. — Здесь живут охотники и земледельцы. Здесь Мастера обучают юных воинов.
С момента, как они оказались на Болоте, лицо Кая стянуло ледяной непроницаемой маской. Он почти не разговаривал, лишь отвечал на вопросы товарищей. И сейчас он шагал мерно и твердо, коротко кивая приветствовавшим его людям. Чудесные доспехи болотника при каждом его шаге матово переливались беззвучной тяжкой чернотой. Меч с рукоятью в виде головы виверны тонко лязгал о набедренную пластину. Принцесса и северный рыцарь с головы до ног забрызганы были вонючей болотной жижей, а к доспехам Кая грязь не приставала.
Обитатели Туманных Болот почти не пользовались изделиями из металла. Ядовитые испарения быстро превращали металл в ржавую труху. Доспехи, оружие, кухонную утварь, даже дверные петли болотники изготавливали из костей, шкур и панцирей уничтоженных ими Тварей. И по традиции Болотной Крепости всякий рыцарь-болотник ладил себе доспехи из частей чудовища, сраженного им самим. Доспех Кая был изготовлен из панциря Черного Косаря — ужасной Твари, которую невозможно было убить, которую можно было только попытаться убить. Человеческое оружие не могло повредить Черному Косарю. Любое заклинание стекало с панциря Твари, как вода. Самый грозный мороз не в силах был заморозить броню Косаря, самое жаркое пламя не могло нагреть ее. Эти Твари были легендой Туманных Болот. Они приходили и уходили, когда им вздумается, оставляя за собой мертвых болотников. За всю историю Болотной Крепости лишь четырем рыцарям удалось убить такую Тварь. Но никто из них так и не смог понять — как. Рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай стал пятым болотником, сразившим Черного Косаря…
Среди хижин показались люди: дурно одетые и невооруженные, они приветствовали путников.
Появление рыцарей и принцессы близ Болотной Крепости не было для болотников неожиданностью. Спускаясь вниз по течению Горши, которой дают начало грохочущие водопады, низвергающиеся с Синих гор, путники нагнали двух рыцарей-болотников, возвращавшихся домой (защитники Болотной Крепости очень редко, но навещали Большой Мир, чтобы добыть муки, полотна, драгоценных камней, необходимых для изготовления амулетов и прочего — того, чего невозможно отыскать или произвести на Болоте). Они разбили общий лагерь на берегу Горши и ночь провели за разговорами. Тяжелы были тюки, которые везли с собой рыцари Болотной Крепости, но еще тяжелее оказались вести, что принесли трое путников из Дарбиона, столицы великого Гаэлона… Вести о том, что его величество Ганелон Милостивый погиб от рук гнусных заговорщиков, во главе которых стоял невесть откуда взявшийся маг по имени Константин и предатель короля — архимаг Сферы Жизни, член Ордена Королевских Магов — Гархаллокс. О том, что могущество этого Константина неизмеримо, так как черпает он его от Блуждающего Бога, Великого Чернолицего, Убийцы Из Бездны, Последней Упавшей Звезды, горбатого Ибаса, сына Светоносного Вайара и Нэлы Плодоносящей. О том, что Константин короновал себя на престол Гаэлона, а его соратники действуют в столицах всех Шести Королевств, стремясь низвергнуть законную власть и там. О том, что маг-узурпатор Константин намеревается, захватив соседствующие королевства, создать единую великую Империю, равной которой еще не было в истории мира… Услышали рыцари-болотники еще о том, что не все сыны Гаэлона в трепете склонили головы перед узурпатором: на дальних рубежах королевства феодалы не признают власти Константина, да и в центральных землях Гаэлона начинает бурлить кровавый котел смуты, а в Серых Камнях Огров тамошние рыцари во главе с сэром Эрлом Сантальским, рыцарем Ордена Горной Крепости Порога, собирают силу, чтобы дать бой беззаконному захватчику королевского престола. Рассказали путники еще о том, что Константин, именующий себя Великим, с многочисленным войском идет на Болотную Крепость: чтобы вернуть себе королевскую дочь, ее высочество принцессу Литию, брак с которой упрочил бы его положение на троне…
С рассветом болотники продолжили свой путь, а Оттар, Кай и Лития вынуждены были задержаться еще на день — все же трудно далось принцессе путешествие по бурной Горше. Расставаясь с болотниками, Оттар не заметил на их лицах тревоги и скорби; рыцари был спокойны. Ибо нет нужды рыцарям Болотной Крепости Порога тратить силы на ненависть и печаль. Силы слишком нужны для действий.
В Укрывище к принцессе обращались особо и должным образом — приближаясь к ней, преклоняли колени и почтительно проговаривали слова приветствия. Оттар с любопытством разглядывал обитателей Укрывища. Некоторое разочарование, которое он испытал при виде людей, шлепающих по жидкой грязи — более похожих на обыкновенных крестьян, чем на суровых защитников человечества от Тварей, приходящих из-за Порога, — понемногу таяло. С жителями Туманных Болот было что-то не так — почувствовал Оттар. Он смотрел на них, кивал им, механически здоровался, когда его приветствовали, а сам пытался догадаться, в чем же дело… Понимание пришло неожиданно. Северянин вдруг осознал, что не видит на лицах и в глазах людей Укрывища ни следа страха, подозрительности или враждебности. Они встречали его — совершенно незнакомого им человека — открыто дружелюбно: как родня встречает после долгой разлуки своего, родного, от которого нечего ждать чего-нибудь нехорошего. Осознав это, Оттар хмыкнул и, ища поддержки затеплившемуся в груди чувству благодарности, оглянулся на Кая.
Болотник, ни на кого не глядя, медленно шел меж хижинами Укрывища, туда, где сквозь туман маслянисто поблескивало черное зеркало неподвижной воды.
Они вышли к берегу небольшого круглого озера — и тогда им открылась Крепость, располагавшаяся на острове посреди мертвой воды.
И вновь Оттар удивился: Болотная Крепость Порога оказалась не такой уж большой, как он мог себе представить, — Северная Крепость Порога превышала ее размерами почти что вдвое. Но невысокие стены, сложенные из громадных серых камней, производили впечатление чрезвычайно прочных; и на мощных сторожевых башнях ровно и ярко пылали костры, разгонявшие мутный темный туман. Северянину вдруг почудилось, что вовсе не крепость перед ним, а громадный каменный пес, который, почуяв что-то, настороженно припал к земле. Наваждение было таким сильным, что Оттару пришлось дернуть себя за косу и помотать головой, чтобы мираж рассеялся. И тогда северянин увидел на пологом озерном берегу троих рыцарей. Подойдя ближе, он и Кай поклонились им, прижав правую руку к груди.
Странен был вид этих рыцарей.
Стоявший слева был высок и худ. Доспехи его отливали ядовито-лиловым: нагрудный панцирь щетинился тонкими, но явно очень острыми шипами; на подвижных сочленениях локтей и коленей шипы были длиннее и толще, а на плечах — угрожающе изгибались, точно звериные когти. Огромный, неправильной пятиугольной формы щит громоздился за спиной рыцаря, меч с рукоятью в виде головы виверны висел у левого бедра. Лиловый шлем с забралом в виде разверстой зубастой пасти украшали зазубренные иглы, торчавшие на месте плюмажа. За частоколом клыков забрала Оттар разглядел сухое и темное старческое лицо, до крыльев носа утопленное в аккуратно расчесанной белой бороде.
Стоявший справа был тяжел и кряжист. Серые его доспехи напоминали изборожденную глубокими морщинами окаменелую кору древнего дерева. В причудливом переплетении морщин нельзя было разобрать, в каких местах и каким образом соединялись латные пластины. Шлем этого рыцаря наглухо закрывал лицо, оставляя только две узкие прорези для глаз и для рта. Двуручный меч, укрепленный за спиной, высоко поднимался над плечами рыцаря: на рукояти двуручника свирепо скалилась виверна, а клинок был темен и сер — будто вырезан из тяжелого камня.
Рыцарь, стоявший в центре, был могуч и статен. Шлема на нем не было, и Оттар мог видеть выбритую дочиста мощно вылепленную голову мужчины, разменявшего седьмой десяток, но нисколько не согбенного старостью. Доспехи из белых — на вид костяных — пластин ладно укрывали большое и сильное тело рыцаря, два коротких меча с широкими клинками и головами виверн на рукоятях по обе руки крепились к поясу, на котором поблескивало еще несколько кривых метательных ножей.
Северянин тогда неожиданно поймал себя на мысли, что в любом другом месте эти трое выглядели бы… дико и, пожалуй, смешно. Но здесь, на этих Туманных Болотах, где из-под вязкой земли поднимается душный смрад; где деревья редки и уродливы, точно клубки окостеневших змей; где ночами в черном далёке косматые кочки вспыхивают пугающим голубым пламенем; где царствует мутный туман, никогда не пропускающий самого тонкого солнечного луча; где в сыром воздухе навечно растворена гнетущая опасность того, что Твари из-за Порога прорвутся через дозоры рыцарей-болотников, прорвутся через Крепость, — здесь эти трое смотрелись… как надо. Как крутобокие шнеки, такие нелепо-неуклюжие на суше, смотрятся в бушующем перехлесте волн Вьюжного моря.
И Оттар, разглядывая рыцарей-болотников, вдруг понял: Туманные Болота — это особый, ни на что не похожий мир. Те законы бытия, к которым он привык за свою жизнь, здесь попросту не действуют. Эта мысль, вспыхнувшая ярко, очень быстро стала гаснуть. И совсем другие, никак не перекликающиеся с ней мысли побежали в голове северянина.
«Интересно, когда начнется пир по поводу нашего прибытия? — подумал юный великан. — И чем угощать будут? Сомневаюсь, что пиво, которое здесь варят, так же вкусно, как в Дарбионе… А может, тут вообще пива не пьют? Может, тут отваром из лягушек сердце веселят…»
Тем временем могучий старик преклонил колени перед принцессой. Двое других болотников, сняв шлемы, последовали его примеру. Рыцарь в лиловых доспехах оказался одноглаз — его лицо пересекала темная повязка.
— Меня зовут сэр Скар, ваше высочество, — неожиданно мягким голосом проговорил старик. — Волею его величества короля Гаэлона Ганелона Милостивого — я Магистр Ордена Болотной Крепости Порога. Это старшие и лучшие рыцари моего Ордена. Сэр Герб…
Седобородый склонился еще ниже. А Оттар отметил, что лицо Кая дрогнуло, когда Магистр произнес это имя. «Герб! — вспомнил северянин. — Это же тот самый старик, о котором рассказывал Кай! Старый рыцарь-болотник, нашедший Кая в Большом Мире еще несмышленым мальчишкой и приведший его на Туманные Болота… Первый учитель и наставник Кая!» Оттар с любопытством уставился на рыцаря в лиловых доспехах. По рассказам юного болотника он представлял себе Герба этаким древним исполином, более похожим на сурового воителя-полубога из детских сказок, чем на обыкновенного человека. Сейчас же, столкнувшись с этим Гербом лицом к лицу, северянин увидел сухопарого мужчину преклонных уже лет, в облике которого не было ничего особенного.
— И сэр Равар, — закончил Магистр Скар.
Принцесса со страхом взглянула на сэра Равара. Лицо рыцаря, носящего это имя, было жутко изуродовано: левая щека отсутствовала; на ее месте темнела начавшая уже по краям затягиваться нежной голубоватой кожицей дыра, в которой были видны покрытые черными язвами десна и коренные зубы. Кроме того, вместо левого уха у рыцаря топорщилась какая-то сморщенная красная лепешка. А на горле, под подбородком, виднелись едва поджившие следы чудовищных чьих-то когтей. Судя по бледности лица и скорбно-синеватым подглазьям, доспехи сэра Равара скрывали и другие, более серьезные раны.
— Видать, нынче нескучно у вас, — грубовато отметил Оттар. — Тем лучше — давно уже у меня не было хорошей драки.
— Сэр Оттар, — представил Кай северянина каким-то не своим, ломаным голосом. — Рыцарь Северной Крепости Порога.
— Я счастлив видеть тебя, сэр Оттар, — проговорил Магистр Скар, поднимаясь на ноги. — Но твои опасения напрасны. Сезон, когда Твари наиболее свирепы, еще далеко. Сейчас близ Порога относительно спокойно.
Что ответить на это, Оттар не нашелся. Северный рыцарь поскреб свою прозрачную юношескую бороденку и глупо хмыкнул.
— Весть о том, что нашему Ордену выпала честь принимать у себя дочь короля Гаэлона, наполнила мое сердце радостью, — продолжал Магистр, обращаясь уже к принцессе. — Уверяю вас, ваше высочество, каждый человек, живущий на Болоте, почтет величайшей милостью, если вы позволите ему оказать вам хоть малейшую услугу.
— Вы очень любезны, сэр Скар, Магистр, — улыбнулась Лития, и улыбнулась еще по отдельности сэру Гербу и сэру Равару, — но желания мои сейчас скромны: мягкая постель, хорошая еда и кубок теплого вина.
— Все, что принадлежит мне и моим людям, — по праву принадлежит вам, ваше высочество, — произнес Скар, и Оттар не услышал в его словах пустую любезность. Магистр говорил серьезно: тоном, каким сообщают само собой разумеющееся.
— Я рад, что ты вернулся, брат Кай, — проговорил рыцарь в лиловых доспехах, вглядываясь в лицо Кая, — но мне кажется, что какая-то тревога гнетет твое сердце.
— Ты прав, брат Герб, — тускло ответил юноша. — Я вернулся, и я принес дурные вести.
— Я знаю об этом, — сказал Магистр. — И сделаю все, что от меня требуется… Во имя и в память моего короля. Враг идет за вами, но, пока стоит Болотная Крепость, принцесса Гаэлона будет вне опасности.
— Я вернулся, — сказал еще Кай. — И сердце мое неспокойно…
Рыцари Болотной Крепости переглянулись. Магистр внимательно взглянул на Кая, и тот не отвел глаз — хотя, как могло показаться, это далось ему с некоторым трудом. Кай сглотнул и заговорил ровно и не прерываясь: видно, эту речь он подготовил заранее.
— Братья! — сказал юноша. — Я шел по светлой и прямой дороге, но оказался в темноте. Я убивал Тварей, выполняя свой Долг. Но я убивал и людей, видя в них Тварей. Я оберегал жизнь ее высочества принцессы, выполняя свой Долг. Но тем самым я вмешался в дела людей, не имея на то права… Я прошу вас судить: достоин ли я оставаться рыцарем Болотной Крепости Порога или заслужил позора клятвопреступника… Я требую Суда, братья! На Суде вы услышите все до последнего слова.
Оттар тяжело вздохнул, с неудовольствием поморщился и посмотрел на Магистра, как бы ища в его лице поддержку. Словно ожидая: сэр Скар сейчас скажет что-нибудь такое, что враз положит конец мукам и сомнениям, терзавшим Кая последние несколько недель.
— Магистр! — волнуясь, заговорила Лития. — Доблестные сэры! Словом королевской крови я ручаюсь за чистоту помыслов сэра Кая, я говорю вам, что все время своей службы он не сделал ничего дурного и его… не за что судить.
— Во, и я о том же! — ляпнул Оттар. — Брат Кай — самый великий воин из тех, что когда-либо появлялись среди людей, настоящий рыцарь! Но уж слишком уж он это самое… — Не умея верно сформулировать свою мысль, он наморщился и покрутил расслабленной пятерней у лба.
— Я… теперь не знаю, кто я, братья, — обращаясь к болотникам, сказал Кай. — Я требую Суда. Мне… нужен Суд.
— Да будет так, — помолчав, ответил Магистр Скар.
— Да будет так, — повторил сэр Герб.
— Доблестные сэры, — произнесла золотоволосая, — я с готовностью явлюсь на ваш Суд и расскажу все, что потребуется.
— И я! — присовокупил северянин.
— Этого не нужно, — мягко возразил сэр Скар. — Благодарю вас, ваше высочество, и тебя, сэр Оттар. Суд Ордена не нуждается в свидетелях. По Кодексу рыцарей Болотной Крепости болотник, потребовавший для себя Суда, сам должен открыть суть своих сомнений, а Судии — обязаны помочь ему разобраться.
— Это другое дело! — повеселел юный великан. — А я-то думал — прямо уж Суд… А то он и нас замучил своими этими самым сомнениями… и сам замучился. Вы уж там вправьте ему мозги, доблестные сэры! Вы уж там ему… — Возможно, северянин наговорил бы чего-нибудь еще, но, заметив, что старшие рыцари и сам Кай его веселье нисколько не разделяют, осекся.
— Возвращайся в Крепость, сэр Кай, — сказал Магистр Скар, — и жди всех нас там.
Не говоря более ни слова, Кай прошел туда, где на берег были вытащены две лодки, встал в одну из них и оттолкнулся от берега шестом. С тихим шорохом острый нос лодки рассек неподвижную черную гладь воды.
— И все же я требую милости для сэра Кая, — сказала Лития, глядя, как туман понемногу скрадывает прямую тонкую фигуру рыцаря.
— Ваше высочество, — с поклоном ответил Магистр Скар, — милость нужна тем, кто сам в ней нуждается.
Лития помолчала немного, явно не зная, как реагировать на эти слова. Зато вступил Оттар.
— Сэр Скар! — обратился он к Магистру. — Вот тот, кого судят, все начистоту выкладывает, так? А потом Судии ему все разъясняют — это я тоже понимаю. Я не понимаю, кто ж тогда приговор выносит?
— Подсудимый сам должен вынести себе приговор, — ответил Магистр. — Но только после того, как все его сомнения будут развеяны.
— О как! — удивился северянин. — Это что же получается… Подсудимый сам себе и Судия? Да везде бы так было! Кто ж самому себе худа-то пожелает!
Болотники снова переглянулись.
— Приговор, который человек самому себе выносит, — он и есть самый справедливый, — проговорил Герб, внимательно глядя на Оттара. — Разве это не очевидно?
— Нет и не может быть приговора справедливее, — повторил Магистр, — чем тот, который человек вынес самому себе. Не может быть справедливее и не может быть суровее и страшнее.
Северный рыцарь открыл рот, вероятно, чтобы возразить, но… ничего говорить не стал, а задумчиво поскреб свой затылок.
— Я так думаю, — заговорила принцесса, — что в Болотной Крепости не часто случаются Суда Ордена.
— Вы правы, ваше высочество, — с поклоном ответил сэр Скар, — последний Суд состоялся около двухсот лет назад…
Оттар присвистнул.
— Я очень устала, — помолчав, проговорила Лития. — Велите проводить меня в мои покои. Позже, после того как я отдохну, мы продолжим наш разговор.
— Конечно, ваше высочество, если таково ваше желание, — сказал Магистр. — Нам еще о многом нужно поговорить, ваше высочество. Но сначала вам нужно отдохнуть. Вы очень устали — я вижу это.
Он коротко кивнул сэру Равару. Тот с поклоном подал руку принцессе.
Увлекаемая рыцарем, Лития сделала всего только несколько шагов и остановилась. Болотник вел ее в направлении, противоположном берегу озера, — к Укрывищу. Она что-то спросила у Равара, и тот ей ответил.
— Сэр Скар! — недоуменно воскликнула принцесса, оборачиваясь к Магистру. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка! Разве вы отвели мне покои не в вашей Крепости?
— Конечно, нет, ваше высочество, — с некоторым даже удивлением отозвался сэр Скар. — В Болотную Крепость Порога могут входить только рыцари-болотники. Таковы правила нашего Ордена.
— Я льщу себя надеждой, сэр Скар, что я ослышалась! — гневно сверкнув глазами на Магистра, выпалила принцесса.
А Оттар аж крякнул.
— Это что же получается? — медленно выговорил он. — Ее высочеству, принцессе всего Гаэлона, придется жить в соломенной лачуге?
— Таковы правила, — спокойно повторил Магистр. — Но поверьте мне, ваше высочество, поверьте мне, сэр Оттар, я и мои люди сделаем все, что возможно, чтобы принцесса не испытала никаких неудобств.
— Ну вот что, сэры, — нахмурился северянин. — Ее высочество столько натерпелась всяких бедствий за время нашего путешествия… только истинная особа королевской крови могла снести то, что пришлось снести ее высочеству, столько всего пережила — а вы ее на земляной пол определяете? Это… это… это я даже и не знаю, как сказать… Магистр, сэр Скар! Ежели уж никому, кроме Рыцарей Порога, в Крепость не войти, тогда я свое законное право жить в ее стенах уступаю принцессе! Вот так!
Произнеся это, Оттар воинственно упер кулаки в бока. Магистр покачал головой.
— Сожалею, сэр Оттар, но и ты не имеешь права входить в Болотную Крепость, — сказал он.
Скулы северянина окаменели, а щеки начали багроветь. Принцесса Лития остро взглянула ему в лицо.
— Я — рыцарь Братства Порога! — загрохотал Оттар, справившись с приступом немоты. — Я разил Тварей на побережье Вьюжного моря! И я недостоин того, чтобы просто войти в вашу Крепость?!
— Ты принадлежишь Ордену Северной Крепости Порога, — сказал болотник Герб. — Правила Кодекса болотных рыцарей гласят, что в Крепость может войти только рыцарь-болотник.
— А северные Рыцари Порога, значит, недостаточно хороши для вас?! — рявкнул Оттар.
— Поверь, сэр Оттар, — снова вступил в разговор Магистр Скар, — рыцари Братства равны между собой. И каждый Рыцарь Порога обязан уважать и любить своего брата. Я… и любой из рыцарей моего Ордена с готовностью умрет за тебя и за нашу принцессу. Но в Болотную Крепость входят только болотники. Таково правило.
— Правило! — зарычал северянин. — Опять эти ваши правила!.. Да что же такое со всеми вами!.. — Оттар с ожесточением постучал себе кулаком по лбу.
— Сэр Оттар! — подходя к северному рыцарю, предостерегающе проговорила принцесса. Но Оттара было уже не остановить. Глаза его налились кровью. Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога вышел из себя.
— Клянусь Андаром Громобоем, никто и никогда не наносил мне такого оскорбления, — рычал северянин. — Никто и никогда! А я не намерен сносить оскорбления ни от кого, будь он даже… — Оттар бросил гневный взгляд на сэра Скара, но договорить не посмел. — Я все равно войду в Болотную Крепость! — заявил он. — А ежели вы считаете, что я… слишком слаб и неопытен для этого, тогда я…
— Сэр Оттар! — воскликнула Лития. — Остановитесь!
— …вызываю любого из рыцарей-болотников на поединок чести! — все-таки закончил северянин.
Он еще раз глянул на Скара, потом на Герба, а потом перевел взгляд на изуродованное лицо Равара — точно искал среди этих троих достойных себя соперников.
— Выставьте против меня любого из ваших рыцарей! — рыкнул Оттар. — И тогда увидите, как бьются рыцари Северной Крепости Порога!
— Никто не станет сражаться с тобой, сэр Оттар, — спокойно ответил Герб. — И не только потому, что ты недостаточно подготовлен, чтобы сойтись в поединке с рыцарем-болотником. Просто Рыцари Порога не сражаются друг с другом. Таково правило.
— Что?! — захрипел Оттар, поднимая руку к рукояти топора, выглядывавшей из-за его правого плеча. — Ты говоришь мне, сэр Герб, что я… наихудший воин из всех, кто живет на Болоте?!
— Я велю вам замолчать, сэр Оттар! — сильно повысила голос принцесса.
Рука Оттара точно наткнулась на незримую преграду… и, обессилев, опала. Несколько ударов сердца юный великан молчал, тяжело, с хрипом дыша. Он смотрел в землю, сжимая и разжимая кулаки.
— Я прошу вас, сэр Скар, простить сэра Оттара за его несдержанность, — проговорила Лития. — Он горяч, но… он честен и смел. Сэр Оттар! Как не стыдно вам требовать условий лучших, чем те, на которые соглашаюсь я?
Оттар искоса взглянул на стоящую рядом Литию. Не вполне остывшая еще ярость, удивление и обида за свою принцессу мешались в этом его взгляде.
— Простите меня, моя принцесса, — пробурчал он.
А Магистр, в свою очередь давно и внимательно наблюдавший за девушкой в забрызганной болотной грязью кожаной дорожной одежде, со стянутыми в пучок золотыми волосами, сияющими даже здесь, в этом тусклом бессолнечном тумане, вдруг улыбнулся — вроде бы не ей, а своим мыслям.
— Я счастлив видеть перед собой королевскую дочь… — непонятно к чему повторил он. — И я не держу обиды на сэра Оттара. Но если его желание — войти в Крепость, я готов ему помочь.
Северный рыцарь поднял голову. Он смотрел на сэра Скара, часто хлопая белесыми ресницами — силился понять, что же Магистр имеет в виду.
— Да, — хрипло проговорил Оттар. — Таково мое желание.
— Ты войдешь в Крепость, сэр Оттар, рыцарь Братства Порога, когда Мастера из Укрывища позволят тебе это, — сказал Скар. — Когда будешь готов.
Оттар запустил руку в свою жидкую юношескую бородку.
— Я буду учиться наравне с сопливыми мальчишками? — уточнил он.
— Ты будешь учиться наравне с теми, кто стремится стать рыцарем Ордена Болотной Крепости Порога.
Северянин расправил могучие плечи и криво усмехнулся.
— Клянусь Громобоем, — произнес он, — уже утром следующего дня я заставлю ваших Мастеров заявить, что я достоин войти в Крепость! И ежели этого не случится… я сам подвергну себя унижению — каковому на моей родине подвергается каждый мужчина, уличенный во лжи!
Туман над Гадючьей Лужей стал понемногу пропитываться вечерними сумерками. Оттар крался меж кочками, низко пригнувшись, стараясь в жидкой грязи уловить напряженным взглядом бесшумное скольжение змеиных извивов. Северянин весь отдался поиску болотных гадов — лишь бы хоть немного отвлечься от ярости, обжигавшей изнутри его грудь. К тем трем змеям в мешке, который нес на себе Атка, присоединилась еще пара. Сам северный рыцарь понимал, что до того времени, когда окончательно стемнеет, ему вряд ли удастся успеть наловить полный десяток. Но это его мало беспокоило. Первая встреча с рыцарями Болотной Крепости — вот что уже второй день не давало покоя здоровяку-северянину.
Совсем не такого приема ждал Оттар от Магистра Ордена Болотной Крепости Порога. Как мог Магистр так поступить с ним?! Что они вообще думают о себе, эти болотники?
Воспоминание о брошенном сгоряча вызове на поединок чести язвило сейчас Оттара пуще всего. Ему отказали: спокойно и — как теперь казалось юноше — даже пренебрежительно. Мол, слабак он еще тягаться с нашими рыцарями…
Юного великана аж скрутило от очередного приступа обиды и злости. Но тут чуть поодаль от него сверкнула черная молния убегающей гадюки. Прикинув траекторию движения змеи, Оттар прыгнул наперерез ей.
Он приземлился удачно — гадюка свернулась клубком на кочке на расстоянии вытянутой руки от северного рыцаря. Змея угрожающе шипела, мгновенными выпадами острой морды пронзая перед собой пространство. Оттар не отступил, даже не вздрогнул. Он медленно и плавно шагнул вперед — и снова остановился. А затем, уловив момент очередного выпада, бросился вперед, отчаянным хватом успев стиснуть пальцы чуть ниже змеиной головы.
— Еще одна есть! — буркнул он, оборачиваясь к неслышно приблизившемуся Атке. — Давай мешок.
Паренек ловко подставил растянутую горловину мешка — Оттар, неглубоко опустив туда руку с обвившейся вокруг нее гадюкой, разжал пальцы и тут же отпрыгнул. Атка быстро стянул ремешки горловины.
— Так-то… — проворчал северянин, непроизвольно вытирая о штаны ладонь, еще чувствовавшую скользкое извивающееся тело гадины. — А ты говорил…
— У тебя неплохо стало получаться, брат Оттар, — откликнулся Атка. — Я помню, как два года назад я впервые вышел на Гадючью Лужу. В тот день я поймал только одну змею. На следующий день — трех, но последняя успела меня цапнуть и уйти… Мне понадобилось почти две недели тренировок, чтобы наловчиться и изловить десяток змей в течение дня.
Оттар хмыкнул.
— Говоришь, два года уже здесь? — спросил он, двинувшись дальше. — И сколько ж еще тебе в Укрывище сидеть, покуда Мастера разрешат в Крепость войти?
— Мастера не разрешают ученикам входить в Крепость, — серьезно отвечал Атка, следуя за северянином с двумя мешками на плечах. — Когда ученик постигает все науки и его больше нечему учить, Мастера говорят ученику об этом. А дальше… Дальше нужно решать самому. Кто-то чувствует себя готовым вступить на путь воина и идет в Крепость. Кто-то считает, что нужнее Ордену здесь, в Укрывище, и остается помогать Мастерам и работать на полях. Кто-то отправляется на Охотничьи Хутора, чтобы поставлять Крепости провизию. Каждый сам выбирает себе путь.
— Ну да, — сплюнул Оттар. — Выбирает путь… Я так понимаю: храбрый и сильный становится рыцарем. Кто потрусливей — охотником. А уж совсем никчемушники на полях в грязюке пластаются или пробавляются на побегушках. Путь! Сказал тоже… Путь нельзя выбирать! Кому что на роду написано, у того такая жизнь и выходит. Ежели ж ты хилый и, когда кровь видишь, в портки кладешь — какой из тебя воин? Тут уж как ни старайся, воином не станешь. А ежели и заставит нужда меч в руки взять, так в первой же драке ухлопают! Этак-то любой хотел бы рыцарем быть, потому как рыцарю всегда и везде почет и уважение, но… у девяти из десятка кишка тонка. Вот и остается этим девяти только прислуживать тому единственному рыцарю. Зверя для него бить или ячмень выращивать.
— Брат Оттар! — ахнул Атка так удивленно, что Оттар рывком обернулся, подумав: не увидел ли паренек рядом какой опасности. Но Атка смотрел на него. — Брат Оттар! — повторил он. — Я и не думал, что ты… что ты…
— Ну? — поторопил паренька северянин. — Чего — я?
— Что ты так мало понимаешь, — договорил Атка.
— Хочешь сказать, я — тупой? — грозно сдвинул брови Оттар.
— Совсем не то я хочу сказать, брат Оттар! — заторопился ученик Укрывища. — Послушай, брат Оттар! Здесь никто никому не прислуживает. У нас у всех — у всех, кто живет на Туманных Болотах, — единый Долг. Долг оборонять человека от Тварей, лезущих из-за Порога. Как же определить, у кого на плечах ноша тяжелее, если мы все несем один Долг? Просто Долг у нас один, но у каждого своя работа. Труд земледельца и труд рыцаря — одинаково почетен.
— Да ты просто умник, как я погляжу. — Оттар снова двинулся по болотной топи. — И говоришь так гладко, прямо любо-дорого послушать.
— Я говорю так, как нам объясняют Мастера, брат Оттар…
— Только, брат Атка, — усмехнулся северянин, — чушь ты несешь полную. Дер-рьмищем от слов твоих разит, вот как! Это где ж слыхано, чтобы земледельца с рыцарем равнять! Ты-то сам — не в земледельцы и охотники метишь. Ты ж, балабол, рыцарем мечтаешь стать!
— Возможно, что и рыцарем, — не сразу ответил Атка. — Но мне больше по душе магия. Мастер Кулла говорит, что из меня получится хороший целитель и творец заклинаний. Он говорит: мой разум достаточно крепок, чтобы вместить знаний поболее, чем у кого бы то ни было. Я использую большую часть моего времени для занятий магией, брат Оттар, и стараюсь расширять пределы моего разума. Но я еще не вполне разобрался, в каком деле могу принести больше пользы.
— Ишь ты! — только и сказал Оттар, искоса глянув на идущего чуть позади паренька. — Одно слово — умник. Все вы здесь… умники. — Его голос неожиданно сполз на хрип — это обида, замершая на время, заклокотала снова. — Небось и ты считаешь, что лучше воинов, чем рыцари Болотной Крепости Порога, во всем свете нет? А рыцари Северной Крепости или Горной — так… мелкота и размазня!
— Мастера говорят, что все до одного рыцари Братства Порога, в какой бы из трех Крепостей они службу ни проходили, одинаково достойны уважения, брат Оттар, — ответил Атка.
— Но все же рыцари-болотники — они воины поискуснее будут, э? — подхватил северянин.
— Конечно, — просто проговорил Атка.
— Вот же ж ты!.. — изумился Оттар. — Вот же ж тебе, парень, мозги-то задурили твои Мастера! Да ты бывал ли где, кроме этого Болота?
— Я родился на Охотничьих Хуторах, — сказал Атка. — И никогда за всю свою жизнь не покидал Туманных Болот.
— А еще вякаешь! — рявкнул северянин, раздражаясь все больше. — Тебя бы на денек к нам, на Ледники Андара, где Северная Крепость стоит… где солнышко только пару месяцев и светит, а все остальное время — мгла ледяная… где из-за Северного Порога, что на дне Вьюжного моря, ползут такие Твари, от одного вида которых такой щенок, как ты, сразу бы окочурился, — вот бы я посмотрел, как ты запел бы!
— Мастера говорят, что Твари Северного и Горного Порогов свирепы и сильны, — произнес паренек, — но Твари, появляющиеся из-за Болотного Порога, превосходят их в могуществе, как матерый секач — водяную крысу. Помимо невероятной ловкости и страшной силы Твари Болотного Порога обладают ужасной магией, и воин может быть оглушен, ослеплен, лишен разума или убит сотней разных способов еще до того, как Тварь приблизится к нему. Поэтому первое, чему учат в Укрывище, — это умение слышать и видеть. Болотник должен каждое мгновение знать, что происходит вокруг него. Ибо даже самое крохотное изменение мира может оказаться гибельным.
— Мастера неплохо учат вас… — высказался Оттар, — мастерски трепать языком. Я даже на минуту поверил, что, окажись я близ Болотного Порога, мне придется туговато.
— Ты не продержишься и минуты, брат Оттар, — покачал головой Атка. — И вряд ли успеешь заметить, что именно тебя убило. Правило гласит: никто, кроме рыцарей-болотников, не может войти в Крепость, ибо каждый вошедший в Крепость обязан нести воинскую службу так же, как и прочие находящиеся там. А это значит: обязан ходить в ближние и дальние дозоры к Порогу и держать оборону Крепости — в том случае, если Твари прорвутся к ней. Я не понимаю, почему ты так злишься на Магистра. Он следовал правилам Кодекса болотников. То есть берег твою жизнь. Потому что, как я уже говорил, ты не продержишься и минуту у Болотного Порога, брат Оттар.
— Я — рыцарь Братства Порога, сопляк! — сильно повысил голос северянин. — И я уже предупреждал тебя: получишь подзатыльник, ежели не попридержишь свой чересчур поворотливый язык!
— Ты могучий воин, брат Оттар, ты знаешь это и привык к этому. Но почему тебя унижает, что кто-то может оказаться сильнее тебя? — задал неожиданный вопрос ученик Укрывища. — Это тем более странно, что ты столько времени провел бок о бок с братом Каем. Ведь в его воинском мастерстве ты уже мог убедиться.
— Так то брат Кай! — снисходительно глянул на мальца северянин. — Брат Кай, он… Он такой вообще один-единственный. Он — лучший воин не только Болотной Крепости, но и всех других Крепостей Порога. А значит, лучший воин во всем мире людей. Да что ты можешь знать о брате Кае?!
— Я много знаю о брате Кае, — сказал на это Атка. — Мастера в Укрывище рассказывали нам о нем — о его великой битве с Черным Косарем, когда ради победы брату Каю пришлось умереть и восстать из мертвых. Но, поверь мне, брат Оттар, среди рыцарей Болотной Крепости найдутся такие, кто ничем не уступит брату Каю.
Юный великан посмотрел на парнишку так, будто тот только что сморозил небывалую глупость.
— Чего-о? — протянул Оттар. — Ну и долдон же ты. Слишком ты мал, чтобы о таких вещах рассуждать! Нет и не будет рыцаря сильнее брата Кая! Ты видел его в бою? А я сражался вместе с ним плечом к плечу! Ни одному человеку не под силу сделать то, что делал брат Кай!
— Он долго учился. Всего, что он умеет, он достиг трудом и прилежанием. Он такой же, как и все мы здесь.
— Послушай меня, малец! — Северянин остановился, развернулся и всем своим громадным телом навис над щуплым подростком. — У меня на родине говорят так: боги еще до рождения человека избирают ему путь. И раз в столетие отмечают того, кому предстоит стать великим. Андар Громобой коснулся сердца Кая, когда тот плавал еще в утробе матери. Воля богов такова, чтобы брат Кай стал величайшим воином!
— Твой разум, брат Оттар, подобен ореху в скорлупе, — несколько даже печально констатировал Атка. — Ты долго шел рядом с братом Каем, но ничему не научился. Потому что не желал этого. Мне жаль тебя, брат Оттар. Я очень хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе.
Верзила остановился и несколько раз обалдело моргнул, точно сомневался — не ослышался ли он. На этот раз наглый мальчишка перешагнул все рамки.
— Значит, орех в скорлупе, да? — зловеще высвистел он стиснутым от злости горлом. — Негоже рыцарю бить мальцов, но… поучить иной раз следует. Ну-ка, иди сюда, умник!..
Оттар протянул руку, чтобы схватить паренька за ухо, но пальцы его сомкнулись в пустоте. Атка — словно сухой лист, отброшенный тугой волной воздуха, поднятой могучей ручищей верзилы, — отлетел на шаг в сторону. Оттар прыгнул на него, одновременно замахиваясь. Но и на этот раз паренек ускользнул от уготовленной ему оплеухи, нырнув под руку северному рыцарю и появившись у того за спиной — почти по колено в луже. Оттар развернулся, стремясь зацепить растопыренной пятерней неуловимую фигурку, — и это ему почти удалось. Уходя от захвата, Атка, все так же державший мешки со змеями на своих плечах, запнулся обо что-то невидимое под слоем черной воды и едва не упал.
С торжествующим воплем верзила обрушился на паренька, уже готовый скрутить его, положить на колено и надавать полновесных лещей по великомудрой худой заднице. Но тот вдруг куда-то исчез. И вместе с ним исчезли и хлюпающая мутная грязь под ногами, и колышущаяся пелена тумана, и надоедливый стрекот болотных насекомых — исчезло вообще все, весь окружавший северянина мир.
Осталась только масляно-черная пустота, бесшумно расцвечиваемая красными, желтыми и оранжевыми вспышками, похожими на необыкновенно быстро распускающиеся и тут же увядающие цветы…
Сознание возвращалось к нему медленными толчками. Сначала в ушах тонко запели комары и стрекозы, раскатисто заклекотали жабы, потом в ноздри ткнулась затхлая болотная вонь, а потом в глазах растаяли разноцветные пятна — и недалеко наверху заволновались темные волны предночного тумана.
Оттар ощутил, что лежит в холодной луже (в спину больно давила рукоять топора, укрепленного за плечами), и, рывком поднявшись, принял сидячее положение.
Атка стоял перед ним, теребя ремни висевших на плечах мешков со змеями. Лицо паренька не выражало ни страха, ни смущения, ни победоносной насмешки — оно было совершенно спокойным.
— Магией шибанул, гаденыш? — выговорил северянин. — Ну вот я сейчас встану…
Начав подниматься, Оттар оперся на правую руку и рухнул лицом в черную вонючую воду — оказалось, что рука его полностью онемела. Он совсем ее не чувствовал, правда, кончики пальцев уже начали оживать щекочущим зудом. Помогая себе левой рукой, Оттар опять сел и выплюнул фонтанчик гнилой жижи.
— Я бы ни за что не стал использовать магию против такого же ученика Укрывища, как я, — сказал Атка, глядя в лицо Оттару своими громадными глазами. — А ты, брат Оттар, неплох в рукопашном бое. Двигаешься быстро, и, если бы мне под ноги не попалась эта дурацкая коряга, мне бы не пришлось бить тебя.
— Бить меня?.. — недоуменно переспросил верзила. Кисть его правой руки уже обрела подвижность, и он встал на ноги.
И тогда он наконец сообразил, что тут на самом деле произошло. Этот мелкий умник, этот худосочный недоросток победил — и, кажется, без особого труда — его, Оттара, одного из лучших рыцарей Северной Крепости Порога, победил в честной драке.
Северянин затряс головой, словно желая вытряхнуть оттуда эту вздорную мысль.
Не получилось.
— Время возвращаться в Укрывище, брат Оттар, — сказал Атка. — Змеи ведут дневной образ жизни. Ночью у тебя гораздо меньше шансов поймать гадюку.
Дождавшись, пока Оттар тронется с места, паренек повернулся и шагнул вперед. Потяжелевший от темноты туман почти мгновенно скрыл его фигуру.
Северянин шел следом за Аткой бездумно. То есть Оттар совершенно сознательно пытался оградить свой разум от каких бы то ни было мыслей, ибо те, что приходили сейчас в его голову, были так отчаянно горьки, что лучше бы их и вовсе не было.
Но тем не менее в той части сознания, которую невозможно притушить усилием воли, кипело и клокотало. И очень скоро к северному рыцарю пришло понимание того, что из черной пропасти бездонного унижения, куда погрузил его ловкий удар юного Атки, можно отыскать только один выход.
Еще несколько ударов сердца Оттар собирался с духом. Затем, решившись, ускорил шаг, на ходу снимая из-за спины топор. И крикнул в смутно маячившую впереди худую спину:
— Эй, молокосос! Далеко собрался? Мы с тобой еще не закончили…
До Леса Тысячи Клинков оставалось совсем немного, когда туман наверху стал чернеть и, приветствуя скорое наступление ночи, громче запели жабы. Облаченный в черные доспехи рыцарь, несущий на левой руке щит, а правой придерживающий лямку большого дорожного мешка, громоздящегося за спиной, ровно и размеренно, будто по утоптанной удобной тропе, шагал по топкой земле, покрытой, словно отвратительными волосатыми бородавками, кочками, поросшими серой травой. С полсотни амулетов побрякивало на запястьях рыцаря, на его груди и на поясе. У левого бедра покачивался меч с рукоятью в виде головы виверны. Если бы жабы обладали разумом, они несомненно подивились бы тому, что здесь делает этот одинокий путник: на территориях, лежащих между Крепостью и Порогом (эти земли принято было называть «за Крепостной Стеной» или просто: «за Стеной»), рыцари-болотники никогда не появлялись в одиночку, поскольку это было слишком опасно — только группами по пять-шесть человек.
Впереди, в плотной завесе тумана, появилось несколько размытых силуэтов, похожих на многоруких чудищ, вооруженных длинными ножами.
Рыцарь не замедлил шага.
Очень скоро стало видно, что эти чудища — не что иное, как деревья, впрочем, не совсем обычные: стволы их были искривлены и тонки, а на ветвях вместо листьев тускло поблескивали изогнутые, похожие на остро заточенные клинки шипы. Деревья эти называли на Туманных Болотах ноженосцами.
Рыцарь остановился и снял с головы шлем. Спутанные длинные волосы упали ему на лицо — иссиня-черные, в которых белели две совершенно седые пряди. Движением головы рыцарь откинул закрывающие глаза волосы. Лицо его было юным и свежим, оттого довольно странно смотрелась эта седина, оттого странным казалось и то, что темные глаза юноши уже, видимо, давно оледенила тревожная тоска, а в углах рта застыли резкие косые морщинки.
Имя этого рыцаря было Кай. Сэр Кай, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога.
Кай снял шлем вовсе не для того, чтобы вечерняя сырая прохлада остудила разгоряченное и мокрое от пота лицо. Несколько ударов сердца он напряженно к чему-то прислушивался… потом быстро надел шлем и опустил забрало.
Должно быть, что-то настораживающее удалось ему уловить в унылом стрекотании болотных насекомых и ворчливом пении жаб. Он двинулся дальше, уже не так быстро и совсем не бесшумно, словно нарочно загребая ногами жидкую грязь, и через несколько шагов остановился. Из-под его ног выпрыгнула жирная жаба и в несколько прыжков скрылась в тумане.
Кай покачал головой, утяжеленной глухим шлемом, словно окончательно утвердился в своем предположении.
Вряд ли кто-то, кроме рыцарей-болотников, сумел бы углядеть, что жаба прыгала не так высоко и далеко, как могла бы при своем весе, размере и возрасте. Вряд ли кто-то, кроме рыцарей-болотников, сумел бы одним взглядом определить, что животное совершенно здорово — и, следовательно, что-то другое стесняло ее движения, обессиливало ее…
Рыцарь сменил направление. Теперь он двигался не прямо к Лесу Тысячи Клинков, а круто забирал в сторону, точно намереваясь обогнуть Лес. Через несколько шагов он снова остановился. Вытащил из поясной сумки крохотную емкость, сделанную из высушенного рыбьего пузыря, поднял забрало и, прокусив зубами пузырь, одним глотком выпил тягучую буро-зеленую жидкость.
Становилось все темнее. Подойдя почти вплотную к опушке Леса, Кай наткнулся на жабу, которая уже неспособна была убежать от него. Она отчаянно и бессильно сучила лапками, пытаясь хотя бы приподнять на них свое тело. То, что гудение насекомых стало много тише против того, как бывает обычно в это время суток в этой части Туманных Болот, рыцарь отметил уже давно.
— Безглазый Стрелок, — проговорил он самому себе — и невольно улыбнулся. Привычный и приятный азарт предстоящего сражения охватил его.
Он уже давно шел по Болоту, но Стрелок оказался первой Тварью, попавшейся ему на пути. Даже для этого сезона, который не характеризовался повышенной активностью Тварей, такое спокойствие было необычным.
И почти сразу же после того, как рыцарь произнес имя Твари, между ощетиненных клинками ветвей ноженосцев замерцала, медленно приближаясь, молочно-белая фигура: громадная, возвышавшаяся над верхушками деревьев, неясная и бесформенная, точно привидение, точно клуб морозного дыхания из пасти великана. Поняв, что Тварь уже видит его, Кай сбросил с плеча дорожный мешок, выхватил из ножен меч и опустился на одно колено, напрягшись в ожидании.
Тварь подходила все ближе и ближе, светясь в полутьме призрачным белесым светом. Абсолютная тишина накрыла округу — магия Стрелка состояла в том, что он высасывал жизненную энергию всех существ из плоти и крови, находящихся вблизи него, превращая живое и сильное в безвольное и неподвижное. Когда Тварь вышла из-за деревьев, стало возможным рассмотреть ее.
Безглазый Стрелок передвигался на двух конечностях с вывернутыми, как у гигантского кузнечика, коленями. Тварь низко приседала при каждом шаге, покачивая громадным, вытянутым кверху туловом, покрытым бесчисленными уродливыми наростами-шишками, четко выделявшимися на безволосой белой шкуре. Кроме двух нижних, никаких конечностей больше Тварь не имела, не имела она и того, что могло сойти за голову.
Кай пригнулся ниже, медленно выведя вперед руку со щитом, центр тяжести перенеся на ногу, коленом которой он упирался в землю. Заранее выпитое снадобье надежно предохраняло рыцаря от магического воздействия Твари. Но он избегал резких движений, намереваясь убедить Стрелка, что неспособен сопротивляться, что полностью беспомощен.
Шишкообразные наросты на тулове Твари задрожали — и внезапно раскрылись алыми зубастыми пастями. Скрежещущее шипение полетело из этих пастей, и Тварь задвигалась быстрее. Между ним и рыцарем оставалось не более десяти шагов, когда Стрелок атаковал.
Пасти одна за другой начали извергать тонкие, неимоверно растягивающиеся языки, на конце каждого из которых имелся костяной клинок, похожий на коготь. Упругий свист, как от пронзающих воздух стрел, заглушил шипение. Костяные клинки раз за разом били в щит рыцаря, в защищенную шлемом голову, скользили, высекая красные искры, по черным доспехам, молниеносно втягивались опять в пасти и снова со страшной скоростью и мощью неслись к человеку.
Чтобы не быть опрокинутым, Каю пришлось отвести назад руку с мечом и вонзить лезвие в землю, создавая дополнительный упор, — меч сразу же вошел по рукоять. Костяные клинки, способные пробить любую, самую мощную броню, изготовленную руками людей или даже гномов, были бессильны перед доспехами из защитных панцирей Черного Косаря. Но сила сыплющихся ударов оказалась такова, что Кая буквально вколачивало в топкую землю.
Рыцарь ждал, когда Тварь подойдет ближе к нему на удобное для контратаки расстояние, но Стрелок отчего-то не спешил приближаться — чудище утвердилось на одном месте, осыпая воина градом ударов.
И это тоже было странно.
До того как отправиться в Большой Мир, рыцарь-болотник Кай не раз сталкивался в дальних дозорах с Тварями, которых называли Безглазыми Стрелками. Он отлично знал, как распознать появление Стрелка, какими снадобьями и заклинаниями пользоваться в этой битве, для которой (как и для битв с другими разновидностями Тварей) поколениями болотников разработана была своя точная стратегия. Стрелок считался одной из самых слабых Тварей — достаточно было только вовремя обезопасить себя от его магии и подпустить поближе… Безглазый воспринимал всякую неподвижную цель не как противника, а как жертву — и без опаски подходил к ней вплотную.
Теперь же поведение Безглазого Стрелка явно изменилось.
Такое иногда случалось. Очень редко, но случалось — чтобы Тварь из-за Порога, повадки которой были давно изучены, вдруг начинала действовать непредсказуемо, просто так, сама по себе, а не вследствие ранения или влияния боевой магии.
Стрелок вдруг двинулся с места. Но пошел — грузно покачиваясь, не переставая стрелять языками из пастей — не к рыцарю, а вокруг него. Точно убедился, что атаки его не наносят врагу ощутимого вреда, и выискивал теперь слабую сторону.
Осыпаемый тяжкими ударами, Кай все глубже увязал в топи. Он уже не смог бы вскочить одним резким движением. И время действия снадобья подходило к концу. Кай ощутил дрожь в груди, во рту его вмиг пересохло, а зрение понемногу стало меркнуть.
Нужно было спешить.
Выдирая ноги из вязкой жижи, Кай поднялся, выставил щит перед собой так, чтобы костяные клинки Твари, бившие по нему, соскальзывали, теряя силу удара. И пошел на Стрелка, мгновенными выпадами обрубая летящие в него смертоносные языки.
Тварь, пружиня вывороченными лапами, попятилась. Мертвенно-бледная шкура окрасилась черными потеками слизи, которая хлестала из обрубков, повисших сразу из нескольких пастей.
Кай пробежал несколько шагов и прыгнул, размахнувшись мечом уже в прыжке. Он четко знал, куда ему вонзить меч, чтобы мгновенно умертвить Тварь: в один из верхних наростов-шишек, единственный не распахнувшийся зубастой пастью, потемневший теперь и крупно пульсирующий.
Два костяных клинка ударили рыцаря почти одновременно — в плечо и в грудь. Удары не дали ему достигнуть цели, сшибли его на землю. Багровое лезвие меча, выточенное из клешни Черного Косаря, лишь косо взрезало белесую шкуру Твари. Из длинной, но неглубокой раны плеснуло черной слизью.
Кай едва успел сгруппироваться в полете — и приземлился на ноги. Тотчас сорвав с руки щит, он метнул его в Стрелка.
Несколько извергнутых Тварью языков звонко клацнули костяными клинками о летящий щит, отбросив его, закувыркавшийся, далеко в сторону. Но в тот же момент багровый клинок врезался в лапу Безглазого, почти перерубив ее.
Скрежещущее шипение сменилось низким ревом, исторгаемым более чем десятком пастей, — точно истошно замычала от боли дюжина буйволов. Тварь покачнулась, беспорядочно полосуя темный воздух клинками, и медленно стала заваливаться набок.
Кай успел отрубить еще три языка, несущих смерть на костяных своих кончиках, в отчаянном прыжке взметнулся в воздух и вонзил меч в темный пульсирующий нарост. Еще до того как он приземлился, его окатило тугой струей черной слизи, которой взорвалась проткнутая шишка. Безглазый Стрелок рухнул в грязь. Вываленные из перекошенных пастей языки несколько раз дернулись… и обмякли.
Пошатываясь, рыцарь вернулся за своим мешком и потом, не теряя времени, двинулся в сторону Леса, подобрав по дороге щит. Следовало задержаться, чтобы отсечь и прихватить несколько клинков Стрелка (из них болотники изготавливали метательные ножи), но и издохшая Тварь еще некоторое время испускала потоки высасывающей жизненную энергию магии, а действие оберегающего снадобья почти закончилось. Только оказавшись на опушке Леса Тысячи Клинков, Кай позволил себе остановиться.
Два удара сердца ушли на то, чтобы прислушаться и приглядеться к возможным изменениям мира вокруг. Не обнаружив ничего подозрительного, Кай снял шлем.
Ноги его гудели. Немели губы, и к горлу подступал липкий комок тошноты, свидетельствующий о том, что энергия магического поля вокруг Твари успела изрядно ослабить организм. Кай запустил руку в поясную сумку и вытащил аккуратно завернутый в тряпицу корень могутника — похожего на обыкновенный паслен неприметного кустарника с серыми, точно запыленными листьями и ядовитыми фиолетово-бурыми ягодами. Могутник произрастал только на Туманных Болотах и нигде больше (по крайней мере, в Большом Мире Кай ни разу не встретил даже упоминания об этом растении). Отыскать могутник можно было лишь неподалеку от Порога, в самых опасных местах Болота. Поэтому считалось, что этот кустарник, высушенный корень которого почти мгновенно восстанавливал силы, бесследно прогонял легкие недомогания и придавал бодрости, есть тот же самый паслен, только измененный магией Порога.
Вблизи Порога вообще творилось много странного, и местность эта была малоизучена. Рыцарям-болотникам крайне редко удавалось проникнуть туда, где привычный мир трескался, пуская в себя чужое, — болотники подходили к Порогу и даже ступали за Порог лишь тогда, когда наступал сезон наименьшей активности Тварей.
Кай снял латную перчатку, отщепил ногтем крохотное волоконце корня, положил в рот и, чувствуя, как оно точно закипело на языке мириадами мельчайших пузырьков, опустил завернутый корень обратно в сумку и сразу же надел перчатку.
Время, когда он намеревался устроить привал, еще не наступило. Рыцарь двинулся через Лес Тысячи Клинков, не вполне еще придя в себя: на Туманных Болотах, за Стеной, не следовало подолгу оставаться на одном месте. Отряды дозорных, как правило, несколько раз за ночь снимали лагерь и меняли расположение стоянки.
Впрочем, уже через несколько шагов Кай почувствовал прилив сил. Он пошел быстрее, лавируя меж ветвями, ощетиненными шипами-ножами, не потому, конечно, что боялся пораниться или повредить доспех, — просто шипы ноженосцев, задевая латы болотника, визгливо лязгали, а рыцарь в дозоре должен передвигаться, не создавая лишнего шума. Серый мох под ногами глушил звуки шагов и пружинил, точно подгоняя.
Возбуждение боя быстро схлынуло с души Кая, и на его место снова поднялась не дающая покоя муть…
Ремень из кожи Дохлого Шатуна натужно скрипел, когда Кая поднимали в корзине на крепостную стену. И этот пронзительный скрип, почему-то накрепко впившийся в уши, продолжал слышать юный рыцарь, когда спускался со стены во двор Крепости по длинной лестнице с высокими ступенями, высеченными из серого камня. Когда-то ровно ограненные, эти ступени были теперь стерты так, что на каждой из них виднелись округлые выемки. Представить трудно: за долгие века, пока стоит здесь Крепость, сколько взбегало по этим ступеням на стены рыцарей, разбуженных тревожным боем сигнального колокола, сколько спускалось их, вернувшихся из дозоров, окровавленных, в помятых и переломанных доспехах, ступая шатко, оскальзываясь в собственной крови… Никогда раньше Кай не задумывался над этим.
Оказавшись во дворе, он остановился, не зная, что делать дальше. К нему подходили братья-болотники, шумно приветствовали, хлопали по плечу, припоминали, что же произошло на Туманных Болотах за время его отсутствия, называли имена рыцарей, сложивших у Болотного Порога свои головы, но говорили о покойных без скорби и сожаления, просто констатируя. Разве кому-нибудь из болотников придет в голову унижать жалостью память тех, кто честно выполнил свой Долг до конца?
Впрочем, разговоры не затягивались. Гарнизон Болотной Крепости Порога насчитывал чуть более сотни рыцарей, из которых около трех десятков сейчас были в дозорах, четверо Дежурили в сторожевых башнях, а остальные либо отдыхали в казармах, восстанавливая силы, либо ладили оружие и доспехи в арсенале или крепостной кузнице, готовили амулеты и целебные снадобья, собираясь выйти в дозор. Времени на праздные разговоры у болотников не было. Много веков идущая здесь война, непрерывная и жестокая, не позволяла расслабиться ни на минуту.
Так получилось, что Кай почти сразу сообщил присутствующим о предстоящем Суде…
Первым к Каю подошел сэр Гар, старший рыцарь, хранитель арсенала Крепости. Рыжеволосый и коренастый, с незамысловатым лицом, похожим на неряшливо облупленное яйцо, беспрестанно шмыгающий носом, он производил впечатление деревенского мужичка-простачка. Но каждый в Крепости знал, что этот рыцарь — один из лучших. Знал это и Кай, которому выпало несколько раз ходить с Гаром в дальние дозоры. Он помнил, как за несколько мгновений до боя рыжий Гар молниеносно и страшно преображался, как его движения, с виду разухабистые и неловкие, оказывались убийственно точными и мощными…
— Возвернулся, значит, — шмыгнув конопатым носом, утвердительно выговорил Гар, увесисто хлопая Кая по спине. — Ну-тка, и как там Дарбион-то?.. Передали нам, брат Кай, вести, которые принес ты и твои друзья, — добавил Гар, и по его лицу пронеслась короткая волна ярости, живо напомнившая юноше те дни, когда они сражались с рыжим болотником спина к спине.
— Это еще не все, что я имею сказать вам, братья, — произнес Кай.
Гар шмыгнул носом, ожидая продолжения. Еще несколько рыцарей — Кай помнил их учениками Укрывища, когда покидал Крепость, — подойдя и поздоровавшись, умолкли, понимая по лицам собеседников, что кто-то из них что-то недоговорил.
— Я потребовал Суда у Магистра Скара, — сказал Кай.
Гар снова шмыгнул носом и привычным движением утер его ладонью.
— Я… — Кай увидел, как посерьезнели молодые рыцари, потому на мгновение сбился. — Я выполнял свой Долг, неся службу в королевском дворце. И, брат Гар, я…
— Ни к чему дважды повторять один и тот же рассказ, — прервал его Гар, — болотнику не след попусту языком трепать. Вот вернется Магистр в Крепость, тогда мы тебя и выслушаем. Верно ведь?
Кай глянул прямо в глаза рыжему болотнику… и ничего в них не увидел, кроме простодушного дружелюбия.
— Я прямо до смерти рад, что ты вернулся невредимым, — объявил Гар, двинув еще раз Кая по спине. — Сам знаешь, Крепости рыцари ой как нужны. А ты, как я помню, за Стеной был неплох.
— Брат Гар, — охрипшим голосом проговорил Кай, — за Стеной сражаются с Тварями Рыцари Порога. А я… Я… не знаю — сделав то, что сделал, кто я: Рыцарь Порога или клятвопреступник.
— Так на то Суд и нужен, — неожиданно серьезно выговорил Гар, — чтобы разъяснить, что непонятно. Я вижу, ты шибко переживал последнее время. Но сейчас время сомнений прошло. Магистр тебе поможет. И брат Герб. И другие старшие. Ну и я — чем смогу. Ну а боле разговаривать некогда. Мне в арсенал надобно, там уж небось братья заждались…
И Гар, подмигнув напоследок, заспешил в дальний угол двора. Кай смотрел ему вслед, чувствуя, как понемногу тает в груди измучившая его ледяная глыба.
А через три четверти часа начался Суд Ордена.
Во дворе Крепости собрались рыцари-болотники: всего-то около полутора десятков, все те, кто имел возможность пожертвовать короткой передышкой меж дозорами, чтобы помочь брату своему.
Молодые болотники расселись полукругом, подложив под себя щиты, как на походном привале. Старшие — Магистр Скар, Герб, Равар и Гар — расположились там, где размыкались концы этого полукруга. Сэр Скар указал место Каю рядом с собой. Таким образом, рыцари могли видеть лица друг друга. Как только замерло всякое движение, Магистр кивнул Каю, подавая знак, что можно говорить.
Кай помедлил несколько ударов сердца, оглядывая собравшихся. Молодые рыцари смотрели на него с тревожным сочувствием, словно бы примеряя на себя его положение. Старшие болотники спокойно ожидали речи потребовавшего над собой Суда Ордена. Кай вдруг почувствовал, что воодушевление, тряхнувшее его после разговора с Гаром, куда-то улетучилось. Сейчас он ощущал себя измученным странником, долгие годы в одиночестве блуждавшим по безлюдной пустыне и вот только — вышедшим к людям, которых он давно знал. Та жажда покончить с терзающими его сомнениями на мгновение спряталась, уступив место умиротворяющему покою. Как бы и Суда, которого он так ждал, ему уже не хотелось. Достаточно было того, что он наконец вернулся — в то единственное во всем мире место, где все такие, как он; где каждого он может понимать с той же легкостью, как самого себя. Он вспомнил, что именно такое чувство испытал, когда, пройдя обучение в Укрывище, впервые шагнул во внутренний двор Крепости…
— Поспеши, брат Кай, — проговорил Магистр. — Твари за Стеной не будут ждать.
Кай вздрогнул от вернувшего его к действительности голоса сэра Скара. И начал говорить. Столько времени он готовил речь, которую будет произносить на Суде, но теперь почему-то все по многу раз произнесенные мысленно слова, нагромождение измышлений и рассуждений — в его памяти съежились и потемнели, как сухие древесные листья в огне. И как-то сами собой сформировались другие фразы: короткие, отчетливые и ясные.
— Правило Кодекса болотников гласит, — говорил Кай, — что рыцарь Ордена должен выполнять волю своего короля. Я нарушил это правило, когда вопреки велению его Величества Ганелона Милостивого, вопреки желанию моей госпожи ее высочества принцессы Литии — заступил дорогу Тварям, вознамерившимся забрать ее, принцессу, с собой. Я сделал это, потому что мой Долг — уничтожать Тварей, какое бы обличье они ни принимали. Я сделал это и потерял право сражаться и умереть за своего короля. Его величество сам отнял у меня это право.
— О каких Тварях ты говоришь? — задал вопрос Скар, когда Кай замолчал.
— Их называют те-кто-смотрят. Или — Высокий Народ. Или — эльфы.
— Но в Кодексе болотников нет ничего по поводу эльфов. Почему ты решил, что Высокий Народ — Твари?
— Они не люди. И их действия угрожали ее высочеству! Если бы я не встал на пути эльфов, ее высочество, чья безопасность и жизнь была вверена мне, отправилась бы в Тайные Чертоги — не по своей воле.
— Когда нужно было делать выбор, брат Кай сделал выбор, — проговорил Герб.
— И нарушил правило Кодекса, — сказал Скар.
— Но исполнил Долг, — сказал Герб.
— Исполнение Долга невозможно без соблюдения правил Кодекса, — сказал Скар.
— Подчинившись воле короля, брат Кай отступил бы перед эльфами, — возразил Герб. — Только нарушив правило, он сумел дать им бой.
Скар нахмурился.
— Над этим стоит подумать, — сказал он.
— Погодите… — выдохнул Кай. — Вы не узнали и третьей части того, что я совершил.
— Говори, сэр Кай, — кивнул Магистр Скар.
— Правило Кодекса болотников гласит, — заговорил снова Кай, — что болотники не должны вмешиваться в дела людей, вникать в их конфликты, принимать ту или иную сторону. Я нарушил это правило, когда обратил свой меч против тех, кто устроил в Дарбионском королевском дворце переворот, кто тайно умертвил короля, кто казнил множество верных ему людей. Я сделал это, чтобы защитить свою госпожу, ее высочество принцессу Литию, и моих друзей, рыцарей Братства Порога: сэра Оттара и сэра Эрла. Я сделал это, потому что стоять за друзей — это также мой долг.
— В тот момент ее высочеству и рыцарям грозила неминуемая смерть? — задал вопрос Магистр Скар.
— Нет, Магистр, — ответил Кай, — их жизнь была вне опасности. Но они находились в застенках. Ее высочество, моя госпожа, сама молила меня о спасении — чтобы избегнуть участи стать женой короля-мага Константина.
— Сэр Кай нарушил правило Кодекса, — задумчиво проговорил Скар.
— Отстоять честь своей госпожи или подвергнуться опасности потерять свою… — сказал Герб. — Брат Кай сделал свой выбор. Он нарушил правило. И исполнил долг верности по отношению к своим друзьям и своей госпоже.
— Говори еще, сэр Кай, — велел Магистр, покачав головой.
Лица молодых болотников, собравшихся на Суд, были сосредоточенны. Некое даже недоумение читалось в глазах у большинства юных рыцарей, слушавших Кая. Далеко не все из них знали и помнили, что такое — Большой Мир. Пополнение болотники получали в основном из числа детей, родившихся в Укрывище и на нескольких хуторах, притулившихся на расчищенных делянках Болота, неподалеку от Укрывища, на которых доживали свой век совсем уж древние старики, а также большая часть женщин и детей. Но в ряды Ордена становились и те, кто попал на Болото тем же способом, что и Кай. Отправлявшиеся в Большой Мир болотники подбирали загнанных судьбой в темный угол жизни людей — как правило, детей — и приводили в Крепость, где большинство мальчиков приживались и становились болотниками. А меньшинство и девочки отправлялись жить на хутора, обеспечивая Крепость продуктами, материей, дровами и невестами для молодых болотников. В самой Крепости женщин-рыцарей было крайне мало, но они тоже имелись. Схватка болотника с Тварью всегда требовала от него предельного напряжения всех сил. А женщины чаще всего физически слабее мужчин и больше подвержены магии. Поэтому очень немногие из них могли пройти учение в Укрывище и выбрать для себя путь воина. Ограничения были только в этом, каким бы изумляющим нонсенсом не являлось понятие «дева-рыцарь» в Большом Мире.
Если же кто хотел вернуться назад, в Большой Мир, — таких не держали. Сами они, конечно, не добрались бы, болотники, изредка отправлявшиеся в Большой Мир, брали их с собой. Так что тех, кому непосильной показалась жизнь и служба на Туманных Болотах, провожали и отпускали.
Но как бы тяжело ни было выживать на Болоте, как бы жутки и свирепы ни были Твари Болотного Порога, подавляющее большинство оставалось здесь. Да и из ушедших многие потом возвращались. Потому что больше нигде в мире не было такой атмосферы братства и полного доверия друг к другу, как в этой затерянной, позабытой богами Крепости. Болотники никогда не лгали, всегда замечали, что происходит с товарищем, были максимально щепетильны в вопросах чести и никогда не сражались ни друг с другом, ни с людьми. И уж тем более никогда не убивали людей. Даже если человек и сто раз заслуживал этого. Они полагали, и вполне резонно, что люди глупы, ленивы, вспыльчивы и слепы, но не им, болотным рыцарям, их судить. Их Долг — охранять и защищать людей от Тварей. И именно следование Долгу делает человека болотником, а не сила и умения. Наоборот, рыцари становились столь сильными и умелыми именно потому, что следовали — и продолжали следовать до последнего предсмертного вдоха — велению Долга.
— Когда я обратил свой меч против заговорщиков, мне пришлось сражаться, — говорил Кай. — Против меня и двух моих братьев — сэра Эрла и сэра Оттара — обрушились сотни гвардейцев и отряды боевых магов. Я не собирался убивать людей, я пытался их вразумить и отвернуть от нас всеми доступными средствами, но… у меня не было выбора. Противников оказалось так много, что были и убитые… Было много убитых. Люди погибали под обломками рухнувших стен, от направленных в меня и отраженных мною заклинаний, затаптывали в толпе друг друга… Так я нарушил еще одно правило Кодекса. Но мне удалось вывести ее высочество принцессу и братьев-рыцарей из Дарбиона. Я исполнил долг перед ее высочеством и своими друзьями.
— Убивая людей — даже против своего желания, — сэр Кай безусловно нарушил Кодекс, — негромко проговорил Магистр Скар, точно для самого себя выделяя нужную мысль.
— Ты сказал, брат Кай, — обернулся к юноше Герб, — что у тебя не было выбора. Знай: у болотника всегда есть выбор, даже тогда, когда кажется, что его нет. У тебя был выбор. Между Долгом, который ты поклялся нести всю жизнь, Долгом защищать всех людей — и долгом перед теми, кто дорог твоему сердцу. «На двух скачущих рысаках не усидеть…» — говорили у меня на родине. Но дело в том, что брат Кай, как и каждый из присутствующих здесь, с легкостью сможет проделать и не такое. И все же… На двух скачущих рысаках не усидишь.
— Сердце — плохой советчик, — медленно выговорил Магистр. — И перед болотником никогда не должен стоять выбор: соблюсти то или иное правило Кодекса или нет. Исполнение Долга невозможно без неукоснительного соблюдения правил Кодекса, — повторил он сказанное ранее.
Кай понимал: то, что говорит Герб, — правда. Но и то, что говорит Скар, — тоже правда. Но как в этих двух правдах отыскать истину? Только болотники могли полностью осознавать, что близ Порога допущение даже крошечного шажка в сторону от любого из правил Кодекса — неотвратимая смерть. Собственная смерть и смерть братьев, которых ты подведешь. И даже если знаешь, что, соблюдая правило, ты обрекаешь братьев на гибель, следует соблюдать правило. И у тех, кто сражается рядом с тобой, не возникнет и малейшей мысли о том, что ты поступил неправильно. Но… это за Стеной, близ Порога, в битве с безжалостными болотными Тварями… А в Большом Мире?
Он припомнил ту ночь во дворце, испуганно притихшую темь, липнувшую к безмолвным холодным камням, ту ночь, когда он решился облачиться в доспехи и обнажить меч, чтобы скрестить его с мечами людей. Тогда он был уверен, что поступает единственно верно. Но сейчас…
— Продолжай, сэр Кай, — велел Магистр.
Кай посмотрел на него.
— Когда ты отправлял меня в Большой Мир, сэр Скар, — сказал он, — ты сказал мне, что Твари встречаются не только близ Порога. Ты сказал мне, что мой Долг — защищать людей и сражаться с Тварями, даже если люди не в состоянии понять и оценить мой подвиг… Маг-узурпатор Константин послал в погоню за нами тех, кого называют чернолицыми. Знает ли кто-нибудь из братьев, кто это — чернолицые?
— Я знаю, — сказал Герб. — Я слышал о них, но никогда мне не приходилось встречать их.
— Я тоже слышал о чернолицых, — сказал Гар. — Второе имя их — Дети Ибаса.
— Я не мог вразумить их, как по правилу Кодекса положено поступать по отношению к людям, которые стремятся уничтожить тебя, — произнес Кай. — Я не мог вразумить их, потому что они не подлежат вразумлению. Они перестают быть людьми раньше, чем осознают себя кем-либо. Чернолицые — это клан, служащий Ибасу, Последней Упавшей Звезде, Убийце Из Бездны. Они убивают за золото и все свои жертвы посвящают Блуждающему Богу, Великому Чернолицему, а полученным за кровь золотом отделывают свои тайные храмы. Адепты Ибаса крадут человеческих детей, отсекают им язык и гениталии, чтобы лишить возможности женщин познать мужчину, а мужчин — познать женщину. Их кожу сплошь покрывают черной татуировкой, глаза чернят порошком перемолотых драконьих костей, а зубы — ядовитым отваром из желчи василиска. Над ними проводят особый обряд, чтобы отнять у них человеческое, а образовавшуюся пустоту заполнить Тьмой и Силой Блуждающего Бога. Затем их обучают искусству убивать. Они не подлежат вразумлению, а ведь всякого из людей возможно вразумить. Они когда-то были людьми, но Твари сделали из них Тварей. Когда я понял это, я сражался с ними как с Тварями и уничтожил их как Тварей…
— Люди могут становиться Тварями, — проговорил Магистр Скар, обменявшись взглядом с Гербом и Гаром. — Но крайне редко. История Ордена знает лишь один такой случай. Когда человек навсегда перерождается в оборотня и уже не может совладать с жаждой бессмысленного убийства. Оборотень — несомненно Тварь. И подлежит безоговорочному уничтожению. Но рыцари-болотники никогда не сражались с теми, кого ты зовешь чернолицыми. Ты стал первым. Эти создания никогда не изучались рыцарями-болотниками, поэтому нельзя сейчас сказать определенно, Твари они или нет. Как и вопрос о том, Твари эльфы или нет. Спор о том, Твари ли оборотни, шел много лет. А тебе, сэр Кай, хватило совсем немного времени, чтобы вынести приговор. И в случае с эльфами. И в случае с чернолицыми.
— Возможно ли было сохранять жизнь ее высочества и сэра Оттара, не убивая чернолицых? — задал вопрос Гар, и голос его прозвучал сурово, ни нотки обычной простоватости в этом голосе не читалось.
— Да, — помедлив, глухо ответил Кай.
На лице Магистра резче обозначились морщины. Герб нахмурил брови.
— У тебя есть что сказать еще, брат Кай? — спросил Герб.
— Да, — повторил Кай.
— Говори.
— Люди убивают Тварей, зверей и себе подобных, — начал снова говорить Кай. — Голод заставляет людей убивать. Ненависть, любовь, злоба, жажда власти и золота заставляют людей убивать. Но всякий человек, даже самый дурной, все же способен пощадить свою жертву… Тварь же не знает пощады и убивает не по причине ненависти и прочих страстей. Боги создали человека так, что он не может убить другого человека просто так, безо всякой причины. Это было бы — все равно как убить самого себя. Чтобы решиться на убийство, человек должен уподобить свою жертву какому-либо образу, рожденному своим сознанием. Человек не убивает человека. Человек убивает насильника, вора, чужестранца, лгуна, развратника, нечестного богатея или отвратительного урода-нищего… Но когда человек сталкивается с чем-то неведомым и чужим для себя — он уничтожает это чужое не раздумывая, по первому велению души. Так давят вползших на стол пауков, неприятных на вид, но безобидных. Или… Иногда у домашней козы рождается козленок-урод, имеющий пять ног вместо полагающихся четырех… или лишний хвост. Таких козлят режут немедленно при рождении, но никогда не употребят в пищу, пусть даже будут умирать с голоду. Режут и сжигают трупы, развеивают пепел по ветру, чтобы ничего не осталось, даже праха. Неведомое и чужое — всегда пугает и отталкивает человека, потому что несет в себе опасность. Тварь чужда человеку, и он всегда будет стремиться ее уничтожить. Человек чужд Твари, поэтому Твари безжалостно убивают людей. Люди и Твари — создания совершенно разных миров. В каждом из них изначально заложено стремление взаимного уничтожения: Человек и Тварь уничтожают друг друга — безмысленно, инстинктивно. Вот суть этого древнего противостояния…
Болотники, молодые и старшие, внимательно слушали Кая. Все же этот юноша стал пятым рыцарем за всю многовековую историю Болотной Крепости, кто сумел понять, как уничтожить Черного Косаря, Тварь, которую невозможно уничтожить. Используя рассказы старых рыцарей, изучая хронику Крепости, он силой собственного разума извлек из пыльного вороха легенд и осторожных домыслов верный вывод.
— С того дня, как нам пришлось спешно покинуть Дарбион, меня не оставлял вопрос: что же такое Тварь… — произнес Кай.
Несколько человек из молодых болотников недоуменно заулыбались. Вот уж вопрос! Разве можно сомневаться в ответе на него?
— Здесь, в Болотной Крепости Порога, — сказал Кай, поймав эти улыбки, — ответ очевиден. Но Твари встречаются не только у Порога… — Кай повернулся к Магистру, упершему выбритый подбородок в кулак, и сэр Скар тут же утвердительно кивнул. — Поэтому я стал отталкиваться от такого определения: Тварь — нелюдь, враждебная людям. Может ли человек стать Тварью? Да. Каждый оборотень когда-то был человеком. И чернолицые… — Тут Кай запнулся. И не стал договаривать.
Один из молодых болотников, сидевший прямо напротив Кая — белокурый и отчаянно синеглазый, в доспехе, изготовленном из наспинных пластин Крылатых Гадюк, сидевший, опираясь обеими руками на короткий меч, выточенный из иглы Гадкого Дикобраза, — воспользовался паузой и несмело подал голос:
— Брат Кай! Могу ли я задать вопрос тебе?
Кай знал имя этого юноши — Ранк, но с ним самим, кажется, никогда не разговаривал. Ранка привезли на Болото в то самое время, когда Кай, окончив обучение, избрал для себя путь воина и вошел в Крепость. Обычно рыцари-болотники, восстанавливающие силы после серьезных ранений, навещали Укрывище, где помогали Мастерам тренировать учеников. Но тогда, когда и Каю выпало на время вернуться в Укрывище, Ранка там уже не было. Он перешел жить на Охотничьи Хутора, так как посчитал, что стать охотником и снабжать рыцарей в Крепости дичью — и есть его призвание. Не так давно, видимо, сердце позвало его в Крепость. То, что Ранк стал рыцарем совсем недавно, Кай понял по состоянию доспеха юноши. Латы из пурпурных, покрытых лиловыми разводами пластин Крылатой Гадюки покрывала густая сеть засечин, кое-где виднелись темные пятна огненных и магических ожогов. Ранк явно получил доспехи в арсенале, ему еще не довелось уничтожить свою первую Тварь, чтобы использовать ее для изготовления собственного доспеха.
— Ты говорил, брат Кай, что эти… чернолицые любят золото, — сказал Ранк. — Разве Тварям свойственна жажда золота?
— Дети Ибаса не используют золото на свои нужды, — ответил Кай. — Они вообще не имеют никаких потребностей, кроме одной: служить своему хозяину. Они впустили б себя его силу, а тот человек, кто — вольно или невольно — поддался Твари, уже не может быть человеком. Две чуждые сущности не могут находиться подле друг друга — как не могут соединиться огонь и вода. Более слабый поддается более сильному. Тварь не может стать человеком; по крайней мере, никто нигде и никогда этого не видел. Это вообще невозможно вообразить. А человек способен становиться Тварью… Существование Тварей-оборотней это доказывает. Ведь про оборотня нельзя сказать, что он немного человек, немного Тварь. Да, частица человеческой природы сохранилась в нем, но все равно он — нелюдь, опасный для других людей. Он — Тварь. Из этого всего я сделал вывод…
Кай оглядел рыцарей, задержав взгляд сначала на Скаре, потом на Гербе. И договорил:
— Человека и Тварь могут связывать только одни отношения: жажда взаимного убийства. А если человек и Тварь объединяются… для чего бы то ни было… такой человек — пусть даже внешний вид его не вызывает никаких подозрений — суть поддавшийся воле Твари, а значит, Тварь, и никто иной.
Кое-кто из молодых рыцарей охнул, услышав такое.
— Сэр Кай, — проговорил Магистр Скар, — сама мысль о том, чтобы человек примирился с Тварью рядом с собой, вызывает у меня омерзение… и недоумение. Такого просто не может быть.
— Однако я видел это в Большом Мире, — сказал Кай.
Герб ухватил в кулак свою аккуратно подстриженную белую бороду. Он смотрел в землю, напряженно двигая седыми бровями: очевидно, размышлял о чем-то.
— Расскажи нам о том, что ты видел, — потребовал Скар.
— В городе, называемом Лиан, я сражался с Серыми — магами Константина, коим он даровал часть своей великой силы, — продолжал юный болотник. — Серые, не вступая поначалу в прямую схватку, призвали Тварей Темного мира. Я сразил Тварей. И затем я уничтожил всех, кто напал на нас вместе с Тварями. Серых магов. И гвардейцев Константина, которые пришли с магами.
— Ты уничтожил людей? — спросил Скар.
— Я уничтожил Тварей…
Несколько ударов сердца никто ничего не говорил. Затем тишину нарушил приглушенный и охрипший голос Кая.
— Братья! — произнес он. — Я говорил вам, что нарушил правила Кодекса, но я… сейчас не знаю, прав я в этом или же нет. Я прошу у вас помощи, братья: разобраться и сказать мне — кто же я теперь? Клятвопреступник или рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога…
И снова довольно долго рыцари Ордена Болотной Крепости Порога молчали. Молодые болотники уставились на Магистра, ожидая его реакции на слова Кая. Долго молчали рыцари. Потом Скар пошевелился и заговорил:
— Рыцарь нашего Ордена сэр Кай отправился в Большой Мир по воле и велению его величества короля Гаэлона Ганелона Милостивого. Сэр Кай должен был нести службу в Дарбионском королевском дворце, охраняя жизнь дочери короля ее высочества принцессы Литии. Являясь рыцарем-болотником, сэр Кай был обязан неукоснительно соблюдать все правила Кодекса болотников. Каждый из вас знает эти правила. И каждый из вас знает, что только следуя Кодексу, возможно выжить за Стеной — выжить для того, чтобы выполнить свой Долг. Но в Кодексе есть и правила, созданные для болотников, которые по какой-либо причине оказываются в Большом Мире. Рыцарь Ордена должен выполнять волю своего короля; рыцарь Ордена не может вмешиваться в дела людей; рыцарь Ордена не сражается с людьми и не убивает людей — вот эти правила. Все слышали речь сэра Кая… Никто из вас не будет спорить с тем, что — формально — сэр Кай нарушил все эти правила. Но… я не могу сказать, что сэр Кай не исполнил своего Долга. Он пошел вопреки воле короля, но отстоял принцессу перед Тварями. Он вмешался в дела людей, но избавил от позора принцессу и спас из застенка друзей-рыцарей. Он сражался с людьми, но, убивая их, уничтожал Тварей…
— Брат Кай выполнил свой Долг, — негромко проговорил Герб. — Большой Мир, братья, — это не Туманные Болота. Помните это. И говорите, если кто-то имеет что сказать.
Подал голос Ранк. Возможно, потому, что взгляд старого Герба случайно остановился на нем.
— Брат Кай нарушил правила, но он… получается, что он не нарушал их, — высказался Ранк. — Я… не знаю, братья. Одно и то же, оказывается, можно видеть по-разному.
— Крестьянин, глядя на кусок дерева, видит в нем ковш или миску, воин в той же деревяшке разглядит рукоять для ножа или топора; а бродяга и лентяй увидит никчемный мусор, — сказал Гар. — Но деревяшка-то, она деревяшкой и остается…
— Самое страшное, что может случиться с болотником, — отступление от Долга, — твердо произнес Магистр. — Что такое по сравнению с этим увечье или смерть? Совершенное ничто. Мы, болотники, осознаем себя для того, чтобы исполнять свой Долг. Не будь нас, человечество погибло бы под когтями Тварей. Рыцарь, отступивший от исполнения Долга, не имеет права называться рыцарем. А Долг невозможно исполнить, не соблюдая правила Кодекса, которые складывались веками.
Эта страшная речь кинжалом вонзилась в грудь Кая — ему даже трудно стало дышать. Он бы отдал сейчас все, что угодно, лишь бы не слышать этого — лишь бы вместо слов Магистра в грудь болотника вонзился настоящий клинок.
— А как складываются правила? — вдруг спросил у собравшихся Герб. — Год от года попадая в одни и те же ситуации, люди вырабатывают порядок действий, ведущих к тому, чтобы наилучшим образом с этими ситуациями справляться… Те ситуации, в которые попадал брат Кай, не ведомы никому из болотников.
Рыжий Гар шумно выдохнул и ударил себя ладонями по коленям.
— Ты прав, брат Герб, — сказал он. — Ежели так-то глянуть… Большой Мир — он потому и называется Большим, что в нем столько всякого понапихано: и хорошего, и дурного. А уж перемешано! Так что и не разберешь, где дурное, где хорошее, а где ни то ни се…
— Я никогда не был в Большом Мире, — проговорил, хмурясь, Магистр, — я родился на Туманных Болотах и, видимо, встречу свою смерть здесь… где судьбой уготовано мне место для несения Долга… Дело, в котором ты просишь нас помочь разобраться, чрезвычайно сложно, сэр Кай. Сегодня я не могу помочь тебе. Может, у кого-то из вас, сэры, есть что сказать сэру Каю?
Молчание было ответом Магистру. Только Герб тихо проговорил, обращаясь вроде бы к самому себе:
— Нужно поразмыслить… Твари Большого Мира хитры. Они прячутся за людьми и в людях… Мне необходимо время, — громче сказал он.
— Я бы тоже пару-тройку деньков покумекал, — добавил и Гар.
— Итак, решено, — сказал Скар, поднимаясь. — Суд переносится на то время, когда мы будем готовы помочь тебе, сэр Кай.
Кай ошарашенно глянул на Магистра.
— Что же мне делать сейчас?! — спросил он.
— Исполнять свой Долг, — ответил Скар.
— Я ж говорил тебе, брат Кай, — сказал Гар. — В гарнизоне каждый рыцарь на счету. А близ Порога рыщут Твари. Пусть сейчас сезон, когда их немного и они не так свирепы, но… еще один опытный рыцарь нам не помешает.
— К заходу солнца брат Равар ведет в дальний дозор отряд из пяти человек, — сказал Герб. — Если на то будет разрешение Магистра и твое желание, ты заменишь брата Равара, поскольку он еще не вполне оправился от ранений и не сможет сражаться в полную силу.
— Я позволяю сэру Каю отправляться в дальний дозор, — сказал Скар.
— Я иду в том отряде, — подал голос Ранк, — и буду счастлив, брат Кай, сражаться с Тварями рядом с тобой.
— Я не пойду за Стену с заходом солнца, — медленно и тихо проговорил Кай. — Я не буду заменять брата Равара.
На Кая смотрели все. Кто-то с удивлением, а кто-то спокойно, ожидая его объяснений, которые тут же и последовали.
— Поскольку вина моя неясна, братья, — произнес Кай, — неясно и то, имею ли я право являться рыцарем Ордена или заслуживаю лишь позора изгнания из Крепости. А значит, вы не можете доверять мне, как доверяете друг другу. А если среди рыцарей в дозоре есть кто-то, кому нельзя доверять, такой дозор находится в большой опасности, и всякая битва для него может стать последней.
— Эка! — крякнул Гар. — Чего-то ты не то говоришь, брат Кай. С чего ты взял, что мы не доверяем тебе?
— Я отправлюсь в дальний дозор завтрашним утром, — закончил Кай. — Я пойду один, чтобы не подвергать никого из вас, братья, опасности. А когда я вернусь… надеюсь, что Суд скажет свое слово.
Теперь взоры всех собравшихся обратились к Магистру.
— Да будет так, — молвил сэр Скар, Магистр Ордена Болотной Крепости Порога.
До самой ночи Кай готовился к своему походу. Маршруты дозоров были составлены так, чтобы охватывать всю территорию за стенами Крепости. Эти маршруты были выверены с ювелирной точностью, чтобы ни одна Тварь не могла проскользнуть к Крепости незамеченной. Кай же, перед тем как начать приготовления, разработал свой маршрут. Он решил добраться к самому Порогу и шагнуть за Порог — туда, где можно было отыскать гнезда Тварей.
Болотники время от времени предпринимали подобные походы, стремясь уничтожить как можно больше кладок чудовищ и тем самым обеспечить себе несколько месяцев относительно спокойной жизни. Но такие вылазки были довольно редки — они требовали тщательной подготовки, и в них, как правило, задействовались от десяти рыцарей до полутора десятков: Твари, чьи гнезда подвергались разорению, сражались отчаянно. К тому же у самого Порога магия Тварей усиливалась многократно, а заклинания, произнесенные человеком, напротив — либо ослабевали, либо срабатывали не так, как должны были.
Кай уже заканчивал сборы, отбирая последние амулеты, когда в арсенал спустился Герб.
Старик-болотник окинул взглядом объемистый дорожный мешок, набитый до отказа, и присел на скамейку у стены, под неярко коптящим факелом.
— Сколько времени ты намерен провести в дозоре? — осведомился Герб.
Кай осторожно поднял с полки потрескивающий от наполнявшей его магии амулет Искристого Льда, проверил на прочность шнурки и повязал амулет на шею.
— Шесть или семь дней, — ответил он.
— Однако припасов ты взял дней на десять, — заметил Герб.
— Они не будут сковывать меня в пути, — сказал Кай. — Последнее время я приноровился проходить большие расстояния с грузом и потяжелее этого.
— Ты собираешься пройти за Порог? — прямо спросил Герб.
Кай не удивился проницательности старика. Он давно знал Герба, а Герб давно знал его. Ведь это именно Герб — когда-то очень давно — привел его сюда, на Туманные Болота, вырвав из когтей беды, в которую загнал Кая, тогда еще сопливого мальчугана, Большой Мир. Это Герб начал учить Кая быть болотником.
— Да, — ответил юный рыцарь.
— В такие походы не ходят в одиночку.
— Я знаю, брат Герб. — Кай поднял на старика глаза, посеревшие, будто присыпанные пеплом.
Старик некоторое время молчал, поглаживая белую бороду.
— Большой Мир основательно потрепал тебя, — начал он говорить, — тебе выпала нелегкая участь — первым из рыцарей-болотников нести службу там, а не на Туманных Болотах.
— И я не справился, — докончил за него Кай. — Я не выдержал. Наделал ошибок и сбился с пути. Только боги знают, как страшен Большой Мир. Находясь там, я с тоской вспоминал Туманные Болота. Здесь все ясно и честно. Здесь можно положиться на любого, кто окажется рядом с тобой, а от людей только и приходилось ждать лжи и предательства. Слово болотника — крепче скалы, а слово человека Большого Мира — будто изворотливая речная рыбешка: то юлит в мутной глубине, то искренне сверкает на солнце, а то вдруг помутнеет и застынет, умерев. Здесь четко знаешь своего врага, здесь дорога твоего Долга пряма и светла, а в Большом Мире нет прямых дорог: только кривые тропинки, и Твари Большого Мира хитры и коварны… Мне нужен был кто-то, кто учил бы меня, как выжить в Большом Мире, — помолчав, добавил он.
Герб усмехнулся.
— Мы поможем тебе, — сказал он, — не сомневайся в этом. Тебе незачем отправляться в поход, откуда ты вряд ли сумеешь вернуться.
— Я и не сомневаюсь, брат Герб, что Орден сможет рассудить то, что я натворил в Большом Мире. Я готов отвечать перед своими братьями. Но уж лучше…
— Лучше погибнуть рыцарем в битве с Тварями, чем навсегда лишиться права входить в Крепость, так? Ты этого боишься, брат Кай?
— Я не боюсь! — вскинулся Кай. Но тут же поник головой. — Боюсь, — признался он. — Я слышал речь Магистра Скара. Хоть он и взял время на раздумья, но я почти уверен, что мнения своего он не изменит. И… ты знаешь, брат Герб, он прав. Болотник не имеет права отступать от Кодекса ни на волосок.
— Магистру будет сложно осмыслить все, что ты рассказал на Суде. Скар никогда не покидал Туманные Болота, — сказал Герб, — он не знает Большого Мира…
— А кто из рыцарей-болотников знает его так крепко, как пришлось познать мне?! — воскликнул Кай.
— Я, — просто ответил старик. И, снова усмехнувшись на удивленный взгляд юноши, закончил: — Я ведь пришел в Крепость не зеленым юнцом, как ты. Мне было более двадцати лет, когда я впервые ступил на Болота. Я родился, вырос, возмужал и состарился в Большом Мире, брат Кай.
— Состарился? — пробормотал Кай. — Но ты же сказал, что тебе не было и тридцати…
— Время как кобыла, брат Кай, — щурясь на мерцающий свет потухавшего факела, сказал Герб, — чем сильнее ее нахлестываешь, тем быстрее она бежит. Тем быстрее приустанет и падет.
Кай не знал, что ответить на это.
— Я с отрядом рыцарей выхожу в дозор к полудню завтрашнего дня. Если желаешь, пойдем со мной, брат Кай.
Юноша не колебался нисколько:
— Нет, брат Герб. Я выйду за Стену один.
Факел на стене, шумно вспыхнув напоследок, выпустил длинную и тонкую струю черного дыма — и тотчас помещение запасника погрузилось во тьму. Только тлели в душном ее брюхе угольки факельной головни да мерцали и поблескивали разноцветными магическими огоньками амулеты на полках.
— Что ж, — раздался в темноте голос старого Герба. — Иди и возвращайся, брат Кай.
…С рассветом Кай покинул Болотную Крепость и направился к Порогу.
Первую Тварь он встретил лишь к вечеру следующего дня, неподалеку от Леса Тысячи Клинков…
Круглую площадку шириной в десяток шагов ограничивала невысокая изгородь из заостренных кольев. По утоптанной до гранитной твердости земле скользили друг вокруг друга два человека с короткими деревянными мечами в руках: крепко сбитый чернявый мужчина, обнаженный по пояс, и тонкая девушка в одежде из отлично выделанной кожи. Несмотря на сгущавшиеся уже сумерки, факелы, укрепленные на кольях, зажжены не были. Впрочем, для одного из бойцов отсутствие света не играло никакой роли: верхняя часть головы девушки — до самого носа — была затянута плотной черной повязкой. Двигалась девушка слегка заторможенно: ступала осторожно и деревянный свой меч держала перед собой, словно ощупывая им темноту. А движения мужчины, чьи глаза по-кошачьи посверкивали в полутьме, были легки, точны и совершенно бесшумны.
К слову, определить эту пару как бойцов можно было лишь по подобию оружия в руках. То, чем они занимались, трудно было назвать боем, даже учебным.
Девушка не нападала, только защищалась. А мужчина, прежде чем атаковать, зычно гаркал: «Верх!» — и сильно бил своим мечом девушке в голову. Или с криком: «Корпус!» — направлял удар в грудь. Или, предупредив: «Низ!» — атаковал ноги.
Девушка старательно парировала удары, руководствуясь, должно быть, только этими предупреждениями, так как видеть своего противника, безусловно, не могла.
Время от времени мужчина зачем-то вводил девушку в заблуждение: крикнув «Верх!», бил по ногам. Или, сообщив, что намеревается ударить по ногам, метил в голову.
Но девушка каким-то образом угадывала намерение чернявого и ставила блок там, куда летел его меч.
Этот странный танец продолжался до тех пор, пока мужчина, гаркнув «Верх!», не саданул девушку, вскинувшую меч к голове, деревянным клинком по бедру.
Сильный удар пришелся не плашмя, а ребром. Рот девушки болезненно скривился, но боль, видно, оказалась такой сильной, что она даже не смогла закричать. Выронив меч, она упала на бок, обеими ладонями накрыв ушибленное место.
Мужчина коротко усмехнулся и, передернув мускулистыми, лоснившимися от пота плечами, крутанул в руке учебный меч — будто это был самый настоящий клинок, который полагалось отряхнуть от крови, прежде чем вложить в ножны, — и бросил его в веревочное кольцо на поясе.
— О, боги!.. — простонала девушка, срывая с лица повязку.
Золотые волосы рассыпались по ее плечам, словно осветив белое лицо. Мужчина неглубоко поклонился, подавая девушке руку.
— Неплохо, ваше высочество, — сказал он. — Очень неплохо. Думаю, дня через два можно будет добавить в упражнение третий элемент — я буду обманывать вас, нанося удар и в корпус…
Ее высочество принцесса Лития с помощью недавнего своего противника поднялась на ноги.
— Сомневаюсь, Мастер Кулла, — все еще подрагивающими от боли губами проговорила она, — что я сумею угадать верное направление удара — единственное из трех…
— Не сомневайтесь, ваше высочество, — ответил Мастер. — Задав мне вопрос: как можно услышать в голосе собеседника ложь, вы взяли на себя обязательство узнать ответ. А я, если принялся вас учить, ответственен за то, что вы его все-таки узнаете. Рано или поздно. Таково правило Кодекса болотников.
— Не раньше того, как вы переломаете мне все кости, — заметила девушка.
— Я не намерен ломать вам кости, ваше высочество, — простодушно проговорил Кулла. — Я бью аккуратно. Но достаточно сильно для того, чтобы подстегнуть ваше сознание быстро и безошибочно определять ложь. На сегодня занятия окончены. Но если на то будет ваше желание, мы можем продолжить.
— Не стоит, — торопливо ответила Лития.
— Вы устали, ваше высочество? Чтобы быстрее получить ответ на вопрос, не следует жалеть себя. Время так быстро летит, а вам столькому нужно научиться.
— Для своих лет и своего положения я умею и знаю не так уж и мало, — проговорила Лития.
Прислонившись к изгороди, она умело и сноровисто принялась растирать себе травмированное бедро.
— Я ведаю мастерством травника; в лесу или в поле могу найти растения, годные в пищу; сумею приготовить целебный отвар или ядовитое зелье, — начала перечислять Лития, — я обучилась бою на мечах и продолжаю совершенствовать это умение. Наконец, я познаю искусство видеть и слышать, и, мне кажется, успехи мои в этом искусстве уже довольно внушительны…
— Не спорю, ваше высочество, вы овладели начальными навыками контролировать мир вокруг себя, — несколько снисходительно произнес Мастер, и принцесса тотчас уловила эту нотку в его голосе.
— Вам, Мастер Кулла, пришлось снять рубашку и куртку, иначе по шороху одежды я догадалась бы, куда вы направите следующий удар! — воскликнула она.
— Это так, ваше высочество. Но чтобы полностью овладеть искусством видеть и слышать, вам нужно потратить еще много времени, — спокойно заметил Мастер. — Хотя, следует заметить, брат Кай хорошо учил вас этому.
Принцесса выпрямилась. Бедро еще ныло, но умелые манипуляции уже подействовали — Лития могла свободно ступать на ушибленную ногу. Мастер снял с кольев свою одежду. Стало совсем темно. В хижинах Укрывища тут и там зажигали огни.
— Позвольте спросить, Мастер Кулла, — вдруг задала принцесса вопрос, который мгновение назад пришел ей в голову. — Вы — опытный маг и сильный воин. Почему вы не оставите Укрывище и не войдете в Крепость? Разве вы не достойны того, чтобы стать Рыцарем Порога?
— Я сражался за Стеной три года, — спокойно ответил на это Кулла, ловко завязывая шнурки куртки. — А затем осознал, что мое место здесь, в Укрывище. Мой Долг — учить молодых. И я вернулся.
— Вы… — принцесса замялась, желая сформулировать свою мысль тактично, — вы… не совсем подошли Ордену, раз Магистр отпустил вас в Мастера?
— Магистр не имеет права направлять кого-либо на Путь. Каждый сам должен понять свое предназначение, ваше высочество. Это случается само собой. В один прекрасный момент просто понимаешь: вот оно, то, к чему шел всю жизнь. Главное — не пропустить этот момент. К счастью, на Туманных Болотах это невозможно… Долг болотника — уничтожать Тварей, защищая человечество, — продолжал Кулла. — Я обучаю юных воинов разить чудовищ, не значит ли это, что и я сражаюсь с Тварями?
— Пожалуй, что значит, — подумав, призналась Лития.
— У нас у всех один Долг. Но к его исполнению мы идем различными путями. А как вы понимаете свой Долг, ваше высочество?
Этот вопрос застал Литию врасплох. Впрочем, она довольно быстро справилась с замешательством.
— Я рождена в королевской семье, — сказала она. — Странно, что вы спросили… Мой Долг — править королевством, Мастер Кулла.
Мастер усмехнулся.
— Ваше высочество, — сказал он, — далеко не всегда указанный при рождении Путь — тот самый, единственно верный, который вы выберете, когда придет время…
— Вы ошибаетесь, Мастер Кулла! — воскликнула принцесса, это высказывание Куллы больно укололо ее самолюбие. — Вы хотите сказать, что особа, в благородной крови которой пылает божественный огонь, унизится до какого бы то ни было другого занятия? Я еще понимаю, когда низкорожденный, прилагая массу усилий, добивается более высокого положения, но чтобы член королевской семьи добровольно сошел с Пути, на который направили его боги… Я о таком не слышала. Не могу даже вообразить, что такое может случиться. Человеку свойственно стремиться вверх, а не опускаться вниз!
Тут Мастер Кулла рассмеялся.
— Ваше высочество! — сказал он. — Вам ли не знать, как подчас трудно определить, где верх, а где низ…
Лития ничего не ответила на это.
Над изгородью вдруг возникла бритая голова Оттара, покрытая разводами подсохшей болотной грязи. Свирепо сопя, северянин швырнул на площадку грязный кожаный мешок. Ударившись о землю, мешок вскипел злобным шипением.
— Одиннадцать змей, — не оборачиваясь, мгновенно среагировал Кулла. — Очень хорошо, сэр Оттар.
Лицо северного рыцаря было страшно бледным. Угрюмая темень залегла в резко обозначившихся морщинах на лбу. Рот был плотно сжат, бровь над правым глазом набухла багровой гулей, а на левой щеке змеилась длинная кровавая ссадина.
— Урок выполнен! — с явным вызовом в голосе прохрипел северянин.
— Сэр Оттар, — позвала принцесса, — насколько я помню, на Гадючью Лужу вы уходили не один. Где же мальчишка, что был с вами?
Вместо ответа Оттар икнул, закатив глаза. Он запрокинулся, и спустя мгновение по ту сторону изгороди послышался тяжкий глухой удар могучего тела о землю.
Еще до того, как отправиться в свой первый морской поход, Оттар слыл в родном селении главным силачом. Было ему восемь лет, а уж он побивал на кулачках парней, на чьих лицах начинали пробиваться усы. А через два года с верзилой-переростком опасались схватываться в шуточных поединках и взрослые мужчины. Быть может, кто-то из них и сумел бы свалить Оттара, но велика была опасность, что малолетний здоровяк все-таки одолеет. Куда деваться в этом случае от позора?..
Не только природной силой брал Оттар. Даже в дружеском бою — лишь только чувствовал он серьезное сопротивление, тотчас кровавое бешенство ударяло ему в голову. И уж тогда пусть трещат кости — соперника и собственные, пусть хлещет красная юшка из обеих ноздрей, пусть летят изо рта выбитые зубы — лишь бы одержать верх. Только бы, когда схлынет одуряющий боевой азарт, увидеть, что противник валяется на земле, что победа досталась не ему, а тебе и что он, а не ты познал позор поражения. Как-то раз в ходе очередной драки соперник Оттара, парень лет на пять старше его, подхватил с земли увесистую ледяную глыбу… Только когда великовозрастный противник заскулил в сугробе, щедро окрашивая голубой снег красным, Оттар понял, что дрался — и победил! — со сломанной в двух местах рукой.
Воины Утурку, Королевства Ледяных Островов, славились своей граничащей с безумием свирепостью. Юных ратников обучали вводить себя в неистовство сначала с помощью особых зелий, а затем — одним лишь усилием разума. Впадая в ярость, воины Утурку не чувствовали боли и страха и, даже получая серьезные увечья, еще какое-то время сражались наравне с невредимыми собратьями — пока не истекали кровью. Оттара не пришлось обучать этому умению, и уж тем более никакие зелья ему не были надобны. Боевая ярость просыпалась в нем сама собой. «Вот воитель, сердце которого закалил в своей небесной кузнице Андар Громобой!» — говорили про Оттара ратники дружины его отца.
Лучших из лучших воинов Утурку отсылали в Северную Крепость Порога. Удостоился чести и род Оттара отправить туда достойнейшего из своих сынов. В то время только-только пробивалась нежная поросль усов и бороды на юном лице Оттара, а уж за широченными его плечами было с дюжину морских походов и с полсотни загубленных жизней.
Северная Крепость Порога не имела традиции обучать молодых воинов премудростям боя с Тварями вне поля брани. Юношей брали в дозоры сразу по прибытии, но первые пять-шесть вылазок новобранцам дозволялось только наблюдать либо выполнять неопасные поручения старших рыцарей. Оттар проявил себя в первой же схватке с Тварью, выползшей на скалистый берег из спрятанного на черном дне Вьюжного моря Северного Порога, в схватке с Тварью, получившей от рыцарей Крепости имя Серого Подледника.
Существо, похожее на громадную морскую змею, состоящее из жира и мышц, обтянутых непробиваемо толстой кожей, было почти мертво и истекало бесцветной вязкой слизью — тяжелое копье одного из старших рыцарей угодило ей в пасть, пронзив язык и глубоко вонзившись в гортань. Но агонизирующим движением мощного хвоста она расколола нависшую над крутым берегом скалу. Рухнув в воду, обломок скалы вышиб высоченную волну, которой смыло со скользкого отрога двух защитников Северной Крепости, приготовившихся добить Подледника. Лицом к лицу с Тварью остались трое: старший рыцарь, метавший в чудище копья с верхнего отрога, и двое юнцов, замерших на другом отроге, под которым — на расстоянии вытянутой руки — извивалась раненая Тварь.
Рыцарь наверху закричал, указывая жестом, что нужно отступать. Парень рядом с Оттаром не медля полез наверх по обледенелым скалам, цепляясь за веревку, которая заранее была укреплена на крюке, вонзенном в щель между камнями. Оттар дернулся было за ним, но… остановился. Тщеславие и желание показать себя взыграло в нем. Примерившись, он поднял меч над головой и прыгнул с отрога — и угодил-таки на метавшуюся внизу огромную и голую, как валун, башку Подледника. Удержаться на этой башке не представлялось возможным, да Оттар и не собирался делать этого. Едва приземлившись, он вонзил меч в мутный серый глаз чудища, попав точно между двумя вращающимися друг вокруг друга черными зрачками.
Со страшным ревом Подледник низвергся в морскую пучину, мотнув перед этим башкой с такой силой, что Оттара отшвырнуло в море на добрых три сотни шагов.
Северная Крепость Порога располагалась на скалах, называемых Ледниками Андара, и рыцари Крепости традиционно не использовали броню, изготовленную из металла. Им, кому приходилось чаще карабкаться по камням и склонам ледников, чем ходить по земле, более подходила броня, сделанная из звериных шкур. Пропитанная особым составом, многослойная эта броня по прочности мало чем уступала металлической — к тому же почти не сковывала движения. В ней можно было даже держаться на воде какое-то время, не рискуя утонуть. Закованные в металл рыцари, очутившись в ледяной воде Вьюжного моря, тут же пошли бы на дно, не имея ни малейшего шанса спастись. А рыцарям Северного Порога — с некоторым, правда, трудом — удалось-таки выплыть на берег. Спасать безрассудного юношу, рискнувшего жизнью, чтобы добить Тварь, не имело смысла. Рыцари уже карабкались наверх, когда один из них закричал, вытянув руку туда, где в открытом море среди осколков льдин то появлялась, то исчезала белокурая голова. Оттар вовсе не барахтался, из последних сил удерживая себя в этой жизни, — он размеренно плыл к берегу, по-тюленьи громко отфыркиваясь, изредка отдыхая, если попадался достаточно большой осколок льдины. Нечеловеческая сила юного великана поразила даже видавших виды защитников Северной Крепости.
Через несколько дней Оттар был посвящен в королевские рыцари Братства Порога. Правда, все эти дни до посвящения ему пришлось вне очереди заниматься грязной работой на кухне — за то, что ослушался приказа старшего.
Безусловно, среди рыцарей Северной Крепости нашлось бы немало таких, кто мог бы превзойти Оттара в воинском мастерстве, но уяснить этот момент юноше так и не пришлось. На Вьюжном море взрослели рано, и все, кто приходил в Крепость, являлись уже опытными воинами. Поэтому рыцари Северного Порога довольно редко проводили между собой тренировочные поединки. Крепость руки, меткий глаз, умение быстро передвигаться по отвесным скальным стенам, прыгать через мгновенно разверзающиеся под ногами снежные пропасти, да еще особенности ведения боя против северных Тварей — совершенствованию этих навыков посвящали ратники все свое свободное время.
Только полгода провел Оттар в Северной Крепости Порога. Этого времени оказалось для него недостаточно, чтобы понять: что же это на самом деле такое — Братство Порога. Незамысловатым своим разумом осознавая одно: главное в этом мире — сила и ловкость, Оттар хоть и являлся одним из лучших рыцарей Северной Крепости, но все же оставался тем, кем и был до вступления в Братство, — рубакой и убийцей.
А затем воля короля призвала его в далекий Дарбион. Оказавшись в королевском дворце, молодой исполин на прочих столичных мужчин с оружием смотрел свысока. Уж городские-то изнеженные жители, даже и те, кто считал себя умелыми воинами, никакой конкуренции ему составить не могли. Только к рыцарю Горной Крепости Порога, сэру Эрлу, также призванному на дворцовую службу, Оттар относился как к равному. Но внутренне все же был уверен: сойдись они в поединке, у рослого красавца в сверкающих доспехах шансов выстоять против него будет немного. Пусть сэр Эрл изучил все боевые искусства, известные рыцарям Шести Королевств, пусть в своей Горной Крепости Порога сэр Эрл доблестно уничтожает жутких драконов, приходящих из-за Горного Порога, но против могучей силы воина Утурку все эти умения и навыки окажутся бесполезны.
Все больше и больше времени, свободного от службы во дворце, Оттар проводил в кабаках, куда являлся инкогнито, заматывая тряпками рукоять своего меча, на которой, как у всех рыцарей Братства Порога, скалила клыки голова виверны. Оттар быстро изучил все злачные места Дарбиона и посещал только те кабаки, в которых легче было напороться на неприятности. Северянин скучал без сражений и драк, а какой, даже самый отчаянный, головорез рискнет сойтись в схватке с Рыцарем Порога? Вот и приходилось молодому великану маскировать знак своей принадлежности к Братству.
Когда во дворец явился рыцарь Болотной Крепости сэр Кай, Оттар не сразу угадал в этом невысоком худощавом юноше человека, способного хотя бы минуту продержаться в более-менее серьезной схватке. Но вихрь последующих событий предоставил ему достаточно доказательств того, что этот болотник Кай — величайший из воителей, рождавшихся когда-либо на землях людей. Казалось, ничто не может сокрушить его. В своем сознании северянин находил только один образ, могущий встать на одну планку с таким воином, как Кай, — Андар Громобой, бог войны и разрушения. Поэтому состязаться в силе и воинских навыках с Каем Оттару даже не могло прийти в голову. Как не могло прийти в голову и то, что обычный человек может попросту научиться тому, что знает и умеет Кай. Это — не человеческое. Это — богом данное. Думать иначе Оттар не мог. Это сломало бы в нем всю сложившуюся систему ценностей. Это унизило бы его самого. Ибо, всю свою жизнь не знавший поражений и не видевший себе равных, Оттар согласен был восхищаться только сверхъестественной силой. Потому к попыткам принцессы Литии научиться чему-то у болотника Оттар относился снисходительно. Разве ж дева может смыслить что-то в воинском ремесле…
Слова мальца Атки о том, что среди рыцарей Болотной Крепости Порога есть такие, кто не уступит Каю в могуществе, ничего, кроме внутреннего смеха и откровенного возмущения, у Оттара не вызвали.
Однако короткая схватка с этим парнишкой разрушила всю эту ладную картину умозаключений, сложившуюся в простодушном мозгу северянина. Подобного потрясения Оттар не испытывал никогда за всю свою жизнь. Выходит, все, что говорил Атка, все, что так легко поняла Лития, — и есть истина?!
Первые минуты после того, как пришел в чувство, Оттар ощущал себя увечным карликом, вдруг попавшим в царство могучих великанов. Чтобы не потерять себя в этом царстве, у него оставался только один выход…
И тогда он снял с наспинной перевязи свой топор и крикнул вслед удалявшемуся по направлению к Укрывищу Атке:
— Эй, молокосос! Далеко собрался? Мы с тобой еще не закончили… — и отшвырнул топор как ненужную теперь игрушку далеко в сторону.
— Ты звал меня, брат Оттар? — спросил появившийся из-за туманной завесы паренек.
— Давай сюда мой мешок! — рявкнул Оттар. — Времени, чтобы его наполнить, у меня еще хватит!
Атка глянул в перекошенное лицо верзилы своими громадными глазами — и будто что-то понял. Он без слов отдал Оттару мешок.
Северянин выслеживал змей в полутьме с яростью и упорством умирающего от голода аиста. Несколько раз, промахиваясь в броске, он падал — и разбил себе лицо, ударившись о торчавший из грязи виток корня болотного деревца. Боль не отрезвила его. Изловив нужное количество змей, Оттар не остановился. Наверное, он рыскал бы по Гадючьей Луже до самого утра, выковыривая змей из их нор, но одиннадцатая гадина изловчилась цапнуть его за руку. Даже укушенный, рыцарь не разжал пальцев. Только положив змею в мешок, он позволил Атке напоить себя целебным отваром.
— Необходимо два часа лежать без движения, — сказал паренек, закончив врачевать ранку. — А не то снадобье не подействует должным образом.
— Ни хрена подобного! — прохрипел Оттар, чувствуя, как все плывет у него перед глазами. — И так провозились до самой ночи. Позже всех придем… позориться… А все из-за того, что ты языком своим трепал, вместо того чтобы… чтобы…
Придумать продолжение фразы Оттар так и не смог. Он двинулся вперед, покачиваясь, прижимая к груди исходящий шипением кожаный мешок. Через несколько шагов он упал, но сумел подняться. Впрочем, совсем скоро ноги снова отказались нести его.
— Брат Оттар! — Атка, колеблющийся, словно язычок умирающего пламени, возник перед меркнущим взглядом северянина. — Тебе нельзя двигаться. Оставайся лежать. Я буду рядом.
— Пошел вон!
— Я не могу оставить тебя.
— Тогда… помоги встать. Ежели силенок хватит…
Силенок Атке хватило. До самого Укрывища он поддерживал с громадным трудом ковылявшего Оттара, так и не согласившегося выпустить из рук мешок с пойманными гадюками. Но как только они ступили на территорию Укрывища, верзила вдруг почувствовал прилив сил.
— Убирайся! — оттолкнул он Атку. — Сам дойду…
Паренек отступил на шаг и критически оглядел Оттара. Тот уже почти и не шатался, хотя только он сам знал, чего ему это стоило.
— Ты очень силен, брат Оттар, — проговорил Атка и, махнув на прощание рукой, направился в сторону хижины, где проживал вместе с пятью такими же, как он, учениками. — Но все же я посоветовал бы тебе весь завтрашний день провести на лежанке, — сказал он, на мгновение обернувшись.
— Я буду у Мастера чуть свет! — рявкнул Оттар. — А ты, сопляк, не вздумай проспать!..
Оттар знал, где в это время найти Мастера Кулла. Каждый шаг до тренировочной площадки давался ему со все возрастающим усилием. А добравшись-таки до места и ухватившись за изгородь, северный рыцарь отчетливо понял, что сейчас снова лишится чувств.
Король великого Гаэлона его величество Константин Великий стоял на балконе городской ратуши города Агара.
Король видел черепичные крыши, на многих из которых чернели уродливые проломы, видел узкие ущелья улиц, по которым сновали подгоняемые командирами ратники, но, несмотря на усилия воинов, трупов на этих улицах оставалось еще порядочно. Прямо под балконом, на городской площади, среди каменных осколков валялась разбитая повозка, а чуть поодаль от нее на покрытых почернелой запекшейся кровью булыжниках безобразно громоздилась груда красного мяса и белых костей — все, что осталось от запряженной в телегу лошади. В холодном воздухе висел настойчивый смрад гари, а с западной окраины тянулись к центру иззубренные полосы черного дыма — словно небо отразило кривые ветви какого-то гигантского мертвого дерева.
Далеко за городом на вершине холма виднелся храм Вассы Повелительницы Бурь. Храм представлял собою пятиугольную башню, довольно широкую в основания и сильно сужающуюся кверху. Ни одного окна башня не имела, свет в помещение падал через большое отверстие в крыше, на которой высились гигантские, словно для великанов изготовленные, копья с широкими медными наконечниками. Храмы хозяйки небесных стихий никогда не строили в пределах города: Повелительницу Бурь оскорбляли тесные городские стены… Так утверждали жрецы, с которыми Васса говорила грозовыми ночами, подавая знаки ударами молний в копья на крыше. Отчего-то взгляд Константина зацепился за этот храм…
На розовом рассветном небе над ратушей нечетко посверкивало холодным голубоватым светом очертание гигантской паутины. Константин чувствовал присутствие этой небесной сети, не видя ее. Многое было доступно великому магу, он мог почти все, но вскинуть голову к небу Константин был не в состоянии. Меж лопатками короля топорщил одежду корявый горб, и тело короля было согбенным, будто горб тот наливала неимоверная тяжесть. Длинный кривой нос, похожий на мощный клюв хищной птицы, сильно выделялся на сером лице, обтянутом сухой кожей так туго, что ни самой малой морщинки на нем нельзя было отыскать. Углы широкого и тонкогубого черного, точно очерченного углем, рта были скорбно опущены. Черная хламида, укрывавшая искривленное королевское тело, змеилась потрескивающими крохотными голубыми искорками.
Генерал королевской гвардии сэр Гаер пересек широкий пустой зал, расстилавшийся за спиной Константина, и, почтительно склонив голову, остановился, не дойдя десяток шагов до своего короля. Генерал знал, что стоит ему сделать еще один шаг, и магическая защита, окружавшая повелителя, парализует его.
Константин ощутил мягкое прикосновение к своему затылку, необычное прикосновение — будто чья-то длань свободно проникла под кости его черепа, несильно сжала запульсировавшее вещество мозга… Король снова взглянул на храм Вассы, словно незримая эта длань повернула его голову в нужную сторону.
Константин прикрыл глаза, все еще ощущая присутствие Отца рядом с собой и в себе.
«Что ты хочешь сказать мне?» — мысленно спросил он. Но ответа не последовало.
Король подождал немного и, открыв глаза, мотнул головой. Если Отец молчит, значит, не пришло еще время ему говорить…
Легким движением век Константин открыл для Гаера проход и мысленно послал ему разрешение приблизиться.
Генерал вышел на балкон и встал рядом с королем. Тот молчал, и генерал не смел заговорить первым.
— Жаль, что тебя не было со мной этой ночью, — скрипуче произнес наконец Константин.
— Я уже слышал, ваше величество, о том, что случилось, — негромким густым голосом проговорил Гаер.
— Высокий Народ показал себя, — сказал Константин. — Им известно: я знаю о том, что они встали на сторону сэра Эрла, но они решили лишний раз продемонстрировать свою мощь. И узнать мою.
— Они стремились запугать нас, ваше величество.
— Нет, генерал! — резко ответил король. — Они прекрасно знают, что я не отступлю. Они не меня решили устрашить. Они решили устрашить тех, кто присягал мне в верности. Устрашить или… дать надежду. Ты ведь знаешь, как люди относятся к Высокому Народу. Эти существа для них — полубоги. Образец чистой силы, красоты и мудрости. А правду… правду знают очень немногие.
— Но вы дали им достойный отпор, ваше величество. Атака захлебнулась, и нападавшие бежали.
— Добрая треть Агара лежит в руинах, — сказал Константин, вытянув руку и обведя над городом полукруг. — Сколько погибло моих солдат! И сколько горожан, из которых бы получились славные солдаты… И ты думаешь, генерал, эти смерти зажгут в сердцах людей злобу к Высокому Народу? Нет. Уже сегодня эти людишки будут говорить, что власть его величества Константина незаконна и богомерзка, раз сам Высокий Народ восстал против нее. Высокий Народ явил свой гнев, разрушив город, где остановилось войско нечестивца. Эти смерти поставят в вину мне, генерал.
Сэр Гаер, статный чернобородый мужчина, благородную красоту лица которого портили лишь чересчур глубоко посаженные глаза, слушал своего короля, склонив голову.
— Немалая часть Смрадокрылов уничтожена, — другим голосом, лишенным сожаления, но полным ненависти, проговорил Константин. — Высокий Народ поднял из Тайных Чертогов своих горгулий. Я не думал, что эти создания еще существуют… Нападавшие не стремились атаковать ратушу, хотя не могли не знать, что я избрал это здание своей резиденцией. Их задачей было — навести панику. И это им вполне удалось. Как только в бой вступили мои маги, как только они, первым делом поставив над ратушей Необоримую Сеть, ударили Пламенными Кнутами, Серым Вихрем и Тенями Бессмертных, эльфы поспешили удрать… — Константин замолчал и договорил после паузы: — Ни одну тварь поразить нам не удалось.
— Мы достанем их, ваше величество, — произнес Гаер. — Придет время решающей битвы, и им уже некуда будет бежать.
Король не ответил на это высказывание ничего. Он искривил шею, косо глянув в лицо генералу, и спросил:
— Твоя поездка окончилась не так хорошо, как мы предполагали, верно?
Генерал понимал, что подыскивать смягчающие формулировки не имеет смысла. Константин без труда мог заглянуть в его мысли… если уже этого не сделал. Поэтому сэр Гаер ответил:
— Верно, ваше величество. Не все мои люди, посланные во владения окрестных вассалов вашего величества, вернулись с подкреплением. Эти провинциальные дворяне ненамного умнее тупой деревенщины, которой управляют. Из шести только четверо явились в Агар.
— А что с теми двумя?
— Барон Урих со своими рыцарями и ратниками подался к Серым Камням Огров. Он опередил нас на три дня пути. Так что преследовать предателей было бы напрасной тратой времени. А старый граф Ольрид… — Гаер жестко усмехнулся. — Я сам навестил графа. Замок его почти пуст, и в деревнях только старухи, старики, дети и женщины, прячущиеся по хижинам. От них я и узнал, что во владениях Ольрида побывали гонцы сэра Эрла. Даже представить тошно, какой преступной дряни они наговорили, если все здоровые мужчины, способные сражаться во имя своего короля, подались в леса. Ну а что касаемо графа… Впрочем, ваше величество, вы можете сами поговорить со старым Ольридом…
— Ты привез его в Агар?
— Да, ваше величество. И еще полсотни мужиков покрепче — из крестьян и замковой челяди. Кое-кому можно дать в руки оружие, а остальных отправить служить в обоз.
— Давай его сюда! — велел Константин таким тоном, будто, изнывая от голода, подал знак внести изысканное блюдо.
Генерал обернулся и махнул рукой гвардейцам, застывшим у дверей пустого зала. Спустя четыре удара сердца ратники втащили на балкон трясущегося тучного старика в изорванной и запыленной одежде, босого, с растрепанными седыми волосами и всклокоченной, серой от пыли бородой.
Константин рывком обернулся к пленнику — так резко, что гвардейцы отпрянули назад, едва не выронив свою ношу. Тело короля оставалось сильным и ловким. Вовсе не хворь согнула могущественного мага пополам. Когда-то он был строен и даже, пожалуй, привлекателен. Но частые посещения Темного мира изменили его внешность. И, как не без оснований предполагали многие из его сторонников, не только внешность…
— Граф Ольрид, вассал мой, — хищно улыбнулся король пленнику, показав длинные желтые клыки, на мгновение оттопырившие нижнюю губу. — Вы теперь не так веселы, как на пиру по поводу моей коронации.
— Ваше величество… — провыл старик, — ваше величество…
Было ясно, что на связную речь пленник неспособен. Поэтому заговорил генерал Гаер.
— Когда я прибыл в замок графа, мне велели передать, что его сиятельство очень болен и не может встать с постели, чтобы выйти ко мне. Тем не менее я прошел в графские покои, где застал милорда Ольрида стонущим под пуховым одеялом. Я спросил его, куда подевалась большая часть его людей, и милорд пролепетал, что так-де занемог, что уж и уследить за собственными владениями не в силах. Плел он что-то про голод в своих краях, спасаясь от которого люди и ударились в бега…
— Болен? — вопросительно проговорил Константин, кривя шею, чтобы заглянуть в лицо графу.
От королевского взгляда лицо Ольрида обмякло, будто на нем разом ослабли все мышцы.
— Вы лжец и трус, граф, — сказал король. — И что страшнее того — изменник и клятвопреступник.
— Светоносный Вайар мне свидетель… — захрипел старик.
— Не богохульствуйте, граф, — поморщился король. — Хотя… светлым богам давно нет дела до живущих в этом мире…
— Милорд Ольрид, будучи вытащенным из постели, довольно резво пробежал часть дороги, — заметил сэр Гаер. — Этому, конечно, поспособствовало то, что я приказал привязать его к своей лошади…
— Редко приходится слышать о том, как немощные старики состязаются в скорости в гвардейскими скакунами, — усмехнулся Константин. — Что ж… Королевский военный совет собран? — обратился он к Гаеру.
— Ждут только вас, ваше величество.
— Видите ли, граф, мне сейчас некогда, — сказал Константин Ольриду. — К тому же мне неприятно подолгу беседовать с теми, кто, улыбаясь мне в лицо, готов вонзить в спину нож при удобном случае.
Король-маг взглядом указал генералу за балконные перила. Сэр Гаер кивнул гвардейцам.
Старика, который, кажется, не понял, что делает последние в своей жизни глотки воздуха, подняли на вытянутых руках и швырнули с балкона. Кивком же генерал отпустил ратников.
— Не убирать эту падаль трое суток, — велел Константин, глядя на распростертое тело с неестественно вывернутыми конечностями. — И поставь рядом ратника, который бы отвечал всем интересующимся, кто это и за что удостоился такой чести.
Судя по всему, зал совещаний Агарской ратуши выполнял роль и зала для пиршеств.
«Причем пировали здесь, должно быть, гораздо чаще, чем проводили совещания по поводу благоустройства города», — подумал Константин, брезгливо оглядывая длинный тяжелый стол, испещренный следами от ножевых лезвий и пятнами от пролитых яств.
Король-маг испытал неприятное чувство, незначительным усилием воли вызвав в сознании образы того, что происходило в этом зале прежде, чем в Агар пришли королевские войска. Видения беззвучно гогочущих толстяков в вычурно-богатых одеждах и полуголых полногрудых подавальщиц закружились в его голове, тошнотворный запах десятков блюд уязвил его ноздри, дурман похоти на мгновение замутил зрение. Константин с отвращением отогнал от себя видения.
И окинул взглядом собравшихся за столом членов его военного совета.
Их было одиннадцать.
Генерал королевской гвардии Гаер, трое его военачальников и семеро высокородных вассалов, присоединившихся со своими отрядами к армии короля.
Напротив Константина восседал юный герцог Асхат Дарбионский, отпрыск одной из самых богатейших семей Гаэлона. Отец Асхата предоставил в королевское войско двенадцать тяжеловооруженных рыцарей, четыре сотни наемных пехотинцев, полсотни лошадей и столько золота, сколько хватило бы для найма еще пары сотен опытных вояк, но все это не освободило его семью от обязанности лично принять участие в королевском походе. Сам старый герцог по причине преклонного возраста воевать не пошел, отправив к королю сына. Сэр Асхат, рыцарское звание получивший по наследству, военным искусствам особого внимания никогда не уделял и ни разу ни в одном турнире принять участие не удосужился, предпочитая сражаться с окороками и колбасами. Был сэр Асхат, несмотря на свои двадцать три года, очень жирен; даже ношение доспехов было для него мукой, и, глядя сейчас на необъятную его кирасу, на которой горел падавший из окна луч утреннего солнца, Константин думал, что смысл бытия для этого человека сосредоточен в его же утробе. Асхат сидел неподвижно, шумно дышал открытым ртом, вперившись в короля ничего не выражающим взглядом.
Рядом с Асхатом помещался барон Иструб, громадный, налитый здоровой силой мужчина лет сорока. Мохнатая медвежья шуба, накинутая поверх сияющих лат, зрительно увеличивала его и без того внушительную фигуру. Заметив, что королевский взгляд пал на него, Иструб преданно встрепенулся. Константину не было нужды смотреть его мысли. Всем своим видом Иструб показывал, что верен своему королю до последней капли крови. Но великий маг понимал, что, будь на его месте старый Ганелон, барон служил бы ему с тем же тщанием, с каким служит сейчас Константину. Иструб почитал корону, а не короля. Константин же нуждался в единомышленниках, а не псах. Но, по крайней мере, предательства от барона ожидать не приходилось.
Не стал заглядывать Константин в мысли и генерала Гаера. Когда-то он уже проделал такое — и этот человек понравился ему. Генерал служил еще старому королю Ганелону Милостивому, но, не будучи в числе заговорщиков, без сомнений перешел на их сторону во время переворота. Вовсе не для того, чтобы сохранить себе жизнь (хотя и по этой причине тоже, конечно). Вот уже двести лет, как на землях Шести Королевств не было ни одной войны. Королевская гвардия Гаэлона, насчитывающая тысячу двести ратников, ни разу не изведала настоящей битвы, проводя время в унылых учениях, больше похожих на парадные показы. Самые серьезные схватки случались только тогда, когда на дорогах королевства появлялась какая-нибудь особо свирепая разбойная шайка, с которой не могли справиться своими силами власти близлежащих городов. Каждый второй королевский гвардеец ни разу не обагрил свой меч кровью врага. А сэр Гаер был прирожденным воином, одним из тех людей, кто зенит своей жизни встречает или в высокой воинской должности, или во главе банды отчаянных душегубов… Мирная жизнь душила его. Придворных, ожиревших настолько, что на дальние расстояния передвигаться они могли только в карете, а не верхом, он ненавидел. Королевских рыцарей, выплескивающих удаль на ристалищах турниров, — презирал. Добродушного короля Ганелона генерал в глубине души презирал тоже: за толстопузую вялость, мешавшую ему расширять границы королевства за счет территории соседей, за праздную скуку пустых дней двора, за то, что король к концу жизни из храброго рыцаря, блиставшего на турнирах, превратился в чревоугодника и бражника… Всю свою жизнь генерал королевской гвардии сэр Гаер мечтал о настоящей большой войне, о кровопролитных сражениях, ради которых, как он считал, и появился на свет… Он изучал древние хроники, повествующие о сражениях былых лет. Знал наизусть всех великих полководцев Шести Королевств. Мог по минутам воспроизвести ход любой истинно великой битвы, когда-либо прогремевшей на землях, населенных людьми. Он был влюблен в те времена, когда мужчины еще помнили о том, что они мужчины. И мало кто знал, что генерал постоянно держит при себе обшитый алым бархатом ящик с золотыми уголками и стальным хитрым замком, который открывается без ключа. И уж точно никому не было известно, что хранит сэр Гаер в этом ящике. Похожее на сладострастную боль чувство испытывал генерал, когда открывал ночами алый ящик и по одному доставал из укромного его нутра искусно вырезанные из драконьих костей фигурки воинов. Сколько бессонных ночей пролетели в один миг, сколько битв разыгрывалось в генеральских покоях в эти ночи…
Когда грянул переворот, сэр Гаер тотчас инстинктивно определил могучую силу заговорщиков… и не стал препятствовать развязавшейся во дворце бойне. Он безошибочно угадал, что эта бойня — только начало длительной череды яростных битв, только начало большой настоящей войны…
А вот в мысли графа Датона Агарского, прибывшего с людьми генерала Гаера сегодня утром, Константин заглянул. Граф, немолодой уже человек с мягким, безволосым и белым, как у женщины, лицом, облаченный в доспехи, искусно покрытые золоченой декоративной вязью, выглядел словно богатый вельможа на торжественном приеме. Тем не менее всем было известно, что граф Датон много беднее каждого из присутствующих здесь. Эти великолепные доспехи да еще полуразвалившийся замок — все, что оставил ему его отец, в свое время от собственных же подданных получивший прозвище Водочный Бочонок. Граф Датон привел с собою лишь три десятка дурно вооруженных пехотинцев и двоих конных рыцарей, по внешнему виду которых можно было предположить, что в ряды королевского войска их позвал не долг, а желание заработать.
Константин увидел в мыслях Датона то, что и ожидал увидеть. Жажда золота снедала графа, жажда золота и власти. Граф был единственным, кто искренне радовался создавшейся ситуации. Сделав ставку на королевскую мощь, он получил верный шанс изловить в мутной воде войны свою рыбку удачи. «И этот не предаст», — подумал Константин.
Мысли прочих вассалов короля гудели черными шершнями страха. Король-маг внушал высокородным рыцарям такой ужас, что предполагать предательство с их стороны было бы глупо.
«А Гархаллокс еще говорил, что я не умею понимать людей, — подумал Константин. — Что же такого непонятного можно отыскать в их головах? Все они — до смешного просты и предсказуемы. Достаточно уяснить, что правят ими их собственные слабости, и тогда не нужно даже трудиться читать их мысли…»
Подчиняясь разрешающему жесту Константина, поднялся генерал Гаер. До Серых Камней Огров, где засел мятежный рыцарь сэр Эрл Сантальский со своими приспешниками, оставалось несколько дней пути. Близился час решающей битвы, и следовало уже сейчас обсудить некоторые ее моменты.
Константин не слушал генерала.
Его вдруг охватила злоба. За что они все сражаются? Алчность, ожидание награды, тупая верность традициям долга и страх — вот что заставляет их быть рядом с ним, а не попрятаться по своим норам. И самое главное: никогда ему не удастся втолковать этим дурням — что же позвало его самого стать тем, кем он стал. Отворить реки крови, перевернувшие этот мир.
Ведь он сражается за них и ради них! Ради этих недоумков, неспособных даже понять его. Ради этих скотов, не видящих дальше своего носа и не стремящихся пошире открыть глаза.
Когда-то, тысячелетия назад, на землях, где сейчас раскинулись Шесть Королевств, родился тот, кому предначертано было предпринять попытку объединить человечество в единую мощную Империю. Грянула череда кровопролитных войн, ослабившая оборону Порогов… Какую страшную цену заплатили люди за это! Высокий Народ, живший тогда не в своих Тайных Чертогах, а среди людей, в одночасье развязал жестокую бойню, в которой выжили только те, кому позволено было выжить. Такое нельзя было стереть из людской памяти. И в истории человечества та бойня осталась под названием Великой Войны. По сей день во всех Шести Королевствах рассказывают древнюю легенду о Великой Войне. О необъяснимом мятеже Высокого Народа, о кровавых битвах, в результате которых люди… сокрушили войска Высокого Народа и загнали их в Тайные Чертоги. У Константина не было ни малейших сомнений по поводу того, кто именно придумал и заставил людей поверить в лживую легенду о Великой Войне… Выйдя победителями, представить себя побежденными, чтобы люди и дальше считали себя сильными и свободными.
Константин зло ощерился. О, эльфы, имя вам — коварство! За столетия жизни рядом с людьми вы успели изучить их так, как сами люди этого никогда не смогут! Слишком короток человеческий век. Устроив резню, после вы год за годом трудились над тем, чтобы всякие воспоминания о ней исчезли из памяти людей. Человеческий век короток, а память людей — еще короче. Бежали годы, человечество росло, заполняя когда-то опустошенные и выжженные территории, и ненависть испарялась из сердец, как гнилая вода из расселин камней. Высокий Народ, сначала действовавший тайно, слухами, стал покидать свои Тайные Чертоги и входить в города человеческие. Но в этом и было наибольшее коварство — входить не с враждебными намерениями, а со щедрыми дарами. Скромно потупя глаза и никак не опровергая слухов о том, что именно они, эльфы, проиграли Великую Войну. Что люди, где-то там, в легендарных неведомых краях, все-таки выиграли. Победили. И что смирение их это и дары — суть извинения победителям от побежденных, кои теперь, после поражения, стремятся лишь только к миру и согласию и потому готовы разделить с людьми все, что имеют. А имеют они много… Так, незаметно, наступили времена, когда Высокий Народ снова стал для людей тем, кем был до Великой Войны, — высшей расой прекрасных и великодушных существ, живущих почти вечно, бережно хранящих тайны седых веков. Расой полубогов, способных избранным счастливчикам дарить знания, богатство, неземные наслаждения и — долгую-долгую жизнь.
Люди трусливо признавались сами себе в своей мерзости, слепо веря, что где-то там, в Тайных Чертогах, есть совсем другая жизнь, в которую они — если очень повезет — смогут окунуться. И вправду: нет-нет да и забирал Высокий Народ к себе кого-то из людей. Мало кто мог уловить странную закономерность — счастье войти в Тайные Чертоги выпадало тем, кто каким-либо образом сумел бы изменить вновь возродившийся спокойный мир… И близкие таких людей совсем недолго завистливо вздыхали при мысли о покинувших их. Память об ушедших стиралась удивительно быстро.
Но не у каждого из рода человеческого погасла в сердце ненависть к Высокому Народу, зажженная во времена Великой Войны. Не всех удалось обмануть. Не все поголовно забыли. Однако тех, кто знал правду, были единицы — песчинки в бескрайнем людском океане. Они бы так и покорились своей участи: молча ненавидеть, не открывая себя, если бы судьба не вплела в ковер мироздания нить жизни его — Константина. Того, кто первым сумел изучить все Сферы магии одновременно и проникнуть в тайны бытия. Того, кто сумел собрать одиноких молчальников и дать начало могучей тайной организации, впоследствии получившей название Круг Истины. И когда засияла на небе невиданная Алая Звезда, мир Шести Королевств дрогнул. И взошел Константин на престол самого могущественного из всех Шести Королевств — Гаэлона. В первые же дни его правления кто-то из придворных льстецов приставил к его имени прозвище Великий. Константин воспринял это как должное. Ибо как иначе можно назвать человека, вознамерившегося сделать то, что никто до него не делал — объединить под своей властью все Шесть Королевств и создать на их землях единую могущественную Империю, над которой не властен будет ненавистный Высокий Народ. Воздвигнуть Царство Человека.
В том, что это ему удастся, Константин не сомневался. Велика была его сила, и еще более силен был тот, кто эту силу ему давал.
Ибас. Убийца Из Бездны. Великий Чернолицый. Последняя Упавшая Звезда. Блуждающий Бог.
Отец…
Константин отвлекся от своих мыслей. Генерал Гаер уже закончил речь, и теперь говорили все члены совета разом — обсуждали произошедшее сегодняшней ночью.
Король поморщился. Он ясно чувствовал зловонный страх, пропитывающий каждое слово членов совета. Теперь, когда стало окончательно ясно, кто противостоит королевскому войску, рыцари перепугались.
Для них, для этих безмозглых скотов, обратить свое оружие против Высокого Народа было как выступить против богов…
Константина вдруг захлестнула ненависть. И этим ничтожествам он посвятил свою жизнь? Даже если бы ему удалось впихнуть в их деревянные головы истину, они отвернулись бы от нее. Что им свобода, если альтернативой ей выступает сытое спокойствие пасущихся на пастбище коров?!
У короля на мгновение помутилось в глазах. И тотчас грохот потряс ратушу, заглушив взволнованный клекот королевских рыцарей. По стенам и потолку поползли черные трещины, из которых брызнули раскаленные капли тяжелого красного пламени. Асхат, покинув укромный пузырь своего животного безразличия, пронзительно заверещал, произвел попытку спрятаться под стол, но добился лишь того, что рухнул, загремев доспехами, со скамьи.
Скрипнув зубами, Константин взял себя в руки. Грохот унялся, и черные трещины в стенах и потолке поглотили красное пламя. Голубые энергетические искры, с треском вздыбившиеся на спине мага, точно шерсть у разъяренного зверя, медленно гасли.
Константин поднялся со своего кресла. Белые лица членов совета были обращены к нему. Даже в глазах генерала Гаера плавал испуг.
— Вы считаете, что у меня не хватит сил для открытого противостояния Высокому Народу? — спросил он.
Никто не посмел сказать ни слова. Хотя ответ на этот вопрос был написан на лицах рыцарей. И только когда молчание стало затягиваться, поднялся генерал Гаер.
— Ваше величество, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, заговорил генерал. — Дело даже не в том, хватит ли у нас сил, чтобы сражаться с Высоким Народом. Дело в том, что ратники, да и прочий народ… вряд ли пойдут против Высокого Народа.
Губы Константина искривились в усмешке, снова открыв длинные желтые клыки.
— Народ… — повторил он брезгливо. — Я спросил, сомневаетесь ли вы в том, что у меня хватит сил противостоять Высокому Народу?
И тут король-маг опять почувствовал, как незримые пальцы, пронзив череп, глубоко погрузились в его мозг. В сознании Константина возник ответ: «У тебя недостанет сил». — «Почему, Отец?» — мысленно спросил король.
Рыцари начали недоуменно переглядываться, видя, как темное лицо короля окаменело, а глаза налились молочной слепой дурнотой. «Потому что мощь тех, кого вы называете Высоким Народом, велика». — «Что же мне делать, Отец?»
Перед остановившимся взглядом короля-мага расступились стены ратуши. И вновь он увидел стремящуюся к небесам башню храма Вассы. И понимание того, что ему нужно сделать, наполнило его мрачным торжеством.
Константин провел ладонью по лицу, как бы стирая следы недолгой оторопи. Оглядел Совет и усмехнулся.
— Высокий Народ не выстоит против меня, — сказал он. — Потому что сила моя и моих магов — утроится. Вы все… — он оттолкнул рукой воздух перед собой, — уходите… Сэр Гаер, я прошу тебя остаться.
Когда в зале не осталось никого, кроме короля и его генерала, Константин принялся давать распоряжения. Ровно текла речь Константина, и лицо Гаера, внимательно слушавшего его, оставалось бесстрастным.
— Я сделаю все, как вы мне сказали, ваше величество, — поклонился сэр Гаер, выслушав волю короля. — Но позвольте спросить… Отчего все это нельзя проделать где-нибудь… подальше от людских глаз? Вы видите, ваше величество, как страх, который вы внушаете людям, становится все сильнее.
— Они не полюбят меня, — ответил Константин. — Никогда. Да мне и не нужно этого. Может быть, когда пройдет много веков, люди оценят то, что я для них сделал. Впрочем, и это для меня неважно. А страх… Если их не привязывает ко мне любовь, пусть это сделает страх. Так крепче и надежнее.
Ризик и сам не помнил, как оказался за городом. В памяти остались только дикий шум, хлещущий с темных небес на землю, вспышки, каждые несколько мгновений озаряющие стены домов, толпы перепуганных людей, мечущихся по улицам. Да еще на всю оставшуюся жизнь (забегая вперед, скажем — крайне недолгую) врезалась в сознание Ризика оторванная конечность Смрадокрыла, которая, крутясь, слетела откуда-то сверху и рухнула на камни мостовой парню под ноги, едва не размозжив ему голову. Ризик взвизгнул от неожиданного испуга, перепрыгнул когтистую лапу и помчался дальше.
Потом вспышек не стало видно, на Ризика навалилась темнота, и эта темнота вдруг сжала парня сильной пятерней, скомкала — и швырнула куда-то.
Придя в себя, кабацкий слуга не сразу понял, где находится — какая-то длинная яма, из которой ничего, кроме светлеющего неба, не видно. Грохот небесного боя стих, выл ветер, и сквозь заунывный этот вой изредка прорывались резкие командные голоса. Ризик поднялся на ноги и огляделся. Оказывается, он в потемках взлетел на земляной вал, окружавший город, а с вала свалился в ров, который, по счастью, заполняли водой только летом (Агар был не таким большим и богатым городом, чтобы позволить себе каменную стену по всему периметру). Ризик тут же сообразил, что ему очень повезло — выбрался из города в неразберихе. С тех пор как королевское войско вошло в Агар, днем и ночью по валу ходили патрули, следившие за тем, чтобы без должного на то разрешения никто город не покидал и в город не входил.
Обламывая ногти, паренек вылез на поверхность и что было сил припустил по направлению к темневшему вдали лесу, улегшемуся на горизонт, точно громадная грозовая туча. Ризик бежал, подпрыгивая, по мерзлой земле, кое-где прикрытой уже снегом, моля всех богов сразу дать ему успеть добраться до леса, прежде чем окончательно рассветет.
То ли боги вняли его молитве, то ли страх так подстегивал парнишку, но уже через четверть часа он поравнялся с холмом, на котором стоял храм Вассы Повелительницы Бурь, а лесной опушки достиг, когда желтый шар холодного солнца только-только показался над верхушками деревьев.
Ризик брел меж голых деревьев, шатаясь, загребая ногами комья смерзшейся листвы, закрывая руками лицо от хлестких ударов ветвей и оттого поминутно падая. И, упав вот так в очередной раз, он не нашел в себе сил подняться. Утро выдалось еще более холодным, чем ночь, но слуга из «Брюхатой Кобылы» был так измотан, что умудрился заснуть, свернувшись клубком, кое-как забросав себя листьями…
А проснувшись и открыв глаза, увидел, что окружен людьми. Четыре бледные физиономии, испачканные золой и обросшие щетиной, нависали над ним. Ризик заорал от страха, но уже мгновение спустя, проморгавшись, понял, что эти физиономии ему знакомы.
— Закрой рот! — зашипел на него Им, хозяин «Брюхатой Кобылы».
— А то как дам! — добавил Казор, рыбник с городского рынка.
— Нельзя тута шуметь, — пробасил пивовар Бакар.
— Кто его знает, может, у демонов такой тонкий слух, что они и здесь нас услыхать могут, — пояснил Буба, один из лучших в Агаре гончаров.
Этих четверых Ризик привык видеть чисто отмытыми, нарядно одетыми и развеселыми — каждую пятницу Казор, Бакар и Буба пропивали в «Кобыле» столько монет, сколько самому Ризику хватило бы на полгода безбедной жизни. Да и сам Им нередко присоединялся к этой троице — а чего бы не присоединиться, если зажиточные ремесленники в знак уважения оплачивали пиво и закуски, которыми сам же Им угощал их.
Теперь же от кабака осталось только разгромленное помещение с выбитой дверью и пробитой крышей, а некогда пировавшие там люди, до уровня которых Ризик и не мечтал дотянуть, грязные и оборванные, стояли перед ним в лесу, дрожа от холода. Какой легкой и безоблачной показалась теперь Ризику его прошлая жизнь! И, осознав, что жизнь эта кончена навсегда, а впереди только ужас, голод, холод и еще невесть что, паренек зарыдал.
— Дяденьки! — причитал он, протягивая руки к стоявшим. — Добрые господа! Да что ж это такое!.. Да как же ж это могло…
— Не ори, говорят тебе, — хрипло сказал Им. — Ты чего, паскуда такая, здесь делаешь? Я на кого кабак оставил, а?
— Все!.. — плакал Ризик. — Подчистую!.. Ничего не осталось!.. И сам по шее получил! И еле жив остался! Там такое было, добрый господин Им, словами не рассказать!..
Им заскрипел зубами. Ризик только теперь сообразил, что его хозяина быть здесь не должно. Он же по делам к племяннику своему уехал в деревню. Сказав об этом Иму, Ризик получил короткий ответ:
— Нет у меня никакого племянника, идиотина!
Несмотря на холод, паренька прошиб пот. Выходит, правду говорили те ратники, и его хозяин, добрый Им, самый настоящий предатель и сбежал из города только для того, чтобы его величеству навредить, воинов его не кормить, не поить. Да и он сам, Ризик, получается, тоже изменник! Рванул из города и теперь с другими врагами его величества в лесу прячется…
— Чего было-то ночью? — спросил у паренька пивовар Бакар. — Мы тут тоже от страха в штаны наклали… каждый по куче.
Ризик, от пронзившего его ужаса даже переставший плакать, тупо смотрел на Бакара и молчал, не желая разговором с изменником усугублять свою и без того непроглядно горькую участь.
— К тебе обращаются, щенок! — рыкнул добрый Им и наградил своего слугу увесистым пинком. — Ну говори давай. То орет на весь лес, то вдруг заткнулся…
Пинок подействовал. Всхлипывая и запинаясь, скрючившийся на земле Ризик рассказал все, что видел и слышал.
— Высокий Народ! — с придыханием проговорил Буба, радостно оглядывая товарищей по несчастью. — Это Высокий Народ явил себя, чтобы избавить нас от власти…
— Не называй его имени, — хмуро предупредил Казор. — Сказывают, когда кто-то его имя вслух называет, Константин всегда слышит… Ой!
— Высокий Народ! — повторил Буба. — Я ж вам говорил, а вы не верили! Ну теперь недолго ждать осталось… Ежели уж эльфы вышли из своих Тайных Чертогов, чтобы скинуть с трона нечестивого колдуна, то уж тогда… — Не договорив, он помотал головой.
— Прогневали мы богов, — вздохнул хозяин «Брюхатой Кобылы». — И послали они нам кару… Вот поглядите, настрадаемся мы еще пуще.
— Куда уж пуще-то? — проговорил Казор. — И так — дома разграблены, убытков сколько… Сами едва живы, ютимся в землянках и норах, как звери дикие — кто один, а кто и с семьей.
— Нет, братцы! — заявил сияющий Буба. — Высокий Народ нас не оставит! Я знал! Я знал! Все, плохое уже позади! Высокий Народ, он же ж… мудростью и добротою своей не попустит этакого ужаса! Слыханное ли дело: из Темного мира призывать демонов, чтобы они добрых людей на куски рвали и жрали! Но теперь — все. Скоро небо потемнеет от горгулий, несущих на себе доблестных эльфов-воинов!
Расширенными от ужаса глазами смотрел Ризик на мужчин, переводя взгляд с одного на другого. Радость по поводу неожиданной встречи сменилась диким страхом. Как такое могло получиться, что люди, которых он давно знал как добрых горожан, — изменники и враги? Ризик же своими ушами слышал, как еще неделю назад Им у разговаривающих в подобном тоне о его величестве выпивох строго требовал, чтобы те прикусили поганые свои языки. А теперь, в лесу, вдруг заговорил еще более ужасные вещи… И, пользуясь тем, что на него перестали обращать внимание, паренек стал отползать в сторону.
На него не смотрели. Ризик был готов уже встать на ноги и броситься наутек, когда услыхал какой-то шум… несшийся, казалось, со всех сторон сразу. Вроде как трещали ветви, кричали люди, будто бы преследуемые другими людьми. Добрый хозяин Им и его друзья мигом замолчали, озираясь. А шум все нарастал — и между деревьями замелькали человеческие силуэты.
А потом началось нечто совсем уж невообразимое. Угрюмо молчавший до этого лес вдруг наполнился множеством людей. Взрослые мужики, женщины, замотанные с ног до головы в тряпки дети метались из стороны в сторону — и неизменно натыкались на вооруженных короткими мечами ратников, одетых вместо кольчуг и панцирей лишь в кожаные куртки. Несколько раз по лесу прокатывался глухой вой, происхождение которого Ризик определить не мог. Ратники мужиков сразу сшибали с ног и, навалившись, затягивали им горло веревками. Тех, кто пытался сопротивляться, не убивали — разоружали и скручивали. Женщин и детей ловили, сволакивали в одно место, где расторопно связывали им руки и ставили на колени. Мужиков кидали на землю ничком.
Паренек почти моментально потерял из виду Има и его товарищей. Увидев бегущего прямо на него ратника со зверски перекошенным лицом, он рванул от него, перепрыгнул через какой-то колючий кустарник, увернулся от кого-то — сам так и не понял от кого: то ли от королевского ратника, то ли от обезумевшего горожанина — и с маху врезался в кучу бурелома. Оставаться бы ему там, зарывшись поглубже, но страх гнал его дальше. Стараясь не кричать от боли в исцарапанных руках, Ризик перебрался через кучу, упал, вскочил… И застыл на месте.
Прямо перед ним стоял, расставив костистые длинные лапы, чудовищный пес размером с хорошую лошадь. Был этот жуткий пес багрово-красным, точно с него живьем содрали кожу — обнаженные мышцы подрагивали в густом оплете синих вен, по которым заметными крупными толчками бежала тугая кровь. Но страшнее всего была башка твари. Собачьи и человеческие черты смешались в ней. Словно какой-то сумасшедший скульптор, лепя голову собаки, в середине процесса передумал, принялся перекраивать зверя в человека, да так и бросил. Громадные челюсти, усеянные множеством мелких треугольных зубов, соседствовали с совершенно человеческим носом, из вывороченных ноздрей которого поднимались тонкие нити черного дыма; крохотные глазки, мутно-белые, точно слепые, торчали прямо из глазниц, а белые хрящи ушей поднимались над ужасной башкой, словно рога.
Поодаль от демона стоял, лениво покачивая искрившуюся голубым заговоренную цепь, заклинатель в костяной броне. Ризика поразило то, что Серый маг улыбался.
Демон разинул пасть и протяжно завыл. А потом, мягко переступив лапами, двинулся к пареньку, и тот провалился в спасительную пропасть обморока.
Очнулся Ризик оттого, что его волокли за шиворот. Мало чего соображая, дернулся, но выяснилось, что тащил его не ратник, а какая-то баба с красным, будто обмороженным лицом.
— Ногами, ногами… — тонким голосом говорила баба, — давай, сынок, ступай. А падать нельзя… Ежели на земле окажешься, тут же тебе и конец… Нельзя падать…
Ризик споткнулся, но выровнялся. Его толкнули в спину, он оглянулся и увидел, что идет в длинной-длинной веренице людей, связанных друг с другом веревкой, петли которой охватывали их шеи. Тотчас Ризик ощутил, что его горло перетянуто такой же петлей. «Сколько же пряталось в этом лесу? — пронеслась в голове мысль. — Кажется, что половина города…»
Ратники с обнаженными мечами шли по бокам от вереницы. Красного демона нигде видно не было.
Их вели к храму Вассы, который окружали маги в серых балахонах. Серые стояли безмолвным кольцом, только место у широко распахнутых ворот было свободно. Серые не переговаривались между собой, их лица были сосредоточенны и серьезны, точно маги готовились к чему-то большому и важному.
Людей набили в храм так плотно, что если бы кто-то лишился чувств, то не нашлось бы ему места упасть. Ворота закрыли и, судя по звукам снаружи, подперли большими камнями. Детский плач и женские причитания гулко отдавались меж сужающихся кверху стен и высоким потолком. Мужчины растерянно и подавленно молчали. Желтый луч полуденного солнца золотил головы стоявших в центре. Шло время, но ничего не происходило. Ризик погрузился в какую-то странную оторопь. Ему словно стало безразлично, что сейчас произойдет — столько ужаса впитал его разум за последние сутки, что теперь у паренька осталось сил только бесчувственно фиксировать происходящее. Васса Повелительница Бурь взирала со стен на стиснутых людей равнодушно и пусто.
— Не начинают, — сказал кто-то рядом с Ризиком, явно имея в виду Серых, — потому как ждут, пока ратники в город вернутся…
Паренек с трудом повернул голову и увидел говорившего — незнакомого мужика с растрепанной бородой, такой черной, что на смертельно бледном лице она смотрелась неестественно — будто приклеенная. Со лба мужика катились крупные капли пота, выпученные глаза бегали из стороны в сторону.
— Все погибнем, — с трудом дыша, говорил словно с самим собой чернобородый, — все! Его величество прогневали — вот и погибнем…
— Заткнись! — со злобой крикнули ему. — Светоносный Вайар не допустит, чтобы этакую прорву народа ни за что ни про что уморили!
Бешеные глаза чернобородого вспыхнули смехом.
— А боги давным-давно про людей забыли! — задыхаясь, выговорил он. — Давным-давно взоры богов на землю не падали!
Мужик забормотал что-то совсем неразборчивое, и Ризик отвернулся.
А за стенами храма, расписанными изнутри изображениями хозяйки небесных стихий, раздалось неясное гудящее пение. Плач смолк — люди пытались услышать хоть что-то, что помогло бы им понять, какая участь их ожидает. Пение становилось громче, уже можно было разобрать отдельные слова, вроде бы знакомые, но перепутанные так, что никакого смысла в них не было… Или был — но недоступный человеческому разуму, предназначенный не для людей…
А потом стало слышно странное цоканье по стенам храма, поднимающееся вверх цоканье — точно кто-то взбирался на увенчанную копьями крышу храма, втыкая острые ножи в трещины плит.
И вот тут в храме натянулась абсолютная тишина. Слышно было только пение снаружи да голос бородача.
— Все погибнем! — хрипло выдыхал чернобородый. — Всем нам конец! Ибо прогневали его величество… Ибо следовало склониться перед его величеством… Давайте, братья и сестры, взмолимся о прощении! Быть может, его величество простит нас! Ваше величество!!! — завыл он, поднял голову к солнцу, заглянувшему в дыру на крыше.
«Сумасшедший, — вяло подумал Ризик о чернобородом. — Свихнулся от страха».
— Ваше величество! — выл мужик. — Ваше… величество!..
И вдруг в вое этом, полном отчаяния и мольбы, появилось что-то еще, какое-то удивление, заставившее многих задрать головы. Посмотрел вверх и Ризик.
Высоко над головами людей, под самой крышей, прямо в воздухе колыхалась, точно в воде, темная скрюченная фигура. Ризик разглядел кривой, похожий на клюв нос, раскинутые руки с длинными, еще более удлиненными за счет когтей пальцами.
Почти все закричали, и в этом шуме уже ничего нельзя было разобрать.
И тотчас на мгновение стало темно. Кто-то или что-то закрыло круглое отверстие в крыше храма Вассы. А когда снова полился в башню, будто в колодец, солнечный свет, люди увидели покрытое густой серой шерстью несуразное существо, напоминавшее медведя, но намного превосходившее его размерами. Очень крупная косматая голова была почти лишена лба, глаз из-за косм видно не было, а из полураскрытой пасти торчали вразнобой зубы, длинные и мелкие вперемешку. Конечности, чересчур долгие для туловища, оканчивались мощными крюкообразными когтями. Существо медленно ползло вниз по стене, по-паучьи перебирая лапами.
— Это Космач! — услышал Ризик чей-то голос. — Это Клыкастый Космач, демон королевского воинства!
Слуга из трактира «Брюхатая Кобыла» людской массой был притерт к той стене, по которой полз вниз демон. Пять или шесть тел отделяли его от стены.
«Я буду одним из первых», — безо всякого страха подумал Ризик, оглушенный пронзительными воплями.
Клыкастый Космач, спустившись почти к головам людей, глубоко и прочно вонзил когти трех лап в стену, а четвертую — нижнюю — запустил в толпу, как человек запускает руку в кадушку с огурцами. Ризик на лице почувствовал движение воздуха, ощутил едкую вонь — и закрыл глаза. А когда открыл их, увидел над собой дергающиеся ноги того самого чернобородого, нанизанного на когти-крюки демона. Космач медленно поднял еще живого человека к пасти и с хрустом выкусил у него грудную клетку. Кровь брызнула густым веером, но не окатила Ризика, как он ожидал. Тяжелые капли, вращаясь, поплыли вверх, словно пузыри воздуха со дна озера. Темная фигура там, наверху, впитала кровь.
Космач поворачивал висевшее на когтях изуродованное тело, будто с любопытством рассматривая. Затем оторвал зубами еще один изрядный кусок плоти. Поведение этой твари не походило на поведение зверя, стремящегося насытить утробу. Не походило и на поведение человека с извращенным сознанием, наслаждающегося страданиями других. И оттого тварь внушала не просто ужас, а нечто большее, какое-то невыносимое чувство, слепленное из страха, брезгливого отвращения и завораживающей неотвратимой мощи.
Кровь поднималась вверх отдельными каплями и целыми струями. И еще одна косматая тварь показалась в дыре наверху, клацая когтями по камням, принялась спускаться к людям. И еще одна… И еще…
Темная фигура в воздухе установилась неподвижно. Все больше кровавых струй неслось к ней снизу. И Ризик увидел, как этот… темный… поглощая человеческую жизнь, наливался тяжелым багровым свечением…
И показалось ему, что нечто странное стало происходить с окружающей действительностью. Показалось ему, что вопящие вокруг него люди, ужасные чудовища на расписанных стенах храма — это просто картина, написанная на огромном холсте, которым, растянув, его обвернули. Картина эта стала трескаться узкими зигзагообразными молниями, и в трещинах можно было увидеть захватывающую дух черную пустоту, усеянную звездами.
«Мир порвался», — как сумел, сформулировал увиденное Ризик.
А потом острые когти вонзились ему в шею и вздернули его наверх…
Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл Сантальский остановился на скальном обрыве и перевел дыхание. В тяжелых доспехах и при полном вооружении нелегко было вскарабкаться сюда — зато с этого места хорошо просматривалось Предгорье Серых Камней Огров.
Под кручей, на которой стоял сэр Эрл, по извилистой горной тропе почти неслышно тек ощетиненный копьями, поблескивающий металлом щитов людской поток. Уже темнело, но считаные минуты оставались до того момента, как сотники скомандуют воинам разбивать лагерь.
Здесь, наверху, мощными порывами бил ветер, сдирая с плеч рыцаря плащ. Угрюмые тучи громоздкими валунами перекатывались по быстро темнеющему небу, сталкивались друг с другом; и каждое мгновение казалось, что вот-вот по небесам разбежится удесятеренный открытым простором скрежет.
Эрл, прищурившись, внимательно разглядывал лежащее под ним Предгорье.
Отвесные скалы, острыми пиками угрожавшие небесам, остались позади. Узкие тропы, то скользившие по краям пропастей, то петлявшие в сырой темени глубоких ущелий, в Предгорье становились шире, а потом и вовсе исчезали. Сплошные скальные стены здесь сменялись одинокими валунами: громадными, словно замковая башня, или небольшими, напоминающими прилегших отдохнуть серых быков. Это было хорошее место, Предгорье, чтобы встретить тут врага — королевское войско, многократно превосходящее численностью войско ратников Серых Камней Огров. Тем более хорошее, что в случае особо яростной атаки противника оставалась возможность по узкой тропке подняться и укрыться за скальными стенами, взять приступом которые представлялось делом очень и очень непростым.
Эрл огляделся, прикидывая, где поставить укрепления. Пожалуй, завтрашним утром нужно будет разбить войско на две части. Одну, большую, разместить здесь, наверху. Меньшую расположить ниже…
Рыцарь обернулся прежде, чем обычный человек смог бы услышать шорох позади себя. Верный Бранад, размеренно дыша, ловко карабкался на валун. Увидев, что Эрл заметил его, Бранад остановился на полпути.
— Милорд, вернулись лазутчики из степных пустошей, — проговорил Бранад громко, чтобы заглушить свист ветра. — Они принесли хорошие новости, милорд. Две сотни пехотинцев движутся к нам во главе с пятеркой рыцарей. Непохоже, чтобы это был враг. Воинов слишком мало, чтобы сражаться. Должно быть, еще кто-то решил присоединиться к нам.
— Когда они достигнут Предгорья? — спросил Эрл.
— К утру, — ответил Бранад. — Быть может, немного позже.
— Хорошо, — сказал Эрл и жестом отпустил ратника.
Константин уже в Агаре. А значит, он подойдет к Серым Камням Огров через несколько дней. И этот отряд союзников, видимо, окажется последним влившимся в воинство Серых Камней. Две сотни воинов и пятеро рыцарей… Даже учитывая это подкрепление, войско Эрла чересчур мало, чтобы дать отпор узурпатору. Если бы горный рыцарь не принял предложение Высокого Народа, выйти победителем из предстоящей битвы у него не было бы ни единого шанса.
В который уже раз привычное тревожное сомнение уязвило Эрла. Верно ли поступил он, заключив союз с эльфами?
«Брат Кай нисколько не колебался бы, будь у него выбор, — подумал Эрл. — Высокий Народ для него — безоговорочно враг. Он не говорил бы с эльфами иначе чем стальным языком клинков… Но в таком случае в битве с Константином наши войска несомненно потерпели бы поражение…»
У самого сэра Эрла также были причины не доверять Высокому Народу. Он хорошо помнил тот день, когда эльфы явились в Дарбионский королевский дворец, чтобы увести в свои Тайные Чертоги ее высочество принцессу Литию. Таково было наказание для отца принцессы, его величества Ганелона Милостивого — за то, что он ослабил оборону Порогов, призвав на дворцовую службу трех лучших рыцарей из трех Крепостей. Никто во всем дворце — включая и самого Эрла — не сумел устоять перед чарами Высокого Народа. Никто не мог и подумать встать на пути эльфов. Кроме брата Кая. Только благодаря ему Лития осталась во дворце.
Да, Высокий Народ ведет свою игру, ходы которой порой непонятны смертным. Но, встав перед выбором: заключить союз с эльфами и уничтожить узурпатора, захватившего престол великого Гаэлона, или пасть в безнадежной битве смертью славной, но бесполезной для родного королевства, — Эрл выбрал первое.
И еще кое-что толкнуло Эрла к окончательному решению.
Ее высочество принцесса, золотоволосая Лития.
Еще год назад весь королевский двор Дарбиона говорил о скорой свадьбе блистательного героя Горного Порога сэра Эрла и дочери его величества Ганелона Милостивого Литии. Сэр Эрл очень быстро стал, пожалуй, самым значимым человеком при дворе — как к зятю относился к нему добродушный Ганелон. И конечно, ни у кого не оставалось ни малейших сомнений в том, кто именно займет трон великого Гаэлона после смерти короля.
И все это рухнуло в одночасье, в то страшное утро, когда взошла на небо Шести Королевств Алая Звезда. Вихри судьбы разметали по дальним уголкам Гаэлона рыцаря и принцессу.
Но недаром родился Эрл покрытым светло-желтым пушком с ног до головы. Лекарка, принимавшая его, бухнулась в обморок, а вот отец Эрла, сэр Генри Сантальский, на чьем родовом гербе скалил клыки свирепый лев, сразу понял: если мальчик родился львенком — ему уготовано блестящее будущее. Впоследствии и жрецы Нэлы Плодоносящей и Милостивой, и служители Вайара Светоносного, и маги-прорицатели Сферы Жизни — все подтвердили мнение сэра Генри. Эрл с раннего детства знал — именно знал, а не верил: богами предначертан ему путь к самой вершине. И он пройдет этот путь, должен пройти. Принцесса станет его женой, а он сам будет повелителем Гаэлона.
…Эрл не почувствовал ничего, когда рядом с ним прямо в сумеречном воздухе соткалась тонкая высокая фигура. Он обернулся, только услышав нежный звон голоса:
— Приветствую тебя, рыцарь.
Прозрачно-зеленые волосы эльфа ниспадали до пояса. Ветер не мог колыхнуть ни пряди, словно они были невообразимо тяжелыми. И алый плащ, такой невесомый на вид, оставался неподвижным, ветер лишь переливал в его складках все оттенки красного цвета. У пояса эльфа висел длинный меч с рубиновой рукоятью и клинком таким тонким, что его едва можно было углядеть. Серебряная маска сверкнула в лучах умирающего солнца, когда эльф чуть наклонил голову в ответ на слова Эрла:
— Я рад видеть тебя, Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков.
— Как ты узнал меня, рыцарь? — в тонко-обволакивающем голосе одного из Высокого Народа засветились нотки удивления. — Мы всегда считали, что люди неспособны различать нас… если мы сами не захотим этого.
— Ночь, когда я впервые увидел тебя, я никогда не забуду, Рубиновый Мечник, — ответил Эрл. — Я говорю не о той ночи, когда ты вместе с другими из твоего народа явился мне в замке барона Траггана, — добавил он, словно сам сомневался, что Призывающий Серебряных Волков помнит о первой их встрече.
Эльф почти неслышно рассмеялся — это прозвучало так, словно бабочка, угодившая в хрустальный бокал, забила крыльями по прозрачным стенкам.
— Люди заблуждаются, если думают, что они для нас — все на одно лицо, — сказал он. — Это тем более верно, что мы узнаем людей вовсе не по лицам.
— А как же? — заинтересованно спросил Эрл.
— Трудно объяснить… так, чтобы ты понял. Не сочти за оскорбление, рыцарь, но это действительно так — мы очень разные. Мы умеем видеть ваши мысли, чувства, страхи, мечты, сомнения, привычки, воспоминания, отголоски сновидений, шрамы разума, оставшиеся от пережитого… и много еще чего, что вы сами в себе не ощущаете. Представь себе… мириады разноцветных рыбок, случайно попавших в один тесный прозрачный сосуд. Не умея находиться в неподвижности, рыбки беспрестанно меняют свое положение относительно друг друга и пространства, в котором находятся. Каждую крохотную долю мгновения образуется новый рисунок, совершенно отличный от того, который был долю мгновения назад. А теперь предположи, что чешуйка одной из рыбок — это… воспоминание о том, как прошлой весной ты проснулся рано утром, услышав крики птиц, встревоженных качнувшейся древесной ветвью; а прилегающая к ней чешуйка — еще не успевший растаять туманный клочок сна, в котором ты в облике белого единорога бродишь по лесной поляне, вслушиваясь в пение трав… Так вот, мы можем определять человека по закономерности, с которой один рисунок из разноцветных рыбок сменяет другой. Прости за грубость образа… А ваши лица действительно различить очень трудно, — договорил Аллиарий.
— Ты прав, Рубиновый Мечник, — помедлив, кивнул Эрл. — Мы очень разные.
Горный рыцарь почувствовал привычное сладкое спокойствие, разливающееся в груди, — так было всегда, когда он говорил с кем-то из Высокого Народа. Чтобы не дать эльфийским чарам пленить свой рассудок, Эрл поспешил сконцентрироваться на мысли, пришедшей ему в голову минуту назад.
— Лазутчики доложили, что к нам движется еще один отряд возможных союзников, — сказал он. — Судя по всему, они успели проскочить под самым носом у Константина, и больше подкрепления нам ждать не стоит. Я сам рассылал гонцов в поисках соратников, потому что наше войско очень мало, и другого выхода у меня не было. Но… Я часто думаю: что в большей степени движет теми, кто присоединяется к нашему войску, — рыцарский Долг, велящий сражаться против беззаконного узурпатора, или страх перед великим магом?
— Разве это важно? — удивился Рубиновый Мечник. — В одно и то же место можно прийти разными дорогами. Разве имеет значение, какая причина заставляет тебя делать что-то? Вы, люди, часто совершаете один и тот же поступок, руководствуясь совершенно разными мотивами. Сын может убить тяжело больного отца — и для того, чтобы скорее получить наследство, и из жалости, чтобы избавить его от страданий. Я скажу тебе, рыцарь, кое-что еще: любого человека можно заставить сделать что угодно… Если знаешь, какую струну в его душе нужно задеть.
Эрл покачал головой. Он избегал смотреть в глазные прорези серебряной маски — туда, где мерцали, то вспыхивая ярко, то угасая, алые искорки.
— Сражающийся во имя Долга и Чести непременно одолеет того, кто бьется из страха или ради наживы, как бы ни был слаб первый и как бы ни был силен второй, — сказал горный рыцарь. Ему снова вспомнился болотник Кай. Поразительно, как часто он возвращался в своих мыслях к юному рыцарю Ордена Болотной Крепости Порога, анализировал его поступки, такие дикие и нелепые на первый взгляд, но единственно правильные по здравом рассуждении. Эрл не лукавил перед самим собой, для чего это ему нужно. Он искал источник невероятной силы болотника. И давно понял, что вовсе не долгие тренировки, не упорные занятия магией и даже не полная опасностей жизнь в состоянии бесконечной войны с жуткими болотными Тварями сделали брата Кая непобедимым воином, не имеющим себе равных. — Ведомые страстями, — продолжал Эрл, — бессильны перед ликом смерти, ибо за пределами жизни нет страстей. А смерть бессильна перед теми, кого ведут Долг и Честь, ибо Долг и Честь всегда сильнее жизни. Поэтому человек, имеющий Долг и имеющий Честь, уже выиграл главную схватку — схватку со смертью. Он поднялся над жизнью и уже не принадлежит ей. В нем жизни больше, чем в ком бы то ни было, но вместе с этим он как бы… мертв. А разве можно убить мертвого?
— Значит, в этом случае необходимо делать ставку на тех, кто сражается во имя Долга, — равнодушно ответил Призывающий Серебряных Волков.
— Зачем? — спросил вдруг Эрл.
— Я не понимаю тебе, рыцарь, — сказал Аллиарий. — Что ты имеешь в виду, задавая этот вопрос?
— Зачем? — повторил Эрл. — Зачем вы пришли ко мне и предложили помощь? Зачем вы все это делаете? Что вами движет? К чему вы стремитесь?
Эльф снова рассмеялся.
— Мы ответственны за людей, — сказал таким тоном, будто сообщал нечто само собою разумеющееся. — Мы должны заботиться о вас, потому что больше это делать некому.
— Некому? Но… — оторопело заговорил Эрл. — Что ты говоришь такое, Рубиновый Мечник?.. Боги управляют нашими жизнями. В руках их — наши судьбы и судьбы всего мира.
Аллиарий покачал головой. Эрл вдруг заметил, что под валуном стоят рыцари Серых Камней: сэр Дужан, сэр Боргард, сэр Трагган, еще трое местных феодалов и двое из тех, кто привел свои отряды к Эрлу. На то время, когда они станут лагерем в Предгорье, был назначен военный совет, но рыцари видели, что Эрл говорит с одним из Высокого Народа, и не смели беспокоить собеседников. А снизу, из-под обрыва, доносился разноголосый гомон, похожий на глухой гул бурной подземной реки, — это ратники заканчивали разбивать лагерь, разжигали костры для того, чтобы приготовить ужин.
— Ты представляешь себе мир так, — произнес Призывающий Серебряных Волков, — сильный стоит над слабыми, сильнейший стоит над сильными. Кто-то создан, чтобы повелевать, кто-то — чтобы лишь исполнять приказы.
— Так оно и есть, — ответил Эрл, бросив взгляд вниз. — И иначе быть не может.
Горный рыцарь вспомнил, как он появился в Серых Камнях и сколько ему пришлось приложить усилий, чтобы хозяева здешних замков стали воспринимать его как равного. И сколько еще — чтобы они увидели в нем того, у кого единственного есть право встать во главе войска. Этот путь мог быть длиннее, если б не появление Высокого Народа. Эльфы пришли именно к Эрлу, говорили только с ним, и это обстоятельство моментально, четко и безоговорочно определило статус юного рыцаря.
— Верно, — сказал эльф, — иначе и быть не может. Но лишь среди подобных друг другу. В волчьей стае так же — слабый и глупый подчиняется сильному и хитрому, и это условие выживания стаи. А попади человек в стаю волков, что произойдет? Сможет ли человек подчинить себе стаю?
— Никогда об этом не думал, — пожал плечами Эрл. — Должно быть, нет, не сможет. Он или погибнет, или истребит волков.
— Не сможет, — подтвердил Аллиарий. — Хотя человек неизмеримо сильнее и умнее любого волка. Звери живут по своим законам, им недоступны законы существования людей.
— Но к чему эти твои слова? Мы говорили о богах.
— Вы, люди, почему-то уподобляете богов себе, — сказал эльф. — Наделяете присущими себе чертами характера, образом мышления и поведением… В вашем представлении боги даже выглядят, как люди. А между тем они вовсе не имеют тел… Пойми и запомни, рыцарь: те смешные существа, живущие только в пределах вашего сознания, не имеют ничего общего с могущественными силами, вырвавшими из небытия — бытие, которое есть — все.
— Твои слова диковинны и дерзки, — медленно сказал Эрл, — я никогда раньше не слышал ничего подобного…
— Неужели тебе не приходилось слышать, что человек — жалкая песчинка перед лицом богов?
— Конечно, — уверенно ответил рыцарь. — Так говорят жрецы всех богов.
— И что получится, если эта жалкая песчинка вздумает вообразить себе самое-самое великое, что сможет вообразить?
Эрл не ответил.
— Единственное, на что способна песчинка, — это создать в своем сознании другую песчинку, огромную, как скала. Тебе никогда не приходило в голову, рыцарь, что весь наш мир — который, поверь мне, в тысячи и тысячи раз громаднее, чем ты себе представляешь, — всего лишь оброненный случайно огрызок небесного яблока, смоченного божественной слюной?
Эрл уставился на эльфа во все глаза. Такого он нипочем не мог осмыслить.
— Что случается с оброненным под стол огрызком яблока? В нем начинается жизнь…
Лицо горного рыцаря исказилось.
— Черви! — проговорил он. — То, что ты говоришь, — мерзко, Аллиарий.
— Не ваши ли жрецы толкуют вам, что люди — лишь черви, роющиеся во прахе?
— Д-да… так они говорят.
— Вздумается ли тебе, увидев кишащий червями огрызок яблока, приняться устраивать жизни праведных червей и прерывать жизни греховных? Боги давно забыли созданный ими мир. Именно поэтому он и существует. Самое страшное начинается тогда, когда кто-либо из низших богов, из тех, кому не нашлось занятия лучше, вдруг обращает внимание на червивый огрызок. Что бы ты сделал, случайно наткнувшись взглядом на копошащийся тварями огрызок под твоими ногами?
— Швырнул бы в камин… — прошептал Эрл.
Эльф помолчал немного.
— Пройдут века, прежде чем единицы среди вас приблизятся к вратам понимания того, о чем я сказал тебе сейчас, — заговорил он снова. — Мы — Высокий Народ — ближе к вам, людям, чем к кому бы то ни было в этом мире: к гномам, ограм, троллям и зверью. И задача Высокого Народа — оберегать этот червивый огрызок со всем возможным тщанием, потому что это и наш мир тоже. Если бы не мы, вы бы уже истребили друг друга. Не так давно нам казалось, что равновесие навсегда воцарилось в этом мире. Прекратились войны и распри, и угасла в людях неуемная тяга знать то, что не положено знать, тяга, неизбежно влекущая за собой разрушение сложившегося порядка, хаос и гибель. Но, видно, природа человека такова, что он вечно будет стремиться к самоуничтожению. Мы не допустим этого, ибо вы — наши дети. И мы испытываем к вам то, что вы, люди, называете любовью. Какими бы методами мы ни действовали, все, что мы делаем, направлено во благо. Во благо человечества. И в этом — великая истина.
Некоторое время Эрл молчал, отведя взгляд в сторону, чтобы не смотреть в мерцающие очарованием глаза эльфа.
— Я знаю другую истину, — наконец глухо проговорил Эрл. — Я знаю… о Великой Войне. О настоящей Великой Войне, которая была на самом деле, а не о том мифическом мятеже эльфов, о котором говорится в древней легенде. Я знаю, что люди необходимы Великому Народу исключительно для того, чтобы охранять Пороги.
— Истина доступна всем, — сказал Аллиарий. — Но почти никто не в силах распознать ее в бесконечном водовороте толкований. Бывает, что детей нужно жестоко наказать, чтобы уберечь их в будущем от гибели. Пороги угрожают не только нам, рыцарь, но и — вам. Тебе ли не знать, как опасны Твари Порогов?
Эрл снова ничего не сказал. Последние слова эльфа легко и ладно легли в его душу, но рыцарь подавил ответный отклик благодарности. Он понимал: сейчас на него действуют чары Высокого Народа. И как только он окажется один, уверенность в правоте эльфа, которая сейчас наполняет его, снова сменится сомнениями. Но надолго ли?..
— Немногие знают правду о Великой Войне, — сказал еще Рубиновый Мечник. — И почти все, кто знает, снедаемы ненавистью к нам, и над этой ненавистью, пронесенной через поколения, давно растворенной в крови, они не властны. Злость и тщеславие приведет только к гибели, рыцарь, с этим трудно спорить. А понимание и смирение — возвысят. Константин возжелал построить Империю Свободного Человека, не понимая того, что, даже если ему это и удастся, грандиозное это сооружение рухнет, погребя под обломками тысячи невинных. Ибо он пошел против существующего веками порядка.
— Константин обладает огромной силой. Ибас, Блуждающий Бог, которому нет места ни в мире людей, ни в мире богов, дает ему эту силу. Не можешь же ты утверждать, Призывающий Серебряных Волков, что Высокий Народ сумеет сокрушить бога?
— Помнишь, что я говорил тебе, рыцарь, о том, что бывает, когда боги вспоминают о созданной ими жизни? — только и спросил эльф. — Константин мнит себя избранником Ибаса, являясь лишь скакуном, чья участь — довезти своего всадника до определенного места. И поэтому, рыцарь, Константин — много опаснее, чем ты можешь себе представить.
— Твой народ испытал его силу, — проговорил Эрл. — Эльфы, атаковавшие Агар, вернулись в свои Чертоги, не понеся никаких потерь…
— Полноценной битвы не было, — серебряная маска качнулась, — потому что не пришло еще время для нее. Знай, когда это время наступит, многие из нашего народа погибнут. Сила Константина велика — раньше мы никогда не сталкивались ни с чем подобным. И его сила растет. Мы чувствуем, рыцарь, изменения в этом мире. Совсем недавно случилось нечто, что нас по-настоящему беспокоит: оболочка бытия прорвана, и снаружи, из тьмы междумирья, хлынули невероятно могучие потоки энергии.
Под серебряной маской не было видно лица эльфа, но Эрл понял, что Рубиновый Мечник серьезно обеспокоен. Мысль о том, что даже могущественный Высокий Народ не сможет противостоять зловеще пухнущей, точно несущая в брюхе гром и молнии туча, угрозе, заставила Эрла стиснуть зубы. С тех пор как эльфы явились ему, предложив помощь, горный рыцарь привык думать, что Константин обречен. В самом деле: пусть он и великий маг, но он всего лишь человек. Что он такое против Высокого Народа? А теперь выясняется, что все не так просто… Через несколько мгновений он понял, что своим сознанием впитал переданную чарами эльфа тревогу. Горный рыцарь положил ладонь на рукоять меча, выполненную в виде головы виверны, и усмехнулся.
— Что с того? — сказал Эрл. — Как бы ни был силен враг, рыцарь, ведомый Долгом и Честью, все равно сильнее. Победим мы или погибнем — не имеет значения. Главное — не сойти с пути Долга.
— Умереть за свое королевство и победить во имя его блага — для тебя одно и то же?
— Да, — ответил Эрл. — Так велят Долг и Честь рыцаря.
— Скажи мне, рыцарь, какая будет польза для твоего королевства, если ты погибнешь? — спросил эльф.
— Прежде чем погибнуть, я сделаю все, на что способен. И другие рыцари сделают то же. И в конце концов мы одержим верх.
— Говоря «мы», ты уже не имеешь в виду себя лично?
— Конечно, Рубиновый Мечник.
— Долг и Честь уравнивают всех, кто следует им, — вздохнул Аллиарий. — Что ж… Высокий Народ живет долгие тысячелетия, в вашем понимании мы практически бессмертны. И поэтому нас, эльфов, слишком мало, чтобы мы могли жертвовать собой. Вот почему мы никогда не поймем вас, чья жизнь так коротка, что вы не можете ощутить истинную ее цену. Константин очень силен, а жизнь каждого из Высокого Народа слишком ценна. Но, рыцарь, слишком много разговоров, а я пришел сегодня к тебе не для этого… Я пришел, чтобы требовать от тебя принятия решения.
Эрл поднял взгляд на мерцающие в прорезях маски глаза Призывающего Серебряных Волков.
— Века тому назад, после Великой Войны, правители королевств людей наложили запрет на Маленький Народ, — начал эльф.
Рыцарь понял, о чем сейчас заговорит Аллиарий. Щекочущий холод растекся в животе Эрла.
— Тогда Маленький Народ сражался на нашей стороне, — сказал эльф.
— Против людей, — негромко добавил горный рыцарь.
— Да. И когда Великая Война была окончена, люди под страхом смерти запретили гномам изготовлять оружие для себя, носить при себе ранее сделанное оружие и, конечно, пользоваться им.
— Это было милостью древних королей, — хмуро проговорил Эрл. — Люди могли уничтожить Маленький Народ. По крайней мере, те племена, что восстали против них.
— Такого не случилось бы никогда, — спокойно ответил Аллиарий. — Мы бы не допустили этого. Но мы допустили, чтобы Маленький Народ принял этот запрет. В конце концов, никогда до Великой Войны и никогда после гномы не враждовали с людьми. Мы сами потребовали от них, чтобы они сражались на нашей стороне в той войне. И у гномов не было выбора… На Маленьком Народе нет вины, рыцарь.
— Что же хочешь сейчас от меня, Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков? — спросил Эрл, хотя уже знал, к чему ведет эльф.
— Сейчас я говорю с тобой от всего Высокого Народа. Маленький Народ должен снова взять в руки оружие. Если гномы не станут на нашу сторону… я не поручусь, что мы одержим победу. Маленький Народ должен взять в руки оружие. Это необходимо.
— Разве я имею право отменить запрет, наложенный многие века тому назад древними королями?
— А кто, если не ты?
Эрл хотел было снова возразить, но вдруг осекся. Действительно, кто, кроме него?..
— Прежде чем ответить, — вкрадчиво прозвенел голос эльфа, — знай, что от твоих слов зависит судьба всех Шести Королевств.
— Я должен, по крайней мере, посоветоваться со своими соратниками, — сказал Эрл внезапно охрипшим голосом.
— Они сделают так, как велишь им ты.
— Но… — начал Эрл и снова замолчал.
Рубиновый Мечник посмотрел прямо на него. Эрл понял, что сейчас откроет рот и даст утвердительный ответ. Отчаянным усилием воли он заставил себя проглотить слова. И потом, перемогая все свое существо, жадно кричавшее ему соглашаться, горный рыцарь выговорил:
— Мне нужно время…
— Ответ ты должен дать здесь и сейчас, — негромко сказал Аллиарий. — У нас осталось слишком мало времени на раздумья.
— И все же мне нужно подумать… хотя бы ночь.
— Думай сейчас, — разрешил Рубиновый Мечник.
И вдруг исчез. Там, где он только что стоял, долю мгновения еще можно было прочитать неясный его силуэт. Очередной порыв ветра развеял эти очертания.
Эрлу крикнули что-то снизу. Он увидел, что среди тех, кто ожидал его, появился еще один человек — господин первый королевский министр Гавэн. Заметив, что Эрл смотрит на него, Гавэн церемонно поклонился.
Юноша отвел глаза. Эльфийские чары облетали с его разума, как цветочная пыльца. И если еще три удара сердца тому назад он уже готов был подтвердить снятие древнего запрета с Маленького Народа, то сейчас сознание его запротестовало.
А что, если эльф лукавит? Возможно, у Высокого Народа достаточно силы, чтобы сокрушить Константина с его армией, и эльфам просто необходимо официальное разрешение от людей на то, чтобы гномы снова обрели право брать в руки оружие? Но зачем?
«Не затем ли, чтобы развязать новую Великую Войну?» — эту мысль Эрл откинул сразу как откровенно нелепую. Чтобы навредить человечеству, эльфам достаточно было бы просто не вмешиваться сейчас в его распри. И еще… какая выгода эльфам будет в том, чтобы кровавая смута длилась еще больше? Доводы Рубинового Мечника ясны и понятны — Высокий Народ действительно заинтересован в том, чтобы Шесть Королевств жили в мире. Да Аллиарий и в другом прав — гномы никогда не враждовали с людьми, исключая только время Великой Войны. Человечество и Маленький Народ издавна связывала торговля. Уже долгие века гномы выходили к людям, обменивая изделия из металла на то, что невозможно произвести под землей. Но с другой стороны… никто из людей ни разу еще не посетил гномьих городов, укрытых в толще скал. Жизнь Маленького Народа в подземных его городах всегда оставалась тайной для людей.
Пожалуй, Аллиарий прав, и только подмога из подземных городов гномов поможет уничтожить Константина.
Но если запрет будет отменен, не получат ли люди новую угрозу со стороны многочисленного и могущественного Маленького Народа? Правда, у гномов нет причин для вражды с людьми, так как они никогда не селятся под открытым солнцем вдали от своих шахт и рудников, а людям чужда сырая темень подземелий, но все же… недаром древние короли разоружили Маленький Народ.
Во всяком случае, эльф дал ему право выбора. Ему, а не кому-нибудь еще. Да еще и предусмотрительно удалился, предоставляя возможность мыслить очищенным от чар разумом. Только от него, сэра Эрла Сантальского, наследника замка Львиный Дом, рыцаря Ордена Горной Крепости Порога, прямо сейчас зависит, по какому руслу загремит бурный поток человеческой Истории.
Эта мысль потащила за собой другую: значит, не просто так на перепутье судеб оказался он, горный рыцарь Эрл. Значит, именно он достоин взвалить на себя тяжкое бремя ответственности за возможные последствия выбора. Разве он отступит от своего Долга, сняв запрет с Маленького Народа? И может ли он перекладывать бремя ответственности на плечи других?
Так думал Эрл, и под гремящими этими рассуждениями все ярче разгоралась искорка, пока невидимая ему самому, но уже замеченная Рубиновым Мечником Аллиарием, Призывающим Серебряных Волков.
— Каков будет твой ответ, рыцарь? — родился и сверкнул по струям ветра звон эльфийского голоса.
— Пусть Маленький Народ вновь обретет право брать в руки оружие, — сказал Эрл так громко, что стоявшие под валуном могли слышать его.
— Ты говоришь от имени всех людей, рыцарь? — спросил Аллиарий, вновь появившись на том же месте, где стоял раньше.
Только на мгновение дрогнула в душе горного рыцаря крепнущая уверенность.
— Я говорю от имени всех людей, — подтвердил Эрл.
— Да будет так, — сказал Аллиарий.
Кай вскочил на ноги, мгновенно из сонной оторопи перейдя в боевой режим. Ноженосцы плотной стеной окружали его, свесив над его ложем голые шипастые ветви, но ни одна ветвь не шелохнулась и ни один шип не чиркнул по броне рыцаря, когда тот оказался на ногах.
Тьма липла со всех сторон, и Кай повел перед собой обнаженным мечом. Твердь под его ногами чуть дрогнула, и откуда-то с северного направления донеслось легкое клацанье. Болотник вложил меч в ножны. Он понял, что там, на расстоянии шагов в сто, невидимые в ночной туманной темноте ноженосцы качнулись, соприкоснувшись друг с другом ветвями, что означало: в том месте под землей прошел Секущий Ползень. Преследовать эту Тварь сейчас было бессмысленно. Ползень передвигался, роя в сырой болотной топи волнообразные туннели, то поднимаясь почти к поверхности, то уходя глубоко в недра топи. Где он поднимется из болотной бездны в следующий раз, понять было невозможно — Секущий Ползень часто и бессистемно менял направление своего движения.
Рыцарь снова улегся, привалившись спиной к стволу ноженосца, понизу свободному от ветвей. Судя по звездам, время менять место стоянки еще не пришло. Кай собирался было уже погрузить себя в сон, но вдруг опять открыл глаза.
Что-то было не так.
Не вполне понятные звуки текли с северо-западного направления. Кай наморщился, прислушиваясь… звуки раздавались с расстояния в две сотни шагов и медленно приближались.
Он поднялся, быстро и бесшумно скрутил плащ, просунул его в лямки дорожного мешка, а мешок взвалил на спину. И потянул из ножен меч. Через отрезок времени, которого хватило бы человеку, чтобы его сердце ударило трижды, он уже шел крадучись туда, откуда услышал шум.
Через два шага он понял, что не может определить вид Твари, идущей ему навстречу.
«Неужели какой-то новый вид?» — подумал Кай и непроизвольно оскалился, предчувствуя по-настоящему серьезную схватку.
Из-за Горного Порога, называемого нередко Драконьим, приходили драконы: громадные, как крепостная башня, и размером всего лишь со среднюю лошадь; выжигающие огнем из пасти все живое на много шагов впереди себя и вооруженные лишь массивными когтями, острыми зубами и могучими рогами… За долгие века существования Горной Крепости люди узнали семь разновидностей горных Тварей.
Из-за Северного Порога, с темных глубин Вьюжного моря поднимались ужасные морские Твари, способные передвигаться как в воде, так и по отвесным склонам ледников и серых прибрежных скал. Рыцари Ордена Северной Крепости Порога насчитывали четырнадцать видов северных Тварей.
Сколько различных видов чудовищ приходит из-за Болотного Порога, не знал никто в Большом Мире. В хрониках Крепости, которые по традиции вели Магистры Ордена, число изученных Тварей росло век от века. Магистр Скар остановился на числе: шестьдесят четыре…
Кай шел осторожно, ловя каждое изменение вокруг себя, но пока ничего необычного не замечая. Он не знал, какой магией обладает эта новая Тварь, как она двигается и чего вообще можно от нее ждать.
Впрочем, еще через десяток шагов он остановился. Прислушался. И лицо его, закрытое забралом шлема, окаменело. Он угадал природу звуков.
Никакая это была не Тварь. Кай услышал человека, через силу бредущего между ощетиненных шипастыми ветвями деревьев. Кай услышал, что человек вооружен только мечом, что ни арбалета, ни щита при нем нет, как нет и дорожной сумки с припасами. Он услышал, как на поясе позвякивает единственный метательный нож и как скрипят пробитые в четырех местах доспехи. Он услышал, что человек очень юн, а дышит так тяжело, потому что серьезно ранен в правую ногу и волочит с собой другого человека, неподвижного и вроде как уже неживого.
Это было очень скверно. К рассвету — по расчетам Кая — его маршрут должен был пересечься с маршрутом дозора, который повел за Стену сэр Равар. Вместе с Раваром из Крепости вышло пять человек.
А теперь возвращались только двое, по кратчайшему пути; и один из этих двоих мог и не дотянуть до Крепости.
Сезон наибольшей активности Тварей уже миновал. На Болоте было достаточно спокойно (по наблюдениям Кая, за сутки встретившего только две Твари, — слишком спокойно). Кто же мог перебить почти весь дозор, да еще ведомый таким опытным рыцарем, как сэр Равар?
Кай ускорил шаг и почти сразу же понял, что рыцарь впереди тоже услышал его. Услышал и остановился. Юный болотник не стал окликать его. Скользнув под низко нависшими шипастыми ветвями, Кай выпрямился и увидел в темноте недалеко от себя нечеткий силуэт. Спустя пару мгновений Кай узнал рыцаря, стоявшего вполоборота к нему, поддерживая за плечи бессильно обвисшее тело, утяжеленное доспехами, серыми и изборожденными продолговатыми неровными прожилками, будто древесная кора.
— Брат Ранк, — подняв забрало, проговорил Кай — негромко, потому что в зловеще потрескивающей тиши Туманных Болот за Стеной полагалось разговаривать только так.
— Брат Кай… — хрипло откликнулся Ранк.
Ранк был без шлема и латных рукавиц. Белокурые его волосы спеклись багровыми сосульками. Пурпурные доспехи, покрытые лиловыми разводами, потемнели от запекшейся крови. Две довольно большие трещины, косые, с ровными краями, виднелись на нагрудном панцире юноши, еще одна зияла на правом плече, и еще одна, самая длинная, — над правым коленом. Кай сразу узнал следы от ударов клинков Зубастого Богомола.
Ранк опустил Равара на землю и тотчас устало присел сам.
Первым делом Кай склонился над телом старшего болотника. Доспехи брата Равара, испачканные болотной жижей, казались неповрежденными — если не считать нескольких проломов, которые говорили о не очень тяжелых ранах. Но, подняв забрало его шлема, Кай увидел, что лицо болотника черно, точно выжжено — на месте глаз темнели пустые впадины, от носа остались два продольных отверстия ноздрей, разделенные основанием носовой перегородки, — лишь зубы ровно белели в сплошной черноте перекошенного рта. Тем не менее из горла рыцаря толчками выплескивало едва слышное хриплое дыхание.
Кай стянул с руки Равара латную рукавицу. Так и есть: кисть рыцаря была сожжена до костей. На этом осмотр можно было прекратить, Кай и без того уже все понял.
— Большеротые… — утвердительно проговорил он.
— Да, — кивнул Ранк. — Я вливал брату Равару в рот отвар живительного корня. Я успел дать ему первую порцию прежде, чем его сердце остановилось.
— Когда ты первый раз влил отвар?
— Как только стемнело… У меня есть еще отвар, брат Кай. Я ведь успею доставить брата Равара в Крепость, пока он…
Кай косо глянул на Ранка и покачал головой.
— Нет, — твердо ответил Кай. — Не успеешь. Отвар живительного корня заставляет сердце биться не более двух часов. Но долго поддерживать отваром человека нельзя. Никакое сердце этого не выдержит. Удивительно, что он еще дышит…
Ранк вскинул на Кая отчаянный взгляд.
— Но ведь дышит! — почти выкрикнул он. — Нужно еще немного… — Он зашарил грязной, окровавленной рукой в поясной сумке.
Кай жестом остановил его:
— До Крепости идти около суток. С твоей раной на ноге, да еще неся Равара, ты потратишь на этот путь вдвое больше времени. Даже если подойти на расстояние, с которого можно дать знак караульным в сторожевой башне, ты все равно не успеешь.
Ранк напряженно заскрипел зубами, словно рассчитывая что-то в уме.
— Мы можем нести его по очереди… Сколько ему осталось? — спросил он.
— Нисколько. А если ты дашь ему еще отвара, он умрет мгновенно — живительный корень разорвет ему сердце.
Большеротыми болотники называли Тварей, передвигавшихся на шести коротких мощных лапах, имевших несоизмеримо с толщиной лап узкое и длинное, как у ящера, тело и громадную круглую голову с невероятно широкой зубастой пастью. Но вовсе не зубы и даже не длинный, очень сильный хвост, покрытый крюкообразными роговыми образованиями, представляли главную опасность этих созданий неведомого мира, расстилавшегося за Болотным Порогом. Большеротые обладали чрезвычайно сильной магией — особые железы в их глотках вместе с дыханием распространяли ядовитое зловоние, поджигавшее воздух. Никакие доспехи не спасали от этого пламени (ведь воздух вспыхивал и под доспехами), ни водой, ни грязью нельзя было это пламя потушить. Только заклинание, именуемое Большим Защитным Словом Оома, могло на короткое время нейтрализовать магию Большеротых. Но в том случае, если сила заклинания иссякала, а хотя бы одна Тварь из стаи оставалась жива, любой человек, находящийся на расстоянии в несколько шагов от Большеротой, мгновенно вспыхивал. Большеротые считались довольно сильными Тварями, но неужели такой опытный воин, как Равар, мог погибнуть в схватке с ними? Его дозоры уничтожали стаи Большеротых много раз…
Кай наклонился над Раваром. Дыхания слышно уже не было. Видимо, Ранк по лицу Кая догадался, что Равар мертв: издав странный гортанный вздох, парень изо всех сил ударил кулаком в топкую землю, подняв фонтан грязных брызг.
— Все это время… — просипел он, часто моргая белыми ресницами, — всю ночь он жил… А значит, страдал от невыносимых мук, не имея возможности даже застонать!
— Замолчи и постарайся дышать ровнее, — сказал ему Кай. — Тебе не в чем себя винить. Ты исполнял свой Долг, борясь за его жизнь до самого конца. А что до его мук… Болотнику не привыкать к боли. Не всему можно научиться в Укрывище, брат Ранк. Многое узнаешь и понимаешь, только оказавшись за Стеной.
Ранк уже взял себя в руки.
— А теперь рассказывай. Начни с самого начала.
Ранк глубоко вдохнул. И начал говорить.
…Дозор из пяти человек двигался к Порогу строго по означенному маршруту. Первую ночь пути рыцари не встретили ни единой Твари. Лишь к рассвету на краю Гнилой Топи они заметили стаю Крылатых Гадюк. Но Твари почему-то не атаковали рыцарей, хотя не могли их не видеть, — Твари метнулись обратно к Порогу. Брат Арац, опытный рыцарь и один из лучших арбалетчиков в Крепости, сшиб одну из Гадюк, угодив ей тяжелым болтом в то появляющийся, то исчезающий — подчиняясь движению мускулов широченных крыльев — зазор меж грудными пластинами.
После короткого привала дозор двинулся через Гнилую Топь и прошел ее всю безо всяких происшествий. Гнилая Топь была свободна от Тварей. Ни одной Твари не оказалось и в Змеиных Порослях (так назывался обширный участок Туманных Болот, где неподвижная черная вода покрывала даже верхушки кочек; идти здесь было трудно — гибкие и прочные стебли змей-травы обвивали ноги; то и дело приходилось на ходу обрубать их, орудуя клинками под водой). К тому же в Змеиных Порослях, как и на всякой местности Туманных Болот, где земли не было видно под водой, приходилось очень внимательно следить за водной поверхностью: если с неглубокого дна поднимались мелкие пузырьки — это могло означать, что Дохлый Шатун, проходя здесь, оставил комки слизи, которые эта Тварь время от время отхаркивала из отвратительной своей зубастой пасти. Комки этой слизи, попадая в воду, изменяли структуру — твердея, они превращались в колючие шарики, похожие на мертвых морских ежей. Если рыцарь наступал на такого «ежа», шипы его могли пробить доспешный сапог и впрыснуть в кровь парализующий яд…
Лишь на подступах к Черным Протокам рыцари вновь увидели стаю Крылатых Гадюк. Но, не подлетая на расстояние арбалетного выстрела, Твари резко изменили направление полета и скоро исчезли в вечном непроглядном тумане Болот, который — чем ближе рыцари подходили к Порогу — становился все гуще и темнее. Давно привыкли думать защитники Крепости, что этот проклятый туман — явление не их мира, а порождение враждебной человеку среды тех неведомых земель, что лежат за Порогом.
Рыцари продолжили путь. Там, где Змеиные Поросли смыкались с Красными Столбами, они увидели искажающее перспективу зыбкое марево. Это марево означало, что среди Красных Столбов бродит Дохлый Шатун. Дозор двинулся туда.
На Туманных Болотах считалось, что на том месте, которое теперь называлось Красными Столбами, когда-то очень давно, в те времена, когда в этот мир еще не пришли люди, возвышалась скальная гряда. Болото поглотило скалы, оставив только острые их верхушки, большинство из которых действительно походили на столбы, торчать на поверхности. Время и ядовитые болотные испарения источили остроугольные эти столбы странного красновато-коричневого цвета, сделав их похожими на жутких идолов с пустыми нечеловеческими лицами. В Красных Столбах явственнее, чем где-либо еще на Туманных Болотах, можно было услышать, как ворчит и клокочет брюхо древней топи. Земля Красных Столбов была неспокойна: то и дело вдруг вспухал в грязевой луже громадный пузырь и с шумом лопался, выпуская фонтан горячих брызг и густого серого пара. Туман здесь был настолько густой, что на четыре-пять шагов уже ничего не было видно.
Ступив в Красные Столбы, рыцари услышали угрюмый стон Дохлого Шатуна: «у-ум-м… у-у-м-м…», почувствовали характерный для этой Твари удушающий трупный смрад, а вскоре и увидели самого Шатуна. Тварь медленно шла вперед на четырех толстых лапах, волоча по грязи лоснящиеся складки жирного голого брюха. Клыки верхней челюсти Шатуна были столь длинны, что двумя громадными серпами спускались до самой земли и, когда он двигался, словно крестьянские плуги, глубоко взрезали липкую грязь. Заметив людей, Шатун сверкнул из-под напластования жировых складок на лбу крохотными желтыми глазками, развернулся и пустился в бегство.
Равар поднял руку, запрещая рыцарям преследовать Тварь.
Его, как и прочих воинов дозора, насторожило и встревожило поведение Тварей. Что же это такое? Словно чудовища по какой-то причине опасаются вступать в бой… Такого раньше никогда не бывало. Такого и не могло быть: Тварь есть Тварь. Она приходит в этот мир, чтобы убивать людей. Как и люди выходят к Порогу, чтобы уничтожать Тварей. Тварь кидается на человека, едва заметив его; а если и пытается убежать, то только получив тяжелое увечье. Правило этой веками длящейся войны было одно: безусловное взаимное уничтожение. А теперь… на Туманных Болотах происходило что-то необычное.
Подчиняясь какому-то подспудному чувству, Равар выставил рыцарей четырехугольником, в центре которого оказался наименее опытный — Ранк. Такой строй был удобнее прочих для того, чтобы держать круговую оборону.
Дохлый Шатун, скрытый пеленою тумана, несколько раз протяжно застонал — по характеру этого звука люди поняли, что Тварь остановилась, точно поджидая людей.
Дозор медленно двинулся вперед, на врага…
— Я не слышал поблизости никаких Тварей, кроме Шатуна, — рассказывал Ранк. — И никто не слышал. Брат Равар шел очень медленно, замирая после каждого шага. Словно напрягал все свои чувства, чтобы уловить хоть какое-то изменение в окружающем мире, которое помогло бы разъяснить, что происходит. Шатун тоже отступал, с той же скоростью, с какой мы пытались его настичь, и это было невыносимо. По приказу Равара брат Наллай сломал печать Бездонной Утробы, а брат Гор держал наготове Кость Белого Пламени. А потом… нас атаковали Крадущиеся. Большая стая. Состоявшая из более чем двух десятков особей. Они напали сразу со всех сторон…
Кай закусил губу. Магия Тварей, называемых Крадущимися, состояла в том, что их приближение никак нельзя было распознать. Приземистые коротконогие создания с острыми рыбьими мордами неожиданно появлялись в поле зрения болотников — будто не приходили откуда-то, а рождались из клубов серого тумана. Обычно Крадущиеся нападали стаями по семь-восемь особей. Самая большая стая, с которой когда-либо вели бой защитники Болотной Крепости, насчитывала дюжину Тварей.
Наллай и Гор одновременно активировали приготовленные амулеты. Тотчас разверзшаяся топь ревущей воронкой поглотила сразу четырех Крадущихся. Молниеносные зигзаги белого огня разорвали в клочья еще трех Тварей. Но почти сразу же после этого Арац — на которого кинулись пять или шесть чудищ, — выдержав несколько мгновений яростной схватки, разрубил одну из Тварей пополам и получил страшную рану. Рыбья узкая пасть, усеянная мелкими прозрачными, точно алмазными, зубами, впилась ему в ногу. Хрустнул наголенник, сделанный из лобной кости Серого Горбуна, и нога рыцаря оказалась откушенной по щиколотку. Опираясь на щит, Арац продолжал сражаться.
— Брат Равар ударил Тварей Небесным Мечом. Огненные клинки, прилетевшие сверху, пригвоздили к земле трех Крадущихся и ранили еще двух, — глухо покашливая, рассказывал Ранк. — Я разил Тварей из-за спин братьев, и, когда одна из Крадущихся прыгнула на меня, брат Наллай, у которого к тому времени был прокушен бок, изловчился распороть ей брюхо. Только поэтому Тварь сбила с меня шлем, а не отхватила голову…
Битва длилась всего десять ударов сердца, когда рыцари поняли, что Дохлый Шатун снова приближается к ним. Шатун не вступал в схватку — он оставался поблизости, и трупная вонь его туши, наполняя легкие людей, не давала дышать. Смрад этот был магического происхождения, его тяжелое темное облако, повисшее над рыцарями, не мог рассеять никакой ветер. Ранк успел прочитать Красное Слово Охама, прежде чем ядовитые пары Шатуна проникли бы в кровь рыцарей и парализовали их тела.
Договорив заклинание, Ранк увидел, как вокруг горстки защитников Крепости одна за другой начали выскакивать из клубов тумана Крадущиеся. Еще одна стая, насчитывающая около десятка особей, атаковала рыцарей. Гор длинным выпадом вонзил свой меч в распахнутую пасть кинувшейся на него Твари, но Крадущаяся, которую сила броска нанизала на клинок так, что рука Гора по локоть вошла в ее пасть, успела сомкнуть челюсти. С громким треском разбилось суставное сочленение доспеха, и Гор отпрянул, взмахнув обрубком руки, из которого хлестала кровь. Ранк бросился на помощь рыцарю, но опоздал. Твари сбили Гора с ног и разорвали на части.
Равар приказал отступать к кромке воды. Другого шанса выжить, кроме как войти в воду, где Крадущиеся с их короткими лапами уже не будут так проворны, не было.
Рыцари начали отступление к Змеиным Порослям, когда с серого неба полетел свист и клекот — это стаи Крылатых Гадюк неслись на шум битвы. Невидимый в густом тумане Дохлый Шатун, словно угадав намерение людей, тоже поволок свое жирное тело к черной воде. Его стонущее «у-ум-м» все время слышалось где-то рядом.
Во время отступления уже все рыцари слышали Тварей, сползавшихся к границе Змеиных Порослей и Красных Столбов. Очень близко гулко била в вязкую топь тяжелая поступь Дробящего Увальня. С востока доносилось клекочущее шипение Гадких Дикобразов, с запада — тонкое, переходящее в визг рычание Зубастых Богомолов и режущий уши острый свист Рогатых Змей.
— Словно все Твари, роящиеся за Стеной, собрались в одном месте и на время затаились, ожидая, когда Дохлый Шатун приведет нас в Красные Столбы и Крадущиеся задержат там, пока остальные не сомкнут вокруг нас смертельное кольцо, — длинно выдохнул Ранк. — Это я после догадался. А во время боя мне было не до того. Две Крадущиеся Твари вцепились в мой щит, я не успел и глазом моргнуть, как их челюсти искрошили его в мелкие осколки. Мне приходилось двигаться вдвое быстрее, чтобы защищаться одним только мечом. Но брат Равар… Он сразу все понял. Он взглянул на брата Араца, и тот без слов бросил ему свой арбалет. Равар, поймав арбалет, обратил на брата Араца Трубку Временных Стен. Этот амулет сработал вовремя. Брат Арац был сильно изранен — помню, на его плече висела, и после смерти не разжимая челюстей, отрубленная голова Крадущейся, он едва держался, чтобы не упасть. Вокруг Араца поднялись сияющие прозрачные Временные Стены. Крадущиеся с воем кидались на Стены, но отлетали в сторону. Арац стоял не двигаясь, опершись на щит, поджав искалеченную ногу, и бормотал что-то под нос. А брат Равар уводил нас все дальше и дальше — мы на ходу добивали увязавшихся за нами Крадущихся. Я крикнул Равару, что нужно дождаться Араца, потому что Временные Стены очень скоро истают и Арац останется один против целой своры Тварей. Но брат Наллай пихнул меня локтем в бок и велел быстрее переставлять ноги.
Ранк перевел дыхание. Глаза его были сухи, и голос звучал хоть и хрипло, но ровно.
— Твари, видя, что брат Арац стоит неподвижно и даже не защищается, тогда как достать его нельзя, словно обезумели, — говорил он. — Они бросались на Стены снова и снова. Сияние Стен стало меркнуть, и из тумана начали появляться Твари, которых мы слышали. Они устремлялись к нам, но большая их часть поворачивала к Арацу — свет Временных Стен, такой неестественный в тусклом мире Болот, притягивал их. Мы отошли довольно далеко, но гаснущее сияние Временных Стен развеивало пелену тумана. Я увидел, как Арац, отбросив щит, вдруг стал поворачиваться вокруг своей оси — сначала шатко, потому что, наступая на ногу, откушенную по щиколотку, он чувствовал страшную боль. А потом словно какая-то сила подхватила его, он вращался все быстрее и быстрее, казалось не касаясь вовсе земли. Когда сияние Стен померкло окончательно, происходящее скрылось от наших глаз. Но только на мгновение — тут же одна за другой на том месте, где стоял окруженный Тварями брат Арац, заблистали вспышки. И я увидел, как Арац крутился волчком, раскинув руки, а с его рук слетали красные брызги — вмиг вытягиваясь и истончаясь, они превращались в короткие ярко-красные клинки. Клинки эти кромсали Тварей, врезались в топкую землю и взрывались снопами искр. От предсмертного воя Тварей — мне почудилось — едва не треснуло небо. А потом… Сверху на нас обрушились Крылатые Гадюки, справа — атаковали Серый Горбун и Дробящий Увалень, слева — бросились два Зубастых Богомола. Гадкие Дикобразы, держась поодаль, осыпали нас своими иглами. У меня не было щита, и я был вынужден отбивать летящие в меня иглы ударами меча. Я больше не мог смотреть в ту сторону, где мы оставили брата Араца. Я понял только, что он уничтожил всех Тварей, которых привлекло сияние Временных Стен, — всех до одной. Я не знаю, что за заклинание он использовал. И брата Араца я больше не видел.
— Это Алая Смерть, — проговорил Кай. — Это заклинание почти никогда не применяют. И уже довольно давно Мастера не открывают его ученикам Укрывища. Оно одно из самых мощных, используемых человеком, но, применив его, заклинатель отдает всю свою жизненную силу, до последней капли. Истребив Тварей, брат Арац упал мертвым. Что было дальше?
— Я плохо помню, — вздохнул Ранк. — Этот бой по колено в черной воде Змеиных Порослей слился в моей голове в какой-то… бесконечный ночной кошмар — когда из тьмы на тебя налетают страшные оскаленные рожи, и ты отбиваешься, а им нет конца… Когда все закончилось, я едва не терял сознание от усталости. Вода вокруг нас была красной от крови, и повсюду громоздились туши уничтоженных Тварей, и отсеченные их части плавали меж этих туш. Мои доспехи оказались пробиты в нескольких местах — Зубастый Богомол до кости распорол мне ногу своей клешней, а Крылатая Гадюка едва не проломила голову клювом. Мне досталось меньше, чем остальным. Брат Наллай попал под удар Дробящего Увальня. Ему размозжило левое плечо, и рука его бессильно свисала, как сломанная древесная ветвь; еще до этого он получил от Серого Горбуна плевок пламени, которое сожгло ему половину лица; а игла Гадкого Дикобраза, угодив под нижний край нагрудника, сломала несколько ребер и глубоко уязвила бок. Брат Равар сильно пострадал от яда Гадюк — на его шее гноилась длинная рассечина, тело плохо слушалось его, и разум мутился. Если бы не вовремя принятое снадобье, он был бы уже мертв. Мы двинулись в обратный путь. И в сумерках, когда мы уже почти успели вновь пересечь Змеиные Поросли, нас догнала стая Большеротых. Твари не наткнулись на нас случайно — они шли за нами по следу. От самой границы Красных Столбов. У меня и у брата Наллая не осталось ни одного амулета, ни одного заклинания, к тому же у Наллая клинок меча сломался у самой рукояти, и он взял с собой часть зазубренной клешни Зубастого Богомола, чтобы сражаться… Когда стало ясно, что нам не уйти и придется принимать бой, брат Равар приказал мне возвращаться в Крепость — нестись что есть сил, пока они с братом Наллаем задержат Большеротых, потому что Магистр должен обязательно узнать о том, что произошло с нашим дозором. Тогда я сказал ему, что все вместе мы сможем одолеть стаю Тварей, я попросил у него арбалет брата Араца. Времени на споры не оставалось. Брат Равар отдал мне арбалет и изменил свой приказ. Теперь он звучал так: я должен отойти на расстояние выстрела и разить оттуда Большеротых; но как только Равар и Наллай погибнут и больше некому будет сдерживать Тварей — бежать в Крепость… Тел Большеротых не было видно под черной водой — на поверхности скользили только их огромные головы. Я насчитал семерых. За то время, как Равар и Наллай уничтожили пять Тварей, мне удалось подстрелить одну. У меня закончились болты, остался только один. Последний заряд я всадил в выпученный глаз Большеротой в тот момент, когда сила заклинания, прочитанного братом Раваром, иссякла. Видно, Тварь с болтом в башке еще жила несколько мгновений, которых оказалось достаточно, чтобы сработала ее магия. Над водой прокатился огненный смерч. Мне только обдало жаром лицо, но вот рыцари… Наллай погиб мгновенно — в нем уже почти не было жизни, когда он принял бой с Большеротыми. А брат Равар… Ты думаешь, брат Кай, мне следовало оставить брата Равара, хотя он еще дышал?
— Идя по пути Долга, — помолчав, ответил Кай, — мы должны сражаться, пока есть хоть какая-то надежда на победу, и продолжать сражаться, когда этой надежды уже нет.
Ранк закончил свой рассказ. Некоторое время рыцари молчали. Затем Кай произнес:
— То, что я услышал, — невероятно, брат Ранк. Невозможно, чтобы Твари сражались, будто единое войско. Чтобы они использовали военные приемы и маневры. Чтобы они действовали, словно существа, обладающие развитым разумом. Это тем более невероятно, что раньше никогда такого не было.
— В Укрывище нам говорили, что Твари не обладают разумом в человеческом понимании этого слова, — тихо сказал Ранк. — То, что движет ими, — невозможно осмыслить человеку.
Кай провел ладонями по лицу.
— Много лет поколения болотников пытаются понять, чего же ищут Твари на землях нашего мира, — проговорил он. — Для чего они приходят сюда из-за Порогов. Защитники Крепостей: Горной, Северной и Болотной — изучали поведение Тварей, чтобы ответить на этот вопрос… Тварей гонит в наш мир не голод: они убивают только людей, не нападая на зверье. Они не жрут человеческие трупы и не жрут туши своих убитых собратьев… Я долго думал над этим еще до того, как ушел отсюда в Большой Мир, — пытался постичь суть Твари. Однажды я заговорил на эту тему с братом Гербом. Вот что он сказал мне… Пороги — это проходы между мирами; мирами, чуждыми друг другу. Представь себе, что в лютую стужу ты оставил приоткрытой дверь в свою хижину. Что происходит в этом случае?
Ранк вяло пожал плечами.
— Поверхность двери… — сказал он. — И поверхность дверного косяка покрывается инеем…
Парень замолчал, и тогда продолжил Кай:
— И чем дольше дверь будет открытой, тем толще будет становиться слой инея, тем дальше он распространится. Хроники Болотного Порога говорят о том, что когда-то давно туман густился только над землями близ Порога, а защитники Крепости и жители Укрывища и охотничьих хуторов каждый день видели солнце. Постепенно туман окутал все Болото… Кто знает, может быть, он будет ползти и дальше…
Ранк потер лоб. Глаза его потеплели интересом.
— А если поднимается ветер, — медленно произнес он, — в щель между дверью и косяком метет холодом и снегом.
— Когда никто не выметает снег обратно за порог, дом очень быстро выстужается и перестает быть домом, — кивнул Кай. — Гаснет огонь в светильниках, мрак и холод входят в жилище… Наш Долг, брат Ранк, неустанно выметать комья снега и острые осколки льда, что врываются к нам из-за порога… Из-за Порога. Брат Герб говорил мне, что в Тварях растворена воля мира, которому они принадлежат, — они и есть тот мир, плоть от плоти его. То, что лежит за Порогом, понемногу проникает в наш мир, ломая его действительность в соответствии со своими правилами. Вспомни, как изменяются растения близ Порога, приобретая новые свойства… Но главное препятствие на пути к вторжению — это мы, люди. Поэтому мир из Порога уничтожает людей, используя для этого свои создания, своих Тварей… Я не знаю, правда это или нет, но это очень похоже на правду.
— Все равно, — подумав, проговорил Ранк. — Это не объясняет то, что поведение Тварей вдруг так резко изменилось.
— Не объясняет, — согласился Кай.
Туман вокруг них начал светлеть. На Болоте наступало утро нового дня. А значит, пришло время действовать. Ранк поднялся, но, попробовав ступить раненой ногой, сморщился от боли. Кай молча вынул из дорожного мешка толстую масленую лепешку, из поясной сумки — крупицу корня могутника, склянку с густой бурой мазью и чистую тряпицу. Передал все это Ранку. А пока тот был занят, отволок тело Равара на топкое место и оставил его там. Постоял немного, глядя, как болотная пучина затягивает в себя мертвого болотника… «Сколько костей павших в боях рыцарей покоится на дне этих топей! — подумал Кай. — Если, конечно, у этой топи есть дно…» Даже если была такая возможность, болотники довольно редко выносили к Крепости погибших. Брали чаще всего только доспехи и оружие, которые могли еще послужить живым. Близ Крепости и Укрывища не было кладбищ, ни одного. Тела своих братьев рыцари отдавали Болоту, никак не помечая места, где топь пожирала мертвых. К чему это? Рыцари хранили в памяти погибших как живых. Обычай прятать тела в могилы или сжигать их на погребальных кострах — как в Большом Мире — не прижился на Туманных Болотах. Пригодной для кладбищ земли на безопасных территориях было слишком мало. Да и топливо приходилось беречь, с каждой зимой болотные леса ощутимо редели. Важным считалось лишь отнести убитого на топкое место, а не оставлять его лежать на сухой земле. Оставленные мертвецы становились бродунами. А такой участи не мог пожелать ни себе, ни товарищу ни один болотник…
Когда Кай вернулся, Ранк уже закончил обрабатывать свою рану. Парень сидел, теребя пальцами лепешку — точно какая-то дума беспокоила его настолько, что отвлекала от голода.
— Ты хочешь что-то еще сказать мне, брат Ранк? — спросил Кай.
— Я рассказал тебе все, что важно, брат Кай, — ответил Ранк, но полной уверенности в его голосе Кай не услышал.
— Что ж, — проговорил он. — Болотнику не след попусту трепать языком. Возвращайся в Крепость, брат Ранк. Путь свободен от Тварей, но все равно — подай знак воинам на сторожевых башнях, как только у тебя будет такая возможность.
— Разве ты не пойдешь со мной? — удивился Ранк.
— Я пойду к Красным Столбам, — сказал Кай. И ему опять показалось, что Ранк хочет сообщить ему что-то еще.
Они попрощались — и сделали уже каждый по нескольку шагов в противоположных направлениях, когда Ранк вдруг обернулся. Услышав это, обернулся и Кай.
— Брат Кай… — позвал Ранк. — Я… Ты… наверное, ты должен знать и это. Во время того боя в Змеиных Порослях мне почудилось, что у кромки воды, на суше Красных Столбов… стоит человек. По крайней мере, — заторопился объяснить парень, — я видел фигуру, похожую на человеческую, в клубах тумана.
— Этого не может быть, — спокойно ответил Кай. — Возможно, в Большом Мире, но здесь…
Он замолчал, не закончив фразы. Последнее время столько уже раз то, чего не может быть, оказывалось самой что ни на есть реальностью.
— Магия Тварей мутит рассудок, — сказал Кай, — и мы начинаем видеть то, чего нет. Я думаю, брат Ранк, этот человек появился не в Красных Столбах, а в твоем сознании.
— Скорее всего, так оно и было, — с облегчением ответил Ранк.
Ее высочество принцесса Лития стояла спиной к озерному берегу. Это озеро, располагавшееся всего в получасе ходьбы от Укрывища, жители Туманных Болот называли Мертвой Водой. Кроме поганых сороконожек, не годящихся в пищу, да полосатых тритонов, никакой другой живности в озере не водилось. Не было здесь даже змей, чей яд можно использовать для варки целебных снадобий. Не так давно на месте озера стоял небольшой лесок, в котором охотники стреляли птицу, но поднявшаяся из-под земли вода затопила его. Что-то не так было с этой водой, маслянисто-тяжелой, воняющей тухлятиной, — и лесные деревья погибли необычно скоро. Не прошло и полугода, как они превратились в гнилые пни и черные коряги, воздевающие из покрытой зеленоватой дымкой воды кривые лапы-сучья. Мертвая тишина воцарилась над Мертвой Водой — мошкара, болотные комары и стрекозы отчего-то тоже невзлюбили это место. А поскольку исчезли насекомые, пропали и птицы. Редко кто из жителей Укрывища ходил на это озеро.
И сейчас Лития, стоя на берегу с черной повязкой на глазах, не видела и не слышала ничего. Только изредка позади нее с тихим всплеском всхлипывала донная грязь да доносился негромкий деревянный стук.
Кожаная одежда Литии, в которой еще несколько дней назад не стыдно было показаться на городских улицах, сейчас выглядела довольно плачевно. На локтях и коленях зияли большие дыры, требующие заплат; кроме того, на куртке и штанах виднелось множество прорех поменьше. Золотые волосы принцессы, скрученные сзади в пучок, уже давно нуждались в том, чтобы их хорошенько промыли от навязшей в прядях грязи. Ее высочество старалась стоять ровно, но ноги ее, нывшие из-за множества синяков и ссадин, подгибались сами собой; спина, точно налитая свинцом, кривилась от напряжения. В первые дни Мастер сказал ей, что очень скоро она получит ответ на свой вопрос. Воодушевленная этой похвалой, Лития спросила тогда у Куллы: а можно ли понять, что скрывает от тебя лгущий собеседник?.. «Если таково будет ваше желание, я научу вас», — ответил ей Мастер.
С тех пор тренировки стали разнообразнее — и стало их вдвое больше. Кроме Мастера Кулла принцессу взялись обучать еще двое Мастеров. Вчерашним утром Лития почувствовала, что силы ее иссякли и у нее не получится даже встать с лежанки и выбраться из хижины. Но силы каким-то чудом нашлись. Упав вечером того же дня на колючую солому лежанки, Лития бессильно заплакала — слезы потекли сами собой. Тело ее болело все, целиком. Казалось, мышцы, набрякшие кровью, слиплись между собой и обездвижились; кости гудели, точно дрожа в плену воспаленной плоти; болела даже кожа, а волосы, словно принявшись расти в обратном направлении, кололи череп. И принцесса поняла: больше она не выдержит. Но утром настал новый день — боль отступила, и Лития покинула свою хижину для новой порции мучений. Только вот былой уверенности в том, что эти мучения наполнены смыслом и необходимы для нее, уже не было.
Позади принцессы плеснуло громче. Мастер Кулла выбрался на берег. Обычная его груботканая рубаха и короткие портки сплошь были вымазаны черной густой грязью. Грязь покрывала и босые ноги, до самых колен — казалось, что Мастер обут в черные сапоги из мягкой лоснящейся кожи.
— Можно начинать, Мастер? — не оборачиваясь, спросила Лития. Ей очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось.
Кулла оглянулся назад и сощурился, придирчиво оглядывая творение рук своих.
От берега к большому трухлявому бревну, дохлым крокодилом выглядывающему из воды, тянулась зигзагообразная дорожка, означенная узкими жердями, положенными на пни. В нескольких местах дорожка зачем-то разветвлялась, приводя на пни, с которых не было иного хода, как только вернуться обратно или шагнуть в воду. В некоторых местах от пня к пню не было перекинуто жерди, и, чтобы перебраться, нужно было прыгать. Для умелого акробата пройти по такой дорожке не составило бы ни малейшего труда. Да и обычный человек, скорее всего, прошел бы десяток шагов до бревна по кратчайшему пути и столько же обратно, ни разу не оступившись и не соскользнув с жердей в молчавшую внизу темную воду.
Мастер улыбнулся сам себе и встал напротив принцессы.
— Да, ваше высочество, можно начинать, — сказал он. — Снимите повязку, но не оборачивайтесь.
— Я помню, — сказала Лития и, стянув повязку, несколько раз моргнула и протерла глаза.
— Слушайте меня, ваше высочество, — проговорил Кулла, — и не забывайте следить за движениями мышц моего лица.
— Я помню, — повторила Лития.
— Ваша задача — добраться до бревна и вернуться обратно, — медленно продолжал Мастер. — Для этого вам нужно пройти два пня, не меняя направления, затем свернуть направо. Затем прыгнуть на расстояние двух шагов и пройти еще два пня влево. Затем снова прыгнуть…
То, что говорил Кулла, странным образом не вязалось с действительностью. Если бы принцесса вздумала следовать данным ей указаниям, она бы точно оказалась в воде, не пройдя и половины пути. Договорив, Мастер Кулла спросил Литию:
— Вы все уяснили, ваше высочество? Или мне повторить?
— Не нужно повторять, — помолчав немного, точно для того, чтобы обдумать слова Мастера, сказала Лития. — Я все уяснила.
— Тогда наденьте повязку.
Принцесса вернула на лицо повязку, Кулла проверил, достаточно ли плотно она прилегает; потом взял золотоволосую за руку и помог ей спуститься с берега. Он поставил Литию прямо перед жердью, один конец которой утопал в иле, а другой опирался на ближайший пень.
— Прошу вас, ваше высочество, — мягко произнес Мастер и отступил назад.
Лития быстро нащупала ногой жердь и пробежала по ней к пню. Следующего пня она достигла так же легко. Там, где Мастер велел свернуть ей направо, она избрала другое направление, которое привело ее на пень, соединенный со следующим еще одной жердью. Но вместо того чтобы пойти по шесту, принцесса, задержав дыхание, прыгнула вперед — и со всего маху шлепнулась в воду…
Лития выпрямилась — вода достигала ей до пояса. Повязка сползла с лица, волосы налипли на глаза. Первым делом Лития окинула взглядом несложный лабиринт пути до бревна — и, должно быть, совместила то, что она видела, с планом, который сложился в ее сознании после объяснений Куллы.
— Плохо, — безразлично сказала она.
И, расставив локти, побрела к берегу. Мастер Кулла помог ей выбраться из воды. Он не спешил ничего говорить.
— Плохо… — полувопросительно сказала Лития, глядя в лицо Мастеру, словно ожидая, что он возразит ей. Но Кулла не стал этого делать.
— Плохо, — согласился он.
— Да, но… Я же не видела, куда ступать! — тут же с готовностью запротестовала золотоволосая. — Шансов добраться до бревна и вернуться у меня почти не было. Если бы вы верно описали мне путь, возможно, тогда я и смогла бы… Это задание слишком трудное, Мастер Кулла! Мне очень трудно! Я… устала, Мастер…
— Вы уже неплохо слышите в голосе собеседника ложь, — сказал Мастер. — Вы быстро учитесь, ваше высочество. Но совсем недавно вы спросили меня: как за ложью услышать правду? И я взялся учить вас, потому что таково было ваше желание. Сначала вы обучитесь читать мысли собеседника по его лицу — это не так сложно, как кажется. И когда вы будете уметь, лишь слыша голос лгуна и не глядя ему в лицо, определять, что он скрывает от вас, — будет считаться, что вы получили ответ на свой вопрос.
Лития оглянулась на бревно, до которого так и не смогла дойти.
— Наверное, у меня уйдет несколько лет, пока я овладею этой способностью, — вздохнула она. — Ведь даже не всякий маг способен на такое…
Она вдруг почувствовала ужасную усталость. Мокрая одежда стала тяжелой, грязь, облепившая ее с ног до головы, воняла так, что к горлу то и дело подкатывала тошнота. То, чем она занималась все эти дни, показалось ей несусветной глупостью. Как она, королевская дочь, согласилась на то, чтобы ее с утра до ночи били деревянными мечами, валяли по земле, окунали в грязь?.. Зачем ей это все? Ведь она не навсегда здесь, в Укрывище. Скоро сэр Эрл в доблестном сражении сокрушит могучую силу Константина, и ей можно будет вернуться домой. Лития представила себя во дворце, в чистом и богато украшенном платье, окруженной фрейлинами, которые даже умыться ей самостоятельно не позволят.
— Боюсь, я не справлюсь, Мастер Кулла, — сказала Лития, опускаясь на землю. — Мне не выдержать всего этого… Я постоянно занята изнурительными упражнениями. Моя одежда превратилась в лохмотья, а тело покрыто синяками и ссадинами. У меня недостает времени даже думать о чем-то, кроме моих занятий…
— Вы быстро учитесь, ваше высочество, — повторил Мастер, садясь на землю рядом с Литией. — Потому что вы умны и готовы принимать новое. И не только поэтому.
— Вы говорите так, чтобы подбодрить меня? — усмехнулась принцесса.
— Вовсе нет, — качнул головой Кулла. — Когда хотят подбодрить, льстят. А лесть — всегда ложь. А болотник не может лгать. Болотник всегда говорит правду. Я сказал, что вы быстро учитесь не только потому, что вы умны и настойчивы.
Принцесса хотела спросить: почему же еще? Но не спросила. Накопившаяся многодневная усталость сковала ее.
— Вопросы, которые вы задаете мне, не случайны, ваше высочество, — сказал Кулла. — Вы знаете правило болотников: любой может задать болотнику вопрос, и болотник непременно даст честный и подробный ответ. Но, задавая вопрос, должно помнить: болотник берет на себя обязательство ответить. А это значит — полностью передать свои знания в той или иной области тому, кто спрашивает. Это нелегкое дело — получить ответ. И вы, ваше высочество, идете на это. Значит, эти вопросы важны для вас. Я могу спросить почему?
— Потому что это пригодится мне в будущем, — пожала плечами Лития, — когда я вернусь назад, в Дарбион. Я — принцесса, Мастер Кулла! — Голос ее словно сам по себе окреп и стал звонче. — Я рождена, чтобы править королевством! Я рождена, чтобы стать королевой, Мастер Кулла! А королева, которая всегда распознает среди своего окружения лжеца, королева, которая прочитает, какие мысли скрывает его ложь, защищена от того, что погубило моего отца, — от любых козней подлых заговорщиков! Но я… больше не могу… Я не рыцарь, я — принцесса. Когда я стану королевой, рядом со мной будет тот… кто сумеет постоять за меня. Я очень устала, Мастер Кулла. И уже не хочу знать ответы на свои вопросы. Мне достаточно того, что я знаю. Я уверенно владею мечом, могу услышать притаившегося врага и увидеть то, на что никто и не подумает обратить внимание. Я могу почувствовать ложь… С меня хватит, Мастер Кулла!
— Как будет угодно вашему высочеству, — просто сказал тот.
Лития, приготовившаяся к тому, что Мастер начнет уговаривать ее, удивилась. Кулла поднялся.
— Прошу прошения, ваше высочество, но мне нужно идти, — сказал он.
Этого принцесса не ожидала.
— Вы оставите меня здесь? — выговорила она, широко распахнув глаза.
— Пойдемте со мной, ваше высочество, я с радостью сопровожу вас до Укрывища.
— Я очень устала, Мастер. Погодите немного, дайте мне передохнуть, тогда и пойдем…
— Сожалею, ваше высочество, но я не могу тратить время попусту.
— Попусту?! — изумилась Лития. — Служить своей принцессе — это вы называете тратить время попусту?!
— Я служу своей принцессе и своему королевству, выполняя Долг, — ответил Мастер, — который состоит в том, чтобы я каждое мгновение жизни отдавал своему делу. А дело мое, ваше высочество, — обучать юношей и дев Укрывища всему, что знаю.
Взгляд Куллы был так ясен и искренне-серьезен, что принцесса не стала дальше спорить. Это было бы унизительно. Уговоры и приказы — она отчетливо поняла это — Мастера сейчас не проймут.
— Убирайтесь, — только выговорила она.
Мастер Кулла поклонился.
— Как будет угодно вашему высочеству, — сказал он. — Лишь одно слово… Я говорил, ваше высочество, вы быстро учитесь не только потому, что умны и настойчивы, а главным образом потому, что Долг ведет вас… Пусть вы этого пока и не осознаете.
— Убирайтесь, — повторила Лития.
Мастер еще раз поклонился и быстро зашагал по направлению к Укрывищу. И скоро пропал меж деревьев.
Лития со вздохом вытянула ноги. Странное чувство она испытывала сейчас. Радость от того, что ее наконец-то оставили в покое, мешалась с обидой: так легко Мастер воспринял ее решение прекратить тренировки. Точно так, когда-то в детстве, придворные фрейлины сразу же прекращали игру, когда она надоедала их принцессе… Но фрейлины тут же начинали искать для нее новую забаву, а Кулла попросту удалился — у него моментально нашлись более важные дела. Это-то более всего и грызло сердце. Получается, для здешних Мастеров все ученики равны? То есть обучать ее, королевскую дочь, столь же ответственное занятие, как и обучать какого-нибудь деревенского парня?..
За долгое время путешествия в сопровождении сэра Кая принцесса научилась разбираться в образе мышления болотников, рисующего им линии поведения в той или иной ситуации. Вернее, она считала, что уже научилась разбираться… Да, если следовать логике болотников, Мастер Кулла прав. Для него преступно было бы тратить время на уговоры капризной принцессы.
В этом ничего не было сложного. Это было просто и понятно. Но это было и обидно…
— Долг… — проговорила она негромко, словно впервые, словно желая услышать, как это слово будет звучать из ее уст.
На примере сэра Кая Лития привыкла относиться к болотникам как к созданиям, совершенно отличным от всех прочих людей. Они сами говорили об этих «всех прочих», словно о неразумных детях, тем самым ставя себя много выше их, но не из-за пустой надменности, а как-то очень естественно и справедливо. Правила их Кодекса, казавшиеся на первый взгляд этакой причудливой традицией, имеющей мало общего с действительностью существования, на самом деле являлись выжимкой их жизненных правил. Правил выживания в условиях бесконечной и жестокой войны с Тварями. Только оказавшись на Туманных Болотах, принцесса окончательно поняла это. Если близ Болотного Порога болотники станут не просто жить, отклонясь от своего Кодекса, а хотя бы даже мыслить по-другому — они начнут гибнуть десятками… И никто тогда не сдержит натиск жутких чудовищ, упрямо лезущих из неведомого страшного мира. И человечество окажется один на один с Тварями. А значит, один на один с неизбежной гибелью. Получается, что соблюдение правил Кодекса болотниками — это единственная возможность выжить не только для самих болотников на их Болотах, но и для «всех прочих» в Большом Мире. Для «всех прочих», которые не имеют ни малейшего понятия о том, на чем держится их мир и спокойствие.
Да, болотники, именно болотники и есть настоящие, до самых кончиков пальцев, рыцари.
Но рыцари, настолько непохожие на рыцарей Большого Мира, что, казалось, следовало бы придумать для болотников какое-нибудь другое звание…
Когда-то принцесса испытывала к сэру Каю нечто большее, чем обычные дружеские чувства. Но довольно скоро поняла, что Кай, как и все болотники, на нормальные — в общечеловеческом понимании — отношения просто не способен. Для этих отношений, благодаря которым род человеческий не угас, а разрастается все шире и шире; для этих отношений, доступных всякой нищей крестьянке, как и всякому владеющему тысячами таких крестьянок графу, в душах болотников просто нет места. Это все равно как… каменотеса, тяжелой работой в затхлой темени шахты добывающего средства для пропитания своей семье, соблазнить на чтение стихов посреди трудового дня.
Да, болотники — идеальные рыцари, они достойны восхищения, у них можно и нужно многому научиться, но они идеальны для Болотной Крепости Порога.
А для Большого Мира они… не приспособлены.
И даже опасны.
Долг рыцарей Болотной Крепости Порога — беспощадно уничтожать Тварей. На Туманных Болотах никаких сомнений быть не может: где враг, а где друг, — и даже думать смешно о том, что человек станет на сторону Твари, а Тварь будет выполнять волю человека. Но людям Большого Мира неизвестны правила Кодекса болотников. Не Долг, но страсти руководят людьми Большого Мира. А ради утоления страстей кто удержится заключить союз с Тварью, если выпадет такая возможность? А то и — самому стать Тварью…
Лития поднялась на ноги. С низкого неба текли сумерки. Ветер, бесшумно двинувший на Мертвую Воду клочья тумана, живо напомнил принцессе о том, что ее одежда насквозь мокра и следовало бы ее просушить у костра.
Принцесса двинулась прочь от озера, к Укрывищу. В полной тишине шаги ее звучали отчетливо и одиноко. Скоро невысокие деревья с черной и какой-то осклизлой корой, корявыми, почти безлиственными ветвями окружили ее. Шагая между этими деревьями, принцесса почему-то вспомнила последнюю сказанную Мастером Куллой фразу: «Долг ведет вас… Пусть вы этого пока и не осознаете».
Долг?..
В этом месте каждый осознает свой Долг. Рано или поздно. Лития привыкла определять для себя это понятие как нечто, обременяющее жизнь. А жизнь венценосной особы не должно обременять ничто. Жизнь венценосной особы и состоит в том, чтобы всякое бремя перекладывать на плечи других. Повелевать людьми — это для нее было не то чтобы Долгом… А священным правом. Разве можно назвать тяжелым Долгом то, чего жаждет и к чему стремится добрая половина человечества?
Она услышала перед собой шорох, явно не рожденный естественными процессами болотного леса. Продолжая двигаться с большей осмотрительностью, она вышла на край поляны, посреди которой стоял невысокий парень, одетый — как и почти все ученики Укрывища — в едва прикрывающие тело лохмотья. Принцесса даже припомнила имя этого парня: Шон. Она часто сталкивалась с ним на тренировочных площадках.
Шон стоял в центре поляны, легко помахивая деревянным мечом. Казалось, он был полностью расслаблен, но Лития уже могла понять, что это не так. Все его чувства были напряжены в ожидании чего-то.
Не успела принцесса выйти из-за деревьев, как Шон обернулся к ней и поклонился:
— Приветствую вас, ваше высочество…
Лития открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Сразу четыре стрелы свистнули в Шона с разных сторон поляны (в том числе и из кустов, рядом с которыми стояла принцесса). Шон молниеносно выпрямился, с каким-то диковинным вывертом взмахнув деревянным мечом. Стрелы легли к его ногам, все четыре — он отразил их, не пропустив мимо себя ни одной.
Принцесса вгляделась в переплетения веток кустарника, лишь кое-где покрытых разноцветными листьями, такими сухими, что достаточно было прикосновения легкого ветерка, чтобы они слетели на землю. Но тем не менее во время выстрела ни одна ветка не шелохнулась, а с крайней ветви упал только один лист. Того, кто прятался в кустах, она разглядела лишь после того, как он поздоровался первым:
— Приветствую вас, ваше высочество…
— И я приветствую тебя… — Лития не смогла увидеть лицо болотника.
— Ты обнаружил себя, Рацак! — воскликнул Шон, повернувшись к кустам, рядом с которыми стояла принцесса. — Еще пара выстрелов, и на ветвях не останется ни одного листка.
— А ты нарушил уговор! — огрызнулся невидимый Рацак. — Договаривались же — отражать стрелы так, чтобы они не ломались. Сколько времени уходит, чтобы выточить новые!
Лития обратила внимание на то, что все стрелы, лежавшие у ног Шона, были целехоньки. Шон нахмурился.
— Моя стрела треснула вдоль, и вложить в лук ее уже не получится, — подтвердил претензию Рацака девичий голос с другой стороны поляны. — Треснула, я ясно слышала это.
Принцесса намеревалась завести с учениками разговор о чем-нибудь… все равно о чем — как давно она не говорила ни с кем на тему, не касающуюся обучения! Но тут в Шона снова полетели стрелы, и она сочла, что отвлекать болотника было бы невежливо. Лития постояла еще немного — с ней никто не заговаривал. И принцесса, обогнув поляну, продолжила путь. Неожиданно пришедшее понимание того, что вряд ли кто-нибудь здесь будет развлекать ее хотя бы даже праздным общением, укололо наследницу гаэлонского престола. Каждый человек в Укрывище занят делом. Все время ученика уходит на обучение и тренировки. А если и остается несколько свободных часов, то тратятся они не на отдых, а на помощь: либо охотникам, либо земледельцам, либо травникам, либо кому-то еще. Причем в Укрывище не было принято распределять между учениками подобные занятия. Всякий делал то, до чего дотягивались его руки. Такого понятия, как «грязная» или «недостойная» работа, на Туманных Болотах не было. Лития не раз видела, как старые заслуженные Мастера наравне с сопливыми мальчишками и девчонками рубили дрова и таскали воду…
Новая мысль родилась в ее сознании, пока она брела через негустой лес к Укрывищу.
«Повелевающий людьми должен осознавать, что он сильнее, умнее и достойнее тех, кем повелевает, — думала золотоволосая принцесса. — А если он будет осознавать это, то и его подданным не взбредет в голову сомневаться: почему это именно они подданные, а он — их повелитель… А вернейший способ осознать, что ты сильнее, умнее и достойнее прочих, — действительно стать самым сильным, умным и достойным…»
Она уже почти достигла Укрывища, выйдя на опушку леса. Там, между колючих кустарников и глубоких луж, поблескивающих меж невысокими кочками, она увидела рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара и ученика Укрывища Атку, худощавого, всегда серьезного парнишку с большущими темными глазами. Оттар стоял набычившись и разведя руки в стороны, явно готовясь напасть на парнишку, тогда как в позе Атки никакого напряжения не читалось.
Сэр Оттар одет был только в одни драные штаны. Голый его торс поражал мощью мускулатуры и обилием шрамов. Находящийся рядом с северянином парнишка был втрое меньше. Казалось, Оттар может одним щелчком переломать Атке все кости.
Лития приблизилась. Оттар и Атка лишь на мгновение обернулись к ней, чтобы поклониться и произнести приветствие. Затем северянин обрушил на паренька свое могучее тело.
Схватка оказалась такой короткой, движения бойцов были настолько молниеносны, что золотоволосая едва разобрала, что же именно произошло. Несколько ударов чудовищных кулаков северного рыцаря не достигли своей цели, Атка вьюном оплел тело Оттара — и тот вдруг повалился навзничь, но уже в падении успел зацепить противника ногой.
Атка отлетел в сторону, приземлился на руки, но сила удара северного рыцаря заставила его еще прокувыркаться несколько шагов. Бойцы упали и вскочили на ноги почти одновременно.
— Видал! — оглушительно загрохотал, подпрыгивая на одном месте, доблестный сэр Оттар. — Ага-га-га! Отхватил, крысеныш?! Отхватил, говорю?!
— Очень неплохо, брат Оттар, — улыбнулся Атка. — Очень и очень неплохо.
— Неплохо?! — продолжал восторгаться, размахивая кулаками, северянин. — Да ежели б удар не вскользь пришелся, тебя бы пришлось два дня водой отливать. Да и то после этого ты полгода смог бы только на четвереньках передвигаться и мычать!..
— Возможно, брат Оттар, — снова улыбнулся Атка. — Продолжим?
— Ну еще бы! Держись, крысеныш, сейчас я из тебя рулет делать буду!
И они продолжили. На принцессу ни один из них внимания уже не обращал, будто ее здесь и не было.
Какая-то мысль, обидная и горькая, стучалась в сознание золотоволосой принцессы, но Лития подспудно никак не хотела ее пропускать.
«Вот ведь забавно, — попыталась переключиться она на другую тему размышлений. — Поначалу сэр Оттар этого парнишку гонял от себя, иной раз можно было подумать, что, если бы не рыцарский Кодекс, запрещающий обижать слабых, он бы не удержался и наподдал ему… Другой вопрос — получилось бы у него это или нет… А теперь их водой не разольешь. Интересно, что же такое случилось на Гадючьей Луже, что заставило сэра Оттара переменить свое отношение к Атке? И к Атке, и ко всем болотникам заодно?..»
И действительно, первые дни северянин старался держаться поближе к своей принцессе, ревниво оберегая ее от грязной и тяжкой жизни в Укрывище. Смотрел на ее занятия с Мастером Куллой крайне неодобрительно. Судя по его выражению лица тогда, он и на Мастера Куллу напал бы, чтобы поучить, как следует обращаться с особой королевских кровей. И конечно, напал бы — если б только принцесса хоть намекнула, что не желает терпеть общества Мастера. Сам же Оттар все, что говорил ему делать Кулла, выполнял с презрительной миной на лице: мол, ни к чему опытному рыцарю и могучему воину возиться с мальчишками, занимаясь малопонятной ерундой вроде ловли мух и змей… Если у него что-то не получалось (а такое происходило, надо сказать, частенько), северянин только пренебрежительно фыркал и не спешил переделывать. Словно ждал, что Магистр Скар наконец одумается и сам явится в Укрывище, чтобы пригласить северянина в Крепость.
Но потом — после Гадючьей Лужи — Оттар резко переменился. Он целиком ушел в занятия и ходил за малолетним Аткой, который сделался ему вроде напарника, как пришитый. О своей принцессе северный рыцарь словно забыл. И даже принести Литии дров и еды, разжечь костер на ночь, согреть воду для умывания он успевал не всегда. Ей приходилось искать для этого кого-то другого, а когда найти никого не удавалось, она была вынуждена обслужить себя сама.
Лития вошла в Укрывище. Между хижинами было пусто; время для отдыха не наступило, и все жители Укрывища были заняты делом. Лития остановилась у хижины, которую предоставил ей Магистр Скар. Хижина эта была больше остальных, и внутреннее ее убранство (если этим словом можно обозначить ворох листьев в углу, накрытый одеялом из шкур болотных выдр, и выложенное камнем место для костра) было рассчитано лишь на одного проживающего. Во всех прочих хижинах ученики жили по четверо-пятеро.
Войдя в хижину, где было так же холодно, как и снаружи, да еще противно пахло дымом, девушка первым делом принялась стягивать с себя мокрую одежду. Пока Лития шла от озера к Укрывищу, она согревалась движением, а теперь озноб пробрал ее до костей. Раздевшись, принцесса завернулась в свое одеяло — и тут только вспомнила, что дрова, заготовленные вчера и сложенные у кострища, вчера же и закончились.
Она едва не заплакала. Позвать было некого. Показаться снаружи облаченной в одно только одеяло из шкур выдр она не могла — вдруг кто-то все же попадется по дороге? А надевать снова отвратительную мокрую одежду было выше ее сил. Свернувшись калачиком на ложе из сухих листьев, укутав плечи одеялом, Лития довольно долго ждала, пока озноб истает.
Но этого так и не произошло.
Она почувствовала себя жутко одинокой. Брошенной в этом неуютном логове бессердечным сэром Каем, который только и думает о своих правилах и своем Кодексе; забытой сэром Оттаром, увлеченным соперничеством с мальчишкой… оставленной блистательным сэром Эрлом, любовь которого она когда-то заглушила неожиданным всплеском симпатии к такому загадочному болотнику Каю…
Как она быстро и легко выпала из ровного течения здешней жизни! Словно бы общая ладья уплыла далеко вперед, а она осталась на берегу. Одна.
Конечно, болотники Укрывища и Крепости никогда не откажут ей в помощи. Более того, по святому праву королевской особы она могла хоть сейчас попросить себе слугу, и слугу обязательно дадут. Этот человек будет неотступно находиться при ней, выполняя все ее желания, но делать он это будет не из искренней привязанности и не от боязливого стремления во что бы то ни стало угодить и — не приведи боги — не растревожить, а потому что — так нужно. Потому что это станет его Долгом.
Принцесса с детства привыкла к тому, что весь мир относится к ней или с любовью, или с подобострастием, мотивированным страхом. И это воспринималось ею как вещь абсолютно нормальная, потому что по-другому быть не могло. Как же иначе — ведь она королевская дочь! Такое отношение и делало ее принцессой в собственных глазах.
А теперь все это закончилось. И больше уже не вернется. Перенесенные несчастья и потрясения открыли ей глаза. Лития поняла: тому, кто любит, и тому, кто боится, нельзя доверять. Никогда не отступит, не сломается и не предаст лишь тот, кто идет по дороге Долга.
И этот-то предполагаемый болотник, на которого возложат обязанность служить принцессе, никогда не даст ей забыть, что служит именно по велению Долга.
Когда боятся или любят — признают себя много ниже предмета обожания или страха. Пусть ее предполагаемый слуга-болотник будет искренен, предупредителен, услужлив; пусть он будет готов умереть за нее. Но он никогда не посчитает себя в чем-то ниже принцессы. Как не посчитает и выше. Категории, понятные всем остальным людям, выпадают из мыслительного поля болотников. Потому что они не нужны им в деле непрекращающейся войны с Тварями. В душах болотников, рассуждала Лития, нет ни страха, ни любви к тем, кого они обозначают общим определением «люди». И сама принцесса всегда будет для болотников безликим объектом их Долга.
Подобное отношение унизило бы Литию как принцессу.
Золотоволосая вытерла слезы, которые, оказывается, давно уже текли из ее глаз.
Она только сейчас осознала, чего лишилась, отказавшись продолжать занятия. Болотники обращались к ней почтительно, как и полагалось обращаться к королевской дочери, но, общаясь с Мастерами и учениками, принцесса чувствовала тепло какого-то особого равенства, которое как раз не казалось ей унизительным. Это равенство являлось результатом признания юной девы частью братства могущественных воинов, во всем мире не имеющих равных себе по силе. У каждого в этом братстве был Долг, наполнявший великим смыслом их жизни.
И тогда неожиданно острым когтем проклюнулась та самая мысль, которую Лития все старалась не впустить в свое сознание. Почему, обучаясь у Мастера Кулла, Лития ощущала, что у нее тоже есть свой Долг? Почему, когда тело ее сдалось, дух сник и потемнел, словно потеряв нечто очень важное, нечто основополагающее?
Принцесса снова вспомнила слова Куллы: «Долг ведет вас, ваше высочество… Пусть вы этого пока и не осознаете».
Неужели она на самом деле ступила на дорогу Долга и оказалась так слепа, что не поняла этого?
Довольно долго золотоволосая принцесса Лития сидела, обняв колени под шкуряным одеялом. В хижине стало совсем темно.
Потом она скинула одеяло и, ежась от холода и отвращения, принялась облачаться в мокрую одежду. Она торопилась, словно боялась опоздать. Через два десятка ударов сердца она уже шла на тренировочную площадку, где в это время можно было найти Мастера Куллу.
Она точно знала, как встретит ее Мастер.
И заранее виновато улыбалась.
Снилось Нарану, что голова его превратилась в глиняный толстостенный кувшин, и кто-то невидимый и жестокий бултыхает в том кувшине деревянную ложку, и ложка, ударяясь о глиняные стенки, наполняет кувшин невыносимым звоном.
Наран со стоном проснулся и, поджав к груди оледеневшие от утреннего холода колени, зашарил рядом с собой скрюченной чумазой пятерней, предполагая, что его законная супруга Вилла опять накрутила на себя плешивую волчью шкуру, вот уже который год выполнявшую роль одеяла. Подозрения Нарана подтвердились. Он нащупал нечто мягкое, теплое и лохматое; не открывая глаз, стиснул пальцами космы волчьей шерсти и потянул на себя. Как и следовало ожидать, Вилла отреагировала на это злобным хриплым рычанием и больно лягнула мужа в бедро пяткой, показавшейся Нарану этим безрадостным утром какой-то особенно жесткой.
— Ногу… выдерну… — пообещал Наран супруге голосом таким сиплым и дрожащим, что сам его едва услышал.
Он снова потянул одеяло на себя, вслед за чем почувствовал, что его сильно укусили за запястье. «Это уже слишком», — решил Наран и двинул Вилле кулаком в бок.
Вредная баба взвизгнула дурным голосом и вскочила с лежанки. Наран зажмурился еще сильнее и прикрыл макушку руками, памятуя о том, как третьего дня Вилла в ходе обычной ежедневной перебранки чего-то вдруг взъярилась и разбила о голову мужа здоровенную миску из необожженной глины, служившую одновременно посудиной для еды и — время от времени — для стирки.
Но Вилла ограничилась только руганью, удивительно похожей на заливистый собачий лай. Одеяло она возвращать на лежанку явно не собиралась, поэтому Нарану пришлось-таки оставить надежду подремать еще немного.
Он попытался разлепить веки, но глазные яблоки вдруг выстрелили в голову ослепительной болью. Наран заскулил и решил, что сползти с низкой лежанки можно и вслепую. Кряхтя, он перекатился на бок, ожидая свалиться на земляной пол, но… не свалился. Потом крутанулся еще раз и еще… Лежанка все не кончалась. Тут ничего не понимающий Наран все же открыл глаза.
И дико заорал от страха.
Крик этот раскачал в голове Нарана болезненный оглушающий звон. И тем не менее Наран орал и не мог остановиться, выпученными, налитыми кровью глазами озирая голую черную степь с торчавшими кое-где чахлыми голыми кустиками, облепленными ошметьями снега. Перебирая босыми, пунцовыми от холода ногами по промерзшей земле, Наран развернулся и увидел широкую дорогу, обочь которой развалилась, выгрызая какую-то дрянь между когтями, кудлатая дворняга, а позади дороги и дворняги темнели голые деревья редкого леска, а чуть поодаль от леска лепились друг к другу хижины родной Нарану деревеньки, а еще дальше виднелись такие же маленькие и нищие деревеньки, разбросанные по степи, как комья грязи по темной соломенной циновке, а еще дальше — возвышались могучие стены, сияющие купола и острые шпили оседлавшего горизонт великого Дарбиона.
Наран подавился криком и закашлялся. Псина — кстати говоря, и вправду неуловимо чем-то похожая на Виллу — поднялась на тощие лапы, посмотрела на Нарана безо всякого интереса и благодарности (будто это не он грел ее всю ночь своим телом) — и побежала прочь по своим собачьим делам.
Наран поднялся и вдруг обнаружил, что спал почти в самом центре гномьего колодца — так на землях Шести Королевств называли круг из вросших в землю невысоких камней. Гномьи колодцы можно было встретить где угодно: на лесной опушке, в чистом поле, на озерном или речном дне — даже, говорят, в городах под булыжниками мостовой когда-то располагались такие каменные круги. Что это были за круги, кто и когда их сделал, почему они так называются и какое имеют отношение к гномам — никто не знал. Но повсеместно ходило поверье, что долго в таком круге находиться нельзя. Мол, у того, кто проведет в колодце времени больше, чем надобно солнцу, чтобы проплыть от одного края земли к другому, выпадут зубы и волосы, потускнеет зрение и отнимется язык. Будь тот человек мужчина — никогда он более не возжелает женщину. Будь тот человек женщиной — никогда ей не родить ребенка…
Наран почесал в затылке, легонько пнул один из торчащих из земли камней и беззаботно сплюнул. Затем зябко переступил с ноги на ногу и, запахнув плотнее лохмотья куртки, затрусил в сторону родного дома.
Испуг уже отпустил его. Вонючий кукурузный самогон, которым потчевали в местном трактире, славился своей крепостью на все окрестные деревеньки; и не один раз случалось Нарану, нахлебавшись одуряющего зелья, очухиваться где попало. Подумаешь, гномий колодец… Сказки все это. Да и если не сказки — что с того? Зубов у Нарана давно не было, волос осталось, что называется, на одну драку; а зрение и безо всяких колодцев периодически тускнело с перепою. Что же касается женщин… Да чтоб они все провалились — желать их еще! От этих женщин все зло на земле: никогда спокойно выпить не позволят… Гномий колодец — это еще ерунда. Вот, например, год назад Наран пришел в себя в соседском свинарнике, прямо в куче дерьма, стиснутый тугими боками хрюкающих кандидаток на роли колбас и окороков. Хозяин свинарника, Пузатый Бруд, среди жителей деревни Нарана выделялся тремя качествами: необъятным брюхом, крайней скупостью и отвратительным зрением. Надо же было такому случиться, что в то утро, когда его двор почтил своим визитом Наран, Бруд как раз решил пустить одну из своих тучных питомиц под нож. Жадность не позволила Бруду нанять для этого дела кого-нибудь другого, и он, напряженно моргая подслеповатыми бельмами, явился в свинарник лично. Узрев нависшую над ним громадную тушу с длинным ножом, Наран подумал, что по его пропитую душу явились наконец демоны из Темного мира, и отчаянно завизжал и засучил конечностями по скользкому земляному полу. Перепугавшиеся свиньи завизжали и забились тоже. Пузатый Бруд, привыкший ориентироваться в пространстве в основном по слуху и нюху, чужака среди родных свинок не опознал. Ибо от Нарана, который и в лучшие-то времена не отличался чистоплотностью, пахло тогда точно так же, как от свиней, а может быть, даже и еще хуже. Визжал обезумевший от страха Наран ну прямо как боров, которого собирались холостить, а передвигаться мог исключительно на четвереньках, но не столь ловко, как свиньи Бруда, потому что свиньи, в отличие от Нарана, не хлестали накануне самогон целыми кружками. Так и вышло, что Пузатый Бруд настиг и повалил на пол свинарника именно Нарана. И уже сверкнул над несчастным забулдыгой острый нож, и неминуема была смерть — но перед ее лицом ожил от похмельной мути Наран, изловчился и пнул Бруда коленом в живот. После чего кинулся наутек как был, на четвереньках, позабыв от ужаса подняться на ноги. Бруд, рыча и размахивая ножом, бросился вдогонку. Если б не был Бруд так тучен, дело бы кончилось совсем плохо для Нарана. А так запыхавшийся уже через несколько шагов Пузатый Бруд отстал, и Наран, с ног до головы перепачканный дерьмом, не забывая пронзительно верещать, промчался через всю деревню, бодро взбивая пыль всеми данными ему от рождения конечностями, после чего пал где-то в буераке и уснул. С тех пор и стали рассказывать в округе жуткие истории о ведьме, которая, прикидываясь свиньей, пробирается в дома к честным людям и сосет через глазницы из их голов мозг…
Это было год назад, а сейчас, труся по дороге, Наран, дрожащий от холода и похмелья, привычно стал восстанавливать в памяти события вчерашнего вечера. Где это его угораздило так нахлестаться? И главное, на что? Последнее волновало пьяницу особо. «Ежели вчера удалось так славно попраздновать, может быть, и сегодня удастся воспользоваться этим же способом?» — так думал Наран.
Кажется, первую половину дня он провел как обычно: шляясь по деревенским дворам и ища какой-нибудь работенки. И ничего, конечно, не нашел, потому что все соседи знали Нарана как облупленного и понимали — ни хрена он не поможет, а скорее всего еще и навредит. Но, блуждая по деревне, Наран обнаружил, что соседи его чем-то взволнованы, какие-то слухи мусолили деревенские мужики и бабы, а вот какие именно — он сейчас припомнить не мог. А потом…
И тут яркой вспышкой мелькнуло в бедовой голове Нарана: отряд дворцовой стражи вошел в деревню около полудня! Вот о чем судачили деревенские — стражники второй или третий день чего-то искали в окрестностях, что-то вынюхивали, а что — непонятно. А Наран и не слышал о том, провалявшись трое суток в жесточайшем приступе белой горячки.
Дальше воспоминания покатились булыжниками с холма. Стражники искали какие-то схроны, вроде как те потайные места, где разбойники хранят награбленное — как смутно догадался Наран из их разговоров. Никаких разбойных шаек в округе не наблюдалось и наблюдаться не могло — надо быть очень тупым головорезом, чтобы промышлять в нищих деревеньках близ Дарбиона: здесь и взять нечего, и попасться легче легкого. Тем не менее Наран увязался за отрядом, уверяя первого попавшегося ратника, что может показать все здешние укромные уголки — понятно, за очень скромную плату. Плату он потребовал вперед и, что удивительно, получил. Стражники рассредоточились по трое-четверо, и Наран повел свою четверку к глубокому оврагу, куда деревенские издавна сваливали падаль и прочую дрянь. В полутьме зловонного оврага Наран, ясное дело, улизнул. Ему стоило бы хоть до вечера отсидеться где-нибудь, но жажда выпивки погнала Нарана в трактир немедленно. Он помнил, как хлопнул о прилавок медную монетку и потребовал кружку побольше. А дальше… как отрезало. Только какие-то туманные картины остались в памяти забулдыги. Как он, торопясь и захлебываясь, пил из кружки… Как плясал, размахивая руками… Как пытался облапать Виллу, которая почему-то оказалась угрюмым бородатым трактирщиком Ваном… Как вдруг трактир наполнился грубыми служивыми голосами и стуком тяжелых кованых сапог… Как его, Нарана, куда-то тащили, что-то от него требовали, а потом долго и с удовольствием били…
Наран захихикал. За долгие годы своей супружеской жизни к побоям он привык. Ну подумаешь, пересчитали ребра, зато влитого в брюхо самогона не выбили!
До родной деревеньки осталось совсем немного. А ежели двинуться не по дороге, а прямо через лесок — еще того ближе. Наран припустил между деревьями. Он прошел лесок насквозь почти полностью, когда внезапно боковым зрением углядел какой-то блеск. Обернулся — и ничего не увидел. Вознамерился было продолжить путь, но сбоку снова что-то блеснуло. Наран опять рывком развернулся — и опять ничего. «Начинается…» — хмуро подумал пьяница, вспомнив о тех страшных днях и ночах, когда он метался по своей хижине, спасаясь от бесчисленных демонов, лезущих из каждой щели.
Он решительно пошел дальше, дав себе слово больше не оборачиваться. Но что-то снова засверкало на границе поля зрения так явственно, что Наран не удержался. На этот раз он оборачивался медленно, стараясь не терять из виду странные отблески. А когда обернулся, разинул рот и упал на задницу.
Посреди жидкого леска, хоженого-перехоженого вдоль и поперек… посреди леска, знакомого до последней кривой осинки, переливался золотым чистым светом, от которого было больно глазам, пологий купол, крепко врытый в землю. Откуда он вдруг появился?
Наран поднялся и на подгибающихся ногах подошел к этому куполу. Медленно поднял вверх руку, измеряя высоту купола, — получилось примерно два человеческих роста… Наран двинулся вокруг удивительного сооружения и убедился, что размером этот купол будет побольше иной хижины. Наран обошел кругом несколько раз и только тогда обнаружил проход — низкий и широкий, словно распахнутая беззубая пасть.
Пьяница помедлил у порога. Он положил шершавую грязную ладонь на сверкающую поверхность купола — и торопливо отдернул руку, словно обжегся. Наран сроду не видел ни крупицы золота, но сейчас почему-то полностью уверился: эта штука обшита пластинами из самого настоящего золота.
Из прохода тянуло подземным холодом.
Молниеносная вереница мыслей проворной змеей пролетела в голове Нарана:
«Боги наконец-то смилостивились, даровали за все мои страдания награду… Новую хижину выстрою… Нет, большой каменный дом, как в городе, с камином, печной трубой, палисадником и высоченным забором, чтобы пьянчуги всякие не беспокоили… Нет, целый замок отгрохаю… И за такие деньжищи баронский титул куплю! Каждый день самогон буду пить из золотой кружки, и не простой самогон, а такой, какой графья и герцоги пьют! Виллу в заморские меха одену, а еще лучше — новую Виллу себе заведу или даже двух…»
Но темный проход, как воронка, поглотил лихорадочные эти мысли. Нарана словно тянуло туда, в затхлый подземный холод…
Он снял с пояса мешочек со старым, сточенным огнивом — единственную свою ценность, не пропитую по той только причине, что ценность огниво представляло лишь для него одного. Потом сломал ветку, сорвал с себя куртку (чего ее жалеть, он тысячу таких теперь купить может!) — и намотал ее на ветку. Шваркнул огнивом — несколько лет подряд пропитываемые самогоном лохмотья вспыхнули моментально. Неся перед собой импровизированный факел, Наран ступил в проход.
Оказалось, что пространство внутри купола — это только площадка для винтом закручивающейся лестницы, ведущей куда-то вниз. Наран начал спускаться по ступенькам и очень скоро обнаружил, что и ступеньки вылиты из чистого золота!
«Два замка куплю! — гукнуло в его голове. — Или три!.. Карету с десятком скакунов… Золотую цепь с камушками до пуза… А еще говорят, что гномьи колодцы приносят беду… Враки все! Враки!»
Лестница уводила все ниже и ниже. Факельное пламя плясало, освещая стены, выложенные золотыми пластинами, которые были сплошь покрыты причудливыми резными рисунками. Вот выхватил огненный свет изображение голого человека, распиливаемого страшной зубастой пилой надвое… Вот углядел Наран рисунок, на котором с человека кривыми ножами срезали кожу, будто с картофелины кожуру… Наткнувшись на картинку, показывающую какого-то бедолагу, удавленного собственными кишками, выпущенными из распоротого брюха, Наран решил на стены больше не смотреть, а смотреть под ноги.
И очень правильно сделал, потому что сразу же едва не споткнулся о скрюченное тело, обернутое белой тканью.
С испуганным вскриком Наран отпрянул.
Некоторое время он стоял, слушая гулкие и частые удары своего сердца, потом облизнул мгновенно высохшие, как осенний лист, губы и склонился над трупом, подсвечивая себе факелом. Дрожащей рукой откинул плотную белую ткань…
Кожа мертвого была черного цвета.
Совсем черного, не какого-нибудь темно-смуглого оттенка, а непроглядного черного — словно мертвеца покрасили особенной какой-то краской, навсегда въевшейся в плоть. Не дыша, Наран стянул ткань с головы мертвеца и повернул голову лицом вверх. Глаза мертвого были открыты, и глаза эти были тоже черны. Оскаленный застывший рот обнажал черные крепкие зубы.
Наран снова вскрикнул и укусил себя за палец, чтобы заглушить взметнувшийся в груди тошнотворный ужас.
Как же он раньше не догадался!
Золото… золотой храм… Чернолицые! Дети Ибаса!..
Кто же не знает о чернолицых, об этом клане беспощадных убийц, убивающих за деньги, но все золото, полученное за пролитую кровь, тративших не на свои потребности (потому как никаких потребностей у Детей Ибаса быть не может), а на создание храмов, посвященных своему Отцу! И Наран знал. Он даже слышал, что в последнее время чернолицые много чаще стали появляться среди людей, и даже самолично видел — неделю примерно назад, как через голую степь, не разбирая дороги, прошли, будто привидения, трое Детей Ибаса, с ног до головы завернутые в традиционные свои белые накидки. В этом облачении, и ни в каком другом, чернолицые испокон веков являли себя людям.
Несколько мгновений Наран колебался. Ему очень хотелось рвануть вверх по лестнице и бежать домой без оглядки. Но мысль о том, что именно ему вдруг открылся храм Ибаса, ни в один из которых никогда не ступала нога обыкновенного человека, заставила его остаться на месте.
О храмах, посвященных Великому Чернолицему, ходило много легенд. И много было бесстрашных охотников, пытавшихся добраться до несметных сокровищ Детей Ибаса, но никто так ничего и не находил. Рассказывали, что строят чернолицые свои храмы в заговоренных местах, куда нет хода смертным, что сам Блуждающий Бог охраняет входы в эти храмы… Никогда не приходило в голову Нарану, что именно ему удастся стать первым человеком, ступившим в храм Ибаса. А раз так — дурак он последний будет, если отступит!
Немного опомнившись, Наран вознес молитву Нэле Милостивой, потом Вайару Светоносному, потом Лукавому Гарнаку, а потом спохватился… Что же он делает! А ежели Ибас услышит, как он в его сокровенных чертогах молится богам, в незапамятные времена прогнавшим его, Великого Чернолицего, с небес и не пустившим в Темный мир, обиталище демонов?!
Несколько ударов сердца Наран трепетал, ожидая, что из подземной темноты выползет первородная Тьма и пожрет его душу… Но ничего не произошло, и Наран мало-помалу успокоился. Какое дело, в конце концов, Ибасу до него, жалкого смертного?
— Мне ведь немного надо… — просяще проскулил Наран в темноту. — Мне ведь… и одного замка хватит; Харан с ними, с двумя…
Он решил двигаться дальше, вниз, но перед этим осторожно перевернул тело чернолицего и распахнул белую накидку. Странно, но никаких ран на трупе не было видно. И белая ткань была чиста от пятен крови. Черная кожа не имела морщин, значит, не старость явилась причиной смерти этого существа. Отчего же он умер?
Впрочем, этот вопрос недолго занимал Нарана. Умер и умер. Мертвый — не живой. Мертвый не обидит.
Наран спускался вниз долго, очень долго. Пожалуй, если бы он взялся объяснить себе, почему полез в самое сердце Тьмы, а не занялся отдиранием золотой пластины с купола, — то ничего бы у него не получилось. Что-то влекло его туда. Что-то он подспудно предполагал там найти…
И нашел.
Ступени закончились глубоко под землей. Наран остановился посреди комнаты, небольшой, но с очень высоким потолком. Из золотых стен на пьянчугу слепо пялились чудовищные нечеловеческие морды, застывшие в золоте когтистые лапы и изогнутые щупальца тянулись к Нарану — словно когда-то полезли из этих стен невиданные существа, да так и завязли, вылезши только наполовину. Пламя потухающего уже факела отразилось в причудливых изгибах странных золотых изваяний — и вспыхнуло на них так ярко, что блеск его едва не ослепил Нарана.
Забулдыга шатнулся с порога на ступень лестницы, прикрывая глаза ладонью, и случайно вскинул взгляд к потолку. Выпуклое изображение громадного глаза с небывалым вертикальным зрачком увидел Наран. И в этом зрачке покоилась тьма. Необычная какая-то тьма; потому необычная, что сразу стало ясно Нарану: долгие века горел этот зрачок никогда не гаснущим неземным огнем, злым и жестоким, и вот только недавно потух. И потух навсегда. Тогда отчетливо понял Наран, что храм этот умер. И стал лишь подземной норой, набитой мертвым холодным золотом.
Наран шагнул вперед и запнулся обо что-то. Он посмотрел вниз… потом дальше перед собой. Так ярко сияло отраженное в золоте пламя, что он теперь только увидел: пол этой комнаты был усеян мертвыми телами чернолицых, закутанных в белые накидки. Собственно, никакого пола видно не было. Бездыханные тела, лежащие один на другом, полностью покрывали его.
Наран уселся на порог. Понимание того, что все это, весь этот храм теперь не принадлежит никому, даже дыхание чудовищного Ибаса уже не оживляет его, наполнило Нарана. Ошарашенный, он бродил взглядом туда-сюда, и помутневший его разум уже не пестрил радостными думами о грядущей беззаботной жизни. Множество сладостных образов слепились в один бесформенный ком, вытеснивший все мысли. И блаженная улыбка поплыла по раскрасневшемуся лицу Нарана.
Уже не слышал Наран, как застучали наверху торопливые шаги по ступенькам… И даже когда его крепко двинули древком копья по спине, швырнув на холодную кучу мертвецов, он не вполне очнулся от полуобморочной мути.
Откуда-то знакомое бородатое лицо замаячило перед ним.
— Гляди, парни! — загрохотало лицо. — Этот-то… вчерашний выродок, и впрямь не врал, что укромные места здешние знает!
— Двиньте ему по башке и поднимите наверх! — строго рыкнул другой голос. — Ишь, растопырился, как на свое! Все это золото его величеству принадлежит, и не след всяким грязносраким ублюдкам его лапать!
Нарана поволокли по ступенькам. На половине пути он осознал наконец, что происходит.
Никогда ни с кем не дрался безобидный деревенский пьяница Наран (кроме, конечно, своей законной супруги Виллы). А тут, заревев от ярости, вырвался из рук стражников, боднул одного головой в живот, а другому впился зубами в шею. Укушенный заорал и покатился вниз по лестнице. А получивший удар в живот не успел даже разогнуться, как Наран прыгнул ему на шею, шипя, точно бешеная кошка. Стражник с лязгом вытащил из ножен меч, но только бестолково закидывал его за спину, будто пытался почесать себе спину, пока Наран полосовал длинными обломанными ногтями ему лицо.
Привлеченные воплями, бежали и сверху, и снизу стражники. Наран уже повалил своего противника — выпавший из руки ратника меч загремел по ступенькам — и, свирепо рыча, стискивал ему обеими руками горло.
Первыми подоспели бежавшие сверху. Наран повернул к ним перекошенное свое лицо и зашипел. И лицо обезумевшего забулдыги показалось стражникам таким страшным, что Нарана не осмелились оторвать от его почти задохшейся жертвы. Его просто проткнули тремя копьями сразу. А когда он свалился с хрипящего стражника, истоптали сапогами.
Бывший архимаг Сферы Жизни, а ныне — когда все магические Сферы оказались упразднены — первый королевский советник Гархаллокс дремал в Тронном зале Дарбионского королевского дворца. Вернее, это со стороны могло показаться, что он дремлет.
Укрепленные на стенах громадного зала факелы давали достаточно света, чтобы рассмотреть причудливый узор на напольных плитах из красного мрамора. В центре зала помещался стол: довольно широкий, но из-за своей непомерной длины выглядевший очень узким. Тяжелые кресла с резными спинками были расставлены по обе стороны стола в той его части, которая была ближе в высокому престолу. Дальше от престола вместо кресел у стола стояли скамьи. Пять ступеней престола вели к трону, целиком выточенному из драконьих костей, и спинка трона была так высока, что даже странно было — как это трон не опрокинется назад. Слева от престола располагалось кресло первого королевского министра. Справа — кресло первого королевского советника.
Кресло первого королевского министра занимал Гархаллокс. Трон пустовал. Как пустовали, впрочем, и все прочие кресла и скамьи в Тронном зале. Первый королевский советник Гархаллокс находился в зале в полном одиночестве. Не считая, конечно, двух стражников, вытянувшихся у дверей. Но так велик был Тронный
Глаза королевского советника были закрыты. Длинные пряди седых и редких его волос лежали на покатых пухлых плечах, борода покоилась на мягком толстом животе. Складки белоснежной мантии уютно свернулись у ног, как котята.
За окнами безмолвствовал Дарбион, истерзанный недавней резней Дарбион, испуганный казнями Дарбион… Выхолощенный армейскими генералами Дарбион — немалая часть взрослых горожан мужеского пола была рекрутирована в королевское войско.
Безмолвствовал и Гархаллокс. И пусть вид его был вполне безмятежен, но мысли его далеки были от спокойствия.
Не так много времени прошло с того дня, как Константин покинул Дарбион, оставив власть над городом своему старинному товарищу и соратнику, первому своему советнику — а Гархаллокс уже успел почувствовать, насколько свободнее ему стало находиться во дворце, да даже и просто — дышать.
Они начинали вместе — строить свой новый мир во имя Человека и для Человека. Тогда Круг Истины знал Гархаллокса как Указавшего Путь. А Константина — как Того О Ком Рассказывают Легенды. Константин и Гархаллокс, такие разные, удачно дополняли друг друга — до того момента, пока трещина их разности не разверзлась до размеров пропасти. Последние месяцы они совсем не понимали друг друга, и Гархаллокс ясно видел, что ему нужно уйти; потому что иначе эта пропасть неизбежно поглотит его. Но как покинуть дело, которому ты отдал всю свою жизнь? Которое и есть твоя жизнь? Каждый раз, когда Гархаллокс об этом думал, ответ всплывал сам собой. Выход из жизни — есть смерть. Вот какой это был ответ.
Но избрать эту участь первый королевский советник не решался. Вовсе не из страха, нет. А из-за тлеющей еще надежды: может быть, что-нибудь изменится. И Константин вспомнит о том, что был рожден человеком. Назвать человеком того, в кого теперь превратился великий маг, Гархаллокс никак не мог. Можно лгать другим людям, но куда как труднее солгать самому себе. А не-Человек неспособен построить мир во имя Человека…
Первый королевский советник тяжело пошевелился в кресле — до него долетел лязг алебард стражников. Двери Тронного зала распахнулись, и к престолу, едва не запнувшись на пороге, ринулся нескладный молодой человек в расшитом черным и белым серебром камзоле — господин Куан, подручный одного из министров. Обладатель удивительно длинных ног и пронзительного голоса, господин Куан привык использовать эти свои достоинства одновременно. Вот и сейчас, громадными скачками приближаясь к Гархаллоксу, он начал вопить еще издалека:
— Господин первый королевский советник! Ваше сиятельство!..
Гархаллокс поморщился. И поднял руку тогда, когда расстояние между ним и подручным министра уменьшилось до десятка шагов.
Куан остановился так резко, что едва не ткнулся носом в мраморные плиты пола.
— Говори, — разрешил советник.
— Нашли! — выдохнул Куан. — Седьмой, ваше сиятельство! Нашли!..
Гархаллокс почувствовал, как тревожно застучало в груди. Жуткая мысль, которую он гнал от себя вот уже четвертый день, гнал и никак не мог отогнать, снова зазубренной иглой впилась в его мозг.
Седьмой… Уже семь храмов Ибаса нашли неподалеку от Дарбиона всего за четыре дня.
Тогда как на протяжении многих веков еще ни один храм Великого Чернолицего не являлся взору человека.
Семь храмов за четыре дня. А сколько их откроется еще? Сколько их вообще в землях великого Гаэлона? И в землях всех Шести Королевств?
Храмы находили не в каких-то непроходимых безлюдных местах, не в глубоких пещерах, наполненных мраком, никогда не знавшим света, и не в лесных чащах, где человек появляется так редко, что зверье не боится его. Подземные святилища Ибаса все время были рядом с жилищем людей — Гархаллоксу было жутко представить это. Сам Блуждающий Бог не позволял человеку увидеть посвященные ему храмы.
И вот печать невидимости спала. И храмы оказались беззащитно открыты… Почему?
Гархаллокс знал — почему. Однако все еще не спешил признаться себе. Он все еще искал доказательства того, что ошибается.
— Доставили, что я просил? — задал вопрос советник.
Куан закивал с такой силой, что, казалось, тонкая его шея не выдержит и голова сейчас сорвется с нее и разобьется о пол, как большое яйцо.
— Пусть принесут сюда, — распорядился Гархаллокс.
Господин Куан припустил к выходу, размахивая руками и вопя на бегу:
— Шевелитесь! Шевелитесь! Его сиятельство требует!
Гархаллокс поморщился. Придворных, которые, подобно Куану, при всяком удобном случае демонстрировали готовность выпрыгнуть из собственной кожи, когда этого вовсе не требовалось, во дворце теперь стало большинство. При старом Ганелоне такого не было.
«А ведь все они боятся не меня, — вдруг подумал он. — Не меня, а Константина. Даже не его, а одной его тени, которая в их сознании не погасла еще на стенах дворца… Почти все. Даже те, кто в свое время входил в Круг Истины… Неужели Тот О Ком Рассказывают Легенды прав? И страх — самое сильное средство управления людьми?»
Первый королевский советник отогнал эту мысль.
В Тронный зал, печатая шаг, вошел капитан дворцовой стражи. Блеснули и запрыгали в разные стороны оранжевые огненные лохмотья отраженного от его начищенной кирасы факельного света. Следом за капитаном шли двое стражников: они несли на плечах продолговатый узел из темной ткани. Когда узел опустили на стол перед Гархаллоксом, под тканью явственно прочитались очертания человеческого тела. Советник повернул ладонь так, словно желал прогнать севшую на плечо муху, и капитан распахнул темную ткань. Под ней оказался еще один слой ткани — белой. Капитан сорвал и этот покров.
— Вона как, — счел нужным прокомментировать капитан. — Ни маленькой дырочки на нем нет, ни царапинки, а — дохлый. И все они так, все до одного. Видать, сами собой подохли они.
Гархаллокс увидел скованное холодом смерти тело — абсолютно черное голое тело. Мертвец был похож на невиданное громадное насекомое. Он поджимал к груди руки, оплетенные сухими мускулами, колени и ступни черных ног его были неестественно вывернуты. Отсутствие гениталий подчеркивало сходство с насекомым. Гархаллокс вздохнул. То, что ему сейчас предстояло, было не особо приятным для обычного человека, а для мага являлось даже и опасным. Конечно, не для такого сильного мага, как Гархаллокс, но все же…
Он поднял глаза на стражников.
Лицо капитана не выражало абсолютно ничего — как медная пуговица. На рожах его подчиненных был оттиснут благоговейный страх. Гархаллокс вдруг заметил, что щеки и лоб одного из рядовых стражников были расцарапаны, словно кто-то совсем недавно пытался выдрать ему глаза.
Во взгляде советника вспыхнул интерес и даже… что-то вроде надежды.
— Ты был в том, седьмом, храме? — спросил он.
— Так точно, ваше сиятельство, — моментально, будто бы бездумно отчеканил стражник.
— Тебе в храме повредили лицо?
— Так точно, ваше сиятельство!
Огонек надежды в глазах Гархаллокса засиял ярче.
— Что, кто-то из чернолицых был жив?
— Никак нет, ваше сиятельство!
Взгляд советника потускнел. Капитан сделал крохотный шажок к стражнику с исцарапанной физиономией и толкнул того локтем в бок.
— Ага! — гаркнул стражник еще громче, будто удар командира волшебным образом заставил его легкие раздуться шире, а голосовые связки — сократиться сильнее. — Но, ваше сиятельство, тамотко один мужичок шарился! Мы ему харю, то есть сморкальник… то есть морду… немного того… почистили и выпроводить собирались, а он — в драку кинулся. И почти везде так, парни наши сказывали. Едва только где золотые эти… круглые крыши появляются, сразу народишко набегает. Уж и драться сколько раз приходилось. Как золото видят, так шалеют.
Гархаллокс уже не слушал стражника. Поняв это, капитан двинул локтем стражника снова, и тот немедленно заткнулся.
Несколько ударов сердца советник молчал. Потом покачал седой головой. Медлить дальше было бы глупо…
Первый королевский советник подал знак ратникам отойти и поднялся с кресла.
Он встал над телом, закрыл глаза и вытянул руку ладонью вниз. Затем с некоторым усилием заставил себя положить ладонь на ледяную грудь мертвеца.
Гархаллокс решил отказаться от практикования магии, когда сложил с себя звание архимага Сферы Жизни. Но сейчас применить магию ему было просто необходимо. От того, что он сейчас узнает, зависит многое…
Черное тело неожиданно вздрогнуло. Волна дрожи передалась и советнику. Мягкий живот Гархаллокса сильно колыхнулся, пряди седых волос и борода на мгновение вздыбились, словно от порыва ветра. Первый королевский советник рывком отнял руку и отшатнулся. А затем открыл глаза, тяжело дыша…
Используя мертвое тело, узнать причину смерти при помощи магии было нетрудно. Но никто из магов не любил проделывать такое, потому что для этого следовало войти в контакт с теми частичками жизненной энергии, что еще оставались в трупе, и как бы пропустить момент смерти через себя. В каком-то смысле пережить эту смерть. Такой способ считался наиболее верным.
Гархаллокс опустился в кресло. Что ж… То, что он предполагал, и то, чего боялся, подтвердилось. Чернолицых убила не какая-то неведомая болезнь. И не яд. И они не «подохли сами собой», как выразился капитан дворцовой стражи. Что-то попросту вынуло из них жизнь, мгновенно превратив живое в мертвое.
«Великий Чернолицый больше не нуждается в своих детях, — мысленно проговорил Гархаллокс. — Его детям больше не нужно кормить Отца своим служением. Он вернул себе язычки темного пламени силы, которые вкладывал в них при посвящении. Ему больше не нужны его святилища, и он оставил их. Потому что Ибас покинул тьму междумирья. И вошел в наш мир, обретя для этого должную оболочку. Теперь он будет питаться сам…»
Указавший-Путь знал, что так все и будет. Знал давно. Он знал, что нашел во время своих странствий по сумрачным просторам Темного мира Константин, в поисках еще большей силы. Или, скорее всего, не Константин нашел, а Константина нашли. Тот О Ком Рассказывают Легенды получил великую силу, как того и хотел. Но заплатил за это чересчур большую цену. И теперь все пришло к логическому своему завершению. Ибас, Блуждающий Бог, Великий Чернолицый, Последняя Упавшая Звезда, Убийца Из Бездны — все это время обманывал Константина. А тот не мог понять обмана, ибо ему, впустившему в себя Тьму, не было этого позволено.
Гархаллокс почувствовал, как его одежда мгновенно взмокла от выступившего по всему телу пота.
«Ты ничего не мог сделать, — сказал он себе. — Хоть ты был единственным, кто осмеливался предостерегать Константина, ты все равно ничего не мог сделать. Что тебе еще оставалось? Попытаться убить старого друга? Этого не удалось бы тебе и не удалось бы никому… Оставалось только наблюдать. И время от времени продолжать взывать к тому человеческому, что еще осталось в нем…»
Капитан дворцовой стражи опять решил обратить на себя внимание первого королевского советника.
— Сколько золота-то в королевскую казну привалит! — подобострастно прогнусил капитан. — Ить, я так понимаю, что не последний храм мы отыскали, да, ваше сиятельство?! Вот радости-то!
Гархаллокс очнулся и посмотрел на капитана. На лбу советника налилась и засверкала в свете пламени факелов крупная капля пота.
— Пошли вон отсюда, — сипло пробормотал Гархаллокс. — Безмозглые чурбаны. Пошли вон! — заорал он.
Королевские войска ползли на равнину, расстилавшуюся под Предгорьем, отряд за отрядом, тяжело и неотвратимо — как тучи заволакивают небо. Немалая часть долины занята была уже войсками, а тускло отсвечивающие железом потоки текли и текли, и казалось, не будет им конца.
Девять знатных рыцарей, владетелей земель и замков, пришедших сюда, в Предгорье Серых Камней Огров, и приведших верных им воинов, чтобы сразиться с тем, кто, устроив заговор, беззаконно занял престол великого Гаэлона, стояли сейчас тесно друг к другу на открытой площадке вершины одной из скал, возвышавшейся над Предгорьем, как сторожевая башня. Девять — и бывший первый королевский министр господин Гавэн.
Эрл чувствовал левым плечом плечо сэра Боргарда, хозяина замка Орлиное Гнездо, а правым — плечо барона сэра Уриха, владетеля большого замка и прилегающих к нему нескольких деревень в окрестностях Агара. Горный рыцарь чуть приподнял уголки губ, подумав, что пространство площадки позволяет расположиться и посвободнее, но рыцари тем не менее безотчетно подчинились какому-то инстинктивному импульсу — встать так, чтобы ощущать стоящего рядом. И тут же Эрл осадил себя — не след смеяться над этим. Вовсе не страх руководил рыцарями. Здесь было нечто иное…
Вид широкой долины, мерно заполняемой бесчисленными отрядами вражеского войска, внушал какое-то смутное чувство предрешенности — какое, наверное, посещает мореплавателей, когда они, бессильные что-то предпринять, молча смотрят на несущуюся на их суденышко гигантскую волну. Ту самую, последнюю, которая одна только и сможет сокрушить мощные корабельные борта, смести с палубы тяжелые мачты, как коса сметает редкие колоски…
Сэр Дужан, хозяин замка Железный Грифон, первым нарушил молчание.
— Сейчас их, должно быть, тысячи две, — сказал он. — Почти вдвое больше, чем в нашем войске. И отряды все прибывают…
— У Константина не менее четырех тысяч воинов, — подал голос барон Урих. Он бежал из-под Агара, как только маг-узурпатор подошел туда. — По крайней мере, так было, когда я уходил… И не забывайте демонов и Серых магов. Эти твари стоят еще четырех тысяч. А у нас даже и полутора тысяч не наберется…
Сэр Эрл молчал.
— Сам Константин идет в первых рядах, — добавил сэр Урих. — А значит, он уже здесь…
— То, что этот колдун здесь, понятно и без слов, — заговорил барон Трагган. — Сегодня утром с верхних отрогов обрушился камнепад — и прямо на укрепления… Хотя такого случиться ну никак не могло, мои ратники облазили здесь каждый камешек, и в опасном месте возводить укрепления никто бы не стал.
— Теперь все Серые Камни — опасное место, — медленно пробасил сэр Атун, хозяин замка Поющая Форель. Он хотел сказать что-то еще, но не стал продолжать. Плотно сжал губы, так плотно, что их не стало видно среди косм черной бороды.
— Укрепления будут восстанавливать до сумерек, — договорил Трагган. — Кроме того, погибли одиннадцать моих ратников. И более двух десятков ранены.
— Два моих рыцаря сорвались со скал, — проговорил барон Урих, — мне доложили об этом совсем недавно.
— Равнинным жителям следует смотреть под ноги, — сказал кто-то из феодалов Серых Камней, — тем, кто не привык жить здесь, нужно быть осторожнее.
Барон Урих сверкнул глазами в сторону говорившего.
— Другие воины видели, как все это произошло, — сказал барон. — Рыцари не то чтобы сорвались… Они пошли к краю пропасти, будто кто-то позвал их. Им кричали, но они словно не слышали…
— О том, что случилось вчера ночью, знают все, — заговорил и сэр Боргард. — Тот ратник из Полночной Звезды, волосы которого обратились в ядовитых змей…
— Он погиб сам, и от яда умерли еще четверо, — закончил за Боргарда барон Урих. — Магия Константина погубит всех нас еще до начала битвы. Неужели твои маги, сэр Эрл, ничего не могут противопоставить ей?
— Маги… — проворчал граф сэр Рижак, пришедший около недели назад в Серые Камни из города Рамы. — Маги Сферы Огня и Сферы Бури… коих Сфер уже не существует… Чего они стоят против Серых? И против самого узурпатора?
Сэр Дужан повернулся к Эрлу. И сказал то, что было на устах у всех рыцарей:
— Ты должен просить Высокий Народ, чтобы они защитили наших воинов от магических атак. Битва еще не началась, а кровь уже льется. Люди гибнут один за другим. А для нас ценен сейчас каждый ратник.
Эрл ждал этого разговора. «Наверное, следовало давно открыть все, что я знаю, — подумал он. — Хотя… если под тобой разверзается земля и ты никак не можешь это остановить, — лучше тебе и вовсе ничего не знать об этом…» Горный рыцарь был спокоен насчет феодалов Серых Камней. Эти рыцари не дрогнут даже перед лицом неминуемой смерти. Но те, кто пришел в Предгорье из близлежащих городов, не внушали ему такого же безоговорочного доверия. Потому что первые отряды стали прибывать тогда, когда по всему Гаэлону разнеслась весть о том, что Эрлу явились эльфы.
— Мы заключили союз с Высоким Народом, — начал Эрл. — И Высокий Народ дал обещание сражаться на нашей стороне с беззаконным королем. Неужели вы думаете, что эльфы обманут?
— Никто и мысли такой не допускает, — сурово отрезал Дужан.
— Мы видели эльфов лишь издали, и видели лишь двоих, — сказал Рижак и посмотрел, словно ища поддержки, на Уриха. Тот кивнул в ответ. — Вести, которые ты распространял со своими войсками, говорили о том, что на твою… на нашу сторону встанет весь Высокий Народ…
Кое-кто из рыцарей Серых Камней зароптал.
— Рыцарь — не тот, кто ищет выгоды на той или иной стороне, — сказал за них за всех Дужан. — А тот, кто сражается во имя Чести, презирая смерть.
— Мы пришли сюда, чтобы сражаться и победить! — повысил голос Рижак. — Чтобы победить и освободить Гаэлон. А не затем, чтобы сложить здесь свои головы и головы своих людей!
— Дайте мне сказать! — выкрикнул Эрл. — Вы, сетующие на то, что вражеская магия ослабляет наше войско, не думаете, что раздоры ослабят его еще больше? Дайте мне сказать! Высокий Народ на нашей стороне. Когда грянет битва, вы увидите то, что так желаете увидеть. Но не раньше! Или вы хотите, чтобы эльфы жили в пещерах и походных шатрах вместе с людьми?!
Эрл выдержал небольшую паузу, во время которой никто не сказал ни слова.
— С Синих гор сюда идут гномы, — продолжил он. — Король Бхурзум, один из трех Великих Королей Маленького Народа, ведет к Серым Камням войско в две тысячи топоров.
— С Синих гор! — воскликнул граф сэр Астарк из города Ивы, первый, кто присоединился к Эрлу и рыцарям Серых Камней, сухой старик со сморщенным, как кулачок, каким-то колючим лицом. — Оттуда до нас более двух недель пути!
— Какая нам польза от этой орды карликов? — прорычал Урих и сплюнул. — Они явятся сюда, когда мясо с наших костей уже обглодают степные волки и лисицы. Две недели! Гномы с их коротенькими ножками плестись будут не две недели, а все три или четыре!
— Гномы с их коротенькими ножками идут тайными подземными ходами, — сказал Эрл, — они начали поход пять дней назад и будут здесь к ночи следующего дня.
Рыцари опять загомонили. Кто-то из феодалов Серых Камней довольно гоготнул.
— А теперь то, о чем вы меня спрашивали, — проговорил Эрл, и всякие разговоры тут же прекратились. — Аллиарий Рубиновый Мечник открыл мне, и я не намерен скрывать его слова: то, что вы называете магическими атаками, на самом деле таковым не является. Блуждающий Бог ступил в наш мир, обретя человеческую оболочку…
Тут Эрл снова ненадолго замолчал, но никто не спросил его, кого именно избрал Великий Чернолицый. И без того все было ясно…
— Константин… Ибас не применяет магию против нас, — говорил Эрл. — Пока… То, что происходит в лагере, — это воля Ибаса. Сознание Великого Чернолицего, соприкасаясь с нашим миром, изменяет мир. Аллиарий объяснял мне так: если бы Нэла Милостивая снизошла до земель смертных, на голых камнях распускались бы цветы и сны людей раскрашивались бы неземными чудесами. Но не Нэла, а Ибас явился к нам. Словно невидимые волны, воля Блуждающего Бога накатывает на Предгорье. Волна за волной…
Рыцари молчали. Только Урих едва слышно хрипнул:
— А как же эльфы?..
— Они как могут защищают нас от злой воли Блуждающего Бога, — сказал горный рыцарь. — То, что случается, — это… крохотные брызги от волн, брызги, которые все же пробиваются сквозь защиту.
«Зачем я рассказал им все это? — с досадой подумал Эрл, глядя на побелевшие лица Рижака, Уриха и Астарка. — Не нужно было этого делать!»
«Нет, нужно! — сказал он сам себе, внезапно озлясь на свою нерешительность. — Необходимо знать своего врага, чтобы победить».
— Как же мы будем сражаться… с Ибасом? — вяло и бесцветно проговорил Урих. — Он ведь… бог…
— В мире людей он находится в человеческом теле, — ответил Эрл. — Так сказал мне Аллиарий. Здесь он никогда не обретет свою истинную силу.
«А сейчас вы испытываете сильное желание убраться отсюда куда подальше, — подумал горный рыцарь о Рижаке, Урихе и Астарке. — И наверное, проклинаете себя за то, что по своей глупости оказались на этой, а не на противоположной стороне… Но пути обратно уже нет. Поздно…»
— Я уверен в победе, — твердо проговорил Эрл. — С нами Высокий Народ и с нами Маленький Народ. С нами маги Сферы Огня и Сферы Бури. С нами наша сила, которую дают нам наш Долг и Честь. Не позднее завтрашнего дня грянет великая битва. За все Шесть Королевств. За Гаэлон. За Серые Камни Огров. За наши дома и нашу свободу. За будущее.
«И за ее высочество принцессу Литию», — не размыкая губ, сказал он. И добавил вслух:
— Константина ждет здесь хороший прием. Его генералы и великие капитаны надолго запомнят это место… Если, конечно, кто-нибудь из них останется в живых. Я жду вас, сэры, на военный совет, который состоится сразу после завтрака.
Он начал спускаться вниз, к пещерам, в которых расположилась часть воинов. Там же нашли временное пристанище и маги, когда-то бежавшие из Дарбиона. Феодалы Серых Камней двинулись за ним, но, опередив их, вильнул догонять Эрла господин Гавэн.
— Не сердись, мальчик мой, на рыцарей, которые предпочли присоединиться к тебе, а не к Константину, — зашептал Гавэн на ухо Эрлу, поравнявшись с ним. — Это был сложный выбор. Ты не видел, а я видел, какой ужас наводит на людей воинство мага-узурпатора, идущее через весь Гаэлон. Сделать что-то против воли Константина — уже доблестный поступок.
— Ты не понимаешь, дядюшка, — с досадой мотнул головой горный рыцарь, — как ты можешь говорить такое?! Преступить клятву верности, принесенную своему королю, и служить его убийце — или исполнить свой Долг… Разве может быть в этом случае какой-то выбор?
— Каждый человек хочет жить, — вздохнул Гавэн. — И хочет, чтобы семья его обреталась в благополучии. Ты еще слишком молод, мой мальчик, чтобы так сурово судить людей…
Они шли мимо пещер, у которых готовили на кострах утреннюю еду воины и бывшие придворные маги. Последних теперь довольно трудно было отличить от обычных ратников. Традиционные одеяния с цветами Сфер давным-давно превратились в лохмотья, и маги сменили их на простую одежду из шкур, кожи и груботканого полотна. Разве что не все маги имели при себе оружие и, в отличие от буйно бородатых горцев, лица брили чисто…
«А ведь сэр Рижак был прав, — подумал вдруг Эрл, — сила этих магов значительно уступает силе Серых. Аррат мог бы кое-что противопоставить Серым, но Аррат ушел… А те, кто остались, могут лишь пугать безмозглых огров сверкающими шутихами…»
Сидящие у костров при виде проходящих мимо рыцарей поднялись на ноги для приветственного поклона. Все, кроме одного.
Это был Гариндат, бывший архимаг Дарбионской Сферы Бури, самый старый из Девяти членов Совета Ордена Королевских Магов… Тоже бывшего. Лет пятьдесят-шестьдесят назад он считался могущественнейшим магом Шести Королевств, но последние годы жизни в Дарбионском дворце удивлял придворных исключительно старческими чудачествами. Большинство были уверены, что древний старец попросту выжил из ума, но находились и такие, кто полагал, что Гариндата перестал интересовать мир людей и он предпочитал существовать в зыбком и диковинном мире своего сознания. Маги, бежавшие из Дарбиона, взяли Гариндата с собой, опасаясь за его жизнь. В Серых Камнях бывший архимаг окончательно перестал трезво воспринимать окружающую действительность и зачастую вел себя как пятилетний ребенок.
Сейчас он сидел на голой земле, скрестив грязные и худые босые ноги. Утренний ветерок, перемешанный со снежной крупой, трепал лохмотья его невероятно обветшавшей хламиды, но старик, казалось, не чувствовал холода. Гариндат рисовал в воздухе тонкими пальцами что-то диковинное и бессмысленно усмехался.
Когда Эрл проходил мимо него, из уха старика, прямо из нутряного пучка седых волос, выскользнула пышущая жаром красная саламандра. Взлетела на ближайший камень и плюнула крохотной искоркой в одного из ратников. Черная борода того мгновенно вспыхнула, и ратник заорал, вскакивая и сбивая пламя загрубелыми ладонями.
Ратники у костров заржали. Саламандра истаяла струйками красного пламени, а Гариндат тихонько захихикал — точно шалун-малолетка, довольный тем, что рассмешил взрослых.
Эрл остановился.
— Простите, сэр Эрл, — направился к нему молодой маг, за поясом котором тускло отсвечивал большой нож. — Господин Гариндат не совсем здоров, он…
— Все хорошо… Орри, — вспомнил горный рыцарь имя мага. — После завтрака состоится военный совет. Я хочу, чтобы трое из вас присутствовали на нем.
Он ждал великую силу, но пришла одуряющая муть, сковавшая тело и затмившая рассудок. Он чувствовал себя обманутым, покачиваясь в просторном паланкине, сквозь плотную ткань стен которого пробивались командные выкрики, топот тысяч и тысяч ног, лязг оружия и доспехов, вонь немытых тел и резкий неземной смрад множества демонов, ступавших рядом. Он чувствовал себя обманутым — в те моменты, когда мог чувствовать.
— Я сделал все, как ты велел… — шептал он тогда, сам не слыша своего шепота. — Ты обещал мне еще больше могущества, но отнял то, что было. Я недостаточно накормил тебя там, под Агаром? Но я следовал твоим велениям, я желал…
Внезапно все обрывалось. И слова, и мысли, и чувства — все. Он словно молниеносно умирал, и кто-то другой смотрел его глазами и говорил его ртом. А он погружался в зыбкое марево небытия, где не было ничего, где было нечем дышать, не на что смотреть и нечего чувствовать.
А потом вдруг — то ли в нем, то ли вне его (плавая в небытии, он сливался с бесцветным и беззвучным «ничто» так, что не осознавал собственного тела) — вспухала красная точка. И точка быстро и неровно росла, разбухала, превращаясь в шар косматого пламени. Этот шар становился — им, его жизнью и его миром. И все чувства, доступные человеку, вспыхивали в нем, словно вспоминая сами себя: любовь, страх, недоверие, ненависть, жалость, тоска, голод, отчаяние, смех, жажда, печаль… — все разом сливалось в тугой, обжигающий, пульсирующий ком. И так остро-невыносимо, так избыточно было это живое, что возвращался он в себя всегда с мучительным криком. Жадно хватая душный воздух внутри паланкина распяленным ртом, он дико смотрел вокруг, не веря в то, что видит, смаргивая, как слезы, приставшие к векам частички бесцветного небытия. Потом наваливался грохот железного потока, по течению которого, покачиваясь, несся паланкин, потом возвращались мысли и чувства. Но клубящаяся муть в его голове никуда не пропадала. Он знал, что это — ниточка, невидимая и неразрывная, прочно связывающая его с тем запредельным небытием, которое вот-вот снова поглотит его.
Он снова начинал взывать к тому, кто обманул его, — больше ничего он сделать не мог.
В один из периодов возвращения он почувствовал, что качка прекратилась. Паланкин прочно стоял на земле. В треугольник откинутого полога масляно светило умирающее солнце, и на фоне его тяжелого багрового диска темнело лицо генерала королевской гвардии сэра Гаера.
— Ваше величество, — почти неслышно проговорил-прошелестел Гаер. — Мы стали лагерем у Предгорья… Ваш шатер уже готов. Велеть перенести вас туда?
— В… паланкине… — сипло произнес он. — Нести…
— Как будет угодно вашему величеству, — сказал Гаер, но не задернул полога.
— Что еще? — выкрикнул он, чувствуя приближение очередного провала в ничто.
— Ваше состояние, ваше величество, вызывает у меня все большее опасение. Я взял на себя смелость, сколько возможно, скрывать вашу внезапную хворь, но сейчас, как мне кажется, это уже…
— Никаких… лекарей…
— Как будет угодно вашему величеству. И осмелюсь еще…
Тут генерал Гаер вздрогнул. Ему показалось, что лицо короля мгновенно покрылось трупной чернотой, закрывшиеся глаза ввалились, глазницы обозначились темными дырами и мертвецки оскалились желтые зубы. Но не успел генерал даже вскрикнуть, король снова открыл глаза.
— Начинайте… на рассвете… — услышал Гаер невнятное — так ребенок непослушным еще языком выговаривает взрослые слова. — И… не беспокойте меня… Пока я сам не подам вам знак.
Пожалуй, впервые в жизни генерал по-настоящему ужаснулся. Король смотрел прямо на него широко распахнутыми белыми глазами, в которых дрожали острые, нечеловечески-вертикальные зрачки.
Гаер отшатнулся от паланкина и пробормотал несколько приказаний ожидавшей его свите. Довольно скоро, впрочем, испуг отпустил его, сменившись суетой неотложных дел. Стратегия и тактика завтрашней битвы давно была разработана на нескольких военных советах, но непосредственная ее подготовка требовала еще многих усилий. Зашагав от паланкина, который уже подняли на плечи стражники, к шатрам своих военачальников, Гаер вдруг остановился и обернулся в сторону Предгорья, где на острых скалах развевались флаги с родовыми гербами рыцарей-мятежников. Какая-то точка появилась над скалами. Генерал сморгнул, и точек тут же стало много больше. Они очень быстро росли, и вскоре стало возможным различить громадных крылатых созданий, несущих на себе всадников. Создания эти снизились и закружились, лавируя меж острыми скальными пиками.
Гаер услышал изумленные и встревоженные вскрики вокруг себя. Королевские гвардейцы, наемные ратники и воины королевских вассалов завопили, тыча пальцами по направлению к Предгорью.
— Высокий Народ… — проговорил он, ни к кому не обращаясь.
Генерал оскалился, распрямив плечи. Близилась первая и главная в его жизни большая битва.
Кай выбрался из Леса Тысячи Клинков, когда Болото уже впитало серые утренние сумерки и скрывающий солнце туман там, наверху, налился желтоватым светом. До Змеиных Порослей оставалось совсем немного.
Болотник старался двигаться быстро, но и сил напрасно не тратил. Под ногами его потрескивали торфяные кочки. Изредка на пути попадались невысокие тощие деревца с бледными шарообразными кронами — из-за этих крон деревца очень похожи были на гигантские поганки с тонкими ножками. Дважды Кай проходил мимо чарусов — островков неожиданно яркой зеленой травки, среди которой нежно светились лепестки цветов. При ближайшем рассмотрении травка оказывалась густой ряской, совершенно скрывающей водную поверхность, а цветки — Кай отлично знал это — имели длинные стебли, уходящие далеко-далеко вниз. Только ступи на эту лужайку, так и влекущую прилечь отдохнуть, — и тут же ухнешь в грязевую лужу, у которой нет дна, — и тогда ничто тебя не спасет. Чем отчаяннее ты будешь биться, ты глубже будешь уходишь вниз. Тут уж все зависит от тебя: сразу впустить в легкие вонючую болотную воду или постараться замереть, не двигаться и отсрочить неминуемую смерть на долгие часы. Впрочем, чарусы представляли опасность только для новичков, незнакомых с азами выживания на любом болоте. Здесь, за Стеной, таких не было.
Пошел уже третий час с того момента, как Кай начал сегодняшний путь, и за все это время юный болотник ни разу не почуял ни одной Твари. А ведь Порог был уже близок. Действительно, за Стеной происходило что-то странное. Кай вспомнил осторожные слова Ранка о человеке, которого тот якобы видел в Красных Столбах.
Что это могло быть?
Помстилась ли Ранку человеческая фигура или?.. Или страшная неестественная одурь, заставляющая человека принимать сторону Тварей, дотянулась до Туманных Болот? Подумав об этом, Кай испытал мгновенный приступ абсолютно органического отвращения — как будто положил в рот кишащий червями кусок падали. Да не может такого быть! Никогда не может такого быть!
Но так было в Большом Мире. Тварь по своей природе не может стать человеком. А вот человек способен уподобиться Твари. И такая мерзкая гибкость делает человека еще более уродливым, жутким и опасным созданием, чем Тварь.
Кай даже остановился, пораженный этой мыслью. Как это?.. Те, кого он поклялся защищать и оберегать, они…
Но уже через мгновение болотник взял себя в руки и продолжил путь. Дурное сомнение он отсек решительно и поспешно, как садовник отсекает назойливый сорняк, зазмеившийся вокруг хрупкого цветочного стебля. Но, как и тот воображаемый садовник, Кай знал, что вредоносное щупальце не погибло. Что оно проклюнется снова.
Тем более эти тревожные мысли так нехорошо рифмовались с вопросами, которые Кай задавал Судиям в Крепости… Но сейчас нельзя было думать о таком. Впереди была битва. Впереди был враг, а в каком он выступит обличье, не имело ни малейшего значения.
Около двух часов болотник шел, стараясь не думать ни о чем, все свои ментальные силы обратив на то, чтобы видеть и слышать, что происходит вокруг. Но, как и прежде, ни одной Твари ему ни увидеть, ни услышать не удалось.
К полудню под ногами Кая захлюпала вода. Кочки, на которые он наступал, издавали теперь плачущий звук, будто болотник ступал по головам закопанных по шею невольников. Затем кочки и вовсе скрылись под водой, доходившей Каю почти до колена.
Он вошел в Змеиные Поросли. Насколько позволял разглядеть туман, на все четыре стороны расстилалась недвижная гладь темной воды, над которой поднималась зловонная плотная дымка.
Через несколько мгновений Кай замедлил шаг. Он услышал приближение живого существа, и это существо явно передвигалось на двух ногах, ступало неровно и спотыкливо; и размером не отличалось от человека среднего роста и среднего веса (прикидывая это, Кай механически сделал скидку на вес доспехов). В тумане — шагах в пятнадцати — замаячила темная фигура. Она двигалась прямо на болотника.
Кай расслабил пальцы, сжавшиеся на рукояти меча. И выпрямился.
Фигура, идущая ему навстречу, была вполне человеческая.
Рыцари Болотной Крепости называли таких бродунами.
Случалось, что болотники вынуждены были отступать, унося раненых, и не было у них возможности взять с собой тела погибших товарищей (правда, чаще всего брать с собой было просто нечего: клешни, клыки, когти и щупальца Тварей, дробя доспехи, рвали тела в кровавые ошметья). Случалось такое, что не было возможности взять с собой тела погибших и отдать их болотной пучине. Хотя Твари никогда не терзали людей, в которых не оставалось жизни, потому что такие люди не представляли для них опасности, но оставлять павших на поверхности земли не годилось. Магия чудовищ, приходящих из-за Порога, вновь поднимала мертвецов. И бродили они, слепо натыкаясь на деревья, спотыкаясь о кочки, падая и вновь неловко вставая, бродили по Болотам, немые и безмысленные… Трудно было поверить в то, что разум Тварей не имел ничего общего с человеческим, злую насмешку видели болотники в таком изощренном надругательстве над погибшими защитниками Крепости.
Бродун приблизился к Каю. Болотник узнал брата Араца… Вернее, того, кого когда-то звали этим именем. Лицо бродуна было меловым, крупные синие вены светились под белой кожей. Заплывшие кровью глаза смотрели в разные стороны. При ходьбе бродун сильно припадал на правую ногу, оторванную по щиколотку. Острый осколок ослепительно-белой кости глубоко вонзался в топкую землю, когда бродун делал шаг, но грязь почему-то к кости не липла.
Кай глубоко вдохнул и извлек из ножен меч. Подпустив бродуна ближе, он снес ему голову. Обезглавленный бродун сделал еще несколько шагов — Кай посторонился, пропуская его, — и ничком рухнул в грязь, продолжая конвульсивно дергать ногами, словно все еще шагал… Оттащить тело на топкое место было делом нескольких минут. Голову бродуна болотник положил под тело, чтобы она ушла в бездну наверняка.
Отдав последний долг брату-рыцарю, Кай продолжил путь.
Проанализировав рассказ Ранка, он обратил внимание на то, что Твари, уничтожившие дозор брата Равара, действовали не поодиночке и не согласуясь друг с другом, как обычно, а были явно управляемы единой чьей-то волей. Значит, лучший способ одержать победу — уничтожить то, что управляет ими.
Кай вспомнил о чудовище из-за Порога, в битве с которым погиб один из его первых учителей — брат Трури. Тварь эта звалась Хозяин Тумана: очень сильная и опасная сама по себе, она никогда не появлялась на Болоте одна. Магия, которой она обладала, позволяла ей вести с собой целую свору чудовищ менее сильных. Но атака Хозяина Тумана и его своры ничем не отличалась от атаки стаи Тварей. Хозяин Тумана никак не руководил действием монстров, приходящих с ним. В случае же с дозором брата Равара было нечто совершенно иное…
Едва ощутимая вибрация тронула почву в полусотне шагов к западу от Кая, гладь темной воды исказилась паутиной ряби — это прошел под землей Секущий Ползень.
«Не все Твари подчиняются неведомой воле, — подумал Кай. — Вот Секущий Ползень, к примеру… Или Безглазый Стрелок», — припомнил он.
Дальше Кай двигался медленнее, но не останавливался. Ему не нужно было останавливаться, чтобы видеть и слышать происходящее вокруг.
Вдалеке что-то колыхнуло темную воду Змеиных Порослей. Чуть заметные волны толкнулись в колени болотника. А через несколько шагов Кай услышал тонкое посвистывание, по которому сразу узнал Рогатого Змея. Вскоре из клубов тумана, на уровне человеческого роста, соткалась приплюснутая чешуйчатая башка: три изогнутых рога покачивались на ней — два больших по обе стороны черепа, один, поменьше, между узких, мрачно поблескивающих темным золотом глазок. Длинное змеиное тулово, покрытое безобразными клочковатыми перьями, совершенно бесшумно скользило под водой.
Тварь почуяла болотника позже, чем болотник почуял Тварь. Кай не удивился, когда Рогатый Змей дернулся в сторону, плеснул изгибами мощного хвоста и устремился прочь. Болотник ринулся к чудищу, но, пробежав по колено в воде несколько шагов, остановился. Не потому что ему было трудно бежать, а потому что уже успел засечь направление, в котором удирала Тварь.
Кай пошел дальше — не следом за Рогатым Змеем, а сильно забирая вправо. Примерно через час уровень воды под его ногами заметно снизился, а слева затемнели сквозь белесые полосы вечного тумана багрово-коричневые каменные пики. Здесь, на границе Красных Столбов, Тварей болотник не слышал. А это значило, что он идет в правильном направлении.
В этой части Туманных Болот Кай никогда не бывал. Грязь здесь была скользкая и комкастая — словно толстый слой черного мыла покрывал землю. Грязь не хранила следы, оттиск подошвы болотника тут же рассасывался. Кое-где торчали пучки ярко-алой травы; казалось, сломи сочный стебель, и из разлома непременно брызнет горячая кровь… То и дело приходилось обходить глубокие, но недлинные извилистые низины, на дне которых масляно темнела гнилая вода, источающая резкий запах, от которого тут же начинала кружиться голова и щипало в глазах. Кай не рисковал спускаться в низины, чтобы пересечь их: явственной опасностью веяло от этих низин. Красные Столбы, по расчетам Кая, по-прежнему тянулись по левую руку.
А потом исчезли пучки алой травы, земля стала ровной — и вдруг необъяснимо стемнело, хотя до вечерних сумерек оставалось не менее двух часов. Вернее, даже не стемнело — как-то тускло стало вокруг.
Кай явственно почувствовал, что оказался в каком-то особом месте. Он остановился.
Странно здесь было. Туман стоял неподвижно и походил на сгустившийся воздух. Было темно и тускло, но не как на открытом пространстве, а как в комнате без окон.
Он снова тронулся в путь. И чем дальше шел Кай, тем чаще стали попадаться ему невысокие деревца с ровными голыми стволами. Безлиственные ветви росли из самой вершины и загибались книзу, как прутья, — под тяжестью диковинных округлых плодов, светящихся зыбким светом, похожим на свет гнилушек. Приходилось только гадать, какими эти деревья были до того, как дыхание чужого мира изменило их. Кай осторожно приблизился к одному из таких деревьев, стараясь рассмотреть получше. Округлый плод взорвался совершенно неожиданно, не раздуваясь и не упреждая каким-либо звуком — просто лопнул едкой слизью. Болотник успел уберечь лицо, прикрыв прорези в забрале защищенными латными перчатками руками; слизь, которой оказалось необъяснимо много, окатила Кая с ног до головы. Слизь зашипела на его черных доспехах, и тут же с плеч болотника упал груз дорожного мешка — от ремней, удерживающих мешок, остались только черные, будто обугленные, обрывки. Сильно пострадал к тому же и плащ, укрепленный под ремнями мешка, сам мешок и припасы в нем. Но хуже всего было то, что слизь сожгла почти все амулеты, висевшие на запястьях и на груди болотника, и поясную сумку. Ничего из снадобий и зелий, лежавших в сумке, спасти не удалось. Рыцарь пересчитал уцелевшие амулеты. Их оказалось всего пять. Быстрая Кровь, Ветряные Струи, Абсолютное Молчание, Черный Посох, Тугие Жилы… Сам пояс, сделанный из шкуры Дохлого Шатуна, почти не пострадал — только почернел. Не пострадали и метательные ножи, висевшие на поясе.
Кай решил сделать недолгий привал, чтобы поесть и передохнуть.
Только принявшись за еду, он вдруг почувствовал, что зверски проголодался — так, будто не ел по меньшей мере сутки. Фляга с водой, наполовину полная, слава богам, уцелела, как и меньшая часть продуктов. Глотнув из фляги, юный болотник ощутил, что в утробу его не упало ни капли — пересохшая гортань целиком впитала всю влагу. Каю пришлось выпить почти весь свой запас воды, чтобы утихомирить разбушевавшуюся вдруг жажду…
— Странно… — проговорил вслух Кай, прислушиваясь к ощущениям.
На него явно что-то действовало — какая-то магия, источником которой могли быть эти жутковато светящиеся деревца… Или эта едкая слизь… Или само это тусклое пространство.
Удивительно, почему он никогда не слышал об этом месте. Все земли, лежащие за Стеной, были давным-давно изучены многими поколениями болотников — даже территории, располагавшиеся в непосредственной близости от Порога…
Из черных обугленных обрывков мешка и плаща Кай наскоро соорудил совсем небольшой узелок, который с помощью скрученных в жгут полос ткани закрепил на плече. В узелок болотник поместил флягу, на дне которой еще плескалась вода, несколько лепешек и кусок сушеного мяса — все, что у него осталось.
После еды он не взбодрился, а, наоборот, отяжелел. Глаза его закрывались сами собой, свинцовая усталость переполняла тело. Кай улегся прямо на землю.
Сначала он положил себе отдохнуть не более двух часов, а после этого начать двигаться к Красным Столбам. Он покинет это странное место и войдет в Красные Столбы не со стороны Крепости, а со стороны Порога… Исходя из того, что действия Тварей подчинены чьей-то воле, направляющей орды чудищ так, чтобы они наносили людям максимальный урон, логично было бы предположить: нечто, управляющее Тварями, ощущает врага, атакующего с определенного направления. Следовательно, угрозу с направления противоположного это нечто вряд ли ожидает.
Но собственное состояние по-настоящему тревожило болотника. Он только что поел и выпил воды, но чувство сытости пропало почти мгновенно, и Кай опять ощутил сильную жажду. А несколько мгновений спустя понял, что его снова мучает отчаянный голод. Ни о каком отдыхе уже не могло быть и речи. Нужно было как можно скорее убираться отсюда…
Болотник с трудом оторвал голову от земли и сел. Осмотревшись по сторонам, он вдруг понял, что никак не может сообразить — какое сейчас время суток. Казалось, что с того момента, как он оставил позади себя Змеиные Поросли, прошло много-много часов. Пропитанный туманом сумрак не пропускал к земле свет звезд, и ничего в этом мраке не было видно, кроме смертоносных плодов, испускавших призрачный свет.
Он поднялся на ноги. Голова кружилась, и все тело гудело, словно после тяжелого и долгого боя.
Кай сделал шаг и… остановился.
Ему вдруг стало ясно: он не имеет ни малейшего понятия — в какой стороне располагаются Красные Столбы, в каком направлении он шел до своего привала и в каком направлении ему двигаться дальше. Все вокруг было совершенно одинаково. Он осмотрелся как можно тщательнее, ища хоть какой-то ориентир, но взгляд его скользил по местности, как по льду, не имея ничего, за что можно было зацепиться.
Припомнив древнюю поговорку жителей Туманных Болот: если перед тобой стоит неразрешимая задача, измени что-нибудь и взгляни на нее снова, — Кай просто пошел вперед, избрав первое попавшееся направление. В самом деле, стоя на одном месте, ничего не добьешься…
Он пытался двигаться строго по прямой, но, не имея ориентиров, делать это было практически невозможно. Через некоторое время (четверть часа? два часа?) Кай остановился. Ноги подкашивались от голода. Жажда стянула горло обжигающей коркой. Но остановился он не из-за этого. Прямо перед ним на земле, едва видимые в призрачном свете плодов-гнилушек, лежали обгорелые обрывки его мешка, плаща и сумки. Он вернулся на место своего привала.
Кай замер, покачиваясь от слабости. Он не рисковал усесться передохнуть, потому что не без основания предполагал, что подняться будет крайне трудно. Он не рисковал трогать скудные свои припасы воды и пищи, потому что знал: насытиться и умерить жажду ему удастся лишь на короткое время (если в этом диком месте вообще существует время в привычном своем понимании). Он уяснил, что накрепко заперт в этой ловушке.
В такую ловушку за Стеной Кай попал впервые. Но он знал, что на Туманных Болотах близ Порога часто происходит нечто необъяснимое. В точке соприкосновения двух миров слои чуждых пространств накладываются один на другой, создавая странные и непонятные эффекты. Случалось такое, что в дальних походах к Порогу с целью поиска и уничтожения гнезд Тварей дозоры попадали в некий пространственно-временной мешок. И, проблуждав там всего несколько часов, неожиданно выходили в месте, находившемся в нескольких днях пути от участка Болота, где были до того, как в этот мешок попали. Или наоборот: по какой-то причине оторвавшийся от товарищей рыцарь бесследно исчезал на короткое время, а затем его подбирали — измученного, исхудавшего и полуживого, часто ничего не помнившего, словно он провел в одиночестве многие дни. А случалось и такое, что целые дозоры попросту не возвращались в Крепость…
Кай чувствовал голод и жажду, но не чувствовал страха. Он определил цель — покинуть это места и войти в Красные Столбы со стороны Порога. Осталось только достичь этой цели.
— Если перед тобой стоит неразрешимая задача, измени что-нибудь и взгляни на нее снова, — прошептал Кай, ощущая боль в пересохших и растрескавшихся губах.
Он позволил себе глотнуть немного воды и съесть небольшой кусок лепешки. После этого опять тронулся с места. Но на этот раз рыцарь старался держаться не прямо, а намеренно резко менял направление через каждый десяток шагов. Жажда, голод и свинцовая усталость снова нахлынули на него, вызвав головокружение и тошноту. Какое-то время Кай боролся с искушением применить Быструю Кровь, но все же решил пока не трогать этот амулет. Он был почти уверен, что действие Крови оживит его всего на пару минут. А потом станет только хуже.
Он петлял между освещенными мерцанием плодов-гнилушек деревьями, только несколько раз остановившись, чтобы передохнуть. А потом вдруг заметил, что такая манера передвижения принесла свои результаты — однообразный ландшафт изменился. Какая-то темная груда виднелась неподалеку. Приблизившись, Кай понял, что это такое.
Четыре человеческих тела в потемневших от времени, но неповрежденных доспехах лежали друг подле друга. Склонившись над трупами, Кай один за другим поднял четыре забрала. Затем некоторое время рассматривал неподвижные лица, обтянутые высохшей и истончавшей, как пергамент, кожей. Он осторожно притронулся пальцем ко лбу одного из мертвецов. С негромким треском палец провалился внутрь мертвого черепа, и лоскуты кожи, словно хрупкие хлопья пепла, осели на землю. Лицо мертвеца поползло мгновенными трещинами и рассыпалось в прах.
Кай выпрямился. Лица умерших здесь болотников были ему незнакомы. Сколько лет… или десятилетий… или даже веков пролежали они здесь?
Не имело смысла искать под доспехами мертвецов провизию, воду или амулеты, могущие придать сил измученному организму. Поэтому Кай пошел дальше. О том, ждет ли и его такая же участь, он не думал. Покуда у него оставалась возможность идти, он должен был идти.
Генерал королевской гвардии сэр Гаер осадил коня. Уголком алого плаща промокнул вспотевший лоб. Один из оруженосцев подал генералу шлем, но Гаер отмахнулся — холодный ветер приятно освежал разгоряченное лицо, и генералу очень не хотелось сейчас тяжелить голову железом. Он только что объезжал выстроенные для наступления войска, обращаясь к каждому отряду с вдохновенной речью, и солдаты короля должны были видеть лицо своего генерала. Гаер не готовил речь заранее; слова, долженствующие вдохнуть в сердца солдат отвагу, рождались у него в голове сами собой. Он и не думал раньше, что способен говорить так цветисто и долго… Это все-таки была первая его настоящая война…
Генерал оглянулся: позади него гарцевали два всадника с королевскими знаменами на длинных древках. Гаер крикнул оруженосцам, чтобы ему подали вина, и в ожидании кубка приподнялся на стременах, оглядывая лагерь.
Надо было взлететь высоко в небо, чтобы суметь окинуть огромный лагерь одним взглядом. Шатры и телеги занимали почти половину расстилавшейся у Предгорья долины — несколько деревень без труда уместилось бы на пространстве, занимаемом лагерем. От дыма множества костров прозрачный холодный воздух потемнел, слоистые дымные хвосты полосовали небо.
— Сэр Гаер, — услышал генерал рядом с собой скрипучий голос.
Хоть и негромок был этот голос, но прозвучал он так неожиданно отчетливо, что Гаер вздрогнул. Высокий и худой мужчина в сером балахоне и островерхом колпаке, расписанном диковинными знаками, который появился у стремени генеральского скакуна бесшумно и незаметно, — Гаер не видел, как он приближался.
Генерал опустил взгляд в тусклое лицо, на котором самым выразительным был черный знак на лбу: условно начерченное око с нечеловеческим вертикальным узким зрачком — такие же знаки и такое же одеяние носили все члены Ордена Королевских Магов. Орден насчитывал около полусотни человек и, строго говоря, орденом вовсе не являлся. Гаер знал, что даже подобия иерархии среди королевских магов не было. Они попросту все, как один, подчинялись его величеству — и больше никому. Никто никогда не слышал, чтобы Константин отдавал приказы своим магам — пусть даже взглядом или подавая какие-то знаки. Они слушались его, словно невидимые, но невероятно прочные нити связывали их. Серые (как стали называть их при дворе из-за цвета балахонов) держались обособленно, почти никогда не покидая отведенные им комнаты. И никто, кроме них и его величества Константина, порога тех комнат не переступал. Тайные знания, переданные им королем-магом, воздвигли между Серыми и всеми прочими глухие стены пугающей силы. Гаер даже не знал имени никого из Серых. Более того, он не различал их по лицам, ему казалось (и, кстати, не ему одному), что королевские маги, отличаясь от других людей, не отличаются друг от друга. Будто неведомые темные ритуалы выжгли в них ту область сущности, что делает каждого человека неповторимым. А измененный внутренний мир изменил и облик…
— Сэр Гаер, — проговорил Серый, — я пришел, чтобы узнать условный сигнал, который оповестит нас о том, что пришла пора вступать в битву.
Генералу Гаеру вдруг показалось, что в медленном и холодном взгляде Серого сквозило равнодушное презрение. И генерал подумал еще о том, что это презрение адресовано не ему лично, а всем людям, кто не носит на лбу знак Огненного Ока Блуждающего Бога. Как и всегда, когда он оказывался лицом к лицу с одним из Серых, Гаера пробрала дрожь.
— Турий рог пропоет дважды, — сказал генерал. — Тогда вы сниметесь с места и закрепитесь на тех валунах. — Генерал указал рукой на белевшие вдали громадные камни, рассыпанные по долине, точно громадные сахарные головы. — Но помните: вы не должны вступать в битву до тех пор, пока не покажутся эльфы.
Маг никак не отреагировал на эти слова.
— Высокий Народ — вот ваша добыча. — Голос Гаера зазвучал тверже, когда он заговорил о том, в чем, как он сам разумел, разбирался лучше кого-либо другого. — Людям не справиться с эльфами, люди должны сражаться с людьми… Не тратьте свои силы на уничтожение этих диких горцев, мои гвардейцы разгонят их с великой легкостью, если те вздумают высунуть свои носы за пределы укреплений. Помните: вам нельзя ни в коем случае вступать в битву прежде, чем дадут о себе знать эльфы. Они — самый серьезный противник. Не стоит тратить силы на более слабых врагов.
— Издали, — скрипуче проговорил Серый маг, — и дракон покажется вороной.
— Как? — нахмурился генерал, после отдачи приказа привыкший слышать подтверждение тому, что его поняли. — Чего?
— А что ты будешь делать, генерал, — задал свой вопрос маг, — когда мятежники ударят тебя магией?
Гаер посмотрел в лицо Серому, но, уколовшись о его холодный взгляд, отвел глаза.
— Среди тех магов Сфер, что бежали из Дарбиона в Серые Камни, вряд ли найдется хотя бы один стоящий… кудесник, — сказал он. — Почти все, практиковавшие боевую магию, теперь среди вас. И ты знаешь это.
— Знание — жуткая вещь, — ответил на это Серый. — Сила его велика, но когда оно обманывает, то обращает эту силу против тебя.
— Что? — снова нахмурился генерал.
Серый и на этот раз не соизволил объясниться. Лицо мага оставалось неподвижным, но Гаеру показалось, что он усмехнулся.
Генерал почувствовал рядом с собой движение — и обернулся, чтобы взять у оруженосца кубок с вином. Когда он выпрямился в седле с кубком в руках, мага в сером балахоне уже не было на том месте, где он только что стоял.
Генерал передернул плечами, лязгнув наплечниками доспеха. Пробормотав то ли ругательство, то ли слова заговора, отгоняющего нечисть, он в несколько длинных глотков выпил вино и отшвырнул пустой кубок, нимало не заботясь о том, куда он упадет. К Гаеру подъехал закованный в полный доспех рыцарь с тремя золотыми соколами на щите. Лязгнуло, поднявшись, забрало и открыло разгоряченное молодое, безбородое лицо. Глаза гвардейского генерала потеплели, когда он увидел юношу.
— Все готово, сэр Гаер, — выпалил подъехавший. — Осталось только отдать приказ.
— Это будет великая битва, сэр Томас, — сказал генерал, с удовольствием глядя на юного рыцаря. — Знаешь, мне даже жаль, что враг так малочислен… Все закончится очень быстро.
— Мы не знаем точно, сколько воинов у противника, милорд, — проговорил сэр Томас. — Да и помимо других рыцарей там, на скалах Предгорья, сэр Эрл Сантальский, рыцарь Братства Порога. Ратники… в особенности ополченцы, говорят о том, какие свирепые и опытные воины эти горцы. И… Высокий Народ встал на их сторону. Это дурной знак, милорд. Боюсь, что битва окажется не такой уж и легкой…
Генерал принял от оруженосца шлем с пышным плюмажем.
— Не след благородному рыцарю слушать грязное мужичье, сэр Томас, мальчик мой, — сказал он. — Победа зависит не только от навыков и числа сражающихся, а главным образом, от таланта и отваги полководцев. Победа куется здесь… — свободной рукой постучал Гаер себя по лбу. — А армии — это только инструмент того, кто ведет их за собой. Уясни это себе хорошенько. Тебе ведь тоже предстоит когда-нибудь стать генералом королевской гвардии.
В том, что юный сэр Томас когда-нибудь займет его место, генерал Гаер не сомневался. Томас был единственным его сыном. У Томаса имелись еще четыре младших сестры, но вряд ли Гаер часто вспоминал об их существовании. Равнодушный к женщинам, генерал тем не менее женился очень рано. И женился не по любви, не ради приданого и не с целью породниться с влиятельной в Дарбионе семьей. В будущей супруге его привлекало только то, что в роду ее были доблестные рыцари, чье жизнеописание вошло в исторические хроники Гаэлона. После рождения сына генерал полностью охладел к семейной жизни вообще и к супруге в частности.
Сэр Гаер надел шлем и в следующее мгновение уже летел, пришпоривая скакуна, туда, где тянулись длинные ряды воинов, готовящихся идти в атаку. Знаменосцы едва поспевали за ним — туго гудел воздух, рассекаемый древками, на которых трепетали знамена.
Прошло менее четверти часа — и наступление началось.
Визг и вой труб всколыхнул небо. От боя полусотни барабанов вздрагивала земля, и казалось, что где-то в ее недрах проснулось громадное сердце, проснулось и упруго и тяжко запульсировало.
Королевское войско двинулось к Предгорью. Впереди шли три больших гвардейских отряда, каждый численностью по сто семьдесят семь ратников. Три тяжеловооруженных конных рыцаря — великие капитаны: сэр Томас, сэр Авар и сэр Ансельм — вели гвардейцев, и с каждым из рыцарей следовали три оруженосца. Флаги — двухконечные с королевским гербом и треугольные с родовыми гербами рыцарей — развевались на длинных пиках великих капитанов. За гвардейскими отрядами шли вассалы его величества со своими ратниками, среди которых отдельно двигались около сотни лучников и арбалетчиков. Всего же отряды вассалов насчитывали более пятисот воинов. Следом за ними катилась лавина ополченцев — около семисот человек, — вооруженных мечами, тяжелыми копьями, топорами и булавами. Многие несли с собой лестницы, ибо именно ополчению предстояло штурмовать скальные укрепления мятежников. Ополченцев вели гвардейские капитаны, двигавшиеся кто верхом, а кто пешим ходом.
Генерал Гаер во главе отряда из десяти конных гвардейцев шел по левому флангу. За генералом неотступно следовал трубач, по нагрудной доспешной пластине которого побрякивали шесть различных рогов.
Спустя около получаса вслед основной части двинулась резервная часть королевского воинства: пять отрядов гвардейцев численностью по сто мечей каждый и несколько королевских вассалов со своими ратниками. Генерал Гаер не намерен был делиться победой с кем-то еще. К тому же, по дальновидному его рассуждению, пространство под скалами, на которых засели мятежники, не позволяло с должным удобством расположиться большому количеству воинов. Резервной части приказано было остановиться на подступах к Предгорью, на голой равнине, и не вступать в бой до тех пор, пока им не подадут условный сигнал.
Заклинателей и их демонов решено было также не вводить в битву с мятежниками Серых Камней — по крайней мере, пока. Ведь впереди предстояла еще осада Болотной Крепости Порога, где укрылась от его величества Константина Великого принцесса Лития, дочь старого Ганелона Милостивого. А сэр Гаер прекрасно помнил тот кровавый переполох, который устроил в Дарбионском королевском дворце один-единственный рыцарь-болотник, и отдавал себе отчет, на что способны несколько сотен таких же запредельных бойцов…
Больше двух часов сапоги ратников и копыта рыцарских коней дробили мерзлую землю равнины, а вой труб и грохот барабанов сотрясали небо. И когда солнце встало в зените, первые ряды королевского воинства вплотную подошли к Предгорью, уже ступили туда, где равнина была усеяна большими валунами, обломками скал, давным-давно скатившимися со склонов и вросшими в землю. Тогда трубач, подчиняясь взгляду генерала Гаера, поднял турий рог и протрубил дважды.
Мощный рев двумя ударами пробил колыхавшуюся над войском звуковую тучу, как тяжелое острие копья пробивает звериную шкуру. И тотчас над равниной взмыли Смрадокрылы, на каждом из которых в длинных седлах, крепящихся к туловам демонов сложной системой ремней, сидели по три Серых мага.
Несколькими взмахами чудовищных перепончатых крыльев Смрадокрылы одолели то расстояние, которое люди прошли за два часа. Закружились над войском, швыряя лохматые тени на сияющие шлемы и острия копий, и расселись обочь человеческого потока на белые валуны, точно гигантские стервятники на черепа века тому назад почивших исполинов.
Надвинулись скалы Предгорья, закрыв собою полнеба. Теперь можно было разглядеть, как под флагами с родовыми гербами мятежных рыцарей громоздятся наваленные из тяжелых булыжников стены; можно было увидеть, что тропы, ведущие наверх, наглухо заперты огромными камнями.
Под ногами воинов захрустел гравий; валуны и скальные обломки высились теперь так часто, что отрядам надобно было разбивать ряды, чтобы проходить между ними. Генерал Гаер обнажил в улыбке белые крупные зубы. По его приказу трубач подал знак — и три больших гвардейских отряда разделились на девять малых, имеющих своих капитанов, которые обязаны были согласовывать передвижение таким образом, чтобы не отдаляться друг от друга. Кроме того, вперед были высланы трое всадников — исследовать местность на предмет возможной засады. Разведка производилась и ночью, лазутчики подобрались вплотную к Предгорью и, ничего подозрительного среди валунов не обнаружив, к утру вернулись обратно в лагерь. Да глупо было даже предполагать, что мятежники осмелятся покинуть свои укрепления… Эльфы — вот кого следует опасаться. Гаер посмотрел на вершины скал, упирающиеся в небо. Туда, где расположились эльфы со своими горгульями…
Генерал поравнялся с первыми рядами ратников. Сейчас он подойдет на такое расстояние, что мятежники смогут расслышать его голос. В голове Гаера пенным вином забродили слова, какие он выкрикнет изменникам престола. Он будет настолько милостив, что предложит мятежным рыцарям сдаться, пообещав сохранить жизнь. Не всем, конечно, — сэр Эрл, зачинщик, должен быть казнен на Поле Плах в Дарбионе… И простых ратников, безусловно, необходимо наказать — к примеру, вздернуть каждого десятого. Ну и феодалы Серых Камней Огров — эти дикари обязаны ответить за гибель на своих землях королевских магов…
Вряд ли, конечно, осажденные сдадутся без боя. Но это и лучше. Пускай они проорут что-нибудь дерзкое, а может быть, в качестве ответа пустят стрелу. Да пусть даже они и не услышат Гаера. Генерал ни за что не откажется оттого, чтобы произнести речь. Потому что придворные историки наверняка запишут ее, когда будут составлять для будущих поколений жизнеописание славного военачальника сэра Гаера, генерала королевской гвардии.
Да, он скажет речь… А потом гвардейские отряды подойдут к скальным стенам и займут оборонительную позицию, сомкнув ряды и подняв щиты так, чтобы сыплющиеся со стен стрелы и арбалетные болты не могли повредить им. А затем подоспеют лучники и через узкие прогалы меж краями щитов откроют стрельбу по осажденным, если те вознамерятся защищать завалы врукопашную! А потом по узким коридорам между гвардейскими отрядами с лестницами и топорами хлынут ополченцы. Сначала мужичье освободит проходы по тропам. А потом ринется вверх, к укреплениям на скальных стенах. Против такой всесокрушающей волны никакие укрепления не устоят. А когда укрепления рухнут, настанет черед войти в логовище мятежников доблестным гвардейцам…
Безусловно, добрая половина мужичков-ополченцев сложит свои головы в этих скалах, но так ведь придворные хроникеры потери будут считать по павшим гвардейцам и ратникам королевских вассалов…
Гаер оглянулся назад и поднял руку — море человеческих тел, закованных в железо, ощетиненных клинками и копьями; море, над которым белели вершины валунов, человеческое море, захлестнувшее Предгорье, колыхнулось и замерло. Смолкли трубы и барабаны. Тысячи глаз уставились на восседавшего в седле генерала. Сердце Гаера сладостно заныло — какое прекрасное зрелище! И как долго он шел к этому моменту!
Генерал развернул скакуна, чтобы, в окружении своих телохранителей, направиться к скальным стенам, на которых высились укрепления. Уже можно было рассмотреть, как на этих укреплениях мелькают головы мятежников. Гаер со своими рыцарями проехал только несколько шагов — дальше шел крутой подъем, и коням было трудно взбираться на него.
Сэр Гаер снова бросил взгляд на огромные камни, запиравшие тропы, ведущие наверх между отвесными скальными стенами.
«Неплохо, — усмехнулся он про себя. — Поистине, крайне глупо было бы полагать, что мятежники решатся сражаться под скалами… Вон как закупорили все ходы наверх! Но это вас не спасет, голубчики. По камешку расшвыряем эти завалы и проберемся к укреплениям, а дальше… Дальше будет просто».
— Сэр Эрл! — подняв забрало, выкрикнул генерал, особо не надеясь на то, что мятежный рыцарь его слышит. — Это я, генерал королевской гвардии сэр Гаер, говорю с вами! Именем его величества короля Гаэлона Константина Великого я требую, чтобы вы покинули свое укрытие и спустились ко мне! В таком случае я даю вам слово чести, что жизнь ваша будет сохранена до того момента, как суд его величества не решит вашу дальнейшую участь…
Генерал кричал недолго. Укрепления безмолвствовали, и распинаться далее выглядело бы глупо. С видом человека, выполнившего свой долг, Гаер опустил забрало и дал знак рыцарям отходить.
— Что ж, — проговорил он, обращаясь к тому, кто ехал рядом с ним. — Я сделал все, что мог. Теперь сэру Эрлу остается надеяться только на помощь богов…
«Хорошая фраза, — привычно подумал генерал. — Она вполне достойна того, чтобы остаться в хрониках…»
Он кивнул трубачу. Ожидавший этого сигнала трубач поднял рог. Гулкий рев оповестил великих капитанов о том, что пришла пора занимать оборонительную позицию, выстроив ряды гвардейцев таким образом, чтобы остались коридоры, по которым поведут к заваленным тропам ополченцев. Это построение было гордостью генерала Гаера — как только ополченцы пройдут, ряды быстро и намертво сомкнутся; операцию эту капитаны отработали с гвардейцами тщательно.
Отряды королевской гвардии двинулись вперед.
И тогда-то полязгивающее железом безмолвие пронзили испуганные крики, которые мгновение спустя сменились далекими воплями боли, предсмертными вскриками и — истошным визгом. Это очень страшно, когда визжат мужчины. Генерал сэр Гаер ни разу не слышал ничего подобного…
Равв, стиснутый со всех сторон воняющими потом телами прочих ополченцев, успевал только переставлять ноги. Надо было еще смотреть под эти ноги — упаси боги споткнуться, тогда наверняка затопчут свои же, — но следить, куда идет, он не имел никакой возможности. Тяжелый топор Равв прижимал к груди, а в груди все проворачивался и проворачивался ледяной жернов страха. Ему еще никогда не приходилось сражаться (пьяные драки в городских трактирах — не в счет). А говорят, ратники Серых Камней — воины свирепые, куда там до них даже королевским гвардейцам, привыкшим драться только друг с другом во время учений и на специально затупленных для этого мечах. Да и еще многочисленными отрядами гонять разбойничьи шайки по лесам и глухим дорогам… А ратники Серых Камней не какие-нибудь там воришки с ножичками за голенищами. Ратники Серых Камней веками бились с полчищами диких огров, отстаивая свое право на жизнь в суровых этих горах… Да, туго придется деревенским и городским мужичкам в грядущей сече! Недаром шептались за вечерним костром: на этой равнине, под Предгорьем расстилающейся, гномьих колодцев — видимо-невидимо. Нехорошее место эта равнина…
Чтобы отвязаться от мрачных дум, Равв последовательно пробормотал молитвы Нэле Милостивой и Вайару Светоносному. Затем, поколебавшись, вознес Андару Громобою мольбу о сохранении собственной жизни. Громобой, суровый бог войны и воинов, малодушных, конечно, не жаловал; но Равв исходил из того определения, что именно Андар решает, кому после этой битвы остаться на грешной земле, а кому — пополнить небесное воинство. «Ну зачем тебе, Повелитель Кровавого Молота, никчемный гончар? Не будет ли лучше взять вместо меня какого-нибудь опытного вояку?» — закончил свою беседу с богом Равв.
В толкотне мелькали перед глазами Равва пунцовые потные рожи, всклокоченные бороды — черные, рыжие, светлые и седые… Но постепенно стало маленько свободнее — орда ополченцев растянулась, хоть гвардейские капитаны, которых, к их несчастью, прикрепили командовать бестолковым мужичьем, и орали: «Не растягиваться!.. В ряды по пятеро!» А когда войско достигло того места, где из земли торчали громадные белые валуны, Равв уже мог позволить себе такую роскошь, как начать перекрикиваться с идущим рядом дюжим мужиком, тащившим на плече здоровенную дубину, утыканную мощными ржавыми гвоздями. На мужике поверх косматой куртки из овчины красовался измятый нагрудник, в двух местах пробитый, вероятно, «вороньим клювом» — молотом с треугольным шипом, предназначенным специально для того, чтобы прошибать доспехи… А на буйноволосой голове торчал остроконечный шлем, сбоку проломленный могучим ударом топора. У Равва же, кроме заплатанной кожаной куртки, никакой другой защиты не было.
— Земляк! — крикнул Равв мужику, заглушая грохот барабанов и вой труб. — Ты это… Где прибарахлился-то?
Мужик в ответ пробурчал что-то невнятное, с неудовольствием скосив на Равва глаза.
«Дядя — верзила тот еще, — подумал тщедушный Равв, — надо будет держаться к нему поближе, когда начнется…»
— А здоровьишком-то тебя боги не обидели, земляк! — льстиво воскликнул Равв, подпрыгивая возле мужика. — Тебе бы в гвардию податься, там уж капитаном бы стал давно! Жалованье серебром получал бы!
Верзила на это и вовсе ничего не сказал.
— Я бы на месте господ капитанов этаким великанам, как ты, вдвое заплатил бы, — продолжал развивать свою мысль Равв. — Небось по охоте пошел в королевское воинство-то? Меня-то за шиворот загребли, потому как вовремя деру дать не успел. Оно конечно… вон… топор дали, а доспехов никаких не досталось. Сначала говорили, что ростом, мол, не вышел, а потом сказали: все, браток, кончились…
— Отвянь, дурень липучий! — мощно рявкнул верзила и демонстративно переложил свою дубину с одного плеча на другое.
Равв, которого короткий этот разговор ненадолго отвлек от сосущего предощущения скорой битвы, покрутил головой в поисках нового собеседника и вдруг увидел соседа Ната, с которым вот уж лет двадцать прожил в одном переулке в славном городе Дарбионе. За эти двадцать лет Равв привык люто ненавидеть Ната, подозревая (надо сказать, небеспочвенно) в преступной связи с собственной женой, но сейчас обрадовался неожиданной встрече несказанно. И как такое могло получиться, что раньше он ни разу Ната не видел? Вот уж поистине огромное войско собрал его величество!
— Дружище! — завопил Равв, кидаясь к соседу. — Вон оно как довелось повидаться-то!
Нат, обернувшись на крик, недоверчиво вильнул в сторону, ускользая от объятий давнего знакомого — все-таки, намереваясь обнять соседа, Равв топора из рук не выпустил, а в памяти Ната, наверное, еще свежи были те времена, когда Равв, подвыпив, гонял по переулку жену, а потом, пресытившись этим времяпрепровождением и возжелавши более серьезного противника, вооружался табуреткой и шел на штурм Натовой хижины.
— Держать стр-рой! — зарычал на них обоих невесть откуда взявшийся гвардейский капитан, совершенно озверевший, с красным мокрым лицом. — Держать стр-рой — в шер-ренгу по пятер-ро!
Вколотив — Равва подзатыльником, а Ната пинком — в некое вихляющееся и разваливающееся подобие шеренги, состоявшее из таких же деревенских и городских мужичков и парней, кое-как вооруженных, капитан, хрипя и отплевываясь, придерживая болтавшийся на поясе меч, побежал вперед — дальше наводить порядок…
— Скорее бы вас перекокали всех! — еще какое-то время слышали Равв и Нат его полный муки и ненависти вопль. — Сил моих нету! Орясины! Дубины дубовые… Встань в строй, сучий сын, кому сказано! А-а-а… убегать от меня вздумал!..
Равв любовно посмотрел на Ната и потрепал того по плечу.
— Это хорошо, что мы встретились! — крикнул он в ухо соседу. — Очень хорошо! Вдвоем-то оно веселее будет!
Нат попытался было боязливо отстраниться, покинув строй, но Равв ловко обнял его за плечи.
— Вдвоем веселее! — повторил он. — А вона еще дружок мой. — Равв кивнул на давешнего верзилу в остроконечном шлеме. — Здоровый, гад! Ты с ним не отходи, а то затопчут в сече-то!
На поясе Ната в веревочной перевязи висел тяжелый меч без ножен. Тусклый клинок сплошь покрывали бесчисленные царапины и даже рассечины. Чтобы не поранить себе ноги, Нат вынужден был при ходьбе придерживать оружие обеими руками, следовательно, освободиться от назойливого земляка шансов у него не было.
А Равв все не мог остановиться. Слова сыпались у него изо рта, как горох из прохудившегося мешка. Рождающие эти слова беспорядочные и суетливые, как мухи, мыслишки удачно не давали всплыть на поверхность разума мыслям о неотвратимой битве — тревожным и тяжелым.
— Поначалу-то, как глашатаи по улицам орали, что его величество ополчение того… собирает, да семье всякого, кто сражаться пойдет, золотой гаэлон из королевской казны полагается, — трепал языком Равв, — много кто на площадь побежал. Они-то как рассудили: оружие получат, золотой в карман спрячут и — ищи-свищи. За такой-то уймой народу не уследишь же… Да только — хрен-то там! За городские стены вывели всей толпой и лагерь поставили… Никто ж не знал, что охранять-то будут нас не гвардейцы да стражники, а… демоны богомерзкие. В первую же ночь душ полета драпака задали из того лагеря, слыхал? А наутро их обратно и вернули. Вернее, то, что осталось… требуху да куски кровавые… А? После никто и не рыпался. Вот говорят, что простой народ — все дурни, а? Дурни-то, может, и дурни, а одного раза нам хватило, чтобы дотумкать: не след против власти рыпаться! Куда послали, туда и иди. А в походе-то, помнишь ведь? Его сиятельство Адрасс-то Каражский — как голову-то свою сложил?.. На телегу! — неожиданно для самого себя сострил Равв и истерически захохотал.
Нат, пыхтя, ничего не отвечал. Да Равву этого и не требовалось.
— Я-то не такой дурак, не-эт!.. — хихикал он в ухо собеседнику. — Я как про ополчение услышал — сразу в подпол залез. Меня всякими там посулами не обманешь! Своя-то башка дороже всякого золота. Только вот Алька… кошка драная! Харан Темный дернул меня на ней жениться… Пошла и выдала меня с потрохами. А золотой себе в карман положила. И многие так бабы делали, я слыхал. Целый золотой гаэлон — деньги хорошие…
Равв, хихикая и гримасничая, юмористически ткнул соседа по ребра обухом своего топора.
— Я вить все это время думал, что это ты Альку-то подговорил! — доверительно сообщил он. — Чтобы, значит, меня сбагрить, а с ней… того-этого… А ты, гляди-ка, тоже здесь! Получается, сама, паскудина такая, додумалась. Я вот чего прикидываю — а ну как она не с тобой одним крутила-то?!
Нат сильно дернулся, обалдело поглядев на Равва. Но щуплый мужичок прилип к нему, как пиявка.
— Чего городишь-то?! — захрипел Нат. — От страха совсем ополоумел!
Внезапно трубы и барабаны смолкли. От неожиданной тишины заныло в ушах. Ополченцы — кто продолжая шагать, кто остановившись — запутались друг в друге и, смешав ряды, загомонили.
— Чегой-то там? — встав на цыпочки и вытягивая шею в попытке заглянуть поверх голов, забеспокоился Равв. — Начинается, да? Ничего-о… не трусь, сосед! — опять гоготнул он. — Гвардейцы сначала неприятеля покрошат, который вылезет, а уж нам останется только завалы ихние разгромить, а там уж… Не трусь, говорю…
Тут Равв осекся. Слова застряли у него в глотке, когда он вдруг увидел, как мелкие камешки, покрывающие земную поверхность под одним из валунов, зашевелились — словно какая-то тварь заворочалась под землей, стремясь выбраться.
Кажется, никто больше этого не видел, кроме Равва. Под валуном, осыпав камешки, вспух какой-то серый пузырь.
Равв замычал, стиснул плечо Ната.
— Отстань от меня, ради Нэлы Милостивой, упырь долбанутый! — с досадой проговорил Нат, отступая от Раввы — прямо на этот чудной пузырь.
Впрочем, наступить на пузырь Нат не успел. Пузырь, заострившись сверху, лопнул, открыв черную подземную дыру, из которой почему-то совершенно бесшумно выпрыгнуло жуткое существо, имеющее вполне человеческие очертания, но словно слепленное какой-то диковинной магией из пыли и мелких камешков. На башке существа взлетели и опали длинные серые щупальца. За первым существом из дыры под валуном показались другие… Двое… Трое…
«Демоны! — мелькнула в голове Равва дикая мысль. — Горные демоны!»
В обеих руках демона сверкнули короткие мечи. Нат, почуявший что-то сзади себя, начал оборачиваться, но демон без размаха всадил ему оба меча в поясницу и, провернув в ранах клинки, ударом колена отшвырнул захрипевшего Ната от себя. Тот врезался в спину верзилы в островерхом шлеме. Верзила, злобно зарычав, развернулся — и тут же опрокинулся навзничь, фонтанируя кровью из вспоротого двумя мощными одновременными ударами брюха.
Равв, задохнувшись, попятился назад. Он понимал, что нужно бежать, но бежать было некуда — вокруг него плотной стеной стояли такие же, как он, ополченцы. Тем более что под соседними валунами открывались одна за другой черные ямы, извергавшие из себя демонов, вооруженных мечами и топорами с короткими рукоятками. В следующее мгновение на глазах Равва от рук пыльных демонов погибли сразу трое — и только один из них успел закричать от боли и смертного ужаса.
А потом там, где стоял Равв, забурлила кровавая каша, в которой ничего понять было нельзя. Ополченцы заорали все разом. Они бросались из стороны в сторону, натыкаясь друг на друга, бросая оружие, давя упавших. Движения же демонов были размеренны и молниеносны. Мечи и топоры свистели в воздухе, все плотнее затягивавшемся кровавой дымкой, сталь врезалась в податливую плоть, круша скверные доспехи, расшибая головы, расшвыривая вокруг мясные лохмотья, куски черепов с длинными прядями волос, высекая из человеческих тел — только что еще живых и подвижных — рваные струи горячей крови.
Существо, убившее Ната и верзилу, рванулось влево, сильным ударом разрубив голову оказавшемуся у него на пути ополченцу; потом метнулось вправо, вонзив один клинок в грудь еще какому-то рыжему мужичку, бестолково размахивавшему обломком копейного древка, а второй — в спину попытавшемуся было удрать долговязому типу безо всякого признака оружия в руках. Три тела упали на землю практически одновременно. Вокруг забрызганного с ног до головы кровью демона на какой-то момент образовалось пустое пространство.
И пылающие глаза демона остановились на Равве.
Вот тогда-то Равв и завизжал — так, что у него самого болезненно завибрировали барабанные перепонки, а волосы на загривке встали дыбом. Время будто превратилось в кисель. Равв расширенными от ужаса глазами видел, как демон приседает, чтобы прыгнуть, — и прыгает: отрывается от земли, вращая над головой мечи, с клинков которых срываются и разлетаются в разные стороны крупные кровяные капли. Ужасная харя демона медленно-медленно приближается к Равву, и он понимает, что никакой это не демон. Это человек в легких кожаных доспехах, запорошенных скальной пылью. Заплетенные в тугие косицы волосы этого человека серы от пыли, и зрачки сверкают жестокой яростью, и чернеет прямоугольная дыра распахнутого рта…
Только Равв сделал это открытие — и время помчалось с обычной скоростью. Ужас никуда не делся из груди ополченца, только теперь действие его на Равва изменилось. Ужас больше не сковывал его — ужас развернулся обжигающей змеей, вздернул Равва с земли и швырнул прочь. Удирая от настигающего его убийцы, ополченец со всего маха влепился в кого-то и вместе с ним рухнул и покатился.
Равв пытался встать еще дважды, но каждый раз его сбивали с ног. Тогда, оставив попытки выпрямиться, ополченец припустил на четвереньках, словно перепуганная ящерица, ища хоть какого-то убежища. Таковое нашлось: темная дыра под одним из валунов, довольно большая и глубокая, способная вместить девять-десять рослых мужчин. Упав на дно дыры, где остро пахло пылью, мочой и застоявшимся потом, Равв мгновенно подумал о том, как, должно быть, тяжко пришлось ратникам Серых Камней, просидевшим здесь впритирку друг к другу долгие часы. Забиваясь поглубже под валун, Равв случайно наткнулся рукой на что-то… оказавшееся скомканной рогожей, перепачканной пылью и усеянной пробитыми ножом дырами, через которые, должно быть, воины могли дышать и слушать, что происходит на поверхности. Потом ополченцу попались несколько недавно обглоданных костей и полупустая кожаная фляга, вонявшая вином. Всхлипнув, Равв впился губами в горловину фляги — вино оказалось кислым и сильно разбавленным водой.
Снаружи все гремела жуткая бойня. Крики и предсмертный вой метались меж валунами, раз в дыру свалился труп лысого мужика с разрубленной наискось грудной клеткой. Равв отпихнул его ногами подальше от себя — и тут же к нему слетела отсеченная голова. Глянув в перекошенное, залитое кровью лицо, Равв узнал того самого сердитого капитана, который пинками, тычками и подзатыльниками пытался восстановить постоянно расползавшиеся ряды ополченцев.
После этого в голове Равва окончательно прояснилось. Андар Громобой, даровавший ему путь к спасению, оказался настолько любезен, что просветил разум гончара мыслью о том, как и в последующие часы не лишиться жизни.
Забившись в самый дальний угол ямы, где над головой опасно и косо нависал шершавый бок валуна, Равв принялся ожесточенно разгребать землю, готовя себе норку, в которой можно спрятаться даже и в том случае, если в яму свалится не труп какого-нибудь несчастного ополченца, а вполне живой ратник Серых Камней. Топор свой Равв потерял и сам не помнил где и когда, поэтому работал сейчас руками, ломая ногти и в кровь стирая пальцы.
Ни за что на свете он и носа не высунул бы наружу, чтобы узнать, что там происходит. Но если бы Равв, гончар из города Дарбиона, все же предпринял попытку осмотреться, он бы увидел, как ополченцы улепетывают во все лопатки через равнину — прямо в лоб резервным частям королевского войска, остановившимся у валунов Предгорья. Но далеко не всем удалось сбежать с поля брани… Из семисот человек посчастливилось вырваться на равнину только тремстам. Две с лишним сотни ополченцев полегло в чудовищной бойне. А остальные в паническом ужасе смяли отряды лучников и арбалетчиков и врезались с тыла в ряды гвардейцев, создав сумятицу и неразбериху.
Генерал Гаер изо всех сил натянул узду, так что из порвавшихся губ его коня брызнула кровь. Вороной скакун, защищенный броней, хрипло ржал, высекая подковами искры из камней.
Все это было похоже на дурной сон. Так точно и ладно разработанная осадная операция рушилась на глазах. Задние ряды гвардейцев теснили передние к подъему, ведущему в скалы. В середине происходило и вовсе что-то ужасное — ратники давили друг друга, под их сапогами трупы задавленных лежали уже в два слоя.
Единственное, что понимал генерал, — его войско подверглось нападению с тыла. Но откуда, Харан его забери, взялся противник?! Не из-под земли же!
— Труби резерву! — заорал Гаер на трубача.
Тот поспешно схватился за один из рогов, висевших у него на груди. Когда к небу полетел трубный зов, генералу стало немного легче. Откуда бы ни взялся враг — сейчас резервные отряды атакуют его. Гаер еще не знал о том, что ударившиеся в бегство толпы ополченцев сильно задержат спешащую на помощь подмогу.
Место полководца — там, где сложнее всего. Поэтому генерал со своими рыцарями устремился по левому флангу в тыл. Чтобы лично разобраться в ситуации.
Это решение спасло жизнь сэру Гаеру.
Не успел он скрыться из поля зрения гвардейцев, пытавшихся под напором с тыла удержаться на позиции, как противник нанес королевскому войску еще один неожиданный удар.
Камни, закрывавшие тропы, пришли в движение — будто бы сами собой. Громадные булыжники срывались с верхушек завалов и по крутому склону, подпрыгивая, летели прямо в гвардейские ряды, нанося ужасающий урон. Врезаясь в людскую массу, камни мозжили в кровавое месиво ратников и останавливались, только увязнув в каше из изувеченных тел.
Несколькими мгновениями позже стало возможным увидеть тех, кто скатывал со склона смертоносные булыжники. Облаченные в легкие кожаные доспехи воины, обрушив большую часть завалов, с дикими воплями ринулись вниз.
Завалы оказались фальшивыми.
Воспользовавшись тем, что снизу ни за что нельзя было разглядеть тех, кто прячется на извилистых, причудливо петляющих между скалами тропах, коварные мятежники устроили подобия завалов внизу, в начале троп. Эти тропы наверняка были заперты много выше, под самыми укреплениями. А пространство от фальшивых завалов до завалов настоящих враг заполнил отрядами, выжидавшими момент, когда гвардейцы подойдут поближе, чтобы кинуться в сокрушительную атаку.
Никак не меньше трех сотен ратников, вооруженных мечами и тяжелыми топорами, смяли оборону гвардейских отрядов.
Никто из королевских солдат ранее не сталкивался с таким противником. Никто из королевских солдат и понятия не имел о том, что сражение может быть таким свирепым и жестоким. Первый ряд гвардейцев, образовавших стену из щитов, горцы сразу же оттеснили назад на несколько шагов — и во многих местах прорвали эту стену практически мгновенно.
Те гвардейцы, кому посчастливилось выжить после чудовищного камнепада, теперь, вероятно, позавидовали своим товарищам, успевшим принять быструю, неожиданную, а значит, не такую страшную смерть.
Раскрашенные черно-красным лица косматых горцев внушали ужас. Отточенное в бесчисленных стычках с племенами диких огров искусство убивать повергало в шок. Оказалось, что приемы обороны, с унылой четкостью отрабатываемые в учебных схватках, далеко не всегда могут защитить в настоящем сражении. А начищенные кирасы без особого труда проламываются мощным ударом топора. И щегольские фехтовальные комбинации годны только для того, чтобы поражать воображение придворных дам. Гвардейцев учили биться. Умение убивать необходимо приобретать в реальных битвах.
Неся страшные потери, гвардейцы отступали.
Предгорье Серых Камней Огров погрузилось в кровавый хаос.
Рыцарь, присягавший на верность королю Гаэлона его величеству Ганелону Милостивому, хозяин замка Железный Грифон, герцог сэр Дужан был живой легендой Серых Камней. Дожив до весьма почтенного возраста, герцог в бою мог посрамить иного молодого ратника: опыт почти всегда оказывается важнее юной кипучей силы. Долгие годы Железный Грифон являлся оплотом Человека в Серых Камнях. Огры не смели даже показываться в окрестностях этого замка. Крестьяне из деревни сэра Дужана, охотясь, не боялись отдаляться от Железного Грифона даже на несколько дней пути. Огры Серых Камней знали: за смерть хотя бы одного из своих людей сэр Дужан обязательно отомстит. И отомстит жестоко.
Серые Камни Огров потому и получили такое название, что испокон веков живущие здесь огры почитали эти скалы по праву своими. Когда-то огры и на самом деле жили здесь без опаски. Если их равнинные или лесные собратья, нещадно уничтожаемые человеком, вынуждены были таиться по глухим уголкам, ведя скрытный образ жизни, все свое время тратя на осторожные поиски пропитания, то огры Серых Камней, богатых зверьем и съедобными растениями, существовали вольготно. Потому-то в Серых Камнях огры были гораздо более развиты. Они строили селения и целые города в системах соединяющихся пещер, не жрали добычу сырьем, а готовили ее на огне, изготавливали одежду из звериных шкур и оружие из железной руды (это умение они переняли у гномов, которых в то время еще можно было встретить в Серых Камнях). Так продолжалось до тех пор, пока в Серые Камни не пришли люди.
Столетия понадобились людям, чтобы отвоевать право жить в этих местах. Ограм пришлось оставить самые лакомые охотничьи угодья, навсегда уйти с плодородных долин. Но и поныне древняя вражда жива в Серых Камнях. Огры не оставили надежды снова стать властителями этих гор. А люди до сих пор не выпускают мечей из рук, продолжая защищать свои жилища.
Только герцогу Дужану удалось смирить окрестные племена — настолько, что одно его имя внушало клыкастым чудищам ужас. Кто знает, возможно, герцог и сумел бы объединить прочих горных феодалов и навсегда загнать огров во тьму пещер, если бы не явились в Серые Камни посланники узурпатора гаэлонского престола Константина — могущественные маги, имеющие целью заставить рыцарей присягнуть беззаконной власти своего повелителя. Излишне говорить, что никто из хозяев горных замков не пошел на это. И тогда маги начали уничтожать замки и убивать их защитников.
Железный Грифон пал одним из первых.
В ту ночь, когда в долину Железного Грифона вторглись маги, сэр Дужан отсутствовал. Вернувшись вечером следующего дня, он нашел свой замок в руинах, а деревню подле него — разоренной. Лишь осмелевшие огры, решившие, что это человеческие боги спустились с небес, чтобы покарать сынов своих за жестокую гордость, бродили среди развалин и увязывали в охапки многочисленные трупы, потому как человечина была и остается излюбленным огрским лакомством. Среди трупов сэр Дужан отыскал и останки единственного своего сына, наследника Железного Грифона.
…Когда разрабатывался план сражения с войском Константина, идею устроить засаду в тайниках под валунами предложил именно Дужан. Рыцари Серых Камней поддержали эту идею, показавшуюся феодалам, пришедшим с равнин, совершенным безумством. Горцы, веками воевавшие в этих горах, знали толк в подобных засадах и нисколько не сомневались в том, что затея принесет ожидаемые плоды. И никто не стал возражать, когда Дужан заявил — он и его полторы сотни ратников осуществят хитрый и рискованный замысел. Только воины Серых Камней всего за несколько дней могли создать незаметные даже тренированному взгляду лазутчиков укрытия, способные вместить в себя большое количество воинов. Только воины Серых Камней могли более суток терпеливо выжидать врага, ничем себя не обнаруживая.
А ратники Железного Грифона всегда считались лучшими воинами в Серых Камнях Огров.
Задачей Дужана и его людей было внести сумятицу в ряды королевского войска, заставить военачальников перенести внимание с очевидно менее опасного переднего фланга на атакуемый тыл. Тогда нападение из-за фальшивых завалов произведет больший эффект и несколько сгладит численный перевес воинства мага-узурпатора.
Ратники Железного Грифона никак не ожидали, что сойдутся в бою не с хорошо вооруженными и обученными воинскому мастерству гвардейцами, а с ополчением. Убивать перепуганных мужичков оказалось делом нетрудным, но несколько неприятным. Это была не битва, а уничтожение. Даже дикие звери в неравной схватке с охотниками боролись бы за свои жизни с большим рвением. Ополченцы опомнились и стали оказывать хоть какое-то сопротивление, когда на земле среди валунов остывали уже более полусотни трупов.
Герцог испытал искреннюю радость, когда очередная его жертва, вместо того чтобы отшвырнуть от себя оружие и, прикрывая руками голову, с визгом повалиться на колени перед ним, огромным, грузным и забрызганным кровью, вдруг отпрыгнула в сторону, но не попыталась бежать, а осталась стоять на месте в выжидающей боевой позе.
Это был невысокий жилистый мужчина в длинной куртке из толстой кожи, густо обшитой кусками железа. Несомненно, ополченец мастерил свой доспех сам — и подошел к этому делу с должной степенью ответственности: бесформенные железные лоскуты прикрывали грудь и живот, плечи и предплечья, даже на колени и голени шнурками были примотаны тщательно подобранные для этого части старых рыцарских лат с явными следами повреждений, полученных не один десяток лет назад. Вооружен ополченец был коротким мечом, хорошо зачищенным от засечин и наточенным, и вполне приличным деревянным щитом, изготовленным, должно быть, тоже самостоятельно. Дужан оказался не первым, с кем этот мужчина решил схватиться, судя по тому, что вместо одного уха у ополченца болтались отвратительные черно-красные лохмотья. Отбежав на несколько шагов, он остановился, поднял щит на уровень лица, так что Дужан мог видеть его пылавшие угрюмой отвагой глаза, и выставил меч в направлении герцога.
Сэр Дужан пошел на противника. В правой руке герцог держал двухлезвийный топор, в левой — длинный и мощный кинжал. Два обезумевших от страха ополченца, несшихся во весь опор сами не зная куда, неосторожно оказались в пределах досягаемости герцогских топора и кинжала. Первому Дужан снес голову, второго ударом кинжала в грудь опрокинул навзничь.
Одноухий коротко выдохнул и прыгнул на хозяина Железного Грифона, намереваясь щитом сбить его с ног. Дужан шагнул в сторону, нанеся топором скользящий удар по краю щита, и одноухий, вынужденно изменив траекторию, пролетел мимо герцога, едва удержавшись на ногах.
Пока он восстанавливал равновесие и разворачивался, Дужан, рывком закинув за спину топор, разрубил лицо подкравшемуся к нему сзади оборванцу с палицей в руках. Одноухий снова ринулся в атаку, выставив перед собой щит, но стремясь уже ударить из-под него мечом. Маневр этот был смел, но, учитывая то, что при исполнении такого выпада ополченец не сумел бы вытянуть руку на полную длину, — глуп. Герцог доказал это, встретив одноухого сильнейшим ударом топора в щит. Деревянный щит, треснув, развалился пополам. Одноухого отбросило в сторону; он ударился затылком о случившийся позади него валун и обмяк. Дужан направился было к нему, но дорогу ему преградил здоровенный парень в изодранной рубахе. Диким воплем заглушая свой страх, парень занес над головой герцога огромный двуручный меч с обломанным посередине клинком. Сэр Дужан опережающим выпадом рассек ему горло кинжалом.
Одноухий медленно приходил в себя. Герцог, остановившись над ним, взмахнул топором. Уже опуская тяжелое лезвие, он почему-то придержал руку. Удар пришелся плашмя — и одноухий захрипел, снова закатывая глаза.
«Единственный настоящий мужчина на целую орду бесчестных трусов, — подумал герцог, с трудом взбираясь на валун, — не заслуживает смерти…»
Впрочем, спустя мгновение сэр Дужан уже выругал себя за такое проявление слабости. Одноухий был враг. А значит, должен был умереть.
— Старею, — пробормотал Дужан, тяжко дыша, — дурным становлюсь. Они-то нас не больно жалели…
То, что он увидел с вершины валуна, наполнило его сердце кровавым восторгом. Уничтожая ополчение, его ратники не растеряли друг друга в кипении огромной толпы. Полтораста воинов, объединившись в несколько больших групп, кромсали беснующуюся от ужаса орду, через которую никак не могли пробиться вассальные и гвардейские отряды. А там, где прошли воины Серых Камней, земля была усеяна изувеченными телами. Даже белые валуны были забрызганы кровью до самых верхушек.
А со склонов скал, на которых находились укрепления, уже покатились камни. Грохот их был слышен даже здесь.
Герцог развернулся. Крылатые демоны, оседлавшие дальние валуны, очень не понравились ему. Но люди, сидевшие на демонах, не предпринимали никаких попыток вмешаться в ход битвы, значит, пока этих тварей можно было не брать в расчет… Чего нельзя было сказать об отрядах, спешивших к Предгорью с равнины. Конные рыцари с флагами на пиках вели эти отряды, а навстречу им неслись с воплями трусливо бежавшие с поля боя ополченцы. Дужан справедливо предположил, что эти ратники, стремящиеся на подмогу, в отличие от шутов-ополченцев — настоящие воины. И даже по самым приблизительным подсчетам численность приближающегося войска была никак не менее двух тысяч человек… Полтораста ратников Железного Грифона не сумеют дать им достойный отпор.
Впрочем, этого и не требовалось. Задачу свою герцог выполнил. Но то, что ему предстояло сделать сейчас, было, пожалуй, много труднее того, что уже сделано.
Сэр Дужан набрал в грудь побольше воздуха, воздел к небу окровавленные топор и кинжал — и заревел медведем.
Для того чтобы сойтись в одном месте и выстроиться клином, воинам герцога понадобилось время, за которое человек успел бы сделать два десятка вдохов и выдохов. Сэр Дужан занял место в самом «острие» клина, но во втором ряду, под прикрытием нескольких своих ратников. Герцогу нужна была передышка — все-таки возраст давал о себе знать.
Клин ратников Железного Грифона уверенно продвигался по направлению к скалам, как раз навстречу гвардейцам и ратникам королевских вассалов.
Сэр Атун, хозяин замка Поющая Форель, за грохотом катившихся с псевдозавалов камней не слышал медвежьего рыка, свидетельствующего о том, что воины Железного Грифона начали наступление к скалам. Но в том, что герцог Дужан отлично справился со своей задачей, сомнений не было. Теперь предстояло сыграть свою роль и сэру Атуну.
Ах, как славно они врубились в гвардейские ряды! Королевским солдатам отступать было некуда, и — надо отдать им должное — сражались они отчаянно. Но куда им, не знающим вкуса вражьей крови, было тягаться с опытными бойцами Серых Камней… Те гвардейцы, что, не сумев оправиться от внезапности нападения, попросту отмахивались мечами от неминуемой смерти погибли мгновенно. Более стойкие пытались держать строй, понимая, что именно в этом их спасение, но стена их щитов недолго простояла под натиском нападавших.
Широкий клин воинов Серых Камней глубоко вонзился в королевское воинство, как вонзается топор дровосека в древесный ствол. Ряды гвардейцев оказались разрушены, вассальные отряды смешались друг с другом. Великих капитанов зажали в плотное кольцо свои же ратники, и они потеряли связь с капитанами, командующими отдельными отрядами, а те, долженствующие руководить действиями своих солдат, были частью убиты, частью оторваны от своих подчиненных. Привыкшие подчиняться гвардейцы остались предоставлены сами себе.
Клин воинов сэра Атуна, прорубая себе дорогу, постепенно растягивался, образуя подобие коридора, по которому должны были пройти воины Железного Грифона. Задние фланги держали оборону, особо следя за тем, чтобы их не обошли с тыла.
Герцог Дужан снова заревел медведем — и на этот раз Атун смог услышать его. Хозяин замка Поющая Форель ответил уханьем черного филина. Прошло совсем немного времени — и оба отряда соединились.
Генерал Гаер со своими рыцарями завяз в толпе солдат собственного войска. Он в ярости хлестал ножнами воинов, ломившихся прочь из эпицентра боя, а кое-кто из его свиты уже пустил в ход меч.
— Назад! — орал Гаер. — Назад, трусы! Клянусь честью, каждый бежавший с поля битвы будет казнен сегодня же ночью!
Единственное, что понимал генерал, — варварская тактика мятежников попросту не могла сработать; это противоречило и здравому смыслу, и основам воинского искусства. Вторгнувшись малыми силами в сердце громадного войска, мятежники были обречены. Рано или поздно их задавят количеством, зажмут в гибельных тисках, перебьют и затопчут… Но почему же этого все еще не происходит? С какой яростью надо биться, чтобы сдерживать противника, превосходящего тебя втрое, вчетверо?! Но с какой бы яростью они ни бились, скоро им конец…
— Они отступают! — закричал рыцарь из свиты Гаера, высоко приподнявшись на стременах. — Они отступают к скалам!
Сэр Гаер ударом ножен сшиб с ног лучника из вассального отряда — тот, видимо совершенно обезумев от страха и паники, цеплялся за броню генеральского коня, намереваясь влезть в седло.
— Не дать им уйти! — срываясь на визг, крикнул Гаер. — Не дать им уйти!
Он толкнул в плечо того, кто сообщил об отступлении отряда мятежников.
— Возвращайся к тропе, откуда обрушились камни, — прохрипел генерал. — Поверни солдат так, чтобы они отрезали мятежникам путь к отступлению. Надо окружить их!
Что-то сухо треснуло над головой Гаера. Он взглянул в небо и обомлел. Косматый огненный шар величиною с дом завис над королевским войском. Исходившие от шара длинные языки пламени угрожающе трещали.
— Помилуй нас, Андар Громобой… — выдохнул рядом с Гаером один из рыцарей.
Шар начал вращаться. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…
— Это еще что такое?.. — простонал генерал.
Отход к тропе дался соединенному отряду воинов Серых Камней куда как тяжелее, чем яростная атака. Должно быть, гвардейские капитаны очухались от тяжкого потрясения и прозрели: вовсе не тысячные сонмы великанов сокрушили, смяли и раздавили стройные ряды королевского войска, а всего-навсего четыре с небольшим сотни полудиких горцев, всего четыре сотни, из которых сколько-то уже погибло…
Королевские солдаты падали под ударами мечей и топоров мятежников, но на их место вставали новые бойцы. И все чаще кто-то из горцев, получив очередную рану, не находил в себе сил поднять меч, чтобы отразить удар.
Сэр Дужан и сэр Атун, отступая, сражались спина к спине.
— Зажмут ведь, а? — не оборачиваясь, крикнул сэр Атун.
— Опомнились, — трудно дыша, подтвердил Дужан, перерубая древко клюнувшего его в металлический наплечник копья.
— Как бы не успели окружить!
— Окружат — пробьемся, — коротко гукнул Дужан и более не разговаривал, потому что не стоило тратить силы, которых и так осталось немного, на пустые слова.
Ратник рядом с ним застонал — один из гвардейцев, дотянувшись до него мечом, пронзил живот.
— Ведь самую малость… — Атун прервался, отбивая выпад гвардейского меча, — самую малость не успели…
И тогда в небе затрещало по-настоящему.
Вращаясь, шар расшвыривал комья огня — густо и страшно. Языки пламени от огненного шара полетели во все стороны: вверх и вниз, расшибаясь снопами искр на доспехах воинов. Алые отблески заплясали на валунах, поле битвы неестественно осветилось — так, словно источником света являлся каждый из сражавшихся. Какое-то время были слышны только треск и шипение, а потом все потонуло в воплях ужаса.
Потому что огненный шар вдруг перестал быть шаром. Темные пятна поплыли по его поверхности, четыре струи кипучего огня ударили из шара — две стали парой крыльев, одна — длинным хвостом с раздвоенным шипом на конце, и еще одна — изогнутой тонкой шеей, на которой вспухла маленькая изящная голова. Вспыхнул на этой голове и побежал по шее — через все туловище, к самому концу хвоста — острогребенный ряд.
Громадный дракон взвился к небу, заложил круг на полем битвы и выдохнул вверх тугой фонтан огня. Пылающие струи взлетели к облакам… и обрушились вниз огненным дождем.
Всплески пламени били по всем без разбора, но если королевское воинство дракон и невиданный дождь поверг в страх, то ратники Серых Камней будто бы восприняли случившееся как сигнал: нужно немедленно усилить натиск и прорваться-таки к тропе — той единственной тропе, проход по которой был еще свободен, а не завален камнями выше по склонам. Защитники укреплений заранее знали то, чего пока не успели сообразить королевские солдаты: устрашающий огненный дождь не мог нанести никакого серьезного вреда. Самое большое, что грозило тому, в кого угодил язык пламени, — это несильный ожог.
— Ну наконец-то! — расхохотался сэр Атун и могучим ударом снес голову гвардейцу, который застыл перед ним с открытым ртом, уставившись в кипевшее огнем небо.
— Мое место — там, — в который уже раз проговорил сэр Эрл, напряженно вглядываясь в то, что происходило под скалами.
— Твоя жизнь, рыцарь, слишком важна, чтобы рисковать ею, — проговорил Аллиарий Рубиновый Мечник. — А место твое — здесь. Ты должен наблюдать, внимательно наблюдать — и делать выводы. Ты принимаешь решения. Должны же твои решения на чем-то основываться. Пусть сражаются те, кому предназначена битва. Видишь демонов на тех дальних валунах?.. Их всадники — маги Константина — и есть твои истинные противники. Они тоже наблюдают, рыцарь. Внимательно следят за ходом битвы. И это мудро. Чтобы победить, нужно тщательно изучить своего врага. А люди там, внизу, пусть бьются…
Эрл не повернулся к эльфу. Он налег грудью на камни, ограждающие площадку для стрелков. На этой площадке могли встать рядом друг с другом еще несколько человек, но кроме горного рыцаря и Призывающего Серебряных Волков, здесь никого не было. Зато множество других позиций, оборудованных для стрельбы по тем, кто пойдет на укрепления приступом, были прямо-таки набиты воинами. Знатные рыцари и простые ратники стояли там вперемешку. План, который сегодня воплотили в жизнь сэр Дужан и сэр Атун, был поразительным по своей дерзости, и среди членов военного совета Эрла было немало тех, кто сомневался в том, что этот план удастся.
На острых вершинах скал, куда никогда не добраться человеку, словно серебряные изваяния, застыли горгульи. Эльфы-всадники восседали на них. Ни волосы, ни одежду эльфов не развевал ветер.
— Почему Высокий Народ не вступает в битву? — спросил Эрл.
— Еще не пришло время для этого, — просто ответил Аллиарий.
— Ты уже говорил мне это, Рубиновый Мечник, — сказал горный рыцарь. — Но я так и не услышал — когда же придет время?
— Это не мне решать.
— Не тебе? — удивился Эрл. — Но… мне казалось, ты командуешь воинством своего народа?
— Ты ошибаешься, рыцарь, — улыбнулся Рубиновый Мечник. — Я не… как вы называете это… я не главнокомандующий. У нас вообще нет такого понятия. А мне показалось, ты понял, что наш народ очень отличается от вашего. Мы все равны между собой. Даже подумать смешно, чтобы один из Высокого Народа вздумал командовать другим.
— Кто же тогда принимает решения?
— Никто. Мы действуем, когда наступает момент для действий.
— Если ты не… главнокомандующий, — медленно проговорил Эрл. — Тогда кто ты?
— Ты имеешь в виду — мою… роль, рыцарь?
— Роль?
— Возможно, я не совсем правильно сказал. Я посчитал это слово верным для обозначения смысла, который хотел передать. Я — тот, кто вызвался говорить с людьми.
Эрл посмотрел на эльфа, прямо в прорези серебряной маски, где мерцали алые искорки.
— А как вы узнаете, когда наступает… этот момент для действия? — спросил он.
Призывающий Серебряных Волков засмеялся.
— Он просто наступает, — сказал эльф. — Неужели это трудно понять? Вот вы, люди: если вы испытываете жажду, значит, вам пришла пора выпить воды.
Эрл перевел взгляд на поле битвы. Туда, где соединенный отряд воинов Серых Камней успешно прорывался к тропе. Королевские солдаты почти не пытались препятствовать этому. Королевские солдаты были очень заняты — ужасный огненный дракон, кружа над сражением, продолжал осыпать людей космами ослепительного пламени. Очень скоро ратники сэра Атуна и сэра Дужана достигнут тропы, поднимутся по ней вверх, тогда можно будет разрубить подпорки, сдерживающие груды булыжников, — и тропу завалит уже по-настоящему.
— Мне кажется, когда сэр Дужан и сэр Атун вернутся из битвы, самое время обрушить на войско Константина всю мощь Высокого Народа, — проговорил Эрл. — По крайней мере, это было бы логично. Что сдерживает вас?
— Я уже сказал тебе, рыцарь.
— Допустим, я могу… попытаться понять тебя, Аллиарий, — чувствуя, как в нем просыпается злость, произнес Эрл. — Но как мне объяснить то, о чем ты говоришь, моим соратникам?
— А зачем тебе что-то объяснять? — в свою очередь удивился эльф. — Ведь принимаешь решения — ты. И они знают это. У вас, людей, так устроено общество: кто-то принимает решения, а кто-то ждет, пока решение будет принято.
— Они не подданные мои… пока, — угрюмо сказал Эрл. — Они мои соратники.
— Но они подчиняются тебе?
— Да. Во имя общей цели.
— Нет никакой разницы — во имя чего. Решения принимаешь ты. В том числе: объяснять что-то или нет. Я бы не советовал тебе, рыцарь, пускаться в объяснения. Это излишне, а значит, не нужно. Я говорю с тобой, потому что ты — тот, кто принимает решения. Говорить с кем-то еще — излишне. Ты — единственный среди людей, с кем имеет смысл говорить. Может быть… — нежно звенящий голос эльфа стал вкрадчив, — я что-то неправильно понимаю в устройстве вашего общества, рыцарь? Тогда скажи мне.
— Да нет… — подумав, ответил Эрл. — Все верно.
Голос эльфа успокаивал его и рождал в сознании рыцаря мысли, ловко и точно ложившиеся в его чувства — как мечи в ножны. Злость стихала.
Ратники Серых Камней покидали клокочущее место битвы. Вот уже несколько человек взбежали по склону, вот они исчезли между скалами — в извивах тропы. Вслед за ними появились те, кто нес раненых. А очень скоро склон потемнел от потока воинов.
Защитники укреплений разразились радостными криками.
…Они появились в небе над полем боя неожиданно. Почему-то никто не увидел, как они взлетали, покидая белые валуны. Громадные черные крылатые твари, резким клекотом рвавшие воздух перед собой.
Огненный дракон, мгновенно потеряв свою силу, с громким хлопком исчез.
На укреплениях воцарилась мертвая тишина. А потом ратники и рыцари Серых Камней закричали еще громче, подбадривая своих товарищей, стремящихся побыстрее подняться наверх, в безопасность.
Смрадокрылы закружились над Предгорьем. Всадники их — Серые маги Константина, — несмотря на бешеную скорость, которую развили несущие их демоны, воздели руки вверх: должно быть, их седла были сконструированы таким образом, чтобы руки седоков оставались свободными.
И от рук магов хлестнуло к небу невероятно длинными, синими, точно горящий болотный газ, удивительно стремительными извивающимися клинками. Один за другим пикировали Смрадокрылы над склоном, скользили между скалами — над ведущей в укрепления тропой — и полосовали клинками человеческий поток. Синие клинки рассекали камни с той же легкостью, что и тела ратников. Тонко отсеченные каменные куски, шипя раскаленными срезами, и лоскуты брызжущей кровью плоти разлетались во все стороны. За какие-то мгновения склон оказался испещрен черными Дымящимися разломами, завален конвульсивно дергающимися фрагментами человеческих тел и осколками камня. Почти половина отряда доблестно сражавшихся ратников была уничтожена — за какие-то мгновения…
Удушливая вонь горелого мяса поднялась к укреплениям.
А Смрадокрылы взмыли еще выше и, покинув место бойни, закружились над укреплениями.
Все это оказалось таким неожиданным и чудовищным, что Эрл на какое-то время потерял дар речи. И его рыцари, и ратники, только что призывно вопящие возвращавшимся из битвы, замолчали тоже. Слышны были только стоны раненых и умирающих на тропе, по которой вниз бежали ручьи крови.
Теперь Смрадокрылы стали пикировать к укреплениям. Со свистом рассекая воздух, исходя мерзким клекотом, они неслись сверху вниз по крутой дуге. Снова сверкнули извивы синих колдовских клинков в руках магов Константина. Эрл явственно видел приближающуюся с неимоверной скоростью жуткую морду демона, а над ней — спокойно-сосредоточенные лица Серых. Удивительно, но тугие потоки воздуха не сбивали с голов магов их островерхих колпаков. «Или привязаны, или удерживаются магией», — мелькнула в голове рыцаря совершенно ненужная мысль.
Он выхватил меч, краем уха уловив звенящий смех эльфа, стоявшего рядом.
Маги, сидевшие на первом же демоне, хлестнули клинками прямо по нему.
Эрл, действуя инстинктивно, вскинул меч, чтобы отбить удар.
Синий высверк ослепил его, режущий звон — какой получится, если боевым молотом ударить в громадный бронзовый колокол, — оглушил его.
Когда рыцарь вновь обрел возможность смотреть, он увидел, как Смрадокрыл быстро удаляется, набирая высоту. А демоны, пикировавшие следом за ним, резко меняют направление: не пытаясь напасть на укрепленные позиции, они пролетали стороной и взвивались вверх.
Аллиарий снова рассмеялся.
— Твой лагерь надежно защищен от магических ударов, рыцарь, — проговорил он. — И твоим людям нет причин опасаться нападения. Маги Константина сегодня не смогут повредить ни одному из них.
Защитники укреплений замерли в напряженных позах, задрав головы к небу. Почти у всех в руках блестели клинки.
Смрадокрылы взвились еще выше — они явно наметили очередной целью неподвижных горгулий и их всадников. Но… даже не попытавшись атаковать, полетели прочь. Словно что-то непреодолимое не пустило их на скальные вершины.
— Сейчас самое время Высокому Народу вступить в бой! — закричал Эрл и не узнал своего голоса. — Почему они медлят? Почему вы медлите?! Почему вы бездействуете?!
— Потому что не пришло время для действий, — ровно ответил Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков, и его маска холодным отблеском отразила солнечный луч. — Разве ты не слушал меня, когда я говорил?
Снизу полетели вверх хриплые крики гвардейских капитанов. Они гнали наскоро выстроенные отряды воинов на склоны. Выбравшись из тесной толпы, вдохновленные зрелищем жестокой и молниеносной расправы, великие капитаны на своих покрытых броней конях, в окружении оруженосцев с флагами, подгоняли капитанов.
— Если у вас есть силы, чтобы защищаться, почему вы не попытаетесь атаковать? — кричал Эрл, развернувшись с мечом в руках к эльфу, словно намереваясь броситься на него.
— Не заставляй меня считать тебя глупее, чем ты есть. — В голосе Аллиария прорезались надменные искорки. — Я уже много раз повторял тебе, рыцарь: еще не время.
Граф Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, и барон Трагган, хозяин замка Полночная Звезда, спешно строили отряды. Бранад, который все это время находился среди прочих ратников Серых Камней, выслушав короткую команду Траггана, помчался к Эрлу.
— Высокий Народ обещал тебе, рыцарь, сражаться на твоей стороне. — Теперь слова из прорези серебряной маски Аллиария текли плавно, как мед. — И Высокий Народ сдержит свое слово. Воины Высокого Народа — опытнейшие воины на этих землях, потому что за долгие тысячелетия своей жизни они видели все войны, когда-либо прогремевшие в этом мире. Да, Высокий Народ воюет не так, как это делают люди, но значит ли это, что люди превосходят нас в искусстве войны?.. Ты молчишь, рыцарь, но мне известен тот единственный ответ, который ты можешь дать на мой вопрос. Поэтому довольно опрометчиво с твоей стороны поучать нас.
— Сэр Эрл, милорд! — задыхаясь, крикнул подбежавший Бранад. — Отдайте приказ ратникам спуститься на склон и отбить воинов сэра Дужана и сэра Атуна!..
— Я приказываю… — начал было Эрл.
— Ты и в самом деле намерен допустить эту глупость, рыцарь? — проговорил Аллиарий, глядя не на Бранада, а на Эрла. — Завяжется битва, в результате которой превосходящие силы противника проникнут за пределы укреплений. И тогда грядет катастрофа. Это же очевидно. Отдав приказ, который требуют от тебя те, кому не предначертано требовать от тебя что-либо, ты своими руками вручишь победу Константину.
По склону вверх уже громыхали гвардейские шеренги и наемники вассалов. Между окровавленных скальных камней — там, где чернели страшные следы ударов магических клинков Серых, — забряцали, сшибаясь, мечи. Хрипя, покатились к подножию склона первые убитые. А с тропы на верхние отроги ратники вытягивали израненных воинов, которые успели пройти ставшую жуткой ловушкой дорогу. Среди этих воинов мельком оглянувшийся Эрл успел заметить стонавшего сквозь зубы сэра Атуна, хозяина замка Поющая Форель. Атун правой рукой придерживал левую, кисть которой была отсечена.
— Когда принимаешь решение, следует глядеть на несколько шагов вперед, — сказал Рубиновый Мечник. — А единственное решение, которое спасет ситуацию, — это разрубить подпорки, сдерживающие валуны. Обрушить их. И запечатать тропу.
— И отрезать путь к спасению тем, кого еще можно спасти! — выкрикнул Бранад.
Эльф не удостоил ратника взглядом.
— Тропа узка, — выговорил Эрл, — отбить ратников сэра Дужана и сэра Атуна очень трудно, но, если есть возможность…
— Высокий Народ на твоей стороне, рыцарь, — сказал Призывающий Серебряных Волков. — И поэтому мы обязаны удерживать тебя от безрассудных поступков. Счет идет на мгновения, рыцарь. Вот-вот воины узурпатора ворвутся сюда. Великая победа не покупается задешево — почему я вынужден объяснять тебе примитивные истины? Мы делаем для тебя все возможное. И если ты отвергаешь нашу помощь… — Эльф не стал договаривать.
Аллиарий смотрел прямо в глаза Эрлу. И рыцарь Горной Крепости Порога вдруг ясно увидел жестокую правду его слов. Так ясно, что в тот же момент устыдился своей глупой чувствительности.
— Обрушить камни и запереть тропу, — сказал Эрл.
Бранад отступил на шаг. Лицо его застыло.
— Но, сэр Дужан… — хрипнул он.
— Ты слышал, — проговорил горный рыцарь.
Бранад отступил еще на шаг. И склонил голову, повинуясь.
Очень долго не происходило ничего. Все тот же тусклый сумрак, все те же диковинные деревья, окруженные призрачным неясным светом.
А потом Кай почувствовал, как окружающий мир изменился. И спустя несколько секунд понял, что именно изменилось — он ощутил чье-то присутствие неподалеку. Рыцарь двинулся туда, где появилось это нечто, потому что других ориентиров в глухом мешке не было.
Еще до того как услышал дробный топот и нутряное клокочущее ворчание, он понял, кого сейчас увидит.
Болотник вытянул из ножен меч, с неудовольствием отметив, каким тяжелым он теперь казался. Затем Кай повесил на руку щит. Верхней губе стало щекотно, а во рту появился солоноватый привкус. Даже такое незначительное усилие вызвало кровотечение из носа — понял Кай. Значит, битва предстоит тяжелая. Кай усмехнулся. Его учили тому, что тело — всего лишь инструмент разума, а разум и есть единственная наиболее важная человеческая сущность. Могучие мышцы и крепкая кость, воинская выучка и тренированная выносливость — ничего не стоят, если не полагаешь собственный разум главным своим оружием. И Кай научился этому, а потом привык, и сейчас ему показалось бы странным, если бы кто-то вдруг возжелал убедить его в обратном. Пока чист и незамутнен разум, тело послушно будет подчиняться ему. Это знание и давало болотникам возможность превозмогать боль и слабость. Это знание поднимало раненых и снова вело в бой — на культях оторванных ног, почти обескровленных, ослепленных, со вспоротыми осколками ребер легкими и переломанным хребтом…
И тут он кое-что вспомнил. Амулет Силы Тверди, находившийся у него на запястье, был испорчен едкой слизью пакостных древесных плодов-гнилушек. Это осложняло дело. Потому что без этого амулета биться с Тварью, имеющей имя Топтун, представлялось очень непростым. Оставалось рассчитывать на то, что Тварь так же ослаблена, как и человек. Но спустя секунду он понял: расчеты эти не оправдались. Кай уже слышал, что Тварь не повреждена и полна сил. Опустив забрало, он плотнее сжал губы…
Но через мгновение, осененный неожиданной идеей, он покрутил головой и хрипло рассмеялся.
Если все так, как он предполагает… Значит, сами боги послали ему врага. Или надо сказать — спасение?..
Предощущение грядущей схватки и вспыхнувшая в голове идея несколько оживили его. Кай знал: тело его будет служить ему, пока внутри остается хоть крупица жизни. А когда и эта крупица иссякнет, найдутся еще источники, которые заставят мышцы сокращаться, а мозг — анализировать происходящее и принимать нужные решения. Разум управляет телом. И если сила тела ограничена только лишь законами мироздания, то сила разума абсолютно безгранична.
Земля под ногами Кая заволновалась. Но еще до того как это почувствовать, он снял с руки щит, бросил себе под ноги и встал на него.
Тварь показалась на освещенном зыбким светом участке.
Топтун передвигался на четырех коротких и сильных ногах, оканчивающихся массивными копытами. Под лоснящейся угольно-черной шкурой перекатывались шары чудовищных мускулов, грушеобразное туловище вытягивалось в короткую и мощную шею, на которой громоздилось большое «гнездо» бледных склизких щупалец и подвижных полых трубок.
Земля далеко вокруг чудовища забугрилась — образовавшиеся ямы в полшага шириной тут же заполнились черной жижей, которая, как знал Кай, немедленно и намертво засасывала все, что в нее попадало. Ямы, просуществовав несколько мгновений, смыкались — и сразу же появлялись на новом месте. Такова была магия Топтуна.
Щит, на котором стоял болотник, зашатался. Тварь вытянула щупальца по направлению к Каю. Влажно зачмокали присоски щупалец, втягивая в полости воздух. В утробе Твари что-то громко заклокотало. Несколько трубок напряглись и извергли в рыцаря струи бурой слизи.
Кай взмахнул мечом.
Слизь, оказываясь вне утробы Твари, молниеносно затвердевала, обращаясь в подобие каменных стрел. Одним движением Кай разбил свистнувшие в него снаряды. Осколки не успели еще упасть, как Топтун, всхлипнув щупальцами, скакнул высоко в воздух и, приземлившись, выбросил в болотника еще одну порцию слизи. Крутнувшись, Кай отбил и этот залп каменных стрел. Опустив меч, он почувствовал, как заныла от удара рука.
Тварь кинулась в атаку, беспорядочно хлеща щупальцами темный сырой воздух. Каю приходилось видеть, как эти щупальца сдирают доспехи, расколотые ударами окаменевших стрел, как полые трубки впиваются в беззащитное человеческое тело, высасывая кровь…
Болотник не имел возможности отпрыгнуть в сторону. Он мог бы поразить Тварь мечом — он точно знал, куда ударить, чтобы Топтун погиб моментально. В этом случае столкновения с Тварью было не избежать — мертвая туша все равно сшибла бы Кая с ног на землю, где открывались и пропадали опасные ямы. С гибелью Твари иссякла бы и сила ее магии, и Кай рухнул бы на ровную поверхность… Если бы рыцарь намеревался покончить с Топтуном, он бы решился на удар мечом.
Но Кай уже не собирался умертвлять Топтуна — по крайней мере, прямо сейчас.
Тварь была нужна ему живой. Но серьезно поврежденной.
Быстрая Кровь, Ветряные Струи, Черный Посох, Тугие Жилы, Абсолютное Молчание…
Кай сорвал с запястья кожаный ремешок, на котором болталась туго набитая корешками и травами высушенная птичья голова, и швырнул на землю перед собой, бормоча заклинания.
Амулет Ветряных Струй, активировавшись, создал мгновенно взвихрившуюся воздушную воронку, которая оторвала влетевшую в нее Тварь от земли, отшвырнула на несколько шагов и настигла снова. Гудящий столб ветра и грязевых капель четырежды нагонял Топтуна, поднимал в воздух и с размаху бил о землю. Тяжелая туша в последний раз грохнулась в грязь — Тварь отчаянно забила щупальцами и копытами, взбивая черные фонтаны. К Каю метнулся целый сноп каменных стрел. Разбив их мечом, Кай не удержался: пошатнувшись, он опустился на одно колено. Земля разверзла очередную яму прямо под краем его щита. Сохраняя равновесие, Кай взмахнул руками и едва не выронил меч. Прочтение заклинания вытянуло из него немало энергии — с ног до головы болотник облился потом, пальцы разжимались сами собой.
Голова рыцаря сильно закружилась, к горлу подкатила тошнота. Ноги внезапно онемели до такой степени, что Кай их вовсе не чувствовал. Но он знал, что сейчас должен подняться, потому что иначе Тварь победит.
И он поднялся. То есть в какой-то момент ощутил, что снова стоит на ногах.
Топтун все еще барахтался на земле. Наконец он встал. Несколько щупалец безвольно обвисли, одна из конечностей явно была сломана — копыто оказалось вывернутым.
Однако Тварь снова пошла на болотника. Сначала медленно, волоча непомерно раздувшееся брюхо по земле, а потом все быстрее и быстрее. Уцелевшие щупальца яростно вздыбились, как шерсть на загривке взбесившего зверя. Перейдя на бег, Тварь нелепо выкидывала вперед поврежденную конечность, словно в каком-то диком танце.
Кай быстро вложил меч в ножны и вытащил нож. Сцепил пальцы на рукояти и отвел руку назад — для решающего удара. Ноги его были полусогнуты в коленях, но не от слабости. Сейчас рыцарь не мог позволить слабости возобладать над собой. И позже — тоже. Нужно закончить начатое дело. Нужно исполнить свой Долг.
«Щитом придется пожертвовать, — мелькнуло в голове, — не такая уж и серьезная жертва…»
Тварь ударила рыцаря всей мощью своего громадного тела. Но за крохотную долю мгновения до этого Кай до предела изогнул свое тело, уходя от прямого удара, и под точно рассчитанным углом вонзил нож в Тварь, в основание ее короткой толстой шеи. Он сделал это — и только потом его сотряс жуткой силы удар.
Его швырнуло вверх, но щупальца цепко ухватили его, облепив с ног до головы. Доспехи из защитных пластин легендарной Твари — Черного Косаря, доспехи, которым были нипочем любое оружие и любая магия, выдержали, когда Топтун стиснул свои щупальца. Выдержали, однако Кай явственно услышал негромкий, но угрожающий треск.
Топтун продолжал свой бег. А Кай ждал, когда этот бег замедлится. Бег должен был замедлиться…
Верно, чувствуя, что скорлупа, обволакивающая человеческое тело, не поддается напору его щупалец, Топтун на бегу, мотая короткой шеей, несколько раз сильно ударил болотника о землю. Кай на некоторое время потерял сознание.
Когда он пришел в себя, то почти ничего не видел. Кровь из разбитого лица и рассеченной головы, мгновенно пропитав подшлемник, казалось, заполнила весь шлем — тонкие струи брызгали из прорезей забрала.
Тварь все еще стискивала его своими щупальцами, но болотник ощутил, что движется Топтун уже не так быстро. И конечности его подкашиваются…
Кай загреб руками вокруг себя, схватил то ли щупальце, то ли извивающуюся трубку, крепко сжал пальцы и подтянул свое тело ближе к шее. Затем еще ближе. Из-за крови, заливавшей глаза, он не видел ножа, все так же торчащего в основании шеи Твари, но ориентироваться в пространстве по памяти для него не составляло никакого труда. Нащупав рукоять ножа, он крепко ухватился за нее. Жаль, рукоять была рассчитана только на хват одной рукой, но это все же было лучше, чем ничего… Меч все равно не сгодился бы на то, чтобы застрять в теле Топтуна. Клинок, выполненный из клешни Зубастого Богомола, которой та страшная Тварь с легкостью рассекала валуны размером с буйвола, не удержался бы в плоти Топтуна. Когда-то Кай вскрывал этим мечом спрятанные в стенах Дарбионского королевского дворца потайные ходы…
Топтун уже не бежал. Его шатало из стороны в сторону. Ворчание в брюхе Твари становилось все громче. Нож, прочно застряв в кости, прошел сквозь нее и повредил железу, вырабатывающую слизь — как и рассчитывал Кай, и слизь теперь переполняла брюхо Топтуна. Жить ему осталось совсем недолго. Но он все равно упорно шел вперед.
Кай надеялся, что знает, куда он стремится…
Щупальца мало-помалу разжимались. И настал тот момент, когда они выпустили болотника. Неимоверных усилий стоило Каю тогда не разжать пальцы на рукояти ножа, впивавшегося в тело Топтуна. Держаться за рукоять, пока его облаченное в доспехи тело билось о землю, тащась за Тварью, было легче.
Наконец Топтун остановился. По особой дрожи тела Кай понял, что Тварь сейчас рухнет. По характеру предсмертных колебаний понял, на какой бок.
Отпустив ручку ножа (пришлось левой рукой разжать пальцы правой), болотник упал на землю. И откатился как мог дальше. Спустя мгновение рядом с ним раздался тяжкий удар.
В прорези забрала, залепленные кровью, грязью и песком, ничего не было видно. Но по звуку, с каким его облаченное в доспехи тело упало оземь, рыцарь определил, что почва здесь, в этом месте, каменистая.
Тварь вышла к нему полной сил. Либо она совсем недолго проблуждала в пространственно-временном мешке, либо… создания иного мира имели возможность свободно проходить через эти места. В таком случае выбраться из ловушки болотник мог только вместе с чудовищем.
Смертельно раненные Твари всякий раз пытались спастись бегством с места схватки. И бежали они всегда в одном направлении — к Порогу. Впрочем, Каю было все равно, куда кинется Тварь, обреченная на смерть. Главное, что из этого проклятого мешка…
С третьей попытки он стащил с головы шлем. На Туманных Болотах уже много столетий не видели солнца, но того света, что пробивался сейчас через туман — после вечных сумерек мешка, — сполна хватило, чтобы заставить глаза непроизвольно зажмуриться накрепко. Кай потянул пропитанный кровью подшлемник — тот поддался с отвратительным мокрым всхлипом.
Шлем же, плеская из своего нутра кровью рыцаря, покатился на земле.
И остановился, ткнувшись в подножие невысокого, прямого и узкого скального выступа, похожего на красный столб.
Сначала Кай активировал один из оставшихся у него амулетов — амулет Быстрой Крови. Потом, когда сердце его забилось чаще, а дыхание стало глубже, вытащил из прикрепленного к поясу узелка флягу с остатками воды и жадно опорожнил ее. Затем, еще более оживившись, достал лепешку. Болотник намеревался сжевать ее целиком, но, съев только половину, ощутил рези в желудке. Тогда он решительно спрятал лепешку обратно в узелок.
После этого можно было подниматься.
Встав на ноги, Кай осмотрелся.
Топтун вынес его в Красные Столбы, неподалеку от того места, где они граничили со Змеиными Порослями. Углядев сквозь клубы напитанного солнечным светом тумана черную полосу воды, Кай направился туда, предварительно вытащив нож из тела Твари и подобрав свой шлем. Жалкие глотки воды из фляги не уняли сумасшедшую жажду. Сколько же он бродил в мешке, вытягивающем жизненную энергию, без пищи и воды?
Через несколько шагов Кай остановился. Прошел еще немного, медленно, оглядываясь по сторонам, и снова остановился.
Вокруг него темнели наполовину истлевшие кости. Множество костей, громадных и уродливых, не похожих ни на кости людей, ни на кости животных. Это были останки Тварей. На нескольких красных столбах Кай заметил черные отметины. Приложив к ним руку, болотник попытался определить заклинание, сила которого бушевала здесь, и не смог. Хотя все боевые заклинания, используемые рыцарями Болотной Крепости Порога в войне с Тварями, были ему известны. Ну, почти все…
Случаев применения Алой Смерти юный болотник не знал за все время, пока сражался на болотах. Он слышал только описания эффекта этого заклинания.
Поискав немного, Кай нашел обломки доспеха, того самого, в который был облачен бродун, когда-то именовавшийся братом Арацем. Рядом с обломками валялась человеческая ступня, отхваченная чьими-то крепкими клыками.
Сомнений не осталось. Это то самое место, где принял неравный бой дозор брата Равара. Но — когда это было? Два дня назад? Или три? Или неделю?.. Важно было выяснить это, чтобы уразуметь для себя создавшуюся за Стеной обстановку.
Останки Тварей, существ чужого мира, здесь, в мире людей, разлагались очень быстро, неестественно быстро. Для изготовления оружия или доспехов следовало забрать нужные части Тварей немедленно либо на следующий же день. После обработки магией разложение прекращалось.
Ясно одно: Кай проблуждал в мешке не один день. И даже не два, судя по тому количеству пищи и воды, которое он употребил, так и не насытившись и не утолив жажду. По внешнему виду костей уничтоженных Тварей он никак не мог определить, сколько времени тому назад произошла здесь битва.
А останки людей испарения Туманных Болот, напротив, сохраняли почти неповрежденными долгое время. Правда, сколько именно — никто никогда не выяснял. Потому что в этом не было пользы для живых, продолжавших исполнять свой Долг.
Больше никакой информации из этого места почерпнуть было нельзя. Туманные Болота хранили следы не более суток. Кай не слышал поблизости Тварей. А ведь Порог был совсем рядом, и в этом месте обязательно должна была рыскать хотя бы одна Тварь.
Но не было ни одной.
Твари ушли отсюда. Куда? И без анализа следов юный рыцарь Болотной Крепости Порога мог бы ответить на этот вопрос.
Чья-то воля, управляющая монстрами чужого мира, повела их туда, где был их враг. К Крепости.
Кай направился к воде. Опустившись на корточки, он прочитал заклинание — одно из первых, которому учили в Укрывище. Заклинание это обеззараживало гнилую болотную воду, правда, делало ее и без того отвратительный вкус еще хуже.
После этого рыцарь напился и наполнил флягу.
Перед тем как начать глотать мерзкую гнилую воду, Кай всмотрелся в свое отражение. Водная поверхность отражала не его лицо, а какое-то другое: чужое, темное и иссушенное. Кай никогда не видел себя таким.
Что ж, боги прислали Тварь, которая вынесла его в то самое место, куда он и предполагал попасть. А теперь следовало продолжать дело, которое он начал. Преследовать, отыскать и уничтожить то, что повелевало чудищами, убивавшими защитников Человека. И сделать это нужно было как можно скорее. Потому что так велит его Долг.
Кай не позволил себе задержаться на отдых.
Он двинулся через Змеиные Поросли.
К Крепости, которой угрожала опасность.
Следовало избрать кратчайший путь, и Кай, пройдя Змеиные Поросли до середины, свернул на запад. Вскоре он выбрался из воды, и под ногами его захлюпали подушки зеленого мха, пропитанного вонючей гнилой влагой.
Кай вошел в пределы Гиблой Гати — этой части Туманных Болот Твари избегали, поэтому и люди здесь появлялись нечасто. Никакой растительности здесь не было, кроме густого мха, скрывавшего бесчисленные бездонные колодцы, заполненные жидкой грязью, способной в одно мгновение поглотить живое существо, неосторожно ступившее туда, куда ступать не следует. Хотя ветра не ощущалось вовсе, сиренево-желтые лохмотья тумана метались над бездной, прикрытой неровным одеялом из мха. Глядя на хаотичное кружение туманных лохмотьев, представлялось, что они исполняют какой-то диковинный танец. Призрачные эти лоскуты не были созданием чужого мира, прячущегося за Порогом. Они являлись порождением сумрачного, веками изучаемого и все еще до конца не изученного мира Туманных Болот. Каю было известно: не стоит подолгу находиться там, где пляшут клочья тумана, иначе зрение и разум помутятся и сам не заметишь, как шагнешь в притаившуюся внизу клоаку. Гиблая Гать сама по себе являлась Тварью.
Не было никакой возможности проложить безопасные тропки по этой земле. В утробе Гиблой Гати беспрестанно что-то клокотало, будто ворочался там бессонный неведомый зверь. То и дело возникали новые колодцы, а старые затягивало сверху непрочной грязевой коркой. Пройти через Гиблую Гать было почти невозможно. Достаточно было сделать один неосторожный шаг, чтобы попасть в западню, спастись из которой нельзя.
Как только под ногами угрожающе забурчало, Кай остановился. Поднял забрало и вытер пот со лба, отметив, что рука его дрожит. Клочья сиренево-желтого тумана устремились к нему и заплясали вокруг, будто стая призраков, то стелясь по мху, то взлетая высоко к небу.
Кай приготовил амулет Черного Посоха и вытащил из ножен меч. Читая заклинание, активирующее амулет, он сбивался дважды. Но голова его кружилась и мысли путались вовсе не из-за присутствия пляшущих туманных лохмотьев; болотник точно знал, сколько должно пройти времени, прежде чем начнет сказываться их воздействие.
Ему нужен был отдых. Действие Быстрой Крови и принятые недавно вода и пища поддерживали пока истощенное тело, но долго так продолжаться не могло. Сколько прошло времени с тех пор, как он последний раз спал? Кай не сумел бы ответить на этот вопрос. Как жаль, что человеческое тело такое слабое — гораздо слабее человеческих разума и воли. Однако отдыха юный рыцарь сейчас позволить себе не мог. Напротив, ему нужно было спешить, торопиться изо всех сил.
Он допел последние строчки заклинания, и клинок его меча наполнился тяжелым черным свечением — таким густым, что из сферы видимости эта чернота перетекала в сферу звука: клинок начал издавать низкое гудение, в котором явственно ощущалась чернота.
Кай взмахнул мечом, направив удар в подушку мха перед собой. Амулет Черного Посоха насыщал простое оружие (будь оно даже обычной деревянной палкой) сильной магией, обращавшей противника в черный камень.
Толща мха, которую рассек клинок, окаменела — окаменение быстро стало распространяться во все стороны, и скоро вокруг болотника образовалась довольно широкая площадка, на которую можно было ступать безо всякой опаски.
Кай побежал вперед, время от времени останавливаясь — когда границы площадки заканчивались и нужно было ударить зачарованным мечом еще раз. Пока не иссякла сила Черного Посоха, он успел преодолеть две трети пути через Гиблую Гать. Когда клинок восстановил обычный свой цвет и перестал гудеть, болотник бросился в мох, распластав руки и ноги, чтобы максимально увеличить плоскость соприкосновения своего тела с коварной поверхностью Гати.
Эта пробежка далась Каю нелегко. Тело его под доспехами было мокрым от пота, а сами доспехи — раньше такие удивительно легкие, почти совсем не стеснявшие свободу передвижения, — теперь стали непривычно тяжелы. В висках гулко бухала кровь, легкие саднило: накачиваясь воздухом, они конвульсивно сокращались, словно в груди Кая бился в предсмертных судорогах какой-то зверек. Он перекатился на спину, вложил меч в ножны и отпил немного из фляги с водой, а затем съел кусок лепешки. После столь обильной трапезы его неудержимо повлекло в сон — и заставить себя очнуться болотник сумел не сразу, а спустя три-четыре удара сердца. Измученное тело не повиновалось уже с той точностью и легкостью, как раньше.
Юный рыцарь снова перевернулся на живот и продолжил путь ползком. Каждый раз, перед тем как сделать рывок, он чутко слушал ворчливое клокотанье бездны под собой — и определял направление, в котором нужно было двигаться, чтобы не попасть в один из смертельных колодцев.
Такой способ передвижения был неудобен и изматывал — еще и потому, что приходилось петлять между невидимых колодцев, вместо того чтобы идти прямо вперед. Сиренево-желтые клочья тумана неотступно следовали за ним, будто стервятники в ожидании добычи…
Какая досадная ирония заключалась в том, что он, так тщательно готовившийся к этому походу, оказался сейчас в Гиблой Гати, обессиленный и почти безоружный. На Туманных Болотах каждый свой шаг необходимо было продумывать до мелочей, но даже и в таком случае мрачные и опасные эти места таили множество коварных ловушек…
Кай дополз до первых корявых кустиков, означавших, что Гиблая Гать осталась позади, ни разу не остановившись передохнуть. И только теперь обратил внимание на то, что с небес уже спускаются на болотные топи сумерки.
О долгом привале не могло быть и речи. Кай выпил воды и съел то, что у него оставалось в узелке, затем быстро, но внимательно осмотрел чахлые заросли в поисках целебных растений. Могутника здесь встретиться не могло, так как от Порога болотник отдалился уже порядочно, но зато рыцарь нашел несколько камней, покрытых голубым мхом-горлодером. Тонкие, почти прозрачные волоконца этого мха на человека оказывали действие, подобное легкому опьянению. Они веселили кровь, но дурманили голову, кроме того, вызывали приступы мучительного кашля. Болотники использовали горлодер для варки освежающего напитка, немного похожего на пиво.
Тварей поблизости Кай по-прежнему не слышал. И это могло значить только одно: орда чудищ, обычно вразнобой охотившихся за Стеной, была стянута в какое-то место. В место, где располагалась цитадель извечного противника и истребителя Тварей, — Болотная Крепость Порога. Чья-то воля, сплотив орду монстров, влекла ее туда. И источник этой воли по-прежнему не ждал атаки с тыла — иначе Кай давным-давно подвергся бы нападению. Может быть, именно он, Кай, являлся теперь единственной возможностью людей одержать победу. И, зная это, разве можно было тратить время на отдых, пусть даже такой необходимый сейчас?
Усилием воли потушив в сознании муть, Кай пошел дальше, держась направления, ведущего к Крепости. В горле жутко зудело, но рыцарю удалось не сорваться на кашель — если бы он допустил такое, нескольких сильных приступов было бы не избежать. Зуд прекратился довольно скоро. Вернее, Кай заставил себя не думать о нем…
Прошло несколько часов, прежде чем болотник уловил приглушенный расстоянием и толщей тумана рев Дробящего Увальня — с того направления, в котором двигался сам. Еще через четверть часа стало возможным расслышать свист Рогатого Змея, клекочущее шипение Крылатых Гадюк и Гадких Дикобразов, заунывные стоны Дохлого Шатуна, вой и рычание Зубастых Богомолов и множества прочих Тварей… А спустя еще совсем немного времени Кай ясно ощутил волнообразные удары магической энергии, хлещущие ему навстречу, услышал резкие и отрывистые выкрики рыцарей-болотников, ведущих жестокий бой.
Выхватив меч, Кай ускорил шаги. Он задыхался. Измученное сердце не в состоянии уже было обеспечивать кровью его тело.
Болотная грязь глухо чавкала под ногами. Впереди замаячили в темноте заросли сухого кустарника, похожие на клочья белесой паутины.
Кай на несколько мгновений остановился, чтобы активировать амулет Абсолютного Молчания. После прочтения заклинания он опустился на колени. Кажется, вся энергия, еще остававшаяся в нем, ушла на то, чтобы использовать амулет. Он почувствовал, как от напряжения горячие струйки крови хлынули из носа и ушей, щекоча горло и шею, побежали вниз по его телу, чтобы впитаться в подлатник.
Но нужно было встать.
И Кай встал.
Теперь никто не мог его услышать, увидеть или почувствовать. Болотника окутала непроницаемая пелена, отгораживая от окружающего мира. Действие Абсолютного Молчания будет продолжаться недолго, и за этот короткий отрезок времени Кай — невидимый, неслышимый и неощущаемый — должен отыскать то, что управляет Тварями.
Если, конечно, отыскать это «что-то» представляется возможным…
Грохот битвы уже оглушал, разрывая на куски ночную тьму.
Кай пробежал с десяток шагов, приближаясь к месту сражения. Недалеко от него темноту рассекли длинные алые полосы — это кто-то из сражавшихся болотников применил Огненные Плети. Сразу же за этим словно мгновенный дождь раскаленного железа пролился с черного неба — Кай узнал эффект заклинания Небесного Меча. И тут же ударило несколько белых вспышек: это пытался ослепить врага Серый Горбун. Резко затрещали своими иглами Гадкие Дикобразы. И снова жутко заревел Дробящий Увалень…
Остро запахло кровью. Болотный туман наполнился смрадом развороченных брюх и горелого мяса.
Кай сменил направление. Пока действует Абсолютное Молчание, он должен не вливаться в битву, а — искать…
Он услышал Зубастого Богомола слишком поздно — сказалась крайняя степень усталости, здорово притупившая чувства. Понадобилось всего полдесятка шагов, чтобы подойти к Твари на такое расстояние, что можно было разглядеть ее.
Зубастый Богомол покачивался на тонких лапах, поводя перед собой чудовищными серпообразными клешнями. Тварь была невредима, но не выказывала никакого желания устремиться на поле битвы.
А рядом с Богомолом Кай увидел еще кое-кого…
Это существо было абсолютно недвижимо. Только прислушавшись, можно было разобрать его тихое дыхание за посвистыванием носовых усиков Зубастого Богомола. Существо стояло на двух нижних конечностях, вдоль тела свисали еще две конечности, каждая из которой оканчивалась узкой пятипалой кистью. Безжизненно белая кожа существа не имела ни шерсти, ни волос. Крупная голова косо сидела на тонкой шее. Существо стояло спиной к Каю, но болотник ясно видел, что это такое перед ним.
Человек.
Вокруг королевского шатра кольцом стояли Серые маги. Да и без этой охраны никто бы и не подумал осмелиться подойти к шатру ближе чем на десять шагов. Все, от великого капитана гвардии до последнего ополченца, знали — такого смельчака тут же испепелит на месте. Кое-кто, правда, в испепелении сомневался, утверждая, что приблизившегося к его величеству всего-навсего расплющит в лепешку. Находились и такие (пребывавшие в явном меньшинстве), кто высказывал мнение, что нарушивший королевский покой обратится в поганую крысу. Впрочем, как бы там ни было на самом деле, проверить истинность той или иной версии охотников не обнаружилось.
А между тем его величество уже более суток не показывался на свет. И рядом с шатром, в котором он находился, творилось нечто странное. То прямо с чистого неба сверкнет молния, уязвив верхушку шатра. То поплывут от шатра над землей дымные струи, словно змеи, извивающиеся вокруг воинских палаток, обозных телег и костров. То вдруг — на глазах сотен свидетелей — шатер и вовсе исчезнет на несколько мгновений, оставив вместо себя колышущееся облако непроглядной тьмы. А то, наоборот, из складок тяжелой ткани сверкнут алые лучи, такие яркие, что те, кому не повезло глядеть в тот момент на шатер, на многие часы ослепнут.
И вот к вечеру того дня, когда королевские войска под предводительством его сиятельства гвардейского генерала Гаера сокрушили бесчисленные отряды свирепых варваров-горцев, заставив их трусливо бежать и спрятаться за свои укрепления (так было официально объявлено через выживших капитанов и сотников вассальных отрядов войску, которое остановилось в Предгорье, и отрядам, оставшимся в лагере), к вечеру того дня полог шатра вдруг пополз темными пятнами, в которых почти сразу же проклюнулись язычки желтого пламени. Полог сгорел за считаные мгновения полностью, но огонь почему-то дальше не распространился. И из сумерек шатра, откуда резко пахнуло тем тревожным запахом, какой бывает в горах перед сильной грозой, вышагнул его величество король Гаэлона Константин Великий.
Серые сразу сгрудились вокруг него — и те, кто находились тогда возле шатра, увидели, как знаки Огненного Ока на лбах магов вдруг засветились темным светом. Вот прямо так — темным светом. Тьма потекла из узкого вертикального зрачка, начерченного на лбах Серых, и рядом с ними сразу стало ощутимо темнее.
Его величество шел странной неуверенной походкой: то сильно наклонялся вперед и, чтобы не упасть, начинал бежать, мелко перебирая мягкими ногами; то вдруг останавливался и хватал руками воздух вокруг себя, точно удивляясь, что это — воздух, а не что-то иное…
Кое-кто из очевидцев говорил потом, что горб на спине его величества стал много больше и вроде как… шевелился. Вроде как сжимался и разжимался — словно жабье брюхо. Кто-то говорил, что это не горб шевелился, это сам его величество… мерцал, как не вполне реальный человек, а отражение в мутном зеркале, за крохотные доли мгновения исчезая и вновь появляясь на картине мира.
А потом король замер. И, с хрустом криво вывернув шею, изловчился посмотреть одним глазом вверх.
И тут уже все почувствовали, как в почерневшем небе зародился звон — всеобъемлющий и всепроникающий, но в то же самое время воспринимавшийся вовсе не ухом, а всем существом. Этот звон становился все громче, заставляя весь мир дрожать сильнее и сильнее. Ничего не понимавшие люди, не успев даже оглянуться, повалились на колени, зажав уши ладонями, но звон не становился тише, потому что звучал и в их головах тоже. Необъяснимый страх взметнулся в душах людей, находившихся тогда в лагере. Казалось, вот-вот случится нечто ужасное, нечто совершенно невообразимое… И когда один миг оставался до безумия паники, звон вдруг прекратился.
Голова короля-мага бессильно упала на грудь. Король повалился ничком, но Серые, которым этот жуткий и непонятный звон был, кажется, совсем нипочем, подхватили его под руки.
Константин снова выплыл из мути небытия. И на этот раз он ощутил себя не в походной постели, занимавшей добрую половину королевского шатра, а почему-то на руках своих магов.
Впрочем… своими он сейчас назвать бы их не смог. Он уже не чувствовал их. Те прочнейшие нити, еще совсем недавно связывавшие короля и верных ему магов, исчезли. Константин ощущал пустоту в груди и в голове, словно кто-то запустил туда безжалостно сильные пальцы и вырвал… что-то привычное и родное, долгие годы составлявшее основу его жизни.
Он понимал, что оказался обманут.
Серые повлекли его обратно в шатер. Константин не пытался сопротивляться — для этого у него не осталось сил. Когда-то он движением брови мог вызвать снегопад над всем Дарбионом в разгар лета. Теперь он не сумел бы даже сделать десяток шагов без поддержки.
Маги уложили его на постель. Кто-то из них, покидая шатер, слегка поднял руку и сложил из пальцев замысловатую фигуру. Открытый проход тут же заволокло дымом, сквозь клубы которого сверкнули языки пламени. Огонь, вспыхнув ярко, быстро стал гаснуть, а когда рассеялся дым, стало видно, что полог снова цел.
Константин трудно дышал, глядя в потолок и с ужасом ожидая очередного провала в черную бездну. Сколько раз ему еще осталось осознавать себя в этом мире?.. Да сколько бы ни было — рано или поздно Великий Чернолицый полностью завладеет его телом.
— Почему ты сделал это? — прошептал Константин, не надеясь услышать ответ. — Разве я не служил тебе? Разве я не выполнял всего того… что ты говорил мне?
Нет, не этот вопрос следовало задать. И не тому.
— Почему я верил тебе? — прошептал еще Константин.
Почему… Потому что заставил себя верить. Потому что убедил себя в том, что он — избранный. А как же иначе? Он и есть избранный. Он тот, кто первым вместил в свой разум чудовищный объем знаний всех четырех Сфер магии. Тот, для кого Темный мир, обиталище демонов, сокровищница нечеловеческих тайн, стал желаннее мира людей. Тот, О Ком Рассказывают Легенды. Кому, как не ему, должно быть даровано невероятное могущество, с помощью которого можно небо обратить в землю, а землю сделать огненным океаном?..
Он почувствовал жажду — и обрадовался этому чувству. Оно означало, что его тело все еще принадлежит ему. Это он, человек Константин, хотел пить.
Однако король не успел позвать магов. Только он раскрыл рот, как увидел над собой островерхий колпак, а под колпаком — ничего не выражающее бледное лицо. Горло кувшина ткнулось ему в губы, и в рот полилась холодная вода. Константин сделал несколько глотков и закашлялся. Кувшин и тот, кто принес его, тут же исчезли.
Как же… Они должны заботиться об оболочке для своего хозяина. Они — маги, которым он открыл источник великой силы, — никогда и не были его слугами. Не ему они служили. Они служили этой самой силе, напитавшей их разум черным огнем.
И Серые никогда не поймут, что они — как и он сам — просто инструмент, используемый Блуждающим Богом. Не поймут, потому что Он не позволит им понять это.
Константин Великий… Его королевское величество, повелитель Гаэлона…
Они ничего не значат, эти слова. Они презреннее пыли и слабее облачка дыма, эти слова… Как ничтожно человеческое тщеславие, как ничтожна человеческая уверенность в собственной исключительности…
А ведь Гархаллокс, единственный настоящий верный друг и соратник Гархаллокс, — сколько раз пытался сказать ему это. Если б он хоть раз его послушал…
Блуждающий Бог, заточенный в пустоту междумирья, наконец нашел себе пристанище. Этот мир никогда не будет царством Человека, как мечтали они с Гархаллоксом. Этот мир станет царством Ибаса, Блуждающего Бога, Великого Чернолицего, Последней Упавшей Звезды, Убийцы Из Бездны.
Как странно и смешно: всю свою жизнь Константин положил на то, чтобы уничтожить Высокий Народ, исподволь правящий человечеством… Чтобы люди жили свободно. Чтобы люди обрели право по своей воле и желанию распоряжаться собственными жизнями. И Константин все-таки добился своего — Высокий Народ будет уничтожен. Потому что эльфы — единственные в этом мире, кто может хоть как-то противостоять великой силе Ибаса. Но и у них нет ни единого шанса спастись… И они падут.
Но эта мысль — мысль о грядущем падении могущественного и древнего Высокого Народа, ранее всегда наполнявшая Константина свирепой радостью, — теперь лишь упала тяжелым камнем в темный колодец его души.
Это будет не его победа. Это вообще нельзя будет назвать победой. Кто знает, во что превратятся земли Шести Королевств, когда туда придет Великий Чернолицый. Но совершенно точно, что Царства Человека на этих землях никогда не настанет.
Всю жизнь Константин, ослепленный ощущением собственного всесилья, считал окружающих лишь куклами, обреченными повиноваться. И вот страшная плата за это — он сам стал куклой.
Отчаяние стиснуло его. Отчаяние придало ему сил. Нет, он не будет куклой, это хуже всего, хуже самой жуткой боли, хуже самой смерти…
Константин сполз с постели. В углу шатра стоял золотой поднос, на котором источали нездешние ароматы свежайшие фрукты. На подносе маняще сверкал золотой нож с закругленным тупым острием. Острие тупо, но грани клинка остры настолько, что срезают кожуру с яблока… Лишь одно движение, сильное и точное, понадобится для того, чтобы перерезать себе горло.
Когда-то он, не нуждаясь в человеческой пище, презирая ее, обходился лишь отварами, приготовленными из каменных трав, собранных на огненных пустошах Темного мира. Последние несколько дней Серые кормили его, тщательно следя за тем, чтобы тело короля наливалось живительной кровью. Константин принимал пищу, не сопротивляясь. Потому что осознавал: попытайся он отказаться — его будут кормить насильно. А это было бы совсем непереносимо…
Он не успел взять нож. Он не успел даже доползти до него.
Маги, появившиеся в шатре так неожиданно, что появления их он не заметил, подняли его и вернули в постель. Затем один из них с подносом в руках присел рядом с Константином. Настало время кормления.
Великий Константин почувствовал, как из глаз его покатились слезы.
Войско Бхурзума не подошло к Серым Камням Огров к сумеркам, как обещал Рубиновый Мечник Аллиарий. Древние подземные ходы, которыми не пользовались более трехсот лет, в некоторых местах обвалились, и гномы вынуждены были расчищать себе проход. Но это задержало войско Маленького Народа лишь на несколько часов — так сказал Эрлу Аллиарий, когда ночь опустилась на обагренные кровью скалы Предгорья. К рассвету Бхурзум обязательно достигнет Предгорья — заверил Эрла Призывающий Серебряных Волков. Новость эта надолго погрузила военный совет Эрла в молчание. Сэр Астарк, рыцарь, бежавший от Константина из города Ивы, заговорил первым. И слова его смердели страхом. Он говорил о том, что эльфы, обещавшие сражаться на стороне сэра Эрла, до сих пор пребывают на недоступных людям скальных вершинах, не изъявляя желания вступать в битву. Да быть может, эльфы, которых едва можно было разглядеть с подножия скал, и вовсе не имеют никакого отношения к Высокому Народу? Быть может, это искусно наведенная иллюзия? И тот, кто приходит в облике эльфа говорить с сэром Эрлом, — всего-навсего ряженый? А Маленький Народ и знать не знает о том, что его ждут в Серых Камнях? Сэр Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, оборвал сэра Астарка. «Наше дело — сражаться, — так сказал сэр Боргард. — А решения принимает тот, кто ведет нас к победе…»
Эрл шагал по горной тропе, вдоль пещер, у входа в которые горели костры. Щебень хрустел под ногами Эрла. Позади неотступно и безмолвно следовал Бранад. Бранад молчал. И когда Эрл смотрел на него, тот невольно отводил глаза в сторону — точно считал себя в чем-то виноватым.
Боргард сказал, что принимать верные решения — это его дело, сэра Эрла. Да, это так. Он, сэр Эрл, — тот, кто принимает решения. Жизни тысяч людей в его только руках, и ни в чьих других. И никто не должен в этом сомневаться. А в первую очередь — он сам.
Эрл знал, что, говоря с эльфом, ни на мгновение нельзя забывать о чарах Высокого Народа, которые те источают так же естественно, как цветы — благоухание. Чары эльфов пленят человеческое сознание, заставляя людей следовать желаниям представителей Высокого Народа. Но если постоянно контролировать свой разум, понуждая его сопротивляться чуждому влиянию, эльфийские чары потеряют над тобой свою силу. Эрл был уверен, что никогда, общаясь с Аллиарием, не позволял своему рассудку поддаться чарам. Но почему ему теперь кажется, что приказание закрыть тропу и ценой жизни сотен воинов обезопасить укрепления от нападения королевских отрядов — не его решение? А может, воля Призывающего Серебряных Волков? Значит, его разум все-таки был пленен? Значит, чары Высокого Народа нашли какую-то лазейку, чтобы окутать рассудок Эрла неощутимой паутиной?..
Эрл гнал от себя эти мысли.
«Если бы я не обрушил завал, — размышлял он, — отряды Константина прорвались бы за укрепления. И это был бы конец. Но все же…»
Дальше этого «но все же…» Эрл не заходил. Когда на кону стоит судьба всех Шести Королевств, жизнь пары сотен воинов — малая жертва. Они — воины. Они рождены, чтобы сражаться и умереть. Во имя Долга. Во имя великой победы. Во имя грядущей счастливой жизни тысяч и тысяч… Но эти его проговариваемые безмолвно фразы, накручиваясь одна на другую, всякий раз срывались в коварную западню. Это обрывающееся пустотой «но все же…» было как пропасть. В которой Эрл, сколько ни заглядывал, не мог разобрать ничего, кроме туманной темноты…
Сначала он увидел отблески факельного пламени где-то на верхних уступах, а потом услышал какой-то шум, доносящийся оттуда. Задрав голову, Эрл попытался определить природу этого шума. Негромкий разговор множества людей услышал он, деревянное какое-то постукивание и скрип камней.
Костры у пещер остались позади. И начало тропы, ведущей наверх, Эрл в полной темноте определил по памяти. Он ступил на тропу, резко петляющую между камнями, круто взбирающуюся к уступам, и Бранад молча пошел за ним.
Еще на середине пути Эрл стал понимать отдельные переплетения фраз в общем клубке многоголосого разговора. И узнал некоторые из голосов. Один из них совершенно точно принадлежал сэру Боргарду. Другой — сэру Траггану… Там, на верхних уступах, его воины готовились к чему-то…
Когда Эрл и Бранад закончили подъем, свет от пламени нескольких факелов ударил им в глаза. Тропа привела их на небольшую площадку: от отвесной стены можно было сделать два десятка шагов — и встать на краю обрыва, под которым располагался лагерь. И почти все пространство этой площадки было заполнено ратниками Серых Камней. Здесь не было ни одного воина, пришедшего под знамена сэра Эрла с равнин.
В центре площадки громоздился большой, не разожженный еще костер. Несколько десятков мертвых тел, полуголых и окровавленных, были сложены друга на друга. Корявые древесные сучья, негодные обломки копий и топорищ стали возвышением, на котором упокоились мертвецы. Ратники-горцы с факелами в руках обернулись к пришельцам — все как один. Хозяева горных замков, стоявшие вперемежку с простыми воинами, взглянули в лицо своему предводителю. Барон Трагган — он стоял ближе всех к Эрлу — держал в руках кувшин, наполненный, судя по резкому запаху, горючей смолой, которую приготовили в немалом количестве, чтобы, поджигая, сбрасывать на головы подобравшихся близко врагов. Рядом с Трагганом на большом валуне стоял граф Боргард. Появление Эрла и Бранада застало графа в тот момент, когда он присел на корточки, вероятно, чтобы принять от Траггана кувшин. На том же валуне помещался один из ратников Боргарда, державший факел.
Несколько ударов сердца никто не двигался и не говорил ни слова.
Потом тишину, пронизанную потрескиванием пламени, накрыл густой и хриплый голос барона Траггана, хозяина замка Полночная Звезда.
— Мы рады видеть вас здесь, сэр Эрл, — сказал барон с поклоном.
Приветствия остальных слились в короткий и негромкий лязгающий шум.
— Я думал, все, что происходит в этом лагере, требует моего разрешения, — ответив на приветствия, произнес Эрл.
Боргард выпрямился. И опрокинул кувшин на вершину мертвых тел.
— Живые подчиняются тебе, сэр Эрл, — сказал барон Трагган. — Потому что, ведомые тобой, они идут по дороге Долга. А павшие уже пополнили ряды Андара Громобоя. Он — их вождь.
Черная смола тягуче ползла из кувшина, который держал в руках Боргард.
— Мои люди и люди сэра Боргарда предприняли вылазку, чтобы забрать тела наших братьев, — продолжал барон. — И ты, сэр Эрл, утвердил приказ на вылазку… Сэра Дужана мы нашли у подступов к тропе, которую ты велел засыпать. Он шел последним, прикрывая отступление. Тело герцога мы стащили с кучи сраженных им врагов. Не составило особого труда прочесть следы его топора и кинжала на плоти королевских воинов… Но узнать сэра Дужана — вот что было непросто. Настолько его доспехи и лицо были иссечены и покрыты кровью. Ты знаешь, как и все мы знаем, сэр Эрл, что герцог Дужан, хозяин замка Железного Грифона, был и есть легенда Серых Камней. Мы сосчитали раны на его теле, сэр Эрл, потому что у великой легенды всегда бывает достойное завершение. В двадцати двух местах вражеские клинки пронзили тело герцога, сэр Эрл. И после этого он был еще жив и сражался. Вражеские клинки не смогли взять его. Его убили стрелы, одна из которых вошла в ухо. Серые Камни вряд ли дадут миру еще одного такого воина, как сэр Дужан. Рассказы о хозяине Железного Грифона будут передаваться в Серых Камнях Огров от поколения к поколению. И твое имя, сэр Эрл, навсегда вписано в эти рассказы.
Барон Трагган замолчал.
А Эрл вдруг почувствовал, как внутри его рождается мучительный стон. Он не дал ему прорваться наружу. Но словно тугой фонтан крови ударил наконец из черной пропасти, означенной обрывком мысли: «но все же…» И Эрл увидел дно пропасти. Оно кишело ядовитыми змеями и мерзкими сороконожками.
— Ты считаешь, что я поступил неправильно? — хрипло выговорил Эрл.
Рыцарь Ордена Горной Крепости Порога, наследник замка Львиный Дом, задавая этот вопрос, не видел, не слышал и не воспринимал никого, кроме стоявшего прямо против него барона Траггана. Он знал, что не должен говорить эти слова. Но все равно сказал.
Хозяин замка Полночная Звезда взглянул горному рыцарю прямо в глаза.
— Мы все поклялись служить тебе, — сказал он. — Потому что ты — последняя цитадель порядка и законной власти. Мы признали тебя главным над собой — потому что ты заслужил это. И мы пойдем за тобой до конца — потому что этого требует наш Долг и наша Честь. Почему ты задаешь этот вопрос мне? На него никто не сможет ответить. Только ты сам.
Упала последняя вязкая капля из кувшина Боргарда. Граф отшвырнул в сторону пустой кувшин. И принял от своего ратника факел. Но прежде чем поднести его, посмотрел на Эрла.
— Я горжусь тем, что мое имя войдет в легенду о великом воине Серых Камней — герцоге Дужане, хозяине Железного Грифона, — голосом, показавшимся ему каким-то чужим, проговорил Эрл.
Боргард зажег погребальный костер. Пламя вспыхнуло на вершине костра и молниеносными струйками побежало вниз. Политые смолой сучья у основания взорвались трескучим огнем. Тотчас вокруг костра стало светло как днем.
Эрл повернулся и пошел вниз по тропе. Бранад, как и прежде, следовал за ним. Спустившись, Эрл рывком обернулся к Бранаду.
— Ты давно хочешь что-то сказать, — произнес он. — Так говори.
— Невыносимо тяжел груз, который вы взвалили на свои плечи, милорд, — сказал Бранад. — Как бы ни был силен человек, но одному этакую тяжесть не вынести. Нипочем не вынести, милорд.
— Я знаю… — Голос Эрла звучал неожиданно мягко. — К утру приготовь мои доспехи и оружие.
Ночная темнота вокруг, утяжеленная протянувшимися сверху неподвижными струями белесого тумана, кипела шумом близкой битвы.
Кай, не отрывая взгляда от голой белой спины человека, стоявшего перед ним, снял с запястья последний амулет. Он знал, что, когда начнет произносить заклинание Тугих Жил, чары Абсолютного Молчания развеются. Нужно было активировать Тугие Жилы с первого раза.
На болотника накатил очередной приступ чудовищной слабости. В голове качнулся гулкий колокол, в колени воткнулась дрожь. Во рту стало сухо и мерзко, словно язык превратился в шершавый комок спекшейся крови. Перед тем как начать произносить тайные слова, следовало бы сделать хотя бы глоток воды. Но вода во фляге давно закончилась.
Кай заговорил строки Тугих Жил. Тайные слова драли горло и скрипели на зубах, как песок.
Голос юного рыцаря приглушенно зазвучал в темном воздухе. Но Зубастый Богомол не развернулся. Он все так же стоял, покачивая ужасными клешнями. Усики на узкой его морде, с помощью которых он ориентировался в пространстве, струились словно бы в потоке ветра.
Но дрогнул человек. Он вскинул белые руки и расслабленно растопырил пальцы. Только после этого Тварь, издав пронзительный вой, кинулась на болотника, щелкая клешнями. Струя черного дыма вырвалась из ее пасти.
Последние строчки заклинания стоили Каю таких усилий, что, не удержавшись на ногах, он упал на колени. Он вытянул руку по направлению к приближающейся к нему неминуемой смерти. Раздался звучный хлопок.
Облако черного дыма, несшееся впереди Твари, окутало болотника. Дым этот был продуктом магии Зубастого Богомола — и прогнать дым можно было, только прочитав соответствующее заклинание, обычным ветром он не развеивался. Это заклинание Каю известно было хорошо, но, если бы он решился прочесть его сейчас, истерзанный рассудок не выдержал бы. Поэтому Кай запрокинулся назад и, оттолкнувшись ногами, покатился по грязи, спасаясь от удушливых черных клубов.
Зубастый Богомол заревел, и его рев, мгновенно истончав, превратился в истошный визг. А потом Тварь замолчала.
Тело Богомола замерло, словно превратившись в жуткую статую, и он повалился мордой вперед. Смертоносные клешни, застывшие в том положении, в котором застало Тварь окаменение, глубоко вонзились в топкую почву. Усики на острой морде, ударившись о землю, разбились, словно ледяные.
Спустя мгновение раздался громкий треск. Тело Зубастого Богомола сжалось внутри защитного панциря — остроугольные пластины вздыбились, обнажив мясистое ярко-красное тело, внутри которого под действием заклинания в тугие клубки скрутились сосуды, перегонявшие черную кровь Твари. И тут же из-под пластин хлестнули кровавые фонтаны.
Кай поднялся на ноги и двинулся вперед, стремясь предупредить возможное нападение. Черный дым полз за ним, обвивая ноги, поднимаясь все выше и выше. Темнота, видимая болотником сквозь прорези забрала, дрожала и искрилась. Белое пятно голого тела плавало в этой темноте.
Сдвинув забрало, Кай поднял меч на уровень лица.
Враг, странно шевеля пальцами, медленно двигался по какой-то диковинной дуге, поворачиваясь лицом к рыцарю. Двигаясь, голый не переставлял ноги — его точно несло над земной поверхностью. И еще одну странность рассмотрел Кай: беспрестанно шевелившиеся пальцы этого человека оказались чересчур длинными: они были лишены ногтей и сильно заострялись к концу, больше напоминая не пальцы, а белые щупальца.
Струи черного дыма нагнали опять болотника. Шипя на черном зеркале его доспехов, они поднялись до лица Кая, обжигая рот и ноздри, — рыцарю пришлось рвануть вперед, чтобы снова на время освободиться от душного плена.
Враг полностью развернулся к Каю. Он продолжал плавно плыть по топкой почве, как по воде, постепенно отдаляясь. Белые пальцы-щупальца все шевелились, будто заставляя сокращаться незримые ниточки, протянувшиеся в сторону гремящего во тьме боя.
А шум этого боя изменился. Рев, свист и вой Тварей стали громче, будто приближаясь. Да, они на самом деле приближались. Ощутимо задрожала земля под ногами болотника. Несколько ударов магии подряд накрыли Кая. Грязь на много шагов вокруг него заклокотала крупными пузырями, ветви кустарника, вспыхнув белым пламенем, сгорели почти мгновенно. Уродливое низкое деревце, попавшее в зону магической атаки, вдруг скрутилось винтом и, согнувшись, захлопало о землю, как тряпка под мощными порывами ветра.
Рыцаря отшвырнуло назад. Сердце, словно взбесившись, колотилось в груди, расталкивая вскипевшую кровь по телу. В ушах распухли упругие комья, жуткой болью наполнив голову, и Кай больше ничего не слышал.
Он должен был уже быть мертв, но до сих пор жил.
Чудесные доспехи отразили большую часть магии — только магия ментального воздействия ударила по болотнику.
Теперь он видел лицо бесшумно и неотвратимо уплывающего во тьму врага.
Крупная, круглая, косо посаженная на тонкий стебель шеи голова была матово-бела, точно вылеплена из густого тумана. Ни глаз, ни носа, ни ушей на ней не было. А в том месте, где, следуя правилам анатомии человеческого лица, должен располагаться подбородок, уродливо темнел широкий развал пасти, из которой торчали, неистово извиваясь, такие же щупальца, какими оканчивались верхние конечности.
Понимая, что уже не сумеет догнать врага, Кай остановился, опустился на одно колено и, поспешив примериться, метнул меч.
Багровый клинок неправильной формы распорол темный воздух, врезался в голое белое тело и легко прошел насквозь, почти располовинив его. Ни капли крови не выступило на краях чудовищного разреза. Это существо, которое Ранк принял за человека, оказалось внутри плотным и цельным, как картофелина.
Смертельно раненная Тварь закружилась вокруг своей оси, оседая на землю, подобно сухому древесному листу. Безмолвие, окутавшее Кая, взорвалось. Дикий вой он ощутил не слухом — ледяной иглой вой воткнулся в его разум.
— Не человек… — неслышно даже для себя самого пробормотал он. — Не человек…
Если бы Кай был способен улыбнуться, он бы улыбнулся.
…Из-за Горного Порога, называемого нередко Драконьим, приходили драконы: громадные, как крепостная башня, — и размером всего лишь со среднюю лошадь; выжигающие огнем из пасти все живое на много шагов впереди себя — и вооруженные лишь массивными когтями, острыми зубами и могучими рогами… За долгие века существования Горной Крепости люди узнали семь разновидностей горных Тварей.
Из-за Северного Порога, с темных глубин Вьюжного моря поднимались ужасные морские Твари, способные передвигаться как в воде, так и по отвесным склонам ледников и серых прибрежных скал. Рыцари Ордена Северной Крепости Порога насчитывали четырнадцать видов северных Тварей.
Сколько различных видов чудовищ приходит из-за Болотного Порога, не знал никто в Большом Мире. В хрониках Крепости, которые по традиции вели Магистры Ордена, число изученных Тварей росло век от века. Каждый год Болотный Порог изрыгал новых Тварей…
«Какое имя получит это чудовище?..» — подумал еще Кай.
…Над головой оставшегося безоружным болотника, расталкивая перепончатыми крыльями темноту, промчались несколько Крылатых Гадюк. Описав широкий полукруг, чудища ринулись назад. Кай, не слышавший врага, чувствовавший только едкую вонь и движение воздуха, понял, что на этот раз они атакуют.
Эти Твари поспели первыми из всей громадной орды, повиновавшейся воле того, кто ими повелевал.
Острые когти налетевшей сверху Гадюки чиркнули по шлему, сшибив Кая на землю. Тотчас еще одна Тварь, снизившись, сомкнула клюв на ноге болотника и подняла его в воздух. На высоте в два или три человеческих роста еще одна Тварь ухватила Кая за руку. Крылатые Гадюки трепали облаченное в доспехи тело, стремясь разорвать его. Голова Кая билась о стенки шлема. Ссадины и рассечены на лице, прикрытые заскорузлым от крови подшлемником, вскрылись сразу же.
Полумертвый, он был еще жив. А значит, еще мог сражаться. Потому что это являлось его Долгом.
Прорываясь из вязкой, утягивающей в себя дурноты, рыцарь выбросил свободную руку и схватил Гадюку за кожистое крыло, изо всех сил сжал пальцы. Защищенные латной перчаткой пальцы прорвали кожу. Заверещав, Гадюка выпустила руку болотника. Тело Кая крутанулось головой вниз, нога его выскользнула из клюва второй Твари.
Удар о землю вышиб из Кая сознание.
Но только на несколько мгновений. Не сумев сдержать стон, он открыл глаза, чтобы сквозь прорези забрала увидеть наползавшую на видимый ему кусок темного пространства оскаленную, серую, точно сложенную из шевелящихся булыжников морду Дробящего Увальня.
В небесную черную синь над Предгорьем плеснуло холодной белизной наступающего утра. Дарбионский гончар Равв осторожно высунул перепачканную пылью физиономию из ямы и удивился, что вот — ночь, оказывается, прошла и скоро уже рассветет. Часа два без остановки он рыл себе нору под валуном, чтобы укрыться там, а потом, выбившись из сил, провалялся в яме, подергиваясь в мутном нехорошем сне, все время, пока наверху хохотала и свистела смерть. Очнувшись, он выполз из своего укрытия и долго, распластавшись на сыром днище ямы, среди обглоданных костей и свалившихся туда трупов, прислушивался к тому, что происходит снаружи, но уже ничего, кроме сипения ветра, не услышал. Вот тогда-то он и осмелился показаться…
Равв выбрался из ямы. Повсюду между валунами, белеющими в полутьме, валялись мертвецы. Стлавшийся понизу ветер трепал их лохмотья, волосы, заглядывал холодом в раззявленные рты. Присыпал головы и лица сухой снежной крупой, отчего казалось, что на поле битвы лежат тела одних только седых стариков… Мертвецы не испугали Равва. То, что ему пришлось пережить, было намного страшнее. А мертвые… они не навредят.
Услышав вдруг где-то недалеко неторопливый топот множества ног и приглушенные голоса, Равв, не думая, скользнул обратно в яму. Он хотел было снова забиться в свою нору, но, разобрав обрывок произнесенной кем-то из идущих фразы, внезапно успокоился.
— …никаких эльфов в помине, — хрипло пробурчал этот кто-то, — враки все. Тутошние маги попросту видимость одну делают… пугают. Это вроде как — картинки, прямо на воздухе нарисованные, на скалах-то. Были б эльфы настоящие — сражались бы! Этот же огненный дракон — страшилкой оказался…
Равв ловкой ящерицей выпрыгнул из ямы.
— Рази ж кто на его величество решится попереть? — услышал он другой голос. — Даже Высокий Народ не решится. А энти мятежники — просто безумцы…
— Ага! — встрял новый собеседник. — А на Агар-то кто напал? Видимость твоя напала? То-то и оно-то!
— А я вот как думаю, — проговорил хриплый, — эльфы все ж таки есть, самые натуральные. Только вот они в Агар сунулись, обожглись там и больше не рыпаются. Они ж умные не знай какие, эльфы-то… А умный к быку на рога не полезет, умный на заборе переждет — так у меня в деревне говорят.
— Велика-а сила его величества! Воистину — богово могущество… Даже Высокий Народ пасует перед его величеством!
— Ну-ка, заткнулись! — властно оборвал разговор могучий рык, принадлежавший, должно быть, какому-нибудь великану с грудной клеткой размером с хорошую бочку. — Сказано вам было с самого начала — это маги-предатели, бежавшие из Дарбионского королевского дворца, головы ваши темные морочат. Эльфы спокойно сидят в своих Тайных Чертогах и в дела человеческие не мешаются. Сэр Эрл-то — лгун, каких мало! А этих мятежников, горцев-полузверей и подлых изменников, мы вона как нынче помяли! Разочек только надавить осталось — и готово дело!
Равв поднялся на ноги. Из-за ближайшего валуна показался гвардеец с обнаженным мечом в руках, тщедушный и коротконогий, даже странно было, как он пополам не сгибается под тяжестью своей кольчуги и шлема. За гвардейцем следовал отряд ополченцев, облаченных кто во что горазд и вооруженных чем попало. Ополченцев было человек десять, и большая часть их щеголяла окровавленными тряпками, прикрывавшими полученные во вчерашнем сражении раны. Равв поискал глазами того великана, которого представил себе, слушая разговор, но не увидел.
Гвардеец, заметив Равва, остановился и попятился. На прыщавом лице его со скоростью молнии недоумение сменилось испугом, а испуг — гримасой начальственного недовольства.
— Кто таков?! — оглушительно зарычал он, перехватывая меч обеими руками. — Лазутчик?!
Первой мыслью Равва было: как этакий громогласный басище может принадлежать такому замухрышке; а второй: не случится ли так, что его сейчас, не ровен час, зарубят свои же товарищи.
— Не лазутчик я! — вякнул Равв. — Из ополчения я! Равв — мое имя! С самого Дарбиона с войском его величества иду! Переулок гончаров знаете? Любого там спросите обо мне, вам расскажут!..
— Верно, — прохрипел заросший бородой низкорослый коренастый мужик, очень похожий на замшелый пень, обряженный в драную кожаную куртку. — Энтого плюгавца я в лагере у костра видал. Наш он.
Равв так обрадовался, что даже не обиделся на «плюгавца».
— Ага! — с какой-то непонятной радостью в голосе воскликнул молодой парень, весь розовый и лоснящийся, точно совсем недавно надулся молока и сожрал цельную баранью ногу. Сильно измятый круглый шлем его был лихо заломлен на затылок, а в руках парень держал кистень с ядром в виде бараньей головы. — Наш-то наш, а почему здесь валандаешься, а не со всеми в лагере к битве готовишься, клинок точишь?
— Не лезь, орясина, поперек командира! — гулко рявкнул гвардеец и толкнул лоснящегося локтем в живот. — Учишь вас, учишь, глухомань помойную… А ну отвечай! — зарычал он на Равва. — По какой такой причине здесь валандаешься, а не со всеми в лагере к битве готовишься? Клинок почему не точишь?
— Так ведь… ранили меня, — неуверенно заявил Равв, поднял палец, чтобы ткнуть себя в место предполагаемого ранения, но вместо этого замер в дурацкой нерешительности.
Пауза затягивалась. Ополченцы подходили ближе. И тогда вспыхнувший скверным желтым цветком страх снова открыл в Равве фонтан красноречия.
— По макушке бахнули! — определился он. — Как сейчас помню — из-под земли дикарь горный вот с такенными клыками выпрыгнул, мечом размахнулся, а меч у него… ну прямо с коромысло! Так я под его руку поднырнул и р-раз его топором в бок. Он и повалился. Тут на меня еще один — а меч у него… побольше иной оглобли. Я его — хрясь по лбу! И он с копыт. Тут на меня третий…
Равв перевел дыхание, оглядел недоверчиво ухмылявшихся ополченцев.
— Этот-то меня и стукнул, — быстро закруглил он свой рассказ. — Булавой по маковке. Я покатился, покатился… И дальше как будто уснул. А как в себя пришел — вас услыхал.
— Крепко спал, — хмыкнул парень с кистенем, — ежели тут уж который раз наши отряды проходят, раненых собирают, а тебя и в живых не признали.
— Ну-ка, отлезь в сторону, — пророкотал гвардеец, снова пихая парня в живот и выдвигаясь на первый план. — Тебя, что ли, голодранца, господин капитан главным назначил? Когда в башку твою коровью войдет, что здесь, в военном походе, вы не стадо бездумное, а воинский отряд и командир у вас, которому вы подчиняться должны, — это я. Чего ты то и дело пасть разеваешь не вовремя? Эй! — обратился гвардеец к Равву. — Отвечай на вопрос: почему это раньше тебя тут не обнаружили, а? Когда с полуночи мы эти валуны прочесываем, живых ищем? Все-то, между прочим, отряды в лагерь вернулись, мы последними идем…
— Крепко спал! — хохотнул снова парень, колыхнув налитыми щеками, и под угрожающим взглядом своего командира быстро отшагнул за спины товарищей.
— Крепко сплю! — вдохновенной скороговоркой подтвердил Равв. — Это да! Как захраплю, так хоть в колокола бей — не проснусь. Я раз посреди дороги задремал, и меня телегой переехало. Думаете, проснулся? Ничуть не бывало. Так сонного к лекарю и отволокли. Правда, я тогда, когда на дороге-то… выпил лишнего… А уж ежели кто по тыкве мне зарядит…
— Хватит! — перебил его трепотню свирепым рыком гвардеец. — Ноги в руки и шкандыбай за нами. В лагере разберемся.
Равв, очень довольный собой, пристроился в хвост отряда. Возбуждение не отпустило его, следовательно, и красноречие тоже не иссякло. По дороге он выбрал своей жертвой пару простодушных на вид мужичков, похожих друг на друга, как две трактирные кружки, и наговорил им о своей героической битве с мятежными горцами такого, что, окажись хоть сотая доля его рассказа правдой, он мог бы смело проситься на прием к его величеству и требовать себе в награду за доблесть дворянский титул.
На границе равнины и валунов Предгорья расположились на отдых королевские войска — те отряды, которые генерал Гаер повел на штурм укреплений мятежников первыми, и резервные отряды, подтянувшиеся к месту битву по сигналу. Здесь не было ни шатров, ни палаток, ни телег, ни даже шалашей (для сооружения последних при всем желании королевских ратников не нашлось бы материала, ни одного деревца не было в округе — только белые громоздкие валуны и открытая степь, присыпанная снегом). Зато густо горели костры. Воины, сгрудившиеся вокруг огня, вяло переговаривались или дремали. Повсюду были слышны стоны раненых, которых без устали пользовали вымотанные до предела войсковые лекари.
Был бы Равв воякой поопытней, он бы наверняка удивился тому, что, несмотря на близость к позициям противника, часовых вокруг лагеря выставили явно не в достаточном количестве. Подходя к лагерю, отряд наткнулся на одного лишь ратника, устроившегося верхом на большом булыжнике. Обязанный неустанно обозревать окрестности, ратник, кстати говоря, бессовестно спал, за что и получил от мощноголосого, но хлипконогого гвардейца жестокий удар ножнами по спине… Если бы в ту ночь мятежники вздумали атаковать королевское войско, им бы точно удалось вырезать добрую половину солдат, наемников и ополченцев, прежде чем вторая половина спохватилась бы обнажить оружие.
Когда отряд уже входил в лагерь, прямо на Равва внезапно выпрыгнул из сумерек вороной скакун, на котором восседал рыцарь в полном облачении с пышным плюмажем на искусно изукрашенном шлеме. Равв и два его собеседника едва успели отскочить в сторону, чтобы не оказаться затоптанными. Следом за этим всадником, грохоча, проскакали еще трое. А потом еще трое…
— Ишь ты, — пробормотал парень с кистенем, отирая от пыли лицо. — Вот ведь как оно-то…
— Это кто ж такой? — заинтересовался Равв.
— Тебе по башке не один раз, что ли, булавой треснули? — изумился парень. — Это ж его сиятельство сэр Гаер!
— Горюет, сердешный, — прохрипел идущий рядом с парнем бородач. — Второго коня, говорят, загнал. Ну оно и понятно…
Равв вопросительно взглянул на мужика.
— А ты как думал, — пояснил тот. — Сыночка-то его, сэра Томаса, одним из первых с поля боя вытащили. Конь его споткнулся, сэр Томас и рухни вниз. А там самая толкотня и началась… Я слыхал, доспехи потоптанные с его сиятельства два кузнеца сдирали, умаялись. Чтобы достать из доспехов сэра Томаса. Ну… то, что от него осталось то есть…
— Закрой пасть! — загремел гвардеец. — Плетей захотел? Об его сиятельстве так отзываться?! Великий капитан сэр Томас пал в бою геройской смертью — так капитаны сказали! Всем ясно?!
Ополченцы послушно заткнулись. Отряд двигался меж костров, вокруг которых сидели королевские ратники. Равв озирался в поисках своих. Вдруг гвардеец дернулся в сторону и вытянулся перед спешившим куда-то рослым длинноусым гвардейским капитаном, чей живот едва помещался в порядком измятую кирасу.
— Последнего привел, господин капитан Ирси, — пророкотал гвардеец. — Больше никого живых тама нет… Эй, ты, как тебя? — обернулся он к Равву. — Поди сюда.
Равв с опаской приблизился. Этот длинноусый выглядел настоящим начальником — не то что тонконогий гвардеец с невообразимым своим басищем. А ну как капитан разоблачит простодушную его ложь? И велит сейчас же несчастного гончара высечь. А потом обезглавить. А потом опять высечь…
— Из какого корпуса? — осведомился капитан, скользнув по ссутулившемуся Равву рассеянным взглядом.
— Я не из корпуса… — пролепетал Равв, — я из Дарбиона. Гончарный переулок, может, знаете?..
— Тьфу, долдон. Сам вижу, что ополченец. Из какого корпуса, спрашиваю? Кто из капитанов в наступление вел?
Равв вспомнил, как к нему в яму скатилась голова капитана. И передернулся.
— Н-не могу знать. Я-то вот как, ваше сиятельство, куда мужики, туда и я. А какой там корпус и кто куда кого вел… не могу знать.
— Долдон, — устало вздохнул длинноусый. — Ладно, разберемся.
— Он, господин капитан Ирси, целехонький! — раздался снова рев тщедушного гвардейца. — Разве что только по башке его трахнули разок. А так — в бой идти может. Да и вояка какой! Говорит, полдесятка мятежников уходил, пока по тыкве-то не достали.
Длинноусый капитан поморщился.
— Разорался… — проворчал он по адресу тщедушного. — А ты… как тебя?
— Равв, — с готовностью подсказал Равв.
— А ты, Равв, встань-ка вон туда. И жди меня. Как освобожусь, пришлю кого-нибудь, чтоб определили тебя куда следует. Значит, воин умелый? Это хорошо… Нам твои умения к рассвету оч-чень пригодятся — как в атаку пойдем.
При мысли о том, что ему снова придется окунуться в кровавую круговерть, дарбионский гончар облился холодным потом. Проклиная себя за длинный язык, он потрусил туда, куда указал ему капитан, — к телеге с высокими бортами, стоявшей неподалеку. Возница, немолодой, но дюжий мужик с обмотанной окровавленной тряпкой головой, хмуро покосился на Равва и снова отвернулся.
Ополченцы, которые привели его в лагерь, расположились у ближайшего костра. Равву было холодно, да и есть очень хотелось, но отойти от телеги он не смел. За бортом телеги кто-то глухо кашлянул и ударил чем-то по деревянному днищу. Равв вздрогнул от этого звука. Потом поднялся на цыпочки и заглянул за борт.
В нос ему ударил кислый запах свежей крови. Окровавленные человеческие тела вповалку лежачи в телеге. Почти все они были неподвижны, только несколько еще шевелились и едва слышно стонали.
Равв сглотнул.
— Эй, земляк! — обратился он к мужику с перевязанной головой. — А чего это?
— Чего, чего… — просипел тот. — Не видишь, что ли? Капитаны гвардейские, которых порубили или потоптали… не до смерти только. Совсем плохие. Те-то, что еще ковылять могут, здесь останутся.
— А этих куда?
— Туда, — сипнул мужик. — Обратно. К шатрам на той стороне равнины. Какие теперь из них солдаты-то? Мясо… И по дороге перемрет половина.
Надежда снова затеплилась в душе Равва. Ну никак не хотел Андар Громобой принимать в строй своего небесного воинства дарбионского гончара.
— А когда отправляешься-то? — спросил ополченец.
— Как скажут, так и отправлюсь. Мое-то дело маленькое. Я тоже мечом свое уже отмахал. Глянь-ка…
И мужик продемонстрировал правую руку, кисть на которой отсутствовала. Культя была закрыта завернутым рукавом, туго обвязанным веревкой.
Равв бочком-бочком передвинулся к задку телеги. Потом, воровато озираясь, вскарабкался на высокий борт и обвалился на кого-то мягкого, ответившего ему на столь бесцеремонное обращение слабым стоном.
— Ты чего, гадина, охренел?! — услышал он тут же злобный вскрик и сжался. — Спишь, что ли?
— Чего, чего… — послышалось сиплое бормотание однорукого возницы. — Ежели ехать надо — так сказали бы. Я ж не могу сам-то, по своему велению…
— А ну пошел! Да ровно вези, не култыхай! Смотри, покойников привезешь — с тебя самого башку снимут!
Телега тронулась. Последнее, что услышал Равв, заползая под чье-то уже недвижное тело, — это как хриплоголосый бородатый ополченец у костра продолжал сокрушаться о генерале Гаере:
— Оно и понятно, что горюет его сиятельство. Сына-то потерять… С ума сбрендишь, конечно…
Хрипатый бородач был прав и неправ. Нелепая смерть сына поразила Гаера в самое сердце. Но эта боль была лишь единой крутой волной в бушующем водовороте невыразимой муки, накрепко пленившей генерала.
Как же могло такое получиться, что наступление, рассчитанное и воплощенное по всем правилам воинского искусства Гаэлона, превратилось в кровавую бойню, в бестолковое уничтожение толпой толпы? Свирепое безумие мятежников, отчаянная выходка горцев с засадами, которая просто была обречена на провал, нанесла ужасный урон войску. А эти пущенные по склону камни?.. Эта дикость ведь ни в какие рамки не укладывается! Разве великим полководцам прошлого мог прийти в голову такой первобытный способ атаки? Искусство войны — как был уверен генерал сэр Гаер, изучая во дворце старинные книги, — это тонкость и изящество замысла. Это не мясницкая рубка в толчее потных тел — это поединок двух гениальных полководческих умов!.. А коварный и бесчестный прием магов-предателей?.. Такой прием ведь совершенно недопустим! Немыслим! Недопустим и немыслим, потому что ни о чем подобном генерал Гаер никогда не слышал и не читал.
Гаер без устали язвил бока своего скакуна шпорами, пронзая ночную темноту. Когда пал первый конь, он отнял скакуна у одного из следовавших за ним рыцарей-телохранителей. Генерал словно пытался убежать от сегодняшнего позора, но убегать было некуда. На этой равнине, в этом богами проклятом Предгорье свершилось его падение. И словно древний грешник, обреченный богами навеки оставаться на месте преступления, Гаер все мерил равнину бешеным галопом, кружил и кружил вокруг лагеря; понимая, что со стороны выглядит глупо и, пожалуй, смешно, не мог заставить себя прекратить бессмысленное бегство, остановиться.
Когда еще он гнал первого коня, ему в голову пришла жуткая мысль. А что, если трактаты по военному делу, на которых он учился, написаны не в те благословенные времена, когда землю сотрясали изложенные в этих трактатах сражения, а много позже — во времена долгого бескровного сосуществования Шести Королевств? Все же более двухсот лет на обжитых людьми территориях не случалось ни одной войны… И изложение войн древности — не что иное, как игра воображения неведомых летописцев, только приблизительно отражающая ту, давно канувшую во тьму времен реальность? Что-то вроде его потаенных ночных игр с содержимым обитого алым бархатом ящика с золотыми уголками…
Гаер пытался развеять эту ужасную мысль, выжечь ее из своего разума. А она только становилась все явственней и явственней…
По сути, королевское войско одержало в этой битве победу — дерзкие отряды мятежников, нанесшие противнику такой жуткий урон, оказались почти полностью истреблены. Но разве эта победа принадлежала Гаеру? Серые маги, ослушавшись приказа, атаковали укрепления и решили исход битвы. И в этом состояло самое чудовищное унижение. Маги какое-то время наблюдали за боем, точно изучая врага. А затем, игнорируя волю полководца, приняли свое собственное решение, вмешались — и безо всякого труда сделали то, на что оказался неспособен генерал… Гаер чувствовал себя так, как должен себя чувствовать деревенский дударь, чудом попавший в королевский дворец на турнир музыкантов. Искусные придворные трубадуры, посмеиваясь, выслушивали его жалкое сипение, которое не прерывали, чтобы дольше потешиться, а потом достали свои инструменты и дали понять простачку, кто он есть на самом деле…
— Все… все прахом, — шептал генерал на скаку и сам не слышал своего голоса за свистом ветра в прорезях забрала, — вся жизнь, весь труд… все надежды… Боги, боги, за что вы наказываете меня?!..
Слезы обильно намочили его бороду, но Гаер не останавливал их. И дело было даже не в том, что этих слез никто не мог увидеть. Ему было все равно. Ему оставалось только одно: признать себя перед самим же собой полностью проигравшим и покончить со всем этим балаганом, который он по тщеславной глупости своей почитал за истинную жизнь. Да! Настоящий мужчина, если осознает поражение, должен достойно уйти. Как? Он в одиночку явится под скальные стены, на которых громоздятся укрепления мятежников, и вызовет на бой сэра Эрла… И всех его поганых приспешников, рыцарей-предателей! И… да хоть всю его армию разом!
«О таком доблестном поступке, несомненно, упомянут придворные историки, — подумал Гаер, попав в привычную канву рассуждений. — Надо придумать речь, которую мои оруженосцы перескажут потом во дворце, и…»
Тут ход мыслей генерала Гаера прервался. Конь генерала, страшно захрапев, остановился, хоть Гаер и не натягивал узды. Скакун словно влетел в вязкое облако, тормозящее движение, — за доли мгновения сумасшедший бег животного замедлился, и конь, бессильно уронив голову, замер.
Не понимая, что происходит, генерал поднял забрало и заозирался. Телохранители его отстали, не видно было и оруженосцев. Шлем мешал смотреть, тогда генерал снял его и швырнул в темноту. Но все равно вокруг себя не увидел ничего, что могло бы разъяснить произошедшее. По правую руку генерала мерцали светлячки костров, которые разожгли воины, поставленные лагерем у Предгорья. С того же направления раздавался конский топот и призывные крики — это искали генерала рыцари его свиты. По левую руку Гаера едва теплились оранжевые точки костров основного лагеря, где стоял шатер его величества.
Генерал тронул узду, но его конь не шелохнулся, будто одеревенев. Это уже было совсем странно.
— Посмотри на меня, генерал, — прошелестел рядом с Гаером безразличный голос.
Сэр Гаер резко обернулся. Серый маг в островерхом колпаке стоял обочь его коня. Быть может, это был тот самый маг, который говорил с генералом перед началом наступления королевских войск, а быть может, и другой. Лица Серых, лишенные индивидуальности, были все похожи друг на друга, как морды рыб одного вида. Поняв, кто явился ему, Гаер заскрипел зубами от злобы, пересилившей оторопь, обычно овладевавшую генералом при общении с Серыми. Гаер потянулся к рукояти меча. Его рука тут же скрючилась и отказалась повиноваться.
— Ты глуп и потому смешон, — сказал Серый.
У Гаера помутилось в голове от ненависти. Прежде они никогда не говорили так с ним! Они были дерзки своей отстраненностью от норм общепринятой иерархии, но не более того… А то, что происходило сейчас, вообще выходило за всякие рамки.
— Что ты собирался сделать? — продолжал между тем маг. — Ударить в меня своим железом? Прорванную оболочку нетрудно залатать. А еще легче — заменить.
— Его величеству будет доложено о твоей непочтительности! — задыхаясь, выпалил Гаер. — Думаешь, я какой-нибудь простолюдин, грязь под ногами, червь — раз позволяешь себе так обращаться со мной?! Его величество ценит меня, и поэтому…
Мертвый смех прервал речь генерала.
— Ты и понятия не имеешь о том, что такое — истинная ценность, — проговорил Серый. — Да это и неважно. Пройдет не так много времени, и все, что вы считали ценным, попросту перестанет существовать. Помолчи. Я не велел тебе говорить. Я велел тебе посмотреть на меня.
Генерал почувствовал, что губы его кривятся сами собой. Затем последовал толчок резкой боли — рот Гаера сомкнулся в уродливую кожистую складку.
— Посмотри на меня, генерал, — снова повторил маг.
Гаер повиновался. Знак Ока во лбу Серого вспыхнул тьмой, плотной, как камень, — такой тьмой, на фоне которой ночные сумерки превратились в мутный туманец. И тьма эта всосала в себя взгляд генерала. Сэр Гаер почувствовал, как злоба и ненависть гаснут в нем. А потом и все прочие чувства словно заволокло непроглядной пеленой.
— Вот так, — сказал маг.
Генерал Гаер сидел в седле прямо. Он напоминал сейчас глиняного истукана, пустого внутри, готового принять в свою пустоту все, что угодно.
— Ты сделаешь, как я сказал, — размеренно произнес маг, — не меньше того и не больше того. Ты вернешься к своим воинам и немедленно отдашь приказ о построении. Ты разделишь свое войско на две части и разведешь их в стороны так, чтобы наше воинство могло пройти к укреплениям мятежников беспрепятственно. Ты двинешь отряды вслед нашему воинству. Демоны откроют воинам проходы на укрепления… Эльфы не желают вступать в битву, но они связаны с людьми обещанием помощи. Они спустятся со своих вершин, когда никто, кроме них, уже не сможет помочь людям. Главное — чтобы эльфы ввязались в бой. Тогда подоспеют те, кто сумеет покончить с ними. Не нужно, чтобы эльфы раньше времени взглянули в лицо своей смерти. В этом случае они вовсе не будут сражаться… И вовсе не людей необходимо сокрушить, — добавил Серый словно для себя, а не для генерала, — а Высокий Народ.
Со стороны лагеря, где стоял королевский шатер, пополз по стылой земле к Предгорью свистящий вой. Полчища демонов, ведомых Серыми заклинателями, двинулись к укреплениям мятежных рыцарей.
Петляя меж белых валунов, мчались к скальным стенам Красные Псы — когти их высекали искры из камней, струи черного дыма из вывороченных ноздрей стлались по ветру. За Псами клацали мощными клинками лап ужасные Шестиноги. За Шестиногами темной шерстяной волной катилась орда Клыкастых Космачей — эти чудища для удобства передвижения встали на все четыре лапы, отчего были теперь похожи на громадных, покрытых шерстью пауков.
Демоны были лишены своих заговоренных оков, демоны оставили далеко позади своих заклинателей. Да и к чему сейчас чудовищам цепи и поводыри? Освобожденная ярость Темного мира влекла демонов к уготованной им жертве — к людям, густо усеявшим укрепленные булыжниками вершины скальных стен.
Внутри укреплений сэр Эрл, облаченный в полный боевой доспех, с щитом на одной руке, сжимая другой рукой рукоять меча, на которой свирепо скалилась виверна, отдавал последние приказания. Бранад метался по лагерю, передавая поручения Эрла.
Барон Урих подбежал к Эрлу. Лицо Уриха было красно и перекошено.
— Где твои гномы, рыцарь?! — заорал он, брызжа слюной, заглушая приближающийся вой демонов. — Почему Высокий Народ не вступает в битву?! — крикнул он еще, указывая острием меча на скальные пики, где неживыми изваяниями застыли эльфы и горгульи.
— Твое место на западных тропах, сэр Урих, — ответил Эрл. — Ты забыл о том, что присутствие командира вдохновляет воинов?
— Мы погибнем! — заверещал барон так, что ратники Серых Камней, услышав рыцаря с равнин, обернули к нему удивленные лица. — Нас всех сожрут! Сожрут! — срываясь на визг, вопил сэр Урих, вплотную подступая к Эрлу. — Гномы… это все обман! Какие древние подземные ходы?! Где они? Все пещеры, которыми изрезаны эти проклятые скалы, кончаются тупиком! Откуда они возьмутся? Из-под земли кротами выпрыгнут? С неба посыпятся?! Нет никаких подземных ходов! Нет никаких гномов! И эльфы — никакие не эльфы!
Эрл едва сдержался, чтобы не врезать Уриху рукоятью меча в зубы. Но оттолкнул барона щитом с такой силой, что тот едва удержался на ногах и захлебнулся своим криком.
— В следующий раз я ударю мечом, сэр Урих, — сказал Эрл. — Ты пришел сюда, чтобы сражаться, так делай же свое дело.
Барон, прикусив губу, замотал головой — забрало на его шлеме лязгнуло вниз.
— Иди, — сказал Эрл.
Эрла окликнул ратник в простом кожаном доспехе. Оружия у ратника не было. Он тащил, прижимая к груди, большой и явно очень тяжелый кожаный мешок, в котором что-то глухо стучало. Эрл узнал одного из магов Аррата — Орри.
— Мы все приготовили, милорд, — сообщил маг, — но… — Он бросил взгляд в сторону равнины и вздохнул. — Это вряд ли остановит их. Наша сила значительно уступает могуществу Серых. Мы ведь никогда серьезно не занимались боевой магией. Но мы покажем все, на что способны.
— Гариндат? — спросил горный рыцарь.
Маг покачал головой.
— Ему ничего не втолкуешь, — сказал он. — Старик настолько одряхлел разумом, что мало обращает внимание на окружающую действительность…
— Возвращайся на позицию, Орри, — велел Эрл.
— Да, милорд, — кивнул тот, но не уходил.
— Что еще?
— Милорд… — замялся маг. — Почему бездействуют эльфы? Демоны снесут завалы и обрушат укрепления. Нам их нипочем не остановить. Вряд ли у нас получится даже задержать их. Вслед за чудовищами Темного мира идут королевские войска. Они поднимутся по открывшимся тропам, и… Ратники Серых Камней будут сражаться до последнего, но те воины, что пришли сюда с равнин… Их трясет от страха. Еще не вступив в битву, они уже заранее проиграли.
— То, что ты говоришь, мне известно, — произнес Эрл, и голос его звучал твердо. — Пока не пришло время Высокому Народу начать сражаться, приходится рассчитывать только на себя. Возвращайся и жди сигнала.
Орри удалился, сгибаясь к земле под тяжестью мешка.
«А придет ли то время?» — подумал Эрл. Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков, покинул его, лишь только наступили сумерки. И больше не появлялся. К рассвету в груди горного рыцаря возникла словно какая-то ледяная игла — он понимал, что это следствие беспокойства, хотя игла ощущалась на вполне физическом уровне: Эрлу больно было делать глубокий вдох.
Он взобрался на укрепления. Демоны, идущие впереди нечеловеческого воинства: сине-багровые, точно освежеванные, громадные псы с плоскими мордами, — уже мелькали у самого склона. Рычащее фырканье их звучало все громче. К позициям поднялся смрад горящей серы и еще чего-то невообразимо отвратительного.
Горный рыцарь крепче сжал рукоять меча — покрытые густой серой шерстью полумедведи-полупауки, следующие за демонами-псами, один за другим взбирались на валуны и двигались дальше, прыгая с камня на камень.
Оттуда, где закрепились отряды воинов сэра Уриха, сэра Рижака и сэра Астарка, долженствующие защищать западные тропы, зазвенел всхлипывающий визг. Кто-то из ратников равнинных феодалов впал в истерику от предощущения страшной, мучительной и неминуемой гибели.
Сэр Эрл поднял руку с мечом.
За косматыми демонами на валунах показались демоны иного вида: они напоминали чудовищных размеров вшей, но вшей, покрытых наползающими друг на друга красно-черными защитными пластинами. Три пары длинных и тонких ног оканчивались изогнутыми клинками, которые легко вонзались в камень. Эти клинки явно позволяли тварям передвигаться по отвесным стенам с той же легкостью, что и по земле. Быстро перебирая конечностями, демоны вскарабкивались на валуны, на мгновение останавливались, чтобы раскрыть узкую пасть, из которой свисали склизкие бесцветные щупальца, и издать протяжный тонкий вой. И дураку было ясно, что шестиногим демонам не страшны никакие преграды.
Эрл рывком опустил руку — клинок его меча со свистом рассек воздух.
Тотчас с восточных троп полетело к сумрачному утреннему небу многоголосое пение. Горный рыцарь обернулся туда и увидел, как Орри, стоя на возвышавшемся над обрывом отроге, пригоршнями сыпал перед собой из мешка куски гравия. Пение магов, вонзившись в небо, как будто пробило в нем дыру, из которой со свистом взвихрились струи ураганного ветра. Знамена на укреплениях затрепетали, вытянувшись в разных направлениях, — одно или два древка сломались тут же, остальные изогнулись, словно луки. Эрл захлебнулся ветром, который, казалось, дул во все стороны сразу, и закашлялся. Чтобы его не свалило вниз, он отступил на шаг и оперся о меч.
Ветер подхватывал камешки, кружил их — и по мере кружения все сильнее и сильнее набиравшие скорость куски гравия обращались в громадные угловатые булыжники. Несколько десятков дико гудящих воздушных воронок возникло над укреплениями. Как из гигантской пращи, булыжники вышвыривало из воронок — в сторону наступающего врага.
Под скальными стенами все потемнело от каменного вихря. Но вихрь бушевал совсем недолго. Когда он стих, защитники укреплений увидели, что всего-то не более десятка тварей оказались сражены булыжниками. И почти половина из них уже, отряхиваясь и рыча, поднималась на жуткие когтистые лапы — и вновь устремлялась ко входу на тропы.
Эрл дважды взмахнул мечом. Рой стрел и арбалетных болтов разорвал в мельчайшие лохмотья гудящий от напряжения воздух. Но человеческое оружие нанесло демонам еще меньший ущерб. Металлические острия вязли в переплетениях могучих мышц собакоподобных демонов, казалось не причиняя им никакого вреда. Две или три твари остались лежать под стенами — стрелы торчали из их глазниц и пастей.
Второй залп оказался более успешным. Выяснив уязвимые для стрел и болтов места, ратники не тратили зарядов, пытаясь поразить чудовищ в корпус, — ратники били прицельно в глаза и распахнутые в воющем рычании зубастые страшные пасти.
Первая волна демонов задержалась там, где завалы преграждали вход на тропы: собакоподобным тяжело было взбираться на груды булыжников. Стрелы сыпались на них черным смертоносным дождем. Один за другим демоны падали; громадные, несуразные тела их катились вниз по склону, пятная камни темной густо дымящейся слизью, хлеставшей из ран. Вот тогда над укреплениями разразился гром — воины Серых Камней огласили скалы пронзительным ревом боевых кличей.
Но тут завалы на тропах накрыла вторая волна нечеловеческого воинства. Косматые чудовища, орудуя по-паучьи длинными лапами, легко взбирались на завалы. Очень быстро эта волна перехлестнула завалы и забурлила по тропам. Стрелы и болты свистели в воздухе, но поразить демонов оказалось неожиданно трудно. Они ловко прыгали по камням, легко ускользая от несущих смерть снарядов.
Эрл отдал знак приготовиться ратникам — метателям кувшинов и бурдюков с горючей смолой.
На склоне появились шестиногие демоны. Следя за их передвижениями, Эрл обратил внимание на то, что трупы сраженных демонов на склоне зашевелились. Но чудовища не ожили. Начав конвульсивно подергиваться, они вдруг окутались черным дымом, в котором засверкали длинные золотые искры, и почти молниеносно сгорели, оставив после себя только черные пятна жирной копоти.
Со скальных стен полетели вниз кувшины и бурдюки. Ударяясь о камни, они взрывались фонтанами черных тягучих струй. Брошенные факелы подожгли смолу. Извивы горных троп окутались трескучим пламенем, скрывшим чудовищ.
Ратники на укреплениях притихли. Закапали неимоверно мучительные долгие мгновения. И когда из огненных языков показались демоны, вздох недоуменного разочарования прокатился по рядам воинов. Пламя не погубило существ Темного мира, пламя не нанесло им никакого вреда. Тела демонов, прошедших сквозь огонь, полыхали тяжелым темно-красным светом. То, что можно было принять за шерстяной покров, раскалилось — только и всего. Демоны двигались вперед, прыгая с камня на камень. Следом за ними по тропам текли стаи чудовищных багровых псов, а их нагоняли шестиногие Твари. Эти перли вперед и вверх, не разбирая дороги, — преодолевали скальные кручи, со звоном вонзая свои костяные клинки в камень. А там, следом за демонами, уже мелькали среди валунов королевские знамена и знамена с родовыми гербами верных его величеству Константину вассалов.
Эрл вдруг совершенно ясно понял: эту атаку его людям нипочем не отразить.
Услышав крики вокруг, он поднял голову вверх. Горгульи, проведшие в полной неподвижности на острых пиках скал столько времени, что стали уже восприниматься деталью пейзажа, теперь покидали свои убежища. Воинство Высокого Народа закружилось над скалами.
Горный рыцарь почувствовал, как тает ледяная игла беспокойства в его груди. Горгульи, проделав несколько кругов, вдруг взлетели высоко — очень высоко, — превратившись в темные точки на утреннем смурном небе цвета холодного железа. А потом, постепенно снижаясь, понесли своих всадников прочь от укреплений, на которых вот-вот должна была завязаться кровавая битва, — прочь, в ту сторону, где расстилалась под скалами Предгорья голая безжизненная равнина.
Эрл услышал, как вокруг него закричали десятки голосов — изумление и ярость были в этих криках. Никто, кажется, не смотрел уже на несущуюся к укреплениям орду демонов. Все, задрав головы, глядели в небо, тыча вверх пальцами и обнаженными клинками.
Рядом с горным рыцарем откуда-то появился сэр Боргард.
— Что это значит, сэр Эрл? — кривя рот, прокричал хозяин Орлиного Гнезда.
Эрл не ответил. Одна из горгулий, кружась, снижалась над лагерем. Очень скоро она опустилась, подняв волны каменной пыли, в нескольких шагах от горного рыцаря. Глаза сказочного существа сияли глубоким, словно бы человеческим разумом. Всадник горгульи соскочил на землю. Маска его отливала кроваво-красным.
— Пришло время великой битвы! — зазвенело восклицание эльфа, и Эрл узнал голос Рубинового Мечника Аллиария, Призывающего Серебряных Волков. — Пришло время великой битвы, рыцарь!
— Что происходит, Аллиарий?! — крикнул Эрл, бросаясь к эльфу. — Почему воины Высокого Народа покидают нас?!
Рубиновый Мечник расхохотался:
— Неужели ты еще не понял, рыцарь? Воины Высокого Народа стремятся на место битвы! Наше место там, где затаился истинный враг! Что толку рубиться со слугами, гораздо умнее схватиться с их господином! В моем седле есть еще место, рыцарь. Я явился за тобой — поспеши!
У Эрла потемнело в глазах.
— Ты ведь обещал… — прохрипел он.
— Я дал тебе обещание от всего Высокого Народа — сокрушить Константина. А значит, так оно и будет. Еще раз говорю тебе: поспеши, рыцарь!
Сэр Боргард с рычанием бросился на эльфа. Но его движения вдруг замедлились настолько, что граф почти застыл на месте. Нужно было присмотреться, чтобы увидеть, как крохотными толчками тело его изменяет свое положение в пространстве. Мельком оглянувшись, Эрл заметил, что окружающая действительность подернулась мутной дымкой, словно всего реального осталось в этом мире — только он и эльф со своей горгульей.
Глазные прорези в алой маске Аллиария замерцали — будто заплясали круги на темной поверхности воды в глубоком колодце. И колодец этот потянул в себя Эрла. Рыцарь и сам не понял, как оказался у горгульи, услужливо опустившей крыло к его ногам. Холодный солнечный луч сверкнул на стальных перьях, и этот свет, ударив Эрла по глазам, отрезвил его.
Он поспешно отступил на шаг.
— Прекрати это, Аллиарий, — выговорил он. — Мое место здесь. И место Высокого Народа — здесь! Ты обещал мне. Ты обещал всем нам…
Овладев собой, он уже мог контролировать свой разум. Мерцание в глазах эльфа померкло.
— Я говорил только с тобой, рыцарь, — услышал голос Рубинового Мечника Эрл. — С тем, кто принимает решения. И ты принял решение — довериться нам. Разве я в чем-то обманул тебя? Пришло время великой битвы, в которой Константин будет повержен.
— А люди? — спросил Эрл. — Рыцари Серых Камней и их воины? Рыцари, пришедшие с равнин? Ты предлагаешь спасение — мне одному?
— Все они встали под твои знамена, чтобы сражаться и умереть, — ответил на это Аллиарий. — Их место здесь, рыцарь. В любом сражении — важнее всего уловить момент, когда нужно нанести решающий удар. Если воины Высокого Народа вместе с людьми примут бой на скалах Предгорья, этот момент будет упущен. И тогда — кто остановит того, кого вы знали под именем Константина? Я беру тебя с собой, потому что ты — важен. К тому же не ты один удостоишься чести оседлать горгулью. Еще один человек важен для нас, и он безо всяких колебаний принял предложение разделить седло с одним из Высокого Народа. Кажется, этот человек — твой родственник. Его имя — Гавэн.
— Мое войско… мы… Высокий Народ использует нас только для того, чтобы оттянуть и задержать основные силы королевского войска?
— Это единственный шанс на победу, рыцарь, — холодно проговорил Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков.
— А как же гномы? Ты обещал, что войско Маленького Народа придет к нам на помощь!
— Я уже слышал сигнал, который подал Бхурзум. Войско Маленького Народа здесь.
— Где? Я не вижу его, Аллиарий!
— Послушай голос своего рассудка: раздели со мною седло. Ты — не такой, как они все. Твое предназначение — взойти на престол королевства, а не погибнуть в битве. А жертвы неизбежны на любой войне. Почему я должен каждый раз объяснять тебе очевидные вещи?
И снова горный рыцарь ощутил беспощадную правоту слов эльфа. Если он не покинет лагерь вместе с Аллиарием, он, несомненно, погибнет. А если погибнет, значит, этот долгий путь к престолу пройден зря. Вернее, не так… Значит, где-то на этом пути он свернул не туда… Эрл даже усмехнулся своей недавней глупости. Действительно, как просто…
— Ты — истинный король Гаэлона, — сказал эльф. — И твоя жизнь священна. Эти воины должны гибнуть за тебя, а не ты должен гибнуть за них. Посмотри на меня, рыцарь. Не прячь от меня своих глаз…
Если бы Аллиарий не произнес этих слов, Эрл взошел бы по крылу горгульи в спасительное седло. Но требование эльфа запустило в его голове привычный запрет, который рыцарь давно усвоил для себя: когда говоришь с Высоким Народом, не смотри в их глаза. Тогда ты сможешь себя контролировать.
Эрл встрепенулся.
— Я останусь здесь, Рубиновый Мечник, — поспешил ответить он. И положил руку на рукоять меча.
Неожиданно и страшно изменился облик эльфа в то же мгновение. Зеленые волосы вздыбились, а из-под маски плеснуло ядовитое шипение. Подчиняясь инстинкту, Эрл отшатнулся и выхватил из ножен меч. Тонкий клинок тотчас сверкнул в руке эльфа…
То, что произошло потом, как-то выскользнуло из памяти горного рыцаря. Вой и рычание идущих на приступ демонов ввалились в его уши, и только тогда Эрл сообразил, что до этого он не слышал ничего, кроме голоса эльфа.
Сам Аллиарий пропал. Исчезла и его горгулья. Граф Боргард, обалдело смаргивая, смотрел на здоровенный двуручный топор в своих руках.
Несколько ударов сердца Эрл не мог понять — говорил ли он с Призывающим Серебряных Волков или это только ему привиделось. А затем увидел вонзенный в камень меч с рубиновой рукоятью, меч, лезвие которого было тонким, точно волос из гривы единорога.
От сверкающего клинка побежали по серой земле серебряные блики. Блики запрыгали по камням, отдаляясь от клинка, но не угасая, а становясь все ярче и больше — наполняясь жизнью. Спустя мгновение они приняли вид очень крупных животных, словно вылитых из живого серебра. Сияние, которое испускали эти существа, слепило глаза.
Эрл сквозь зубы пробормотал ругательство. Лицо его пылало. Боргард попался ему на глаза.
— Как это?.. — проговорил граф, изумленно осматриваясь. — Откуда это?..
— Не время для разговоров! — крикнул ему Эрл. — Время для великой битвы!
Стая серебряных волков обрушилась вниз со скальных отрогов — прямо на орду воющих демонов.
Ох и натерпелся страху гончар из славного города Дарбиона в это утро! Сначала-то он чуть не заснул, лежа на липком от крови дощатом полу среди полуживых гвардейцев. Но не успел однорукий возница провезти телегу и половину дороги — земля задрожала так, что деревянные колеса запрыгали, словно телега понеслась вниз по щербатой лестнице. Осмелившись высунуть голову за борт, Равв едва не лишился чувств от ужаса — в мертвенном свете холодного утреннего солнца прямо на них катилась лавина чудовищ, спущенных со своих заговоренных цепей. Равв нырнул обратно на днище, закрыл голову руками и попытался молиться. Но слова молитвы путались и вязли в окостеневшем рту. Сколько продолжался весь этот кошмар, Равв точно сказать бы не смог — время для него остановилось. Он будто оказался в гулкой полости громадного барабана, по которому лупило не менее сотни палок — так сотрясала его тело дрожь ужаса. А когда вокруг стало потише, несчастный ополченец не сразу поверил в то, что и на этот раз остался в живых.
Не решаясь выглянуть и осмотреться, он почувствовал, что телега, кажется, не движется. А он сам, до того лежавший вроде бы на дне телеги между двумя стонущими ранеными, сейчас почему-то оказался прижатым к борту — и никто рядом с ним не стонал. И ветер, ранее не проникавший за тележные борта, теперь трепал его волосы и леденил конечности.
Потом наверху что-то захлопало и затрещало. Стрелы тонкого режущего свиста полетели с небес, и облака зашевелились булькающим клекотом. Равв все-таки поднял голову. И обнаружил, что лежит на обломках телеги, вокруг которых раскиданы мертвые тела. Ноги одного из мертвецов покоились на спине гончара. Поодаль валялась какая-то кровавая лепешка с уродливо вывернутыми конечностями, оканчивающимися копытами. Однорукого возницы нигде видно не было. Равв сообразил, что каким-то образом опять выжил, попавшись на пути орде демонов, но радости по этому поводу не испытал.
Потому что небеса все так же исходили свистом и клекотом.
Равв вспомнил, что уже слышал такое — в Агаре, в ту гиблую ночь, когда город подвергся налету… мятежных магов, вырядившихся как эльфы, — так объяснили после ополченцам гвардейские капитаны. Тогда Равв удачно спрятался в ворох соломы в углу сарая, который ему и еще полусотне таких же ополченцев определили в качестве казармы, — спрятался и заткнул уши, чтобы не помереть от испуга. Теперь прятаться было негде. Теперь нужно было бежать — подальше отсюда и как можно быстрее.
И Равв побежал.
По голой равнине — сколько хватало взгляда — метались громадные тени. Ополченцу почему-то казалось, что даже прикосновение тени способно оборвать тонкую нить его драгоценной жизни, поэтому на бегу он то и дело менял направление, как преследуемый охотничьими псами заяц. Постоянно что-то вспыхивало и трещало, озаряя равнину мгновенными всполохами. Лохмотья горелой плоти сыпались с неба. Фрагменты тел Смрадокрылов шлепались о землю и разлетались брызгами черной слизи. Стальные перья, напоминающие кривые клинки, вращаясь, глубоко вонзались в мерзлую твердь.
Страшный бой гремел в небесах.
Вверх Равв рискнул взглянуть один-единственный раз. А взглянув, ахнул:
— Эльфы! Сожри меня Харан — эльфы! — и припустил еще быстрее.
Бугры шатров королевского лагеря, приближаясь, раскачивались и подпрыгивали в глазах Равва. Этот лагерь был единственным ориентиром, которым располагал в бешеном своем бегстве ополченец. Единственным местом, где он мог бы найти спасение от бушевавшего вокруг сумасшествия… Хотя — судя по тому, как беспорядочно бегали люди между этими шатрами — и в лагере вряд ли было возможно спастись. Но больше бежать было некуда…
Когда наверху прекратился грохот, свист и клекот, когда перестали озарять равнину вспышки магического огня, — Равв не заметил. Просто в какой-то момент он обратил внимание на то, что среди шатров лагеря прекратилась паническая беготня. Капитаны выстраивали отряды гвардейцев, а маги в серых балахонах и остроконечных колпаках соединились в живые кольца, сцепившись друг с другом за руки. Тогда-то и понял Равв, что, кроме завывания ветра, не слышит ничего. И сразу же увидел сияющих в свете солнца горгулий — несколькими широкими клиньями они с воздуха атаковали лагерь. Зеленоволосые всадники восседали на горгульях.
«А Смрадокрылов-то, видать, больше нет в этом мире…» — догадался Равв.
И немедленно рухнул на землю, запнувшись о торчавшие из земли камни одного из множества гномьих колодцев, раскиданных по равнине. Боли в ушибленной ноге ополченец не почувствовал. Он сидел на земле, с раскрытым ртом уставясь в сторону лагеря.
Потому что из центра кругов, образованных взявшимися за руки Серыми, рванули к небу лохматые столбы небывалого остро-синего цвета. Более десятка таких столбов пронзили небо над лагерем.
Равнину окатило ослепительной голубой волной. А столбы, трепеща, загудели и стали разрастаться на вершинах гигантскими щупальцами. Щупальца зашарили в головокружительный выси, точно ища подходящую жертву, чтобы схватить ее и уничтожить.
Никогда ничего подобного Равв в своей жизни не видел.
Эльфы на своих горгульях бросились врассыпную, разбив стройные клинья.
И Равв услышал где-то рядом с собой оглушительный скрип. Так, наверное, должны скрипеть, открываясь, врата в царство демонов, где правит жуткий Темный Харан. Земля вдруг встала на дыбы и сбросила с себя Равва.
Взвизгнув, ополченец куда-то покатился, обо что-то шлепнулся… И вдруг снова ощутил под собой твердь. Но твердь эта тотчас заходила под ним ходуном, когда он увидел диковинное, неслыханное…
Гномий колодец, куда он угодил, несясь по равнине не разбирая дороги, раскрылся. Две громадные полукруглые каменные створки поднялись, выпустив облака тысячелетней пыли и удушающего подземного смрада.
А из земляного нутра выпрыгнул коренастый карлик, облаченный в кольчугу невиданного красного металла. Шипастый круглый шлем прикрывал крупную голову. В одной руке карлик держал прямоугольный щит почти с него самого размером, в другой — причудливо изогнутый меч. Карлик сорвал со своего лица какие-то тряпки, обнажив заросшее рыжей бородой свирепое лицо, и взмахнул мечом.
Тут Равв, ставший первым человеком за долгие века, кто узнал истинное назначение гномьих колодцев, плавно скользнул в глубокий обморок — и уже не видел того, как еще и еще открываются колодцы, как темным фонтаном выплескиваются оттуда сонмы и сонмы воинов Маленького Народа, которому наконец-то вернули древнее право носить при себе оружие и сражаться.
Заклинания, заученные когда-то давно, в те времена, когда он еще готовился вступить в Орден Горной Крепости Порога, теперь послушно всплывали в памяти сэра Эрла.
Прошелестев губами Большое Слово Гибельных Брызг, горный рыцарь швырнул в ринувшегося к нему шестиногого демона пригоршню черной энергетической субстанции. Мириады крохотных черных клинков пронзили несуразное тело, разбив, как лед, защитные пластины. Тварь завалилась набок, и на нее тут же скакнул другой демон — косматый, словно медведь. Пасть, скалящаяся чудовищными клыками, торчащими вразнобой, раскрылась в сиплом реве. Эрл подставил щит под удар когтистой лапы и из-под щита коротким выпадом распорол брюхо демона. Длинный разрез открыл черную дыру, в которой копошилось нечто похожее на клубок червей. Краем щита Эрл сшиб демона в пропасть.
Рядом с ним чудовищный багровый пес и серебряный волк, на сияющих боках которого темнели следы от громадных острых зубов, сцепившись, катались по камням. Эрл, быстро и тщательно примерившись, вонзил меч в глаз демона. Клинок громко скрипнул о кости черепа, когда рыцарь вытягивал меч обратно. Волк тотчас вскочил на все четыре лапы и, наскоро отряхнувшись, стал взбираться на груду булыжников, на вершине которой замер еще один косматый демон. Видимо, косматый уже выбрал жертву — он припал к камням, готовясь прыгнуть… Но не успел. Не успел и серебряный волк. Эрл разорвал демона на куски Ослепительным Словом Лезвийной Мельницы.
Рыцарю показалось, что волк оглянулся на него с благодарностью.
Шестиногая тварь, воздвигшаяся на насыпи укреплений, выплюнула из пасти сноп бесцветных щупалец в лицо Эрлу. За мгновение до этого рыцарь успел поднять щит. Щупальца оплели щит и стиснули его, превратив в груду обломков. Мощный удар топора развалил узкую морду надвое. Эрл, прижав к груди занывшую от удара руку, доспешный металл на которой оказался смят, точно пергамент, отскочил в сторону.
Граф Боргард стряхнул с широкого лезвия топора капли черной слизи и подхватил с земли чей-то щит, густо забрызганный кровью. Эрл принял щит, но граф не отпускал его.
— Надо отходить! — крикнул хозяин замка Орлиное Гнездо. — Их уже не остановишь!
За спиной Боргарда ощетинились тяжелыми копьями его ратники. Ловко перебравшись через завалы, шестиногая тварь кинулась на них, но повисла на остриях копий, сразу же обломив три из шести древков, удерживающих ее над землей.
Боргард стоял, поигрывая топором, почти вплотную к Эрлу — по левую его руку. По правую руку горного рыцаря отряд ратников во главе с бароном Трагганом держал оборону наполовину рассыпавшегося завала, на который все лезли и лезли демоны.
— Надо подниматься выше! — крикнул еще Боргард. — Линия обороны прорвана в нескольких местах. Западные тропы кишат чудищами. Все, что осталось, — это узкий коридор. Левый фланг держат мои ратники. Правый — воины барона Траггана.
Эрл громыхающей скороговоркой прохрипел Песнь Жидкого Льда. Два косматых демона и тварь, похожая на громадного пса с содранной шкурой, обросли толщей магического льда и обрушились вниз со скального обрыва. Эрл знал, что, ударившись о камни, они разлетятся на осколки.
— Сэр Атун? — не оборачиваясь, крикнул Эрл.
— Погиб! — рявкнул в ответ Боргард.
— Маги?
— Мертвы!
— Рижак и Астарк?!
— …и сэр Урих! — продолжил за него граф. — Эти слюнтяи прогнулись под напором демонов почти сразу же. Они и их ратники попытались бежать, но не смогли. Если бы не подоспели мои люди… лагерь пал бы еще час назад. Все мертвы, сэр Эрл, все мертвы, кроме нас! Надо отходить! Надо подниматься выше в горы…
Лапа, вооруженная длинными кривыми когтями, вцепилась в булыжник завала. Эрл и Боргард почти одновременно ударили по ней. Меч и топор размозжили конечность — и ее обладатель, воя, полетел в пропасть под укреплениями.
Эрл кинул взгляд на вершину кучи камней. Два багровых пса рвали на части серебряного волка — его раны источали серую полупрозрачную дымку. Сколько уже этих удивительных созданий, принявших на себя первый удар атаки демонов, погибло на глазах горного рыцаря! А этот, кажется, был последним…
Сэр Эрл сначала прочел Закрывающее Слово Тьмы. А потом, когда из трещин в камнях поднялась непроглядная чернота, ответил Боргарду:
— Отходим.
И он, и оставшиеся в живых рыцари Серых Камней — граф Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, и барон Трагган, хозяин замка Полночная Звезда, — понимали: это отступление всего только отсрочка неминуемой смерти. Пусть там, на верхних отрогах, они отобьются от демонов, пусть воля богов будет такова, что они выживут в этой битве… Но несметные полчища королевских солдат рано или поздно настигнут их, горстку израненных и измученных…
Боргард ухнул филином, подавая знак Траггану. И, видя, что из-за завесы Тьмы не появляется ни одна ощеренная пасть, спросил Эрла:
— Что это за дерьмо?
— Это задержит тварей, но ненадолго, — ответил горный рыцарь, надевая на левую руку щит. — Нам хватит времени, чтобы отступить на ведущие вверх тропы.
Откуда-то появился Бранад. Шлема на нем не было. Лицо заливала кровь.
— Простите, милорд… — задыхаясь, сказал он Эрлу. — Мне казалось, я навсегда потерял вас в этой неразберихе. Одно из чудищ, которое я пронзил мечом, рухнуло прямо на меня, едва не задавив…
Боргард скользнул по Бранаду равнодушным взглядом. Эрл, который не думал уже увидеть своего оруженосца живым, хлопнул Бранада по плечу.
— А что, сэр Эрл, — хмыкнул вдруг граф Боргард, подняв забрало, — сдается мне, еще какое-то время престол Гаэлона будет пустовать.
Горный рыцарь взглянул прямо в глаза хозяину Орлиного Гнезда.
— Ага, — сказал Боргард. — Идя по пути Долга, мы должны были наступать в твой след, сэр Эрл, потому что когда-то мы все избрали этот путь. Этой ночью мне показалось, что ты свернул на такую тропку, куда нам ходу нет. Но я рад, что ошибался. Я рад, сэр Эрл, что ты остался там, где и должен был остаться. Печально было бы понимать, что мы присягали в верности не тому. Главное… — будто прочитал Боргард мысли Эрла, — чтобы беззаконного короля не стало. Так ведь?
Говорить что-либо показалось Эрлу ненужным. Он просто кивнул.
В первый раз Равв вынырнул из пучины беспамятства, когда равнина все еще сотрясалась от тяжкого грохота. Он открыл глаза — лагерь полыхал. Но не обычным пламенем, а чем-то совершенно невообразимым: по земле скользили извивы синих молний, шатры взрывались громадными черными цветками, зазубренные клинки желтого с прозеленью огня рвали на части метавшиеся среди всей этой бешеной вакханалии фигурки людей и гномов. Потом небеса стали пульсировать ослепительными вспышками — и Равву пришлось закрыть глаза, чтобы их не выжгло. Снова теряя сознание, он так и не понял: жив он или уже умер.
Когда он пришел в себя во второй раз, вокруг было тихо. Только потрескивал где-то невидимый в клубах бурого дыма огонь.
Рядом с ним стояли гномы — пятеро. У троих из них бороды были сожжены почти полностью, так что сквозь спекшиеся жесткие волосы просвечивала покрасневшая кожа, у двоих бороды оказались целы, но пропитаны кровью, словно подушки на постели зарезанного во сне. Доспехи всех пятерых изъязвляли черные рассечины, и отчего-то Равв сразу понял: далеко не все эти пробоины являлись следами от ударов человеческого оружия.
Он поднял голову, озираясь. Один из гномов что-то сказал собратьям на своем гнусавом, точно состоявшем из одних только согласных, гномьем языке. Равву показалось, что голос карлика звучал удивленно.
Когда двое из Маленького Народа подхватили его под руки и потащили куда-то, Равв решил не сопротивляться.
Куда волокут его карлики, Равв не видел. Так густо заливал все бурый дым, что разобрать местности не представлялось возможным — словно гномы тащили несчастного ополченца по лабиринту, стены которого беспрестанно струились и меняли свое положение. Держать все время голову поднятой было больно, и Равв опустил ее. Он почти сразу же зацепился взглядом за оторванную по локоть человеческую руку, сжимавшую меч с обломанным клинком. Потом дымная стена ворохнулась в сторону, открыв скрюченный труп карлика, нанизанный на копье. Потом Равв увидел другое тело: обугленное до черноты, почти голое, прикрытое только лоскутами серого балахона, вплавленными в плоть. А потом останки — людей и гномов — стали попадаться еще чаще. Трупов было так много, что карлики, влекущие куда-то ополченца, не обходили их, а перешагивали, перетаскивая за собой и своего пленника.
Внезапно струи бескрайней бурой завесы расступились. Карлики внесли Равва в какой-то громадный шатер, стены которого были абсолютно прозрачны. Равв ничему уже не удивлялся, чувства его притупились, как лезвие ножа, которым долго били по камням. Потому он не издал ни звука, увидев в нескольких шагах от себя двух самых настоящих эльфов. Они были точно такими же, как их описывали в многочисленных преданиях и сказках: нечеловечески стройными, в удивительных одеждах… Мечи с необычно тонкими клинками висели на их боках, серебряные маски посверкивали на лицах… Рядом с двумя из Высокого Народа стоял гном: облик его по сравнению с эльфами был безобразен. Ширина плеч гнома раза в полтора превышала его же рост. Кольчуга из неизвестного Равву белого металла покрывала карлика до колен, а седая борода спускалась до самой земли. Черт лица седобородого гнома невозможно было разглядеть — лицо его просто тонуло в невероятном количестве морщин. Гном опирался на четырехугольный щит, испещренный засечинами и черными пятнами копоти, кривой меч с иззубренным клинком был укреплен за его спиной.
Эти трое: эльфы и гном — стояли вокруг какого-то прозрачного шара, словно вокруг костра. Равв вдруг заметил, что в шаре мутно плавает голое и иссохшее чье-то тело. Карлики, швырнув на землю Равва, попятились, почтительно удаляясь.
Седобородый гном прогнусил что-то непонятное, обращаясь к одному из эльфов. Тот обернул к нему серебряную маску.
— Говори на человеческом языке, Бхурзум, — певуче-звонко произнес эльф, — звуки речи Маленького Народа раздражают мой слух… правда, менее, чем если бы кто-то из Маленького Народа вздумал говорить на одном из наречий Высокого Народа.
— Я просто поблагодарил богов за то, что поблизости лагеря все-таки нашелся единственный выживший из людей, — пробубнил в нос гном, — мое воинство и так убавилось вполовину, чтобы отдавать вам еще одну жизнь… Я и не думал, что эти маги окажутся так сильны… На моих воинах были лучшие из доспехов, что когда-либо выковывал Маленький Народ, и все равно их мерзкие заклинания мяли заговоренный металл, будто тряпки…
«Единственный выживший»! — гулко отдалось в голове Равва.
— Я понял, что ты сказал, Бхурзум, — ответил ему эльф. — Теперь произнеси от имени всего своего народа: вы получили, что хотели?
— Мы получили, что хотели, — сказал гном. — Цена, которую нам пришлось заплатить за отмену древнего запрета носить оружие и сражаться, — велика… Очень велика. Но… все честно.
Заговорил другой эльф. Голос его звучал звонче.
— Цена велика, так ты сказал, Бхурзум? Твой народ почти так же многочислен, как и человеческий. Что вам стоит потерять тысячу-другую жизней? Высокий Народ утратил сегодня семнадцать своих детей. Семнадцать, ты представляешь себе?! Нас так мало, что смерть даже одного из нас — уже великая потеря!
— Я знаю, за что заплатил, — буркнул гном, помолчав немного. — А что получили вы?
— А это уже не твое дело. Мы больше не задерживаем тебя.
— Я и сам не желаю оставаться здесь больше, — заметил седобородый и, подхватив свой щит, направился прочь из шатра. Равв видел, как, уходя, он с опаской косился на прозрачный шар с плавающим там телом.
— Что ж, — следя за тем, как гном исчезает за прозрачными стенами чудесного шатра, произнес один из эльфов. — А теперь, дражайший Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени, давай разберемся с тем, что получили мы…
— Этот сосуд представляется мне покрепче старого, — сказал эльф, названный Орелием, разглядывая Равва. — В нем есть некая сила, которую он сам не осознает. Жаль, он мог бы достичь многого в своем мире, если бы лучше знал себя…
«Это они о том, какой я невероятный везунчик! — догадался Равв. — Во скольких передрягах побывал, а все целехонький! Великие боги, да неужели они вознамерились забрать меня с собой — в свои Чертоги?!» — вдруг пришло ему в голову.
— Добрые господа!.. — счел нужным заговорить он. — Милорды… ваши сиятельства… Вы не подумайте, что я по своей воле против вас сражался-то! Я ж человек мирный, я никого никогда и пальцем…
— Помолчи, — прервал его Орелий. — Ты считаешь, что удостоился чести посетить Тайные Чертоги? И ты прав,
Слезы хлынули из глаз Равва. Великие боги! Милостивая Нэла! Храбрый Андар! Светоносный Вайар! Надо же было попасться в ополчение королевского войска, пережить тяготы долгого похода и ужасы сражений, чтобы получить в награду за все страдания — такое!
— Я сказал тебе, помолчи, — велел Танцующий На Языках Агатового Пламени, и Равв тут же заткнулся. — Начинай, Хранитель Поющих Книг Лилатирий, — обратился эльф к своему собрату.
Хранитель Поющих Книг поднял вверх руки, между которыми пробежала тоненькая зеленая искорка. И прозрачный шар у ног эльфов помутнел и треснул. И скорченное в нем тело медленно поднялось в воздух, примерно на уровень человеческого роста.
Тут Равв последовательно испытал два потрясения подряд.
Во-первых, он почему-то вдруг понял, что это сине-черное тело — живое. Во-вторых, он узнал перекошенное темное лицо с громадным носом-клювом. Оно принадлежало его величеству королю Гаэлона Константину Великому.
Орелий поднял руки к закрытому маской лицу и зашевелил пальцами.
Тело короля мелко задрожало. А Равв вдруг ощутил, что и его поднимает в воздух. Члены гончара из Дарбиона сами собой прижались к телу, и Равв свернулся в клубочек, словно младенец в утробе матери. Ему стало так тепло и благостно, что он заурчал. И не испытал никакого беспокойства, когда изо рта Константина заструилась алая, будто кровь, субстанция.
Вокруг все затрещало. От фигур эльфов посыпались искры.
Алая субстанция, напоминающая призрачную змею, скользнула к лицу Равва. Он послушно открыл рот, подчиняясь то ли собственному импульсу, то ли приказу извне. Что-то обжигающее вошло в него.
И все изменилось.
Жуткая боль пронзила тело гончара. Он ощутил невероятную, невыразимую мощь, но мощь эта была направлена внутрь него, она пожирала саму себя и разбухала сама в себе — и тело Равва стало для нее тюрьмой…
Равв раскрыл рот, чтобы извергнуть из себя эту мучающую его боль, но не смог… Потому что перестал быть собой.
Прозрачный шар сомкнулся вокруг его тела.
Эрл первым увидел их — горгулий, несущих над скальными пиками своих величественных всадников. Увидел — и поймал себя на том, что неожиданно явившееся спасение не вызвало в нем никаких чувств.
Их осталось менее полусотни: сэр Эрл, Бранад, граф Боргард — и воины Серых Камней, среди которых большинство было из замков Орлиное Гнездо и Полночная Звезда. Барон Трагган, хозяин Полночной Звезды, погиб в самом начале отступления. Пронзенный пробившими панцирь когтями косматого демона, он обхватил тварь и увлек ее за собою в пропасть.
Этот демон оказался одним из последних. Еще шесть тварей унесли жизни двух ратников, а когда с демонами было покончено, на узкую горную тропу, где держали оборону воины Серых Камней, ступили отряды королевских гвардейцев.
В этом месте тропа была шириной всего в несколько шагов, но выше в горы она значительно расширялась. Поэтому Эрл принял решение: прекратить отступление и принять бой здесь, где узость тропы сводила на нет многократное численное преимущество противника. Если бы они продолжили отход, полные свежих сил королевские солдаты настигли бы их в менее удобном для отражения атаки месте.
Но и в этом узком пространстве между нависающими скальными стенами воины Серых Камней, среди которых не было ни одного, кто бы не имел на теле сколько-нибудь серьезную рану, едва сдерживали напор врага — даже несмотря на то, что дополнительной преградой на пути атакующих стала стена из мертвых тел…
Эрл первым увидел горгулий. Он встретил прямым ударом меча очередного ратника, скатившегося с груды мертвецов, и шатнулся в сторону. Бранад поддержал его.
— Вернулись, милорд! — простонал-проговорил Бранад. — Они все-таки вернулись!
Ратники Серых Камней закричали, указывая в небо, где кружили горгульи: кто-то от облегчения и радости, а кто-то — для устрашения противника. Но так или иначе, атакующие услышали эти крики. Атака захлебнулась. Ряды королевских воинов подались назад, смяв тех, кто напирали сзади. Кое-кто из ратников Серых Камней ринулся было вдогонку, но Эрл и Боргард в один голос осадили воинов.
Горгульи начали пикировать на королевское войско. В руках эльфов засверкали жезлы, выпускавшие рои смертоносных черных пчел и струи белого шипящего пламени. Вопли страха, метавшиеся над рядами солдат, сменились воплями боли.
— Назад! — крикнул Эрл. — И как можно быстрее.
— Бежать? — удивился Боргард. — Зачем?
— Делай, как я говорю, граф!
Ратники поспешно кинулись вверх по тропе. И как выяснилось очень скоро, не зря. Спасавшиеся бегством королевские солдаты не разбирали дороги и не выбирали направление. Тот участок тропы, где еще недавно держали оборону люди Эрла, вмиг затопило потоком полураздавленных человеческих тел. Ратникам Серых Камней пришлось еще довольно долго рубить гвардейцев и наемников, вынесенных к ним этим потоком.
Кончилось все внезапно.
Воинство Константина скатилось к подножию Предгорья, оставив сотни раненых и затоптанных.
Тогда на высокие отроги скальных стен, теснивших залитую кровью тропу, стали садиться горгульи. Ратники Эрла завороженно наблюдали за этим. Никогда еще никто из них не видел эльфов так близко.
Одна из горгулий села прямо на тропу. Эльф в серебряной маске легко сбежал по стальному крылу и направился к горстке притихших воинов. Эрл шагнул вперед, навстречу эльфу. Почему-то горный рыцарь был уверен, что тот, кто явился к нему, — Аллиарий.
Теперь одеяния эльфа казались темными, будто от пыли. И волосы его, всегда ниспадавшие ровными, словно невесть какими тяжелыми прядями, были растрепаны. Но серебряная маска сияла под лучами солнца незапятнанно-чисто. Видно, эльф не так давно сменил на нее свою алую маску войны.
Эльф заговорил, остановившись в нескольких шагах от горного рыцаря, и Эрл, узнав голос, убедился, что перед ним тот, кого он и предполагал увидеть.
— В этот день, — произнес Аллиарий, — каждому воздается по заслугам его. Потому что для всего есть свое время, а течение времени не дано остановить ни смертному, ни бессмертному…
Он помедлил немного, прежде чем произнести:
— Называвший себя королем Гаэлона Константином Великим — пал. Да здравствует новый король Гаэлона — Эрл Победитель!
Боргард первым опустился на колени. Ратники Серых Камней последовали его примеру.
Эрл опустил голову. Безмерная усталость навалилась на него. Он знал, что Призывающий Серебряных Волков способен прочесть его мысли. Поэтому только подумал, а не произнес вслух:
«Если бы я погиб в этом сражении, мое место бы занял тот… второй, которого вы почли нужным, — дядюшка Гавэн?»
Рубиновый Мечник Аллиарий ответил:
— К чему гадать об уже свершившемся, рыцарь? Ведь любая догадка будет ложью. Только то, чего уже нельзя изменить, — истина.
Генерал Гаер очнулся, когда битва была в самом разгаре. Он выполнил все, что требовал от него Серый, и его разум освободился от магических пут. Генерал со своей свитой находился под скальными укреплениями. Бой гремел далеко наверху. Обретя себя, он непроизвольно вздрогнул, и железо на нем лязгнуло.
Один из его телохранителей обернулся к нему.
— Им недолго осталось, милорд, этим ублюдкам! — сказал он. — Эльфы-то… Или кто они там есть на самом деле… Сбежали, милорд!
Гаер ничего не ответил на это. Он смотрел на рыцаря, словно увидел его впервые. Потом пришпорил коня и направил его вверх по склону. Копыта скакуна вязли в гравии, несколько раз животное споткнулось, и генерал, чтобы не вылететь из седла в полном боевом облачении, спешился.
Выхватив меч, он пошел к тропе. Телохранители, оставив своих коней, поторопились за ним. Гаер слышал их речи — испуганные и растерянные. Они считали, что генерал помешался из-за гибели сына, что он — не в своем уме. Он даже не пытался их разубедить.
Да что они могли понять! Всю свою жизнь сэр Гаер прожил ради этой войны, истинной войны — что есть подлинное счастье для настоящего мужчины. Он только сейчас осознал: ожидая счастья, он и был счастлив. Готовясь стать героем легенд, он уже был этим героем. Это звание оставалось только подтвердить.
Но когда наступил долгожданный момент… все рухнуло в один миг.
Последняя подлая пощечина от Серого мага окончательно расставила все по своим местам. Генерал королевской гвардии сэр Гаер на самом деле оказался фигляром. И единственный значимый вклад, который он был способен сделать в дело великой битвы, — это выполнить то, что ему велели. И то — не сознательно, а будучи управляемым чужой волей. Мерзавцы маги отняли у него даже право самостоятельно мыслить и действовать.
А самое страшное было в том, что — по сути — он ничего бы не смог изменить, даже получив возможность начать все заново. Люди в этой войне являлись попросту разменной монетой. Решения принимали не люди.
Но все-таки кое-что у него отобрать не сумели. Он рожден был воином, значит, и умрет воином.
Генералу удалось подняться по тропе туда, где кипела битва. Гвардейцы, воодушевленные его появлением, утроили напор. На какое-то время душа сэра Гаера возликовала и обрела устойчивый покой. Но коварная стрела, пущенная кем-то из мятежников с верхних скальных отрогов, клюнула генерала в лицо, угодив точно между прутьями забрала. Гаер лишился одного глаза, к тому же застрявшее глубоко в глазнице острие повредило что-то в его голове — приступ неимоверного головокружения не позволил ему сражаться дальше. Истекающего кровью генерала вытащили с поля боя.
Рыцари генеральской свиты не колебались, решая, что предпринять дальше.
— Надо в лагерь его сиятельство везти, — безапелляционно заявил один из них. — Там Серые его сиятельство живо на ноги поставят. Живо вас на ноги поставят, милорд! — проговорил он, наклонясь к раненому Гаеру, громко, как говорят с глухими или детьми. — А то и, глядишь, новый глаз сделают. Для этих Серых новый глаз сделать — раз плюнуть!
Генерал Гаер не позволил отвезти себя в лагерь. Для этого ему даже слова не понадобилось произнести. Он просто поднял руку и большим пальцем изо всех сил ткнул в кровоточащую глазницу — туда, где затаился источавший пульсацию страшной боли наконечник стрелы.
— Тварь получила имя — Ловец Страха. Эта Тварь сама по себе совершенно неопасна, но у нее, пожалуй, самый сильный и изощренный магический дар из тех, что мы когда-либо наблюдали у монстров из-за Порога. Ловец подчиняет себе некоторые виды других Тварей — их органы чувств становятся органами чувств Ловца. Тварь воспринимает действительность через подвластных себе чудовищ. Но это только малая часть уникальной ее магии…
Белый человек с мутным лицом, плавающий в теплом полумраке, откашлялся и продолжал:
— Ты знаешь это: каждый человек испытывает страх, лишь безумец неспособен бояться. А что такое — испытывать страх? Каждый человек, оценивая ту или иную ситуацию, подспудно предполагает самый худший для себя вариант развития событий. Это что-то вроде защитной реакции разума: предположить — значит предугадать, значит предотвратить. Это — предмысленный импульс, исток всех мыслей, рождающих действие. Потому что испокон веков человек, как и всякое живое существо, принужден выживать во враждебном ему мире… Да… Так вот, этот первоначальный импульс и вовсе не всплывает на поверхность сознания: подчиняясь ему, ты не осознаешь его. Переходя бурную реку по ветхому мосту и видя на своем пути прогнившее бревно, ты же не останавливаешься и не погружаешься в глубокое раздумье на тему: а что же будет, если я не перепрыгну это бревно, а наступлю на него? Подчинившись молниеносному импульсу страха, ты перепрыгнешь опасное бревно и пойдешь дальше. Выходящий за Стену рыцарь, рассчитывая свои действия, точно знает, как поведет себя его враг, потому что повадки всех Тварей давно изучены и потому что, слыша и видя противника, он способен предугадывать его поведение. Но и он неспособен притушить вспыхивающие в его разуме импульсы страха, потому что эти импульсы неощутимы.
Тошнотворный полумрак понемногу рассеивался. Человеческая фигура уже не плавала в нем. Она застыла, обретя предназначенное ей место в пространстве. Но все еще оставалась мутной — ни черт лица, ни подробностей одеяния рассмотреть не удавалось. Только мерцал темнотой, раскрываясь и закрываясь, провал рта.
— Ловец Страха способен улавливать импульсы первозданного страха своего противника. И основывать на них свои действия, предпринимая то, чего противник опасается более всего. И оружие его — это подвластные ему Твари. Ловец как бы сливается с ордой чудовищ в единое целое. Мы детально изучили рассказ Ранка о той, первой, битве с Ловцом. И, сопоставив этот рассказ со своими собственными наблюдениями, пришли к такому выводу. Ловец Страха знал, что представляло наибольшую опасность для дозора Равара в тот или иной момент. И воплощал инстинктивные страхи рыцарей в действительность… Да слышишь ли ты меня?
Полумрак, зашипев, мгновенно сгорел в трескучем факельном пламени. И окружающий мир стал привычно ясным, ограничившись каменными стенами комнаты. Герб отнял чашку от губ лежавшего на жесткой кровати Кая, и Кай запоздало почувствовал во рту вяжуще-горький вкус.
— Слышишь, — всмотревшись в лицо Кая, подтвердил Герб.
Он поставил чашку себе на колени. Кай попытался повернуть голову, но у него получилось только слабо ворохнуться.
— Пока ничего не говори, — предупредил старый болотник, — ты уже полностью пришел в себя, но говорить и двигаться еще рано… Ты уничтожил Ловца, брат Кай, мой мальчик. А мы добили обезглавленное, бьющееся в конвульсиях громадное чудовище, состоявшее из более чем двух десятков самых разных Тварей.
Кай закрыл глаза. Потом снова открыл их. Медленно ворохнул тяжелый, будто разбухший, язык во рту. И провалился в сон.
…Когда он проснулся, в комнате никого не было. Факелы уже не горели, но из узких окон лился неяркий свет, в лучах которого кружились снежинки. Кай попытался скинуть с себя тяжелую звериную шкуру, и ему это удалось. Он сел на кровати, хотел было встать, но тут увидел свои руки, обнаженные по плечи. Это были не его руки. Это были какие-то иссохшие черные ветки. Он опрокинулся на кровать, натянул на себя косматую шкуру и снова уснул.
Он пробуждался еще несколько раз, заставая у себя в комнате братьев-болотников: лекарей, магов и дозорных. Пробуждался, чтобы выпить отвара, вдохнуть дурманящий дым курящихся в комнате зелий — и заснуть снова. Придя в себя в очередной раз, он вдруг почувствовал, что может говорить. И — что самое главное, — не открывая глаз, он сумел услышать, что в комнате кроме него находится кто-то еще. И определить по звуку дыхания человека, по шороху двинувшейся по каменному полу ноги и скрипу доспехов — кто именно. Магистр Скар. Силы возвращались к Каю, а с ними возвращались его умения и навыки.
— Приветствую вас, Магистр, — проговорил Кай. Голос его прозвучал хрипло, но ясно.
— Приветствую тебя, сэр Кай, — отозвался Скар.
— Сколько?.. — выговорил Кай и закашлялся.
— Ты блуждал за Стеной семь дней и семь ночей, когда мы ничего о тебе не знали, — обстоятельно начал отвечать Магистр. — Все это время большой отряд из трех десятков рыцарей искал тебя. Искал и сражался с Ловцом Страха. Трудное и долгое это было сражение. Это было все равно как… бой с чудовищем, у которого отсеченная голова или конечность мгновенно отрастали снова. Мы никак не могли добраться до самой Твари, убивая лишь рабов ее воли. Тогда мы не совсем четко представляли себе, как уничтожить Ловца. Собственно, и имени у этой Твари еще не было. Теперь мы знаем, как наиболее эффективно противостоять Ловцу Страха. Новая Тварь вышла из-за Порога, много зла она принесла с собой… Но сейчас, если вновь появится монстр, принадлежащий к этому виду, мы знаем, что делать.
Семь дней и семь ночей… С теми скудными порциями воды и пищи — в плену пространственно-временного мешка. Кай вдруг подумал о том, что, если бы, выбравшись из мешка, он точно знал, сколько там находился, он бы, вероятно, не смог двигаться и сражаться дальше. Осведомленный разум дал бы знать телу, что оно должно умереть.
— Сколько я уже в Крепости? — спросил Кай.
— Чуть менее двух месяцев. Ты быстро восстанавливаешься, сэр Кай. Когда тебя вынесли с поля битвы, мало кто верил, что ты выживешь. Тебе повезло, что мы нашли тебя, когда кровь твоя еще не остыла. Прозвучи над тобой заклинания несколькими мгновениями позже, и твое тело никогда не стало бы таким, как прежде, хотя жизнь, возможно, удалось бы удержать в тебе… Нам пришлось магией сшивать тебя из нескольких кусков…
Кай усмехнулся. Последняя фраза и вправду звучала забавно. Потом неожиданная мысль пришла в его голову.
— Не человек, — проговорил он, взглянув в глаза Скару. — Это оказался не человек. Это была Тварь.
Взгляд Магистра потеплел.
— Да, — сказал он. — Бывает и такое, что мы видим человека там, где его нет. То, что снаружи, иногда не соответствует тому, что внутри.
— Магистр… — спросил Кай. — Я уже могу говорить и могу двигаться. Прошло достаточно времени, чтобы Судии определились со своим решением. Я по-прежнему не знаю, кто я. Рыцарь Болотной Крепости или клятвопреступник. И мне по-прежнему нужна ваша помощь.
Скар кивнул:
— Суд Ордена состоится, как только ты, сэр Кай, сможешь ходить без чьей-либо помощи.
— Через два дня? — прислушавшись к себе, вопросительно произнес юный болотник.
— Пожалуй, — согласился Магистр. — И вот тебе еще добрая новость, которую мы получили только вчера, сэр Кай… — Скар даже посмеялся от удовольствия. — Беззаконная власть того, кто называл себя Константином, рухнула. Рыцарь Ордена Горной Крепости Порога вернулся в Дарбион. Дворец готовится к коронации. Впрочем, за то время, пока это известие добралось до нас, коронация уже наверняка состоялась. Но… — Скар помрачнел. — Нам стало известно и еще кое-что… В той битве с Константином сражался Высокий Народ. Сражался на стороне сэра Эрла. Те создания, против которых ты обнажил меч, сражались во имя человека… По крайней мере, так говорят в Большом Мире. Честно говоря, я не знаю, как относиться к этому. Ведь в Кодексе болотников ничего об эльфах не говорится…
Кай промолчал.
— Оставим это, — закончил Магистр. — Пока не пришло время…
Он протянул Каю плошку с жидкостью, над темной маслянистой поверхностью которой стлался зеленоватый дымок. Кай выпил отвар, приказав себе не чувствовать его вкуса.
И снова уснул.
Вопреки прогнозу Магистра Скара Кай обрел возможность передвигаться самостоятельно уже через два дня. Мышцы юного болотника стремительно обретали прежнюю силу. Осмотрев свое тело, Кай с удовольствием убедился, что оно стало почти таким же, каким было раньше. Если не считать страшных шрамов на груди и ногах…
Свой первый день на ногах Кай провел в Укрывище, навестив Литию и Оттара. Старые друзья сердечно приветствовали его, искренне выразив свою радость по поводу того, что он поправляется. Но разговор с принцессой и северянином (на лице последнего курчавилась уже довольно приличная бородка, и голова его обросла светлыми пушистыми волосами) не получился долгим. Ее высочество и рыцарь Северной Крепости Порога были слишком заняты, постигая премудрости выбранных им отраслей знаний. Только вот Лития задержалась близ Кая дольше Оттара. Близился тот час, когда принцесса должна была покинуть Укрывище и вернуться в Большой Мир, где ей больше ничего не угрожало. Втянувшись в жизнь Туманных Болот, принцесса тем не менее жаждала своего возвращения в Дарбион.
На следующий день состоялся Суд.
Теперь во внутреннем дворе Крепости рыцарей оказалось больше, чем на том, первом, Суде. Жуткая битва с Ловцом Страха, стянувшим в одно место почти всех Тварей, рыщущих за Стеной, окончилась безоговорочной победой людей. Ловец Страха и его Твари были уничтожены. И сезон, когда активность приходящих из-за Порога чудищ должна быть максимальной, оказался на удивление спокойным.
Первым начал говорить Магистр Скар.
— Все вы знаете, досточтимые сэры, причину, по которой мы здесь собрались, — произнес он. — Сэр Кай просит помощи у Судей, чтобы получить ответ на вопрос: неся службу в Большом Мире и вынужденно отступая от правил Кодекса, свернул ли он с пути Долга или остался верным своей клятве рыцарем-болотником…
Магистр Скар выдержал паузу и продолжал:
— Правила Кодекса необходимы для жизни на Туманных Болотах. Но… в Большом Мире иные правила. Дороги Большого Мира извилисты и узки. Возможно, и они ведут к Истине, но более длинным путем, а быть может, заводят в тупик. Никто из болотников еще не жил в Большом Мире. Мы только навещали его изредка… Вся беда в том, досточтимые сэры, что мы скверно знаем Большой Мир…
Скар снова ненадолго замолчал.
— У нас было время, чтобы обсудить вопросы, которые задал Суду сэр Кай, — заговорил он снова. — Теперь слушай меня, сэр Кай. Слушайте меня, досточтимые сэры. Вот приговор суда Ордена. На рыцаря Ордена Болотной Крепости сэра Кая…
Юный болотник вскинул голову. Рыцарь Болотной Крепости! Значит, Магистр и старшие рыцари решили не лишать его этого звания!
— …налагается наказ, — текла речь Скара. — Он должен уйти в Большой Мир, чтобы изучить его. Изучить, чтобы мы могли дополнить и развить правила Кодекса для болотников, которые несут службу не в Крепости, а среди людей, в Большом Мире. До тех пор пока сэр Кай не вернется на Туманные Болота, правила Кодекса, касающиеся поведения болотников в Большом Мире, остаются без изменений. По моему велению вместе с сэром Каем в Большой Мир отправляется сэр Герб.
Старик-болотник поднялся и поклонился Магистру и всем присутствующим в знак того, что понял приказ и согласен с ним.
— Тебе понятен приговор Суда, сэр Кай? — спросил Скар.
Кай встал на ноги. Приговор ошарашил его. За время, проведенное на родных Туманных Болотах, тот страшный Большой Мир стал казаться ему дурным сном, кошмаром, который надобно забыть, чтобы он больше не мучил… Уйти из Крепости? Видимо, Судии понимали, каким ударом будет этот приговор для Кая. Отчасти поэтому и отправляли вместе с ним брата Герба.
— Мне понятен приговор, — хрипло ответил Кай.
— Хочешь ли ты спросить нас о чем-либо касающемся приговора?
Кай покрутил головой:
— Нет, сэр Скар.
— В таком случае я объявляю об окончании Суда, — сказал Магистр.
Рыцари зашевелились.
— Но это еще не все, что я имею сказать тебе, сэр Кай, — произнес вдруг Магистр. — Я прошу и всех остальных рыцарей Ордена остаться.
Болотники снова замерли, приготовившись слушать.
— Всем вам, досточтимые сэры, известно о том, что на престол королевства Гаэлон взошел сэр Эрл Сантальский, рыцарь Ордена Горной Крепости Порога. И всем вам известно еще и то, что он сумел сокрушить узурпатора Константина с помощью Высокого Народа. Ответь, сэр Кай: ты сражался с эльфами в Дарбионе?
— Да, — сказал Кай.
— Почему ты принял решение обнажить против них меч?
— Потому что они не являются людьми. И потому что их действия могли нанести людям вред. А нелюдь, враждебная людям, — это Тварь. Мой Долг обязует меня сражаться с Тварями, какое бы обличье они ни принимали.
— Долго ли ты изучал Высокий Народ, — возвысил голос Скар, — что взял на себя право полагать, что они — Твари?
— Нет, Магистр… — проговорил Кай. — Я принимал решение… поспешно. Но… Они же враждебны нам! Они — нелюди.
— Мы не знаем, — веско сказал Магистр, — считать ли Тварями Высокий Народ или нет. Если они не являются Тварями, союз с ними сэра Эрла законен. А если же нет… можем ли мы присягать на верность королю, который сражался против людей бок о бок с Тварями?
Вопрос был адресован всем болотникам. Рыцари негромко загудели, обсуждая друг с другом возможные варианты ответа. Магистр и старшие рыцари, располагавшиеся рядом с ним, терпеливо ждали.
— Так ведь вот как получается, — поднялся со своего места рыцарь по имени Слим, чернявый и горбоносый. — Никогда еще не было такого, чтобы человек и Тварь сражались на одной стороне. И правил никаких по этому поводу в Кодексе нет. Да и какие тут могут быть правила? Человек и Тварь… как их совместить-то? Кодекс ничего не говорит нам об этом. Мы… не знаем ответа. Ну то есть, ежели кто знает, пусть скажет.
Никто из рыцарей не поднялся, чтобы дать ответ.
— И мы не знаем ответа, — сказал за всех старших рыцарей сэр Гар. — Больше того, мы не знаем, как дело-то там по правде было. Может, слухи это все про эльфов. Может, сэр Эрл хитрость военную применил. Мне-то самому не верится: сэр Эрл, он же рыцарь Братства Порога, — как он с Тварями дружбу водить может? Да и эльфы… Почем нам знать, что это за создания на самом деле? Никогда болотники с ними не сталкивались. Тут проверить надо… Разобраться.
— Сэр Кай и ты, сэр Герб, — произнес Магистр. — Выслушайте мое веление. Оно таково: явившись в Большой Мир, вы добудете достоверные сведения о том, что произошло во время битвы сэра Эрла и узурпатора Константина. Вы добудете достоверные сведения по поводу Высокого Народа. Нам важно узнать — имеем ли мы право присягать в верности его величеству Эрлу или считать его власть незаконной… Вместе с сэрами Каем и Гербом в Большой Мир идет ее высочество принцесса Лития. Таково было ее желание, и я не волен влиять на решение королевской особы… Теперь я все сказал. Кто-то хочет добавить что-либо еще, досточтимые сэры?
Таковых не нашлось.
Когда присутствовавшие на Суде болотники разошлись по своим делам, к Каю, погрузившемуся в напряженное раздумье, приблизился Герб. Лицо старика было серьезным.
— Тяжело вновь покидать родной дом, не правда ли, брат Кай? — положив руку на плечо Каю, сказал Герб.
— Я и выразить не могу, как тяжело, — тихо проговорил юный болотник. — Но Долг есть Долг.
— Долг есть Долг, — повторил Герб. — Таковы причуды судьбы, брат Кай, мальчик мой, что самые суровые испытания выпадают на твою долю. Я не слышал еще о миссии более тяжелой, чем та, которая ждет нас.
В битве на Предгорье Серых Камней из всего королевского воинства выжило менее тысячи гвардейцев и около полутора тысяч вассальных наемников и ополченцев. Великий капитан королевской гвардии сэр Ансельм (два других великих капитана погибли) и трое уцелевших вассалов Константина сдались на милость победителя — сэра Эрла и полусотни его воинов. И ничего удивительного не было в том, что столь многочисленные ратные отряды склонили головы перед горсткой израненных людей. Теперь рядом с сэром Эрлом неотступно следовали двое или трое из Высокого Народа. Эльфийское войско сопровождало горного рыцаря по дороге в Дарбион.
Поглазеть на самых настоящих эльфов и сказочных горгулий народ собирался с самых отдаленных владений великого Гаэлона. Знатные рыцари, коих миновала участь присоединиться к воинству Константина, теперь спешили заверить сэра Эрла, что сопротивлялись беззаконной власти узурпатора изо всех сил. Да и те, кто золотом и людьми помогал Константину, без особой опаски собирались прийти к сэру Эрлу с повинным поклоном. Рассказы о том, как великий маг околдовывал аристократов, подчиняя их своей воле, передавались из уст в уста.
Королевство, долгое время будто обледеневшее страхом, оживало лихорадочным ликованием. Явление Высокого Народа людям воспринималось началом новой великой эры Высшей Справедливости и Всеобщего Благополучия. Как-то необычайно быстро распространялись самые фантастические слухи о грядущих счастливых переменах. Говорили о том, что теперь людям откроются древние знания Высокого Народа и эльфы обучат людей всему тому, что позволит народам Шести Королевств жить без нужды и труда. А эльфийские Тайные Чертоги наконец-то перестанут быть тайными. И всякий желающий сможет жить тысячи лет без болезней и хлопот.
Дарбионский королевский дворец встретил сэра Эрла и сопровождающих его эльфов грандиозным праздником. Придворные, еще не так давно славословящие его величество Константина Великого, теперь проклинали мага-узурпатора кто во что горазд и наперебой делились друг с другом подробностями о том, как они, пытавшиеся бороться против беззаконного правителя, оказались порабощены его коварной магической мощью.
Королевский советник Гархаллокс, ближайший соратник Константина, бесследно исчез из дворца. Вместе с ним пропали еще несколько особо приближенных к нему людей.
Впрочем, о Гархаллоксе почти и не вспоминали.
Первый королевский министр Гавэн, оказавшись во дворце, развил бурную деятельность. Несколько десятков вельмож были изгнаны с королевской службы. В число неугодных попали и те, кто во время правления Константина абсолютно ничем себя не проявил, и те, кто в это время вовсе отсутствовал в Дарбионе. Министерский аппарат сменился полностью: теперь его составляли новые люди, которых объединяло одно — они очень хорошо и давно были знакомы друг с другом и с первым королевским министром господином Гавэном. К опальным придворным никаких санкций, кроме изгнания из дворца, не применялось — господин Гавэн действовал в духе перемен Нового Времени.
Первое, что сделал сэр Эрл, вернувшись в Дарбион, — организовал хорошо вооруженный отряд, который незамедлительно отправился к Болотной Крепости Порога. Отряд этот, которым командовал сэр Бранад, получивший дворянский титул и земли, ранее принадлежавшие сэру Рижаку, должен был доставить в Дарбион ее высочество принцессу Литию.
Близ города Ардоба, что стоял на дальних юго-западных рубежах королевства Гаэлон, по широкой проезжей дороге, утопая в густой весенней грязи, двигалась кавалькада из десяти тяжеловооруженных всадников. Позади кавалькады катилась, кренясь то на одну, то на другую сторону, большая карета с королевскими гербами на дверцах. Запряжена карета была тройкой вороных жеребцов, на запятках сидели, свесив ноги, два дюжих мужика, вооруженных мечами и с ног до головы покрытых, как панцирем, толстым слоем подсохшей грязи.
Размеренное покачивание кареты, припекавшее полуденное солнышко и недавно выпитый немалый кувшин пива за завтраком расположило мужиков к приятной беседе.
— До нашей-то глуши они когда еще доберутся, — вещал один из мужиков другому, — эльфы-то… Дожидайся, дожидайся — и хрен дождешься! Это ближе к Дарбиону житуха медовая пошла, а пока к нам докатится… Эх! — сладко крякнул мужик, с хрустом потянувшись так, что едва не слетел с запяток. — Вот уж подвезло так подвезло — сами собой туда катимся. А я всегда знал, что я — счастливчик. Еще когда в позапрошлом годе у меня лишай на сраке вскочил, желтый такой, жена мне и говорит: мол, точь-в-точь золотой гаэлон. Знать, счастье тебе привалит…
— А то! — вторил ему собеседник. — Говорят, одному ратнику, в войне с поганым Константином отличившемуся, эльфы кошель с серебром подарили — на вид простой, а серебра там не убавляется, сколько ни трать. А еще я слыхал, они слепых, глухих и безногих излечивают. Один странник рассказывал: своими глазами видел! Вот так вот култыхает на колодках нищий — и тут откуда ни возьмись эльф перед ним появляется, перед нищим-то! Весь светится, как будто из серебра и золота, то есть не нищий, конечно, а эльф. И дух от него идет, как… как от цветка, только распустившегося… Или как от доброй бараньей похлебки. В общем, приятный дух. И говорит нищему эльф, дескать, довольно тебе по грязи ползать, времена-то уж не те, чтобы людям по-старому страдать. Две сухие веточки к культяпкам приложил, глядь, а это уже не веточки — ноги взаправдашние! А еще слух идет, будто бы в Дарбионе эльфы колодец такой соорудили, откуда не воду черпают, а благовонное вино!
— Одно слово — благодетели, — зажмурился под солнышком обладатель лишая. — Только вот что я кумекаю: народишко-то многое придумывает. Сам знаешь, как бывает — кто-то в навозной куче мосол обглоданный нашел, а всем говорит, что монетку медную. А на завтрашний день медная монетка в серебряную превращается, а еще через день — в золотую. Глядишь, время проходит, а уж молва летит: в навозной куче несметные сокровища спрятаны были. И ведь все подробно обскажут: какие из себя эти сокровища, сколько их и кто их туда запрятал и зачем… Ну кошель и ноги приделанные — это я могу поверить. А чтоб колодец с вином… Сумлеваюсь я. Не могет такого быть. Больно сказочно. Представь, ежели бы на нашей улице такой колодец объявился? Тут же все перепились бы и передохли… А эльфы рази ж такое допустят? Они ж мудрые. Они ж все наперед знают и видят…
Следом за каретой ехали еще два рыцаря. И так необычен был вид этих двоих, что путники, изредка попадавшиеся на дороге, еще долго стояли на обочине по колено в бурой жиже и, раскрыв рты, провожали их взглядом.
Первому рыцарю было около двадцати лет, но в черных волосах его, развевавшихся по ветру, струились две совершенно седые пряди. Его доспехи диковинной конструкции были изготовлены точно не из металла. Юный рыцарь был словно обернут длинными полосами тусклых черных зеркал. О правое бедро его постукивал черный шлем, на котором вместо плюмажа имелся пучок длинных гибких игл, на левом бедре висел меч в ножнах. Набалдашник на рукояти меча был выполнен в виде головы виверны.
Лицо второго рыцаря, наискось пересеченное черной повязкой, скрывавшей, должно быть, пустую глазницу, было сухим и морщинистым. Ровно подстриженная белая борода аккуратной лопаткой спускалась на грудь. Доспехи этого рыцаря выглядели более странно, чем доспехи его спутника. Похоже, что делали их из защитных пластин какого-то невиданного гигантского насекомого. Броня седобородого была ядовито-лилового цвета, ее сплошь покрывали шипы — на груди и спине короткие, тонкие и прямые; на суставных сочленениях рук и ног крупные и опасно зазубренные; а на плечах — длинные и изогнутые, точно когти хищника. Шлем, висевший на правом бедре, представлял собой выдолбленную голову неизвестного зверя с подвижными клыкастыми челюстями, заменявшими забрало. На навершии тяжелого и длинного меча, укрепленного за спиной, также скалилась виверна.
Имя юноши было — сэр Кай. Имя старика — сэр Герб. Оба они являлись рыцарями Ордена Крепости Болотного Порога.
Сэр Кай и сэр Герб некоторое время с интересом прислушивались к беседе мужиков на запятках; причем по выражению их лиц можно было понять, что подобное они слышали уже не раз. А потом завели свой разговор.
— На Туманных Болотах привыкли к тому, что Твари не имеют разума, — сказал сэр Кай, — по крайней мере, в человеческом его понимании. Эльфы же, несомненно, разумны. Разумные существа способны отделять хорошее от плохого. Твари — за гранью хорошего и плохого. Они есть воплощенное зло. Если зло понимать как нечто бесконечно враждебное людям.
— Эльфы способны мыслить, и эльфам доступны категории человеческого добра и человеческого зла, — отвечал Герб.
— Но разве они действуют с оглядкой на эти категории?
— Конечно, — качнул головой Герб. — Действуй они иначе, разве люди преклонялись бы перед ними?
— Ты прекрасно понял, что я хочу сказать тебе, брат Герб.
— Прости, брат Кай. Это была неуместная шутка… Да, я понимаю тебя.
— Хороших коней подарил нам сэр Ипаким, — сказал вдруг Кай, похлопав по шее своего скакуна. — Ухоженные, сильные… Они будут служить нам, покуда в них есть толк. Когда они обессилеют, их сведут на бойню. И после смерти они еще послужат людям. Шкура их станет кому-то плащом, мясо — пищей.
— Кони — неразумные животные, — возразил Герб, который явно понял, куда гнет собеседник. — Или ты хочешь сказать, что разум человека настолько уступает разуму эльфа, что Высокому Народу впору считать людей неразумными животными?
— Да, — кивнул Кай. — Я думаю, что нельзя пытаться понять Высокий Народ силой человеческого разума.
Герб странно усмехнулся и хлопнул своего коня рукой, облаченной в шипастую латную перчатку, довольно сильно хлопнул. Кай машинально проследил за его движением.
— Мы кормим своих коней, чистим им шкуру, расчесываем гриву, — медленно заговорил юноша. — Мы порой способны совершенно искренне полюбить их. Но мы придумали для них узду, седла и шпоры. Мы рвем им рот удилами, кровавим бока шпорами — просто ради того, чтобы поспеть куда-либо к определенному времени. Влюбленный юноша гонит верного своего скакуна, чтобы застать свою возлюбленную в назначенный час. И застает, но загоняет насмерть своего коня. Впоследствии он, конечно, жалеет его. Но разве конь способен осмыслить причину, ради которой он должен пожертвовать жизнью? Ты спросил меня, брат Герб: если эльфы несут людям добро, возможно ли считать их Тварями? Я отвечаю тебе: люди не в состоянии понять истинные мотивы действий Высокого Народа, потому что человеческий разум имеет свои границы. Как и Твари Болотного Порога, Твари Тайных Чертогов — за границей понимания. Но мы можем, брат Герб, анализировать всю историю взаимоотношений людей и Высокого Народа. Ты знаешь о Великой Войне, когда эльфы почти полностью истребили человеческий род. Допустимо ли забывать об этом сейчас, когда они вновь принялись чистить нашу шкуру и расчесывать нам гривы?
— Когда ты впервые обнажил свой меч против эльфов, брат Кай, ты принял решение, руководствуясь мыслями, которые только что мне изложил? — спросил Герб.
— Н-нет, — ответил болотник. — Эльфы вознамерились увести ее высочество в свои Чертоги. Я видел, что она очарована, а значит, родной дворец покидает не по своей воле. А значит, над ней совершается насилие. И существа, совершающие насилие над теми, кого я обязан защищать, безусловно, враги. Поэтому я сражался с эльфами… И вынужден был сражаться с людьми, которые встали на сторону этих Тварей. После того как эльфы ушли из Дарбиона ни с чем, я много размышлял: верно поступил или нет…
— И создал целую теорию, — в тон ему проговорил Герб, — оправдывающую твои действия. Твои слова — как побеги плюща. А уже совершенное тобой — застыло камнем. Если бы не этот камень, как удержаться плющу?
— Оправдание?! — воскликнул Кай. Сжав зубы, он сверкнул глазами на старика-болотника. Но тут же опустил голову. — Да… — едва слышно произнес он. — Но… разве я неправ? Разве я неправ, брат Герб?
Седой рыцарь ответил не сразу.
— Послушать тебя, брат Кай, так все уж очень просто получается, — сказал он, помедлив несколько мгновений. — Высокий Народ — воплощенное зло.
— Они не люди, — сказал Кай. — И они убивали людей. Для человечества — многие века тому назад, для них самих — совсем недавно. Они — Твари, брат Герб. И они подлежат уничтожению.
— Скажи мне, брат Кай, — проговорил Герб, — насколько могущественен Высокий Народ?
— Исключительно могущественен, — ответил юноша.
— Если бы они хотели, они могли бы уничтожить род человеческий?
— Предполагаю, что да. По крайней мере, в этой страшной войне погибли бы многие и многие тысячи людей.
— Тогда почему же они не делают это? — спросил Герб и тут же опередил ответ Кая: — Ты скажешь сейчас, что истинные мотивы действий Высокого Народа люди понять не в состоянии. Но если это так, на основании чего ты делаешь вывод, что эльфы подталкивают людей к погибели, а не к благу?
— Они убивали людей, — упрямо повторил юноша. — И они сделают это снова. Когда посчитают нужным.
— Мы не можем знать этого наверняка. Как бы то ни было, — продолжал Герб, — но из всего того, что нам известно о Высоком Народе, можно понять: цель эльфов — вовсе не уничтожение человеческого рода.
Кай замолчал и молчал довольно долго.
— Что же получается? — заговорил он наконец. — Эльфы — не Твари? И, сражаясь с ними, сражаясь с людьми, которые встали на их сторону, я был неправ? Я отступил от своего Долга, который велит мне биться только с Тварями?
— Ты защищал ее высочество, неся ту службу, на которую послала тебя воля короля Ганелона Милостивого и приказание Магистра. Больше ничего я пока сказать не могу. Мы слишком мало знаем о Высоком Народе, брат Кай. И мы не можем руководствоваться одними домыслами. Эльфы — не друзья нам. Но говорить о том, что они враги, я бы сейчас не стал… С ними нужно быть настороже. Если мы не можем понять истинные мотивы действий эльфов, значит, мы не должны верить им.
Прошло около четверти часа. И Кай заговорил снова:
— Мне хотелось бы знать, почему же все вокруг словно одурманенные ходят? Ведь о Великой Войне знает каждый в Шести Королевствах. Правду ли, неправду; но о том, что в те давние времена Высокий Народ уничтожил тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей, известно всем…
Герб провел ладонью по своей белой бороде.
— Потому что, брат Кай, — проговорил он, — человеку свойственно уподоблять себе все вокруг, и постижимое, и непостижимое, и животных, и богов, и реки, и горы… Человек полагает, что весь мир живет по тем же законам, что и он сам. Человек говорит: река озлилась, когда поднявшийся ветер взметнул волны и смыл стоявшую на берегу хижину. И вместо того чтобы заново отстраиваться, несет в водную пучину последнюю курицу, чтобы река смилостивилась. Так и с Высоким Народом. Когда-то воевали, но сейчас-то — мир. Потому как эльфы теперь другими стали, добрыми. Вроде соседей, с которыми когда-то враждовали…
— Почему никто не задумывается, — подхватил Кай, — кто века и века тому назад безжалостно истреблял наших предков? Женщин, стариков и грудных младенцев? Выжигал целые селения и города? Не праотцы теперешних эльфов, с которых, с праотцев, и спросу быть не может. А те же самые существа! Те самые, срок жизни которым отмеряют тысячелетия, на чьих телах сохранились шрамы, полученные в Великой Войне и которые сейчас входят в дома людей. Те самые существа, которым люди сейчас поклоняются…
— Дело еще и вот в чем, — продолжал Герб, — всю жизнь мучаясь то в жаре, то в холоде, голодая, тяжко трудясь ради краюхи черствого хлеба, как же хочется поверить в то, что — вот оно, наступило благословенное время, когда сполна воздастся за все тяготы, болезни и лишения. Весна мира…
Мужики на запятках кареты продолжали блаженный диалог, не вслушиваясь, о чем это там беседуют рыцари в диковинных доспехах.
Навстречу Каю и Гербу обочь дороги скакал огромного роста ратник в простом кожаном доспехе, изрядно и давно иссеченном. Белокурые короткие волосы ратника были всклокочены, а свежее юношеское лицо обрамляла светлая бородка. Над левым его плечом покачивалась ручка топора. Миновав карету, он, подняв на дыбы, лихо развернул коня и пустил его трусцой рядом с рыцарями.
— Там, впереди, какой-то отряд движется, — сообщил ратник. — Большой, лошадей в полсотни. Прямо на него наткнемся, но еще не скоро. Ежели они, конечно, ходу не прибавят…
— Должно быть, разбойники, — предположил Кай, улыбаясь глазами. — Не желаешь размяться, брат Оттар?
— Болотники не сражаются с людьми, — серьезно заявил ратник, но, увидев, как беззвучно смеется Герб, сам расплылся в широкой ухмылке.
— То болотники, — сказал Герб. — А тебе пока можно.
— И я не буду, — мотнул лохматой головой Оттар. — Хотя я еще не получил ответа на вопрос и не имею права входить в Болотную Крепость… А значит, не могу считаться болотником. Да и не разбойники это. Едут двумя ровными шеренгами, передние флаги держат… Правда, я на таком расстоянии не разобрал, что там не флагах-то?
…За день до того, как покинуть Туманные Болота, Кай и Лития говорили с Оттаром, учеником Укрывища. Глаза северянина вспыхнули, когда он узнал о том, что принцесса и болотник возвращаются в Большой Мир, в котором так много изменилось, да еще с тем, чтобы разработать новые правила для Кодекса. Но на вопрос: не желает ли он поехать с ними, Оттар, вдруг помрачнев, ответил угрюмым отказом. «Если тебя, брат Оттар, останавливает то, что ты еще не получил ответа на вопрос, — сказал ему Кай, — то я могу учить тебя в пути…» На это Оттар промолчал.
Утром следующего дня он нагнал рыцарей и принцессу у Мертвой Воды. Волосы Оттара были выпачканы в грязи, лоб пересекала багровая ссадина, а один глаз надолго зажмурился, прикрытый фиолетовой гулей. Вместе с северянином был Атка. Он проводил путников до самого края Туманных Болот. И до самого края Болот паренек нес дорожный мешок Оттара, потому что правая нога северного рыцаря оказалась повреждена — она с трудом сгибалась в колене. Впрочем, приобретенные увечья Оттара нисколько не печалили. Все время, до того как путники пересекли границу Болота, северянин беспощадно издевался над Аткой, громогласно и красочно расписывая, как он, Оттар, сегодня на рассвете показал-таки этому крысенышу — то есть Атке, — кто же на самом деле настоящий боец, а кто — сопля зеленая. Паренек, по внешнему виду которого никак нельзя было сказать, что он получил серьезную трепку, помалкивал, тем самым, по мнению Оттара, признавая себя раз и навсегда побежденным…
От кавалькады, двигавшейся впереди кареты, отстал рыцарь на тонконогом кауром жеребце. Доспехи этого рыцаря во многих местах сияли позолотой; плащ, скрепленный на груди громадной золотой застежкой, был такой длины, что покрывал круп жеребца и волокся следом по грязи; красующийся на шлеме пышный плюмаж из многоцветных перьев можно было, наверное, углядеть за сотню-другую шагов хоть в сумерках, хоть в тумане… Имя этого рыцаря было — сэр Ипаким.
Сэр Ипаким встретил путников спустя неделю после того, как они ступили на обжитые территории.
Вряд ли нашелся бы хоть один человек во всех Шести Королевствах, кто не знал бы, что его величество король Гаэлона Эрл Победитель послал отряд воинов к далекой Болотной Крепости Порога, чтобы доставить в Дарбион принцессу Литию — свою невесту. В Гаэлоне все ждали скорой свадьбы Эрла и Литии — как логичного триумфального завершения Смутного Времени. Поэтому хозяин грязного безымянного трактира на окраине королевства, где путешественники остановились на ночлег, услышав, что рыцари в удивительных доспехах обращаются к своей спутнице: «ваше высочество», быстро сделал соответствующие выводы.
Молва полетела впереди путников, которым в этот раз не было нужды таиться, скрывать свои настоящие имена и звания. Путь обратно оказался гораздо легче и удобнее пути туда. Тот самый хозяин трактира из своего кармана оплатил покупку лошадей для рыцарей и принцессы и, конечно, ни медяшки не взял за ужин и ночлег. Хозяева прочих странноприимных заведений, кои встречались на пути путешественников, поступали так же. Наверняка многие захолустные аристократы жаждали облегчить тяготы долгого пути королевской особе и ее сопровождающим, но сэр Ипаким поспел первым. Именно его люди разыскали путников в венозном переплетении проезжих дорог и со всем почетом доставили в родовой замок сэра Ипакима.
Ее высочество принцесса Лития благосклонно приняла приглашение знатного рыцаря, но задержалась в его владениях только лишь на два дня, пока местные мастера сколачивали для нее карету, а портные — шили платье. Само собой, сэр Ипаким не мог отпустить путешественников вот так, без охраны и без личного своего сопровождения. Он бы проклял самого себя и весь свой род до седьмого колена, если б в пути — не приведи боги! — с ее высочеством случилось бы что-нибудь дурное. Верноподданническая страсть сэра Ипакима распространилась до таких пределов, что он начал смело утверждать: даже хорошо вооруженный отряд сэра Бранада, который они рано или поздно повстречают в дороге, неспособен защищать и опекать принцессу так же преданно, как он. Да пусть лихой человек только попробует пальцем тронуть принцессу и идущих с ней рыцарей в причудливых доспехах! Он, сэр Ипаким, такому мерзавцу лично перегрызет глотку!
Лития, посмеиваясь, разрешила сэру Ипакиму сопроводить ее до самого Дарбиона. Как она теперь была непохожа на ту беспомощную девочку, которая покидала королевский дворец! Как она переменилась! Движения ее, не утратив девичьей плавности, стали точными и ловкими, а во взгляде появилась спокойная сила, как у человека, уверенного в том, что во всякий момент он сумеет противостоять любой опасности окружающего мира. И вот теперь выяснилось, что ей все же не хватает льстивого почитания, к ежедневным порциям которого она привыкла с самого детства…
И вот уже четвертый день сэр Ипаким с десятком лучших своих ратников сопровождает принцессу на пути ее в Дарбион. Каждый час осторожно стуча в дверцу кареты и осведомляясь, не желает ли чего ее высочество. Лелея мечты о том, какая слава и почет ожидают в Дарбионском королевском дворце — его, поддержавшего будущую королеву в непростые для нее времена…
— Ваше высочество! — вкрадчиво спросил сэр Ипаким, когда принцесса откликнулась из-за дверцы. — Простите великодушно за беспокойство. Не изволите ли отобедать на молодой травке? Солнце уже высоко. И лесок какой-то как раз проезжаем…
— Отчего же не отобедать, — отозвалась Лития, и Ипаким сразу же дал знак кучеру.
Карета остановилась. Мужики спрыгнули с запяток и дружно полезли на крышу кареты, где крепились тюки с провизией. Принцесса покинула карету. Сэр Ипаким отвалил челюсть и позабыл спешиться, когда увидел, что облачена она была не в пышное платье, а в свой старый кожаный дорожный костюм. У левого бедра Литии висел короткий меч.
— Если мы будем останавливаться по три раза за день, — сказал подъехавший к карете Кай, — мы, ваше высочество, доберемся до Дарбиона к концу лета.
— Мне захотелось размяться, сэр Кай, — весело ответила Лития, — вы не составите мне компанию?
Выхватив меч из ножен, она ловко крутанула его в руке.
Сэр Ипаким изумленно забормотал что-то, сползая с коня. Ему еще не приходилось видеть Литию с мечом в руках.
Пока готовили место для трапезы, Лития и Кай устроили на опушке близлежащего леса учебный бой. Ратники Ипакима, спешившись, наблюдали поединок, недоуменно хмыкая и вертя головами. Лучи весеннего солнца задорно блестели на отточенных клинках. Оттар горящими глазами следил за сражающимися, то и дело выспрашивая у Герба разъяснения приемам и выпадам, которые были плохо ему знакомы. Задав очередной вопрос, Оттар вдруг не услышал ответа. Повернувшись к Гербу, северянин увидел, что старик-болотник замер, словно прислушиваясь к чему-то. Недоумевая, Оттар оглянулся на Кая.
Юный болотник стоял на одном месте, механически продолжая отражать удары Литии. На принцессу он не смотрел — лицо его было серьезно и сосредоточенно.
— Да что такое с вами?! — рявкнул Оттар.
— Здесь кто-то есть, — негромко проговорил Герб. — Появился только что…
— Кто? — удивился северянин, заозиравшись.
И тогда на опушке, чуть в стороне от людей, прямо в прозрачном свежем воздухе возникла высокая фигура. Сэр Герб, сэр Ипаким и его люди впервые увидели перед собой одного из представителей Высокого Народа. Оттар охнул. Мужики одновременно повалились на колени, и один из них, ударив лбом о землю, всхлипнул:
— Великие боги, это ж…
Вслед за мужиками упали на колени Ипаким и его люди.
Невозможно было определить, какого цвета одежда на эльфе — она переливалась под солнечными лучами, словно разноцветная рыбья чешуя. Волосы, достающие почти до пояса, словно составляли одно целое с длинным плащом: их ровные пряди и плащ медленно меняли цвет, как набегающая на берег волна, — от темно-синего до бирюзового и обратно. А серебряная маска на лице эльфа сверкала так ярко, что слепила глаза.
Эльф с церемонным поклоном обратился к принцессе Литии, настороженно застывшей с мечом в руках, — словно не видя никого, кроме нее.
— Меня зовут Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, — сказал эльф. — Мы встречались с вами, ваше высочество, и я тешу себя надеждой, что вы не забыли тот день. Я счастлив, ваше высочество, что именно мне выпала честь передать вам слова любви от рыцаря вашего сердца, доблестного сэра Эрла, его величества короля Гаэлона…
Голос эльфа звенел, словно алмазная горошина в хрустальном бубне.
— Больше всех благ земных и небесных его величество желает видеть вас подле себя, — говорил эльф. — И пока это не случится, душа его будет скована тоской. Очень скоро здесь будет отряд, возглавляемый сэром Бранадом, правой рукой его величества. Сэр Бранад должен доставить вас во дворец. Но, может быть, вы, ваше высочество, желаете, чтобы я избавил вас от тягот долгого пути и перенес во дворец, к его величеству, немедленно? Это вполне в моих силах.
Принцесса, как только Лилатирий заговорил, отшатнулась от него. Но что-то такое она вскоре разглядела в глазных прорезях серебряной маски и опустила меч. И уронила его в траву. И как-то замороженно подалась навстречу к эльфу.
Что-то сухо и резко щелкнуло в утреннем солнечном воздухе. Некая легкая, почти прозрачная дымка окутала принцессу.
Сэр Кай и сэр Герб одновременно отшвырнули в сторону использованные амулеты.
Лития вздрогнула и остановилась. С трудом отведя взгляд от эльфа, он посмотрела на Кая, и болотник прочитал в ее глазах мольбу.
— Я… не хочу… — пролепетала Лития.
— Подумайте, ваше высочество, как рад будет его величество увидеть вас уже через несколько мгновений, — произнес Лилатирий, и в голосе его подрагивало удивление. — Я обещаю, что за эти несколько мгновений с вами ничего не случится. Доверьтесь мне, ваше высочество…
— Ее высочество ясно дала понять, что не желает воспользоваться твоим предложением, — спокойно проговорил Герб.
Оттар снял с перевязи топор и пошире расставил ноги.
— Я говорю не с тобой, рыцарь, — звон голоса эльфа приобрел стальные нотки, — я говорю с ее высочеством.
— А я говорю с тобой, — так же спокойно сказал Герб. — Рядом с мной стоят рыцари Братства Порога: сэр Кай и сэр Оттар. Когда-то они поклялись оберегать принцессу от всех напастей, и никто, кроме ее высочества, не вправе снять с них святое бремя этого Долга.
— Сэр Кай и сэр Оттар будут сопровождать меня в Дарбион, — поспешно подтвердила принцесса. — Я отклоняю ваше предложение, господин… Лилатирий…
Из-под серебряной маски вырвалось короткое шипение — такое тихое, что вряд ли кто из людей Ипакима услышал его.
Но рыцари Братства Порога услышали. Кай положил ладонь на рукоять меча. Герб почти неуловимым движением повернул руку так, что один из висящих на запястье амулетов лег в его ладонь.
— Ваше высочество, — заговорил опять эльф, — ваши слуги отдают себе отчет в своих словах и действиях?
— О да… — тихо сказала Лития. Кажется, она почувствовала: еще немного — и очарование эльфа возобладает над магией амулетов болотников, и она вновь окажется во власти мерцающего нечеловеческого взгляда.
— Все же я повторю свое предложение, ваше высочество…
Принцесса посмотрела на Кая.
— Ее высочество отклоняет твое предложение, — сказал Кай.
Лилатирий ничего не ответил.
Со стороны дороги послышалось конское ржание и лязг железа. Большой конный отряд быстро заполнял пространство лесной опушки. Возглавлявший отряд статный рыцарь, в проеме поднятого забрала которого поблескивала чернота густой бороды, остановил свой взгляд на эльфе (вероятно, он не узнал в стройной девушке, одетой в простую дорожную одежду, принцессу Гаэлона) и спрыгнул с коня. Потом, обернувшись к своим ратникам, взмахнул рукой и опустился на колени перед Лилатирием. Спешиваясь, ратники тоже один за другим преклоняли колени.
Но эльф не смотрел на них.
— Ваше высочество, — сказал он принцессе, — сделать так, как говорю я, будет лучше для вас. Будет лучше для всех, присутствующих здесь.
В голосе его прорезалась такая явственная сила, что коленопреклоненные опустили головы еще ниже, а один из заскорузлых от грязи мужичков громко истерически зарыдал.
Литии показалось, что колесо времени крутанулось назад. Так же, как и когда-то в Дарбионском королевском дворце, рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай опустил забрало, вынул из ножен меч и проговорил: — Она останется.
В тот самый час, когда сэр Бранад со своим отрядом встретился с ее высочеством принцессой Литией, первый королевский министр Гавэн стоял в своих богато убранных покоях у окна и, опустив голову, смотрел сверху вниз на весело шумевший город Дарбион.
Мысли Гавэна были мутны и тревожны.
«Ведь все закончилось, — говорил он себе, — Гаэлону и всем Шести Королевствам ничего более не угрожает. Тогда почему они не вынут у меня из груди то, что вложили туда? Значит, они чего-то еще хотят от меня? Но чего?..»
Эту и многие другие книги мира фантастики и фэнтези вы можете скачать на http://fantasy-worlds.org