Амурные дела никогда особо не волновали Штыка, но в этот ненастный, промозглый сентябрь ему было жарко, а пульс частил. С трудом — и со стыдом — комиссар признавался самому себе, что готов лишиться всех своих полномочий, снять все революционные регалии ради одного ласкового слова, ласкового взгляда Даши Полыновой, вздорной, но красивой девчонки-большевички.

Весь август Владимир томился по её гибкому, сильному телу, но вот беда — Даша охотно кокетничала, флиртовала напропалую, однако, как только дело доходило до постели, она тут же скучнела и охладевала, мягко, но решительно отводя его влажнеющие ладони. Могла и пощёчину отвесить, а ручка у Даши крепенькая…

Владимир вздохнул. Он стоял на перроне Николаевского вокзала и ожидал поезд из Москвы. На нём должна была приехать «товарищ Полынова». Товарищ… Сколько же раз, сколько ночей и дней грезил он, как Даша снимает своё гимназическое платье, как отдаётся ему со всей нерастраченной страстью! О, хоть бы раз услышать ему не обычное нетерпеливое: «Отстань! Ну, Вла-адик!» — а дремотный, жаркий выдох: «Да!..»

Господи, да он уже на всё готов! Даже на пошлый буржуазный брак, лишь бы владеть девушкой нераздельно, добиваясь близости в любой момент бытия! А что? Ему тридцать четыре, ей, наверное, и двадцати ещё нет. Чем не пара?

Тут толпа встречающих зашумела, засуетилась — прибывал московский поезд. Паровоз, напуская белые клубы и делая людей неразличимыми в белесой пелене, подтянул состав и остановился.

Владимир неуклюже побежал по перрону, высматривая милое лицо.

— Вла-адик! — окликнули сзади.

Антонов-Овсеенко резко обернулся — Даша, в вечном своём коричневом платье, в серой тужурке, подходила к нему, перекособочась, — одной рукой она придерживала саквояж, а другою рылась в его содержимом.

— Привет… — пропыхтела девушка, не поднимая головы, коленкой поддерживая кладь, и пожаловалась: — Представляешь, кошелёк потеряла!.. Ох, какая же я раззява…

Полынова опустилась на корточки, поставив саквояж перед собою, и запустила внутрь обе руки.

— И вечно я что-нибудь теряю… — ворчала она. — Как затыркаю куда-нибудь, так и с концами…

— Может, вытащили? — предположил Антонов, приседая рядом. — Сейчас карманников развелось, как тараканов…

— Наверное, — убитым голосом сказала Даша. — Ну что я за человек такой!

— А это не он, случайно? — «Штык» выудил узкий чёрный кошелёчек из бокового кармашка саквояжа.

— Он! — обрадовалась Полынова. — Ой, нашёлся!

Она притянула к себе голову Антонова и крепко поцеловала его в губы. Владимир распустил руки, но девушка уже отпрянула, будто и не замечая его трусливого вожделения.

— Ну, слава богу! А то я уж думала — всё, занимать придётся!

Оба поднялись, и девушка церемонно взяла «Штыка» под ручку.

— Такая толкучка везде! — оживлённо болтала она. — Благо что товарищи из московского ЦэКа помогли с билетами, а то бы ещё день на вокзале просидела! Ну, как тебе столица?

— Это мой родной город, — улыбнулся Антонов. — И он изменился. Семь лет назад я покидал чинный, чиновный, нарядный Санкт-Петербург, наступивший сапогом полиции, жандармерии, казатчины, сыска на хмурые рабочие предместья. Бородачи-городовые… Малиновый звон шпор и шуршание шелков… И заглушенно-мощное «аллилуйя» архиерейского хора из переполненного Казанского собора в час литургии. А сейчас…

— А сейчас? — с интересом спросила девушка.

— Я вернулся в непричёсанный и неумытый, но свободный Петроград! — с жаром заговорил «Штык». — Всё как в девятьсот пятом, но гуще, напряжённее, грозовее. Дворцы затаились, будто в осаде, а рабочие окраины воспряли духом!

— Ты так красиво говоришь, — вздохнула Даша, — так складно… Да, слушай, а это правда, что ты комиссаром стал?

— Правда, — гордо признался «Штык». — А тридцатого меня должны будут избрать в Финляндское областное партбюро.

— Должны?

— Всё уже решено, Даша. Послушай…

— А вопрос о восстании решён?

— Однозначно. Послушай, Даша…

— Да-а? — Девушка затянула словцо, смягчая голосок, будто чуяла наперёд, о чём с ней хотел говорить Владимир.

— Я долго думал, — начал он, запинаясь и теряя нить, — я… я ругал себя за нерешительность, а тебя за недоступность и вот… сделал свой выбор. Он очень труден для меня, но… понимаешь, Даша… мне нужно, именно нужно, просто необходимо быть с тобой. Выходи за меня замуж!

Полынова замерла, удивлённо округляя глаза, приоткрывая пухлые губки. Потом губы растянулись в ослепительной улыбке и нежно поцеловали Владимира Александровича.

— Я подумаю, — важно ответила девушка и призналась: — Мне ещё никто не предлагал руку и сердце. Непристойных предложений было сколько угодно, но… ты же меня знаешь!

— Потому и хочу взять тебя в жёны!

— Жена… — произнесла Даша, словно пробуя слово на вкус. — Же-на… Но сначала же я буду невестой, правильно?

— Правильно, — умилился «Штык» и быстренько чмокнул девушку в щёчку. Та не отстранилась, будучи занятой новыми, нахлынувшими вдруг переживаниями. — Поехали, — заторопился Антонов-Овсеенко, — я остановился в «Астории». Найдётся место и для тебя…

— Только чтоб не приставал!

— Не буду, — вздохнул Антонов-Овсеенко и крикнул: — Извозчик! — обернувшись к Даше, уточнил: — Ну, что, едем?

— Едем!

И они поехали.

— Война… — протянул Кирилл, склоняя грозное имя существительное: — Войны… Войне… Войну… Войною…

И не закончил, вздохнул, признаваясь себе, что боится сделать первый шаг.

— Шагом марш, — скомандовал Авинов сам себе и переступил порог.

С утра двадцать седьмого сентября небо заволокло тучами, обещая дождь, и Кирилл вышел на улицу в шинели. Революционный Петроград, уже не прикрытый темнотою ночи, объял его всем своим великолепием и убогостью. Резкий ветер поддувал выцветшие, поблёкшие транспаранты, висевшие на стенах с весны, и тогдашние лозунги — «Долой царя!», «Долой войну!», «Дайте хлеба!» — пошевеливались, белые на красном, словно ими по-прежнему потрясали чьи-то руки. «Белые на красном», — мелькнуло у Авинова. Убийственное сочетание! Кровь с молоком…

Афиша на стене электробиографа[15] «Одеон» до того истрепалась и выцвела, что разобрать, на какую она синефильму зазывала, уже не было возможности. А вот вывески над магазинами почти все сохранились, разве что царские эмблемы были сбиты и сожжены на кострах — долой самодержавие! Да здравствует свобода!

Народу на улице хватало — людской гомон то усиливался, приближаясь, то отдалялся и делался глуше. На всех перекрестках собирались толпы, сами собой возникали летучие митинги. Скучающие солдаты-запасники подпирали стены, щёлкая семечки с такой скоростью, что шелуха свисала с мокрых губ гнусными фестонами и опадала в солидные кучки на заплёванном тротуаре. Революционные солдаты зыркали из-под козырьков фуражек трусовато и пакостно, как крысы из щелей. Пьяницы и мужеложцы, марафетчики[16] и лодырюги, год назад призванные на службу, но так и не посланные в окопы, они горой стояли за большевиков — те обещали мир с немцами. И именно потому, что разложившиеся, развращённые нижние чины не знали дисциплины, они представляли опасность — большевики лишили их химеры совести, но оружие-то оставили… Кирилл сжал зубы и прошёл мимо, стараясь не встречаться взглядом с солдатнёй. Не помогло.

— Эй, стой, — послышался глумливый голосишко. — Слышь, ты, ахвицер?

Авинов шагал, стараясь не ускорять движения. Сердце забилось чаще.

— Стоять, кому сказал! — В голосишке прибавилось злости.

— Брось, Филька, — посоветовал другой голос, сиплый из-за пьянок, — не связывайся.

— Щас! Будет тут всякая фря строить из себя!..

За спиной загрюкали сапоги. Кирилл наклонил голову и скосил глаза — догоняли двое. Сапоги не чищены, ремней нет, на галифе — пузыри… Вчера это были крестьянские сыны, сегодня — «бойцы революционной армии», а завтра? Штатные палачи ЧК?..

Авинов резко свернул в проулок. Обтерев о штаны вспотевшие ладони, он потащил из-за пояса «парабеллум».

Солдаты выбежали, сутулясь, продолжая щёлкать «семки», и нарвались. Того, что бежал впереди, Кирилл сбил приёмом джиу-джитсу, а заднему — плюгавенькому, конопатому, глазки с прищуром, — сунул дуло пистолета в мягкое, отвисшее брюшко.

— Нажать курок, Филя? — ласково спросил корниловец посеревшего «воина». — Не бойся, никто не услышит — жирок завяжет.

— Не… не… — залепетал солдат, роняя винтовку. — Не надо…

От страха присев, он издал неприличный звук — и бледное лицо его пошло красными пятнами.

— Фу-у… — поморщился Авинов, отступая на шаг. — Обосралси?

Плюгавый замедленно кивнул.

— Кругом! — скомандовал Кирилл.

Солдат, как стоял раскорякой, так и развернулся — штаны его гадостно мокли сзади, переходя из хаки в цвет «детской неожиданности». Удар рукояткой пистолета под оттопыренное розовое ухо — и Филька рухнул на своего стонавшего напарника. Авинов даже патроны из винтовок не стал выщелкивать — противно было.

Быстро шагая, он пошёл дворами, ныряя под вывешенное бельё и обходя толстых прачек, пока длинной тёмною подворотней не вернулся на улицу.

Издалека накатывали бравурные марши — самодеятельные оркестры наяривали «Варшавянку» и «Марсельезу», не всегда по нотам, зато от души.

Хмурые тётки с кошёлками топтались в очередях к лавкам — хлебным, керосинным, молочным. Они устало ругались, напирая друг на дружку, пыхтя, толкаясь, словно от их нажима череда озлобленных людей могла укоротиться.

Авинов подошёл послушать группу военных и штатских, в которой орали громче всего. Речь держал невзрачный мужичонка. Вскочив на постамент, он обнял одной рукою бронзовый памятник, обильно меченный птицами, а другую немытую длань протянул к слушателям.

— Кто свергал Николашку Кровавого? — завопил он. — А рази офицерство не той же крови? Не от тех же дворян? Старые порядки рвать надо с корнем. Холуёв теперь нет!

— Офицеров перебить? — выкрикнул с места человек в шинели. — А воевать кому? Тебе? Без дисциплины войска нет, а толпой не повоюешь, пропадёшь только!

— Молчал бы уж, шкура барабанная! — рассвирепел мужичонка с постамента, тиская памятник. — Ты поскобли его — нашивки найдёшь! Мы немцу спуску не дадим, да наших правов не забирай! Холуёв больше не будет для вашего благородия! Дисциплина должна быть, да не ваша, барская, царская, а народная. От доброго сердца, от понимания общего дела и антиреса!

У перекрёстка маячила длинная, сутулая фигура мужика в чёрном пальто. Белая повязка на левом рукаве, с наведёнными красными чернилами буквами «Г. М.» — «городская милиция» — обозначала его статус. Это жалкое подобие полицейского выглядело нелепо и смешно — с нафабренными усами, с кадыкастой шеей, торчавшей из несвежей рубашки, в финской шапочке задом наперёд. Одной рукой милиционер оттягивал ремень винтовки, а другой придерживал кобуру с наганом, висевшую на поясе справа. Слева болталась шашка-«селёдка».

Кирилл сжал зубы — это чучело с повязкой было как издёвка. Особенно если глянуть через улицу на разгромленный полицейский участок — двери вынесены, окна выставлены, на стенах чадные полосы былого пожара. Руины законности. Развалины порядка.

На ступеньках, ведущих к сожжённому участку, сидел матрос с опухшим лицом законченного пьяницы. Он раздувал меха гармошки, голося хрипло и прочувствованно:

Передёрнув в раздражении плечами, Авинов прибавил шагу, сжимая в руке пузырёк с клейстером. Двери 13-го дома были здорово испоганены обрывками бесчисленных листовок, и Кирилл измазал створку ещё больше, прилепив листок с воззванием к Павлу Валноге.

Освободив руки, Авинов повеселел и двинулся к Екатерининскому каналу — возлагать кирпич.

Выйдя на Литейный, он увидел гудящую толпу, облепившую броневик «Олегъ», с башни которого выступал сам Керенский. В своём обычном френче (Александр Федорович говаривал, что массы не умеют признавать власть «в пиджаке»), в мягкой фуражке без кокарды министр-председатель стоял в наполеоновской позе и толкал речь — отрывисто, рублено, громогласно.

— Пусть знает каждый, — выкрикивал Керенский, — пусть знают все, кто уже пытался поднять вооружённую руку на власть народную, что эта попытка будет прекращена железом и кровью! И какие бы и кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе её![17]

Руки министра-председателя напряжённо двигались, жестами поддерживая истерическую риторику, голос его то повышался до крика, то падал в трагический шёпот. Керенский любовался собой, он будто играл спектакль одного актёра, размеренностью фраз и рассчитанными паузами желая привести толпу в трепет, тщился изобразить Силу и Власть. В действительности он возбуждал только жалость.

— Я буду твёрдым и неумолимым, — гремел председатель Временного правительства, — я вырву из души своей цветы и растопчу их, а сердце своё превращу в камень!.. Я на защите Родины. Не думайте, что я без опоры. Когда кто-нибудь покусится на свободную республику иль осмелится занести нож в спину русской армии, тот узнает силу правительства, пользующегося доверием всей страны!

Толпа внимала ему, сплёвывая шелуху.

Авинов заторопился. Он словно спешил уйти с места преступления, но идти было некуда — вся Россия оказалась вне закона.

Пройдясь вдоль Екатерининского канала, Кирилл легко нашёл кирпич — тот лежал в двух шагах от Львиного мостика, будто кто специально его туда подкинул.

Сверившись с часами, корниловец оглянулся по сторонам, подхватил кирпич и положил куда требовалось. Исполнено.

А часы идут хоть?!

— Ах ты, чёрт… — протянул он, ухом приникая к дядиным часам-луковке. Завести, наверное, забыл… Нет, тикают! Уф-ф… Слава Богу!

И Авинов, уже не торопясь, направил стопы к Зимнему. Завтра выяснится, быть ему или не быть, а сегодня можно и пожить. Посматривая кругом и не забывая оборачиваться, Кирилл выбрался на Дворцовую площадь.

Последний раз он тут бывал в позапрошлом году. Резких перемен Авинов не обнаружил, но «революционная демократия» успела и здесь всё запакостить — над Зимним дворцом реял красный флаг, золотых двуглавых орлов на воротах, на решётках не разглядеть — задрапированы.

На площади было людно — народ толпился, народ шатался от скопления к скоплению, хороводился вокруг тамбурина оклеенного газетой «Правда», и заканчивал своё бессмысленное, броуновское движение у митингующих солдат Кексгольмского полка. Солдатня переминалась, теснясь и толкаясь вокруг сколоченной из досок трибуны, обитой излюбленной материей революционеров — красным кумачом. Туда же направился и Авинов, словно дразня судьбу.

Девушку он заметил сразу — та стояла на помосте рядом с трибуной, возбуждённая и вдохновенная. Серая тужурка, накинутая на девичьи плечи, прикрывала длинное коричневое платье гимназистки — не хватало только белого передника, — но впечатления чего-то хрупкого, нежного, слабого не возникало. Красивое лицо девушки дышало опасной женской силой и страстью, по ошибке растраченной на дело революции, а крутые бёдра и высокая, крепкая грудь распирали тесное платье. Юная валькирия.

Девушка с нетерпением поглядывала на докладчика, занявшего трибуну. Закусив губку, она раздражённо притоптывала остроносой туфелькой.

А докладчик в изгвазданной шинели орал, надсаживаясь и грозя кулаком «контре»:

— На врагов революции идти надоть всем дружно, и солдатам, и крестьянам, и рабочим! Не с купцом али с помещиком, а мозоль с мозолью! Земля нужна крестьянству? Во как нужна! Где её взять? У помещика! Кто хлебом спекулянтит, прячет его в амбарах? Купец! Как хлеб удешевить и фронт насытить? Сократить купца! Кто мой труд грабит? Заводчик. Как же с ними быть, с живоглотами? За горло их единой мозолистой рукой! Мы на фронте истощали. Лошади дохнут. С орудий стрелять нельзя — снарядов подвезти не на ком. А из дому пишут, что землю надо делить и чтоб приезжали, а то ить глохнет землица, без засеву-то. В тылу тоже расстройство. Железные дороги ходют неисправно… И пусть не стращают нас немцем! Война, говорят, нужна. Вертают старую казарму, эту тюрьму, где отделяли солдат от народа, чтоб был солдат цепной собакой на буржуйской службе. Помещики да капиталисты готовят поворот взад, к царским порядкам, потому они и их холуи требуют продолжать войну и не дают земли! Россия, говорят, погибает! Пущай гибнет ихняя Россия, а нашей дайте жить, дайте отдыху! Вот как уехали с фронту, поняли… Товарищи, враг наш не впереди, враг в тылу!

Потоптавшись, покопавшись в кудлатой бородке, окопник неловко покинул трибуну, и к ней тут же устремилась девушка. Вся её фигура вытянулась стрункой, трепеща в стремительном порыве. Дева революции.

— Товарищи! — взвился ликующий голос девы. — Простой от нутра голос кричал пред вами, а их миллионы там, окопных жителей! Три года течёт кровь русского трудового народа. За что? Нет, вы вдумайтесь, вглядитесь — червяком ползёт поперёк земли нашей, от Балтики до Чёрного моря, окоп, и трупами устлана земля. И если эти миллионы сложить — мост из трупов!.. Куда он ведёт нас? К погибели трудового народа, к погибели свободы!

— Чего б ты понимала! — прорвался к трибуне матрос, чей бушлат крест-накрест повязывали патронташи. — «Мост из трупов! Куда ведёт!» К дворцу романовскому! Через войну вышел народ в разум. Мильоны сгибли оттого, что царята губили народ. А теперь опять понаехали шпиёны мутить нас! Вы с Вильгельмом, с Франьцем! Вы нож в спину фронту! Товарищи! Долой предателей-шпиёнов! Война — войне![18]

Девушка задохнулась от ярости, не находя слов, и сбежала с трибуны, встав лицом к лицу с матросом, «красой и гордостью революции».[19]

— Это ты предатель! — закричала она. — Ты шпион! Пр-ровокатор! Из Кронштадта, да? Изменники! Мужеложцы паршивые! От России отделяетесь?!

— От какой Расеи? — гаркнул матрос. — От вашей полицейской, золотопогонной — конечно! Братцы! Большевичка это!

— Давить их, гадов! — раздался голос из толпы. — Всех во дворце Кшесинской![20]

— Пломбированные прохвосты![21]

«Братишка» более не стал тратить времени на слова, а ухватил девицу за грудь, получил за это по морде, но не отступился, оскалился только, закраснел, засопел, облапил большевичку. Тут подлетел окопник, задрал коричневое платье, полез в промежность… Девушка сопротивлялась молча и яростно.

Кирилл ринулся в толпу, не думая. Саданув рукояткой «парабеллума» матросу по шее, он ткнул окопнику дулом в область почек и вырвал девушку из его рук. Толпа взревела, угрожающе шатнулась на Авинова — наших бьют!

Кирилл выстрелил им под ноги и поднял пистолет, обещая палить в пузо. Толпа отпрянула — идти до конца согласных не было, но кое-кто уже рвал винтовки с плеча.

— Извозчик… — выдохнула девушка.

Авинов оглянулся и увидел проезжавшую мимо пролётку. На облучке сидел бородатый мужик, смахивавший на Емельку Пугачёва, в долгополой ваточной чуйке, в галошах, в чёрном расплющенном котелке.

Подскочив, мигом спихнув с сиденья сонного парня в студенческой фуражке, Кирилл подсадил на его место девушку.

— Гони, чего ждёшь?! — гаркнул он.

Извозчик с перепугу стегнул лошадь так, что та, бедная, чуть на дыбки не встала, и рванула — аж искры из-под копыт. Поручик вскочил на подножку, оглядываясь назад. Несколько солдат-кексгольмцев выбегали из толпы, передёргивая затворы. Авинов выстрелил трижды, не беспокоясь тем, попадёт или нет. Стрелки шарахнулись в стороны, один рухнул на колени, роняя винтовку.

— Куды ехать-то? — обернулся извозчик, пригибаясь и вжимая голову в плечи.

— На Фурштатскую!

Кирилл, убедившись, что их никто не преследует, сел в пролётку. Засунуть пистолет за ремень удалось со второго раза — руки ходуном ходили.

Девушка смотрела на него с изумлением и восторгом, а вот испуга в ней не чувствовалось вовсе. Ну разве что самую малость.

— Как вас зовут, мадемуазель? — спросил Авинов отрывисто, ещё не отойдя от горячки боя, вернее — стычки.

— Даша, — ответила девушка и тут же поправилась, чопорно добавив: — Дарья Сергеевна. И вовсе я не мадемуазель, а товарищ. Товарищ Полынова!

Кирилл усмехнулся. Эту красивую девчонку, забившую себе голову ерундой, ему хотелось поддеть, ущипнуть если не действием, то хоть словом.

— Женщина не может быть товарищем, — сказал он веско. — Женой, возлюбленной, подругой — кем угодно, но не товарищем.

— Да что вы говорите! — притворно восхитилась мадемуазель Полынова. — А о равенстве мужчины и женщины вы слыхали?

— Наслышан.

— И что? — нетерпеливо поинтересовалась Даша.

— Ну мало ли какой бред несут люди… Женщина с мужчиной слишком разные для того, чтобы быть равными. Так уж заповедано самой жизнью или Богом, и та представительница прекрасного пола, которая поступает наперекор своей природе, просто уродует себя, не зная толком, чего же она хочет.

— Равных прав!

— Права подразумевают и обязанности, — парировал Кирилл, ловя себя на том, что копирует лекторский тон своего профессора, — которые следует исполнять, опираясь на возможности, данные природой. Мало заявить о равноправии с сильным полом, надо ещё привить себе эту силу, а заодно и мужской ум пересадить, и волю вживить!

— Неужели революция ничему вас не научила? — сказала насмешливо Полынова. — Неужели не видите вы, что к старой жизни возврата уже не будет! И вы не сможете свести жизнь женщины к убогому набору: кухня, дети, церковь! Мы раскрепостились, понятно вам?

— Понятно, — криво усмехнулся Авинов. — Я их вижу — миллионы раскрепощённых женщин, чахлых и несчастных, днём месящих грязь наравне с мужчинами, машущих кайлами и кувалдами, гнусно матерящихся, хлещущих дрянную водку и курящих вонючие папиросы, а ночью молящих Бога вернуть милые старые порядки, где им подносили розы и признавались в любви, где был и дом, и муж, и фортепьяно вечерком, и розовые обои в детской… Всё так и случится, Даша, и очень скоро, но будете ли вы счастливы и горды оттого, что выиграли наш с вами маленький спор?

Авинова буквально подмывало желание открыться перед Дашей, похвастаться тайным знанием грядущего, намекнуть хотя бы, как в детстве: «А что я знаю…» Но горячее желание тут же гасилось огорчительно-взрослым «Нельзя!».

Девушка растерянно посмотрела на Кирилла.

— Вы так странно говорите… — промолвила она и спохватилась, обрадовалась даже, что можно было перевести разговор на другую тему: — А как вас звать?

— Зовите меня Кириллом. Вы где живёте, Даша?

— В-в… Пока нигде. Я сегодня только приехала.

— Всё ясно… Сто-ой! Сколько с меня?

— Дык… Три рубли.

Авинов сунул замусоленную трёшку извозчику.

— Благодарствуем! — поклонился тот.

Кирилл спрыгнул первым и подал руку Даше. Девушка не приняла его помощи — сошла сама и осведомилась:

— А мы где?

— Я здесь живу. Не бойтесь, я из тех, в ком революция не изгадила пока ни чести, ни достоинства.

— А я и не боюсь! — фыркнула «товарищ Полынова» и гордо прошагала в парадное.

Уже на лестнице она поинтересовалась:

— Почему вы так ненавидите революцию, Кирилл?

— Потому что это самое омерзительное, самое богопротивное, самое чудовищное преступление против России, — ровным голосом проговорил Авинов.

— Мы сняли оковы с народа, и…

— …И выпустили на волю разнузданную толпу. Человечье стадо, которое с каким-то извращённым упоением крушит, громит, жжёт, убивает, калечит, мучит! И каждая партия, пардон, лизала зад этой миллионоглавой обезьяне, чтобы первой накинуть на неё ошейник, да и науськать на противников. Воистину, приходишь к мысли, что разум дан человеку лишь для того, чтобы он поступал вопреки ему! Мы пришли.

Кирилл отпер дверь и ввёл свою гостью. Даша первым делом поправила волосы перед зеркалом и с любопытством огляделась.

— Уютненько тут у вас, — сказала она. — Чистенько. А хотите, я докажу вам, что революция впустила свежий воздух в душный и затхлый старый мир? — Повернувшись спиной, девушка попросила Авинова: — Расстегните, пожалуйста…

Недоумевая, корниловец расстегнул пуговки на платье, и Полынова легко и просто стянула с себя гимназическую форму, оставшись в одних кружевных трусиках и шёлковых чулочках. Авинов не долго боролся с искушением — обнял Дашу, притянул к себе, принялся жадно целовать её груди и плечи. А девушка одной рукой ласкала его шею, другой торопливо сдёргивала «кружавчики» и бормотала, задыхаясь:

— Революция нравов, понимаешь?.. Революция чувств…

Без пяти десять Авинов выбрался на Галерную, к булочной Филиппова. И вовремя — из-за угла показался сам генерал Алексеев. Кириллу генерал более всего напоминал директора его гимназии — те же старомодные очки, круглое лицо, седые усы, растрёпанные, как у кота, в разные стороны, глаза не грозны и нос картошкой. На старой-престарой шинели сохранились ещё красные генеральские отвороты, а на несрезанных погонах не сияло ни одной звезды — отличие полного генерала.

Алексеев был хмур и сосредоточен, он смотрел прямо перед собою, словно был отягощен тяжкими думами. Да так оно, скорей всего, и было.

Кирилл посмотрел на часы — и облизал губы. До МНВ оставалось двадцать секунд… Пятнадцать… Десять… Пять. Время пришло.

— Стой! Руки вверх!

Из-за угла с винтовками наперевес вышли два бородача-солдата, с ними красногвардеец с бантом на груди. Генерал спокойно поднял руки. Бородатые дяди окружили его, опытными руками полезли в карманы.

— Оружия нет? — спросил красногвардеец, поигрывая «маузером». Лицо его казалось искажённым гримасой — левая бровь поднималась выше правой. «Секач».

— Нет, — спокойно ответил Алексеев. — Я могу опустить руки? А то затекли…

— Не рассуждать! — рявкнул вор-гопстопник, нервно облизывая тонкие губы. — Марш вперёд! А то тут же к стенке!

Солдаты, скаля жёлтые, прокуренные зубы, одновременно передёрнули затворы.

«Пора!» — понял Кирилл, холодея.

Выхватив любимый «парабеллум», он выстрелил в «красногвардейца». Тот упал картинно, как в театре, раскинув руки в наколках. Новенькая кепка откатилась в сторону, открывая блестящие, густо набриолиненные волосы. Солдаты присели в унисон, одним сдвоенным движением бросили винтовки и резко задрали руки вверх. Авинов молча повёл стволом — уматывайте!

Бородачи живо развернулись, как по команде «Кругом!», и неуклюже побежали, загребая сапогами.

— Благодарю вас, юноша, — церемонно сказал генерал.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Алексеев не вздрогнул, он лишь слегка повернул голову, косо глянув на корниловца.

— Вы отстали от жизни, юноша, — проворчал он, — нынче мы все «товарищи».

Это был отзыв.

— Товарищество уступит воинскому братству, — выдал Кирилл вторую половину пароля.

— Да будет так! — торжественно договорил генерал.

Сутуловатый, с косым взглядом из-под очков в простой металлической оправе, с несколько нервной речью, в которой нередко слышны были повторяющиеся слова, Алексеев производил впечатление скорее профессора, чем крупного военного.

— Я послан Лавром Георгиевичем Корниловым, — сказал Авинов.

Алексеев очень удивился и взволновался.

— Зачем? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Прежде всего, генерал просил извинить его за те резкие слова, которые он вам наговорил в день ареста. Лавр Георгиевич был тогда очень утомлён, взвинчен, угнетён провалом…

— Я всё понимаю, — поднял генерал руку, обрывая Авинова. — Моя тогдашняя цель состояла в том, чтобы спасти Корнилова и его сподвижников, а на благодарность или хотя бы на понимание я и не рассчитывал… Кстати, вы не представились.

— Простите, ваше высокопревосходительство. 1-го ударного Корниловского полка поручик Авинов! Честь имею.

— А вам известно, поручик, что полк ваш переименован в 1-й Российский ударный?

— Кем? — пренебрежительно отозвался Кирилл. — Этим паяцем во френче?

Алексеев издал сухонький смешок.

— Вы правы… э-э…

— Кирилл, — подсказал Авинов.

— Вы правы, Кирилл. Но давайте-ка отойдём подальше, пока товарищи не вернулись с подмогой.

Генерал кивнул на убитого.

— Это не товарищи были, а подельники. Я пристрелил вора по кличке «Секач».

— Всё смешалось в России… — брюзгливо сказал генерал-адъютант.

— И не говорите, ваше высокопревосходительство!

Кирилл подобрал «маузер» и двинулся за генералом.

— Знаете, Кирилл, — признался генерал, — я до сих пор ощущаю вину за то, что принудил императора отречься от престола. Да, правитель он был никудышный, слабый и безвольный, но разве без него стало лучше?

Авинов припомнил случайную встречу с самодержцем российским, объявившим себя Главковерхом, хотя сам пребывал в чине полковника. Кирилл углядел императора мельком, но впечатление чего-то мелкого и ничтожного осталось навсегда — Николай говорил невнятно, путался, делал слишком много вялых движений и жадно пил из графина воду. Воистину «Царскосельский суслик»…[22]

— Не переживайте, ваше высокопревосходительство, — сказал корниловец великодушно. — Царь был лишним, и его убрали. Ещё бы «временных» скинуть да всю шушеру советскую пересажать… Совсем бы хорошо стало!

Решив скоротать путь, оба запрыгнули в полупустой вагон трамвая. Трамвай еле полз, пьяно пошатываясь и сотрясаясь, дребезжа пыльными стёклами и разболтанными сочленениями.

Хмурый, всем недовольный кондуктор взял с Кирилла плату за проезд.

— За двоих, — сказал Авинов.

— Сам заплачу, — отверг генерал его помощь. — Что я, двадцати копеек не найду?

Посапывая, он вынул из кармана шинели двугривенный[23] и передал по назначению.

— Ваш билет, товарищ, — буркнул кондуктор и прошёл в следующий вагон «обилечивать» граждан.

Кряхтя, Алексеев присел на сиденье.

— Так зачем же вас послали? — спросил он.

— Чтобы наладить связь, — бойко ответил Авинов. — Чтобы бороться вместе, а не врозь.

— Бороться за что?

— За единую, великую и неделимую Россию! За Корниловым идут многие — и монархисты, и республиканцы. Одни жаждут вернуть царя, другие резко против, но все более-менее готовы признать Лавра Георгиевича Верховным правителем Русского государства, хотя бы временно.

Генерал снял фуражку и положил на колени. Прищурился.

— Поверьте, Кирилл, мне очень хочется довериться вам полностью, но я не один.

— А сколько вас?

Взгляд Алексеева словно ледком подёрнулся, и Авинов тут же договорил, словно предупреждая резкость:

— Я не подослан, ваше высокопревосходительство, и не пытаюсь что-либо выведать у вас. Мне и так всё известно — вы собираете вокруг себя офицеров, юнкеров, кадетов, сплачиваете их в Добровольческую армию. Вы разбиваете добровольцев на офицерские пятёрки, и ваши подопечные скрываются на бездействующих заводах перед отправкой на Дон.

Он говорил, сдерживая рвущееся из него знание, следя за тем, как бы не выдать лишнее, и всё же чувствовал радостное облегчение от того, что неявное, ведомое лишь ему и Фанасу, хоть как-то проникает в мир и смыкается с явью.

— Я даже знаю, — вдохновенно вещал корниловец, — что вам удаётся собирать средства через «Белый крест», помогать бездомным военным деньгами, одеждой, билетами, отправлять группы добровольцев на казачий Дон. Теперь вы верите?

Генерал, выглядевший растерянным, только руками развёл.

— А что мне остаётся?

Поговорив о делах, не забывая посматривать по сторонам, поручик и генерал-адъютант смолкли, задумались. Понурившийся Алексеев покачал седой головой.

— В России триста тысяч офицеров, — сказал он с горечью, — но в их опалённых душах царит упадок и унылость. Я и сам теряю веру… Спасибо вам, Кирилл.

— За что? — удивился Авинов.

— За надежду, — улыбнулся генерал. Оглянувшись на немногих пассажиров, он понизил голос и предложил: — Хотите, я познакомлю вас с моими орлами?

— Не сейчас, — покачал головою корниловец. — Я постараюсь вернуться пораньше, первого или второго, и приведу с собой взвод текинцев.[24] Попробуем достать… — Вспомнив о позаимствованном мандате, Кирилл поправился: — Да не попробуем, а обязательно достанем оружие с Кронверкского арсенала. Опередим большевичков! Но чтобы мне успеть… Мм… Ваше высокопревосходительство…

— Михаил Васильевич, — поправил его Алексеев. — Хватит меня по-строевому величать.

— Михаил Васильевич, мне срочно нужно вернуться в Могилёв. Даже не в сам Могилёв, а в Старый Быхов. Может, найдётся какой-нибудь аэропланчик на Комендантском аэродроме? Иначе мне не поспеть, а времени у нас очень-очень мало!

— Аэропланчик, говорите?.. — задумался генерал. — На Комендантском я никого не знаю, а вот на Гатчинском… — Он достал из кармана шинели записную книжку и вырвал из неё листок. На коленке написал пару строк.

— С утра езжайте в Гатчину, — сказал Алексеев отрывисто. — Увофлот[25] находится в руках большевистской коллегии, но вы обращайтесь напрямую к авиатору Томину. Покажете ему мою записку, и он вам поможет. Штабс-капитан Томин является командиром корабля «Илья Муромец». У того на борту нарисован Змей Горыныч — не ошибётесь.

— Замечательно! — вырвалось у Авинова. — Спасибо вам, Михаил Васильевич! Но полёты — это завтра, а сегодня я в вашем полном распоряжении. Если что нужно, приказывайте!

— Не прикажу, — улыбнулся генерал, — но попрошу. Прогуляйтесь, если не трудно, на Центральный телеграф и отошлите телеграмму… Запишите, а то забудете.

Кирилл вынул блокнот и ниже коряво начерканных заданий по МНВ, данных ему Фанасом, застрочил карандашом.

— Северо-Американские Соединённые Штаты, Нью-Йорк, Пятая авеню, адвокатская контора Дэниела Грэйнджера, — медленно проговаривал генерал, — для Александра Васильевича Колчака. Записали?

Авинов кивнул.

— Это адрес, а теперь сам текст. Записывайте: «Передавай привет дядюшке. Скажи, что мы его по-прежнему любим и ждём в гости с подарками. Затеваем генеральную уборку. Приезжай к тёте в Ростов. Владимир Вадимович».[26]

— Это шифровка?

Генерал серьёзно кивнул.

— Я прошу вице-адмирала начать переговоры с президентом Вильсоном, — перевёл он текст для Кирилла. — Пусть тот знает, что Россия готова выполнить союзнические обязательства, если Антанта поможет нам финансами, оружием, боеприпасами… Мы ради них столько солдат положили, что не грех и потратиться на нашу борьбу, на нашу победу!

— Согласен, — кивнул Авинов. — А «генеральная уборка» — это…

— …Установление военно-административной диктатуры. Ну, что? Берётесь?

— Конечно, Михаил Васильевич. Бегу на телеграф!

— Тогда расходимся, соблюдая конспирацию, — сказал генерал, молодея на глазах.

Привыкая к тверди под ногами, Кирилл подходил к старому, угрюмому двухэтажному зданию, когда-то католическому монастырю, потом Быховской женской гимназии, ныне превращённому в тюрьму. Замшелый забор и ржавые железные ворота рядом со старым костёлом разделяли Большой Мир и тюремный двор.

Мрачные цвета узилища здорово оживляли живописные фигуры текинцев — в белых папахах-тельпеках, в малиновых халатах, с кривыми саблями-клычами у поясов, бойцы Текинского конного полка зорко бдили, оберегая Великого Бояра от линчевателей. Если бы не они, толпа, науськанная могилёвским Советом, растерзала бы «врагов революции».

Текинцы громко переговаривались на туркменском, что лишь добавляло красок в общую картину.

Авинова они узнали сразу и оскалили крепкие белые зубы. Смуглый корнет Хаджиев, больше похожий на испанского гранда, чем на хивинского хана, отдал Кириллу честь.

— Салям алейкум! — закричал смуглый Саид, прозванный Батыром за свою силу и могутность.

— Салям, Саид! — отозвался Кирилл. — Салям, Абдулла! Махмуд, салям!

— К Бояру? — осведомился Саид, сияя.

— К нему, Саид.

Авинов прошёл за ворота и двинулся по гулким доскам тротуара, обносившего тюремный двор, обходя лужи и непролазную грязь.

Ему открылись облупленные стены, пыльные окна в глубоких впадинах с решётками и большой сад, примыкавший к гимназии-тюрьме.

Там стояла угрюмая парочка — Антон Иванович Деникин и Иван Павлович Романовский, а шумный и резкий генерал Марков, Сергей Леонидович, удивительно похожий на мушкетёра, играл в чехарду с Орловым и Кисляковым, тоже узниками генеральского звания. Разгорячась и весело скалясь, он крикнул Романовскому:

— Ваня, иди же сюда! Ванюша!

Иван Павлович не ответил, продолжая беседовать с Деникиным.

— Керенский — предатель родины, — резко говорил он, — трус и болтун. Мне просто нестерпимо видеть во главе государства Российского подобное ничтожество!

Антон Иванович, держа обе руки в карманах, исподлобья глядел на узников и мрачно кивал. Среднего роста, плотный, несколько расположенный к полноте, с небольшой бородкой и длинными, чёрными, со значительной проседью усами, грубоватым низким голосом, генерал Деникин производил впечатление университетского профессора. Грузный и широкоплечий Романовский выделялся особенно крупной фигурой, но вместе с тем ему всегда удавалось одеваться как-то изысканнее других.

— Эй, вы, давайте-ка попрыгаем! — кричал, заглушая всех своим тенором, Марков. — Ну, Ваня, поддержи желание товарищей! Не хотите ли вы с нами, ваше превосходительство? — обратился он к дряхлому генералу Эльснеру.

— Что-что? — не расслышал тот.

— Да попрыгать, ваше превосходительство!

Генерал Эльснер костлявой рукой с папиросой в длинном мундштуке отмахнулся от «озорника». Узники захохотали.

Толкнув тяжёлую деревянную дверь, Кирилл пропустил вперёд даму — очаровательную Ксению Чиж,[30] по-простому — Асю, невесту генерала Деникина.

Антон Иванович знал Асю с рождения, видел её ребёнком, затем отрочицей, навещал в институте благородных девиц в Варшаве, угощал конфетками, стыдил за следы чернил на белом передничке. Генерал наблюдал, как Ася превращается в хорошенькую девушку, и… решил просить её руки. Ася сказала: «Да…»

— Спасибо, Кирилл! — улыбнулась Ксения. Холмики её щёк поднялись к глазам, смежая их в лукавые щёлочки. — Вы только что приехали?

— Я только что прилетел.

— О, Верховный вас заждался, наверное!

Ксения быстро взбежала по тёмной лестнице, вынимая из муфты бутылку водки. На площадке она столкнулась с Корниловым.

— А ну, — сказал «Верховный» нарочито строгим голосом, — что это у вас, покажите.

Девушка робко протянула ему бутылку. Генерал взял её, осмотрел, улыбнулся снисходительно, как ребёнку, и вернул со словами:

— Вот попадётесь когда-нибудь, спиртоноша!

По лестнице затопали, громко переговариваясь, генералы, а Кирилл стал по стойке «смирно».

Лавр Георгиевич и в застенке не опускался — армейский защитный китель с генеральскими погонами вычищен, тёмно-синие брюки с широкими красными лампасами выглажены, высокие сапоги надраены до блеска.

— Ваше высокопревосходительство… — обратился к нему Авинов, но Корнилов оборвал его нетерпеливым движением руки и тут же сделал жест в сторону своей камеры.

— Прошу!

Кирилл послушно вошёл в комнату с низким, сводчатым потолком. Ничего особенного — два окна, между ними единственный столик; на нём керосиновая лампа, корявая и порядком закоптелая. Два стула, жёсткая кровать, прикрытая солдатским одеялом, иконка. Всё.

— Садитесь! — указал генерал на кровать. — Рассказывайте.

Авинов присел и доложил обо всём, как есть. Корнилов выслушал связного, подумал немного. Выйдя в коридор, он постучал в соседнюю камеру, где жили генералы Деникин, Марков и Романовский. Постучался в дверь напротив, к Лукомскому и Эрдели. Ответом на короткие, резкие стуки был звук шагов и смутный говор.

Вслед за хозяином в комнату Корнилова вошёл осанистый Деникин, вторым ворвался шумный и резкий Марков. Переступил порог Романовский.

Авинов вскочил, но генералы усадили его обратно. Сергей Леонидович подмигнул Кириллу и устроился рядом, раскладывая пасьянс на колченогом столике. К Маркову подсел хитрый Лукомский с лицом городничего и стал давать советы.

Стульев на всех не хватило, поэтому Эрдели, пришедший последним, устроился на сундучке, выдвинутом из-под кровати.

— Повторите, Кирилл, — сказал Корнилов, — если вам не трудно.

Авинов добросовестно повторил.

— Вы уверены, что большевики готовят переворот? — спросил Иван Павлович.

Кирилл давно уж замечал, что генерал Романовский часто знал больше других, но отличался деликатностью — Иван Павлович старался так вести разговор, чтобы не дать почувствовать собеседнику — он сведущее его.

— Так точно, — ответил Авинов. Как ему самому показалось — очень весомо.

— Подите к чёрту, Александр Сергеич, вместе с вашими советами! — послал Лукомского Марков, у которого пасьянс не получался.

Бросив карты, он вскочил и заходил из угла в угол, меряя комнату нервными, крупными шагами. Сергей Леонидович был росту среднего, поджар и темноволос, с острыми усами и бородкой клинышком. Выражение его оживлённого лица постоянно менялось, а в тёмных, почти чёрных глазах светилась весёлость, оттеняясь то насмешкой, то раздражением, бывало, что и гневом, готовностью идти напролом.

Корнилов же стоял неподвижно. Как встал, выставив слегка одну ногу, так и стоит, не шелохнётся. С ноги на ногу не переступит, не повернётся.

— Ваше мнение, Антон Иваныч? — обратился он к Деникину.

Деникин напыжил усы и ответил:

— Моё мнение вы знаете, Лавр Георгиевич. Необходимо уходить на Дон и уже оттуда начинать свою войну, бить немцев и большевиков до победного конца.

— Чёрт возьми! — воскликнул Марков. — Согласен!

— Я подумывал об уходе за Кавказ, — проговорил Корнилов задумчиво, — в Турецкую Армению или даже в Персию. Но Дон — это получше. И поближе.

Верховный повернул голову к Романовскому.

— А вы, Иван Павлович?

— Думаю, ваше превосходительство, — мягко проговорил Романовский, — что, уходя, надобно громко хлопнуть дверью — всех позвать за собою, на Дон! В листовках, по телеграфу обратиться к народу, к армии и флоту, ко всем, кому дорога Россия! Думаю, что Квашнин-Самарин и Тимановский[31] передадут наше воззвание по всем фронтам.

— Поддерживаю, — поднял руку Лукомский.

Корнилов выслушал всех и сказал:

— Генерал Алексеев, пока мы тут «томимся», уже собирает новую армию из военной молодёжи и младшего офицерства. Юнкера, кадеты, студенты и даже гимназисты — вот оно, ядро Белого воинства! В нужный час члены «Алексеевской организации» сойдутся в боевые отряды, добудут оружие и начнут пробиваться на Дон, к атаману Каледину. Договорённость с Калединым есть, правда, устная, но Алексей Максимович всегда был человеком слова. — Он перевёл раскосый взгляд на Кирилла. — Вам есть что добавить, поручик?

Авинов встал навытяжку и дал ответ:

— Есть ещё одна договорённость, ваше высокопревосходительство! Я взял на себя смелость предложить генералу Алексееву свой план того, как без потерь добыть оружие. Разрешите изложить?

— Излагайте, — спокойно сказал Лавр Георгиевич.

Выслушав план Авинова, генералы одобрительно закивали, а Марков выразился в своей бесподобной манере:

— Твою-то ма-ать… И чего я не на воле?

Все расхохотались, снимая напряжение. В этот момент в комнату вошла супруга Лукомского, представительная и умная женщина, дочь знаменитого генерала Драгомирова. Очень тактичная, она подмечала отменным чутьём слабые места в человеке и говорила каждому то, что ему было приятно услышать.

— Добрый день, господа, — улыбнулась она, стоя на пороге. — Надеюсь, посекретничали вволю? А то мы уже накрыли внизу, в столовой.

— Господа офицеры! — резко, отчётливо, внушительно сказал Лукомский. — К столу!

Все оживились, задвигались. Кирилл сделал попытку уйти по-английски, но её тут же пресёк Корнилов.

— Приглашение, поручик, — сказал он, — распространяется и на вас.

И Авинов не стал перечить Верховному.

Вернувшись домой на Фурштатскую, Кирилл съел банку тушёнки и запил яство крепким кофе. Вытащив дядины серебряные часы, он стал следить за неподвижными стрелками. Время, время… Перевалило за восемь. Темнело. «А ведь это тоже МНВ!» — подумал Авинов. Ликвидировать вождя большевиков… Ого! Правда, неясно, будет ли с этого толк. Не станет Ульянова-Ленина, и его место сразу займёт Бронштейн-Троцкий — та ещё сволочь…

…В начале девятого авиновский «Руссо-Балт» отправился на Морскую, где поселились текинцы.

Выехав на Литейный, Кирилл свернул на Невский и притормозил. На тротуаре, освещённая светом уличного фонаря, стояла Даша в расстёгнутом пальто. Она чётким голосом классной дамы наставляла двух громадных мужиков, затянутых в кожанки, с очками шоффэров на тульях фуражек.

— Контрреволюция подняла свою преступную голову, — вещала товарищ Полынова, — всем завоеваниям и надеждам солдат, рабочих и крестьян грозит великая опасность. Но силы революции неизмеримо превышают силы её врагов. При первой же попытке тёмных элементов затеять на улицах смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу — преступники будут стёрты с лица земли![36]

— Да мы так и поняли, товарищ женорганизатор, — добродушно прогудел один из мужиков.

— Так и передадим, — кивнул другой.

Даша энергично кивнула, милостиво отпуская обоих, и крутнулась на каблучках.

— Кирилл?! — взвился её радостный голос. — Ты на машине? Подбросишь меня до Смольного? Ладно?

Авинов колебался недолго — любовь переборола долг.

— Садись! — сказал он.

Девушка одним гибким движением просунулась в кабину и потянулась к Кириллу, припадая к его губам жадным ртом. Когда товарищ Полынова неохотно оборвала поцелуй, Авинова куда больше истории волновала биология.

Было трудно, почти невозможно следить за дорогой — и не смотреть на девушку, на то, как налитые груди дерзко оттопыривают платье — всю ту же гимназическую форму, старенькую, заношенную, чиненную не раз, облегавшую точёное бедро влекуще и вызывающе.

Кирилл, держа руль одной рукою, вторую положил Даше на колено. Девушка не обратила на это внимания — глаза её блестели, губы то и дело складывались в ослепительную улыбку.

— Канун! — торжественно изрекла она. — Ты чувствуешь, что мы живём на переломе? Накануне величайшего исторического события, которое потрясёт весь мир!

Авинов едва удержался, чтобы не сказать, как на Октябрьский переворот[37] отреагируют те же американцы, но прикусил язык. Какое янки дело до России? Они делают деньги. Ах, в России делают революции? «Олл райт! — пожмёт плечами гражданин САСШ. — Сорри. Тайм из мани!» — и побежит дальше по Уолл-стрит…

— Я хочу, чтобы ты увидел Смольный изнутри! — с чувством сказала Даша. — Там всё кипит! Там самый воздух наэлектризован так, что дрожь пробирает. И ты захлёбываешься им, тебе хочется кричать и петь! Там будущее — оно рядом, осязаемое и светлое, а прошлое уже умерло! И как же томительно медленно истекают его последние часы!

— Сутки осталось ждать, — вставил Кирилл.

— Почему — сутки? — удивилась Даша, из вдохновенной валькирии воплощаясь в обычную красну девицу. — Наступление на Зимний начнётся завтра, ранним утром!

Она нахмурилась, глянула на Авинова отчуждённо, улыбнулась неласково.

— Тебе-то откуда известен срок?

Корниловец молча вынул мандат и развернул перед Дашиным лицом. Жест получился театральный, зато девушка бурно обрадовалась — она захлопала в ладоши, запрыгала на сиденье и кинулась обнимать Кирилла, шепча:

— Наш! Ты наш! Какое счастье!

— Осторожней! — посмеивался Авинов. — Я же за рулём!

Подостыв, уняв восторг, Полынова спросила:

— А всё-таки? Почему ты так уверен, что ещё целые сутки ждать?

— Кронштадтцы не поспеют к утру, — объяснил Кирилл.

— Опять эти кронштадтцы! — воскликнула девушка.

— А что делать? — притворно вздохнул корниловец. — Начинать атаку Зимнего без них… Знаешь, это как-то рискованно.

Умом Авинов не понимал, зачем он раскрылся перед Дашей, зачем показал свой мандат — это было как наитие. Ладонь, ощутившая тепло девичьей коленки, сама потянулась за розовой бумагой с подписью Ульянова-Ленина. Тут Кирилла больно кольнула совесть: а покушение? «Успею!» — уверил себя корниловец. Время ещё есть…

У Николаевского вокзала «Руссо-Балт» вывернул на Суворовский проспект и потянул к Смольному.

Смольный гудел, как чудовищный улей, «как приглушённый, но могучий мотор». У его подъезда под чехлами дремала пушка-трёхдюймовка, взрыкивала пара броневиков, смахивавших на затаившихся рептилий. Вокруг пылали костры, у них грелись красногвардейцы Сестрорецкого завода, солдаты — гренадёры и литовцы.[38]

И накатывала приливом к Смольному и отливом из Смольного почти непрерывная людская волна, галдящий человечий вал. Плюхая сапогами и галошами по размякшему осеннему полю, шла и шла серая рабоче-крестьянская масса, жаждавшая перемен. Чуда. Халявы.

Кирилл, сам удивляясь собственному нахальству, приткнул «Руссо-Балт» около зелёного «Остина»[39] в пупырышках заклёпок и вышел из кабины.

— Побежали! — зазвенел Дашин голосок.

Авинов, с громко бьющимся сердцем, двинулся к логову врага. Вот откуда исходит опасное поветрие! «Муромцев» бы сюда, закидать бомбами, разрушить до основания…

Матрос-комендант угрожающе надвинулся из тьмы.

— Привет, товарищ Мальков! — прощебетала Даша.

— Ваши документы! — устало потребовал Мальков.

Полынова фыркнула и стала искать нужную бумажку по всем карманам, бормоча: «Да куда ж я его затыркала?» Найдя, что искала, она гордо, чуть обиженно предъявила свой пропуск и потребовала от Авинова:

— Покажи ему мандат, Кирилл! Покажи!

Кирилл показал. Матрос сразу подобрел и повёл рукой:

— Проходи, товарищ!

Авинов прошёл. Гул бесчисленных шагов и голосов наполнил Смольный, табачный дым висел под потолком плотной пеленой, пряча люстры, как в тумане.

Вот караулка, вот штаб Красной гвардии. Всё заставлено ящиками с винтовками, револьверами, гранатами, патронами. Пол покрыт слоем нанесённой грязи, усеян окурками, обрывками промасленной бумаги.

— Пошли! — сказала Даша, схватила Авинова за руку и повела его к лестнице.

На втором этаже располагался исполком Петросовета. Целый ряд запертых комнат белел аккуратными надписями: «Председатель ЦИК», «Финансовый отдел ЦИК», «Международный отдел ЦИК»…

— Тут одни меньшевики окопались, — с лёгкой гадливостью сообщила девушка и потащила Кирилла на третий этаж, где располагался эпицентр восстания — Военно-революционный комитет. Там постоянно трещали телефоны, метались ординарцы, прибегали и убегали делегаты отовсюду. Говорили все и сразу:

— …Надо устранить начальника второй латышской бригады. Есть боевой, близкий нам командир — Вацетис, его и поставим.

— …Диктую: «Питерский Совет… братски просит… Братски! От слова „брат“! Да… Просит не исполнять… преступных приказов правительства». Записали? Шлите радиотелеграмму в Центробалт!

— …Ревель звонит!

— Чего там у них?

— Образовали ревком! Заняли все необходимые пункты. Гарнизон подчинили!

— Молодцы!

— …Срочно передать по радио: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав!»[40]

— …Не могли бы вы также продвинуть миноносец в канал против станции Лигово, держать под обстрелом станцию, не допускать пропуска подкреплений?

— Сделаем!

— …Откуда красногвардейцы? А-а… Пускай занимают Охтинский мост! Да!

— …Занят Балтийский вокзал!

А Даша всё вела и вела Кирилла за собой сквозь эту толчею, сквозь папиросный смрад, пока не завела в тупичок и не открыла дверь, на которую была прилеплена бумажонка с номерком — всё, что осталось от былого порядка времён институток и курсисток.

— Входи, входи!

Авинов вошёл, чувствуя себя телком на базаре, и девушка тут же заперла дверь.

— Всё! — выдохнула она. — Мы одни!

Комната, в которой они оказались, была обширна, заставлена кожаными диванами и застеклёнными шкафами. Лампы тут не горели, но и темно не было — три больших окна доносили свет Смольного и красноватые отблески костров. И гул, то спадавший, то достигавший грозного крещендо, наплывал со всех сторон, поневоле настораживая, взводя все нервы.

— Тебя это тоже возбуждает, да? — прошептала Даша, торопливо снимая пальто, стягивая платье, сбрасывая ботиночки, скидывая трусики, скатывая чулочки.

— Да, — признался Кирилл. Ему было странно и страшно раздеваться в штабе революции, но это придавало обычному прелюбодеянию оттенок запредельной порочности.

— Скорей, скорей! — задыхалась девушка. — О-о-о! Ещё… Ещё!

Авинову было и стыдно, и приятно, и боязно — он овладевал Дашей, тискал её сильное, налитое тело, а сам прислушивался, таил дыхание. Но извечная опаска любовника лишь растянула взаимное удовольствие — сначала Полынова кричала, потом ахала и стонала, а после раскинула руки и улыбалась блаженно, не раскрывая глаз, отдаваясь вся, до донышка.

Потом они долго лежали, остужая разгорячённые тела, унимая смятение душ. Охолонувшись, обнялись снова, друг друга согревая. Когда Кирилл пришёл в себя, он тут же почувствовал угрызения совести. Его долг был — стоять сейчас у Литейного моста вместе с текинцами и поджидать «вождя». А вместо того, чтобы исполнить важное задание, он похоть тешит…

— Одеваемся? — прошептал Кирилл. — Мм? Дева революции?

— Не-а… Я ещё хочу.

— Кануна?

— Тебя!

Утомлённые тела, уже насытившись друг другом, распалялись неохотно. Однако Кирилл освоился в непривычной обстановке — и перестал замечать галдёж за стенами. Утолив жажду близости в горячечном порыве, теперь он больше никуда не торопился, а нежно ласкал девушку — то грудь сдавит, то сосок сожмёт, то попу погладит, то шею поцелует.

И вот они снова угодили в тёмный и жаркий провал любострастия. И снова вернулись в явь, изнемогшие, но довольные.

— Слышишь, милый? — прошептала Даша. — Ты слышишь?

Приятно утомлённый Кирилл понял, о чём говорила его возлюбленная, и ответил:

— Слышу.

— Это революционные громы! Перуны!

— Болтуны, — простодушно и прямо брякнул Авинов, но девушка не обиделась. Улыбнувшись снисходительно, она сказала:

— Люди, не познавшие свободы, спешат выговориться. Народ безмолвствовал веками, а ныне он вышел на улицы, и все слышат его грозный глас, глас Божий!

— Кто — все? — поинтересовался Кирилл. — Царя скинули, а «временным» прислушиваться недосуг — заигрались они в свои глупые игры. Правительство… Сама же знаешь, оно у нас как сито — мука отсеялась, а сор и жучки остались. Министры наши сплошь ничтожества или предатели, а те, кто честны, более всего походят на мягкотелых медуз, обожающих планировать, рассуждать, обговаривать, а как до дела доходит, они сразу скучнеют и — шасть! — в сторонку, мировые проблемы решать. И кому ж тогда слушать? Революционерам? Эсерам да эсдекам, обожавшим шляться по Лондонам и Парижам? Приятно, наверное, бороться с самодержавием, сидя в кафе на бульваре Сен-Жермен! А на что ещё способны революционеры? Бомбы кидать в «сатрапов»? Экспроприировать экспроприаторов? Ну, ломать — не строить!

— Первым делом, — важно сказала Даша, — надо взять власть! А уж потом эту власть употребить на благо народа. Не волнуйся, Кир, мы слышим глас Божий!

— Знаешь, что самое неприятное? — вздохнул Авинов, потихоньку одеваясь. — Самое неприятное заключается в том, что глас сей неразборчив. Вы слышите нечленораздельный рёв толпы и толкуете его по-своему, вкладываете нужный вам смысл. Вы говорите: «Раздался стон народный!» — а это не стон, это мат и вой, тупое пьяное мычание.

— Ты не любишь народ, — сказала с осуждением Даша.

— А кто его любит? — пожал плечами Кирилл. — Как вообще можно любить множество людей? Любят одного или одну. Вот я тебя люблю.

— Правда? — спросила Даша с неожиданной робостью в голосе.

— Истинная. Пошли?

— Пошли. О, уже десять часов! — Девушка замешкалась, не досказывая, но всё-таки договорила: — Тебе было хорошо со мной?

— Очень! — честно признался Кирилл.

Даша на секундочку прижалась к нему, подлащиваясь, и пошагала к дверям, покачивая бёдрами. Пальто своё она несла на руке.

За порогом комнаты парочку снова закрутил человеческий муравейник, потоком людским снёс по лестнице на второй этаж и выбросил возле иногороднего отдела ЦИКа.

— Товарищ Рахья! — радостно воскликнула Даша.

Медлительный светловолосый парень обернулся и приложил палец к сжатым губам. У порога стоял сухощавый, невысокий мужичок еврейского обличья, усатенький, с бородкой, одетый во всё кожаное — сапоги, штаны, куртку и кепку.[41]

— Товарищ Свердлов! — обратилась к нему девушка, понизив голос до громкого шёпота. — А что…

Мужичок оборотился к ней, сверкнув очками в тонкой оправе и сказал негромко:

— Ильич — в Смольном!

— О-о! — Полынова молитвенно закатила глаза.

Кирилл заглянул через плечо Свердлова и увидел того, кого недавно хотел ликвидировать.

С лысой головой, со щеками, покрытыми рыжеватой щетиной с упрямыми складками у рта, Ленин производил впечатление человека упрямого, настойчивого, но недалёкого. Лобастый, с широковатым носом и чуток раскосыми глазами, он походил не на мыслителя, а на борца, кровожадного и безжалостного, способного на всякую хитрость, на любой подлый приём. Голова ему нужна, чтобы бодаться и держать удар.

Наблюдение даже успокоило Авинова. Да, из-за него план ликвидации сорвался, но стоило ли вообще рисковать? Кому он нужен, этот Ленин? Выскочка, недоучка, нерусь — в крови Ульянова намешано по четверти от немца, еврея, чуваша и калмыка. Стоило ли мараться?

Одного у «Ильича» не отнять — толкать речи он умел. О Ленине кто-то сказал, что он словно топором обтёсывал свои мысли и преподносил их в лубочно упрощённом виде. Народные массы внимали Ульянову и шли за ним.

— Уходим, — прошептала Даша и вывела Кирилла за руку.

И Авинов тут же столкнулся с хмурым солдатом в распахнутой шинели, с кудлатой бородкой. Корниловец его сразу узнал, того самого окопника, что приставал к Даше на Дворцовой площади, и уступил дорогу, не желая затевать ссору, однако солдат тоже был памятлив.

— Ага! — вскричал он, напуская винно-водочных паров. — Попался, шкура! Братцы! Хватай контру! Это он Ваську подстрелил на площади!

Крепкие руки тут же ухватили Авинова. Кексгольмец ощерился довольно, замахнулся…

Ногой Кирилл угодил солдату в пах и, пользуясь поддержкой схвативших его, выбросил обе ноги, ударяя кексгольмца в голову. Скрюченная фигура отлетела под ноги солдат и матросов, обступивших место драки, а те двое, что держали Авинова, подрастерялись и ослабили хватку. Кирилл мигом вырвался, отпрянул к стене и выхватил «маузер». Сердце выпрыгивало из груди.

— Стоять! — крикнул он.

— Что пгоисходит? — раздался недовольный голос, и толпа тут же раздалась, освобождая проход. В круг вышел Ульянов, за его спиной подпрыгивала Даша.

— Ничего особенного, товарищ Ленин, — криво усмехнулся Авинов. — Пьяный солдат, не достойный вершить святое дело революции, напал — и получил сдачи.

Кексгольмец поднялся на все четыре конечности и с трудом выпрямился. Утирая красную юшку, сочившуюся из носа и с разбитых губ, он промычал:

— Да контра это! Он Ваську чуть до смерти не уделал!

— Вот и жаль, что не до смерти! — яростно выразилась Даша, вырываясь вперёд и сжимая кулачки. — Они, Владимир Ильич, напали на меня втроём! А этот Захаров — первый! Если бы не товарищ Авинов…

— Спасибо вам, товарищ Авинов! — сказал Ленин, забавно картавя, и протянул руку Кириллу. Тот, деревенея, пожал её, вялую и влажную. Ульянов же заулыбался, приняв его брезгливость за робость провинциала, узревшего икону революции во плоти.

— А вы, товарищ Захаров, — строго сказал Владимир Ильич, обращаясь к избитому солдату, — проспитесь хорошенько! Революцию, батенька, делают на трезвую голову!

Ласково покивав Авинову, Ленин удалился. Кексгольмец и вовсе сник, юркнул в толпу и пропал, как растворился. А Даша просто цвела и сияла.

— О, Кирилл! — выдохнула она, глядя поверх голов на дверь, из которой доносился голос Ильича, недовольный «реакционером Мартовым, чёгтовым соглашателем».

— Пошли отсюда! — позвал её Авинов. Хватит с него логова врага… Уже весь вражьим духом пропитался, наверное!

«Возлюбленная пара» покинула Смольный и заняла места в кабине «Руссо-Балта».

— Поехали ко мне? — предложил Кирилл, не очень-то надеясь на согласие девушки, но Полынова утвердительно кивнула:

— Поехали!

Улицы ночного Петрограда точно вымерли. Трамваи ушли в парк. Половина синематографов пустовала или была закрыта. Пропали извозчики, не было видно автомобилей. Не светили уличные фонари.

Чудилось Кириллу, что город брошен, что свершился Исход, и ныне только тьма занимала Петроград. Но нет — на углах и перекрёстках больших улиц дежурили по двое, по трое красногвардейцев, рассевшись у костров. Каменный век.

— Как странно… — проговорила Даша, следя за громадными тенями, шатавшимися по стенам.

— Странно что? — рассеянно осведомился Авинов, выворачивая к Фурштатской.

— Ещё в сентябре я не знала, что ты вообще существуешь, а сейчас…

— А сейчас? — пробормотал Кирилл, задерживая дыхание.

— А сейчас ты мне самый родной человек… Моя мать сбежала в Париж с каким-то купчиной, отец пропивает поместье… Я с ними давно уж порвала, а тебя я люблю.

— И я тебя, — тихо сказал Авинов, боясь даже повышать голос, лишь бы не спугнуть нечаянную Дашину доверчивость. Именно сейчас, в данную минуту, «товарища Полынову» можно было смертельно обидеть, оттолкнуть и надолго, быть может навсегда, погасить тот огонёчек нежной привязанности, что затеплился в душе девушки. Кирилла резануло жалостью.

Бедный брошенный ребёнок, — подумал он, с мягкой улыбкой глядя на пляшущие овалы света, отброшенного фарами, а видя любимое и милое лицо. Дарью не назовёшь даже красавицей в обычном смысле этого слова, она скорее просто хорошенькая. Очень хорошенькая. И очень хорошая.

Эти слова Авинов произнёс вслух, и Даша придвинулась к нему, прижалась плечом, склонила голову. Прядь девичьих волос щекотала Кириллу щёку, но корниловец лишь блаженно улыбался, проживая самые драгоценные секунды жизни.

— Ты будешь завтра в Смольном? — спросила «товарищ Полынова».

— Не знаю… А надо?

— Строго обязательно! На два часа назначено заседание Петросовета. Очень важное! Очень-преочень!

— Буду, — пообещал Авинов и поцеловал Дашу, куда смог дотянуться — в носик.

Собирались на квартире коменданта. Кожанку свою Кирилл сменил на овчинный полушубок, а фуражку — на папаху. Романовский остался в офицерской форме, только генеральские погоны спорол, а прапорщичьи нашил. Марков и вовсе переоделся рядовым солдатом. Играя роль денщика Романовского, он удачно подражал распущенной манере «сознательных товарищей».

Генерал Лукомский превратился в немецкого колониста, а Корнилову досталась роль хромого старика в заношенной одежде и в стоптанных валенках. Актёрские способности здорово помогали «Верховному».

— Присядем на дорожку, — тихо сказал Лавр Георгиевич.

Генералы и поручик присели кто куда. Посидев, помолчав о своём, Корнилов вздохнул и хлопнул себя по коленям.

— Ну, с Богом!

Из тюрьмы генералы не бежали, а просто вышли и сели верхом на коней. Солдаты-георгиевцы выстроились ровно в полночь. Корнилов, уже переодетый, вышел и простился с ними. Поблагодарил за исправное несение службы и выдал в награду две тысячи рублей. Георгиевцы проводили «Верховного» со словами: «Дай вам Бог, не поминайте лихом…»

— По коням!

Текинцы, хоть и накинули на халаты шинели для пущего сугреву, а всё равно выделялись в темноте белыми пятнами папах.

— Первая полусотня — садись! — раздался в ночи напряжённый голос корнета Хаджиева. — За мной!

В час ночи сонный Быхов был разбужен топотом коней: четыре сотни Текинского полка во главе с Великим Бояром вышли к мосту и, перейдя Днепр, скрылись в ночной тьме.[46]

Они ехали по родной земле всю ночь и весь день, скрываясь и прячась от людей, держась вдали от железных дорог, чтобы сразу оторваться от Могилёвского района. Шли лесом, рысью пересекали поля, встречая ещё не замёрзшие, с трудными переправами реки. Морозов пока не случалось, но по ночам заметно холодало.

В попутных деревушках жители разбегались или с ужасом встречали текинцев, напуганные разбоем солдатских банд, бороздивших тогда вдоль и поперёк Могилёвскую губернию, и с изумлением провожали инородцев, которые за всё платили и никого не трогали.

На седьмой день похода, третьего ноября, полк выступил из села Красновичи и подходил к деревне Писаревке, имея целью пересечь железную дорогу восточнее станции Унеча. Шли густым лесом, по узкой тропе, чередой по одному, по двое.

Кирилл к тому времени устал изрядно. Щёки и подбородок его заросли щетиной, немытое тело зудело. Но дух был крепок.

— Надо выслать вперёд разведку, — решил Корнилов.

Генерал вовсе не казался изморённым, напротив, Верховный будто помолодел — после долгой отсидки он снова был в деле, на коне, и верные текинцы шли за ним, тихонько напевая свои заунывные песни.

Словно поджидавший корниловское войско, из лесу вышел крестьянин — этакий деревенский хитрован в годах. Он был в драном тулупе, в подшитых валенках и смешной шапке-треухе. Суетливо поклонившись генералам, старик сказал:

— Слыхал я, как вы тута про разведку баяли. Так я в энтом деле мастак — ещё в турецкую войну Шипку брал. Ежели заплатите деньгою там, али махрой, так я проведу, куды надоть.

— Заплатим, старик, не сомневайся, — ответил Корнилов. — Веди!

И крестьянин повёл. Кирилл ехал впереди, вместе с Саидом, генералы держались в серёдке.

И полчаса не прошло, как проводник-доброволец стал заметно нервничать. В Авинове закопошилось подозрение, но укрепиться не успело — поравнявшись с опушкой леса, проводник упал навзничь и живо откатился колобком в кусты. А большевики, скрывавшиеся в засаде, встретили текинцев ружейным огнём в упор. Раздались крики боли, дико заржали раненые лошади.

— Отходим! — заорал Корнилов. — Все в лес!

Обходя опушку, показались конные рабоче-крестьянские сотни, качаясь и переваливаясь, выехал броневик «Руссо-Балт». Два пулемёта, торчавшие из его башенки, застрочили, ссекая кору и ветки. Забабахала пушка-скорострелка Максима-Норфельда — мелкие, но злые снаряды взбрасывали прелую листву, пуская вразлёт визжащие осколки. С диким гортанным криком «И-а-а-а-а-и-а-а-а-а!» сквозь цепи «красных» прорвались текинцы.

Авинов выхватил «маузер», дважды выстрелил по «товарищам», а после приметил убегавшего проводника, вжимавшего голову в плечи. Пуля догнала предателя, разрывая морщинистую шею и брызгая кровавой жижицей.

— Собаке — собачья смерть! — оскалился Марков, скакавший поблизости. — Уходим, поручик!

— Уходим!

Лошадь под Корниловым была убита — вынесла седока из огня и пала. Хаджиев мигом подсадил Бояра на свою запасную. Отряд забивался всё глубже и глубже в лес, уходя от погони, не ввязываясь в бой с превосходящими силами противника.

Измученные вконец текинцы, не понимавшие «текущего момента», находились в полнейшем унынии.

— Ах, Бояр! — цокали они языками. — Что мы можем делать, когда вся Россия — большевик? Нам политика всё равно, мы просто режем…

Подъехав поближе, Авинов застал душераздирающее зрелище — всадники стояли в беспорядке, плотной кучей; тут же лежало несколько обессилевших лошадей, а рядом, прямо на земле, сидели раненые конники. Из задних рядов взвился крик, что дальше идти нельзя и надо сдаваться. Кирилл ощутил гнев и беспомощность — ну что тут можно было поделать?! Как укрепить ослабевших? Чем?!

Вперёд вышел Корнилов и твёрдо сказал:

— Я даю вам пять минут на размышление; после чего, если вы всё-таки решите сдаваться, то расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам!

Толпа всадников затихла, напряжённо соображая, прикидывая и так и эдак. И тут ротмистр Натансон, без папахи, вскочив ногами на седло, поднял руку и прокричал:

— Текинцы! Неужели вы предадите своего генерала?! Не будет этого, не будет! Второй эскадрон, садись!

И вот знаменосцы вывели вперёд штандарт, за ним пошли все офицеры, начал садиться на коней 2-й эскадрон, а там и все прочие потянулись. Бойцы ворчали, воздыхали, но это уже была не толпа, а отряд. Полк.

Около двух часов дня текинцы подошли к линии Московско-Брестской железной дороги возле станции Песчаники.

Подскакал Саид, ходивший в разведку, и притащил с собой аршинную афишу из тех, что были расклеены на станции. А текст её гласил: «Всем, всем: генерал Корнилов бежал из Быхова. Военно-революционный комитет призывает всех сплотиться вокруг комитета, чтобы решительно и беспощадно подавить всякую контрреволюционную попытку!»

— Боятся вас «красные», ваше высокопревосходительство! — усмехнулся Кирилл.

— Как-как? — переспросил Марков и расхохотался: — «Красные»? Здорово! А мы тогда какие?

— А мы — «белые».

— «Белый крест»! — припомнил Романовский.

— У большевиков гвардия Красная… — медленно проговорил Корнилов.

— …А мы, — подхватил Марков, — Белая гвардия!

— Вперёд, белогвардейцы! — скомандовал Лавр Георгиевич со слабой улыбкой.

Эскадроны двинулись к железнодорожным путям. Почти все бойцы успели перебраться на другую сторону, а по эту оставался всего десяток бойцов во главе с Корниловым. Рядом с генералом находились Кирилл и Саид, когда вдруг послышались крики: «Назад! Назад!». Авинов привстал в седле, но заметил лишь клубы паровозного дыма.

— Марш! Марш! — закричал Натансон.

Тут из-за поворота появился бронепоезд и ударил по колонне огнём пулемётов и орудия. Переправляться через пути времени уже не оставалось, эскадрон повернул круто в сторону и поскакал в лес. Несколько всадников свалились, пуля чиркнула Корнилова по бедру и убила лошадь. Авинов с Саидом подхватили генерала, оттаскивая за деревья, — тем и спаслись. Залегли и следили, как мимо медленно проезжал бронепоезд, сосредотачивая огонь на противоположной от них стороне. Паровоз злобно шипел, выпуская струи пара, пыхтел и лязгал сочленениями.

Кирилл лежал под развилкой двух ёлок, и ему были хорошо видны мёртвые тела в малиновых халатах, раскинувших руки по насыпи. Среди них лежал и полковник Кюгельген.

— Отходим, Бояр! — прошипел Саид.

— Отползаем… — выдавил генерал, кряхтя.

Авинов наскоро перетянул Корнилову рану. Отойдя подальше в лес, они вдвоём подсадили «Верховного» в седло единственной уцелевшей лошади и повели её в поводу.

Из-за чащи долетали заполошные гудки и свистки, но, к чему они относились, было неясно.

— Тут озерцо, — сообщил Батыр, топающий впереди.

— Обходим справа!

— Там пути близко…

— А что делать?

Двое пеших вывели коня с всадником в заросли молодых ёлочек. Ёлочки росли на склоне, а внизу, в выемке, пролегала железная дорога.

— Едут! Пригнись!

Мощно пыхтя, внизу проследовал паровоз, тянувший бронеплощадки и обычные грузовые платформы с бортами, прикрытыми мешками с песком. На платформах стояли полевые гаубицы, там копошились…

— Да это ж наши! — ахнул Саид.

Действительно — перепрыгивая лафеты орудий, по платформам бегали текинцы в белых папахах и скидывали под откос застреленных и зарубленных «красных».

— Они захватили поезд! — вскричал Кирилл.

Подскочив, он запрыгал, заорал, замахал руками, потом догадался выбежать на травянистый склон. Авинов доскакался до того, что упал и покатился, но так и не докричался — за клочьями пара и суетой текинцы не заметили его резких телодвижений. Вспомнив, наконец, о «парабеллуме», Кирилл торопливо достал пистолет и дважды выстрелил в воздух. Бесполезно…

Поднявшись на одно колено, корниловец растерянно проводил глазами уходивший бронепоезд. Вот последний вагон плавно завернул за рощицу, затих перестук колёс, рассеялся дым и пар.

Чертыхнувшись, Кирилл поднялся наверх и буркнул в форме доклада:

— Уехали.

Бледный Корнилов кивнул, принимая донесение.

— Выкрутимся, — бодро сказал Авинов, — куда мы денемся…

В гильзе из-под снаряда Кирилл нагрел воды и промыл генеральскую рану, а Саид использовал единственный перевязочный пакет.

И снова двое пеших и здоровых повели за собою лошадь с раненым седоком.

Обойдя станцию Песчаники стороною, они снова вышли к железной дороге. Слабо гудели телеграфные провода, кое-где на них отдыхали вороны. Стрелочник дрых в своей будке. Брошенные на путях, рассыхались три «теплушки» с полустёртыми надписями: «8 лошадей или 40 человек». А невдалеке, заехав в тупичок, стоял паровоз. Поворотная труба водокачки нависала над ним, макая брезентовый «хобот» — шумела заливаемая вода.

— Стойте здесь, — велел Авинов и направился, переступая через рельсы, к паровозу.

Это был локомотив типа «О» с механизмом Джоя, за что его и прозывали «джойкой». Чёрный паровоз выглядел чистеньким и блестел, как начищенный сапог. Вокруг него ходил машинист в тужурке, с маслёнкой в руках, с газетой «Биржевые ведомости», торчавшей из кармана.

— Эй, дядя! — окликнул его Кирилл. — Куда путь держишь?

«Дядя» выпрямился и сказал, щурясь на солнце:

— А тебе куда надо, племянничек?

— До Киева подбросишь?

Машинист убрал маслёнку на место, тщательно протёр руки старой портянкой и сказал:

— Вообче-то я туды и направляюсь… Только трэба доплатить.

— Доплатим! — с готовностью заверил его Кирилл.

— Так ты не один будешь?

— Трое нас.

Железнодорожник задумчиво почесал недельную щетину, достал полный табаку кисет, рванул размашистым движением «Биржевку» и ловко, одним приёмом, скрутил предлинную «козью ножку». Всыпав в неё рубленый корень самосада, прикурил и затянулся. Щуря глаза от дыма, сказал:

— Ладно. Трое так трое. Только учтите — кочегара у меня нету, так что будете меня подменять.

— Как это?

— А так это — хватаешь лопату, набираешь угля побольше — и кидаешь в топку подальше!

— Сделаем! — повеселел Авинов.

И четверти часа не прошло, как флегматичный путеец перевёл стрелку — резким металлическим звуком щёлкнули рельсы, открывая выход с запасного на главный путь.

Неторопливо вращая колёсико, машинист открыл клапан давления пара и взялся за реверс. Дав гудок, «джойка» шумно выбросила струи белого, как кипень, пара. Задрожала, пробуксовывая колёсами. И тронулась, плавно набирая скорость. Семафор показал «зелёный».

…Мрачно было в революционном Петрограде, мрачно и холодно. Зимний разорили, а в подвалах дворца по сей день парочка матросов плавала — дорвались до бесплатного, да так и утонули в вине.

Витрины магазинов зияли пустотой, а то и вовсе стояли заколоченные досками. Неубранный снег утоптался в наледь, но посыпать её золой было некому — дворники перевелись. Их нонче полагалось звать «смотрителями двора». Вот они и смотрели. А только заикнёшься насчёт поработать, сразу на дыбки: «За что кр-ровь проливали?! Штоб обратно в ярмо, метёлкой шкрябать?»

Антонов-Овсеенко поглядывал на бедствующий город из окошка персонального «Руссо-Балта» и улыбался, жмурясь от удовольствия. К хрусту снега примешивался хруст семечек — замызган Питер семенной шелухой. Деревня в городе!

«Но это вооружённая деревня, — думал „Штык“, — это — землеробы в солдатских гимнастёрках. Распоясанные, обезначаленные и митингующие, втянутые в политику, жадно тянущиеся к ней. Огромная лаборатория по перешлифовке туманного крестьянского сознания!»

…«Руссо-Балт» притормозил у подъезда.

— Свободен! — бросил «Штык» шоффэру и вылез из машины. Бодро поднялся на третий этаж, отпер лакированную дубовую дверь с медными вензелями и аккуратно прикрыл её за собой. Вздохнул: дома!

Повесив пальто на рогатую вешалку, сверху набросив шляпу, он снял сапоги, не покидая коврика у двери. Подцепив тапочки, прошёл в гостиную, потирая застывшие ладони.

Даша стояла у окна, сложив руки под грудью и глядя куда-то за крыши.

Девушка не казалась печальной, она была совершенно спокойна. И очень молчалива. После взятия Зимнего «товарищ Полынова» стала рассеяна и задумчива, её покинула обычная пылкость и радость жизни. По утрам «Штык» с подозрением поглядывал на глаза девушки, но нет, они были сухими. И всё же Даша сильно переживала.

Антонов точно знал, из-за чего именно. Верней, из-за кого. Кирилл Авинов — вот причина девичьих страданий.

Владимир сжал зубы — убил бы этого гада. Ах ты, с-су-чок замшелый…

Копаясь в себе, он обнаруживал на сердце не одну лишь ревность или ненависть. Тревога присутствовала тоже — уж больно переменилась Даша, не узнать. Она ведь никогда не держала плохого в себе — обида, злость, малейшее раздражение тут же вырывались наружу с криком, со слезами, с кучей ехидных замечаний и откровенных оскорблений. Даша удержу не знала в бурном проявлении чувств. И вдруг затихла. Замертвела. Заледенела.

Ещё недавно душа её чудилась райским садом, откуда изливались любовь и ярость, а теперь там простиралась опалённая пустыня, и холодные, злые ветры носились над нею.

И он ничего не мог поделать с этим — его помощь Даша равнодушно отвергала. Заботу… Господи, да она даже не замечала, что о ней заботятся! Он донимал её ревнивой страстью, но девушка была холодна в постели, она вяло отвечала на ласки, даже не притворяясь, что ей с ним хорошо. Как тут не пожелаешь мучительной смерти этой… этому… этому «товарищу Авинову»?

— Здравствуй, Даша, — сказал Владимир, усиленно излучая уверенность в себе.

— Привет, — обронила девушка, не оборачиваясь.

Она не поинтересовалась, как у него идут дела, не спросила даже, голоден ли он, — так и продолжала смотреть в окно.

Антонов-Овсеенко осторожно приблизился и положил ей ладони на плечи, погладил, потянулся поцеловать в шею, но Даша увернулась — без досады, как от надоевшей мухи.

В душе у «Штыка» родилось раздражение, поднимая всю муть былых обид. Захотелось сжать эти плечи, впиться губами в стройную лебединую шейку, овладеть девушкой жестоко и грубо, но… Нет. Нельзя. Да и чего он этим добьётся? Развернётся Даша и врежет ему по морде — без гнева, так просто, приличия ради. И замкнётся ещё пуще, уйдёт в себя, как моллюск в раковину — не выковыряешь.

Неловко погладив Дашины плечи, чувствуя себя дурак дураком, Владимир задержался рядом с девушкой, не зная, что сказать и надо ли говорить вообще.

— Я хочу поехать в Ростов, — бесцветным голосом сообщила Даша.

— В Ростов? — непроизвольно обрадовался «Штык». Надо же — заговорила Валаамова ослица!

— В Ростов-на-Дону, — уточнила девушка.

— Зачем, не понимаю? — тут же насторожился Антонов. — Скоро мы отправимся в Москву, оттуда двинем на Харьков. Ты же сама этого хотела!

— А теперь я хочу в Ростов.

Владимир помолчал, угрюмея.

— Это… из-за него? — спросил он.

— Это из-за меня, — неласково усмехнулась Даша. — Был же разговор насчёт того, что пора поднимать Ростов и Таганрог на борьбу. Вот я и помогу товарищам в подполье…

«Штык» помрачнел ещё больше. Единственным его желанием было «держать и не пущать» Дашу, всё время видеть её, чувствовать, что она рядом, что она с ним. Но и отказать он не мог. Да и что значил бы его отказ? Полынова пожала бы плечами — и поступила бы так, как хотела. А начнёшь ей мешать, станешь врагом…

— Езжай, — вздохнул Владимир, — помоги…

Девушка равнодушно чмокнула его в щёку и пошла собираться.

С утра Авинов пошёл записываться в бюро Добровольческой армии. У дома на Барочной стоял на часах молодой офицер, тискавший винтовку.

— Сейчас доложу караульному начальнику, — сказал он, скрываясь в дверях.

Вскоре лопоухий кадет, куда моложе часового, провёл Кирилла наверх, в маленькую комнату, окнами выходившую в вишнёвый садик. В комнате имелись два огромнейших шкафа, забитых бумагами, и парочка не менее громадных столов. За одним корпела женщина-прапорщик, строча записи, а за другим восседал лощёный подпоручик. Вероятно, в фуражке он выглядел бы орлом, а без неё отсвечивал блестящей плешью.

Перед столом стоял, вытянувшись в струнку, юнец в гимназической форме — в серой шинели, в фуражке с ученической кокардой из двух скрещенных ветвей.

— Мне уже шестнадцать! — доказывал он дрожащим голосом. — Хочу умереть за единую и неделимую великую Россию! Шестнадцать мне! Клянусь вам! Семнадцатый пошёл!

— А на вид и четырнадцати не дашь, — улыбнулась прапорщица.

Тут кандидат в добровольцы расплакался и выбежал вон. Женщина вздохнула.

— Кирилл Антонович Авинов… — проговорил подпоручик, поглядывая в поданные документы. — Поступая в нашу армию, вы должны прежде всего помнить, что это не какая-нибудь рабоче-крестьянская армия, а офицерская. Кто вас может рекомендовать?[53]

— Многие, — пожал плечами Кирилл.

— Я, например, — послышался голос от дверей, и подпоручик с прапорщицей мгновенно вскочили по стойке «смирно».

В дверях стоял Корнилов, одетый в потёртый пиджак, чёрный в полоску. Костюмчик на Верховном сидел мешковато, да ещё и галстук был повязан криво. Брюки заправлены в высокие сапоги — ни дать ни взять приказчик мелкий.

— Рекомендую, — сказал Лавр Георгиевич.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — отчеканил подпоручик.

Дав подписку прослужить четыре месяца, беспрекословно повинуясь командованию, Авинов вышел на лестничную площадку — и нос к носу столкнулся с Керенским! Да, это был он, незадачливый диктатор, избранник толпы, проболтавший Россию.[54]

— Этот Богаевский[55] просто несносен! — возмущался Александр Фёдорович, жалуясь Кириллу. — Представьте себе, офицер, он меня не принял! Меня! И Каледин отказал от дома…

— И правильно сделал, — холодно сказал Авинов.

— Только железной властью суровых условий военной необходимости, — вдохновился Керенский, — и самоотверженным порывом самого народа может быть восстановлена грозная государственная мощь, которая очистит родную землю от неприятеля и…

Договорить он не успел — Кирилл ударил его сапогом в колено и тут же врезал кулаком по челюсти, испытывая при этом сильнейшее наслаждение. Диктатор скатился по лестнице. Перешагнув через мычавшего Александра Фёдоровича, Авинов покинул бюро.

Сворачивая в переулок, он прошёл под окнами и нечаянно подслушал Алексеева. Генерал ворчливым своим голоском жаловался кому-то, невидимому для Кирилла:

— Представители британской и французской военных миссий дозвонились из Москвы, обещали помощь в размере ста миллионов рублей, по десять миллионов в год, но, как этим деньгам попасть на Юг России, не рассказали… А мне как быть? Я могу дать офицеру оклад полтораста рублей в месяц, а солдату — полста, но это же нищенство! На рубль нынче купишь что недавно на тридцать копеек!

Поручик задержался под окнами и притих.

— Понимаю вас, Михаил Васильевич, — вздохнул невидимый собеседник, и Авинов по голосу узнал Лавра Георгиевича. — Каково вам, ворочавшему миллиардным бюджетом, собирать все эти копейки! А что делать?

— Так именно! Два трёхдюймовых орудия мы отбили у дезертиров, ещё два украли на донском складе. Целую батарею купили у казаков-фронтовиков — полковник Тимановский угостил солдат водкой и выдал им пять тыщ рублей…[56]

— Молодец! — засмеялся Корнилов.

Притаившийся Кирилл услыхал скрип двери, а затем голос Шапрона дю Ларрэ:

— Атаман Каледин!

— Проси, — тут же отозвался Алексеев.

Быстрые шаги, звяканье шпор и глухой, взволнованный голос:

— Михаил Васильевич, Лавр Георгиевич! Я пришёл к вам как к союзникам, просить о помощи. В Ростове и Таганроге вспыхнули большевистские восстания,[57] но казаки-фронтовики воевать с Советами не желают! А уж тамошний полк покрыл себя полным позором — занял нейтралитет и выдал своих офицеров на расправу… Надежда вся на добровольцев! От себя могу послать в бой только Донской пластунский батальон и сотню казаков-юнкеров Новочеркасского училища.

— Ростов мы у большевиков отобьём, — пообещал атаману Корнилов. — И вообще есть смысл перенести центр формирования Добровольческой армии туда. По подсчётам штаба, в Ростове и ещё в Таганроге осело примерно семнадцать тысяч офицеров… — Помолчав, подумав, генерал отдал приказ: — Поднимите по тревоге 1-й Офицерский полк генерала Маркова и Сводную Михайловско-Константиновскую артиллерийскую бригаду![58] Командиров срочно ко мне…

Придерживая свой новый головной убор — рыжую «кубанку», — Кирилл помчался в расположение — поручика Авинова прикрепили к 1-му Офицерскому полку, ко 2-й роте[59] полковника Тимановского.

В полночь белые генералы встретились в вестибюле просторного дома Парамонова. Корнилов сверился с часами и сказал:

— Пора выступать.

Закинув за плечи вещевые мешки, разобрав стоявшие в козлах винтовки, генералы и офицеры вышли на ночную Пушкинскую и зашагали прочь из враждебного города, готового вот-вот стать вражеским.

Авинов шагал вместе с Неженцевым. На улицах Ростова стояла тишина. Корниловцы и калединцы покидали город в полном молчании, только размеренный топот слышался в ночи.

— Надо полагать, — сказал Митрофан Осипович, — к зиме казаки одумаются.

— Даже и не надейтесь, — вздохнул Кирилл. — К весне, не ранее. Пока донцы не натерпятся как следует под большевиками, толку с них не будет.

— В поход! — весело донеслось издалека. — В поход!

— Куда?

— А ты спроси генерала Маркова!

— К чёрту на рога! За синей птицей!

— Ха-ха-ха!

— А я, знаете, о чём думаю, господа? — послышался голос неизвестного из темноты. — Ведь людей можно понять, они всякого насмотрелись. Вот и разуверились. А мы возмущаемся, негодуем… У нас же на лбу не написано, что мы честные-благородные! А чтобы это всем понятно стало, время должно пройти…

— Верно, — откликнулся чей-то густой баритон. — Потом легче будет. Дожить бы только до этого «потом»… А вообще, господа, вещи творятся удивительные. Вот, мы в поход вышли — горстка людей в тёмном царстве — и мыслим так, будто вся Россия в огне! А это неверно — абсолютное большинство, как и всегда, пассивно. Стоит в сторонке и выжидает. И не разумеет даже, что происходит страшное! Помню, остановились мы как-то у одного старика-вдовца. Хата у него бедная была, но хлеб с молоком он нам принёс. Вот мы его и спрашиваем: «А что, дед, ты за кого — за нас, кадетов, или за большевиков?» А дед улыбается хитренько так и говорит: «Что же вы меня спрашиваете… Кто из вас победит, за того и будем!»

В строю невесело рассмеялись, а Неженцев воскликнул:

— Вот она, сермяжная правда!

Кирилл оглянулся. За спиной мерцали огни брошенного города, слышались одиночные выстрелы, тут же взлаивали собаки. Добровольцы бодрились, держали переживания в себе, но страх витал над войском. Что будет с ранеными, оставленными в лазаретах?[70] А какая судьба ждёт жён и невест? Не выдадут ли их соседи? Удастся ли свидеться?

Каково сейчас тому же Деникину? Они с Ксенией Чиж обвенчались, не дожидаясь Рождества, в одной из новочеркасских церквей. Негласно и скрытно — в городе было тревожно. Священник даже паникадил не зажигал, одни огоньки свечей тускло мерцали перед иконами. Ни хора не было, ни приглашенных, лишь четверо свидетелей-шаферов присутствовали при таинстве: генерал Марков, полковник Тимановский, адъютант Долинский и поручик Авинов. И в тёплом полумраке расходился приглушенный певучий бас: «Боже вечный, расстоящияся собравый в соединение и союз любве положивый им неразрушимый; благословивый Исаака и Ревекку, наследники Твоя сия, Антона, Ксению, наставляя я на всякое дело благое… Яко милостивый и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков…

А-ами-инь…»

И теперь супруга Деникина осталась в Ростове, поселилась у армян под девичьей фамилией, как «беженка из Польши». И что думать Антону Ивановичу?.. «Ох, Асенька, — вздыхал он, прощаясь, — когда же капусту садить?..»

На исходе ночи перед Рождеством Христовым добровольцы вышли к аулу Хатук и станице Георгие-Афипской.

Кирилл как раз подносил Маркову патроны, когда увидел прихрамывавшего офицера, пожилого штабс-капитана, дважды раненного при штурме Новодмитровской. Его сопровождала сестра милосердия, фамилии которой Авинов не упомнил, а звали её Еленой.

— Заживает? — осведомился генерал.

— Раны пустячные, — бодрился штабс-капитан. — Заживут на ходу при роте.

— Садитесь на подводу! — приказал Марков.

— Да, но…

— И без разговоров!

А Кирилл подумал, что у Сергея Леонидовича много почётных прозвищ. Его и Белым витязем звали, и Ангелом-хранителем. Понятно, почему…

…Взять станицу приступом Корнилов поручил Маркову, но атака не получилась внезапной — когда голова наступавшей колонны подошла на расстояние всего в одну версту, как-то уж слишком быстро рассвело — и белогвардейцы оказались посреди чистого снежного поля, попадая под перекрёстный огонь пушек и пулемётов Красной армии.

— В укрытие! — заорал Марков, призывая своих под высокую насыпь железной дороги, проходившей по заливным лугам. Впереди смутно виднелась станица, опоясанная речкой Шебш, протекавшей в невысоких, но отвесных берегах. Мост через неё был один.

— Да не бойтесь вы пуль, — убеждал добровольцев Сергей Леонидович. — Если суждено, то она найдёт нас везде, не судьба — так и в жарком бою уцелеете. Я никогда не берёгся пули и вот, видите, цел!

Взрывом гранаты накрыло бежавших пулемётчиков.

— Возьмите, возьмите, ради бога, — застонал раненый корниловец саженного роста, — господа, куда же вы?

Один белогвардеец пробежал мимо него, будто не замечая, а другой на ходу бормотал, неловко оправдываясь:

— Ну куда же мы возьмём? Мы идём на новые позиции…

— Не христиане, что ль, вы?! — надтреснуто закричал корниловец.

— И правда? — буркнул Авинов. — Возьмём, господа?

Вчетвером уложили раненого на железнодорожный щит. Тащить было тяжело, а корниловец стонал и скрипел зубами — левую ногу ему раздробило.

— Ой, братцы, осторожно, о-о!

Боясь уронить щит с раненым — пальцы онемели и готовы были сорваться, — Кирилл добежал-таки до железнодорожной будки подобия медпункта.

— Сестра, вот, гляньте, пожалуйста.

— Сейчас, сейчас, — хладнокровно отвечала сестра милосердия, уже выработавшая в себе необходимую и достаточную жестокость врача, — подождите, не все сразу. Видите, на позиции я одна, а все сестры где? Им бы только на подводах с офицерами кататься!

Отовсюду летели, жужжали пули, словно целясь в красный крест, а вокруг сестры лежали, сидели, стояли раненые.

— Сестра, воды!

— Сестра, перевяжите!

— Доктора позовите, умоляю!

Сестра, Варя или Катя, Авинов не запомнил, лишь жмурилась и трясла головой. Но нет, это не кошмарный сон, это кошмарная явь…

Кирилл короткими перебежками устремился к своим, сполз по насыпи, оказавшись за спиною у самого Маркова.

— Артиллерия, — процедил Сергей Леонидович, — где эта… такая и растакая артиллерия?!

А Кирилл почувствовал всем телом легчайшее содрогание. Приподняв голову, он всмотрелся в сумрак — там явственно двигалась угловатая и коробчатая масса.

— Поезд, ваше превосходительство!

Марков разразился такими замысловатыми проклятиями, что даже самые грубые натуры пришли в изумление.

Броневой поезд надвигался медленно, но неумолимо — огни его были закрыты, только свет из открытой топки скользил по шпалам.

— Твою-то ма-ать… — протянул Марков и вдруг бросился по насыпи вверх, мимо железнодорожной будки: — Поезд, стой! Такой-растакой! Раздавишь, сукин сын! Не видишь разве, что свои?![85]

И поезд, заскрипев тормозами, остановился. Лязгнул щиток паровозной будки. Ошалевший машинист так и не успел прийти в себя — Сергей Леонидович выхватил ручную гранату и забросил её в кабину. Взрывом выбило стёкла и переколотило приборы. Тут же изо всех вагонов затрещали винтовки и пулемёты, а вот орудия с открытых площадок не успели сказать своё веское слово — полковник Миончинский, молодой офицер-артиллерист, продвинул вперёд две трёхдюймовых пушки и под градом пуль навёл их на бронепаровоз.

— Отходи в сторону от поезда! — закричал Марков. — Ложись!

Трёхдюймовки ударили в упор по колёсам и цилиндрам паровоза, и тот грузно лёг передком на полотно.

— По вагонам… Огонь!

Артиллерийские гранаты рвались, прошибая стенки блиндированных вагонов, и марковцы набросились на поезд — стреляли по амбразурам, взбирались на крыши, рубили их топорами и швыряли в отверстия бомбы. Парочка текинцев, с ними Саид, притащили из железнодорожной будки смоляной пакли — и запылали два вагона. Большевики выскакивали из горящих теплушек, полных удушливого дыма, выбирались сквозь пробитый пол, выбрасывались, обгорелые, и ползли по полотну.

К Маркову подобрался Деникин и пожал тому руку.

— Горячо обнимаю виновника этого беспримерного дела. Не задет?

— От большевиков Бог миловал, — улыбнулся Сергей Леонидович. — А вот свои палят как оглашенные. Один выстрел над самым ухом, — генерал кивнул на смущённого Кирилла, — до сих пор ничего не слышу!

— Пустое! — засмеялся Антон Иванович, — скоро все станем туги на ухо — гаубицы на позиции!

И тут же, словно дослушав Деникина, прогрохотали орудия, залпом накрывая Георгие-Афипскую. И ещё, и ещё!

— Вперёд, ура! С Богом, вперёд!

Часом позже станица была взята, и бойцы разместились в бедных хатках форштадта.[86] В тепле Авинов отогрелся, но заснуть, подремать хотя бы так и не смог — в хате стоял густой туман от испарений сырой одежды, налепленной на печь, и дыхания множества людей, висел тошнотный едкий запах прелой шинельной шерсти и мокрых сапог.

— Здравствуйте, родные! — протиснулся в хату Марков. — Друзья! Нам дан отдых. Отдохнём часика два-три, сколотимся, пополнимся и — в новые бранные дела за Родину!

Ровно два часа спустя, невыспавшийся, с гудящей головой, но в сухом, Кирилл встал в строй — начинался штурм Екатеринодара.

Переправлялись по деревянному мосту[87] — «красные» так спешили отступить, что не успели сжечь его за собою.

Первыми на тот берег Кубани выдвинулись броневики, из пулемётов расстреляв красноармейские посты. За реку двинулись артиллерия и обоз, добровольцы бежали трусцой и ехали — подводы насчитывались уже тысячами. Марковцы прикрывали обоз и раненых.

Показался Марков, герой дня. Генерал шёл широким шагом, размахивая нагайкой, и издали ещё, на ходу ругался:

— Чёрт знает что! Вместо инвалидной команды к обозу пришили. Попадёшь к шапочному разбору… Пустили бы сразу вперёд — я бы уже давно в Екатеринодаре был!

— Не горюй, Серёжа, — ответил ему Романовский, — Екатеринодар от тебя не ушёл.

На своём английском буланом подъехал Корнилов. Его чёрные раскосые глаза блестели как угольки, посматривая в сторону кубанской столицы, губы кривились улыбкой предвкушения.

— Генерал Казанович и атаман Каледин двинутся в атаку вдоль Екатеринодарской дороги, — сказал он. — Врангель атакует западную окраину города, наступая на Черноморский вокзал. Еще левее пойдёт конница Эрдели — в охват города с севера и северо-востока. А вам, Сергей Леонидович, я поручаю артиллерийские казармы.

Марков сразу повеселел.

— Ну, видимо, — проговорил он довольно, — без нас дело не обойдётся!

И марковцы пошагали по дамбе через русло Большого Карасуна, древнего русла Кубани, по которой была проложена трамвайная линия. А за Карасуном и подвижной состав обнаружился — старый, облупленный малиново-жёлтый трамвай стоял в зыбкой тени могучих платанов, развесивших голые ветви над вагонами.

Приблизившись, Кирилл заглянул внутрь трамвая — ни пассажиров, ни вагоновожатого. «А почему бы и нет?» — подумал он, заскакивая в кабину. Разобравшись в несложном хозяйстве, поручик завёл моторы — те загудели глухо и мощно, сотрясая пол мелкой дрожью. Надо же, бежит ток по проводам!

— Ваше превосходительство! — крикнул он Маркову. — Подбросить, может?

Генерал сперва остолбенел, а потом расплылся в широкой улыбке, оценив юмор положения.

— Занимайте места согласно купленным билетам! — воскликнул он, забираясь на подножку.

Вторым поднялся Тимановский, потом повалили «пассажиры».

— Трогай!

Повинуясь Авинову, трамвай забренчал — и двинулся, гудя и звякая. В стороне, по дороге, двинулись подводы с корниловцами.

— Запевай!

И трясущийся вагон грянул:

Неожиданно навстречу трамваю проскакал разведчик. Генерал Марков моментально высунулся в окно и заорал:

— А ну стой!

Разведчик был парень лихой, и терпеть грубость со стороны какого-то текинца в папахе не стал, замахнулся нагайкой — и только тогда признал генерала. Мигом развернув коня, он поскакал рядом с вагоном, истово козыряя.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — мычал разведчик, — не признал!

— Докладывай!

— По нашим данным, — затараторил конник, — силы большевистского командования определяются в боевой линии до двадцати четырёх тысяч бойцов при трёх бронепоездах, четырёх гаубицах и десяти лёгких орудиях. Отряды противника вышли в наступление!

— Ясно, — кивнул Марков, — дуй дальше!

И трамвай загудел, зазвякал вперёд. Но ушёл он недалеко — просвистел снаряд и разорвался прямо на путях, разводя рельсы «усами» в стороны.

— Приехали на штурм! — сообщил генерал. — Выходим!

Просвистела ещё одна граната, подняла в воздух кучу земли далеко за марковцами.

— Знатно, — оценил выстрел Марков, — но поздно.

— Смотрите, господа, — воскликнул молодой офицерик, — там цепи, вон движутся!

— Вижу, — кивнул генерал, принимая позу Наполеона, — ждём, господа офицеры. Нам обещали огнём подготовить взятие казарм.

— Так снарядов же нет! — удивился офицерик.

— А нам большевички подсобили, — сказал Тимановский с усмешкой, — «поднесли» в Георгие-Афипской пару тысяч ящиков.[88]

И началась артподготовка. Обычно добровольцы-пушкари вели редкую стрельбу — берегли снаряды, но в этот раз не пожалели огня. Земля то и дело вставала горбами, выбрасывая тучи комков и пыли, а грохот отдельных взрывов сливался в мощный гул.

Расположившаяся неподалёку от Авинова батарея беспрестанно вела огонь. Командовавший огневым боем молодой, но уже изрядно поседевший подполковник наблюдал в расставленную на треноге подзорную трубу, куда ложились снаряды, то и дело командуя:

— Прицел сто три, трубка сто десять… Огонь!

И батарея гремела. Орудия при выстреле одно за другим отпрыгивали от земляного бруствера, выбрасывая из своих жерл огненные порывы пламени и клубы порохового дыма. Затем пушки мигом подхватывались на руки прислугой, быстро водворялись на прежнее место и перезаряжались.

После того как грянула восьмая пушка, командир артиллерийского расчёта громко доложил:

— Кончили!

Подполковник глядел в свою трубу, не отрываясь. По третьему разу проверив взятый прицел, он скомандовал:

— Батарея! Пли!

А тут и отставшие марковцы подоспели — те, которым в трамвайчике не хватило мест.

— Ого! — весело воскликнул Марков. — Полк ещё большой. Воевать можно. В цепь, друзья! Вперёд!

Большевики не выдержали и бросились бежать к городу. Бежали густыми толпами и остановились только на линии «Фермы»[89] да примыкавших к ней хуторов вёрстах в трёх от Екатеринодара.

Генерал Казанович — этот несравненный таран для лобовых ударов — на пару с Марковым атаковал «Ферму» и выбил оттуда «красных».

Кирилл, отпыхиваясь, поднялся на возвышенность, занятую «Фермой». С востока к ней примыкало небольшое опытное поле, окаймлённое несколькими рядами безлистых тополей. С запада вплотную подходила небольшая роща, четырёхугольная в плане. Во дворе «Фермы» — крошечный домик в четыре комнаты и сарай.

Авинов похолодел — именно здесь, в этом домике, мог погибнуть генерал Корнилов. Но теперь-то Верховный должен выжить! Строго обязательно!

Кирилл оглянулся на Екатеринодар. Город был виден отчётливо — вон дома, предместья, кожевенные заводики, там вон — кладбище и Черноморский вокзал. А ближе к «Ферме» — длинные неправильные ряды большевистских окопов.

Пригорок заняли пулемётчики, и к ним подсела Вавочка, молоденькая сестричка милосердия в чёрной косынке, падчерица донского полковника Грекова. Хорошенькая и всегда жизнерадостная, она сумела так поставить себя, что никто не смел при ней выругаться, а уж о пошлом ухаживании и речи не шло. Шутя и смеясь, девушка набивала пулемётную ленту патронами. Генерал Богаевский, заметив её присутствие, строго осведомился:

— Это что такое, Вавочка, зачем вы здесь?

— Ваше превосходительство, позвольте мне остаться, здесь так весело! — заговорила Вавочка, умоляюще сложив маленькие ручки.

Богаевский вздохнул только и махнул рукой.

— Конница Эрдели заняла Сады![90] — донёсся ликующий голос.

— Казанович овладел кирпичным заводом! — послышался ломкий басок. — Это на берегу Кубани, в полпути от города!

— А Марков возьмёт артиллерийские казармы! — сказал Сергей Леонидович негромко, с лукавой усмешечкой. — Главное — возможно быстрее к валу. Берегите патроны! — И гаркнул во весь голос: — Друзья, вперёд!

Белогвардейские цепи быстрым шагом, то и дело переходя на бег, дошли до ручья, отделявшего от предместья артиллерийские казармы, обнесенные кругом земляным валом. Крепость!

— Ну, господа… — не приказывал, просил Марков. — Ну ещё немного, господа…

Вжимаясь в снег, марковцы палили из винтовок, строчили из «максимов» и «гочкисов», а им в лицо бил такой же смертоносный, ливень. Если бы не пушкари полковника Миончинского, полк понёс бы страшные потери, но гаубичные снаряды ложились «точно в лузу», как жизнерадостно признавал Марков.

Кирилл отполз в сторону по глубокой борозде, забитой снегом, и наткнулся на давешнюю сестру милосердия. Девушка рыдала.

— Что случилось? — спросил Авинов, стараясь не слишком высоко задирать голову. — Вас как зовут?

— Диа-ана… — протянула сестра, не переставая плакать. — Диана Дюбуа-а…

— Да что такое?

— Рота разбита-а… Эраст убит, Николя убит, Саша умирае-ет. Ходили в атаку наши, но их отбили. За каждый шаг бились, то наши займут их окопы, то они — наши. Мы своих раненых всё под стога сена складывали, чтобы не замерзли, а тут нас отбили, раненые остались между линиями, ближе к «красным». Вдруг видим — стога пылают! Стонали как, бедняжки, кричали… Сожгли большевики наших раненых…

Диана приподнялась, становясь на четвереньки, Кирилл протянул руку, чтобы уложить её обратно в снег, но не успел — пуля попала сестре в грудь.

— Воздуха! — закричала Диана, задыхаясь. — Воздуха! Не могу-у!

Проклиная всё на свете, Авинов поволок сестру в тыл. Навстречу подползла Варя, толкая перед собой медицинскую сумку.

— Принимайте, Варенька!

— Не могу! — стонала мадемуазель Дюбуа.

Авинов, сострадая, пополз далее, толкая перед собой винтовку, и вдруг наткнулся на труп Вавочки — несколько шрапнельных катышков поразили девушку в грудь. Она лежала, удивлённо глядя в небеса, а в руке сжимала маленькую куклу — шутливый подарок одного из офицеров.

Кирилл резко прибавил ходу, остервенело загребая снег и обещая себе вытравить, вывести всех «краснюков».

— К-клопы! — рычал он, отплёвывая снег. — Т-тара-каны красные! В кровь вас всех! В кашу!

— Полк, вперёд! — разнёсся голос Маркова.

С разбегу заняв казармы, миновав плацы, усеянные мёртвыми и дергавшимися телами, «белые» ворвались в предместье Екатеринодара, одним множественным усилием продвинувшись до Сенной площади.

На ротмистра Шевелёва, бежавшего рядом с Авиновым, вылетел со двора молодой красноармеец в смешном заячьем треухе. Ротмистр, не колеблясь, поддел «красного» на штык — парень задёргался, засучил ногами, лапая руками ствол и перемазывая его кровью, пытаясь выдрать из себя четырёхгранное остриё. «Красный» выл от боли и смертного страха, «белый» рычал: «Не сорвёшься, опарыш!»

Соседи марковцев с правого фланга, предводительствуемые Кутеповым, продвигались неподалёку, по одной из соседних улиц, поэтому раз за разом раздавались крики: «Ура генералу Корнилову!» — бойцы обозначали место своего нахождения. Ответные «ура!» доносились, радуя сердца близостью победы.

На одном из перекрестков марковцы нарвались на большевистский Кавказский отряд. «Красные» заорали:

— Куда прётесь, товарищи, там впереди уже кадеты!

— Их-то нам и надо! — было ответом.

И пошла свистопляска… Пленных не брали. Со всех сторон неслось:

— Друзья, в атаку, вперёд!

— Корниловцы, вперёд!

— Донцы, за мной!

Прямо на Красной улице, главной артерии Екатеринодара, марковцы захватили большевистский обоз — подводы, гружённые мылом, табаком, спичками. Патронами, винтовками, снарядами. Шинелями, полушубками, сапогами. Собольими шубами, хрусталём, пианино и граммофонами.

Белогвардейцы радовались как дети новогодним подаркам, — на них, разутых, раздетых, считавших каждый патрон, словно благодать сошла.

Кирилл и сам от счастья сиял — и его не ранили, и Корнилов живой! Добровольцы вышли в поход потому, что верили в Верховного, надеялись, что с ним Россия воспрянет от «красного» кошмара. И вот первая большая победа! Настоящая, долгожданная, оплаченная кровью.

Шкуро спал чутко и проснулся сразу, лишь только на него пала тень подошедшего. Мигом перекатившись на спину, он выхватил «наган» — на мушке оказался старый казак, оборванный, исхудалый, в валенках на босу ногу. Глаза его горели нечеловеческим огнём.

— Ты кто? — хрипло спросонья осведомился Шкуро. Прочистил горло и добавил: — Чего надо?

— Я — Георгий Победоносец! — глухо возговорил старик. — Веди казаков, молодой воин, и спаси русский народ, избавь его от большевиков! Будь милосерден к людям, и ты всё одолеешь!

Гнусавым голосом он запел псалмы. Опираясь на резной посох, отошёл с чувством исполненного долга, а Шкуро свесил ноги с телеги, на которой почивал, и потряс головой.

— Сенька! — кликнул он «адъютанта», пройдошливого казачка, и тот явился, вытягиваясь во фрунт.

— Это что за старый хрен тут бродит?

Конопатый Сенька, выпустивший кудри из-под лихо заломленной папахи, поглядел вслед старому казаку, громко, с выражением цитировавшему Священное Писание, разбавляя церковно-славянский сочными прибаутками, и сказал:

— Та цэ ж юродивый! Ходыть по станицам, та бисов гоняе. Говорыть, що «красные» — отродье сатанинское!

— Похоже… — проворчал Шкуро.

Накинув бурку на плечи, он приблизился к роднику и набрал в ладони чистейшей воды, ледяной и шипучей. «Ачису» — говорили про неё кочевники — «кислая вода», а вот кабардинцы нашли куда более возвышенное прозвание — «нартсанэ», что значит «богатырский напиток».

Напившись вдосталь, полковник крякнул довольно, поднялся, отряхивая влагу с рук, и огляделся, щуря зоркие глаза.

Его «волчьи сотни» стояли в черкесском ауле — сакли были разбросаны по узкой извилистой долинке, зажатой пологими лесистыми склонами гор. Перепутаница домов, полей и огородов покрывала долину лоскутным одеялом с бахромою садов.

За распахнутыми воротами дома Устоковых, где нашёл приют Шкуро, прямо на улице малышня играла в гур и кричала — те, кто постарше, захватили ямки, вырытые в снегу, и гоняли младшего, не давая ему забросить деревяшку в пятую, свободную копанку. Через улицу, на «мужской скамье», восседали трое аксакалов. Углядев полковника, они сдержанно поклонились.

Андрей Григорьевич довольно ухмыльнулся — ему нравилось людское внимание.

Небольшого роста, молодой, нервный, весёлый, беспечный, с простым лицом, загорелым и обветренным, с длинными жёлтыми усами, Шкуро подкупал своей удалью и бесшабашностью. Казаки и даже горцы тянулись к нему, свято веря в удачу Андрея Григорьевича. Позовёт их ад тушить с ведром воды — пойдут! И загасят-таки пекло!

— Эй, Тагир! — окликнул Шкуро своего кунака.

— Ы? — откликнулся Тагир. Разморило черкеса — закутавшись в бурку, он пригрелся на солнышке.

— По сёлам проехался?

— Ыгы.

Тагир Устоков скинул бурку, оставшись в белой черкеске и папахе.

— Село Бешнагир даёт пятьсот винтовок с патронами, — неторопливо доложил он, — селяне из Донского — лошадей и пятьсот бойцов.

— Сма-ачно! — зажмурился Шкуро. — Ладно, собирай наших. Я в кунацкой буду.

По скрипучим ступеням он поднялся в кунацкую — большую комнату, у одной из стен которой громоздилась печка с лежанкой. Полы были покрыты коврами, на стене тоже висел ковёр текинской работы с развешенным оружием — старинными пистолями, здоровенным карамультуком, кинжалами и саблями.

Высокое и узкое окно открывалось в сад, за которым проглядывали высокие крыши конов — зернохранилищ, плетённых из прутьев и обмазанных глиной.

В кунацкой сидели двое — старый Черим, дед Тагира, и вовсе уж древний Асфар Тахох, воевавший то на стороне Шамиля, то против него.

Шкуро поклонился и сказал:

— Пусть добрым будет ваш день, высокочтимые.

— И тебе наш салям, чале,[97] — дребезжащим голосом ответил дед Черим. — Опять в поход собрался? Далеко ли?

— Ставрополь хочу взять, счастливый тхаматэ,[98] — хищно улыбнулся Андрей Григорьевич.

— Ставрополь?.. — протянул аксакал уважительно. — Вох-вох… Большой город… Много крови прольётся…

— Напэм и пэ псэр ихуэ,[99] — проскрипел Асфар Тахох.

— Не прольётся, высокочтимые, — ухмыльнулся Шкуро. — Я возьму Ставрополь без единого выстрела!

Вечером первого января «Черноморский экспресс» покинул Екатеринодар. Обычно его вагоны были полны курортников, отбывавших в Новороссийск, чтобы там сделать пересадку на пароход. На этот раз паровоз тянул состав, забитый белогвардейцами, впереди гудели рельсы под тяжёлым бронепоездом «Орёл».

А у перронов Черноморского вокзала разводил пары следующий паровоз — нынче подвижного состава хватало, можно было в поход выезжать, а не топать на своих двоих. На дальних путях чернели горбатые силуэты ещё двух броневых поездов — «Урагана» и «Кавказца».

Штабс-капитан Авинов ехал в экспрессе вместе с текинцами и Морской ротой. Флотские были очень оживлены — в кои веки их сапоги будут ступать не по заснеженной степи, а по палубам кораблей. Никто из них не сомневался, что захват пройдёт гладко и линкоры пополнят Белый флот.

«Товарищи будут дрыхнуть после вечерней попойки, — пренебрежительно кривил губы кавторанг Потёмкин, — наше дело будет — вязать и складывать, вязать и складывать!»

Кирилл не спорил с моряками, понимал, как тем тошно, изгнанным на сушу. Саид, сидевший напротив, тихонько напевал — Авинову были видны только его губы, остальное лицо скрывалось под нависшей папахой. Махмуд неутомимо полировал свой здоровенный кинжал, доводя лезвие до зеркального блеску. Абдулла чистил винтовку, заботливо протирая каждый патрон.

…Поезд остановился, не доезжая туннеля. За окнами вагона стыла чернильная тьма. Покинув вагон, штабс-капитан Авинов обнаружил, что снаружи было светлее, но ненамного — люди смутными тенями скользили по хрусткому снегу.

— С перевала вниз двинем, — негромко сказал Потёмкин, — там полегче будет. А дорогу я знаю, не раз тут хаживал.

— Ведите тогда, — распорядился Марков.

Генерал обрядился обычным порядком — в длинную жёлтую куртку и белый тельпек.

— Друзья, — сказал он, не повышая голоса, — вперёд!

Рота Тимановского зашагала следом за Морской.

Кирилл подозвал текинцев, чувствуя, как ощутимо наваливается ответственность за этих «детей природы» непосредственных, простодушных и верных.

С перевала открылся ночной Новороссийск — жиденькое море огней.

Место для города было выбрано отменное, люди здесь селились издревле — боспорские цари выстроили тут город-полис Бата, века спустя богатенькие генуэзцы основали там же колонию Баторио, а после турки-османы вытолкали генуэзцев и отгрохали крепость Суджук-Кале. Янычары от скуки промышляли «белым товаром» — ловили «невест» и продавали за море. Соседняя бухта так и называлась — Геленджик, что значит — «Невесточка».

Рекою Цемес и Цемесской бухтой Новороссийск делился надвое — западную, жилую часть, горожане называли «этой стороной», а восточную, промышленную, — «той стороной». Путь марковцев лежал на «ту сторону».

Спустившись с горы, рота Тимановского пошла на тусклые огни новороссийской окраины, обходя заросли можжевельника, спускаясь в балки и поднимаясь по их скользким склонам. Рядом, не обгоняя, но и не отставая, шагали корниловцы Неженцева.

— Не курим! — отдал приказ Марков. — И помалкиваем!

Кривыми улочками, застроенными одноэтажными домиками, под сонное брехание собак добровольцы вышли на Сухумское шоссе, прозванное «Голодным», и двинулись к порту.

— Вижу! — обронил Потёмкин, и на него зашикали.

Кирилл вытянул голову — вдалеке, за пакгаузами, поднимались высокие мачты линкоров. На них, почти незаметных в темноте, горели навигационные огни. Морская рота непроизвольно прибавила шагу, марковцы не отставали от флотских.

Рота Тимановского затопала по широкому проезду между двумя рядами складов. Пахло рыбой и цементом.[106]

Колоссальный линейный корабль высоко поднимал серый борт, словно стеною загораживая выезд на берег бухты. В предрассветном сумраке проявились две высокие трубы и приплюснутые орудийные башни. Их было четыре, по три пушки-двенадцатидюймовки[107] на каждой. Убойная сила!

— Тишина полнейшая! — послышался зловещий шёпот Потёмкина.

«Абордажная команда» вышла на причал, прямо к ошвартованному серо-стальному гиганту — линкору «Императрица Екатерина Великая», переиначенному в «Свободную Россию».

— Она! — растроганно проговорил бывший командир корабля, каперанг[108] Сергеев. — «Катюша»!

Трап с линкора был спущен, но часового не стояло — революционная матросня любила поспать, особенно после ха-арошей пьянки.

Марковцы и моряки стали по одному подниматься на палубу, а корниловцы и другая половина «абордажников» из 1-го Офицерского и Морской роты прошагала дальше, к темневшей громаде «Воли», однотипной с «Катюшей» посудине, первоначально окрещённой в честь императора Александра III. Кирилл шагнул на обширную палубу, осмотрел её, поднял голову, различая на фоне сереющего неба гигантский шестнадцатиметровый ствол орудия главного калибра. Шестьдесят тонн стали висело над головой! Мощь просто чудовищная.

— Группа Рикошетникова, — глухо прозвучала команда Сергеева, — в котельное отделение!

— Есть!

— Группа Штукатурова — к носовой боевой рубке! Группа Кисегача — к кормовой боевой рубке!

Тимановский был невозмутим — на борту корабля командовал Сергеев, поэтому полковник посасывал пустую трубку и ждал дальнейших указаний.

— Группа Тимановского — к офицерским каютам! Горбункову, Кондратьеву, Романенко — проводить!

— За мной, — негромко сказал Авинов, и Саид серьёзно кивнул, не скалясь, — огромность корабля заставила текинцев присмиреть.

Марковцы осторожно пробрались на корму, гудящими, лязгающими трапами спустились к кают-компании.

Гулкая тишина царила в недрах корабля, было холодно и душно. Потом откуда-то с жилых палуб, из кубриков донёсся звук выстрела.

— Братишки брыкаются, — усмехнулся Тимановский.

— Ничего, — буркнул Горбунков, матрос 1-й статьи, — взнуздаем!

— Здесь служат и русские, и малороссы, и латыши, — проговорил Романенко, кондуктор.[109] — На тридцати языках болтовня шла! В общем, каждой твари по паре. Попробуй, договорись! А если единства нет, то всех можно по одиночке переловить. Большевики, конечно, загадили им мозги, но промыть можно, я думаю…

— Тем более, — добавил мичман Кондратьев, — что все новенькие — из южан, сынки зажиточных, таким революция ни к чему. Ох ты…

Мичман остановился перед дверьми в кают-компанию — за высоким порогом вповалку лежали тела матросов. Резкий дух перегара витал над храпящими телами.

— Вставай! — заорал Горбунков.

Привычная команда пробудила самых сознательных. Они с трудом выходили из мрака пьяных сновидений, таращили бессмысленные глаза на марковцев, лапая рукою по полу и находя брошенные бескозырки. Тимановский вынул трубку изо рта и сказал властным голосом, в котором различалась лёгкая брезгливость:

— На палубу строиться — марш!

Некоторые сразу дёрнулись бежать, выполнять приказание, но тут вперёд вырвался хорошо упитанный морячок-балтиец с огромной кобурой, болтавшейся у колена. Синел на белой матроске отложной воротник, полоскались свешивающиеся с бескозырки чёрно-жёлтые ленточки.

— Вы чего, братцы?! — возопил он. — Опять в кабалу хотите? Угодничать перед гадами-имперьялистами?! Мы не наёмники кровавой буржуазии!

И, доканчивая выкрик, рванул из кобуры «маузер», пригнулся, присел потешно, вскидывая оружие… «Парабеллум» Авинова грохнул первым — пуля ударила балтийца в сердце, останавливая взгляд и биение жизни. Ствол «люгера» тут же метнулся вправо-влево.

— Оружие на пол! — рявкнул Кирилл. — Выходить по одному!

Краснофлотцы побросали револьверы, кастеты, отобранные у офицеров кортики и двинулись наверх. По всему коридору, у трапов, у дверей кают стояли марковцы с винтовками в руках, и было ясно — тут не забалуешь. А попытаешься — пулю схлопочешь.

Сонное царство обнаружилось и в офицерских каютах.

— Сымают пушчонку, что поменьше, — гудел Горбунков, — волокут на базар и меняют у здешних куркулей на самогон, на кровяную колбасу… Выпили, закусили — и спать!

Кряжистый матрос с бочкообразным туловом — поперёк себя шире — неожиданно быстро проскользнул от двери до двери, вскидывая два «нагана» — ещё пара револьверов торчала у него за поясом.

Выстрелы отдались гулом, загуляло эхо. Обе пули нашли свою цель — разворотили грудь Кондратьеву. Третья пуля звонко цокнула по переборке и отлетела рикошетом, раскалённым стальным паучком пробороздив руку кондуктору Романенко.

— За тр-рудовой нар-род! — взревел кряжистый, злобно скаля рот, полный крепких белоснежных зубов. — Бей золотопогонников!

Авинов отпрыгнул к стене, уходя с линии огня, и вскинул «люгер», однако его опередили — Саид, надсадно хэкнув, метнул узкий нож, всаживая клинок матросу в бычью шею. Тот как стоял, так и повалился, дважды выстрелив в пол, себе под ноги.

— Выходить по одному! — гаркнул Тимановский. — С поднятыми руками! Не то забросаем гранатами!

— Пошёл к чёрту! — было ответом.

— К бисовой матери!

— Бей ахвицеров!

— На своих же кишках болтаться будете, с-суки!

Кирилл сжал зубы. Сунув «парабеллум» за пояс, он сдёрнул с плеча винтовку. В ней оставался последний рожок, двадцать пять патронов, но на матросню не жалко.

«Братишки», низко пригибаясь, выскочили из крайней каюты. Один из матросов упал на пол, то ли спьяну не удержался, то ли занимал позицию для стрельбы лёжа. Зверски скалясь, багровея лицом, он вытянул загорелую, перевитую мышцами руку с воронёным «маузером» и нажал курок, снова оцарапав невезучего Романенко. Авинов израсходовал на него три патрона и в два прыжка оказался напротив распахнутой двери. За нею метались краснофлотцы, отсвечивая белыми матросками. Ближний к выходу — впалогрудый, щуплый — замахнулся, сжимая в руке гранату. Короткая очередь отбросила его вглубь каюты. Панический крик «Полундра!» сменился оглушительным взрывом, из дверей шарахнуло удушливым горячим дымом, с визгом ударили осколки. Кашляя, разводя жёлтую пелену левою рукой, Кирилл заглянул в каюту. Поразительно, но убило только двоих, считая «бомбиста», а троим лишь бескозырки сшибло да оглушило.

— Сволочи! — ворвался в каюту Романенко и разрядил обойму «браунинга».

Стоявшая у переборки троица, ошалело подтиравшая идущую из носов кровь, умирала молча — матросы падали, дёргая ногами, выгибаясь, и застывали навсегда.

— Сдаёмся! — разнёсся гулкий крик.

— Выходь! — яростно взревел Горбунков.

«Братва» повалила наружу, старательно задирая руки.

— На палубу! Бегом!

Выгнав «братишек» из кают «проветриться», марковцы и сами поднялись наверх.

— Заблудиться — нечего делать, — покачал головой Тимановский.

Первым, кого марковцы встретили на палубе, был каперанг Сергеев.

— Священника прогнали на берег, — брюзжал он, — на церковной палубе устроили клуб-курильню, иконы свалили в шкиперскую баталерку… Вот, ей-богу, всех бы на реи вздёрнул! Жаль, мачт две только…

Матросы, расхристанные, полуодетые — кто в штанах и в бескозырке, но без тельняшки, кто в бушлате на голое тело, — жались на шканцах и дрожали — кто от холода, кто от страха, кого трясло от обеих причин разом.

Сергеев встал перед строем — в чёрном мундире, погоны барски отсвечивают, кортик на боку — и осмотрел команду.

— И это моряки Черноморского флота… — выцедил он.

— Краснофлотцы мы! — крикнули из задних рядов.

— Макаки вы красножопые, — печально констатировал каперанг. — Ибо даже дикое и непотребное звание «краснофлотец» несёт в себе причастность к флоту, а флот — это стройность, чёткость, чистота и порядок безукоризненные! Я покидал «Катюшу» образцовой дамой, а вы довели её до состояния дешёвой проститутки. Хлев на палубе! — гаркнул он. — Что, хотели взять флот в свои трудовые руки? Взяли? И превратили боевые корабли в плавучие гальюны!

Часть матросов поникла, другие продолжали дерзко посматривать на офицеров. Тимановский, попыхивая раскуренной трубкой, скомандовал:

— Большевики, выйти из строя!

Двое-трое дёрнулись выйти, но товарищи придержали дураков. «Расстреляют!» — пронеслось шипение.

Вперёд шагнул матрос саженного роста, страшного вида человек, и прогудел:

— У нас большевиков нема, мы трохи другие, хто в эсерах, хто анархисты. Властей не признаём, а к «красным» откачнулись, потому как у них воли поболе вашей.

— И что ты с этой волей делать станешь? — с интересом спросил Тимановский. — Ну напьёшься. Нажрёшься. Девку облапаешь. Так это и боров любой может, кот с помойки так живёт, а ты-то венец творения. По образу и подобию Божьему создан. Тебе, помимо головки на члене, ещё и голова дана, чтобы ду-умать, а не чавкать ею! Читайте вашего Маркса, господа. Не так уж и глуп был этот немец. Знаете, что он сказал однажды? «Свобода бывает от чего и для чего». Ду-умайте, говорю вам!

Матрос засопел, раздувая ноздри и перекатывая желваки.

— Кто таков? — осведомился полковник.

— Лукьян Елманов, — пробасил матрос, — кочегар 1-й статьи.

— Так вот, Елманов, — спокойно сказал Тимановский, затянулся дымом, зажмурился, пыхнул трубкой и продолжил: — Спорить я с тобой не стану, времени нет на ерунду. Скажу одно: я — полковник 1-го Офицерского полка. У вас, у анархистов, я слыхал, флаг чёрный? Вот и у нашего полка тоже — черней некуда. Только по черноте этой белый Андреевский крест начертан! А вот на вас креста нет. Клеймо на вас! У каждого из вас на лбу незримая печать иудина! Как пошли вы за красными бесами, так и прокляли вас! И мы одного хотим — снять с вас это проклятие, вернуть вам образ человеческий. Кто-то из вас спасётся, кто-то продолжит упорствовать, так и будет переть против заповедей Божьих и законов людских — ну, тут каждый выбирает для себя. А мы, перед вами стоящие, «белые». Вот только дурь большевистскую вы из голов своих повыбейте! Не за царя мы и не за помещиков. Корнилов вон землю крестьянам отдал, а Деникин и вовсе крепостного сын! А теперь думайте.

Тимановский смолк, а капитан Сергеев начал раздавать приказы. И тысяча с лишним матросов послушалась командира. Одних страх сломил — уж больно много офицерья было, да марковцев с винтарями, другие обрадовались даже, что господа вернулись и снова будут всё за них решать, а третьи… Да кто их знает, этих третьих? Может, и в самом деле задумались. Раскаялись даже, жизнь новую начать решили, чтоб с чистого листа и без помарок. Наверняка были и четвёртые, и пятые — те, кто затаился, решив прикинуться послушными «барской» воле, и будут ждать момента, чтобы повернуть всё назад.

…Сотни моряков бросились отмывать, отчищать запакощенную «Императрицу Екатерину Великую», а в утробе корабля уже рождался басовитый гул — заворочались могучие машины, дымки показались над трубами. Оживал и «Император Александр III» — светло-серая громада с ржавыми потёками по бокам. На его палубе тоже было заметно бойкое шевеление.

Кирилл, малость успокоившись за судьбу операции, приблизился к фальшборту. Светало. Розовое полотнище распахивалось над бурыми холмами, у подножия которых выделялись цементные заводы. По набережной проехал первый фаэтон с сонным извозчиком на облучке, понурый ослик потащил громадную арбу.

Тимановский постоял рядом с Авиновым, уютно пыхтя трубкой, а после поднял голову к крылу мостика, где каперанг разминал папироску, и громко сказал:

— Пора сигнал нашим подавать. Стрельнуть бы на манер «Авроры»!

Сергеев кивнул — иезуитская улыбочка зазмеилась на его губах.

— Ох и приголублю я «краснюков»! — проворковал он и скрылся в боевой рубке. — К бою — товсь!

Минуту спустя загудела носовая орудийная башня, разворачиваясь к западу, в «эту сторону». Приподнялся один левый ствол, выцеливая здание ревкома Черноморской Советской Республики. Скрытая бронёй, шла напряжённая и слаженная работа — дальномерщик измерял дальность и передавал данные по артиллерийскому телеграфу в центральный пост, расположенный на третьей палубе непосредственно под носовой боевой рубкой. Матрос-гальванер вводил дальность до цели в задающий прибор прицела, и тот передавался на все орудия разом. Упреждённая дальность до цели… Курсовой угол цели… Поправки… Целик…

Наводчик, командир башни и старший артиллерист будто соревновались в скорости и точности. И вот…

— Огонь!

Палуба под ногами сотряслась, а двенадцатидюймовка так ахнула, что Кирилл присел. Мысли вынесло из головы, в ушах звенело, Авинов всё глотал и глотал открытым ртом воздух, остро и едко вонявший сгоревшим кордитом, глотал, как рыба, и так же, по-рыбьи, таращил глаза на «эту сторону».

Снаряд-«чемодан» ушёл, шурша, и ударил по далёкому особняку. Белёный двухэтажный дом с красным флагом мгновенно вознесло тучей обломков, пыли комков земли. Уши Авинова плоховато различили громыхание далёкого взрыва.

— Боевым постам — дробь! — скомандовал довольный каперанг. — Вернуть стволы в диаметральную плоскость. Пробанить орудие.

Кирилл смотрел вокруг, как зачарованный, словно выстрел снял пелену с глаз, явил мир резким, ярким, чётким.

Где-то за горами сейчас трогался бронепоезд, с гулом входя в туннель. Скоро засвистят паровозы, поспешая следом. Добровольцы атакуют Новороссийск, занимая город с вокзала, отжимая «красных» к берегам моря и бухты, опрокидывая противника, топя в холодных волнах…

А линкоры тем временем сбрасывали с себя оковы швартовов и торжествующе гудели, словно гигантские чудовища, укрощённые офицерами флота — и выпущенные на волю.

Загрохотали лебёдки, полезли из глубины мокрые цепи, показались облепленные илом якоря. Взбурлила вода, закрученная четырьмя винтами, и «Императрица Екатерина Великая» медленно отвалила от причала. Следом шёл «Император Александр III».

«Катюша» плавно вышла из бухты. Море встретило её сурово — серыми волнами, солёными брызгами, шквалистыми порывами ветра, но линкор одолевал стихию. Острый форштевень «Императрицы Екатерины Великой» не выпирал книзу, как у римских трирем и старых броненосцев, он отвесно опускался в воду, по прямой, разваливая пенные валы, разрезая волны. Воля!

Антонов-Овсеенко был доволен жизнью. Выдвинуться в наркомы по борьбе с контрреволюцией — это надо было суметь. Он сумел.

И вырвался, наконец, из надоевшего Таганрога, на простор кубанских степей. Задувало тут, дай бог, но трескучих морозов сей благословенный край не знал. И ступал вороной мерин наркома по блескучему снежному насту, фыркая от удовольствия. Знал — после недолгой проездки отсыпет ему хозяин корму полной мерой, четыре гарнца[111] отборного овса.

Впереди и правее ступала, голову повесив, гнедая кобыла, всем видом выражая подавленность всадницы — Даши Полыновой.

«Кавалерист-девица» переоделась в мужскую одежду — на ней были штаны, затянутые в тонкой талии ремнём и заправленные в яловые сапоги, кофта-свита крупной вязки, полушубок и папаха. Очень хорошенький казачок получился.

А вокруг, и впереди, и позади, грохотали бесчисленные подводы, топали, фыркали, ржали кони, галдела, гоготала, матюкалась Таманская армия, надёжа и опора революции.

«Штык» насмешливо скривил губы: армия… Сброд. Босота. Командиры полков и батальонов — кто они? Вчерашние солдаты и матросы, бондари и рыбаки, уголовники и контрабандисты, в лихие дни сбившие шайки себе подобных и промышлявшие разбоем да грабежами. Нынче все эти главари сошлись под красное знамя, но верховодит ими отнюдь не революционная дисциплина, а всё та же буйная вольница.

— Товарищи-и, — донеслось издалека, — на митинг!

— Погутарим, хлопцы!

— Гей, на собрание!

Тысячи голов в лохматых папахах с красными ленточками, в изгвазданных фуражках, в войлочных горских шляпах с обвисшими краями повернулись к Антонову-Овсеенко. Тот выпрямился, подтянулся, насупил брови для солидности.

На низковатой, косматой лошадке подъехал Епифан Ковтюх, командир 1-й колонны. Он и сам был низким, грузным человеком с квадратным лицом, словно кто начал рубить его из дерева, да так и не дострогал. В гусарском мундире и красных шароварах, в серой папахе с красным верхом Ковтюх вскинул руку, призывая к тишине.

— Товарищи! — заговорил он хрипучим, с железным лязгом голосом. — Я хочу сказать… бились мы с козаками, с кадетами. Знаемо, за що з ими бились — за тэ, що воны хотять задушить революцию. Мы тут с вами не орда какая, а Рабоче-крестьянская Красная армия. Товарищи, я хочу сказать… А теперь, колы так будэ — толпой переть, то козачьё с кадетами разобьют нас к чертям свинячим! Вона, побили вчера козаки хлопцев Васьки Зюка… С чого ж воны погибли? Товарищи, я хочу сказать… они погибли с того, шо не слухали командиров! А теперь — всё. Хочь трошки неисполнение приказу — расстрел!

Войско зароптало, чёрная матерная брань повисла почти видимым туманцем. Даша покривилась, и «Штык» поднял руку.

— Шо скаже нарком? — всем телом повернулся Ковтюх.

Антонов набрал воздуху в грудь и заговорил:

— Когда мы разобьём кадетов, нам скоро снова придётся воевать — нам придётся либо обороняться, либо мы вынуждены будем вести наступательную войну, освобождая рабочих и крестьян стран империализма! Старый офицер умер — он не подходит к массе красноармейцев. Командир должен знать и понимать дух своих войск — старый офицер на это не способен! Советская республика должна воспитать своего красного командира. Республика должна ещё перевоспитать армию — армия у нас просто революционная, но не коммунистическая армия. Вся надежда на вас! И среди вас уже выросли настоящие красные командиры! — Владимир замолчал ненадолго, а затем торжественно провозгласил: — Товарищи! От имени и по поручению наркомата, разрешите наградить товарища Ковтюха золотым портсигаром с надписью: «Бессмертному рейдисту командиру 1-й колонны Таманской армии т. Ковтюху — на память от наркома Троцкого».

Хлопцы радостно взревели, начали стрелять вверх, а побуревший Епифан неуклюже принял награду, растроганно бормоча: «Добре, хлопьята, добре…»

— Золотые часы, — поднял голос «Штык», — с надписью: «Славному командарму Таманской армии т. Матвееву от Донского ревкома!»

Наградив командарма, Антонов передал ему и Почётное Красное знамя.

— Мы выступаем в беспримерный поход, — заголосил Владимир. — Наша цель — Новороссийск! Там мы соединимся с матросами Черноморского флота, наши силы прибудут, и мы сметём контрреволюцию Корнилова!

В рёве толпы утонули последние слова наркома, и лишь хрипун Ковтюх переорал армию:

— Хлопцы, я хочу сказать… На вас вся надия!

Матвеев стал выкликать батальонных да ротных:

— Гриценко! Глот! Карпезо! Хлонь! Хвистецкий! Ганжа! Куцай! Хилобок! Чтобы всё было как следует! Овёс не жалеть, коней накормить досыта. Патроны раздать по двести пятьдесят штук и наполнить двуколки. Через час седловка, а теперь — по своим частям галопом!

Нарком гордо посмотрел на Дашу, но девушка будто и не замечала разводимой им суеты. Задумчиво и пытливо глядела она на горы впереди, прячущие море.

«Господи, — подумал „Штык“, приходя в раздражение, — и чего я так выпендриваюсь перед нею?..» Владимир прекрасно знал ответ, но обида была сильнее и горше, она застила правду…

Линкор «Императрица Екатерина Великая» шёл на юг в экономичном режиме, выжимая тринадцать узлов[117] — берегли уголь.

Малодымного «кардиффа» было мало, его держали на крайний случай, то бишь для боя. Отборного донецкого угля — «мытого орешка» — тоже не хватало, хотя это был как бы второй сорт — жар «орешек» давал неплохой, но и дым шёл погуще. В основном же бункера были забиты донецкими брикетами. Дым от них валил такой густой, такой жирный и копотно-чёрный, что о приближении линкора противник мог догадаться, находясь и в сорока километрах. А ночью были хорошо видны факелы, шурующие из труб… Целься и пли!

Посматривая с подозрением на непроглядные клубы, рвавшиеся из обеих труб корабля, Кирилл стоял у самых лееров по левому борту. Зимнее море угрюмо катило холодные, свинцово-зелёные валы, но линкор будто и не замечал волнения — пёр вперёд, гигантским утюгом разглаживая зыбь. Резкий, свежий ветер бросал в лицо водяную пыль, Авинов слизывал с губ соль и скупо улыбался. Всё шло как надо. Дрожащая палуба под ногами чудилась ему незыблемым устоем, а главный калибр поневоле внушал уверенность.

Вдали, за серою дымкой, смутно синела неровная линия берега. Кавказ. К западу от Сочи, на днях отбитого у грузин, находилась точка рандеву — Корнилов посылал подкрепление двум линкорам.

Приближение этого момента Кирилл ощутил своими подошвами — дрожание палубы стало незаметным, корабль снижал ход.

— Как спалось, капитан? — бодрым голосом спросил подошедший Марков, по армейской привычке отбрасывая умаляющую приставку «штабс».

— Благодарю, ваше превосходительство, — смутился Авинов, — поспал.

Генерал в своей куртке и папахе казался неуместным на палубе линкора, но Кирилл живо устыдился своих мыслей, припомнив, что и сам-то щеголяет в похожем одеянии.

— Показались вроде! — оживился Марков, вглядываясь на восток из-под руки. — Ага, идут!

К дрейфующим линкорам, целую версту замедлявшим свой разбег, приближались корабли поменьше размером, все как один окрашенные в сизый шаровой цвет. Впереди, бок о бок, шли два гидрокрейсера — «Император Николай I» и «Император Александр I». Это были обычные однотрубные пароходы, переделанные под авиаматки, — первый нёс на палубе семь гидропланов, а второй — восемь. Следом поспешал транспорт «Измаил», а замыкающим двигался «нефтяной» эсминец «Гаджибей» — этот «новик» был единственным, у кого из трубы не дым валил, а вилась реденькая струйка выхлопа.

С его мостика замигал ратьер, посылая запрос морзянкой. Линкор ответил, и переговоры быстренько закончились. Снова от палубы передалась дрожь, за кормой вскипели буруны, и «Катюша» двинулась средним ходом. Подкрепление пристроилось ей в кильватер, а замыкающим — как говорят флотские «задним мателотом» — стал «Император Александр III».

«Новенькие» освоились быстро, и вскоре один из гидрокрейсеров освободился от аэропланов. Семь аппаратов закружили над «Императрицей Екатериной Великой», высматривая немецкие субмарины, — по два летали с каждого борта, а ещё три носились впереди по курсу. Это были удачной конструкции «летающие лодки» М-9, одномоторные бипланы, рассчитанные на пилота и стрелка. Вооружённые 37-миллиметровой авиационной пушкой и четырьмя пудовыми бомбами на зажимах под крыльями, гидропланы умело грозили супостату с неба. Кириллу стало ещё спокойнее…

— Поспать-то мы поспали, — протянул Марков, поглаживая куртку в районе живота. — Поесть бы ещё…

— Скоро уже, ваше превосходительство, — сказал Авинов, радуясь, что забортный шум глушит бурчание в желудке.

Сейчас же, по приказанию с мостика, кондуктор Садович и старший баталер[118] Тер-Азарьев вынесли из ахтерлюка[119] на верхнюю палубу две ендовы[120] с вином: одна для нечётных номеров, другая для чётных. В одиннадцать ровно вахтенный начальник распорядился:

— Свистать к вину и на обед!

— Вот это я понимаю! — крякнул Марков довольно.

Засвистали дудки, загремели подвесные столы, спускаемые на палубах, дежурные матросы помчались к камбузу, волоча с собою медные баки, а прочие выстраивались в две очереди, выпивая свои законные полчарки водки.[121]

Очередники были оживлены, радуясь то ли вернувшимся порядкам, то ли возможности похмелиться после вчерашнего. Кирилл склонялся ко второй версии.

— Эх, хорошо пошла! — выдыхал матрос, опрокинувший порцию зелья.

— Ну, за имперьялизм! — ёрничал его сотоварищ.

На обед подавали флотский борщ, духовитый, вкусный и весьма сытный — в день на матроса полагался почти фунт мяса. Лишь раз в месяц свежую говядину заменяли консервами, да трижды в неделю делили её пополам с солониной, которую офицеры прозывали «корнет-биф».[122] А уж хлеба можно было есть вволю, сколько влезет. Влезало немало, и ситного, и чёрного.

После обеда до половины второго полагался отдых, после чего с мостика донеслось:

— Команде чай пить!

А ровно в два часа с гидроплана доложили, что слева по курсу терпит бедствие турецкий пароход, торпедированный немецкой подлодкой.

Серые громады линкоров подошли к городу с моря и встали на рейде, красуясь и гордясь своей силой. Восьмитонные якоря, с грохотом разматывая цепи, погрузились в воду бухты. Гидро взлетели, как вспугнутые мухи, закружились плавно, высматривая супротивника.

На «Катюше» загудели лебёдки, спуская на воду оба паровых катера и пару моторных. Первым на палубу паровика спустился Марков, за ним последовали «Степаныч» и «Гаврилыч» — Тимановский и Родичев. Кирилл с командой текинцев поместился на втором судёнышке, и вот затарахтели моторы, катера неторопливо пошли к берегу, качаясь на прибойной волне.

Всё было тщательно обговорено ещё на борту, но тревога не покидала Авинова. Напротив, с приближением к суше она росла и увеличивалась в размерах. Как их встретят солдаты-кавказцы? Вон их сколько, вся набережная пестрит, а марковцев всего-то полк. Хотя какой там полк? Их и трёх батальонов не наберётся![135] Корниловцев и вовсе полтора… Одна надежда на воинское умение и моральное превосходство Белой гвардии.

Было не по-зимнему тепло, ветер с берега доносил запахи восточных пряностей и неистребимую азиатскую вонь.

— Вроде как наливкой в нос шибает, — принюхался широким носом Лукьян Елманов, стоявший у штурвала. — Вишнёвой.

— Не-е… — лениво откликнулся унтер Прокопенко. — Больше похоже на помойку, куда угодил здоровый фугас…

Порт выглядел так же, как и пах, — захламлённым, запакощенным, забросанным ломаными ящиками, рваным брезентом, ржавыми частями машин, киснущим тряпьём, — он всё тянулся и тянулся вдаль, а там, где грязные причалы кончались, начинался песчаный пляж, отороченный чёрными полосами и бурыми разводами водорослей.

Катера приблизились к пирсу, высадили «десант» и тут же отвалили, спеша за пополнением. Добровольцы наскоро построились и зашагали по узкому дощатому причалу. А впереди волновалась толпа дезертиров — расхристанных, в шинелях без хлястиков, в засаленных гимнастёрках, не затянутых ремнями, кто в фуражках, кто без, а иные и вовсе в красных фесках.

— Скоро там вакуация начнётси? — заорали из задних рядов, и все дружно взревели: — Га?! Заждалися! Домой хоц-ца!

Генерал Марков, в своей куртке и папахе, стоял перед многотысячной толпою вооружённых, очень опасных людей и постукивал плетью по голенищу. Авинов, одной рукою сжимая винтовку, другой — ракетницу, настороженно оглядывал солдат, готовясь крикнуть своим: «Огонь!» — и понимая, что даже сотня винтовок вряд ли задержит озверелую солдатню. Если нижние чины попрут всею своей серою массой, добровольцев просто сметёт в море. Эх, скорее бы подкрепление…

Сергей Леонидович легко вскочил на повозку, стоявшую на пристани, шагнул с неё повыше, на штабель серых, трухлявых досок, и вскинул руку, требуя тишины. Елманов дотянулся до него и передал мятый рупор. И вот резкий голос генерала разнёсся над пристанью:

— Мы посланы Верховным правителем России генералом Корниловым, чтобы удержать землю, отвоёванную у турок! Генерал-губернатором Трапезундской области назначен Эльснер Евгений Феликсович!

Авинов помог генералу Эльснеру влезть на телегу. Тот с достоинством поклонился, не выказывая испуга, — старая школа.

— Я — генерал Марков! — продолжал Сергей Леонидович. — Моя задача заключается в том, чтобы сколотить из вас нормальную Отдельную Кавказскую армию и удержать эти горы, эти долины, эти порты и крепости!

Потрясённая, мало что разумеющая толпа молчала, с трудом переваривая новости. А потом послышался злобный, визгливый голос:

— Долой!

— Долой! Долой! — зароптала, загомонила, засвистела толпа.

Первые ряды, ощетинясь винтовками, русскими и трофейными, двинулись на горстку белогвардейцев, сжимая невеликий полукруг. Марков оскалился и кивнул Авинову. Кирилл торопливо пальнул из сигнального пистолета Вэри[136] — ракета с шипением ушла вверх, оставляя дымный хвост, и лопнула бледно-зелёной искрою. Секунду спустя носовая орудийная башня «Катюши» плавно развернулась к берегу. Один из её стволов приподнялся повыше и выстрелил — сначала Авинов увидал, как рванули клубы белого дыма, потом донёсся гром. Снаряд угодил в старенькое двухэтажное здание таможни — брошенное, с окнами, заколоченными досками крест-накрест, — и разорвался внутри. Грохнуло так, что у всех посносило шапки и фуражки. Дом исчез в круговерти взрыва, сверху на обнажённые головы посыпалась земля и чёрный песок, а когда дым отнесло ветром с гор, на месте таможни курилась глубокая воронка.

Приободрившийся Марков напялил тельпек и прокричал в рупор:

— У меня за спиной двадцать четыре орудия главного калибра! Если надо будет, они весь этот паршивый городишко перекопают и унавозят землю вашим дерьмом и кровью! Короче, так: кто готов остаться и отстоять завоёванное, милости просим в Белую армию. Кому неохота, пускай проваливает!

Тут из толпы выбрался кряжистый солдат, приодевшийся в офицерскую шинель.

— Хватит нас агитировать! — яростно забасил он. — Наслушалися уже! Мы тут три года турку били, довольно! Нам до дому надоть!

— Вер-рна! — заволновалась, ходуном заходила толпа.

— Мёрзли сколько! Руки-ноги поотмораживали!

— Ишаков жрали! Собак, прости господи!

— Кошек всех переловили!

— Бульоны варили из лошадиных хвостов! Это вам не марципаны кушать!

— А от тифа слегло сколько?!

— И шо, опять?!

— Домой!

— Домо-ой!

— До-омо-о-ой!

И тут Кирилл не выдержал. Двумя скачками он взлетел на «трибуну» к генералу Маркову и заорал бешено, растрачивая давно копившийся гнев:

— Куда — домой?! Да вы хоть знаете, что у вас дома творится? Там бойня идёт! Большевики всех со свету сживают! Вышли рабочие с Обуховского завода, с Путиловского требовать Учредительного собрания, так их в упор расстреляли! Или вы думаете, у вас в деревнях лучше, чем в Питере? Ошибаетесь! Землю они делить будут! А кто вам её даст? Большевики имения помещичьи себе заграбастали, в совхозы их превратили! «Совхоз»[137] значит — советское хозяйство, это такое государственное поместье, где мужики будут горбатиться как крепостные! И это вы ещё не все словечки знаете. Слыхали про комбеды? Комбед — это комитет бедноты. Бедняки нынче всем в деревнях заправляют! Да-да, те самые лодыри и пьянчуги, что у вас картошку тырили, нынче — власть! Понравится комбедовцу твоя изба — отберёт! Глянется ему твоя дочка или жена — отобьёт! А будешь вякать, на тебя же и нашлют чоновцев — это такие каратели из ЧОН,[138] частей особого назначения. Поставят они тебя к стенке как кулака-мироеда и пустят в расход! Что вы этих сраных агитаторов слушаете? Думайте своей башкой, а потом уже орите! Землю им! А вам известно, что большевики все банки себе взяли и все деньги, всё золото у народа отобрали? А торговать запретили! Всё! И что вы тогда делать станете на своей земле? — Подуспокоившись, Кирилл продолжил вещать в рупор, переданный Марковым: — Ну, допустим, явитесь вы к себе в деревню с пулемётом, огородите себе большую делянку, и что? Думаете, соседи вас в покое оставят? Не будут жечь вашу избу, ваши сараи, коровники, амбары? Будут! А если и соберёте урожай, то его у вас отберут! Прибудет к вам продотряд с матросами и выметет всё — зерно, муку, сало, картошку — всё! Не верите? Такой декрет подписан — об изъятии продовольствия у «деревенской буржуазии»!

— Мы не буржуазия! — откликнулся одинокий голос из толпы.

— Это по-вашему! — парировал Авинов. — А по-большевистски если, то всякий, кто не пьянствует, а пашет, у кого есть хоть одна коровёнка — буржуй! «Красные» же не могут ничего создавать, им бы только отнять да поделить, как разбойникам! И кому вы тогда пожалуетесь, если, конечно, уцелеете и не подохнете с голоду? Полиции-то нет, а всю власть вы сами же отдали Советам, где нынче засели одни большевики! С кем им советоваться? Они ж как те кукушата, всех птенцов поскидывали из гнезда — и эсеров, и меньшевиков, и анархистов. Клюв раззявили пошире — и корми их! Думаете, зря они так нас ненавидят, «белых»? Не зря! Потому что мы хотим навести порядок! Хотим всех крестьян наделить землёй и оберегать их хозяйства, мир и покой! Не верите?!

Авинов сделал широкий жест, указывая на Эльснера:

— Вот, пусть его превосходительство генерал-губернатор скажет!

Евгений Феликсович, кряхтя, взобрался на доски и величественно сказал:

— Верховный правитель России генерал Корнилов подписал «Закон о земле». Вот здесь, — Эльснер потряс толстой пачкой документов, — дарственные на землю! Это государственные бумаги, по которым каждому из вас будет передано по тридцать десятин пашни! Мы не хотим никого из вас подкупать, у нас иные намерения — вселить в вас спокойствие и уверенность. Вам, как бойцам Отдельной Кавказской армии, при делёжке отойдут лучшие земли, и это будет ваша полная собственность, священная и неприкосновенная! Никто её у вас не отберёт! Но, повторяю, дарственные будут вручены по окончании службы бойцам. Бойцам, а не дезертирам!

Пока Эльснер говорил, Авинов с беспокойством наблюдал за оживлением в толпе — кто-то толкался среди моря голов, перекрикивая генерал-губернатора, и вот взвился клич:

— Не слухай контру! Бей «белых», братва! Долой войну и да здравствует советская власть! Коли генералов!

И толпу словно прорвало — народ расступился, пропуская отряд солдат и матросов с винтовками наперевес. «Ещё немного, и конец…» — мелькнуло у Кирилла. Но тут свой ход сделал генерал Марков. Он слетел вниз, навстречу наступавшим, и закричал:

— Генералов колоть?! Да если бы тут был хоть кто-нибудь из моих «железных»[139] стрелков, он сказал бы вам, кто такой генерал Марков!

— Я служил в 13-м полку, — неожиданно отозвался какой-то солдат, невысокий и плотный, светлоглазый и очень спокойный — типичный чалдон-сибиряк.

— Ты?!

Марков с силой оттолкнул несколько окружавших его нижних чинов в красных фесках, быстро подошёл к чалдону и схватил его за ворот шинели.

— Ты? Ну так коли! Неприятельская пуля пощадила в боях, так пусть покончит со мной рука моего стрелка!

Толпа заволновалась ещё больше, но гул шёл уже восторженный. На дороге у отряда, науськанного большевистскими агитаторами, встали крепкие мужики в шинелях и заорали:

— Осади назад! Чего прёте, как с цепи сорвались? Стоять! Пущай народ сам разберётся!

Захлопали выстрелы, толпа зашаталась, заколобродила, пошла стенка на стенку.

К Маркову подскочил давешний сибиряк и неуверенно, отвыкнув козырять, отдал честь.

— Ефрейтор Селезнёв, ваше превосходительство!

— Собирайте своих, унтер Селезнёв, — моментально отреагировал генерал, — всех, кто с башкою дружен!

— Есть! — осклабился чалдон и пропал в толпе.

Между тем к пристани подошли катера с подкреплением, а затем причалила самоходная баржа, «оприходованная» в порту смекалистым Елмановым. На берег высадились сотни три корниловцев во главе с Митрофаном Осиповичем. Кирилл сразу почувствовал облегчение. «Отобьёмся!»

«Зиночка» выкатил пулемёт «максим» и выдал очередь в воздух. Это малость отрезвило головы, захмелевшие от безвластия и безнаказанности, но не успокоило окончательно — среди солдат царили разброд и шатание. Одни склонялись на сторону «белых», другие цеплялись за вольницу, а третьи колебались, разрываясь надвое. Да и было отчего. До революции на воротах в парке таблички висели — «Вход собакам и нижним чинам воспрещён!», а теперь всё стало можно, всё было дозволено. Офицеры приказывают позицию сменить, а ты им: «Да пошли вы! Тут окопы сушее!». Станет прикапываться их благородие, а ты его штыком в пузо — и ничего за это не будет! Полицию разогнали, жандармов постреляли, трибуналы запретили — не жизнь, а малина! Легко ли было отказаться от такой-то воли да заново впрягаться в ярмо дисциплины? То-то и оно… Дык, ёлы-палы, ежели господа сами землю дают — чё делать-то?.. Вот и думай тут…

Толпа — это страшная сила. В ней властвуют инстинкты разрушения, ибо народ, сходясь вместе и растворяясь друг в друге, превращается в сброд, в безличностную серую массу. Человек в толпе оборачивается безликим атомом, интегральной единицей, несчитаемой песчинкой, он теряет ум и совесть, подчиняясь законам стада, — слепо, безрассудно идёт за вождём или механически повторяет движения соседей, умножая общее разрушительное действие…

Но Кириллу было хорошо видно со штабеля и другое — как в мятущейся толпе кристаллизовались очаги сопротивления общему безумию, как люди, подчиняясь воле вожатых, организовались в отряды, как они ломили, уничтожая сильных соперников, принуждая слабых, прирастая сторонниками.

«Красные» роты отходили к городу, скрывались в путанице его переулков. «Зелёные» — те, которые не приняли большевиков, но и белогвардейцам казавшие дулю, — сопротивлялись на два фронта, орудуя карабинами и шашками, — «белые» гоняли их по берегу, окружая, и одуревшая солдатня разбегалась, сдавалась пачками, бестолково топталась на месте.

Из гущи не то боя, не то драки возник Марков, подзывая Тимановского. Авинов мигом слез со штабеля.

— Саид! — крикнул он. — Махмуд! Ко мне!

Текинцы, очень довольные тем обстоятельством, что снова находятся на твёрдой земле, сбежались к «сердару».

— Господа солдаты! — неожиданно загремел голос полковника Неженцева. — Строиться поротно!

Неразбериха, царящая в порту, не прекратилась вдруг, но люди уже не метались во всех направлениях, а устремлялись двумя потоками, убегая прочь или спеша на построение.

Несколько тральщиков и самоходов вышли в море подсобить марковцам, и вскоре весь 1-й Офицерский полк оказался на берегу, чёткими рядами и шеренгами выстроившись напротив нижних чинов Кавказской армии, выказавших благонадёжность. Таких набралось почти восемнадцать батальонов. Вместе с марковцами — полных пять полков, больше дивизии народу!

— Сколько нас! — присвистнул Елманов, оглядывая пристань, и Кириллу стало приятно, что этот матрос, недавний неприятель, уже причисляет себя к «нашим», считая «белых» своими. Или это у него просто так вырвалось?..

Генерал Марков, оглядев оба строя, громко поприветствовал пополнение:

— Здравствуйте, друзья мои!

— Здравия желаем… ваше… превосходительство! — нестройно ответили солдаты, подзабывшие устав.

— Я слышал, что некоторые из вас, — продолжал Сергей Леонидович, — не веря в успех Белого дела, готовы покинуть ряды. Если кто-нибудь желает уйти к мирной жизни, пусть скажет заранее. Удерживать не стану: вольному — воля, спасённому — рай и… к чёрту!

Разобравшись с командирами полков, батальонов и рот, Марков одних услал прочёсывать город в поисках «красных», а других повёл за собой к цитадели, где виднелись обломанные зубцы крепостных стен и башен, а далее, за бурыми холмами, поднималась свинцового цвета гора с развалинами на вершине.

Авинов вёл текинцев широкой, изъезженной телегами, повозками и моторами улицей, что вела от порта через нижний город. И слева, и справа слепо блестели окна, за пыльными витринами прятались харчевни и кофейни, цирюльни и духаны.

Узнать среди домов те, что принадлежали армянам, было несложно — они все стояли заколоченные, с перебитыми окнами, через которые виднелась поломанная мебель, битые зеркала, изорванная одежда.

За большим неогороженным кладбищем начался подъём — по узкой кривой улочке, мостовая которой углублялась к серёдке, где по канавке стекала чёрная вонючая жижа. Первые этажи домов по всей улице были сложены из каменных плит, вторые же, деревянные, выдавались над первыми, почти смыкаясь над головой. Кое-где висели свежемалёванные вывески на русском: «Мелочная торговля. Демис Попандопуло», «Вино, водка, коньяк. Амбарцумов Енок», «Столовая „Европа“. Л. Теофилато».

Неожиданно и страшно монотонное восхождение пресеклось — из проулка разнеслись крики, и Кирилл застыл, оцепенело наблюдая, как на него, на его отряд катится пушка-трёхдюймовка. Секунду спустя он распознал, что орудие двигалось не само, что его спускали артиллеристы, матерившиеся и кряхтевшие за щитом.

— Держи! — раздался полузадохшийся крик.

— Подставляй!

— Заряжай!

— Уже!

«Сейчас они скомандуют: „Пли!“ — пронеслось у Кирилла в мозгу, — и меня не станет…» После штабс-капитан со стыдом вспоминал эти секунды томительного столбняка, когда рассудок утратил на мгновение власть над ослабевшим телом, но тогда он просто стоял и смотрел, как плавно опускается ствол, как чернеет зияние дула.

Саид сообразил первым — одну за другой он метнул две гранаты, облапил и повалил «сердара». Два взрыва раздались почти одновременно, сливая грохот воедино, — осколки посекли близко сходившиеся стены, кровь забрызгала их, стекая струйками, впитываясь в пористый камень.

— Ай-ай-ай, — укоризненно поцокал языком Батыр, — шуть-шуть Аллаха не увидал, сердар!

— Спасибо тебе, Саид! — выдохнул Авинов, поднимаясь и отряхивая пыль. Затмение минуло, пришёл стыд, а вот Батыр уж и забыл о мелком инциденте — глядя на тонкий минарет с балкончиком для муэдзина, что выглядывал над крышами, текинец омыл руками лицо и пробормотал: «Аллаху акбар!»

Минарет, словно веха, указывал на храм Святого Евгения, небесного покровителя Трапезунда. От него было рукой подать до цитадели — неровной площади, замкнутой глубоким рвом, могучими стенами и башнями. Отсюда хорошо было видно море с застывшими на нём серыми веретенами линкоров.

Цитадель давно облюбовало русское командование — здесь располагались армейские склады, депо, мастерские, а у главной башни Святого Иоанна находились штаб — двухэтажный дом, из-под крыши которого выползал целый пучок телефонных проводов, — и комендатура.

Последнего коменданта Трапезунда солдаты прикончили, выбрав вместо него матроса-балтийца, а потом и этого шлёпнули по нечаянности. Так что должность осталась вакантной.

Генерал-губернатор Эльснер выпросил у Маркова доктора Родичева, Сергей Леонидович скрепя сердце дал согласие — и сделался «Гаврилыч» комендантом города и всего Платановского укрепрайона.[140]

А самого Маркова больше заинтересовали грузовики «Бенц», которыми была заставлена половина двора. Эти немецкие пятитонки выпускались специально для нужд фронта, вот ими и поделились с султаном.

Немногочисленный гарнизон цитадели выстроился, приветствуя новое начальство, однако генерал отмахнулся от пожеланий здравия, указав плетью на «Бенцы»:

— И сколько таких в наличии? Сколько вообще моторов в таком виде, чтобы сел и поехал?

Бледный очкастый писарь вытянулся по стойке «смирно» и доложил неожиданно мужественным голосом:

— Шесть автомобильных рот по двенадцать грузовых моторов в каждой! В составе — наши «Лесснеры» и ихние «Даймлеры». И ещё триста трофейных «Бенцов», на ходу — двести сорок.

— Отлично!

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, — вставил писарь, — бензину нема — разворовали-с.

— Найдём! Где телефон?

Марков, ступая широким шагом, ворвался в штаб и связался с начальником порта.

— Бегом на причал, — приказал генерал, — и передайте с катером на флагман: пусть выгружают транспорт в бухте Кавата, это к востоку от Трапезунда, между селом Арсени-Искелесси и мысом Кавата-Бурну. Там хороший берег, как мне подсказали, самый подходящий. Подводы я пригоню. Всё ясно? Тогда живее!

Вскоре Кирилл увидел с высоты, что приказ генерала исполняется — транспорт медленно заскользил на восток, разгоняя «усы» бурунов, а за ним следом тронулся «Император Александр III».

В тот же день вереницы автомобилей, телег, повозок и арб запылили вдоль берега — в сторону бухты Кавата-Шан они шли порожняком, а обратно везли горючее, уголь, медикаменты и самих врачей, тёплое обмундирование, патроны и ещё кучу вещей, жизненно важных на любой войне.

К вечеру Марков совершенно загонял текинцев и их «сердара».

— Ничего-ничего! — утешал Авинова генерал. — В дороге отдохнём. Надо спешить к Эрзеруму — там основная завязка, главный узел. Фронт развален, но если мы закрепимся в Эрзеруме, туркам нас будет не взять! Трапезунд прикроют линкоры, Ван защитят тамошние армяне-добровольцы, а главный удар держать нам.

— Путешествие в Арзрум, — усмехнулся Кирилл, вспоминая пушкинские записки.

— Именно! — энергично кивнул Марков. — И телегами тут не отделаешься. Да и где взять тыщи подвод? А коней кормить чем? Моторы же — совсем другое дело. В общем, капитан, гуляйте пока, а с утра — в поход!

После скромного застолья Сергей Леонидович с Георгием Ивановичем устроили осмотр укреплений, а Кирилл Антонович тем временем «подрабатывал» квартирмейстером, размещая своих текинцев. Набегался он так, что заснул прямо в штабе и лишь утром вспомнил о водительнице «Лорен-Дитриха». Кинулся искать, покряхтывая от стыда и боясь, что Нвард уехала далее, к озеру Ван, даже не попрощавшись с бессовестным любовником, но девушка сама нашла его — вызвала через ухмылявшегося Саида.

Погрозив Батыру кулаком, Кирилл выбежал к ориорд Нвард, поджидавшей его у ворот цитадели.

— Прости, ради бога!.. — покаянно начал Авинов, прикладывая пятерню к сердцу, но девушка, слабо улыбаясь, остановила его излияния.

— Полноте, Кирилл, полноте, — ласково сказала она. — Давай пройдёмся немного? Мне надо сказать тебе нечто важное… Очень важное.

Косясь на часовых у ворот, не скрывавших своего любопытства, Авинов увёл Нвард подальше, но стараясь особо не удаляться от расположения. Азия всё ж таки.

Завернув за угол обширной мечети с тонкими, худосочными минаретами, Кирилл сбавил шаг. Внимательно посмотрев на девушку, он заметил, что оживление на её лице — деланое, вымученное, и сейчас, наедине с ним, Нвард уже не скрывала своего истинного настроения — тоски и печали. И что-то ещё угадывалось в чёрных глазах… Отчаяние? Загнанность?

— Что случилось? — осторожно спросил Авинов.

Девушка шла рядом с ним, опустив глаза, и молчала.

— Я устала, — проговорила она, наконец. — Устала тебе лгать.

— Не понимаю! — замотал головой Кирилл.

Нвард глубоко вздохнула и сказала, глядя ему в глаза:

— Единственная правда заключается в том, что меня зовут Нвард и я люблю тебя… Всё остальное — ложь и притворство. О, да, я была в одалисках, но вовсе не отвергала султана, хотя он и не замечал меня. Я — турецкая шпионка, Кирилл. Молчи, молчи! Не говори ничего! Мне сейчас очень, очень трудно, очень тяжело и скверно. Я шпионила за англичанами в Тегеране и Багдаде — и была спокойна, даже довольна жизнью. Я танцевала в парижском кабаре, спаивала французских офицеров — и совесть моя молчала. Но когда меня заслали к русским, я встретила тебя. И всё перевернулось, всё пошло не так! Я не могу больше работать против вас — это нечестно, это неправильно! Вы же спасаете мой народ, а я? А я, выходит, предаю и армян, и русских?! И я… И я…

Нвард не выдержала и заревела, как девчонка, размазывая ладонями слёзы по щекам. Авинов обнял её за плечи и прижал к себе. Обиды, тем более ненависти или презрения, не было в нём. Кириллу было жалко ориорд Нвард, вот в чём дело.

— Значит, никто тебя не преследовал? — негромко спросил он.

Девушка помотала головой, не отрывая её от груди Авинова. Потом, шмыгнув носом, она подняла на него заплаканные глаза.

— Я бы ещё в Трапезунде во всём призналась тебе, но там был Мехмет-эфенди, а он страшный человек, я боюсь его. Он резидент турецкой разведки, а половина его контрабандистов — агенты. Это они сообщили о планах Корнилова, и меня забросили в Трапезунд. Потопление «Йилдиз Деде» было трагической ошибкой, нелепой случайностью, но… Мне стыдно за мои мысли, но всё-таки я рада крушению, ибо встретила тебя. Ты светлый и настоящий, ты… Ах, что теперь говорить об этом?!

Кирилл погладил её руку, затем поднёс к губам и поцеловал изящную конечность. Девушка взглянула на него расширенными от изумления глазами.

— Ты… — прошептала она. — Ты не гонишь меня прочь?!

Авинов покачал головой.

— Ещё чего, — улыбнулся он. Тут его посетило воспоминание о Даше, и улыбка пригасла. Господи, как только не складываются судьбы человеческие! Как только не пересекаются пути земные! В каких только тенетах, неощутимых, почти несуществующих, не бьются души смертных!

— Я не прошу у тебя прощения, — взволнованно сказала Нвард, — его для меня, наверное, и не бывает, но попытаюсь загладить свою вину… — Смолкнув на минуту, девушка нервно скрещивала пальцы рук, собираясь с духом, и договорила: — Ровно через два дня османы перейдут в наступление. Семь дивизий пехоты низама[144] под командованием генерал-лейтенанта Мехмеда Вехиб-паши ударят в эрзерумском, ванском и приморском направлениях.[145]

Кирилл молчал как громом поражённый.

— Откуда тебе это известно? — пробормотал он, лишь бы что-то сказать, а сам в это время соображал, что делать и куда бежать.

— От Энвера-паши.[146] Это он послал меня в Трапезунд, и это он ныне, по сути, правит Турцией, а не султан-калиф.

— Та-ак… — протянул Кирилл. — Семь дивизий, говоришь? Это сколько же тыщ народу наберётся?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять? — обрадовался Авинов. — А, ну это ещё ничего! Так… Мы сейчас же идём к генералу Маркову и обо всём ему рассказываем.

— Нет! — испуганно воскликнула Нвард. — Ваш генерал меня расстреляет!

— Я тебя заслоню своим телом, — улыбнулся Кирилл. — Пошли!

— Я… — слабо воспротивилась Нвард.

— Бегом!

И турецкая шпионка побежала, держа за руку русского офицера.

Озеро Ван показалось неожиданно, вдруг открывая рябящий простор и ненамного раздвигая горы. Именно что ненамного — с юга вставали твердыни Восточного Тавра, восток перекрывался Курдскими горами, на северо-востоке поднимался хребет Аладаглар, а запад и северо-запад отмечены были снежными конусами потухших вулканов, давным-давно отбушевавших.

Озеро было велико, оно уходило за горизонт, но вся эта прорва воды для питья не годилась — сода и соль растворялись в ней в превеликом количестве. Зато щелочная влага хорошо отмывала грязь.

Люди издревле селились в этих местах, но не потому что имели склонность к стирке, — близость громадного озера смягчала суровый климат высокогорья, и на окрестных полях росло всё, а сады плодоносили со щедростью поистине южной.

Армянские генералы и командиры-хмбапеты должны были собраться в маленьком селении, что затерялось между горами и скалистым берегом озера. Селение чудом не спалили турки, а жители его вовремя спрятались в пещерах-саманниках. С приходом русских жизнь стала налаживаться, но тревога не покидала селян. А вдруг да уйдут храбрецы из Руссетской земли?[151] Кто тогда защитит их жён и детей? Кто не позволит сжечь дома, угнать скот, вытоптать посевы?

Кирилла Армения не впечатлила — поля здешние тянулись на десятки вёрст однообразным желтовато-серым грязным ковром — ни деревца, ни кустика. Селение терялось на этом унылом ландшафте, отмеченное теми же красками. Называлось оно Гюнеш, что переводилось как «Солнечная сторона». Это была россыпь глинобитных домов с плоскими крышами, на которых хорошо спалось в теплые летние ночи. Авинов даже головою покачал — нет, в пределы Гюнеша стоило не на «Бенце» въезжать, а верхом на коне. Сама Азия жила и дышала в Гюнеше — дремотная, грязная, покорная судьбе, не знающая и не терпящая перемен. Из века в век здесь качали детей в деревянных колыбельках, зажигали по темноте коптилки, поднимаясь с солнцем и ложась спать в сумерки. День за днём, год за годом, век за веком местные горбатились в садах и на полях, давили ногами виноград в давильнях, пасли овец. Здесь обитали жилистые работяги, мудрые старцы и скромные девушки в серебряных монистах, с гребнями и с длинными-предлинными косами, в концы которых были вплетены бусы. Позванивая серебряными пуговицами, девицы носили в кувшинах молодое вино-маджар из погребов, матери доставали из кладовых белый лаваш, масло и сыр, а отцы семейств восседали на кровлях, внимая Вечности, запечатлённой на божественных высотах Арарата…

«Бенцы» своим рычанием и воем разрушили романтический флёр. Откуда ни возьмись, появилась закутанная в тёплое тряпьё малышня, вопившая: «Автанабил! Автанабил!» — а под колёса кинулся громадный чёрный пёс, лаявший басом.

Нвард громко крикнула ему из окна: «Гей, Богар, гей!» — и пёс завизжал от радости, чуть не сбив девушку, когда та покинула кабину. Вышел и Авинов — чёрный Богар подчёркнуто его не замечал.

У дома напротив сидел старик, ловко скобливший волос с воловьей шкуры и что-то рассказывавший рассевшимся вкруг него сельчанам. Все были одеты одинаково — в постолы из бычьей шкуры, больше всего напоминавшие кожаные лапти, в архалуки[152] да папахи. Селяне, словно вторя Богару, старательно не замечали прибывших, хотя выражение застарелого страха явственно читалось на их напряжённых лицах.

— Здравствуй, Оган-апер![153] — звонко воскликнула Нвард, и лица селян начали разглаживаться: кажись, пронесло…

— Ах, да это же Нвард-ахчи![154] — запричитал старик, отбрасывая волосину. — Вай, какая радость!

Асатурова представила старому Огану Авинова-хмбапета, и все с уважением поглядели на Кирилла — большой человек, однако, хоть и молод. Старый Оган Шугунц всех зазвал в свой небогатый, но тёплый дом, застеленный коврами. Посреди обширной комнаты находился курси, что-то вроде тахты с короткими ножками, покрытой карпетом — ковром без ворса, но с бахромой по краям. Прямо над курси в потолке зиял ердик — наполовину дымогон, наполовину окно.

Оган-апер занял хозяйское место на курси, а остальные расселись на подушках — их принесла моложавая женщина в длинном красном платье, видимо, супруга Шугунца.

Натягивая на глаза головной платок, она подбросила сухого кизяка в очаг, топившийся у самого входа. Нагнувшись, женщина стала дуть на дымящийся кизяк, поставила на очаг треножник, достала почерневший от дыма чайник, подала гостям свежий лаваш, сыр и мацони, Кириллу напомнивший простоквашу.

Старики повели важные разговоры, а после отогрелись, отмякли. Появились нарды, двое — Рубен Айрянц и Тигран Тахунц — стали кидать кости, розовея уже не от огня, а от азарта.

— Си-бир — Сибиристан![155] — ворковал морщинистый Рубен.

— Зар ду-бара, — вторил ему бледнолицый Тигран, — кареры тум ара.[156]

— Зар, помоги, зар, — эх, и зары не дают «ду-шеша»!

В этот момент в дверь заглянул Саид и возгласил:

— Приехали!

Все замерли, а в дом, небрежно оттерев Батыра, пожаловали хмбапеты Армянского корпуса — статный, седовласый комкор Назарбеков, генералы Озанян и Арамян, полковник Силиков. Последним вошёл человек обличья диковатого — это был знаменитый Джахангир-ага, курд-йезид из племени Мандики.

Все присутствующие знали русский, даже Джахангир, так что ориорд Нвард оставалось лишь представлять гостям хозяев дома да знакомить их с Кириллом, посланцем самого Марков-спарапета.[157]

Оган-апер сделал знак жене, та принесла кувшин с вином, но Назарбеков сделал отклоняющий жест.

— После, Джаваир-ахчи, — вежливо сказал он и устремил острый, пытливый взгляд на Авинова. — Мы слушаем, уважаемый.

Генерал Назарбеков, которого в России звали Фомой Ивановичем, носил несколько иное имя. Кирилл специально выспросил у Нвард, какое, и вот — выговорил.

— Товмас Ованесович, — сказал он прочувствованно, — прежде всего, позвольте сказать следующее. Не усматривайте в моём приезде желания унизить вас и ваших соратников, ибо то, что на встречу с господами генералами послан штабс-капитан, — всего лишь суровая необходимость. У нас нет свободных офицеров вашего звания, чтобы вести дипломатию, — идёт война.

Армяне переглянулись. Авинов отметил по крайней мере один положительный эффект — лицо Озаняна смягчилось, из глаз генерала ушло отчуждение. А уж Джахангир-ага и вовсе скалился с добродушием сытого тигра.

— Мы слушаем, — повторил Назарбеков тоном, в котором убавилось колючести.

— Генерал Марков предлагает вам от имени Верховного правителя России Корнилова принять участие в Белом движении. Вариантов несколько. Армянский корпус может войти в состав либо Отдельной Кавказской армии, либо Кавказской туземной армии. Есть и третий путь — преобразовать корпус в Армянскую армию. Однако для этого следует значительно увеличить число добровольцев.

Армянские военачальники задвигались, запереглядывались, но смолчали. Один лишь Силиков не сдержался, обронил: «Чор!»[158]

— Задачи будут таковы, — продолжал Кирилл. — Отдельная Кавказская армия, можно сказать, задачу свою выполнила — османы разбиты. И теперь большая её часть уйдёт на север — генерала Маркова ждут с подкреплением. И вот как раз Армянский корпус…

— …Армия, — перебил его Назарбеков и обвёл взглядом коллег. — Да, господа?

Все молча закивали.

— Превосходно, — Авинов тоже кивнул и продолжил: — Вот как раз Армянская армия и восполнит уход Отдельной Кавказской, усилив своими частями гарнизоны фортов, пограничную стражу, жандармерию. Короче говоря, вы будете призваны защитить отвоёванные земли и уберечь здешних жителей. Кому как не вам, родным им по крови, поручить это!

— А не забывает ли генерал Корнилов о волеизъявлении армянского народа, — медленно проговорил Озанян, — избравшего путь независимости?

— Верховный правитель не принимает его в расчёт, — холодно ответил Кирилл, — и никому не позволит растаскивать Россию на уделы. Тем более что армянский народ никто и не спрашивал — дашнаки решили за него, хлопоча за отделение от России. Кто им дал право на самостийность?

— Баршовики![159] — каркнул Арамян.

— Большевики — политические бандиты, — парировал Авинов, — предатели Родины и ставленники кайзера! Господин генерал имел в виду «Декрет о праве народов на самоопределение»? А можно ли доверять вору, устанавливающему закон? Можно ли вообще договариваться с преступниками, не становясь при этом соучастниками?

— Пах-пах-пах! Надо же…

— Вам бы подискутировать на эту тему со Нждэ-хмбапетом,[160] — криво усмехнулся Озанян.

— Гарегин Нждэ, — прохладным тоном сообщил Авинов, чувствуя потаённое злорадство, — окружён войсками генерала Эрдели и в настоящее время торгуется насчёт условий сдачи в плен. Хотя, скорее всего, уже сторговался.

Андроник Озанян выглядел несколько обескураженным, как тот игрок, который вдруг обнаруживает, что козырей на руках не осталось.

— Можно, я дополню сказанное уже не от чьего-то имени, а от себя самого? — поднял руку Кирилл. Получив согласие, он заговорил: — Беда не в том, что самочинная Республика Армения отделится от России, а в ином. Если мы уйдём отсюда, то тут же явятся турки и большевики, чтобы поделить земли, которые армяне считают своими.

— Мы сможем и сами отстоять свободу! — резко сказал Озанян. — И это уже доказано в недавних боях — турки бежали!

— Турки не бежали, — морщась, проговорил Назарбеков, — они отступили, получив приказ отходить. Когда русские разбили османов под Эрзинджаном и Эрзерумом, перед ними открылась вся Анатолия — маршируй хоть до Стамбула! Вот ту пару дивизий, что продвигалась на Ван, и развернули обратно, надеясь хоть как-то прикрыться остатками войск.

Воцарилось недолгое молчание.

— Господа, — тихо сказал Авинов, — я вас прекрасно понимаю, но не сочувствую. Мои предки были новгородцами, они жили в большом, богатом и свободном государстве, а потом его подмяло под себя Московское царство. Что ж мне теперь, тоже биться за независимость Господина Великого Новгорода? Ну бред же!

Генерал Назарбеков поднял руку, прекращая прения, и подозвал Оган-апера. Тот живо притащил гранёные стаканы и разлил по ним густое душистое вино. Первым, на правах хозяина, слово взял старый Шугунц.

— Да снизойдёт на нас добрый свет… — сказал он торжественно, поднимая стакан. — Да приведётся нам видеть освобождение наших детей от вражьей сабли… Да настанут дни здоровья и щедрого изобилия… Ниспошли нам свои блага, — и Оган-апер поднял свою седую голову к ердику.

Вторым сказал тост полковник Силиков. Путая два языка, он произнёс:

— Дружба лучше калмагал. Хменк, хаспада![161]

Все потянулись чокнуться — дробно зазвенело стекло. Кирилл выпил до дна, в животе у него потеплело. И на душе тоже.

Уже шестого марта в полупустых утробах линкоров 1-й бригады[168] стало людно — шумные отряды моряков, собранных Валногой с товарищами из «Добровольного союза взаимопомощи», заполнили холодные палубы.

Ледоколы «Ермак» и «Волынец», взломав лёд на рейде, вывели из порта «Гангут», «Полтаву», «Петропавловск» и «Севастополь».

Оставшиеся броненосцы, не спускавшие красных флагов — «Республика», «Олег» и прочие, попытались было воспрепятствовать уходу бригады — по бортам кораблей Рабоче-крестьянского Красного флота угрожающе зашевелились пушки.

Адмирал Трубецкой, командир «Петропавловска», резко отдал приказ:

— К бою — товсь!

И развернулась невидимая глазу работа «пушкарей».

— От башни прочь! — разнеслась команда. — Башня вправо!

Огромная орудийная башня с рокотом развернулась на правый борт.

— Башня влево! Немного выше!

Три гигантских ствола двенадцатидюймовых орудий приподнялись, грозя врагу.

— Немного ниже! Ещё чуть ниже!

Юденич, замерший на палубе «Гангута», ожидал, что вот-вот грянет команда «Залп!», но её не последовало — у «советских патриотов» хватило ума выбросить белый флаг…

Началась погрузка угля. К бортам линкоров швартовались баржи, гружённые драгоценным «кардиффом». Команды кораблей поротно разошлись к отведённым расписанием местам погрузки. Та ещё работка…

Свежий утренний воздух портила ругань. Матерщинников хватало на всех кораблях, но лишь один матрос с «Севастополя», коренастый, с волосатой грудью, прибалтийской фамилии Берг вздумал митинговать.

— …Смотри, буржуазия, встав с ложа разврата, опухшими глазами… — возгремел он, но не докончил обличения — боцман врезал матросу по сопатке так, что тот замолк до самого вечера.

На кормовой башне «Гангута» заиграл духовой оркестр — и начался аврал по погрузке топлива. Часть офицеров лейб-гвардии и матросов спустилась в трюмы барж и засыпала уголь в большие шестипудовые мешки, окантованные тросом, подтаскивала к огромным люкам в палубах барж, в кои с линейных кораблей опускались специальные стальные тросы с петлями. На каждый трос нанизывали сразу по пятнадцать — двадцать мешков, а затем эти чёрные гирлянды медленно выбирались корабельными лебёдками. Мешки тяжело ложились на бронированные палубы, и матросы быстро опорожняли их в угольные ямы.

Над кораблями и баржами стояли облака чёрной пыли, она ела глаза, першила в глотках. Сменялись угольные баржи у бортов, надрывно гремел оркестр. Уставшим людям казалось, что авралу не будет конца. Но вот угольные ямы заполнились, и раздалась долгожданная команда:

— Закончить погрузку угля, начать большую приборку!

Бачковые, помывшись первыми, по сигналу «Команде ужинать!» выстроились в очередь у камбуза за яствами. По традиции, давно установившейся на флоте, в день погрузки угля на ужин выдавали разные вкусности. На этот раз в бачки угодил суп жюльен, фляки господарские и прочие ресторанные изыски — Карл Густав постарался.

Николай Николаевич покинул кают-компанию «Гангута» в час заката. Упадающее солнце окрасило льды в цвет алого кумача, и чудилось, будто это красные дьяволы охватили корабли окровавленными лапами, не выпуская из пределов Советской России, погружённой во мглу и хаос.

С наступлением темноты в четверть восьмого вечера отряд стал на ночёвку. За ночь корабли вмёрзли в лёд, и в шесть утра «Ермак», обойдя вокруг эскадры, высвободил их и повёл отряд за собой.

Лёд был сплошным, без разводий, кое-где достигая толщины в три метра. Бедному «Ермаку», наибольшая ширина которого составляла двадцать два метра, а линкоров — все двадцать шесть, не удавалось сразу пробить во льдах канал достаточного размера — приходилось повторно обламывать кромку льда.

В рубке только и слышалось:

— Лево на борт!

— Есть лево на борт! Лево на борту!

— Прямо руль!

— Руль прямо!

— Полборта влево!

— Есть полборта влево!

— Сколько на курсе?

— Сто семьдесят пять!

— Так держать!

— Есть так держать!

Шаг за шагом, метр за метром 1-я бригада приближалась к чистой воде Балтики.

С Нового года и до самой весны Антонов-Овсеенко усмирял то донцов, то гайдамаков Центральной рады. В конце января Муравьёв взял приступом Киев, употребив отравляющие газы, и перестрелял тыщи две народу.[169] Взял с киевлян солидную контрибуцию и отправился проделать тот же фокус с Одессой.

Два месяца комиссар по борьбе с контрреволюцией жил на колёсах — то в бронепоезде, то на тачанке, то в авто. И все эти дни его согревала тайная радость — в тюрьме при таганрогском штабе томился, дожидаясь «тёплой встречи», Кирилл Авинов, таки пойманный.

И вот настал тот самый день, взлелеянный в мечтах.

«Штык» проезжал по таганрогским улицам в открытом «Рено», и в животе у него порхали бабочки — что-то сладко сжималось в предвкушении возмездия — и страшного, и сладкого деяния. Воистину, утоление голода, утоление страсти и утоление чувства мести — вот что даёт наивеличайшее удовольствие!

Приехав на место, Антонов вышел из машины, едва сдерживая нетерпение. Штаб располагался в особняке, принадлежавшем то ли графу, то ли архиепископу, — в общем, контре. Эти пузатые колонны, эти белёные львы, стерегущие лестницу… Фу, какое мещанство! Владимир прерывисто вздохнул — всё, довольно ему отвлекаться на пустяки, оттягивая удовольствие, пора получить удовлетворение!

Насвистывая «Тореадор, смелее-е-е в бой!» и нещадно фальшивя, он бодро поднялся в свой кабинет. Проходя мимо мордатого красноармейца, Степана Рябоконя, вытянувшегося при его появлении, «Штык» распорядился:

— Этого «белого», Авинова, из домзака[170] — ко мне.

Мордатый Степан щёлкнул каблуками на старорежимный манер и поспешил исполнить приказ.

Антонов побродил по своему обширному, полупустому кабинету, пахнувшему пылью, подосадовал, что герань в горшке на подоконнике засохла — некому было полить, — и уселся за огромный, монументальный стол.

Пытаясь отвлечься, Владимир задумался. Месяц за месяцем он пользовался безнадзорной, абсолютной властью. Говорят, власть портит, но что-то по нему незаметно… Он остался таким же, каким и был. Власть… Он не одержим ею, как Ульянов или Троцкий, для него власть всего лишь инструмент, средство. Правда, цель как-то затуманилась, поблёкла, стала размытой и какой-то потусторонней, что ли. Социализм, мировая революция… Могут ли быть устремления более высокие, более достойные? Но его ли это цели?.. Тогда нужно понять, чего же хочет он сам — комиссар Антонов.

«Штык» сморщился, снял очки, с силою потёр лицо мягкими, не знавшими мозолей ладонями. Чего, чего… Кого! Вот в чём вся закавыка — он хочет женщину по имени Дарья. В этом смысл его существования, к этому направлена его беспощадная воля, его изощренный ум. Ум… Ах, как же люди обожают славить себя, как гордятся своим разумом, как носятся с титулом «царей природы»! Тоже мне, цари выискались… Рабы природы — вот кто такие человеки. Подневольные животным страстям и позывам плоти, люди руководствуются не умом своим, а прихотью самки. Как он…

Раздались гулкие шаги, топавшие по коридору, обрывавшие мысли Антонова.

Отворилась дверь — и вошёл враг его. Небритый, исхудалый, в рваной рубахе, но взгляд по-прежнему насмешлив. С-сволочь…

Штык поначалу хотел встать и подойти поближе к Авинову, но вовремя передумал — негоже победителю смотреть на потерпевшего поражение снизу вверх. Этот проклятый белогвардеец был куда выше его. И в плечах пошире, и в бёдрах поуже. Вот почему Дашка сходила по нему с ума — «беляк» был по-настоящему красив, причём красотою мужественной, броской. Эти твёрдые черты, чеканный профиль, стальной взгляд…

Почувствовав, как в кровь его вливается ледяная струйка ненависти, Штык мягко улыбнулся — недолго этой сволочи красоваться…

— Ну, здравствуй, — промурлыкал он, наслаждаясь каждой секундой бытия. «…И аз воздам!» — мелькнуло у него. Ох и воздам…

Авинов не ответил. Глазами поискав стул, он сел бочком, чтобы было куда пристроить руки, связанные за спиной.

— Я слушаю, — холодно сказал он.

— И это всё, что ты можешь сказать? — поднял брови Антонов.

Белогвардеец усмехнулся.

— Если я скажу всё, что о тебе думаю, — проговорил он, — твои держиморды опять станут бить меня сапогами. Пару ребер они мне уже сломали, так что хватит с меня откровений.

Антонов вздохнул. Удивительно… Он столько ждал этих минут, представлял, как будет пытать эту… этого…

А теперь вот сидит и размышляет: что дальше-то? Жизнь у этого контрика одна всего, вот и надо придумать, как бы её так отнять, чтобы эта гадина белая возмечтала о смерти, чтобы в ногах у него ползала, пресмыкаясь, выпрашивая умертвие. Удивительно…

А ведь он вовсе не жестокий человек. Вот Муравьёв, тот — да, тот садюга известный, а он — нет. Контрреволюционеры вызывают у него брезгливость, как таракан, угодивший в суп. И только Кирилла Авинова он готов терзать и мучить. Есть за что. За кого.

— Ты умрёшь, — тяжело сказал Штык. — Скоро, но не быстро. Мои костоломы умеют пытать страшно. Тебя казнят утром — медленно, с толком, с чувством, с расстановкой, — а пока отдыхай, выспись как следует — и думай о том, что это твоя последняя ночь!

— Ну, тогда до завтра, — сказал Авинов, вставая.

— Увести! — буркнул Антонов, откидываясь в кресле.

Степан ухватил «белого» за плечо и выпихнул в коридор.

«Штык» прислушался к себе, покопался в ощущениях… Вроде какой-то неприятный осадок остался, душевная ёлочь — и горчит, горчит, горчит…

Спохватившись, Антонов позвонил домой.

— Алло? — услыхал он приятный Дашин голос.

— Здравствуй, я приехал.

— Очень рада, — голос ничуть не изменился, не наполнился радостью. — Когда тебя ждать?

— Мм… Через часик.

— Хорошо. Я приготовлю поесть.

— И выпить!

— Ладно.

— Целую! Пока.

— Пока…

«Штык» раздражённо бросил трубку. На любовном фронте без перемен… «Ничего, — мрачно подумал он, — завтра у меня появится отличное моральное… мм… противоядие. Ты ко мне — с презрением, а я к тебе — с тайным торжеством! Ты будешь хмуриться, напускать на себя холодность, а я буду улыбаться, припоминая, как выл и плакал твой любовничек, как превращался в говорящую отбивную!»

Антонов энергично потёр руки, ощутив, что хорошее настроение возвращается к нему.

Тремя часами позже «Илья Муромец» облетел екатеринодарский аэродром, выбирая место для посадки, и пошёл на снижение.

Воздушный корабль уже садился, пробегая по полю, трясясь и подпрыгивая, когда Авинов опомнился — и торопливо спорол с «богатырки» красную звезду.

Впрочем, опасался он зря — когда Томин с Князевым показались в дверях «Ильюшки», их встретил восторженный хор авиаторов эскадры, окруживших аппарат. В толпе Кирилл заметил и самого Сикорского, отлаживавшего уже второй по счёту корабль из своей «богатырской» серии, прозванный «Александром Невским».[173]

— Иоанн! — трубно ревел командир ЭВК. — Где тебя носило, Иоанн?

— У «красных» гостил!

— Ха-ха-ха!

— Шампанского — всем! — вопил Томин. — Угощаю за ваши деньги!

— Господа офицеры! Гип-гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип-гип…

— Ур-ра-а!

Облегчённо вздыхая и улыбаясь авиаторам — своим! — Кирилл поплёлся в город. В штаб. К Корнилову.

Ночью командиры бригады собрались на вокзале Сокола у Ясс — поручики Турбин и Димитраш, полковник Жебрак-Русакевич, капитаны Андриевский и Туркул. С Туркулом остался его ординарец ефрейтор Курицын и вестовой Дроздов.

Было не холодно, но зябко и сыро. Димитраш подмигнул заговорщицки и жестом фокусника достал бутылку шампанского.

— Выпьем, господа!

Поручик Мелентий Димитраш не отличался чернотой и смуглостью, как следовало бы ожидать от южанина. Кряжистый, с рыжеватыми усами, с дерзко улыбавшимися зелёными глазами, Димитраш был образцом блестящего и бесстрашного офицера, прошедшего японскую и германскую войны. В полной походной форме, с наугольником из трёхцветных ленточек на рукаве, Димитраш поднял мятую оловянную кружку так, словно держал в руке хрустальный бокал.

— Да здравствует поход, — спокойно сказал он. — За Россию!

Все выпили, и тут подошёл сам Дроздовский. Ночной вокзал отбрасывал огни на сухощавую фигуру полковника, на тонкое, гордое лицо в отблескивавшем пенсне. У обритых, всегда плотно сжатых губ залегла горькая складка.

— Плесните и мне, — сказал он усталым голосом.

Димитраш моментально изыскал стакан в подстаканнике и наполнил его шампанским до половины.

— Михаил Гордеевич, — сказал он просительным тоном, — скажите что-нибудь.

Полковник поболтал стакан с шипучим вином и заговорил:

— Только смелость и твёрдая воля творят большие дела… Только непреклонное решение даёт успех и победу. Мы его приняли. Будем же и впредь, в грядущей борьбе, смело ставить себе высокие цели, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы. Нам остались только дерзость и решимость. Пока царствуют комиссары, нет и не может быть России, и, только когда рухнет большевизм, мы можем начать новую жизнь, возродить своё отечество. Это символ нашей веры. Через гибель большевизма — к возрождению России! Вот наш единственный путь, и с него мы не свернём.[177] За Днестровскую Добровольческую армию!

Глухо зазвенели кружки и стаканы.

— Нас окружают румынские войска, — спокойно сказал Туркул, как бы докладывая Дроздовскому. — У вокзала были брошены пушки, мы их расставили, где надо, и направили на Ясский дворец. Румыны уже присылали своего офицера с требованием разоружиться… Ну, по матери мы их не послали, хотя и хотелось, а предупредили, что при первой же попытке разоружить нас силой огонь всей нашей артиллерии будет открыт по городу и парламенту.

Дроздовский кивнул, принимая сказанное к сведению, и приказал:

— Грузимся в эшелоны!

От офицерского «ура!» жалобно звякнули вокзальные стёкла. Курицын с Дроздовым переглянулись — и добавили свои солдатские голоса ко всеобщему ликованию.

Бригада за бригадой грузилась в вагоны 1-го класса и теплушки, товарный состав забивали тюками прессованного сена с интендантских складов, ящиками с патронами и снарядами, а пушки и броневики закатывали на открытые платформы.

Состав за составом отбывал в Кишинёв, но румыны так и не посмели тронуть русских — связываться не хотели с двадцатью тысячами ожесточенных офицеров и солдат.[178] Увы, на Дон уходила лишь половина офицеров Румынского фронта, остальные не верили в победу над «красными», предпочитая получать на руки сто пятьдесят румынских лей «подъёмных», нежели брать в руки оружие.

Несмотря ни на что, беспримерный поход начался — конные и пешие, подводы и повозки, автоколонна и броневой отряд в пятнадцать машин двинулись на восток.

— Песенники, вперёд! — скомандовал полковник Жебрак.

И запевалы грянули «Дроздовский марш»:

…Несло сырой мартовский снег, мокрая степь дымилась туманом, чавкала под ногами холодная грязь. День за днём, неделя за неделей.

На паромах переправились через Южный Буг, перевалили на левый берег Днепра.

Под Каховкой дроздовцы пересеклись с германскими уланами. Все немцы были на буланых конях, в сером, и каски-пикхельмы в серых чехлах, у всех жёлтые сапоги. Под ветром трепетали уланские значки.

Русские напряглись, но вот слегка поволновались буланые, перелязгнуло оружие, и германский уланский полк отдал русским добровольцам воинскую честь.

С боя заняли Росаново и захватили Мелитополь. Там, на складах военно-промышленного комитета, нашлись огромные запасы защитного сукна. Сапожники и портные со всего города за три дня обули и одели Днестровскую Добровольческую армию.

Зазвенел, запах апрель. Степь отогревалась под жарким солнцем, сквозь бурую, полуистлевшую траву пробивалась буйная зелень.

После двух месяцев, проведённых в походе, одолев тысячу двести вёрст пути, дроздовцы вышли к Ростову.

Новороссийск было не узнать — море и бухта голубели, горы покрылись курчавой зеленью, а главная Серебряковская улица выглядела нарядной и шумной, как в далёкие предвоенные дни.

Город был переполнен военными, а в порту на все лады гудели корабли — ладный крейсер «Кагул», удравший от севастопольского ЦВИКа,[181] эсминцы, гидроавианосцы, транспорты «Крым», «Дон», «Далланд», «Рион», «Псезуапе», «Екатеринодар», «Св. Николай» и «Св. Георгий».

Свой флаг адмирал Колчак поднял на линкоре «Императрица Екатерина Великая», покидавшем Цемесскую бухту. Классика!

Штабс-капитан Авинов вывел текинцев к пристани минута в минуту — как раз швартовался новейший транспорт-мастерская «Кронштадт», корабль большой и вместительный. А на рейде дожидались своей очереди на швартовку «Инкерман», «Поти», «Ялта», пароходы РОПиТа и Доброфлота.[182]

Воля генерала Корнилова собрала у Новороссийска все суда, способные перевозить войска, — по затее Верховного правителя высадка десанта в Керчи, Феодосии, Ялте, Севастополе должна была пройти быстро и слаженно, развиваясь в молниеносную войну за Крым.

— Саид! — окликнул Кирилл Батыра. — Абдулла с тобой?

— Тута он, сердар! — отозвался текинец.

Капитан «Кронштадта» каперанг Мордвинов приказал спустить трап и сделал жест, прикрикнув:

— Заходим! Заходим!

Авинов пропустил вперёд всех своих и сам поднялся на борт. Следом затопали бойцы-кавказцы. Постукивая по трапу палкой, взобрался полковник Тимановский, командир 1-го Офицерского.

— Известно, куда нам плыть, ваше высокоблагородие? — спросил Кирилл.

— Моряки говорят: «Ходить», — улыбнулся «Железный Степаныч», раскуривая трубку. Попыхтев, он добавил: — В Ялту.

Авинов огорчился.

— Что? — фыркнул Тимановский. — Надеялись штурмовать Севастополь? Уверяю вас, капитан, всем достанется! Там и большевики, и немцы, и малороссы, и татары… И все против нас!

Постепенно палубы «Кронштадта» заполнились. Не задерживая очередь, транспорт отчалил, медленно покидая бухту.

К концу дня караван судов под конвоем боевых кораблей лёг на курс.

Корабли Черноморского флота следовали к Босфору, выстроившись в несколько колонн. Главную убойную силу представляли линкоры «Императрица Екатерина Великая» в паре с «Императором Александром III». За ними поспешал, стараясь не обгонять, линейный крейсер «Гебен», перекрещённый в «Царьград».

Под защитой пушек этих морских владык следовали шесть транспортов «Эльпидифор», два гидрокрейсера, десяток эсминцев класса «Новик», крейсер «Кагул», тральщики… А к Дарданеллам в это самое время приближалась 1-я бригада линкоров. Молот и наковальня!

…Ровно в пять утра над люком верхней палубы засвистела дудка вахтенного унтер-офицера.

— Вставай! — раздалась команда. — Койки вязать!

Приказ разнесли палубные старшины, и Кирилл неуклюже выбрался из парусиновой койки-«авоськи» — его с текинцами временно поселили в матросских кубриках «Катюши». Всё равно был некомплект команды, так что свободных спальных мест хватало.

Кашляя, матерясь спросонья, матросы быстро одевались, заворачивали постели в койки и зашнуровывали их.

— Койки наверх!

Лукьян Елманов ловко собрал авиновскую койку в подобие тугого кокона, подмигнул и вручил «салаге». Вместе со всеми Кирилл прогремел сапогами по трапу. Матросы рассыпались вдоль коечных сеток, устанавливая в них койки номерками наружу. Авинов побегал, отыскивая, куда ж ему сунуть свою, и догадался-таки, запихнул. Побежал дальше — к общему умывальнику — длинному жёлобу, смахивавшему на поилку. Умылся из крана забортной водичкой — и проснулся окончательно.

— На молитву! — последовала команда.

«Хорошее дело — устав и распорядок, — думал Кирилл на бегу. — Ни о чём не надо думать! Тебе обо всём скажут и прикажут. Знай исполняй только…»

Дослушав скучную проповедь отца Дионисия и завидуя текинцам, не посещавшим церковную палубу по причине своего магометанства, Авинов отправился на завтрак. Давали кашу с мясом и компот.

Кирилл завтракал, чем кок послал, и представлял себе дальний берег Крыма — в это самое время по глади Севастопольской бухты разбегались гидропланы «Илья Муромец», взлетали и стаей тянулись на юг…

С семи часов началась уборка, а ровно через сорок пять минут закончилась.

— Боцман, рапорт! — крикнул вахтенный начальник, и боцман Быков доложил монотонным баском, сколько народу на борту, сколько угля и пресной воды. Быков частенько запинался, тянул «э-э…» — в тех местах, где обычно звучали матерки, скреплявшие речь.

За пять минут до восьми утра на мачте взвился сигнал, призывающий готовиться к подъёму флага.

— Караул, горнисты и барабанщики наверх! Команда наверх повахтенно во фронт! Дать звонок в кают-компанию!

Матросы, офицеры, «пассажиры»-марковцы выстроились.

— На флаг!

Ровно в восемь часов грянуло:

— Смирно! Флаг поднять!

Матросы взяли винтовки «на-краул», офицеры и команда сняли фуражки, горнисты с барабанщиками сыграли «поход», унтер-офицеры протяжно засвистали в дудки, а баковый вахтенный отбил восемь склянок.