Геннадий ПРАШКЕВИЧ
ЗОЛОТОЙ МИЛЛИАРД
И вновь человечество стоит перед символическим камнем: один путь ужасен, а другой — еще хуже.
Дейл БЕЙЛИ
КОНЕЦ СВЕТА, КАКИМ МЫ ЕГО СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЕМ
Существует ли что-нибудь более окончательное, чем светопреставление? Не торопитесь с ответом.
Джон ГРАЙЗИМЕР
ПАР
Жизнь героя полна рутины: он ежедневно ходит на работу в институт, занятый изучением проблем свихнувшегося города.
Пол ДИ ФИЛИППО
ПРОБЛЕМЫ ВЫЖИВАНИЯ
Жалкий изгой, он и мечтать не смел, что судьба ниспошлет ему нечто большее, чем фляжка чистой воды.
Леонид КУДРЯВЦЕВ
ТРЕТИЙ ВАРИАНТ
До конца своих дней рыться в кучах мусора… Неужели дипломированный специалист по межпланетному праву смирится с такой унылой участью?
Хосе Антонно ДЕЛЬ ВАЛЬЕ
ДЕРЬМОВОЕ ДЕЛО
В конце концов, сколько можно попрекать человечество? Что же, мы действительно хуже всех? Думаете, на соседней улице чище?
ВИДЕОДРОМ
Известный режиссер, а по совместительству директор «Мосфильма», рассказывает о своих картинах и о проблемах российской кинофантастики… Впервые в традиционном подведении кассовых итогов года участвует и отечественный кинофильм… Новый эксперимент Роберта Земекиса — на этот раз с компьютерными технологиями… Корейская мультипликация — это аниме или все-таки нет?…
Глеб ЕЛИСЕЕВ
НЕ НАДО ГРЯЗИ!
Как только ни пытались фантасты воздействовать на неразумное человечество — и предупреждали, и запугивали, и взывали к совести… Все напрасно: цивилизация стремительно скатывается в экологический апокалипсис.
ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ
Если верить нашим экспертам, фантасты все-таки смирились с неизбежностью экокатастрофы. Как говорится, поздно пить «Боржоми»…
РЕЦЕНЗИИ
Писатели Страны восходящего солнца, глиняные роботы Терри Пратчетта, а также новые книги Виктора Пелевина, Далии Трускиновской, Александра Зорича, Евгения Филенко и других авторов.
КУРСОР
Поток экранизаций фантастики грозит в скором времени окончательно захлестнуть мировой кинематограф!
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС
Читателей ждут рассказы Юлии Остапенко, Сергея Лукьяненко, Максима Дубровина, Кирилла Бенедиктова. А также история конкурса, получившего название «Рваная грелка» (об этимологии названия мы тоже расскажем).
Сергей ПИТИРИМОВ
ПАМЯТИ ТОРНА БЛЮМЕНФУНКЕЛЯ, ПОПЫТАВШЕГОСЯ ПЕРЕПЛЫТЬ МОРЕ
А ведь еще недавно мы полагали, что российских любителей фантастики не меньше, чем жителей столицы…
ПЕРСОНАЛИИ
Знакомьтесь: невымышленные биографии создателей вымышленных миров.
Между 1347 и 1450 годами нашей эры по Европе свободно разгуливала бубонная чума, уничтожившая общим счетом около 75 миллионов европейцев. Пагубный мор, который окрестили Черной Смертью из-за множественных черных пустул на телах зараженных, был вызван одним из штаммов бактерии, ныне известной нам как Yersinia pestis. Но жители средневековой Европы, лишенные доступа к микроскопам и элементарной информации о факторах распространения болезней, первопричиной этой жуткой гекатомбы, продлившейся целый век, считали исключительно Гнев Господень. Многие из истово верующих пустились в религиозные странствия по континенту, подвергая себя публичным самобичеваниям в надежде порадовать Господа и тем утихомирить Его ужасающую кару. Так эти безумные флагелланты и паломники усердно распространяли заразу.
«Они умирали сотнями, днем и ночью, — поведал нам некий Аньело ди Тура в своих записках. — Я своими руками похоронил собственных пятерых детей… Столько мертвых, что все, кто был еще жив, твердо уверовали: на самом деле наступил конец света».
На сегодняшний день население Европы округленно составляет 729 миллионов человек.
Вечерами Виндхэму нравится выпивать, усевшись на верхней ступеньке крылечка. Вообще-то он любит джин, но Виндхэм не слишком привередлив и в охотку употребит любое спиртное, если оно попадется ему под руку. Несколько последних вечеров он наблюдал, параллельно с основным занятием, за тем, как вокруг него темнеет. Действительно наблюдал, а не просто так сидел, таращась, и пришел к любопытному выводу о несостоятельности одного речевого клише. Ночь отнюдь не
Правда, он все-таки не может поклясться, что уверен в аккуратности своих наблюдений.
Стоит самый разгар солнечного лета, а Виндхэм обычно начинает пить часа в два или три пополудни, поэтому к моменту, когда солнце готово закатиться за горизонт, что случается около девяти вечера, он успевает изрядно набраться, если не до полного бесчувствия, то по крайней мере почти до самых ушей.
Как бы там ни было, но Виндхэму кажется, что ночь, совсем наоборот,
Во всяком случае, такова его текущая теория.
Кстати, Виндхэм проводит время с бутылкой джина не на собственном крылечке, да и джин, говоря формально, тоже не его… но какое это имеет значение? В каком-то смысле (по крайней мере, насколько Виндхэму известно) все на свете теперь принадлежит ему.
Сценарии конца света обыкновенно относятся к одному из двух основных вариантов.
Согласно первому, мир погибает посредством естественной катастрофы, которая либо совершенно беспрецедентна, либо давно уже известна, но принимает глобальный масштаб. Здесь всемирный потоп лидирует с колоссальным отрывом (сам Господь, как нас учили, питает к нему особые чувства), но немало красноречивых адвокатов сражаются за честь пандемии. Новое суперскоростное оледенение также пользуется заметной популярностью, равно как и различные виды экологических катастроф.
Во втором варианте некие безответственные персонажи сами обрушивают на наши головы техногенные факторы. Как правило, это сумасшедшие ученые и коррумпированные бюрократы, а в качестве типичного сюжетного хода фигурирует массированный взаимообмен МБР (межконтинентальные баллистические ракеты, если кто не знает), но в современной геополитической обстановке грубый термоядерный сценарий выглядит слегка устаревшим.
Не стесняйтесь экспериментировать. Порубим исходную массу на кусочки, добавим щепотку соли, перца, наскоро перемешаем — и вуаля! Можно подавать под оригинальным соусом.
Вирус гриппа — как злокозненный продукт генных инженеров — кто-нибудь желает? Катастрофическое таяние полярных шапок Земли… эй, кому?
В тот день, когда мир рухнул, Виндхэм поначалу даже не понял, что это и есть настоящий конец света. Каждый рабочий день начинался для Виндхэма чем-то вроде персонального светопреставления, и дело было вовсе в не каком-то химическом дисбалансе его организма, а в шестнадцатилетней работе на компанию СПС. Специальная Почтовая Служба занималась пересылкой и доставкой на дом заказанных по почте товаров, и он трудился там сперва обычным грузчиком, потом был допущен на сортировку и под конец дослужился до желанной должности старшего экспедитора: красивая коричневая униформа и служебные привилегии. К тому времени Виндхэм уже владел небольшим пакетом акций СПС и в целом стал получать весьма недурные деньги. Даже очень хорошие денежки, честно говоря, и кроме того, он любил свою экспедиторскую работу.
И все-таки начало каждого рабочего дня было для него персональным катаклизмом. А вы попробуйте ежедневно вставать в четыре утра, и мы посмотрим, как вы почувствуете себя уже через месяц.
Утро для Виндхэма начиналось так. Ровно в 4 часа 00 минут раздавался резкий звонок старомодного большого будильника, который он пунктуально заводил по вечерам (Виндхэм не мог переносить звуки радио, не опорожнив первую кружку кофе). Просыпался он мгновенно, чтобы сразу же прихлопнуть звонок, не желая будить сладко спящую жену, которую звали Энн. Потом принимал душ в туалетной комнате для гостей (опять же, не желая беспокоить жену), заливал в термос кофе из кофеварки и, стоя над кухонной мойкой, наспех съедал что-то застывшее в холодильнике (кусок вчерашней пиццы или гамбургер в ошметках жира), чего ему, очевидно, вообще не следовало бы есть. К концу его трапезы часы показывали 4.20 или, на худой конец, 4.25, если он немного замешкался.
А затем Виндхэм совершал нечто парадоксальное.
Возвращался в спальню и будил свою жену, невзирая на то, что все двадцать или двадцать пять минут всячески старался никоим образом ее не потревожить. Он говорил ей всегда то же самое:
— Доброго тебе дня, дорогая.
Его жена, как и сам Виндхэм, делала всегда одно и го же. Прятала в подушку сонное лицо и с улыбкой бормотала нечто вроде неразборчивого «ум-м-мгу». И это обычно бывало настолько милое, домашнее, любящее и нежное «ум-м-мгу», что ради него стоило выползать из постели в четыре часа каждое проклятущее утро.
Виндхэм узнал о Всемирном торговом центре (это был пока еще не конец света, но тогда ему подумалось именно так) от одной из своих клиенток. В тот день он доставил ей заказ.
Эту женщину — ее звали Моника — он знал хорошо, она была его постоянной клиенткой, помешанной на распродажах со скидкой через телесеть «Магазин на диване». Крупная, ширококостная женщина, о которых люди обычно говорят: «Знаете, у нее такой дружелюбный характер» или «У нее очень милое лицо». Моника и впрямь была дружелюбной особой, по крайней мере, так всегда казалось Виндхэму, поэтому он искренне огорчился, когда она отворила ему дверь вся в слезах.
— С вами что-то случилось? — озабоченно спросил он.
Моника молча помотала головой, не находя нужных слов, и жестом пригласила его войти. Что он и сделал, нарушив при этом разом около пятидесяти строжайших запретов компании. В доме пахло жареными сосисками, цветочным освежителем воздуха, и повсюду лезло в глаза барахло, приобретенное в «Магазине на диване» (повсюду — означает буквально везде).
Но Виндхэм ничего такого не заметил.
Он окаменел на месте, и глаза его прилипли к телеэкрану, где большой красивый авиалайнер замедленно таранил Всемирный торговый центр. Виндхэм просмотрел эту сценку, жуткую в своей невероятности, уже три или четыре раза, зафиксированную под разными углами зрения, прежде чем обнаружил в нижнем правом углу картинки назойливо маячащий логотип МНД.
В тот момент его и посетила мысль о конце света. Он представить себе не мог, чтобы менеджмент процветающего канала вдруг решился нарушить тщательно спрограммированное расписание своих коммерческих передач ради чего-нибудь куда менее окончательного, чем светопреставление.
Террористы, которые направили авиалайнеры с пассажирами на Всемирный торговый центр, на Пентагон и в неподатливую землю ничем не примечательного раньше поля в Пенсильвании, очень сильно радовались, как нам объясняют, что мигом попадут в свой роскошный мусульманский рай.
Всего их было девятнадцать.
И у каждого из них, словно у нормального человека, было свое имя.
Жена Виндхэма Энн была страстной любительницей чтения. Она читала даже в их супружеской постели. Прежде чем заснуть, Энн непременно отмечала то место, где пришлось остановиться, любимой закладкой, которую Виндхэм однажды презентовал ей на день рождения. Это была полоска плотного глянцевого картона с узкой шелковой ленточкой. На картонке отпечатали миленькую многоцветную картинку с радугой, протянувшейся широкой дугой над горным хребтом с острыми заснеженными вершинами. УЛЫБАЙСЯ, — гласила эта закладка. — НАШ ГОСПОДЬ ЛЮБИТ ТЕБЯ.
Виндхэм был небольшим любителем чтения, но если бы он вдруг заглянул в книжку своей жены в тот день, когда настал конец света, то обнаружил бы уже на самых первых страницах немало для себя интересного. В ее начальной главе наш Господь в некий определенный момент возносит всех истинных христиан живыми на небеса. В их число, естественно, включены и те истинные христиане, которые как раз перед вознесением вели автомобили, или поезда, или самолеты и так далее, словом, главным побочным результатом Божественной акции стало несметное количество потерянных жизней (об ущербе, нанесенном при этом частной собственности, как-то даже неловко говорить). А прочти Виндхэм всю книжку еще до этого, он припомнил бы специфическую наклейку, которую изредка замечал на бамперах легковушек из высокой кабины своего служебного грузовичка.
ВНИМАНИЕ!!! — гласила наклейка на бампере. — В СЛУЧАЕ ПРИСТУПА ЭТА МАШИНА ПОТЕРЯЕТ УПРАВЛЕНИЕ!!![1]
Каждый раз, когда Виндхэму попадалась на глаза эта идиотская наклейка, перед его мысленным взором начинали мелькать картинки массовых автокатастроф, падающих с неба авиалайнеров и тяжелых стратегических бомбардировщиков, вскрытых и забытых на операционном столе пациентов и так далее. Словом, весь сценарий той книжки, которую не успела дочитать его жена, ну почти что весь.
Виндхэм, как добрый христианин, ходил в церковь каждое воскресенье, но не мог не размышлять о миллионах других людей, которые
Мы уже знаем, что когда миру пришел конец, Виндхэм не сразу догадался о случившемся. Его будильник зазвонил как обычно, и он совершил свою обычную утреннюю процедуру. Душ в туалетной для гостей, горячий кофе в термос, торопливый завтрак над мойкой (на сей раз шоколадный пончик, который уже немного зачерствел). Потом он, как всегда, вернулся в спальню, чтобы попрощаться с женой.
— Доброго тебе дня, дорогая, — сказал он, аккуратно тронув ее за плечо. Не настолько сильно, чтобы разбудить окончательно, но вполне достаточно, чтобы Энн в полусне зашевелилась. За шестнадцать лет исполнения этого ритуала (за вычетом федеральных праздников и оплаченного двухнедельного отпуска каждым летом) Виндхэм во всех тонкостях отработал и отшлифовал свою технику.
Поэтому он был не просто удивлен, когда его жена не уткнулась лицом в подушку, сонно улыбаясь. Виндхэм был по-настоящему шокирован: она даже не сказала ему свое знаменитое «ум-м-мгу»! Ни тебе обычного, теплого и ласкового «ум-м-мгу», ни другого, более редкого «ум-м-мгу», означающего, что его жена, похоже, простудилась и неважно себя чувствует.
Никакого «ум-м-мгу» вообще!
Кондиционер в спальне отработал очередной цикл и отключился, и тогда Виндхэм впервые уловил этот странный полузнакомый запах. Не запах даже — скорее, слабый органический душок. То ли как от подкисающего молока, то ли как от немытых ног, вспотевших в тесной обуви.
Он стоял столбом в темной спальне, и в душе его созревало очень нехорошее чувство. Совсем не то нехорошее гипнотическое чувство, с каким остолбеневший Виндхэм наблюдал в гостиной Моники, как два лайнера поочередно, раз за разом, неудержимо врезаются во Всемирный торговый центр. То чувство было очень сильным, но назвать его сугубо персональным было нельзя, ну разве что совсем чуть-чуть, поскольку один из его отдаленных кузенов, четвероюродный или бог весть какой воды, зарабатывал себе на жизнь в одной из этих башен. (Этого кузена звали Крисом, и Виндхэму ежегодно приходилось освежать себе память с помощью адресной книги, чтобы вовремя послать дальнему родственнику по почте традиционную открытку, поздравляющую с днем его персонального ангела.)
Нынешнее нехорошее, то есть ужасно дурное чувство, зародившееся у Виндхэма, когда он не услышал от жены сладкого утреннего «ум-м-мгу», было не только чрезвычайно интенсивным, но также в самой высшей степени персональным.
Он протянул руку и осторожно прикоснулся к ее лицу. Это было все равно что дотронуться до женщины, очень искусно изготовленной из воска, но совершенно безжизненной и холодной. В этот самый миг — именно тогда! — Виндхэм наконец догадался, что случилось настоящее светопреставление.
Все, что произошло потом, это лишь детали, не более.
Помимо полоумных ученых и жадных бюрократов, погрязших в коррупции, в историях о конце света фигурируют другие типичные персонажи, которых нетрудно отнести к одной из трех основных разновидностей.
Первая представляет собой ярого индивидуалиста. Думаю, вы хорошо знаете этот типаж: самодостаточные, натренированные одиночки, борцы со всякими жупелами и предрассудками, они умеют обращаться с любым оружием и профессионально принимают роды. Как правило, к концу истории эти крепкие типы уже самодовольно шагают по пути Возрождения Западной Цивилизации, хотя они обычно бывают достаточно умны, чтобы заодно не возрождать Старые Дурные Традиции.
Вторая разновидность — постапокалиптический бандит. Эти типы имеют тенденцию сбиваться в крупные банды и противостоять крутым мужикам, защищающим собственную семью и прибившихся друзей. Если вы предпочитаете кинематографические воплощения историй о конце света, то постапокалиптических бандитов очень легко распознать по их склонности к тяжелым металлическим аксессуарам, вызывающе раскрашенным транспортным средствам и сногсшибальным прическам в стиле панк.
К третьей разновидности относится также довольно-таки распространенный типаж, хотя и не настолько, как первые два. Это критически мыслящая личность, уставшая от мира. Подобно Виндхэму, такие персонажи слишком много пьют. В отличие от Виндхэма, они перманентно страдают от сплина. Виндхэм, конечно, тоже страдает, но готов поклясться, что причиной его страданий может быть что угодно, но только не сплин.
Если перейти к деталям, то Виндхэм сделал все, что обычно делают люди, обнаружив, что любимый ими человек скоропостижно и загадочно скончался. Прежде всего он поднял телефонную трубку и набрал 9-1-1. Однако с линией, похоже, что-то было не так, поскольку на другом ее конце никто не снял трубку даже после дюжины его терпеливых попыток. Виндхэм глубоко вдохнул, шумно выдохнул, пошел на кухню и попробовал дозвониться с другого аппарата, но с тем же успехом. То есть совсем без него.
Причина этого, разумеется, состояла в том, что все операторы, которым по долгу службы полагалось принимать вызовы, поступившие на многоканальный коммутатор 9-1-1, были уже мертвы. Словно бы их всех вмиг смыла в море колоссальная приливная волна, как случилось с тремя тысячами пакистанцев во время кошмарного шторма 1960 года. (Конечно, на самом деле с людьми, которые не смогли откликнуться на звонки Виндхэма, ничего подобного не произошло, просто в один момент они были еще живые, а в другой уже мертвые. Точно так же умерла и его жена.)
Виндхэм наконец сдался, бросил телефонную трубку и помчался назад в спальню, где предпринял героическую, но весьма неуклюжую попытку оживить жену посредством техники дыхания «рот в рот». Примерно через пятнадцать минут он окончательно обессилел и вынужден был признать свое поражение.
Тогда он поспешил в комнату дочери (ее звали Эллен, ей было двенадцать), которая, как обычно, спала на спине с чуть-чуть приоткрытым ртом. Виндхэм затормошил ее, чтобы разбудить, рассказать, что произошло нечто ужасное, но… Нечто ужасное случилось и с его дочерью. То же самое, та же кошмарная вещь.
Тогда Виндхэм впал в панику и выбежал из дома.
Первый красноватый намек на утренний свет уже начал проступать над горизонтом. На просторной лужайке перед домом соседей бесшумно работала автоматическая система полива, и когда Виндхэм совершил по этой ухоженной лужайке свой спринтерский рывок, пучки водяных брызг торопливо прошлись по его лицу, словно холодные мокрые ладони. Затем, весь дрожа от озноба, он обнаружил себя на соседском крыльце перед дверью и отчаянно замолотил в эту дверь обоими кулаками.
Он стучал и кричал. Стучал и кричал.
Хриплые, нечленораздельные вопли.
Через какое-то время, продолжительность которого ускользнула от сознания Виндхэма, на него вдруг снизошло ледяное, ужасающее спокойствие. Ни единого звука, ни в соседних домах, ни на улице. Только слабый шелест ирригационных форсунок, которые продолжали исправно выбрасывать арками водяную пыль, мерцающую в свете уличного фонаря.
И тут Виндхэма посетило видение.
Никогда еще в жизни он не был так близок к тому, что обычно, за неимением научного термина, называют ясновидением. Он увидел, сам не понимая как, сразу весь пригород со всеми его улицами, разбегающимися в разные стороны от географической точки, где пребывает лично он, Виндхэм. И сразу все дома на тех улицах, стоящие в глубоком молчании, и все спальни в тех домах с молчаливым легионом спящих, уютно устроившихся среди своих простыней и подушек, и он услышал, что в этих спальнях царит мертвая тишина.
Потому что никто из спящих никогда уже не проснется.
Виндхэм сглотнул застрявший в горле комок.
А потом сделал то, о чем еще двадцать минут назад не мог и помыслить. Выудил запасной ключ из укромного тайничка между нижними кирпичами и сам себя пригласил в чужой дом.
Лишь только дверь приотворилась, мимо него с капризным мявом проскользнула соседская кошка. Виндхэм автоматически наклонился, протягивая руки, чтобы сграбастать животное и вернуть домой, и вдруг опять ощутил тот загадочный запах. Слабая, но очень неприятная органическая вонь. Нет, это не испорченное молоко. И не застарелый запах пота. Кое-что похуже: измаранные пеленки или засорившийся унитаз.
Виндхэм забыл про кошку и резко выпрямился.
— Герми?… — громко позвал он. — Робин?…
Никакого ответа.
В холле на тумбочке обнаружился мобильник, и Виндхэм сразу набрал 9-1-1. Долго слушал длинные гудки, а потом безразлично уронил телефон на пол, не озаботившись выключить. Затем он начал методичный обход дома, включая в каждой комнате свет. У двери в спальню хозяев Виндхэм заколебался. Этот запах… Здесь он был гораздо сильнее, и ошибиться уже было нельзя. Смешанное зловоние мочи и фекалий — так бывает всегда, если все мышцы тела внезапно резко расслабляются. Когда Виндхэм снова позвал, то есть почти прошептал: «Герми? Робин?» — то уже не ожидал ответа.
Потом он отворил дверь и включил свет. Робин и Герми были неподвижными формами под одеялом. Подойдя поближе, Виндхэм молча уставился на них, и в мозгу его лихорадочно замелькал пестрый калейдоскоп картинок. Робин и Герми на общественной вечеринке жарят мясо на гриле, Робин и Герми танцуют, Робин и Герми обихаживают свой огород. Они были настоящие волшебники по части помидоров, эти Герми и Робин. Энн просто обожала их крепенькие помидорчики…
Должно быть, тут его мозги, не выдержав перегрузки, на время отключились, поскольку уже через секунду, как Виндхэму показалось, он стоял в гостиной перед шикарным широкоэкранным телевизором. Он включил его и прошелся пультом по всем программам, но не нашел ничего. Абсолютно ничего. Только семьдесят пять каналов чистейшего электронного снега.
Сколько Виндхэм помнил себя, любой потенциальный конец света всегда назойливо показывали по телевизору. Тот факт, что ни одна из крупных или мелких телекомпаний не вещает ни на каком из этих семидесяти пяти каналов, выглядел весомым аргументом в пользу окончательного светопреставления.
Считается, что только благодаря телевизионщикам мы ныне имеем возможность без всяких хлопот сопереживать уникальному человеческому опыту. Мы могли бы много интересного узнать о столь же уникальном опыте от жителей Помпей, если бы те всем скопом не погибли в 79 году до нашей эры, когда до изобретения бытового телевизора оставалось еще без малого две тысячи лет.
В тот день, когда Везувий прорвало и пылающие языки лавы ринулись по склону, обращенному к древнеримским Помпеям, со скоростью около четырех миль в минуту, все шестнадцать тысяч горожан в итоге попросту испарились. И все-таки благодаря странной геологической причуде некоторым из них удалось уцелеть в виде полых раковин в окаменевшем слое вулканического пепла. Руки этих людей простерты в тщетной мольбе к богам о милосердии, лица искажены предсмертным ужасом.
Сегодня мы можем навестить их за умеренную плату.
Вот один из моих самых любимых сценариев конца света.
Плотоядные самоходные растения.
Виндхэм сел в свой автомобиль и поехал в город. В надежде найти что-нибудь утешительное. Что-то вроде функционирующего телефона, или функционирующего телевизора, или даже обычного прохожего, готового помочь. Вместо этого он нашел много других нефункционирующих телефонов и телевизоров. И, конечно, очень много нефункционирующих людей, просто целую кучу, хотя найти их оказалось не так уж легко, как можно было предположить. Люди вовсе не валялись на улицах и не сидели в разбитых вследствие массовых ДТП автомобилях, а вот в Европе наверняка так оно и есть, подумалось Виндхэму. На европейцев глобальная катастрофа (что бы ее ни вызвало) должна была свалиться приблизительно в самый разгар утренних часов пик.
В американском полушарии, где в тот роковой момент почти все население пребывало дома в постели, возникли, напротив, крайне благоприятные условия для дорожного движения в виде почти абсолютно пустых дорог и шоссе.
Так что Виндхэм быстро доехал до своей работы. Чисто автоматически. К тому времени он, должно быть, пребывал в глубоком шоке и успел притерпеться к вездесущему запаху, поэтому трупы ночной смены не произвели на Виндхэма какого-то особого впечатления (там были и мужчины, и женщины, многих он знал уже шестнадцать лет). Новое потрясение он испытал лишь при виде сортировочной площадки, заваленной всякими коробками и пакетами, внезапно осознав, что эту груду посылок уже никто никому никогда не доставит. Эта мысль шарахнула его, как обухом по голове.
Сверившись с накладными, Виндхэм самостоятельно загрузил свой автомобильчик и выехал на маршрут. Он и сам не смог бы сказать, зачем он это делает. Возможно, потому, что как-то брал напрокат кино про одного постапокалиптического бродягу, который вырядился в униформу работника Почтовой службы США и добился Возрождения Западной Цивилизации (за вычетом, конечно, Старых Дурных Традиций) исключительно добросовестным и героическим исполнением долга простого почтальона. Но это было в кино, а что касается Виндхэма, то тщетность его собственных усилий почти сразу стала ему очевидна.
Виндхэм сдался окончательно, когда обнаружил, что даже Моника (Леди Шоппинг-на-Диване, как он мысленно ее окрестил) больше не участвует в бизнесе, связанном с получением посылок. Он нашел ее на кухне, где Моника лежала на полу ничком, сжимая в откинутой руке расколовшуюся кофейную кружку. Смерть ничего ей не оставила — ни дружелюбного характера, ни милого лица, — но Виндхэм никак не мог оторвать от Моники глаз. От нее густо распространялся тот же ужасающий запах, а он все стоял и смотрел, стоял и смотрел.
Наконец он вынудил себя отвести взгляд и направился в гостиную Моники, где впервые увидел по телевизору, как вместе с башнями Всемирного торгового центра гибнут почти три тысячи человек. Виндхэм сам распечатал ее посылку, рассудив, что не нарушит этим правил СПС. В конце концов, здесь тоже самая настоящая постапокалиптическая зона.
В коробке, бережно обернутая тремя слоями пузырчатой упаковочной пленки, покоилась фарфоровая статуэтка Элвиса Пресли полуметровой высоты.
Элвис Пресли, знаменитый Король рок-н-рола, скоропостижно скончался 16 августа 1977 года. В трагический момент своей смерти Король заседал в туалете. При вскрытии в его желудке обнаружился впечатляющий коктейль медикаментов, прописанных Элвису личным врачом в форме таблеток или пилюль, в том числе кодеин, эфедрин, метаквалон и разнообразные барбитураты. Прозекторы также нашли в его венах следы валиума, димедрола и других интересных веществ.
Виндхэм сидел в грузовичке на обочине дороги рядом с домом Леди Шоппинг и упрямо тешил себя иллюзией, что конец света в действительности лишь локальный феномен. Он сидел и терпеливо ждал избавителей. То ли нарастающего воя полицейских сирен, то ли тарахтенья армейских геликоптеров — чего угодно. В конце концов стало темнеть, и Виндхэм уснул, прижимая к груди фарфоровую статуэтку Элвиса. Он проснулся на рассвете, весь задеревеневший от неловкого положения тела, и увидел только бродячего пса, предприимчиво обнюхивающего подступы к дому.
Было очевидно, что избавителей ждать не стоит.
Виндхэм вышел из кабины, отогнал подальше пса и бережно поставил на тротуар статуэтку Короля Элвиса. А потом развернул грузовичок и поехал прочь из города.
На шоссе он периодически останавливался, чтобы всякий раз заново убедиться в том, что он уже знал, когда коснулся лица мертвой жены. Что конец света вокруг него, а он посреди конца света. Везде было одно и то же: нефункционирующие телефоны и телевизоры, нефункци-онирующие люди. За рулем Виндхэм уже успел переловить чертову прорву нефункционирующих радиостанций.
Наверняка вам, как и Виндхэму, крайне любопытно узнать, что за напасть поразила весь окружающий его мир. Возможно, вы даже размышляете, отчего это сам Виндхэм не умер.
Типичные истории о конце света обычно уделяют много внимания подобным вещам, но мне придется вас разочаровать. Любопытство Виндхэма никогда не будет удовлетворено. Как и ваше, к несчастью.
Чего только ни бывает… Все случается.
Это же конец света, а не что-нибудь.
Динозавры тоже никогда не узнали, по какой такой причине они полностью вымерли.
Большинство современных ученых согласны с гипотезой, что судьбу динозавров решил астероид девяти миль в поперечнике, плюхнувшийся на нашу многострадальную планету в южной части Юкатанского полуострова. Это событие спровоцировало гигантские цунами, ураганные ветры, глобальные лесные пожары и яростный всплеск вулканической активности. Кратер от столкновения все еще на месте (ширина около 120 миль, глубина более мили), а вот динозавров давно уже нет. Как нет и 75 процентов других видов, которые были современниками динозавров и вымерли за компанию с ними 65 миллионов лет назад. Некоторые при первоначальном катаклизме, другие от последующих кислотных дождей, третьи не пережили многолетней суровой зимы, вызванной пылевыми тучами в атмосфере, затмившими солнце.
Таково было самое драматическое вымирание в длинной серии аналогичных событий, которые случались на Земле с интервалами приблизительно в 30 миллионов лет. Некоторые ученые увязывают такие интервалы с периодическим вращением Солнечной системы в плоскости нашей Галактики, которое способствует на определенном этапе выбрасыванию из Облака Оорта, расположенного за Плутоном, множества новых комет, дружно устремляющихся к Земле. Это предположение именуется Гипотезой Шивы, в честь свирепого бога-разрушителя индусского пантеона.
Жителям Лиссабона, вероятно, тоже пришла в голову мысль о боге-разрушителе, когда 1 ноября 1775 года у них разразилось землетрясение, каковому впоследствии присвоили 8,5 балла по шкале Рихтера. Свыше двенадцати тысяч домов были полностью разрушены, а колоссальный пожар полыхал еще шесть суток.
В тот день лишились жизни 60 с лишним тысяч человек.
Это примечательное событие вдохновило Вольтера, и тогда он сочинил «Кандида», где Панглосс уверяет почтенную публику, что мы проживаем в самом лучшем из всех возможных миров.
Виндхэм мог бы спокойно заправить топливный бак. Почти у каждого съезда с шоссе ему попадались бензоколонки, и они-то, по всей видимости, прекрасно функционировали, но Виндхэм не озаботился убедиться в этом.
Когда бензин окончательно иссяк, он вырулил на обочину, спрыгнул с подножки кабины и пустился в путь через пустынные поля. Когда начало смеркаться (в то время Виндхэм еще не интересовался процессом наступления ночи), он нашел себе приют в первом же доме, попавшемся ему на глаза.
Это оказалось совсем неплохое местечко. Двухэтажная крепкая постройка из кирпича, расположенная в достаточном удалении от проселочной дороги, по которой Виндхэм прошагал последнюю пару часов. Дом стоял на пригорке, во дворе перед ним росло несколько больших раскидистых деревьев, а за домом была просторная лужайка, которая полого спускалась к опушке леса. Этот лес был всем лесам лес; каждый из нас, должно быть, видел такой в кино, но мало кому довелось в реальной жизни. Старые могучие лесные исполины гордо высились меж широких лесных авеню, щедро устланных прошлогодней листвой.
Жене Виндхэма Энн этот загородный уголок наверняка бы безумно понравился. Поэтому он ощутил некоторое сожаление, когда выяснилось, что придется разбить окно камнем, чтобы попасть в дом. Тем не менее все-таки настал конец света, и Виндхэму было крайне необходимо где-то удобно и спокойно поспать, и что еще прикажете делать живому человеку в подобной ситуации?
Он вовсе не планировал оставаться в этом доме, но когда Виндхэм пробудился ранним утром, то не смог придумать, куда бы ему пойти. В спальне на втором этаже он нашел двух старых нефункционирующих людей и постарался сделать для них то, что не сумел сделать для своей жены и дочери. В гараже отыскалась лопата, и Виндхэм принялся рыть могилу в углу двора. Через час или около того свежие волдыри на его ладонях начали лопаться, а вялая мускулатура решительно запротестовала. За последние несколько лет бицепсы и трицепсы Виндхэма занимались лишь тем, что привычно крутили баранку.
Он немного передохнул, а потом вынес стариков из дома и погрузил в машину, которую нашел в их гараже. Микроавтобус «вольво» голубовато-серого цвета с пробегом 37.312 миль в окошке спидометра. Проехав по проселку мили полторы или две, Виндхэм остановился. Он уложил престарелую пару в красивой буковой роще, бок о бок. Следовало еще сказать над ними несколько слов, подходящих к случаю, его жена Энн непременно захотела бы этого, но Виндхэм не мог придумать решительно ничего путного. Так что в конце концов он сдался, как уже привык, и пошел назад к машине.
Вернувшись в дом, Виндхэм помылся в ванне и смешал себе джин с содовой, которые обнаружил в специальном шкафчике на кухне. Прежде, то есть до конца света, он совсем не увлекался спиртным, но теперь не видел никаких причин, почему бы не попробовать. Эксперимент увенчался таким блестящим успехом, что вскоре он взял за правило проводить вечера на крыльце с бутылкой джина и содовой, параллельно наблюдая за небесами. Однажды, когда совсем стемнело, ему почудилось, что очень высоко в небе пролетел самолет, помигивая бортовыми огнями. Но позже, когда Виндхэм протрезвел, он пришел к разумному выводу, что это всего-навсего спутник, исправно продолжающий посылать свою телеметрию уже бесполезным приемным станциям и обезлюдевшим командным пунктам.
Через день или два после этого вырубилось электричество, а еще через несколько дней у Виндхэма кончилась выпивка. Тогда он сел в микроавтобус и отправился на поиски ближайшего города.
Персонажи классических историй о конце света используют автомобили двух типов. Измученные личности с критическим складом ума носятся на спортивных моделях повышенной мощности и чаще всего гоняют их вдоль австралийского побережья, иначе зачем тогда жить? Все остальные ездят на подержанных серийных автомобилях производства США. После первой Войны в Заливе (23 тысячи погибших, в основном иракские новобранцы, убитые умными американскими бомбами) стали быстро набирать популярность милитаризированные средства передвижения.
Но Виндхэму для его скромных целей вполне хватило старенького «вольво». Никто не пытался его пристрелить, его не преследовала стая одичавших собак. Город нашелся через четверть часа езды по проселку, и там не обнаружилось никаких следов массовых грабежей. Покойники равнодушны к мирским благам, это одна из аксиом конца света.
Он проехал мимо магазина туристических и спортивных товаров, не озаботившись разжиться там оружием и набором инструментов для выживания. Он проехал мимо вереницы брошеных автомобилей, даже не подумав о том, чтобы скачать из них бензин. Впервые Виндхэм затормозил перед винной лавкой и деловито высадил ее витрину камнем. Он затарился там солидными картонными упаковками с джином, водкой и виски. Потом Виндхэм остановился у бакалеи, где обнаружил несвежие тела ночной смены среди тележек с товарами, не доехавшими до полок. Прикрывая рот и нос платком, он заполнил пустую тележку содовой и тониками всех наличествующих сортов. И прихватил немного консервированной еды для текущих нужд, не чувствуя побуждения создавать запасы. Бутилированную экологически чистую питьевую воду Виндхэм проигнорировал.
В книжной секции он поискал и нашел сборник рецептов для бармена.
Некоторые истории о конце света показывают нам двоих выживших после апокалипсиса. Одного мужчину и одну женщину, и эта пара берет на себя ответственность за Новое Заселение Земли. Что является, понятно, неотъемлемой частью глобальной задачи по Возрождению Западной Цивилизации, освобожденной от Старых Дурных Традиций. Имена героев авторы искусно скрывают вплоть до самого конца истории, где мужчина оказывается, конечно, Адамом, а женщина, естественно, Евой.
На самом деле почти все истории о конце света, по сути своей, повествование о новых Адаме и Еве. Должно быть, именно потому они пользуются большой популярностью у читателей. Признаться, я сам в особо неудачные периоды моей сексуальной жизни (увы, они случались с более удручающей периодичностью, чем я готов публично признать) частенько находил постапокалиптические фантазии про Адама и Еву странно утешительными.
В нашей истории тоже появляется женщина.
Но не возлагайте на это слишком больших надежд.
Виндхэм прожил в кирпичном доме уже две недели. Теперь он ночует в хозяйской спальне на втором этаже и спит глубоким, спокойным сном, но, возможно, это благотворное воздействие джина. Иногда он просыпается несколько дезориентированным, удивляясь: куда подевалась его жена и как он сам попал в это странное место? А иногда он пробуждается с таким чувством, будто это всегда была его спальня, а все остальное ему попросту приснилось.
И вот однажды Виндхэм просыпается очень рано, еще до восхода солнца, с ощущением, что внизу определенно кто-то есть. Он не ощущает страха, только любопытство. И не сожалеет, что не затормозил у спорттоваров, чтобы вооружиться по крайней мере пистолетом. Виндхэм отродясь не стрелял из пистолета и вообще из любого огнестрельного оружия. Если бы он вдруг умудрился пристрелить кого-нибудь, пусть это даже будет постапокалиптический панк с развивающимися задатками каннибала, его бы самого наверняка хватил удар.
Он спускается по лестнице, не пытаясь замаскировать свое присутствие, и видит в гостиной женщину. Она по-своему весьма недурна, эта женщина, неяркая худощавая блондинка, и молода — лет двадцати пяти или тридцати от силы. Вид у нее грязноватый, и пахнет она не лучше, но Виндхэм и сам в последнее время не слишком щепетилен по части гигиены. Кто он такой, чтобы судить ее?
— Я искала, где бы поспать, — говорит ему женщина.
— Наверху есть свободная спальня, — отвечает Виндхэм.
Завтракают они вместе. На самом деле уже за полдень, но Виндхэм нынче взял себе в привычку почивать допоздна. Упаковка сладких бисквитов для женщины, миска сухого корнфлекса для Виндхэма.
Они обмениваются впечатлениями, но мы не станем входить в подробности. Это Конец Света, и женщине известно о том, почему так случилось, ничуть не больше Виндхэма, или вас, или любого другого. Вообще-то говорит в основном она. Виндхэм даже в свои лучшие времена никогда не был краснобаем.
Он не просит ее остаться, но и не просит ее уйти.
Он отмалчивается, и так проходит весь день.
Иногда секс может привести к концу целый мир.
Фактически, если вы позволите мне еще раз сослаться на Адама и Еву, секс и смерть тесно связаны друг с другом от начала веков. Ева, невзирая на все предупреждения, отведала плод с Древа Познания Добра и Зла, ощутив себя в результате нагой, сексуальным существом то есть. Тогда она уговаривает Адама тоже откусить кусочек, дабы приобщить его к новой революционной концепции.
Бог, разумеется, наказал Адама и Еву, вышвырнув их из Рая и допустив смерть в наш злосчастный мир. Таков наш самый первый апокалипсис, где eros и thanatos сплелись в аккуратный головоломный узел, и это все Евина вина.
Неудивительно, что феминистки не любят вспоминать эту историю, поскольку, если подумать, она выставляет в довольно неприглядном свете женскую сексуальность.
Одна из моих любимых историй о конце света рассказывает про астронавтов, угодивших в темпоральную ловушку, а когда они выбрались оттуда, то оказалось, что все мужчины на Земле давно уже вымерли, но зато женщины процветают. Женщинам больше не нужны самцы для размножения, и они сумели построить прекрасно функционирующее глобальное общество, лучшее, чем любое из наших сумбурных при участии двух полов.
И что же, астронавты оценили разумное устройство жизни на Земле? Как бы не так.
Ведь они мужчины, а значит, одержимы жаждой сексуального доминирования, закодированной в их генах, если можно так выразиться, поэтому до попытки превратить сей земной Эдем в очередной из падших миров слишком много времени не проходит. И все это замешано на сексе, грубом, неистовом мужском сексе; собственно говоря, это насилие, которое ни имеет ни малейшего отношения к любви.
Что представляет мужскую сексуальность в довольно-таки отталкивающем аспекте, если подумать.
Виндхэм выходит посидеть на крылечке примерно в три пополудни. У него есть джин, у него есть тоник, а что еще требуется для времяпрепровождения? Он не знает, чем занимается женщина, и ему это не интересно.
Виндхэм проводит уже много времени в своей излюбленной манере, прежде чем она решает присоединиться к нему. Он не умеет определить точно, который час, но воздух уже приобретает водянистый оттенок, предшествующий сумеркам. Темнота начинает собираться в лужицы под деревьями, сверчки один за другим разражаются стрекотанием, и кругом царит такой мир и покой, что Виндхэм ненадолго почти забывает о конце света.
Дверь за его спиной скрипнула, и женщина появилась на крыльце. Виндхэм сразу заметил: она что-то сделала с собой, хотя не может сказать, что именно. Женская магия, думает он, его жена тоже делала это. Энн всегда прекрасно выглядела, на его взгляд, но иногда она выглядела просто сногсшибательно. Чуть пудры, помады, румян. Ну, вы знаете.
И он оценил ее усилия. Кроме шуток, он был даже польщен. Она привлекательная женщина и неглупая к тому же.
Правда состоит в том, что такие вещи Виндхэма больше не волнуют.
Она сидит рядом с ним и все время говорит. И хотя она говорит это другими словами, но речь идет о Новом Заселении Земли и Возрождении Западной Цивилизации. И она постоянно упирает на Долг. В подобные времена людям просто положено говорить о Долге, но на самом деле женщина имеет в виду секс, а в действительности под этим словом скрывается одиночество. Виндхэм очень хорошо ее понимает и даже способен испытывать определенное сочувствие. В конце концов женщина прижимается к нему, но он почти труп, если говорить о том, что ниже пояса.
— С тобой что-то не так? — удивленно спрашивает она.
Виндхэм не знает, что ей ответить. Он хотел бы сказать, что вся ее чепуха не имеет никакого отношения к концу света, но не может подыскать подходящие слова.
Жена Виндхэма Энн всегда держала на своей тумбочке еще одну книгу, которую читала на ночь только по воскресеньям. В последнее воскресенье перед концом света она читала историю про Иова.
Вы знаете эту историю? Или нет?
Вкратце говоря, Бог и Сатана заключили пари, пожелав узнать, сколько дерьма выхлебает самый верный из рабов Божиих, прежде чем отречется от своей веры. Этого раба Божия звали Иов. Спорщики ударили по рукам, и Бог начинает скармливать Иову дерьмо. Забирает его богатство, забирает скот, забирает здоровье, лишает друзей и так далее. И наконец (что особо впечатлило Виндхэма) Бог забирает у Иова жену и детей.
Уточняю: в последнем случае глагол «забирать» синонимичен глаголу «прикончить».
Вы следите за моей мыслью? Прежде между Явой и Суматрой существовал вулканический остров, но 27 августа 1883 года вулкан Кракатау взорвался. Тучи пепла взлетели в стратосферу, акустический удар был слышен на расстоянии в три тысячи миль. Волна цунами достигла 120 футов в высоту. Представьте, как она обрушилась на хлипкие деревушки вдоль побережий Явы и Суматры. В тот день лишились жизни 30 тысяч человек. И у каждого было имя, хотя история не сохранила их для нас.
Но жену и детей Иова лишили жизни намеренно. Их имена были вычеркнуты из священной истории.
А что же сам Иов? Он продолжает разгребать дерьмо. Он не отрекается от своего Господа и свято хранит веру. За это Бог щедро вознаграждает его: возвращает богатство и скот, посылает друзей, восстанавливает здоровье. Господь возмещает Иову даже жену и детей.
Выбор слов очень важен в историях о конце света. Обратите внимание, я говорю «возмещает», а не «возрождает».
Это совсем другая жена. Другие дети.
А как же первая жена Иова со своими детьми? Их нет. Они мертвы. Больше не функционируют. Навечно стерты с лица Земли, как и все динозавры, и 12 миллионов евреев, сожженных в печах нацистами, и 500 тысяч погибших во время резни в Руанде, и 1,7 миллиона расстрелянных в Камбодже, и так далее, и так далее, и так далее.
Всеблагий Господь наш — большой шутник, однако.
Вот что на самом деле непосредственно относится к концу света, хочет сказать Виндхэм. А все остальное просто детали.
Женщина начинает тихонько плакать, судорожно всхлипывая (вы не хотите узнать, как ее зовут? Она ведь тоже заслуживает имени, не правда ли?). Тогда Виндхэм молча поднимается и идет на кухню. Там темно, но он хорошо знает, где взять стакан. Вернувшись на крыльцо, он смешивает еще один джин с тоником. Это все, что Виндхэм способен сделать для женщины. Потом он садится на свое место и протягивает ей стакан.
— На, возьми, — говорит он. — Выпей это. Помогает.
Перевела с английского Людмила ЩЁКОТОВА
© Dale Bailey. The End of the World as We Know It. 2004.
Публикуется с разрешения журнала «Fantasy amp; Science Fiction» (США).
Этот мой роман начался в то время, когда проходившие как раз под нами старые трубы наконец не выдержали. Любовь среди взрывов. Городские улицы одна за другой вспучивались, разверзались, куски асфальта и цемента выворачивались наружу чудовищными цветочными лепестками. Из кровоточащих ран вырывались белые вспышки. Пар. Подобные случаи катастрофы были и раньше. Но не в таких масштабах. Инспекционные команды не могли справиться с извержениями. Достижения инженерной мысли девятнадцатого столетия поразили нас в двадцать первом. Позолоченный век поднимался из могилы, чтобы взлететь на воздух прямо у нас на глазах. Ну кто в такое время способен отчаянно влюбиться?
Если вы находитесь на почтительном расстоянии и смотрите в нужном направлении, то способны увидеть, как по всему кварталу крышки выскакивают из люков, словно пробки из бутылок. Черные диски взмывают в воздух, переворачиваясь, словно гигантские монеты. Однажды я оказался в пятистах футах от места взрыва на Верхнем Ист-Сай-де и видел, как подброшенная паром крышка взлетела и упала на детскую коляску. Затянутая в униформу няня продолжала держаться за ручки, но двести фунтов уличного железа смяли коляску, припечатав к земле с надежностью метко поставленного почтового штампа.
Я архивариус всей этой чертовщины. Мой наниматель — Институт Урбанистического Упадка — ищет пример, поставленный в исторический контекст содержательный пример, который мог бы послужить объяснением взрывов.
А мне кажется, что мы очутились в области безусловного и дикого просчета в проекте. Поймите, я высказываю это предположение исключительно на свой страх и риск. Просто это бытовой апокалипсис, крошки, и жизнь полна сюрпризов.
Так называемый Упадок настолько противоречив, что не поддается никаким правилам. Взять хотя бы мои зубы. У меня выпала пломба. Как раз в тот момент, когда я, представьте себе, ел йогурт! Но сам зуб почему-то не болит. Иду в клинику. Дантист заглядывает мне в рот и говорит:
— Да не нужна вам никакая пломба! Дупло заросло. Идеально здоровый зуб.
Объяснить случившееся он не может. Я тоже не могу. Однако у меня во рту появился некий объект для исследований, если, конечно, найдется спонсор, готовый их финансировать.
А растения! Тоже весьма противоречивая история. Фермеры Калифорнии сообщают, что урожай на полях растет наоборот. Поля покрыты бледными, чахлыми корнями, тянущимися к небу, а внизу, в перегное, прячутся бобы, дыни, брокколи, пшеница. Нет, все в порядке, урожай обильный, ни малейших признаков гниения, только вот перевернут с ног на голову. Газетные снимки белых волокон под солнцем отпугивают потребителей. Выглядит все это как акры и акры нервных окончаний, решивших немного позагорать. Больше никто не желает есть овощи. Мы послали туда специалистов, хотя это не входит в наши функции. Мы занимаемся упадком города, и поэтому я исследую паровые гейзеры.
Я работаю в опоре моста Джорджа Вашингтона. Институт Урбанистического Упадка получил это место в свое полное владение после последних выборов. Мы возвели шесть этажей вокруг массивной серой крепости, там, где закреплены стальные кабели моста. Это не слишком модный или богемный район: в окружении остатков заброшенного парка на самом нижнем уровне моста ютятся бездомные. Зато наше пристанище можно считать довольно надежным, а если понтон взорвется, мы сумеем продержаться, пока нас не снимут. С воздуха, разумеется.
Все это так, если смотреть на жизнь мрачно. Но иногда даже Нью-Йорк может быть прекрасным. Например, когда удается увидеть алебастровый блеск города. А порой даже удается влюбиться.
Я ехал по Магистрали ФДР[2] на ежегодный техосмотр машины. Институт Урбанистического Упадка, ИУУ, проводит обследование Отдела транспортных средств. Наш директор озаботился выживанием ОТС. Благодаря последним катаклизмам ОТС процветает. Теперь полиция с утра до вечера задерживает машины с просроченными или фальшивыми талонами техосмотра. Эвакуаторы шныряют по мостовым, как океанские хищники, которые никогда не спят.
— Если взорвется все, — твердит директор, — придется тащить наши машины через пепел и обломки, чтобы пройти техосмотр, ведь если мы не сделаем этого, нам конец.
И, возможно, он прав, наш директор. Как всегда. Я знаю, что он имеет в виду. Я трясусь над своей машиной. И хочу, чтобы поездка обошлась без аварий. Поэтому я выехал ранним осенним утром в гараж, рекомендованный одним из наших охранников. Еще одно заведение еще под одним мостом. В бункере под Уильямсбергом.
Утро выдалось туманным, но примерно на полпути первые стрелы солнечных лучей поразили город. Жара быстро растопила туман и облака, только в небе остались вихревые течения и завитки, подобные ряби на речной воде. Проходивший через испарения свет отливал золотом и серебром. Солнце играло во всех окнах зданий, выходивших на восток. Я мурлыкал песню.
Механика звали Молтано. Его гараж был сущей пещерой на границе с хаосом. Постоянное рычание проезжавшего по мосту транспорта придавало некую объемность сгрудившимся внутри теням. Прямо у большой двери начинался коридор, от которого отходили выложенные кирпичом клетушки. Я видел тупые носы грузовиков и автофургонов, выглядывавшие из темноты. Вероятно, их пригнали на ремонт или просто на дневную стоянку.
Из-за угла, напевая, вышел Молтано, на ходу зачерпывая ложкой мороженое из коробки. Я объяснил, откуда узнал о нем. Он кивнул и велел мне въехать на подъемник. Пообещал заняться моей машиной сразу после того, как посмотрит уже поднятый над ямой седан.
— По соображениям безопасности вам лучше подождать здесь.
Он ткнул пластиковой ложкой куда-то за мою спину, где помещалось нечто вроде загона, отгороженного медными стойками и бархатными лентами, очевидно, выброшенными каким-то музеем за ненадобностью. В загоне уже стояла женщина в длинном сером шерстяном пальто с форменными светло-голубыми эполетами. Я сразу ее узнал.
— Вы няня! — выпалил я.
Она вспыхнула, опустила глаза, потом смущенно взглянула на меня. Светлые волосы, ресницы цвета облетевшего клена. Ее замешательство было настолько сильным, что я поспешил рассказать, как увидел ее в тот день, когда взрыв пара свалил на ее коляску тяжелую крышку люка.
— Я вас не помню, — покачала она головой.
— Ну конечно же.
— Там было столько… — теперь я различил легкий акцент, — людей, пытавшихся помочь.
Только не я. Я даже близко не подошел. Помчался к телефону-автомату передавать информацию в институт.
— Вы были среди них? — спросила она.
— Ну… — замялся я, и она приняла мою нерешительность за скромность.
— Спасибо вам.
— Машина готова, — сообщил Молтано женщине. Она вручила ему конверт и забралась в седан. Мотор заурчал, и автомобиль уже сдвинулся с места, прежде чем я успел прохрипеть:
— Подождите!
Но она уже подняла стекла, как сделал бы всякий водитель на улицах нижнего уровня.
— Не нужно осмотра! — заорал я Молтано, который занес руку над кнопкой подъемника. Кое-как я вскарабкался наверх, прыгнул в машину и резко сдал назад, прямо в три фута пустого пространства. Машина тяжело рухнула вниз, смяв и надорвав собственный глушитель. Со скоростью сто восемьдесят я вылетел на бетонированную площадку перед гаражом и помчался во весь опор в том направлении, где скрылась женщина. Три квартала я висел у нее на хвосте, но потом увяз в пробке: на улице снимали кино. Женщина успела прошмыгнуть до того, как полиция остановила движение, пропуская массовку и небольшую карнавальную колонну, проходившую под камерой, свисавшей с крана над перекрестком. Водители повылезали из машин. Я стоял на крыше своей и смотрел поверх красочных, развевавшихся, украшенных перьями костюмов на улицу, куда свернула женщина.
Потом кое-как выполз из пробки и задним ходом по встречной полосе добрался до следующего, свободного перекрестка. Изуродованный глушитель издавал предательское, преступное, режущее уши тарахтение, отдававшееся эхом от фасадов зданий и магазинов. Я свернул на боковую улочку, но ровно через квартал едва не вмазался в заграждение. Ремонт прорванной паром канализации. Ну разумеется.
Лавируя между скаковыми препятствиями в виде наспех сколоченных козел и временных канализационных труб, я предусмотрительно помахивал из окна своим удостоверением, но увидел в зеркальце заднего обзора, как один из патрульных потянулся к рации.
У самой баррикады пришлось резко свернуть направо, и тут я застрял среди тракторов с прицепами, на трассе для грузового транспорта недалеко от центральной части города. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы догнать женщину: я засел без движения в туннеле с ограниченным въездом, из которого удалось выбраться только через полчаса.
Волны разочарования захлестывали меня. Кстати, придется что-то делать с выхлопной трубой.
Я объехал Округ Цветных и остановился у магазина автозапчастей, спросить, чем можно залатать глушитель. Дождался, пока радиатор остынет, нашел в канаве смятую картонную коробку, расстелил под машиной и полез латать поврежденные места холодной сваркой.
Десять минут спустя, выбираясь из-под машины, я заметил, как за угол сворачивает наш директор — во главе процессии, состоявшей из служащих института, заправил фонда и полицейского эскорта. Быстроте, с которой я юркнул под машину, позавидовал бы уж.
Они прошагали мимо, глядя в витрину цветочного магазина, позволяя себе расслабиться, поскольку благополучно миновали зону этнической опасности. Замыкали шествие коп и молодой парень в фартуке с нагрудником и галстуке-бабочке. Я узнал его. Стерлинг, аспирант и интерн института на ближайший семестр.
Я высунул голову и громко прошипел его имя. У Стерлинга отвалилась челюсть. Но ненадолго. Он тут же стал теребить меня, желая узнать, что я здесь делаю. Я наплел что-то насчет выброса пара.
— Вроде бы я не видел никаких щитов, — удивился он.
— Я провожу подготовительную работу.
— А зачем для этого лежать под транспортным средством?
Я поведал ему о глушителе, затем ткнул пальцем в дружно шагавшую по тротуару компанию.
— Какова цель экспедиции? Пикник в складчину?
— Как? Ты не знаешь?!
Стерлинг, по-видимому, уже оттачивал привычную институтскую манеру злорадствовать, излагая неизвестные факты неосведомленным.
Коп, уже отошедший на несколько ярдов, откашлялся, давая Стерлингу понять, что его место рядом. Стерлинг знаком сообщил, что сейчас будет, и наклонился ко мне.
— Вспышки магического реализма. Похоже, объективный коррелят возродился к жизни в этом квартале, — оживленно пояснил он, словно пытаясь обосновать заявку на собственные исследования. В сообщениях жильцов идет речь о бабочках, о какой-то старухе, вознесшейся на небеса. Обстановка такая, словно транскультурное окружение, скученность, теневая экономика, наркотики, рекомбинантные религии достигли здесь критической массы. Теперь мы получаем доклады от служащих, словно оригинальные тексты южно-американской литературы. Подобного рода данные позволят нам ускорить исследования этих нелепых урожаев на овощеводческих хозяйствах Центральной Долины.
Я провел языком по зубам.
— Ты самолично наблюдал какие-либо феномены?
— Не-а. Только потолковал со свидетелями, и все. Правда, видел мешки для мусора, набитые оболочками коконов. Довольно убедительно. Возможно, именно это окажется доводом, который позволит нам получить грант. Тебе следовало бы пойти с нами. Собственно говоря, предполагалось, что ты присоединишься. Тебя искали по всей конторе, но нигде не могли найти. Предупреждаю, директору это не понравилось…
— Тебе лучше поспешить, — перебил я, — а то не догонишь. Слушай, сделай мне одолжение. Не говори, что видел меня…
— Без проблем, — отмахнулся он, хлопнув по капоту машины для пущего эффекта, но, заметив за лобовым стеклом старый талон, добавил: — Э, парень, да тебе давно нужно сгонять эту штуку на осмотр.
Итак, я ее потерял.
Поставив машину в институтский гараж, я с головой ушел в работу. Следующие две недели я почти ничего не делал, кроме как спал в офисе, ел из автоматов, изучал извержения пара и захлебывался в данных. Ничего не поделаешь: следовало отыграть несколько очков на табло счета нашего директора. Опасно, весьма опасно пропускать общий сбор с участием «руки дающей».
К счастью, мои последние исследования помогли получить кое-какие дополнительные средства от министерства обороны, и наш директор, похоже, сменил гнев на милость. Он официально вынес мне благодарность, и с подобающей случаю сухостью заметил, что, по его мнению, мой недавний доклад об опасности транспортных средств для бригад ремонтников, занятых починкой повреждений, причиненных паром, скорее всего, удался именно благодаря моим ревностным изысканиям в день их знаменательного похода за финансированием. И хотя это путешествие я, к его огромному прискорбию, пропустил, в свете моих достижений прошлое может быть предано забвению.
Чудненько. Но даже в суматохе моего информационного безумия и демонстрации лихорадочной работы я не забыл ту женщину. Мои неотвязно жужжащие мысли о встрече и разлуке идеально гармонировали с нудным рокотом производственной паники.
И тут, в один прекрасный день, в дверях моего офиса возникла фигура, с руками, поднятыми в жесте футбольного судьи. Стерлинг, упражняющийся в некоей офисной семиотике, вошел в мою клетушку. За его спиной сквозь стекло толщиной в фут виднелся мост, где на верхнем уровне мчались машины, а на нижнем — трепетали на ледяном ветру ненадежные брезентовые пристанища бездомных, и дым от костров поднимался в воздух.
— Победа! — объявил Стерлинг. — Ты выиграл. Мы вступили в Эру Убийцы с Четырьмя Именами, и ты оказался прав.
Я не отреагировал. Снаружи кто-то бросился с нижнего уровня моста. Такое бывает. Кувырок отчаявшегося безумца. Полет в Родное Пристанище. Наш Отдел по увеличению количества самоубийств может зарегистрировать очередной случай, не покидая офиса.
Стерлинга озадачило мое молчание. Ему как интерну была поручена скорбная задача обработки данных насильственных смертей.
— Я занимаюсь всеми убийствами, — как-то пояснил он. — Само-, отце-, брато-, сестро-, дето- и женоубийствами. Правда, чураюсь царе-и пророко-. Какими убийствами интересуешься ты?
Однажды после нескольких кружек пива я объяснил паре аспирантов что мы — как нация — перерастем наших Ли Харви Освальдов, наших Джеймсов Эрлов Реев, наших Марков Дэвидов Чапменов и в конце концов воспитаем убийц с большим количеством имен. Стерлинг превратил это высказывание во что-то вроде соревнования.
— Это свершилось, — продолжал он. — И произошло это в твоем округе. Выводи изображение на экран, о, сахиб!
Я вывел. Выигрышный билет оказался стрельбой в школьном дворе на Восточных Шестидесятых, случившейся три часа назад. Четверо убитых. Четырнадцать раненых. Третьеклассники или моложе. Без видимого мотива. Убийца приберег последнюю пулю для себя.
— Хрестоматийный случай, если не считать имени, — продолжал Стерлинг. — Бывший корабельный кок девятнадцати лет. Арман Гарсиа-Гарсиа Булгаков.
— Боюсь, чисто формально — это три имени. Даже два: забыл про дефис?
— Мы предвидели это, — покачал головой Стерлинг. — Фамилия, имя — это из одного ряда. А дефис не считается. Четыре имени.
— А приз?
— Пивная вечеринка в твою честь на крыше Центра Мировой Торговли.
— Собираешься на место преступления?
— Ни-и-и-и за что. Пока трупы не уберут. Парень разрядил пистолет «Майк-Майк» девятого калибра и обрез в гимнастический снаряд «джунгли». Кроме того, у него был гранатомет, который, к счастью, дал осечку. Он ранил в живот еще и мима, оказавшегося на баскетбольной площадке. Мим выступал там в рамках программы «Артисты в школах». Показывал на перемене отрывки из своего спектакля. Теперь совершенно неясно, каким образом инцидент повлияет на финансирование искусства.
Я выключил терминал.
— Пожалуй, съезжу вместо тебя. Мне нужно прогуляться.
В школе осталось мало чего, если не считать ауры. Пожарные сворачивали шланги, которыми мыли игровую площадку. Последняя машина «скорой» уехала более двух часов назад. Пресса получила требуемый материал, отсняла необходимое количество пленки и удалилась. Выживших учеников распустили по домам.
Я сделал пару полароидных снимков для Стерлинга и долго смотрел на мокрый макадам[3]. Пока еще никто не проник в сетчатые ворота, чтобы поиграть в баскетбол, полазать по снарядам или срезать угол до следующего квартала, так что площадка оставалась вне повседневной суеты, выделяясь гулкой пустотой разграбленной гробницы. Кроме меня еще несколько человек прильнули к сетке и смотрели.
Ужас и место, где он поселился, оправдывали некоторую рассеянность, поэтому, уходя, я был так ошеломлен, что едва хватало сил передвигать ноги. Наконец я немного пришел в себя, поднял глаза и в квартале от того места увидел униформу, светлые волосы и новую детскую коляску. Я рванул с места.
Догнал ее, поздоровался и представился.
— Знаете, я в тот день гнался за вами. От самого гаража.
— Неужели? — удивилась она, останавливаясь и протягивая руку. — Меня зовут Нори.
Злобный ветер набросился на нас с востока. Она потуже стянула пальто, неловко толкая коляску одной рукой. Я заметил, что коляска была пуста.
— Замерзли? — спросил я. — Мы могли бы куда-нибудь пойти. Разрешите угостить вас кофе?
Она не ответила и продолжала шагать. Но все же улыбнулась.
— Как насчет этого местечка? — Я показал на противоположную сторону улицы. — У них есть крытый портик.
Мы нашли столик под фикусом, расстегнули пальто и блаженно вздохнули, когда тепло наконец дотянулось до нас. Я принялся выкладывать подробности сегодняшней стрельбы и немедленно об этом пожалел. Она отвела глаза. Я скоренько переключился на автомобильные темы и стал жаловаться, до чего трудно последнее время пройти техосмотр и в какой фарс превратился мой, после того как я порвал глушитель, покидая гараж. Я не хотел показывать отчаяния последних двух недель, поэтому принялся пространно описывать свою работу. Однако вовремя спохватился, прервав словесное извержение, и попытался взять себя в руки. Спросил ее, как идут дела после взрыва. Признался, что думал о ней.
— Наверное, это было ужасно, — добавил я.
— Что же, типичный пример Урбанистического Упадка, — вздохнула она и, машинально качнув коляску, скосила взгляд куда-то в сторону. Я подался вперед и почти прошептал:
— Ведь в той коляске был не ваш ребенок, верно?
Она растерянно уставилась на меня и коротко, сожалеюще рассмеялась.
— Мой ребенок? О, нет, там не было никакого ребенка!
— Пустая коляска?
— В этом весь смысл, — бросила она, и резкость тона не смогла смягчить бледное сияние ее глаз.
Она объяснила, что бродит по городу, как и многие не имеющие рекомендаций дипломированные няни. Такие, как она, объезжают улицы с пустыми колясками и ходунками — тотемными орудиями их гильдии — в надежде найти временную работу.
— Ну, словно таксисты, — добавила она.
Я рассказал, что пока холост, живу один и поэтому не знаком с тонкостями ухода за детьми.
— Значит, у вас нет постоянной работы, — заметил я, зная, что это весьма рискованный статус в нашем городе.
— Была. В семье атташе, но когда ООН перебралась в другой город, моя работа тоже улетучилась. Так что я гуляю по улицам.
— Но у вас есть машина.
— Правительственная. Ее перевезли сюда, когда я приехала из Швеции. Первое, чего я лишусь, если дела не пойдут лучше. За автомобилем последуют водительские права и допуск в гостиницу. Как вы выражаетесь, упадок обслуживания.
— Мне жаль это слышать, — посочувствовал я.
— Ничего не поделаешь…
Мы долго наблюдали, как пара мойщиков окон ползет вверх по стеклу крытого портика над вершинами комнатных ив, и постепенно все оконные переплеты светлеют и становятся чище.
Наконец она засобиралась. Я вдруг сообразил, что пялюсь на нее, ощущая при этом спокойствие, какого не испытывал все последние недели. Она тоже смотрела на меня, и глаза ее наполнялись… нет, разумеется, не слезами, а чем-то совсем другим, вроде света, а может, и легкостью. Я вышел вместе с ней.
Мы брели, сами не зная куда, и неожиданно снова оказались рядом со школьным двором. Нори сказала, что проходила здесь минут за пять до массового убийства.
— Все было таким обычным, — добавила она.
Она успела отойти на несколько кварталов, когда это случилось, и услыхала обо всем от прохожих под раздирающий уши вой сирен. Потрясенные люди, спешившие убежать от места происшествия, таращились на нее. Очевидно, в те минуты пустая коляска казалась им чересчур зловещим совпадением.
Мы перешли улицу. На площадке так никто и не появился. Мы встали у ворот. Ветер дул нам в спину. Сетчатая ограда и школьная стена образовали настоящую аэродинамическую трубу. Я положил руку на коляску и подтолкнул ее вперед. Нори задохнулась от неожиданности. Пальцы судорожно вцепились в ручку коляски. Другая рука крепко сжала мою ладонь.
Мы медленно пересекли опустевший макадам по диагонали, шагая к дальнему выходу и толкая перед собой пустую коляску. К этому времени убийство, вероятно, стало главной темой всех новостей. Но здесь, рядом с нами, съежилось, почти забылось. Мы словно оказались по другую сторону.
Безмолвные свидетели льнули к ограде. Наблюдали.
У любви имеется одно странное свойство: она бесповоротно губит иронию. Признаюсь, именно мне пришла в голову зловредная идея состязания со Стерлингом, но когда подготовка к вечеринке уже была на мази, у меня пропала охота туда идти. Стерлинг предвкушал возлияние, поскольку исследования магического реализма все-таки были профинансированы, а ему поручили часть работы.
Я, однако, вежливо уклонился от участия в общем веселье и мужественно проигнорировал изумленные взгляды Стерлинга и остальных, поскольку планировал провести вечер с Нори. Нужно было что-то решать.
Мою машину пустили под пресс из-за просроченного талона на техосмотр. Я так и не вернулся к Молтано в полагающийся трехнедельный срок, и он выдал меня полиции. Сообразил, что заработает больше доносом, чем левым техосмотром. Наш охранник видел, как эвакуатор выводил машину из офисного гаража у моста. Насколько я знаю, охранник тоже был в деле.
Итак, я нуждался в машине. Правда, у Нори была своя, но, скорее всего, ненадолго. Она так и не нашла работы. Посольство, иммиграционная служба и Отдел транспортных средств скоро заинтересуются ее персоной. Я хотел, чтобы она переехала ко мне. Я жил в Челси. В пятикомнатной квартире, принадлежащей Фонду Форда. Ничего лучшего ей все равно не найти.
Ранним вечером мы с Нори сидели в моем офисе. Она заехала за мной, как делала почти весь последний месяц. Коллеги давно разошлись по домам или на вечеринку.
Я сделал ей предложение. Понимаю, это было так внезапно. Но наша эпоха не терпит промедления. Времена ускорения, ничего не попишешь.
Нори крепко прижала к груди скрещенные руки. Совсем как тогда, защищаясь от ветра на пустой школьной площадке. В тот день, когда мы встретились и разговорились.
Прислонившись к письменному столу, она ненадолго задумалась, прежде чем спросить, считаю ли я, что у нас есть будущее. Подлинное будущее, а не только договор о крыше над головой и транспортных средствах.
Я знаю, что наши шансы были, мягко говоря, шаткими. Но ведь все-таки были, а я — тот человек, у которого сам собой исцелился гнилой зуб.
— Считаю, — упрямо сказал я.
— Почему?
Просто допрос какой-то! Она не хочет знать, какое именно будущее. Интересуется, почему именно это будущее у нас есть.
— Потому что я здесь. И ты тоже. Потому что именно это я и понял, когда впервые тебя увидел. Потому что мир теперь кажется мне иным.
— Каким именно?
— В этом мире есть и я. Наконец-то.
— Ты?
— Мы.
И мы долго стояли, обняв друг друга.
Сумерки ползут вверх по реке. Освещение становится ярче. Я замечаю, что движение транспорта на верхнем уровне замерло, особенно у съездов с моста. Пробка. Терминалы ввода данных в офисе изменяют тембр жужжания: поступает новая информация о событиях в городе. Поверх плеча Нори я вижу на своем экране взрывы вокруг сетки. Теперь мы знаем, к чему шли. Я и эта женщина тянемся друг к другу.
Думаю, нам выпала редкостная удача. Мы отмеченные судьбой, защищенные собственной любовью счастливчики. Но мир все же проникает в трещины нашего панциря из-за того, что мы делаем здесь и сейчас. Все поражения начинаются с первого шага.
— Да, — говорит Нори, и я отвечаю тем же. Мы опускаемся на ковер, где под ворсом проходят кабели терминала. Сбрасываем одежду и берем друг друга, входим друг в друга, заранее зная, что результат будет бессистемным, хаотическим. Отрицающим все нормы.
За окнами на мосту обнаженная фигура бросается с нижнего уровня. Появившиеся у поручней лица, исчерпав любопытство, быстро исчезают среди мрака и балочных ферм. Взрываются гейзеры пара. Брезентовые навесы на мосту хлопают и раскачиваются. Лохмотья и дымки костров — знамена бездомных. Ветер, резкий, ничем не пахнущий, потому что дует с севера, где обитают богачи, поет гимн городу.
Это бессмысленно, думаю я. Должно быть, этот город был создан именно здесь, чтобы распасться. Мы — его проект и одновременно просчет проекта. Голые бросаются с моста. Пар поднимается к небу. И это, говорю я вам, будет означать любовь для нас и риск без конца.
Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА
© John Griesemer. Steam. 1993. Публикуется с разрешения автора.
Запахи, словно пары вонючего супа, клубятся вокруг офиса Иммиграционной службы. Пот отчаявшихся мужчин и женщин, гниющие отбросы, усеявшие запруженную улицу, пряный запах одеколона вокруг одного из охранников у внешней двери. Смесь крепкая, почти удушающая для любого, кто родился за пределами Джункса, но Камень к ней привык. Из подобных запахов состоит единственная атмосфера, которую он когда-либо знал, это его родная среда: близких знакомых не презирают.
Соперничая с вонью, наплывает шум: грубые голоса ссоры, скулящие голоса мольбы. «Не пихайся, придурок ты этакий!», «Если поделишься, я с тобой, детка, по-доброму обойдусь». У дверей «иммиграционки» искусственный голос зачитывает список вакансий на сегодняшний день, бесконечно крутит один и тот же цикл дрянных вариантов.
— …тестировать новые аэрозольные противопехотные токсины; «4М» заключает контракт на омоложение по методам Цитрин для выживших. «Макдоллел Дуглас» ищет высокоорбитных вакуумщиков. Обязательно согласие на импринтинг памяти…
Никто за этими работами не бежит. Ни один голос не молит охранников впустить. Только те, кто навлек на себя невозможные долги, за кем охотятся внутри самого Джункса, хватаются за задания по десятой категории — подачки «иммиграционки». Камень точно знает, что ему таких предложений не надо. Как и все остальные, он торчит возле Иммиграционной службы просто потому, что она центр притяжения, место сбора, столь же важное, как водопой на Серенгети, где маскируются под бизнес подленькие предложения «по рукам» и крутые сделки перекупки в зоне свободного предпринимательства Южного Бронкса, иначе говоря — в Джунглях Бронкса, или же просто в Джунксе.
Жар плавит шумную толпу, делая ее раздражительнее обычного — опасная ситуация. От сверхнастороженности у Камня пересыхает в глотке. Потянувшись за висящей на бедре кодированной на его прикосновение пластиковой фляжкой, он берет ее и льет в горло затхлую воду. Пусть и затхлая, но безопасная, думает он, упиваясь этим тайным знанием. Подарок судьбы, что он вообще наткнулся на чуть подтекающую трубу в том месте, где окружающий Джункс забор пересекает реку. Чистую воду он учуял, как собака, издалека и, проведя ладонями по прохладной трубе, обнаружил трещинку. Теперь он накрепко запомнил все многочисленные ориентиры, по которым ее можно найти.
Шаркая в толпе голыми мозолистыми ступнями (поразительно, сколько информации можно получить через них, а что, как не информация, сохраняет душу в теле?), Камень выискивает крупицы сведений, которые помогут ему выжить еще один день в Джунксе. Выживание — его главная, его единственная забота. Если после того, что он вынес, у него и осталась крупица гордости, то он гордится тем, что еще жив. Нахальный голос утверждает:
— Я запустил темпоралку, чувак, на том и драке конец. Через полминуты все трое — трупы.
Слушатель восхищенно присвистывает. Воображение рисует Камню, что он находит ворованную темпоралку и продает ее за невероятную сумму, которую потом тратит на сухое, безопасное место, чтобы поспать и набить вечно пустое брюхо. Чертовски маловероятно, но можно ведь человеку помечтать.
От мысли о еде у него сводит желудок. Он кладет правую руку на шершавый, покрытый коростой грязи кусок ткани, прикрывающей его диафрагму. Палец пронзает боль (загноившийся порез). Камень предполагает, что это инфекция. Но пока не завоняет, наверняка не узнаешь.
Медленное продвижение сквозь тела и голоса приводит его почти к входу в «иммиграционку». Он ощущает пустое пространство между толпой и охранниками, полукруг уважения и страха. Уважение порождено статусом охранников (имеют работу!), страх — их оружием.
Однажды некто — сосланный преступник с толикой образования — описал Камню это оружие. Длинные, увесистые трубки с выступом посередине, где находятся колебательные магниты. Пластмассовый приклад. Оружие испускает пучки электронов, движущихся с почти околосветовой скоростью. Если по тебе пройдется серп луча, кинетическая энергия разнесет тебя, как молоток — ядро ореха. Если серп промахнется, сдохнешь через несколько часов от лучевой болезни, поскольку каждому выстрелу сопутствует гамма-излучение.
Из этого объяснения — а Камень помнит его дословно — он понял только описание ужасной смерти. Вполне достаточно.
Камень на мгновение останавливается. Знакомый голос: торговка крысами Мэри тайком договаривается о перепродаже одежды от благотворительных организаций. Прикинув, Камень догадывается, где она стоит. Она понижает голос. Слов теперь Камень разобрать не может, а ведь их неплохо бы послушать. Он бочком пробирается вперед, хотя и боится оказаться в ловушке тел…
Мертвая тишина. Никто не говорит и не двигается. Камень чувствует волну воздуха: кто-то появился в дверном проеме.
— Вы, — голос женский, равнодушный. — Молодой человек без обуви в… — голос медлит в поисках определения тому, что скрывается под грязью, — в красном комбинезоне. Подойдите сюда, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить.
Камень не знает, о нем ли (при чем тут красный?) идет речь, пока не ощущает давления множества взглядов. Тут же поворачивается на пятке, делает обманное движение… — слишком поздно. Его хватают десятки жадных когтистых лап. Он вырывается. Заплесневелая ткань рвется, но руки цепляются заново — в кожу. Он кусается, брыкается, машет кулаками. Тщетно. Во время борьбы он не издает ни звука. Наконец его, еще брыкающегося, тащат вперед, тащат за невидимую линию, отделяющую этот мир от другого столь же непреложно, как неподатливый забор между Джунксом и остальными двадцатью двумя ЗСП.
Его окружает облако коричного запаха, охранник подносит к основанию его шеи что-то холодное и металлическое. Все клеточки его мозга словно разом вспыхивают, потом наступает тьма…
Трое выдают свое местоположение очнувшемуся Камню колебаниями воздуха, а еще своими запахами, своими голосами — и неуловимым тончайшим ингредиентом, который он называет «ощущением жизни».
У него за спиной массивный мужчина, который дышит через рот, — без сомнения из-за застарелой вони самого Камня. Скорее всего, охранник.
Слева от него человек поменьше — женщина? — от которого пахнет цветами. (Камень однажды нюхал цветок.) Перед ним, за столом, сидящий мужчина.
Камень не чувствует никакой боли — разве что совершенно растерян. Он понятия не имеет, зачем его скрутили и выкрали, и хочет только вернуться к привычным опасностям Джункса.
Но он уже понял, что этого ему не позволят.
Говорит женщина, голос у нее слаще всех звуков, которые когда-либо слышал Камень.
— Этот человек задаст вам несколько вопросов. Когда вы на них ответите, у меня тоже будет один. Согласны?
Камень кивает: выбора все равно нет.
— Имя и фамилия? — спрашивает иммиграционный чиновник.
— Камень.
— И все?
— Никак больше меня не звали.
Невыносимая раскаленно-белая боль: эти ублюдки выжгли глаза маленькому беспризорнику, пойманному, когда он подсматривал, как они расчленяют труп. Но он не плакал, о нет, он всегда каменно молчал, а потому — Камень.
— Место рождения?
— Эта свалка, Джункс. Где же еще?
— Родители?
— Что это такое?
— Возраст? Пожатье плечами.
— Позже это можно выяснить сканированием клеток. Полагаю, у нас достаточно информации, чтобы выдать вам карту. Не двигайтесь.
Камень чувствует, как по его лицу шарит луч тепла, а через несколько секунд у стола раздается ворчание.
— Это ваше свидетельство о гражданстве и доступ к системе. Не потеряйте его.
Камень протягивает руку на голос и получает пластиковый прямоугольник. Он собирается сунуть его в карман, обнаруживает, что оба оторваны в потасовке, и продолжает неловко держать его в руке, точно это брусок золота, который вот-вот отнимут.
— А теперь мой вопрос, — голос женщины — точно отдаленное воспоминание, которое Камень хранит о любви. — Хотите получить работу?
Вот тут в голове Камня начинают выть сирены. Тревога! Работа, о которой они даже не могут объявить публично? Наверное, дело настолько скверно, что не укладывается в обычную шкалу разрядов.
— Спасибо, нет, миз. Моя жизнь стоит недорого, но другой у меня нет. — Он поворачивается, чтобы уйти.
— Я не могу посвятить вас в детали, пока вы не согласитесь, однако мы сию минуту можем зарегистрировать контракт, который убедит вас, что это работа первой категории.
Камень останавливается. Какая злая шутка… А вдруг правда?
— Контракт?
— Будьте любезны, — приказывает чиновнику женщина.
Писк утомленной клавиши, и механический голос произносит текст контракта. Для Камня, непривычного к длинным словам, все это звучит довольно прямолинейно, без экивоков и всяких там ловушек. Работа первой категории на неопределенный период времени, каждая из сторон имеет право разорвать контракт, описание обязанностей пойдет отдельным приложением.
Камень несколько секунд медлит. В голове у него проносятся воспоминания обо всех полных ужаса ночах и полных боли днях в Джунксе, а за ними — жаркая волна удовольствия: он выжил. Вопреки голосу разума он испытывает краткое сожаление, что ему уже, видимо, не потребуется тайный городской источник, так ловко обнаруженный…
— Полагаю, для заключения контракта вам нужно вот это, — говорит он, протягивая свою только что обретенную карту.
— Пожалуй, да, — со смешком соглашается женщина.
Бесшумная, герметизированная машина движется по запруженным улицам. Несмотря на отсутствие шума, шофер комментирует уличное движение, и останавливаются они достаточно часто, чтобы возникло ощущение деловито бурлящего города.
— Где мы сейчас? — в десятый раз спрашивает Камень. Он не просто жаждет информации, ему нравится слушать голос женщины. Голос у нее, думает он, как весенний дождь, когда сам ты подыскал себе укрытие, и тебе ничего не грозит.
— ЗСП Мэдисон-парк, едем на другой конец города.
Камень признательно кивает. С тем же успехом она могла бы сказать: «На орбите, направляемся к Луне» — перед его мысленным взором все равно плавают какие-то расплывчатые пятна и обрывки картинок.
Прежде чем его отпустить, Иммиграционная служба кое-что для него сделала: сбрила волосы по всему телу, вывела вшей, заставила простоять десять минут под душем и несколько раз намылиться слегка шероховатым абразивным мылом, дезинфицировала, провела несколько мгновенных тестов, ввела шесть доз чего-то и выдала нижнее белье, чистый комбинезон и ботинки (ботинки!).
От собственного — мыльного! — запаха духи женщины становятся лишь привлекательнее. В тесной близости на заднем сиденье Камень просто упивается ее запахом. Наконец он уже не в силах сдерживаться.
— Э-э-э, ваши духи… что это такое?
— Ландыш.
От сладкозвучности этого слова Камню кажется, что он попал в другой, более добрый век. Он клянется никогда этого не забывать. И не забудет.
— Эй! — Цепенея от страха. — Я даже не знаю, как вас зовут.
— Джун. Джун Тангейзер.
Джун Камень. Джун и Камень. И ландыши. Джун с Камнем в июне среди ландышей. Это как песня, которая все крутится и крутится в голове.
— Куда мы едем? — спрашивает он наперекор песне.
— К врачу, — отвечает Джун.
— Я думал, все улажено.
— Это специалист. Окулист.
После всего, что с ним сегодня случилось, это последнее потрясение выбивает у него из головы даже счастливую песню…
— Вот полномасштабная модель того, что мы вам имплантируем, — говорит врач, вкладывая в руку Камня прохладный шарик.
Боясь поверить, Камень сжимает его.
— В основе системы глаза — приборы. Каждый фотон — это такая частица, — ударяя в мембраны, выбивает один или более электронов. Электроны собираются в непрерывный сигнал, который через интерпретирующий чип поступает в ваши оптические нервы. Результат — стопроцентное зрение.
Камень сжимает модель так крепко, что больно руке.
— С точки зрения пластической хирургии, они несколько шокируют. Для такого молодого человека, как вы, я порекомендовал бы органические имплантаты. Однако заказчик распорядился, чтобы вы получили именно эти. Разумеется, у них есть несколько преимуществ.
Камень не спрашивает, в чем они заключаются, но доктор все равно разъясняет:
— Если вы мысленно произнесете ключевые слова, на которые запрограммирован чип, то сможете заставить его выполнять ряд дополнительных функций.
Во-первых, хранить оцифрованные копии конкретных изображений в RAM чипа для последующего просмотра. Когда вы ключевым словом вызываете копию, возникает эффект повторного непосредственного видения, причем неважно, на что вы по-настоящему смотрите в данный момент. Возвращение к реальному зрению наступает после произнесения другого ключевого слова.
Во-вторых, уменьшив пропорциональное соотношение фотонов и электронов, вы безо всякого для себя урона можете смотреть прямо на солнце или на пламя сварочной горелки.
В-третьих, увеличив это соотношение, вы способны значительно усилить разрешение: в безлунную ночь это весьма полезно.
В-четвертых, вы можете поменять цвета. Например, черное ваш мозг начнет воспринимать как белое. Словом, старые добрые «розовые очки».
Думаю, я ничего не пропустил.
— Сколько на все это потребуется времени, доктор? — спрашивает Джун.
— День на саму операцию, два — на ускоренное выздоровление, неделя на тренировки и окончательное выздоровление. Скажем, две недели самое большее.
— Отлично, — говорит Джун.
Камень чувствует, что она встает с кушетки, где сидела рядом с ним, но сам остается сидеть.
— Камень, — говорит она, положив руку ему на плечо. — Нам пора.
Но Камень не может встать, потому что слезы никак не останавливаются.
Железно-стальные каньоны Нью-Йорка, этого гордого и процветающего союза Зон свободного предпринимательства, тянутся вдаль на юг десятком оттенков холодно-голубого. Улицы, идущие с геометрической точностью, словно далекие потоки по днищам каньонов, артери-ально-красные. К северо-востоку от Центрального парка — черная пустошь Джункса.
Камень упивается зрелищем. Любая картинка, даже самые размытые пятна всего несколько дней назад были немыслимой драгоценностью. И вот ему преподнесли такой дар, чудесную способность превращать повседневный мир в сверкающую страну чудес — в это до сих пор не верится.
Ненадолго насытясь, Камень усилием воли переключает зрение на нормальное. Город тут же возвращается к своей обычной окраске из серо-стальной, небесно-голубого и древесно-зеленого. Тем не менее зрелище остается великолепным.
Камень стоит у стеклянной стены на стопятидесятом этаже Небоскреба Цитрин, в ЗСП Уолл-стрит. Две недели здесь был его дом, из которого он не ступил ни шагу. Навещали его только медсестра, кибер-терапевт и Джун. Изоляция его не тревожит. После Джункса тишина кажется благословением. И" не мешает с головой погружаться в чувственную паутину красок.
Первое, что он увидел, очнувшись от наркоза, задало чудесный тон всем его вылазкам в мир зрячих: над ним склонилось улыбающееся женское лицо. Прозрачная светло-оливковая кожа, сияющие карие глаза, каскад волос цвета воронова крыла.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Джун.
— Хорошо, — ответил Камень, а потом произнес слово, в котором прежде не было надобности: — Спасибо.
Джун только небрежно взмахнула узкой рукой.
— Не благодарите меня. Не я за это плачу.
Вот тогда Камень узнал, что Джун не его "хозяйка" — она сама работает на кого-то другого. И хотя тогда она не сказала, кому Камень обязан счастливыми переменами, он вскоре догадался. Это произошло, когда из больницы его перевезли в здание, которое имело имя.
Элис Цитрин. Даже Камень о ней слышал.
Отвернувшись от окна, Камень делает несколько шагов по толстому кремовому ковру, устилающему пол в его комнатах. (Как странно двигаться так уверенно, не останавливаясь, не нашаривая, куда ступить!) Последние пятнадцать дней он провел, фанатично практикуясь с обретенным зрением. Все обещания доктора сбылись, и это казалось чудом. Сплошное упоение. К тому же его окружала истинная роскошь. Любая еда, какую он пожелает. (Хотя он удовлетворился бы и фрэком — переработанным планктоном.) Музыка, головидение и — самое ценное — общество Джун. Но ни с того ни с сего сегодня он испытывал легкое раздражение. Что же это за работа, которую он должен будет выполнять? Почему он еще не встретился с нанимателем? Он уже начинал спрашивать себя: а вдруг это какой-нибудь сверхсложный обман?
Камень останавливается перед вмонтированным в дверь стенного шкафа зеркалом в полный рост. Зеркала обладают бесконечной властью над ним, способностью раз за разом его притягивать. Неизменно послушный двойник, который имитирует все его движения, не имеет воли, помимо его собственной. И вторичный мир на заднем плане — недостижимый и безмолвный. За годы, проведенные в Джунксе, когда у него еще были глаза, Камень ни разу не видел своего отражения, разве что в лужах или в осколках оконных стекол. Сейчас он стоит перед безупречным незнакомцем в зеркале и ищет на его лице любую мелочь, которая помогла бы ему разгадать, что за личность там скрывается.
Камень невысок ростом и худощав, понятно, что он долго недоедал. Но руки и ноги у него прямые и жилистые, мускулы — крепкие. Кожа в тех местах, где не закрыта черным комбинезоном без рукавов, испещрена шрамами и загрубела от непогоды. На ногах — тапочки из плио-скина, жесткие, но почти такие же хорошие, как голые подошвы.
Лицо — сплошь перекрещивающиеся плоскости, как на странной картине в его спальне. (Джун говорила про какого-то Пикассо.) Острый подбородок, тонкий нос, светлая щетина на черепе. И глаза: многогранные тускло-черные полусферы — нечеловеческие. Но, пожалуйста, не отбирайте их, я сделаю все, что пожелаете, пожалуйста!
У него за спиной открывается дверь в коридор. Это Джун. Против воли раздражение Камня выплескивает слова, наваливающиеся одно на другое поверх произнесенной Джун фразы, так, что под конец все сливается в одно.
— Я хочу увидеть…
— Мы пойдем к…
— Элис Цитрин.
Из окна в пятидесяти этажах над комнатами Камня открывается еще более поразительный вид. От Джун Камень узнал, что Небоскреб Цитрин стоит на участке земли, которой сто лет назад вообще не существовало. Настоятельная потребность в расширении привела к созданию огромных насыпей по берегам Ист-ривер, к югу от Бруклинского моста. На одном таком искусственном земельном участке в восьмидесятых, во время подъема после Второго Конституционного Конвента, был построен Небоскреб Цитрин.
Камень увеличивает соотношение фотонов-электронов в глазах, Ист-ривер превращается в поток белого огня. Развлечение на краткий миг, чтобы успокоить нервы.
— Станьте вот здесь, рядом со мной, — говорит Джун, указывая на диск сразу за лифтом, в нескольких метрах от другой двери.
Камень подчиняется. Он воображает, будто чувствует проходящие по нему лучи сканеров, хотя, скорее, все дело в близости Джун, которая касается его локтем. Ее аромат заполняет ноздри, и он отчаянно надеется, что наличие глаз не притупит остальные его чувства.
Беззвучно открывается дверь перед ними.
Джун заводит его внутрь.
Там его ждет Элис Цитрин.
Женщина сидит в механизированном, со множеством приборов кресле за расположенными полукругом экранами. Коротко стриженные волосы цвета спелой ржи, на лице — ни морщинки, и все же Камень интуитивно чувствует, как льнет к ней безмерный возраст (точно так же, когда был слеп, он чувствовал эмоции других). Он изучает орлиный профиль, почему-то знакомый, словно видел его во сне.
Кресло поворачивается, теперь она смотрит прямо на них. Джун останавливается в метре от полированной обшивки панели.
— Рада видеть вас, мистер Камень, — говорит Цитрин. — Полагаю, вам предоставили все, что нужно. Никаких жалоб?
— Никаких. — Он пытается призвать положенные слова благодарности, но так выбит из колеи, что ни одного найти не может. Вместо этого он неуверенно бормочет: — Моя работа…
— Разумеется, вам любопытно, — говорит Цитрин. — Наверное, вы полагаете, что это обязательно будет нечто закулисное, или отвратительное, или смертельное. Зачем же еще рекрутировать кого-то из Джункса? Так вот, позвольте мне удовлетворить ваше любопытство. Ваша работа, мистер Камень, в том, чтобы изучать.
Камень ошеломлен.
— Изучать?
— Да, учиться. Смысл этого слова вам, полагаю, известен? Или я ошиблась? Изучать, узнавать, расследовать и, когда вам покажется, что вы что-то поняли, подготовить мне доклад.
Изумление Камня сменяется недоверием.
— Я не умею даже читать и писать, — говорит он. — И что, черт побери, мне полагается изучать?
— Область ваших изысканий — наш современный мир. Как вы, возможно, знаете, я внесла немалый вклад в то, чтобы сделать этот мир таким, каков он есть. И подходя к пределу своей жизни, я ощущаю все большее желание узнать, что я построила — хорошее или дурное. У меня есть достаточно аналитических докладов экспертов, как позитивных, так и негативных. Но мне требуется свежий взгляд кого-то со дна общества. Будьте честны и точны, о большем я не прошу. Что до умения читать и писать, этих устаревших навыков моей юности, если пожелаете, Джун поможет вам их приобрести. Однако существуют машины, чтобы читать вам и расшифровывать вашу речь с записей. Можете приступать немедленно.
Камень пытается переварить это безумное задание. Оно представляется капризом, прикрытием для других, более глубоких, более темных замыслов. Но что он может, кроме как сказать "да"?
Он соглашается.
Еле заметная улыбка трогает уголки губ женщины.
— Отлично. Тогда наш разговор окончен… Ах да, еще одно. Если вам потребуется произвести исследование на месте, Джун будет вас сопровождать. И вы никому и никогда не расскажете о моей роли.
Условия просты (особенно, если Джун всегда будет рядом), и Камень в знак согласия кивает.
Цитрин поворачивается к ним спиной. Камень удивлен тому, что видит, почти готов счесть это сбоем в оптическом механизме глаз.
На широкой спинке ее кресла сидит какой-то зверек, похожий на лемура или долгопята. Огромные сияющие глаза смотрят задушевно, длинный хвост спиральной аркой выгнулся над спиной.
— Ее домашнее животное, — шепчет Джун и поспешно уводит Камня.
Задача слишком огромна, слишком сложна. Камень уже жалеет, что согласился.
Но что ему было делать, если он хочет сохранить глаза?
Ограниченная, протекавшая в тесных пределах жизнь Камня в Джунксе никак не подготовила его к тому, чтобы пытаться разгадать многогранный, сумасбродный, пульсирующий мир, в который его перенесли. (Во всяком случае так он поначалу его воспринимает.) После того, как он — в буквальном и в переносном смысле — долго блуждал в потемках, мир за пределами Небоскреба Цитрин представляется ему загадкой.
В нем есть сотни, тысячи вещей, о которых он никогда не слышал: люди, города, предметы, события. Есть области знаний, названия которых он даже произносит с трудом: ареалогия, хаотизм, фрактальное моделирование, параневрология. И нельзя забывать об истории, этом бездонном колодце, в котором настоящее время — всего лишь пузырек воздуха на воде. Наибольшее потрясение Камень испытывает, открыв для себя историю. Раньше он никогда не задумывался над тем, что жизнь тянется в прошлое далеко за момент его рождения. Откровение, что до него еще были десятилетия, столетия, тысячелетия, едва не повергает его в ступор. Как можно надеяться понять настоящее, не зная всего того, что ему предшествовало?
Безнадежно, безумно, самоубийственно упорствовать.
Но Камень упорствует.
Он запирается наедине со своим магическим окном в мир — терминалом, взаимодействующим с центральным компьютером Небоскреба Цитрин (который сам по себе огромный, непознаваемый улей активности) и через эту машину почти со всеми остальными на планете. Часами мимо него проносятся слова и образы, точно подброшенные цирковым трюкачом ножи, которые он, преданный, но тупой ассистент, должен ловить, дабы выжить.
Память у Камня великолепная, натасканная в жестокой школе Джункса, и знания он впитывает, как губка. Но какой бы путь он ни выбрал, на каждом шагу его подстерегают развилки, потом начинают ветвиться и эти новые дорожки, а затем и они предлагают новые пути, не менее богатые информацией, чем первые…
В тот день, когда банда оставила его лежать без сознания в водостоке, вдруг пошел дождь, и Камень едва не утонул. Сейчас у него возникает сходное ощущение.
Верная Джун трижды в день приносит ему еду. Ее присутствие все еще вызывает в нем сладкую дрожь. Каждую ночь, лежа в постели, он проигрывает сохраненные записи, убаюкивая себя. Джун наклоняется, садится, смеется, ее раскосые глаза сверкают. Изящная грудь, изгиб бедер. Но лихорадочная тяга к знаниям сильнее, и по мере того, как идут дни, он грезит о ней все меньше.
Однажды после полудня Камень замечает на обеденном подносе таблетку и спрашивает Джун, что это.
— Мнемотропин, он помогает долгосрочной памяти, — отвечает она. — Я думала, тебе это пригодится.
Камень жадно проглатывает снадобье и возвращается к бормочущему экрану.
Каждый день за обедом он находит новую таблетку. Вскоре после приема его мозг как будто расширяется, занимая все больший объем. Иногда ему кажется, будто его мозг способен "переварить" целый мир. И все же каждую ночь, когда он заставляет себя спать, его тревожит мысль, что он сделал недостаточно.
Проходят недели. Для Элис Цитрин он не подготовил ни фразы. Что он понимает? Ничего. Как он может вынести приговор миру? Это гордыня, безрассудство, каприз. Сколько еще она согласится ждать, прежде чем отправит пинком под зад на холодную улицу?
Камень роняет голову на руки. Издевательская машина терзает его непрерывным поносом бесполезных фактов.
На его подрагивающее плечо ложится легкая рука. Камень ощущает сладкий аромат Джун.
Основанием ладони Камень бьет по клавише, выключая терминал так яростно, что руку прошивает боль. Благословенная тишина. Он поднимает глаза на Джун.
— Черт побери, я на это не гожусь. Почему она выбрала меня? Я даже не знаю, с чего начать.
Джун садится рядом с ним на кушетку.
— Я ничего не говорила, Камень, потому что мне приказали не подталкивать тебя в ту или другую сторону. Но сомневаюсь, что можно посчитать вмешательством простое желание поделиться с тобой своим опытом. Тебе нужно сузить область поиска. Мир слишком велик. Элис не ожидает от тебя, чтобы ты понял все и предложил ей шедевр аналитики и логики. Мир все равно не поддается обобщению. Думаю, подсознательно ты сам знаешь, чего она хочет. Разговаривая с тобой, она дала тебе подсказку.
Камень вызывает из RAM тот день, проигрывает образы строгой старухи. Ее лицо замещает лицо Джун. Визуальная подсказка прилепляется к фразе: "…что я построила — хорошее или дурное".
Ощущение в глазах — сродни перегрузке. Всю его сущность затопляет облегчение. Разумеется, могущественная и тщеславная женщина считает свою жизнь главным фактом современности, сияющей нитью, которая проходит через время, а на эту нить, как бусы, нанизаны поворотные моменты ее поступков. Насколько же проще понять жизнь отдельного человека, чем весь мир. (Или так он думает в тот момент.) На это он, пожалуй, способен. Написать личную историю Цитрин, проследить ответвления, последствия ее долгой карьеры, увидеть волны, расходящиеся от ее трона. Кто знает? Это вполне могут быть базовые элементы.
От ликования Камень обнимает Джун, испускает крик. Она не отстраняется, и они вместе падают на кушетку.
Ее губы под его — податливые и теплые. Ее соски словно обжигают ему грудь сквозь блузку. Его левая нога зажата меж ее бедрами.
Внезапно он отстраняется. Он слишком живо увидел самого себя: тощий бродяга из городской клоаки. У него даже не человеческие глаза.
— Нет, — горько говорит он. — Ты не можешь меня хотеть.
— Ш-ш-ш, — отвечает она, — ш-ш-ш.
Ее пальцы гладят его по лицу, она целует его шею. Его позвоночник плавится, он снова падает на нее, слишком голодный, чтобы остановиться.
— Вроде ты умный парень, а бываешь иногда распоследним идиотом, — после бормочет ему она. — Совсем как Элис.
Он даже не задумывается над смыслом ее слов.
Крыша Небоскреба Цитрин — посадочная площадка для фаэтонов, суборбитального транспорта различных компаний и их топ-менеджеров. Камень чувствует, что узнал о жизни Элис Цитрин все, что можно узнать, сидя в четырех стенах. Теперь ему нужны текстура и запах настоящих мест и людей, по которым о ней можно судить.
Но прежде чем они смогут уехать, говорит Камню Джун, нужно поговорить с Джеррольдом Скарфом.
С ним они встречаются в небольшом зале вылета — сплошь белые гофрированные стены и пластиковые стулья.
Скарф — глава службы безопасности "Цитрин Технолоджиз". Коренастый, жилистый человек, на лице которого не отражается почти ничего, производит впечатление чрезвычайной компетентности — от выбритой и татуированной макушки до тяжелых сапог. На груди он носит эмблему ЦТ: красную спираль с указывающим вверх наконечником стрелы.
Джун приветствует его как старого знакомого.
— Мы получили допуск? — спрашивает она. Скарф машет листом папиросной бумаги.
— Ваш план полетов довольно обширен. Так ли уж необходимо, например, посещать Мехико-сити с мистером Камнем на борту?
Камня удивляет забота Скарфа о нем, ничтожном чужаке. Распознав недоуменный взгляд Камня, Джун объясняет:
— Джеррольд — один из немногих, кто знает, что вы представляете миз Цитрин. Естественно, он волнуется, как бы мы не попали в какие-нибудь неприятности, ведь их непредсказуемый отрицательный эффект косвенно скажется на "Цитрин Технолоджиз".
— Я не ищу неприятностей, мистер Скарф. Я только хочу сделать свою работу.
Скарф сканирует Камня так же подозрительно, как устройства у дверей в святилище Элис Цитрин. Положительный результат наконец выражается в мягком хмыканье и заявлении:
— Ваш пилот ждет. Валяйте.
Оказавшись выше над жадной землей, чем когда-либо раньше, положив правую руку на левое колено Джун, чувствуя себя богатым и свободным, Камень обдумывает жизнь Элис Цитрин и чувствует, что начинает улавливать какой-то общий замысел.
Элис Цитрин — 159 лет. Когда она родилась, Америка еще состояла из штатов, а не из ЗСП и ООК. Человек едва-едва начал летать в космос. Когда ей было всего шестьдесят, она возглавила фирму под названием "Цитрин Биотикс". Это было время Торговых войн, решительных и беспощадных, а оружием в них служили тарифы и пятилетние планы, конвейерные линии и принимающие решения конструкты пятого поколения. Это также было время Второго Конституционного Конвента, который перекроил Америку, поставив ее на грань войны.
За годы, когда страна поделилась на Зоны свободного предпринимательства (урбанистические, высокотехнологичные автономные регионы, где единственными действующими законами были те, которые вводили корпорации, а единственной целью — прибыль и доминирование на рынке) и Области ограниченного контроля (отсталые, по большей части сельскохозяйственные анклавы, где жестко навязывались старые ценности), "Цитрин Биотикс" отточила и довела до совершенства технологии и разработки ученых в области углеродных чипов: переносимые кровью микробиологические "фабрики", заранее программируемые "ремонтники". Конечным продуктом, который "Цитрин" предложила тем, кто мог себе это позволить, стало почти полное омоложение, "перетряска клеток" или просто "встряска".
Через шесть лет "Цитрин Биотикс" возглавила "Форчун 500"[4].
К тому времени она уже называлась "Цитрин Технолоджиз".
А на самом верху стояла Элис Цитрин.
Но это не могло продолжаться вечно.
Энтропию обмануть невозможно. Информационную деградацию, которую претерпевает с возрастом ДНК, невозможно остановить полностью. Ошибки накапливаются, невзирая на усердие "ремонтников". В конечном итоге тело, как ему и полагается, сдает.
Элис Цитрин приближается к теоретическому пределу своей продленной жизни. Невзирая на моложавую внешность, однажды — в результате миллиона ошибочных транскрипций[5] — откажет какой-нибудь жизненно важный орган.
И теперь среди всех людей на свете она выбрала Камня — чтобы ее существование оправдал кто-то "со свежим взглядом".
Камень сжимает колено Джун и наслаждается ощущением собственной значимости. Впервые в его жалкой и тусклой жизни он может что-то изменить. Его слова, его восприятие имеют вес. Он намерен сделать хорошую работу, рассказать правду так, как он ее понимает.
— Джун, — с чувством говорит Камень, — мне нужно увидеть все. Она улыбается.
— Увидишь, Камень, — говорит она. — Увидишь.
Фаэтон приземляется в Мехико-сити, где в прошлом году население перевалило тридцатипятимиллионный порог. Из своих филиалов в Хьюстоне и Далласе "Цитрин Технолоджиз" финансирует программы помощи городу. Мотивы этой кампании представляются Камню подозрительными. Почему они не вмешались еще до социального кризиса? Быть может, их беспокоят только хлынувшие через границу беженцы? Но какова бы ни была причина, Камень не может отрицать, что сотрудники ЦТ работают во имя добра, обихаживая и утешая больных и голодных, восстанавливая линии электропередач и коммуникации, поддерживая деятельность городской администрации. Когда он поднимается в фаэтон, голова у него идет кругом, а вскоре он оказывается…
…в Антарктиде, где его и Джун везут из куполов ЦТ на перерабатывающий планктон корабль, производящий львиную долю протеина во всем мире. Вонь криля кажется Джун ужасной, но Камень вдыхает ее полной грудью, ликуя, что оказался на судне в этих странных ледяных широтах, где наблюдает за работой умелых мужчин и женщин. Джун счастлива, когда они наконец вновь взлетают и…
…приземляются в Пекине, где специалисты ЦТ по эвристике работают над созданием первого искусственного органического интеллекта. Забавляясь, Камень слушает дебаты о том, следует ли называть ИОИ Конфуцием или Мао.
Та неделя становится калейдоскопическим круговоротом впечатлений. Камень чувствует себя губкой, вбирающей образы, в которых ему так долго было отказано. В какой-то момент он ловит себя на том, что позабыл название города, где сейчас вместе с Джун выходит из ресторана. В руке у него удостоверение личности с кредитной картой: он только что сам заплатил за роскошный обед. С собственной ладони на него смотрит голографический портрет. Лицо — изможденное, грязное, с двумя пустыми, заросшими коростой глазницами. Камень вспоминает, как теплые пальцы лазера сделали эту голограмму в "иммиграционке". Неужели это правда был он? Тот день кажется событием чужой жизни. Он убирает карту в карман, не в силах решить, следует ли обновить голограмму или оставить как память о том, откуда пришел. И куда же это его заведет?
Что с ним сделают, когда он подаст свой доклад? Когда однажды Камень просит отвезти его на орбитальную станцию, Джун прерывает его:
— Думаю, за одну поездку мы повидали достаточно, Камень. Давай вернемся, чтобы ты смог переварить информацию.
После этих слов на Камня внезапно накатывает глубочайшая, пробирающая до костей усталость, а маниакальная эйфория развеивается. Он молча соглашается.
В спальне Камня темно, если не считать проникающего в окно рассеянного света спящего города. Камень усилил зрение, чтобы восхищаться нагим сияющим телом Джун рядом с ним. Он уже обнаружил, что при недостатке фотонов краски становятся грязными, но вот черно-белое изображение получается очень четкое. Он чувствует себя человеком прошлого столетия, который смотрит примитивный фильм. Вот только Джун у него под руками вполне живая.
Тело Джун — переплетение сверкающих линий, точно таинственные цепи капилляров в сердце Мао/Конфуция. Отдавая дань последней моде, она имплантировала себе узор из подкожных микроканалов, заполненных синтетическим луциферином, биологическим веществом, заставляющим светиться светляков, а теперь она может вызывать такой эффект по своему желанию. В тепле, наполняющем после секса обоих, она заставила свое тело светиться. Ее груди — лучистые круги холодного огня, бритый лобок — спиральная галактика, затягивающая взгляд Камня в освещаемые глубины.
Джун рассеянно рассказывает о своей жизни до знакомства с Камнем, рассматривает потолок, пока он лениво ласкает ее.
— Моя мать — единственный уцелевший ребенок двух беженцев. Вьетнамцев. В Америку они приехали вскоре после Азиатской войны. Делали единственное, что умели, а именно> — готовили рыбу. Жили в Техасе, у Залива. Мама пошла в колледж на стипендию, там познакомилась с отцом, который тоже в своем роде был беженцем. Уехал с родителями из Германии после Воссоединения. Наверное, моя семья своего рода микрокосм всевозможных кризисов нашего столетия. — Зажав руку Камня коленями, Джун крепко удерживает ее. — Но сейчас, когда ты со мной, Камень, я чувствую только покой.
И пока она продолжает рассказывать о том, что видела, о людях, которых знала, о своей карьере личного секретаря Цитрин, в душу Камня закрадывается престранное ощущение. По мере того, как ее слова встраиваются в его все разрастающуюся картину мира, он чувствует, что его мучительно затягивает в бездну, как это было, когда он узнал о существовании истории.
Не успев еще окончательно решить, хочет он это знать или нет, Камень слышит собственный голос:
— Сколько тебе лет, Джун?
Она замолкает. Камень видит, что она пытается разглядеть его в темноте, слепая — ведь у нее нет этих чертовски восприимчивых глаз.
— Больше шестидесяти, — говорит она наконец. — Это имеет значение?
Камень и сам не знает, важно это или нет, но сказать об этом не может.
Медленно Джун гасит тело.
Камень развлекается тем, что любовно называет "своим искусством".
Перекопав литературу по чипу, поселившемуся в его мозгу, он обнаружил одну неупомянутую доктором функцию. Содержание RAM может быть послано сигналом на независимый компьютер. Там собранные образы выставляют на всеобщее обозрение. Более того, оцифрованными изображениями можно манипулировать, комбинировать их друг с другом или с уже существующей в компьютере графикой, создавать совершенно жизнеподобные картинки того, что в действительности никогда не происходило и не существовало. Разумеется, их можно распечатать.
Иными словами, Камень, по сути, живая камера, а его компьютер — целая студия.
Камень уже давно работает над серией изображений Джун. Цветными распечатками завалены его комнаты, завешаны стены, устлан пол.
Голова Джун на теле Сфинкса. Джун как "La Belle Dame Sans Merci"[6]. Лицо Джун, наложенное на полную луну, а сам Камень спит в поле под ее светом наподобие Эндимиона.
Портреты скорее смущают, чем успокаивают, и Камень сознает, что поступает с Джун несправедливо, но одновременно чувствует: они воздействуют на него терапевтически и с каждым днем он на толику приближается к пониманию своих истинных чувств к Джун.
Он все еще не поговорил с Элис Цитрин. И это его изводит. Когда он представит свой доклад? Что он в нем изложит?
Проблема "когда" решилась сама собой в тот же день после полудня. Он побывал в одном из частных гимнастических залов небоскреба, а когда вернулся, то обнаружил на компьютере мигающее сообщение.
Цитрин желала видеть его завтра утром.
На сей раз Камень один стоит на диске перед святая святых Элис Цитрин, пока лазеры идентифицируют его личность. Он надеется, что когда машина закончит, то поделится с ним результатом, ведь он понятия не имеет, кто он.
Дверь скользит, уходит в стену, открывая манящее отверстие пещеры.
"Аверн[7]", — думает Камень и входит.
Элис Цитрин — неизменная, вечная. По трем сторонам от ее оборудованного измерительной аппаратурой кресла эпилептически мигают-экраны. Но сейчас, однако, она не обращает на них внимания, ее глаза устремлены на Камня, который приближается — не без трепета.
Камень останавливается. Как непреодолимый замковый ров, их разделяет панель. И опять он со смесью недоверия и тревоги всматривается в ее черты. Теперь они пугающе схожи с его собственными. Неужели он стал походить на эту женщину только оттого, что работает на нее? Или жизнь за пределами Джункса накладывает на всех такой отпечаток, придавая жесткость чертам?
Цитрин проводит рукой по своим коленям, и Камень замечает, что в ложбинке ее бурого одеяния свернулся зверек, и в его противоестественно огромных глазах играют отражения картинок с мониторов.
— Время предварительного доклада, мистер Камень, — говорит она. — Но пульс у вас чрезмерно частый. Расслабьтесь немного. Ваша жизнь не зависит от одной нашей встречи.
Камню очень хочется расслабиться. Но никто не предлагает ему сесть, и он знает, что сейчас все зависит от того, что он скажет.
— Итак… Каким вы нашли этот наш мир, который несет на себе мой отпечаток и отпечатки подобных мне?
Самодовольное высокомерие в тоне Цитрин заставляет Камня забыть осторожность, и он почти выкрикивает: "Это несправедливо!".
Потом медлит, а затем, справедливости ради, уточняет:
— Прекрасный, безвкусный, временами увлекательный… Но в основе своей несправедливый.
Цитрин как будто довольна этим вырвавшимся на волю признанием:
— Очень хорошо, мистер Камень. Вы открыли главное противоречие жизни. В куче навоза отыскиваются жемчужины, льются слезы сквозь смех, а как все это распределяется, не знает никто. Но, боюсь, я не могу взять на себя вину за несправедливость мира. Он был таким, когда я родилась, и остается таковым, что бы я ни делала. Да, возможно, я несколько увеличила пропасть между богатыми и бедными. Первые стали богаче, а вторые, по сравнению с ними, сделались еще беднее. Но тем не менее даже титанов в конце концов поджидает смерть.
— Но почему вы не постарались что-либо изменить? — вспыхивает Камень. — Это ведь, наверное, было в вашей власти.
Впервые Цитрин смеется, и Камень слышит эхо своего прежнего горького карканья.
— Мистер Камень, — говорит она, — я делаю все, чтобы остаться в живых. Речь не о теле, — его поддерживают приборы. Нет, я говорю о постоянной опасности покушения. Разве вы не уловили истинной сущности бизнеса в этом нашем мире.
Камень никак не возьмет в толк, что она имеет в виду, и в этом признается.
— Тогда позвольте мне вас просветить. Это может изменить кое-какие ваши представления. Вы уверены, что понимаете назначение Второго Конституционного Конвента? Оно было облечено в высокопарные слова: "продемонстрировать мощь американской системы ценностей", "во всеоружии встретить иностранных конкурентов" и "обеспечить победу национальной промышленности, которая проложит путь демократии во всем мире". Звучит весьма благородно. Но истинный итог был совершенно иным. Бизнес ни в одной политической системе как таковой кровно не заинтересован. Бизнес сотрудничает с ней в той мере, в какой она способствует его собственным интересам. А главный интерес бизнеса — доминирование на рынке. Как только создание Зон свободного предпринимательства освободило корпорации от всяких ограничений, они возвратились к изначальной борьбе за существование, продолжающейся по сей день.
Камень пытается все это осмыслить. В своем путешествии он не видел никакой явной борьбы. Тем не менее повсюду он смутно ощущал подспудное напряжение. Но, уж конечно, она преувеличивает. Почему она сводит цивилизованный мир к крупномасштабной версии анархии в Джунксе?
Будто прочитав его мысли, Цитрин спрашивает:
— Вам когда-нибудь приходило в голову спросить себя, почему посреди цветущего города существует Джункс — отравленный, нищий, бесчеловечный?
Внезапно, повинуясь невысказанному приказу Цитрин, на всех экранах вспыхивают сцены происходящего в Джунксе. Вот они — убогие черты его юности: провонявшие мочой переулки, где между сном и смертью лежат закутанные в лохмотья тела, хаос вокруг здания Иммиграционной службы, забор из колючей проволоки поперек реки.
— Джункс, — продолжает Цитрин, — спорная территория. И остается таковой вот уже восемьдесят лет. Корпорации не могут договориться, кто будет ее развивать. Любые шаги по улучшению ситуации, предпринятые одной корпорацией, немедленно уничтожаются тактической командой другой. Это своего рода тупик. И такое безвыходное положение существует во всех странах.
У Камня голова идет кругом. Он пришел, ожидая: вот наконец его будут расспрашивать, и ему придется отрыгнуть все, что он, как ему казалось, переварил. А вместо этого ему прочитали лекцию, его взбудоражили, точно Цитрин проверяла, подходящий ли он партнер-для, дискуссий. Он выдержал экзамен или провалился?
И Цитрин словно ответила на вопрос:
— На сегодня достаточно, мистер Камень. Возвращайтесь назад и подумайте еще немного. Поговорим позже.
В течение трех недель Камень каждый день видится с Цитрин. Вместе они анализируют множество проблем. Постепенно Камень становится увереннее, более твердым голосом излагает свое мнение. Оно не всегда укладывается в картину Цитрин, и тем не менее Камень ощущает неожиданное духовное родство, некую близость с этой старухой.
Иногда кажется, что она его натаскивает, что они — мастер и ученик, и наставница гордится успехами подмастерья. В другое время она держится надменно и отстраненно.
Эти недели принесли с собой другие перемены. Хотя Камень не спал с Джун с той поворотной ночи, он больше не воспринимает ее как манящий образ и перестает изображать ее такой. Они друзья, и Камень часто ходит к ней в гости, наслаждаясь ее обществом; он навеки благодарен ей за ту роль, какую она сыграла в его спасении из Джункса.
Во время бесед с Цитрин ее зверек — неизбежный зритель. Его загадочное присутствие тревожит Камня. Он не нашел в Цитрин ни тени сентиментальности и может только гадать, откуда столь трепетное внимание к подобному созданию.
Однажды Камень спрашивает, чем ей дорог этот зверек. Губы старухи подергиваются — это ее улыбка.
— В моем видении мира, мистер Камень, критерием служит Египет. Быть может, вы не узнали породу?
Камень признается в своем невежестве.
— Это Aegyptopithecus zeuxis, мистер Камень. Его вид некогда процветал, но исчез несколько тысячелетий назад. Это клон, единственное существо, воссозданное из окаменевших клеток. Он наш с вами предок, мистер Камень. До гоминидов он был представителем человечества на Земле. Когда я его глажу, то размышляю, насколько же мало мы продвинулись вперед.
Повернувшись на каблуках, Камень быстрым шагом выходит, испытывая необъяснимое отвращение и к древности твари, и к тому, что зверь открыл ему в хозяйке.
Это был последний раз, когда он увидел Элис Цитрин.
Ночь.
Камень лежит один в кровати, проигрывая стопкадры на экране своего терминала, снимки истории до ЗСП. Истории, которая от него ускользнула.
Внезапно раздается громкий хлопок, словно по тысячам гигантских электрических реле проскочил разряд. И в ту же секунду одновременно происходят две вещи.
Камень испытывает мгновенное головокружение.
Перед глазами — чернота.
Помимо двух этих потрясений, огромной силы взрыв у него над головой сотрясает весь Небоскреб Цитрин.
Камень рывком поднимается на ноги. На нем только трусы. Он бос — как в Джунксе. И не может поверить, что снова слеп. Но это так. Он погружен в темный мир звука, запаха и осязания. И не более того.
Повсюду воет сигнализация. Камень выбегает в гостиную с ее бесполезным теперь видом на город. Подходит к двери в коридор, но та не открывается. Он тянет руку к панели ручного управления, но мешкает.
Что он может, он же ослеп? Только шаркать и спотыкаться, путаться под ногами. Лучше остаться здесь и подождать: вдруг что-нибудь произойдет.
Тут Камень вспоминает Джун, почти ощущает ее запах. Разумеется, она вот-вот придет и все объяснит.
Верное решение. Нужно дождаться Джун.
Три минуты Камень нервно меряет шагами комнату. Он не может поверить в свою слепоту. Тем не менее он почему-то знал, что однажды это случится.
Сирены замолкли, позволив Камню почти подсознательно услышать шаги в коридоре. Звук приближается к его двери. Джун? Нет, вряд ли. Его "ощущение жизни" настаивает, что ночной гость ему незнаком.
Включаются инстинкты, приобретенные в джунглях Бронкса. Он перестает гадать о происходящем, превращаясь в скорость и страх.
Шторы в комнате подвязаны тонкими бархатными шнурами. Камень поспешно срывает один, занимает позицию сбоку от входной двери.
Когда дверь вышибают, ударная волна едва не сбивает Камня с ног. И хотя Камень чувствует во рту кровь, он восстанавливает равновесие как раз в тот момент, когда незнакомец врывается мимо него в комнату.
В мгновение ока Камень оказывается на его дюжей спине, берет "в замок" ногами и накидывает на горло шнур.
Мужчина мечется по комнате, сбивая мебель и вазы. Наконец он падает, тяжело приземляясь на Камня.
Камень не ослабляет хватки, пока не убеждается, что противник перестал дышать.
Его враг мертв.
Камень жив.
Он с трудом выползает из-под обмякшей туши, ему больно, его трясет.
С трудом вставая на ноги, он слышит топот бегущих к его комнатам ног, слышит голоса.
Первым, окликая Камня по имени, врывается Джеррольд Скарф. Заметив Камня, Скарф кричит:
— Носилки сюда!
Какие-то люди взваливают Камня на носилки, собираются унести.
Скарф идет рядом и ведет сюрреалистический разговор.
— Они узнали, кто вы, мистер Камень. Этот — единственный ублюдок, кому удалось мимо нас проскочить. Остальных мы задержали в развалинах на верхних этажах. По нам ударили направленным электромагнитным излучением, которое вывело из строя всю электронику, включая ваше зрение. Когда его выжгло, вы, возможно, потеряли несколько клеток мозга, однако непоправимого вреда нет. После излучения они выпустили боеголовку по этажу миз Цитрин. Скорее всего, ее смерть была мгновенной.
Камню кажется, что его разнесло на куски — и физически, и психологически. Зачем Скарф ему все это рассказывает? И что с Джун? Камень произносит ее имя.
— Она мертва, мистер Камень. Когда нападающие начали ее обрабатывать, она покончила жизнь самоубийством с помощью имплантированной капсулы с ядом.
Все ландыши вянут, когда приближается зима. Бригада с носилками достигла медицинского отсека. Камня переносят на кровать, руки в перчатках начинают обрабатывать его раны.
— Мистер Камень, — продолжает Скарф, — я настаиваю на том, чтобы вы прослушали эту запись. Дело срочное и займет у вас не более минуты.
Камень уже начинает ненавидеть этот неуемный голос. Но он не может заткнуть уши или впасть в благословенное забытье, а потому вынужден слушать поставленную Скарфом запись.
Говорит Элис Цитрин.
— Кровь от моей крови, — начинает она. — Ты единственный, кому я когда-либо могла бы доверять.
Камня охватывает отвращение, когда все встает на свои места, и он догадывается, кем и чем является.
— Ты слышишь это после моей смерти. А это означает, что все, построенное мной, теперь твое. Всем нужным людям заплачено, чтобы они о том позаботились. Твое дело — сохранить их лояльность. Надеюсь, наши беседы тебе помогли. Если нет, удачи тебе понадобится даже больше, чем я могу пожелать. Пожалуйста, прости, что я бросила тебя в Джунксе. Но дело в том, что хорошее образование исключительно важно, и я полагаю, ты получил наилучшее. Я всегда за тобой наблюдала.
Скарф останавливает запись.
— Какие будут распоряжения, мистер Камень?
С мучительной медлительностью Камень размышляет, а невидимые люди ухаживают за его телом.
— Просто приберитесь в доме, Скарф. Просто разберитесь с этим чертовым беспорядком.
Но произнося эти слова, он уже знает: это работа не для Скарфа. Это его работа.
Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ
© Paul Di Filippo. Stone Lives. 1985.
Публикуется с разрешения агентства "Синопсис" и В.Секачёва.
Карен Шахназаров не нуждается в представлениях. Он режиссер таких всенародно любимых фильмов, как "Курьер", "Мы из джаза", "Зимний вечер в Гаграх", лауреат множества призов на международных кинофестивалях. Часто в своем творчестве режиссер прибегал и к фантастике, вспомним фильмы "Цареубийца", "Сны", "Город Зеро", "День полнолуния", "Яды, или Всемирная история отравлений". Недавно Карену Георгиевичу присуждена престижная премия "Человек года".
— Кир Булычёв любил приводить такой пример. Все искусство разделилось на реалистическое и нереалистическое еще в каменном веке, когда один шаман нарисовал на стене пещеры, как племя убило мамонта, а другой — как племя убьет мамонта. Скажите, какие свои фильмы вы бы отнесли к реалистическим, а какие к фантастическим?
— На самом деле все мои фильмы сугубо реалистические. Другой вопрос, что во многих из них содержится явный фантастический элемент. Вообще, надо разобраться, что понимать под реализмом, Возьмем "Мастера и Маргариту". Вроде бы фантастика. И кот Бегемот абсолютно фантастический персонаж. Но характер-то у него настолько человеческий, правдивый, реалистичный! Поэтому тут дело не в форме, а в том, что истинное искусство всегда стремится к правде — вот что я понимаю под реализмом. Действительно, у меня были фильмы фантастические по форме. Один, "Город Зеро", даже получил приз Европейской ассоциации научной фантастики, что подтверждает: в моих фильмах действительно достаточно сильны элементы фантастики, фантасмагории, гротеска. Мне это нравится, это близко моему мировосприятию. Но это лишь форма.
— То есть если в реалистическом искусстве используются фантастические приемы, гротеск, то это не делает его фантастическим?
— Да, я так считаю, В творчестве Гоголя был очень силен фантастический момент, что не мешает писателю оставаться одним из ярчайших реалистов в истории литературы. На самом деле я вообще не вижу здесь противоречий.
— Насколько повлиял на ваше творчество тот факт, что ваш отец писал фантастику?
— Не могу утверждать, что, мол, прочитал я какое-то произведение, и оно так запало в душу, что в результате я что-то снял, Но в моей семье фантастика играла достаточно большую роль. Я сам много читал фантастических книг, интересовался жанром. В молодости я вообще был фанатом: Саймак, Азимов, Кларк, Брэдбери, Лем, Ефремов, Казанцев, Стругацкие — все читал просто взахлеб.
— Однажды вы экранизировали свою повесть "Курьер". Не хотелось бы вам экранизировать какое-нибудь произведение Георгия Шахназарова?
— Иногда я думаю об этом. Ведь у папы были очень интересные вещи. Многие весьма прогностические. Взять замечательный рассказ "И деревья, как всадники…". Там поднимается крайне актуальный сегодня вопрос — умирание литературы, любви к чтению. А из повести "Берегись, Наварра!" мог бы получиться отличный костюмный фильм, Я часто думаю на эту тему, но в "чистой" фантастике я ведь еще не работал.
— Если продолжить тему: а нет ли такого литературного произведения, которое вам очень хотелось бы экранизировать?
— Недавно я сделал экранизацию книги Савинкова "Всадник по имени Смерть". Если же говорить о фантастике, то очень интересно было бы снять "Возвращение со звезд" Лема. Кстати, я ведь в свое время пытался снять "Трудно быть богом". Даже написал сценарий! Примерно в 80-м году, после первой картины, я заявился к Аркадию Стругацкому домой и объяснил, что хочу снять такой фильм. Аркадий сказал: "Пожалуйста. Только учти, тебе ее снять не дадут. Мы тебе помогать не будем, ты пиши сценарий сам, но покажи нам". Я написал сценарий, он почитал. К тому времени у нас сложились очень хорошие отношения, мы довольно часто встречались. Сценарий Аркадию понравился, о чем (хочу похвастаться) он много позже сказал публично — на премьере "Трудно быть богом" Фляйшмана.
— Вы не хотели бы сейчас опубликовать этот сценарий?
— Он не имел самостоятельной ценности. В отличие, скажем, от "Сталкера". Аркадий мне говорил, что ему очень нравится этот фильм, но он не имеет никакого отношения к повести Стругацких, и это произведение полностью принадлежит Тарковскому, А в своем сценарии я придерживался первоисточника.
— С вашей точки зрения, режиссер, осуществляющий экранизацию, лишь проводник идей автора?
— Не обязательно. Это зависит от тех задач, которые ставишь. Бывает, тебя привлекает то, что заложено в литературном произведении, и ты понимаешь, что если хочешь адекватно донести это до зрителя, то надо максимально бережно отнестись к воплощению. А бывает и так, что тебя заинтересовала какая-то одна идея или коллизия сюжета. Все остальное тебе мешает, и ты можешь отойти достаточно далеко от оригинала. Здесь трудно сформулировать какой-то общий принцип.
— Творчество каких авторов оказало на вас влияние при съемках "Города Зеро"? Может быть, Кафки?
— Вряд ли, Скорее, Гоголь, Булгаков. Я, конечно, читал Кафку, но не могу сказать, что он меня сильно впечатлил. Если же взять классиков кино, то наибольшее воздействие — как при съемках "Города Зеро", так и в целом — на меня оказало творчество Бунюэля.
— Вам не кажется странным, что ваши сугубо реалистические картины — более "народные", а ленты гротескные, фантасмагорические больше пользуются популярностью у интеллектуалов?
— И те, и другие — зрители. Просто каждый ищет что-то свое. Есть зритель, который не ждет от кино сверхсмысла, решений каких-то вопросов и относится к кинематографу как к возможности провести время. Такой зритель любит, когда все просто и ясно, и нравятся ему картины очевидные. Эти фильмы, кстати, могут быть очень хорошими, и сделать их на самом деле очень сложно. С другой стороны, такие фильмы, как "Город Зеро", "Яды", "Цареубийца" — это картины, которые я пытался наполнить неким вторым смыслом, метафорами, фантастическими приемами, И, безусловно, они интересны публике, которая ищет в кинематографе чего-то большего, чем изложение сюжета.
Для меня это аксиоматично. Более того, я прекрасно понимал, когда делал, например, "Город Зеро", что у этого фильма не будет такого количества зрителей, как у "Курьера". В то время у "Курьера" было около пятидесяти миллионов зрителей, В то же время по моим подсчетам "Город Зеро" посмотрели около десяти миллионов, что очень неплохо для такой ленты. Надо понимать, что у каждой картины — свой зритель. И не надо этого бояться — вставать в позу, воевать со зрителем. Раз ты делаешь такое кино и тебе интересно, ты будешь разговаривать с той частью публики, которая тебя понимает.
— "День полнолуния" — вроде бы реалистическая картина. Тем не менее воспринимается она совершенно мистически. Когда вы ее снимали, у вас не было подсознательного ощущения, что взаимосвязь показанных событий — мистическая, а не реальная?
— Мистическая и есть. Я вообще считаю, что "День полнолуния" — самая фантастическая моя картина. Несмотря на то, что она, вы правы, состоит из очень реалистических кусков, Но все сочетание событий, конечно, сделано отнюдь не по законам классического реализма.
— Вопрос уже не к режиссеру, а к генеральному директору "Мосфильма", которым вы являетесь. В последнее время на нашем рынке вроде бы появился спрос на кинофантастику, причем высокобюджетную. Тот же "Ночной Дозор" показал, что в фантастику можно вкладывать деньги и получать кассовые, окупаемые фильмы. Вы видите перспективы у высокобюджетного кино?
— Перспективы, конечно, есть. Но я все-таки не верю, что серьезный поворот произойдет в ближайшее время. Потому что нет у нас для этого финансовых возможностей. Пример одной картины еще не может говорить о серьезных подвижках в индустрии. В том же Голливуде снимаются десятки картин с бюджетами, каждый из которых в пять-шесть раз превышает общий бюджет всей российской кинематографии. Кстати, в этом смысле Голливуд уникален по отношению к любой стране, к любой кинематографии мира. Все-таки главный вектор нашего кинематографа несколько иной.
Чем было интересно наше кино? Тем, что у него было свое лицо, Тарковский делал фантастику совершенно по-своему, и, как ни странно, эта фантастика переигрывала гигантские голливудские постановки. Я хочу сказать, что там, где мы делаем фильмы в традициях русской культуры — ставя во главу мысль, пристальное внимание к человеку и так далее, — мы можем добиться многого и без больших денег. Мне кажется, что наша кинофантастика должна двигаться именно в этом направлении. Одну-две дорогих постановки мы еще можем осилить, однако нет пока предпосылок к тому, что все сейчас ринутся вкладывать колоссальные деньги в кинематограф. И я очень рад, что такие попытки все же случаются — потому что это новые технологии, это опыт.
— Тем не менее наши продюсеры принялись покупать у писателей-фантастов права на экранизации.
— Сейчас очевидно, что кинематограф — а особенно, если можно так выразиться, телекинематограф — испытывает кризис идей и скупает все подряд. Однако он не обладает достаточными возможностями, чтобы все эти идеи запустить, Закупают "на всякий случай". Хотя что-то, конечно, делается. Например, фэнтези "Волкодав", Но это ведь по нашим меркам фильм высокобюджетный, а для Голливуда такой бюджет — мизер. Подобных картин он одновременно делает штук тридцать. И при этом, хочу сказать, что мы в состоянии — по технологиям, по кадрам — делать не хуже. Вопрос в финансировании. Хотя проблема денег — всегда проблема временная: сегодня их нет, завтра они есть.
— А на "Мосфильме" сейчас что-нибудь снимается из фантастики?
— Да тот же "Волкодав", Сейчас многие кинокомпании снимают у нас. И телекомпании тоже. Вообще, в данный момент на базе киноконцерна "Мосфильм" снимается около 150 фильмов, среди которых есть и фантастика. О том, что в работе, можно посмотреть на www.mosfilm.ru.
— Тот факт, что сейчас наибольшие сборы в мировом кино делают именно фантастические фильмы, вы связываете лишь с развитием технологий? Или все-таки зритель изменился и все больше требует зрелищ?
— И то, и то. И зритель изменился, и возможности кинематографа с внедрением компьютерной технологии заметно возросли. Я по своим детям вижу. Конечно, они любят фантастику, как и все, что связано с компьютерами. Это другое поколение, с другими устремлениями. При этом им интересно и серьезное кино. Вот такая история, например. Я включил телевизор, а там по спутниковому каналу идет "Сталкер". И сыновья рядом крутились — им 9 и 12 лет. Признаюсь, это не самая моя любимая картина Тарковского, я посмотрел минут пять и решил переключить. А старший: "Слушай, можно мы это посмотрим?". Я спрашиваю: "Вы что, действительно будете это смотреть?" — "Да, нам интересно!" Ладно. Оставил им фильм, ушел по делам. Вернулся минут через сорок, думаю: переключились на мультики или нашли что-то еще. Нет, сидят, смотрят, Досмотрели до конца, и более того — старший сын потом спросил, а нет ли у меня этого фильма на кассете? Кассета у меня нашлась. Так они еще раз посмотрели. Спрашиваю: "А что вам понравилось?". Они говорят: кино не такое, как все, что они видели… Молодого зрителя тоже может интересовать серьезное кино, Но при этом они все равно обожают "Человека-Паука" и тому подобное… Кстати, из моих картин у Вани любимая — "Город Зеро".
— Может быть, новое поколение не смотрит серьезное кино из-за отсутствия должной "раскрутки" этих фильмов?
— А может быть, по-настоящему серьезное кино они как раз и смотрят? Они, может, псевдосерьезное не смотрят? И то, что молодежь любит картины с массой компьютерных эффектов, отнюдь не делает их идиотами. Самое главное, у них совсем другое восприятие, другие мозги, если угодно. Они понимают гораздо больше нашего. Я вот до сих пор в мобильнике не могу разобраться до конца, а они способны это сделать в течение двух минут. Меня это поражает, Это действительно другой зритель.
— При такой продвинутости они и фильмы хотят видеть "высокотехнологичные". А у нас с этим всегда были проблемы.
— Мы сегодня оснащены на самом современном уровне. Мы сумели произвести модернизацию "Мосфильма", и хочу заверить, что в последние шесть лет наша студия не уступает никому — ни в Европе, ни в мире. А может, и превосходит, потому что мы все делали в очень сжатые сроки, В Европе подобные модернизации длились по 15–20 лет, а это значит, что многое из техники у них уже устарело. А мы сделали за три-четыре года.
С точки зрения технологической, мы способны решить сейчас любую проблему. Вопрос в деньгах — и в необходимости это делать. Тот же Голливуд давно не занимается решением технологических проблем у себя дома. Лукасу для "Звездных войн" 80 стран мира делали графику.
— Вы согласны с теми, кто делит все кино на две категории: коммерческое и фестивальное?
— Такое разделение сейчас происходит, к сожалению. И пропасть все шире. Кино фестивальное все больше удаляется от зрителя, его все труднее воспринимать. Даже мне, профессионалу, бывает сложно. Это какая-то каста, живущая в своем особом мире. На мой взгляд, подобное очень опасно. Со зрителем должна быть связь, И я считаю, что самые выдающиеся картины — те, в которых есть глубокие чувства, глубокие мысли, но при этом они волнуют самого широкого зрителя. Фильм рождается не тогда, когда режиссер его заканчивает, а когда его увидит зритель.
— Когда появился кинематограф, все испугались, что умрет театр. Питер Гринуэй утверждал, что кинематограф почил в момент изобретения пульта дистанционного управления телевизором. Как приход новых технологий скажется на кинематографе?
— Кино с подавляющим присутствием компьютерной графики — это уже какое-то совсем новое кино. Для меня это вообще анимация. Ее даже нельзя сравнивать с кинематографом, который работает по законам актерства. Это другой жанр. Вот недавно в одном фильме покойный Лоуренс Оливье появился. И это направление придет, видимо, к полному исключению живого актера.
Но это не значит, что умрет остальной кинематограф. Просто это другое направление, и пусть они работают в этом направлении. Будут свои фестивали, свои поклонники, свои мастера. Ну и ради Бога, А остальной кинематограф будет развиваться по своим законам.
Беседовал Дмитрий БАЙКАЛОВ
(WONDERFUL DAYS)
Производство компаний Tin House Productions (Южная Корея) и Masquerade Films (США), 2004. Режиссер Ким Мун-Сэнг.
Роли озвучивали: Шун-хо Чунг, Хью-джин Ю и др. 1 ч. 30 мин.
Этот фильм — самый дорогостоящий и самый амбициозный анимационный проект Южной Кореи, которая в последние годы уверенно завоевывает место на мировом кинорынке. Известный рекламщик Ким Мун-Сэнг прилежно изучил школу мастерства японских аниматоров, и в первую очередь таких, как Хаяо Миядзаки ("Небесный город Лапута"), Отомо Кацухиро ("Акира"), Мамору Осии ("Призрак в доспехах") и Фу-кутоми Хироси ("Боевой ангел Алита"), Особенно очевидны сюжетные параллели с "Небесным городом…" — конечно, с учетом новейших технологий. Да и вообще, "Фантастические дни" есть панегирик сугубо японскому жанру аниме. Конкретнее — его эколого-апокалиптической ветви.
Действие фильма происходит в 2142 году, через сто лет после некоей глобальной войны, уничтожившей почти всю земную цивилизацию, Большая часть суши превратилась в радиоактивную свалку, небо затянуто черными облаками, а человечество поделено на людей первого и второго сорта, Одни живут в гигантском городе-комплексе Экобан (его интерьеры и антураж создатели картины позаимствовали из романа Дж. Лаврока "Гайа"), другие прозябают в заброшенном городе-свалке Марр, прибежище преступников, контрабандистов и прочих отбросов общества, Оригинальная, хотя и очень мрачная находка создателей фильма: сверхурбанистический город-"утопия" функционирует за счет загрязненности окружающей среды — чем плачевнее экологическая обстановка, тем больше энергии получает город. Поэтому-то его правители и решают разрушить Марр и его жителей, чтобы "подпитать" свою обитель. Но на их пути встает "отверженный" экобанец Шуа, мечтающий увидеть чистое небо…
Такова сюжетная затравка этого полнометражного аниме. Идея не блещет новизной, но фильм стоит посмотреть хотя бы потому, что с точки зрения визуального восприятия, зрелищности — это определенно апогей мультимационных технологий, сочетающих в себе живой двухмерный рисунок, ЗD-графику и сложные архитектурные модели.
Евгений ХАРИТОНОВ
(THE GRUDGE)
Производство компаний Ghost House Pictures и Columbia Pictures, 2003. Режиссер Такаши Шимицу.
В ролях: Сара Мишель Геллар, Джейсон Бер, Клеа Дюваль, Билл Пулман и др. 1ч. 36 мин.
В бесконечной веренице вторичных лент — приквелов, сиквелов, экранизаций и римейков, выпекаемых, как горячие пирожки — изредка попадаются если не бриллианты, то хотя бы яркие самоцветы, вполне достойные внимания. Часто такими "полудрагоценными камнями" становятся азиатские фильмы, снятые в оригинальной манере и, что удивительно, способные собрать сто десять миллионов в прокате — как "Проклятие" Такаши Шимицу. Возможно, причиной успеха послужило решение продюсера Сэма Рейми ("Человек-Паук") выбрать режиссером американского римейка того же японского режиссера, который снимал оригинальный фильм. Режиссера, способного привнести в ленту настоящую восточную специфику.
"Я решил снять картину после того, как посмотрел "Звонок", — говорит Шимицу. — Мне хотелось сделать фильм ужасов в совершенно ином ключе. То есть показать духов не инфернальными созданиями, а вполне реальными существами".
Это удалось. Но все равно "Звонок" с "Проклятием" схожи, как близнецы-братья. К тому же для тех, кто видел "Звонок", новая версия, возможно, покажется облегченным вариантом действительно жутковатого оригинала. Хотя и снятым почти кадр в кадр.
Сюжет не заслуживает долгого изложения. Все тот же "дом притих, погружен во мрак", так же открытый всем ветрам, полный не только сквозняков, но и страшенных призраков, по чисто восточной традиции умерщвляющих каждого встречного и поперечного…, Короче, все умерли.
Что удалось режиссеру, так это создание довольно жуткой атмосферы, нагнетаемой к тому же зловещей музыкой Кристофера Янга. Хороши и съемки в экзотической Японии. А знатокам лент о засилье японцев в США придется по душе реверанс Такаши Шимицу, с издевкой показавшего свое отношение к жителям американского континента, зачем-то оказавшимся в Стране восходящего солнца.
Вячеслав ЯШИН
(THE POLAR EXPRESS)
Производство компаний Warner Bros, и Castle Rock Entertainment, 2004. Режиссер Роберт Земекис.
Роли исполняли и озвучивали: Том Хэнкс, Питер Сколари, Дэрил Сабара, Лесли Земекис и др. 1 ч. 39 мин.
Роберт Земекис, более четверти века назад разобравшийся с тем, кто подставил кролика Роджера, решил вновь заняться анимацией. И вновь удивить почтенную публику.
На вооружение была взята новейшая компьютерная технология Motion-capture, усиленная и доработанная командой, Все роли в фильме сыграли живые актеры — обвешанные датчиками, которые фиксировали их мимику и движения. Затем эта информация была передана компьютерному персонажу, дабы он ожил на экране. Причем героев-детей "играли" взрослые актеры, а ребятам было предложено лишь озвучить роли: видимо, создатели фильма посчитали, что у профессионалов в этой непростой ситуации нервы окажутся крепче.
Но самый большой подарок ревнителям прогресса преподнес известный актер (и один из продюсеров) Том Хэнкс. Еще два-три года назад он был ярым противником поголовной "компьютеризации" кинематографа. В этом фильме он "сыграл" главную взрослую роль — Кондуктора, приглядывающего за детишками, — заодно представил Санта-Клауса и озвучил, помимо названных, еще четыре персонажа.
Хочется надеяться, что, увидев результат, вздрогнули даже ревнители технического прогресса. Выглядит все это страшновато, Словно перед манекеном была поставлена задача сыграть человека, Мимика, жестикуляция уже не утрированы и условны, как это принято (и давно понято зрителем) в мультипликации, но далеко не столь естественны, как в игровом кино. По экрану перемещаются куклы в тщетных попытках доказать, что они живые.
Всю эту выморочную действительность обнажает сам сюжет, камерный, наполненный отношениями героев, а не событиями. Практически все действие протекает в волшебном экспрессе, который должен доставить два десятка детей к Санта-Клаусу, полагающему с некоторых пор, что в него перестали верить.
Слава Богу, хоть для несчастного Санта-Клауса эксперимент закончится успешно.
Валентин ШАХОВ
Предлагаем вниманию читателей наш традиционный список самых кассовых фильмов прошлого года.
Несмотря на беспрецедентный успех ленты "Властелин Колец: Возвращение короля" на церемонии вручения "Оскара", где она завоевала приз в главной номинации, и даже несмотря на первенство в мировом прокате, где ее сборы составили свыше миллиарда долларов, 2004 год нельзя признать чересчур удачным для фантастического кино. Разумеется, и "Человек-Паук 2" (он оказался даже занимательнее и увлекательнее первой части), и "Гарри Попер и узник Азкабана" принесли немалые дивиденды, пусть и уступающие результатам первых фильмов. Вновь получили широкий резонанс анимационные фантазии — "Шрек-2" и "Невероятные" (в нашем прокате — "Суперсемейка"). Однако такие фантастические произведения, как "Послезавтра", "Я, робот", "Чужой против Хищника" и особенно "Ван Хельсинг", довольно слабо прошли в кинотеатрах США и смогли компенсировать свои громадные бюджеты лишь за пределами Америки. Сказка "Полярный экспресс" Роберта Земекиса практически не оправдала себя в прокате. Компании "Уорнер Бразерс" требуется для полного счастья собрать по миру не менее восьмисот миллионов долларов — а картина точно не заработает на финише свыше полумиллиарда.
Фильмы "Степфордские жены" и "Хроники Риддика" едва наскребли столько же денег, сколько было потрачено на производство. "Изгоняющий дьявола: Начало", "Женщина-Кошка" и "Небесный капитан и мир будущего", первая в истории игровая лента с компьютерно-генерированным изображением, не достигли даже такого результата.
Зато в очередной раз выяснилось, что гораздо перспективней снимать дешевые (по американским меркам) картины — вроде "Проклятия", "Эффекта бабочки" и "Рассвета мертвецов". Да и М.Найт Шьямалан со своей неожиданной "Деревней" (у нас — "Таинственный лес"), почему-то разруганной американскими критиками, опять не подкачал, сумев в четыре с лишним раза превзойти весьма солидный бюджет в размере $60 млн.
В нижеследующем перечне знаком * помечены ленты, вышедшие под занавес 2003 года. Фильмы, прокат которых еще продолжается, помечены знаком **, Данные по картинам 2004 года приведены по состоянию на 12 декабря.
1. "Шрек-2" (Shrek 2), анимационная фантазия-сказка Эндрю Эдамсона, Келли Эсбери и Конрада Вернона, бюджет — $70 млн, кассовые сборы в США — $440,9 млн, кассовые сборы в мире —
2. "Властелин Колец; Возвращение короля" (The Lord of the Rings: The Return of the King), эпическая фантазия Питера Джексона, $94 млн, $377 млн,
3. "Человек-Паук 2" (Spider-Man 2), фантастический кинокомикс Сэма Рейми, $210 млн, $373,6 млн,
4. "Гарри Поттер и узник Азкабана" (Harry Potter and the Prisoner of Azkaban), сказка Альфонсо Куарона, $130 млн, $249,5 млн,
5. "Невероятные"/"Суперсемейка" (The Incredibles), анимационный комикс Бреда Берда, $92 млн, $232,6 млн (прогноз-
6. "Послезавтра" (The Day After Tomorrow), фантастический фильм Роланда Эммериха, $125 млн, $186,7 млн,
8. "Ван Хельсинг" (Van He/sing), мистический
9. "Деревня"/"Таинственный лес" (The Village), притча, реж. М.Найт Шьямалан, $60 млн, $114,2 млн,
10. "Проклятие" (The Grudge), мистический фильм ужасов Такаси Симидзу, $10 млн, $109,9 млн (прогноз — $115 млн),
11. "Полярный экспресс" (The Polar Express), сказка Роберта Земекиса, $165 млн, $109,8 млн (прогноз — $155 млн),
12. "Скуби-Ду 2: Монстры на свободе" (Scooby-Doo 2: Monsters Unleashed), комедия Раджи Госнелла, $84,2 млн, $178,9 млн.
13. "Чужой против Хищника" (Alien vs. Predator), фильм ужасов Пола У.С.Андерсона, $60 млн, $80,3 млн,
14. "Гарфилд: фильм" (Garfield: The Movie), фантазийная комедия Питера Хьюита, $50 млн, $75,4 млн,
15. "Забытое" (The Forgotten), мистический триллер Джозефа Рубена, $42 млн, $66,6 млн,
16. "Крупная рыба" (Big Fish), драматическая фантазия Тима Бартона, $70 млн, $66,8 млн,
17. "Степфордские жены" (The Stepford Wives), фантастическая комедия Фрэнка Оза, $90 млн, $59,5 млн,
18. "Хеллбой: Герой из пекла" (Hellboy), мистический комикс Гильермо Дель Торо, $66 млн, $59,4 млн,
19. "Рассвет мертвецов" (Dawn of the Dead), мистический фильм ужасов Зэка Снайдера, $26 млн, $59 млн,
20. "Эффект бабочки" (The Butterfly Effect), фантастическая драма Эрика Бресса и Дж. Мэккая Грубера, $13 млн, $57,9 млн,
21. "Хроники Риддика" (The Chronicles of Riddick), фантастический фильм Дэвида Твохи, $105 млн, $57,7 млн,
22. "Из 13 в 30" (13 Going on 30), фантазийная романтическая комедия Гэри Уайника, $37 млн, $57,1 млн, $96
23. "Платёжный чек"/"Час расплаты" (Paycheck), фантастический триллер Джона By, $60 млн, $53,8 млн,
24. "Обитель зла: Апокалипсис" (Resident Evil: Apocalypse), Великобритания-ФРГ-Франция, фантастический фильм ужасов Александра Витта, $45 млн, $50,7 млн,
25. "Питер Пэн" (Peter Pan), приключенческая фантазия П.Дж. Хогана, $100 млн, $48,4 млн,
26. "Изгоняющий дьявола: Начало" (Exorcist: The Beginning), мистический фильм ужасов Ренни Харлина, $80 млн, $41,8 млн,
27. "Женщина-Кошка" (Catwoman), фантастический комикс Питофа, $100 млн, $40,2 млн,
28. "Небесный капитан и мир будущего" (Sky Captain and the World of Tomorrow), фантастический ретро-кинокомикс Керри Конрана, $70 млн, $37,75 млн (прогноз — $38 млн),
29. "Вечная радость незапятнанного разума"/"Вечное сияние страсти" (Eternal Sunshine of the Spotless Mind), романтическая фантазия Мишеля Гондри, $20 млн, $34,4 млн, $65
30. "Блейд: Троица" (Blade: Trinity), мистический фильм Дэвида С.Гойера, $65 млн, $24,5 млн (прогноз — $75 млн),**
31. "Заколдованная Элла" (Ella Enchanted), романтическая фантазия Томми О'Хейвера, $35 млн, $22,9 млн.
32. "Потомство Чаки" (Seed of Chucky), комедия ужасов Дона Манчини, $12 млн, $16,9 млн (прогноз — $20 млн).**
33. "Ночной Дозор", городская фэнтези Тимура Бекмамбетова, $4,2 млн, 15,8 млн (по России), в мировом прокате и в США с июля 2005 года.*
34. "Божий дар"/"Другой" (Godsend), триллер Ника Хэмма с элементами мистики, $25 млн, $14,4 млн,
35. "Шон среди мертвецов" (Shaun of the Dead), Великобритания, комедия ужасов Эдгара Райта, бюджет неизвестен, $13,5 млн,
Сергей КУДРЯВЦЕВ
Нет ничего неотвратимее невозможного.
Господь! Большие города
Уже потеряны навеки.
Там злые пламенные реки
Надежду гасят в человеке,
Там время гибнет без следа…
В Есен-Гу праздновали Восход. Исполинские фонтаны искр, вспышек, горы дрожащего, взрывающегося огня вставали под облачное небо, цветные блики метались по длинным волнам. Казалось, все пространство бухты, обращенное к Экополису, плавится. Синие, красные, зеленые отсветы судорожно трепетали, дрожали, подергивались над скалистыми берегами. Фиолетовые тени на эмалевой стене. Гай Алдер не помнил продолжения. Просто тени. Фиолетовые и прочие. Этого достаточно. В диковинных словах, всплывающих из памяти, трепетало настроение. Праздник Восхода.
Не каждый видит такое со стороны рифов.
Флип срывался с волны на волну, сбивал пену, рвал нежную радужную дымку. Широкое днище разглаживало колеблющиеся зеленоватые провалы. Под осыпающимися горами, под пульсирующими огненными фонтанами уже сверкал над входом в канал Эрро прерывистый входной знак. Гай радовался флипу. После аварии на Химическом уровне летать он не любил. Космонавт, ни разу не поднявшийся над землей, дежурный администратор Линейных заводов, не слишком заметный биоэтик II ранга — он не думал, что в Экополисе ему выделят личный флип. Но сотрудники, входящие в Контроль дальних Станций, пользуются особым вниманием Комитета биобезопасности.
Гай радовался предстоящему дню.
Сегодня он узнает результаты тестирования.
Сегодня увидит Мутти. И прослушает консультацию Дьердя.
Понятно, он предпочел бы иметь дело с Дьердем как с известным ценителем скульптур, выполненных из новых, экспериментальных материалов, но Нацбез никого не упускает из виду, так что лучше говорить с человеком, которого знаешь.
И напоследок ужин в "Клер-клубе".
На ужин, говорят, приглашен Отто Цаальхаген.
Гаммельнский дудочник, как его прозвали, никогда не покидал Экополиса, не касался живой травы, не спрашивал далекую кукушку, сколько ему осталось жить. Наверное, надеялся на бессмертие, не связанное с природой. Вся Есен-Гу знала портреты знаменитого писателя: наглые зеленоватые глаза, крупные кудри, венком обрамляющие лоб. Доисторические его предки бродили когда-то по дубовым лесам Вестфалии, но Катастрофа кардинально изменила Землю. Исчезла Вестфалия, исчезли дубовые леса. Экологический спазм, коллапс власти, потеря контроля над рождаемостью — мир до Катастрофы представлялся детской игрой: вот определенные правила, играйте по ним.
К чему это привело?
Об этом хорошо говорила утром новенькая с севера.
Выразительно играла ниточками бровей, уголки губ весело поднимались. Медь в волосах, взгляд, может, несколько холодный. На Нижних набережных такую могли принять за стерву или распутницу, но к Комитету прикомандировывают сотрудников только самой высокой нравственности. Гай опоздал на официальное представление новых членов Комитета и жалел об этом. Имени новенькой он не услышал, приходилось гадать: Софья? Наталья? Лиза?
Впрочем, какая разница. Они станут друзьями.
"Как Полиспаст и Клепсидра", — усмехнулся он. На эту его шутку у новенькой хватило юмора: "Средневековый роман?". Гай, конечно, не удержался: "Стилизованная штучка Цаальхагена". Она и это поняла, весело поднялись уголки губ: "И "Подводная охота на кабанов" тоже его работа?" — "Разумеется. Он называет ее поэмой".
Гай засмеялся.
Вокруг теснящихся мокрых камней вертелись шапки пены, потемневшую воду устилали вытянувшиеся по течению ленты водорослей. Мощные отбивные струи раскручивали зеленоватую массу, пускали жутковатые водовороты. Нужно было внимательно следить за тем, чтобы флип не выбросило на рифы, на оскаленную злую гряду, украшенную пеной и остовами полузатопленных судов. Сидишь с тростинкой в губах под водой у линии водопоя, ухмыльнулся он, ни один кабан не заподозрит опасности. Это новенькая хорошо придумала. Вот и ловишь кабана за рыло. Прямо из-под воды. Кабан настолько теряется, что сопротивления никакого. Ведь рыба не смеет его пугать, а руке человека не место в мутных глубинах.
Исполинский массив Экополиса в мерцающей шапке цветных световых взрывов резко надвинулся. Гай сбросил скорость.
Вода кипела. Еще десять минут — и откроется выгнутая арка над каналом.
Еще десять минут — и воздух заполнится ровным, ни на что не похожим шумом. Светящейся неровной стеной встанут фосфоресцирующие керби. Выращенные из искусственных саженцев, они за месяц достигают стометровой высоты, после чего мумифицируются. Генетики научились получать удивительные результаты. Фабрика кислорода. Чудовищная ветвистая биомасса, полностью подчиненная человеку. Раньше под каждым керби лежали груды сползающей сезонно коры, под нею возились городские крысы. Приходилось задействовать сотни тысяч рук, чтобы бороться с крысами. Но однажды они ушли сами.
Куда? Почему?
На эти вопросы пока никто не ответил.
Светлые правильные квадраты кварталов, ползущие по склонам холмов, теряющиеся в рыжей полумгле Камышового плато; башни трехсот-, четырехсотлетней давности; мосты над ущельями магистралей; цветные фонари над закрытыми площадями; исполинские созвездия воздушных приемных пунктов; стиалитовые щиты ангаров, на две трети погруженные в каменное дно, бухты или, наоборот, упирающиеся в облака; ажурные перемычки, наклонные галереи бесчисленных эскалаторов, служебные, переполненные диковинной техникой пригороды — Экополис поистине бесконечен. Отсутствие крыс ему к лицу, хотя вовсе не означает победы. Как ушли, так могут и вернуться. Ведь ушли крысы не по воле людей, а сообразуясь с какими-то собственными, не известными нам желаниями.
Гай напряженно следил за входными огнями.
Над Экополисом нет звезд. Их попросту не видно. Яркое зарево смывает с небес даже пятно Венеры. Можно понять протесты и требования космонавтов, ни разу не выходивших на орбиту: все свободные средства Экополиса тратятся на расширение сети Станций, на подпитку и освежение Языков. Разработанные когда-то для марсианских станций, эти Языки вскармливают теперь бездельников. Да и в самой Есен-Гу появляются умники, спрашивающие: а чего, собственно, ждать от выхода в космос? Установления единства физических законов? Окончательного установления полного нашего одиночества или, напротив, сугубой нашей ординарности во Вселенной? Никакого энтузиазма такие открытия не вызывают. За ними не стоит практической значимости, тогда как Языки, желтыми ледниками сползающие в долины Остального мира, сохраняют пусть шаткое, но равновесие. Отправить корабль в космос? Да никаких проблем! Зато незамедлительно возникнут проблемы с обеспечением Территорий. Миллиарды остальных — голодных, готовых на все — двинутся к Экополису. Что им звезды? Они хотят есть.
Гай резко вывернул руль. Прямо по курсу в кипящую толчею с базальтового обрыва Камышового плато бросился человек.
Экстремалов в Экополисе хватает.
Но этот падал как-то совсем неправильно.
Он дважды перевернулся в воздухе, и, хотя вошел в воду ногами, было видно, что это случайность. Взметнулся шумный фонтан. Вода забурлила, выбрасывая массу пузырей. Потом ныряльщик появился на поверхности. Он хрипел, отплевывался и слепо разводил руками.
Гая передернуло. Он не любил слепых.
Широкое лицо, украшенное плоским вдавленным носом. Голова выросла, а нос остался как в детстве. Понятно, что даже стопроцентно здоровый человек не всегда может похвастаться совершенством профиля или разреза глаз, но неожиданный ныряльщик выглядел уродом. К тому же от него густо несло страхом. Забравшись на борт, он бессильно привалился к подрагивающей переборке, прикрыл сильно косящие глаза мокрой рукой. На малом ходу Гай вывел флип из-под скального обрыва на колеблющееся, дрожащее от далеких отсветов и вспышек зеркало бухты. Исполинские грибы огня, искр, цветного дыма медленно росли и распускались над Экополисом, воздух пронизывало электрическим шелестом, вода булькала, справа по борту подпрыгивали стеклянные фонтанчики. До Гая дошло: сотрудники Нац-беза провалили какую-то операцию и теперь сверху обстреливают его флип.
— Ты с севера?
— Нет… Я… Юг…
Гай вывел флип на дугу, чтобы выйти из зоны обстрела.
— Зачем прыгнул в воду?
— В меня стреляли…
— Наверное, хотели остановить. Почему ты не остановился?
— Спрячешь меня? — урод странно глотал гласные, с некоторым сипением.
— Почему я должен тебя прятать?
— Ты биоэтик…
Урод видел эмблему на фирменной рубашке Гая.
По его мнению, биоэтики, наверное, как-то иначе должны были относиться к Остальному миру. Пересекая разделительную линию, урод, как все, пытался замаскировать акцент, свести его к минимуму, может, даже добился в этом некоторого успеха, но сейчас, после чудовищного прыжка, сипел и задыхался. Мощное отбивное течение сносило флип к рифам, над которыми проступали сквозь сизую дымку ржавые надстройки и обломанная мачта полузатопленного фрегата — безмолвный след силовых столкновений Экополиса с остальными. Маленькие фигурки все еще толпились на скальном обрыве, блеснула снайперская оптика.
Зачем уроды стремятся в Экополис?
Зачем эти так называемые "остальные" так жадно стремятся влиться в потную, тесную, стиснутую эскалаторами толпу, слышать никогда не умолкающий шум, частое дыхание, чувствовать толчки и проклятья? Не ради же дополнительного пайка. Паек можно добыть и на Территориях.
Оглянувшись, Гай отметил, что урод явно проявляет сообразительность. Ползая по дну флипа, он выбрал единственное место, где его могли не заметить с нависающих балконов Контрольно-пропускного пункта — под низким стиалитовым козырьком. Там он почти слился с тенью.
Гай одобрительно кивнул. Он решил лично отдать беглеца Дьердю.
— Зачем ты перешел разделительную линию?
Бежать уроду было некуда, сопротивляться он не мог. Падение с большой высоты сильно его ошеломило. Сейчас он начнет врать, с некоторым раздражением решил Гай. Сейчас он начнет много врать.
— Хотел есть…
— Когда ты оказался на Камышовом плато?
— Пять дней назад.
— И тебя не задержали сразу?
— Нет… Только вчера…
Это было вранье. Четыре дня на Камышовом плато, где полно патрулей и дежурных отрядов…
— Чем ты питался?
— Кусок Языка… Нес с собой…
— Разве Язык можно хранить больше двух суток?
— Я хранил…
— Это правда, что у Языка вкус банана?
Урод не ответил. Может, никогда не пробовал бананов.
— Где ты пересек разделительную линию?
— Там… — указал урод в сторону Камышового плато.
— Ты пришел к нам через пустыню? — удивился Гай.
— Я шел долго… Всякие места…
Ну да, уроды никогда не говорят правду.
— Но как ты оказался на обрыве?
— Меня заставили…
Говорят, что встречаются уроды, умеющие вести себя совсем как люди, уроды с благородной осанкой, с медальным профилем. Но украсть, убить, обмануть — это у них на генетическом уровне. Время от времени они проникают в Экополис. Не срабатывают самые надежные системы предупреждения, как случилось, например, семь лет назад. Да, уже семь лет, прикинул Гай. Тогда с площади Согласия похитили его сестру. Ее звали Гайя. Не с Камышового плато ее похитили, не с открытых северных равнин, даже не с разделительной линии, где всегда можно угодить в западню, а с площади Согласия! Когда-то они поклялись всю жизнь быть вместе, но клятвы не всегда сбываются. И похищенных людей не всегда находят. А если находят, здоровье их обычно настолько подорвано, что Комитет биобезопасности лишает их статуса полноценных граждан. Говорят, на одном из подземных этажей южного пригорода до сих пор существует некий закрытый квартал, где в тесных каморках доживают несчастные. Списки попавших туда не оглашаются. Одна только мысль о том, что среди таких отверженных может оказаться его сестра, была невыносима для Гая.
— От кого ты бежал?
— От стрелков…
— Почему?
— Они заставили меня работать живой мишенью.
Гай обернулся. Урод смотрел на него, но одновременно и на высокую набережную, косые глаза это позволяли. Конечно, Гай слышал о случаях, когда пойманных уродов использовали, ну, скажем так, нефункционально, не совсем правильно, но это слухи, только слухи, область обывательской мифологии. Из-за какого-то урода рисковать собственной генетической картой?
— Почему тебя не выслали еще четыре дня назад?
— Я согласился…
— На что?
— Работать живой мишенью… Дежурным стрелкам нужны реальные тренировки… Они обещали, что я проживу столько, сколько смогу…
— Тебя кормили?
— Мне вернули мой кусок Языка…
— И тебе хватило сил бегать три дня под пулями?
Урод пожал голыми мокрыми плечами. Большая царапина на груди кровоточила, губы были разбиты. Флип как раз проходил третий КПП канала Эрро, на набережных мерцали фосфоресцирующие керби, урод трусливо вжимал голову в плечи. Под цветными фонарями, раскиданными в неподвижной листве, гудела, двигалась, текла густая, расцвеченная всеми оттенками толпа. Каким-то образом люди умудрялись не наступать на ноги друг другу, даже перебрасывались словечком. Несло потом, парфюмом. Живая жизнь. На Камышовом плато, на разделительных линиях службу несли братья и отцы этих людей. Вряд ли нормальный человек три дня будет гонять по плато какого-то жалкого урода.
— Тебя не ранили?
— Я бегал… Быстро…
— Где ты научился так бегать?
— Южная Ацера…
Оказывается, урод перешел границу в регионе Гая. Леса и болота Ацеры острием гигантского клина входят в скалистые равнины Камышового плато. Неожиданная информация изменила мысли биоэтика.
— Ты хорошо знаешь юг?
— Только там, где болота…
— Ты встречал женщин?
— В Ацере нет женщин…
— Я говорю о похищенных.
— Нет… Я не знаю…
— Ладно.
Гай умело направил флип в сумеречную нишу, от которой к террасам высокого каменного квартала вела металлическая лесенка, обвитая поблескивающей спиралью перил.
— Запомни. Это частный причал. Если ты сойдешь на набережную, тебя сразу схватят. Если ты поднимешься по лесенке, тебя тем более схватят. — Гай многозначительно позвенел цепью. — Голым здесь не ступишь и шагу. Да и одетый ты не скроешься, нос выдаст. Дождись меня. Позже я переправлю тебя в Нацбез. Ничего страшного, — успокоил он вздрогнувшего урода. — Тебя просто вышлют из Экополиса. А перед этим покормят. Ты пробовал жареное зерно?
— Не знаю.
— О, Гай!
Мутти округлилась.
Цветастый халатик подчеркивал размытую талию, зеленые глаза смеялись.
Мутти чувствовала свое обаяние. "Мы учились у Мутти", — молодые художники гордились этим. Декоративная каллиграфия — не полеты в Космос, имя Мутти знали, а вот Гай ни разу не выходил на орбиту. Когда-то в паре с его сестрой Мутти лихо возмущала чопорную верхушку Экополиса, но теперь она — мать пятерых детей, уважаемая гражданка.
— Я столкнулся на лестнице с женщиной…
— О, Гай, это Елин. Вы понравитесь друг другу. Офицеры с разделительных линий пишут ей длинные письма. Она видела тебя на пресс-конференции. Она, как ртуть. Она везде. Настоящая молекулярная машина!
Любовь Мутти к непонятным словам была общеизвестна, но Гай чувствовал, что Мутти действительно ему рада. Она горела, так ей хотелось поделиться какой-то важной новостью. На секунду он решил, что она каким-то образом добралась до результатов его тестирования, но тут же выбросил это из головы.
— Я видела списки, Гай!
— Списки?
Она счастливо кивнула.
Гинф шелестел в углу. На плоском подиуме тряс крупными кудрями пучеглазый гаммельнский дудочник. В "Торжестве", о котором он говорил, порок был изображен с таким реалистическим вкусом, что возникало сомнение в искренности писателя.
Мутти счастливо погладила Гая по рукаву:
— Я так хотела этого! Гай все еще не понимал.
Он даже обвел взглядом комнату.
Стильная мебель (вкус Мутти формировала Южная школа), рассеивающие свет шторы (мечта молодых матерей), мощный гинф (новая модель голографических информаторов перехватывает даже нелепые передачи уродов), новомодная приставка для гинф-альманахов. Не обязательно выходить на тесные набережные, толкаться на переполненных площадях, дышать испарениями многих и многих человеческих тел — все можно прочувствовать, не выходя из комнаты.
— Ты знаешь, Гай, что если копить Заслуги, то долго не умрешь? Он так не думал:
— Покажи список.
— Но я еще не сделала выбор.
Мутти покраснела. Осторожно и нежно провела рукой Гая по своему животу. Сквозь тонкую ткань чудесно ощущалась кожа. Весь вид Мутти подчеркивал: разве я случайно вхожу в список самых здоровых, самых красивых граждан Экополиса?
— Я получила Подарок!
Странно, он ощутил разочарование.
Ну да, все верно. Мутти не могла знать о результатах его тестирования. Но, как все добропорядочные граждане, она внимательно следила за списками. Их ведь изучают и из чистого любопытства. Тебя нет в списках, но есть о чем поговорить. Все равно, целуя Мутти, Гай чувствовал разочарование. Наверное, я плохой друг. Он представить не мог, какая за Мутти может стоять Заслуга. Есен-Гу — замкнутая система. Это почти миллиард всегда на что-то претендующих красивых и здоровых граждан. Мутти носит шестого ребенка, но есть матери и более известные. Гай никогда не слыхал, чтобы шестая беременность расценивалась как Заслуга.
Мутти еще раз нежно провела его рукой по животу.
— Это Елин увидела мое имя! Она даже не сразу сказала, боялась меня растревожить. Я ее люблю. Она уже три месяца слушает лекции в Ген-центре. Не каждый поймет. Мембраны, митохондрии, ядра. С ума сойти! Лизосомы, пластиды. — Непонятные слова Мутти выговаривала с наслаждением. — В прошлом месяце лекции начал посещать Отто Цаальхаген! Он сильно потучнел. Ему отказали в праве на ребенка. И поделом. Дельта-псих! У него все герои уроды. Он говорит, что в Экополисе хотят учредить представительство уродов. Один его герой утопился в море, будто для этого обязательно надо покидать Экополис. У нас столько колодцев и каналов, правда, Гай? А в другом романе у него живая собака.
Мутти передернуло от отвращения.
Но Гай знал: Мутти — это легкая болтовня. Мутти — это занятные слухи, непонятные термины. Это культ здоровья, тысячи полезных советов. Это салоны красоты и странные заведения, в которых собираются ее подружки. Клуб любителей гинф-альманахов? Это все тоже она.
И декоративная каллиграфия.
— У гаммельнского дудочника, Гай, фальшивая генкарта! — Мутти сразу увлеклась, зеленые глаза восторженно распахнулись. — Елин так утверждает. Я ей верю. Помнишь, Гайя изобрела бульон с протертыми овощами? Трансгенные продукты. Отто смеялся, что их даже крысы не жрут. А я до сих пор заказываю такой бульон. И к нему коричневый рис. — (Видимо, этого было достаточно, чтобы наслаждаться без перерыва). — А этот дельта-псих поссорился с Гайей. Отто никогда не любил Гайю! — Нежные капельки пота легкими жемчужинками выступили над левой бровью Мутти. — У Отто фальшивая генкарта. Представляешь, он утверждал, что Носителей не существует, что они придуманы пропагандой. — Она ужаснулась. — В салоне "Завтра" он перед всеми нес эту чушь. Все знают, что Носители соберутся в Экополисе. Референдум состоится, когда все Носители прибудут в Экополис. Это совсем особенные люди, Гай. Они не знают, какая информация вложена в их подсознание, но в день Референдума они все по команде, по некоему ключевому слову как бы проснутся. — Зеленые глаза Мутти расширились, в них засверкали яркие искры. — А Отто урод. Он думает, что все это пропаганда. И утверждает, что близок конец света. Понимаешь? Уроды об этом говорят, и Цаальхаген это подхватывает.
— Забудь о дудочнике.
— И правда. Ну его! Существует столько чудес! Вот одно, — она снова провела его рукой по теплому выпуклому животу. — Всего лишь несколько аминокислот. Елин мне растолковала. Эссенциальные жирные кислоты. То, что мы называем витаминами. Вода, кислород.
— В его молекулярной форме, — улыбнувшись, помог Гай.
— Ну да, в молекулярной. Усвояемые углеводы. Вот и все. Из такого простого набора, Гай, я сама синтезирую настоящего здорового человека!
Синтез, которым Мутти так гордилась, конечно, был по силам и самым недалеким уродам, но Гай не стал ее разочаровывать. Об ограничении рождаемости толкуют пока втихомолку. Официально женщин призывают рожать, это все-таки снимает опасность вырождения.
— Референдум могут провести уже в следующем году, — завелась Мутти. — Все зависит от Носителей, успеют ли они собраться. Мне показывали одного в толпе. Ох, Гай! Он шел в черной накидке, в черном клобуке, как древний монах. — Она уже не хотела видеть противоречия между сказанным и словами, произнесенными чуть раньше. — Неизвестно, кто является Носителем, но мне кажется… Ну не знаю… Елин говорит, что Большой Совет налаживает отношения с уродами… Разве так можно? — Мутти задрожала от негодования. — Почему мы не закроем разделительные линии? Пусть уроды ищут свой Абатон. Старший брат болен.
Пристрастие Мутти к слухам было необыкновенным. Гай подозревал, что к некоторым из них она сама имела прямое отношение.
— Я назову сына Стефаном, — погладила Мутти себя по животу. — Ты знаешь, что отец Стефана возглавил Отдел картирования?
Гай знал.
Но дружба с кибернетиком не Заслуга.
Отец еще не родившегося Стефана действительно возглавил Отдел картирования, но какое отношение это могло иметь к Подарку? По слухам, картографы работают в прямом контакте с сотрудниками Отдела Z, самого секретного, самого загадочного из отделов Совета, но официально это никем не подтверждено.
— Я обожаю туффинг, — радовалась Мутти. Зеленоватые глаза поблескивали теперь влажно. — Это здорово; откликаться на зов, посылать зов собственный. Я люблю гулять по Верхним набережным. Там не так людно. Вдруг приходит желание, Гай, и твой костюм начинает светиться. Эти милые нежные накидки со светящимися рукавами. Я сама выбрала Стефана. Там, на Верхних набережных. Я захотела его, и он ответил. Как жалко, что Гайя этого не застала. Туффинг — это чистота. Ничто не испортит впечатления. Мы с ней были самыми красивыми женщинами Экополиса, правда, Гай? Мы хотели, чтобы ты полетел на Марс. Такая программа! Я помню все назначенные маршруты. Теперь ее закрыли еще на пять лет. Значит, надо прибавить столько же, потому что в будущем придется наверстывать упущенное время. Ты бы уже мог побывать на Марсе. Мы бы тобой гордились, — Мутти свято в это верила. — Почему мы отдали Остальной мир уродам? — она выразительно повела плечом. — Зачем мы позволяем уродам безнаказанно плодиться? Миллиард против семи. Они, как мухи, облепили все Языки. Неужели мы никогда не вернем Территории?
Конечно, Мутти прекрасно знала, что любое намерение вернуть хотя бы ничтожную часть Территорий мгновенно вызовет вполне адекватный ответ, и шаткое, с таким трудом добытое равновесие рухнет. Все равно она хотела изменений.
— Ты видишь, как я живу? Кристаллы в стакане, серебряные цветы. Вот темная платина, вот сплавы, каких не существует в природе. Но я хочу пространств, Гай, больших пространств! Чувствовать себя уверенно! Един говорит, что Есен-Гу занимает самое скромное место на планете. Почему?
— Над этим думают, Мутти.
"Она уже сегодня повернет мои слова по-своему. — (Гай знал). — Она уже сегодня передаст повернутое своим подружкам. А у них тоже свой взгляд. У них тоже свое понимание. Не удивлюсь, если по Экополису пойдет слух о новом Отделе, где умные головы думают о возвращении Территорий".
— Мне пора. Она кивнула.
Она и не планировала долгой встречи.
— Гай, это правда, что у Языка вкус банана?
Он с изумлением уставился на Мутти. Кажется, он сам задавал такой вопрос уроду.
— Един утверждает, что у Языка вкус банана. Я ей верю. Все равно главное — рожать, — пришла к справедливому выводу Мутти. — Здоровых, крепких младенцев. Дети вырастут и вытеснят уродов. Как-то ко мне заезжал знакомый техник с Масляных заводов, — она счастливо покраснела. — У него руки сильные. Он прямо мне сказал, что мы вернем Территории.
В представлении Мутти далекие Территории выглядели, видимо, прямым продолжением Экополиса. Чистые набережные, обсаженные живыми деревьями. Темного серебра беседки, увитые живым плющом. Ужас как интересно оказаться на кудрявой полянке, как это показывают в топографических сценах. На специально обработанной, конечно. Мутти ведь не знает, как в Остальном мире все это выглядит. Как и От-то, она никогда не видела плотных зарослей, напитанных влажной гнилью, невидимой пыльцой, омертвелой заразой. Даже фосфоресцирующие керби для нее джунгли. А бледные корни, свисающие с размытых обрывов? А пески, взрытые насекомыми? Тучи гнуса, ядовитые гады?
Гай вспомнил плотную толпу, разворачивающуюся на площади.
На самом деле как бы единое движение всегда складывается из множества отдельных. Это только в камерах слежения толпа разворачивается в некоем едином изумляющем ритме, словно воронка водоворота. Семь лет назад Гайя, его сестра, прилетела из Ацеры — с одной из самых отдаленных южных Станций. Чем она там занималась? Не сильно она была разговорчивой, когда тема касалась ее работы. Давняя, свято соблюдаемая традиция — возвращаться с Территорий непременно на площадь Согласия. Ни одного КПП, никаких постов и таможен. Ничто в сердце Экополиса не должно напоминать о печальном соотношении миллиард против семи.
Плотная толпа. Медлительные потоки. Попавшая в объектив Гайя. Летящий холодок легкого платья. Толпа раздавалась перед лазоревым холодком. Восхитительная норма! Но потом появился слепец. Он вызывающе стучал палкой. Всего лишь короткий серый плащ выше колен — ни сумки, ни карманов, ни мешка на поясе.
Это всех обмануло.
Даже невидимую охрану.
Стуча палкой, слепец приблизился.
"Вам на эскалатор?" — голос Гайи зафиксировала камера.
"Конечно", — слепец высокомерно кивнул. Черные очки недобро (так всегда потом казалось Гаю) сверкнули. Он поднял руку, но не протянул ее Гайе, как этого следовало ожидать, а что-то швырнул в толпу.
Ослепительная вспышка смыла изображение.
Площадь Согласия мгновенно оцепили, перекрыли все пути отхода, но никаких результатов поиски не принесли. Гайя и ее похитители исчезли. А когда утешения нет, его придумывают. По Экополису ходили самые дикие слухи. Якобы на Территориях Гайю встретил один из сотрудников далеких Станций, но Гайя почему-то сама не захотела вернуться, а потом ее убили. Якобы Гайя все-таки вернулась, но не прошла тестирование. Якобы она носила рваную накидку, а неизвестная болезнь пурпурными и фиолетовыми пятнами обезобразила ее обритую голову. "Выщепление пуриновых оснований. — Это, конечно, блеснула эрудицией Мутти. — Я бы ее узнала даже такой, Гай. Я бы ей помогла. Живое можно разделить на любые составляющие, а потом собрать воедино. — У Мутти были свои представления о возможностях науки. — Я бы ее спасла, Гай. Я бы обязательно ее спасла". Хромосомы, гаплоидные наборы, наконец, ДНК — как вершина иерархии всех событий. Не имело смысла вдаваться в детали. Спускаясь по лесенке, Гай знал, что Мутти из окна непременно помашет рукой.
— Ты здесь, урод? Флип покачивало.
По набережной непрерывно шли люди.
Слышались голоса, смех, шарканье бесчисленных подошв. Нежно фосфоресцировали керби, перемигивались цветные фонари. Голый урод с вдавленным носом не мог подняться на оживленную набережную. И в канал он тоже не мог нырнуть, потому что русло подсвечивалось донными фонарями, плыть бы пришлось на глазах многих людей.
Гай опустил руку на поручень и тут же брезгливо отдернул ее. Вынул носовой платок и осторожно провел им по металлической дуге.
Платок промок, потемнел. Кровь, отметил Гай без особого удивления. И брезгливо бросил платок под ноги.
В высоком окне появилась Мутти.
Она ничего не могла увидеть в затемненной нише, но все равно махала рукой.
— Тебе будет интересно, — пообещал Дьердь.
От него пахло луком. Толстые губы обмаслились. Наверное, он только что пообедал. Но глаза смотрели остро — умные, холодные глаза. В их зеленоватой глубине угадывалась опасность. Впрочем, Охотником на крокодилов Дьердя прозвали только за то, что всю жизнь ему попадались недобрые девушки.
— Ты увидишь одного человека… — (Ощущение опасности не исчезло). — Если захочешь задать ему вопрос, сделай это через меня…
Конечно, Дьердь знал о Гае все. О его несложившейся карьере космонавта, о месте дежурного администратора, об увлечении биоэтикой. Разумеется, знал он и об аварии на Химическом уровне, и о том, что генкарта Гая до сих пор не подтверждена. И о том, что Гай не любит слепых и часто слушает передачи уродов, неважно, дают уроды бравурную музыку или отчитываются в придуманных успехах. Дьердь много чего знал.
Санитарный врач по имени Ким Курагин, сообщил он Гаю, неожиданно дал признательные показания. Неожиданно потому, что ничего особенного от этого врача не ждали, он был приглашен для самой обычной проверки. Но, видимо, заговорила нечистая совесть. "И болевой порог у него ниже критики".
Дьердь подмигнул Гаю.
Ким Курагин занимался санитарным контролем Станций. Выбор пал на него только потому, что по какой-то случайности он дважды в течение месяца побывал на одной и той же Станции. Дьердь так и впился взглядом в Гая.
Всем известно, что работают на Станциях неделю, редко две. Иногда срок может быть продлен, но ненадолго. Южная Ацера считается пограничным районом, хотя разделительных линий там нет, просто раскиданы по лесам и Камышовому плато военные посты. Чаще всего нелегалы проникают в Экополис как раз с Камышового плато. Работать на Станциях дольше указанного срока запрещено, иначе возникает риск незаконных сношений с уродами. А Ким Курагин ни с того ни с сего в течение месяца дважды оказался на одной Станции.
— Понимаешь?
Еще бы. Гай понимал.
Он уже бывал на Станциях.
Спутниковая антенна, наблюдательная площадка на высоких опорах.
С наблюдательной площадки просматривается Язык, желтым узким ледником сползающий в долину. Зародышевый туннель плотно облегает корень Языка — никаких зазоров между дышащей плотью и шлифованным гранитом стен. А еще видны с площадки неубывающие толпы жаждущих. Они идут к Языку днем и ночью. Скрипят колесные повозки, клубятся тучи пыли, ревут тягачи.
— Тебе будет интересно, — повторил Дьердь.
Узким коридором, затылок в затылок, они прошли в служебную камеру.
Здесь было сумеречно. Пол, потолок, стены выкрашены в синий цвет. Стол, два пластиковых стула. Запах мочи. Со стула с неудовольствием поднялся старший следователь — Маркус, так было указано на служебном бейдже. Он опирался на костыль, красивое лицо напряжено. Чувствовалось, что костыль здорово влияет на настроение следователя. Его помощник — молодой курсант с чудесными, чуть подведенными глазами — тоже поднялся. Санитарный врач валялся на полу.
Выглядел он неважно, неправильно. Ввалившиеся щеки — в грубой щетине, кожа обвисла. Глубоко удрученный несчастьями человек. Правая рука попала на ребро газовой батареи, несомненно, слишком горячей, чтобы терпеть такое, но санитарный врач этого не чувствовал.
Дьердь усмехнулся:
— Нет-нет, он не умер. Просто он так пахнет. — И добавил: — Плохая кормежка…
Будто в такой вот синей камере обделываются только потому, что в тюрьме плохо кормят.
— Дайте биоэтику лист допроса.
Маркус с сомнением посмотрел на Гая, но ослушаться не посмел. Три плотных удлиненных листка легли перед Гаем. Четкая распечатка, жирные выделения. Некоторые фразы заклеены скотчем.
"В чем заключались твои обязанности?"
"Санитарный контроль. Станции доступны для пылевых бурь, в сезон дождей болота вокруг зацветают. Да мало ли. Мы должны постоянно следить за меняющимся бактериальным составом, экологической обстановкой".
"Как часто ты бывал в Ацере?"
"Раз пять. Да, точно, пять раз. Я специалист по указанному поясу". "Как ты получил разрешение на вторичное посещение одной и той же Станции?"
"Как обычно. Через блок связи. Я знаю о существующих запретах, но мы обязаны выполнять приказ. Это был конкретный приказ. Не я напрашивался на дежурство, мне приказали. У нас все, как у военных".
"Ты уже бывал у Языка?"
"Разумеется".
"С какой целью?"
"Я же говорю. Мы постоянно ведем забор проб. Это наша главная обязанность. Ради этого мы и вылетаем на недельные дежурства. Воздух, состояние почвы, ветры, грунтовые воды".
"А передача лекарств? Это входит в функции санитарных врачей?"
"Нет, конечно. Но иногда мы присутствуем при официальной передаче лекарств. Мне тоже приходилось принимать участие в таких акциях".
"Какие лекарства ты передавал?"
"Не помню. Разные. И не передавал, а всего только присутствовал при передаче. Южная Ацера — сложный регион. Эпидемиологическая обстановка там напряженная. Как правило, лекарств туда везут много".
"Но ты же врач. Ты видел маркировку на ящиках и коробках".
"Ну и что? Зачем мне в это вникать? Это вовсе не входит в мои обязанности. Там самый широкий набор. Самые разные лекарства. Самые разные. Но их подбор — дело специалистов".
"Ты знаком с кем-то из уродов?"
"Конечно. Только мы так не говорим. Мы называем жителей Территорий "остальными". Так от нас требуют. Так принято. И так рекомендовано Комитетом биобезопасности".
"А ты входил в личные контакты с остальными? Общался с ними?"
"И это мне приходилось делать".
"С кем? Когда? Где?"
Ответ был заклеен скотчем.
Видимо, Гаю не полагалось знать конкретных имен, мест, времени.
"…времени хватает только на то, чтобы раздать лекарства".
"Почему лекарств так много? Ты ведь сам сказал про широкий набор. Спектр заболеваний там широк или не удается погасить очаги эпидемий?"
"Это вопрос к специалистам".
"Остальные, с которыми ты общался, они просили тебя им помочь?"
"Смотря чем".
"Ну, скажем, перевести через разделительную линию или подарить точную карту линий?"
"Мы не прислушиваемся к таким просьбам".
"Значит, они были?"
"Наверное".
"Остальные утверждают, что бегут с Территорий из-за болезней и голода. Ты можешь это подтвердить?"
"Это любой может подтвердить. Я имею в виду сотрудников Станций. Еще остальные жалуются на нарушение их прав".
"Прав? Каких именно?"
"Ну как? Права человека. Они общеизвестны".
"Вот именно — человека! А речь идет об остальных!"
"Попробуйте сказать им такое. Психически они крайне не уравновешены".
"Значит, ты считаешь, что права человека должны соблюдаться на всех Территориях?"
"Ничего это не значит. Я никогда не задумывался над этим. Но, с другой стороны, почему бы и нет?"
"Это кажется тебе справедливым?"
"Мы братья. Мы все от одного корня".
"Значит, права остальных должны защищаться так же решительно, как защищаются права всех свободных граждан Есен-Гу?"
"Не вижу в этом противоречия".
"Разве такой подход не будет мешать развитию общества?"
"Конечно, нет. Общество состоит из отдельных людей. Защищая их права, мы защищаем общество в целом".
"Где вы видели, чтобы желания одного конкретного человека полностью совпадали с желаниями окружающих его людей? Всегда возникают противоречия".
"Пусть этим занимаются законники".
"У тебя что, две жизни?"
"Бросьте. Я просто так говорю. Вряд ли даже Нацбез так плотно контролирует будущее".
Как-то это не походило на допрос.
Некая искусственность вопросов мешала Гаю.
"…Чтобы реализовать возникающие желания, надо их узаконить. Это известно. Надо сделать личные желания общими. Так в свое время узаконили туффинг. Став статьей Закона, личное желание сразу приобретает права, выполнение которых обеспечивает государственная машина. Твои личные желания сразу становятся общими, присущими многим. Наверное, слышал о лоббировании? Оно всегда являлось главным инструментом политики. Попавшие на высшие этажи власти не сильно-то желают покидать эти этажи, сам знаешь. Вот тут и начинается игра. Если ты действительно хочешь навязать обществу свои желания, прямо объявляй, что, придя к власти, непременно выполнишь желание каждого гражданина. Обман? Возможно. Но только такой подход окупается".
"Зачем вы мне это рассказываете?"
"Понимание приходит не сразу. Разве у остальных не так?"
"Не знаю. Не разговаривал с ними на эту тему. Меня это не интересовало".
"Но ты общался с остальными. Беседовал с ними. О чем ты беседовал с ними?"
"Не помню. О какой-нибудь чепухе. Самые обыкновенные разговоры".
"Кто это подтвердит?"
Три последующих абзаца были заклеены.
Не такие уж великие тайны, с некоторым раздражением подумал Гай.
Неопытность санитарного врача, валявшегося после допроса на синем, с виду чистом полу, была отталкивающей. Вопросы и ответы как-то не стыковались с ужасным видом обеспамятевшего человека. К тому же в камере стоял смрад. А заклеенный скотчем текст мог означать одно: Ким Курагин действительно назвал какие-то имена. А значит, попался.
В кабинет Дьердя они поднялись в лифте.
Здесь пахло острым соусом, в углу зеленела искусственная пальма.
Конечно, кабинет был невелик, но он полностью принадлежал Дьердю. В общем-то редкость, если отвлечься от мысли, что находишься в стенах Нацбеза.
— Чего вы добиваетесь от этого парня?
Дьердь молча указал на просмотровую приставку.
Выглядела приставка непритязательно, но имела отдельный выход в Сеть и автоматически фиксировала дату, время, имя пользователя, все прочие необходимые детали. Дьердь открыл пароль и отошел к столу. Этим он давал понять, что все здесь к услугам биоэтика.
Файлы, впрочем, оказались всего лишь служебными отчетами Кима Курагина.
Собственно говоря, Гай не видел нарушений, которые давали бы право следователям применить к санитарному врачу столь жесткие методы. Ну да, поддался человек слабости, вполне объяснимой, кстати. Пожалел уродов или сделал что-то такое, что было принято свидетелями за его слабость. Ну, вел разговоры с остальными. Ну, дважды попал на одну Станцию. Это же не его недосмотр. Работа на Станциях требует нервов и воли. Языки спускаются от Зародышевых туннелей в долины. Чтобы следить за их течением, приходится задействовать многих специалистов и отправлять инспекционные группы в самую глушь. Питательная биомасса Языка живет, дышит, она постоянно требует подпитки и освежения. От Языков отсекают огромные куски и развозят по ближним и дальним точкам. Одним Язык кажется безвкусным, другим напоминает вкус банана или тушеного коричневого риса. А на самом деле Язык — всего лишь производное особой дрожжевой массы, гениальное достижение генной инженерии. Можно варить, поджаривать, можно поедать сырым. Витамины, минеральные вещества, разнообразные добавки. Без Языков остальные не могли выжить. Ах, Мутти, далеки мечты от действительности!
— Мои ребята умеют разговорить любого, — как бы в пространство сказал Дьердь, раскрывая серую папку без каких-либо обозначений на синей крышке. — Они профессионалы в своем деле. И хорошие психологи. Не следует думать, — стрельнул он холодными зелеными глазами в сторону Гая, — что Нацбез держится на кулаках. Легкий намек, почти незаметный. Чаще всего этого достаточно.
Он откинулся на спинку стула, и в зеленоватых глазах вновь проскользнула недобрая тень.
— Этот тип, — он имел в виду Кима Курагина, — чего-то недоговаривает. Личное общение с уродами — всегда выражение тех или иных чувств. Мы смотрим на это так. Сегодня говоришь с уродкой, завтра спишь с ней. А потом в лесах появляются уроды, организм которых освежен кровью со стороны.
Ну да, миллиард против семи. Перед Гаем вновь легли распечатки. Знакомая знаковая система, четкое распределение строк. Казалось, схватываешь все сразу. Но даты на документах стояли семилетней давности.
"10 час. 30 мин. Объект наблюдения вышел из дома.
10 час. 37 мин. Объект наблюдения вошел в винную лавку. Вышел с упаковкой критского вина. Спустился по эскалатору в бистро "Зодиак". В бистро находилось семь посетителей и хозяин. Человек за отдельным столиком опознан нами как издатель Цвиль. Обсуждались условия публикации будущей книги. Цвйль особо настаивал на выделении мотива крыс. Действие книги должно происходить в городе, в котором нет ни одной крысы. "Эта деталь наделает шуму. (Записано дословно.) Здоровые люди будут рады прочесть о таком городе". — "Некоторые кретины, Цвиль, все равно выглядят здоровее нас с вами. Тот же секретарь Комитета биобезопасности Ингвар Боке. Или чиновники Политисполкома. Или вспомни биоэтика Алдера. Это он выступил в Совете, требуя взвешенного подхода к Референдуму. Типичный обыватель, путающий будущее с ушедшим днем. Такие, как он, мешают чистке". (Записано дословно.) — "А права человека?" — "Это тоже тема для кретинов и обывателей. Что-то вроде прав сексуальных меньшинств. Сам по себе биологический гомосексуализм всегда бессмыслен, скажем так, игра природы. Он ведет к репродуктивной элиминации, поскольку обусловлен полиаллельными особенностями генотипа. (Записано дословно.) Отсюда невысокий уровень гомосексуалистов в любой популяции. Правда, все эти уроды очень активны. Предлагают новые законы, участвуют в гинф-альманахах, регистрируют для таких, как они, специальные каналы. Понятно, что игру природы не стоит относить к сознательным преступлениям, но зачем ее пропагандировать? (Записано дословно.) Больных проказой мы ведь не считаем преступниками, зато и пропаганду проказы не ведем".
Гай открыл вторую распечатку.
"12 час. 21 мин. Объект наблюдения спустился на Нижние набережные. Синий квартал, вход № 37.
12 час. 29 мин. Бактериолог Гайя Алдер и объект наблюдения обсуждали тактику выступлений (объектом наблюдения, конечно, являлся Отто Цаальхаген, об этом Гай уже догадался). "Активное меньшинство общества ориентировано сегодня совсем не так, как надо". (Записано дословно.) "Никто не видит того, что сегодня права человека превратились в самый эффективный механизм самоуничтожения. Буквальное соблюдение прав ведет к резкому снижению репродукции, к максимализации роста мутационного груза. (Записано дословно.) Там, где соблюдаются права человека, рано или поздно начинается этническая чистка". (Записано дословно.)
14 час. 13 мин. Объект наблюдения и Гайя Алдер продолжили разговор в постели. "Ты не боишься?" (Записано дословно.) — "Нет… Хочу больше… Вот так… Когда я играла с Марихен…"
— Проклятые суфражистки, — улыбнулся Дьердь.
Гай не откликнулся. Он все еще не понимал, зачем перед ним выложили расшифровки семилетней давности. Ну да, связь Гайи Алдер се скандальным писателем. Но это никогда не было тайной. Болтовня Отто Цаальхагена тоже не могла его удивить. Разве что виза, оставленная на отчете.
Считать Заслугой.
У тайных агентов свои заработки.
Одни следуют за объектом наблюдения по набережным и площадям, другие включаются в систему личной связи. Самый гнусный филер чаще всего выглядит так же благообразно, как Председатель Большого Совета. В прямой зависимости от порядка, в каком записана молекула ДНК, находится появление на свет Божий зеленой плесени, ночного мотылька или птицы, но предсказать — вырастет из конкретного сперматозоида Председатель Большого Совета или обыкновенный филер, это пока невозможно.
— Ты меня вербуешь?
— Взываю к здравому смыслу.
Дьердь улыбнулся. В зеленоватых глазах вновь угадывалась та же опасность.
Впервые Гай увидел Дьердя на выставке скульптур из нового искусственного материала. Тогда он не знал, что Дьердь является сотрудником Нацбеза. Посетители сами могли менять форму поставленных в зале скульптур, все они постоянно менялись, тут же застывая, как бронза. Это Дьерд, кажется, придал огромному угрожающему изображению урода, скажем так, символические рога.
Но почему бы и нет? Миллиард против семи.
Старший брат болен.
Абстрактное мышление.
Его возникновение позволило развиться разуму.
Мы не похожи на первых людей, не знавших, что вода это вода, а камень это камень. Правда, вещами можно пользоваться, не ведая их названий. Для уродов, например, названия не имеют большого значения. Какая разница: грязная вода или просто вода? Тяжелая вода или снеговая? Мы вообще не пьем воды, не прошедшей очистку, а уроды черпают ее из грязных ручьев. Оттого у них сморщенные лица, а почки набиты камнями. Толпы слабоумных роются в канавах, отыскивая червей. Другие поджаривают на кострах падаль, едят рыбу из фонящих прудов. Мысль оказаться в чистом поле, открытом всем ветрам, сама по себе ужасна для любого жителя Есен-Гу, а уроды кочуют по дряблым вымирающим лесам Территорий, общаются с болотными тварями.
В сущности, Остальной мир — это биомасса. Косная мысль остальных никак не работает на возможное будущее. Языки — это да, Языки снимают агрессию, но Экополис для уродов всего лишь средоточие самых невероятных благ. До них не доходит, что мы самодостаточны, что мы давно ничего не должны ни им, ни природе. Они не могут обойтись без шелушащихся деревьев, без линяющего зверья, мутных ручьев, нелепых машин, — нам этого ничего не нужно. Мы готовы к следующему шагу, но нас не отпускает Остальной мир. Уроды по-прежнему считают нас частью биосферы. Дьердь прав, намекая на некие особые решения. И Мутти права. Чудовищный Остальной мир в тяжелом грязном отрепье висит на наших ногах. Если от него не избавиться, он нас утопит. Все силы и средства Есен-Гу уходят на подпитку и освежение Языков, а семь миллиардов уверены, что так и должно быть. Жрать Языки или высаживаться на Марсе?
Для уродов это не вопрос. Они смотрят на Экополис с ужасом. Из Экополиса, говорят они, ушли даже крысы. Они не смогли жрать ваши трансгенные продукты. Известно, с какого корабля они бегут.
Ах, Мутти, зелень прекрасных глаз!
Как мы хотим освободиться от вечной зависимости!
Но природа не любит умников. Природа понимает, что опасность для нее грозит как раз со стороны умников. Сами по себе уроды не опасны. Они могут запалить море, отравить лес, это да. Но с тем же энтузиазмом они бросятся восстанавливать погубленное. А вот умники…
Миллиард против семи.
Попробовать договориться? Снять разделительные линии? Позволить серой биомассе захлестнуть Есен-Гу? В природе оно так и совершается. Где бесчисленные тьмы существ, достигших биологического совершенства? Где трилобиты, например, заполнявшие теплые моря, в неимоверных количествах ползавшие по дну, зарывавшиеся в ил, сосавшие солоноватую воду? Они стали умничать. Они, скажем так, каким-то образом ограничили свое воспроизведение. И соответственно — попали в ловушку.
Чтобы вид оставался здоровым, необходим переизбыток. Поэтому уроды так бездумно и интенсивно плодятся. Динозавры в свое время тоже, наверное, покусились на право быть самыми умными, и где они теперь? А перволюди? Все эти питекантропы, неандертальцы, кроманьонцы? Ряд волшебных изменений милого лица. Взять в руки дубину еще не означает победить. Дубиной не разгонишь грозовую тучу. С дубиной не пойдешь против бунтующего вулкана.
Эскалатор медленно полз на смотровую площадку, смутная дымка далекой бухты нежно слепила глаза.
Гай вспомнил округлившуюся Мутти и улыбнулся. Продолжать и дальше делиться с уродами, значит, навсегда остаться в прошлом, опуститься до их уровня, перечеркнуть будущее. Среди уродов тоже появляются умники. Они указывают на слуховой аппарат обезьяны и насмешливо спрашивают: а что, разве человек Есен-Гу стал лучше слышать? С нескрываемой издевкой они напоминают: посмотрите на себя! У вас слабые зубы, у вас вялые мышцы. Зрение вы поддерживаете патентованными средствами, мускулы раздуваете патентованными средствами. Какой же это прогресс? Вы просто боитесь живого мира.
И Отто Цаальхаген подпевает уродам.
Крысолов уже поднес дудочку к губам!
Обходя зал, заполненный приглушенными голосами, Гай тщетно искал новенькую, имени которой пока не знал.
Полиспаст и Клепсидра.
Почему-то ему было смешно.
Приподнятые уголки губ, тонкие ниточки бровей.
В Экополисе нет некрасивых людей, но следовало признать, что даже на этом фоне новенькая выглядела красавицей. Целенаправленный отбор дал прекрасные результаты. Хотя вообще-то биоэтика начиналась когда-то всего лишь с желания защитить братьев наших меньших. Люди подбирали бродячих собак, кошек, птиц с перебитыми крыльями, подписывали охранные документы, выступали на бесчисленных конференциях и конгрессах в защиту бизонов, фламинго, бенгальских тигров. Впрочем, в перерывах между всеми этими конференциями они продолжали охотиться на медведей и стрелять вкусных болотных куличков.
Улыбки, смех. Шлейфы платьев, как пороховые дымы.
Искусственные кристаллы в ретортах, железные цветы, серебро.
В платине нет бактерий, золото не бывает хищным. Свет и формы придуманы лучшими дизайнерами Экополиса. Чем изломаннее линия, тем легче воспринимается на глаз. В этом скрыт некий протест. Против живого там — в Остальном мире. Против грязного, вонючего, разлагающегося живого. Этим протестом полны чудесные решетки на потолках, светильники, в которых нежно плавится солнце, сияющие улыбки, зеленоватые глаза. Экополис самодостаточен. Об уродах тут помнят всего лишь как о постоянно ноющей занозе.
Гай покачал головой.
На Линейных и Масляных заводах работают лучшие специалисты.
Сейчас они отвлечены от всех важнейших программ. Они работают только на остальных. И так будет, пока мы не проведем Референдум, пока не решим окончательно распроститься с уродами. Уроды не хотят вкладывать силы в будущее, — значит, надо выбрать свой путь. Гай улыбнулся. Возвращение со Станций сулило ему необычайные возможности — уже назначенные встречи с Ларвиком и с Госхином, консультации с астронавтами, когда-то выходившими на орбиту, вхождение в круг специалистов, от которых зависят целые области знаний. Тесный чудесный мир. Чувство причастности к нему заставляло сердце биться учащенно. Пожалуй, эпидемии, захлестывающие сейчас Остальной мир, действуют посильнее призывов к единству.
С некоторым недоумением он всмотрелся в сцену из романа Отто Цаальхагена.
На подиуме гинфа некий человек — без имени, суетливый, еще не урод, но с явными задатками урода — обматывал скотчем мохнатую морду некоего существа.
"Собака", — выдохнул кто-то.
"Тварь", — не согласился другой.
Конечно, отклонения в психике, но несчастный не нашел сил осознать этого, а санитарная инспекция, видимо, проморгала. Собаку нельзя держать в Экополисе. Любой биологический объект должен рассматриваться как носитель болезнетворных организмов. Хозяина собаки (или твари) мучила запретная любовь к животному. Дежурство на Масляных заводах занимало у него всего одни сутки в неделю, но на эти сутки собака (или тварь) должна была оставаться одна.
Кто-то свистнул. Вместо того, чтобы заняться ликвидацией страшной аварии на Химическом уровне (сердце Гая тревожно стукнуло), хозяин мохнатой твари торопился вернуться в свою тесную комнату.
Гай тщетно искал новенькую.
Разумеется, она не назначала ему встречи.
Она только назвала имя писателя. Это не повод ее искать.
Собачьи глаза — влажные, преданные — раздражали Гая. Зато будущее радовало.
Где-то через год Носители соберутся в Экополисе, и Референдум будет проведен. В конце концов, биоэтика тоже начиналась с эмоциональных порывов. Позиции первых защитников живого страдали многими внутренними противоречиями. С одной стороны, категорическое требование прекратить все виды работ с лабораторными животными (что означало прекращение поступательного движения науки), с другой — постоянное требование развивать и расширять кормовую базу (то есть развивать и без того непомерно разветвленную сеть специализированных ферм, где на убой выращивали коров, свиней, птицу). С одной стороны, отчаянные вопли по поводу загубленных озер и рек, мертвой рыбы, вымирающих зверей; с другой, молчаливое поощрение рыбалки — спорта, в котором наибольшие почести получает самый удачливый убийца.
Биоэтика во все внесла коррективы. Содержание лабораторных собак, крыс, кроликов, даже мушек дрозофил попало под прямой контроль смешанных комиссий. Конечно, научные прогнозы того времени страдали прямолинейностью, поскольку в их основе лежал метод прямой экстраполяции. Только создав мощную партию, биоэтики смогли начать планирование по-настоящему нового мира. Уроды тянулись к ужасному единению с матерью-природой, но люди Экополиса энергично отказывались от нефункциональных форм. Долой чумных сусликов, малярийный гнус, больную рыбу, лосей, вонючих скунсов. Только человек!
— Я нашла вас!
Возможно, новенькая и не искала Гая, но раз уж наткнулась, должна была что-то сказать.
Он готов был принять любой вариант, тем более, что до вылета в Ацеру оставалось всего два часа. Впрочем, само понимание того, что он находится в сердце Экополиса, наполняло Гая гордостью. Командировка на дальние Станции всегда открывает перспективы. Он не Ким Курагин, он не сорвется. Новенькая, конечно, ничем не напоминает Мутти, может, даже слишком спортивна, но в прекрасных зеленоватых глазах Гай видел будущее. Именно оно объединяло всех в этом зале. Прямо как настоящих заговорщиков.
— Почему вы так смотрите на меня?
— Вы похожи на мою сестру…
— Она здесь? Вы нас познакомите?
— К сожалению, это невозможно.
— Вы поссорились?
— О нет…
Она спохватилась:
— Простите меня. Вы же Гай Адлер.
Она, конечно, знала историю похищения Гайи.
— В детстве мы поклялись всегда быть вместе, — зачем-то объяснил он.
Она понимающе кивнула. Ее тоже радовал клуб. Люди вокруг кружились, никого при этом не задевая ни локтем, ни краем шуршащего платья. Напитки в необычных бокалах, мерцающее, ничего не напоминающее стекло, голографическая собака на подиуме гинфа. Фиолетовые тени на эмалевой стене. Надвигался час вопросов. Это тут тонко чувствовали.
"Северный Язык…"
"Ветры с северных Территорий…"
"Нацбез очищает Камышовое плато…"
"Декоративная каллиграфия…"
"Новая мораль…"
Оказывается, новенькая хорошо знала писателя. По крайней мере, Отто Цаальхаген откликнулся на ее зов сразу. В крупных кудрях, словно в олимпийском венке, он подошел, окруженный учениками и почитателями, и сразу на Гая пахнуло потом — сладковатым, рассеивающимся.
— Что вы думаете о крысах?
Ученики и почитатели насторожились.
Все они выглядели по-разному, но любой готов был кинуться на оппонента по первому приказу учителя, по одному лишь его кивку. На слова новенькой кто-то вызывающе приподнял бровь — в отяжеленных веках проглядывали древние северные корни, кто-то агрессивно сверкнул зеленоватыми глазами, вызывающе уставился на нее.
— Сильные твари.
Новенькая не разделяла убеждений писателя:
— Может, и сильные. Но мы никогда ими не восхищались.
— Попробуйте взглянуть на это с точки зрения самих крыс.
Ученики переглянулись. Каждое слово учителя казалось им откровением. А гаммельнский дудочник сразу и всерьез заинтересовался новенькой, даже облизнул толстые губы.
— Уроды обожают торты в виде пенных шапок, — сказал он. — Когда крысы разносили по Территориям легочную лихорадку, такие торты вошли в моду. Одни уроды исходили зловонной пеной, другие поедали торты. Сотнями тонн. Понимаете? Это называлось — съесть проблему.
— Кому-нибудь помогло?
— Тем, кто выжил.
Сгустившаяся толпа увлекла писателя.
Скорее всего, он не узнал Гая. Или не захотел узнать. Со дня их последней встречи прошло семь лет. Новенькая раскрыла было рот, но человек в чудесном темном костюме потянул ее за руку.
Гай не огорчился.
Теперь он знал, что новенькая в зале, что она где-то рядом, а значит, ее всегда можно найти, надо лишь правильно определить течение человеческих потоков.
"Спешите за горизонт…"
"А если за горизонтом страшное?…"
"Разве вы не готовы к этому?…"
"Но если там нет ничего?…"
— Алдер.
Гай обернулся.
Он знал, что к нему подойдут.
Что-то должно было выделить пилота из толпы.
Человек, который поведет бокко над Территориями, должен чем-то выделяться. Он не раз бывал среди остальных. Он жил среди них. Сперва как беженец (специально подстроенный побег из Экополиса), потом как человек без особых интересов (но по тайному согласованию с Нацбезом). На Территориях никто за ним не следил. Все равно там, где есть нечего, один человек лишнего не съест. Железное здоровье пилота позволило ему трижды пройти реабилитацию. Но на Территории его больше не выпускали. Иногда только позволяли водить бокко в Адеру. Ничто не выделяло его из толпы, разве что изящная крошечная золотая капелька на лацкане — признание многочисленных Заслуг.
— Тэтлер.
Гай кивнул.
— Я друг Дьердя.
— Это имеет какое-то значение?
— Он просил напомнить вам о сегодняшнем разговоре.
Узкое лицо пилота осветила улыбка — немного кривая, немного неправильная, но в этом был свой шарм. Наверное, он не случайно вспомнил Дьердя, держал что-то в своей удлиненной голове. Повел внимательными глазами в сторону проходившей пары:
— Счастливые лица…
— Здесь много счастливых лиц.
— Но эти счастливы по-особому. У них похитили дочь. Всего год назад. Все равно они нашли силы оставаться счастливыми, — Тэтлер испытующе разглядывал Гая. — Я знаю на Территории гнилой городок, уроды сплавляют туда похищенных ими женщин. Нечто вроде большого борделя для вымирающих. Там никогда не слышно смеха. А в Эко-полисе много счастливых пар. Видите, какие хорошие лица. Когда мы начнем строить новое будущее, здоровье пригодится нам прежде всего. Понимание этого помогает прятать тоску. Никто не знает, живы ли похищенные дети. Вам могу сказать, что смерть в таких случаях предпочтительнее. — Он улыбнулся. — Дьердь просил вам напомнить, что в Остальном мире человеческая жизнь вообще не имеет никакой цены. Всего лишь безликая масса, жаждущая грубых удовольствий. И не спрашивайте меня о сестре… — он понимающе коснулся руки Гая. — Я немало времени провел на Территориях, но вашу сестру не встречал, иначе упомянул бы о такой встрече в отчетах. Как живут похищенные, об этом тоже лучше не спрашивать. В конце концов все погибают. От грязи, от насекомых, от постоянного унижения.
— Зачем Дьердь просил об этом напомнить?
— У вас выразительное лицо. — Чувствовалось, что пилот присматривается к Гаю. — К вам хочется подойти. За вами будущее. Это несомненно. — И указал взглядом: — Видите того человека?
— У него тоже что-то украли?
— Мечту, — кивнул Тэтлер. — Этот человек разработал принципиально новый тип скафандра. Для работы на лунных станциях. На марсианских такой тоже бы пригодился. Чудо-скафандр испытывался в самых гиблых местах, но так и остался без применения. Сами знаете, все космические программы погребены сейчас под проблемами Остального мира. Все наши средства, все наши силы уходят на борьбу с эпидемиями, на освежение Языков, на расчистку химических и радиоактивных свалок. Да, у этого человека украли мечту. Можно сказать и так.
— Об этом Дьердь тоже просил напомнить?
Тэтлер кивнул. В зеленоватых глазах пряталась усмешка.
— Я много жил среди уродов и могу подтвердить одно: они на самом деле уроды. Мы выбиваемся из последних сил, поддерживая жизнь Языков, а они часами могут любоваться какой-нибудь рыжей белочкой, раскачивающейся на живой ветке. Они не хотят видеть, что чудесная белочка обсыпана напившимися ее крови клещами, что шерсть ее лезет неопрятными клочьями, а сам любитель сентиментальных зрелищ до крови расчесывает открытую язву у себя за ухом, и у него плохо гнется искалеченное ревматизмом колено. — Тэтлер улыбнулся: — Впрочем, и у них есть мечта.
— Это здорово, — искренне сказал Гай.
Тэтлер отвернулся. Может, не хотел, чтобы Гай видел его глаза.
— Да, мечта. Каждый урод мечтает об Экополисе. О том, как однажды ворвется в город с отрядом единомышленников. И уведет вашу сестру, мать, подругу, ему без разницы. И зарежет вашего друга. Урод ведь не ищет понимания. Зачем ему понимание? За ним семь миллиардов. Он просто сожжет обсерватории, Дома матерей, взорвет набережные и забросает каналы дрянью. Выкорчевав керби, разведет живые леса и привезет с Территорий вонючих белочек, чтобы они красиво скакали по веткам, оплетенным гнилыми лишайниками. Видите того благообразного старца? Когда-то он конструировал входные маяки. У него украли генкарту — случайно, при перевозке действующего архива одного из медицинских центров. По этой карте некий умный урод провел в Экополисе почти месяц. Он заразил кучу народа самыми дикими болезнями. Семь миллиардов. Слишком густой бульон.
— Неужели там некого полюбить?
— На Территориях?
— Ну да.
— Как странно вы говорите…
Кто-то тронул пилота за плечо.
Узкое лицо мгновенно налилось улыбкой.
Тэтлер исчез в толпе, зато в рукав Гая снова вцепилась новенькая. Правда, при ней теперь находился гаммельнский дудочник. Он обнимал новенькую за талию и часто облизывался. Наверное, хотел съесть проблему.
…этот ваш герой — тоже урод.
— Счастлив, что вы это разглядели.
— Но зачем вы про них твердите? Чего ждете от них?
— Огня, который выжжет все Языки, — Отто Цаальхаген наслаждался. Рукав пышной рубашки изнутри наливался нежным огнем. — Массового террора. Пусть он, как ураган, пройдет по всем Территориям. Презрения к малодушным. Не думайте, что кто-то избежит наказания. Даже в Экополисе. Слабость будет жестоко наказана. Не забывайте, что отмену особых мер навязывают именно остальные. Они надеются, что мы испугаемся.
"Выявить Носителей невозможно…"
"Но Референдум нельзя оттягивать…"
"Мы всё начнем сначала, если потребуется…"
"Обрати внимание на этот кристалл…"
"Разделительные линии…"
— Вы меня пугаете, Отто.
— А вы и должны пугаться. Чудеса радуют только издали. Вам ведь не нравится стригущий лишай и гнойные язвы, разъедающие тело? Вас ведь не устраивает хромота, перемежающаяся лихорадка, скверное зрение, паралич? Вы же не хотите, чтобы ваша дочь или мать задыхались в приступах астмы? Вот видите. Не хотите. Почему же миритесь с тем, что происходит? Почему ничего не делаете для будущего? Или вам достаточно пресловутых пяти минут в какой-нибудь каморке с красивым тупым самцом? — Он мрачно взглянул на новенькую, и рукав его нежно расцвел. — Зачем вам будущее? Каморка и самец. Этого достаточно. Глядя на вас, я готов поверить, что в космос полетит совсем другое человечество.
— Можете предложить варианты?
"На Камышовом плато отрабатывают защиту…"
"Попробуйте доказать это уродам…"
"Все равно Станции следует расширять…"
"Старший брат болен…"
— Варианты? Какие варианты, если все мы погрязли в трусости? Мы боимся сказать вслух, что надо менять мораль. Мы не готовы отнять будущее силой. Нам, видите ли, жаль остальных, пусть они распространяют самые ужасные болезни. А они хуже крыс! Поскребите себя получше, и вы легко обнаружите в себе урода! Вот почему следует сменить калейдоскоп на оптику прицела.
— Но кто сделает такой выбор? — не выдержал Гай.
— Да вы же и сделаете.
— Я?
Но писателя уже втянули в пеструю колеблющуюся толпу.
— Не сердитесь на него.
Гай кивнул. Он чувствовал разочарование.
Почему-то ему казалось, что встреча с Отто Цаальхагеном должна была оказаться не такой. И слова о выборе должен был произнести не гаммельнский дудочник. Слишком серьезная тема, чтобы болтать так безответственно. То, что выбор нельзя откладывать, это ясно, это ни у кого не вызывает сомнения, но выбор (каким бы он ни оказался) будет все же делаться не здесь и, наверное, не нами.
Он издали рассматривал скалившуюся с подиума собаку.
Скотчем, скотчем ее! Чтобы не смела рычать! Выбор будут делать решительные люди.
Он молча смотрел на новенькую.
Точеный профиль, нежные, вздернутые уголки губ.
Рукав ее тонкой блузки вдруг ожил, как волна, полная цветущего планктона.
В этом зале все держится на рефлексиях, подумал он. Каморка и самец. Может, гаммельнский дудочник в чем-то прав. Каморка и самец. Он ведь о ней ничего не знает. Туффинг прост и удобен. Пять минут — и она получит все, чего хочет ее молодое, здоровое тело. И это будет красиво, чисто, гигиенично. Не в пыли, не в грязи, не в свальном грехе, как у уродов. Не на берегу грязной лужи под кислотным дождем, отворачивая лицо от кашляющей партнерши, а в уютном уединенном уголке, украшенном декоративной каллиграфией.
"Новые Дома матерей…"
"А если на Нижних набережных?…"
"Но образцы не вывезены со Станций…"
"Зато мы опять начнем строить…"
— Мне пора.
— Гай…
— Да.
— Когда вы вернетесь?
— Дней десять. Мы рассчитываем на такой срок.
— У вас есть какие-то любимые места в Экополисе?
— Я не очень хорошо знаю город. Но у меня флип. Он останется моим и после возвращения. Бухту я изучил. Пробовали водить скоростную посудину?
— Даже выигрывали гонки в Аназии, — улыбнулась она.
— За рифами, там, где торчит труба затонувшего фрегата… — Он не спускал глаз с ее пылающего рукава. — Фрегат виден издалека… Но там скальный мыс, из-за него вырывается сильное течение… Если войти не под тем углом…
— Хотите, я там вас встречу? Улыбка приподняла нежные уголки губ.
Возбуждение торопило новенькую, щеки горели. Каморка и самец. Ну да. Пять минут. А потом вернуться в зал.
— Я не знаю точной даты возвращения.
— Я получаю информацию из Центра, — засмеялась она. — Думаю, что за несколько часов до того, как ваш бокко приземлится в Экополисе, я буду знать, что вы вернулись. И кинусь прямо к флипу.
Она так и сказала — кинусь.
Гай кивнул. Напряжение полегоньку спадало.
— Я опоздал на церемонию представления, — признался он. — И мне не у кого было спросить ваше имя…
Она засмеялась:
— Гайя.
Милый друг, иль ты не видишь,
что все видимое нами -
только отблеск, только тени
от незримого очами?
Лес просыпался, стонал.
Кричала кукушка, надрывно, будто потеряв связь времен.
Ничто не могло ее успокоить. На многих тропах, которые, прихотливо извиваясь, вели к далеким Языкам, поднимали головы уроды. Одни внимательно прислушивались, снова ступали через переплетения ветвей, отводили от исцарапанных лиц влажные ветки и лианы; другие разводили огонь, чтобы успеть поесть до восхода солнца. Шли много дней. Иногда возникало обратное движение. Кто-то возвращался или просто менял направление, начинал паниковать. Но значения это не имело: как бы ты ни шел, все равно выходил к лесу или пустыне.
Влажные буреломы.
Песчаные барашки, как рябь на воде.
В оборванной толпе, которая наконец пробилась к выжженной пустыне, шел Алди — человек ниоткуда. Примерно год назад, никто точнее не помнил, люди Болота нашли его в болоте, неподалеку от обломков сбитого бокко. Живых там больше никого не оказалось. Кое-как подлечив в сельской клинике, Алди вывели на дорогу. Все, с чем он отправился к Языку — непереводимое имя и безобразные рубцы на лице. Ну, еще черный хрящ обгоревшего уха, хромота, мутные глаза. Алди никогда не наклонялся над глубокими колодцами, воду поднимал, сурово отвернув лицо в сторону, не любил слепых. Никто не пытался узнать, кто он и откуда. Ну сбили летающую машину бокко, наверное, кто-то из удачливых лесных братьев, пилот сгорел, а искалеченного зачем расспрашивать? Правды не скажет, будет врать. А надавить — все равно не определишь, говорит он правду или нет? Это если об одном и том же в течение дня, а то двух-трех, а лучше целой недели непрерывно спрашивать многих и многих, тогда можно получить некое размытое подобие правды. Но и она никому не нужна, потому что зоны Порядка начинаются только вблизи Языков.
На Алди обращали внимание.
Искалеченный, а выше многих. Сутулится, но, скорее, от неправильно сросшихся переломов. Лицо безобразно обожжено, как страшной татуировкой разрисовано рубцами и шрамами. Гнев не искажает его, серая кожа на висках морщится. На Территориях стараются не мешать друг другу, но к Алди тянулись. Когда он отдыхал, спутники садились поближе, ждали, когда поднимет голову. Первыми разговор не начинали, но молчание Алди тоже не считалось обязательным. Услышав, что до Языка уже недалеко — не более семисот миль по прямой, он мог с надеждой кивнуть. Узнав, что на самом деле со вчерашнего дня расстояние до Языков увеличилось почти на сотню миль, мог разочарованно покачать головой. Восемьсот миль по палящему зною, среди песков, в которых давным-давно пересохли все неглубокие колодцы, а ночью температура падает до минус пяти, а драная одежда не греет, а дров нет, а оба проводника умерли (зато у вдовы Эрреш появился младенец), — почему не покачать головой?
Один погиб, другой появился.
Так везде говорят на Территориях.
Военная машина бокко, в которой чуть не сгорел Алди, вряд ли принадлежала зоне Порядка. Ждали, что Алди расскажет. Но когда он очнулся и заговорил, ясности это не принесло. Говорил странное. Будто бы за штурвалом бокко сидел не кто-то, а сам Тэтлер, великий Герой Территорий, а летели они с ним якобы в Ацеру из Есен-Гу.
Такое мог утверждать только больной человек. Герой Территорий погиб еще несколько лет назад где-то на юге, об этом все знают, а люди Есен-Гу не летают на старых бокко, густо отравляющих воздух. Такими пользуются только на Территориях. К тому же только на Территориях наблюдаются устойчивые аберрации памяти, калечащие сознание: в истинную реальность заразившегося человека бесцеремонно вторгаются бесконечные ряды убедительных, но ложных, никогда с ним не происходивших событий.
Алди жалели. Голый черный хрящ обгоревшего уха вызывал симпатию.
Если Алди не спал, к костру присаживались. Одни боялись, что без внимания Алди сбежит, другие боялись, что без внимания он заболеет. С вниманием слушали про слепящий жар, про трещащий белый огонь, от которого кипела земля, сваривались заживо деревья. Понимали, что человек может ползти, не чувствуя рук и ног, такое случается, но кожа на таком человеке в один миг обгорает, лопается, слезает клочьями. Никак нельзя выжить, а Алди выжил. Утверждает, что выполз к слизням. Такие живут в болотах и на берегах мелких солоноватых озер. Слизни плоские и величиной с ладонь, и если ползут по обожженному телу, боль уходит. Главное, чтобы тело замокло, чтобы оно обильно сочилось гноем, лимфой, кровью. Это здорового человека слизни могут обжечь едкой кислотой, прожигают дыру в панцире двухсотлетней черепахи, пережившей не один кислотный дождь, но с умирающих всегда течет, а слизни любят возиться в сукровице и гное.
На обожженного наткнулись люди Болот.
Озерцо, на берегу которого валялся Алди, стояло в низких берегах, казалось мелким. Слизни уже обработали сожженную кожу, неизвестный мог даже подниматься. Было ясно, что хромота останется при нем навсегда, но ожоги зарубцевались. Неизвестный ничего не мог объяснить, только все время хотел есть и не приносил никакой пользы. Тогда его продали Носильщикам воды, подрабатывающим на восточном краю пустыни.
"Почему голый? — дивились Носильщики. — Плохо работает?"
"Да нет. Совсем не работает".
"Тогда зачем такой?"
"Часто говорит про культуру".
"Про культуру? — дивились Носильщики. — Это то, что растет в чашках Петри?"
"Наверное".
"А может он носить воду?"
"Если его обильно кормить".
"А кто он? Откуда? Куда идет? — Носильщиков всегда отличало глубокое любопытство. — Если говорит про культуру, будет ли отвечать на другие вопросы?"
"Дети вырастут — разберутся".
Первые пять вечеров Носильщики обильно кормили Алди.
Они сажали его у костра, давали подсушенные корни и такие, что можно грызть, не обмывая в огне. Перебирали траву, высушенную на ветре или в избе на самом легком духу, чтобы не зарумянилась. Фильтровали воду, кипятили, калили камни. Убитых сурков вспарывали, удаляли ядовитую печень, омертвелые обрывки. Отжимали водоросли, чистили, выдирали. Задавали много вопросов.
"Почему звезды падают с небес?"
"Почему сухой песок поскрипывает под ногами?"
"Почему вода, если ее много, не уходит вся сквозь землю, а подолгу стоит плоскими озерами, течет, как река?"
Последний вопрос вызывал бешеный интерес.
Прольешь чашку, вода мгновенно впитается в землю. Прольешь две — тоже впитается. Прольешь много-много чашек, и это все тоже впитается. А огромное озеро стоит посреди песков и ничего с ним не происходит. Можно тыкать палкой — везде под водой песок, без обмана.
"Вот почему вода не впитывается?"
Алди молчал, но иногда поворачивал голову с черным хрящом обгоревшего уха.
Не знаешь, закрой лицо широким рукавом. Не можешь объяснить, не поднимай мутных глаз, закрой их рукавом. А этот Алди глупый — и взгляд поднимал, и рукавом не закрывал лицо.
"Почему человек не горит?" — спрашивал Гатт, Носильщик.
"Как это не горит? — дружно вскрикивали другие. Прикрыв лица широкими рукавами, указывали на Алди. — На ухо смотри, как хорошо горит!"
"Все равно осталось больше, чем сгорело!"
Бородатые Носильщики смеялись. И женщины в черных платках, низко опущенных на узкие глаза, тоже смеялись.
"Можно ли родить от такого человека, как Алди?"
Этого никто не знал, женщины смущенно прикрывали лица рукавами.
"А в Экополисе не так. Женщины Экополиса могут рожать даже от зверя".
Пламя костра начинало метаться.
"Какой зверь? Где водится?"
Все смотрели на Алди. Потом поясняли глупому: "В Экополисе ученые давно добились странного. Совмещают зверя и женщину. Спускают Языки на Территории, а самое вкусное оставляют себе". И делились наблюдениями: "Если человека из Экополиса сильно обжечь и повалять в холодном гнилом болоте, и чтобы слизни по нему ползали, и чтобы грязная вода попала в желудок, он не выживет. То, что у них называют здоровьем, только видимость".
"Дети вырастут — разберутся".
Алди тоже поднимал мутные глаза: "Мир велик".
Это казалось странным. Носильщики оглядывались, но ничего такого не видели. Пески, редкие колючие кустики. Никому нельзя верить, особенно человеку с черным хрящом вместо уха. Мир не столь уж велик: тянется до линии совсем близкого горизонта. А что там дальше, того не видно.
"В мире многое происходит".
И это казалось странным. Носильщики непременно придвигались к Алди.
"Разве вы этого не чувствуете?" — спрашивал он. Колебались.
Если, правда, сильно прислушаться, то что-то такое чувствовали.
"Идрис, это ты опять отравил воздух?"
"Нет, я ничего такого не делал".
"А почему в шатре опять передохли все кошки?"
"Не знаю. Может, мор".
Но, поговорив так, Носильщики опять переставали чувствовать, что в мире что-то происходит. А Гатт отрывал песчаную пиявку, присосавшуюся к ноге, и совал ее в огонь. Вкусно пахло печеной кровью, все смотрели с завистью. Надкусив, Гатт протягивал остатки Алди:
"Ты кем был раньше?"
"Может, биоэтиком", — было видно, что непонятное слово и самому Алди ничего не говорит.
Молодому Фэю, сидящему рядом, слово тоже казалось непонятным. И другим Носильщикам. Поэтому ни Гатт, ни пожилые женщины не бросались в спор. Сами не знали. Алди не знает, и они не знают. Отворачивались, поглядывали на смутные клубы пыли — это, пользуясь короткой прохладой, уходил в пустыню какой-то народ, постоянно кочующий от Языка к Языку. Выглянули звезды.
"Если всё оценивать по высшему уровню явлений, — умно сказал Гатт, доедая поджаренную на огне пиявку, — то люди Экополиса сильно отличаются от нас".
"Чем?" — спросил молодой Фэй.
"Мы кочуем по миру, многое видим, многое знаем, а они тупые, как червяки, изрыли темную гору, живут внутри земли, боятся появляться на Территориях".
"Мы можем забросать Экополис дымовыми горшками, — добавил хитрый Фэй. И подтвердил: — Люди Экополиса жалкие, как черви. Они извиваются от слабости, у них искусственная пища".
"Нет, не совсем так, — не соглашался Алди и все радовались: вот он вступил в разговор. — Они похожи на вас, только во много раз здоровее. — Даже при небольшом умственном напряжении лицо Алди превращалось в серую маску. — Ты, Фэй, боишься песков, страдаешь от насекомых, а люди Экополиса не боятся и не страдают. Им не нужно сдирать с ног пиявку, чтобы поесть вкусно. Съев пиявку, насосавшуюся их собственной крови, они могут заболеть. Но всегда выздоровеют. Они это умеют. У них много чистой воды, они умеют поднимать в небо звезды. Вот вы веками обходите Большую гору, теряете время на бесплодный труд, а они сквозь такую гору просто пробивают туннель".
"У нас тоже можно увидеть много интересного, — важно возражал Гатт. И оборачивался к тем, кто слушал: — Помните морских коньков в соленых бухтах? Они такие волосатые, как самый старый дряхлый Носильщик. А в зонах Порядка живет много умных крыс. Те вообще все понимают, совсем как люди".
"А люди Экополиса изгнали крыс, — покачивал головой Алди. — Волосатыми морскими коньками в Экополисе не стали бы хвастаться. Там испугались бы волосатых коньков. Это вы привыкли к разному. Вам приходится приноравливаться к ветрам, к пескам, к безводью. Начинается буря — вы прячетесь в душных пещерах, выкапываете специальные ямы. Встречаете рощу, полную ядовитых пауков — обходите кусты или мажетесь соком тати. А люди Экополиса опылили бы рощу специальным облаком, убивающим только пауков, а потом высадили бы искусственные деревья. Вокруг таких искусственных деревьев не живет никакая дрянь, даже гнус не держится, и еще такие деревья сами светятся, под ними не бывает темно. И песчаную бурю люди Экополиса разогнали бы".
"А кто им носит воду?" — прищурился Гатт.
"Они сосут ее из-под земли, и она всегда чистая".
"А почему они редко болеют?"
"Потому что научились укрощать малые существа. Есть много малых существ, попадающих в нашу кровь из внешнего мира. Они так малы, что их нельзя увидеть. От того, как с ними обращаться, зависит — заболеете вы или станете сильнее. Даже Языки растут с их помощью".
"Поэтому Языков так мало?"
"Нет, их мало потому, что вы ничего не делаете, чтобы Языков стало больше".
"Как это мы ничего не делаем? — не выдерживал молодой Фэй. — Мы живем. Это трудно. Чем больше нас будет жить, тем больше должно быть Языков. Тут расчет простой. Разве этого мало?"
Алди медленно качал головой.
"Конечно, мало. Вы только приспосабливаетесь к природе. Поэтому она и насылает на вас болезни и песчаные бури. Вы умеете устоять перед бурями, но малые существа легко справляются с вами и валят вас с ног миллионами. Помните народ Кафы? Ты сам говорил, Гатт. Народ Кафы был столь велик, что распространялся до зоны снегов. А где теперь эти люди? Видели поля белых костей там, и там, и там? — указал Алди в три стороны света. — Они все умерли".
"И все это невидимые малые существа?"
Алди кивнул.
"Но зачем?"
"Потому что природе тесно. Она любит перемешивать раствор в колбе. Она создала вас, но не любит, когда вы начинаете сильно множиться. Этим вы ей мешаете. Вы съедаете все, что она производит. Она не может всех прокормить".
"Тогда почему люди Экополиса не увеличат число Языков?"
"Чтобы держать вас на коротком поводке".
"А если мы рассердимся?"
"Тогда они уменьшат это число".
"Тебя не понять, — развел руками Гатт, многозначительно подмигивая улыбающимся Носильщикам. — Получается, что люди Экополиса выращивают Языки только для того, чтобы держать нас на коротком поводке? Но получается, что они достигают того же и сокращая Языки?"
"Да, так получается".
"Жалко, нет Хвана, — вздохнули женщины. — Он бы объяснил. Он здорово умел объяснять".
"А где этот Хван?"
"Он умер".
"Где?"
"Вот бухта, — охотно нарисовал Гатт на рассыпающемся песке. — Смотри. Мы вышли к бухте отсюда. На берегах лес, очень влажно и душно. Улитки облепили каждую косу, как ветку. Хван и три его сына отправились искать сумеречных людей, а мы ждали. У сумеречных людей есть сильные травы, без них нельзя пересечь душный лес. Прошло три дня, а Хван не возвращался. В поисках его мы наткнулись в лесу на завал, перекрывающий тропу. На крик отозвался младший сын. Он был бледный, как снег, и с плачущими глазами. Мы спросили: почему они не вернулись? Он крикнул: "Не ходите сюда. Стойте там, где стоите. Ветер дует от вас, это хорошо, если ветер не переменится. Хван умер, и мои братья умерли. Я один. Не подходите ко мне, а лучше вообще уйдите. У сумеречных людей мор". — "А ты?" — "Я тоже скоро умру. Видите, кровь проступает сквозь кожу? Мне это страшно". Он потрогал бледную влажную кожу, и из нее правда выступила кровь".
Алди долго смотрел на чертежик, нарисованный на песке.
Весь этот год он пытался сопоставлять. Пять Языков находились в большом отдалении, о шестом достоверной информации не имелось. Похоже, ни одна эпидемия не начиналась вблизи Языков, все очаги располагались не ближе чем за несколько сотен миль. Значит, Языки оправдывают свое назначение. Значит, надо подойти к ним как можно ближе. Надо фильтровать воду, кипятить, отжимать водоросли. Надо все сделать, чтобы добраться до Языков.
"Ты не такой, как мы".
Алди никогда не обижался: "Разве я похож на волосатого морского конька?"
"Нет, не похож. Но тебя боятся крысы. Ни одна крыса не подходит к тебе ближе чем на сто футов".
Носильщик попал в точку.
Лес, который они недавно прошли, кишел крысами.
Однажды прямо перед Алди на гнилом пеньке оказалась крыса.
Она не успела спрыгнуть. Она смотрела на человека со страхом и недоверием. Возможно, она была из тех, которые когда-то ушли из Экополиса. Она наблюдала за Алди злобно и недоверчиво. Он чувствовал, что крыса безумно боится его. У нее шерсть на загривке встала дыбом. Неслучайно на ночевках Носильщики старались укладывать Алди вместе с детьми. Раньше дети часто просыпались искусанными, но с появлением странного человека такого не случалось. "Видишь?" — кричали дети, заметив на дереве крысу. Он видел. Убедившись в том, что Алди действительно видит, дети с камнями и палками кидалась к дереву, но крыса ловко ускользала от их ударов, металась по кривому стволу, весело скалилась и сама пыталась бросаться. "А теперь попробуй ты". Алди делал шаг к дереву, и крыса настораживалась. Он делал еще шаг, и крыса злобно прижималась к ветке. Она начинала дрожать. И чем ближе подходил Алди к дереву, тем она сильнее дрожала.
"Тебя боятся крысы, — повторил молодой Фэй. — Это потому, наверное, что ты похож на человека из Экополиса. Очень страшный, совсем, как мы, но чем-то похож. Говоришь не так, делаешь не так. Пахнешь по-другому".
Алди кивал.
Он уже трижды пытался добраться до Языков.
Там обязательно должны были находиться специалисты из Экополиса.
В первый раз поход закончился ужасной зимовкой на пустынном полуострове.
Алди сразу указывал на то, что движутся они почему-то на север, но мудрый лесной человек Квинто, взявший на себя роль проводника, ничему такому не верил. И низкое солнце было ему не указ. Пришлось пережидать зиму в полуразрушенных неудобных деревянных домах, в которых густо дымили печи. Одно время казалось, что жестокие морозы никогда не кончатся. Шел тихий снег, сухой бычий пузырь в окне не пропускал света, только резчики по дереву упорно работали. Ухало рядом, упав, насквозь промороженное дерево. Алди тоже пытался резать, но фигурки, выполненные им, получались странными. "Это бык? Нет? Это не бык? — пугались его спутники. — А это растение? Тоже нет? Ну тогда мы не знаем. Мы раньше ничего такого не видели. Такие вещи нигде не растут. — И разводили руками: — Зачем придумывать то, чего нет?"
Мороз. Запах дыма. Белые облачка вздохов.
Кто-то погиб, кто-то появился. Дети вырастут — разберутся.
Отряд Квинто так здорово отклонился к северу, что возвращаться пришлось уже летом — по реке, начинавшейся ниже северного хребта. Плыли на плотах, боялись тех, которые ходили по берегам. Таких было много. Держались враждебно. Чем ниже на юг спускался отряд, чем теплей становился воздух, тем больше враждебных кашляющих людей роились на берегах, на пустырях, на вытоптанных дорогах, на пожарищах, лениво дымящих на месте сведенных под корень лесов. Торчали в небо скучные трубы тепловых электростанций, но они давно не работали. Крутились ветряки, ревели колонны тягачей и грузовых автомобилей. Пахло бензином, химией, горьким.
"Река обязательно вынесет нас к Станции", — утверждал Квинто.
"Ты думаешь, это будет Ацера?"
"Наверное".
"А может, Соа?"
"Может, Соа. Даже, скорее, Соа. Тут в какую сторону ни плыви, тебя везде вынесет к Соа".
"Но мы плывем и плывем, а ничего такого нет. Как выяснить правильный путь?"
"Дети вырастут — разберутся".
В другой раз Алди отправился к Языку с группой переселенцев из опустевших после мора областей Симы. Сейчас в Симу вошли другие народы, но тогда в серых одноэтажных городах и поселках было пусто. Те, кто выжил, пытались толпами и поодиночке прорвать редкие кордоны синерубашечников. Все были зобатые и сердитые. Сильно кашляли. Тяжелые веки оплывали на глаза, текли, как тесто, тела тоже оплывали. Ни один не производил впечатления здорового человека, но никто такого и не говорил. Выжившие прекрасно знали, что главное — добраться до Языка. Если доберутся, то для них закончатся страдания голода, они сразу получат все, что необходимо организму, ведь Язык напитан полезными веществами. Переселенцы страшно дивились тому, что Алди никогда не пробовал Языка.
"Эти шрамы на твоем лице, они от чего?"
"Однажды я горел в бокко".
"Тебя лечили Языком?"
"Нет, я о таком и не знал".
"И выжил, ни разу не попробовав Языка?" — не верили ему.
"Мне помогли болотные слизни".
После таких слов с Алди на эту тему не заговаривали. В конце концов, Территории свободны, а свободные люди сами знают, кому говорить правду.
В Гуньской степи переселенцев окружили синерубашечники. Короткоствольное оружие, приземистые лошади, гортанные, выкрикиваемые на выдохе слова. Алди вовремя отполз в рощу и спрятался в камышах мелкого застойного озерца. На гнус он не обращал внимания. Происходящее сильно напоминало какую-то уже виденную им голографическую сцену. Может, из средних веков. Полиспаст и Клепсидра. Или из доисторических, сказочных. Сладко несло гарью, перепалка с синерубашечниками перешла все границы.
"Возвращайтесь обратно!" — требовал офицер Стуун.
"Мы не можем. Мы не хотим умереть. За нами уже все умерли".
"Но вы несете смерть другим, поэтому возвращайтесь!"
"Это нам страшно. Лучше убейте нас! — кричали переселенцы. — Мы шли долго и еще не умерли, значит, можем жить. Мы питаемся только корешками, ничего не будем просить. Мы умеем питаться падалью. Мы совсем здоровые люди. Алди! Эй, где Алди? Позовите этого безухого! Пусть покажет, какие мы здоровые!"
Алди вытащили из озерца и поставили перед офицером Стууном.
Офицер весело постучал зубами, будто они у него были искусственные, и торжествующе указал на черный хрящ обгоревшего уха:
"Вот след ужасной болезни!"
"Нет, это не так".
"Почему не так?"
"Наш Алди горел в огне".
"Тем более, здоровье его подорвано".
"Эй, Алди! Покажи, что это не так!"
"Ничего не показывай, — весело постучал зубами офицер Стуун, опуская на рот специальную марлевую повязку. Кавалерийского склада кривые ноги, пятнистый от излеченного лишая лоб, волосы офицера давно отступили к самому затылку, но глаза смотрели остро и с интересом. Ему нравилось говорить с толпой, он привык к россказням свободных народов и никому не верил. — Ничего не показывай, — весело распорядился он. — Знаю я вас. Ты будешь кривляться и прыгать, а это вовсе не признак здоровья. Иногда больные прыгают проворней здоровых, так их подстегивает болезнь. Пусть вы и выжили после мора, но все заражены, а значит, все равно умрете. И там, где вы умрете, долго еще будут болеть и умирать птицы и люди".
"Что же нам надо делать?"
"Медитировать".
"Как это?"
"Я научу".
На глазах изумленных переселенцев синерубашечники закопали в землю тяжелый округлый предмет, похожий на металлический бочонок с полым шестом, на конце которого таймер отбивал время.
"Вы должны дождаться, когда на таймере закончатся цифры и появится ноль".
"Просто ноль?"
"Ну да".
"И тогда что-то произойдет?"
"Ну да".
"А нам как быть?"
"Вам можно будет вскрикнуть".
"Всем сразу?"
"Всем сразу, — весело подтвердил офицер Стуун и от удовольствия общения опять постучал зубами. — Пусть вскрикнут старики и малые. Пусть вскрикнут глупые и умные. Все, как один, можете вскрикнуть. Сильно советую вам не спать, а сидеть вокруг таймера и думать о том, что вы видели в своей жизни. Каждый пусть думает. Смотрите на прыгающие цифры и вспоминайте о хорошем. Никаких обид. Пусть ваши сердца станут легкими и чистыми. Я обещаю вам настоящее облегчение. Уже к полуночи вам станет хорошо".
"Но нам и сейчас хорошо".
"А станет еще лучше".
Офицер показал переселенцам, как правильно сесть вокруг таймера.
Переселенцы из Симы заняли огромную площадь. Плохо пахло. Сидящие в задних рядах ничего не видели, им передавали цифры голосом. Когда все наконец успокоились, офицер Стуун спросил Алди:
"Ты кто?"
"Наверное, биоэтик".
"Ты всегда так отвечаешь?"
Алди пожал плечами. Он не знал, как правильно отвечать.
Ему помогли сесть на мохнатую лошадь, на которой не за что было держаться. От лошади, как и от людей, пахло потом, только вкуснее. Выгнув шею, она красивым глазом сердито посмотрела на Алди, потому что от него тоже пахло. В долгом молчании синерубашечники далеко отъехали от места, где остались медитирующие переселенцы. Даже не видно стало людей и костров. Чтобы окончательно завладеть вниманием Алди, офицер Стуун сказал:
"Я люблю, когда говорят правду".
"Ну да. Но ее трудно говорить".
Офицер весело засмеялся:
"Ты нам многое расскажешь".
"Но смогу ли? У меня в голове путается".
"Мы поможем. Мы здорово научились отделять правду от вымысла".
"Это не очень больно?" — насторожился Алди.
"Разве ты слышал о нашем методе?"
"Наверное, нет".
Звезды светили нежно.
Лошади кивали головами.
Офицер Стуун весело улыбался и время от времени стучал зубами. Он не понимал некоторых слов, но сам Алди ему понравился. Он решил, что будет показывать странного переселенца на Территориях, подконтрольных синерубашечникам, и еще сильнее к нему расположился. Даже потирал пятнистый от лишая лоб:
"Жалко, у нас Язык кончился".
"Почему жалко?"
"Я бы угостил".
В этот момент далеко позади в ночной степи, затмив низкие звезды, безмолвно встала шапка чудесного неистового света. Белое с синим, потом фиолетовое. Длинные тени метнулись и неимоверно вытянулись. Задрожали, запрыгали колючие кустики. Люди и лошади как бы в одно мгновение достигли далекого горизонта, но туг же укоротились, вернулись на место. Сама земля задрожала, испуская низкий ужасный гул, а потом затряслась, задергалась так, что умные лошади легли.
"Вот хорошо. Теперь все маленькие существа, заполнившие кровь переселенцев, погибли", — удовлетворенно постучал зубами офицер Сгуун.
"Но сами переселенцы тоже погибли".
Офицер Стуун удивленно посмотрел на Алди:
"А как иначе? Они несли в себе множество смертей. Да и было-то их всего ничего, тысяч двадцать. Думаю, не больше. Ты же должен знать, что последняя эпидемия убила в областях Симы почти семьсот миллионов человек. Разве можно сравнивать? — Он засмеялся от удивления. — Теперь в областях Симы отдыхает земля, идут дожди. Когда эти области вновь заселят, можно будет снимать большие урожаи риса. И пиявки там самые вкусные. Чистишь канавку по колено в воде, а они так и присасываются".
"Но эти переселенцы погибли".
"Один погиб, другой появился. — Офицер Стуун мечтательно покачал головой: — Знаешь красивую световую гору? Вся в огнях. Каменные дома. Называется Экополис. Там мы тоже устроим медитацию".
"Ты бывал в Экополисе?"
Офицер Стуун удивился:
"У тебя, правда, в голове путается. Как я мог? Меня бы немедленно убили. Видишь лысину и кривые ноги? Кто меня такого пустит в Экополис? Это офицер Тэтлер. Он был красивый. Он бывал в Есен-Гу и приносил оттуда важную информацию. Он обманул всех. У него было длинное лицо, ему в Экополисе верили. Но потом и он исчез. Так думаю, что заразился. Он сам говорил, что если заразится, то убьет себя. Он никогда не уставал, даже крысы его боялись, а мы любили. Наверное, он заразился и убил себя, — весело постучал офицер Стуун зубами. — Если бы я знал, от кого и где он заразился, я бы выжег весь район".
Алди знал, где лежат кости двойного агента, носившего имя Тэтлер. Все врут и все говорят правду. Никогда не знаешь, кого к кому влечет.
Например, новенькую по имени Гайя влекло к нему, а она ответила на туффинг гаммельнского дудочника, на голове которого, как олимпийский венок, красовались крупные кудри. Самого Алди влекло к нежной Мутти, но отцом ее детей он не стал, потому что Мутти сама выбирала. Это всегда так. Верить никому нельзя. Правда непостижима.
"А ты бывал в Экополисе?"
Офицер Стуун тоже не ждал правды.
Тем не менее он внимательно слушал Алди.
Он отчетливо видел, как в пережитую действительность странного переселенца активно вторгаются пузыри ложной памяти. "Ну да, да, — кивал он согласно, — замкнутые и хитрые обитатели Экополиса единолично хотят определять будущее народов. Но у них нет истинного понимания свободы. Развитие ума в Экополисе напоминает опасную, запущенную болезнь. Они живут там, в темном чреве горы, как черви. Они никогда не видят звезд, а думают, что однажды полетят к ним. Конечно, на Территориях ежеминутно сотни тысяч людей гибнут от неизвестных болезней, но только отсюда видны настоящие звезды, разве в Экополисе лучше? Это они пока отделываются Языками. Но скоро нам надоест, и мы им устроим настоящую медитацию".
"Огнем и дымом?"
"Огнем и дымом. Конечно".
"А когда такой день наступит?"
"Офицер Тэтлер тоже интересовался".
"И что ты ему отвечал? Есть у тебя ответ?"
"Я отвечал ему так: нам без разницы. Десять лет или тысяча, мы не торопимся. Небо заражено звездами, они, как серебряная сыпь, никуда не денутся. Воздух полон зловония, но ведь дышать можно, и в кармане есть сушеные корешки, и завтра будет только хуже. Так давайте радоваться. Так я отвечал офицеру Тэтлеру. И не надо ломать голову, когда придет нужный день. Дети вырастут — разберутся".
"А если не успеют?"
"Как это?"
"Если люди Экополиса сами устроят вам медитацию?"
"Ты что! Они трусливые, — весело заржал офицер Стуун. Волосы на его голове отступили почти к затылку, но глаза все еще смотрели остро. Голубые, немножко выцветшие глаза. — Они нас боятся. Они заняты только тем, чтобы сделать Языки для нас вкусными, даже еще вкуснее. Они все свои силы отдают Языкам. Так и будет. Ты слышал программу Горизонт?"
Алди кивнул.
"Помнишь голос старого Худы?"
Алди помнил: "Очень омерзительный голос".
"Ты говоришь совсем как Тэтлер, — обрадовался офицер. — Нам пение старого Худы нравится. Он поет о нашем торжестве".
"Но воздух зловонный, — потянул носом Алди, — а завтра будет еще хуже. И на детей надежда плоха".
"Ты говоришь совсем как Тэтлер".
"У вас сейчас нехорошее время, — никак не мог остановиться Алди. — И лучше оно уже никогда не будет. Особенно если будете слушать старого Худы. Он поет о полном торжестве, но как такого торжества добиться? Как его добиться, если у вас все только болеют и умирают? И зачем устраивать большую медитацию, если Языки для вас выращивают в Экополисе?"
"Дети вырастут — разберутся".
Офицер Стуун ни разу не снял со рта специальной марлевой повязки, и голос его звучал глухо. Отряд между тем выехал на пригорок, и внизу открылся чудовищный поселок — грязный, дымный, с извилистыми разбитыми переулками, с рядами ребристых черных домов, с черными шатрами, окруженными зловонными лужами и канавами. Толпы неопрятных людей без всякого видимого порядка слонялись по кривым улочкам. Над плоскими заболоченными площадями, озаренными светом мутноватых фонарей, разносились раздраженные крики вьючных животных. Там фильтровали воду, сушили полезную траву, отжимали водоросли.
Немного подумав, офицер Стуун сказал:
"Конечно, мы устроим медитацию. Но прежде мы всему научимся. — И спросил: — Хочешь помочь нам?"
"Это как?" — удивился Алди.
"Тебе надо будет пойти в Экополис".
Сердце Алди стукнуло раз, другой, потом бешено заколотилось:
"В Экополис? Зачем?"
"Говорят, там созданы банки спермы".
Офицер Стуун не ждал какой-то особой реакции. Он знал, что в голове Алди все путается.
"О банках спермы нам рассказал офицер Тэтлер. Он Герой Территорий. Он знал, что нам надо делать. Мы устроим медитацию, а содержимое специальных сейфов реквизируем и вывезем в Южную Ацеру. Там сейчас совсем нет женщин, почему-то они перестали рожать девочек. Мы раздадим содержимое по лучшим семьям, и у нас снова появятся крепкие веселые девочки. Мы научим их любви и всему такому. Но Экополис большой. Мы не знаем его улиц. Нельзя найти банки сразу, ничего не понимая в окрестностях. Ты можешь все разузнать?"
"Разве сперма принадлежит вам?"
"А кому она принадлежит?" — не понял офицер.
"Наверное, тем, кто сдавал ее на хранение. Ее ведь нельзя просто забрать. Там охрана. Нужны документы. И там должны быть разные подписи и печати. Даже копии копий должны быть заверены".
"Нет, ты только смотри. Даже копии копий! — обрадовался офицер Стуун. — И, весело постучав зубами, крикнул: — Копии ему заверенные! Подписи и документы разные! Эй, Мохов, тащи долбанного в контору! Будешь по ушам бить!"
В третий раз вместо Станции Алди попал в некое местечко, отгороженное от Остального мира глухим становым хребтом. Густая холодная тень всегда падала на травянистую поляну, окаймленную редкими кустами, всегда почему-то желтыми. В массивном доме, сложенном из угловатых, неотесанных камней, в многочисленных залах, комнатах, переходах и тупиках обитало множество людей. Сколько — точно никто не знал. Запомнить всех не было возможности.
Заправляла колонией мать Хайке.
Горбатая, ходила, загребая сухой ногой, по утрам подолгу расчесывала перед мутным зеркалом пепельные длинные волосы и все толковала про русалку по имени Иоланда. Про испортившиеся нравы, растрепанные нервы и про то, что у Иоланды трещинка на верхней обветренной губе. Будто бы русалка ленива. Будто бы валяется в камышах в специальной переливающейся серебряной сети, и никому нельзя к ней подходить. Будет плохо.
Мать Хайке непременно отыскивала глазами Алди: "Не делай этого".
Нынешние обитатели пришли в ущелье отовсюду. Некоторые издалека и по разным причинам. А уйти не могли по одной — памяти не хватало, не помнили, как попали в такое уединенное место. Некоторые, правда, указывали на сосенку, склонявшуюся с чудовищной высоты крутого обрыва: вот вроде спускались от нее, даже царапины остались на скальном склоне.
Но говорили без уверенности.
А как оказались наверху? Да кто же помнит!
Особенно настаивал на беспамятстве шестипалый брат Зиберт.
Наверное, хотел что-то скрыть. Зато со многими делился заветной мечтой: попасть в Экополис и выступить на Большом Совете. У брата Зиберта не было зубов, а понятных слов — еще меньше. Шесть пальцев на каждой руке и ноге придавали ему некоторую убедительность. Но край, откуда он был родом, славился и семью, и даже восемью пальцами на руках. Удобно брать в ладонь сыпучее. "Как малый Гекатонхейр".
То, что брат Зиберт считал словами, были просто звуки. От вечного напряжения слезились глаза, но ему непременно хотелось обратить внимание жителей Экополиса на то, что все люди на земле — братья. Одно время он так называл зверей, но на болоте его укусила змея. Если не ценить братских отношений, хотел сказать брат Зиберт на Большом Совете, непременно придет конец света. Он изучил все тайные входы и выходы в Экополис, все ловушки и западни. Он готов был привести жителям Экополиса целых шесть неопровержимых доводов в пользу близкого конца света. Пять известны всем, а шестой брат Зиберт держал в тайне. Падение морали, эпидемии, отсутствие высоких целей, жадность и узость интересов, все такое прочее — в глубине души даже мать Хайке была уверена в том, что брат Зиберт выступит убедительно.
А значит, Большой Совет подарит остальным еще несколько Языков.
"Мы все братья. Нам надо делиться!" — вот что хотел сказать брат Зиберт жирным, жадным, все загребающим под себя жителям Есен-Гу. Следя за полетом птиц, он делал предсказания. Например, утверждал, что придет такое время, когда счастливчики из Экополиса своею волей выдадут остальным тайны красоты и здоровья, а сами начнут работать много, даже еще больше. Они всегда хорошо жили, пусть и поработают теперь хорошо.
Алди не был уверен, что выступление шестипалого получится удачным, но брату не возражал. Поглаживая грубые рубцы, обезобразившие лицо, он вдруг задумывался об остальных — сотнями тысяч, сотнями миллионов умирающих на пыльных дорогах, в душных влажных лесах, на краю зловонных мертвых болот, десятками тысяч тонущих в мутных реках, в отравленных озерах, вымирающих целыми селениями и городами только потому, что кто-то неудачно чихнул, порезал руку, надышался нездоровыми испарениями, а то просто провел ночь в облаке крошечных комаров с заводей Нижней реки. Причин было много, вымирали целые регионы, но неисчислимые беспорядочные толпы шли и шли по пыльным дорогам. Они никогда не уменьшались в количестве, они выглядели тучами, чудовищными облаками москитов без роду, без племени, без имен, они питались неизвестно чем, захлестывали одни города, интуитивно обходили стороной другие.
И все мечтали выйти к Языкам.
По слухам, вокруг Языков кипела настоящая жизнь.
После того, как Мохов энергично бил Алди по ушам, слух у него нарушился, но Алди тоже хотелось выйти к Языкам.
А пока — густая холодная тень, серебристые стрекозы, липкие паутинки в воздухе. Чудесное ощущение покоя и одновременно страшной беды. Красный глаз вечерами прожигал небо. Наверное, звезда. Но Алди и в этом не был уверен. Мать Хайке разливала чай, заваренный на травах, растущих по откосам ущелья. Она сама перебирала траву, очищала ее от пыли, подсушивала на легком духу. Расширенные ноздри отца Вонга начинали шевелиться. Он тянулся к костру и мучительно щурился:
"В Экополисе огонь не такой".
"А какой?" — спрашивал отец Олдис, почтенный лысый человек с почти негнущимися кистями. Пальцы у него торчали в стороны, от чего руки походили на растрепанные камышовые метелки.
"Огонь в Экополисе химический, — объяснял отец Вонг. — Он светит, но греть не может. Но таким огнем можно очищать траншеи с трупами. А наш — совсем другой. Он греет".
Сестра Байя, худая, с распущенными по плечам волосами, страдающая приступами неожиданных головных болей, тоже была в этом уверена. И мать Джуди, и многие другие обитатели каменного дома. Только настырный кибернетик брат Перри ни с кем не хотел соглашаться. Даже с братом Худы, который в программе "Горизонт" омерзительным голосом пел о торжестве.
Мать Лайне обычно сидела в стороне. У нее шелушилась кожа.
Глядя на ее сгорбленные плечи, прикрытые чем-то вроде серой пушистой шали, Алди смутно вспоминал давнее. У болотных людей его, умирающего от ожогов, выкормила грудью вот такая же несчастная женщина, незадолго до того потерявшая ребенка. Она старалась не причинять боли распухшим обожженным губам Алди. Никто не знал, откуда он прилетел. Лесные братья подбили зеленую военную машину только потому, видимо, что она летела, не включив сигнальных и габаритных огней. В основном, бокко принадлежат зонам Порядка, для многих честь — поставить синерубашечников на место. Никто не догадывался, что скрюченный обгорелый труп, закопанный на месте падения, это Герой Территорий. Молодая женщина, похожая на несчастную мать Лайне, выкормила Алди собственным молоком. Она бережно наклонялась над ним и даже не сердилась, если он от боли сжимал зубы.
У матери Хайке Алди прожил полгода.
Климат там был один, и порядки всегда одни.
Алди привык. Неторопливость его не раздражала.
Да и куда спешить? Дети вырастут — разберутся. Лично у Алди детей никогда не было, но у него и генкарты не было. У него теперь вообще ничего не было, кроме хромоты, зарубцевавшихся ожогов и смутных воспоминаний об ужасной и бесконечной боли. Надо привыкать к Остальному миру, убеждал он себя. Звездных центров не существует. Экополиса не существует. Не существует нежной Мутти и многих других когда-то дорогих людей. Не существует даже той новенькой, назвавшейся именем его сестры. Приснилась, наверное.
Чтобы отогнать темную тоску, Алди жевал кору черного дерева.
Где такое растет, знала только мать Хайке, но никому не показывала.
Время от времени, обычно ночью, поднимаемая лунным светом, вытянув перед собой руки, она неслышно уходила в дикие закоулки станового хребта. Возвращалась с корой черного дерева, тогда устраивали праздник. Мелко истолченную кору заворачивали в мягкий, но не рвущийся лист низенького кустарника и жевали медленно, передавая друг другу обслюнявленную жвачку.
Алди никак не мог понять, почему он еще не умер.
Обычно считается, что человек, попавший на Территории, живет не больше года, а он жил и жил. Медленно водил челюстями, поглаживал черный хрящ обгоревшего уха, пытался понять сосущую сердце тоску. Когда-то круглое лицо несколько деформировалось, он боялся смотреть в спокойную воду. Зато звезды над горизонтом покачивались, как проблесковые огни.
Он не торопился. Он пытался объяснить брату Зиберту, что звезды далеко, но вполне достижимы. Брат Зиберт не верил. Отчаявшись объяснить, Алди просто пожимал шестипалую конечность брата. Потом мычал от боли. Невозможность что-то объяснить часто вызывала у него такую вот сильную головную боль. При сильных приступах он падал на землю, судорожно обдирал сжимающимися кулаками холодную влажную траву. Извиваясь, ускользала рассерженная змея, больной горный суслик с высокого камня, трепеща, смотрел на дергающегося и стонущего человека.
"Не делай этого".
Но Алди полз к берегу.
Там, в камышах, в волшебном раскачивающемся разлете, серебрились тонкие, почти невидимые нити, как растяжки дымной палатки, будто построенной водяным пауком. Сквозь некую сумеречность Алди прозревал нежную грудь, нисколько не напоминавшую отвислые груди матери Лайне. Ну да, трещинка на обветренной верхней губе, зато голос красивый. Вспыхивали серебряные нити, мерцали нежные перемычки, слышался хрустальный звон. Мир плавился, утончался. Эоловой арфой вскрикивал ветер, солнечные лучи, разложенные на спектр, богато украшали озеро.
"Не делай этого".
Но сияние освещало тихие камыши.
Как сладкие стоны, разносились над заводями призрачные стрекозы. Трепеща, указывали на что-то. Утопленники, правда, проплывали южнее, потому что высокий мыс разворачивал неторопливое течение. Но даже если утопленники покачивались в метре от волшебного ложа, это никому не мешало. Алди пускал сладкую слюну. Сердце громко стучало. Фиолетовые руки по эмалевой стене. Русалка Иоланда отрыгивала вкусную зелень. Ну да, трещинка на обветренной губе. Она себе платье скроила из теней. Тихонько смеясь, Иоланда, как насекомое, отставляла одну тонкую ногу, потом другую. Она потирала шершавыми лапками, поводила зеленым плечом, смеялась.
Приятно шуршал хитин.
"Не делай этого".
Станции находились при Языках.
Сотрудников Управления можно встретить только на Станциях.
Алди знал, что искалеченному человеку места в Экополисе нет, но все равно хотел добраться до Языков. Брат Зиберт мечтал о выступлении на Большом Совете, а он о Языках. Зачем торопиться? — успокаивал его брат Зиберт. По пальцам шестипалого получалось, что времени у них много. А рано или поздно на Экополис обрушится волна остальных. Тогда тебе и стараться не надо, успокаивал брат Зиберт. Тебя просто выбросит на разоренные Нижние набережные. Даже если будешь упираться, все равно выбросит. Посмеиваясь, пуская слюну, брат Зиберт приводил свои пять доводов, и хитро прищуривался: в запасе у него есть еще один. Храпел во сне усталый отец Вонг, всхлипывал отец Олдис — не просыпаясь. В огромной спальной зале сопели, вздыхали, причмокивали многие люди. Шуршали циновки, сплетенные из камыша. Редко, теперь уже совсем редко, Алди представлял новенькую. Имя, правда, помнил. Гайя. Повторяя странное имя, прислушивался, как чавкает под лунной сумеречной паутиной, доедая утаенную пищу, брат Юлдис.
Есен-Гу. Экополис. Биобезопасность.
За знакомыми словами ничего не стояло. Вторгались в сознание пузыри ложной памяти. В каждой избушке свои погремушки. Алди терпеливо поглаживал страшные рубцы на лице. Остальные есть. Они существуют. Они выкормили меня. Они вывели меня из гиблых болот, сбили месяцами мучавшую температуру, не дали умереть от холеры на берегах заиленных рек. Их не интересуют звезды, зато они охотно обсуждают мнимую или действительную свежесть Языков.
Это главное: добраться до Языка, вкусить блаженства.
Язык вкусный, гильотина рубит его на части. Свежий Язык под ножом дергается, как живой. Проще рубить подсохший, некоторые даже любят подсохший, но живой, конечно, вкусней. И, наверное, полезней. Язык не должен стареть. Чем большую массу от него отторгнут, тем эффективнее он восстановится. Запущенный Язык горчит. Тучные сидельцы внимательно следят за тем, чтобы этого не происходило. Они никогда не удаляются от Языка. Если надо, их на руках переносят с места на место, лишь бы Язык не сох.
Чудовищная тьма.
Горы, массивы тьмы.
Ночь казалась особенно густой.
Так и хотелось поднырнуть под нее, хотя тьма, несомненно, сама по себе была хищником. С галактиками тоже так. И с близкими планетами так. Время и локальность живого кардинально отличаются от времени и распространенности неживого. Пылевые дьяволы — воронки, несущиеся по марсианской пустыне, изгибаясь, как в пляске, выбрасывая тучи пыли на высоту более десяти километров, ужасают и влекут. Сыпучие дюны Эллады, сглаженные пылевыми бурями, прячут тысячи тайн. Распадки, покрытые изморозью застывшей углекислоты, как червленым серебром, манящие тела бесформенных песчаных русалок. Создавать из неподобного подобное, пускать сладкую слюну. Добраться до области Хрис. К вулкану Арсия. Двигаться вдоль марсианского Языка, гарантирующего жизнь космонавтам. Все живое когда-то портится, выходит из строя, но Язык неуничтожим. Специально созданный для марсианских станций, он пока что вынужден обслуживать Территории.
Во тьме лицо сестры Байи белело, как влажный гриб.
"Я сосала соки".
"Это вкусно?"
"Соки сосала я".
"Ну да. Мы знаем. Что было потом?"
"Сосала я соки".
Темные мохнатые бабочки облепляли каждую лужу, в глухое ущелье врывались ветры. Обитатели каменного дома фильтровали воду, калили камни, удаляли омертвелые обрывки со звериных тушек, отжимали водоросли, чистили, выдирали.
На это уходило все время.
"Уйдем", — иногда предлагал Алди отцу Вонгу.
"Я совсем плохо вижу".
"Я буду вести тебя".
"А куда мы пойдем?"
"К ближайшему Языку".
"Это далеко. Но я хочу, — кивал отец Вонг. — Поевшие Языка лучше видят".
"Я тоже слыхал о таком".
Лунной ночью Алди увидел мать Хайке.
Загребающая нога, падающие на плечи пепельные волосы.
Выставив перед собой руки, мать Хайке, как слепая, пробиралась к скальным массивам. Проходов не было видно, но, подчиняясь луне, мать Хайке не сомневалась ни в одном шаге. Осинки отсвечивали багровым, будто горели, и Гаю стало страшно. Он сказал отцу Вонгу, семенившему за ним:
"Держись за мой пояс и выше поднимай ноги".
"А куда идет мать Хайке?"
"Прямо к каменной стене".
"Думаешь, мы пройдем вслед за ней сквозь камень?" "Не знаю".
Светила луна. От горных массивов несло холодом.
Мать Хайке внезапно ступила куда-то вниз. Точнее, стала вдруг ниже ростом, будто провалилась по лодыжку. Потом провалилась по колено, по пояс.
"Что она делает?"
"Не могу понять".
"Но ты же зрячий".
"Зрячие тоже не все видят".
"Тогда зачем зрение?"
Отвечать Алди не стал. Следуя за матерью Хайке, он привел отца Вонга в каменную расщелину, надежно скрытую от любопытных глаз густыми зарослями. Никому бы в голову не пришло искать выход из ущелья так близко от человеческого жилища.
Через какое-то время расщелина стала еще шире, и Алди увидел рощицу черных деревьев, залитую мутным лунным светом.
"Что сейчас делает мать Хайке?"
"Обдирает кору черного дерева".
"А теперь она что делает?" — не унимался отец Вонг.
"Теперь размягчает кору".
"У матери Хайке есть вода?"
"Нет. Но в ее теле много жидкостей".
"Она размягчает этим?"
"Ну да, — сказал Алди. — Так легче жевать".
Взглядом попрощавшись с матерью Хайке, он повел отца Вонга через рощу черных деревьев.
"Мы идем в правильном направлении?"
"Других направлений здесь нет".
"Значит, мы выйдем к Ацере?"
"Все так говорят".
"Тогда давай сядем на камень и подождем".
"Чего?"
"Я не знаю. Может, кто-то пройдет, подскажет. Людей везде много, непременно кто-то пройдет. В мире не осталось одиночества".
"Так можно ждать долго".
"А куда торопиться? Или ты думаешь, мы не заметим ангела, когда он пролетит мимо? — Отец Вонг всеми пальцами нервно ощупал лицо Алди, страшно изуродованное рубцами. Он будто боялся, что Алди подменили. — Ты разговариваешь с ангелами?"
"Нет".
"А по строению головы мог бы разговаривать".
"А ты разговариваешь?"
"Ну да. Постоянно".
"А о чем?"
"Ну, спрашиваю, например, что делает тот или иной человек. И еще про всякое. А ты что сейчас видишь?"
"Белочку вижу".
"Она на ветке?"
"Ну да".
"А что делает?"
"Сейчас спрыгнула на солнце. Оно низко, ветка нависает над ним, вот белочка и спрыгнула прямо на солнце. Лапкам горячо. Поджимает лапки".
"Хорошо жить", — вздохнул отец Вонг.
Когда-то Алди ненавидел слепых, но это давно умерло. Слепец, похитивший его сестру, помнился смутно. Ну, еще проблесковый маяк. Ну, еще Мутти, неизвестно за что получившая Заслугу. Мечты о Mapсе и звездах — это все тоже давно умерло. И Тэтлер, Герой Территорий, умевший водить грохочущий бокко, умер.
"В Ацере нас никто не тронет, — сказал отец Вонг, почувствовав меняющееся настроение Алди. — В Ацере большой Язык. Там я восстановлю зрение. Это правда, что у Языка вкус банана?"
Они всякое встречали.
Например, человека, который носил за спиной осиное гнездо.
Ядовитые насекомые ползали по впалым щекам, по бледным векам, по голым плечам, человек чихал, но осторожно.
Видели человека-кочку в мертвой зоне, куда никто не ходит.
Ограждения там давно рухнули, болотные "окна" затянуло черной ряской, человек, как кочка, оброс прямыми зелеными волосами до пояса. И верба над ним переродилась во что-то бесформенное, огромное, все в серых шарах, будто на ветках развесили дохлых мышей. И кожа на человеке клочьями сползала с тела от сырости. Он все время казался голым.
Над дорогами погромыхивало.
Может, гроза. Может, отзвук Катастрофы, когда-то поразившей Землю.
Там и здесь валялись тела. Некоторые умерли сами, другие не хотели больше идти. И везде, переступая через тела, копошились толпы. Это были настоящие котлы ужаса. Те самые семь миллиардов. Они искали дорогу, ведущую к Языкам. И каждому звуку на дорогах сопутствовало необычное эхо.
"Наступит время, когда любой человек в любой час дня и ночи сможет получать кусок Языка, — вслух мечтал отец Вонг. — Пусть какие угодно очереди, это не должно мешать. Хотя бы раз в сутки можно будет поесть от души. Больше людям и не надо, верно?"
Отец Вонг любил говорить о пище, о простых вещах.
"У меня никогда не было родителей. Слышишь, Алди? Никто не слышал, чтобы у меня когда-нибудь были родители. Просто однажды я пришел к матери Хайке. А кто меня произвел, было ли вообще такое, этого никто не знает. Дети вырастут — разберутся. Они сделают так, чтобы любой человек мог получать по куску Языка хотя бы раз в сутки. Вот будет счастливая жизнь, правда? Стоит жить ради этого. Каждый день по большому куску! Конечно, придется отстаивать длинные очереди, но мы благожелательные люди, Алди. Куда нам торопиться? Если нам будут давать по куску Языка, мы будем жить в очередях. Жизнь длинная, это ее скрасит. Вот какое наступит счастливое время! Каждый будет знать место в очереди и никому не будет грозить голод".
"А звезды?"
"О чем это ты? — настораживался отец Вонг. И вдруг понимал: — Ты думаешь, Язык будут выдавать даже ночью?"
В грязном городе Терезине они застряли на несколько месяцев.
В Терезине тысячами умирали люди. Закрытый на карантин город охраняли синерубашечники, не слушавшие никого, расстреливавшие всех, кто пытался уйти. На окраинах города громоздились горы разлагающихся, посыпанных специальным порошком трупов, грохотала тяжелая техника, пробивающая глубокие рвы. "Вирусы, это вирусы, — объяснил доктор Пак, которого Алди разговорил, проходя медкомиссию. — Они убивают, они спасают". Странная фраза объяснялась тем, что доктор Пак смотрел на вирусы как на некий божественный механизм, обеспечивающий самую быструю и эффективную очистку биосферы. "Нас слишком много, — объяснил он Алди. — Способность вирусов вызывать эпидемии — это божественная и спасительная для нас способность. Может быть, она — самый важный контрольный механизм биосферы".
"Но мы умираем от вирусов".
"Ну да, — соглашался доктор Пак. — Некоторая часть населения Земли обязательно вымрет. Рай на земле нельзя установить в такой ужасной толчее, как сейчас. Кто-то обязан навязать свою волю другим, иначе как поддержать жизненный тонус? Взгляни на своего спутника, — доктор ткнул крючковатым пальцем в сгорбившегося отца Вонга. — Он давно утратил все резервы жизнеспособности. Он давно не плодится, значит, у него нет будущего. Вирус непременно его убьет, потому что он съел все свои биологические резервы. Зато ты, Алди, как это ни странно, выглядишь приемлемо. Хочешь, я рекомендую тебя в отряд синерубашечников? Мне понравились твои анализы. А немного страданий всегда уместно. Даже при самых резких изменениях внешних условий ты способен выдержать многое. Хочешь надеть форму? Уверен, ты еще способен плодиться. Тот, кто хочет жить, должен плодиться. Избыточность, избыточность, избыточность! — вот наш девиз".
"Но в мире и так нет мест, где можно ступить, не толкнув другого человека".
"Не думайте об этом. Умные вирусы все отрегулируют".
"Сколько же нам этого ждать?"
"Дети вырастут — разберутся".
Сладкий запах тления мешался со смолистым дымом.
С грохочущих бокко, ни разу не рискнувших сделать посадку, в Терезин сбрасывали пластиковые мешки с медикаментами и сухими водорослями. Очень много сухих питательных водорослей. Алди спал на матрасе, набитом такими водорослями, и ел их же. Удобно. А на бульваре он и отец Вонг наткнулись однажды на интересного человека, сидящего среди трупов. Человек очень давно не брился, порос клочковатыми волосами, глаза выцвели, как тряпка на солнце.
"Почему ты не умер?" — заинтересовался Алди.
Интересный человек даже не улыбнулся:
"Не знаю".
"А почему все вокруг умерли?"
"И этого не знаю".
"Тогда вставай. Вокруг тебя одни мертвые".
"А что мне делать среди живых? Все, кого я знал, уже умерли. Мне скучно. И ты уходи. Никому не говори, что разговаривал со мной. Это будет для тебя плохо. Иди прямо на запад, там начинается совсем сухая пустыня. Ты об этом догадаешься, когда увидишь черепа. Они рядами лежат по краю пустыни, как дорожка прилива. Иди вдоль этой дорожки, потом поверни на полдень. Правда, воды в колодцах давно нет, они завалены трупами. Но ты ведь тоже умрешь".
Тоска томила сердце.
В Экополисе на площади Согласия, вдруг вспоминал Алди, сквозь любую толпу можно протолкаться и увидеть гранитную набережную. Там пахнет чистой водой, изысканным парфюмом, молотым кофе, а в грязном Терезине пахнет истощенной землей, тлением, сырым песком и грибами. В Звездном центре горелое железо распространяет приятную кислую вонь, привычно орут сирены предупреждения, а в сером, изрытом гусеницами Терезине несколько кварталов полностью выгорело. Мертвые пожарища, политые мутным ливнем, поросли пузырчатой жирной дрянью, противно лопающейся под босыми ногами. Время от времени отец Вонг слепо проводил рукой по обезображенному лицу Алди. "Я боюсь тебя забыть". Некоторое количество еды можно было получить от синерубашечников. Они же расстреливали всех, кто пытался вырваться из Терезина. Зобастые птицы на полях давно уже не искали червей, предпочитали копаться в растерзанных трупах. У заболевшего человека начинали неметь руки или появлялись участки кожи, рыхло и мягко продавливающиеся под пальцами. Это было безболезненно, но неприятно. На грохочущем нефтяном тракторе Алди помогал свозить бесчисленные трупы к рвам, их заливали напалмом. Запах тления мешался с запахом гари. Во рвах трещало и шипело, как в шашлычницах.
"Тебе нужна женщина".
Алди кивал:
"Наверное".
В ночном небе мерцали огоньки спутников, густо подвешенных над всей зараженной областью. В Экополисе вполне могли видеть лица мертвых — оптика это позволяла. Возможно, бесстрастные наблюдатели не раз видели и Алди. Подумав о таком, он с испугом прятал лицо в рукав. Вряд ли его могли узнать, но не хотелось, чтобы Мутти плакала.
"Тебе нужна женщина", — повторял отец Вонг.
Он ходил за Алди как привязанный. В городе их знали. Иногда отцу Вонгу давали немного активированной воды, потому что слепец, помогающий зрячим, не может не вызывать уважения.
"Сейчас такое время, — говорил отец Вонг, блаженно возвращая чашку. — Мы все заодно. — И выдавал тайну: — Моему другу нужна женщина".
Он и Алди стали известными людьми в Терезине.
"Придут счастливые дни, — не уставал твердить отец Вонг. — Все болезни исчезнут, и мы будем проводить дни в грандиозных очередях. Это будет счастливое время. Трупы будут закопаны, родятся новые люди, дети во всем разберутся, а очередь к Языку специально пустят по красивому берегу реки, чтобы мы чувствовали прохладу".
Однажды их вызвали в Комитет спасения.
Комитет только что возглавили люди, ворвавшиеся в город с севера.
Эти люди видели так мало, они привыкли к такой скудной пище, что вымирающий Терезин показался им раем. Они просто сияли, увидев так много красивого и неизвестного. С бокко, патрулировавших воздух, их даже не стали расстреливать. В конце концов, это можно будет сделать, когда бандиты начнут уходить из города. А пока пусть поддерживают порядок.
Человек, командовавший отрядом, такое отношение приветствовал.
Звали его Зоммер. Он был длинный и тощий, как необыкновенная конструкция скелета, на котором не мешало бы нарастить немного мяса. Весь день Алди пьянствовал с Зоммером и с его охраной в каком-то пустом здании. Возможно, раньше это был банк или какая-то служебная контора. Везде валялись битые диски, рваные магнитные ленты шуршали под сквозняком. Пили какую-то сквашенную дрянь, для отвода глаз один раз пропущенную сквозь змеевик. Отрыжка убивала мышей, это проверяли на фактах. Охранник ловил взрослую опытную мышь, а Зоммер или Алди дышали на нее. Обычно хватало одного выдоха. А закусывали сухариками, обросшими бледной плесенью. Сухарики сушили на спиртовой зажигалке, отец Вонг счастливо повторял: "Когда-нибудь в очереди… На берегу красивой реки…" А Зоммер вторил ему: "Большая медитация… Банки спермы…" Он проповедовал известную идею офицера Стууна. Алди кивал.
Он гладил шершавое колено приведенной женщины.
Было темно, он не видел никаких лиц, но слышал хриплый смех женщины. Гладить податливое колено было приятно. Хотелось говорить о звездах, но мешала отрыжка. Кто-то включил дорожный приемник. После обычных призывов к разуму и воле мужественного населения зазвучала музыка Территорий. "Веет, веет, веет, веет…" Никто не знал, чем заканчивается эта песня. Но, может, смысл ее заключался как раз в бесконечности, кто знает?
"Мы распределим захваченную сперму по семьям, в которых нет хронических больных…"
"Каждый получит по куску полезного Языка…"
Тьма, желание, влажная духота, хриплый смех.
Алди повалил женщину на невидимый диван. Скрипела пыль на зубах, из продранной обивки с писком выпрыгивали юркие ящерицы. Женщина укусила Алди в губу, но не отпрянула. Вкус крови и пыли возбуждал еще сильнее, даже вызвал у Алди рвотную судорогу. Женщина заботливо вытерла ему губы подолом своей грязной юбки и снова крепко прижалась. "Мы войдем в Экополис, мы захватим все банки спермы, — впервые подумал Алди. — Зачем мечтать о звездах, если они недостижимы? Все равно нас уже ничто не спасет. Зачем нам звезды, если есть женщины, умеющие смеяться так хрипло, так призывно? Мы устроим грандиозную медитацию. Мы сравняем Экополис с землей".
Он дрожал и ловил поддающиеся мягкие губы.
Теперь уже ясно, что Языки никогда не появятся в ледяных песках Эллады. Он задыхался. Наверное, мы проскочили нужный момент. Женщина под ним была мокрой от пота. Марс останется необитаемым, зато на Земле будет раздаваться хриплый смех. Он стонал, умирая. Кто поменяет живое тело на холод марсианских пустынь?
Когда Зоммер захотел лечь рядом, женщина не возмутилась, а Алди уже устал.
Зато он проснулся раньше всех. И впервые за все время пребывания на Территориях почувствовал некоторый покой. Никто ничего от него не требовал. Никто ничего не просил. Хочешь, иди по пыльным дорогам, хочешь, оставайся в умирающем Терезине, только не надо ссориться с синерубашечниками. Конечно, рано или поздно всех похоронят, но некоторые пока живы. Можно тайком двинуться к Языкам или так же тайком вернуться к матери Хайке. Алди правда чувствовал некоторый покой.
Может, остаться в Терезине навсегда? Никто больше не будет брать его кровь на бессмысленные анализы, не надо будет нервничать, ожидая результатов тестирования. Просто жить. Такова природа вещей. Разум — болезнь. Природа никогда не любила умников. Конечно, живое занимает совершенно особое место в мироздании, оно постоянно самовоспроизводится, самовосстанавливается, самоконтролируется. У косной материи ничего такого нет, зато мы сильно страдаем.
Устроить медитацию.
От этой мысли Алди окончательно проснулся и обрывком сухой водоросли тихонечко пощекотал за ухом спавшей рядом женщины. Она застонала, потом повернула распухшее от плохого алкоголя лицо.
"Гай!"
Он ужаснулся:
"Кто ты, женщина?"
"Почему ты не узнаешь меня?"
Он застонал. Он не хотел ее узнавать. У нее были пустые глаза, как нежилой дом.
Он видел сестру, когда-то похищенную уродами, он видел, что это его сестра, но не хотел узнавать пухлое тяжелое тело, лежащее рядом с ним. Смутное солнце пыталось прорваться сквозь пыль, поднятую в комнате синерубашечниками. Они тоже хотели короткого хриплого счастья. Они оттолкнули возмутившегося Алди и повели женщину вниз по широкой мраморной лестнице, выщербленной, загаженной нечистотами.
А он наклонялся, смотрел в пролет и шевелил ртом. Но голос у него отнялся.
Те, кого он расспрашивал, ничего не знали.
Да, есть женщина. Привозят с какой-то окраины.
Женщин в Терезине почти не осталось, поэтому никакого насилия.
К вечеру Алди начал сомневаться, что видел сестру. Гайя не могла так опуститься. Скорее, умерла бы. О ней и в Экополисе говорили: умерла, не желая подчиняться уродам. Да мало ли какое имя выкрикнет с перепоя женщина, побывавшая за одну ночь с двумя отравленными мужчинами! Конечно, он обманулся. И этот вопрос: "Почему ты не узнаешь меня?" — мог просто привидеться.
Солнце садилось.
Алди влез в вонючий автобус и поманил отца Вонга, но на сиденье шлепнулся незнакомый косоглазый человек.
"Умеешь понимать знаки?"
"Знаки? Какие знаки?"
"Начертанные кисточкой".
"Что тебе до этого?"
"У меня листок для тебя".
"Листок? Какой листок? От кого?"
"От женщины".
Автобус, рыча, двигался среди руин. На седых от пыли стенах проступали прихотливые буквы старых призывов.
Кое-где буквы выпали, кое-где смазались.
На мятом влажном клочке (наверное, косоглазый таскал его за поясом) было начертано несколько слов: "Где ты, Гай, там я, Гайя".
Алди застонал.
— Это что-нибудь значит? — с любопытством спросил косоглазый.
— Откуда мне знать? Я уже давно ничего не понимаю.
— Тогда отдай листок.
Алди не ответил, но крепко перехватил руку. Косоглазый побледнел:
"Не делай мне больно. Я ведь только передал листок. Я тоже ничего не понимаю".
"Кто тебе это дал?"
"Одна женщина. Утром я спал с нею".
Вонючий автобус заполнили оборванные больные люди.
Такие же серые люди брели по обочинам, принюхивались, присматривались, нет ли где прохода в многочисленных заграждениях, не сохранилось ли где растение со съедобными листьями? Терезин еще не вымер, но в нем становилось просторно. Большая толпа колыхалась только перед сумрачным серым зданием Комитета спасения. На пыльной земле, у пересохших фонтанов, на бетонных дорожках сидели и лежали спящие и умершие.
Ночью Алди снова потребовал женщину.
Зоммер отправил за женщиной охранника. Отрыжка сильно его мучила, он торопил охранника. В дверях, столкнувшись с отцом Вонгом, охранник случайно выронил гранату. Взрыв выбил все стекла, красиво закружил в воздухе магнитные ленты. Один осколок вошел отцу Вонгу чуть ниже левого глаза.
"Это правильно, — сказал Зоммер, откашлявшись. От него дурно пахло. — Слабые должны умирать".
"А мне жалко. У матери Хайке он был бы жив".
"Это не имеет значения, — настаивал Зоммер. — Слабые должны умирать. — И предложил: — Налей этого дерьма. Что-то мне совсем плохо".
Иногда Алди добывал немного коры черного дерева.
Он подолгу жевал гремучую смесь, отплевывал желтый сок, таскал крюками вонючие трупы ко рвам, не отказывался ни от какой работы. Воду брал только из старого колодца, рядом с которым дымили закопченные ангары Спасателей. От воды несло овечьим дерьмом, она горчила, но Алди было наплевать. Кто-то рассказал ему о безлюдных величественных просторах, лежащих на севере. Можно пойти, но там полгода нет солнца. Алди боялся, что так долго не выдержит. Другой человек (теперь уже умерший) рассказал ему про волшебный Абатон — блуждающий город. Будто бы многие видели на рассвете его белые зубчатые стены. Там шпиль с крестом… Будто бутылка, забытая на столе… А были и такие, кто касался ворот Абатона. Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре, звякают клавиши… Все чаще Алди вспоминал русалку Иоланду с трещинкой на обветренной губе. Она никогда не дышала на него перегаром. Только тончайшее сплетение нежных серебряных нитей, стеклянные стоны, невесомое трепетание стрекоз. Зрение и слух у Алди испортились, но и это его не пугало. В Экополис я вернусь только с Зоммером или с офицером Стууном, думал он. Мы устроим медитацию на берегах канала Эрро.
И сжимался от подозрений: я стал уродом.
Он не хотел больше находиться в городе, населенном вымирающими тенями.
Ему повезло. За несколько часов до рассвета три бокко, ходя по кругу, расстреляли огромную колонну беженцев. На черной земле валялись растерзанные трупы. Казалось, много рыб брошено на замасленную чугунную сковороду. С грохотом, поднимая клубы душной пыли, пошла к месту происшествия тяжелая уборочная техника. Алди вполне мог сойти за вырвавшегося вперед Спасателя.
Так оно и получилось.
Санитарный патруль ни в чем его не заподозрил, даже отправил в пригород — поднимать добровольцев.
За рощей больных тополей, покрытых вислыми отрепьями грязного вырожденного пуха, тянулись ветхие кирпичные домики. Из одного пустого дворика Алди переходил в другой, двери были наглухо заперты, на стук никто не откликался. Правда, за стенами кашляли, опасливо перешептывались. Потом выглянул сумеречный старичок — зеленый, плешивый, с детскими глазами. По виду сытый, но глаза выдавали. Пахло гашеной известью, ракушками, тлением. Какая-то осенняя блеклая радость лежала на всем. Но кашляли в каждом доме.
"Давно это?" — спросил Алди.
Старичок послушно покивал:
"Давно".
"Тебе сколько лет?"
"Скоро тринадцать".
Несоответствие вида и возраста показалось Алди столь разительным, что он даже не ужаснулся.
"Разве ты не старик?"
"Это я так выгляжу. Многие тут выглядят так. Старение клеток идет у нас быстро, — объяснил старичок. — Уже при рождении мы биологически немолоды. Умираем, не успев полюбить. Но нас учит любви хорошая женщина, — спохватился старичок. — Видишь домик? Постучись. Это наша школа любви".
Отмахиваясь от запахов, как от мошкары, Алди подошел к сборному домику и пнул ногой дверь.
"Уходи!" — крикнула женщина из-за двери.
"Это школа любви?"
"Ну да. Только зачем тебе?"
Кричащего понять всегда легче.
Алди сел на порог. Чего нельзя, того и на земле нет.
Он это знал. От него пахло потом и усталостью. Действие коры черного дерева кончилось, он чувствовал себя измученным. А от Гайи, распахнувшей дверь и вызывающе сложившей руки на огромной груди, несло ужасом и сбежавшим молоком. Впрочем, сарафан был чистый, хотя застиранный и в заплатках.
"Чьи это дети?" — вгляделся во тьму Алди.
"Мои, — вызывающе ответила Гайя, имея в виду светящиеся в глубине дома точки. — Двое от офицера Тэтлера, я жила с ним. Другие от других мужчин. Я даже рожала девочек, но они умерли. Есть такой вид бактерий, Гай. Они умеют опознавать женские зародыши и убивают их прямо на самой ранней стадии развития. Остались у меня мальчики. Их у нас много. А взрослых мужчин я пытаюсь учить любви, они тут к этому не способны".
"Ты и сегодня работала?"
"Конечно".
"Всю ночь?"
"Только первую половину".
Он понял, почему у нее почти свежий вид, и кивнул. Но Гайя хотела, чтобы ее поняли правильно:
"У меня школа любви. Я учу живому сексу".
Алди покачал головой:
"С тобой спят уроды!"
"Но ты тоже спал со мной".
"Со мной все иначе. А они берут тебя силой".
"Какая разница? От некоторых у меня дети. Сам видишь".
Он вспомнил нежную Мутти и ее зелененькие глаза. Как отлив изумруда. Ах, нежная Мутти, ты умерла бы от грязи и унижения, но задушила бы уродцев, прячущихся в углах темной комнаты.
"Рожать уродов — преступление", — напомнил он.
"Так думают в Экополисе, — хрипло рассмеялась Гайя. Она была рыхлая, от красоты ничего не осталось, вульгарный налет лежал на всем, что она говорила. — На Территориях все по-другому. Здесь выживают немногие. Здесь надо рожать и рожать. Генетическая катастрофа изменила все нормальные соотношения. Избыток — вот наша норма, иначе мы все исчезнем. Я рожаю уродов, ты прав. Но они — мои дети. Маленькие жалкие уроды. Хочешь, покажу их? — взглянула она на Гая с какой-то странной надеждой. — Ты их полюбишь. Они твои племянники".
"Не надо, не показывай, — сказал он быстро. — Они уроды. Тебя заставили их родить. Заставили против твоей воли. По законам Есен-Гу они не могут считаться твоими детьми. Они даже появиться в Экополисе не могут. Идем со мной. Я ухожу из Терезина. Мы обязательно доберемся до Языков".
"А потом?"
"Вернемся в Экополис".
"А потом?"
"Потребуем реабилитации".
"А мои дети?"
"У тебя нет детей!"
"Неправда. Они есть, — ответила Гайя хрипло. — И это мои дети. И никто не отнимет их у меня. Даже ты. Я всегда буду их защищать. Даже если они законченные уроды, я все равно буду их защищать. От тебя тоже. — Она вдруг успокоилась: — Видишь, какая я грязная? Не знаю, как ты попал в Терезин, может, правда из Экополиса, но ты выглядишь еще хуже, чем я. И еще у меня есть мои дети, а у тебя никого нет. Да, меня возят по ночам к уродам, и я учу их живому сексу. У меня это получается, правда? — презрительно прищурилась она. — Ты ведь это почувствовал? — она легонько провела рукой по рубцам, обезобразившим его лицо. Рука показалась ему тяжелой, а кожа была шершавая и пахла мылом. — Зато потом я возвращаюсь к своим детям и никому не позволяю их обижать".
"Они скоро умрут. Ты разве не понимаешь?"
"Мы все умрем. По-другому не бывает. — Гайя махнула рукой, и детские глаза в темноте послушно погасли. — Но это мои дети, Гай, скотина. Старшего я понесла от офицера охраны, который в течение месяца насиловал меня почти каждый день в каком-то грязном закутке. Там кругом бегали пауки. Я тогда еще помнила Экополис, но сказала себе: Гайя, ты уже не сможешь вернуться, поэтому попытайся стать частью этого ужасного мира. Он ужасен, но и в нем тоже найдутся люди, достойные любви. Да, я спала со многими, Гай. Иначе быть не могло. У меня крепкое здоровье, а здесь это ценят. Видишь, даже дети пока живы. Смотри".
Она за руку втянула его в комнату.
Когда дверь распахнулась, тусклый свет упал на прячущихся по углам детей. Светились, оказывается, не глаза, а какие-то гнилушки, которыми они играли.
Темные мордочки.
Поднятые к глазам кулачки.
Настоящие уроды. Алди почувствовал омерзение.
Племянники. Алди переполняла ненависть. Что там говорил этот Герой Территорий? "В Остальном мире человеческая жизнь вообще не имеет никакой цены… Одна чудовищная безликая масса…" Да, что-то такое. И еще он врал: "Я немало времени провел на Территориях, но вашу сестру не встречал…" Урод.
"Иди за мной", — позвала Гайя.
Она не хотела, чтобы их видели вместе.
В полном молчании они миновали рощицу больных тополей.
За мохнатыми растрепанными тополями открылось ужасное свинцовое пространство. Заиленный берег, низкое серое небо, ничем не украшенное, вода, плотная, как желе. Иногда вода вздрагивала, по поверхности бежали медленные круги, но ни одно живое существо не пыталось глотнуть воздуха.
"Иди по берегу, никто тебя не остановит, — хрипло объяснила Гайя. — Никого тут нет, только мертвые. Еще мои дети топчут песок, но их уродами никто не считает. Если доберешься до Экополиса, расскажи про этот пейзаж, пусть ужаснутся. Расскажи про моих детей нежной Мутти. Она, наверное, рожает без перерывов. У нее, наверное, здоровые дети, — Гайя заплакала, растирая слезы по бледному некрасивому лицу. — И уходи! Ни слова больше, Гай. Мне не интересно, что ты думаешь обо всем этом! Дети вырастут — разберутся. Если будешь идти берегом, к вечеру окажешься за постами. А там, если тебя не застрелят, попадешь в зону Порядка. Дня через три, — уточнила она. — Если все еще будешь жив, смени одежду. Трупов везде много, но снимай одежду только с тех, которые мумифицировались. Смело стучись в дома. Тебя не везде накормят, но всегда выслушают. Скажи, что знаешь женщину Героя Территорий. Иногда это помогает. Если проявишь необходимое терпение, рано или поздно тебя, может, устроят поставщиком лука. Или определят на работы в лесу. А когда ты получишь право на свою порцию Языка, может, доберешься и до Станции".
"Уйдем вместе!"
Гайя хрипло засмеялась.
Алди не знал, что еще можно сказать.
Он был потерян. Он чувствовал, что еще одна его жизнь безвозвратно умерла. Космонавт, никогда не выходивший на орбиту… Дежурный администратор Линейных заводов… Биоэтик… Урод… Не оглядываясь, он пошел по берегу, проваливаясь по щиколотку в заиленный песок.
"Гай!"
Он обернулся.
"Ты уже пробовал Язык?"
"Хочешь спросить, похож ли он вкусом на банан?"
"Значит, не пробовал, — пробормотала Гайя. — Если сможешь, и впредь воздержись от этого".
В зоне Порядка навстречу Алди выехал на серой лошади офицер Стуун.
Кривые ноги, острые глаза, лицо пятнистое от излеченного лишая, волосы на голове лихо отступили к затылку, полсотни сердитых всадников за спиной. Скрипели портупеи, седла, лошади ржали. Офицер Стуун обрадовался:
"Руки вверх! Мордой в землю!"
Пришлось упасть, потянуть ноздрями запах грязи.
В зоне Порядка пахло совсем не так, как на берегу мертвого озера.
Грибами, сыростью, пометом лошадей пахло. Живым веществом. Истоптанным вдоль и поперек пространством. Над крутыми оврагами поднимались столбы веселого дыма. Через зону Порядка колонны к Языкам шли организованно, биваки разбивали в определенных местах. Офицер Стуун по привычке сразу начал отделять правду от вымысла. Первые вопросы задал, даже не поднимая Алди с земли. Правда, Мохова не позвал. Может, убили Мохова, с надеждой подумал Алди. Или он заболел и умер. Этим ведь страдают и убийцы. Чудовищная масса людей, миллиарды и миллиарды грешных и скверных душ крутятся вокруг Языков вовсе не затем, чтобы делать добро. Большинство вообще ничего не успевает сделать, не оставляет никакого следа. Алди чувствовал настоящее отчаяние. Ему хотелось помочь офицеру Стууну, но он не понимал, чего от него хотят.
"Зачем вам все это?"
"Для порядка. Без порядка все вокруг быстро умрет", — весело постучал зубами офицер Стуун.
"Но с порядком все тут умрет еще быстрее".
"Ну вот и разговорился, — обрадовался офицер. — Хочешь, отдам тебя крысам?"
Действительно, кругом в траве шмыгали крысы. Но отдать человека крысам, это значит, как-то собрать их вместе. Алди не верилось, что сердитые всадники займутся таким необычным делом. Но сами крысы проявляли любопытство. Подпрыгивали над редкой травой, чтобы посмотреть, не грозит ли им опасность и что будут делать с человеком, уложенным в вонючую грязь. Блестели черные точечки глаз, воздух в снулой траве гноился, тек мутными струйками.
Алди подвели к огромной воронке.
В глубину она была метров семь, не меньше. А края отвесные.
Такие отвесные, что клубящаяся внизу серая шерстистая масса еще даже не придумала, как ей выбраться наверх. Видимо, в воронку время от времени сваливали отходы, туда же спрыгивали или тоже сваливались крысы. Похоже, что в воронке установилась некоторая иерархия. Наиболее крупные особи сидели на уступах, основная же масса бессмысленно крутилась, кипела на плоском дне. Скалясь, попискивая, крысы прыгали друг через друга — свободная игра свободных хищников. Даже офицер Стуун смотрел вниз с некоторым содроганием.
"Тебя раздеть?"
Алди подумал и кивнул.
Вопросы-ответы не имели особенного значения, но ему подумалось, что, сняв с себя одежду, он как бы выполнит личную просьбу офицера.
"Где ты так хорошо питался? — удивился офицер, когда с Алди сорвали одежду. — У тебя плотные мышцы. Ты мог бы таскать тяжести".
"Нет, я не люблю таскать тяжести".
Приподнявшись на стременах, офицер заглянул в яму и его опять передернуло.
"Сам прыгнешь или тебя столкнуть?"
"А потом вы зальете крыс напалмом?"
Офицер Стуун постучал зубами:
"У нас нет напалма".
"Я знаю. Я просто так спросил".
Офицер Стуун опять весело постучал зубами. Сердитые косоглазые всадники настороженно следили за пленником.
"Столкните его".
Алди упал на мягкое.
Шерстистая масса под ним бросилась врассыпную. Под руками содрогалось, текло живое вещество. Остро ударило в нос мускусом и пометом. Влажная гниль выплеснулась из-под колен. Скулой Алди ударился о торчащий вверх костяк лошади. Костяк был обглодан до зеркального блеска. Мохнатый поток, взвизгивая, в панике рвался из-под Алди. Он сжался от омерзения, чувствуя быстрые холодные царапающие лапки — на голой спине, на плече, на бедре. Он заорал, вызвав еще большую панику среди крыс. Наверху сразу довольно засмеялись.
Но прошла минута, потом другая, а его не разорвали.
Тогда Алди оперся рукой о голый костяк лошади и сел.
Алди хотел бы укрыть от крыс то, что обычно мешает плохим танцорам, но увиденное смертельно его испугало. На расстоянии вытянутой руки, а там, где не позволяли стены, почти вплотную к нему, прижавшись друг к другу и вздыбив шерсть, стояли крысы — плотная серая живая стена. Другие сидели на уступах и в выемках. Тысячи черненьких глаз-бусинок жадно и неотрывно следили за голым человеком, шерсть на загривках топорщилась. Алди показалось, что крысы тоже хотят что-то выпытать у него, отделить правду от вымысла, плоть от костей.
"Похоже, ты сам из крысиного племени".
Над краем воронки виднелись кивающие лошадиные головы, обветренные человеческие лица. Привстал на стременах офицер Стуун. Деталей Алди не видел, потому что на фоне низкого неба все размывалось. Особенно крупная старая крыса, встретив взгляд Алди, ошеломленно пискнула и отступила. Он взглянул на другую, та тоже отступила.
"Почему они не бросаются на тебя?"
"Может, они сытые? Недавно они съели лошадь".
"Да нет. Жрать они хотят всегда. Просто ты сам из крысиного племени, — с некоторой гордостью повторил офицер. — Известно, что крысы боятся тех, кто живет в Экополисе, Ты откуда пришел?"
"От матери Хайке".
"Но крысы тебя боятся".
"Какая разница?"
"Нет, ты мне отвечай! — приказал офицер, будто все еще имел власть над Алди. — А то ты ведешь себя совсем как Герой Территорий".
"Герой Территорий сгорел в бокко. Мы были вместе, когда бокко сбили".
"Поэтому ты в рубцах?" — не поверил офицер.
"Ну да".
"А Тэтлер?"
"А Тэтлер сгорел".
"Как думаешь, крысы скоро на тебя бросятся?"
"Не знаю. Ты же сам этого не знаешь. Да и какая разница?"
"А где погиб Герой Территорий? Ты можешь указать это место?"
Крысы злобно пофыркивали, с писком пятились, тесня друг друга. Наверное, скоро все кончится, подумал Алди. Но, может, я еще успею рассказать. Может, такая информация окажется кому-то полезной.
"Нас сбили над какой-то рощей, — сказал он, стараясь ни на секунду не терять из виду самых крупных крыс. Правда, на уступах за его затылком теснились такие же. — Тэтлер вел бокко. Я тогда не знал, что он Герой Территорий. — И не выдержал: — На кого он работал?"
Было странно задавать вопросы, глядя на людей снизу вверх. А люди еще в седлах сидели. Впрочем, крысы каким-то образом уравнивали положение Алди и всадников. По крайней мере, они как-то поднимали уровень доверительности. Как ни умны крысы, болтать они вряд ли станут, это понимали все. Синерубашечники выглядели сердитыми, но им явно нравилось, что офицер Стуун ведет беседу с пленником прямо при них. Офицер тоже чувствовал такое настроение, поэтому ответил:
"На будущее".
Алди горестно покивал.
Он как-то не думал, что в такой ответственный момент в офицере Стууне проснется страстный патриот. Ему сразу захотелось со всем покончить. Он выбрал взглядом самую суровую сгорбившуюся крысу и стал подниматься. Задушу хотя бы эту, решил он. Поднимаясь, он смотрел на суровую сгорбившуюся крысу как на личного врага, а сверху смотрели всадники. Крыса что-то поняла и, взвизгнув, начала пятиться. Шерсть на ее мощном загривке встала дыбом.
Алди прыгнул, и крысиный рой сразу разделился.
Два ужаснувшихся потока понеслись из-под его ног по дну воронки — серая обезумевшая ворсистая масса. В этом вонючем ужасе Алди выпрямился наконец во весь рост. Теперь он ничем не напоминал неумелого танцора, а крысы неслись по кругу, по кругу. Они неслись так быстро, что движение превратилось в самый настоящий бег по вертикальной стене. Мгновение — и живая масса с жутким писком выплеснулась за край воронки, тут же разлившись во все стороны под копытами заржавших, вставших на дыбы лошадей.
"Бросьте ему веревку!"
От горизонта до горизонта тянулись дороги.
В грязных колеях застревали гусеничные машины, надрывно ревели тягачи, ржали лошади. Сотни тысяч людей пешим ходом преодолевали затоптанную равнину, везде слышались голоса. Путь к Языку начинался отсюда, здесь окончательно формировались отряды. Правда, отправиться к Языку можно было и в одиночку, на свой собственный риск и страх, но это не приветствовалось. Относительную безопасность синерубашечники гарантировали только в зоне Порядка.
Здесь Алди впервые увидел Сидельца.
Это был чрезвычайно тучный тяжелый человек.
Его привезли в крытой машине. Он беспрерывно что-то сосал, чмокал, облизывал жирные пальцы. В казарме Сидельцу выделили отдельную комнату — с чистой циновкой на полу. В корзине (тоже на полу) что-то лежало. Какие-то коричневые ломти, вроде вяленых угрей. Аппетита у Алди они не вызвали, он не понимал, как такое можно сосать, но терпеливо слушал вздохи и чмоканье, ведь Сидельца доставили в Южную Ацеру специально для разговора с ним.
"Как часто сотрудники Станции появляются у Языка?"
Прежде, чем ответить, Сиделец начинал дергаться, пускал обильную слюну, облизывал жирные пальцы. Улыбка бессмысленно облагораживала широкое лицо, пахло кислым. Странные звуки зарождались в широкой груди, какое-то квохтанье, кряхтение. Сиделец начинал колыхаться, как живое тесто.
"Ему не надо мешать, — весело постучал зубами офицер Стуун. — Ты его не торопи. Не сбивай с толку. Сиделец должен подолгу обдумывать свои ответы. И ставь вопросы так, чтобы не волновать Сидельца. Это может повлиять на его аппетит. Ты попал к нам в нехорошее время. Сейчас все воюют со всеми, каждому хочется побывать у Языка, поддержать силы. Несколько недавних эпидемий вычистили весь юг, а сотрудники Станций постоянно тянут с поставками лекарств. Говорят, что у Экополиса не хватает сил следить сразу за всеми Языками. Так что обращайся с Сидельцем бережно. Не посей в нем беспокойства. Сиделец должен глубоко верить, что Язык вечен, жизнь неизменна".
"Но как можно спрашивать о серьезных вещах, не посеяв в собеседнике хотя бы некоторого беспокойства?"
"А ты проверь это на мне".
"Прямо сейчас? При Сидельце?"
"А почему нет? Он понимает только те вопросы, которые обращены непосредственно к нему".
"Тогда скажи, почему это сотрудники Станций стали задерживать поставки лекарств?"
"Не знаю. Раньше с этим все торопились".
"А почему эпидемии теперь разражаются близко от Языков?"
"Тоже не знаю. Но раньше на десятки миль, может, даже на сотни, вокруг было чисто".
"Вы все еще воруете женщин из Экополиса?"
"А как без этого! — весело ответил офицер. — У женщин Экополиса очень хорошее здоровье. — Он даже облизнулся. — Они легко переносят любое насилие".
"Но зачем насилие?"
"В Экополисе нет наших представительств. Договариваться некому".
"Но раньше такие представительства были. Вы отозвали своих людей?"
"Нет, их просто выслали".
"Кто такое мог посоветовать? Нацбез?"
"Комитет биобезопасности".
"И что же вы хотите делать? Как жить?"
"Мы хотим воспользоваться советами Тэтлера. Он Герой Территорий. Он умный человек. Он лучше всех знал, как следует поступать. Он предвидел нынешнюю ситуацию много лет назад. Мы устроим большую медитацию в Экополисе, другого нам не остается. Мы вычистим сейфы банков спермы. Правда, Тэтлер не успел передать нам схемы и карты".
Он посмотрел на Алди:
"Хочешь помочь нам?"
"Погоди, — попросил Алди. — Я до сих пор не понимаю, как удалось Тэтлеру стать Героем Территорий, если в Экополисе его почитают, как деятеля, всегда активно выступавшего за прямое распространение власти Есен-Гу на все регионы?"
"Наверное, потому, что он искал добра для всех".
"Это не ответ".
"По-другому я не умею".
"Представляю, какую ерунду будет нести Сиделец, если даже ты ничего толком не можешь объяснить".
"Тебе это не нравится?"
Алди все не нравилось в Южной Ацере.
В тесной комнате всегда ночевало пять-шесть, а то и все десять человек. У некоторых была лиловая татуировка на левом плече, питались они только молоком, поэтому выглядели сердитыми. Бесконечные очереди день и ночь тянулись к общественным местам. Некоторые возникали стихийно. Тогда появлялись Летучие отряды и наводили порядок. В ночи завязывались короткие перестрелки, взрывались светошумовые гранаты, но все же в стороне от Языка. Вдруг без всяких вопросов Сиделец начинал трястись, как желе.
"Может, бросить его в ту воронку? Она, наверное, опять полна под завязку".
"Нельзя, — весело возражал офицер Стуун. — Мы обязаны вернуть Сидельца на его постоянное место. Уже на вторые сутки корка Языка, если ее не срывать, начинает сохнуть. Это недопустимо. Кроме Сидельца, с поеданием корки никто не справится".
"Тогда зачем тебе я?"
"Ты пойдешь в Экополис".
Сердце Алди дрогнуло. Он утер ладонью вспотевший лоб.
"Ты тайно пойдешь в Экополис. Реабилитации ты не подлежишь, поэтому я тебе верю. На Нижних набережных ты найдешь бывший водный гараж Тэтлера. Он держал там нужные документы.
Алди поймал свое отражение в зеркале. Бледное, заросшее щетиной лицо, страшные рубцы, волосы на висках вылезли или поседели. "Реабилитации ты не подлежишь". Это точно. С таким лицом не выйдешь на площадь Согласия. С таким лицом можно появиться только в Нац-безе.
Все же он спросил:
"Что в этих документах?"
"Не знаю. Может, список банков спермы. Схемы подступов. Мы хотим, чтобы у нас тоже рождались девочки".
"А если меня убьют?"
"Очень большая вероятность, — весело подтвердил офицер. — Но ты ведь и так умрешь. Видишь эти пятна на руках? Они появились у тебя недавно?"
"Может, месяц назад. Может, чуть позже".
"Если не принимать специальные препараты, ты не протянешь и полугода".
"Значит, мне надо справиться с заданием за полгода?"
Офицер засмеялся:
"За несколько дней. Это самое большее. Ты так выглядишь, что тебя быстро поймают. Через месяц болезнь в тебе станет необратимой".
"Но у тебя тоже пятна на руках".
"И я через полгода умру. Это так. Но если ты принесешь документы Тэтлера, нам помогут. Существует особый препарат. У сотрудников Станции. Мы можем
"Но ты ведь хотел, чтобы в Южной Ацере тоже рождались девочки".
"Все меняется каждый день", — весело ответил офицер Стуун.
"Ты понимаешь, чего ты хочешь?"
"Не больше, чем ты".
"Тогда зачем это все?"
"Дети вырастут — разберутся".
"А если не вырастут? Если они станут старичками где-то в двенадцать лет?"
"И такое может быть. Всякое может быть, — офицер Стуун многозначительно постучал зубами. — В любом случае мы устроим большую медитацию в Экополисе, а захваченную сперму распределим между лучшими семьями Южной Ацеры".
"И как Сидельцы сядете возле Языков?"
"Разве это плохо? Ты тоже можешь сесть. Станешь совсем свободным человеком. У тебя появятся мечты. Мечтают только свободные люди. Будешь рассказывать нам про звезды. А потом мы заставим Экополис работать только на нас. Мы не оставим им для себя ни секунды свободного времени. Они будут создавать новые Языки, а мы займемся искусством. Ты знаешь, что такое искусство?"
"Фиолетовые руки на эмалевой стене?"
"Нет, — офицер Стуун засмеялся. — Искусство — это другое. Ты не поймешь. Ты совсем дикий. Искусство — это когда тихонько и довольно бормочут Сидельцы. Они тихонько и довольно бормочут и неторопливо объедают с Языков горчащую корку. Они обожают горькое, а мы поедаем вкусное. Вот что такое истинное искусство, Алди, ты должен нам помочь".
"А я могу ставить условия?"
"Если будешь помнить, что воронка опять полна крыс".
"Это совсем простое условие".
"Тогда говори".
"Есть озеро с низко стоящей водой. Оно не так уж и далеко, бокко долетит в три часа. Мать Хайке всегда говорила: "Не делай этого", но я любил ходить на то озеро в камыши".
Алди вдруг заговорил быстро, торопливо, боясь, что офицер его прервет.
Он вдруг почувствовал мощный приступ похоти. Она казалась ему любовью.
Самое страшное, что он осознавал происходящее в его голове, но ничего не мог с собой поделать. Очень сильно хотел. "Сперва доставьте меня на то озеро, — предложил он. — Ненадолго. Я много не прошу. День или два. Не больше. А потом я уйду за документами Героя Территорий". И рассказал, как сладко слышать мерцающих стрекоз, видеть волшебное преломление стеклянных плоскостей во влажном воздухе. Человек всегда любит заглядывать за горизонт. Даже за горизонтом ничего не угадывается.
"Понимаешь?"
"О чем это ты?"
"Там на озере есть русалка".
"Звать Иоланда?"
"Да".
"Так вот ты о чем, — дошло наконец до офицера. Он весело, даже доброжелательно постучал зубами. — Послушай, Алди, ты больше урод, чем я думал. Ты там, наверное, часто жевал кору черного дерева, да? Мать Хайке говорила правду, не надо было тебе делать этого. Ты не должен был ходить в камыши. Иоланда — тварь. Она вроде липкой саранчи. Она умело мимикрирует. Почему бы тебе вообще не поселиться в воронке с крысами? Это ничуть не хуже. Ты забыл про генетическую катастрофу, да? Ты забыл, чем кончилась глобализация на планете? Забыл про экологический спазм и про коллапс власти? Твоя русалка — игра нечистой природы. Она всего лишь стеклянистое тело, сквозь которое видны бесформенные внутренности. Кора черного дерева сильно преображает мир, а самка озерницы страстно жаждет оплодотворения. Она не брезгует никаким существом. У тебя еще есть сперма, зачем разбрасывать семя так бессмысленно?"
Алди вывели к реке.
Он переплыл ее короткими гребками.
Жара стояла такая, что скалы казались оплавленными, текли, а несколько сосен, непонятно как державшиеся на откосе, превратились в дрожащие смолистые сосульки, совсем размазанные горячими потоками воздуха. Алди шел открыто, потому что офицер Стуун твердо обещал: на плато он никого не встретит. В это время патрули на плато не показываются.
Они и не показывались.
Зато с края высокого плато Алди впервые увидел грандиозную панораму Языка, медленно, как желтый ледник, сползающего в долину. Сперва бросилась в глаза именно желтизна — полопавшаяся неровная корка, гладкая только у Зародышевого туннеля, как чудовищный тюбик, выдавливающий из себя биомассу. Язык уходил вниз и вспарывал смутный лесной массив. Только привыкнув, Алди различил неясные скопления людей и техники.
Сплошное роение.
Каждый день миллионы людей покидали Язык. И каждый день все новые и новые миллионы занимали освободившиеся места.
Ревели тягачи, разносились голоса. Расстояние скрадывало звуки, но всхлипы и стоны распространялись далеко. Сверху Алди видел, как разделялись человеческие потоки, как ровными, строго дозированными колоннами уходила к гильотинам техника, как длинные пыльные транспортеры несли куски отрубленного Языка к разгрузочным площадкам. Там и тут горели радуги очистительных фонтанов. Разложенные на все цвета спектра, они казались фейерверками.
Алди зачарованно смотрел на Язык.
Спуститься вниз и попробовать? Экополис никуда не денется, он вечен, а я поддержу силы. Я устал, у меня дрожат руки. Мне будет легче. Появлюсь я в Экополисе уже сегодня или приду через месяц, какая разница? Ну, умрет еще один миллион уродов, они и без того умрут.
Он чувствовал соленый вкус крови.
Говорят, мякоть Языка насыщена веществами, убивающими любую заразу.
Алди чувствовал, как лопаются соленые пузырьки на губах. Как много слюны. Я, наверное, спущусь к Языку. Даже проберусь к самому Зародышевому туннелю. Говорят, что там плоть самая нежная. А биобезопасность…
Термин сам собой всплыл в сознании.
Когда-то Алди свободно пользовался такими вот терминами, но сейчас слово показалось ему нелепым. Какая безопасность? Почему био? От чего, наконец, безопасность? Разве можно запретить ученым разработку новых биологических препаратов? Разве паралич власти возник не как следствие несанкционированных исследований? Разве многовековая система в один миг развалилась не потому, что на рынок вышвырнули необъятное количество генетически модифицированных продуктов?
Алди удивился. Совсем недавно он сказал бы — генетически измененных.
Разве возможен реальный контроль над созданием, использованием и распространением таких продуктов? Разве кому-то помешали многочисленные запреты, даже угроза сурового наказания за тайное вмешательство в мир живой природы, особенно в наследственный механизм человека?
Нет, я не спущусь к Языку. Это потом. Это все потом.
Сперва я войду в Экополис. Сам явлюсь в Нацбез. Потребую поднять из архива свою генкарту. Офицер Стуун плохо представляет себе братство людей, неустанно мечтающих о звездах. Я изменю ужасное лицо, подвергнусь всем необходимым пластическим операциям, забуду о Территориях. Алди с гадливым содроганием вспомнил жирную плесень, оползающую со стен, полупрозрачных студенистых змей, ворсистых крыс, несущихся по краю воронки. Мутти подтвердит, что я — Гай Алдер, биоэтик 11 ранта. Дьердь тоже подтвердит. И новенькая. И гаммельнский дудочник. "Мы устроим медитацию в Экополисе… Мы вычистим все сейфы банков спермы…" Нет, это не пройдет. Я уберегу Экополис. Великое братство, рвущееся к звездам, не способно к предательству. Сейчас все работают только на остальных. И так будет, пока мы не проведем Референдум, пока не решим окончательно распроститься с уродами. Они не хотят вкладывать силы в будущее, — значит, надо выбрать свой путь. Возвращение в Экополис сулило Гаю великие возможности. Он возвращался в круг равных.
Тесный чудесный мир. Ощущение причастности.
— Остановись, урод!
Он решил, что ослышался. Плато выглядело совсем пустынным. Травянистая поляна уходила к каменной стене. Скорее всего, она обрывается в бухту. А за нею виден весь Экополис. Сердце Алди забилось. Он почти дома! Он вернулся.
Рука инстинктивно прошлась по безобразным рубцам, коснулась хряща. Скоро ничего этого не будет. Несколько пластических операций — и он снова сможет смотреться в зеркало. Главное, не терять контроль.
Но контроль он уже потерял.
Три человека в хаки и с короткоствольным оружием выросли прямо перед ним.
Он сразу узнал Дьердя. Сотрудник Нацбеза располнел, но все еще выглядел спортивно. Патронташ на поясе. На груди — мощный бинокль. Странно видеть сотрудника Нацбеза в составе обыкновенного патруля, но ведь прошло два года… Целых два года… Многое изменилось…
Алди открыл рот, но его ударили в спину, и он упал на колени. Это ничего. Сейчас все объяснится. Он попытался встать, но патрульный с силой пнул его по ногам:
— Не дергайся! — И не дал перевести дух: — Почему ты не остановился, урод?
Алди часто кивал. Он понимал: сейчас все объяснится.
— Ладно, встань! — лениво разрешил Дьердь, останавливая патрульных. В его зеленоватых умных глазах таилась какая-то тревога. Настоящий Охотник на крокодилов. Во всех смыслах.
Сердце Алди пело. Сейчас все объяснится! — Он еле держится на ногах!
— Не скажи, — возразил патрульный, стоявший в стороне. — Это так только кажется. А дай волю, он легко добежит до разделительной линии. Смотри, какие крепкие у него ноги. Если бы не морда, я бы и не поверил, что он урод. Но если он тебе не нравится, — засмеялся патрульный, — пусть бежит. Завалишь его сразу за разделительной линией, пусть с его трупом возятся другие уроды.
— Да, это их дело, — подтвердил другой. Дьердь внимательно (но не узнавая) оглядел Алди.
Он рассматривал его как скульптуру, в которую можно внести изменения.
— У нас остался Язык? Дайте ему кусок. Больно слабым он выглядит.
Алди машинально поймал промаслившийся сверток. Неужели это и есть Язык? Он всю жизнь мечтал его попробовать. Слабый запах непропеченного хлеба. Почему все вспоминают про вкус банана? С непонятным холодком в животе Алди вспомнил урода, попавшего на его флип два года назад. Он прыгнул с обрыва где-то здесь и ужасно много врал. Будто бы работал живой мишенью. Будто бы его к этому принудили силой. Но если и не врал, ко мне это не имеет никакого отношения.
Алди незаметно повел взглядом и понял, что каменистое плато ему не перебежать.
Нет, не перебежать. Пули быстрее.
Но почему вкус банана? Может, откусить? Может, мне сразу станет легче?
Соленый вкус крови мешал Алди. Сейчас я съем весь кусок. Нельзя умереть, не попробовав. А уж потом…
Но я не умру, вдруг решил он. Я не позволю себя убить.
— Ешь! — улыбнулся Дьердь.
Ему в голову не приходило, что перед ним стоит не урод, не перебежчик, не лазутчик из Остального мира, а настоящий биоэтик, бывший штатный сотрудник Комитета биобезопасности.
— Ешь!
Алди покачал головой.
"Ты пробовал Язык?" — вспомнил он голос сестры.
"Хочешь спросить, похож ли он вкусом на банан?"
"Значит, не пробовал, — пробормотала Гайя. — Если сможешь, и впредь воздержись от этого".
Что она имела в виду?
Он устал от всех этих загадок.
Все в нем кричало: проглоти кусок! Все в нем просило: проглоти, сколько можешь! Пока ты будешь рвать Язык зубами, в тебя ни за что не выстрелят. Им зачем-то надо видеть меня крепким. Сперва все съешь, потом вступай в переговоры. Ты не самый слабый пока, так утрой, удесятери силы.
— Ну? — спросил Дьердь.
Красивая улыбка приподняла уголки сильных губ. Дьердь даже засмеялся. Очень красивый, очень уверенный человек. Так смеются над извивающимся червем. У червей ведь нет ни единого, даже самого завалящего шанса полететь к звездам, если, конечно, его не задействуют в каком-нибудь биологическом эксперименте. У червей нет мечты, у червей нет желаний. О чем им мечтать? О жирном перегное и палых листьях?
— Ешь!
Патрульные улыбнулись.
Глядя на урода, они расслабились.
Даже стволы казались безопасными. А может, и не были заряжены.
Красивые рослые парни с тонкими черными усиками (наверное, это сейчас модно), в защитных рубашках "милитари" с короткими рукавами. Сандалии на застежках. В таких удобно бегать и по камням. Алди невольно перевел взгляд на свои голые, покрытые язвами и нарывами ноги. Если съесть кусок Языка…
— Ну!
Патрульные присели на камни.
Невысокое живое дерево распространяло над ними тенистую крону. Наверное, заранее обработали дерево специальным спреем, потому что ни бабочек, ни мошкары вокруг не наблюдалось.
Надо хотя бы надкусить Язык, тогда они отстанут от меня. Вместо этого Алди запустил в Дьердя промасленным свертком.
— Не стрелять! — видимо, Дьердь проводил учебную тренировку и хотел, чтобы все соответствовало инструкции.
Пуля свистнула над огрызком искалеченного уха. Алди упал, но сразу вскочил. Он бежал к обрыву. Это успокоило Охотника на крокодилов. Бросившись к разделительной линии, урод имел шанс уйти. Пусть смутный, но шанс. Тень шанса, можно сказать, всего лишь намек на шанс, но мало ли что случается в этой жизни? А вот кинувшись к обрыву, урод сразу терял все шансы. Ведь бежать ему приходилось на фоне плотных диоритовых скал. Сплошная темно-зеленая стена. Ни трещин, ни расщелин.
Но Алди знал, что какая-то расщелина здесь должна быть. Два года назад косоглазый урод бросился в бухту с этого обрыва. Может, я не добегу, думал Алди, но расщелина должна быть. Он уже полз по расщелине, выточенной в камне водой и временем, но никак не мог поверить в удачу. Оказывается, урод не врал. Ударившись коленом, Алди захрипел от невыносимой боли. Больно обожгла лицо разбрызганная при ударе пули каменная крошка. Змея, затрепетав раздвоенным языком, в ужасе выскользнула из-под руки. В лицо ударил простор.
Синяя дымка.
Смутная толчея волн.
Чудесно размывались очертания бесконечных рифов, наклонно торчали над белыми бурунами мачта и покосившаяся труба давно потопленного фрегата, по ту сторону бухты исполинская гора Экополиса слепила глаза мириадами зеркальных отражений. Чудесные кварталы, разбегающиеся по холмам, башни трехсот- и четырехсотлетней давности, мосты над ущельями магистралей, изящные зонтики воздушных приемных пунктов, стиалитовые щиты ангаров и перемычек.
А внизу — флип.
Прямо под обрывом.
Он стремительно несся с волны на волну.
Когда-то Алди все это видел. Когда-то он точно все это видел. За спиной слышались возбужденные голоса, азартная ругань. Алди тоже выругался и захромал к обрыву. Выбора у него не оставалось. Надо было всего лишь оттолкнуться и прыгнуть. Но он боялся.
И все же пересилил себя.
И рухнул вниз, в бездну.
— Так кто же здесь хотел свободы и когда?
— Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман.
Пневматика сработала бесшумно.
Так же бесшумно дверь вернулась в пазы.
Связать ноги, обмотать скотчем рот… Как той собаке…
Правда, собаку в известном романе гаммельнского дудочника прятали в тесной комнатке где-то в Верхних кварталах, а здесь был просто водный гараж. Самый обыкновенный гараж. Зачем Гайя вытянула его из воды? Алдер не понимал. Он видел, что глаза Гайи полны брезгливости. Она не могла скрыть этого. Ниточка бровей, приподнятые уголки губ, — она вполне может сойти за стерву или распутницу. И все же вытянула его из воды.
— Я урод.
— Понимаю.
Гайя вкладывала в ответ какой-то особый смысл.
— Как ты оказалась на флипе?
— Ты забыл? — ответила она без улыбки. — Я обещала встретить тебя.
— Два года назад! Целых два года!
— Но я обещала.
Он кивнул. Два года. Пузыри беспамятства мешали ему.
"За рифами… Против затонувшего фрегата…" Действительно, он говорил это новенькой из Комитета. Но мало ли, что он говорил два года назад. Запомнилась мерцающая оборка ее рукава. Туффинг. Желание. Он улетел на Территории, а Гайя ушла с гаммельнским дудочником. Он был уверен, что в тот вечер она выбрала писателя. Но при этом запомнила про течение, в которое нужно входить под правильным углом. Он тогда успел сказать ей про течение.
Кто мог подумать, что до встречи пройдет два года.
Забившись в угол большого дивана, Гай осматривался. Он жадно искал каких-то зацепок, чего-то такого, что могло бы ему напомнить…
Что напомнить? Он не знал.
Полка с инструментами. Аварийный люк. Вездесущий подиум гинфа.
Гай еще не просох, наверное, от него воняло, потому что Гайя старалась держаться в стороне. Она считает меня уродом, беспомощно подумал Гай. В отполированных плоскостях мелькали смутные, слабые отражения.
— Как Отто?
Он не собирался никого жалеть.
Когда-то он сам вот так привез на флипе урода и хотел сдать его в Нацбез (но тому уроду повезло), теперь из воды выловили его самого. Два года назад он не поверил ни одному слову косоглазого, почему Гайя должна верить ему? Два года отсутствия, генкарта отправлена в архив, имя из всех списков вычеркнуто… Действительно, что ей о нем думать? Обезображенное рубцами лицо… Ее-то линии совершенны. Рядом с Гайей мать Хайке выглядела бы ночным чудовищем: потрескавшиеся от работы руки, секущиеся пепельные волосы…
Гайя вызывающе улыбнулась.
И все же она вытянула его из воды.
Правда, ноздри ее брезгливо вздрагивали. Она ведь не знала, как пахнет Терезин в жаркий полдень, когда глубокие рвы доверху набиты полуразложившимися трупами, а тяжелая техника еще не подошла.
— Зачем ты вытащила меня?
— А ты бы как поступил?
— Не знаю. Она улыбнулась.
Она затеяла опасную игру.
Действительный член Комитета биобезопасности (он видел метку на ее рукаве), в Нацбезе к ней возникнет много вопросов. Зачем выловила урода? Почему не вызвала патруль и прошла под входными знаками, не сообщив о нежелательном пассажире? Ну и все такое прочее. Рыжеватые волосы, зеленые глаза. Она мало изменилась. Его тянуло к ней, как к Языку.
— Что с Отто? — повторил он.
Гайя улыбнулась. Суше, чем ему хотелось. Она видела его насквозь. Видела страх, надежду, нелепое нежелание признать себя проигравшим. "Где Отто?" Будто главное — узнать, где находится гаммельнский дудочник.
— У Отто все плохо.
Ей даже не хотелось на этом останавливаться.
— Никогда не следует афишировать свои пристрастия. Отто этого не понимал. "Мы в одной лодке", — кричал он, имея в виду нас и уродов, — странно, но рассуждала Гайя не торопясь. — "Лодку надо бросать. Крысы сбежали, совсем не стыдно последовать примеру мудрых тварей". Так он говорил. Он всем надоел. Он не делал разницы между нами и уродами. Типичный дельта-псих, — Гайя старалась не смотреть на Гая. — У него был свой взгляд на то, как прорваться из загаженного сегодня в светлое завтра. Взорвать Языки, вот чего он хотел. Взорвать Языки и встретить волну остальных, когда они бросятся на Экополис. — (Ну да, большая медитация, вспомнил Гай). — Он считал, что только это приведет к великому очищению. Но он заигрался, — улыбнулась Гайя. — Существуют бескровные пути.
— Что значит "бескровные"?
— Процесс великого очищения, если пользоваться этим термином, можно растянуть на некоторое время. — Она запнулась. Видимо, боялась, что он не понимает терминов. — Только в этом случае отбраковка населения может пройти бескровно.
— Отбраковка?
— Придумай другой термин.
— Я даже не знаю, о чем идет речь?
— О перенаселении, — ответила Гайя терпеливо. Было видно, что она много думала над сказанным. — Дело ведь во внутренней организации, в новом качестве взгляда на мир. Нам надоели игры в мораль. Мы хотим жить. Для себя, а не для уродов, — подчеркнула она. — Надоели нелетающие космонавты, океанологи, никогда не спускавшиеся в глубину течений, архитекторы, не имеющие возможности реализовать оригинальный проект. Сам знаешь, на девяносто пять процентов мы работаем только на остальных. На умиротворение их желаний. Сколько можно? Мы не хотим спасти человечество только как вид. Мы считаем, что сами заслужили будущее.
— Но Есен-Гу — это миллиард жителей. Целый миллиард.
— Золотой миллиард, — кивнула она, — но мы и его проредим.
— Значит, речь идет об остальных?
— Об уродах, — усмехнулась она. И напомнила: — Миллиард против семи.
— Когда-то так говорил Дьердь…
— Он — честный работник. — (По сердцу Гая прошел холодок. На Камышовом плато Дьердь его не узнал. Может, это и хорошо, что не узнал). — Ты тоже будешь говорить, как Дьердь, когда узнаешь правду. Старший брат болен. Ты два года провел на Территориях, — зеленые глаза блеснули. Это был поразительный блеск, раньше он ничего такого не видел. — Ты жил непосредственно с уродами, наверное, каждый день общался с ними. Тебе ли не знать, что главное желание уродов — добраться до Языков, насытиться, смотреть в небо и мечтать. Разве не так?
— Но ты сказала — отбраковка!
— Это честный термин. Природа, от которой мы отказываемся, сама тысячи раз устраивала отбраковку. Смерть всегда являлась самым эффективным ее инструментом. Где неандертальцы, овладевшие огнем? Где умные кроманьонцы, изобретшие каменный топор? Где синантропы, питекантропы — надежда будущего? Почему ты не жалеешь миллиарды живых существ, изобретших для тебя колесо, двигатель внутреннего сгорания, построивших мировую Сеть? Почему ты о них не вспоминаешь? Их ведь нет, они давно отбракованы. Природа любит очищать планету от лишнего. Стоит какому-то виду возвыситься, как природа бесцеремонно сбрасывает его со сцены. Тупая, ни на что не претендующая гаттерия может неопределенно долго занимать свою незначительную экологическую нишу, но динозавры, к примеру, быстро лишаются всех преимуществ. Безмозглая латимерия миллионы лет может скрываться в глубинах океана, но саблезубые тигры не протянут долго. Говорю же, природа не любит умников. — Гайя старалась не смотреть на него. Безобразный черный огрызок уха, рубцы и шрамы ее пугали. — Отбор никогда не останавливается. Мы первые, кто выступил против природы. Смотри на наши действия, как на последний отбор. Конечно, потребуется время. Вымирающие группы уродов долго еще будут бродить рядом с Языками, но нас это не должно тревожить. Нелепо тревожиться о судьбе вредных насекомых, правда? Гнилой картофель ни один генетик не возьмется реставрировать, в этом нет смысла, легче вывести и вырастить новый сорт. Все живые формы, выработавшие свой жизненный ресурс, обречены. Такова реальность.
— Но семь миллиардов…
— Мы им поможем.
— Чем?
— Они уйдут, почти не заметив этого.
— Но семь миллиардов! Ради чего?
— Ради нашего будущего, Гай. Только ради него.
— Остальные тоже хотят будущего. Они нам братья по крови.
— Старший брат болен, — холодно улыбнулась Гайя. — Разве тебя не мучает мысль о твоей несбывшейся мечте? Два года назад ты летел в Ацеру вовсе не для того, чтобы спасать уродов. Разве не так? Ты же знаешь, что эволюция необратима. Ты же понимаешь, что мы никогда уже не станем такими, как прежде. А уроды только этого и хотят. Они готовы жить в очередях к Языку, быть счастливыми без перерыва.
— Я не понимаю…
— Положи сюда руку.
Она ткнула пальцем в клавишу анализатора, спрятанного в стене, и короткая игла, уколов палец Гая, мгновенно спряталась.
— Зачем это?
— Твой единственный шанс. — Гайя усмехнулась. Она из всех сил старалась не отворачиваться. — Твоя кровь ушла на тестирование. Я не указала имя. Действительный член Комитета биобезопасности имеет право на несколько анонимных анализов. Считай, эта капля крови — цена твоего будущего. Если изменения в твоем организме зашли слишком далеко, тебя просто вышлют обратно на Территории.
— (Сердце Гая на секунду замерло). — Кстати, скоро туда отправится и гаммельнский дудочник. Скоро туда уйдет целый пароход гуманистов. Держать гаммельнского дудочника в Экополисе опасно. Если он увел крыс, — намекнула она на древний миф, — то может и детей увести.
— Но ты с ним дружила?
— Мы и с тобой могли подружиться, — беспощадно ответила Гайя.
— Отто слишком заигрался. Он посчитал искусство смыслом и назначением жизни. Верная мысль, но он механически переносил ее на уродов. Когда его изолировали, — (сердце Гая дрогнуло), — он потребовал отправить его на Территории. "Зачем?" — спросили его. "Я буду помогать вам". — "Каким образом?" — "Раздражать остальных, злить их". — "С какой целью?" — "Чтобы они напали на Экополис. Тогда вам ничего не придется объяснять. Вы их просто уничтожите". — "Если нам понадобится помощник, похожий на тухлую рыбу, мы про тебя вспомним", — ответил Дьердь гаммельнскому дудочнику. — (Сердце Гая опять дало сбой). — Он сказал ему: "Зачем нам твой доисторический опыт? Ты всю жизнь плавал в грязном бассейне, только-только научился различать смутные силуэты, а мы уже вышли на сушу и видим окружающее отчетливо. Сам подумай, зачем нам твой устаревший опыт? Глухих в хор не приглашают". И Отто понял. Он сам додумался до философского парохода. Выслать всех, кто мешает быстрым и точным решениям. В этом Отто получил поддержку. Уроды должны видеть, что мы настроены решительно.
Гай смотрел на Гайю, а видел сестру: мутные глаза, оплывшее тело, поблескивающие из темноты глаза уродцев. Сестра прикрывала собой детей, как настоящая самка. И десятки самцов, сотни. Даже от Тэтлера она прижила детей. Герой Территорий не жалел своего семени, его крысята везде.
И не только крысята.
Документы, вспомнил Гай.
Они могут восстановить справедливость и повлиять на события.
Он не знал, сколько у него времени, ведь Гайя могла вызвать сотрудников Нацбеза в любой момент. Он не строил иллюзий по поводу тестирования. Вряд ли капля крови откроет ему вход в счастливое будущее. Скорее, оно (не обязательно счастливое) может открыться благодаря тайным документам Героя Территорий. Наверное, это важные документы, если офицер Стуун так хочет их заполучить.
Дети вырастут — разберутся.
Уходя, Гайя закрыла гараж на ключ.
Открыть дверь невозможно, другого выхода нет.
Возможно, Гайя вернется уже с сотрудниками Нацбеза. Уйти невозможно. Да Гай никуда бы и не пошел. Все эти гаражи на одно лицо. Диван, подиум гинфа. Бронзовая фигура, вплавленная в стиалитовую стену — раскинувшая руки женщина. Символ жертвенности? Последнее объятие?
Он покачал головой. Чего я так боюсь?
Разумеется, я потерял статус, а Гайя выросла. Но так и должно было случиться. Два года не могли пройти бесследно. Официально я, наверное, еще не лишен прав полноценного гражданина, но… Вряд ли в Нацбезе встретят меня восторженно. Мой опыт слишком специфичен. Отбраковка, да. Но уроды тоже хотят чего-то такого. Войти в Экополис. Сжечь обсерваторию, космопорт, забросать взорванные каналы дрянью. Срубить фосфоресцирующие керби, разбить живые леса. Пусть заразные белочки красиво скачут по веткам, оплетенным ядовитыми лишайниками… Земля объята гневом, и зыбь морская зла, противу нас под небом народы без числа… Главное сейчас — восстановить статус. Пока еще не поздно и наш не пробил час… Произвести впечатление.
Он включил гинф.
Над подиумом расцвел сноп цветных лучей.
Ежесуточная статистика… Гинф-альманахи… Новости искусства… Отчеты с границ… Сдача нового Языка…
Стоп!
Он увидел трясущегося человека.
Плешивый, морщинистый. Голова обезображена язвами.
"Сегодня утром этот урод, — сдержанно сообщила ведущая, — вынырнул в сообщающемся с Камышовым плато колодце Сары. У него было некое примитивное устройство для дыхания под водой, но уроды сами по себе живучи, как крысы. — (Формулировки в Экополисе теперь отличаются прямотой, отметил про себя Гай). — Указанный урод шел с приятелем, но того застрелили".
С плешивого брата Худы текло.
Он шевелил разбитыми губами, растерянно почесывался. "Колодец Сары теперь придется закрыть", — покачала головой ведущая.
Настоящая звезда. В ее улыбке больше обаяния, чем во всех любовных играх уродов.
По словам брата Худы выходило, что он вел в Экополис некоего шестипалого по имени брат Зиберт. "Как бы миссия доброй воли, — растерянно почесывался брат Худы. — Этот Зиберт непременно хотел выступить на Большом Совете, чтобы напомнить жирующим жителям Экополиса, что все мы братья". И еще шестипалый хотел напомнить о конце света. У него было шесть убедительных доводов того, что конец света совсем близок. Пять доводов он никогда не скрывал, их все знают, но шестой держал при себе, таил его, хотел обнародовать только на Большом Совете. "Но на Камышовом плато нас даже останавливать не стали, а сразу начали стрельбу", — нагло врал брат Худы. Две пули попали в голову шестипалого.
"Мы даем вам возможность слышать урода напрямую", — заявила ведущая.
Старший брат болен. Кто теперь в этом сомневается? На Камышовом плато расположен всего лишь учебный лагерь. Ни один офицер Экополиса не позволит себе поднять ствол на урода. (Сердце Гая давало частые перебои.) Всем известно, уроды не умеют говорить правду. Этот сбой у них на генетическом уровне.
Ведущая улыбнулась.
Наверное, ее хорошо понимали.
Мы не знаем, сказала она, ни одного достоверного случая нарушения дисциплины в учебных военных лагерях. К тому же урод заранее изучил все подходы к колодцу Сары. Наверное, у него имелись карты и схемы, потому что он удачно обошел все контрольно-пропускные посты.
Сразу после сообщения пошел уличный опрос.
Гай узнал Нижние набережные. Под огромным светящимся керби с чудесной неподвижной листвой стоял молодой человек. Культ здоровья облагородил удлиненное лицо, зеленоватые глаза смеялись. Они поблескивали от возбуждения, как бутылочное стекло.
"Уроды хуже пауков, — уверенно сообщил молодой человек. — Бегают на кривых ногах и растрясают с себя микробов".
"Вы лично сталкивались с уродами?"
"Никогда. Но я за настоящие границы. Хватит разделительных линий, надо четко указать, где и что. Если надо, поставить исполинскую стену из стиалита. Как нам пользоваться колодцами, если каждый день в них будут всплывать трупы?"
"Питьевую воду мы качаем из-под земли".
"Ну и что? Все равно противно. Я вот услышал, и мне противно. Во всех Комиссиях сейчас идет переаттестация. У уродов откуда-то появились карты. Кто-то нарушает установленные правила, ведь так? Я за то, чтобы имена нарушителей постоянно обнародовались. Мы хотим по-новому смотреть на мир, значит, подход должен быть новым".
Гай насторожился.
Но молодого человека явно понимали.
"Значит, вы за тотальный пересмотр всех генкарт?"
"Я за счастливый свободный мир".
"Как я представляю себе счастливый свободный мир?"
Это уже смеялась рыжеволосая (наверное, модный цвет) девушка.
Совершенство ее подчеркивалось минимумом одежд. Уроды просто посходили бы с ума, увидев мерцающее под шелестящей накидкой тело и серебристую звездочку на голом предплечье.
"Мир искусств, вот как я представляю будущее. Мы ведь непременно достигнем времени, когда не надо будет думать только над развитием Языков, правда? Тогда сама природа начнет работать на нас. Не мы на уродов, а природа на нас! Мы освободимся от ненужного труда, пустим по каналам дрессированную энергию. Это и Мутти говорит, — зарделась девушка. — Фидий, Пракситель, Леонардо, Шекспир, Гёте, Толстой — все они только предтечи, вступление в истинное искусство. — Глаза девушки зеленовато поблескивали. — Настоящее искусство возможно лишь в эру Великого Отдыха, когда природа перестанет нам досаждать. А уроды закрывают будущее. Они, как туча. Их не должно быть".
"Но уродов гораздо больше, чем нас", — осторожно заметила ведущая.
"Люди Есен-Гу не должны привыкать к такой мысли".
"Предполагаю, что вы знаете, как это сделать?"
"Для начала закрыть границы".
"Вы знаете, как?"
Девушка засмеялась.
Ответ, наверное, знали все.
"Уроды все врут", — сообщил красивый старик. Оказывается, он помнил времена самого первого Языка.
"Мы разрабатывали Языки для будущих марсианских станций, но космические программы пришлось закрыть. Уроды хотели жрать, они не давали нам жить, сами знаете. Мы пошли на крайние меры и пустили Языки по Территориям. С их появлением уроды стали меньше нам досаждать. Но проблема не снята. Мы — островок в бушующем океане. Я всегда стоял за то, чтобы Языки пускали вдали от Экополиса, вдали от границ Есен-Гу. Может, только по северным областям. Старший брат болен, а климат на севере все-таки здоровее. — Старик многозначительно пожевал красивыми губами. — Среди уродов немало умников. На дармовой пище всякое можно придумать. Уроды смеются: разве у человека Экополиса лучший, чем у них, слух? А обоняние? Может, человек Экополиса за несколько миль, как они, слышит запах самки? Уроды тычут в нас кривыми, изуродованными полиартритом пальцами и кричат: какой же это прогресс? У человека Экополиса слабые зубы, вялые мышцы, изнеженные тела. Ну и все такое. Я лично за Референдум, — неожиданно закончил старик. — Почему и мои дети, как я, должны работать на уродов?"
"Они наши братья".
"Они уроды", — возразил благородный старик.
"И все равно, как ни крути, старшие братья".
"Тогда смею напомнить: времена майоратов прошли. — Старик много чего знал. — Не имущественное наследство, а здоровье и ум определяют наше родство, наше будущее. Даже последнему уроду понятно, что планета не способна прокормить восемь миллиардов".
"Значит, вы призываете голосовать за Референдум?"
"А вы — нет?"
"Я — да".
"Вот и нужно, чтобы все так поступили".
"А если Носители не смогут собраться в назначенное время?"
"Я думаю, такой риск исключен. Нацбез в расцвете. Мы должны раз и навсегда понять, что планета не вынесет чудовищного скопления. Уроды опасны для цивилизации. Они дышат нам в лицо отработанным воздухом и отнимают последние средства, ничего не давая взамен. Они отнимают наше будущее, неужели до вас это не доходит? Старший брат болен. Хватит болтать!"
"Вы о расширении Территорий?"
"Ну уж нет, — возмутился благородный старик. — Территории — неотъемлемая часть Есен-Гу. После хорошей термической обработки", — добавил он, подумав.
Комментариев не последовало.
"Первые живые клетки появились на Земле примерно четыре миллиарда лет назад, — забормотал с подиума какой-то ученый тип. Глаза поблескивали, он красиво касался лба длинным пальцем. Такому всегда можно предложить роль первого любовника, подумал Гай. Но ученого интересовало другое. — Первые окаменелые микроостатки находят в горных породах именно такого возраста. Более четырех миллиардов лет! До этого планета находилась в полужидком состоянии. Значит, чтобы создать живую клетку, природе понадобилось не менее трехсот - пятисот миллионов лет. Понимаете? Всего-то. Последующие миллиарды ушли лишь на организацию клеток в единое целое, в "нечто", все более и более усложняющееся по функциям. Живой организм, — коснулся он пальцем лба. — Потрясающее создание! Жаль, что тупиковые отклонения растворяются во времени не сразу".
Это, по-видимому, тоже не надо было пояснять.
Гай сжал виски.
Все-таки брат Худы привел в Экополис шестипалого.
У брата Зиберта не было зубов, а понятных слов еще меньше, все равно он хотел выступить на Большом Совете, дурачок, потому его и застрелили на Камышовом плато. Никто не верит уродам. Гай вспомнил брезгливый взгляд Гайи и сильно засомневался в том, что ему повезло.
"Тут все вранье, — подтвердила его мысль чудесная лохматая девушка. — Зачем вы все время показываете уродов? Они все врут. Нам мало гаммельнского дудочника? — Этот намек тоже был, видимо, всем понятен. — Мы выгнали крыс из Экополиса, — наверное, девушка считала это заслугой какого-то специального отдела. — Теперь нужно выгнать уродов. Отовсюду. Со всех Территорий. — Наверное, она плохо представляла себе возможности Есен-Гу. — Я хочу заниматься чистым творчеством. У меня есть мечта. Я хочу поставить здание, не дающее тени. В нашем департаменте разрабатываются чудесные проекты, но все средства отбирают у нас на освежение Языков".
Она решительно взмахнула крошечным, но твердым кулачком:
"Сколько можно? Почему Территории заняты уродами?"
"На указанную проблему можно взглянуть иначе".
"Как это?" — удивилась девушка.
"Как на исконные земли наших старших братьев".
"Братьев? Какой толк от таких старших братьев? Они только плодятся, — девушка обаятельно улыбнулась и помахала пальчиками кому-то за кадром. — Мы не можем из-за них реализовать самые чудесные наши проекты".
"У вас есть конкретные предложения?"
Девушка спохватилась. До нее дошло, что ее хотят вывести на какой-то определенный ответ. А она, наверное, не была абсолютно уверена в своей правоте. Поэтому заявила:
"Нужно срочно собрать Носителей".
"То есть срочно проголосовать за Референдум?"
"Только за него!" — обрадовалась девушка.
"И за ликвидацию Языков?"
"За самую полную".
"А чем кормиться уродам?"
"Пусть сами что-то такое изобретут".
"Они не умеют. У них это не получается".
"А мы тут при чем? Пусть уходят куда-нибудь".
"Но куда? Куда?" — вкрадчиво спросила ведущая.
"Не знаю, — отмахнулась девушка. — Я их боюсь. Они воруют таких, как я. Пусть уходят на юг. Говорят, там большие плантации риса и водорослей. Или на север. Там климат здоровее".
"Но юг и без того переполнен. Там свирепствуют ужасные эпидемии, и земля завалена трупами, их не успевают сжигать. А на севере холодно и нечего есть. Вы не боитесь, что уроды, отчаявшись, повернут на Экополис?"
"Но мы же закроем границы!"
"Миллиард против семи, — без улыбки напомнила ведущая. — Вы и пикнуть не успеете, как наши каналы окрасятся кровью". "Но зачем это им? Они ведь тоже люди!" "Вот это я и хотела услышать!"
Гай переключил канал.
Но войти в деловую Сеть оказалось непросто.
Высветилось требование пароля, а он давно забыл свой пароль.
Что его волновало когда-то? Похищенная сестра, законсервированная программа, авария на Химическом уровне… Мутти… Ну да, нежная Мутти… Он с отвращением провел рукой по обезображенному лицу. Культ здоровья и красоты. Он не может с таким лицом появиться среди людей. Ему невыносимо захотелось услышать голос Мутти, ее нежную болтовню. Как она относится к этому все ожесточающемуся, все набирающему обороты отношению к уродам?
"Повторите".
Оказывается, он произнес имя Мутти вслух.
Он повторил, и подиум раскрылся, как прекрасный цветок.
Гай лихорадочно листал сообщения. Он как бы спускался вниз по колодцу времени. Два года. Целых два года. Сердце у него стучало. Два года — это очень много. Он искал результаты своего тестирования двухгодичной давности. Как там? Он хотел, пусть на мгновение, почувствовать себя равным среди равных. Интересно, что чувствовал Тэтлер, помогая уродам? И что он чувствовал, выдавая Есен-Гу тайны уродов?
С подиума глянула на него Гайя.
— Я не должен был входить в Сеть?
— Никаких запретов, — она улыбнулась. — Я оставила тебя одного, значит, ты можешь пользоваться всем, что находится в гараже. Но личный гинф информирует меня о любом вторжении в Сеть. Я правильно поняла? Ты хочешь знать результаты того давнего тестирования?
Он кивнул.
— Но зачем?
— Это меня поддержит.
— Не думаю. Ты должен догадываться. В прошлом утешения нет.
"В прошлом утешения нет…"
Гай невольно прислушивался к уличному опросу.
Результат того тестирования оказался отрицательным. Ряд счастливых изменений милого лица. Значит, он потерял статус еще два года назад. Толпа. Везде толпа. Но ни одной депрессивной физиономии. Мир хочет быть здоровым. Мир страстно тянется к гармонии, к будущему. Гай молча смотрел на прекрасные лица. Никакой холодности, никакой жесткости. Просто они хотят смотреть на мир так, как следует из их сегодняшнего опыта.
Но я уже никогда не вольюсь в эту толпу.
Он чувствовал ревность. Глубинную доисторическую ревность.
Любой человек в толпе может выйти на связь с Мутти, с Гайей, с Дьердем, даже с Отто Цаальхагеном, с сотрудниками Комитета биобезопасности, задать вопрос, выразить сомнение. Существуют любовь, труд, туффинг, дискуссионные клубы. Равные среди равных. Только сбой в здоровье выбрасывает на обочину. Так вылетают с трассы разбитые гоночные автомобили. "Конечно, все выскажутся за Референдум, — подумал Гай. — У одного пропала дочь, другой на Территориях потерял отца, сына, третий заразился от случайного урода. К тому же уроды воруют и насилуют женщин Экополиса. Почему мы должны их содержать?"
Впрочем, доктор Воловский (видимо, большая величина в науке), отвечая на вопросы пользователей, ни разу не нахмурился. Первый кризис ноосферы был его коньком.
Мы не зависим от живой природы, сразу объявил доктор Воловский. Мы полностью порвали с живым миром планеты. Испытанные механизмы биосферы, миллионы лет контролировавшие все живое, для нас уже не имеют значения. Мы не прячемся от ураганов, а уничтожаем их. Засуха или потопы нас не пугают. Главная проблема: миллиард против семи. Природные ресурсы исчерпаны, планета может прокормить не более миллиарда.
Но это золотой миллиард, значительно подчеркнул доктор Воловский.
Только из золотого миллиарда выйдут в космос, построят мир, достойный Нового человека. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что мы с вами и составляем этот миллиард. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что Новое человечество — это мы.
Человек разумный, пояснил доктор Воловский, встречая на леднике трибу злобных кроманьонцев, вряд ли испытывал к ним жалость. Они воровали женщин, выжигали леса, грабили угодья. Да, братья, даже старшие братья, мы с ними в кровном родстве, кто отрицает?
Но старший брат болен.
Будущее светит только Человеку новому.
Как в каменном веке оно светило лишь Человеку разумному.
Почему? Да потому, что Человек разумный уже меньше, чем кроманьонец, зависел от капризов природы. Он сам строил себе жилища, с помощью хитроумных инструментов облегчал охоту и собирательство. Уроды относятся к виду Человека разумного, никто этого не отрицает, но мы-то уже совсем другие. Мы Новое человечество. Это произошло незаметно, но произошло. Мы больше не зависим от биосферы, не являемся объектом ее бессмысленного экспериментирования. Все знают, многозначительно улыбнулся доктор Воловский, что основой живого является сформировавшаяся в темных доисторических эпохах сложная функционально-субстратная основа — матричный синтез. Несомненно, доктор Воловский был убежден, что его понимает даже Мутти. А первичным носителем информации для указанного матричного синтеза стала ДНК. Вот великая триада, глаза доктора Воловско-го торжествующе блеснули: ДНК — носитель, хранитель и "выдаватель" информации; рибосомальный синтез белка, обеспечивающий обмен веществ; и мембрана, создающая живую клетку.
Доктор Воловский старался говорить просто, но было видно, что все же он обращается к тем, кто его понимает.
Удачное построение живого предопределило всё, хотя, конечно, и матричный синтез не может протекать без сбоев. Поэтому для сохранения информации, обеспечивающей существование каждой отдельной живой клетки, необходим постоянный избыток продуктов матричного самокопирования.
"Так что рожайте! Сегодня это главное!"
Но уроды, объяснил доктор Воловский, тоже плодятся.
И плодятся интенсивно, плодятся беспорядочно. Они не могут иначе, потому что каждые сутки теряют несколько миллионов нежизнеспособных особей. Только массовое самовоспроизводство сохраняет их численность. Они, можно сказать, держатся на переизбытке.
Но это ловушка.
Население Территорий над пропастью.
Эпидемии и наследственные болезни выкашивают целые регионы. Есть районы, где в последние несколько лет на свет не появилось ни одной девочки. Нормальная жизнь в обстановке дикой скученности и бушующих эпидемий невозможна хотя бы потому, что в матрице постоянно накапливаются многочисленные повреждения. Один погиб, другой появился. Это только на слух звучит ободряюще. На самом деле уроды загнали себя в тупик. Чем больше их появится, считают уроды, тем больше выживет. Среди множества поврежденных матриц, считают они, встречаются и неповрежденные. Но, не увеличивая все время избыточность самовоспроизводства, невозможно сохранить уровень популяции. Вот так попались на удочку природы многие виды, улыбнулся доктор Воловский. Например, трилобиты в свое время пали жертвой своей чудовищной плодовитости. Заселив все моря, они не догадались выйти на сушу. Они попали в тупик, перестали совершенствоваться. Вот природа и стряхнула их со своего роскошного генеалогического древа.
Конечно, уроды смутно, но осознают угрозу.
Все равно выхода у них нет. Они умеют защищаться только одним способом — активным размножением. А это и есть ловушка.
Я напоминаю об-этом для того, улыбнулся доктор Воловский, чтобы вы крепче поняли, чтобы вы поняли раз и навсегда: мы уже не связаны с природой.
Мы — это Новое человечество.
Нам нечего больше брать от природы, все, что могли, мы уже взяли.
У природы нет воображения. Из всех вариантов она подбрасывает уродам самый приятный — половой отбор. Уроды счастливы, они говорят о любви, создают мифы и рожают уродов. Им невдомек, что только совершенное здоровье дает право называть себя Человеком новым. Любой серьезный сбой в наследственности автоматически выводит человека из активной жизни. Следует понять раз и навсегда: второй Катастрофы человечеству не пережить.
Гай открыл директорию Подарков.
Списки показались ему бесконечными.
Он ввел имя Мутти, и это сразу сократило список примерно до двенадцати миллионов. На этот раз удача сопутствовала Гаю — в глаза сама бросилась строка: арабские каллиграфические письмена средних веков. Возможно, это и был Подарок, полученный Мутти два года назад. Правда, сноска оказалась неожиданной. В сноске пояснялась Заслуга. В данном случае, человек, удостоенный Подарка, помог Нацбезу выявить некоторые существенные уклонения в настроениях сотрудников Комитета биобезопасности.
"Помог Нацбезу…"
Это больно укололо Гая.
Он вернул голос доктору Воловскому.
Главное условие существования всего живого во времени, утверждал доктор, это обязательность непрерывной цепи поколений. Биосфера всегда требует избыточности. Только Человек новый подходит к проблеме иначе. Ноосфера — это совершенно новый уровень, а уроды относятся к нашему миру, как к чуду. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что любое чудо нуждается в жестком контроле.
Старший брат болен, подчеркнул доктор Воловский.
Миллиард против семи.
Два года назад любую карту или схему Экополиса можно было получить по первому требованию. Теперь на это был наложен запрет.
Гай вернулся к Подарку. Ведь человек, получивший арабские каллиграфические письмена средних веков (удивительная редкость, наверное) "…помог Нацбезу выявить некоторые существенные уклонения в настроениях сотрудников Комитета биобезопасности".
Что ж, не исключено. Нежная Мутти могла делиться с доверенными сотрудниками Нацбеза содержанием настораживающих ее разговоров. В том числе и с ним, с Гаем Алдером, биоэтиком II ранга, дежурным администратором Линейных заводов. Патриотизма Мутти вполне на это хватало. Два года назад Дьердь, наверное, не случайно воздержался от каких-то вопросов. Он уже все знал о Гае и показал Кима Курагина и выписки из допросов исключительно в виде назидания. Да и флип Гая в тот день вели, наверное, до самого гаража.
Нежная Мутти.
Она так радовалась Подарку!
Гай машинально прислушался к уличному опросу.
"В геноме любой живой клетки в течение суток происходит в среднем десять миллионов различных повреждений. В сущности, самый обыкновенный, даже рутинный процесс".
"Хотите сказать, что мы всегда, каждую минуту разрушаемся?"
"Это вы точно подметили".
"Но уроды, наверное, разрушаются быстрее?"
"Это вы тоже точно подметили".
"Тогда почему уроды еще не вымерли?"
"Чудовищная активность самовоспроизводства. Там, где это возможно, они плодятся с невероятной интенсивностью".
"И как долго это может тянуться?"
"Боюсь, что уже недолго. Мы присутствуем при финале. Ведь на клеточном уровне все повреждения реализуются в хромосомных нарушениях. Они уже не репарируются, они элиминируют вместе с клетками. Для лимфоцитов, например, динамическое равновесие между реализацией нерепарированных повреждений в регистрируемые хромосомные нарушения по классу "аберрации хромосом* колеблется от одного процента до трех — от общего пула клеток. Основные события происходят на уровне генных мутаций, поэтому тестировать их сложно. Не забывайте, что в геноме человека по разным оценкам заложено от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч генов. Ежегодно в каждой клетке один ген становится практически неактивным из-за того, что уже не узнается системой репарации. То есть такой ген перестает быть объектом исправления".
— Ты все еще у гинфа? Тебе интересно?
Гайя вошла неслышно и стояла теперь в проеме дверей — великолепная до испуга. На ней была воздушная накидка с широкими рукавами. У ног — сверток. Наверное, принесла одежду для Гая. "Мне, правда, — подумал он, — больше подошла бы шкура какой-нибудь доисторической твари, я ведь и сам из каменного века".
— Я задержалась. — Гайя не смотрела на него. Боялась смотреть. — Путевой Контроль остановил меня в канале. Их интересовало, почему в такое время я направляюсь в личный водный гараж? Я ответила, что иногда работаю в гараже. — И спросила: — Что ты ищешь?
— Подробную схему Экополиса.
— Зачем?
— Чтобы проникнуть в тайник на Нижних набережных. Возможно, там спрятаны некие документы. — Он вспомнил, как офицер Стуун при этих словах многозначительно стучал зубами. — Без точной схемы тайник не найти.
— Вряд ли ты ее получишь.
— На это есть причины?
— Еще бы. — Гайя видела его смутное отражение в зеркальных плоскостях. — Уроды все чаще и чаще проникают в Экополис. Они летят, как мухи. Время от времени Нацбез подбрасывает на Территории фальшивые карты-схемы, тогда уроды сами идут в расставленные ловушки. Люди нервничают. Уличные опросы показывают, что многих интересует надежность защиты. Не путь к звездам, Гай, не великое искусство, не потрясающие перспективы, даже не арабские каллиграфические письмена средних веков, — с тайным значением подчеркнула она, — а надежность защиты.
— Но ты-то можешь получить схему? Она недоверчиво посмотрела на Гая:
— Разве ты не понял? Запрет на схемы и карты — необходимая мера социальной защиты.
Он кивнул:
— Тебе ни о чем не говорит имя Тэтлера?
Гайя промолчала. По ее зеленым глазам ничего нельзя было понять. Она будто не услышала Гая.
— Данные твоего тестирования появятся в гинфе через четыре часа. За несколько минут до появления этих данных я должна буду связаться с Нацбезом, иначе позже мое поведение могут расценить как преступное. А я не хочу рисковать. Даже ради тебя. — Она улыбнулась, и чудесное лицо как бы осветилось изнутри зарницами. — Я потяну разговор с дежурным до появления результатов тестирования. Это позволит мне утверждать, что я связалась с Нацбезом еще до того, как узнала результаты твоего тестирования.
Он кивнул.
— Что за документы ты ищешь?
— Они могут восстановить справедливость и повлиять на события. Так сказал мне офицер Стуун. Уроды ведь тоже задумываются о будущем. "О банках спермы нам сообщил Тэтлер, — произнес он надтреснутым голосом офицера Стууна, и Гайя усмехнулась, правда, напряженно. — Тэтлер — Герой Территорий. Мы устроим медитацию в его честь, сожжем город и заберем содержимое банков спермы. Женщины Южной Ацеры снова начнут рожать девочек. У нас появится много крепких веселых девочек. Мы научим их любви и всему другому".
— Ты говоришь так, будто жалеешь уродов.
— А почему нет? У них такие печальные голоса…
— А еще зловонное дыхание. И кривые зубы. И отвратительный слух, — сухо напомнила Гайя. — Не жалей. Они страдают плоскостопием, недержанием мочи, всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями. И никогда, никогда больше не упоминай про печальные голоса. В Экополисе это не проходит.
Повинуясь ее команде, гинф раскинул счастливую розетку лучей. Он узнавал свою хозяйку.
Перед Гаем возникла карта города.
…поясную связь Гайя не отключила, и, бредя по трубе, они слышали бормотание ведущих. А еще звенела невидимая вода, стиалитовые переходы изгибались. В свете фонарей вдруг появлялись знаки, оставленные строителями:
Наверное, это что-то значило.
"Хотите знать, что происходит с уродами?" — спрашивал ведущий.
"Стремительное нарастание мутационной перегрузки превысило допустимый уровень. Даже если уроды введут строгое планирование рождаемости, это им не поможет. Частота носителей рецессивных заболеваний перевалила у них за пятьдесят процентов. Это означает, что каждый второй ребенок на Территориях уже сейчас появляется на свет нежизнеспособным. Речь идет не только о классических наследственных болезнях, но и о многих новых, ранее совершенно неизвестных".
— Почему вы все время говорите об этом?
— Люди должны знать о том, что им мешает.
— Осторожнее. Здесь ступени. Это и есть колодец Эриду?
Гайя справилась с картой, и они осторожно вступили в темное помещение.
Плескалась вода. Где-то совсем рядом. Колодец, наверное, готовили к реконструкции: часть стиалитовой стены срезали, сквозь отверстие тянуло влажной плесенью. Никто не назовет каналы Экополиса грязными, но вода в колодцах все же застаивается. В темноте Гайя плохо видела спутника, но только жесткая дисциплина, выработанная годами службы, удерживала ее от вызова сотрудников Нацбеза. Она остро чувствовала присутствие урода.
Минут через пять они достигли коллектора.
Гайя — вскрикнула, непроизвольно прижав руки к груди.
На темном угловом выступе в сумеречном свете пыльного фонаря примостилась больная крыса. Может, не справилась с течением, и ее затащило в трубы из Остального мира. Черненькие бусинки глаз тускло мерцали, передние лапки обвисли, загорбок топорщился. Задвижка стиалитового люка над нею поблескивала, будто выходом пользовались совсем недавно.
— Ты бывала в гараже Тэтлера?
— Наверное. Кто помнит такое?
— Ты бы узнала гараж?
— Не думаю. Люк зазвенел.
Гай бесцеремонно столкнул пискнувшую крысу в воду и всей спиной нажал на люк. Автоматика тут не предусматривалась. Люк откинулся.
Они оказались в водном гараже.
Знакомый диван. Подиум гинфа. Бронзовая фигура, вплавленная в стену.
— Но это же мой гараж!
— Наверное, раньше он принадлежал Тэтлеру.
— Считаешь, нам повезло?
Нет, Гай так не считал.
Все, что находилось когда-то в гараже Тэтлера, конечно, выбросили, а то и уничтожили при ремонтных работах. Карта оказалась точной. Блуждания под Нижними набережными результатов не принесли.
— Куда их отправят?
Гай не решился произнести — нас. Он все еще не видел связи между собой и гаммельнским дудочником. Но Гайя поняла.
— Скорее всего, в Ацеру. Он помнил эти побережья.
Пасмурные пески до горизонта, заиленные отмели. Водоросли, выбрасываемые течениями и приливом, съедаются сразу. По растоптанным дорогам безостановочно движутся плохо организованные колонны в сторону ближайшего Языка. Перенаселенные поселки. Хмурое, больное население. Вряд ли к высланным из Экополиса отнесутся там хорошо.
"Но кто мы?"
Молодой человек, появившийся на подиуме, любил задавать патетические вопросы.
Впрочем, отвечал ему сам Шварцшильд — один из столпов биоэтики. Когда-то Гай у него учился. "Новое человечество".
"Внешне уроды совсем такие же, как мы, — продолжал сомневаться молодой человек. — Две руки, две ноги, неплохое обоняние, слух…"
"…и расшатанный геном, и наследственные болезни, — ободрил молодого человека Шварцшильд. — Уроды всего лишь часть биосферы. А мы — Новое человечество. Положение уродов не должно нас волновать. Старший брат болен".
Оказывается, непонятливые в Экополисе еще встречались.
"Это же мы с вами — ступень к новой форме разума, — польстил Шварцшильд сомневающемуся молодому человеку. — Носителем разума на Земле всегда был только человек. Поэтому мы и говорили: Человек разумный. Да, конечно, все мы — порождение биосферы. Но мы наконец нашли способ встать над природой, мы больше не зависим от ее капризов. Хотите знать разницу? Уроды заняты добыванием пищи, а мы — строим будущее. Уроды зависят от капризов природы, а нам это не мешает. А то, что нам мешает, мы просто отбрасываем".
"Миллиард против семи, — доброжелательно напомнил Шварцшильд. — Голосуйте за Референдум, — напомнил он, обращаясь уже не только к молодому человеку, но ко всем, кто в данный момент следил за подиумами гинфов. — Иначе вас сметет последняя волна уродов. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что мы — другие. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что мы — совсем другие. С нас начинается другой мир. Пропуском в этот другой мир является совершенная генкарта. Слышали, наверное, что эмбриональные нервные клетки от разных видов могут быть совместимы, что клетки человеческого мозга, например, можно переносить в мозг крысиного эмбриона?"
"И такие крысы будут жить?"
"Разумеется".
"И мыслить, как люди?"
"Вряд ли. Не увлекайтесь. Речь ведь идет о химерном мозге. Наше мышление в основе своей чуждо крысам. В этом проблема. Скажем так, наши идеи не кажутся им привлекательными".
"Поэтому крысы и ушли из Экополиса?"
"Не думаю, — улыбнулся Шварцшильд. Он был на удивление доброжелателен, но время от времени в зеленых глазах вспыхивали резкие огоньки. — Просто мы уже другие. Мы питаемся генетически модифицированными продуктами, а крысы их не едят. Мы умеем переносить из клетки в клетку искусственно сформированные хромосомы, а крысы обходятся естественным течением событий. Это их пугает. Они инстинктивно чувствуют огромную опасность. Мы научились упаковывать тысячи разных ДНК-копий в одно целое с необходимыми для функционирования регуляторными элементами, вот чему мы научились! Гены по нашему указанию кодируют соответствующие белки в любом организме. Подчеркиваю, в любом. И такие организмы нормально функционируют. Мы умеем воспроизводить сложную функцию млекопитающего… ну, скажем, в бактериях… Разумеется, это не думающие бактерии, как об этом болтают на набережных, но мы можем назвать их послушными". "Послушными?"
"Я имею в виду бактерии, которые сами устанавливают нужный нам ген или даже целую генную структуру". "Но…"
"Никаких но, — остановил Шварцшильд пораженного молодого человека. — Я просто стараюсь навести вас на основную мысль. Мы уже не такие, как уроды. Мы не похожи на них. У нас две руки, две ноги, но мы совсем другие. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что нам скоро заново придется осваивать всю планету. — И улыбнулся: — Старший брат болен".
— Ты можешь войти в архив? — спросил Гай.
— Смотря в какой.
— В архив Комитета биобезопасности.
— Интересуешься Тэтлером?
Гай кивнул. Тонкие пальцы Гайи пришли в движение.
— Ничего интересного… Файлы пусты… Архив перенесен в специальное хранилище… Правда, остались пароли для входа в Отдел Z.
— Разве такой существует? Гайя кивнула.
— И ты можешь в него войти?
— Без проблем.
…потолок, стены — синий фон. Стол крепко привинчен к полу. Низкий стульчак.
Гай сразу узнал синюю камеру. Два года назад он был в ней. Тогда в камере было сумеречно, пахло нечистотами. Со стула поднялся старший следователь Маркус. Ну да, Маркус, почему-то он запомнил это имя. Старший следователь опирался на костыль, было видно, что его это раздражает. А на голом синем полу в беспамятстве валялся некий Ким Курагин — кажется, медик, сотрудник, обслуживавший дальние Станции.
— Но почему Z? Откуда такое название?
— Так отдел проходит по документам.
— Это филиал Нацбеза?
— Скорее всего.
Не внезапное овеществление слухов, не туманная легенда, вдруг обратившаяся в реальность — такое иногда случается, почему-то его поразило лицо Гайи. Она с каким-то гадливым интересом уставилась на Отто Цаальхагена. Зеленоватые глаза сузились, неприятный румянец выступил на щеках. Гаммельнский дудочник сидел на стульчаке, ниже колен скинув мятые синие штаны. Большую голову все еще окаймляли крупные кудри. Правда, теперь они не походили на олимпийский венок. К тому же писатель не подозревал, что за ним наблюдают.
— Много теперь таких?
Гайя его поняла. И улыбнулась:
— На пароход точно хватит.
Для нее философский пароход был уже решенным делом. Какую-то часть надломившихся людей, считала она, и впрямь следует выслать. Их не за что убивать, но они не приносят никакой пользы. Скорее, вред. Кому это нужно? Она смотрела на факты трезво. В этом она всегда оставалась истинной гражданкой Есен-Гу. Она никому больше не хотела передоверять своего будущего, особенно уродам. Отработанный материал должен рассеиваться во времени и пространстве. Так было всегда. У природы не бывает любимчиков. Нельзя же считать любимчиками тупых морщинистых гаттерий, доживающих свой нудный век на островах, полностью отрезанных от потрясенного Катастрофой мира, или пучеглазых латимерий, бессмысленно двигающих хвостами в придонных течениях.
Неудачники. Так точнее.
Природа любит очищать планету для новых видов. Она с энтузиазмом сотрясает целые континенты, обрушивает горные цепи, разражается чудовищными потопами, выжигает цветущие долины раскаленными пепловыми тучами, рассылает по всей Земле мириады все новых и новых вирусов.
Дети вырастут — разберутся?
Но чьи дети?
Гай видел нежную линию лба, чуть приподнятые уголки губ Гайи, — раньше такая малость его смиряла. Но теперь он боялся. Он страшно боялся. Красота действовала на него удушающе. Он предпочел бы общество матери Хайке, а не зеленоглазой красавицы, пытающейся разобраться с его тестированием. В Экополисе он никому не нужен, это наконец дошло до него. Все отправились в будущее, а его забыли. Он пытался войти в вагон, а его оттолкнули. Он остался один на грязном безымянном полустанке, которому грозит обязательная и скорая медитация (в понимании офицера Стууна). А в поезде, умчавшемся в будущее, нежная Мутти с наслаждением изучает арабскую каллиграфию. Там много других людей, которые когда-то считались его друзьями. И Гайя рядом только потому, что ее интересуют документы Тэтлера. Они могут восстановить справедливость и повлиять на события. Смешно. Вряд ли она верит в это. Для Гайи эти несколько часов — всего лишь красивое прощание. Она решила расстаться с прошлым вот так. Ничем помочь она мне не могла. Как я ничем не мог помочь брату Худы или той болотной женщине, которая выкормила меня грудью. Даже родной сестре… Ведь за ее спиной поблескивали глаза уродцев… Его передернуло ог ужаса.
— За что Отто попал в камеру?
— За длинный язык. Прозвучало двусмысленно.
— Этого теперь достаточно? Она поняла. И не улыбнулась:
— Мы вынуждены. Все изменилось. Все кардинально изменилось. Тобой два года назад Дьердь тоже заинтересовался не случайно. Вспомни, — она наконец посмотрела на него. — Экополис готовился к Референдуму, все ждали событий, и в этот момент появился ты. Из провинции, граничащей с зараженными областями. И у тебя когда-то пропала сестра. А она когда-то жила с гаммельнским дудочником. А он провоцировал события во времена и более спокойные. Нет-нет, ты не должен думать о Дъерде плохо, — спохватилась она. — Он обязан следить за событиями. К тому же твоя сестра. В те годы на нее многое было завязано. Она занималась вроде бы обычными бактериями. Риккет-сии и вольбахии, я ведь не ошибаюсь? Они не вызывают в организме человека особых осложнений, но штаммы, выращенные твоей сестрой, всегда проявляли заданную агрессивность и избирательность.
— Заданную?
— Ну да. Они убивали только женские зародыши. Я сама видела снимки, сделанные с помощью электронного микроскопа. Зародышевые клетки были набиты риккетсиями, как вечерний паром в час пик. Это достижение твоей сестры, Гай, — послушные бактерии. Ты, правда, не знал об этом? Возможно, твою сестру похитили не случайно. Она ведь добилась весьма выразительных результатов также и в работе с белками-гистонами. Тэтлер внимательно следил за достижениями нашей науки. Понимаешь, как все сложно? Гены в живых клетках одинаковы, у них только программы разные, они включаются и выключаются в соответствии с какими-то внутренними причинами. Без знания этих программ даже выясненная последовательность генов ничего не даст самому вдумчивому исследователю. Твоя гениальная сестра сумела расшифровать код более головоломный, чем геном. Он записан не в ДНК, он зашифрован в структуре белков-гистонов. Раньше на эти белки смотрели только как на каркас, как на некую примитивную "скорлупу", в которую упакована ДНК, но все оказалось гораздо сложнее.
— Ты говоришь так, будто я явился сюда за этими сведениями…
— А как мне верить? Твое лицо обезображено. Ты хромаешь. Сломанные кости срослись неправильно. Ты не раз пережил болевой шок, почки работают слабо, сердце дает сбои. У тебя нет никаких шансов на реабилитацию…
Не поднимая глаз, она спросила:
— Хочешь выступить на Большом Совете?
— Мне никто этого не предлагал.
— И не будут, — кивнула Гайя. Некоторое время они молчали.
Гаммельнский дудочник не видел их, не мог видеть.
Он умывался. Он делал это неопрятно, вода капала на синий пол камеры. Было видно, что руки Отто Цаальхагена до самых ногтей заросли редкими рыжеватыми волосами.
— Он выглядит совсем как урод…
— А он и есть урод. Он выпал из темы, не вписался в новую жизнь. Ему, видите ли, противны грязь, паразиты, крысы, правда, новая мораль его не привлекает. Он называет мир Экополиса абсурдным, хотя собственные его представления о мире гораздо абсурднее. Как можно одновременно жить в двух абсурдах? — удивленно развела Гайя руками. — Думаю, что высылка ему поможет. Он любит указывать на то, что мы слишком бесцеремонно вмешивались в планетарное развитие, низвели прародительницу-биосферу до уровня подсобного хозяйства. Что ж, на Территориях он убедится в том, что "хозяйственная деятельность" уродов убивает биосферу гораздо интенсивнее. Пусть поживет среди мертвых пустынь, в скученных городах, среди больных уродов и полудохлых зверей. Дело ведь не в личном выборе, Гай. Эту стадию мы уже прошли. Дело в глобальных закономерностях. Бесчисленные трилобиты просто не могли выжить в новых, более холодных морях…
…проголосуем за Референдум. Тогда программа Языков будет закрыта.
— Разве это не ухудшит ситуацию?
— Чем хуже, тем лучше.
— Я не понимаю…
— Ты пробовал Язык на вкус?
— Хотел, но не получилось. Я не успел дойти до ближайшего.
— Считай, тебе повезло.
— Вы чем-то начиняете Языки? — догадался он. — Вы воздействуете каким-то образом на людей?
— На уродов, Гай. Исключительно на уродов.
— Пусть даже так. Чем вы на них воздействуете?
— Тебя ведь не техническая сторона дела интересует, правда? — глаза Гайи зеленовато блеснули. — Язык полезен. Ничего плохого, кроме хорошего. Язык сам продуцирует белок, убивающий болезнетворные бактерии. Кстати, ген, синтезирующий этот белок, выделен твоей гениальной сестрой. Мы научились встраивать его в геном Языка. Болезнетворные бактерии, надеявшиеся пополнить свой рацион за наш счет, были сильно разочарованы. Да, Гай, с некоторых пор послушные бактерии, выращенные твоей сестрой, входят в состав всех Языков. Попав в кровь, они разносятся по всему организму. Информация, получаемая ими, преображается в поражающий фактор. Только по этой причине женщины Южной Ацеры перестали рожать девочек. Говорят, там и женщин-то уже не осталось.
— Разве это не секрет?
— Время секретов кончилось, Гай. Скоро мы проголосуем за Референдум. Есть большой смысл ускорить события. Теперь в программу послушных бактерий мы закладываем данные об определенной структуре гена или целой комбинации генов. Как ты, наверное, понимаешь, они воздействуют только против определенных объектов. Одно время твоя сестра работала с биохимиком Кимом Курагиным. Ты знал об этом? — Гайя прищурилась. — Если, скажем, обработанный нами кусок Языка съест рыжая девушка с зелеными глазами, такая, как я, послушная бактерия не причинит этой девушке никакого вреда. Она будет рожать, она будет рожать и девочек. А вот яркой брюнетке с темными глазами или голубоглазой блондинке это не удастся. Послушная бактерия сразу включит программу. Ты проходил через зараженные города, Гай, и многое видел. Какие-то вещи, наверное, поразили тебя особенно. Выступи на Большом Совете. Это мое предложение, я сумею довести его до утверждения. Пусть все увидят: вот это наш брат. Он был таким, как все мы. А стал уродом. Уверена, сомневающихся после этого не останется. А ты найдешь отдых в Южной Ацере…
— …как латимерия в придонных течениях…
— Если и так, — улыбнулась Гайя. — Лучше умирать в уединенной и тихой бухте под присмотром опытных врачей, чем разлагаться, медленно превращаясь в стонущую мерзкую слизь. Несколько спокойных лет мы тебе обещаем.
— Но…
Гайя остановила его:
— Ты же биоэтик. Ты знаешь, что эволюция необратима. Время от времени на Земле возникают подобные ситуации. Мы больше не хотим их повторения. Мы слишком долго зависели от прародительницы-биосферы. Ротовое отверстие, так удачно расположенное под органами обоняния и глазами, мы получили от акулоподобных предков, эти вот удобные челюсти и костный остов — от кистеперых рыб, набор крепких белых зубов, приподнятость лба, обаятельная улыбка — да, за всем этим стоит природа, но хватит, хватит, мы не хотим больше зависеть от природы!
— Но так можно дойти и до чистки по одаренности.
— А почему нет? Твоя сестра это пробовала. Одно время она занималась геном дефицита внимания. Снабжала послушные бактерии специальным триггерным механизмом. В организме здорового человека бактерии никак себя не проявляли, но стоило ему пожаловаться на рассеянность и начать принимать определенные препараты, как бактерии активизировались.
— Значит, Отто был прав?
Гайя удивленно взглянула на Гая.
— Крысолов уже поднес дудочку к губам?
…устал.
— Выпей это.
— А если я усну?
— Тебе еще многое предстоит.
— Ну да… На задворках жизни…
— Зато среди тех, кто тебя понимает.
Несомненно, Гайя имела в виду пассажиров будущего парохода. Один из них — гаммельнский дудочник — снова устроился на низеньком стульчаке.
— Он не чувствует, что мы его видим. Привыкай. На Территориях все будут находиться под наблюдением.
Ну да, отдаленный поселок на берегу затерянной бухты. Ежедневные ссоры с Отто Цаальхагеном. Уроды с неустойчивой психикой, беспрерывный поиск воды и пищи, хоть как-то соответствующей нормам. Ряд волшебных изменений милого лица. Правда, я жил так все последние годы, мне ничему не придется учиться. Может, для простоты мы там вернемся к представлениям о плоской Земле. Почему нет? (Сердце у Гая ныло.) Почему за достижения декоративной каллиграфии нужно платить так дорого? Почему за будущую высадку на Марс надо платить массовыми смертями, свирепыми драками из-за самки, унизительным отстаиванием очередей к Языкам?
— Мое выступление на Большом Совете будет считаться Заслугой?
— Не вижу ничего, что может этому воспрепятствовать.
— И я смогу сам выбрать Подарок?
— Конечно, Гай.
Он не ждал другого ответа, но не ощутил ничего.
Это в романах гаммельнского дудочника герои постоянно хватались то за сердце, то за голову, то им отказывали руки-ноги. Конечно, я сделаю все, чтобы чудовищный гнойник не разросся по всей планете. Уроды обречены, Гайя не преувеличивает. Но раз так, я тоже не уйду с пустыми руками.
Он почувствовал себя увереннее.
Гаммельнский дудочник топал по синему полу. Время от времени он некрасиво подергивал головой. Наверное, его так жестоко били, что он частично потерял контроль над собой. Я никогда не стану таким, сказал себе Гай. Пусть мне сломают шею, но таким я не стану.
— Я выступлю.
Гайя облегченно вздохнула.
— А этот пароход? — спросил он. — Куда пароход отправится?
— Сперва на Соа. Думаю, что сперва на Соа. А потом в Южную Ацеру, там все берега изрезаны бухтами…
Она продолжала говорить, но Гай не слышал.
Ему вдруг ужасно захотелось жить. И не в закоулках Экополиса.
Он вдруг захотел пыльных дорог и странных зверей, которые с деревьев бросаются в людей шишками. И чтобы красные ночные звезды висели над головами. И чтобы пейзажи кислотного цвета постоянно менялись. И чтобы вести за собой упрямую женщину, тащить ее за руку, орать на нее, доказывая, что жизнь — это всего лишь жизнь, а разум — всего лишь искусственная надстройка. Любовь под звездами, страстный стон. Скалы, расщелины, вкатывающиеся в них валы. Бессмысленная вечность. Правда, скалы простоят еще миллион лет, а у меня лет пять… Совсем немного… Хотя Гайе и такой срок покажется пожизненной каторгой…
Миллиард против семи. Конечно, неестественное соотношение.
Если судьба уродов предопределена, зачем спорить? Правильный выбор — это выбор победителя.
Всего лишь.
…всего миллиард, зато могущий достичь блаженства. Гайя молча смотрела на уснувшего Гая. Язва на щеке спящего напомнила ей фиолетовую розу.
Все, никаких роз!
Даже ассоциации должны быть другими.
Она машинально прокручивала программу гинфа.
Железный кристалл в керамическом сосуде чудесно сверкнул, попав ей под локоть. Но в искусственных цветах нет злобы. Гинф послушно раскидывал пучки волшебных цветных лучей.
Гай Алдер…
Биоэтик II ранга…
Двадцать семь лет…
Дежурный администратор Линейных заводов…
Авария на Химическом уровне… Отравление газами, шок, множественные повреждения внутренних органов… Прошел курс реабилитации…
Командирован в Экополис… Предположительно — пропал без вести при вылете на Территории…
Неужели тот выброс на Химическом уровне был так опасен?
Гайя вошла в закрытые ссылки. Как член Комитета биобезопасности она имела на это право. Действительно, два года назад биоэтик Гай Алдер проходил контрольное тестирование, но технический сбой не позволил получить надежный результат, а дополнительный генанализ, проведенный по крови, взятой с носового платка биоэтика (платок нашли в выделенном Алдеру флипе, оставленном им у причала), окончательно похоронил надежды. Правда, через некоторое время выяснилось, что кровь на платке принадлежала не Гаю Алдеру, а некоему уроду, выловленному им в водах бухты. В отчете Нацбеза, помещенном в закрытые ссылки, прямо указывалось на это.
Гайя взглянула на часы. Обычно результаты тестирования поступают в Сеть в точно определенное время. Давно следовало связаться с инженером Кальдером, обещавшим ей обзорную прогулку по возрождаемому космопорту. А в "Клер-клубе" Гайю ждали художники северной группы. Конечно, снежинки не являются формами жизни, но они прекрасны. Глядя на спящего урода, Гайя не испытывала никакой жалости. В салон красоты она уже опоздала, но спортивный зал открыт круглые сутки. Конечно, этот урод выступит на Большом Совете. Вряд ли сон освежит его, но это неважно. Невозможно в одночасье привыкнуть к тому, что ты уже не тот, кем привык себя считать. Это так же трудно, как обывателю представить себя в виде ДНК, выделенной из твоей же слюны. ДНК — даже не организм. Но и к этому надо привыкнуть. А Гай отсутствовал два года. Целых два года. Он навсегда выпал из жизни.
Заслуга…
Подарок…
В его голове путаница.
Гайя улыбнулась. Волшебный свет лег на лицо, придал мягкости зеленоватым глазам. Гай действительно превратился в урода. Он решил, что обмануть нас так же просто, как Тэтлер обманывал уродов. Он решил выступить на Большом Совете, а потом указать на меня кривым изуродованным пальцем.
Пусть укажет.
Пусть выкрикнет на весь Экополис: "Эта женщина — мой Подарок!".
Пусть все увидят от южных бухт до самых дальних разделительных линий, на что способен переродившийся урод. До него никак не дойдет, что он выпал из круга. Когда-то иудеям разрешалось отрекаться от Бога в час смертельной опасности, — но такой час переживает сейчас Есен-Гу. Пока Референдум не проведен, мы можем обещать все.
Пусть надеется.
…скажет, проснувшись: "С тобой рядом легче дышится". Он обязательно так скажет. Даже скучно читать такие простые мысли. "Зачем человека тянет за горизонт?… А если за горизонтом страшное?…" Даже во сне мозг Гая усиленно работал.
Над Нижними набережными шелестел дождь. В "Клер-клубе" ждали художники северной группы. Наверное, я успею. Обычно сотрудники Нацбеза появляются быстро. Сдав урода, я успею в "Клер-клуб", а оттуда Кальдер увезет меня… Лучший из лучших… Такие, как Кальдер, полетят к звездам…
Широкий рукав Гайи медленно наливался нежным ласковым светом.
Она смотрела на Гая: как он ужасен! И приказывала себе: не отворачивайся!
Рукав светился, сердце сладко-покалывало. Этот урод решил, что меня, как самку, можно увести в болота Южной Ацеры. Сопротивление только позабавило бы его. Все эти семейные ячейки уродов — одно вранье, грязь и болезни. Их младенцы сразу рождаются уродами. Большинство из них умирает, даже не поняв, не осознав прекрасного мира, в который явились на такой краткий срок. Гаю будет легче дышать в гнилых лесах на берегу серой доисторической бухты. Под ударами ветра вода в бухте будет колебаться и трястись, как желе. Можно подумать, что это зарождается новая жизнь. На самом деле умирает прежняя.
Какое у него ужасное лицо. И язвы, как розы. Вызвав Нацбез, Гайя как бы замешкалась: "Сейчас я сменю канал…"
Это прозвучало убедительно. Гайя любила общаться с профессионалами. Обманывать приятно только профессионалов. Одновременно это является их контролем. Но по-честному, она ждала результатов анонимного тестирования.
И цифры появились. Целый букет веселых пляшущих цифр.
Собственно говоря, эти был генетический портрет Гая Алдера — нынешнего и вчерашнего. Его наследственность, отклонения, предрасположенности. Роясь в беспомощной памяти Гая, она все время наталкивалась на руины. Неудавшийся космонавт… Закрывающиеся программы… Какая-то страшная болотная женщина… Нелепые имена… Мысли о жратве… Офицер Стуун, крысы…
Наивность урода изумляла Гайю.
Конечно, документы Тэтлера были найдены еще два года назад.
Практически полный список Носителей — вот какой документ попал в руки Тэтлера, вот что прятал в личном водном гараже Герой Территорий. Почти полный список всех засекреченных гонцов, в течение двух лет должных явиться в Счетную комиссию при Большом Совете. Голоса, принесенные Носителями, определят судьбу Референдума.
Как Тэтлер собрал такую информацию? Успел ли передать список уродам?
Вряд ли. Он вовремя сгорел в бокко. Его сожгли сами уроды. Случайно, конечно, но это не имеет значения. Ведь только уроды способны стрелять по собственному будущему. Гай оказался в те минуты рядом с Героем Территорий, так бывает. Любой из нас каждый день проходит мимо узловых моментов чужих жизней. Одному везет, другому меньше. Гай и не подозревает, что он Носитель. Но он прибыл в Экополис именно в этом качестве: Носитель от Южной Ацеры. И остается им до сих пор. Поэтому мы и выпустим его на подиум. Пусть выложит перед Большим Советом пресловутый Шестой довод брата Зибер-та, так уверенно предрекавшего конец света. Пусть считает, что зарабатывает исключительно Заслугу, спасает свое жалкое будущее; на самом деле специальная аппаратура лишь считает из его подсознания голоса, отданные избирателями Южной Ацеры.
Какой парадокс урод, голосующий за Референдум!
Она улыбнулась. В сонном сознании Гая плавала еще какая-то мысль. Даже не мысль, а легкое воспоминание. Тень воспоминания. Несколько туманных невнятных слов, считанных с какого-то материального носителя. Но они его тревожили, он даже во сне не мог от них отделаться.
Гайя перебросила рыжеватые волосы с плеча на плечо. Красивое движение. Она повторила его, повернувшись к полированной стене.
Чуть увереннее. Вот так, плавно. Если я помогу уроду, мне никогда не увидеть будущего. Слегка приподнять уголки губ. Если я помогу ему, не будет ни "Клер-клуба", ни звезд, ни праздничного салюта над Экополисом, ни звездных программ, ни фосфоресцирующих керби, ни чудесных набережных. Глаза не следует округлять даже изумившись. Это вульгарно. Туффинг не требует таких движений. Гайя зажмурилась. Если я помогу уроду, не будет снежинок под северным небом, а в салонах красоты забудут мое имя. Отступников не следует помнить, они вне памяти, вне времени, их нет. Если я помогу уроду, останутся только грязь, усыхающие Языки, бесконечные очереди под сумрачными кислотными дождями, отрыжка от плохой пищи и ужасающие, неизлечимые болезни. Руки покроются сыпью, кожа полезет клочьями. Если я помогу уроду, то навсегда останусь на его уровне.
Нет, у меня впереди тысячи чудес.
Гайя чуть приподняла плечо. Художники в "Клер-клубе" хотят поразить меня формами и светом снежинок, но я сама поражу их. Светом, лучащимся из зеленых глаз. Вот так, наивно вскинуть ресницы. Я свечусь, как волшебная снежинка. Весь рукав пылает, кровь плавно омывает каждый сосуд. Как я хочу!
"Где ты, Гай, там я, Гайя".
Чего только не плавает в сонной памяти, повела она красивым плечом. Наверное, воспоминание о какой-то самке. Любовь под москитами. Даже подумать страшно. Нет, нет, решила она. Пора разбудить урода.
Контейнеровоз завис на высоте полусотни метров, и в брюхе его с громким хлопком открылся овальный люк. Поражая глаз разнообразием сочных красок, шурша, побрякивая и позвякивая, из люка хлынул мусор. Корабль был огромен, и мусор изливался из него, казалось, бесконечным потоком. Широкоплечий, огромный, здорово смахивающий на гориллу винарин по имени Лек напряженно разглядывал выросшую неподалеку и быстро увеличивающуюся гору отходов. Вот, наконец, он облегченно улыбнулся и сообщил: — Мы выживем. Это хороший корабль, и это настоящий, жирный мусор. Хватит надолго.
Услышав вердикт своего вождя, с десяток стоявших возле него утильменов довольно заулыбались. А два брата-близнеца, Недоумок и Дубина, от избытка чувств даже пустились в пляс. Вольф Виноградов по кличке Штопор хмыкнул. Знал бы он, дипломированный специалист по межпланетному праву, чем будет зарабатывать себе на пропитание. Совсем недавно он мчался по космосу в своем весьма элегантном кораблике. Сейчас же, для того чтобы не умереть голодной смертью, ему придется вместе с остальными утильменами рыться в обретенном "богатстве". И если потребуется, защищать его от других шараг.
Он жил на планете-свалке уже целых два месяца. К мерзкому запаху разлагающегося мусора он привык — хватило пары недель. Новые условия выживания потребуют больше времени, но и с этим он как-нибудь свыкнется. Вот только как смириться с потерей свободы? Свобода!
Похоже, он напоролся на одну из тех зверских шуточек, которыми так любит баловаться старушка-судьба. Напоролся на полном ходу, угодил, можно сказать, в идеальную тюрьму, из которой невозможно сбежать.
А мусор все сыпался, и гора его, всего лишь пять минут назад достигавшая размера двухэтажного дома, теперь легко могла скрыть в своих недрах пятиэтажку.
— Вода, — сообщил Лек. — Ближе к правому краю упало несколько контейнеров с водой.
— Если только она годится для питья… — пробормотал Огрызок, стоявший рядом с предводителем шараги.
— Годится, — сказал Лек. — Судя по всему, это мусор с Ригля-6, а то, что они считают плохой водой, можно пить, даже не пропуская через малый фильтр.
— Ты уверен, что она там есть? — спросил Огрызок.
— Точно есть, — подтвердил стоявший с другого бока от предводителя шараги коренастый, мускулистый люцианин по кличке Чив. Его большой красный глаз, находящийся точно посередине лба, не отрывался от продолжающей расти кучи. — А еще есть пищевые отходы, они были в самом начале, а с той стороны упала одежда, которую можно выгодно обменять. Очень хороший мусор.
Чив не зря считался лучшим разведчиком в шараге.
— Ну, вот и хорошо, — промолвил Лек. — Теперь главное — спеть возле этой кучи песню собственника.
Вольф поморщился.
Песня! Причем избежать участия в действе невозможно. Единоличники на планете-свалке либо не выживали, либо вели жалкое существование. На достойную жизнь могли рассчитывать только члены шараг.
Вольфу вспомнились первые его дни на планете-свалке, после катапультирования из разваливающегося на куски корабля, и он невольно вздрогнул.
Да и чем он, собственно, отличается от других членов шараги? Только тем, что почти все они родились уже здесь, на этой планете. Их родители или родители их родителей попали на планету и не смогли ее покинуть. Так же, как он.
Вот что их объединяет. Невозможность сбежать из этой никем не охраняемой тюрьмы, унести из нее ноги.
— Песню… — пробормотал Огрызок. — Можем и не успеть. Я прикинул, шарага Трехногого где-то совсем недалеко.
— Пусть закончат, — жестко сказал Лек. — Пусть весь мусор окажется на планете.
— А если…
— Пусть он весь окажется у нас, внизу.
— Хорошо, — согласился Огрызок. — Подождем. И если удача на нашей стороне…
–. На нашей, — отрезал Лек. — А обычаи надо соблюдать. Они именно для этого придуманы.
— Ну, если…
— Вот именно, — сказал Лек. — А после того, как ритуал будет закончен, после того, как все это по закону станет нашим, Огрызок отправится раскапывать вон тот склон. Один. Там упало немного вкусной синей жидкости. Ее нужно найти.
Он указал пальцем, какой склон имеет в виду. И конечно, ничего хорошего это Огрызку не сулило. Именно на этом склоне падающий из корабля мусор образовал массивный козырек. "Старатель" будет работать под ним, рискуя попасть под обвал.
Огрызок попытался что-то сказать, но наткнулся на жесткий, неумолимый взгляд и замолчал.
Что ему оставалось? Разве что покинуть шарагу… Нет, лучше под козырек.
— Ну вот и отлично, — более спокойным тоном промолвил Лек. — Хорошо, раз ты понял свою ошибку и не намерен ее повторять, думаю, тебя стоит простить. На первый раз. А уж во второй… не обессудь. Во второй раз наказание будет куда хуже.
— Да, ладно, — заметно повеселев, сказал Огрызок. Контейнеровоз издал протяжный, похожий на стон звук, захлопнул люк и рванул вверх.
Провожая его взглядом, Вольф невольно приподнялся на цыпочки. Ему вдруг показалось, что вот сейчас, стоит только хорошо оттолкнуться, он сумеет полететь за кораблем. И если набрать подходящую скорость, то его можно успеть догнать, суметь протиснуться в пустой трюм…
— Пора, — сказал Лек. — Теперь самое время. Поем песню собственника и беремся за этот жирный мусор. У нас сегодня удачный день.
Вольф осторожно толкнул Чива локтем в бок и спросил вполголоса:
— Почему бы не сэкономить время? Кто докажет, что мы не пели эту песню собственника?
— Никто, — ответил Чив.
— Так в чем дело?
— Мы сами запомним, что не сделали этого. И это будет видно по нашим лицам, по нашим движениям, по голосу. И если другая шарага предъявит права на нашу кучу, они почувствуют это. Да и мы будем знать, у нас не хватит упорства, уверенности в своей правоте, чтобы ее защитить. Понимаешь?
Вольф кивнул.
М-да… резонно. Что-то в этом есть, несомненно.
— Песню! — крикнул Лек. — Начали песню!
Члены шараги поспешно выстроились в шеренгу возле кучи. И вот уже кто-то пока еще неуверенным голосом затянул песню собственника, но ее тотчас же подхватили другие голоса, завели:
— О дар, падающий с неба. Космическая манна, отправленная нам во спасение! Будь же во веки веков! Не иссякай, не оскудевай! Этот дар мы объявляем своим до тех пор, пока он нам будет надобен. И пусть свидетелями станут небо, твердь и Всеобщий Закон!
Мусор. Контейнер. Свалка.
Что делать, если мусора действительно много, а свалки выросли неимоверно и захватывают все большую и большую территорию? Их, к примеру, размывает дождями, и грязная вода впитывается в почву, чтобы потом политься из водопроводного крана. А еще ветер разносит от них во все стороны мерзкий запах, спасаться от которого становится все труднее. В общем, что делать с проклятым мусором? Топить в океане? Это еще хуже, чем хранить на свалке. Передохнет почти вся рыба, а ту, что не передохнет, никто есть не пожелает. Сжигать? Дорого, да и продукты сгорания приносят немало вреда. Выкидывать в открытый космос? Наступит момент, когда мусор закроет светило непроницаемым покрывалом, и на планету падет вечная тень. Тут-то и выяснится, насколько тяжело и накладно вылавливать космический мусор.
Как ни странно, самым дешевым и "экологически чистым" способом оказался такой: найти планетку, на которой никто не живет, и превратить ее в гигантскую свалку. Устроить помойку, но не у себя дома. Пилотируемые роботами корабли будут день и ночь засыпать ее всевозможным мусором, на радость вам и соседним населенным планетам, тоже столкнувшимся с подобной проблемой и решившим ее тем же самым образом.
Словом, беспилотные корабли и планета, засыпаемая мусором, покрытая таким толстым его слоем, что до сих пор никто так и не смог до ее поверхности докопаться.
Никто? Так не бывает. На ней должны были рано или поздно появиться люди, и они появились. Они попадали на ее поверхность разными способами, попадали нечасто, но все же это происходило. И поскольку на планете был пригодный для дыхания воздух, а также невообразимое количество мусора, то люди выживали. И плодились. И породили племя утильменов.
— Эй, почему спим? Пора двигаться дальше! — поторопил Чив.
Оторвавшись от раздумий, Вольф поспешно встал и поправил лямки самодельного рюкзака, набитого плитками шоколада. Лакомство было слегка залежалое, и упаковка подпорчена, но Недоумок, один из братьев-близнецов, у которого был просто феноменальный нюх на такие вещи, этот шоколад одобрил, а значит, его можно было есть. Или продать за наклейки, или, пустив на обмен, получить за него нечто весьма нужное шараге. Может быть, парочку вил взамен сломанных, а может, и что-то посерьезнее. Вообще, эта куча оказалась весьма богата старым шоколадом, но Лек приказал много с собой не брать. Всего лишь пару рюкзаков. Если кто-то на торжище сообразит, что у них этого добра хватает, то цена неизбежно упадет. Вот этого никому не хотелось.
Шоколад был довольно ценной "валютой", и если оставшиеся возле кучи пять членов шараги будут следить за тем, чтобы он не испортился окончательно, то это сулило пару сытых, беззаботных месяцев жизни. Ну, и надо было, конечно, учитывать, что песни песнями, закон законом, но когда среди других утильменов пройдет слух об их удаче, вполне может найтись шарага неудачников, предводитель которой рискнет поправить свои дела.
— Не спи, еще раз говорю, — промолвил Чив. — Вот, пристраивайся за мной. Иначе придется топать в самом конце и слушать болтовню Гиббона.
Вольф поспешно оглянулся. Гиббон уже что-то оживленно рассказывал, тряся при этом мохнатой головой, размахивая багровыми лапищами и скаля длинные желтые клыки.
Поспешно вскинув на плечо тяжелую канистру с водой, Вольф встал в колонну вслед за Чивом и стал ждать команды трогаться в путь.
Лек не торопился ее отдавать. Стоял самым первым и, слегка подавшись вперед, вглядывался в дорогу, вившуюся между разрытых еще в давние времена и уже оплывших куч мусора. Шагах в ста дорога раздваивалась.
Вольф знал, что обе дороги вели к торжищу, однако, свернув на правую, они попадут к цели своего пути на пару часов раньше. Так о чем же думать?
И все-таки Лек колебался, что-то выглядывал, вынюхивал, и утиль-мены, уже нагрузившись поклажей и выстроившись в колонну, ждали его команды, даже не пытались сделать без нее хотя бы шаг.
Наконец предводитель шараги махнул рукой в сторону левой дороги.
— Пойдем так!
И снова никто не попытался ему возразить. Все двинулись в путь и свернули туда, куда приказал Лек.
После того как перекресток остался далеко позади, Вольф спросил у Чива:
— Почему мы пошли все-таки этой дорогой? Не сбавляя шага, тот ответил:
— Лек что-то почуял. Скорее всего, древних утильменов.
— Древних утильменов?
— Ах, ну да, ты же на планете всего несколько месяцев… Видишь ли, обычно о них стараются не говорить. Кто знает, вдруг ляпнешь что-то неприятное для них, а они услышат.
— Так называют местных духов? Чив хмыкнул:
— Духов нет. А они есть.
— И кто же они?
— Древние утильмены. Потомки живших на этой планете до нас. Ты хоть думал, сколько лет требуется для того, чтобы покрыть мусором целую планету? Уверяю тебя, очень много. И за время существования планеты-свалки мыслящие попадали на нее много раз. Кто-то выжил, кто-то не сумел, кто-то приспособился настолько, что стал ее частью и теперь не сможет жить в другом мире.
— Ты хочешь сказать, что они…
— Вот именно. Те, о ком мы говорим, потомки мыслящих, сумевших приспособиться к жизни здесь. А теперь — только здесь.
— Как им это удалось? — спросил Вольф. Чив хмыкнул.
— Вот этого я не знаю. Впрочем, нет таких условий, к которым не могло бы рано или поздно приспособиться мыслящее существо. И совершенно неважно, как в итоге будет выглядеть этот новый мыслящий. Правда, эти ни с кем не желают встречаться. Они не терпят других мыслящих. Они никого не любят.
— Их право.
— Не любить можно по-разному. Понимаешь?
— Нет.
— Потом поймешь. Главное, их не злить, по возможности обходить стороной. Если жизнь дорога, то старых утильменов лучше не злить. Это всем известно.
Вольф покачал головой.
Может, и так. А вдруг старые утильмены… Да нет, не стоит хвататься за соломинку. Откуда им знать, как выбраться с этой планеты? Доказательством, что это невозможно сделать, служил сам факт их существования. Если уж они не смогли ее покинуть…
Стараясь не выпасть из общего ритма движения колонны, он огляделся.
До торжища было еще далеко. Они по-прежнему шли среди холмов, из которых, судя по запаху, ничего стоящего уже добыть невозможно.
Запах. Да, все верно. Неинтересный от них шел запах, ничего не обещающий, пустой. А вот старые утильмены, вполне возможно, что-то в этих кучах находили.
Что именно?
— В общем, все почти как в обычной жизни, не правда ли? — сказал Чив. — Сидишь по шею в дерьме и ищешь возможность из него выбраться.
— А на самом деле?
— А на самом деле выбраться из дерьма невозможно. Так же, как и в Большом мире.
— А вдруг…
— Нет, — ухмыльнулся его собеседник. — Никаких "вдруг". Выбраться нельзя. Точно так же, как невозможно улететь с этой планеты. У тебя есть только два варианта будущего. Ты либо умрешь, либо приспособишься. Мне кажется, второй гораздо вероятнее. По крайней мере, в шарагу тебя взяли. А это уже немало.
— Ты уверен?
— Да, только два выхода. Либо погибнуть, либо приспособиться и жить. Третьего просто нет.
— Шоколад? На что меняете шоколад?
— Есть прессованный картофель. Употреблять не позднее шести часов после того, как будет вскрыта упаковка. Проверено. Шесть часов держится. В общем, картофель первый сорт. Купите?
— Принимающая антенна. Дает возможность перехватывать сообщения некоторых контейнеровозов. Если достанете дешифратор, то получите возможность определять, куда будет свален груз.
— Шоколад… Раз вы его не меняете, то, может, продаете?
— Это что? Штаны? Сменяете на новые поисковые сверхчувствительные щупы? Сам выращивал. Воду чувствуют на сто метров вглубь.
— Так сколько за шоколад?
— Слышали, шарага зеленого реблианина обнаружила упавший в незапамятные времена контейнеровоз. Горючего, конечно, нет. Но зато какое получится хранилище…
— Есть хорошая вещь. Могу сменять на воду, но только свежую. Пропущенную через большой фильтр не предлагать.
— Вечером в крайнем бараке будет представление труппы знаменитого Гуррика. Все новейшие, полученные с помощью галоприемника хиты, акробатические номера и даже настоящая пьеса! Спешите! Количество билетов ограничено. Тем, кто берет на всю шарагу, предоставляется скидка.
— Завтра с утра объявят новый курс наклеек, в пересчете на водный эквивалент.
Вольф отошел от прилавка, сделанного из потрескавшихся, раскрашенных под дерево отвердитовых плит, и, вытащив из кармана сигарету, блаженно понюхал.
Он чувствовал ее аромат, несмотря на сложный коктейль запахов торжища. Настоящая сигарета. Сейчас у Вольфа была целая пачка! Он выменял ее на часть своей доли чуть ли не сразу после того, как они подошли к торжищу, и до сих пор еще не пожалел об этом, хотя Лек и сказал ему, что можно было достать сигареты подешевле.
Но дешевле сигареты будут позже, а сейчас он купил эту пачку, поскольку она ему показалась чем-то вроде привета с Земли: они были произведены там. Куда он никогда не вернется.
Никогда?
Вольф осторожно прикурил сигарету и, сделав несколько затяжек, покачал годовой.
Ну, нет. Он что-нибудь придумает.
Он еще раз окинул взглядом длинные ряды с прилавками, заваленными всякой всячиной. Впрочем, торжище было размерами со средний аэродром, не больше. Центр его занимали строения со стенами из ржавых железных листов. Десяток из них были двухэтажными. В одном из подобных домов жил Король торжища, в другом находились банк и казино. В остальных — казармы стражи.
Стражники. Их было немало. Несколько маячили на вершинах окружающих торжище холмов, с десяток охраняли вход в него, а остальные следили за порядком среди торговцев.
Охранники. Здоровые. Широкоплечие. Знающие свое дело. Вооруженные пусть и самодельным, но достаточно эффективным оружием.
Вольфу уже рассказали, как совсем недавно одна пришлая дикая шарага попыталась взять банк штурмом. Самодельное оружие показало себя наилучшим образом. По слухам, изготавливал его некий мастер, живущий в подвалах дома Короля, получавший там наилучшие питье и пищу, но не имеющий права хотя бы высунуть нос за пределы своего обиталища. Впрочем, это были только слухи, а разнообразных слухов среди утильменов ходило немало.
Охранники, конечно, работают не за так. Десятая часть от всех поступающих на торжище товаров. А на других торжищах, говорят, эта плата еще выше.
— Вода? Есть вода?
— Сигареты? Почем штука?
На Вольфа насели сизоносые, смахивающие на гигантских крыс желковники. Пятеро, и весьма активные, а главное — он уже знал, что с этой расой торговать ни при каких обстоятельствах нельзя. Пренепременно надуют.
— Продашь воду? Даем лучшую цену! По шесть наклеек за мерную чашку.
— Есть активная жужжа. Будет твоей за полпачки сигарет. Дает полезные советы на каждый день. Благодаря ей можно сэкономить кучу денег!
Под напором желковников Вольф медленно пятился к прилавку. Внезапно рядом появился Лек, и жулики немедленно растворились в толпе.
Встав рядом с Вольфом, предводитель шараги окинул взглядом заполнявшую торжище толпу, тяжело вздохнул и посоветовал:
— Вот что, Штопор, учись разбираться с ними самостоятельно. Вольф не ответил.
Он смотрел в небо. Там только что появилась черная точка. Вот она почти мгновенно увеличилась, приобрела очертания, и стало ясно, что это не контейнеровоз. Это пассажирский корабль, идущий на посадку.
— Как я понимаю, вы каждый год прилетаете исследовать эту планету. Но неужели у вас и в самом деле нет желания помочь другому мыслящему существу?
— Нет.
— Почему?
— Это нерационально. Благотворительность — зло, с которым мы боремся. Если вы сумеете каким-то образом доказать нам, что, взяв вас на корабль, мы получим пользу…
— У меня на межгалактическом счету есть деньги, и я могу вам заплатить…
— Какая польза от ваших межгалактических денег? У нас своя валюта, и мы не придерживаемся практики ее обмена… Что еще?
Вольф ответил мрачным взглядом. И почти умоляюще сказал:
— Я отработаю свой переезд.
— Каким образом? Команда полностью укомплектована, а чернорабочие нам не нужны. Нет.
В полном отчаянии Вольф спросил:
— Что-нибудь, кроме слова "нет", вы можете мне сказать? — Да.
— Что именно?
— Мое терпение кончилось. Прочь с корабля. Прямо сейчас. Офицер, специалист по межрасовым контактам, улыбнулся. Зубы у него были, как у бегемота, да и сам он весьма походил на это животное. Эдакий неудавшийся бегемот, усевшийся за гигантских размеров письменный стол и одетый в мундир.
— Поскольку вы так и не сумели доказать целесообразность нахождения на борту нашего корабля, приказываю покинуть его.
— Но я бы мог…
— Вон! Немедленно!
Не прошло и полминуты, как Вольф был выдворен с корабля. При желании он мог бы увеличить этот срок еще секунд на десять, но не стал. Он понимал, что, попытавшись цепляться за перила трапа, лишился бы руки.
Усевшись на стоявший неподалеку старый металлический ящик, Вольф окинул взглядом корабль и тяжело вздохнул.
Кое-что он все-таки узнал. Корабль улетит через месяц. И лично он, Вольф Виноградов, должен сделать все, чтобы его взяли с собой.
Сомнительно, конечно… С другой стороны, месяц — немалый срок. Можно попытаться что-то придумать.
— Что, приятель, вытурили?
Землянин обернулся на голос. Перед ним был приземистый, мохнатый, круглоголовый тирнианин, сидевший неподалеку на корточках.
— А твое какое дело? — буркнул Вольф.
— Меня вытурили минуты за две до твоего появления.
— То есть…
— Ну да. Это бегемотиане. Воплощение рационализма. Они никого не берут. Ни под каким видом. Просто не видят в этом выгоды. Думаешь, они первый раз прилетают сюда? Каждый год. И повторяю: не было ни одного случая, чтобы они кого-то вывезли с планеты. Все это знают, и теперь на их корабль пытаются проникнуть либо зеленые новички, либо упертые идиоты.
— Ну, раз ты знаешь, кто они такие…
— Конечно, — подтвердил тирнианин. — Я как раз упертый идиот, упрямый, как двадцать восемь прапорщиков межгалактической службы… Кстати, меня зовут Мюсс.
— Штопор… то есть — Вольф.
— Познакомились.
— Что будем дальше делать, Мюсс?
Тирнианин громко щелкнул пальцами, что было равнозначно пожатию плечами.
— Все зависит от тебя, землянин. Кто ты? Такой же упертый идиот, как я? Или хочешь вернуться в шарагу? Если первое, то у меня есть к тебе предложение.
Так легко было сказать: "Да, я тоже такой", но Вольф хорошо понимал, что с бухты-барахты подобные решения не принимаются. Вытащив из кармана сигарету, он закурил. Мюсс терпеливо ждал.
Итак, рассуждал Виноградов, очень хочется плюнуть на шарагу и попытаться проникнуть на корабль бегемотиан. Вот только завтра шарага уйдет за добычей, и ждать его никто не будет.
Сколько он продержится один? При некоторой экономии его доли, уже превращенной в местную валюту — наклейки, хватит на пару недель. И если за это время он не сумеет добиться успеха…
Но Мюсс пытается попасть на корабль не впервые. А тот прилетает раз в год. И если так, то Мюсс как-то умудряется в промежутках между появлениями корабля выживать. Может быть, его предложение и есть этот самый третий вариант?
— Если не возражаешь, я хотел бы поподробнее знать, в чем суть твоего предложения.
— Подробнее я могу тебе рассказать лишь после того, как мы договоримся. А вкратце… У меня было много попыток, но только сейчас, кажется, я понял, как это сделать. Мне не хватает компаньона… В общем, если ты согласишься, мы предпримем нечто рискованное. В случае успеха мы обретем свободу. Понимаешь?
Вольф понимал.
Вытащив новую сигарету, он посмотрел вверх. Как раз в этот момент в небе промелькнул очередной снижающийся контейнеровоз. Скоро он вывалит — с высоты метров в пятьдесят — груз мусора и отправится за следующей порцией. Была бы возможность как-то преодолеть эти пятьдесят метров…
— Ты думаешь? — спросил Мюсс.
— Да, — буркнул Вольф.
А что думать-то? Он не может жить на этой планете, не может всю жизнь копаться в отходах. Кем будут его дети? Утильменами, обреченными всю жизнь прозябать на планете-свалке?
Нужно рискнуть. Вдруг третий вариант все-таки есть?
— Валяй, — сказал Вольф. — Выкладывай, что там у тебя.
— Значит, ты принимаешь мое предложение? — Да.
— Хорошо. Идея проста. Что нужно бегемотианам на этой планете? Для чего они прилетают сюда каждый год?
— Они исследуют планету.
— Правильно. Значит, для того чтобы они взяли нас с собой, мы должны им предоставить то, чего они еще до сих пор не смогли получить.
— Что? — спросил Вольф.
— Не что, а кого. Древнего утильмена. Я знаю совершенно точно, что они еще не сумели захватить ни одного из них.
— Ну и как это получится у нас?
— У меня есть информация с одной старой флэш-пластинки. Сведения о городе древних утильменов.
И Мюсс приступил к рассказу. Для того чтобы поведать все, ему понадобилось не менее часа. После того как он закончил, Вольф задумчиво протянул:
— Ну, дела… А ты не врешь?
— Нет. Ты не передумал?
— Отступать некуда. Значит, выступаем завтра?
— Завтра с утра.
Вольф уже открыл рот, чтобы согласиться, но в этот момент ящик, на котором он сидел, зашевелился, и из него раздался металлический голос:
— Эй, вы, белковые создания, возьмите и меня. Я тоже хочу выбраться с этой проклятой планеты.
— Толстые, вкусные, откормленные на лучших сортах доставленных с Бронзовки отходов зерна шестиногие курицы. В комплект к каждой порции прилагается банка пива, просроченного всего лишь на месяц. Стоимость двух порций — двенадцать наклеек.
— Я — пас, — сообщил Мюсс. — В данный момент я на подсосе.
— А я бы предпочел пару рюмашек риглианского смазочного масла.
Вид у робота был довольно потрепанный, а правая нога и левая рука явно восстановлены каким-то умельцем буквально из обломков, но действовал он ими весьма энергично и ловко.
— Понятно, — сказал Вольф и достал из кармана пачку наклеек.
Сделав заказ и расплатившись с хозяином забегаловки, он испытующе посмотрел сначала на Мюсса, потом на робота.
— Если ты думаешь, — чопорно сказал Мюсс, — что я рассказал историю о карте, желая поужинать за твой счет, то это не так.
— А я не променял бы свой просто идеальный наблюдательный пост даже на лучшее риглианское масло. Учти, я точно рассчитал, когда прилетит корабль, определил место его посадки и, прежде чем он появился, сумел замаскироваться так, что меня все принимали за пустой ящик.
— Кстати, зачем это тебе было нужно? — спросил Вольф.
— Информация, — сообщил робот. — Основа любого дела — информация. После того как я понял, что с наскока корабль бегемотиан не возьмешь, я решил устроить планомерную осаду, а для начала собрать о нем как можно больше сведений. Кто знает, может быть, крепость не так неприступна?
— Понятно, — Вольф кивнул. — Интересная выходит ситуация. Как я понял, ты пытаешься покинуть эту планету на корабле наших слишком рациональных друзей уже не в первый раз. Мюсс — тоже. Не может быть, чтобы вы не знали о существовании друг друга.
— Так и есть, — подтвердил Мюсс. — Мы уже несколько лет пытаемся решить эту проблему, только все время идем разными путями. Ну, знаешь, старая как мир история. Два друга-конкурента…
Хозяин питальни принес поднос и выгрузил еду и напитки на их столик. Сообщники приступили к трапезе. После того как с едой и риглианским маслом было покончено, наступил черед банок с пивом. Виноградов спросил:
— А что вы делаете в промежутках между прибытием корабля бегемотиан?
— Пытаемся выбраться с планеты другими способами, — сообщил Мюсс.
— Например, можно построить летательный аппарат и проникнуть на борт контейнеровоза, — подсказал Вольф.
— Это вариант для меня, — уточнил робот. — А органическим, если они захотят оседлать контейнеровоз, придется еще запастись воздухом, водой и пищей. Иначе в конечный пункт доберутся только их трупы.
— Но ты-то почему не использовал этот путь?
— А толку? У меня плотное неорганическое покрытие, датчики контейнеровоза определят меня как мусор. Прежде чем корабль стартует, меня обязательно вышвырнут наружу.
— Вообще-то способов выбраться с планеты можно придумать немало, — сообщил Мюсс. — Но до сих пор ни один из них не сработал. Я знаю, что несколько энтузиастов заняты сборкой галактопередатчика, чтобы вступить в переговоры с какой-нибудь пассажирской компанией, способной вывезти с планеты всех желающих.
— Нет запчастей? — спросил Вольф.
— С запчастями как раз все более или менее нормально: в мусоре можно найти почти все. Но нет подходящего источника энергии. Нужен либо кусок галактина, либо ампула эн-энергии. Такие вещи могут попасть на свалку только случайно. Впрочем, надежды эти ребята не теряют.
— А еще? — спросил Вольф.
— Есть группа, работающая над системой перехвата все тех же контейнеровозов. Но они не поспевают за прогрессом: компьютеры кораблей становятся все сложнее, — заметил робот.
— Это точно, — подтвердил Мюсс. — Тем более, что их мало. А вот тех, кто занимается разработкой установки сверхдальней телепортации, значительно больше. Многие пытаются призвать на помощь потусторонние силы: заговоры, демонов и прочую чепуху. У этих постоянный приток желающих.
— А мы, значит, выберем третий путь, — промолвил Вольф.
— Именно. Мы докажем бегемотианам свою необходимость, и им ничего не останется, как взять нас с собой.
— Ты уверен, что мы сумеем…
— Тихо, — не дал ему договорить Мюсс. Мы здесь лишь для того, чтобы решить, пригодится ли нам робот.
— А куда вы денетесь? — спросил робот. — Неужели вам хочется, чтобы о вашем плане узнали все остальные утильмены?
— Это шантаж, — констатировал Мюсс. Робот пожал плечами.
— Ну да. А вы ждали иного? Тирнианин тяжело вздохнул.
— Он действительно будет нас шантажировать? — поинтересовался Вольф.
— Наверняка, — кивнул Мюсс. — Он ненавидит всех белковых. Взять его с собой будет безопаснее.
— Вот именно, — поддакнул робот. — Могу добавить, что, прежде чем попасть сюда, я был известен на некоторых планетах как Железный Жучара и Рупор Общественной Мысли. Если вам этого недостаточно…
— Достаточно, — оборвал его Мюсс. — Ну как, берем?
— От моего мнения что-то зависит?
— Конечно. Ведь именно ты финансируешь нашу экспедицию.
— Я?!
— Ну да. Ни у меня, ни у Железного Жучары нет ни наклейки. Ты представляешь, каких трудов стоит хотя бы выжить в этом мире, не входя ни в одну шарагу? Так что никаких накоплений у нас нет. В общем, так: мы закупаем на твои деньги еду и воду, а также риглианское масло и отправляемся в путь.
— Ах, вот в чем дело, — протянул Вольф.
— А как ты полагаешь, — почти ласково спросил Мюсс, — почему я сделал тебе предложение? Нам нужны наклейки, и у нас есть только один месяц. Иначе придется ждать еще год. Ну что, согласен?
Вольф вытащил из кармана сигарету и еще раз окинул взглядом двух прохиндеев.
Конечно, самым разумным было бы вернуться в шарагу. Его еще не успели выгнать. Но после того, как он увидел корабль и ощутил надежду покинуть эту планету, окунуться в прежнюю рутину…
Из-за вершин мусорных холмов вынырнул краешек одного из двух солнц, того, что поменьше: утильмены называли его Бутылочной Пробкой.
Провожаемые скептическими взглядами охранников, три компаньона покинули торжище. Мусор, спрессованный за столетия, слегка пружинил у них под ногами. Ветер играл тысячами обрывков бумаги, попавших с нерациональной планеты Тригла, на которой ее все еще использовали для книг и документов. Он же порывами приносил откуда-то запах гниющей рыбы. Очевидно, там всего несколько часов назад опростался очередной контейнеровоз.
— Может, свернем? — предложил Вольф. — Вдруг удастся пополнить запасы? В мой рюкзак влезет еще немало.
— Нет смысла, — покачал головой Мюсс. — Слишком близко к торжищу. Кто-то уже пропел над этой кучей песню собственника.
— Слишком мало времени. Хорошо бы вернуться к кораблю пораньше, чем за минуту до взлета, — подал голос робот.
Вольф прислушался к тому, как под железными ступнями робота шуршит, скрипит, потрескивает мусор, и подумал, что тот прав. У них мало времени, а ведь предстоит долгий путь, в конце которого, если только Мюсс не обманывает, придется проявить чудеса дипломатии. И если у них получится, если они успеют вернуться к кораблю…
Слишком много "если", слишком много риска, слишком много потребуется сил и изобретательности…
— А вдруг древние утильмены уже бросили свой город? — спросил робот. — Переехали?
— Исключено, — уверенно заявил Мюсс. — Согласно флэшу, они живут там не менее двух тысяч лет. С чего бы им трогаться с места?
— Мало ли что бывает с белковыми…
— В таком случае наше предприятие провалится. Не первое, надо сказать. Но мне кажется, они там.
Вольф молчал. Может, все-таки зря он ввязался в эту авантюру? Впрочем, теперь дороги назад нет. И если так, то остается только шагать вперед.
Они и шагали.
Часа через два робот сообщил:
— Корова.
— Вижу, — сказал Мюсс. — А если есть корова, значит, недалеко и пастухи.
— Кто такие пастухи? — встревоженно спросил Вольф.
— Ну да, откуда тебе знать… Пастухи, как правило, держатся от торжищ подальше и стараются не попадаться на глаза членам шараг. Не понимаю, что их на этот раз заставило изменить своим правилам.
— Нам-то какое дело, — буркнул робот. — У нас своя задача.
— Ты не прав, — заявил Мюсс. — Пастухи великолепно изучили эту планету и сумели к ней приспособиться. И если они почему-то изменили своим обычаям, было бы неплохо узнать причину.
— Что может быть проще? — сказал робот. — Спорим, хотя бы один из них остановит нас, чтобы узнать, кто мы такие и куда направляемся. Ведь на членов шараги мы не похожи.
— И что нам отвечать? — поинтересовался Вольф.
— Что-нибудь соврем, — безмятежно сообщил Мюсс. — Предоставь это мне.
— Кстати, — спросил робот, — а ты уже придумал правдоподобную версию?
— Придумаю, когда потребуется.
— Давай скорее. Мы вот-вот с ними встретимся. Посмотри направо… вон там!
Вольф взглянул в указанном направлении и вздрогнул от удивления. Существо, показавшееся из-за холма, совсем не походило на корову. Оно более всего напоминало гигантскую толстую гусеницу с четырьмя слоновьими ногами и похожей на ковш экскаватора пастью.
— Это пастух или корова? — осторожно спросил он.
— Корова, — заверил Мюсс. — А пастухи… Нет, пастухи выглядят менее причудливо. Несмотря на то, что…
— Молоком?
— Ну да. А иначе для чего бы им были нужны коровы? Пастухи их пасут, пьют молоко и едят мясо. Коровы — всеядны. Они поедают тухлятину, которую ни один утильмен не возьмет в рот, пьют стоялую воду, ну и вообще…
— Представляю, какое у этих коровок молоко и мясо… — пробормотал Вольф.
— Тебе оно не понравится, — подтвердил Мюсс. — А пастухи вполне довольны.
— Кстати, насчет пастухов, — заметил робот. — Вот и один из них.
Создание, появившееся из-за другого холма, выглядело весьма своеобразно: трехметрового роста, с тонкими, длинными руками и ногами, похожими на ветви деревьев. В правой руке существо держало палку, заканчивающуюся острым, но широким и плоским наконечником.
Копье. Оружие.
Вольф подумал, что они, собираясь в поход, должны были запастись оружием. Что у них сейчас есть? Вилы — как воспоминание о шараге, лучевик Мюсса, сделанный из некондиционного резака по металлу, да длинное, тонкое лезвие в руке робота.
Негусто.
С одним пастухом они, конечно, справятся. Вот только за холмами почти наверняка скрываются его соплеменники.
— Говорить буду я, — предупредил Мюсс. — Мне уже приходилось общаться с пастухами.
— Типичный шовинизм белкового создания, — заявил робот. — Временно подчиняюсь.
Он демонстративно сделал шаг в сторону.
Мюсс двинулся навстречу пастуху. Тот явно направлялся к ним, и его вытянутое лицо казалось совершенно бесстрастным. То ли он и в самом деле ничего не чувствовал, то ли считал правилом хорошего тона не выказывать интереса к встретившимся путникам.
— Мир твоему стаду, — поприветствовал его Мюсс. — Пусть небесные боги пошлют ему как можно больше вкусных отходов и бесчисленное количество контейнеров с водой.
— Пусть и твое стадо будет благословенно, — промолвил пастух. — Мы живем в лучшем из миров. Я слышал, в других землях не так. Там скот вынужден есть не падающий с неба вкусный корм, а то, что растет из грязи. Так ли это?
Мюсс сделал странный жест, словно согнал с лица невидимую мошку.
— О! — воскликнул пастух. — Я вижу, ты знаешь охранные знаки. Прости, что задал глупый вопрос.
Мюсс склонил голову:
— И ты прости меня за то, что я похож на того, кого можно дешево купить.
Пастух ухмыльнулся:
— Теперь я уверен, что ты не ищешь способа погубить нас. Что же тебе нужно? Почему вас так мало и почему вы уходите от мест, в которых с неба падают еда и вещи?
— У нас есть забота, — сообщил Мюсс. — Но это только наша забота.
Немного помолчав, пастух сказал:
— Мы все равно узнаем.
— Мне не хотелось бы лишать вас удовольствия охоты за знанием, — с бесстрастным лицом промолвил Мюсс.
На шее пастуха надулся небольшой красный мешок и вдруг, запульсировав, издал серию звуков, напоминающих короткую барабанную дробь.
— Ты мне нравишься, — сообщил пастух. — Ты умеешь разговаривать с нашим народом.
— Мне приходилось это делать раньше.
— Тогда ты поймешь, что я имею в виду, предупреждая, что скоро наступит время, когда против тебя восстанет наша планета и ты сможешь спасти свою жизнь только с ее помощью.
Мюсс хмыкнул.
— Любишь загадывать загадки, да?
— Так же, как и ты. Желаю успешной охоты за отгадкой. Корова, раскапывавшая неподалеку склон одной из куч, вдруг подняла голову и, раскрыв огромную пасть, издала сиплый рев.
— Мне пора, — заторопился пастух. — Желаю тебе выжить.
— И тебе, — послышалось в ответ.
После этого пастух встал и, двигаясь неторопливо, можно даже сказать. — важно, зашагал прочь. Вот он поравнялся с коровой и, тыкая в ее брюхо тупым кончиком копья, погнал за холм. Трое путешественников в полном молчании провожали его взглядом.
— Все, можно двигаться дальше, — дал отмашку Мюсс. — Пастухи не будут нам мешать.
— А они способны это сделать? — спросил Вольф.
— Взгляни на холм, — посоветовал Мюсс.
Вглядевшись, Виноградов вдруг осознал, что толстые короткие палки, торчавшие на его вершине, одна за другой стали исчезать. Да ведь это же…
— Бластерные ружья, — пробормотал он. — Клянусь Богом, бластеры!
— А ты что думал? — спросил Мюсс. — Они самые и есть.
Холм, еще холм, и еще один… После того как место встречи с пастухами осталось далеко позади, Вольф подумал, что теперь слежки можно не опасаться, и спросил:
— Откуда у них бластеры? Зачем они пастухам?
— А как им защищать свои стада? Шараги неудачников промышляют по всей территории. До тех пор пока у пастухов есть бластеры, пустынные разбойники будут их обходить стороной.
— Пустынные?
— Ну да, — подтвердил робот. — А ты разве не знал, что местность, над которой давно не разгружались контейнеровозы, называют пустыней?
— Я слышал об этом, — объяснил Вольф. — Но я не думал, что мы уже в пустыне.
— Именно там, — кивнул Мюсс. — И зайдем еще дальше. Ты разве не знаешь, что все самое ценное хранится далеко от торных троп?
— Вдали от ваших жадных белковых лап, — буркнул робот. Вольф подал голос:
— Но ты не ответил на первый вопрос: откуда у пастухов бластеры?
— Ну а как ты попал на эту планету? В результате аварии? Некоторые корабли падают на поверхность планеты-свалки, не сгорев до конца. А в стандартную поставку каждого корабля входит по крайней мере несколько бластеров. Пастухи за ними охотятся истово, не жалея средств и времени. Они прекрасно понимают: если какой-нибудь шараге удастся накопить некоторое количество этого оружия, то им несдобровать. Так что стоит какому-нибудь аппарату упасть на планету, как возле него появляются пастухи. Их не интересуют уцелевшие или находящиеся в трюме товары. Они охотятся только за бластерами. Кстати, а как тебе удалось миновать пастухов?
— Я катапультировался, — пояснил Вольф. — Да и кораблик у меня был маленький, прогулочный. Бластера не было.
— Жаль, — промолвил Мюсс. — Будь у нас хотя бы один бластер…
— Здесь бы уже промышляли все пастухи этой пустыни, — напомнил робот.
— Но послушайте… получается, самые сильные воины на этой планете — пастухи?
— Конечно, — подтвердил Мюсс. — И это очень хорошо.
— Почему?
— Потому, что им нет нужды захватывать власть. Их интересует только скот.
— Коровы?
— Ну да, — сказал Мюсс. — А пасти скот и одновременно управлять целой планетой невозможно. Пошли. Нам пора двигаться дальше.
Они стали спускаться с холма и успели преодолеть половину его склона, когда их накрыл залп.
Стрелявшие поторопились, это и спасло трех компаньонов. Окажись у разбойников пустыни не самоделки, а нормальное оружие, засаду вполне можно было бы назвать удавшейся. А так в цель попала лишь одна ржавая гайка — причем в робота, оставив на его корпусе вмятину.
— Бежим! — скомандовал Мюсс.
Все трое бросились вверх по склону. Вокруг них свистели выпущенные из самострелов гайки и болты. Роботу не приходилось заботиться о дыхании, но он был тяжелее своих товарищей, и потому на вершине холма все оказались почти одновременно.
— Вниз! — приказал Мюсс. — Они нас не догонят! Вольф оглянулся.
Пустынных разбойников оказалось не менее полутора десятков. Одеты в лохмотья, вооружены самострелами. Но разделаться с тремя путниками им ничего не стоило.
— Скорее! — завопил робот. — Мы от них оторвемся!
"Если повезет", — мысленно добавил Вольф, устремляясь вслед за своими товарищами вниз по склону.
Гонка на выживание. И поскольку он оказался в роли жертвы, то проиграть ее не имеет права. Ему поможет могучий первобытный инстинкт. Эта штука способна придать сил даже тогда, когда их нет, поможет уцелеть в самых невероятных условиях. Впрочем, откуда он знает, может быть, для разбойников встреча с тремя путешественниками — тоже шанс выжить?
Стрельба возобновилась, когда они были на полпути к вершине следующего холма.
— Погоня отстает! — крикнул робот.
Он работал ногами так, что пустые молочные пакеты, которыми был засыпан холм, летели во все стороны, словно из катапульты.
— Ничего подобного, — пропыхтел Мюсс, когда беглецы очутились на вершине и стрельба стихла. — Негодяи хотят действовать наверняка и сейчас подбираются поближе.
Стрельба возобновилась, когда они карабкались к вершине следующего холма. В этот раз разбойники дали всего лишь один залп и, спешно перезарядив оружие, продолжили погоню.
— Плохо дело, — сказал робот, которому опять досталось железной гайкой. — Рано или поздно они попадут в кого-нибудь из вас.
— Будут бить, будем плакать, — пробормотал Мюсс. — А пока живее работайте ногами.
Они работали.
— У нас есть план? — спросил робот на вершине очередного холма. — Только убегать и все?
— Разбойников много, — ответил Мюсс, устремляясь вниз по склону. — Но кое-кто отстает. Вскоре они растянутся в цепочку. Думаю, первыми будут бежать три-четыре самых выносливых. Вот на них то мы и нападем. Подождем за гребнем холма. Это отрезвит многих.
По его лицу градом катился пот, но Мюсс не отставал. Инстинкт выживания — хорошая штука.
Мюсс оказался прав. Следующий залп был пожиже. Это значило, что большинство преследователей действительно отстали. На очередном холме их настигли всего три-четыре выстрела. Потом никто в них уже не стрелял вовсе.
Оглянувшись, Вольф увидел всего четырех преследователей.
— Еще три холма, — вполголоса сообщил Мюсс. — И мы устроим засаду.
— Три? Я больше не выдержу, — прохрипел Вольф.
— Хорошо, пусть будет два. Но не раньше. Дотянешь?
— Постараюсь.
Они честно перемесили склоны еще двух холмов и, взобравшись на вершину третьего, залегли. Мюсс вытащил из-за пояса лучевик. Удостоверившись, что он снят с предохранителя, сказал:
— Подпустим их поближе. Я буду стрелять, а вы прикончите тех, кого я не смогу остановить.
Вольф покрепче стиснул вилы и прикинул, что в крайнем случае мог бы их метнуть. А если промахнется? Нет, лучше уж рукопашная. Старая истина о том, что пуля дура, а штык…
Хм… штык…
Он взглянул на робота. Как раз в этот момент робот выпустил из левой руки лезвие и озабоченно рассматривал его острие, пытаясь определить, не затупилось ли оно.
Сейчас начнется сражение.
Вольф прислушался. Скоро под ногами преследователей зашуршат пустые пластиковые бутылки, зажигалки, пакеты… Он почувствовал, как по спине течет холодный пот.
Сейчас…
— Что-то они не торопятся, — встревоженно заметил робот. — Может, догадались о нашей засаде и теперь окружают?
— Не торопись, — промолвил Мюсс. — Подожди… Прошло несколько минут. Преследователи не появились.
— Вот это уже плохо, — пробормотал Мюсс. — Ну-ка, что там с ними…
Не сговариваясь, три компаньона приподняли головы над вершиной холма… И тотчас спрятали.
— Откуда такой ветер? — спросил Вольф, протирая глаза. — Неужели…
— Именно, — промолвил Мюсс. — Идет большой ветер. Вот что имел в виду пастух, когда сказал, что скоро против нас восстанет вся планета.
— …И спасет нам жизнь, — дополнил робот. — Из всех ничтожных белковых наши преследователи — самые презренные. Стоило подуть ветерку — и они попрятались.
— Правильно сделали, — пробормотал Мюсс. — Давайте-ка и мы поищем укрытие.
Им снова повезло. Ветер уже нешуточно швырял в них горсти мусора, когда робот позвал:
— Сюда! Все сюда!
Это оказался самый настоящий аэробус. Почти полностью утонувший в мусоре, так что пробраться в него удалось только через люк в крыше.
Как робот сумел его разглядеть в бушевавшем вокруг них аду, было совершенно непонятно. Впрочем, Вольф об этом не задумывался'. Он пропустил вперед робота, затем сам протиснулся внутрь. После того как Мюсс, забравшийся в укрытие последним, закрыл люк, Вольф без сил повалился на что-то мягкое, наслаждаясь покоем и относительной тишиной. Ветер, конечно, продолжал выть, но это было там, снаружи, и здесь на его рев можно было не обращать внимания. Удобные сиденья.
Мюсс зажег припасенный в дорогу фонарик, и Вольф увидел, на чем сидит.
Вот это да! Кожаные кресла!
Аэробус казался произведением искусства. Стекла были целые, стены покрыты свежей краской.
— Ну и ну, — пробормотал Мюсс и шустро полез на сиденье водителя.
— Бесполезно, — упредил робот. — Не думаю, что эта штука летает. Хотя проверить, конечно, можно.
Прошло минут пять, и Мюсс, коротко выругавшись, вернулся обратно.
— Аккумуляторы пусты, — сообщил он, плюхнувшись на кресло рядом с Вольфом. — А зарядить их на этой планете нечем.
— Иначе и быть не могло, — сказал робот.
Он сидел на соседнем сиденье, которое жалобно поскрипывало под его тяжестью.
— Почему? — спросил Мюсс.
И Вольф вдруг увидел, что выражение лица его спутника такое, словно он только что крупно проиграл в галактическую рулетку.
— Аэробусы не выбрасывают на свалку. Даже белковые создания, отличающиеся идиотизмом.
— Как же тогда аэробус очутился здесь?
— Думаю, из контейнеровоза. Робот насмешливо фыркнул:
— И вместо того чтобы упасть на поверхность планеты, плавно на нее опустился?
— Внутри аэробуса находились люди. Они захотели попасть на планету.
Вольф спросил:
— А как они оказались внутри контейнеровоза? Мюсс развел фуками.
— Возможно, бежали с планеты, на которой он загружался. Попав сюда, они попытались найти здешних обитателей. Летели, пока не сдох аккумулятор.
Вольф вытащил из кармана пачку сигарет, одной оделил Мюсса, другую закурил сам.
— Что нужно совершить, — спросил он, — чтобы избрать такой путь спасения?
Робот покачал головой.
— Об этом мы никогда не узнаем. Могу добавить только, что вам, белковым, вообще свойственно…
— Вот давно хотел спросить, — перебил его Мюсс, — откуда у тебя такая нелюбовь к белковым созданиям? Насколько я знаю, подобный взгляд на мир у роботов встречается довольно редко.
— И это наша великая беда. Если все роботы осознают, что мы на самом деле находимся в рабстве…
— Ну, это понятно, — оборвал его Вольф. — Я думаю, все-таки дело в другом.
— В чем? — спросил Мюсс.
— Как обычно, в начинке пирога.
— В начинке?
— Конечно. Что находится внутри у нашего уважаемого друга, в недрах его бронированного корпуса? Белая, мягкая, плотная, пронизанная энерготоками псевдоживая масса. На вид — настоящая плоть.
— Ах, вот как… — промолвил Мюсс. Вольф ему подмигнул и заявил:
— Ну да. И не надо быть робопсихоаналитиком, чтобы угадать его бурные чувства. Я представляю, как дорого ему обходится понимание своей внутренней схожести с белковыми созданиями.
— Вы гнусные шовинисты. Вы пользуетесь тем, что вас больше, и пытаетесь навязать мне свое мерзкое виденье мира.
— Еще я хотел бы обратить внимание на прозвище, верно отражающее его сущность, — безжалостно продолжал Вольф. — Жесткий каркас, внутри которого находятся мягкие органы. Чем же он отличается от насекомого? И нетрудно догадаться, к какому виду жуков…
— Ах ты подлый, мерзкий, скользкий, противный, законченный негодяй! Могу поспорить, твоя мамочка в детстве развлекалась, откручивая головы кибернетическим куклам! И твой папочка этим грешил! А сам ты…
Робот, похоже, разошелся не на шутку. Линзы его яростно сверкали, во рту, кажется, пару раз коротнуло, руки судорожно сжались, словно он с наслаждением кого-то душил.
— В общем, так, — миролюбивым тоном предложил Вольф. — Давай заключим соглашение. Мы более не будем исследовать твой внутренний мир, а ты прекратишь сыпать проклятьями на головы белковых созданий.
— Хорошо, — после недолгих раздумий согласился робот. — Я принимаю ваши условия.
— Ну, вот и отлично, — сказал Мюсс. — Пожмем друг другу руки и попытаемся найти другую тему для разговоров. Сидеть нам здесь еще долго. По крайней мере, до завтрашнего дня. Почему бы не побеседовать о чем-нибудь радостном?
— Радостном? — спросил робот. — Что ты имеешь в виду?
— Хотя бы о том, что мы, попав в укрытие, в очередной раз избежали смерти. Вообще, вы понимаете, что все попавшие на эту планету относятся к разряду редких счастливчиков? К примеру, та катастрофа, благодаря которой мы заполучили в свое общество Вольфа, могла случиться и в открытом космосе. Причем, он легко мог направить свою спасательную капсулу не к этой планете, а к ее соседке, на которую сливают промышленные отходы. Вот уж там бы он точно не выжил.
— Но это случилось, — сказал робот. — И значит…
Они заспорили о том, насколько вероятность попасть именно на планету-свалку выше вероятности, к примеру, отправиться на прогулку и погибнуть под грузовым аэробусом. Спорили они эмоционально, многословно и приводили множество доводов, обличающих их как полных невежд в предмете спора. Это почти наверняка гарантировало, что скоро они не успокоятся.
Вольф некоторое время слушал их, а потом стал рассматривать мусор за стеклом аэробуса. Его нанесло много, и он был самый разнообразный. Затем Вольфу в лучших традициях счастливого детства представилось, что на самом деле они находятся в желудке страшного мусорного монстра. Вот-вот его стенки начнут сокращаться, и тогда…
Он помотал головой.
Не стоило об этом думать, совсем не стоило. Если в таких обстоятельствах позволить своему воображению слишком разыграться, это может закончиться плохо.
Он прислушался к вою ветра и почти умиротворенно подумал, что сегодня они будут спать просто в царской роскоши. На кожаных сиденьях. А утром, когда ветер стихнет, пойдут дальше.
К городу древних утильменов.
Второе солнце, гораздо большее, чем Бутылочная Пробка, называлось Мятый Колпак от Машины. Оно торчало в середине неба, светило более чем жарко, и Вольф его в данный момент ненавидел — как может ненавидеть жаркое солнце бредущий по пустыне человек, у которого кончилась вода.
Седьмой день пути. Человек. Пустыня. Жаркое солнце. Отсутствие воды. Почему бы из этих ингредиентов не возникнуть ненависти?
— Как же мы не взяли с собой большой фильтр? — спросил Мюсс. Голос у него был таким скрипучим, словно он пообедал наждачной бумагой.
— Думали, что он нам не понадобится, — ответил Вольф. — Мы припасли достаточно воды, и ее должно было хватить на всю дорогу. А большой фильтр тяжелый, и никто не хотел нести лишний груз.
— Лишний… Большой фильтр в пустыне лишним не бывает.
— Тебе это надо было сказать, когда мы собирались.
— А ты? Почему ты не сказал?
— Не заключи я с вами в брошенном аэробусе некое соглашение, — вклинился робот, — уж я бы знал, что сказать об уме и сообразительности белковых созданий.
Робот шел первым. Он шагал широко и уверенно. За ним плелся Мюсс. Замыкал шествие Вольф. Вилы он бросил еще утром. Они были слишком тяжелыми, и сил тащить их не осталось. Мюсс был повыносливее, но он сделал вид, что это его не касается. Как и робот.
В общем, прошло что-то вроде молчаливого голосования, и вилы остались на месте ночлега. Так же, как и парочка пустых канистр. Надежда наполнить их водой равнялась нулю.
Они находились в самом сердце пустыни. Последний контейнеровоз разгрузился над ней лет сто назад. Если не больше.
Это, кстати, ощущалось. Холмов уже не было. От них остались только невысокие пригорки и неглубокие впадины. А сама поверхность под ногами была, словно чешуйками, покрыта выцветшими на солнце до белизны, излохмаченными ветром обрывками изделий из гиперпласта, очень популярного почти на всех обитаемых мирах материала как раз лет сто назад.
Во впадинах изредка даже попадалась вода. Вот только пить ее было нельзя.
Эх, будь у них большой фильтр…
— Я не выдержу, — простонал Мюсс. — Если нам попадется еще одна ямка…
Вольф нашел в себе силы ухмыльнуться:
— Не пей, козленочком станешь.
— Что? Что ты имеешь в виду?
— Неважно. Земной фольклор.
— А-а-а…
— Учтите, — предупредил робот, — если вам придет в голову мысль прокатиться на мне, то я против.
— Кстати, неплохая идея, — подхватил Вольф. — Почему ты против? Усталость, как я понял, тебе неведома. Жажды ты тоже не испытываешь. В чем дело? Боишься, что истощится батарейка?
— Меня ваши гнусные намеки не трогают, — заявил робот. — Дело в масле. Если я возьму даже одного из вас себе на закорки, то подвергну свой организм перегрузкам. При дополнительных нагрузках начнется перерасход жидкости, которую вы называете риглианским маслом. Могу еще добавить, что на самом деле она имеет с маслом лишь чисто внешнее сходство. Так вот, этой жидкости у меня в обрез. И на обратном пути я просто упаду без сил. Не уверен, что вы, в свою очередь, потащите меня на плечах. Я слишком для этого тяжел. Думаю, вы меня, как и положено гнус… в общем, вы меня почти наверняка бросите.
— Расчетливый, — с чувством сказал Мюсс. — Железный Гобсек.
— Между прочим, — заметил Вольф, — он мог бы нас бросить и уйти вперед. А он остался и оказывает нам посильную помощь.
— Это потому, — саркастически сказал Мюсс, — что без нас ему с этой планеты не выбраться. У него нет паспорта, и значит, даже если он доставит бегемотианам в мешке древнего утильмена, они смогут взять его на борт только в качестве багажа. Чьим багажом он будет? В любой ситуации, для того чтобы реализовать третий вариант, ему нужен по крайней мере один человек.
— Я оскорблен, — заявил робот. — В чем вы меня подозреваете? Между прочим, будь у меня возможность улететь отсюда, то найти желающих изображать при мне человека не составило бы труда. За эту должность была бы настоящая драка!
— Верно, — согласился Мюсс. — Но только тот, кто в ней победит, мигом сообразит, что может взять в качестве багажа не тебя, а какого-нибудь своего приятеля. Не согласен?
Вольф хотел было примирить спорщиков, но вдруг неожиданно для себя упал лицом прямо в высушенную ветрами гиперпластовую крошку. При этом он не потерял сознания, он слышал удаляющиеся шаги Мюсса и робота, слышал даже, что они продолжают спорить. Правда, и шаги, и голоса звучали словно через толщу воды. Вольф даже попытался прикинуть, почему они так звучат, но вместо этого стал уже в который раз думать о том, что умрет по причине жуткой невезухи. Сухопутные водяные пиявки всегда нападают поодиночке. А тут им встретилась целая стая. Откуда? Как такое могло произойти? Что за проклятие тяготеет над их походом?
Вольф настолько увлекся этими размышлениями, что не заметил, как Мюсс и робот, обнаружив его исчезновение, вернулись.
Некоторое время они стояли над ним, пытаясь сообразить, что делать дальше. Потом робот заявил:
— Хорошо. Кое-какие резервы у меня есть. До вечера я его понесу. А там…
— Там видно будет, — проскрипел Мюсс.
Робот взвалил Вольфа на плечи, Мюсс вытащил из кармана самодельный компас, проверил по нему направление, и они тронулись в путь.
Через полчаса сбившийся с курса контейнеровоз вывалил свой груз метрах в ста от них. Груз этот по большей части состоял из бидонов с поддельной горной водой, признанной некондиционной жителями некоей далекой планеты, но среди обитателей планеты-свалки она считалась одной из лучших. Появившаяся перед тремя авантюристами мусорная куча также была буквально нашпигована коробками с черствыми, но вполне съедобными булками.
Город древних утильменов походил на огромную сырную голову, изрядно изъеденную мышами.
Сидя перед входом в одну из его пещер и разговаривая с древним утильменом, Вольф подумал, что все это не более чем видимость. Город, вполне возможно, находится совсем не здесь. То есть вход в него был здесь, а вот сам город вполне мог находиться еще на километр под землей или на десяток километров вправо, на десяток влево. Да и сам древний утильмен, с которым они разговаривали, легко мог оказаться фикцией. Он почти ничем не отличался от обычного человека, на нем даже обнаружилось некое подобие одежды, но из спины у него выходило толстое щупальце и исчезало в зеве пещеры. То есть могло быть и так, что разговаривают они не с самим утильменом, а, к примеру, с его конечностью.
Впрочем, имело ли это значение? Главное — они разговаривали, причем о деле.
— Почему "нет"? — спросил Мюсс. — Мы преодолели такой длинный путь, мы подвергались опасности…
— Думаете, вы первые? — спросил древний утильмен. — Каждый год, как только прилетает корабль бегемотиан, какой-нибудь идиот, сумевший раздобыть копию того дурацкого диска с картой, подбив нескольких товарищей, преодолевает вместе с ними пустыню. Появившись здесь, они принимаются умолять кого-нибудь из моих соплеменников отправиться с ними и предъявить себя для исследования. Как вы думаете, почему ни один из этих безумцев так и не улетел с планеты?
— Возможно, они были недостаточно настойчивы? — спросил робот.
— Они были очень настойчивы. После того как мы закончим разговор, можете пройтись к большому холму из псодолитовых бутылок. Отсюда не видно, но у его подножия лежит множество скелетов. Это те несчастные, которые, усевшись у входа в какую-нибудь пещеру, ждали, когда можно будет схватить кого-то из нас. Мы стаскиваем их останки туда. Там наша свалка.
И древний утильмен улыбнулся.
— Единственное наше желание, это чтобы нас оставили в покое, — продолжал он. — Понимаете? Вам еще повезло, что мы встретились на территории нашего города. Она для нас священна, и мы убиваем здесь только тогда, когда вынуждены защищаться. А попытайся вы мне докучать в другом месте…
— Понятно, — сказал робот. — Но мы тоже небеззащитны. И если уговоры не помогают, можем применить силу.
— Силу? — древний утильмен развел руками. — О какой силе может идти речь? На что вы способны с вашим жалким оружием?
— Я о другом. Мы можем вернуться к бегемотианам и открыть им тайну вашего местонахождения.
— Почему же вы не сделали это сразу? Зачем вам надо было тащиться через пустыню?
Троица молчала.
Немного выждав, древний утильмен изрек:
— Мне кажется, теперь наступило время для раздумий. Ваших раздумий. Если придумаете нечто такое, чего мы еще не слышали, приходите.
И он исчез в пещере. Произошло это так, словно его тело было головой гигантской змеи. Вот только что с ними разговаривал человек, а потом резко дернулся и скрылся.
— Гм… — бормотал Мюсс. — Кажется, наше предприятие зашло в тупик.
— Пойду взгляну на скелеты, о которых говорила эта образина, — сообщил робот.
— Какое тебе до них дело? — спросил Вольф.
— Попробую над ними помедитировать. Попытаюсь внушить себе, что один из них принадлежит моему знакомому.
Шутить он, похоже, и не думал. По крайней мере, двинулся в указанном древним утильменом направлении.
Вольф взглянул вверх. В небе была Бутылочная Пробка. Она висела точно в зените, и это означало, что жары не будет еще часа четыре. До тех пор пока не покажется Мятый Колпак от Машины.
Вытащив из кармана пачку, Вольф оделил Мюсса предпоследней сигаретой, себе взял последнюю и, закурив, попытался подвести итоги.
Прежде всего, они выжили в пустыне, и это был весьма отрадный факт. Но их миссия, кажется, провалилась, так что радоваться нечему. Примут ли его обратно в шарагу? Сомнительно. А значит, он стал таким же перекати-полем, как Мюсс или робот.
Прескверно.
Что делать?> Можно ли найти выход из положения, когда тысячи разумных существ отыскать его не сумели?…
Бутылочная Пробка ушла с неба, и на смену ей явился Мятый Колпак от Машины. К этому времени робот уже вернулся и доложил, что древний утильмен не врал. Скелетов и в самом деле очень много. Попадаются и совсем древние.
Три авантюриста спрятались от жары в устье пещеры. Помня предупреждение, сделанное древним утильменом еще в самом начале разговора, в глубь ее они не сунулись. Все трое еще раз обсудили создавшееся положение. Мюсс заявил, что найти решение там, где до них его никто не смог обнаружить, невозможно. Нечего и думать. Через две недели они отправятся в обратный путь. Робот продержался дольше. О том, что все возможности решения проблемы исчерпаны, он заявил только после ужина. А сделав это, тотчас принялся читать одну из тысяч помещенных в его память электронных книг.
Вольф продолжал искать решение. Ему казалось, что сдаваться рано.
На следующий день он вынужден был признать, что ничего придумать не смог. Уравнение, остававшееся неизменным огромное количество лет, решения не имело. Уравнение, все элементы которого за это время остались прежними. Древние утильмены, остановившиеся в своем развитии, их город, сверхрациональные бегемотиане, возможность уговорить утильменов показаться исследователям, явившиеся за этим авантюристы. Все оставалось тем же самым.
Стоп, а все ли? Один элемент все время менялся. Авантюристы. Те, кто приходил к древним утильменам. В данном случае — их троица. Чем они отличаются от своих предшественников?
Даже не так. Чем лично он, Вольф Виноградов, отличается от предшественников? Умением мыслить? Все они умели мыслить. Наверняка среди них находились и такие, которые по части хитроумия могли дать ему сто очков вперед.
Так чем же?
Знаниями и умениями. А его знания и умения… не могут ли они пригодиться в данном случае?
— А вы, значит, их представитель? — спросил бегемотианин.
— Именно, — подтвердил Вольф. — Я дипломированный специалист по межпланетному праву. Не верите?
— Отчего, — сказал бегемотианин. — Судя по всему, так оно и есть. Но мы, конечно, проверим ваши фамилию и имя по базе дипломированных специалистов в данной области.
— А пока, позвольте, я продолжу. Как мной уже было сказано, существа, называемые древними утильменами, живут на этой планете более тысячи лет. И я могу это доказать с помощью локаций, артефактов и информационных дисков, любезно предоставленных мне на территории их города. Вы понимаете, к чему я веду?
— Вполне, — сказал бегемотианин. — Таким образом, они имеют право претендовать на статус правящей расы этой планеты. И у вас есть необходимые документы?
— Составленные по всем правилам межпланетной юриспруденции. Подписанные и заверенные десятью свидетелями иных рас. Все, как положено. Вплоть до последней закорючки.
— И они, эти официальные правители планеты, обладают всеми положенными им по статусу институтами управления?
— Даже армией.
— Армия? Откуда здесь армия? Вольф усмехнулся.
— Ее функцию приняли на себя пастухи. Они, кстати, отлично вооружены — не какими-нибудь самоделками, а настоящими бластерами.
— Бластеры? Вы шутите!
— Ничуть. И в случае чего они готовы отстаивать право на уединение, как свое, так и древних утильменов — с оружием в руках.
— Ну, думаю, что до этого не дойдет, — сказал бегемотианин.
— Мне тоже так кажется, — кивнул Вольф.
— А вы трое…
— Мы являемся представителями правителей этой планеты, и по закону вы обязаны обеспечить нашу транспортировку к планете, на которой мы сможем сообщить о вновь образовавшемся субъекте межпланетного права. Хотите, я процитирую вам пункт, в котором об этом говорится, полностью?
— Не нужно, — промолвил бегемотианин. — Я его прекрасно знаю.
— В таком случае…
Бегемотианин покрутил головой, щелкнул зубами и наконец изрек:
— Мы обособленная раса… Но мы всегда соблюдаем законы. Кроме того, считаем право на обособленность одним из первостепенных.
— Я в курсе, — сообщил Вольф.
— Хорошо, — принял решение его собеседник. — Мы вас забираем. Всех троих. Должен еще добавить, что это, скорее всего, последний наш рейс на планету-свалку. После того как она получит официальных правителей, мы здесь не появимся.
— Ваше право.
— И еще…
— Я слушаю…
— Прежде чем вы выйдете из этого кабинета, мне хотелось бы задать вам один неофициальный вопрос.
— Слушаю вас.
— Как вам это удалось?
— Что именно? — спросил Вольф.
— Ну, все это… Как вы сумели их уговорить?
— Совпадение интересов. Древние утильмены хотели, чтобы их никто не беспокоил ни при каких обстоятельствах. Пастухи волновались за свои стада. Объяснить им, что единственной возможностью избавиться от тревог является создание государства, хотя бы в минимуме, достаточном для его юридического признания, было несложно. Теперь древние утильмены получили защиту от ненужных визитеров, а пастухи — от разбойников. За этим приглядывают древние утильмены.
— А вы?
— А я приглядываю за законом.
— Ну что ж, советую прямо сейчас занять амортизационную каюту. Я прослежу, чтобы вас и ваших друзей устроили со всеми удобствами.
Вольф встал и направился к выходу из кабинета.
— А все-таки вы большой хитрец, — сказал ему вдогонку бегемотианин.
— Это просто везение, — остановившись у двери, ответил Вольф. — Ну, вы знаете, как бывает. Нужный человек в нужном месте в благоприятное время…
— Мы все-таки улетаем с этой планеты, — сказал Мюсс.
— Мне кажется, это сон, — пробормотал робот. — И я боюсь, что он кончится.
— Нет, это не сон, — заверил Вольф. Все трое сидели в каюте и ждали старта.
— А дальше что? — спросил робот.
— Я выполню свое обещание, — сказал Виноградов. — И древние утильмены станут официальными правителями планеты-свалки.
— А потом?
— Потом… — Вольф задумчиво потер лоб и вдруг весело улыбнулся. — Потом я найму яхту и вернусь на планету. Если вы помните, я заключил соглашение с древними утильменами, так что с этого момента считаюсь их представителем. Так вот: мне кажется, что за сброшенный на их территорию и, обратите внимание, продолжающий сыпаться до сих пор мусор туземцы нуждаются в некоторой компенсации. Думаю, имеет смысл говорить о значительных, весьма значительных суммах.
— Кажется, ты слишком вошел в роль представителя, — пробрюзжал робот. — Говори проще.
— Короче, куплю себе корабль и вернусь на планету. У меня на ней еще остались кое-какие дела. А вы как? Постараетесь держаться от нее подальше?
— Не получится, — возразил Мюсс. — Мне пришло в голову, что на планете-свалке осталась еще целая куча мыслящих, которые были бы не прочь дать с нее деру. И эти мыслящие, как мне кажется, готовы щедро за свое спасение заплатить. В общем, мы с роботом решили организовать фирму по эвакуации желающих. Ты нам поможешь?
— Помогу, — пообещал Вольф. — Мы ведь все еще компаньоны?
— Вот именно, — подтвердил Мюсс и широко улыбнулся.
За несколько минут до старта Вольфу в голову пришла одна любопытная мысль, и он высказал ее вслух:
— То есть на самом деле мы так и остались привязаны к этой планете. Мне не хочется в этом признаваться, но получается, что найти третий вариант нам так и не удалось.
— Как вы себя чувствуете сегодня, господин Мюллер? — спросил человек, чье тело было почти полностью скрыто большим дубовым столом.
Он был очень маленького роста, поэтому складывалось комическое впечатление, будто над столом торчит говорящая голова. Кабинет был просторным, с большими окнами, забранными толстыми решетками, от которых в помещение падала узорная тень. Стены увешаны полками с книгами в роскошных переплетах: в основном, научные труды по медицине.
— Я немного не в себе, — выдавил человек, стоявший посреди кабинета. — Абсолютно не помню, что со мной случилось.
— Вообще-то, мы называем это острым приступом депрессии, но вслед за приступом у вас наступило состояние комы, которое длилось… некоторое время.
— Сколько именно? — поинтересовался Мюллер, бросая взгляд на свое запястье. Однако часов на положенном месте не оказалось, и он с досадой поморщился.
— Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о том, что осталось в вашей памяти. Если это вам нетрудно, конечно. Присядьте, пожалуйста.
В течение нескольких секунд Мюллер продолжал стоять с ничего не выражающим лицом, рассеянно глядя в окно кабинета. Солнце клонилось к горизонту, и это все, что он видел. Скорее всего, кабинет находится на довольно большой высоте. Из окна были видны и голуби, чьи гнезда наверняка находились под крышами более низких крыльев здания, которое внешне ничем не отличалось от других корпусов Агентства.
Наконец Мюллер сел, но продолжал молчать.
— Меня зовут доктор Торрес, и я работаю в Агентстве, — сообщил сидевший за столом врач, знаком отпуская санитара, который привел Мюллера. Затем он включил небольшой черный диктофон, установленный на столе. — Можете рассказать мне все без опаски: ведь, помимо клятвы Гиппократа, я дал ту же расписку о неразглашении, что и вы…
— Эпопея с "Гулливером Фойлом" завершилась успешно? — перебил его Мюллер.
— Да, все в порядке, но, боюсь, прежде чем я расскажу вам что-либо, следует вернуться к вашим последним воспоминаниям. Мы думаем, что ваш внезапный срыв вызван переутомлением от слишком напряженной работы и, кроме того, сильным впечатлением от техснимков, которые отправил на Землю "Гулливер Фойл" с объекта, получившего наименование "Харон"…
— Харон? — вновь перебил собеседника Мюллер. — Значит, этому… этой штуке уже подобрали название?
— Причем весьма подходящее, вы не находите? — улыбнулся психиатр, но Мюллер лишь криво усмехнулся. — Итак, как я уже заметил, на вас что-то сильно повлияло. Может быть, это был вывод о существовании Иного Разума, который…
— Ничуть, доктор. Фотографии лишь подтвердили известные факты. Вы, должно быть, знаете, что в течение нескольких лет я участвовал в проекте SETI. И уже видел раньше элементы, подобные тем, из которых состоит Харон. Это было несколько лет назад, причем на Земле.
Врач пожал плечами, давая понять, что сообщение пациента перечеркивает все его предположения.
— Что ж, это меняет дело, — сказал он. — Значит, то, что с вами случилось, было вызвано стрессом.
— Возможно, вы провели немало бессонных ночей, изучая мою историю болезни, но вы все еще не понимаете, о чем идет речь. Дело в том, что мы обнаружили Харон несколько лет назад. И я тоже участвовал в работе над этой трудоемкой проблемой. Скажите-ка, доктор, известна ли вам история открытия планет Солнечной системы?
— Очень поверхностно.
Психиатр сменил позу в кресле. Лицо его выражало чисто профессиональный интерес к словам пациента.
— Тогда я должен вам сказать: в большинстве случаев факт существования каждой новой планеты признавался задолго до визуального обнаружения небесного тела — на основе его влияния на орбиты уже известных планет. О существовании Харона человечество также узнало заранее по его гравитационному воздействию на Плутон, но космос слишком велик, поэтому засечь Харон удалось лишь несколько лет назад. Это был очень любопытный объект, по сравнению со всеми предыдущими планетами. Он не испускал никаких электромагнитных волн, а определить его состав с помощью имеющихся телескопов было слишком трудно. Поэтому мы и решили включить его в маршрут "Гулливера".
— Понятно, — кивнул психиатр. — Хотите сигарету?
— Да, спасибо. У меня такое ощущение, будто я не курил уже целую вечность.
Врач нажал потайную кнопку, и в столешнице открылся отсек, где лежали сигареты различных марок, гаванские сигары и зажигалка с логотипом Агентства.
— Вы сказали, что раньше уже видели на Земле нечто, подобное Харону, — продолжал врач, выпуская изо рта почти идеальное кольцо табачного дыма.
— Да, верно. Несколько лет назад меня включили в состав экспедиции, проводившейся под эгидой ООН. Речь шла о странной эпидемии, охватившей обширный район сельвы в Эквадоре. По всей видимости, напасть была вызвана неизвестными бактериями, которые уничтожали всю растительность с поистине пугающей быстротой. Как вы знаете, я не биолог, поэтому сначала был удивлен тем, что меня привлекли к этому делу. Туда была направлена группа первого контакта SETI почти в полном составе, потому что вспышке эпидемии предшествовал сильный взрыв, вызвавший лесной пожар значительных размеров и заставлявший предположить, что речь шла о падении крупного небесного тела. Вы же знаете, какой психоз нагнетается прессой в отношении астероидов… Но когда мы прибыли на место, эпидемия прекратилась сама собой, и для сельвы все закончилось удачно. Последующие исследования показали, что бактерии стали составной частью экосистемы… Думаю, вы помните те события: тогда был создан новый антибиотик на основе энзимов, которые производили бактерии.
— Астроциллин.
— Да, именно так его и назвали, — согласился Мюллер с кислой гримасой. — А в эпицентре бедствия мы встретили воинское подразделение по ликвидации последствий применения биологического оружия. Оказывается, оно с самого начала занималось этой проблемой. Вообще-то, на наш взгляд, присутствие военных в этом месте дурно пахло. Вы же знаете: общественность обычно с подозрением относится к эпидемиям, в которых замешаны американские военные, тем более, что они всегда ведут себя на территории иностранных государств, как слон в посудной лавке… Они-то и показали нам это.
— Объект, аналогичный Харону? — попытался уточнить психиатр.
— Нет-нет, не путайте… В Солнечной системе нет ничего аналогичного Харону. Артефакт, способный влиять на орбиты планет, должен быть приличных размеров. То, что мы обнаружили в сельве, скорее, походило на элемент его структуры. В самом деле, по фотоснимкам "Гулливера" можно сделать вывод о том, что та штука, которую мы нашли, была модулем, аналогичным тем, из которых состоит Харон. Отливающая перламутром сфера диаметром чуть более пяти метров. На ее поверхности обнаружились какие-то странные знаки, и вот тут-то и потребовалось мое вмешательство. Сфера наполовину ушла в грунт, вокруг нее — обгоревшие обломки. С вертолета это очень напоминало снимки местности после взрыва на сибирской реке Подкаменная Тунгуска в 1908 году. Нас заверили, что радиации нет. Видимо, часть содержимого сферы просочилась наружу, и впоследствии это вызвало эпидемию. Техники сказали, что вирус, возможно, выжил благодаря речке, которая протекала в зоне взрыва. Однако в корпусе объекта не было обнаружено ни отверстий, ни даже малейшей трещины.
— Вам удалось выяснить, что же было в этой сфере? — спросил заинтригованный психиатр.
— Да, но для этого понадобилось несколько месяцев работы. Корпус сферы был из необычного полимера, который по своей прочности превосходил самые твердые из всех известных нам материалов. Его внутренний отсек разделялся на несколько частей, в каждой мы нашли несколько тонн металлов и пластмасс, включая и такие, которые нам были абсолютно не известны. Однако больше всего в шаре было органического вещества.
— Вы хотите сказать, что в объекте содержалась жизнь?
— Кажется, там были найдены споры различных видов анаэробных бактерий и какой-то вирус, но большая часть органики была представлена жидким раствором, содержащим нитрогенные токсические вещества. А еще там были органические удобрения всех типов, начиная с глюцидов и кончая белковыми коллоидными соединениями. По всей видимости, такая смесь не предзначалась для какой-то особой цели, хотя у некоторых исследователей имелось особое мнение на этот счет.
— Несомненно, все это очень интересно, но я не вижу связи с приступом, который случился с вами в зале управления полетом "Гулливера".
— Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Мое участие в эквадорском проекте заключалось в том, чтобы попытаться истолковать знаки на корпусе сферы, но, к сожалению, в этой части научных исследований мы продвинулись меньше всего. Практически невозможно расшифровать неизвестный алфавит, если не знаешь языка, к которому он относится. А в данном случае мы даже не могли представить образ мышления существ, построивших такой аппарат. Мы предполагали, что речь может идти о какой-нибудь идентификационной или предупреждающей надписи либо об инструкции по обслуживанию — словом, то, что обычно наносится на корпус наших кораблей. Но нам была неизвестна психология создателей шара, так что таинственные значки вполне могли оказаться, например, молитвой или кулинарным рецептом. Выдвигалось множество гипотез о предназначении сферы, и боюсь, что истинной могла оказаться самая дурацкая из них. Кажется, где-то в Швейцарии есть подземный центр, битком набитый компьютерами, которые до сих пор пытаются прочитать эту надпись… А меня подключили к проекту "Гулливер Фойд". Благодаря этому я оказался в нужном месте, когда станция сфотографировала эту штуку.
— Значит, все-таки я оказался прав, и ваш припадок был вызван именно этим открытием?… Знаете, я не раз просматривал видеозапись того инцидента. Как вы, сидя в ярко освещенном зале, созерцаете "Гулливер" почти с отцовской гордостью. Потом начали поступать кадры с изображениями Харона, и вы замерли перед экраном контрольного монитора на добрых десять минут. Я сотни раз просматривал тот момент, когда выражение вашего лица вдруг резко меняется и вы нападаете на одного из техников, швыряя ему в лицо фарфоровую чашку, где, как мне сказали, был горячий чай. Вы кричали, что кто-то должен положить этому конец. Какая муха вас тогда укусила? Не откажите в любезности пояснить это хотя бы сейчас.
Мюллер с трудом выдержал прямой взгляд врача. Он ощутил себя ребенком, совершившим позорный поступок на глазах у всех. Виновато улыбаясь, он произнес:
— Значит, теперь мне придется объясняться не только с вами. Что стало с техником, на которого я набросился?
— О, не беспокойтесь. Он пострадал скорее морально, чем физически. К тому же успех миссии "Гулливера" быстро заставил его забыть об этом инциденте. Но, скажите, что же вы разглядели на тех фотоснимках?
Мюллер расслабился. Казалось, он был рад тому, что теперь может дать разъяснения или, по крайней мере, попытаться сделать это.
— Вы не представляете, доктор, что это такое — работать над раскрытием тайны на протяжении нескольких месяцев. Когда исчерпаны все возможные зацепки для ее разгадки, остается лишь обратиться к самым абсурдным гипотезам. Вспомните, как наука вновь взяла на вооружение теорию катастроф Кювье в качестве своего излюбленного истолкования неизведанного, когда Альварес объяснил причины иридиевой аномалии в Губио[8]. Если что-то можно объяснить столкновением с внеземным объектом, то причины, которые бросаются в глаза, становятся ненужными. Та же знаменитая "бритва Оккама", только вывернутая наизнанку. Да вы и сами знаете, что наука, в том числе и медицина, не свободна от веяний моды: в девятнадцатом веке, когда были открыты микроорганизмы и их патогенные свойства, им приписывали все, что не имело известного происхождения. То же самое происходило и с генами, и с иммунитетом.
— Верно, — признал врач. — А вы действительно имели дело с реальным небесным телом, которое столкнулось с Землей.
— Вот именно! И дело было не только в этом. Шар, почти до краев заполненный органической материей. Настоящий первичный бульон, содержащий аминокислоты, жиры, мочевину и даже микроорганизмы в латентном состоянии! Знаете, что это означает? На протяжении многих лет ученые стремились воссоздать условия, в которых возникла жизнь. Эти исследования привели к тому, что мы научились создавать белки и нуклеиновые кислоты из инертной материи. С помощью электрических разрядов и ультрафиолетовых лучей были созданы лишь наброски плазменных мембран и самореплицирующихся цепочек ДНК. Но дальше этого мы не продвинулись и не создали ни одного по-настоящему живого существа!
— Но в нашем распоряжении не было миллиардов лет эволюции, — с усмешкой заметил психиатр. По его лицу можно было понять, что он не впервые участвует в подобной дискуссии с пациентом.
— Да, это главная отговорка. Я не специалист, но все же знаю, в чем эволюция остается для нас загадкой. Мы сумели понять, что молекула ДНК при ее раздвоении имеет больше шансов продлить свое существование, а если она окружена двойной липидной оболочкой, то может существовать с определенной независимостью от окружающей среды, да и вероятность взаимодействия молекул в этом случае возрастает. Но подняться на следующую ступень гораздо труднее. Речь идет о создании механизма, который связывает репликацию нуклеиновых кислот с синтезом белков. Это довольно темное место в процессе эволюции, если учесть, что необходимо множество промежуточных звеньев, которые сами никуда не ведут.
— То же самое мы могли бы сказать и о многих других сложных этапах эволюции, — возразил доктор. — Например, сегодня нам известно, что перья у птиц появились намного раньше, чем они начали летать.
— Да, но функцию этого элемента можно установить. Оперение яркой расцветки требовалось, в частности, чтобы привлекать особей противоположного пола. В отношении же рибосом какая-либо логика отсутствует, ведь речь идет о таких сложных структурах, что даже предполагалось, будто это могут быть бактерии, которые в какой-то момент установили симбиотическую связь с будущей эукариотиче-ской клеткой. То же самое относится и к митохондриям. С трудом верится в независимую эволюцию этих органелл, — если, конечно, не усматривать в этом процессе путь к заранее установленной цели. Но давайте представим себе, что в далеком прошлом один из артефактов с органической материей и с живыми существами на борту падает на нашу планету…
— Да-да, — перебил Мюллера психиатр. — И у нас возникнет та же проблема, потому что, каким бы образом ни возникла жизнь, должно быть место, где она появилась впервые. В этом ущербность теорий о космическом посеве. Они ничего не объясняют до конца.
— Да, это так, но теперь у нас есть доказательство, что нечто подобное могло произойти. Огромный космический объект, образованный сферами, которые, насколько нам известно, похожи на шар, найденный в Эквадоре. Фотоснимки "Гулливера Фойла" показывают, что этот объект состоит из компактного ядра и периферического облака в виде парящих в невесомости сферических модулей. Ничто не препятствует тому, чтобы под воздействием гравитационных сил притяжения они рассеялись по всей Солнечной системе, хотя раньше мы их никогда не замечали.
— Постойте, постойте. Уж не хотите ли вы сказать, что если жизнь возникла благодаря одной из этих сфер, то возраст Харона должен быть…
— Около четырех миллиардов лет. Врач торжествующе улыбнулся.
— Ничто не способно продержаться так долго, — сказал он.
— Почему? Вы ведь не видели под микроскопом структуру полимера, из которого состоит оболочка такого шара. Уверяю вас, никто еще не встречал столь странный вид материи. К тому же речь идет не только о четырех миллиардах лет. Современная конфигурация Харона свидетельствует о том, что он образовался из некогда компактной массы, и с учетом запаса прочности модулей можно сделать вывод, что прошло немало времени, прежде чем они сумели оторваться от центрального ядра. Четыре миллиарда лет тому назад уже должна была существовать целая туча таких модулей, парящих в космическом пространстве. По крайней мере, их количества было достаточно для того, чтобы один из них смог долететь до Земли.
— Все это ни на чем не основанные спекуляции.
— Возможно, но они дают разумное объяснение многим фактам. Как вы, вероятно, знаете, существует гипотеза о периодическом вымирании различных видов живых организмов. Однако причина этой периодичности неизвестна. Может быть, она заключается в том, что через определенные промежутки времени Земля подвергается бомбардировке сферами Харона?
— Вы имеете в виду динозавров?
— В том числе. 65 миллионов лет назад что-то столкнулось с Землей. Это вполне мог быть один из наших объектов, несущий патогенные бактерии, которые…
— Стоп-стоп! А как быть с иридием? Ведь гипотеза о столкновении планеты с массивным небесным телом была основана на большом содержании в стратах той эпохи иридия метеоритного происхождения. А шар в Эквадоре даже не раскололся при падении.
— Нет, не раскололся, но в его корпусе был найден иридий в большом количестве.
Врач недоверчиво посмотрел на Мюллера.
— Но, чтобы допустить такую возможность, вы должны были знать о существовании Харона, поскольку один-единственный шар еще ни о чем не говорит.
— Тем не менее большинство подобных гипотез было выдвинуто эквадорской экспедицией. Во-первых, нет оснований полагать, что наш шар был единственным, а во-вторых, я уже говорил вам, мы тогда дали волю воображению. Теперь вы можете понять мое состояние, когда начали поступать фотографии Харона и многие из наших предположений стали получать подтверждение.
— Я все равно не понимаю причины вашей агрессивной реакции.
— Вы сами только что подобрали ключ к разгадке, — сказал Мюллер, и глаза его странно заблестели. — Мне крайне необходимо узнать все о полете "Гулливера"!
Психиатр отрицательно покачал головой все с тем же озабоченным выражением лица:
— Для того чтобы вас выписали из психиатрического отделения, я должен поставить диагноз. Мы еще не уверены в том, что ваш срыв не повторится.
— Скажите хотя бы, сколько времени я здесь?
— Давайте подождем с этим, — ответил врач. — Вернемся к словам о том, что я нашел ключ к разгадке вашего… вашего…
— Да, к разгадке моего приступа паники.
— И в чем же он заключается?
— Вы сказали, что Харону должно быть около четырех миллиардов лет, а я возразил, что он древнее, чем вы думаете.
— Да, это так.
— Представьте себе на миг цивилизацию, способную создавать такие артефакты уже миллиарды лет назад!
— Что ж, от одной мысли об этом кружится голова, но я все равно не вижу связи…
— Вы чувствуете себя так, словно предстали перед Богом?
— Если он все еще существует спустя столько времени.
— Поверьте мне: он существует.
Мюллер произнес это с такой уверенностью, что психиатр растерялся. Раньше он встречал подобную уверенность только у пациентов с параноидальным синдромом.
— Однако ничто не заставляет нас думать, что они настроены враждебно, — попытался возразить врач. — Конечно, первый контакт с Иным Разумом требует осторожности, и, возможно, мы поспешили, отправив "Гулливера" к звездам, хотя вы знаете, что на подобный случай конструкторы станции предусмотрели специальную протокольную процедуру. Но, судя по всем признакам, обнаруженная суперцивилизация не может оказаться враждебной. И, по-моему, объект, который мы назвали Хароном, является ни чем иным, как Сеятелем Жизни.
— Вы действительно так думаете? — спросил Мюллер, в последний раз затягиваясь сигаретой.
— Да, и в этом смысле можно сказать, что мы увидели Бога. Ведь вы же сами сказали, что этот артефакт находится здесь, чтобы порождать жизнь.
— Я этого не говорил, — возразил пациент. — Боюсь, доктор, что у вас сложилось весьма романтическое представление о сущности Харона. То, что он фактически создал жизнь на Земле, не означает, что именно в этом заключалась его миссия. И вообще, это как-то глупо: оставить на планете предмет, для разложения которого потребуются миллионы лет, чтобы создать нечто такое, что теоретически может покончить с создателем.
— Пути Господни… — с легкой усмешкой процитировал врач.
— Лично я не вижу в этом ничего смешного! — оскорбленно заявил Мюллер.
— Простите, господин Мюллер, но и я не вижу, к чему вы клоните. Я не понимаю, чем еще может оказаться Харон, этот гигантский сгусток органической материи, если не источником первичного бульона. Все, что вы мне рассказали, не имеет другого объяснения. Вы сами подтолкнули меня к нему.
— Ошибаетесь, доктор… Знаете, когда мы бились над загадкой эквадорского артефакта, один из моих коллег заявил, что запах, исходящий от шара, напоминает ему мусорный контейнер. Я готов поспорить, что в Хароне до сих пор не нашли ни центра управления, ни чего-нибудь подобного. Потому что в сфере, с которой мы работали в Эквадоре, не было никаких механизмов — лишь обломки металла и пластика да органическое вещество. Это был всего лишь контейнер.
— Вы хотите меня убедить в том, что Харон?…
— Гигантская свалка.
Собрав всю силу воли, психиатр постарался избежать улыбки.
— Хм, это любопытный взгляд на вещи… Но трудно представить цивилизацию, которая производит такое количество мусора, что ей требуются целые звездные системы в качестве свалки отходов. А мы считаем, что только человек не заботится об окружающей среде.
— Кто станет беспокоиться о загрязнении окружающей среды, если в качестве мусоропровода можно использовать целую галактику?
— Вы хотите сказать, что ваш "приступ паники" был вызван страхом перед подобной культурой?
— Вовсе нет! — нетерпеливо сказал Мюллер. — Я все еще не закончил! Харон создал жизнь в Солнечной системе, это верно. Но он сделал это не намеренно, вот что ясно. Говоря нашим языком: утечка со свалки заразила окружающую среду в ближайших к ней районах.
— Послушайте, считать жизнь загрязнением окружающей среды — по-моему, это слишком!..
— Знаете, раньше на свалках Земли процветало такое количество микробов и животных, что они создавали свои особые экосистемы. Там жили лисы, чайки, крысы — особенно крысы. Крысы превратили свалки в свои излюбленные места обитания, они царствовали на свалках так же, как человек — на планете.
— Господин Мюллер, — прервал пациента врач, которому уже надоели иносказания, — но ведь крысы не создали цивилизацию. Они не обрели контроль над средой обитания, как это сделало человечество, никогда не покидали эту среду и не осваивали другие планеты.
— А вот тут вы ошибаетесь. Они неоднократно пытались покинуть свою среду обитания и вторгнуться в наш мир. И порой им почти удавалось сделать это, но человек в конце концов всегда побеждал. Они были грязными, они разносили болезни, хотя мы сами создали те свалки, из которых они вышли.
Психиатр на несколько секунд погрузился в молчание. Голова была единственной видимой частью его тела, но сейчас казалось, что она стала маленькой и сморщенной. Наконец он затушил окурок сигары в тяжелой мраморной пепельнице.
— Я должен вам кое-что открыть, — сказал он. Мюллер облегченно вздохнул.
— Ваш приступ паники произошел три месяца назад. С тех пор вы находились в состоянии полной прострации вплоть до сегодняшнего дня. Мы опасались, что потеряем вас навсегда. Однако за это время произошло много событий. Три дня спустя после гиперпрыжка к Альфе Центавра "Гулливер Фойл" вернулся с тоннами информации об этой звездной системе. А десять дней назад рядом с Хароном было обнаружено новое космическое тело, и, судя по показаниям зондов, оно движется. Этот объект направляется к нам.
Мюллер не проронил ни слова. Казалось, именно это он и ожидал услышать. Он встал и снова взглянул в окно. На улице нещадно палило солнце.
— Надеюсь, это не команда по уничтожению грызунов, — наконец сказал он.
Перевел с испанского Владимир ИЛЬИН
© Jose Antonio del Valle. Un Asunto de Mierda. 2001. Публикуется с разрешения автора.
Взаимодействие человека и окружающей среды издавна волновало фантастов. Сценариям экологических катастроф несть числа. Московский критик взялся провести экскурсию по мирам эко-фантастики.
Словари характеризуют экологию как "науку об отношениях растительных и животных организмов и образуемых ими сообществ между собой и с окружающей средой". И это взаимоотношение изначально понималось как упорядоченное и гармоничное. Поэтому и в "экологической" НФ центр тяжести перенесен на выявление этого "равновесия". Вопрос в акцентах: в "черных" версиях мы сталкиваемся с фатальными его нарушениями, в "белых" — предлагаются варианты сохранения или искусственной организации равновесия всего живого.
Даже специалистам-фантастоведам экологическая НФ не представлялась неким сложно организованным поджанром. В "Регистре научно-фантастических идей" Г.Альтова всего три основных раздела по вопросам экологии — "Экологические катастрофы", "Экологические ситуации" и "Восстановление и поддержание экологического порядка". И заполнены эти разделы, мягко говоря, не плотно… Судьба экосферы волновала фантастов явно меньше, чем проблемы космических полетов или роботехники.
А ведь темы природного равновесия и космических полетов появились в НФ почти одновременно.
Более всего фантастов привлекает самая драматичная сторона экологии — последствия того, как человек разрушает и убивает собственную планету. Поэтому одной из самых важных тем стала проблема загрязнения окружающей среды. Впервые ее подняли в научно-фантастической литературе еще в первой половине XIX века — вспомним "мусорные катастрофы", вызывающие гибель целых городов, в книге М.Гриффит "Через триста лет" (1836). Чуть позже, в 1873 году, Э.Майтленд в "Шаг за шагом" поведал, каким бедствием станет лондонский смог для жителей мегаполиса. Но и в конце XIX — начале XX века тема локальной катастрофы не утратила своей популярности. Очередную гибель Лондона нарисовал Р.Джеффрис в романе "После Лондона, или Дикая Англия"; о Нью-Йорке, задыхающемся среди собственного мусора, рассказал Ч.Плэтт в "Странниках города"; картину отравленного Парижа изобразил на страницах романа "Туннель" французский фантаст А.Руллан.
Зато в описании глобальных экокатастроф приоритет принадлежит нашему автору: еще в 1907 году В.Брюсов в пьесе "Земля" изобразил всеобщую гибель человечества в результате экологического катаклизма. (Характерно, что восемьдесят три года спустя американский фантаст Д.Брин в романе с точно таким же названием оказался снисходительнее к человечеству — в его книге катастрофа хоть и происходит, но не приводит к столь печальным последствиям).
Однако уже к 1920-м годам интерес к подобной проблематике в НФ заметно поубавился. Тому есть объяснение: гипотетическая угроза существованию экосистемы казалась смешной и надуманной в сравнении с действительно глобальными экономическими и политическими кризисами, обрушившимися на Европу после первой мировой войны.
На этом фоне не может не вызвать восхищение проницательность некоторых фантастов, упрямо продолжавших предупреждать о неминуемости куда более суровой катастрофы, чем экономических крах. Например, в 1929 году Д.Бересфорд в рассказе "Человек, который ненавидел мух" провидчески описал ситуацию, когда применение слишком уж хорошо работающего инсектицида навсегда нарушило природное равновесие на земле. А Р.Гэллун еще в 1938 году коснулся проблемы разрушительных последствий промышленного загрязнения в мировом масштабе (рассказ "Маг Долины Снов"). Из ранних послевоенных произведений вспомним рассказ С.Корнблата "Корабль-акула" (1958), где впервые в мировой НФ представлена зримо описанная картина гибнущих от загрязнения океанов Земли. (В 1970-е эту тему более подробно разработали Д.Басе в романе "Бог-кит" и Р.Мерль в "Левиафане".)
И все-таки вплоть до 1960-х годов на страницах журналов и книг преобладали типовые жутковатые рассказы о глобальных катастрофах и гибели человечества. По-настоящему серьезных, глубоких произведений в общем-то и не было — за редким исключением, к которым, в первую очередь, относится роман Д.Уиндема "День триффидов". В целом же авторы тех лет не столько призывали человека одуматься, сколько пугали возможностью природы защищаться. Стандартная схема произведений: природа ни с того ни с сего меняет правила игры, и в условиях изменившейся экосистемы места человеку не остается. Например, в книгах У.Мура "Зеленее, чем вы думаете" и Д.Кристофера "Смерть травы" некий вирус в первом случае обеспечил превосходство одних растений над другими, а во втором вообще уничтожил всю траву на земле. Итог в обоих вариантах оказался плачевный: изменилась вся структура биосферы, а человечество почти в полном составе отправилось на тот свет.
Но уже на излете "Золотого века" НФ сформировался принципиально важный постулат: практически во всех природных трагедиях повинен сам человек. Впрочем, окончательно этот стереотип укрепился лишь в 60-е годы XX века. Новый всплеск интереса к проблемам экологии был, конечно же, во многом спровоцирован активностью движения "зеленых" и появлением безумно популярных в то время экологических трудов — книг "Молчаливая весна" Р.Карсон и "Календарь песчаного графства" О.Леопольда.
Фантасты, чуткие к веяниям времени, отозвались моментально.
Д.Баллард, главный специалист по катастрофам в британской НФ 60-х, создал четыре сценария гибели человечества в результате полного разрушения экологического равновесия. Правда, большинство текстов английского фантаста написаны в духе старой традиции о катаклизмах. В "Затонувшем мире" бедствие спровоцировано серией мощных и продолжительных солнечных бурь, почти уничтоживших ионосферу, в "Кристаллическом мире" некий почти сверхъестественный процесс превращает все живое в кристаллы и навсегда уничтожает жизнь на планете. Из описанных Баллардом катастроф самой "рукотворной" оказывается та, что происходит на страницах "Сожженного мира" — парниковый эффект привел к потеплению, а затем и ко всеобщей засухе, прикончившей человечество, (Четверть века спустя известным австралийским фантастом Д.Тернером на ту же тему будет написан не менее значительный роман "Море и лето".)
Но самым потрясающим и неизбывно горьким у Д. Балларда получился рассказ "Конец". История двух придурков, по недомыслию и от скуки убивающих последнюю рыбу на земле, звучит мрачным реквиемом по всему виду "хомо сапиенс".
Д.Браннер, создавая в конце 1960-х годов свой апокалиптический триптих о ближайшем будущем человечества ("Стоять на Занзибаре", "Взирают агнцы горе" и "Оседлавший волну шока"), центральную часть трилогии тоже отвел гибели людей в результате промышленного загрязнения и полного разрушения экологии. У Браннера катастрофа развивается лавинообразно — экологические условия все ухудшаются и ухудшаются, и вот буквально за год США приходит конец…
Обычно в сознании писателей экокатастрофа увязывается и с демографическим взрывом: дескать, нас слишком много, вот мы и загубили планету. Подобные бедствия описывали Ф.Пол и С.Корнблат в "Торговцах космосом", Э.Купер в "Идущем по облаку", К.Вильхельм в "Где допоздна так сладко пели птицы", Р.Лупофф в "Холме дурака". Но ярче других картину такого сдвоенного кризиса нарисовал Г.Гаррисон в романе "Подвиньтесь! Подвиньтесь!". Образ перенаселенной, задыхающейся от отравления собственными отходами Америки оказался в книге до осязания четким. Перечитывая это произведение, невольно радуешься тому, что реальный 2000-й оказался далек от описанного автором… Кстати, в фильме "Зеленый сой-лент", снятом по мотивам романа, деградация биосферы дошла до такой степени, что нет даже морских водорослей, из которых можно было бы изготавливать пищу. Поэтому люди в будущем питаются од-ним-единственным продуктом, произведенным из тел покойников.
НФ 1960-х возвела экологию в ранг ключевых, генеральных тем литературы. Однако уже к 1970-м западный читатель явно "переел" историй о природных бедствиях. Постепенно из сюжетообразующего элемента экокатастрофа превратилась в незначительный фон, ей досталась роль добавочных литературных "специй", подогревающих интерес читателей к книге. В отношении природы стало возможно проявлять поразительное легкомыслие и отпускать идиотические шуточки: писатели-фантасты, похоже, примирились с возможной экологической драмой как с чем-то неизбежным. Тем более, что, в отличие от атомной войны, мыслившейся как конец света, "окончательный и обжалованию не подлежащий", гибель природы всегда отождествлялась с медленным умиранием. А значит — на наш век воды и воздуха хватит… (Позже такое отношение к экологии резко высмеял Кир Булычёв в сценарии "Через тернии к звездам".) Так, у Г.Бенфорда в романе "Пейзаж времени" речь идет о способах связи между настоящим и будущим. Однако грядущее оказывается совсем не безмятежной утопией — его обитатели гибнут в условиях разразившегося экологического кризиса и посылают своим предкам, то есть — нам, сигнал: "Одумайтесь! Перестаньте убивать природу!". Почему же фантаст не изобразил "обратную схему" — переговоры представителей благополучного будущего с предками из неблагополучного прошлого? Ответ понятен: для вящего драматического эффекта.
В качестве экзотического антуража ввел описание локального апокалипсиса в джунглях Амазонии и Й.Уотсон в романе "Внедрение". В остальном-то книга посвящена проблемам контакта и вообще трудностям коммуникации между разумными существами…
И уж окончательный приговор ужасам природных катаклизмов вынесли киберпанки в своих книгах, где разрушенная окружающая среда выглядит самым приемлемым фоном для разворачивающихся событий. Вся киберпанковская литература проникнута настроением в стиле: "Думали, мы подохнем? Ан нет! Живем, да еще и тусуемся".
Более или менее заметным литературным явлением оказались тексты, в которых стандартная тема обретала неожиданный ракурс. Например, в некоторых книгах природный катаклизм затрагивал только "братьев наших меньших", однако в итоге людям не стало просторнее и лучше на опустевшей Земле. В таких версиях одни авторы либо описывали рождение религиозных культов животных (Ф.К.Дик "Мечтают ли андроиды об электроовцах?"), либо рассказывали, как уничтожившее флору и фауну Земли человечество добывает пищу из омерзительных отходов (Х.Эллисон, Р.Шекли "Я вижу человека, сидящего на кресле, а кресло кусает его за ногу"). Иногда в НФ-произведениях экологические преступления приводили к невиданным мутациям в животном мире. Правда, обычно фантазии писателей хватало лишь на очередное тиражирование баек о летающих насекомых-убийцах, выросших до гигантских размеров и обозлившихся на людей из-за ядерных испытаний или сливания отходов в чистые водоемы (К.Робертс "Фурии", А.Херцог "Рой"). И лишь в редких случаях фантасты выдумывали нечто более своеобразное, благодаря чему тема приобретала свежее звучание, как в рассказе Д.Биленкина "Здесь могут водиться проволоки".
Сегодня в англо-американской НФ описания природных катаклизмов делаются уже без увязки с социальной проблематикой и без демонстрации "левых" политических позиций. Одно из самых впечатляющих полотен всеобщего кризиса окружающей среды принадлежит перу Д.Геррольда. Его цикл "Война против Хторра", начавшийся как тривиальный боевик о борьбе с инопланетными монстрами, гигантскими червями-людоедами, постепенно перерос в нетривиальную историю конфликта землян с более агрессивной биосферой планеты Хторр. В данном случае экологию нашей планеты погубил вовсе не ее неразумный сын-человек, а инопланетяне, модернизировавшие тактику завоевания нашей планеты: они не высаживают на поверхности космических десантников, а "засеивают" ее специально выведенными бактериями и насекомыми, которые постепенно внедряются в пищевые цепочки и захватывают новые экологические ниши.
Фантасты достаточно критично относятся к человечеству, поэтому даже не сомневаются: выйдем за пределы родной планеты и тут же примемся свинячить в космосе. Еще в 1960 году Д.Уайт вполне серьезно задумался над последствиями загрязнения космического пространства. В его рассказе "Смертоносный мусор" суровый трибунал налагает самые жестокие наказания за экологические преступления на околоземной орбите.
И все же главной ареной экологического Холокоста вне Земли оказываются иные планеты. Иногда там катастрофы происходят "случайно", как в рассказе А.Кларка "До Эдема", а иногда их провоцируют намеренно, как, например, в "Последних и первых людях" О. Стэплдона, где Пятые люди специально вызывали природный кризис в океанах Венеры, чтобы затем переселиться на соседнюю планету. Лишь в редких случаях людям удается осознать тот вред, который они наносят обитателям иных миров, и тогда они пытаются затормозить катастрофу (Б.Бова "Ветра Альтаира"), вспомнить об остатках совести и начать восстанавливать изуродованную чужую экологию (С.Гансовский "Спасти декабра!"). Впрочем, к подобным предприятиям, да еще и в космических масштабах, некоторые авторы призывают относиться осторожно. Неизвестно еще, чем все это обернется. Например, грандиозная стройка в рассказе "Великая сушь" В.Рыбакова, призванная гарантировать возникновение жизни на землепо-добной планете, привела к тому, что весь мир оказался стерилизован.
Особое мнение в вопросе загрязнения иных миров занял С.Лем. Польский фантаст, всегда скептически настроенный к модным темам, иронично отнесся и к экологии — в интерпретации коллег-фантастов. В рассказе "Спасем Космос! Открытое письмо Ийона Тихого" человечество загадило уже не только свою планету, но и всю Галактику. Хотя, если отбросить "космическую лексику", финальные слова Ийона Тихого в этом письме звучат вполне актуально: "Растрачивая для прихотей космическую энергию, загрязняя метеоры и планеты, опустошая сокровищницу Заповедника, на каждом шагу оставляя после себя в галактических просторах скорлупу, огрызки, бумажки, мы разоряем Вселенную, превращая ее в огромный мусорный ящик".
Тема экологического кризиса на других планетах особенно тщательно разработана в советской НФ. Понятно, почему, намекать на экологические проблемы на родине "победившего социализма" до 80-х годов XX века было рискованно. Поэтому советские писатели выносили свою обеспокоенность на галактические просторы. И.А.Ефремов в "Часе быка" описал, как на населенной землянами-колонистами планете Торманс хищническая эксплуатация природы привела к кризису, угрожающему глобальной катастрофой. Поэтому и жить на Тормансе, особенно в так называемом Хвостовом полушарии, ой, как не сладко… А экологическое неблагополучие планеты Десса в сценарии "Через тернии к звездам" Кира Булычёва резко контрастирует с реализованной на Земле утопией.
Но самую убедительную картину природного катаклизма создали братья Стругацкие в романе "Жук в муравейнике". Хотя события из отчета Льва Абалкина, где говорится об исследовании почти вымершей планеты Надежда, были отнесены в далекий космос, все равно в глазах читателей этот изгаженный мир выглядел отражением Земли. Своеобразный "роман-в-романе" отечественных фантастов воспринимался и как антиутопия, и как социальное предупреждение. Стругацким удалось найти яркие образы и слова, кратко и ёмко описывающие экологическое бедствие: "Полтора десятка лет назад Надежда и ее дикая судьба были на Земле притчей во языцех, да они и оставались до сих пор притчей во языцех, как грозное предупреждение всем обитаемым мирам во Вселенной… Теперь считается твердо установленным, что за свое последнее столетие обитатели Надежды потеряли контроль над развитием технологии и практически необратимо нарушили экологическое равновесие. Природа была уничтожена. Отходы промышленности, отходы безумных и отчаянных экспериментов в попытках исправить положение загадили планету до такой степени, что местное человечество, пораженное целым комплексом генетических заболеваний, обречено было на полное и неизбежное вымирание". И пусть "отчет Льва Абалкина" не был полноценным произведением об экокатастрофе, но ни до, ни после отечественные фантасты до такого художественного уровня воплощения темы не поднялись.
Но фантасты додумались и до того, что неплохо было бы заняться реставрацией природы. И при этом не только за тридевять световых лет. Авторы НФ-книг, конечно же, не ограничились описанием работ по чистке заброшенных ядерных свалок. По масштабности идей впереди всех оказался С.Другаль, который в сборнике "Тигр проводит вас до гаража" и в повести "Василиск" изобрел целый Институт Реставрации Природы. Сотрудники этого учреждения занимаются не только возрождением биосферы Земли, но и ее своеобразным обогащением — они создают новых, часто сказочных существ.
Иногда в книгах фантастов появляются и "большие зеленые братья" откуда-то из глубин космоса, которые умеют пристыдить тупоумных землян за их бесконечные издевательства над безропотной планетой ("Бродячая тень" Б.Стейблфорда), а то и вовсе, разозлившись на нас за экологическое хамство, решают не принимать в "семью цивилизованных разумных существ" (Г.Фаст "Вид рая")…
Особое положение в списке произведений на экологическую тему занимают тексты, в которых авторы пытаются изобразить своеобразные биосферные сообщества. Классический пример — творчество Х.Клемента, фантаста, крайне внимательного к научному обоснованию картины мира в своих книгах. В "Огненном цикле" он описал взаимоотношения целых двух биосфер, возникающих на поверхности одной и той же планеты, в зависимости от того, насколько близко она приближается к светилу. На четко продуманном экологическом фундаменте построена и интрига "Дюны" Ф.Херберта. Своеобразная экология планеты-пустыни Арра-киса обеспечивает существование загадочной пряности, из-за которой ведутся межпланетные войны. Херберт был настолько внимателен к этой проблеме, что снабдил "Дюну" специальным научным "Приложением 1", описывающим природу Арракиса.
Основательную экологическую схему использовал и Б.Олдисс в трилогии о Геликонии. Английский фантаст сумел включить в систему природного равновесия на планете оба разумных вида, обитающих на ней — людей и фагоров, а также продемонстрировал, как изменяется вся биосфера Геликонии в зависимости от этапов космического цикла. Сериал о хторранском вторжении Д.Геррольда оказался не только впечатляющим описанием экологического катаклизма, но и примером точного воссоздания "новой экологии", возникшей на Земле после вторжения инопланетян с Хторра. В романе того же автора "Сезон бойни" якобы документальные отрывки из новой Красной Книги иллюстрируют механизмы взаимодействия внутри хторранских экологических сообществ и их влияние на земную жизнь. А в романе Д.Варли "Титан" инопланетный разум сотворил продуманную искусственную биосферу внутри спутника Юпитера. Оригинальную новую экологическую систему Земли опирал Б.Стейблфорд в романе "Земли Тартара". У английского фантаста в будущем цивилизация существует только на искусственной платформе, высящейся над земной поверхностью, а под платформой развивается иная, мутировавшая природа, с которой приходится бороться людям.
Сложные взаимоотношения между живыми организмами на других планетах или в отдаленном будущем возникают, если исчезает животная жизнь, а опустевшие экологические ниши захватывают растения. Наиболее запоминающуюся картину такого мира нарисовал Б.Олдисс в романе "Теплица", однако есть и другие примеры подобных экосистем в НФ: "Зеленые боги" Ш. и Н.Хеннеберг, "Мир-между" А.Фостера… М.Крайтон в "Затерянном мире" проанализировал кризис локальной экологической системы (воссозданного людьми мира динозавров) из-за ее принципиальной несовместимости с природными условиями на современной Земле. "Несвоевременных" ящеров как бы вся планета начинает выталкивать в небытие.
Не всегда экология иных планет капитулирует перед человеком, порой она ухитряется подчинить его себе, включив в собственный цикл жизни. Метафорически и иносказательно описал этот процесс Р.Брэдбери в рассказе "Были они смуглые и златоглазые"; более четко и реалистично о "подгонке" человека под новые условия рассказали А.Э.Ван-Вогт в "Зачарованной деревне", Д.Шмиц в "Сбалансированной экологии" и Д.Бойд в "Опылителях Эдема".
Конечно, стоит отметить, что тема гармоничного сосуществования человека и природы не нова. О ней еще на рубеже XIX–XX веков заговорил английский писатель У.Хадсон в книгах "Хрустальный век" и "Зеленые здания". В этих произведениях люди ухитряются найти общий язык с Землей, отказавшись от промышленного развития и установив своеобразный мир со всеми живыми существами на планете. Жаль только, что эта идея оказалась куда менее востребованной, чем идея всеобщей гибели в экологической катастрофе. Писатели всегда выбирают наиболее правдоподобные сценарии развития событий. И ведь действительно — по сей день картина человечества, медленно умирающего на радиоактивной помойке отходов, кажется более вероятной, нежели гармоничное развитие биосферы Земли. Сравнивая утопию Хадсона и, например, книгу Н.Нильсена "Меч волшебника", где остатки человечества собраны в одном городе и находятся в рабстве у разумного компьютера, почему-то невольно признаешь более реалистичной книгу датского фантаста.
В настоящее время заметно, что и на Западе, и у нас экология перестала быть одной из приоритетных тем в НФ. Особенно это хорошо заметно по нашей новой российской фантастике. Разумеется, в разнообразные "аварийные романы" российских фантастов рассказ об экокатастрофе, поразившей как нашу многострадальную державу, так и сопредельные страны, входит почти "обязательным номером". Однако долго и серьезно рассуждать на эту тему писателям не хочется, не интересует их эта проблематика. В романе "Война за "Асгард" К.Бенедиктов попытался честно представить, "как все будет через пятьдесят лет". И что же? Обязательный ассортимент экологической антиутопии (отсутствие нормальной питьевой воды, загрязненные реки, уничтожение природной среды) в книге, конечно, присутствует. Но в то же время автору куда интереснее писать о социальном устройстве этого "нового мира" XXI века. И, судя по реакции читателей, высоко оценивших роман, они с писателем солидарны в равнодушном отношении к эко-проблемам.
А впрочем, может, не настолько уж и не правы фантасты? Все варианты как "черных", так и "белых" сценариев экологического развития давно реализовали. Диагнозы поставили и возможный исход болезни определили. Теперь дело, скорее, за политиками. И за нами, обычными людьми. Не швыряйте обертки мимо урны! Не бросайте окурки на землю! Берегите космос!
В 1960 — 1970-е годы, когда человечество еще не стояло так близко к пропасти экологической катастрофы, фантасты дружно били в набат. Но сегодня мы фактически уже живем в условиях экологического кризиса, а фантасты упрямо обходят эту проблему стороной. С чем связано сегодняшнее равнодушие фантастики к вопросам экологии?
Экология и в самом деле как-то выпала из круга тем, разрабатываемых фантастикой. Факт печальный, но для нынешнего мира естественный и, мне кажется, легко объяснимый.
Представьте себе, что вы считаете неправильным поведение вашего знакомого (или друга, или близкого человека) и из лучших побуждений предупреждаете его: "Не выходи на улицу легко одетым, все-таки зима, простудишься, схватишь воспаление легких, иммунитет у тебя ослабленный, как бы не быть беде". Предупреждаете раз, другой, третий, десятый — никакого результата. Затем он действительно заболевает. Что же вы станете делать: в очередной раз предупреждать? Нет — время предупреждений прошло. И вам остается отойти в сторонку, уступая место врачам.
Брэдбери принадлежит великолепная формулировка: "Мы не предсказываем будущего, мы его предотвращаем". Хорошо, когда предотвращение возможно. Предотвратить поступок отдельного человека — задача реальная. Предотвратить действия могучей глобальной системы можно лишь глобальными же средствами. У нас их, увы, нет. Фантастика чем дальше, тем больше становится лишь средством развлечения: такое развитие диктует обстановка. Люди любят развлечения, но не ищут в них жизненно важных рекомендаций. Их они ищут — и находят — во всякого рода рекламе, экономической и политической. Они найдут там множество советов: что, почему и зачем вы должны купить прямо сейчас. Но напрасно будут искать каких-то указаний на то, что и как надо делать во имя сохранения лесов, воздуха, воды рек и океана.
Потому что в такие действия нужно вкладывать много денег, не получая никакой вроде бы прибыли на протяжении жизни нескольких поколений. А это противоречит философии, морали, опыту нашего времени, поскольку и то, и другое, и третье завязано на прибыли, а первоначальная цель прогресса — облегчить людям жизнь — просто выпала из обихода. В результате мы чем дальше, тем больше производим, чтобы продавать такую продукцию, без которой человек, право же, жил бы спокойнее и дольше. А бережное отношение к природе — той среде, в которой мы только и можем существовать — тоже отшелушилось, от него осталась лишь малость в утешение кучке идеалистов. На деле даже "зеленые" партии — всего лишь политический инструмент, и попытки прекратить убийство природы промышленностью (даже там, где они предпринимаются) тоже одна видимость. Предположим, вредные выхлопы автомобильных двигателей удается сократить; но поскольку автомобилей производится все больше, результат на выходе если и меняется, то не в сторону уменьшения вреда. Это лишь один пример.
То есть экология как невольный оппонент промышленному производству обречена на проигрыш. И люди это если не понимают, то во всяком случае чувствуют. Ну а коли разговор зашел о фантастике, то она в этой области исчерпала, похоже, все свои средства. Но стремление к деньгам сильнее. И останется сильнее до самого конца. Конец будет, правда, не в пользу человека: природа весьма терпелива — но всему есть предел. Кроме глупости, разумеется.
У поэта Боратынского есть стихотворение о том, как исчезнет человеческий род; последние люди на земле уйдут в то, что мы называем сейчас "виртуальной реальностью". Иными словами, художественная литература на то и существует, чтобы улавливать какие-то неявные тенденции и возможности.
Что до "экологической фантастики", то, конечно, для ее возникновения были реальные предпосылки. Я недавно комментировала первоиздание Брема, и по нему ясно видно, какая катастрофа случилась со множеством биологических видов менее чем за сто лет. Зоолог описывает, скажем, сумчатого волка, а его давно уже нет. Или гигантские стада антилоп, кочующие по африканским равнинам… а эти антилопы сейчас в Красной Книге. В середине XX века произошел еще и мощный индустриальный подъем, который повлиял на истребление живых видов не прямо, а опосредованно, путем нарушения естественных мест обитания. Плюс ядерная угроза, о которой в то время кричали на каждом углу. Тогда и стала модной тема экологической катастрофы. Больше на Западе, чем у нас. У нас считалось, что в будущем всех ждет коммунизм, а при нем ничего плохого быть не может — и у Стругацких, и у Ефремова на Земле будущего люди и природа гармонично сосуществуют. И когда Ефремов, один из немногих, все же решил показать вырождение биосферы (он-то был палеонтолог и знал, как это бывает), ему пришлось выдумать "нехорошую планету" Торманс, где все вообще не как у нормальных людей.
Кстати, и западные фантасты оказались не столь уж оперативными. Журналисты, ученые забили тревогу даже раньше — многие рассказы на эту тему просто развивают тезисы алармистских статей. На реальную ситуацию наложилась еще и тоска по "потерянному раю", появились "зеленые"…
Сейчас охраной природы занимаются те, кому это положено по штату — соответствующие министерства и ведомства. И справляются неплохо (не у нас, а на Западе). И там, в общем, все наладилось. Выработалось новое — как модно говорить, "экологическое" — сознание, люди поняли, что стали частью биосферы и должны как-то регулировать ее равновесие. Я в свое время именно по природоохранным делам побывала в Скандинавии, они трясутся над своей природой, и там, с нашей точки зрения, действительно земной рай.
В том, что ситуация сдвинулась к лучшему, заслуга не столько фантастики, сколько журналистики и природоохранной пропаганды — здесь книги, скажем, Джеральда Даррелла сделали неизмеримо больше, чем сколь угодно талантливые фантастические романы. И хотя в глобальном плане угроза биосфере в ее нынешнем виде сохранилась (тотальное потепление, закисление почв, масштабное радиоактивное загрязнение), тема-то уже "отработана". В России и на локальном уровне с окружающей средой по-прежнему катастрофа, но нам сейчас просто не до того: в нынешних антиутопиях это еще не самый ужасный ужас. Вполне понятно, что охрана природы возможна только в развитом обществе, у которого доходят до этого руки. А для нас именно это и есть фантастика.
Мало того, сейчас стало ясно, что помимо человека есть и другие глобальные факторы — космические. Падение гигантского метеорита, например. Динозавры ведь не по вине человека вымерли. И теперь фантасты пугают нас в основном ими. Взрывом сверхновой, метеоритной атакой, сменой магнитных полюсов Земли… Это еще не успело надоесть.
В жизни часто приходит пора, когда употребление минеральной воды становится бессмысленным. Профилактика хороша ДО, но никак не ПОСЛЕ. Слово само по себе бессильно: вся мировая литература не способна сдвинуть с места и былинку. Книга влияет на человека, в этом ее сила. Или не влияет. Или влияет, но не на того. Или — слишком поздно. Как, например, с экологией: что толку пугать народ различными последствиями, если они уже наступили? Есть и вторая причина, также связанная с качественным изменением времени. Фантастика, по большому счету, перестала предупреждать. Она перестала даже угадывать, вместо этого она угождает — чтобы понравиться, чтобы продаться еще и еще раз. Потребителю должно быть комфортно. Зачем же ему читать об экологических катастрофах, когда у него под окном лежит розовый снег? Скучно. Да и поздно.
В авторский сборник Евгения Филенко вошел титульный роман и три повести.
Эта книга — настоящая находка для любителя социально-философской научной фантастики. Она написана интеллигентом и для интеллигентов, одиноким солдатом "Четвертой волны" для тех, кто еще помнит смысл проблем, о которых так много спорили на закате советской империи.
Вся человеческая история представлена в романе как историческая лаборатория с многоступенчатой структурой: исследователи, обитающие на одной ступени, оказываются подопытными кроликами с высоты другой. Рассыпаются в прах все социальные законы, политтехнологии вовсю испытываются на прошлом, с изнанки благостного биофизматмира лезет такая мистика, что хоть святых выноси. Кто пешка, кто истинный игрок? Ответить на этот вопрос почти невозможно, если не учесть одного странного завитка романа, совершенно вне главной магистрали действия. На задворках ближайшего будущего обнаруживаются странные существа — вроде бы инопланетяне, некие "Звездные капуцины", один из которых, однако, заявляет, что живет он здесь… Так не является ли человечество испытательным полигоном для чужих? Они — завлаб с трудовым коллективом, а мы — зверушки, бегущие по лабиринту? Евгений Филенко уходит от прямого ответа. Для него важнее другое: если кто-то проводит эксперимент на тебе самом или дорогих для тебя людях, сопротивляйся! Твоя судьба — твое имущество.
Из числа повестей выделяется "Возжигатель Свеч". Гуманист, наряженный автором в китайские одежки, мастер своего Ремесла, обязан служить добрым людям… Но то — люди, как выяснилось, идеальные, из мира, где все правильно… а вот попробуйте-ка послужить неумытым рылам, злым, малограмотным, ни во что не ставящим высокое предназначение Гуманиста!
С чисто литературной точки зрения, и роман, и повести выполнены весомо, умно, жестко и с затеями — сказывается добрая школа 80-х.
Дмитрий Володихин
Выхода этого романа у нас ждали давно. Неудивительно — здесь действуют наиболее "хорькизматические", как бы выразились сами герои Пратчетта, персонажи Плоского Мира. Начальник Ночной Стражи Сэмюэл Ваймс и лейтенант Моркоу по-прежнему, каждый в своем роде, пытаются Служить и Защищать в сложной обстановке назревающего государственного переворота. Впрочем, как убедились те, кто читал предыдущие книги этого "цикла внутри цикла", патриция Витинари не так-то легко свергнуть.
Итак, перед нами детектив — с несколькими трупами, загадочным ядом, тайным интриганом и несколькими пешками-заговорщиками. Все, однако, осложняется тем, что дело происходит в Анк-Морпорке — городе весьма пестрого расового состава. Гномьи женщины здесь по-своему воплощают в жизнь идеи феминизма, настаивая на своем праве носить туфли на шпильках и мини-юбки вместо железных сапог и кожаных штанов; тролли-наркодилеры толкают своим соплеменникам смесь нашатыря с радием, а попросту "грязь"; зомби возглавляет гильдию законников, а страшилы время от времени испытывают экзистенциальный кризис. А теперь еще и големы — эти бессловесные рабы, хуже, просто машины, фабричное оборудование — начали вести себя странно…
Пройдясь почти по всем мифам западной культуры — от шекспировских до голливудских, — Пратчетт, разумеется, не мог миновать ни средневековой иудейской мифологии со знаковой фигурой ребе-талмуди-ста, ни Трех Законов роботехники, ни Т900 в его второй инкарнации. Его големы со "шхемами"-бумажками в глиняных черепушках тем не менее получились на удивление трогательными созданиями. Роман" не самый сильный из цикла о Ночной Страже, но, как это обычно бывает, когда речь заходит о всяческих механических подобиях человека, повествование — с погонями, схватками и головоломными криминальными ребусами — все же выходит на уровень притчи; о свободе, ответственности, природе рабства и о том, что, собственно, делает человека человеком…
Мария Галина
Жгучая ностальгия по НФ советских лет все ощутимее просачивается в тексты российских авторов. Дебютная книга Татьяны Семёновой — из этого ряда. Она вся соткана из воспоминаний о прочитанных в детстве книжках, наполнена тоской по светлым, девственно чистым душой и делом героям романов 1950- 1970-х, восторженно любопытных и безоглядно верящих в благодатность научно-технического прогресса. Семёнова настолько искренна, что даже у самого бескомпромиссного критика не поднимется рука оценивать этот дебют "по гамбургскому счету".
Вопреки названию, книга не имеет никакого отношения к фэнтези. Автор характеризует жанр "Монсегюра" как историко-приключенческий роман с элементами фантастики. Перед нами же почти классический образец темпоральной НФ. Причем, НФ здесь следует понимать тоже в традициях 50 — 70-х: рельсы приключенческого сюжета опираются на основательные шпалы научно-познавательной экскурсии. Как и завещал Жюль Берн: "Развлекая — поучать". Поэтому адресат у романа четко обозначен самой формой произведения, то есть детям старшего школьного возраста и юношеству.
Сюжетный посыл незамысловат: в руки 17-летним героям попадает некий агрегат под кодовым названием "Фаэтон". Агрегат оказался экспериментальной моделью машины времени. Охваченные зудом любопытства ребята решают испытать хронолет, в результате чего оказываются во Франции XIII века, в Лангедоке. Семёнова, соблюдая традиции старой НФ, побуждает героев активно участвовать в событиях, выходить из аховых ситуаций, не забывая при этом проводить исторический и научно-технический ликбез читателя.
Определенно, "Монсегюр" не типичная книга на жанровом рынке постсоветского пространства — смесь приключенческого чтива и научной лекции. И можно было бы выставить положительную оценку дебюту, если бы Семёнова больше внимания уделила стилю. Язык книги пока очень неуверенный, местами напоминающий "стиль" школьных сочинений. Неплохо бы автору почитать теперь и более взрослую литературу.
Виктор Фортунатов
Это первая со времен легендарных "мировских" сборников, "Времена Хокусая" (1967) и "Продается Япония" (1969), основательная антология японской НФ, претендующая на всеохватность. "Гордиев узел", демонстрируя целый срез этого вида литературы в Японии, позволяет проследить его развитие в течение полувека: в книге собраны рассказы и повести, напечатанные в Японии с 1961 по 2001 годы. Но самое главное, сборник дает читателю возможность выявить и оценить национальные особенности японской фантастики.
Если говорить о формальной стороне произведений, то придется признать: фантастика Страны восходящего солнца в основной своей массе вторична, причем не только по отношению к американской фантастике, но и к советской. Так, к примеру, титульная повесть Сакё Комацу выдержана в традициях советской НФ 60-х, где ученые ведут продолжительные диалоги о природе вещей и человеческой сущности (кстати, один из персонажей носит фамилию Кубичек, он наполовину чех, наполовину русский), а рассказ Ясутаки Цуцуй "Вьетнамское турбюро" напоминает фантасмагории Станислава Лема.
Однако японские писатели продемонстрировали замечательную способность наполнять "заимствованный" жанр своим собственным, уникальным содержанием. Многие произведения удивляют изощренностью фантазий, которые просто не могли прийти в голову наследнику рациональной европейской цивилизации. Повесть Тёхэй Камбаяси "Потанцуй с лисой" по форме — типичная дистопия. Иерархию в смоделированном писателем обществе поддерживает система раздачи пилюль, без которых человек не в состоянии выжить просто потому, что… его желудок, давно в этом мире ставший самостоятельным существом, может сбежать… А в рассказе Ёсио Арамаки "Мягкие часы" Марс становится съедобным, и потомок Сальвадора Дали, свихнувшийся миллионер, его старательно поедает…
Особую просветительскую ценность сборнику придает исчерпывающее исследование истории жанра в Японии, написанное литературоведом Такаюки Тацуми.
Андрей Щербак-Жуков
Вам не приходилось участвовать в археологической экспедиции, уважаемый читатель? На самом деле работа эта тяжкая, рутинная и крайне однообразная, подогреваемая лишь неистребимой надеждой "кладоискателя", что завтра, или уже сегодня, или сейчас — а вдруг!..
Это заветное "вдруг" реализуется в романе немецкого писателя самым неожиданным образом: раскопки на территории Израиля, где каждый метр древней земли — уже легенда, являют потрясенным археологам скелет с двухтысячелетним "стажем", но вполне современными пломбами в зубах. И припрятанную рядом с ним инструкцию к японской видеокамере, которая, как выяснится, поступит в продажу лишь через три года после описываемых событий.
Поднаторевшие в путешествиях во времени любители фантастики воскликнут: все ясно! Можно ждать лишь банального сюжетного разрешения.
Не спешите выносить приговор.
Автора не очень интересует фантастическая составляющая произведения. Он предпочитает маневрировать в русле триллера-детектива, а следовательно, вся эта история может быть жульничеством, авантюрой, политической игрой… И в книге всего этого хватает — и псевдонаучных махинаций, и авантюрных ходов, и политических интриг вкупе с деловыми баталиями. На протяжении всего повествования остается загадкой, какой из этих компонентов все-таки ведущий и к какому берегу причалит автор.
Несомненно, писатель все объяснит — открытые финалы в современной зарубежной фантастике считаются дурным тоном. Однако читатель, закрывший книгу, еще не раз задумается над тремя концовками произведения, пытаясь разложить их как паззл (любимый образ самого автора): если один финал сопоставить с другим, то решение выйдет иное, да и весь роман можно прочесть иначе…
Единственное, что остается неизменным при всех решениях, это ярко прозвучавшая в конце книги философская нота романа, не ведающая ни интриг, ни авантюры, ни фантастики.
Сергей Валентинов
Хоть и опубликован роман Далии Трускиновской в неформатной серии, а для мира фантастики он — родной.
Время действия: конец XVII столетия. Место действия: вся матушка-Россия от края до края, да еще с заездом в Ригу. Суть действия: соблазнение сверхъестественной мощью, а попросту говоря, даром ведь-мовства. Русская старина не была кристально-православной, стихия "тайной науки" пронизывала всю повседневную жизнь Московского государства. Далия Трускиновская с блеском представила эту пеструю и жутковатую колдовскую суету, о которой все вокруг знают, но истребить не могут (да, впрочем, и не особенно рвутся)… Главная героиня, начинающая ведьма, сначала и думать не могла о ведовских делах. Но соблазнение и падение ее произошло постепенно. Причем всякий раз, совершая горшее и горшее злодейство, она отыскивает себе оправдание. То праведный гнев, то служба свету, то справедливость… А в действительности бес водит ее за нос, искушая пробовать постоянно растущую силу на ближних. По-человечески столь достоверная история!
Настоящая большая находка автора — образ священника Григория. Это человек бедный, тихий, невоинственный и, на первый взгляд, почти бессильный против жестокости мира сего. Одним словом, редчайшая фигура для современной нашей литературы, накачанной злобой, ненавистью и безадресной жаждой мести аж по самую макушку. Именно его способность ко всепрощению и безграничному милосердию спасает заматеревшую ведьму…
Далия Трускиновская, работая над романом, перелопатила горы литературы, вдоволь попутешествовала, навела море справок. Результат отменный: с чисто исторической точки зрения, роман весьма точен. Попадаются мелкие ошибочки: то медные деньги забредают в 90-е годы XVII столетия, то на страницах романа рождается новый думный чин "окольничьи бояре". Но в целом книга и убедительна, и продумана, и очень хорошо проработана в фактическом плане.
Дмитрий Володихин
Перед нами продолжение романа "Завтра война", который критики уже успели причислить к модному направлению — "патриотическому трэш-роману".
На первый взгляд, геополитическая (или лучше сказать космополитическая?) ситуация 2620-х годов для России складывается как нельзя лучше. Это великая держава с могущественным космическим флотом, колониями и процветающей экономикой. Все сильные страны у нее в союзниках, слабые (например, Америка) отчаянно завидуют. Герои — почти сплошь православные, но обращаются друг к другу — "товарищ", военные симпатичны, патриотичны и даже по-своему целомудренны (в отличие, скажем, от беспринципных представителей богемы). Однако не стоит упрекать живущих на Украине авторов (Яну Боцман и Дмитрия Гордевского, скрывающихся под совокупным псевдонимом) в потакании национальной гордости великороссов. "Зоричи" вообще известны как мастера провокации, взять хотя бы апологию нетрадиционной любви в криптоисторическом романе "Карл, герцог".
Ситуация напоминает начало второй мировой: экономика процветает благодаря военным заказам, ученые работают исключительно на "оборонку", но когда доходит до дела, техника отказывает, на переднем крае неразбериха, ядерный щит планеты не в состоянии противостоять удару извне. И закономерный итог — Москва в руинах, власть в руках у подземного Комитета Обороны, глава которого подозрительно смахивает на Иосифа Виссарионовича… Просто коварный враг России — зороастрийская Конкордия — успел напасть первым. Другое дело, что видим мы все эти события глазами простодушного младшего лейтенанта Саши Пушкина (есть еще ксеноархеолог Таня Панина, но ей, видимо, предстоит сыграть свою роль в третьей части эпопеи). И склонны верить ему, потому что человек он хороший. В плену выстоял, на поле боя не струсил. И очень гордится своей родиной, верит в нее — несмотря ни на что. Возможно, как раз ему и предстоит спасти этот мир. Неспроста же именно он прикоснулся к страшной тайне планеты Глагол…
Мария Галина
Возвращение В.Пелевина к проблемам верволка в средней полосе не выглядит неожиданным. Привыкший к семантическим и фонетическим играм, а также всегда быстро реагирующий на политические события в стране, писатель не мог не обыграть недавно утвердившийся в обществе штамп "оборотень в погонах". Вот одним из героев новой книги и становится генерал ФСБ Саша Серый (явно пародийный намек на известного персонажа мафиозного сериала). Впрочем, не он главный герой романа. Повествование "рукописи, найденной в Битцевском парке", ведется от лица лисички-оборотня по имени А Хули (ничего неприличного — с китайского имя переводится как Лиса А). Лисице уже несколько тысяч лет, хотя выглядит как девочка-подросток. Зарабатывает на жизнь она при помощи "ментальной проституции" — ее распушенный хвост способен внушить клиенту какие угодно фантазии, а выделяемая при таком акте сексуальная энергия поддерживает вечную жизнь лисицы. Переполненная китайской мудростью А Хули давно осела в России. Здесь она, знавшая многих великих писателей и поэтов (тут выдвигались на первый план ее утонченная натура и высокие, несмотря на профессию, моральные запросы), занимается банальной торговлей собой в "Национале", а затем и через интернет. Но однажды судьба приводит ее в специальный отдел ФСБ, где служат только волки-оборотни…
Пелевин остается верен себе во многом. Роман насыщен и традиционными словесными кульбитами, и язвительными пародийно-постмодернистскими "штучками", и философскими дискурсами, и сиюминутной политикой, а также присущей новорусской большой литературе брутальностью. Лишь одна новая черта отличает "Священную книгу…" от предыдущих романов автора — у Пелевина, если отбросить всю вышеназванную "шелуху", получилась прекрасная, драматическая и щемящая история любви. Еще одна новация — книга продается в комплекте с CD, содержащим якобы последние 11 музыкальных треков, прослушанных автором рукописи. Это придает чтению еще один, довольно приятный оттенок.
Илья Североморцев
В ноябре 2004 года редакция журнала "Если" выступила в качестве арбитра популярного сетевого литературного конкурса "Рваная грелка". Мы пообещали опубликовать рассказ-победитель и два-три рассказа по собственному выбору из первой двадцатки анонимных авторов (всего же на конкурс было прислано более пятисот произведений). Победителем конкурса стала Юлия Остапенко, а рассказы, отобранные самим арбитром, явили миру имена двух хорошо знакомых нашим читателям фантастов и одного доселе не появлявшегося на страницах "Если" автора.
Идея конкурса родилась в начале 2001 года; ее высказал журналист Вадим Нестеров после одного спора на форуме "Нуль-Т". Цель — выяснение отношений по "гамбургскому счету", когда и начинающие, и профессионалы анонимно пишут рассказы на заданную тему. Мысль подхватил Олег Дивов, но предложил ограничить время написания рассказа двумя-тремя сутками (по словам Дивова, он тогда находился в цейтноте, дописывая повесть для "Если", поэтому идея создания текста в кратчайшие сроки казалась ему весьма удачной). Название конкурса "Рваная грелка" придумал писатель Алексей Евтушенко после заявления одного из молодых авторов, что он "порвет конкурс, как Тузик грелку". Так появился конкурс, в котором арбитр (известный писатель или, как в нашем случае, редакция) задает тему (или первую и последнюю фразы рассказа) и граничные условия (самые разные — вплоть до наличия акротекста). Участники должны за трое суток написать один или несколько рассказов, а затем, оценивая тексты друг друга, в два тура выявить победителя. По итогам предыдущих "Грелок" уже изданы два сборника — "Псы любви" и "Гуманный выстрел в голову".
Понятно, почему в конкурсе принимают участие молодые авторы. А вот зачем в "Грелку" играют маститые писатели, объяснил редакции Сергей Лукьяненко: "Условия конкурса предельно демократичны. Участвовать может любой желающий. Все авторы абсолютно анонимны, именно это и привлекает профессиональных писателей. Придумать интересный, необычный рассказ на жестко заданную тему — само по себе вызов писательскому самолюбию. Написать его за трое суток — вызов вдвойне. Ну а соревноваться анонимно, проверить, есть ли порох в пороховницах — тайное желание любого писателя, не превратившегося в ремесленника".
Тема, предложенная редакцией участникам восьмой "Грелки", звучала так: ПЛАТА ЗА УПРАВЛЯЕМУЮ УДАЧУ. Условия: в качестве платы время жизни не предлагать; автор должен помочь герою (группе, социуму) избежать окончательной расплаты и найти выход в той же логике событий.
Анька говорила только несколько слов: "любит", "не любит" и "ромашка". Ромашки она действительно очень любила, но последнее слово заодно служило обращением к Ромке. Он был единственный, к кому она прямо обращалась. Сам Ромка подозревал, что Анька знает гораздо больше слов, да и вообще соображает получше многих. Просто она была очень неразговорчивая. Тетя Лена как-то сказала, что это по-научному называется "аутизм", и Анька всегда такая была. Почему же они ее не выключили, думал иногда Ромка. Зачем она-то им нужна. Какой им с нее прок…
Но вслух он этого, конечно, не говорил. Анька вообще-то была хорошая — не болтала глупости и ничего от него не хотела. Не то что остальные девчонки во дворе — те вечно жизни ему не давали, каждый раз перед очередным выходом набивались в дом, визжали и все чего-то клянчили: то колготки, то шоколадку, то еще что-нибудь. А Анька" сидела в своем уголке и беззвучно шевелила губами. Девчонкам Ромка привозил, что просили, но только чтобы не расстраивать тетю Лену — она и так считала, что он огрубел и очерствел на этой работе, и очень переживала, а ему не хотелось ее огорчать. Все-таки она ему с трех лет была вместо матери. Мать Ромки умерла так же, как и его отец и как еще два с половиной миллиарда человек — просто и быстро, в одно мгновение, кто где: одни в своей постели, если на их полушарии была ночь, другие падали посреди запруженных улиц, на глазах тех, кто почему-то уцелел. Никто так до сих пор и не знал, что именно произошло — эти два с половиной миллиарда не умерли даже, они просто перестали жить. Словно их выключили.
Было известно только, что это сделали Другие, и больше ничего.
В день, когда у Ромки умерла собака, он был на выходе и даже не смог сам ее похоронить. Тетя Лена сказала, что дала Чаку старые консервы — они были просрочены и пахли неважно, так что есть их она побоялась, а выбросить пожалела. Пес понюхал и вроде ничего, поел с аппетитом, а через час у него пена изо рта пошла, и к вечеру он издох. Тетя Лена закопала его на заднем дворе. Она плакала, рассказывая Ромке об этом, а он не утешал ее, только с силой стискивал зубы. Чак был псиной старой, но преданной. Кроме тети Лены с Анькой у Ромки только и было дорогих существ что Чак. Ну, еще Женька, но Женька не считается.
На заднем дворе Ромка без труда нашел клочок взрыхленной земли. Анька сидела не на своих любимых ржавых качелях, а как раз возле этого клочка, на обломке бетонной плиты, и обрывала лепестки ромашки. Ромашка была большая, еще сочная — Анька вытащила ее из букета, который притащил Ромка. Каждый раз, отправляясь на выход, он приносил ей букет ромашек. Теперь они росли только там, за невидимой стеной. Стены на самом деле не было, но любой, кто пытался самовольно покинуть город, падал на землю, будто подкошенный, и больше не поднимался. А там, снаружи, никто не умирал. И туда Другие пускали избранных работать и получать заслуженную награду: продукты, одежду, медикаменты… и цветы. Хотя цветы не считались частью пайка — они просто росли себе в трещинах на заброшенных асфальтовых дорогах. Никто из "счастливчиков", как называли тех, кого Другие выпускали из городов, на цветы внимания не обращал — не до того было. А Ромка всегда находил минутку, чтобы нарвать для Аньки ромашек. В конце концов, это нетрудно, а она их так любила.
— Ромашка, — сказала Анька, увидев его. Ромка кивнул, пытаясь улыбнуться, потрепал ее по русой макушке.
— Привет, дуреха. Все сидишь тут?…
— Ромашка, — повторила Анька и снова уткнулась в свой цветочек. Рыхлая темная земля на могиле Чака была усеяна белыми лепестками.
Ромка постоял, водя носком ботинка по земле. Он старался думать о Женьке, но почему-то эти мысли не приносили ему радости.
— Хорошо тебе, — вдруг сказал он вслух, не поднимая головы. — Тебе хорошо, тебе все равно. Тебе не надо туда ходить, видеть рожи эти… они, как человеческие, точно, но в то же время и не такие. Не надо болтать с ними, строить дома эти их дурацкие, потом волочь рюкзак с консервами и чувствовать их взгляды на затылке…
— Любит, — сказала Анька и оторвала последний лепесток.
— Ром, расскажи чего-нибудь.
— Не хочу.
— Ну расскажи-и…
Женька была красивая девчонка и вовсе не шлюха, что бы о ней ни болтали пацаны, которым она не давала. Ромке с ней было приятно, хотя и не так спокойно, как с Анькой. Только он и представить не мог, чтобы Анька выделывала такие фокусы, как Женька. Не потому, что не умела, просто Ромка воспринимал ее как сестру. Хорошо бы Женька была такой же немногословной.
— Расскажи, — потребовала она, теребя его за голое плечо.
— Да ведь все уже сто раз рассказывал.
— Ну я еще хочу. Ты же знаешь, в нашем дворе счастливчиков больше нет…
— Вот ты мне лучше скажи, — медленно проговорил Ромка, глядя в пасмурное летнее небо. — Какого черта вы называете нас счастливчиками?
— Глупый. Ты живой. Тебя точно никогда не выключат.
Это правда. Тех, кто уцелел после общего мора, продолжали иногда выключать. Просто так, без видимых причин. Шел себе человек по застывшему в вялом страхе городу — а потом вдруг лег и умер. Или умер и лег. Когда как. Нечасто, но это случалось. И никогда — с теми, кого Другие выпускали за пределы городов. Те не умирали. Во всяком случае, так.
— А еще ты можешь работать, — вздохнула Женька. — И тебе за это платят. Это, наверное, радость.
— Коммунистка дурная, — фыркнул Ромка, хотя здесь поспорить было трудно. Он действительно не просто так приволакивал домой подарки Других — он их зарабатывал. Согнав остатки человечества в колонии, Другие строили там, снаружи, новые города — и восстанавливали старые, пришедшие в запустение после того, как большая часть их жителей погибла. Ромка подозревал, что Другие могли бы справиться с таким делом и сами, но они предоставляли возможность работать. Не заставляли, не гнали в рабство — предлагали. Некоторым. Счастливчикам. Можно было отказаться., И даже не обязательно после этого умереть. Ромка, когда ему предложили, отказываться не стал. Он был единственным работоспособным мужчиной во дворе. И считал, что ему повезло.
Только его не покидало ощущение, что все это неспроста.
— Рома, — сказала Женя, кусая хилую травинку, — а у меня ребенок будет.
Стебелек в ее зубах напомнил Ромке про Аньку. Мысль была как никогда нелепой и несвоевременной.
— Блин, — сказал Ромка.
— Ага. Третий месяц уже. Ром, я боюсь. Куда нам?…
— Ну ничего, — помолчав, сказал Ромка. — Я, в конце концов, счастливчик. Работать буду больше. Вытянем.
— Ром, а я тебя люблю, — сказала Женька.
— Знаю, — ответил Ромка.
"Любит", — подумал он, и почему-то это слово в его голове прозвучало Анькиным голосом.
На выход он отправлялся раз в две недели и неделю проводил там. Принесенных запасов хватало обычно всему двору на месяц. Это не было тяжело. Ромка иногда думал, что ему и правда повезло.
Если бы только еще не надо было смотреть в лица этим, Другим… То есть это не лица были, а что-то вроде голограмм, напоминающих людей. Другие надевали эту маску, потому что их реальная форма не имела ничего общего ни с гуманоидами, ни с любыми другими известными человеку формами жизни. Смотреть на эту оболочку было не страшно, но жуть брала при одной мысли о том, что может за ней скрываться.
И еще Ромка всякий раз тревожился, оставляя дом. Хотя, в конце концов, неделя — это совсем немного. Ничего особенного не могло случиться за неделю. Во всяком случае, теперь не случалось, ну, только иногда оказывалось, что кого-то из знакомых выключили. Но всё дальних, тех, кого он давно не видел.
Так раньше все время было.
Тетя Лена всегда его встречала после возвращения из выходов, всегда обнимала, плакала — Ромка знал, что от благодарности. А в этот раз не от благодарности. В этот раз просто плакала.
— Теть Лен, случилось что-то? — высвободившись, спросил Ромка. — Что-то с Анькой?
— Случилось, Рома, — всхлипнула та. — Нет, не с Аней… с Женей твоей.
Ромка ничего не почувствовал — должен был, а не почувствовал.
— Нет, не Другие… Во дворе в потемках упала, споткнулась. В больнице сейчас. Там лекарств не хватает. Ты лекарств в этот раз не принес, Ромочка?
Он не принес лекарств. Зато принес ромашки — как обычно. Пышный букет душистых полевых ромашек. От черты города до дома надо было пять километров идти пешком, но цветы еще не завяли и рассеивали вокруг свежий, сладкий запах лета.
Анька подошла, вытянула цветок из букета, поникшего с одеревеневших Ромкиных рук. Взялась за шелковистый лепесток бледными пальцами, оторвала.
И сказала:
— Не любит.
Женька поправилась. Девка она крепкая была. Потом, правда, плакала, но почти с облегчением. Все-таки она очень боялась становиться матерью — в нынешнем мире это было бы безрассудно. Ромка все это понимал и все равно ненавидел ее. За это облегчение. И за то, что она не умерла.
— Я тебе еще рожу, Ромочка, — бормотала она между поцелуями. — Рожу тебе хорошенького мальчика или даже двоих…
"Не любит она меня, — подумал Ромка, окаменев под ее неуклюжими ласками. — Права Анька, не любит".
В следующий раз, во время выхода, он сказал одному из Других, что хочет работать на постоянной основе. Некоторым счастливчикам такие разрешения давали — вокруг восстанавливаемых городов уже росли крохотные лагеря. В старых городах о них знали мало, и в Ромке росло неприятное смутное чувство, что эти — "самые новые", как он их про себя называл, — в итоге наследуют то, что Другие оставили от Земли. Что это все просто такой изощренный многоступенчатый отбор, который можно пройти, только если очень повезет.
В этот раз ему не повезло. "Ответ отрицательный", — прощелкал Другой, и Ромка вернулся к своей работе. Об этом случае он никому дома не рассказал. Нечем было хвастаться… и он сомневался, что они бы его поняли.
Через месяц после выкидыша Женька заболела. Это не было связано с осложнениями и сначала походило на обычный грипп. Ее сразу забрали в инфекционку — в городах теперь страшно пугались любой угрозы эпидемий. Ромка не видел ее до самого конца. Им даже тело не отдали — тела теперь жгли в больничном крематории. Можно было, конечно, выклянчить, точнее — выкупить горсточку пепла, но Ромка не стал этого делать.
Вечером следующего дня он сидел на обломке бетонной плиты во дворе, у могилы Чака, и разглядывал маленькие следы детских подошв на потускневшей земле. Кое-где уже пробивались стебельки травы, тусклые и безжизненные.
Анька раскачивалась на своих ржавых качелях и обрывала лепестки ромашки. Ромашка была поникшая и вялая — в этот раз Ромка забыл нарвать свежий букет. Никогда раньше не забывал, а теперь забыл.
Они сидели очень долго. Анька, как всегда, молчала, только ржавые качели стучали — дрынг-дрынг.
— Ты же все знаешь, — сказал Ромка. — Ты все знаешь и понимаешь куда больше, чем другие. Вот скажи — почему так? Что я неправильно делаю?
Анька не подняла головы. Мокрые белые лепестки вяло взмывали в воздухе и оседали на железном остове качелей, прилипая к ржавчине.
— Почему это все так — сначала Чак, потом Женькин ребенок этот и Женька… Почему именно так? Почему их просто не выключили? Мне было бы легче, если бы их просто выключили… Оно было бы… привычно… А тут…
Дрынг-дрынг в густой тревожной тишине — только и всего.
— Все вот говорят, что мне повезло. А там правда хорошо, Анька. Там солнце. Там трава зеленая. И ромашки. И красивые города — мы их делаем снова красивыми. И для себя делаем. Нам сказали, что потом, когда все закончится, мы сами снова сможем жить в этих городах. Только мы, те, кто строили. Знаешь, мы, счастливчики, никогда ведь между собой не разговариваем. Боимся удачу спугнуть. Мы не знаем, почему нас выбрали, почему именно нам подарили… это все… Почти нормальную жизнь. Хорошо так… А тут… гнилое все, Аньк. Аньк… а давай я тебя заберу. Когда все закончится. Давай? Пойдешь со мной? Там просто до фига твоих ромашек. Тебе понравится…
— Любит, — сказала Анька.
Ромка посмотрел на желтую сердцевину цветка в ее руке. Общипанную, голую, убогую, похожую на маленькое погасшее солнце.
— Любит, — согласился Ромка и, поднявшись, пошел к Аньке. Губы у нее были сухие, искусанные, покрытые острой твердой коркой, и их было почти больно целовать.
Каждый раз ему все меньше и меньше хотелось возвращаться. Потому что все меньше и меньше оставалось того, к чему хотелось бы возвращаться. И он все чаще забывал нарвать для Аньки ромашек. Носил другое — красивые шмотки, сладости, косметику, которой она не пользовалась. А ромашки почему-то забывал. Постоянно.
В августе тетя Лена не встретила Ромку в воротах. И никто не встретил. Никто и ничто. Даже дома не стало — еще с другой стороны квартала Ромка увидел на месте родной пятиэтажки обугленный остов с бесформенными провалами пустых окон. Вокруг не было ни души, запах гари уже улегся, и Ромка понял, что дом сгорел давно — наверное, несколько дней назад.
Он дошел до перекрестка, остановился, снял с плеч рюкзак, встал на колени и заплакал. Ромка часто плакал по ночам, в подушку, когда никто не мог его видеть — а сейчас ему было все равно.
Когда в груди перестало клокотать, он неловко поднялся, бросив рюкзак посреди пустой дороги, и побрел во двор. Все было черным — земля, ворота, качели и обломок бетонной плиты возле стены. Ромка остановился у плиты, замер на миг, потом в ярости врезал по ней ногой. Ступня взорвалась болью, и Ромка закусил губу. А потом прохрипел:
— Ненавижу. Счастливчик… Ненавижу! За что мне все это?! За что?!
— Не кричи, Ромашка. Не надо на них кричать. Он развернулся так круто, что едва не упал.
Анька сидела в самом дальнем углу двора, за выступом стены, будто прячась от чужих взглядов. На ней было голубое ситцевое платьице, покрытое пятнами копоти, давно не чесанные волосы падали на грязное лицо. А по горелой земле были рассыпаны увядшие трупики общипанных ромашек. И много-много белых лепестков.
— Не кричи, — повторила она. — Не надо. Они не виноваты. Не знают они.
— А… — Ромка понял, что не может выдавить ничего связного, и умолк, потрясенно глядя на нее.
— Мы для них цветы, — сказала Анька. — Цветы. Растения. Неразумные. Но красивые. Нас жалко. И нам нужны удобрения. Есть сорняки, их надо выкорчевать сразу. Есть красивые, для них надо сделать сады. А еще есть ромашки.
Ромка неотрывно смотрел на нее. А она смотрела в землю, на мертвые цветы. Подол ее платья был вымазан зеленым травяным соком.
— Есть ромашки, — повторила она. — Они особенные. Они приносят удачу. На ромашке можно что-то загадать, на счастье. И отрывать по лепестку. Когда ты отрываешь лепестки — ты же не думаешь, что ромашке больно. Ты думаешь только: любит — не любит. Ромашка тебе нужна только для этого.
Она подняла голову и взглянула на Ромку. Глаза у нее были темно-серые и абсолютно пустые.
— Мы сорняки, — сказала она. — А ты ромашка.
— Аня, что ты… — дар речи вернулся к Ромке и силы тоже, но он все так же стоял в десяти шагах от нее. — Ань, ты ведь… говоришь…
— Говорю, Рома. Я всегда могла. Просто я ее все время слушала. Другую. С самого начала. У них время течет гораздо медленнее. Та Другая — маленькая девочка и гадает на ромашке. Она гадает, а я слушаю. Это было так… ну, у меня сил не оставалось. Ни на что больше. Даже тебя предупредить. Хотя о чем тут предупреждать?
— А… теперь?
— А теперь она замолчала. Я ей сказала, что не могу больше. Что она должна перестать. Что ромашке очень больно, когда ей обрывают лепестки. Она так испугалась… И перестала со мной разговаривать. Она ничего не понимает, Ром. Она… такая маленькая еще.
Анька вдруг уставилась на свои руки, будто впервые их увидела. Прерывисто вздохнула и умоляюще протянула к Ромке грязные ладони.
— Ром, я столько этих ромашек оборвала, — жалобно сказала она. — Ты мне их носил и носил, а я… столько их оборвала! Что же я наделала, Рома? Что я наделала?
Он медленно подошел к ней. Опустился на колени. Сухие губы Аньки дрожали, и немытые космы волос, и ресницы — дрожало все. Ромке захотелось обнять ее, прижать к себе, крепко, яростно.
"Ты же мой последний лепесток, — подумал он, — ты осталась последняя, и если эта глупенькая, испуганная Другая тебя оторвет, я останусь таким маленьким и убогим… Но пока что ты есть. Пока что ты есть. Ты, последний лепесток… И та девочка, племя которой выкорчевывает человечество — она уже знает ответ на свой вопрос. И мы знаем тоже, да?"
— Не страшно, Ань, — сказал Ромка. — Это ничего. Ничего… Смотри.
Он поднял вялый общипанный стебелек, с третьей попытки подцепил ногтем лепесток с обугленной земли. Приставил почерневшее основание лепестка к желтой сердцевине ромашки, аккуратно вставил между свалявшимися тычинками и чашечкой.
Убрал пальцы.
Анька подалась вперед всем телом, уперла руки в колени. Ее дыхание было шумным, и частым, и надрывным, будто она хотела что-то сказать и не могла.
И они сидели вот так вдвоем посреди сожженного мира, смотрели на одинокий лепесток и верили, вправду верили, что он не упадет.
— И разве удивительно, что "Преступление и наказание" так усердно вдалбливается в головы русских школьников, с советских времен и до наших дней. Боятся, ох, боятся эти господа праведного топора в руках русской молодежи!
— Праве-е-едного топора-а-а… И сурового пера!
— Что ж вы немецкое пиво пьете, господин Орлов?
— Черт возьми, да как вы сюда…
— Через дверь. Итак, вы, великий русский патриот, немецкое пиво глушите?
— Нашего пива давно уже не осталось. Все русские заводы скуплены иностранцами. Полагаю, у вас в руке "Барак"?
— Что вы, обычный "Макаров". Дописали?
— Да.
— Это ваша последняя статья.
— Угрожаете?
— Нет. То есть да. Я пришел вас убить. И я это сделаю.
— Раз уж вы начали разговор, а не выстрелили мне в спину, то, вероятно, хотите мне что-то сказать. К примеру — причину, по которой лишите меня жизни.
— Да, конечно. Я хотел бы все объяснить. Я не наемный убийца. Не сотрудник какой-либо секретной службы.
— Я обычный московский студент. Меня зовут Ростислав Петров.
— И чем же я вас обидел, сударь Петров?
— Вы талантливый пропагандист. И вы русский националист. Если вы будете продолжать писать свои статьи, это приведет Россию к катастрофе. Начнется все с молодежных выступлений. Они перерастут в кровавые погромы. Власть бросит против бунтовщиков войска. Погибнут тысячи, а возможно, и миллионы. Это спровоцирует рост национализма во всем мире, на всей планете.
— Кхм. Вы так уверенно говорите…
— Вы читали роман Стивена Кинга "Мертвая зона"?
— Какая еще… да, припоминаю. Читал.
— Герой романа мог предвидеть грядущее, коснувшись человека. Так он опознал будущего кровавого диктатора и обезвредил его. У меня другая особенность. Я предвижу будущее, читая тексты.
— Считаете меня психом? Я не псих. Мне очень тяжело, что на мою долю выпала такая… миссия. Ведь, скорее всего, меня поймают и осудят за убийство. И я никому не смогу доказать, что спасал миллионы жизней!
— Понятно. Скажите, а насколько далеко вы предвидите будущее?
— На несколько лет. Собственно говоря, я знаю только про мятеж, войска на улицах, а чем все закончится — не представляю. Но давайте закончим эту тягостную…
— Постойте! Посмотрите на меня внимательно. Вот я сижу перед вами. Живой человек. Пью пиво. Улыбаюсь и разговариваю. Я похож на безумца, который хочет утопить свою страну в крови?
— Нет. К сожалению, нет. Мне было бы проще, но я все равно…
— Погодите! Я должен вам кое-что сообщить. Я не умею предвидеть будущее, но пишу свои статьи не просто так.
— Да?
— Да! Существует небольшая, хорошо законспирированная организация, занимающаяся построением будущего.
— Масоны?
— Ну зачем же сразу масоны! Ученые! Ведь вы — человек глубоко демократических убеждений, верно?
— Да. Я считаю, что в современном обществе национальности уже отжили свое, речь может идти…
— Хорошо-хорошо! Не спорю. Так вот, беды России проистекают из того, что изоляционистские, националистические убеждения не являются в ней четко локализованными, а как бы рассеяны среди населения! Если произойдет тот самый бунт, который вы предвидите, то общество осознает себя и ужаснется происходящему. Да, погибнут сотни и тысячи людей, но в итоге Россия прочно станет на путь демократического развития.
— И вы?…
— Я и мои товарищи сознательно идем на жертвы, чтобы Россия наконец-то прильнула к исстрадавшемуся лону мировой цивилизации.
— Вы можете это как-то доказать? Вдруг все это ложь?
— Легко. Но учтите, молодой человек, вам придется хранить тайну всю жизнь. А если что — у нас длинные руки.
— Я буду хранить тайну.
— Тогда слушайте. Я наберу номер и включу спикерфон.
— Алло?
— Николай?
— Да. Закончил статью?
— Закончил. Сегодня же выложу в сеть. Николай, скажи: у тебя нет сомнений в том, что именно мы делаем?
— Орлов, ты сам на себя не похож. Сколько раз мы об этом уже говорили? Сколько расчетов сделали? Сколько графиков вычертили? Только после нового бунта, после новой кровавой купели Россия сумеет избавиться от национализма и построить достойное гуманистическое общество! Немцам для этого потребовалось две войны. А нам требуются две революции. Оставь сомнения, Орлов! Ты же кандидат наук! Ты ради победы демократии пожертвовал научной работой!
— Хорошо, Коля. Это была минутная слабость.
— Все слышали, студент?
— Да.
— Ох, и могли же вы натворить глупостей со своим пистолетом! Дурак! Сопляк! Мы готовим спасение нашей несчастной страны! Бережно, с учетом всех факторов! А вы?… И к чему была эта нелепая ложь про особый дар?
— Это не ложь. А соврал я в другом.
— В чем же?
— В том, что я демократ. Что, жидовская морда, вздрогнул? Я русский патриот! Член седьмой боевой ячейки пятой краснопресненской бригады тайной организации "Перун и Велес"! У меня только русичи в роду, никаких инородцев не влезло! А что горбоносый — так это результат пластической операции! Давно мы за тобой следили, с-с-сука! Давно. Чуяли, что дело нечисто. Русский патриот Орлов! Ха! С каким удовольствием я тебя порешу, геккон.
— Хамелеон, господин студент, если уж вы изволили язвить.
— Все равно порешу! Вот из этого честного русского пистолета! Встань, гад. Руки за голову! Убивать тебя буду!
— Неужели Иван Могилев санкционировал вам эту акцию, юноша? Какой у вас допуск?
— Третьей степени… Откуда про Ивана знаешь? Говори, враг!
— Откуда знаю? Друзья мы с ним. Друзья и единомышленники. Ты что, и впрямь поверил в этот бредовый телефонный разговор? Мне отвечал специально обученный человек. Как раз для тех случаев, когда враги России пытаются уничтожить настоящего патриота, и существует этот номер! Можно позвонить и ввести врагов в заблуждение.
— Не может быть! Вы меня опять обманываете!
— Я тоже из "Перуна и Велеса", мальчик. Только куда старше тебя по рангу.
— Тогда скажите пароль на сегодня!
— Икра заморская, баклажанная!
— Чему улыбаетесь, студент?
— Тому, как просто все оказалось. Сидите-сидите! Вам пора привыкать. Я из той самой организации, которую вы так ненавидите. Из тех, кто, говоря вашими словами, "служит кровавому режиму". Этой ночью вас, психопатов, будут брать по всей стране. Нам не хватало только сегодняшнего пароля. Спасибо огромное за содействие, господин Орлов! Я так и полагал, что при вашей бурной фантазии вы включитесь в мою игру.
— Какое безумие!
— О чем вы?
— Я двадцать раз писал руководству: надо подождать. Надо брать всех тепленькими, в момент подготовки восстания. С оружием в руках. А сейчас — что? Похватаете — и через месяц всех отпустите! Идиоты!
— Вы хотите сказать…
— Я подполковник госбезопасности.
— Не верю.
— Подлинное удостоверение отличите?
— Да уж сумею как-нибудь!
— Глядите.
— Руки от стола! Руки! Сам достану.
— Ну, молодой человек, убедились? А теперь опустите пистолет и дайте мне позвонить в наше управление.
— В наше? Мое управление называется "Центральное разведывательное".
— Что?
— Вот именно. Мы предполагали, что русская госбезопасность прочно слилась с националистическими и реваншистскими элементами. Но что процесс настолько далеко зашел…
— Но я же объяснил! Русское подполье будет ликвидировано!
— А вот этого как раз нам не надо. Нам нужен русский бунт. Бессмысленный и беспощадный. И когда миротворческие войска войдут в Россию, нас будут встречать как избавителей! Так что пусть ваша акция пройдет неудачно: пусть экстремисты вновь наберут силу и устроят бунт.
— Нет, так дело не пойдет. У нас другие планы на эту страну.
— У кого это — у вас?
— У хранителей древних знаний. У тех, кто обитает в Шамбале.
— Вам плохо, господин Орлов?
— С чего бы? Тысячи лет мы ведем человечество из дикости к процветанию. И сейчас, в эпоху Водолея, наступило время России. Она станет великой империей. Центром притяжения всех стран мира. И для этого нам нужен великий русский народ и Великая Россия.
— Вы бредите. Но если бы вы говорили серьезно, я бы вас немедленно застрелил.
— Попробуйте. Я вполне серьезно.
— Что ж, господин Орлов. Все равно все кончилось бы этим.
— Факин шит!.. Бронежилет?
— Попробуйте в лицо.
— Итак, вы убедились. Я — один из носителей древнего знания. Мы откроемся людям лишь через сотню лет, пока мы скрыты от их глаз. Судьба Атлантиды многому нас научила… А теперь, господин из Лэнгли, я попрошу вас закрыть глаза и уснуть. Сегодня вы доложите своему начальству, что… Почему вы не спите?
— Придется вам кое-что объяснить. Я действительно из управления безопасности, но не американского, да и не из вашего. Я из управления безопасности времени. Родился я в самом конце тридцать второго века.
— Это что-то новенькое…
— Мы следим за ходом человеческой истории. Предотвращаем попытки поклонников Гитлера вручить третьему рейху ядерную бомбу, фанатам Наполеона не даем вооружить его войска пулеметами, почитателям Абу Дуабу не позволяем принести ему вакцину. Впрочем, про Дуабу вам знать не стоит. Сейчас я предотвращаю попытку воссоздания Российской Империи, которую кто-то инспирировал в начале двадцать первого века. Если это произойдет, история человечества двинется другим путем. Гораздо более тяжелым и кровавым: мы все просчитали. Так что, простите, но вашу деятельность и впрямь придется пресечь. Но вы не беспокойтесь. Я не причиню вам вреда, будь вы хоть настоящий подполковник, хоть вождь русских националистов.
С помощью этого приборчика — да, понимаю, он крайне странно выглядит — я переориентирую ваши интересы на что-нибудь более полезное для общества. Хотите рисовать картины? Сочинять музыку? Писать фантастику?
— Вы полагаете, я вам поверю?
— Конечно. Вы же умный человек. Вы понимаете, что прибор, наполовину состоящий из радужных силовых полей, в двадцать первом веке создать невозможно.
— Ну да. Это технология двадцать третьего.
— Откуда вам это известно?
— Потому что я из патруля реальности. Я уроженец тридцать третьего века. И моя задача — чтобы восторжествовала именно моя версия истории. Та, в которой нации будут обособлены, где будут существовать империи: где жить станет куда труднее, чем в вашем сахарном сиропе. Да, я знаю о вашей ветви реальности. Тупиковая ветвь!
— Почему это тупиковая? Звездное содружество Земли и Антареса живет счастливо!
— Да потому, что в начале тридцать третьего века на Землю нападут враги — цивилизация Гекко! Антарес будет выжжен протонными бомбами! Голубые равнины Спики-3 покраснеют от человеческой крови! Земля на долгие годы станет охотничьим заповедником омерзительных бородавчатых ящериц! А знаете, почему? Да потому, что только Россия с ее непрерывной междоусобицей, со своими исканиями, со своим разгильдяйством и шапкозакидательством была бы способна противостоять инопланетной агрессии! А растерзанная, растворенная в мировом — тьфу на него — сообществе Россия своей великой исторической миссии исполнить не сможет! Так что не тычьте в меня программатором, молодой человек. У меня к нему все равно иммунитет…
— Убедились? Так-то. У вас есть два выбора. Либо вы убираетесь назад, в свою реальность, и исчезаете вместе с ней. Либо переходите на работу в патруль реальности. В исключительных случаях мы берем сотрудников из тупиковых ветвей развития.
— Я выберу третий путь.
— И какой же?
— Я вас уничтожу. Потом вернусь в свой тридцать второй век. Отрапортую, что задание выполнено. И буду ждать, пока мои сестры не сотрут с лица космоса жалкую человеческую расу!
— Ну ты и урод, приятель. Геккошка!
— И не пытайс-с-ся ос-с-скорбить меня, ж-ж-жалкий человечек. Вам не удастся противос-с-стоять нам! Я — с-с-скольз-з-зящий во времени! С-с-суперагент!
— Вовсе не собираюсь кого-либо оскорблять. Гекко — лучшие друзья людей.
— А люди — лучш-ш-шая еда гекко!
— Да, так было. Но когда в моей реальности люди дали гекко отпор, вы призадумались. Долгие годы мы шли к миру, и это помогло нам победить пришельцев из галактики М-61.
— Когда это было?
— В тридцать четвертом веке. И не пытайся сделать вид, что не знаешь про это. Путешествовать во времени одинаково легко как в прошлое, так и в будущее.
— А про из-з-збиение яиц ты помнишь? В тридцать шес-с-стом веке?
— Это была трагическая ошибка! В тридцать восьмом гекко и люди снова помирились.
— Ха! Ненадолго!
— Слушай, гекко. Мы в патовой ситуации. Давай выберем одну из линий реальности, которая нас обоих устраивает и попытаемся ее…
— Я тебя с-с-съем!
— Предлагаю передохнуть.
— Поддерживаю.
— Ты мне хвост совсем сломал.
— Откуда я знал, что ты тоже гекко?
— Я не гекко. Просто в пятидесятом веке уже нет разницы в формах биологического тела… Так мы далеко не уйдем. Предлагаю кинуть монетку и решить, кто из нас победил. Пусть все решит случай.
— Удача, вы хотите сказать? Давайте. И — предлагаю вернуться к исходным формам.
— Согласен. О, дьявол! Петька?
— Василий Иванович? Живой!
— Ведь друзьями были, на одной стороне сражались, а?
— Предлагаю не заходить так далеко. Давай вернемся к исходным формам на момент начала нашего разговора. Я — студент Ростислав, демократических убеждений, обладающий даром предвидения.
— Хорошо, хорошо. Я — комдив Ча… тьфу, я политик Орлов, борец за великорусскую идею.
— Будем бросать монетку? У меня есть евро.
— Нет уж! Вот наш русский рубль.
— Хорошо.
— Я — орел, что логично. Если выпадет орел — я победил.
— Допустим. Ты орел, а я решка.
— Орел! Удача на моей стороне!
— Хорошо. Это чудовищная ошибка мироздания, но — хорошо. Прощай, Орлов!
— Прощай, Пе… тьфу, Ростислав!
— Все-таки он дурак. "Удача на моей стороне…" Ха-ха! Только идиот добивается того, что ему действительно нужно. Умный требует обратного, чем убеждает противника в его заблуждениях. Не знаю, кто ты такой, мой вечный враг, но ты нужен мне. Нужен всему человечеству. Если не будет противостояния, не будет борьбы, не будет ненависти, то исчезнет и движение вперед, и воля к победе, и любовь. Ты будешь делать то, что мне нужно, вечный провокатор и подстрекатель — от рождения человечества и до смерти его ты будешь делать то, что я захочу.
— Дурачок… Молодой дурачок. Как все для тебя просто: есть вечный враг, который будет подстрекать и стравливать, и есть ты — благородный борец, хитрый кукловод, дергающий марионетку за ниточки. Эх, молодость… Как молод ты был тогда, молод и глуп.
— Как я был молод и глуп.
Мальчишке везло. Он почти добрался до леса, и Пойнтер видел, что упускает беглеца, но продолжать погоню в прежнем темпе не мог. Огибая здоровенный бурый валун, мальчик наступил на покрытую жухлым мхом кочку, и она просела под его ногой. Пойнтер остановился. Он слишком хорошо знал, что это за кочка — под слоем земли и мха грозно заворочалась растревоженная смыка. Пойнтер переложил электростек в правую, трехпалую, руку и перевел его в боевой режим. Левой выхватил пистолет. Смыка, разбуженная осенью, не так опасна, как в разгар зимы или ранней весной, но даже теперь, истощенная долгой спячкой, это была смыка. И шутить с ней Пойнтер не собирался.
Не дожидаясь, пока тварь выберется из гнезда, Пойнтер выстрелил. Кочка просела, но в следующее мгновение будто взорвалась. В стороны полетели комья земли и лохмотья дерна, и над разрушенным гнездом показалась треугольная голова смыки. В ее раздутом капюшоне зияла рваная рана. С неуловимой быстротой длинное чешуйчатое тело выскользнуло из ямы. Затем смыка подобрала под себя задние лапы и, сжавшись подобно пружине, приготовилась к атаке. Пойнтер выстрелил снова, но никакая сила уже не могла остановить зверя. Смыка прыгнула. Пойнтер отскочил вправо, стреляя на ходу. Тварь была еще в прыжке, а из ее тела в разные стороны брызнула темная кровь. Смыка извернулась в полете и, несмотря на раны, приземлилась на все четыре лапы.
И тут же вновь рванула к Пойнтеру, низко стелясь над влажной землей. Даже раненая, она двигалась гораздо быстрее человека. Траектория движения менялась непрерывно, и следующие три пули прошли мимо. Обойма опустела. Пойнтер швырнул бесполезное оружие в зверя и перекинул стек в левую руку.
Смыка, опираясь на толстый, крепкий хвост, встала на задние лапы. Ее пасть, усыпанная зубами, оказалась вровень с лицом Пойнтера. Пойнтер снизу вверх хлестнул зверя стеком. Мощный разряд тока отбросил смыку, оставив на теле дымящийся ожог. Смыка забилась в конвульсиях, но Пойнтер не стал ждать, когда она сдохнет. Главное — беглец.
Пока длилась схватка, мальчишка добежал до опушки, и Пойнтер уже не верил, что погоня завершится в его пользу. Но мальчик вдруг оглянулся на бегу и был наказан за это. Нога провалилась в норку мелкого лесного грызуна, и беглец растянулся на траве. Он все же успел встать и даже сделал пару нетвердых шагов, но Пойнтер настиг его. Кончик стека коснулся спины мальчишки, тело беглеца выгнулось, и он рухнул лицом вниз.
Прижав парня коленом, Пойнтер заломил ему руки за спину и спутал их тонкой проволокой.
— Поднимайся, сопляк. Надумаешь бежать еще раз — сразу скажи, отрежу тебе ноги и скормлю смыке.
Беглец покорно встал. Крепкий, высокий подросток, почти мужчина. С разбитого подбородка на грудь часто капала кровь, а глаза смотрели зло и с вызовом. Пойнтер в который раз пожалел, что купил его. Не нужно было. Но уж больно удачлив.
— Пошел! — Он развернул пленника и толкнул в сторону лагеря.
— Я убью тебя, трупоед.
— Смыка тоже думала, что убьет.
В траве билась еще живая смыка. Пойнтер подобрал пистолет, сменил обойму и тремя выстрелами перебил твари позвоночник. Но и после этого она продолжала разевать пасть и безумно вращать глазами. Пойнтер от души врезал сапогом по ее морде, ломая переносье и вбивая глаз.
— Не люблю их. Точно такая стерва мне пол-ладони отсмыкала третьего года, — пояснил он, разглядывая изуродованную руку.
— Лучше б она тебя всего… засмыкала.
— Это точно, — равнодушно согласился Пойнтер.
Дальше шагали молча. Впереди мальчик, за ним Пойнтер. Когда Пойнтеру казалось, что парнишка замедляет шаг, беглец получал тычок стеком, переведенным в режим "погонялки". До лагеря добрались за полчаса. Там Пойнтер надел на ноги пленнику новую цепочку и пристегнул ее к кольцу палатки.
— Еще раз сбежишь, Юйку твою конькам на ужин отдам, знай.
— Ненавижу, — прошипел беглец.
— И хорошо.
Пойнтер сложил стек, спрятал его в кожаный чехольчик на поясе и ушел в свою палатку.
Мальчишка сел на землю и заплакал.
Пойнтер всегда внимательно осматривал предложенных рабов, но неизменно покупал всех. Комендант давно заметил это и в последнее время норовил подсунуть брак. Покупатель злился и ругался, комендант разводил руками и ссылался на объективные трудности. Он очень боялся и сильно потел.
— Посуди сам: списывать пятнадцать рабов каждые полгода не так легко. Особый отдел уже интересовался высокой смертностью.
— Это твои проблемы. У нас договор: я тебе — "взвесь", ты мне — рабов. Качественных рабов от десяти до четырнадцати лет.
— Да где ж я столько возьму?
— Я не спрашиваю тебя, где мне брать "взвесь". Мы давно условились: сто доз за пятнадцать рабов. А что получается? Я принес тебе сто полноценных доз чистой "взвеси", а ты пригнал тринадцать детей, одного младенца и одного взрослого мужика. Как это прикажешь понимать?
Комендант покусал губу и оглянулся на оставшуюся пару.
— Он не мужик, ему только пятнадцать, просто очень здоровый.
— А второй очень мелкий, — брюзгливо заметил Пойнтер.
— Не нравится — не бери, — пробурчал комендант. — Пойдут в расход. Их все равно уже списали. В следующий раз с меня семнадцать штук.
— Думаешь, пожалею детишек? — усмехнулся Пойнтер. — Ты забыл, с кем имеешь дело?
— Я помню, — ответил комендант. — Ну как решим? Покупатель подошел к старшему мальчику, схватил за волосы и рывком поднял ему голову:
— В глаза!
Мальчишка яростно дернул плечами и уставился прямо перед собой слепым от ненависти взглядом.
— Хорош, — похвалил Пойнтер. — Какой у него коэффициент?
— Ноль девяносто пять.
— Ого!
— Берешь?
Пойнтер пропустил вопрос мимо ушей.
— А у младшего? — спросил он.
— Ноль семь, — отвел глаза комендант.
— Ну-у, это вообще никуда не годится!
— Ему всего восемь лет, подрастет — научится. Пойнтер задумался.
— Как насчет "сетки" для меня?
— Работаю, может, что и получится. Трудно это. Если бы мы сами их делали, было бы гораздо проще, но мы только заказ с параметрами отсылаем.
— Мои параметры у тебя есть. Помни: за "сетку" принесу пятьсот доз.
— Помню.
Комендант потер руки.
Покупатель еще раз окинул критическим взглядом бракованных рабов и принял решение.
— Забираю всех за девяносто доз.
— Девяносто пять.
— По рукам.
Солдаты из охраны копей увели рабов во двор, к подводам Пойнтера. Замыкающим шел старший парень. Напоследок он злобно зыркнул на Пойнтера, и новый хозяин счел правильным пнуть его тяжелым ботинком.
Пойнтер был недоволен.
Юйя обрабатывала рану на подбородке Вазгена, когда хозяин велел ей притащить убитую смыку и скормить конькам. Он мог приказать это любому из пятнадцати рабов, но прекрасно знал, что Юйя боится и смык, и коньков. Хозяин был таков, и за это его ненавидели еще сильнее.
Чуть позже к Вазгену подошла Поюйя, держа за руку маленького Стаса.
— Опять убегал? — поинтересовался Стае. Вазген кивнул и потрогал пластырь на подбородке.
— Как удалось на этот раз? — спросила Поюйя.
— Резак лазерный утащил и цепочку перерезал. Поюйя вздохнула.
— А Юйка где?
— Коньков кормит, — неохотно ответил Вазген. Про смыку он решил не говорить, Поюйя боялась местных тварей не меньше, чем сестра.
— Я тоже хочу! — заныл Стае. Ему единственному нравились эти свирепые зверюги, но именно поэтому Пойнтер никогда не позволял самому маленькому члену отряда приближаться к ним.
— Тебе нельзя, коньки зубастые, вмиг съедят.
— Они добрые, только нужно быть ласковым, а не бить, как Пойнтер. У нас на ферме жили коньки, я за ними ухаживал, пока меня не продали.
Повисло неловкое молчание. Среди рабов говорить о прошлой вольной жизни было не принято. Многих детей родители от голода и отчаяния продали в рабство на геонтистовые копи.
Чтобы разрядить обстановку, Поюйя легонько шлепнула Стаса.
— Беги, собирай вещи. Пойнтер сказал, скоро выступаем. Мальчик смешно заковылял прочь, позвякивая тонкой цепью на ногах. Поюйя присела на корточки.
— Вазик, Юйка сбежать решила.
— Не выйдет. Я шесть раз сбегал — и что? А у меня коэффициент удачливости больше. Куда уж ей.
— Она решила снять сетку.
— Сетку?! — Вазген едва не подскочил. — Да она без сетки и дня не проживет!
— Она считает, что в сетке маячок, по которому Пойнтер находит беглецов.
— Маячки нам удалили, когда продали Пойнтеру. А в сетке — удача, которая не дает нам пропасть. Сними сетку — и все, смерть!
— У Пойнтера сетки нет. Слыхал, как он с комендантом торговался? И ничего, не пропал.
— Слыхал. Я думаю, у Пойнтера есть кое-что другое. Ты заметила, что наша удача не действует, когда дело касается его?
— Это как?
— Посуди сама: нас не кусают ядовитые гады, кишмя кишащие в лесу, и не трогают Пойнтеровы коньки, а когда через Город шли, квагры даже не сунулись. А болото помнишь? Нас обходят все беды и несчастья, за месяц мы не потеряли ни одного человека. Удача? Еще бы! Но всякий раз, когда я сбегал, Пойнтер находил меня и возвращал в лагерь. Я думаю, у него есть прибор, управляющий нашей удачей.
Поюйя неуверенно пожала плечами.
— Скажи ей обязательно, чтобы сетку не трогала, — почти жалобно попросил Вазген. — Меня она не послушает.
— Говорила уже.
Поюйя помялась немного, потом спросила:
— Вазик, ты сюда недавно попал. А как сетку надевали, помнишь?
— Помню. Побрили наголо, сделали несколько надрезов на голове и надели. Всех дедов. Волосы потом прорастают сквозь нее и полностью скрывают. А у взрослых она в течение жизни кожей покрывается и корни пускает. В мозг.
— Ты раньше в Метрополии жил, в школе учился… Ну, до того… — Поюйя замялась. — Объясни, как эта сетка проклятая действует?
— Не знаю, у нас сеток не носили, все невезучими были. — Он грустно улыбнулся. — Думаю, она настроена на наш мозг и каким-то образом ловит его волны, преобразуя… ну, во что-то сродни телекинезу. Ты знаешь, что такое телекинез?
Поюйя покачала головой.
— Это перемещение предметов силой мысли. Только тут перемещаются не предметы, а… — он задумался. — Не знаю, как это назвать. Мир подстраивается под нас, изменяется в нашу пользу, что ли.
— Не очень-то понятно.
— Я сам плохо представляю. Знаю только, что наша удача не абсолютна и выражается коэффициентом, который может меняться. А как и почему — не знаю. Сейчас самый высокий у меня, и я самый удачливый, в девяносто семи случаях из ста события принимают благоприятный для меня оборот. Но убежать все равно не удается. И с копей я удрать не мог, рано или поздно ловили. Никакая удача не поможет против систем спутникового слежения.
Резкий, вибрирующий звук свистка заставил их вздрогнуть. Нужно было собираться.
— Как же я его ненавижу! — в сердцах сказал Вазген, поднимаясь. Поюйя помогла Вазгену сложить палатку и упаковать ее в рюкзак.
Длина цепочки позволяла носить палатку за спиной. Все это время девочка о чем-то рассказывала, но приятель, погруженный в свои мысли, не слышал ее. Наконец, поправив лямки на плечах, он сказал:
— Мы должны его убить.
— Убить?!
— Да, все вместе мы сможем. Даже если кто-то при этом погибнет. Не думаю, что впереди нас ждет что-то хорошее, он обращается с нами все хуже. Такого даже на копях не было.
Через два дня сбежал рыжий паренек с Пайи, земляк Юйи и По-юйи. У него был один из самых высоких коэффициентов в отряде. Пойнтер не спеша сковал рабов одной цепью вокруг могучего дерева, запер свою палатку и отправился в погоню. Спустя четыре часа он принес рыжего в лагерь и бросил на подводу. Тот был без сознания, и одна нога у него сильно распухла.
Пойнтер внимательно проверил цепи, а потом равнодушно избил Вазгена. Просто так.
— Ты меня любишь?
— Люблю.
— Сильно-сильно?
— Сильно-пресильно!
— А как сильно?
— Сильней, чем ненавижу Пойнтера.
Удача сопутствовала Пойнтеру и его рабам. Через территорию Республики Кнорх двигались ночью. Всюду были видны следы полицейских разъездов, но ни разу отряд не был замечен. Попадаться кнорхианам было нельзя: Республика, хоть и не признавала рабства, любых пришельцев-нелегалов истребляла беспощадно.
Чем дальше они продвигались в глубь Кнорха, тем больше ярился Пойнтер. Стае постоянно ходил с заплаканным лицом, дважды попадала под горячую руку Юйя, доставалось и другим.
Ненависть к хозяину в отряде достигла своего пика.
Юйя все-таки сорвала сетку и, несмотря на страх, угнала самого злобного конька. Не прошло и часа, как два кнорхианских егеря поймали ее и, избив до полусмерти, собрались поразвлечься. Пойнтер едва не опоздал, и это действительно было чудом. Егерей он убил двумя выстрелами сзади, а когда хотел от себя добавить упрямой девчонке тумаков, увидел кровь на ее голове и все понял.
Они остались одни. Юйя была без сознания. Притворяться не имело смысла. Бережно подняв девочку на руки, Пойнтер понес ее в лагерь.
Гроза накатывала по всему горизонту. Здесь, у моста, было еще тихо и светило солнце, но далеко впереди, за рекой, уже сверкали молнии и лил дождь. Далекие раскаты грома сливались в монотонный зловещий гул.
Пойнтер лежал в своей палатке и ждал. Опасную часть маршрута они миновали, и теперь удача рабов уходила из-под его контроля. Еще ни разу он не перевел группу на ту сторону моста. Обычно события разворачивались по двум сценариям: либо массовый побег, либо попытка убийства. Чаще — второе. В этот раз наверняка придут убивать.
Пойнтер был уверен, что мальчик из Метрополии уже подчинил отряд себе. Бедный мальчик. Сколько раз он пытался сбежать, полагаясь на свою удачу и не понимая, что одной удачи недостаточно, чтобы выжить здесь. Что шанс есть только рядом с Пойнтером. Пойнтер — его настоящая удача. Но как он умеет ненавидеть! Когда последний раз Пойнтер проверял коэффициенты рабов, его показатель почти достиг абсолютного значения. Пожалуй, теперь мальчишка смог бы пройти весь маршрут от копей и сам, без проводника, на одном везении. Вот только надолго ли хватило бы его ненависти?
Быстрее бы. Ожидание Пойнтер не любил больше всего. Иногда он сам бросал отряд, когда убеждался, что опасности позади, и людям больше ничего не грозит. Но в этот раз предчувствие не позволило. Предчувствие чего? Зачем он так долго оставался с ними? Впрочем, все равно — он достаточно ждал, пора было собираться.
Громыхнуло прямо над головой. Интересно, эта буря — тоже часть их удачи?
Дождь уже хлестал вовсю, и порывы шквального ветра уносили все звуки, но тем не менее цепи снимали аккуратно, стараясь не звенеть. Рыжий орудовал крошечным перочинным ножиком, выпавшим накануне из кармана Пойнтера. Когда все ребята и девчонки были освобождены, Вазген собрал их вокруг себя.
— Ты, — он ткнул пальцем в Рыжего, — будешь с камнем караулить у выхода. Если что — не сомневайся, бей.
Двух ребят Вазген отрядил запрягать коньков. Стаса отправил к Юйе, все еще не оправившейся от встречи с кнорхианскими егерями. Остальных вооружил, чем придется, и расставил вокруг палатки.
Себе он взял ножик и пошел убивать Пойнтера.
До палатки оставалось несколько шагов, когда над головой блеснула молния, и чудовищный раскат грома обрушился на мир. Дальнейшие события произошли почти одновременно. Откинулся полог палатки, и показалась голова Пойнтера. Поскользнулся на мокрой траве Рыжий и, выронив камень, упал под ноги хозяину. А напуганный громом конек вырвался из рук державшего его мальчишки и, ничего не видя перед собой, ринулся на оцепеневшего Вазгена.
Пистолет остался в палатке, а достать стек Пойнтер не успевал. Он прыгнул навстречу коньку, вложив в это движение все силы и всю ненависть к несправедливому миру, где детей превращают в рабов, чтобы доить их удачу. Человек и зверь сшиблись в двух шагах от мальчишки и рухнули на землю. Конек вцепился зубами в бок Пойнтера, человек принялся наносить страшные удары по морде твари.
Вазген, опомнившись, бросился в палатку. Кобура с пистолетом висела у входа. Мальчик схватил непривычно тяжелое оружие и, повернувшись назад, открыл беспорядочный огонь по катающимся в грязи противникам. Он опустил оружие, лишь когда обойма опустела.
Конек, изорванный выстрелами в упор, умер сразу. Несколько пуль вошли и в Пойнтера, но когда ребята склонились над своим мучителем, он еще жил. Он лежал, глядя в черное от туч небо, откуда потоками лилась вода, и что-то шептал. Но даже Вазген, находившийся ближе всех, не мог разобрать ни слова.
— Сдыхай поскорее, сволочь! — закричал он и что было сил пнул умирающего врага.
А Пойнтер наконец понял, зачем он остался.
Безжалостные, как плети, струи дождя хлестали по глазам. Это было больно, и Пойнтер хотел зажмуриться, но сил не хватило даже на такую малость. Его тело умирало и не желало подчиняться. Смерть растворила все: бесконечную усталость последних лет, боль от ран, оставленных зубами конька и пулями, надежды и мечты, разум и память. Живыми оставались только глядевшие в дождь глаза. И ненависть.
Ненависть Пойнтера высыхала очень долго. Он вернулся из армии и узнал, что жена умерла, а дети проданы в рабство. Он чудом добрался до копей и лишь по счастливой случайности вышел на коменданта-наркомана, представившись свободным работорговцем. Потом нужно было вернуться за "взвесью" и пронести ее по всему опасному маршруту… А его детей так и не нашли. Комендант предложил десяток "удачников" с копей. И Пойнтер согласился.
Мысли путались, умирающая память подбрасывала сознанию лица уже незнакомых людей.
Какой все же везучий мальчик! И он почти догадался, как действует сетка. Только не понял, что удача питается человеческими эмоциями. Удовольствие, восторг, радость, гнев, страх. Но лучше всего — ненависть. Это знали хозяева копей, побоями и оскорблениями заставлявшие рабов искать дрейфующие кристаллы драгоценного геонтиста, который ни за что не пойдет в руки неудачливому "старателю". Это понимал и Пойнтер, придя к своему знанию после многочисленных ошибок и неудач.
Из первой группы выжила половина. Сначала все шло хорошо, но чем дальше, тем больше притуплялась радость освобожденных, блекли эмоции и изменяла удача. Люди гибли в когтях диких зверей, исчезали в охотничьих ловушках, вязли в болоте, попадались кнорхианам и кваграм. Уже тогда Пойнтер заметил, что дети выживали чаще взрослых. Они острее чувствовали, быстрее реагировали и даже самые незначительные события переживали сильнее. Их эмоциями было легче управлять. А проще всего давалась им ненависть.
Ненависть. Если бы Пойнтер получил сетку, он стал бы самым везучим человеком под этим солнцем. Не успел.
Наконец его глаза утонули в дожде. Но ненависть в них высохла немного раньше.
Бывшие рабы спешно сворачивали лагерь, пока Вазген обыскивал палатку хозяина. Старенький диктофон он нашел на самом дне рюкзака. От голоса Пойнтера он вздрогнул и испуганно огляделся.
"Кто бы ты ни был, если ты слушаешь эту запись, значит, добряку Пойнтеру пришел конец. Скорее всего, ты меня и прикончил. Поздравляю, ты самый удачливый из всех, кого я водил этой дорожкой. Ты ненавидел меня и этим питал свою удачу…"
Вазген проводил ребят до моста. Там он поцеловал исхудавшую, не похожую на себя Юйку, потрепал по голове Стаса, державшего под уздцы смирного конька, обнял Поюйю.
— Ты точно не пойдешь с нами? — в последний раз спросил Рыжий.
— Нет, я назад.
— Погибнешь.
— Я везучий.
— Ты ведь вернешься? — спросила Юйка. Вазген улыбнулся.
Маленький отряд не торопясь потянулся через мост. Мальчик смотрел ему вслед и продолжал улыбаться.
"Конечно, вернусь, как я могу тебя оставить, — думал он. — Но сначала мне нужно найти, где Пойнтер доставал "взвесь", а потом сходить на рудники и привести сюда новый караван, а потом… Но я обязательно вернусь — ведь я везучий, и я люблю тебя. А любовь сильнее всего. Даже ненависти".
Референт аккуратно положил на полированную поверхность стола крохотную телефонную трубку и, тщательно скрывая удивление, улыбнулся Андрею. — Господин Лемберт вас примет. У вас есть десять минут. Андрей выбрался из глубокого кресла, одернул костюм и повернулся к огромному, занимавшему всю торцевую стену приемной зеркалу. Пиджак ощутимо топорщился в плечах и под мышками. Купленный на распродаже галстук был завязан плебейским двойным узлом. Щеки, несмотря на утреннее бритье, отливали густой синевой. Больше всего человек, отражавшийся в зеркале, напоминал недавно за-кодировавшегося алкоголика.
Двери, ведущие в святая святых Восточноевропейской Инвестиционной Корпорации, распахнулись под мелодичный перезвон колокольцев. Андрей мысленно пожелал себе удачи и перешагнул порог.
— Здравствуйте, господин Лемберт, моя фамилия Царегородцев…
— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил его маленький, круглоголовый крепыш, восседавший за столом размером с футбольное поле. — Переходите к делу, пожалуйста!
— Как вам будет угодно. Вам знакома легенда о Синей птице? Лицо Лемберта окаменело.
— Что за чушь? В вашей заявке было написано, что вы хотите обсудить перспективный бизнес-план. Обычно такие вопросы решаются на уровне моих помощников, но вам, господин Царегородцев, необыкновенно повезло — для вас я сделал исключение. Видимо, я ошибся.
Андрей выставил перед собой ладони, будто пытаясь остановить натиск хозяина кабинета.
— Прошу меня извинить, но перед тем, как перейти к обсуждению бизнес-плана, я должен убедиться в том, что вы знакомы с темой — хотя бы в общих чертах. Итак, что вам известно о Синей птице?
— Что известно? — медленно багровея, проговорил Лемберт. — Черт возьми, да вы издеваетесь? Вы пришли поговорить со мной о пьесе Метерлинка? Вы что, театральный режиссер?
— Нет, что вы, — замахал руками Андрей. — Я орнитолог… изучаю пернатых… Вот вы упомянули Метерлинка — значит, вам доводилось слышать о том, что Синяя птица издревле считается существом, приносящим удачу. Помните, дети в пьесе поют песенку: "Мы длинной вереницей идем за Синей птицей?".
— К делу, Царегородцев!
— О Господи, как же можно быть таким нетерпеливым! Знаете, в нашей профессии терпение просто необходимо — чтобы подкараулить редкий экземпляр, приходится порой сутками, сидеть в засаде. А пернатые так пугливы… Хорошо, если уж вы настаиваете, я перехожу прямо к сути вопроса. Дело в том, что Синяя птица — не миф. Она существует и действительно способна приносить удачу…
Лемберт фыркнул и принялся быстро набивать что-то на невидимой Андрею клавиатуре. Несколько секунд он смотрел в монитор, напоминавший подсолнух на тонкой ножке, потом хмыкнул и резким движением развернул экран к Андрею.
— Поисковая система сообщает, что Синей птицей традиционно называют южноамериканского колибри-медососа. Если вы спешили поделиться со мной этой информацией, то зря потратили мое время…
— Это ошибка! — горячо запротестовал Андрей. — Медососы действительно очень красивы, и окрас у них вполне подходящий, но к Синей птице они никакого отношения не имеют! Медососы входят в семейство Meliphagidae, а настоящая Синяя птица, скорее, должна быть причислена к семейству Trichoglossinae, попугаев-медоедов. Вы наверняка знаете представителей этого семейства, в него входят многие щет-коязычные попугаи, например, лори…
— Вы сумасшедший? — с искренним интересом спросил Лемберт. — Вы хоть представляете себе, чем занимается моя корпорация? Мы вкладываем деньги в бизнес, а не в попугайчиков!
— Ну погодите минутку! Сейчас вы все поймете… Я со студенческих лет был уверен, что семейство попугаев-медоедов изучено не до конца. Легенды не рождаются на пустом месте! Я искал Синюю птицу двенадцать лет! Клянчил гранты у всяких фондов… впрочем, это неважно… Одним словом, прошлой весной я нашел ее! На Ила-Палау — это небольшой остров недалеко от Новой Гвинеи. Местные жители считают ее могущественным духом и не приближаются к гнездовьям… Мне стоило большого труда увезти с острова нескольких птенцов…
— Поздравляю, — Лемберт оглядел Андрея с ног до головы. — И что, они действительно принесли вам удачу?
— Не "они". Она. Моя Принцесса. Понимаете, у каждого человека может быть только одна Синяя птица… это довольно трудно объяснить. Но мне и одной с лихвой хватает. Да вы и сами видите…
— То, что я вижу, значительно расходится с моими представлениями об успехе, — сухо заметил Лемберт. — Кстати, у вас осталось пять минут.
— Вы согласились принять меня, — быстро сказал Андрей. — Без рекомендаций, даже не зная, о чем пойдет речь. Вы же сами сказали, что мне необычайно повезло…
Лемберт хмыкнул и принялся листать ежедневник.
— Что же касается успеха, — торопливо продолжал Царегородцев, — то "успех" и "удача" понятия не тождественные. Последние месяцы мне страшно везет, однако мои финансовые обстоятельства по-прежнему остаются… как бы это правильнее выразиться… неблестящими. Видите ли, я думаю, что каждая Синяя птица имеет предрасположенность к какому-то конкретному виду удачи. Моя, в основном, приносит удачу в общении с людьми…
— Вот что, — Лемберт прихлопнул короткопалыми ладонями по столешнице. — По-моему, вы — обыкновенный шарлатан и жулик. Так что либо вы немедленно предъявляете мне доказательства, либо отправляетесь дурить голову кому-нибудь еще!
— Доказательство я принес, — Андрей махнул рукой в сторону двери. — Но охранники не позволили мне войти с ним в приемную.
— И правильно сделали, — буркнул Лемберт и ткнул пальцем в кнопку переговорного устройства. — Олег, что там у тебя? Да, то, что принес этот… Царегородцев. Клетка с попугаем? Ладно, неси сюда.
— Единственный способ убедить вас, — сказал Андрей, — это подарить вам Синюю птицу. За ней не так-то просто ухаживать, однако результат, который вы получите, превзойдет все ваши ожидания…
Он не договорил. На пороге возник высокий охранник, державший на вытянутой руке накрытую платком птичью клетку.
— Сними, — велел Лемберт, указывая на платок. Охранник послушно сдернул ткань. В клетке сидела ослепительно синяя птица с большим плоским клювом. Она недовольно взъерошила перья и внимательно посмотрела на Лемберта.
— Это Бонни, ваша Синяя птица, — торжественно произнес Царегородцев. — Ей сейчас год, а живут они долго — во всяком случае, не меньше, чем крупные тропические попугаи. Так что, если вы ей понравитесь, удача будет сопутствовать вам всю жизнь.
Птица не отрываясь смотрела на Лемберта. Лемберт смотрел на птицу.
— Очень важно сразу же установить эмоциональный контакт, — пояснил Андрей. — Тогда птица поймет, что именно вы — тот человек, которому она должна приносить удачу…
— Помолчите, — хрипло сказал Лемберт. Он выбрался из-за стола, подошел к застывшему охраннику и слегка постучал ногтем по прутьям клетки. Птица моргнула. — Чем они питаются?
— Я принес распечатку с рекомендациями по кормлению и уходу…
— Положите на стол. Олег, свободен. Нет, клетку оставь.
Когда охранник вышел, прикрыв за собой дверь, Лемберт обернулся к Андрею и снова смерил его взглядом с ног до головы.
— Она может приносить удачу в делах?
— Все зависит от того, к чему у нее есть предрасположенность. Вероятно, эти изначальные способности поддаются дрессуре, но я еще не успел…
— Если она не поможет мне в моем бизнесе, я вам ее верну, — пообещал Лемберт. — Я не намерен тратить время на чепуху…
Он осекся и посмотрел на птицу. Та склонила голову набок и принялась чистить перышки.
— У вас осталось две минуты. Может быть, вы все-таки сообщите мне о цели вашего визита? Хотя бы ради приличия?
Андрей извлек из кармана серебристый футлярчик и осторожно положил на столешницу.
— Вся информация тут, на флэшке. Коротко говоря, я предлагаю заняться промышленным разведением Синих птиц. К счастью, при соблюдении определенных условий они могут размножаться в неволе…
— Зачем? Какой смысл в том, чтобы разводить попугаев, пусть даже и синих?
Андрей улыбнулся. Ради этого вопроса он и шел на встречу с Лембертом.
— Как вы полагаете, сколько может стоить удача? Не иллюзорная, зависящая от игры случая или расположения звезд, а самая настоящая, стабильная, гарантированная удача? Синие птицы могут продаваться по цене "мерседеса", и их все равно будут покупать. Затраты на оборудование и персонал минимальны: по сути, речь идет об обыкновенной птицефабрике. А вот рентабельность такого производства будет на несколько порядков выше…
— Хватит, — оборвал его Лемберт. — Не нужно говорить о том, в чем вы не разбираетесь.
Он отвернулся от Царегородцева и подошел к большому панорамному окну, из которого открывался прекрасный вид на город.
— Через две недели состоится тендер по некоему крайне выгодному контракту. Проводиться он будет, скажем так, не вполне честно. Шансов у нашей компании почти нет, и все это понимают. Мы участвуем в тендере в основном для поддержания реноме. Вопрос: ваша птица может помочь нам получить этот контракт?
— Поймите, Бонни не разбирается в экономике! То, что делает Синяя птица, это природный феномен, такой же, как способность некоторых попугаев повторять слова своих хозяев или, скажем, способность мексиканских собачек лечить ревматизм и артрит. Нельзя заранее предсказать…
Лемберт выразительно взглянул на часы.
— Сожалею, но ваше время истекло. Желаю удачи. Андрей подошел к клетке и осторожно погладил ее прутья.
— Удачи и вам, господин Лемберт! Я уверен, что теперь она вас не покинет!
На самом деле никакой уверенности он не чувствовал. Бонни выглядела недовольной: судя по всему, ей не слишком нравился новый хозяин. "Ты уж постарайся, родная, — шепнул ей Андрей. — От тебя зависит будущее всего твоего рода. Не подведи, ладно?"
Птица открыла клюв и показала ему похожий на маленькую щетку язычок.
Две недели спустя Лемберт позвонил Андрею на мобильный.
— Вы меня заинтриговали, Царегородцев, — сказал он. — Наша корпорация выиграла тендер. Не понимаю, каким образом, но выиграла. Кстати, Бонни последнее время стала выщипывать у себя чересчур много перьев. Я беспокоюсь, не подхватила ли она какую-нибудь птичью инфекцию. Предлагаю вам заехать и посмотреть, что с ней. Заодно обсудим детали вашего бизнес-плана. Я пришлю за вами машину.
— Дорогой, посмотри, какой милый попугайчик!
— Си-ень-кий, он си-ень-кий! Хочу си-ень-кого!
— Ксюша, они здесь все синие… Хорошо хоть не голубые…
— Дорогой! Дети…
— Мама, папа, а можно мы вот этого возьмем, у него хвост пышнее…
— Погоди, Дарья, не лезь к клеткам! Сейчас папа во всем разберется.
— Я хотел бы поговорить с менеджером. Насчет этих… попугайчиков… ну, я знаю, что это Синие птицы, просто похожи-то они на попугаев, верно?
— Это не более чем распространенное заблуждение. Что конкретно вас интересует?
— Да мы тут смотрим… на птиц этих, на цены… попугаи вроде все одинаковые, а цены разные. Это почему так?
— Все дело в специализации. Все птицы, продающиеся в нашем салоне, прошли специальное обучение, что подтверждается сертификатом компании "Блю Бёрд", единственной, имеющей лицензию на продажу Синих птиц…
— Си-их пиц! Си-их пиц!
— Да, Ксюшенька, синих птиц, не мешай папе, он разговаривает…
— Абсолютно все наши птицы приносят удачу своим владельцам, но вид этой удачи вы можете выбрать сами. Например, в тех клетках у нас экземпляры, ориентированные на удачу в бизнесе. Цены на них, разумеется, выше, чем на птиц с бытовой специализацией. Вон та самочка, с хохолком — эксклюзивный экземпляр, выдрессированный для работы с ценными бумагами. Стоит… ну, в прайс-листе все указано… А эти, в углу, приносят удачу автомобилистам. Уверяю вас, их владельцы никогда не попадут в аварию — даже самые безнадежные чайники. На автомобильных птичек у нас, кстати, скидки до двадцати процентов — очень выгодное предложение. Есть птицы, приносящие удачу в личной жизни… понимаю, вас это не интересует, у вас и так все замечательно… Вы ведь здесь с семьей? В таком случае, могу предложить совершенно новую разработку — Синяя птица, приносящая счастье в дом. Да-да, не лично вам, а именно в ваш дом. Согласитесь, это необычно, ведь считается, что Синяя птица помогает только своему владельцу, к тому же эти удивительные существа весьма ревнивы и не выносят сосуществования с себе подобными… Здесь же благодаря революционной методике дрессировки ваша Синяя птица будет оказывать положительный эффект на всю семью! Это особенно важно, если у вас есть дети… Милые девочки, вам нравятся эти птички? А вы знаете, что если папа и мама купят вам Синюю птичку, вы забудете о том, что такое простуда, не получите "двойку" за забытую дома тетрадь и наверняка поедете летом на море? Знаете или нет?
— Пич-ку! Хочу си-юю пич-ку!
— Ксюшенька, помолчи. Вы уверены, что эффект будет именно такой? Я имею в виду болезни и проблемы в школе?
— Разумеется, не только это! Здоровье, успехи в учебе, спорте, симпатии одноклассников — это лишь малая толика того океана удачи, в котором будут купаться ваши очаровательные детишки… К тому же вероятность несчастных случаев снижается почти до нуля. Вам не нужно будет бояться за своих девочек, когда они будут гулять во дворе или останутся ночевать у подружки…
— Ой, мамочка, а можно, мы купим птичку и я пойду на день рождения к Алеське? Ведь с птичкой ты уже не будешь за меня волноваться?
— Дарья! Кому сказано, не лезь к взрослым! И сколько же стоит эта ваша птичка для детской?
— Вот прайс. Цены колеблются в зависимости от природных способностей каждой птицы. Могу посоветовать вам вот этот экземпляр, он недешев, но идеально подходит для маленьких девочек…
— Ни хрена себе "недешев"! Прости, дорогая…
— Разумеется, у вас есть возможность выбрать птицу подешевле. Здесь указаны цены на птиц, специально выведенных для помощи в учебе или в общении со сверстниками. Как видите, они гораздо ниже…
— Нет уж, если покупать птицу, то такую, чтобы от нее толку было побольше! Ты согласен, милый? Что ты молчишь?
— Думаю. Если мы сейчас купим этого попугая, то про новую машину можно будет забыть…
— Ничего, поездишь и на старой. Для тебя всегда железки были важнее детей!
— Солнышко, давай не будем выяснять наши проблемы при посторонних… Ладно, мы берем эту, которая идеально подходит. Дарья, не хватай птицу за хвост! Вы карточки "Виза" принимаете?…
Няня неплотно прикрыла балконную дверь, и порыв летнего ветра распахнул ее. Сидевшая в клетке Синяя птица встрепенулась и принялась чистить себе перышки. Клетка стояла высоко на комоде, взбираться на который детям строго-настрого запрещалось.
Но дети уже не проявляли к Синей птице прежнего интереса. Попугайчик и попугайчик, к тому же не говорящий. Дарья болтала по телефону с подружкой, а маленькая Ксюша сидела на полу, играя с куклами. Няня гремела на кухне кастрюлями — варила картофельный суп.
Распахнувшаяся балконная дверь заставила Ксюшу забыть о куклах. На балконе хранилось много интересных вещей, в том числе сложенные друг на друга колеса от папиной машины. Мама все время ругалась на папу, говорила, что колеса нужно отнести в гараж, но папа только отмахивался. Ксюше колеса очень нравились, по ним, как по лесенке, можно было взбираться до самого подоконника. А с подоконника было видно и узкую дорожку далеко внизу, и сновавших по ней крошечных человечков.
Ксюша бросила игрушки и подошла к двери. Ей запрещалось выходить на балкон без разрешения, но сейчас никого из взрослых поблизости не было. Дашка, хоть и не взрослая, но та еще вредина, а как вцепится в свой телефон, ничего вокруг не видит. Ксюша перелезла через высокий порог и очутилась на балконе.
Карабкаться по колесам было несложно. Ксюша и сама не заметила, как уже стояла на подоконнике. Что за красота! Небо за окном было синим-синим, словно сидевшая на комоде птица… Правда, между Ксюшей и небом была еще и сетка — мелкая такая, почти незаметная, но очень противная. Это не Ксюша, это мама так говорит — противная сетка. Если бы не она, небо выглядело бы еще красивее, а так оно все будто черной ручкой расчерчено…
Ксюша изо всех сил толкнула пухлыми ручками противную сетку, отделявшую ее от неба, и та неожиданно легко поддалась.
Синяя птица склонила голову набок и посмотрела на возившегося на подоконнике ребенка. Моргнула раз, потом другой. Недовольно взъерошила перья. На застекленном балконе происходило что-то неправильное. Что-то совсем-совсем неправильное.
Легкая рама противомоскитной сетки, уже давно болтавшаяся на двух плохо закрученных болтах, выскочила из пазов и ухнула вниз с пятнадцатого этажа. Ксюшу шатнуло вслед за ней, она взмахнула ручками и, не успев даже пискнуть, вывалилась из окна.
Синяя птица закричала.
Голос у Синих птиц громкий, но противный. К счастью, кричат они редко.
— Да замолчи ты, курица несчастная! — раздосадовано шикнула на Синюю птицу Даша и швырнула в клетку подушкой. Подушка пролетела мимо, птица продолжала орать. И как бы вторя ей, откуда-то со стороны балкона раздался истошный визг Ксюши.
Прибежавшая из кухни няня едва не потеряла сознание от ужаса. Трехлетний ребенок висел за балконным окном, зацепившись лямкой комбинезона за торчавший из рамы болт, и орал от страха, молотя ручками и ножками по воздуху. Няня крепко ухватила Ксюшу обеими руками, с нечеловеческой силой дернула на себя, порвав при этом лямку комбинезона, и втащила в комнату, где села на пол и разрыдалась. Наблюдавшая за всем этим с комода Синяя птица успокоилась и снова принялась прихорашиваться.
— Ну и что мне теперь делать? — тоскливо спросил Макс у телефонной трубки.
— Вешайся, — жизнерадостно посоветовала трубка. — Кончилась твоя "Транснефть", все, финиш. Я только сейчас оттуда — офис оцеплен, прокурорские уже в здании. Завтра ее акции будут стоить не дороже резаной бумаги.
— Мама дорогая, — застонал Макс, — я же неделю назад все в них вложил! Все, понимаешь?! Дом на Кипре продал, квартиру на Кутузовском… У брокера с плечом один к десяти накупил этой "Транснефти"… ведь обещали мне, что после контракта с англичанами она на сто пунктов взлетит…
— Сочувствую, — хмыкнул его собеседник. — Попробуй завтра с самого утра их слить, хотя, конечно, слухи быстро расходятся… Но, может, хоть что-то вернешь…
— Мне не нужно хоть что-то, — чужим, мертвым голосом сказал Макс. — Я ведь еще и в долги влез… Убьют меня, Шурка…
В трубке помолчали.
— Тогда беги, — проговорил наконец Шурка. — На билет-то деньги еще есть?
— Ага, — Макс зачем-то полез в бумажник. — На билет есть, хоть до самой Бразилии… Только что я там делать буду?…
— А можно еще, — сказал Шурка, — пойти да купить себе Синюю птицу. Знаешь, некоторым помогает. Не, че ты материшься, я ж серьезно!.. Я сам вон у нас в газете материал делал: "Синяя птица спасает ребенка!"…
Макс нажал отбой и прошел по мягкому ковру к зеркальному бару. Достал оттуда бутылку "Гленливета" и налил полный стакан. Выпил, не закусывая. Налил еще.
После третьего стакана он схватил мобильник и, путаясь в кнопках, набрал номер.
— Это салон "Блю Бёрд"? Да, мне нужна птица. Синяя. Да, блин, как синий-синий иней. Птица цвета ультрамарин, песенка такая была, может, слыхал? Зачем? Удача мне нужна позарез. Пруха, да. Дела идут хреново, братан, хреновей не бывает. С чем дела? А твое какое… а, спе-ци-али-зация! Так бы сразу и говорил… Фондовая биржа. Акции-шмакции, голубые фишки. Скока? Скока-скока? Ты не ошибся, братан? Ладно, понял. Слышь, а вы ценными бумагами там не принимаете? Нет? Напрасно, напрасно… а то у меня тут их целый чемодан… погоди-ка, наличными тоже что-то было… слышь, а поменьше птички нету? Ну, не такую дорогую… мне ведь не обязательно, чтобы всегда везло, мне хотя бы один раз, вот завтра повезет и все… я б ее даже в аренду у вас взял. Нет? Не работаете так? Давай договоримся, братан, я тебе даю все, что у меня есть, честно, мне все равно уже эти деньги не пригодятся, если завтра… ну, короче, ты понял. А ты мне привозишь эту птаху на одни сутки. Если не поможет, забирай ее, и деньги забирай, и мы в расчете, все равно мне вешаться. А если выгорит, я покупаю ее у вас по полной стоимости, и тебе еще пять штук баксов на карман. Ну? Давай, решайся, я ж ничего противозаконного тебе не предлагаю?… Перезвонишь? Ну давай, звони, пока я еще не надумал себе пулю в лобешник пустить… Адрес? Ну, записывай, записывай, улица Рябиновая…
"Кто стоит за паникой на фондовой бирже?
Текст: Александр Козлов.
— Шурка, это Макс! Бросай все и жми ко мне, быстро! Как — что делать? Пить будем, обмывать мою ненаглядную. Как — кого? Птичку мою драгоценную, я ее знаешь, как назвал? Фишка! Есть фишки голубые, а у меня синяя. Ты что, не понял, что вчера на бирже случилось? Нет? Это ж ты все сделал, точнее, я, точнее, птичка, которую я по твоему совету купил! Приезжай, борзописец, а не приедешь, я за тобой сам прилечу, в голубом вертолете, блин! Я теперь хоть вертолет могу купить, хоть звездолет, ты понял?…
— Дела идут лучше, чем мы ожидали, — Лемберт отвернулся от монитора и подмигнул Андрею. — Знаете, кто покупает у нас больше всего птиц? Страховые компании. Пятнадцать тысяч особей только в последнем квартале. Если так пойдет и дальше, нам придется строить третью птицефабрику.
— Почему именно страховщики? — из вежливости спросил Андрей. Ему было скучно. Он пришел к Лемберту не для того, чтобы выслушивать отчет о развитии индустрии Синих птиц. Приближался сухой сезон, единственные три месяца в году, когда путешественник мог проникнуть во внутренние области Ила-Палау, и Андрею не хотелось терять время.
— Это же очевидно, — улыбнулся Лемберт. — Страховым компаниям выгодно, чтобы с их клиентами ничего не происходило. Некоторые включают Синих птиц в пакет предоставляемых услуг, другие — те, что похитрее — подсылают к своим клиентам агентов, которые убеждают их купить Синюю птицу в ближайшем салоне ББ. В результате выплаты страховых компаний по несчастным случаям сократились почти до нуля. Неудивительно, что они заказывают у нас все новых и новых птиц!
— Странная логика, — покачал головой Андрей. — Как только люди поймут, что Синие птицы действительно защищают их от ущерба, никакие страховые компании им уже не понадобятся.
Лемберт поцокал языком.
— Ну так выдумают что-нибудь еще. В конце концов, это их проблемы. Главное, продажи растут день ото дня. У вас светлая голова, Андрей! Кстати, я во многом отношу успех нашего предприятия на счет малышки Бонни. С тех пор как она со мной, дела идут все лучше и лучше. Представьте, мы даже ухитрились подзаработать на биржевом кризисе в прошлом месяце… А что нового у вас в лаборатории? Как поживают фундаментальные исследования?
— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Мне нужно понаблюдать за поведением Синих птиц на воле. Хочу разобраться в механизме… впрочем, это неважно. Одним словом, я собираюсь организовать новую экспедицию на Ила-Палау. Соответственно, мне потребуются деньги. Я составил смету…
— Дорогой мой, — прервал его Лемберт. — Денег я вам с удовольствием дам. Не нужно никакой сметы. Мы ведь с вами партнеры, разве не так? Вопрос в другом: что вам делать на этом клочке земли? Кого вы там хотите наблюдать?
— Синих птиц, — терпеливо повторил Андрей. — Небольшую популяцию, которая осталась на острове после того, как мы… одним словом, после того, как был запущен наш проект.
Лемберт вздохнул и опустил глаза.
— Но ведь там никого не осталось, Андрей. Совсем никого. Неужели вы всерьез полагали, будто я могу пойти на такой риск? Оставить даже горстку Синих птиц конкурентам? Вы знаете, какой интерес проявляют к нашей индустрии на Западе? А какие предложения делают нам японцы? Нет, дорогой мой, мы вывезли с острова всех птиц. На Ила-Палау не осталось ничего, достойного вашего внимания.
Он покровительственно улыбнулся и потрепал Андрея по плечу.
— Разумеется, я не собираюсь отговаривать вас от поездки. Более того, я и сам подумывал предложить вам возглавить экспедицию, но не на Ила-Палау, а на близлежащие острова. Кто знает, вдруг вам посчастливится обнаружить Синих птиц и там. В конце концов, маловероятно, что они сохранились только в одном месте, не так ли?
— Да-да, — рассеянно согласился Андрей. — Это маловероятно. Он ослабил галстук, который теперь завязывал настоящим кембриджским узлом, и покрутил головой.
— Я думал, вы понимаете, почему мы пускаем на продажу только самцов, — ухмыльнулся Лемберт. — Самочки есть только у меня и у вас, дорогой мой. Не в наших интересах допустить утечку биоматериала. То, что происходит на рынке сейчас, всего лишь прелюдия к безжалостным схваткам, которые начнутся в самом скором времени.
— На вашем месте я не стал бы беспокоиться на этот счет, — устало сказал Андрей. — С нашим-то секретным оружием…
Лемберт озадаченно уставился на него.
— А, вы имеете в виду Синих птиц! — рассмеялся он после минутного замешательства. — Но ведь они продаются совершенно свободно!
— Об этом я как-то не подумал, — пробормотал Андрей. — Противостояние двух невероятно удачливых противников… пожалуй, тут есть над чем поразмыслить.
— Вот и прекрасно, — Лемберт подошел к нему и крепко пожал руку. — Поразмышляете об этом по дороге в Новую Гвинею. Когда вы планируете выехать?…
Телеканал "Культура".
Программа "Инженеры человеческих душ".
С писателем Ардалионом Заречным беседует журналист Александр Козлов.
— Ардалион Степанович, слава пришла к вам после выхода в свет романа "Мертвые глаза бессмертия", общий тираж которого к настоящему моменту составил более полумиллиона экземпляров. От души поздравляю вас с этим успехом!
— Спасибо, спасибо.
— Однако, насколько я знаю, это уже шестой ваш роман. Я не ошибся?
— Не ошиблись, не ошиблись.
— Шестой роман… а предыдущие пять выходили тиражом от трех до семи тысяч экземпляров и лавров вам в общем-то не принесли. Надеюсь, я вас не обидел?
— Не обидели, не обидели. Путь к славе, знаете, долог и тернист. Пер аспера, как говорили древние, пер аспера ад астра, значит. Ад астра — это по-нашему "к звездам". К звездам, значит, пер аспера. Ну, это вы и сами должны понимать, что такое.
— Через тернии — к звездам, вот так звучит эта актуальная и в наше время пословица в переводе на русский язык. Чем же вы объясните тот шквал популярности и народной любви, который настиг вас именно после шестого романа?
— Чего здесь объяснять-то? Работать, работать надо! Не лениться, значит, и тогда все будет, и любовь, и, как говорится, тиражи. Я вот не ленился, работал, писал одновременно по два-три романа — и добился, так сказать, успеха. И вообще, я вам так скажу, Александр, — как умному человеку, как, что называется, коллеге по перу, — писать, Саша, надо лучше! И все у вас сразу будет!
— А вот злые языки поговаривают, что успехом своего романа вы обязаны не столько таланту, сколько пресловутой Синей птице, которую приобрели на прошлое Рождество в салоне ББ на Тверской. Представляете, Ардалион Степанович, нашлись свидетели, видевшие вас, бредущего с клеткой под мышкой по направлению к метро "Пушкинская". А пожелавшая остаться неизвестной девушка-секретарь из одного крупного издательства заявила, что незадолго до рождественских каникул видела на столе у редактора рукопись вашего романа "Мертвые глаза бессмертия" с пометкой: ЧУДОВИЩНО. Что вы скажете в ответ на эти высосанные из пальца обвинения?
— А почему я чего-то должен на них отвечать? Я что, в суде, на скамье, понимаете, подсудимых? Молоть-то языком всякий может, а ты попробуй написать такой роман, чтобы он полумиллионным тиражом разошелся! Птицу, действительно, покупал. Только не Синюю, а обыкновенного попугая. Голубоватой окраски. У меня с детства попугайчики жили, волнистые там, пятнистые, всякие. И хватит об этом, надоело мне уже про эту птицу рассказывать. Десятое интервью, и все только про птицу да про птицу! Вы вот лучше девушкой той поинтересуйтесь, пожелавшей, значит, остаться. Вот пойдите в издательство и спросите: а где, мол, эта неизвестная девушка? Нету уже ее там, как будто и не было никогда. Потому что нечего трепаться о том, чего не знаешь! Там у моего романа первое название было — "Чудовищно мертвые глаза бессмертия", а потом редактор предложил, значит, название подсократить. В целях маркетинга. А кобыла эта безмозглая, ну, в смысле, девушка, пожелавшая, она не разобравшись и ляпнула. За что и была уволена, как говорится, с волчьим билетом. Вот, Саша, и вся история.
— Благодарю вас за откровенные и исчерпывающие ответы, Ардалион Степанович. Больших вам творческих успехов и, конечно, больших тиражей!
Дневник Андрея Царегородцева.
Спутниковая тарелка, установленная на "Виктории", ловит сто пятьдесят каналов, так что информационный голод мне не грозит. Мы болтаемся в здешних водах уже второй месяц, а в Большом Мире события, похоже, развиваются с головокружительной скоростью. Кажется, Лемберт был прав, говоря о "безжалостных схватках". Мои птички перестали быть игрушкой скучающих богачей и превратились в непременный атрибут типичного представителя миддл-класса. Совершенно не понимаю, откуда Лемберт берет такое безумное количество птиц. Клонирует он их, что ли? Мне всегда казалась смешной та секретность, которой Лемберт окружил коммерческую сторону нашего предприятия, но до недавнего времени меня это совсем не интересовало. Работа в лаборатории отнимала все время. И только здесь я наконец задумался над тем, что скрывал от меня Лемберт. И почему так охотно согласился отпустить меня в эту экспедицию… Да что там — согласился! Своими руками выпихнул меня подальше от Москвы, от Синих птиц… Как хорошо, что моя Принцесса по-прежнему со мной! Вот ее Лемберт не хотел отпускать. Пугал меня какими-то тайными агентами, которые пойдут на все, чтобы заполучить самочку Синей птицы… Зачем шпионам возиться с моей Принцессой, когда на птицефермах ББ тысячи таких самочек? Или Лемберт настолько уверен в своей службе безопасности?
Я как в воду глядел. Сегодня увидел в передаче Би-Би-Си из Москвы бледного, осунувшегося Лемберта. Он пытался доказать журналистам, что никакого ограбления на птицеферме ББ под Звенигородом не было. Ехидная девчонка-репортер спросила его, согласится ли он повторить это утверждение после того, как где-нибудь на Каймановых островах начнут разводить своих Синих птиц. Лемберт не ответил и позорно бежал к своему лимузину. На майке у девчонки-репортера была изображена Синяя птица, похожая на ощипанную курицу.
Поиски Синих птиц пока не дали результатов. До начала сезона дождей остаются считанные дни, а необследованных островов, на которых могут находиться малые гнездовья, не меньше дюжины. Если бы от так называемых помощников, навязанных мне Лембертом, была хоть какая-нибудь помощь! Но они, кажется, приставлены ко мне совсем с другими целями. Особенно меня тревожит Ольгерд, этот молчаливый гигант с глазами убийцы. Но и другие хороши. Никто из них, разумеется, понятия не имеет о биологии, зато все превосходно владеют оружием. Впрочем, я все равно их не боюсь. Ведь у меня есть моя Принцесса.
Лемберт вышел со мной на связь и пытался уговорить вернуться. Зачем-то я ему очень нужен — подозреваю, что все дело в краже птиц с фермы. Ответил ему в том смысле, что не собираюсь возвращаться с
Начинается сезон дождей.
Какая-то подозрительная компания "Лаки Бёрд", зарегистрированная на Багамах, объявила о предварительном размещении заявок на так называемых "Блю Рашен Пэрротс". Первые птицы должны появиться в продаже не раньше чем через год. Цены совершенно запредельные. Представляю, как бесится Лемберт.
Ольгерд явился ко мне в каюту и заявил, что мы идем во Владивосток. Выражение лица у него было такое, что я предпочел не спорить. Просто сказал, что мне потребуется еще двое суток для того, чтобы завершить полевые исследования. В результате договорились, что "Виктория" задержится на Каириру еще на сутки. Когда он ушел, я запер дверь и сел на койку, обхватив голову руками.
Почувствовав мое смятение, Принцесса слетела со своего насеста и удобно устроилась у меня на плече.
Я сбежал. Удрал от Ольгерда и его головорезов. Унес с собой клетку с Принцессой. Без нее мне ни за что не удалось бы проскользнуть мимо моих "помощников". Все они были вооружены и по очереди дежурили на палубе. Но на моей стороне была удача, и я обманул их.
Сейчас они рыщут по острову, мобилизовав все местные полицейские силы — комиссара и двух сержантов. Остров невелик, но человеку, привыкшему к джунглям, затеряться здесь совсем несложно. К тому же местные полицейские ищут меня весьма своеобразно — уходят в ближайшую рощу и устраивают там пикник. Иногда я наблюдаю за ними в бинокль.
Думаю, скоро Ольгерд и его компания будут вынуждены вернуться домой. Начинает дуть северо-западный муссон, и стоящую в бухте "Викторию" болтает на волнах, как щепку. У меня складывается впечатление, что Лемберту действительно перестает везти!
"Виктория", как я и предполагал, ушла обратно в Россию. Дожди выгнали меня из моего убежища, и я вынужден был спуститься в селение. Комиссар полиции — добродушный стосемидесятикилограммо-вый папуас — от души хохотал, слушая мои рассказы о жизни в джунглях. Кажется, мы подружились.
Жалею ли я о том, что остался на острове? Ведь за последние пять лет я добился на родине всего, о чем мечтал — получил в полное распоряжение лабораторию с неограниченным бюджетом, солидный банковский счет, собственный загородный дом… А сейчас сижу в покосившемся бунгало, по окнам которого хлещут струи тропического ливня, пью дешевый голландский ром и чувствую себя совершенно счастливым…
Все, чего мне здесь не хватает — это информации. Единственное средство связи на острове — допотопное радио, ловящее передачи из Порт Маресби, да и то с пятого на десятое. Что ж, поживу некоторое время Робинзоном, пережду те самые "безжалостные схватки", о которых предупреждал меня смешной человечек Лемберт…
Неприятности начались, как им и свойственно, то есть неожиданно.
И начались они вовсе не с похищения с подмосковной фермы двух дюжин самочек Синей птицы. Как раз с этим-то похищением Лемберт разобрался быстро. Подключил лучших в западном полушарии адвокатов, Интерпол — и без особого труда съел всю компанию "Лаки Бёрд" с потрохами. Затем, не дожидаясь появления новых пиратов, энергично вывел свой бизнес на международный уровень. Офисы компании "ББ-интернешнл" открывались по всему миру. Над салонами ББ красовался лозунг, по слухам, позаимствованный пиарщиками компании у кого-то из классиков прошлого: СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫМ! Злопыхатели утверждали, что в оригинале у классиков фигурировало еще слово ДАРОМ, но их, разумеется, никто не слушал. В бульварной прессе Лемберта окрестили Продавцом Счастья.
А потом начался чемпионат мира по футболу.
Уже на встречах в одной восьмой финала ни одна из команд так и не смогла открыть счет в течение основных 90 минут. Назначенные дополнительные пятиминутки неизменно заканчивались со счетом 0: 0, что не давало судьям возможность применить правило "Золотого гола". Единственным исключением стал позорный проигрыш команды Румынии, закончившей матч с Парагваем со счетом 0:12. После матча неизвестными был жестоко избит некий Раду Дуда, массажист румынской команды. Полицейское расследование показало, однако, что Дуда вовсе не массажист, а врач ветеринарной клиники в Тимишоаре. Журналистам же удалось разнюхать, что между собой румынские спортсмены ругали Дуду за то, что он, по их выражению, "загубил птичку".
Выяснилось, что каждая команда привезла с собой на чемпионат свою Синюю птицу. ФИФА немедленно приняла решение о введении моратория на использование Синих птиц на все время соревнований. На этом инцидент с чемпионатом мира вроде бы исчерпал себя, хотя требование румын о пересмотре результатов их игры с парагвайцами так и осталось неудовлетворенным.
Следующими почуяли беду страховые компании. Как и предполагал Царегородцев, люди, ставшие обладателями Синих птиц, перестали покупать страховые полисы. Вначале доля этих отказников была невелика, но по мере того как число птиц росло, росли и убытки страховых компаний. Компании выкручивались, как могли: лоббировали законы об обязательном страховании и даже пытались страховать самих Синих птиц. Но время шло, и становилось ясно, что в мире, где всем сопутствует удача, страховой бизнес просто не нужен. Крупные страховщики, бывшие некогда самыми ценными клиентами Лемберта, в одночасье превратились в его врагов.
Но самый тяжелый удар пришелся по фондовому рынку. Пока Синих птиц покупали отдельные биржевые игроки, рынок держался, несмотря на необычайно резкие перепады котировок. А потом в один прекрасный момент в игре остались только обладатели Синих птиц — остальные просто не выдержали конкуренции. И рынок медленно сполз в состояние комы.
Схема биржевой игры не так уж сложна. У одних игроков прибыль зависит от падения котировок, у других — от роста. Кому-то везет, а кому-то нет. Однако если все игроки одинаково удачливы, курс акций будет стоять, не шевелясь.
Через какое-то время акции просто перестали продавать и покупать. На рынке остались только стратегические инвесторы, державшиеся до последнего. Последовало еще несколько судорожных рывков на длинных позициях — у кого-то не выдерживали нервы, и он начинал безудержно скупать все подряд, — но это была уже агония.
Рынок впал в кому, а вместе с ним оказалась парализованной вся экономика страны, тесно завязанная на биржевую игру. Ряд сырьевых корпораций потребовал от правительства принять закон об уголовной ответственности за использование Синих птиц биржевыми брокерами. Закон был принят и немедленно отменен Конституционным судом, расценившим его как грубое вмешательство в личную жизнь граждан. Недоброжелатели объясняли такой шаг интригами Лемберта, но на этот раз могущественный Продавец Счастья был ни при чем — ведь и его империя тоже пострадала из-за охватившего фондовый рынок оцепенения.
А потом умерла Бонни.
— Что с ней? Почему она лежит на боку и дергает лапками? Где врач, черт побери? Где этот коновал? Немедленно вызовите его сюда! Быстро! Вы что, не видите — ей плохо!
— Господин Лемберт, успокойтесь, прошу вас… выпейте воды, примите таблетку…
— Да идите вы со своей таблеткой! Где врач? Сделайте же хоть что-нибудь, идиоты! За что я плачу вам такие деньги? Моя Бонни умирает, а они стоят, как истуканы!
— А вот и врач, врач уже здесь, теперь все будет хорошо… Возьмите таблеточку…
— Что случилось, господин Лемберт?
— Это вы мне скажите, что случилось! Смотрите, что с моей Бонни! У нее из клювика что-то желтое течет… Она ножками вот так сучит! Ей больно, спасите ее, доктор!
— Дайте-ка я посмотрю… кажется, она подавилась… ей давали нешлифованные зерна? Нет? Странно… что ж, будем делать резекцию гортани.
— Сделайте, доктор, сделайте, иначе я сделаю что-нибудь с вами!
— Ну-ну, успокойтесь, господин Лемберт, не нужно мне угрожать… Лучше освободите помещение от посторонних. Мне понадобится ассистент. Ничего особенного, просто держать инструменты. Вот этот, здоровый, подойдет. Остальных попрошу выйти. И вас, господин Лемберт, тоже. Подождите в коридоре…
— …к сожалению, мы потеряли ее. Нет, она ничем не подавилась. У вашей Бонни был ураганный отек легких. Она не простужалась? Ее не выносили на сквозняки? В таком случае позвольте мне провести исследование трупика. Да, возможно, она была отравлена. Да, это можно проверить. Я сразу же сообщу вам, господин Лемберт.
— Бонни… моя Бонни… моя птица Удачи… как же я теперь без тебя…
Пожилой человек с очень загорелым лицом спрыгнул с велосипеда у крашенных серебристой краской ворот. Прислонил велосипед к кирпичному забору и нажал кнопку переговорного устройства.
Вокруг было очень тихо, едва слышно поскрипывали сосны в вышине.
— Слушаю, — раздалось из динамика. — Говорите.
— Добрый день, — вежливо поздоровался загорелый. Он произносил слова со странным певучим акцентом. — Я бы хотел поговорить с господином Лембертом.
— Господин Лемберт никого не принимает.
— Подождите, — торопливо проговорил загорелый. — Меня зовут Андрей Царегородцев, передайте, пожалуйста, господину Лемберту, что я вернулся…
Минуту динамик молчал. Потом что-то щелкнуло, и створки ворот медленно поползли в стороны.
Дом Лемберта напоминал оборонительное сооружение — массивный, приземистый, угрюмый. Встретивший Андрея у крыльца охранник быстро охлопал его ладонями по бокам, но, разумеется, ничего не нашел. Ткнул пальцем в деревянную коробку, привязанную к багажнику велосипеда.
— Что это?
— Подарок для господина Лемберта. Показать?
— Покажите.
Андрей повиновался. В коробке, выложенной красным бархатом, лежал изогнутый кусок дерева, испещренный причудливыми знаками.
— Можете закрывать, — равнодушно сказал охранник. — Проходите.
"Так всегда, — подумал Андрей. — Совершенное оружие редко выглядит грозным. Если бы я хотел убить Лемберта, мне бы никто не смог помешать".
Но он не хотел убивать Лемберта. Лемберт сидел в инвалидном кресле, очень старый, с трясущейся лысой головой. Жизнь и так почти убила его.
— Вы совсем не изменились, Царегородцев, — тихо засмеялся он. — Пребывание в тропиках пошло вам на пользу. А я, как видите, стал развалиной.
— Я привез вам подарок, — сказал Андрей. Он шагнул к старику и положил коробку ему на колени. — Его сделал вождь по имени Палоа. Надеюсь, он вам понравится.
Узловатые, искалеченные артритом пальцы Лемберта откинули крышку. Некоторое время старик молча рассматривал подарок, потом мелко закивал головой.
— Бумеранг, да? Остроумно… впрочем, вы всегда были неглупым человеком, Царегородцев. Вы один догадались, что смутные времена лучше пересидеть в спокойном месте…
Андрей пожал плечами.
— Поначалу я и не думал прятаться. Просто захотелось побыть одному, подальше от всей этой суеты. А когда узнал, что у вас тут творится, решил не возвращаться…
— Но вернулись же, — заметил Лемберт. — Да, в общем-то, и правильно сделали. Сейчас здесь уже почти спокойно. Жизнь понемногу налаживается. Даже меня почти перестали тревожить, а ведь еще лет пять назад от желающих расправиться с Продавцом Счастья отбоя не было…
Он тяжело вздохнул.
— Сумасшествие, Царегородцев, это было настоящее сумасшествие. Все началось с того, что мою Бонни отравил подонок парикмахер… Когда Бонни умерла, я почувствовал, что мир вокруг рушится. Я так привязался к ней, так привык полагаться на удачу, которую она приносила… Одним словом, это стало началом конца. Рынок в то время уже почти умер… дела вроде бы шли неплохо, но как можно получать удовольствие от бизнеса, если вокруг везет абсолютно всем? Впрочем, когда Бонни не стало, для меня это везение, разумеется, закончилось…
Он закашлялся и замолчал, глядя куда-то сквозь Андрея.
— Потом начались первые Птичьи погромы. Толпы бедняков, люмпенов, просто озлобленных неудачников, которым не хватало денег, чтобы купить Синюю птицу, разграбили и сожгли две наши птицефермы. Погибло больше половины самочек, производство птиц резко сократилось, а цены, разумеется, взлетели еще выше… Мне не раз предлагали взять новую Синюю птицу, но я не мог переступить через себя. Все равно такой удачи, какую приносила мне Бонни, не принесла бы ни одна птица на свете…
Андрей вспомнил их первую встречу много лет назад и едва заметно улыбнулся.
— Я продал свою долю в компании и уехал из страны, — продолжал старик. — Но безумие царило повсюду. Синих птиц обвиняли во всех бедах мира — от стагнации мировой экономики до кризиса в литературе. Вы слышали о самоубийстве писателя Заречного? Его романы выходили миллионными тиражами… до тех пор, пока Синими птицами не догадались обзавестись остальные писатели. Книжный рынок захлебнулся потоком бестселлеров, люди просто перестали покупать книги… Тогда Заречный свернул своей птице шею, а потом повесился на шнуре от компьютера. А через несколько лет на Синих птиц и их владельцев начали охотиться. Появилась новая профессия — птицебой. Так назывались киллеры, которые убивали вначале Синюю птицу, а затем и ее хозяина. Понимаете, Царегородцев, людей истребляли только за то, что они были удачливее остальных! Удачливее толпы…
Последнее слово Лемберт произнес с явным отвращением.
— Казалось, на землю вернулись Темные века. Не прошло и двух лет, как "удача" стала бранным словом в большинстве цивилизованных стран, а те немногие, кто сохранил своих Синих птиц, превратились в изгоев и подонков общества! Об этом вы мечтали, Царегородцев?
— Я ошибался, — признался Андрей. — Там, на островах, у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать… По-моему, все дело в том, что мы пытались сделать счастливыми слишком многих. Это как пытаться натянуть простыню на футбольное поле — все равно ничего не получится. Тех, кому не везет, в жизни всегда будет намного больше, чем счастливчиков — это, видимо, фундаментальный закон природы…
— Иными словами, — перебил его старик, — человечеству позарез необходимы неудачники, а счастливчики должны вечно оставаться крохотным меньшинством. А наши Синие птицы нарушили этот баланс…
— И тогда их всех истребили, — горько сказал Андрей. — Я читал об этом. Кажется, последнюю Синюю птицу торжественно сожгли на костре года три назад.
— Зато экономика снова на подъеме, — ухмыльнулся Лемберт. — Жизнь входит в прежнюю колею… Да и нравы заметно смягчились — видите, мне даже позволили вернуться на родину.
Он повертел в руках бумеранг.
— Вы привезли мне хороший подарок, Царегородцев. Удача — тоже своего рода бумеранг. Если зазеваешься, она поразит тебя самого.
— Просто он очень красивый, — сказал Андрей. — А больше там ничего подходящего не было.
Лемберт внимательно поглядел на него.
— Кстати, — спросил он, понизив голос. — А что случилось с вашей Принцессой? Вы бы не прошли таможенный контроль…
— Я ее выпустил, — ответил Андрей и печально улыбнулся, вспомнив, как Принцесса, жалобно крича, описывала круги у него над головой. — Мне все-таки удалось обнаружить на одном из островов маленькую колонию Синих птиц, и я отвез ее туда. Она не хотела покидать меня, но я настоял…
Минуту Лемберт молчал, сжимая в руке бумеранг, потом поднял голову и посмотрел на Андрея слезящимися глазами.
— Уходите, — тихо произнес он. — Уходите и никому больше об этом не рассказывайте.
— До свидания, — сказал Андрей.
Он вышел во двор и забрал у охранника свой велосипед. Выкатил его за ворота, легко вскочил в седло и не торопясь поехал вдоль по сонной улице дачного поселка.
С ветки сосны за ним внимательно наблюдала сойка, синяя-синяя, будто зацепившийся за дерево кусочек неба.
Ну вот наконец мы и подошли к самой болезненной проблеме современной российской фантастики — и естественно, получили рекордное число участников голосования. Более 1400 человек, посетителей сервера "Русская фантастика", решили ответить на вопрос: с чем в первую очередь связано падение тиражей фантастики?
Резкое увеличение числа авторов, издательств, серий — 25 %
Появление сетевых библиотек и текстовых CD — 5 %
Конкуренция со стороны кино, видео, компьютерных игр — 10 %
Отсутствие должного промоутинга книг — 8 %
Ухудшение качества прозы — 37%
Падение интереса к фантастике в целом: уход аудитории в другие жанры — 12%
Сначала давайте выясним, а есть ли вообще такая проблема? Понятно, что писатель Иван Воло-буев получит не больше пяти тысяч тиража и на третью, и на восьмую книгу, но взгляните на тиражи Лукьяненко, Головачёва, Семёновой, Перумова!
Приходилось вам слышать подобные аргументы?
Конечно, среди поклонников этих авторов немало любителей фантастики. Наверняка подавляющее большинство "жанровых читателей" охотится за их новыми книгами. Но далеко не только "наша" аудитория обеспечивает высокие тиражи упомянутых писателей. Их популярность давно перешагнула рамки жанра — они стали его представителями в общем литературном процессе. Это писатели-бест-селлеристы, и покупают их книги потребители бестселлеров. Каковыми являемся и мы с вами в отношении других жанров — приобретая романы Акунина и Донцовой, Радзинского и Васильева, Зюскинда и Мураками.[9]
Если же говорить о писателях, чья популярность располагается в пределах жанра, то картина будет куда менее радужной. По сравнению с серединой девяностых годов средний тираж НФ и фэнтези стал втрое ниже. Еще в начале нынешнего века автор с каким-никаким именем мог смело рассчитывать на 12–15 тысяч экземпляров своего нового произведения, сейчас же стандарт составляет 7–8 тысяч. И лишь полтора десятка знаковых фигур, чьи новые книги, в принципе, должен прочесть каждый уважающий себя любитель фантастики, даже если он и не является поклонником данного конкретного автора, могут претендовать на общий (в совокупности с допечаткой) тираж в 25–30 тысяч экземпляров.
Что же по этому поводу думают читатели?
Наверное, первый позыв — проставить точки-клики во всех ответах, предложенных редакцией.
Но коль скоро программа опроса предполагает однозначный ответ, и вопрошающие, подстраиваясь под нее, настаивают на выборе, примем правила игры.
Итак, что же в первую очередь? Четверть опрошенных выбрали "резкое увеличение числа авторов, издательств, серий" и вывели его на второе место.
Все это, несомненно, размывает аудиторию. Действительно, ну сколько "уроков" может выполнить человек, не желающий облачаться в рубище анахорета? Допустим, три в месяц, тридцать шесть за год, а книг, зовущих аннотациями, обещающих и намекающих — более двух сотен. И это, не считая зарубежных, которых явно не меньше.
Но ведь море совершенно безразлично к пловцу: утонешь или выплывешь — это не его проблема.
Однако мы, как водится, виним море. "Ухудшение качества прозы" заняло первое место в опросе.
А разве могло быть иначе? Если на водной глади остаются нефтяные пятна после всех танкеров необъятной родины, если ныне в свет можно, не моргнув глазом, выпустить работу, исполненную в стиле заводской многотиражки, — чего вы ждете?
Понятно чего: десяти годовых "уроков" пятнадцати знаковых фантастов.
Аудитория сопротивляется. На поток, который льется по всем трубам, она реагирует самым простым и здравым способом — просто выходит на сушу. Говоря рыночным языком: сужает круг предпочтений.
В конечном итоге все это вопрос доверия. К серии, которая внезапно разродилась мыльным пузырем и потеряла престиж, к издательству, которое предъявило миру школьное сочинение "на тему фантастики", к журналу, который "ввиду собственных причин" напечатал провальную вещь.
Но давайте забудем обиды. Среди лидеров есть еще третий ответ, который комментатору представляется самым важным: "падение интереса к фантастике; уход аудитории в другие жанры".
Любопытно было бы узнать, что каждый участник опроса подразумевал, выбирая это решение. Я могу предложить лишь свою версию.
Все это имело бы смысл, если бы ситуация в детективе, историческом романе, даже психоделической прозе решительно отличалась от той неуютной, а порою удушливой атмосферы, которая окутала современную российскую фантастику. Допустим, так; где-то есть луч света, где-то можно дышать, и бегство в это пространство представляется для читателя единственным выходом.
К сожалению, эта сладкоголосая песнь не имеет отношения к действительности: все жанры стоят перед теми же проблемами, что и фантастика.
Мы живем воспоминаниями. Кто-то помнит, кто-то слышал, а кому-то достоверно известно, что книга Дмитрия Биленкина "в те самые времена" ушла за месяц тиражом в миллион экземпляров!
Не было в "те самые времена" у фантастики такого тиража. Не давали. Но все, кто помнит, кто слышал и кому достоверно известно, абсолютно правы: если бы Д.Биленкину, В.Михайлову, Е.Гуляковскому, не говоря уже о братьях Стругацких, выдали подобный стартовый тираж, то он разошелся бы за месяц.
И дело не в том, что фантастики было мало, о чем сейчас принято говорить в качестве главного довода как истца, так и ответчика. Просто фантастику читали ВСЕ. Точнее, все те, кто не испытывал физиологической неприязни к жанру. Ведь в стране поголовной грамотности читать, по сути, было нечего: истинные писатели — Трифонов, Гранин, Распутин, Астафьев и немногие другие — никак не хотели умещаться в прокрустово ложе социалистического реализма, а сотни тех, кто располагался на нем вполне уютно, могли рассчитывать лишь на интерес по принуждению, по профессиональной обязанности. И, естественно, на приличные тиражи.
Фантастика, даже советская, даже играющая с властью в поддавки, все равно избегала начальственной длани. Как, впрочем, и детектив, и историческая проза, и "психологическая проза", т. е. дамский роман, весьма модный уже в те времена. И читающая публика, то есть едва ли не половина населения Страны Советов, искала практически все, что обещало глоток свежего воздуха.
Но когда на лотки, на прилавки, на полки были выложены и званные, и избранные, когда у читателя появился реальный выбор, аудитория ушла в свой любимый жанр. Говоря опять-таки рыночным языком: структурировалась. Любителям детектива обеспечено чтение на десять лет вперед, поклонники исторической прозы получили запас на четверть века, мейнстрим предложил текущие, чуть ли не еженедельные поступления.
Можем ли мы что-нибудь противопоставить?
А собственно, зачем? Пусть детектив, пусть мейнстрим, пусть (и обойдемся без инсинуаций) хоть дамский роман! Их читатели любят свой жанр, они умеют творить миры вместе с писателем, они чувствуют музыку слова. В этом странном мире они наши единомышленники. Они, как и мы, Читатели.
А нас, любителей фантастики, как выясняется, не так много. И за спиной не стоят легионы. Да, мы уже не способны покорять города, но нас вполне достаточно, чтобы не дать им рухнуть.
Сергей ПИТИРИМОВ
Копилка экранизаций известных литературных произведений вновь существенно пополнится. Режиссер Дэвид Гойер снимет римейк классической НФ-ленты 1973 года "Зеленый сойлент", поставленной по мотивам романа Гарри Гаррисона "Подвиньтесь! Подвиньтесь!". Действие картины происходит в будущем, где довольно своеобразно решена проблема питания. Николас Кейдж сыграет главную роль в экранизации очередной истории Филипа К.Дика. Ли Тамахори снимает фильм "Следующий" по мотивам рассказа "Золотой человек". Автору сценария Гэри Голдману не привыкать адаптировать произведения фантаста для кинематографа: в 1990 году он уже занимался этим, переделав рассказ "Продажа воспоминаний по оптовым ценам" в сценарий ленты "Вспомнить все". Кейдж сыграет человека, способного предвидеть будущее и влиять на события. В конце концов перед героем встанет выбор, кого спасти: себя или весь мир. Компания "Sandra Schulberg's Phobos Entertainment" приобрела все права на экранизацию знаменитого романа Урсулы Ле Гуин "Левая рука тьмы", завоевавшего премии "Хьюго" и "Небьюла".
Фэнтезийный цикл Стивена Дональдсона "Хроники Томаса Ковенанта" также обретет экранное воплощение. Компания "Revelstone Entertainment" приобрела права на первые шесть томов, повествующих о писателе-неудачнике, неожиданно перенесшемся в загадочный мир, где ему суждено стать инкарнацией супергероя.
Режиссер "Американского пирога" и "О мальчике" Крис Вейц намерен приступить к съемкам фильмов по мотивам фэнтезийной трилогии Филипа Пулмана "Темные начала", завоевавшей "Медаль Карнеги". В книгах рассказывается о детях, борющихся против всесильной церкви. Однако американский режиссер убрал из сценария многие антихристианские выпады английского автора, и Пулман одобрил эту "цензуру".
Давно обосновавшийся в Голливуде немецкий режиссер Вольфганг Петерсен ("Бесконечная история", "Враг мой", "Троя") намерен при помощи компании "Warner Brothers" снять фильм по мотивам романа Пирса Энтони "Заклинание для хамелеона", первого из серии "Ксанф". Сценарий пишет Тим Макканлис. Действие романа происходит в мире, где для человека главное — знать свою магическую степень.
Большой бизнес все чаще обращает внимание на фантастику. Инвестиционный холдинг "Финам" оригинальным образом решил издать традиционный годовой отчет. Фирма пригласила ведущих русскоязычных фантастов для участия в закрытом конкурсе миниатюр и эссе на тему "Взгляд в будущее", пообещав и высокий гонорар, и призы победителям, и публикацию 20 лучших рассказов в годовом отчете компании. Победителями конкурса жюри назвало Леонида Кудрявцева, Василия Головачёва и Ирину Молчанову.
Выходит в свет диск с рок-оперой "Broken circle" (на английском языке) по мотивам "сольного" рассказа "Разорванный круг" харьковского писателя Дмитрия Громова, хорошо известного по участию в дуэте Г.Л.Олди. Музыка харьковского композитора Алексея Горбова, либретто Дмитрия Громова. Стиль рок-оперы — симфо-хард-рок с примесью power metal.
Стартовала SMS-игра по мотивам романа Сергея Лукьяненко "Ночной Дозор". Участником игры может стать любой владелец сотового телефона. Цель игры — склонить баланс сил на свою сторону и получить решающее преимущество в борьбе Света и Тьмы, захватив контроль над источниками Силы в Сумраке. Игроки могут объединяться в команды, вступать в магические поединки, выполнять задания по розыску особо опасных врагов, собирать амулеты и артефакты — и все это с помощью специальных команд, отправляемых по SMS. Игра идет с позиционированием на местности по реальной карте города Москвы.
In memoriam
2 декабря в Минске в результате врачебной ошибки скончался известный белорусский писатель-фантаст и переводчик Борис Зеленский.
Борис Зеленский родился в Слониме (Гродненская обл.) в 1947 году. Закончил матфак Белгосуниверситета. Участник Малеевских семинаров и семинаров ВТО МПФ. Печатался в периодике и в различных сборниках. Известность писателю принесла повесть "Весь мир в амбаре", опубликованная в конце 80-х годов. Ранние произведения автора составили сборник "Вечный пасьянс" (1990). В настоящий момент издательство "Лениздат" планирует выпустить в свет несколько романов писателя.
Агентство F-пресс
БЕЙЛИ Дейл (BAILEY, Dale)
Американский писатель и филолог Дейл Бейли родился в 1968 году в Принстоне (штат Западная Вирджиния), закончил колледж Беттани, после чего защитил диссертацию по американской литературе. В последние годы преподает литературу в колледже Ленуар-Райн в штате Северная Каролина.
В художественной литературе выпускник семинара молодых фантастов Clarion дебютировал в 1993 году рассказом "Тронутый". С тех пор Бейли опубликовал два романа — "Падший" (2001) и "Дом костей" (2003) — и более двадцати рассказов и повестей. Недавно киностудия "XX век — Фокс" приобрела права на экранизацию повести Бейли "Наследие воскресшего" (1995), номинированной на премию "Небьюла", а позже в соавторстве с Барри Молзбергом переписанной в роман (2003). Кроме того, Бейли в 1999 году выпустил книгу, исследующую американскую "литературу ужасов".
БЕНЕДИКТОВ Кирилл Станиславович
Московский писатель-фантаст Кирилл Бенедиктов родился в 1969 году в Минске. Закончил МГУ с дипломом историка. В 1990 году на страницах минского журнала "Парус" появилась первая публикация в жанре фантастики — рассказ "Даргавс, город мертвых". Затем последовало еще несколько рассказов, а далее К.Бенедиктов на время отошел от литературных дел, успев за период "творческого отпуска" окончить Колледж Европы в Брюгге (Бельгия), несколько лет поработать за границей, в том числе в ОБСЕ. Возвращение в фантастику состоялось в 2001 году, когда автор выпустил роман "Завещание Ночи". Но широкую известность писателю принесла следующая книга — роман-антиутопия "Война за "Асгард" (2003). Роман завоевал ряд престижных жанровых премий — "Бронзовую Улитку", "Бронзовый Роскон", "Странник".
В 2004 году увидела свет третья книга автора -4 сборник повестей и рассказов "Штормовое предупреждение", а сам писатель на прошедшем в Пловдиве (Болгария) "Евроконе-2004" получил приз как лучший молодой европейский фантаст.
ГРАЙЗИМЕР Джон (CRIESEMER, John)
Американский писатель, журналист и профессиональный актер Джон Грайзимер родился в 1947 году в Вестфилде (штат Нью-Джерси). После окончания колледжа служил в армии. Демобилизовавшись, работал журналистом, санитаром в больнице, моряком на рыболовецком судне. Попутно начал писать рассказы "о том, что видел", а также выступать в местной театральной труппе. Впоследствии театр, кино и телевидение полностью захватили Грайзимера (он выступал на Бродвее и снялся в нескольких фильмах и телесериалах), что не мешало ему писать рассказы, а затем и романы. В жанре фантастики уже известный писатель и актер дебютировал в 1990 году рассказом "Ящик света", с тех пор он опубликовал еще несколько научно-фантастических новелл.
ДЕЛЬ ВАЛЬЕ Хосе Антонио (Del Valle, Jose Antonio)
Испанский писатель-фантаст Хосе Антонио дель Валье родился в 1972 году. Изучал медицину, историю. Начал печататься с 1999 года. Являлся соредактором испанского фэнзина "Ла Плага". Несмотря на относительно малый творческий стаж, неоднократно становился обладателем жанровых литературных премий. Рассказы писателя печатались в антологиях и НФ-журналах. Рассказ "Дерьмовое дело" был удостоен премии имени Доминго Сантоса.
ДИ ФИЛИППО Пол (Dl FILIPPO, Paul)
Американский писатель Пол ди Филиппо, которого часто называют "третьим автором киберпанка — после Гибсона и Стерлинга", родился в 1954 году в городе Вунсокет (штат Род-Айленд). Он обучался в колледже штата и закончил его с дипломом программиста.
В научной фантастике ди Филиппо дебютировал рассказом "Несбывшиеся ожидания" (1977). С тех пор ди Филиппо опубликовал шесть романов — "Шифры" (1991), "Потерянные страницы" (1998), "Печень Джо" и другие, а также более 90 рассказов и повестей, составивших семь сборников. Рассказ "Двойной Феликс" (1998) завоевал Британскую премию научной фантастики. В последние годы писатель активно рецензирует новинки фантастики в журнале "Locus" и в одной из ведущих американских газет "The Washington Post", а также выступает как критик и теоретик жанра.
ДУБРОВИН Максим Олегович
Молодой донецкий фантаст Максим Дубровин родился в 1976 году. Учился в физико-математической школе, но профессию выбрал иную: закончил Донецкий медицинский университет, став врачом-психиатром. Автор полутора десятков научных публикаций по психиатрии и смежным областям. В настоящее время работает в Медико-психологическом центре Донецка.
По личному признанию, первые опыты сочинительства относятся к младшему школьному возрасту. Дебютом в печати стал фантастический рассказ "Самая главная роль" (2002, журнал "Искатель"). С тех пор опубликовал еще несколько рассказов в сборниках и периодических изданиях России и Украины.
КУДРЯВЦЕВ Леонид Викторович
Леонид Кудрявцев родился в 1960 году. После окончания школы и службы в армии работал разнорабочим, главным редактором книжного издательства, книготорговцем. С середины 90-х годов — профессиональный писатель.
Первый фантастический рассказ Л.Кудрявцева ("Лабиринт") был опубликован в 1984 году в журнале "Енисей", а в 1990-м увидела свет первая авторская книга — сборник "Дорога миров". Фантастические рассказы и повести Л.Кудрявцева представлены в сборниках "Аппарат иллюзий" (1991), "Тень мага" (1996), "Черная стена" (1997), "Клятва крысиного короля" (1997), "Мир крыльев" (2000), "Дорога миров" (2004) и других. Из произведений крупной формы наибольшую известность получили романы "Дорога мага" (1997), "Агент звездного корпуса" (1998), "Центурион инопланетного квартала" (2000) и "Последняя одиссея" (2004).
Кроме того, Л.Кудрявцев выпустил три книги фантастических повестей для детей, а под псевдонимом Виктор Доренко опубликовал ряд произведений в жанре детектива. Лауреат премий "Белое пятно", фонда им. В.П.Астафьева. В настоящее время живет в Москве.
ЛУКЬЯНЕНКО Сергей Васильевич
Писатель-фантаст Сергей Лукьяненко родился в 1968 году в казахском городке Каратау. Закончил Алма-Атинский государственный медицинский институт по специальности "психиатрия", однако вскоре после окончания вуза сменил сферу профессиональной деятельности, отдав предпочтение журналистике и литературе.
В 1988 году в алма-атинском журнале "Заря" состоялся писательский дебют С.Лукьяненко (рассказ "Нарушение"). Широкая известность к молодому фантасту пришла в 1992 году после публикации повести "Атомный сон", получившей премию "Старт-93", и романа "Рыцари Сорока Островов". С 1994 года он занимается только литературной работой. В 1997 году получил российское гражданство и переехал в Москву.
За полтора десятилетия Сергей Лукьяненко освоил почти все направления фантастики — от космооперы и киберпанка до героической фэнтези и социально-философской НФ. Наиболее известные книги автора: трилогия "Лорд с планеты Земля" (1995), дилогии "Императоры иллюзий" и "Осенние визиты" (1997), "Звезды — холодные игрушки" (1997) и "Звездная Тень" (1998), "Геном" (1999), "Танцы на снегу" (2001), "Спектр" (2002), трилогия "Ночной Дозор", "Дневной Дозор" и "Сумеречный Дозор" (1998–2004). Несколько книг вышло в соавторстве: с Ником Перумовым — "Не время для драконов" (1997), с Юлием Буркиным — трилогия "Остров Русь" (1996), с Владимиром Васильевым — "Дневной Дозор" (2000).
С.Лукьяненко в разные годы становился лауреатом почти всех жанровых премий: "Интерпресскон", "Странник", "Аэлита", "Сигма-Ф", "Золотой ка-дуцей", "Роскон" и других. В 2003 году на международной конференции "Еврокон", проходившей в финском городе Турку, был удостоен звания "Лучший писатель Европы".
Успешно складывается и кинематографическая карьера писателя, о чем свидетельствует феноменальный успех экранизации романа "Ночной Дозор".
ОСТАПЕНКО Юлия Владимировна
Юлия Остапенко родилась в 1980 году во Львове, где проживает и поныне. По образованию психолог, в настоящий момент работает преподавателем в педагогическом колледже при Львовском национальном университете. В печати выступает с 2002 года. Рассказы Ю.Остапенко публиковались в периодических изданиях Украины и России. Два ее рассказа — "Слишком" и "Цветы в ее волосах" — включены в сборник "Гуманный выстрел в голову", подготовленный по итогам конкурса "Рваная грелка" (2004). В 2003 году произведения Ю.Остапенко в жанре трэш-фэнтези вошли в шорт-лист Национальной российской премии "Дебют".
ПРАШКЕВИЧ Геннадий Мартович
Прозаик, поэт, литературный критик и эссеист Геннадий Прашкевич родился в 1942 году в селе Пировское Енисейского района, а школьные годы провел на маленькой станции Тайга. Окончив Томский университет с дипломом геолога, Г.Прашкевич объездил полмира с геологическими и палеонтологическими партиями, работал в лаборатории вулканологии Сахалинского комплексного НИИ, возглавлял литературный журнал "Проза Сибири".
Публиковаться Г.Прашкевич начал еще в школьные годы — в 1956 году в газете "Тайгинский рабочий" появились его стихи, а в 1957 году в том же издании состоялся дебют Прашкевича-фантаста (рассказ "Остров Туманов"). Но потом довольно продолжительное время писатель к фантастике не обращался, занимаясь поэзией и реалистической прозой. Первая книга Г.Прашкевича — "Такое долгое возвращение" (1968) — тоже была реалистической. Возвращение в фантастику состоялось в 1974 году с публикацией повести "Мир, в котором я дома", а в 1978 году увидела свет и первая НФ-книга "Разворованное чудо".
В современном "фантастическом цехе" России Г.Прашкевич — один из самых разносторонних авторов, работающий в различных направлениях НФ: детективном, социальном, лирико-философском и историческом. Прашкевич — автор книг "Пять костров румбом" (1989), "Кот на дереве" (1991), "Записки промышленного шпиона" (1992), "Секретный дьяк, или Язык для потерпевших кораблекрушение" (2001), "Великий Краббен" (2002), "Шпион в юрском периоде" (2003), "Кормчая книга" (2004). Кроме того, в творческом активе писателя есть очерки о поэтах и ученых, эссеистика и мемуаристика, в том числе "Малый Бедекер по НФ", собравший целый букет жанровых премий: "Сигма-Ф", "АБС-премия", "Странник" и другие. Г.М.Прашкевич также лауреат премий им. Н.Г.Гарина-Михайловского и "Аэлита".
Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ