Искатель. 1991. Выпуск № 2

Джон Криси ИНСПЕКТОР УЭСТ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Окончание. Начало в предыдущем номере.

Роджер и не пытался скрыться, спокойно продолжая свой путь к дому. Он не спеша поднялся по лестнице, включил свет, а затем крадучись спустился вниз. В дверях дома напротив маячила фигура. Значит, Кеннеди, чье имя было вовсе не Кеннеди, приказал Перси включить красный сигнал. Значит, он решил удостовериться, что Роджер не выкинет какой-нибудь номер. Телефон прослушивался. Жаль, что он совершил такую непростительную ошибку, показав, что ему известно о диктофоне. Хотя, вероятно, Кеннеди и так бы обо всем догадался. Но самая большая опасность нависла над Слоуном.

То, что Слоун приговорен к смерти, как и Люсиль, не вызывало никаких сомнений.

Сегодня ночью? Возможно, но только если он будет вне дома. Конечно же, это окажется не убийством, а, как обычно, «уличным происшествием». Роджер в нерешительности стоял у телефона. Диктофон можно отключить, но где гарантия, что и телефон не снабжен каким-нибудь устройством? Он подозревал, что и другие конторы, размещенные в здании, принадлежат Кеннеди, хотя и не был до конца в этом уверен. Нет, с телефоном рисковать нельзя.

Интересно, сколько еще времени будет торчать тот тип?

Роджер прошел на кухню, достал небольшой ящик с инструментами, отобрал несколько, включая ключ, который можно было бы использовать как отмычку, и тут вдруг вспомнил о Харри: Харри, когда у него выпадал свободный день, обычно возвращался в одиннадцать. Сейчас было почти десять. Одного часа явно маловато для того, что Роджер задумал. Пожалуй, он подождет возвращения Харри, а тогда уж попытается. Роджер взял первую попавшуюся под руку книгу и стал читать, но никак не мог собраться с мыслями. Он снова перечитал заметку в «Дейли край». Она ему не понравилась, особенно то место, где упоминались имена Джанет, Скупи и Ричарда.

Наконец в замке лязгнул ключ: пришел Харри.

Мрачно улыбаясь, он вошел в комнату, осведомился, не нужно ли чего, и отправился спать. У него была своя комнатка с отдельным входом. Роджер выждал немного времени, которого, по его расчетам, было достаточно для того, чтобы раздеться и лечь в постель, а затем прошел в свою спальню, примыкавшую к комнате Харри. Пустив воду из крана, он мурлыкал под нос песенку и вообще делал все то, что делает человек, готовящийся ко сну. Включил радио — передавали музыку, затем вынул из сейфа пятьдесят фунтов, надел туфли на мягкой каучуковой подошве, завернул инструменты, сунул их в карман, выключил радио и, крадучись, вышел на лестницу.

Перед дверью он остановился и бросил взгляд на дверь комнаты Харри. Снизу пробивалась узкая полоска света, но за дверью было тихо. Немного подумав, Роджер вернулся назад, оторвал от свертка с деньгами, врученного ему миссис Дэлани, ленту клейкой бумаги, пометил ее карандашом и прилепил внизу к косяку двери. Если Харри вздумается заглянуть к нему в комнату, чтобы узнать, дома ли хозяин, разорванная бумажка сообщит об опасности. Приняв меры, он стал осторожно спускаться по лестнице…

Уличный наблюдатель по-прежнему торчал в подъезде напротив.

Роджер остановился у дверей в контору на цокольном этаже здания и стал ковыряться в замке. Замок был несложным — любой полисмен при необходимости смог бы открыть его не хуже специалиста. И все же Роджер повозился минут пять, прежде чем замок поддался. Конечно, на двери остались следы от инструментов, но, может быть, их и не заметят, если ничего не будет украдено. Он неслышно пересек помещение и подошел к окну, выходящему во двор. Окно было заперто на задвижку. Роджер отодвинул ее и поднял раму, потом выбрался через окно во двор и опустил раму. Он двинулся по узкому проходу, ведущему на параллельную улицу, прошел по ней до Лайм-стрит и… увидел наблюдателя. Бросив взгляд в противоположную сторону, Роджер заметил, как «даймлер» Перси поворачивал за угол.

«Даймлер» притормозил возле наблюдателя, и тот быстро юркнул в машину. Она тронулась и скрылась в одной из улиц возле Ковент-Гардена. Теперь Роджер понял, что Кеннеди возложил на Харри обязанность следить за ним, пока он был дома. Харри, видимо, полагал, что Роджер уже спал. Роджеру сейчас очень нужна была удача. Правда, до сих пор он не предпринимал ничего такого, чтомогло бы возбудить у Харри подозрения. Зато сегодня ему предстояло сделать очень много.

Инструменты оттягивали карман, когда Роджер шел вдоль Стрэнда. Он свернул на боковую улицу к телефонной будке.

Роджер набрал домашний номер Слоуна.

Его била нервная дрожь, пока в трубке раздавались длинные гудки. Брр-брр… Дома ли Слоун? Гудки не прекращались. Если Слоуна нет дома, ему может грозить опасность. Бррр-бррр… Его, конечно, нет — в такое время он никогда не ложится спать.

— Хэлло?

Роджер изменил голос, ибо Слоун мог узнать Рейнера.

— Мистер Слоун?

— Да, это я.

— Хочу предостеречь вас, мистер Слоун. За вами следят.

— Кто?

— Раскиньте мозгами. На вас готовится нападение. Берегитесь автомашин. Я спешу. Берегитесь, мистер Слоун!

— Послушайте, кто…

— Мое дело — предупредить вас. Да, еще одна вещь, мистер Слоун.

— Какая? — Слоун ждал, что абонент назовет себя.

— Помните убийство в Копс-коттедже, ту девушку, которую до сих не опознали? Так вот, ищите ее следы в Париже. Рю де Круа, 23, район VIII. Запомнили? По этому же делу ищут и вас.

Роджер повесил трубку и выскользнул из будки. Идти пешком было далеко, да и небезопасно. Поэтому он дошел до Стрэнда и взял такси, выбрав машину в середине длинной очереди.

— Где Илинг, знаешь? — спросил он шофера.

— Положись на меня, приятель.

— Тогда попробуй найти Мерриуэйл-авеню.

— Нет ничего проще. Туда и обратно?

— И там еще подождать.

— Это будет стоить целое состояние. — Таксист рассмеялся, довольный своей шуткой. Роджер устроился на сиденье, скрестив ноги, и стал следить за мелькавшими мимо огнями. Многое теперь зависело от того, удастся ли ему вернуться незамеченным. Он докуривал уже третью сигарету, когда таксист замедлил ход возле платформы Илинг-коммонстейшн — городской железной дороги.

— Какой номер на Мерриуэйл?

— Тридцать пять.

— О'кэй.

Мерриуэйл-авеню, 35, оказался скромным домом в глубине небольшого сада, который даже при свете звезд выглядел чистеньким и прибранным. Дом был погружен во тьму. Часы показывали половину двенадцатого, и на всей улице светилось лишь несколько окон. Роджер позвонил у двери и стал ждать. Снова позвонил, а затем принялся стучать.

В окне вспыхнул свет, и на лестнице послышались шаги.

Дверь открыл Пеп Морган, который прекрасно знал Роджера Уэста, — по крайней мере однажды имел возможность узнать его близко. Морган возглавлял частное сыскное агентство и редко конфликтовал с полицией. Это был толстенький человечек, завернутый в толстый халат. Его редкие волосы были всклокочены. Резким визгливым голосом он спросил:

— Какого черта вам нужно?

— Вашей помощи, — ответил Роджер. — Плачу пятьдесят фунтов за работу, которая не стоит и десяти.

— Кто вы такой?

— Возможно, я вам и скажу, но не здесь, — ответил Роджер. Он быстро прошмыгнул мимо человечка, когда того окликнул сверху женский голос:

— Пеп! Кто там, Пеп?

— Всего лишь клиент, дорогая, всего лишь клиент. — Пеп затворил за собой дверь и включил свет в приемной. У него оказались светло-карие глаза, которые теперь начисто утратили сонливое выражение. Он внимательно вгляделся в лицо Роджера.

— Я вас не знаю.

— Надеюсь, и не узнаете. — Роджер вынул из кармана деньги и положил на крышку небольшого пианино. Пеп даже не взглянул на них. — Работа очень простая — никакого риска, ничего противозаконного, но срочная. Первое: я хочу, чтобы утром — если нельзя раньше — вы нашли человека с велосипедом, который проехал бы от Берлингтонской аркады, свернул в первый поворот направо, а затем во второй налево… Уяснили?

— Я сейчас запишу. — Возле телефона лежал блокнот и карандаш. Пухлые пальцы Пепа порхали по бумаге. — Так, дальше…

— …Где-то там он найдет следы рассыпанной муки. Муку сыпали из окна машины, главным образом на поворотах, — вернее, только на поворотах, за исключением одного места: у дома номер двадцать семь. В доме несколько дверей. Номер нанесен черной краской на колонне розового цвета.

— Так, дальше… — быстро записывал Пеп.

— Мне нужно знать название улицы и имя владельца дома, только и всего. Как только узнаете, оставьте дома записку. Примерно во время ленча вам позвонит некий мистер Браун. Ему нужны: имя и полный адрес. Все ясно?

— А за что же вы платите пятьдесят фунтов?

— За то, что поднял вас с постели. Пеп потер свой толстый нос.

— О'кэй, — сказал он.

Роджер вернулся тем же путем, каким и ушел — через окно конторы на цокольном этаже и снова запер его изнутри. Он запер и дверь самодельной отмычкой и тихо поднялся наверх.

Ленточка клейкой бумаги была на месте — значит, Харри не знал, что он уходил из дома. Роджер отклеил ее, вошел и, мягко прикрыв дверь, опустился в кресло. Никогда еще за последние недели у него не было такого приподнятого настроения. Теперь Слоун будет осторожен. А будет ли?

Глава XVIII. СЛОУН

Билл Слоун в задумчивости постукивал кончиком серебряного карандаша по крепким белым зубам, просматривая свои записи, которые озаглавил «Исчезновение Уэста». Заметки эти он сделал для себя и ревниво оберегал от постороннего взгляда. В них было подробно записано все, что ему удалось узнать за два месяца, когда Слоун искал Роджера Уэста. Прочитав их, можно было прийти к заключению, что он отдал этим поискам все свое свободное время. В записях была зафиксирована работа, которую Слоун провел с Марком Лессингом. При этом он ни разу не консультировался с высшими чинами Скотленд-Ярда. Из предосторожности записи Слоун хранил под замком. В них упоминались имена Кеннеди, Кайла, Марион Дэй и некоторые другие, Но— никаких улик с точки зрения закона.

Слоун закрыл дневник, отложил его в сторону и нажал на кнопку вмонтированного в стол звонка. В этом огромном кабинете работало еще пять инспекторов, но все они были на задании. И никто из них не знал о его дневнике.

В кабинет вошел человек средних лет с цветущим лицом и воинственно торчащими усами. Фигура его формой напоминала бочонок, глаза были тусклыми, а взгляд растерянным.

— Вызывали? — спросил он ворчливо, подойдя к столу. Одет человек был неряшливо. Его коричневый костюм нуждался не только в чистке, но и в глажке. Волосы были давно не стрижены. Выглядел он так, словно думал, что весь мир ополчился против него.

— Да, Банистер, — ответил Слоун. — Ты не знаешь, помощник комиссара у себя?

— Кажется, я видел старика, да… он у себя. — Банистер говорил неуверенно и старался избегать взгляда Слоуна.

— Опять тебе досталось? — поинтересовался Слоун.

— Он всегда против меня. Все против меня. Лучше об этом забыть.

— Конечно, конечно, — согласился Слоун, взглядом провожая сержанта. Дверь с шумом захлопнулась, — видно, Банистер был не в духе. Несколько минут Слоун сидел не двигаясь и совершенно не думая о помощнике комиссара. Он вспоминал разговор с Роджером в доме на Белл-стрит примерно за неделю до его исчезновения. Начал гот разговор Роджер.

— Ну как, ты доволен Банистером, Билл?

— Что ты имеешь в виду? — ответ Слоун знал заранее, но ему хотелось, чтобы Роджер сам сказал об этом.

— Ты полностью ему доверяешь?

— Ну, как тебе сказать… У меня нет оснований не доверять Банистеру. Однако, если бы мне понадобился верный помощник, я бы такого не взял.

— Именно это я и имел в виду, — ответил тогда Роджер.

Роджер был душой Скотленд-Ярда. Его любили все, всем нравилась его внешность, его быстрая походка, доверительная манера разговаривать, доброжелательность, дружелюбие. Слоун быстро привязался к Роджеру. Он чувствовал себя потерянно и одиноко, когда того не было рядом. Вскользь брошенный намек, осторожное предположение, обстоятельный разбор сложного дела — Слоун многое почерпнул у Роджера Уэста. Восхищение и уважение к нему постепенно переросли в доверие и дружбу. Возможно, он был единственным в Ярде, кто еще верил в то, что Роджер жив, и кто считал, что скорее солнце не взойдет, чем Роджер станет предателем.

Внезапно Слоун вскочил со стула и почти бегом бросился в кабинет помощника комиссара. Если бы он попросил у него аудиенции по телефону, ему скорее всего отказали бы. Чэтуорт, за исключением чрезвычайных обстоятельств, редко находил время для бесед с инспекторами уголовного розыска.

— Входите, если пришли, — проговорил ворчливо Чэтуорт.

— С добрым утром, сэр! — приветствовал его Слоун.

— Что вам угодно? — сердито вопросил Чэтуорт. Значит, подумал Слоун, он выбрал неудачное время.

Чэтуорт был крупным, дородным мужчиной, с седыми, вечно сальными волосами и сверкающей лысиной. Его загорелое, грубое, обветренное лицо временами, особенно когда он хотел казаться любезным, принимало почти ангельское выражение. Иногда с ним можно былб разговаривать запросто. Чэтуорт носил зеленый твидовый пиджак, красный, небрежно завязанный, галстук. Чем-то он походил на фермера, побывавшего в салоне красоты. Кабинет его был весь из хрома, металла, стекла — холодный и бездушный.

— Не можете ли вы уделить мне несколько минут, сэр?

— По какому вопросу?

— По личному, сэр.

— Входите, садитесь, — и Чэтуорт жестом указал на стул. Слоун неловко присел на самый кончик, зная, что Роджер на его месте свободно устроился бы, закурил сигарету, нисколько не заботясь о том, что подумает об этом помощник комиссара.

Чэтуорт сдвинул в сторону бумаги, на которых делал пометки тонким карандашиком, и посмотрел на Слоуна. Во взгляде его промелькнуло на этот раз ангельское выражение. Он изобразил улыбку, обнажив мелкие зубы, и придвинул Слоуну серебряный портсигар.

— Курите, Слоун. Так что же случилось?

— Я боюсь, сэр, — примерно так начинал свои беседы с ПК (так за глаза называли его сотрудники) Роджер, для того чтобы овладеть его вниманием.

— О-о! И кого же?

— Я получил предостережение, к которому, как мне кажется, следует отнестись серьезно. В ближайшие день-два на меня должно быть совершено покушение.

— Кому же вы наступили на мозоль?

— Это долгая история, сэр, и…

Глаза Чэтуорта сверкнули и потухли.

— Связано с Уэстом?

Роджер ожидал бы такого, вопроса, Слоун же — нет. Он глотнул слюну, захлебнулся дымом и закашлялся.

Чэтуорт молча постукивал карандашиком по стеклянной крышке стола.

— Так как же?

— Да, в какой-то степени. Я…

— Слишком много времени вы уделяете Уэсту, не так ли?

— Только в неслужебное время, сэр. На работе это не отражается, но…

— У вас даже есть свободное время? У хорошего детектива свободного времени нет. Он либо работает, либо отдыхает, набираясь сил для нового дела. Вы полагаете, что Уэст не погиб, не правда ли?

— Именно так, сэр.

— Вы также не считаете, что он мог предать, верно? Все это пустое занятие.

Пустое занятие! Глаза Слоуна сузились от злости.

— Нет, сэр. Решительно нет! Временами я чувствую… вы читали вчерашнюю «Санди край»?

— Этой болтовне я предпочитаю улики. Вам известно, какие факты свидетельствуют против Уэста? Но это неважно… вы копаете на свой страх и риск, до чего-то вы уже дознались, и в итоге теперь вам угрожают. Так ведь?

— Так.

— Расскажите, что вам стало известно?

— Я не знаю, что вам хотелось бы услышать. — Слоун хотел сказать «следовало бы знать» и надеялся, что Чэтуорт понял это по интонации его голоса. — Многие ниточки обрываются, но я взял за основу предположение, что Уэст что-то узнал о какой-то крупной организации, о существовании которой мы даже и не подозревали. Возможно, ее люди убрали его, хотя я не знаю, каким образом это им удалось. Однако, несмотря на это, у меня такое чувство, что он все же жив и ведет расследование в одиночку.

— Ведет расследование?

— Да. Если он жив, то наверняка ведет расследование. Правда, все это довольно неопределенно и…

— Хоть это-то вы себе уяснили, — сказал в сердцах Чэтуорт, но сарказма в его голосе не прозвучало.

— У меня нет доказательств, что Уэст жив, но вы помните, наверное, что после убийства в Копс-коттедже кого- то задержали, задержанный заявил, что исчерпывающие сведения мы можем получить у некоего Кеннеди. Человек этот исчез, но я просмотрел протоколы и наткнулся на имя Кеннеди. Похоже, именно он стоял за событиями, связанными с тем громким делом о подлоге, которое слушалось где-то на севере. Тогда некий Кайл был приговорен к семи годам. Мне кажется, было бы правильным проследить связи Кайла. Поручить же это дело можно, к примеру, мистеру Эбботту.

— Продолжайте.

— Так вот, недавно Кайл заходил к некому Рейнеру в его контору на Лайм-стрит возле Стрэнда. Этот Рейнер сообщил мне, что сколотил свой капиталец в Африке, потом вернулся и купил агентство по комиссионной торговле у некоего Вайзмана — простите, сэр, если я кое в чем ошибусь, — а у Вайзмана был компаньон по фамилии Кеннеди. Имя это в общем-то обычное, но любопытно те, что Кайл еще раньше, на суде, показывал, что должен был связаться с кем-то, кто купил свое дело у Кеннеди. Пока что Кеннеди — лишь имя. Его самого я не видел и не могу предъявить ему ничего. С Кайлом после его визита на Лайм-стрит я разговаривал лично, он объяснил, что заходил туда в поисках работы, но ему отказали. Беседовал я с Кайлом и о нем самом и выяснил, что пока он был в заключении, его жена погибла в автомобильной катастрофе. Хотя он выглядел совершенно растерянным, вызвать его на откровенный разговор мне не удалось. Однако я установил, что он боится одного — того, что его дочь, которая живет во Франции, узнает о нем всю правду. Ее зовут Люсиль. А как вы помните, мы пришли к выводу, что убитая в Копс-коттедже девушка — француженка.

— Но Люсиль — не обязательно французское имя, — вставил Чэтуорт.

— Я знаю, сэр, но… пойдем дальше. Вы помните, что имя Кеннеди было связано и с убийством в Копс-коттедже, и с похищением Уэста. Мы искали девушку-француженку в списке бесследно пропавших людей, который по нашей просьбе предоставила нам Сюртэ, и в нем значилась Люсиль Динар. Зацепившись за это имя, я не так давно слетал в Париж на уик-энд и там выяснил, что эта самая Люсиль в действительности была англичанкой, но уточнить английскую фамилию, которую она носила до приезда в Париж к своим дяде и тете, мне не удалось. Я недостаточно сносно владею французским, да и человек из Сюртэ, который сопровождал меня, не проявил должного интереса. Я запомнил ее имя, но решил заняться Кайлом. Спустя месяц после того, как он побывал в конторе Рейнера, Кайл попал под поезд на Эджвер-роуд. Кто-то сообщил полиции, что его столкнули, но на допросе отказался засвидетельствовать это под присягой. Следователь на суде долго разглагольствовал о «живом воображении», так что причиной гибели в заключении поставили: «несчастный случай». Точно так же, как и в деле о смерти жены Кайла за несколько месяцев до этого. Кстати, у Кайла был найден номер телефона Рейнера, записанный на клочке бумаги вместе с именем Джона Пирсона и адресом почтового отделения на Стрэнде, а также конверт с десятью фунтами, адресованный Пирсону, на почтовое отделение на Стрэнде. Значит, кто-то хотел подкупить его.

Чэтуорт потер свой круглый красный нос и что-то промычал.

— После произошло еще одно загадочное событие: во время дорожного инцидента погибла девушка по имени Марион Дэй. Все это выглядит довольно естественно, но все же дорожные происшествия вызывают у меня недоверие, и я затратил довольно много времени на проверку обстоятельств ее смерти. Она погибла на Кенсингтон-Хай-стрит, причем на том ее отрезке, где ничего подобного не происходит. Я исследовал все аналогичные случаи, имевшие место и на других безопасных участках, и это помогло мне сузить сферу поисков. Любопытно, что у девушки был обнаружен номер телефона того самого Кеннеди, которого разыскивал Кайл. Таким образом, три дорожных происшествия, и все они связаны с именем Кеннеди. Я навел кое-какие справки о Марион Дэй. Так вот, она работала в медицинском учреждении, а точнее, в частной психиатрической клинике, специализировавшейся на лечении шизофрении. Через несколько дней после гибели Марион Дэй клиника закрылась. Врач и персонал исчезли. Список персонала отсутствует. Фамилия доктора — Риттер — а он был главным врачом клиники — ни в общемедицинских, ни в хирургических справочниках не значится. В этой клинике — она находилась недалеко от Уорчестера — я провел несколько часов, мне удалось разыскать одного старика, работавшего в ней садовником. Многого он не помнит, в здании клиники никогда не был, однако рассказал мне, что туда нередко наезжал некий мистер Кеннеди — последний раз месяца два назад. О нем садовник узнал от Марион Дэй, которая иногда общалась с ним и раза два упоминала имя Кеннеди. Садовник рассказал, что у нее в то время был особый пациент. Однажды она выводила его на прогулку по саду и… в общем, садовник не может утверждать, но, судя по некоторым данным, это мог быть Уэст. Садовник вспомнил, что, когда он увидел этого пациента, его отвлекли. Я показал ему фотографии. И тут, думаю, совершил ошибку, сэр. Вместо того чтобы предложить ему несколько различных фотографий, я показал ему только фото Уэста. Но даже и тогда он не смог опознать его с уверенностью, однако имя Кеннеди слышал точно. Пациент появился в клинике сразу же после убийства в Копс-коттедже. А сама клиника, как я уже говорил, была закрыта после гибели Марион Дэй. Тогда я снова посетил Рейнера и попытался заставить его признаться, что он знаком с Кеннеди, Кайлом и Марион Дэй, но ничего не добился. Я не склонен подозревать его. Правда, он может иметь хорошее прикрытие, но даже если это и так, вряд ли он профессиональный преступник. Я видел его вчера, а поздно вечером по телефону меня предупредили, что со мной может произойти дорожное происшествие. Кроме того, мужчина, который звонил мне, сказал, что если я хочу опознать убитую в Коне-коттедже девушку, мне следует искать ее следы по адресу: Париж, восемь, Рю де Круа, двадцать три. Это адрес Люсиль Динар, к родственникам которой я ездил во Францию. В результате…

— Насколько я понял, — тяжело сказал Чэтуорт, — вам нужна защита, официальная поддержка вашей версии расследования, помощники и… вам бы хотелось также получить оружие, не так ли?

— Именно так, сэр. Я понимаю, что сведения, которыми мы располагали до сих пор, были весьма противоречивыми и неопределенными. Но прошлой ночью я пришел к выводу, что нам следует сконцентрировать внимание на этом деле, а сейчас…

— Кого вы хотите себе в помощь?

— Сержанта Пила.

— Согласен. Подготовьте официальный рапорт о том, что возникла угроза вашей жизни, а также прошение о выдаче вам оружия. Узнайте, можно ли на неделю освободить Пила от его непосредственных обязанностей. Недели вам хватит?

— Хватит, если не случится, ничего непредвиденного.

Пил был на восемь лет моложе Слоуна, но внешне чем-то напоминал его. Ему тоже покровительствовал Роджер Уэст. Слоуну дали разрешение привлечь его к работе.

На лестнице Слоун сказал Пилу:

— Я поеду автобусом до Ритца, а потом пройду пешком до Хайд-парк-корнер и дальше вниз к Гросвенор- плейс. Ты же бери машину и жди меня у Ритца, а потом следуй за мной. Если ко мне прицепится хвост, я сдвину шляпу на затылок. Понятно?

— Все понял. — Пил был рад заданию.

Слоун быстро сбежал по лестнице, вышел из здания Скотленд-Ярда, миновал полицейский участок в Кэннон-роу и свернул на Парламент-стрит. Маленький автомобильчик, стоявший в начале Парламент-стрит, медленно тронулся за ним следом. Это был «моррис», старый, грязно-серого цвета, с регистрационным номером ХА 124. Слоун сел в автобус, нашел место, откуда через заднее стекло хорошо просматривалась улица. Грязно-серый «моррис» не отставал. Когда Слоун увидел «моррис», его словно обожгло, «грязный» и «серый» — именно эти два слова вертелись в мозгу. Он развернул взятую с собой «Дейли край» — с первой же страницы бросились в глаза крича-

щие заголовки сообщения — о побеге Дэлани из Брик-стонской тюрьмы. Вот! «Полиция обращается ко всем, кто располагает информацией о маленьком четырехместном грязно-серого цвета «остине» или «моррисе», стоявшем перед входом в Брикстонскую тюрьму примерно в то время, когда был совершен побег. За рулем находился мужчина, а на пассажирском сиденье — женщина. Информацию следует…» и т. д.

— Я верю в совпадения, но не в чудеса! — сказал вдруг вслух Слоун и в недоумении пожал плечами.

Когда Слоун выходил из автобуса, «моррис» остановился чуть впереди. Из машины выбрался невзрачный человек небольшого роста в синем костюме. На голове у него была шляпа с широкими полями. Слоун быстро миновал автобусную остановку и направился вдоль Грин-парка. На газонах повсюду стояли кресла, немногочисленные посетители бродили по аллеям, радуясь солнечному теплу. Транспортный поток послушно сворачивал к Гайд-парку. Грязно-серый «моррис» по-прежнему стоял там, где остановился несколько минут назад, а невзрачный человек следовал за Слоуном. Слоун щелчком сдвинул шляпу на затылок, но оборачиваться, чтобы удостовериться, едет ли за ним Пил, не стал.

Слоун миновал ворота Грин-парка, на мгновение задержался у края тротуара и посмотрел на массивное здание больницы Сент-Джорджа. Со стороны казалось, что он вот-вот раздумает переходить улицу и направится к Грос-венор-плейс. Его преследователь, а теперь уже и «моррис», двигались за ним на некотором удалении.

Неожиданно Слоун шагнул на мостовую, но не успел коснуться ногой проезжей части, как мотор «морриса» взвыл, и машина резко взяла с места.

Глава XIX. ДЖАНЕТ

Двадцать ярдов — совсем немного, но Слоун не был готов к этому и не сумел среагировать. Водитель другой машины, который намеревался обойти «моррис», нажал на тормоз, ее занесло. Грязно-серый «моррис» вильнул было в сторону Слоуна, но не смог его достать: такой маневр мог закончиться аварией. Водитель «морриса» судорожно вцепился в руль и, не снижая скорости, машина пулей пронеслась мимо Слоуна, перед самым носом второго автомобиля, который затормозил в нескольких дюймах от Слоуна. Шофер ее был белый, как мел.

Машина Пила промчалась мимо.

Человек в синем несколько минут постоял на краю тротуара, а затем повернулся и быстро зашагал в сторону Гайд-парк-корнер. Водитель машины, которая-едва не сбила Слоуна, закричал:

— Ты, болван проклятый! Жаль, что я тебя не угробил! Как только я еще остановился!.. Из-за таких вот идиотов и все неприятности. Тебе повезло, что жив остался… — Поток ругательств не прекращался. Слоун поправил свой костюм, попытался что-то ответить, но тот ему не дал и слова вымолвить. Вокруг собрались прохожие, все они были на стороне водителя.

— …врезать бы ему! Ходят тут, точно слепые! Я бы на вашем месте…

— Да, вы правы, — оправдывался Слоун. — Это моя вина. — И он вынул из кармана визитную карточку.

— Да уж, черт побери, это уж точно твоя вина. Только дурак или пьянчуга способен на такое! Да не суй ты мне под нос свою карточку! — Водитель отмахнулся.

— Дело в том, что я следил за одним человеком, — пояснил Слоун. — Я из Скотленд-Ярда.

Прошло минут десять, прежде чем Слоуну удалось из нарушителя уличного движения превратиться в героя и продолжить свой путь. Он поймал такси и направился в Скотленд-Ярд. Там первым делом Слоун написал рапорт об уличном происшествии, подробно обрисовав внешность человека из машины и саму машину. В рапорте он сделал особую приписку: «Проверить по материалам брикстонского дела», а затем принялся разбирать текущие дела в ожидании звонка от Пила.

Наконец зазвонил телефон, Слоун схватил трубку,

— Слушаю?

— Говорит Пил, — послышалось в трубке. — Рад, что с тобой все в порядке, а то я боялся, что ты угодил под вторую машину.

— Ты проследил его до самого дома?

— Да, — ответил Пил. — Пансион в Челси. Я звоню из полицейского участка, думаю понаблюдать за ним.

— Хорошо, — ответил Слоун, — только будь осторожен.

— После сегодняшнего тебе, наверное, не стоит одному появляться на улице.

— Обо мне не беспокойся, — заверил его Слоун. — Ты лучше не спускай глаз с этого человека. Кстати, где машина?

— У ворот пансиона.

— Поспрашивай там, в Челси, у людей, где он был прошлой ночью. Попробуй найти гараж. «Грязно-серый», тебе это ничего не напоминает?

— Брикстон!

Слоун рассмеялся. Он был доволен.

Прекрасное настроение еще не покинуло его, когда снова раздался телефонный звонок.

— Хэлло? О Марк! Привет, Марк!

Голос его изменился, он почти кричал. Марк Лессинг невольно заставил его вспомнить о Джанет.

— Что-нибудь новенькое? — спросил Слоун.

— Боюсь, что да. — Слоун подумал, что было бы хорошо поговорить с Марком по душам, но по телефону всего не скажешь, да и неразумно сейчас давать Джанет надежду.

— Как она там?

— Не очень. Джанет убеждена, что в Ярде о Роджере все позабыли. Ты не мог бы ее как-нибудь расшевелить?

— Я попробую сегодня заглянуть к ней.

Минут десять после звонка он ничего не мог делать. Каждый визит к Джанет приносил ему боль, но Слоун снова был вынужден возвращаться к вопросу: говорить ли с ней о Роджере, чтобы дать ей надежду.

Он пообедал в столовой. Банистер сидел за своим обычным столиком. Взгляд его был мрачен. Банистер всегда казался нелюдимым. Но Слоун тут же забыл о нем.

Был уже пятый час, когда Слоун свернул на Белл-стрит в Челси. За ним никто не следил, да он и не думал сейчас об опасности — вряд ли они так быстро решатся организовать новое покушение. Один инцидент — это инцидент, два — уже совпадение, а совпадение всегда вызывает у полиции подозрение.

Навстречу по улице бежали два мальчугана: один — здоровый, пухлый и розовощекий, другой — пониже ростом, более стройный, с вьющимися волосами. Даже на расстоянии были видны его большие голубые глаза. Оба громко смеялись. В воротах стояла молодая женщина и звала ребят. Не обращая на нее никакого внимания, они вихрем промчались мимо машины, даже не взглянув на Слоуна. Старший, почти догнав младшего, протянул руку и схватил его за серые джинсы.

— Рича-а-ард, — вопил он задыхаясь, — это мое!

Видимо, Ричард взял себе вещь, ему не принадлежавшую. Женщина что-то крикнула, а потом бросилась вслед за мальчиками, и в этот момент Ричард, споткнувшись о камень, растянулся на дороге. Раздался душераздирающий вой. Слоун остановил машину, когда женщина пробегала мимо. Она была небольшого роста, полногрудая, с длинными темными волосами и бледным лицом. Слоун выглянул в окно и увидел Скупи. Старший из мальчиков стоял и широко раскрытыми от испуга глазами смотрел на брата. Потом он стал оправдываться:

— Я не виноват, Ричард взял сам.

— Ты плохой мальчик, Скупи, — сказала женщина. Ричард кричал не переставая.

Слоун вылез из машины и подошел к женщине.

— Можно мне покатать его на машине? Тогда он быстрее успокоится?

— Не надо, он разбил себе колено, — ответила женщина, помогая мальчику встать. Лицо Ричарда было свекольного цвета, а из широко открытого рта вырывались судорожные всхлипывания. У женщины были темные глаза, такие же, как у детей. Она подняла Ричарда на руки и понесла к дому Уэстов.

— Скупи, шагай за мной, — приказала она. — Посмотрим, что скажет об этом мама.

Слоун остановил машину перед домом в тот момент, когда подошла вся группа. И тут только Скупи впервые обратил на него внимание — его круглая мордашка расплылась в широкой улыбке.

— О, мистер Слоун!

— Хэлло, Скупи. Из-за чего весь этот шум?

— Ричард забрал мой музыкальный ящик. — Скупи сразу почувствовал в Слоуне союзника. — Он мой, папа мне купил его перед тем, как уехать.

— Неправда! — Ричард перестал плакать и сразу стал агрессивным. — Неправда, ведь так, Грэйс? Папа купил его нам. И сейчас моя очередь играть.

Женщина — ее звали Грэйс — опустила мальчика на землю. Коленка его сильно кровоточила. Она повела обоих мальчиков в дом. Слоун последовал, за ними. Джанет спускалась по лестнице навстречу. Его она не заметила. Он молча стоял, наблюдая за ней.

— Ну, что случилось?

— Скупи… — начал Ричард.

— Ричард… — возразил Скупи.

— Я пригляжу за ними, миссис Уэст, промою ранку и перевяжу. Не волнуйтесь. — Грэйс улыбнулась. У нее была приятная улыбка, которая озаряла все лицо и делала ее совсем непохожей на ту женщину, которую Слоун видел всего несколькими минутами раньше. Но ее улыбка не тронула Джанет. Она безучастно стояла в стороне, и Слоун внимательно наблюдал за ней.

Жене Роджера нередко приходилось переживать трудные тревожные минуты, когда Роджеру поручали опасные дела. Но такого отчаяния у нее Слоун еще не видел. Она осунулась буквально на глазах, морщины под глазами и складки у рта состарили ее лицо. Взгляд, в котором всегда легко вспыхивала радость, был усталым, но Джанет не забывала следить за собой: на ней было аккуратное темно-серое платье, волосы тщательно причесаны.

Наконец Джанет заметила Слоуна.

— Билл! — Она обрадовалась, и лицо ее озарила радость. Однако радость быстро улетучилась, Джанет закрыла глаза и теперь стояла молча, не шевелясь.

— Хэлло, Джанет, как поживаешь?

— Ничего, Билл. Входи. — И она направилась в гостиную. Здесь все напоминало о Роджере — его кресло, его трубка, его…

— Выпьешь что-нибудь, Билл?

— Нет, спасибо, немного рановато.

— Никаких новостей, я угадала?

— Никаких, — признался Слоун. — Ни плохих, ни хороших, Джанет. Но я хотел тебе кое-что сообщить, что, возможно, обнадежит тебя.

Она вся напряглась.

— Появилась ниточка, которая тянется от Копс-коттеджа и которую мы раньше не заметили, — сказал он. — Может быть, она никуда не ведет, но, во всяком случае, Чэтуорт разрешил мне уделить ей больше внимания. Сегодня я с ним разговаривал. Он согласен поддержать меня и, хотя не сказал об этом открыто, однако выразил уверенность, что все это дело — нелепая ошибка.

— Мне он об этом не сообщил, — заметила Джанет.

— И не сообщит, пока у него в руках не окажется настоящих улик. Не знаю, зачем я говорю тебе, но это все, чем я располагаю на сегодняшний день. Зато теперь я могу посвятить расследованию и часть своего служебного времени.

— Ты чудный, Билл. — Она слегка улыбнулась. — Ты и Марк. Вы оба. Не знаю, что бы я делала без вас. Но… как бы мне хотелось, чтобы все как-то разъяснилось. Но если Роджер жив, он сумел бы дать мне знать.

Слоун ничего не ответил, но бросил выразительный взгляд на дверь. Ему послышался легкий звук и даже почудилось, что ручка шевельнулась. Скупи очень любил подслушивать разговоры взрослых, но если это Скупи, ему бы не удалось так бесшумно подкрасться к двери. А может, Слоуну показалось?

— Билл, — сказала Джанет, — все это бесполезно, мы должны смотреть в лицо фактам. Либо Роджер мертв, либо он совершил… преступление. Либо-либо, иного быть не может. Ты знаешь, что преступления он совершить не мог, значит, он мертв.

— Не могу этому поверить.

— У тебя есть основания говорить так?

Слоун встал, достал сигареты и словно без всякой цели направился к двери, стараясь ступать бесшумно.

— Оснований нет, Джэн. Зато мы узнали имя девушки, убитой в Копс-коттедже. Это открывает для нас дополнительные возможности. Я забыл спички в пальто, сейчас вернусь.

Он рывком открыл дверь.

Грэйс торопливо удалялась по коридору к лестнице. Она даже не обернулась. Слоун взял пальто, сделал вид, что ищет спички, и. вернулся к Джанет, которая сидела неподвижно в кресле, прикрыв рукой глаза. Ничего необычного она не заметила.

Слоун ушел спустя три четверти часа. Мальчики шумели в ванной, Грэйс беззаботно болтала с ними. Джанет все же чуть повеселела. Слоун сел в машину, махнул рукой на прощание и поехал по Белл-стрит в сторону Челси-Эмбэнкмент. Он решил вернуться в Скотленд-Ярд.

Эта женщина, Грэйс…

Откуда-то сбоку вывернула машина. Для Слоуна она была полной неожиданностью, ибо мысли его были заняты Грэйс. Но каким-то шестым чувством он ощутил опасность. Слоун резко крутанул руль. Машина оказалась мощным «бьюиком», способным разнести его малолитражку, как спичечный коробок. Он ощутил удар, «бьюик» лишь задел крыло, но все же Слоун потерял управление, и его машину бросило поперек дороги. «Бьюик» скользнул вдоль набережной, свернул влево, к мосту.

Слоун пришел в себя. К машине бежали люди. Он не ушибся, так — пара царапин.

Когда Слоун вернулся, Пил уже был в Ярде. Он сообщил, что полиция Челси взяла на себя слежку за грязно-серым «моррисом». После того, как Слоун рассказал о столкновении с «бьюиком», Пил заметил:

— Я же тебе говорил.

На что Слоун пожал плечами и произнес:

— Да, теперь придется держать ухо востро. Знаешь, что мне пришло в голову?

— Что именно?

— Роджер Уэст назвал бы это подозрительным. Ладно, мы тоже будем считать это подозрительным. Но нам еще нужно проверить одну няню, ее зовут Грэйс Хауэлл, и живет она в доме Роджера.

Пил ушел.

Слоун принялся за новый рапорт, официальный, для которого ему была не нужна записная книжка. Поэтому он и не хватился ее. Однако Слоуну потребовалась папка с материалами по делу в Копс-коттедже, и он послал за ней в архив констебля. Тот долго отсутствовал, а когда вернулся с пустыми руками, Слоун нетерпеливо спросил:

— В чем дело?

— Прошу простить меня, сэр, но папки там нет. Помощник комиссара брал ее днем — может быть, она у него?

— Хорошо, благодарю вас, — ответил Слоун.

Он дописал свой рапорт и без досье и уже в восьмом часу отправился домой.

Глава XX. ТРЕБОВАНИЕ КЕННЕДИ

В тот день Роджер не сумел позвонить Пепу Моргану. Куда бы он ни пошел, за ним тащился хвост — то ли это был сотрудник Ярда, то ли человек Кеннеди, Роджер не знал. Поэтому он предпочел не испытывать судьбу.

На следующий день слежка была снята. Почему — он не стал размышлять. На Стрэнде у него было назначено свидание с представителем фирмы по производству нейлоновых чулок, поэтому он ушел из дома еще до полудня и позвонил Моргану из автомата.

Морган сообщил:

— Мистер Рэймонд Хеммингуэй, Маунтджой-сквер, двадцать семь.

— Спасибо, Пеп, — поблагодарил Роджер.

Как только это «Пеп» сорвалось с языка, он сразу же понял, что допустил промах. Очень немногие звали частного детектива — Моргана Пепом.

Морган, кажется, на это не обратил внимания.

— Все же пятьдесят фунтов слишком много за работу.

— Возможно, но у меня еще будет к вам одно поручение, но не сейчас. Спасибо вам.

Роджер вышел из телефонной будки возле табачной лавки на Лайм-стрит, стер пот со лба и зашагал прочь. Да, это была грубейшая ошибка с его стороны. Хоть и не подав виду, Морган наверняка зафиксировал ее в своей памяти. Теперь он станет вспоминать всех, кто звал его Пепом. В-основном это были сотрудники Ярда и военной контрразведки, пользовавшиеся его услугами. Опасность заключалась в том, что Морган мог рассказать об этом Слоуну, Марку или Джанет.

Два или три человека прошли мимо, никто из них не проявил к нему интереса. Роджер долго шагал по Лайм-стрит, но слежки не обнаружил.

Он уже дорого заплатил за нелепую оговорку. Вероятно, Морган не только узнал адрес Хеммингуэя, но и раскопал попутно кое-что еще. Очевидно, Роджеру следовало сразу же спросить Моргана об этом.

Значит, Кеннеди в действительности мог быть Хеммингуэем. Когда Роджер вернулся в контору, Роуз была на месте.

— Хэлло! — поздоровался он. — Есть что-нибудь для меня?

— Я положила вам несколько писем на подпись, сэр, — сказала она. — Если вы не возражаете, я бы сходила позавтракать.

— Не возражаю. Поставщики все еще жалуются, не так ли?

— Нам очень повезло, сэр.

Роджер улыбнулся и отпустил Роуз. Потянувшись через стол, он взял телефонный справочник. Против фамилии мистера Рэймонда Хеммингуэя стоял адрес: «Маунтджой-сквер, 27. Там же был указан телефон: Мэйфер 12-131. Значит, Кеннеди все же некоторое время жил в этом доме, так, по крайней мере, следовало из справочника годичной давности. Тогда Роджер взял. «Справочник директоров» и «Кто есть кто?», но, прежде чем открыть их, он вдруг подумал о том, почему с такой легкостью «его» фирма умудряется доставать дефицитные товары? Простой факт: если на какие-либо товары возникал повышенный спрос, фирма Рейнера доставала их легче других.

Подобные отношения существовали у его конторы не с одной-двумя, а практически со всеми, фирмами, с которыми она имела дело. Подтверждения тому он получал ежедневно. Нужны сталь и изделия из нее, на которые повышенный спрос? Их можно взять у «Стиллерс», которая сохранила это название, хотя давно уже находится в ведении министерства торговли. Дорогой фарфор, который не купить ни в одном магазине, только если из-под прилавка? «Баррис» из Стокон-Трента поставит тебе сколько требуется. Через «Рейнер и К°» шла саржа ручной выделки, которую можно было найти только у самых модных портных или модельеров. Фирма закупала ее прямо на фабрике — и все на законной основе. Можно было привести еще добрую сотню примеров. Даже импортные товары из любой точки земного шара — те, на которые существовали мизерные квоты, поступали безо всяких осложнений.

Люди, разбиравшиеся в коммерции, владельцы отелей, фешенебельных магазинов и мало кому известных организаций знали, что «Рейнер и К°» может достать для них почти любой товар. Связи фирмы были обширными. Причем она имела дело только с самыми надежными, и доходы не были очень высокими. Однако все сделки осуществлялись строго в соответствии с законом. Тот, кто создал такой бизнес, был гением.

Роджер еще некоторое время размышлял над этими фактами, но потом стал сосредоточиваться на них, обозначив для себя их как «загадку номер два».

Загадкой номер один был Кеннеди, то есть — Рэймонд Хеммингуэй, и этого он не должен забывать. В «Кто есть кто?» он прочитал о Хеммингуэе следующее:

«Хеммингуэй, Рэймонд Менвилл, директор компании. Род. 1905 г. Образ. — Итон. Боллиол. Жен. 1931. Дезире, дочь сэра Роберта и леди Мортимер. Адрес: Маунтд-жой-сквер, 27. Клубы: «Атенеум», «Карлтон», «Пендек-стер».

Немного, если не считать того, что он получил более высокое, чем предполагал Роджер, образование. Хотя, может быть, это и не так. Да, еще — удачная женитьба. Роджер раскрыл «Справочник директоров». Одна компания носила имя «Хеммингуэй, Мортимер и К^о Лтд.» и занималась продажей произведений искусства.

Это может пригодиться. Торговцы произведениями искусства располагают прекрасными возможностями для спекуляции антиквариатом, картинами, objets d'art, ювелирными изделиями. В Америку и из Америки, в Англию с континента и обратно контрабандистами были проложены свои маршруты. Однако эта компания пользовалась хорошей репутацией.

Рука Роджера невольно потянулась к телефону.

Если бы сейчас он был в Ярде! Достаточно двухминутного разговора, и к вечеру перед ним на столе лежал бы полный отчет о предпринимательской деятельности мистера Хеммингуэя.

Минул полдень, но поступление заказов не прекращалось. Около шести вечера открылась дверь и в комнату ввалился Перси в сине-голубой шоферской униформе.

— Вас требует босс, — коротко бросил он.

— Прежде чем входить, следует стучать. А сейчас идите вниз и ждите, — рявкнул в ответ Роджер.

— Между прочим, на днях… — начал было тот, но не закончил и вышел из комнаты.

Роджер некоторое время подождал, не повернется ли ручка на двери. Но этого не произошло, значит, Перси спустился вниз.

Однако Роджер не торопился. Ему надо было обдумать все как следует. Что означает фраза «вас требует босс», понять нетрудно, но стал бы Хеммингуэй посылать за ним в таком случае?

Стоп! — сказал себе Роджер. Будь осторожен: считай этого человека Кеннеди, а не Хеммингуэем. Если все время называть его Хеммингуэем, можно невзначай проговориться. Стоит только Кеннеди что-либо заподозрить или, не дай бог, проведать о планах Роджера, приговор его будет суровым.

Роджер взял шляпу и спустился вниз. Единственная разница, существовавшая между Чарлзом Рейнером и Роджером Уэстом, состояла в том, что Рейнер всегда носил шляпу, а Уэст ходил с непокрытой головой. Мелочь, но существенная. «Даймлер» ждал его, и он сел в машину. На этот раз шторки не опустились: они направлялись не на Маунтджой-сквер, а в район небольших вилл возле Оксфорд-стрит — небольших, но фешенебельных.

— Номер пятнадцать, — сказал Перси без каких-либо признаков недовольства, когда машина остановилась.

Роджер кивнул и вошел в дом.

Кеннеди сам открыл дверь. На нем был повседневный костюм — пиджак и серые, в полоску, брюки. За исключением глаз, ничто в его облике не напоминало Роджеру того человека, которого он впервые увидел после убийства в Копс-коттедже. И все же любопытно, почему Кеннеди лично принял участие в его похищении?

Квартира была небольшой, но гостиная оказалась просторной. Роджера поразило то, что внешне она напоминала жилище женщины.

— Еще одно маленькое pied a terre? — спросил Роджер.

— Надеюсь, оно вам нравится? Что будете пить?

— Виски, пожалуйста.

Кеннеди налил виски, достал сигареты. Пожалуй, слишком долгое предисловие. Он сделал глоток и, как всегда, взглянул на Роджера сквозь ресницы полуопущенных век, как бы пытаясь притушить блеск своих глаз.

— Ваш друг Слоун — крепкий орешек, — начал он, Роджер весь сжался.

— Я же просил вас…

— Вот именно об зтом я и хочу поговорить с вами, — мягко ответил Кеннеди. — Вы же обещали мне забыть свое прошлое. Вы слишком совестливы. Слоун — крепкий орешек и не дурак. Он продолжает свое дело. Вчера на него было совершено два покушения, и оба раза неудачно. Не знаю, подозревает он что-то или нет — думаю, подозревает, но он не в безопасности.

— Я не одобряю этого, — сказал Роджер. Кеннеди рассмеялся.

— Неужели? — Он обернулся к столу, взял с него фотографию и передал Роджеру. — Узнаете?

С нее на Роджера смотрели Скупи и Ричард в ярких индейских нарядах и девушка, незнакомая, небольшого роста, полногрудая, в короткой юбке. Он не стал тратить время на разглядывание девушки, а уставился на ребят. Игра в индейцев с ношением перьев и ярких жилетов была их любимым развлечением.

— Я еще раньше говорил вам, — произнес Кеннеди, — что не хочу причинять вреда детям, но вы должны уразуметь, наконец, что они больше не принадлежат вам, а прежние ваши друзья, которые встали на нашем пути, должны с него уйти. И первым — Слоун. Стоит мне только набрать номер, и эта девушка уйдет из дома вместе с детьми. А как на это посмотрит некая вдова?

У Роджера помутилось сознание.

— Я полагал, — продолжал Кеннеди, — что худшее в своей жизни вы уже пережили, Рейнер. — Он отставил стакан, подошел к окну и стал смотреть на улицу. — Слоун очень опасен для вас. Вам нравится ваш нынешний образ жизни?

— У него есть некоторые положительные стороны, — ответил Роджер.

— Вы станете значительно богаче. Сможете делать что вам заблагорассудится. Я не напрасно трачу время, организовывая за вами слежку. Эта новая жизнь идет вам, как хорошо сшитый костюм. Но от вас требуется забыть все, и тогда будущее — в ваших руках.

— Я уже предупреждал, — сказал Роджер, — чтобы вы не трогали Сдоуна. То, что он мой друг, — это одно. Но есть и еще кое-что. Он очень подозрителен. Кроме того, стоит вам только тронуть его, как весь Скотленд-Ярд кинется на вас, как стая собак. Подчеркиваю: как стая собак. Они растерзают вас, отберут все, Вот эту виллу, дом, деньги, будущее. Вы сделаете глупость, если пойдете против Слоуна.

— Слоун должен исчезнуть, — произнес Кеннеди, — и очень скоро, — Он подошел к элегантному письменному столу и взял в руки книгу большого формата — очевидно, дневник — с застежкой. — Узнаете?

Роджер невольно сглотнул слюну,

— Записная книжка Слоуна?

— А он многое уже раскопал. Даже доказал правдивость ваших слов — полиция гораздо умнее, чем я думал. Если Слоун сообщит обо всем, нам придется туго. Да, он должен исчезнуть.

— Значит, Банистер…

— Банистер тот человек, который нам нужен. Он сделал свое дело за очень скромное вознаграждение. Сегодня днем я снял копии с досье и теперь знаю все, что известно Скотленд-Ярду. Рекомендую вам взглянуть на эти документы, найти в них сильные и слабые стороны, а уж там решить, как с ними бороться. Но дневник Слоуна раза в два опаснее досье, а потому Слоун должен исчезнуть.

Роджер налил себе еще порцию виски с содовой.

— Вы уже достаточно долго у меня работаете и вероятно, теперь поняли, насколько вы полезны? — спросил Кеннеди.

— У меня есть идея.

— Вряд ли мне она понравится, — парировал Кеннеди. — Когда мы увеличим число ваших сотрудников, вы станете купаться в деньгах. Где живет Слоун?

— От меня его адреса вы не узнаете. — Наступила пауза. — Если вас устраивает быть повешенным, пошлите одного из своих головорезов, пусть он поищет. Что ему стоит проследить за Слоуном до самого дома? Так что делайте это сами, а меня не впутывайте.

Кеннеди посмотрел на янтарную жидкость в стакане.

— Допустим, Слоун исчезнет, — задумчиво произнес _ он. — Это может иметь обратный эффект, так ведь? Слоун был вашим лучшим другом. И если исчезновение его произойдет одновременно с пропажей конфиденциальных документов, вашим бывшим коллегам будет несложно к двум прибавить два: бумаги похитил Слоун. Банистер останется в Скотленд-Ярде, всегда готовый услужить нам. Как вам нравится такая перспектива, Уэст? Роджер понял, что «Уэст» не оговорка.

— Пожалуй, это выход из положения, — согласился он.

— Вы растете прямо на глазах. Значит, под моим крылышком уже два лучших работника Ярда, которые доставят массу неприятностей сыскной полиции. Коррупция в Скотленд-Ярде — ведь это ужасно, не правда ли? Позже мы заполучим оттуда еще парочку специалистов. Могу себе представить, какой ущерб они нанесут. Впрочем, не будем загадывать, лучше сосредоточим свое внимание на Слоуне. Есть один очень простой способ: вы должны заговорить с ним своим настоящим голосом, и он сразу же прибежит к вам! Ведь правда?

— Да… — с трудом выдавил из себя Роджер.

— Он мне нужен, — сказал Кеннеди тоном приказа.

— Когда?

— Скажем, сегодня вечером, ну… самое позднее — завтра.

— Где?

— В вашей конторе. Это облегчит…

— Слоун подозревает Рейнера. Он сразу же почувствует подвох, когда узнает о месте встречи. А если доставить его сюда?

— Хорошо, везите его сюда, — согласился Кеннеди. — Боллинг-меншн, пятнадцать, Уайлд-стрит. — Он быстро принял решение. — Когда вы его заполучите, Перси сообщит мне об этом. Но никаких фокусов, Уэст! Когда все будет сделано… — он выдержал паузу и произнес: — Прекрасная квартирка, не правда ли? Она ваша, со всем, что в ней есть. Во всяком случае, здесь можно найти все, что вам нужно. — Кеннеди рассмеялся, но в смехе его слышалась угроза. — Оставайтесь здесь и подумайте хорошенько. Я зайду попозже. Да не суньте по ошибке в карман это фото.

Он поставил фотографию на книжную полку: два смеющихся мальчугана и угрюмая темноволосая женщина.

Кеннеди был неглуп — он знал, что наступил кризис, однако не верил до конца в реальность угроз, поэтому и усилил нажим. Но этим породил в Роджере решимость все-таки раскопать, в чем заключается его «великое будущее». Кеннеди замешан в крупном преступлении, о котором никто не подозревает. Это ясно. Преступление как-то связано с поставками дефицитных товаров, с подлогом, в котором принимал участие Кайл, и наконец с контрабандой валюты. Можно всю жизнь просидеть в Скотленд-Ярде и так и не узнать о существовании мошенников-виртуозов. А таковые есть и они орудуют, как правило, так, что полиция об этом не догадывается. Кеннеди, или Хеммингуэй, — вне подозрений. Но в таком деле, каким он занимается, обойтись вообще без документов нельзя, ибо держать в памяти все детали «бизнеса» практически невозможно. Следовательно, у Кеннеди есть изобличающие его бумаги и, возможно, — один шанс из тысячи, — хранятся они на Маунтджой-сквер, 27.

Роджеру предстояло серьезно поразмыслить обо всем услышанном и в первую очередь о том, чтобы связаться со Слоуном. Одно не вызывало сомнения: если Слоун исчезнет, Скотленд-Ярд сделает вывод, что он вместе с Роджером замешан в какой-то махинации и исчез, чтобы осуществить их общий замысел. Это послужит подтверждением тезиса Кеннеди о том, что Ярд заражен коррупцией сверху донизу. Правда, такое и раньше случалось — в разное время ряд старых работников оказался замешанным в неприглядных историях. Руководя большим числом людей, любой высший чин в Скотленд-Ярде мог легко контролировать любое расследование, любую сферу. Щупальца Скотленд-Ярда были очень длинными.

Роджер старался отогнать эти мысли. Он пытался взять себя в руки, спуститься с небес на землю и решить, как же быть со Слоуном.

Но тут услышал, как открылась дверь. В комнату вошла женщина, мягко притворив за собой дверь, и, улыбаясь, подошла к Роджеру. Она была высокого роста, ее фигура не вызвала бы нареканий ни у одного ценителя. Строгое платье, из темно-зеленой ткани с бледно-желтой отделкой. Темно-рыжие волосы, приятно контрастировавшие с красивыми серо-зелеными глазами. Облик ее дополнял приятный, чуть с хрипотцой голос, чем-то напоминавший голос миссис Дэлани.

— Можно мне с вами выпить? Роджер очнулся от размышлений.

— Что вы предпочитаете?

— Джин с вермутом, пожалуйста.

Он сделал ей коктейль. Ее пальцы с ярко накрашенными ногтями были длинными и тонкими. На правой руке сверкало кольцо с бриллиантом.

— Вы что-то очень задумчивы, Чарлз, — заметила она.

— Просто мне надо о многом поразмыслить.

— Стоит ли? Вам так повезло! — Она отпила из бокала. — У вас все есть. Такая прекрасная квартира…

— Вы уже слышали об этом?

— Да, он рассказал мне. Квартира моя, но она мне надоела.

— Я холостяк по натуре, — сказал Роджер.

— О вас я все знаю, — заявила она. — Вы страдаете от тоски, я вижу по глазам. Я сказала ему, что вам крайне необходима компаньонка. Ничто так не помогает забыться, как близкий по духу человек. Вас это удивляет? Когда ваша жена дойдет до подобного состояния, ей станет легче. Вы считаете такой исход трагедией, но это случается с миллионами людей, и все же они живут счастливо и, в конце концов, остаются довольны своей судьбой. Сентиментальная иллюзия о предназначении одного мужчины для одной женщины — чепуха.

— Итак, я страдаю от тоски, а вы хотите спасти меня от нее, — не удержался Роджер от саркастического замечания.

— Я хочу попытаться, потому что мне не нравится, когда рядом происходит что-то неприятное. Кстати, никто не запрещает вам заботиться о вашей жене.

Это уже совсем новый поворот, новый метод давления, Роджер внимательно посмотрел на нее, и в его глазах женщина прочитала вопрос.

— В материальном плане, разумеется, — разъяснила она.

— Вы предлагаете мне послать ей пачку денег?

— Большинство мужчин, стоит им только попасть в сложную ситуацию, ведут себя по-детски, — заметила она. — Идите сюда и сядьте. — Она подошла к тахте и расправив складки на платье, удобно устроилась на подушке.

Роджер тоже подошел к тахте и сел на боковой валик.

— Ну что ж, помогите мне повзрослеть.

— Я хочу помочь вам. Вы привлекательный мужчина, состоятельный или, по крайней мере, вполне обеспеченный. И достаточно молодой. Вам оказывает поддержку очень влиятельный человек — в некотором роде гений.

Интересно, много ли она знаете о Кеннеди?

— А почему вы думаете, что он именно такой?

— Рэй — мой брат, — ответила она. — Я не знаю случая, чтобы он в чем-нибудь допустил серьезный промах. Правда, кое-кто из его друзей считает ошибкой то, что он привлек к этому делу вас. Но это не ошибка. Я верю, что вы будете благоразумны, Рэй безжалостен, и именно это качество выделяет его среди остальных. В один прекрасный день он станет богатейшим человеком Англии. — В ее голосе не было даже намека на сомнение.

— Замечательный человек, — тяжело произнес Роджер. — Он даже держит небольшую армию наемных убийц, не так ли?

— Ни в коем случае, — возразила дама в зеленом. — Он очень влиятельный человек, а потому всегда находит людей, готовых выполнять его желания. Они даже не знают, что приказы исходят от него. Некоторых из них, правда, арестовали — к примеру, Кайла, но это на нем никак не отразилось. Выследить Рэя просто невозможно. Они могут напасть на след некоего Кеннеди, но такого в природе не существует.

Роджер соскользнул с валика на тахту, закинул ногу на ногу и внимательно посмотрел на женщину. В ней не было ничего примечательного, за исключением ее осведомленности в делах брата.

— Да, и еще, — улыбнулась она. — Если вы даже будете встречаться с ним так, как встречаетесь сейчас, вы всё равно не узнаете его никогда. Вы ловкий, Чарлз, но вам еще никогда не доводилось восхищаться им, не так ли?

— У меня в голове какая-то путаница.

Она протянула свою тонкую и белую руку и положила ее рядом с его рукой.

— Думаю, что он всегда прав, — сказала она мечтательно. — Рэй чувствует, что, привлекая к работе вас, принял самое важное из всех своих решений. Это открыло перед ним новые возможности. Он никому не передоверит вас, даже мне. — Она непринужденно рассмеялась. — Рэй прекрасно разбирается в людях. Мне часто кажется, что он может даже читать мысли. Думаете, это плод моей фантазии? Возьмите сегодняшний вечер. Рэй заранее знал вашу реакцию на Слоуна. Он понимает, что стоит вам преодолеть этот барьер, и все у вас пойдет прекрасно. И очень заинтересован в этом.

— И вы поможете мне преодолеть этот барьер?

— Совершенно верно, — ответила она и наклонилась к нему поближе, взяв его руку в свою. — Я помогу вам, покажу настоящее будущее, и вы поймете, каким оно будет. Вы когда-нибудь испытывали бедность?

— До некоторой степени.

— Нет, настоящую бедность — голод, безденежье, когда не на что купить одежду и еду.

— Нет, — ответил он.

— А жаль. Если бы вам довелось испытать крайнюю нужду, вам легче было бы понять это состояние. А мы прошли через нее. Рэй говорит, что начисто забыл о тех днях, но это не так. Именно поэтому он и поставил себе целью разбогатеть. Мы были на «дне», а теперь поднимаемся к самым вершинам. На деньги можно купить все, Чарлз: красоту, любые вещи, возможность путешествовать — все, кроме жизни. И мы стремимся к этому. Рэй ненавидит прошлое и живет будущим. Он очень щедр, и вы знаете об этом. А разве Рэй не был щедр к вам? Может быть, вам чего-либо не хватает?

— Нет, — ответил Роджер.

Она взяла, его руку и нежно прижала к своей груди.

— Так что, либо вам придется выполнять то, что он хочет, и в конечном счете вы будете иметь все, что захотите, либо вас просто-напросто не станет. Однако, если вы умрете, пострадают и другие. Рэй заберет у вашей жены детей — это будет очень жестоко. Она никогда не узнает, где они. Ваша жена кончит свои дни в страшной нищете. Он сможет сделать и это. А ваши друзья — Лессинг, Слоун — они тоже окажутся в его черном списке и будут вычеркнуты из жизни, хоть это тоже жестоко. Да, он может быть безжалостным, если стремится к цели. Так что, Чарлз, их судьба в ваших руках. Не глупо ли брать на себя такую ответственность? — Немного помолчав, она добавила: — Ну, хватит с вас. — И, закрыв глаза, приблизила к Роджеру губы. Он поцеловал ее…

— Так вы пошлете за Слоуном? — спросила она тихим голосом.

Он стоял возле бара, приглаживая взлохмаченные волосы.

— Хорошо.

— Сегодня вечером?

— После двух покушений Слоун вряд ли откликнется на таинственное приглашение, да еще вечером. Днем он еще может себе позволить риск.

— Слоун должен прийти сам.

— Я не могу поручиться за его поступки. — Роджер налил шампанского. Оно шипело, пузырилось и искрилось в стаканах. Руки его слегка дрожали.

Дверь открылась — вошел Кеннеди. В его прищуренных глазах, как и прежде, светился серебристый огонь. Он нахмурился.

— Что я слышу?

Роджер заметил мимолетный взгляд, который дама в зеленом бросила в сторону Кеннеди, и прочел в нем триумф.

— Чарлз собирается послать за Слоуном, — сказала она. — Он внес несколько ценных предложений…

— Спокойной ночи, — произнес Кеннеди уже в дверях. Перси стоял возле своего «даймлера».

— Спокойной ночи, — ответил Роджер.

— Надеюсь, завтра утром вы сообщите Слоуну этот адрес.

Роджер пошел к машине, Перси открыл дверцу не слишком любезно. Он и раньше не навязывал Роджеру свою дружбу.

— Я пойду пешком, — сказал Роджер.

— Нет, не пойдете! — сорвался Перси.

Не сказав ни слова, Роджер повернулся и спокойно двинулся по улице. Он не смотрел на Перси, хотя и догадывался, что тот послал сигнал Кеннеди, который, вероятно, был еще у дверей. На углу Роджер обернулся. Из дома вышел человек и быстро двинулся за ним. Роджер сделал вид, что не заметил его, и спокойно продолжил свой путь.

Была теплая лондонская ночь. Он не спешил. Человек, державшийся в некотором отдалении, тоже шел не торопясь. Минут двадцать, пока Роджер добирался до Лайм-стрит, человек шел следом. Роджер задержался в подъезде, закурил сигарету, взглянул вправо, потом влево. Его «тень» остановилась в дверях магазина на углу, делая вид, что не обращает на него внимания.

Роджер поднялся по лестнице, оставив входную дверь незапертой. Когда он слегка сдвинул штору и выглянул на улицу, человек стоял уже напротив его дома.

Харри, как всегда, спокойный и апатичный, осведомился у Роджера, не будет ли он обедать.

— Я бы перекусил, — ответил Роджер.

— Очень хорошо, сэр, — и Харри направился в кухню. Роджер поставил пластинку — Вагнер как нельзя лучше соответствовал его настроению, тихая музыка не мешала думать. Мысли его снова вернулись к Кеннеди. Надо же так подсластить пилюлю. Он до сих пор не оставил попыток подавить его волю, подчинить его разум. Поймать в ловушку Слоуна — это серьезная проверка! Вероятно, Кеннеди считает ее последней. Если она удастся, тогда он получит доступ к самому сердцу Ярда; если же нет — женщина в зеленом (он даже не узнал ее имени) скажет: «Я же вам говорила». В общем, бесполезно спорить об этом. Если удастся — Кеннеди поднимет перед ним завесу тайн. В противном случае Роджеру придется умереть, и страшные последствия обрушатся на Джанет и его мальчиков.

Женщина в зеленом начала было рассказывать ему о том, чем собиралась заняться этим вечером, но не договорила. Но Роджер все же понял, что они должны уехать за город, вероятно, и жена Кеннеди присоединится к ним. Почти наверняка их повезет Перси. Ночью домой они наверняка не вернутся. Следовательно, никого в доме на Маунтджой-сквер не будет. Перси — тоже.

Кеннеди убежден, что Роджеру неизвестен адрес дома на Маунтджой-сквер. Они с сестрой уверены, что Роджер «сыграет в их игру». Посланный за ним наблюдатель — дело обычное, просто не надо давать ему шанса в столь большой игре. За Роджером будут следить, за каждым его шагом и до тех пор, пока Слоун не угодит в ловушку. Одним словом, свободы действий ему не дадут. Остается одно — пойти на крайние меры, решиться на отчаянный шаг, который приведет либо к полному успеху, либо к окончательному поражению. Значит, Роджеру нужно пробраться в дом на Маунтджой-стрит, 27. При этом ему понадобится опытный взломщик. При необходимости он сможет найти такого. Роджер рассмеялся…

Если он подчинится Кеннеди, выманит Слоуна и завлечет его в ловушку, тогда успех предприятия будет в значительной степени облегчен. С другой стороны, следовало бы подождать: он слишком далеко зашел, и Слоун, конечно, не простил бы ему этого. Слоун — единственный, кто по-настоящему поймет сложившуюся обстановку. Но… остается один фактор, предвидеть который невозможно. Если он заманит Слоуна, как при этом поступит с ним Кеннеди? Использует его в своих целях? Убьет? А сумеет ли Кеннеди использовать Слоуна, ведь у него уже есть все, что нужно?!

Внезапно Роджер поднялся с кресла.

— Он его убьет… — начал он вслух, но в этот момент: дверь из кухни бесшумно распахнулась, и в комнату вошел Харри с подносом в руках.

— Вы что-то сказали, сэр? — На его болезненного вида лице не отражалось никаких эмоций.

— Так, говорил сам с собой. Просто у меня такая привычка, Харри.

— У меня тоже сложилось такое мнение, если позволите заметить, сэр. — Харри опустил поднос и снял серебряную крышку с гриля. — Это лучшее, что мне удалось сделать для вас в такое позднее время, мистер Уэст.

Он немного отступил назад. Его карие глаза заблестели. Казалось, Харри ожил. Произнеся имя Уэст, он словно швырнул в Роджера гранату.

— Считай, что я ничего не слышал, — с расстановкой произнес Роджер.

— Нет, слышали, сэр. В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Насколько ты осведомлен обо всем этом, Харри?

— Немного, сэр. — Он снова выглядел, как обычно, блеск в глазах погас, но все же в его облике было что-то такое, чего раньше Роджер не замечал. — Я получил инструкции сообщать обо всех ваших передвижениях и телефонных разговорах, сэр. Я честно выполнял свои обязанности, за исключением… — он не договорил.

Это было новой формой пытки. Как догадаться, что у него на уме?! Роджер чувствовал себя словно в эпицентре чудовищноговзрыва. Однако голос Харри был спокойным. Роджер знал этого человека почти два месяца и изучал его, однако заметил только то, что Харри был хорошо вымуштрованным автоматом, послушным приказам и никогда не возражающим.

Сейчас он превратился в человека, располагающего опасными сведениями.

— За исключением чего? — Роджер крепко впился руками в подлокотники кресла.

Харри нервно проглотил слюну. Он сам начал разговор и теперь, испугался. Напряжение, возникшее в комнате, было хрупким и опасным.

— За исключением того… когда вы уходили из дома той ночью, сэр…

Роджер подумал о диктофоне, спрятанном где-то в этой комнате. Он так его и не нашел, хотя, быть может, и правильно, что не прикасался к нему и дал возможность Кеннеди без помех слушать их разговоры.

_ Я заметил бумажную ленточку на двери, сэр. Она подсказала мне, что вы ушли… мне даже казалось, что я слышал, как вы уходили, — пояснил Харри. — Но мистеру Бриггсу я ничего не сказал,

— Кому?

— Мистеру Бриггсу, Перси, сэр. Перси — тот человек, которому я должен обо всем сообщать.

___ Понятно. И почему же ты его не информировал?

___ Я подумал и решил, что лучше этого не делать, — ответил Харри. Он тщательно подбирал слова и с трудом выговаривал фразы. Чего Харри боялся? Реакции Роджера после того, как ему станет известна вся правда? А может быть, это шантаж?

Харри был преступником и, возможно, профессиональным, в противном случае он не получил бы этой работы. Не исключено, что у него был зуб на своего босса. Роджер стоял не шевелясь, глядя в упор на своего собеседника. Гриль на подносе остывал. Харри, казалось, сжался в комок, он нервно облизывал губы, прежде чем снова заговорил:

— Видите ли, сэр…

Фразу он так и не закончил. Стараясь подавить в себе вспыхнувшую ярость, Роджер резко перебил его:

— Ладно, Харри, оставим это. Сколько ты хочешь? Харри всплеснул руками.

— Я хочу? Но это не шантаж, это…

Договорить он не успел, ибо в это время у входной двери раздался звонок.

Глава XXI. В ГОСТИНОЙ

Харри подскочил, будто его ударили, и метнул через плечо затравленный взгляд. Роджер сказал:

— Не волнуйся. Если это не шантаж, тогда что же?

— Я… я лучше посмотрю, кто там, — сказал он. Звонок явно вывел его из равновесия: он побледнел, руки дрожали. — Это, наверное, мистер Бриггс.

Роджер схватил его за руку.

— Забудь об этом. Что…

Но Харри вырвался и бросился к дверям. Роджер не сумел его задержать, да и вряд ли ему стоило делать это — шум можно было услышать с улицы. В этот момент щелкнул замок входной двери. Быстрым взглядом он окинул комнату в отчаянной попытке обнаружить местонахождение диктофона. Но времени уже не было. Роджер услышал низкий мужской голос:

— Ладно-ладно, я знаю, что он дома. Это был Слоун.

— Но это правда, сэр. — Голос Харри поднялся до протестующего крика. — Мистер Рейнер только что…

Мощная фигура Слоуна заполнила собой дверной проем,

— Вламываетесь силой? — спокойно спросил Роджер.

— Я всегда вламываюсь, когда тороплюсь, а сегодня я особенно тороплюсь. У вас есть место, куда можно было бы отправить эту личность, чтобы он нас не подслушал?

Взгляд Харри затуманился.

— Иди на кухню, Харри, — приказал Роджер, — да поживее!

Харри поспешно вышел и притворил за собой дверь. Слоун для верности повернул ключ в замке. Как и обычно, он казался агрессивным.

Роджер сказал:

— Мне что-то не нравится ваше настроение, инспектор.

— Забудьте на время, что я полицейский. Скажите лучше, это вы звонили мне по телефону в воскресенье вечером? — Слоун был явно не в себе.

Где-то был диктофон, который все фиксировал.

— Ничего подобного.

— Мне нужна правда, Рейнер.

— А почему бы вам не спросить об этом у вашего друга Кеннеди?

— Не острите, Рейнер. После того, как я вышел от вас, меня дважды чуть не сбили машиной. Это было покушение на мою жизнь. Я вам предоставляю шанс избавиться от возможных неприятностей. Так вы мне звонили?

— Нет.

— Тогда эти покушения организовали вы.

— Да вы с ума сошли!

— Ну это мы еще увидим. — Слоун двинулся через комнату. Его правая рука была опущена в карман, где вполне мог находиться револьвер. Если сотрудник Ярда имел основание подозревать, что его жизни угрожает опасность, он мог получить право на ношение оружия. Что-то необычное, новое было в выражении лица Слоуна, точно он был уверен в том, что все равно вынудит собеседника на откровение.

— Успокойтесь, лучше выпейте, — сказал Роджер.

— С убийцами я не пью.

— Ладно, тогда выпейте сами с собой. Не возражаете, если я доем свой ужин? — Роджер присел за стол и взял вилку и нож.

— Где вы были вечером?

— На улице.

— Не уходите от ответа. Где именно вы были? — Продолжал эксперимент в области любви. На сей раз темно-рыженькая. Сложная особа, но, думаю, она не в вашем вкусе.

— Правда? Уж не та ли, что была с вами воскресным вечером?

В голове Роджера зазвенел колокольчик тревоги. Что-то екнуло внутри, во рту появился медный привкус. Только бы сохранить спокойствие!

— Нет, совсем не та. Та была наивная миленькая зверушка, разве я вам о ней не рассказывал? Эту же наивной не назовешь, а тем более миленькой.

— Как зовут девушку, с которой вы были в воскресенье? — Дорис.

— Дорис, а дальше?

— В этом нет никакой необходимости.

— Где вы ее подцепили?

— Нигде. Это она меня подцепила. Прекрасная двухкомнатная квартирка. И сама, в общем, ничего. — Он проглотил кусочек бекона с тостом и чуть не подавился.

— Лжете! Вы подцепили ее в машине!

— Думайте, что хотите.

— Машина марки «моррис», цвет серый, вся в глине, ибо прошла немало по проселочным дорогам, и ее не успели вымыть. Она и сейчас в глине. Вот из нее-то вы и извлекли свою девицу… Давайте говорить начистоту, Рейнер,

— У меня нет машины.

— Вы ее брали напрокат. Роджер откинулся на спинку стула.

— В воскресенье вечером я никуда не ездил. Весь вечер я провел с Дорис и возвратился домой как раз, когда вам взбрело в голову навестить меня. Запомните! И если бы я взял напрокат машину, то уж во всяком случае не убогий «моррис».

Слоун сделал шаг вперед и нахмурился.

— Убогий «моррис», говорите? А откуда вам известны размеры этой машины, мистер Рейнер?

Роджер почувствовал, что опять сделал, промах, но не подал виду и громко рассмеялся.

— Когда я говорю о «моррисе», я прекрасно представляю его размеры. И все же хотел бы я знать, что вы задумали?

— Узнаете, — ответил Слоун. — Мы взяли эту вашу Дорис.

— Неужели? Что же она такого натворила? Я и не знал, что в свободное время она занимается мошенничеством, Я… О-о, она проститутка? Очень жаль…

— Эта девушка живет на доходы одной банды из Восточного Лондона. Вы эту банду знаете — ее возглавляет Майерс. Той воскресной ночью девушка находилась в грязном «моррисе» у ворот Брикстонской тюрьмы. И с ней в машине сидели вы.

— Это она вам сказала?

— С ней были вы!

— В ее квартире. Если, она сказала иначе, значит, она была с другим мужчиной после того, как я ушел от нее. А я ушел довольно рано. Она…

Слоун вытащил свой револьвер и направил его на Роджера. Он был офицером Скотленд-Ярда, а офицер Ярда никогда не пользуется оружием, чтобы угрожать другим. Он применяет его только в целях самозащиты, а сейчас такой нужды не было. Слоун зашел слишком далеко, В комнате находился диктофон, и очень возможно, что и наблюдатель, расположившийся в доме напротив, уже сообщил по телефону о приходе Слоуна. Если так, то птичку, залетевшую к Роджеру в клетку, могут схватить в любой момент.

— Давайте говорить откровенно, — проворчал Слоун. — Вернемся немного назад. Вы убили Уэста, и все остальное неважно. Вы убили Уэста. Я не в состоянии доказать это^:на фактах, но дал себе слово, что убью того, кто убил Уэста. Я могу застрелить вас в порядке самообороны, и мне за это ничего не будет. — Его низкий голос звучал отчетливо, и Роджер боялся, как бы Харри не услышал его из кухни. Мог ли Слоун осуществить свою угрозу? Или он блефовал? Многолетний опыт подсказывал Роджеру, что это блеф, но еще ни разу в жизни он не видел Слоуна таким разъяренным. Что же касается серой автомашины, о которой Слоун упоминал, то здесь, пожалуй, было больше, чем простое подозрение.

— Я не убивал никакого Уэста, — произнес Роджер. — Я вообще никого не убивал, и воскресной ночью меня не было в сером «моррисе».

— Я вам не верю.

— Ну хорошо, оставайтесь при своем мнении. Я голоден, — Роджер обратил свой взор на гриль. Бекон уже застыл на блюде. Слоун между тем возвышался горой над Роджером. Он произнес медленно и безразлично:

— Сегодня утром найдено тело Уэста. До этого я не был уверен в его смерти. Теперь я знаю и то, что убили его Вы. Но, кроме вас, есть и другие. Среди них — Кеннеди. Говорите правду, Рейнер. Назовите имена, расскажите все как было, какова ваша роль в Брикстонском деле.

В его голосе не было настойчивости.

Так, надо подумать. Сестра Кеннеди говорила, что за Джанет «будут присматривать» с большой осторожностью, так, что та и не узнает об этом; она весьма прозрачно намекнула, что есть план подсунуть полиции его «тело»!

Слоун пришел к каким-то выводам, но сейчас с ним трудно столковаться.

Вдруг Роджер услышал, как к дому подъехала машина. Перси? Или же люди, которых вызвал по телефону наблюдатель?

— Вам не удастся повесить на меня преступление, которого я не совершал, — сказал Роджер. — Вы начали не с того конца, Слоун. Уберите ваш пистолет, так будет разумнее. С чего вы взяли, что ваш друг Уэст мертв?

— Мы обнаружили его тело. Уэста утопили. Лицо изуродовано до неузнаваемости, пальцы отрублены — в общем, сделано все, чтобы труп не был опознан. Однако они допустили одну ошибку. Вы допустили ошибку. Известно, что тот, кто хочет одурачить другого, дурачит самого себя. У Уэста был шрам или два, по которым его можно было опознать. Я сам видел труп и эти шрамы. Один у Уэста остался от ранения, а когда его ранили, я был вместе с ним.

Ну что же, все предусмотрено: они даже нашли человека со шрамами, так что полицию это вполне удовлетворит. А Джанет? Джанет уже знает об этом? Ужасное беспокойство охватило Роджера, и он был почти готов рассказать Слоуну всю правду, как вдруг услышал звук: металл звякнул о металл — кто-то вставлял ключ в замок наружной двери.

Слоун, видимо, ничего не слышал.

— Извините, что перебиваю вас, — сказал Роджер. Ему стало не по себе. Неужели Джанет уже знает? — Если эта самая Дорис сказала вам, что я был с ней в машине, значит, она лжет.

Слоун вдруг резко выбросил вперед руку с револьвером.

— Даю вам полминуты, — сказал он. Глаза его зажглись диким огнем, сдержанности как не бывало, но даже и сейчас Слоун блефовал.

Дверь комнаты бесшумно отворилась. Слоун стоял к ней спиной.

— Я не шучу, Рейнер.

— О, нет. Погодите.

В комнату скользнул человек, в руке его был револьвер. Слоун резко обернулся. Человек выстрелил. Пуля попала в револьвер Слоуна и выбила его из руки. Оружие упало на пол между ним и пришельцем, который медленно приблизился и ногой отбросил его в сторону. В комнату вошли еще двое, оба были вооружены.

Слоун отпрянул.

— Убирайтесь отсюда, убийцы!

Но они медленно и неумолимо приближались.

Роджер весь подобрался. Если они получили приказ убить Слоуна, тогда будут стрелять независимо от того, сдастся он или ринется в драку. Да, но почему этот человек только выбил оружие и не застрелил Слоуна сразу?

— Не надо грубить, Слоун, — произнес человек с револьвером. Он был худощавый, небольшого роста, дурные намерения были написаны на лице. Роджер его знал. Это был известный на весь Ист-Энд продажный и злобный гангстер, обычно промышлявший на скачках и входивший в банду Масляного Джо. Его звали Майерс. Он сделал шаг вперед, не выпуская из рук оружия.

— Я сказал, убирайтесь отсюда… — повторил Слоун и неожиданно бросился вперед.

Роджер мгновенно сделал подножку. Слоун споткнулся и растянулся на полу. Через долю секунды прогремел выстрел. Пуля Майерса пролетела выше уже падавшего Слоуна и вонзилась в стену. Двое других, стоявших позади Майерса, мгнбвенно бросились на Слоуна. Не успел Слоун привстать, как на нем защелкнулись наручники.

Майерс ухмыльнулся Роджеру.

— А ты спас себя от неприятностей. О'кэй, забирайте его. — Он кивнул своим людям, которые, подхватив Слоуна под руки, поволокли из комнаты.

— Ну как, все в порядке? — спросил Майерс, повернувшись к Роджеру.

— Слишком много шума, — ответил Роджер.

— Зато теперь будет тихо. Ни о чем не беспокойся. Если кто-нибудь что-то и услышал, мы все устроим. Пока! — Майерс развязной походкой вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Роджер долго сидел без движения и сначала даже не обратил внимания на стук в дверь. Но стук повторился, и Роджер поднял голову и прислушался. Конечно же, это Харри стучал из кухни. Он совсем позабыл о нем, забыл о поспешности, с которой тот бросился открывать дверь и впустил Слоуна.

Роджер подошел к двери и повернул ключ.

— Спасибо, сэр, — сказал Харри. Теперь уже он не казался напуганным. — Я боялся, что вас ранили.

— А еще чего ты боялся?

— Я… я ничего не боюсь, сэр. Вам показалось. Жаль, пропал ужин. Может быть, я приготовлю еще чего-нибудь для вас? Я бы с удовольствием…

— Ты знаешь, где здесь спрятан диктофон? Харри судорожно сглотнул слюну.

— Я отключил его, сэр. Я сделал это еще до разговора с вами.

— Дай мне виски, — резко сказал Роджер. — Налей себе, если хочешь, а потом сядь вот сюда. — Роджер не был уверен, что это правильная тактика. Одни чувствуют себя свободно за стаканом в мягком кресле, других женапротив, это нервирует. Харри налил себе пива в высокий стакан. Роджер предложил ему сигарету.

— Благодарю вас, сэр. Они закурили.

— Итак, если это не шантаж, тогда что же?

Страх Харри не исчез, он читался в его взгляде, но все же новая ситуация придала ему некоторую уверенность, и голос его зазвучал тверже.

— Я многое видел в этом доме, мистер Уэст. Как-то перед вашим появлением одна леди наведывалась сюда и спрашивала вас. Я был дома, убирался. Ее звали мисс Дэй, мисс Марион Дэй. Потом из газет я узнал, что с ней случилось. Но именно благодаря ей я догадался, кто вы есть на самом деле, сэр. И я… я был другом рыжего Кайла. Однажды вместе с ним мы вляпались в одну историю. Я не просил снисхождения, сэр. Мы знали, на что шли, и знали, что нам грозило. Мне повезло — в тюрьму я не попал. Заработал немного, и если бы не обстоятельства, сэр, я давно бы все это бросил. Когда Кайла выпустили, он думал, что его ждет богатый куш, а вместо этого они убили его жену — по крайней мере он так считал, а затем и его самого. Я не мог ничем ему помочь, мистер Уэст. И если я в вас ошибся, тогда мне крышка. Но мне все же хочется воспользоваться своим шансом так же, как воспользовался им Кайл. Но, по-моему, никто не видел вас, когда вы ушли той ночью. Тогда я догадался, что вы работаете не на них. Ведь так, сэр? Если да, то все в порядке, я на вашей стороне и готов вам помочь, честное слово!

Он умолк и откинулся на спинку кресла. Его лоб и верхняя губа были покрыты испариной, и смутный страх все еще оставался в его глазах.

Неужели это еще один из тонких трюков Кеннеди?

Глава XXII. МАУНТДЖОЙ-СКВЕР, 27

Роджер мог рассказать Харри всю правду, Харри же, в свою очередь, не ровен час, все передал бы Перси. На этом бы все и кончилось.

Роджер мог отказаться от предложения Харри и сообщить о нем Перси. Но стоит ли предавать Харри, посылать его на смерть? Допустим, он примет предложение. Но разве ему не известно, что Кеннеди может убить, убить легко и безжалостно, как никто другой? Этот человек абсолютно аморален, он даже не считает убийство чем-то из ряда вон выходящим. Раз это необходимо, значит, целесообразно. Тем более если так можно устранить препятствие на его пути словно стереть след мела со школьной доски.

— Перед кем ты исповедуешься, Харри?

— Перед Перси, сэр.

— Так. А где?

— У меня есть номер его телефона. Есть и другой способ — через людей, которые находятся на той стороне улицы. Уверен, что вы видели их — я заметил, как прошлым вечером вы выглядывали в окно. Раз они дежурят там, значит, еще не до конца вам верят. И думаю, не пoверят. Это грязный бизнес, он дурно пахнет. Я много чего сделал в своей жизни, но убивать я боюсь. Да, боюсь! и признаюсь в этом открыто. Я решил использовать свож шанс, и, надеюсь, меня простят.

— Ты знаешь, где живет Перси?

— Нет, сэр.

— А Кеннеди?

— Я слышал это имя, но и только. По-моему, этот человек звонил сюда два или три раза, но когда он при ходил к вам, мне заранее приказывали уходить.

— А каким образом ты получал инструкции?

— От Перси, сэр.

— А чтобы ты повиновался ему, он шантажировал тебя!

— Совершенно верно.

— Какую работу ты выполнял? — спросил Роджер. Харри поставил на стол пустой стакан и, закрыв глаза

ненадолго задумался.

— В основном сейфы, сэр, позже — квартиры. Однажды в квартире, которую я взломал, оказался убитый старик, Я не трогал его, но Перси сказал, что теперь я у него на крючке. Я не сомневаюсь, что когда-нибудь он воспользуется им. Вообще мне хорошо платят, и я не вижу причин отказываться от этой работы. Вы — совсем другое дело. Но после того, как они убрали мисс Дэй и Кайла, я решил: Все! Есть вещи, с которыми еще как-то можно мириться… но хладнокровное убийство не по мне.

Роджеру очень нужен был опытный взломщик, И он спросил:

— У тебя есть с собой инструмент для взлома? У Харри от удивления глаза полезли на лоб.

— Как это пони…

— Я имею в виду хороший современный инструмент а не какие-нибудь «фомки» или отвертки.

— Здесь нет, но я знаю, где можно достать. — Xappи был явно заинтригован вопросом.

— Не побоишься крепко рискнуть?

— Вообще-то мне терять нечего, — ответил Харри и лицо его приняло безразличное выражение, но на щеках появился легкий румянец. — Значит, я был прав, вы играете против Перси и его босса?

— Совершенно верно, Харри.

Харри довольно улыбнулся. В улыбке его не было злорадства, скорее облегчение.

Роджер стоял в дверях подъезда и внимательно оглядывался по сторонам. Охрана была на месте. Сам он находился в тени, и наблюдатель не мог его заметить. Роджер пидел, как человек сунул руку в карман и извлек пачку сигарет чиркнул спичкой и, выйдя из подъезда, зашагал по улице. Роджер выглянул было из-за двери, но тут же отпрянулназад: из-за угла дома показался полицейский и направился вдоль Лайм-стрит. Вот почему наблюдатель покинул свой пост! Стараясь не привлекать внимания, наблюдатель стал рассматривать меню, выставленное в витрине кафе. Роджер снова выглянул за дверь. Полицейский прошел мимо. Наблюдатель подождал, пока тот свернет за угол, и снова занял свой пост. Тогда Роджер внезапно вышел из подъезда. Наблюдатель насторожился. Роджер между тем перешел улицу, даже не взглянув на стража. Ясно, теперь он должен либо позвонить по телефону, либо следовать за ним, Роджер двинулся в сторону неосвещенной площадки с рыночными палатками. Человек последовал за ним. Роджер быстро свернул за угол: там была кромешная тьма. Он слышал быстрые шаги и знал, что сейчас тот дойдет до угла дома. Наконец преследователь свернул с Лайм-стрит.

И тут Роджер молниеносно схватил его за горло, стараясь зажать ему рот, и нанес сильнейший удар — сначала в живот, а затем левой рукой — в челюсть. Человек упал на землю. Поблизости никого не было — полицейский уже скрылся из вида. Роджер отволок обмякшее тело по грязной булыжной мостовой в лабиринт ларьков. Найдя обрывок толстой веревки, связал ему ноги в коленях, а также запястья рук и затолкал в рот носовой платок. Затем за воротник потащил его дальше, пока не увидел кучу деревянных контейнеров. Отодвинув один, впихнул в образовавшуюся щель тело и задвинул контейнер на место. Там его не найдут до тех пор, пока не появятся рабочие и не станут разбирать ящики, а это произойдет через несколько часов.

Роджер вернулся на Лайм-стрит, У дверей его поджидал Харри.

— О'кэй, сэр?

— Да, пошли, у нас мало времени.

— Но мне еще нужно достать инструменты, — возразил, он. — Я буду ждать вас через час, скажем, у Берлингтонской аркады. Сейчас одиннадцать, там я буду в полночь.

Никогда еще шестьдесят минут не казались ему столь долгими. Пешком он добрался до Берлингтонской аркады. Мозг его напряженно работал, обдумывая все варианты. Дом Кеннеди наверняка охраняется. Кеннеди, то есть Хеммингуэй, вряд ли держит документы дома, где чувствует себя в абсолютной безопасности. Правда, может подвести Харри — _ испугаться или попросту надуть. Не исключено и то, что появится человек Кеннеди — пешком или в машине — и хладнокровно всадит в него пулю.

Роджер шел по ночной Бонд-стрит в направлении Оксфорд-стрит. По пути ему попалось несколько человек — вероятно, они возвращались из «Эолиен-холла», концертного зала лондонского радио. Промчалось несколько такси. С Оксфорд-стрит выплыл сверкающий лимузин, который, поравнявшись с ним, замедлил ход. Было без десяти двенадцать. Роджер опасливо взглянул на машину, готовый метнуться в сторону, если шофер или пассажир сделают малейшее движение. Но машина проехала мимо. Роджер двинулся назад. Была теплая ночь, но его знобило. Торжественно пробили куранты — полночь. Каждый удар казался громким и пугающим. На условленном месте Харри не оказалось. Роджер повернул обратно: стоять на месте было опасно. Еще одна машина проехала мимо, замедлила ход на повороте и свернула за угол — шофер даже не посмотрел в его сторону. Потом еще одна — уже не частник, а таксомотор.

Машина притормозила. Из нее выбрался Харри с большой сумкой и, заплатив, отпустил машину. Роджер заметил, что шофер подозрительно посмотрел в его сторону.

— Ну вот, сэр, мне повезло. Я добыл все, что нужно. — Голос его звучал хрипло. — Достал новейший аппарат, гораздо лучше старой ацетиленовой горелки. Правда, он не из легких, но вполне можно нести одному. Вообще-то лучше иметь и то и другое, но тогда без машины не обойтись. Сначала они прошли всю Бонд-стрит. За Брук-стрит свернули налево. Роджер взял у Харри сумку — она оказалась тяжелее, чем он предполагал. Трижды они менялись, прежде чем добрались до угла Маунтджой-сквер.

Они свернули за угол, прошли несколько ярдов до того места, где начинался служебный въезд, ведущий во двор домов, расположенных вокруг площади. Маунтджой-сквер нельзя было назвать типично лондонской площадью. Таблички с номерами домов крепились к чугунным воротам, за которыми находились небольшие садики. Роджер не стал зажигать фонарь. Он просто подходил вплотную и всматривался в каждую табличку. Таким образом он отыскал номер 23 — белая табличка на черном фоне ворот, на нее падал свет из окон противоположного дома. Следующий — номер 25 и, наконец, 27.

— Пришли, — сказал Роджер.

— Я взгляну на ворота, — предложил Харри.

Он вдруг стал как-то даже выше ростом, значительней, уверенней, почувствовал себя нужным для предстоящей важной работы. Ворота были заперты, но запор оказался простым. Харри легко отпер его отмычкой, не произведя при этом

ни малейшего шума. Петли даже не скрипнули, тогда он отворял ворота.

Двор был пуст. Их туфли на каучуковой подошве гасили звуки шагов. Скрытый тенью дома, Роджер заметил свет в верхнем окне: от ворот его не было видно. Он просачивался сквозь щель в шторах. Видимо, это была комната прислуги Харри посмотрел наверх, потом на дверь. Фонарь он не зажигал — да и вряд ли тот был ему нужен, — мягко ощупал пальцами дверь, не заботясь о том, что может оставить на ней отпечатки.

— Ничего не скажешь, — наконец произнес он, — отличная работа. Замки запираются только изнутри. Не знаете есть ли там сигнализация?

— Вероятно, да.

Харри презрительно фыркнул. Отстранив Роджера, направился к длинному узкому окну возле двери. Подойдя, впервые зажег фонарик. Харри стоял спиной к улице и домам на противоположной стороне, осторожно ощупывая раму. Жалюзи были опущены, и он осматривал их края в поисках провода сигнализации. Внезапно Харри погасил фонарь и подошел к Роджеру.

— Могут быть осложнения, — сообщил он. — А что, если попробовать через окно второго этажа? Нужна лестница. Стойте здесь.

Он исчез, оставив Роджеру сумку с инструментом. Отсутствовал Харри, как показалось Роджеру, слишком долго. Появился внезапно и тихо, словно дух.

— Нашел?

— Нет. Но будьте осторожны, — произнес шепотом Харри. — Тихо!

Роджер отошел в сторону.

Харри вынул из сумки предмет, напоминавший по виду сложенный коврик, затем извлек небольшую банку. Он полил водой коврик и, развернув его, наложил на поверхность оконного стекла. Прилипший коврик должен был заглушить звук. Харри взял молоток и сильно ударил по коврику. Стекло издало глухой звук.

Харри фыркнул — «триплекс». Он снял коврик, завернул его в газету и убрал в сумку. Достал дрель и, работая бесшумно, высверлил в деревянной раме рядом друг с другом четыре отверстия. Затем, взяв тонкую пилку, стал пилить. Полотно, обильно смазанное жиром, не издавало ни звука. Минут через пять он выпилил кусочек рамы, просунул в узкое отверстие руку и, подсвечивая себе фонариком, нащупал запор.

Запор громко щелкнул — Харри застыл на месте. Все было тихо. Никакой тревоги. Харри снова сунул руку в отверстие, нащупал и отсоединил провод сигнализации. Это отняло довольно много времени. По улице прошла автомашина, осветив фарами дома на противоположной стороне, но Харри не прекращал работы. За окном послышался легкий щелчок, и он выдернул руку из отверстия. Потом толкнул раму вверх. Она немного заскрипела, но сигнала тревоги не последовало.

— Сумку! — скомандовал Харри, вскарабкиваясь на подоконник и отводя в стороны шторы. Роджер подал ему раскрытую сумку, а затем влез сам.

— Может быть, стоит отключить весь свет вдоме? — предложил он.

— Не вздумай. В верхних комнатах горит свет. Если его отключить, они пойдут проверять, что случилось.

Он задернул шторы и включил свет. Они находились в длинном и узком кухонном помещении. Блестел белый кафель, сверкала хромом мойка. Напротив была дверь.

— Куда теперь? — осведомился Харри.

— Для начала поднимемся на второй этаж — там я знаю одну комнату.

— А может быть, заглянем в подвал?

— Нет, сначала посмотрим, нельзя ли в нее попасть сразу.

— О'Кэй, наверх так наверх. А знаете что? — Харри взглянул на Роджера, держа руку на выключателе.

— Что?

— Может быть, пусть лучше сначала сыщики осмотрят весь дом? Есть один верный способ — надо только позвонить по номеру 999 и сообщить о взломе.

— Нет, это после.

Они прошли через две комнаты, прежде чем добрались до коридора, ведущего в холл. Дом был погружен в темноту, и лишь тонкий лучик фонарика освещал им путь, но и этого было достаточно, чтобы отыскать лестницу. Харри взял из рук Роджера сумку, закрыл ее, и они стали медленно подниматься наверх. Роджер шел впереди.

Харри шепотом спросил:

— А кто сейчас в доме?

— Понятия не имею.

— Почему-то никакой охраны. — По этим словам Роджер понял, что Харри неспокоен. Возможно, это просто нервы, реакция после трудной работы. Предложи ему сейчас взломать сейф, и он забудет о нервах. Наконец они подошли к двери кабинета. Харри тихо опустил сумку на пол и взялся за ручку. Дверь была заперта. Он исследовал ее сначала на ощупь, потом посветил себе фонариком, удовлетворенно кивнул и, достав отмычку, принялся за дело.

Харри отомкнул дверь бесшумно. Света в комнате не было. Он кивнул Роджеру и вошел внутрь, включив фонарик на полную мощность, стараясь все же не направлять луч на окна. Роджер затворил дверь, но сделал это слишком громко и тут же услышал неодобрительное шипение Харри. Харри двинулся вдоль стен, легко ориентируясь в темноте. Он достиг окна и сказал своим тихим, но четким голосом:

— Шторы задернуты плотно.

— Дверь? — спросил Роджер.

— В порядке.

Роджер нащупал выключатель, и в комнате вспыхнул свет. Зажглись только два настенных бра: они давали спокойный приглушенный свет. Комната была знакомой. Роджер посмотрел на дверь и вспомнил, что во время своего первого визита сюда он обратил внимание на то, что дверь сверху, снизу и с боков имела звуконепроницаемые прокладки, следовательно, и свет она не пропускает. Заметил это и Харри. Теперь Роджер проникся к Харри большим уважением. Шторы были из тяжелого зеленого бархата, широкие, ниспадающие до самого пола. Вряд ли сквозь них можно было с улицы заметить свет.

— Где он? — спросил Харри.

— Сегодня ты босс.

Лицо Харри приняло озабоченное выражение, уверенность вернулась к нему. Он бродил по комнате, приподнимал картины, сдвигал мебель, осматривал стены наметанным взглядом. Роджер стал исследовать одну половину комнаты, Харри — другую. Роджера нисколько не удивило, когда он услышал шепот Харри: «О'кэй». Харри стоял возле книжного шкафа, который перед этим немного отодвинул от стены. Роджер подошел и увидел за шкафом в стене дверцу сейфа. Существуют десятки разновидностей стенных сейфов, но, глядя на этот, трудно было определить, к какой он принадлежит. Наружу выступала лишь блестящая металлическая ручка. Харри еще чуть отодвинул шкаф и показал на то место, где был установлен механизм, поднес к стене настольную лампу, включил ее, затем достал из сумки асбестовые перчатки, натянул их на руки и взял тоненькую, толщиной с иголку, проволочку. Кончиком ее коснулся ручки сейфа — ничего не произошло. Потом он тронул одну из круглых заклепок, и между проволочкой и заклепкой вспыхнула голубая искорка. Харри нахмурился.

— Что, трудно? — спросил Роджер.

Роджер понимал, что самый простой путь — отключить электричество в доме, но Харри уже показал ему на практике, как надо проникать в квартиры.

— Да, пожалуй. Но если сигнализация электрическая, то это все же не так страшно. Хуже, если инфракрасная. — Харри хмыкнул. — Тогда уж звон будет по всему дому. Пока разобраться трудно: проводка и в том, и в другом случае одинаковая.

— Может быть, вывернуть пробки?

— Идите вы к черту с вашими пробками. — Он нахмурился. — Надо только отключить звонок, это главное.

Вероятнее всего, звонок находится где-то снаружи. А может быть, их два. Но если мы найдем контрольный и отключим, то и другой будет молчать. Подождите здесь.

— Нет, я пойду с тобой.

Они вышли вместе. Харри сердито посмотрел на Роджера, когда тот открывал дверь, но не сказал ни слова. Они стояли в темноте на лестничной площадке. Харри включил фонарик — вспыхнул приглушенный свет. В доме по-прежнему царила тишина. Харри обследовал площадку, посмотрел на потолок. Далеко ходить не пришлось: на стене, ближе к потолку возле двери, из-за которой в прошлый раз на Роджера смотрела женщина, была укреплена коробочка. Роджер принес стул, но он был слишком низким. Рядом оказался дубовый сундук. Вдвоем они придвинули его к стене, а сверху взгромоздили стул. Но для Харри и этого показалось мало. Он снял стул, принес из комнаты толстую скатерть, расстелил ее на сундуке, чтобы не поцарапать его, и только тогда поставил на него стул. Все это он проделал без малейшего шума.

Теперь Харри легко мог дотянуться до коробочки. Он осторожно открыл ее — в ней блеснул большой медный колокольчик — и минут пять ковырялся. Затем обернулся и тихо произнес:

— Помогите мне слезть. Роджер протянул ему руку.

— Теперь все в порядке, — сказал Харри. — Пошли обратно.

Они вернулись к сейфу. Харри взял стамеску, вставил ее в щель между стеной и обшивкой и приподнял. Дерево скрипнуло, застонало, но он продолжал отдирать обшивку, освобождая себе место для работы. Оголился провод, ведущий к сейфу. Харри снова надел асбестовые перчатки и взял кусачки с изолированными ручками. Он быстро перекусил провод: вспыхнула голубая искорка, что-то зашипело. Все было кончено. Харри удовлетворенно крякнул, выпрямился и все свое внимание обратил на сейф. Теперь нужно было время, чтобы подобрать правильную комбинацию цифр. Однако с этим Харри не стал возиться, а извлек из сумки компактный прибор, напоминавший с виду паяльную лампу. Он был соединен длинным резиновым кабелем с небольшим металлическим цилиндром. Минут пять Харри копался с прибором, потом нажал на рычажок и направил струю вспыхнувшего белого пламени на круглую рукоятку створки сейфа.

— Дайте очки, — приказал он Роджеру. — И не смотрите на пламя. — Харри надел очки и повернулся к сейфу. Комната наполнилась бело-голубым свечением. Запахло расплавленным металлом. Роджера так и подмывало обернуться и посмотреть, но он понимал, что это мальчишество, что стоит ему лишь взглянуть на огонь, потом час или больше ничего не сможет увидеть вообще. И Роджер стал смотреть на дверь.

И тут он заметил, что ручка двери стала медленно поворачиваться…

Глава XXIII. ЖЕНА КЕННЕДИ

Плашмя шипело и металось. Харри склонился над сейфом, ничего не видя и не слыша.

Роджер тихо двинулся к двери, но она была закрыта и к тому же не пропускала ни света, ни звука. Кто бы это мог быть? Почему ручку поворачивали с такой осторожностью? Неужели вернулся Кеннеди, вечно всех подозревающий? Роджер ждал и не сводил взгляда с ручки, слегка мерцавшей в свете пламени. Ручка повернулась до конца, и дверь начала медленно приоткрываться.

Она открылась бесшумно, но не так широко, чтобы из-за нее можно было заметить свет, однако вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что в комнате кто-то есть. Дверь осталась приоткрытой, ручка больше не двигалась. Роджер хотел было предупредить Харри, но его шепот мог спугнуть и того, кто был в коридоре. Он немного придвинулся поближе и бросил через плечо мимолетный взгляд. Харри сидел, низко склонившись над сейфом. Пламя ослепило Роджера, он быстро отвернулся и зажмурился, потом медленно приоткрыл глаза. Ручка казалась ему мутным пятном, но Роджер все же заметил, что дверь стала закрываться. Он немного выждал, а потом быстро подкрался к двери. Харри что-то сказал, но он не разобрал что. Шипенье прекратилось, пламя погасло.

— Что… — начал было Харри.

Но Роджер сделал знак рукой, призывая к молчанию. Он подошел к двери и так же тихо и медленно стал поворачивать ручку. За спиной послышалось ворчание Харри, Роджер обернулся и увидел, что тот приближается к нему. Он снова дал знак не двигаться и на дюйм приоткрыл дверь. На площадке горел свет, но за дверью никого не было.

— Что случилось? — прошептал Харри.

— Там кто-то есть. Тихо! — Роджер приоткрыл дверь пошире и увидел яркий свет, исходивший из-за соседней Двери, которая на его глазах стала медленно закрываться. Это была дверь в комнату жены Кеннеди. Он заметил ее тень на полу.

Харри стоял за спиной Роджера.

— Кто…

— Тихо! Смотри… — Роджер пересек лестничную площадку, сердце его бешено колотилось, он взялся за ручку соседней двери и толкнул ее. Она оказалась незапертой.

Вдруг Роджер услышал «дзинь…» — кто-то поднял телефонную трубку. Он заглянул в щель. Жена Кеннеди, маленькая и изящная, стояла возле кровати в своей роскошной спальне. Она держала возле уха телефонную трубку и смотрела на дверь своими серыми, широко раскрытыми глазами. При виде Роджера она вздрогнула, в глазах ее отразился ужас, но трубки не отняла. Вместо этого выхватила что-то из-под подушки — это был автоматический пистолет.

Она стояла не шевелясь и не произнося ни слова. Набрать номер до конца у нее не хватило времени.

— Дрянь! — вскрикнул Харри, вложив в это слово все, что было у него на душе. Он стоял за спиной Роджера, который стал медленно надвигаться на женщину. Комната блестела серебром и золотом — именно в таких апартаментах живут богатые красавицы. На женщине был тончайший пеньюар, стелившийся по полу бледно-золотым сиянием. Выглядела она существом из другого, прекрасного мира, однако автоматическое оружие не дрогнуло в ее руке. Она медленно положила трубку на столик. Протянула руку, вставила палец в одно из отверстий в диске аппарата, но не знала, куда смотреть — на диск или на Роджера.

Роджер сделал еще шаг.

Харри последовал за ним и притворил за собой дверь.

— Откройте, — приказала женщина.

Роджер впервые услышал ее голос. В нем был страх, но сама она страха не выказывала. Харри не среагировал на приказание. Роджер сделал еще шаг. Комната была длинной — и казалось, женщина находится от него на значительном расстоянии.

— Не приближайтесь ко мне и откройте дверь, — голос ее звучал холодно и отчужденно.

— Положите оружие и отойдите от телефона, — приказал Роджер. Эти слова он произнес шепотом, хотя не было никакой опасности быть услышанным из-за закрытой двери. Роджер сделал еще шаг. Оружие, направленное ему прямо в живот, не дрогнуло в ее руке, и он знал, что она не промахнется. Роджер не мог одновременно следить за ее взглядом и рукой, но наверняка заметил бы движение, если бы она вздумала нажать на спуск. Поэтому он следил за рукой, а не за взглядом женщины, и сделал еще один шаг вперед. Он почувствовал, как внезапно испарина выступила на лбу и шее, и даже вздрогнул.

— Я не хочу причинять вам вреда, — произнес он, — я…

И тут же мгновенно метнулся в сторону. Прогремел выстрел. Он почувствовал, что пуля прошила пиджак и… в этот момент вскрикнул Харри.

Роджер прыгнул к женщине.

Она с ужасом бросила взгляд на Харри. Потом снова вскинула пистолет, но покачнулась. Прогремел еще один выстрел, пуля вонзилась в пол, и тут Роджер схватил ее руку и завернул ее за спину. Споткнувшись о кровать, женщина упала на нее, но оружия не выпустила. Наконец Роджеру удалось захватить ее запястье и крепко сдавить — пистолет выпал, он схватил его и отскочил назад.

— Она… — прохрипел Харри, — она попала в меня._: — его голосе звучали и страх, и какие-то просительные нотки.

Роджер посмотрел на него. Харри стоял на коленях, держась рукой за бок. Сквозь его пальцы сочилась струйка крови. Он силился встать, но это ему не удавалось. Рот его исказила гримаса боли.

Дена Кеннеди стояла возле кровати и молча буравила Роджера взглядом. Из телефонной трубки по-прежнему слышались гудки, но это его уже не беспокоило. Беспокоило другое. Слышали ли слуги выстрелы? Прошло несколько секунд, прежде чем он сдвинулся с места, но они показались ему целой вечностью. Женщина отпрянула. Роджер схватил ее за плечо, повернул спиной и, переложив оружие в другую руку, ударил рукояткой в шею. Ему показалось, что он ударил скульптуру. Женщина со стоном повалилась на кровать.

Роджер положил трубку на рычаг телефона.

— Я все испортил, — проговорил Харри.

Снаружи, с площадки не доносилось ни единого звука, но, если там кто-то был, он постарался бы действовать бесшумно.

— Чепуха, — Роджер прошел мимо лежащего Харри. Держа пистолет в руке, осторожно приоткрыл дверь, затем вернулся и выключил свет. На площадке за дверью тускло мерцала лампочка. Он вгляделся в темноту лестницы — никого. Было тихо, лишь громко стучало его сердце.

Дверь кабинета по-прежнему была открыта. Роджер вернулся, прошел мимо Харри и сказал успокаивающе:

— Ничего, все будет в порядке, Харри. — Харри все так же зажимал рукой бок. Роджер подошел к женщине, поднял ее и на руках отнес в кабинет. Она была легкой, как ребенок. Он опустил ее в кресло и вернулся за Харри, который стоял все в том же положении, на коленях, облизывая языком пересохшие губы.

— Я сейчас перенесу тебя в другую комнату. Не волнуйся. Держи крепче свой бок.

Роджер даже застонал, с трудом отрывая от пола тело Харри. Он прошел с ним через лестничную площадку и опустил Харри на пол кабинета. Затем снова вернулся в спальню, стянул с кровати простыню и две подушки и быстро вышел, затворив за собой дверь. Войдя в кабинет, он так же плотно прикрыл дверь.

Ни Харри, ни женщина не двигались. Роджер отодвинул кресло, в котором сидела женщина, от стола, чтобы она не взяла с него что-нибудь, пока он стоял к ней спиной, затем подложил подушку под голову Харри.

— Дай-ка мне посмотреть.

— Я все… конец, — с трудом прохрипел Харри.

— Совсем не конец… еще долго до конца. Вот доктор…

— Не надо… — в глазах Харри не было страха. — Лучше заканчивайте свое дело. — Он снова облизал пересохшие губы.

Роджер отвел руку Харри, и. кровь закапала на ковер. Рана, по-видимому, находилась слева и была не опасна. Роджер расстегнул жилет, ослабил пояс и приподнял набухшую рубашку. Кровь из раны побежала струйкой. Он сложил носовой платок в виде подушечки и приложил к ране, чтобы остановить кровь.

— Подержи-ка вот так, Харри. — Роджер приложил его руку к платку, а сам принялся разрывать простыню на узкие полоски. Из одной он сделал еще подушечку, а другой стал перевязывать живот.

Харри сжал зубы, превозмогая боль.

Если немедленно отправить его в больницу, у него еще есть шанс. Через час все может кончиться плачевно. Роджер посмотрел на женщину. Казалось, она все еще находится в бессознательном состоянии.

Сейф был распахнут настежь, инструменты и сумка лежали тут же на полу. Роджер подошел ближе. Металл еще был горячим. Сквозь отверстие Роджер увидел толстые рулоны бумаги, коробочки с драгоценностями, пачки денег, еще какие-то предметы. Он вынул несколько рулонов, стянутых широкой резинкой. Один из них оказался плотнее остальных — похоже на фотографии. Роджер сорвал резинку и увидел фотокопии с досье, выкраденных в Скотленд-Ярде. Он распаковал второй — там оказались списки: фамилии и адреса с пометками против каждой фамилии. Многие имена Роджер знал — это были люди, с которыми «Рейнер и К^о» поддерживала деловые связи, и которые поставляли дефицитные товары (артикулы поставляемых товаров были указаны в отдельной графе).

В следующем рулоне он нашел имена и адреса, на этот раз не английские. На каждую страну континента приходилось по нескольку листов. Некоторые имена ему уже встречались, когда он занимался «делом Дэлани». Значит, за ними стоял Кеннеди. Еще один список — пэры и члены парламента, следующий — пэры и члены политических партий. И наконец — имена биржевиков с незапятнанной репутацией.

Были и еще списки, но Роджер не стал их просматривать… Эти документы представляли огромную ценность. Если передать их в Скотленд-Ярд, они с лихвой могли бы компенсировать его неудачу с Дэлани. Роджеру очень хотелось этого. Он отер пот со лба и отошел от сейфа.

Жена Кеннеди пришла в себя и, сидя в своем кресле, широко открытыми глазами смотрела на Роджера. Между тем Харри чуть внятно произнес: «Ну вот и отбегался… теперь все…»

Женщина сидела молча.

Роджер подошел к письменному столу, мельком взглянул на разлетевшиеся по полу бумаги, снял телефонную трубку и стал набирать номер: WHI…

— Не надо! — вдруг вскрикнула жена Кеннеди. — Не делайте этого! Вы только все испортите!

— Ничего, зато кое-кто отправится на виселицу, — успокоил ее Роджер. Он набрал еще две цифры: 1 и 2. В последний раз Роджер звонил в Скотленд-Ярд, чтобы навести глупые справки о Слоуне, подбросить ему материал для размышления. Где-то теперь Слоун?

— Вы будете очень богаты…

— Я сыт по горло вашим богатством. — Роджер набрал еще одну единицу и двойку. В трубке раздались гудки.

— Говорит Скотленд-Ярд. Мы к вашим услугам. Роджер судорожно глотнул слюну.

— Чем могу помочь?

— Я говорю от имени инспектора уголовного розыска Слоуна, Он просит немедленно прислать наряд с машиной по адресу: Маунтджой-сквер, двадцать семь, а также карету «Скорой помощи» — здесь раненый. Он в тяжелом состоянии.

— А мистер Слоун там?

— Нет, он сейчас очень занят. Поторопитесь.

— Хорошо, сэр, — дежурный трубки не положил. — Назовите ваше имя, сэр.

— Мое имя Рейнер, Чарлз Рейнер. Я очень прошу вас поторопиться.

— Хорошо, сэр. Я вызываю дежурный наряд.

Роджер опустил трубку. Женщина не шевелилась, не двигался и Харри. В комнате стояла гробовая тишина. Роджер провел рукой по лицу и смахнул пот. Он не улыбнулся, ему почему-то не хотелось улыбаться. Дежурный наряд обычно приезжает быстро — патрульная машина и «Скорая помощь» должны быть здесь минут через десять, значит, через десять минут все будет кончено. Нет только доказательств. Он воспользовался своим шансом и выиграл. Сложности, правда, не исчезнут: с Джанет, с мальчиками, со Слоуном. И еще: как ему убедить полицию быстро убрать с улицы машины, чтобы никто не сумел предупредить Кеннеди, когда он сюда явится. Как…

В этот момент дверь в кабинет широко распахнулась и… вошел Кеннеди и с ним женщина в зеленом.

Глава XXIV. ХЕММИНГУЭЙ

В руке Кеннеди был револьвер.

Он вошел в кабинет и спокойно огляделся по сторонам. И хотя это был все тот же Кеннеди, что-то в нем изменилось. Но что? Автоматический пистолет его жены покоился в кармане Роджера. Он опустил руку в карман, но Кеннеди предупредил его движение: «Не стоит!» — сказал он и направил оружие на Роджера; тот уже не сомневался, что оно может выстрелить в любой момент.

— Он только что позвонил в Скотленд-Ярд, Рэй, — сказала жена Кеннеди. — Торопись.

Женщина в зеленом решительно пересекла кабинет, остановилась перед Роджером и вдруг ударила его по лицу. В этом ударе, в блеске ее глаз была жестокая беспощадность. Молча запустив руку в карман Роджера, она вытащила пистолет и, не сказав ни слова, отошла в сторону.

Что же все-таки изменилось в облике Кеннеди? Он был тем же, но и одновременно другим!

Ах, вот что — его глаза: они больше не источали серебристого огня, это были обычные, ничем не примечательные глаза. Именно они-то и изменили его внешность.

— Что он им сказал? — спросил Кеннеди,

— Он просил их приехать сюда.

— С ним были еще люди?

— Нет, только этот, — и миссис Кеннеди, указав на Харри, поднялась со своего кресла. Рядом с мужем она выглядела совсем маленькой.

Тут в комнату вошел Перси. От неожиданности он на мгновение остановился.

— Что я… — начал было Перси, но Кеннеди перебил его.

— Собери все бумаги, Перси, и унеси их отсюда. На квартиру мисс Кеннеди не ходи — спрячь где-нибудь еще, а утром первым делом скажи Грэйс Хауэлл, чтобы она забрала детей Уэста. Его женой я займусь сам, но, чуть позже. Передай Майерсу, что нужно убрать Слоуна, нам он больше не нужен.

Перси начал складывать листы фотокопий и распихивать их по карманам.

— Да поторопись же ты, — невозмутимо подгонял его Кеннеди.

— О'кэй, босс, — ответил Перси. — Только без паники, нам это не в новинку. — Наконец засунул в карман последний рулон бумаги и выпрямился. Проходя мимо Роджера, он нанес ему сильный удар в челюсть.

— Не теряй понапрасну время, — бросил ему Кеннеди. Вероятно, патрульные машины были уже на подходе, но, если они опоздают, тогда Перси уже не перехватить. Сейчас остановить его уже нельзя, разве что броситься и завязать драку, но это лишь ненадолго задержит его. Перси подошел к лежащему Харри, на момент задержался возле него, а потом пнул ногой. Харри издал громкий стон, от яррсти кровь бросилась Роджеру в лицо. Перси ушел, Кеннеди прикрыл за ним дверь. Его жена открыла бар и смешала три коктейля. Секунды казались минутами. Кеннеди медленно подошел к Роджеру.

— Ваша ошибка, Уэст, заключается в том, что вы полагали, будто мы не следим за вашим телохранителем. Но каждые два часа мы посылали к нему своего человека. Когда же Харри не оказалось на месте, мы догадались, что произошло. Изменив свое лицо, вы не изменили образа мыслей. Я же дал вам все…

- К чему об этом говорить, — произнес Роджер. — Вам все равно не понять меня. — Он не представлял себе, чем все это может кончиться. Ясно одно — Кеннеди все равно выкрутится, ибо улики, эти проклятые улики исчезли вместе с Перси. И все же его интересовало, что на уме у этого человека. Сейчас Кеннеди уже не походил на себя, сейчас он превратился в Рэймонда Хеммингуэя.

— Да, я действительно не понимаю вас, Уэст, — признался Кеннеди.

— Вы судите о человеке лишь по его поступкам, — сказал Роджер. — Вы использовали все виды давления, которые только могли придумать, — угрозы в адрес жены и детей, шантаж. Ничего не вышло. Вам я больше не нужен, жена и мои дети — тоже. Они и так выстрадали достаточно, вы из чувства мести готовы еще больше наказать их. Вы низкий человек.

— Вы так думаете, Уэст? — рассмеялся Кеннеди. — Ну ладно, я найду в Скотленд-Ярде еще кого-нибудь, а случай с вашей женой и детьми использую в «воспитательных» целях, чтобы подчинить себе другого человека. У меня уже есть кое-кто на примете в вашем Скотленд-Ярде. Банистер — хорошее, хотя и небольшое приобретение. Скотленд- Ярд поможет мне провернуть еще много крупных дел, но сейчас нет времени вдаваться в детали. — Он снова рассмеялся. — Одна деталь вас все же заинтересует. Я хочу застрелить вас. — Он направил на Роджера ствол револьвера. — Когда прибудет полиция, я скажу им, что жена услышала шаги в доме, пошла посмотреть, обнаружила вас двоих, одного застрелила, а другой ее обезоружил. Затем вернулся я и застал вас на месте преступления. Это яснее ясного — сейф-то вскрыт. В этом доме я — не Кеннеди, а уважаемый обществом человек и бизнесмен по фамилии Хеммингуэй. Очевидно, вам это известно. Я ничего не знаю, за исключением того, что в дом пробрались взломщики, которые и были убиты при попытке к бегству. Это убийство с целью самозащиты. Чтобы сделать его еще более правдоподобным, я подожду, пока появится полиция вот в этих верях — выстрел произведет на них впечатление и послужит доказательством того, что я ждал их сколько мог, но вы предприняли последнюю отчаянную попытку. — Он снова захохотал. — Это хороший ход, Уэст, не правда ли? А вы молодец, ваш план почти удался. Харри — слабак. Для меня это будет уроком: не надо было привлекать к делу друзей рыжего Кайла.

Дуло револьвера по-прежнему смотрело Роджеру в живот.

Но одно Кеннеди все же забыл, да и его жена тоже: Роджер назвал имя Слоуна. Как он сумеет объяснить все это?

Женщина в зеленом наконец сказала:

— Рэй, хватит тратить время попусту.

— Возможно, ты права, дорогая, — согласился Кеннеди и слегка приподнял дуло револьвера.

Ну вот и все.

Роджер внутренне весь подобрался. Может быть, стоит броситься вперед, создать видимость борьбы? Лицо смерти всегда отвратительно, а он смотрит ей в глаза, при таких обстоятельствах уже не важно, какой рукой она схватит тебя за горло.

И тут Харри внезапно пнул Кеннеди ногой.

Кеннеди, застигнутый врасплох, обернулся, но Харри снова ударил его. Роджер, как кошка, метнулся к женщине в зеленом. Она тоже смотрела на Харри. Роджер выхватил у нее оружие, она отпрянула, не удержалась на ногах и упала. Кеннеди выстрелил, но промахнулся.

Роджер с пистолетом отскочил за книжный шкаф и тут же почувствовал, что пуля разорвала одежду, а следом услышал звук второго выстрела. Роджер прямо-таки вжался в стену. В поле зрения попадали лишь письменный стол и женщина, пытавшаяся подняться с пола. Кеннеди начал бесшумно подкрадываться к шкафу. Роджера он не видел и потому мог стрелять, лишь ориентируясь на его тень.

Но тут дверь резко распахнулась.

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос. Роджер узнал его: он принадлежал инспектору Скотленд-Ярда Пилу.

Роджер стоял за книжным шкафом. В комнату вошли еще люди. Женщина в зеленом задыхающимся голосом воскликнула:

— Осторожнее, он вооружен.

— Кто вооружен? — спросил Пил.

— Грабитель. Он — там. — И она указала на шкаф. Пил медленно направился к шкафу.

— Только не вздумай шутить, — предупредил он. Пил появился перед Роджером, даже не взглянув на оружие в его руке.

— Мы застали его на месте преступления, — заявил Кеннеди, и в его голосе прозвучала издевка. — Обоих застали. Этот — самый опасный, будьте с ним осторожнее.

_- Он не причинит нам вреда, — заметил Пил и протянул руку— Отдайте мне, пожалуйста, ваше оружие. — Он был очень спокоен. — Вы Чарлз Рейнер, не так ли?

Но тут вмешался Кеннеди:

— Да, именно так. И…

— С вами мы поговорим позже, — перебил его Пил. — Прошу ваше оружие, Рейнер, и не вздумайте шутить.

— Пошли людей за Майерсом, — сказал Роджер, — тем самым, что из банды с Билк-стрит. Они схватили Слоуна и собираются разделаться с женой Уэста. Служанка в доме Уэста получила приказ похитить его детей.

С этими словами Роджер протянул пистолет Пилу. Пил обратился к сержанту:

— Вы слышали, что он сказал? Позвоните в Ярд, пусть возьмут Майерса и допросят служанку Уэста.

Пил повернулся к Роджеру:

— Откуда вам это известно?

Теперь у Джанет появился хоть маленький шанс.

— Это не имеет значения.

— Инспектор… — начал было Кеннеди.

— Не беспокойтесь, все в порядке, мистер Хеммингуэй.

Роджер наконец вышел из своего угла. Женщина в зеленом присоединилась к жене Кеннеди. Их напряжение достигло высшей точки. Кеннеди стоял не шевелясь, лицо его было хмуро. Очевидно, он думал сейчас о том, какие обвинения предъявить. Но это вряд ли имело значение, ибо компрометирующих бумаг в комнате не было. И все же…

Кроме Пила, здесь находились еще двое сотрудников Скотленд-Ярда — таких знакомых, внушительных на вид и уверенных в себе. Те двое осмотрели сейф и стали о чем-то переговариваться вполголоса.

— Итак, что вы хотели сообщить мне, мистер Хеммингуэй? — Голос Пила звучал официально, без дружеских интонаций. — Вы говорили, что миссис Хеммингуэй неожиданно застала двух грабителей и застрелила одного из них. Потом приехали вы и едва не застрелили второго…

— Только после того, как он направил оружие на меня.

— Так, понятно. В доме был кто-нибудь из слуг?

— На верхнем этаже.

— И они ничего не слышали?

— Нет. Грабители вывели из строя сигнализацию.

— Вы пришли сюда вместе с женой?

— Нет, с сестрой. — Кеннеди говорил спокойно. — Жена находилась на этом же этаже, одна. Вы не станете возражать, инспектор, если я налью ей немного вина, она так перенервничала сегодня? — И он. направился к стенному бару. — Между прочим, мне бы хотелось предостеречь вас — не обращайте внимания на слова этого человека. Он соврет и недорого возьмет за это. — Кеннеди подошел к шкафчику и извлек бутылку.

— Мне не наливайте, — заметил Пил довольно бесцеремонно, и Кеннеди взглянул на него, словно очень удивившись. Жена его, похожая на китайскую фарфоровую статуэтку, тяжело села в кресло и спрятала лицо в ладонях. Женщина в зеленом не спускала глаз с Роджера. Напряжение, царившее в комнате, достигло предела.

— А почему бы и не выпить? — резко спросил Кеннеди.

— Я предпочитаю не пить на работе, сэр.

Кеннеди подчинился, хотя это было и не в его правилах.

— Ну хорошо. Итак, как я уже сказал, Рейнер без сомнения…

— Ваше заявление, сделанное в подобной обстановке, не является уликой, сэр. Человек должен представить доказательства и попытаться опровергнуть выдвинутые против него обвинения.

Интересно, почему Пил ведет себя столь официально?

— Скажите, инспектор Слоун давно ушел отсюда? — спросил Пил.

Миссис Кеннеди затаила дыхание, но Кеннеди спокойно ответил:

— Слоун? Не припоминаю такого имени. О-о, Рейнер, кажется упомянул его только что.

— Человек, который вызвал нас сюда, сказал, что говорит от имени Слоуна. Разве это не вы звонили?

— Тут, должно быть, ошибка, инспектор. Я не… Ошибка? Это величайший просчет Кеннеди! Роджер почувствовал, как блаженное тепло стало разливаться по телу.

— Так это не вы вызвали Скотленд-Ярд? — спросил Пил.

— Нет, но мой шофер.

— Насколько я понял, ваши слуги ничего не слышали? Браво, Пил, отличная работа, ничего не скажешь!

— Мой шофер привез меня сюда. Он позвонил…

— Он что, знаком с мистером Слоуном?

— Откуда я знаю, черт возьми! — сорвался Кеннеди. — Возможно… может быть, он и упомянул имя Слоуна, чтобы вы побыстрее приехали.

— Мы всегда быстро приезжаем, сэр. А где ваш шофер?

— Его здесь нет. — Кеннеди нервно облизал губы. Обе женщины не сводили глаз с Пила, позабыв о Роджере.

— Это я и сам вижу, — ответил Пил. — Интересно, а почему его нет? Почему вы его отослали?

— Я его не отсылал…

— Тогда почему же он ушел? — спросил Пил.

Пил вырос в глазах Роджера. Роджер подошел к столу и присел на его край. Два сержанта переговаривались между собой шепотом, но Роджер их не слушал: он следил за беседой Пила и Кеннеди,

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Кеннди. — Я даже не знал, что он ушел.

— Вы не знали также, что мы арестовали его, не правда ли, сэр? Патрульная машина немедленно прибыла по вызову и вашего шофера мы встретили на пороге вашего дома. При нем находилась масса разных документов — документов, которые, вне всякого сомнения, были изъяты вот из этого сейфа. Шофер сообщил, что вы приказали ему увезти эти бумаги. Он не ждал ареста, а потому у него не было времени придумать подобающую случаю ложь, сэр! Зачем вы отослали шофера с документами?

У Кеннеди пропал дар речи. Жена его подалась вперед и закрыла лицо руками.

— Ну что ж, рано или поздно мы это выясним, сэр, — произнес Пил монотонным голосом, которым говорил на протяжении всей беседы. — Значит, у вас есть что-то такое, что вы хотели бы утаить от нас?

— Мне кажется, — ответил Кеннеди, — что вы превышаете свои полномочия, инспектор. — Он посмотрел на Роджера, пистолет все еще находился в его руке. Кеннеди слегка приподнял его ствол. — Я обвиняю этих двух людей в….

Сержант, стоявший позади Кеннеди, неслышно приблизился и, прежде чем Кеннеди понял, что произошло, спокойно взял у него оружие. Кеннеди резко обернулся, его пальцы непроизвольно сжались в кулак, готовый к удару, но он вовремя сдержался и повернулся к Пилу.

— Я настаиваю…

— Один момент, сэр, если вы позволите. — Пил сделал знак рукой, и на лестнице послышались шаги. Роджер наблюдал за происходящим, еще не до конца поверив, что все окончилось, что он остался жив. Появился Перси — кто-то за дверью, невидимый Роджеру, с силой втолкнул его в комнату. Лицо его было бледно, как у Харри, а в глазах стоял страх. Он почувствовал на себе взгляд Кеннеди, но не посмел взглянуть на своего хозяина. Следом за ним в комнату вошел… Слоун. Роджер невольно воскликнул: «Билл!»

Слоун улыбнулся Роджеру. Пил остолбенел от удивления, Сержант безмятежно стоял в дверях с пистолетом, отобранным у Кеннеди.

— Привет, Роджер, — весело откликнулся Слоун. — Я еще в прошлый раз догадался, кто ты на самом деле.

— Роджер Уэст?.. — удивленно произнес Пил.

Кеннеди шагнул вперед.

— Вот именно, ренегат-полицейский. Это он вынудил меня…

— Все ваши заявления, сэр, мы выслушаем в свое время, — перебил его Пил, но голос его сорвался, и он, не отрываясь, смотрел на Роджера. — Шеф едет сюда, он будет с минуты на минуту и тогда возьмет следствие в свои руки, — добавил Пил после паузы. Потом сглотнул слюну и прошептал: — Не может этого быть!

— Может, — ответил Слоун. — Какой сюрприз Джанет!

Глава XXV. СЮРПРИЗ ДЛЯ ДЖАНЕТ

Прошло по крайней мере три часа, прежде чем Роджеру удалось приступить к рассказу.

Чэтуорт, прибывший вскоре после появления Слоуна, сидел вместе со Слоуном и Пилом в гостиной дома на Маунтджой-сквер, 27 и слушал. Сержант стенографировал беседу. Началась она сумбурно, но постепенно вошла в спокойное русло. Картина двух мрачных месяцев наполнялась деталями, многие из которых были откровением как для одной, так и для другой стороны. Наверху, в кабинете, сотрудники полиции изучали документы. Кеннеди, его жена и сестра были помещены в разные комнаты. Перси увезли в Скотленд-Ярд, Харри был отправлен в ближайшую больницу.

Из разговора Роджер узнал, что в ту ночь Пил и еще двое сотрудников следили за Слоуном и видели, как его на Лайм-стрит схватили люди Майерса. Они проследили за ними и освободили Слоуна; Майерс и члены его банды в настоящее время были уже в тюрьме, так же как и Грэйс Хауэлл. Роджер продолжал свой рассказ…

Во рту сухо, но он совсем забыл о том, что рядом с ним стояла бутылка виски и содовая. Роджер очень устал, но говорил живо. Он не улыбался, не менял интонации голоса, просто говорил, как если бы рассказывал доктору о ночных кошмарах, мучивших его долгих два месяца. Наконец он замолчал и сделал большой глоток из стакана. После продолжительной паузы Чэтуорт спросил:

— Но почему, Роджер? Как же так?

— Вы имеете в виду, почему я позволил превратить себя в Рейнера? Почему не пришел к вам?

— Нет-нет, тут все ясно. Я понимаю, что вы не могли упустить случай выведать, кто такой Кеннеди и чем он промышляет. Мне думается, я правильно вас понял. — Голос Чэтуорта звучал довольно холодно. — Единственный путь уличить Кеннеди в преступлениях — заманить его в ловушку. Я просто не могу себе представить, как человек мог решиться на такое. Но теперь это уже не имеет значения. Меня интересует, зачем Кеннеди все это проделал?

— Мы узнаем об этом, когда изучим весь его архив, — ответил Роджер.

— Им занимается инспектор Чабб, и он уже пришел к кое-каким заключениям. — Пил поднялся со своего кресла. — Разрешите пойти посмотреть, сэр?

Чэтуорт что-то буркнул под нос: очевидно, это должно былозначать «да».

Пил вышел из комнаты. Чэтуорт задумчиво барабанил пальцами по ручке кресла. Слоун сидел молча, откинувшись на спинку стула, и на его хмуром лице светилась частливая улыбка. Отсутствовал Пил довольно долго. За это время никто из сидящих в комнате не сдвинулся места и не обронил ни слова. Чэтуорт не мог оторвать взгляда от нового лица Роджера. Он казался теперь совсем иным человеком, но все же шеф пытался найти хоть какое-то сходство с прежним Уэстом. Три или четыре раза он сокрушенно качал головой.

Наконец вошел Пил, в руках он держал документы, и глаза его светились радостью.

— Ну, что? — резко бросил Чэтуорт.

— Здорово сработано, сэр! Вот эти бумаги и еще кое — какие документы раскрывают всю тайну! Кеннеди, оказывается, уже много лет занимался этим и за прошедшие годы разработал целую систему шантажа. Он оказывал давление на сотни людей. Сотни!.. — Пил был настолько возбужден, что, рассказывая, не переставал нервно постукивать по столу рулоном принесенных документов. — Эта система чудовищна по своим масштабам. Основа ее — шантаж, шантаж повсюду, где только можно. Он тянул из людей все соки, а их самих держал в страхе. Люди, поставлявшие товары «Рейнер и К°», вынуждены были подчиняться, ибо Кеннеди их шантажировал. Но все это мелочи. Он имел влияние на членов парламента, пэров, очень известных людей. Совершал крупные валютные операции, спекулировал драгоценностями. Мы нашли у него список лиц, с которыми он поддерживал деловые связи, — все они значатся в нашей картотеке. Кеннеди отдавал им приказы, а потом выгребал у них все без остатка. Майерс, например, признал, что все приказы он получал от шофера Перси Бриггса. В общем, это очень разветвленная организация, Целый айсберг, и мы пока не знаем, что скрывается под водой. В этом доме Кеннеди проживал под фамилией Хеммингуэй и доверял лишь своей жене, сестре и Бриггсу.

Он проник в министерство торговли, финансов, в другие правительственные учреждения, и это приносило ему прибыль. Ему было нужно надежное прикрытие, а потому Кеннеди особенно себя не афишировал. Человек по фамилии Рейнер, работавший с ним некоторое время, отошел от дела и уехал в Африку, где сколотил себе состояние на алмазах. Он…

— Кто вам это сказал? Ведь таких сведений в документах нет, не так ли? — перебил Пила Чэтуорт.

— Вы правы, сэр, но Майерс и Бриггс кое-чем поделились с нами. Я только что разговаривал с Ярдом, сэр, и мне сказали, что этот Рейнер умер несколько лет назад.

Поэтому, когда Кеннеди планировал свою операцию против Уэста и создавал ему прикрытие, он присвоил ему имя Рейнера, передал его паспорт, связи — одним словом, все что нужно. Сам же Кеннеди (кстати, это его настоящее имя) давно подумывал, как бы заполучить себе людей из Ярда, и случайно натолкнулся на одного… — Чэтуорт даже рот открыл от удивления, а Пил тем временем продолжал: — Тогда ему пришла в голову мысль подчинить себе кого-нибудь рангом повыше. И Кеннеди выбрал Уэста. Он прощупал его окружение и обнаружил, что у миссис Уэст есть кузина в Саррее. Именно это и дало ему толчок к разработке многоходовой и сложной операции. — А та молодая француженка… — начал было Слоун. — Вот именно, — согласился Пил. — Бриггс и о ней говорил. Она была влюблена в Кеннеди. Он ездил навещать ее в Париж, называл себя при этом Артуром Кингом, а заодно и выяснил, известно ли ей что-нибудь о ее отце — рыжеволосом Кайле. Кеннеди очаровал ее. Он вообще пользовался успехом у хорошеньких женщин. Кайл же знал о Кеннеди гораздо больше остальных. Но Кеннеди была нужна его дочь. С ней он, правда, не заключал никаких сделок: она сама увязалась за ним в Англию. Тогда Кеннеди решил использовать ее для осуществления своего коварного замысла и поймать в ловушку Уэста. Он подыскал домик и устроил там с ней свидание. Теперь стало ясно, что именно Кеннеди убил девушку и напал на Уэста. — От долгого рассказа и возбуждения голос Пила звучал хрипло. — Конечно, в этом происшествии еще много всяких деталей, но общая схема вполне ясна. Перси Бриггс не торопится все выложить, но рассказывает он подробно, ибо знает, что это единственный способ спасти свою шею от петли. Когда Кеннеди требуется сделать «работу» — убийство или еще что — он точно знает, кого использовать. Родился Кеннеди, если верить Бриггсу, в Ист-Энде, настоящий Хеммингуэй, за которого он себя выдавал, жил и умер за границей. Кеннеди занял его место. А так как у Хеммингуэя в Англии не было близких друзей, Кеннеди вынужден был расстаться со своими. В общем, уже сейчас у нас предостаточно оснований, чтобы предъявить обвинение и Кеннеди, и обеим женщинам.

— Все это у меня не укладывается в голове, Роджер, — произнес с расстановкой Чэтуорт. — Никогда и никто мне ничего подобного не рассказывал, да, наверное, и не расскажет. Не могу понять, как муж может сохранить в тайне от своей жены… зная вас и вашу жену…

— …но зная также, как Кеннеди контролировал каждый мой шаг, — добавил Роджер.

— Да-да, вот именно. Кстати, уже почти пять часов. Э-э… а как насчет вашей жены? Вам, наверное, не терпится увидеть ее? Хотя она… черт возьми, она же не узнает вас! И мальчики тоже…

_ Я попрошу сначала Марка Лессинга съездить к ней, — сказал Роджер. — Если вы ничего не имеете против, то я прямо сейчас и отправлюсь к нему.

Слоун притормозил машину и махнул рукой Роджеру, когда тот выходил из дома Хеммингуэя.

— Ну вот, теперь они все под замком, дружище. Бриггс все еще рассказывает. Ох и выдумщик этот Кеннеди! Ты знаешь, он придумал один трюк: закапывал какие-то капли в глаза — белладонну или что-то в этом роде — и. они меняли до неузнаваемости его внешность, после чего многие принимали его совсем за другого человека. Да и тебя, кажется, загипнотизировали его глаза…

— И ты мне это рассказываешь?! — воскликнул Роджер. Слоун добродушно улыбнулся. Он был счастлив.

— Кеннеди считал, что, подсунув твой труп, окажется в полной безопасности. Помнишь, я тебе говорил?

— Конечно, помню. Ты был…

— Ах, оставь!

— Никогда.

Роджер сидел в машине Марка Лессинга неподалеку от дома на Белл-стрит. Было чуть больше шести утра. На улицах только стали появляться первые автомашины, два-три человека вышли из своих домов. Белл-стрит была еще по-ночному тиха и пустынна.

Марк что-то долго не возвращался. На тротуаре под окном машины уже скопилась горка окурков. Наконец появился Марк и сделал Роджеру знак рукой. Он не произнес ни слова, когда тот прошел мимо и свернул в ворота.

В дверях стояла Джанет.

Утренний свет падал на лицо Роджера. Он медленно приближался к ней, сердце его бешено колотилось…

Более двух месяцев минуло с тех пор, как они виделись в последний раз. Роджер заметил на ее лице беспокойство и в то же время радостный блеск в глазах. Она смотрела на него, изучая каждую черточку его лица. Наконец медленно протянула ему навстречу дрожащие руки. Он взял их в свои, нежно притянул к себе жену, и тут Джанет громко разрыдалась.

Джанет сидела перед ним на мягком пуфе, закинув голову. Она крепко держала его за руку, словно боясь, что стоит лишь отпустить ее, и ей уже никогда не удастся дотронуться до Роджера вновь.

Вдруг наверху раздался голос Скупи:

— Ричард! Ричард!

Никакого ответа…

— Ричард! — голос Скупи стал громче. — Я проснулся, вставай, я уже проснулся!

Сердце у Роджера готово было выскочить из груди.

— А что скажут дети? — спросил он. — Я думал об этом тысячу раз, они ведь не узнают меня, они…

— Они узнают тебя, стоит только тебе заговорить. — Голос Джанет срывался. — Я расскажу им все. Хотя нет, ты им сам расскажешь… О, нет-нет, лучше я. Теперь у них есть ты и у меня есть ты! Роджер, как это ужасно! Я потеряла всякую надежду. Я…

— Я бы не осмелился…

— Конечно, ты бы не осмелился. Но не вини себя, не беспокойся, дорогой, ни о чем. — Слезы катились из ее глаз. — А знаешь, у тебя совсем неплохое лицо, Роджер. Мне оно чем-то даже нравится…

Наверху на лестнице внезапно воцарилась тишина, а затем раздался чистый голосок Ричарда:

— Мама уже внизу.

— И комната Грэйс пустая, — добавил Скупи.

— Мама!

— Мамочка!

— Я скоро приду, мальчики. Идите в комнату Ричарда и не кричите так громко.

Роджер произнес хриплым голосом:

— Они уже в комнате Ричарда. Ничего не изменилось, господи! Я хочу видеть их, Джен. Я должен их видеть. Я-..

— Я сейчас схожу и поговорю с ними, — сказала Джанет. — Я скоро. — Она поднялась, затем склонилась над ним и поцеловала. Повернувшись, Джанет поспешно вышла из комнаты.

Марк бродил по саду, засунув руки в карман. Поднявшись наверх, Джанет сказала веселым голосом:

— Послушайте меня, мальчики, у меня есть для вас сюрприз.

— Какой же это сюрприз, если ты плакала? — возразил Скупи.

— Я ни в чем не виноват, я ничего такого не сделал, — по привычке стал защищаться Ричард.

— Нет-нет, — Джанет с трудом выдавливала из себя слова. — А теперь послушайте меня, дети. У меня для вас радостная новость. По-настоящему я совсем не плакала. Я… я даже смеюсь. Случилось что-то вроде чуда…

— Папа вернулся! — заорал Скупи во все горло. — Папа вернулся домой!

— Папа! — взвизгнул вслед за ним Ричард.

— Мальчики! Подождите меня. Да, это папа, но…

Но они стремглав бросились вниз, стуча голыми пятками то ступенькам лестницы, а мать тщетно пыталась остановить их и предупредить о том, что их ожидает.

Перевел с английского Дмитрий РОЗАНОВ

Николай Черкашин СОН «СВЯТОГО ПЕТРА» ПОВЕСТЬ

Часть первая Голос моря

МЕРТВЕЦ В ИСТЛЕВШЕМ КИТЕЛЕ

Эта история начиналась дважды; первый раз в 1914 году— в Севастополе, и второй — в 198…-м в лагуне одного из Сейшельских островов. Мы же поведем свой рассказ с того самого дня 198… года, когда научно-исследовательское судно «Профессор Шведе» под флагом Академии наук СССР бросило свой якорь в бухте острова Коамору.

День этот начался для кандидата биологических наук Алексея Сергеевича Шулейко весьма обычно: в судовой ихтиологической лаборатории он препарировал тушу тунца. Делал это под насмешливым взглядом приятеля — плотного блондина в кремовой рубашке с короткими рукавами и погончиками третьего помощника капитана. Тот сидел на столике с микроскопом и с аппетитом обдирал воблу.

— Тебе бы шеф-поваром работать, — изрек помощник, глядя, как ловко извлекает внутренности Шулейко. — Любой бы ресторан тебя взял. А ты на что талант переводишь? На очередную диссертацию: «Влияние тропиков на блох и клопиков»?

Шулейко и в самом деле меньше всего походил сейчас на «остепененного» кандидата наук: рослый, моложавый, в шортах и майке-тельняшке, он вполне мог сойти за судового кока.

Молодой ихтиолог молча извлек плавательный пузырь и залюбовался им, точно нашел жемчужину.

— Знаешь ли ты, что это? — торжественно вопросил Шулейко.

— Знаю! — чиркнул зажигалкой помощник капитана. — Давай сюда. На спичке поджаришь — во какая закусь!

— Это один из шедевров природы! — постарался не заметить насмешки Шулейко. — Идеальный приемник инфра- звуковых волн. Никакая электроника не предскажет тебе за сутки цунами или землетрясения. А рыбы улавливают инфразвуковые сигналы плавательным пузырем и уходят из опасного района… Когда ты жаришь на спичке вот этот

инфразвуковой приемник, ты уподобляешься дикарю, который колет кокосовый орех микроскопом.

— Прости нас неумытых. Где уж нам от сохи…

И вдруг третий помощник соскочил со столика и с нарочитой почтительностью встал навытяжку. По трапу в лабораторию спускалась стройная светловолосая женщина голубом бикини.

— Зоечка, — взмолился он, — вы хоть и знойная звезда советской этнографии, но нельзя же так травмировать мужскую психику! В храм науки без халата вход запрещен.

Звезда советской этнографии, не удостоив Диденко вниманием, протянула Шулейко листок из блокнота.

— Алексей Сергеевич, вы бы не могли определить тип рыбы по рисунку? Он очень условный, но все же…

Шулейко взглянул на изображение рыбы, сделанное толстым фломастером.

— Гм… Откуда у вас это?

— Это рыбацкий тотем. Здешние рыбаки поклоняются океанскому божеству Луана-дари. Я попросила жреца островитян изобразить, как они представляют себе Луана-дари, и он набросал мне вот это.

Шулейко с интересом вглядывался в рисунок:

— Какой мощный спинной плавник… Напоминает тунцовых. Но форма хвоста явно как у китообразных.

— Луана-дари приносит счастье в рыбной ловле, — пояснила Зоя. — Бог-рыба, как уверяет жрец, много лет назад покинул морские глубины и с тех пор живет на острове — в соседней бухте. Он лежит на берегу и принимает почести… Вот бы взглянуть на него одним глазочком!

— Да тут и двумя стоило бы посмотреть… Если это и в самом деле некое морское животное, выброшенное штормом… Точнее, мумифицированный труп животного. А ты говоришь «клопики в тропиках… Эх ты, Гоша…

— Поздравляю с открытием еще одного лох-несского чудовища! — отпарировал третий помощник. — Спиртовать где будем — здесь или в балластной цистерне?

— На Крещатике. В ресторане «Метро»… Зоя, ваш жрец не говорил о размерах этого Луана-дари? Хотя бы приблизительно. Какой он? Такой? Такой? — распахивал и сводил руки Шулейко.

— В длину — шагов пятьдесят.

— Хороша зверюшечка… Скорее всего на остров выбросило финвала — сельдяного кита… Гоша, ты можешь уговорить капитана спустить катер? Слетаем мигом — туда и обратно.

— Ну, если наука просит, — многозначительно посмотрел на Зою Диденко. — Попробую… Как далеко отсюда эта ваша Несси?

— Вон за тем мысом, — показала Зоя.

— Три мили туда, три обратно… — прикинул третий помощник. — За час управимся… Но чем рассчитываться будете не знаю… Соляр нонче вздорожал.

— Да, но вы учтите, бухта священная, — предупредила этнографиня, — и чтобы не оскорблять чувства аборигенов, лучше было бы наведаться туда ночью.

— Обожаю ночные прогулки, — оживился Диденко. — «Поедем, красотка, кататься. Давно я тебя поджидал…»

С пением он и направился на капитанский мостик…

Темной тропической ночью моторный баркас с экспедиционного судна «Профессор Шведе» вошел в священную бухту Луана-дари. У штурвала стоял Диденко. Зоя и Шулейко вглядывались из кокпита в едва различимый берег. Третий помощник сбавил обороты, и баркас ткнулся в песок.

Посвечивая фонариками, все трое двинулись к туше гигантской рыбины, черневшей на песчаном пляже, окруженном густыми мангровыми зарослями.

— Луана-дари! — шепнула Зоя.

— Если аборигены ее охраняют, — вполголоса заметил Диденко, — то на завтрак этой милой рыбке они завтра поднесут три хорошие отбивные…

Огромное тело рыбацкого божества было украшено гирляндами из орхидей, панцирями морских черепах, связками бананов, кокосовых орехов…

Из-за горизонта медленно всплыл бугристый шар луны. Капище осветилось, и Шулейко, предвкушавший открытие нового вида китообразных, с изумлением вдруг обнаружил, что из брюха священного Луана-дари торчит ржавый, грешной вал и что бока его украшают ровные ряды заклепок, а вместо спинного плавника вздымается боевая рубка с узкими прорезями иллюминаторов.

— Подводная лодка! — вырвалось у Шулейко.

— Подводная лодка в степях Украины! — добавил Диденко и покачал головой. Он первым вскарабкался на корпус, подал руку Зое, затем помог влезть ихтиологу. Вдвоем — моряк и ученый — с огромным усилием провернули маховик на крышке входного рубочного люка, подняли медный литой кругляк. Направив лучи фонарей в горловину люка, они увидели, что в боевой рубке сидел, привалившись спиной к стволу перископа, иссохший труп человека в истлевшем кителе. Рука мертвеца с четырьмя чуть различимыми нашивками на остатках обшлагов прижимала к груди планшетку из растрескавшейся кожи. Диденко снял с головы фуражку.

— Ребята, быстрее! — торопила их снизу Зоя. Она стояла позади рубки и тревожно вглядывалась в заросли. — Кажется, сюда идут…

Шулейко быстро спустился по трапу в рубку, выдернув из рук покойника планшетку, опустил крышку, и все трое^:скатились с борта лодки в песок. Баркас покинул священную бухту Луана-дари. В каюте «Профессора Шведе» Шулейко попробовал открыть планшетку. Пересохшая кожа развалилась, как скорлупа, и на стол выпала общая тетрадь с большими буквами «IEP», тисненными на черной клеенчатой обложке. Такие тетради выпускались в начале века специально для моряков-подводников — чтобы всплывали, если лодка погибнет. Шулейко осторожно раскрыл дневник, отчего обложка тут же отвалилась. Пинцетом перевернул ломкую страницу и стал читать.

ХРАМ НА СКАЛЕ

1914 год. Севастополь доживал последнее мирное лето. Матросы на ялах состязались в гребле. На Приморском бульваре духовой оркестр Штаба Командующего флотом Черного моря играл вальс «Майский сон». Офицеры в белых кителях фланировали вдоль бульваров с дамами в ажурных летних шляпках. Солнце сияло на кресте Владимирского собора, дробилось в зеркальной меди труб, золоте погон, в бриллиантах серег и ожерелий… Город старался забыть о своем военном ремесле. Город старался быть южным курортом, не более того…

Старший лейтенант Николай Михайлов — офицер лет тридцати с аккуратной русой бородкой помог грациозной волоокой девушке сесть в фаэтон.

— На Ипатьеву дачу! — приказал он извозчику и обернулся к спутнице: — Вот увидите, Надежда Георгиевна, брат будет искренне рад нашему появлению. Он доктор, и к тому же в большой моде. К нему из Киева, Москвы и даже Петербурга едут. Дмитрий практикует таласотерапию — лечение морем. Да-да, представьте себе: море— лучший лекарь! Нервы, мигрени, астмы и прочие городские болезни море развеивает, как ветер туман… Поживете с недельку и сами убедитесь в этом.

Николай и Надежда Георгиевна пробирались меж прибрежных камней по неровной тропе. Глухо шумел прибой. — В этом вечном биении волн, уверяю вас, — придерживал локоть девушки и говорил Михайлов, — не меньше смысла, чем в нашей людской суете. Море — существо живое: оно дышит, пульсирует, сердится, ласкается, гневается… Наконец, оно неравнодушно к прекрасному. Недаром носовые фигуры старинных парусников делали в виде красавиц.

Две деревянные резные нимфы поддерживали балкончик двухэтажной дачи приват-доцента медицины Дмитрия Михайлова. Легкое ажурное строение утопало в зелени кипарисов.

Веранду с видом на море заливало летнее солнце. За овальным столом весело обедали Надежда Георгиевна, настоятель форосского храма отец Досифей и оба брата — моряк и врач.

Приват-доцент — молодой, но уже полнеющий мужчина в белом пиджаке и пикейном жилете — привстал из-за стола, погрозил вилкой в распахнутое окно веранды и крикнул:

— Активнее, господа, активнее!

Там в мелководном бассейне приседали, вздымая брызги, две тучные купчихи в полосатых купальниках с рюшечками и оборками. Вместе с ними сгонял жир и толстяк, придерживающий на лысине кок начесанных из-за ушей волос. Все трое не сводили глаз с гипсовых фигур нагой Психеи и Амура, служивших им немым укором.

Отец Досифей, могучий бородач с крестом на орденской ленте, с благодушной укоризной пожурил Михайлова-моряка:

— Хоть бы в день венчания отложили свои опыты!..

— Ну, как можно отказаться от эксперимента, когда он, собственно, и есть мой главный свадебный подарок?! — воскликнул Дмитрий. — Видите ли, Наденька, отец Досифей, сам в прошлом моряк и даже портартурец, любезно разрешил нам установить в храме аппаратуру. Конечно, не без риска для своего положения… Но мы, кажется, ни разу не подвели его. Все опыты мы проводим по ночам… Это наша общая тайна… Дело в том, что церковь стоит высоко на скале и обращена к морю так, что ее своды, словно огромная каменная раковина, вбирают в себя неслышимые нами звуки…

Все невольно посмотрели туда, где на обрывистом утесе белели апсиды форосского храма.

— Да, да, у моря есть свой голос, — прервал его Николай. — Он начинает звучать, когда ветер проносится над волнами. Получается своего рода огромный орган, который за сотни и тысячи миль предупреждает, к примеру, дельфинов или чаек о приближении шторма, непогоды. Наши уши, увы, слишком несовершенный инструмент, чтобы слышать эту «мелодию». Но вот наше тело, грудь, сердце, череп — все это внимает голосу моря… Впрочем, тут уж судить не мне, а господину приват-доценту, — кивнул Николай на брата.

— Николай прав. Но я не владею столь живым слогом. Боюсь, Надежде Георгиевне и без того наскучили все эти разговоры об опытах, экспериментах, аппаратах…

— Нет, нет! Продолжайте!.. Мне очень интересно. В самом деле!

— Тогда прошу подняться на второй этаж…

В просторном солярии стояли шесть плетеных оттоманов! На них лежали спящие люди: две пожилые особы, совсем юная девушка, два бородача и паренек лет семнадцати. — Можете разговаривать громко, — разрешил доктор. — К сожалению, вы их не разбудите. Вот эта женщина спит уже четвертый год, девушка — второй… Молодой человек рискует состариться не просыпаясь… Летаргический сон подобен смерти при жизни… Глубинные неврозы. Механизм этих явлений пока еще недоступен науке. Но мы с братом надеемся все же пробудить этих несчастных, вернуть их к жизни. У нас могущественный союзник — море. Надо только найти с ним общий язык…

Дальнейшие пояснения доктор давал по пути в храм на скале.

Все четверо с трудом взбирались по узкой крутой тропе. Порывистый ветер трепал их одежды. Надежда придерживала подол длинного платья, и точно так же, невольно копируя ее, придерживал отец Досифей свою рясу. Братья, глядя на них, не смогли удержаться от улыбки.

— Так вот, — продолжил приват-доцент, — поскольку мы, люди, эволюционно вышли из моря и даже носим в своей крови его солевой состав, то, как бы далеко ни расселялись по суше, сохранили со своим пращуром — Океаном — биологическую связь. Наши сосуды, сердце и прежде всего нервы, психика — очень отзывчивы на голос моря.

— Но почему же мы не слышим его? — спросила Надежда — невеста Михайлова.

— Да потому что море говорит с нами на очень низких частотах. Представьте себе орган, у которого басовый регистр сделали таким высоким и длинным, что вместо ревущего баса не слышен не только могучий рев, гул, а просто остается лишь ощущение тягостной тревоги. Вот это и будет неслышимый, но реально воздействующий на вас иерозвук.

— Мы назвали его так, — перебил брата старший лейтенант, — в честь легендарной иерихонской трубы, от звука которой рушились стены крепостей.

— В сильные бури иерозвук распространяется далеко от моря. Он проникает сквозь самые толстые стены и, неслышимый, заставляет людей, казалось бы, беспричинно тосковать, беспокоиться, слабых душой сводит с ума, а то и вовсе заставляет наложить на себя руки. И это не предположение, а статистика фактов.

— Глас моря — глас божий, — назидательно вставил свое слово Досифей. — Море сиречь ипостась Господа, и потому оно разумно карает грешников…

Он достал из-под рясы связку ключей и стал открывать дверь в трапезную.

— Погодка что надо, — сказал Михайлов, оглядывая быстро несущиеся облака, которые едва не цеплялись за крест храма. — Море со стороны Босфора расходилось. Иерозвук нынче пойдет мощный.

Братья вынесли из церковного амбара два больших улиткообразных медных раструба и установили их в трапезной, направив аппараты на алтарь.

Смеркалось. Отец Досифей возжег лампады и свечи.

Приват-доцент вместе с братом настраивал аппаратуру и кое-что по ходу дела пояснял Надежде Георгиевне:

— У этого храма необычная акустика. Мастера придали сводам пропорции морских раковин-волют, и потому он, как огромное параболическое зеркало, ловит иерозвук и даже фокусирует его. Фокус находится вон там…

Дмитрий Николаевич показал на алтарь, где отец Досифей, влезший на стремянку, зажигал лампады перед образами.

— Я бы хотела ощутить иерозвук на себе! — воскликнула девушка.

— Увы, женщина не имеет права вступать в алтарь, — развел руками приват-доцент. — Отец Досифей не допустит такого святотатства. Он и так чересчур к нам благоволит. Правда, не без пользы для себя. Если иерозвук пробудит наших больных, а мы на это очень рассчитываем, то, сами представляете, какая слава пойдет о храме. Чудодейственное исцеление со всеми вытекающими отсюда приятными для причта последствиями.

Ветер глухо гудел под сводом церковного купола. Офицер вращал маховички, медленно наводя раструбы на нужную точку. К ушам его шли слуховые трубки.

— Что это за аппарат? — почему-то шепотом спросила Надежда Георгиевна.

— Это детище Николая: усилитель иерозвука… Видите, как колеблется пламя свечей? Это не от сквозняка.

Отец Досифей зажигал последние лампады, как вдруг они погасли, погасли все — разом, а священник выронил из рук пальник, схватился за грудь, застонал и рухнул со стремянки на каменный пол церкви.

Все бросились к нему. Но едва они приблизились к распростертому телу, как лица всех троих исказила гримаса невыносимой боли.

— Аппарат! — прохрипел приват-доцент. — Выключи его… Убери… Сбей настройку!

Михайлов едва смог добраться до своей установки и перевести раструбы в нейтральное положение. Отец Досифей был мертв. Дмитрий Николаевич отчаянно давил ему на грудь, пытаясь оживить остановившееся сердце. Тщетно.

Глухо выл ветер под сводами-волютами форосского храма…

Зал военно-морского суда. На скамье подсудимых Николай Николаевич Михайлов. Судья зачитывает приговор.

…Военно-морской суд Севастопольского гарнизона признал бывшего старшего лейтенанта Российского императорского флота Николая Николаевича Михайлова, дворянина Киевской губернии, вероисповедания православного, тридцати лет от роду, виновным в непреднамеренном умерщвлении настоятеля Крестовоздвиженского храма отца Досифея, в миру Гименеева Александра Никодимовича, вследствие преступной неосторожности в проведении физических опытов. И на основании статей сто… первой… семнадцатой Свода законов Российской империи приговорил к лишению чина и всех сословных привилегий с отдачей в арестантские роты сроком на семь лет.

РОКОМАНЫ

«Профессор Шведе» густым ревом тифона приветствовал тех, кто пришел встречать моряков и ученых из длительной экспедиции. На причальной стенке Морского вокзала играл духовой оркестр. Цветы, объятия, поцелуи…

И только Шулейко был мрачен. Сестра встретила его с заплаканными глазами.

— Я тебе говорила — не уезжай!.. Не справиться мне с ними обоими. Парни в таком сложном возрасте. Как сердце чуяло…

— Да говори толком, что случилось?!

— То и случилось, что случилось… Вадим влип в историю. И Лешку моего втянул, — всхлипнула сестра. — Оба под следствием сидят. Судить будут…

Слезы полились рекой.

Шулейко рванулся на стоянку такси, придерживая на плече легкую дорожную сумку.

В машине сестра, прикладывая платочек к глазам, выговаривала брату:

— Тебе давно надо было жениться… Светы нет, тут ничего не поделаешь… Живые о живых должны думать. — Парню семнадцатый год, а ты по морям все болтаешься.

— Хватит об этом!

— Нет, ты должен что-нибудь сделать! — настаивала сестра. — Лешку они все равно отпустят, он несовершеннолетний. А вот Вадим… Вспомни, два года назад он упал с мопеда. У мальчика была черепно-мозговая травма.

— Да какая там травма?! Шишку набил…

— Нет, травма! Самая настоящая травма: Она теперь сказывается на его психике. Мальчик рассеян, плохо спит, вспыльчив Ты должен сходить к судебному все ему объяснить…

Шулейко хранил угрюмое молчание.

— Ну, пойми!. — умоляюще воскликнула сестра — Мальчику на следующий год в институт… — Перестань называть его мальчиком!..

— Хорошо. Подумай сам: куда он сможет поступить с судимостью? Хочешь, чтобы он попал в ПТУ?

— Сначала он пойдет в армию.

— Ты хочешь, чтобы его услали в Афганистан?! — ужаснулась сестра.

— Куда бы его ни послали, он должен стать человеком, — отрезал Алексей Сергеевич.

Судебно-медицинский эксперт, ровесник Шулейко, усталый, с мешками под глазами, нервно поигрывал блестящим никелированным молоточком.

— Я не обнаружил никаких следов черепно-мозговой травмы. Возможно, был ушиб. Но он никак не сказывается на психическом здоровье вашего сына, — втолковывал врач Алексею Сергеевичу. — Вадим Шулейко совершенно вменяем… Скажу вам честно: мне глубоко противна его выходка. Старый заслуженный скульптор подарил городу свои работы. В кои-то веки у нас придумали что-то оригинальное — Ретро-сад… Я дважды ходил туда с женой… Замечательно! Духовой оркестр играет старинные вальсы, фокстроты. Кинозал повторного фильма… Парусник-ресторан, в меню — старинные блюда… И вдруг такое хулиганство! Даже не хулиганство, а настоящий вандализм!

— Я согласен с вами, Леонид Леонидович… — тяжело вздохнул Шулейко. — Но вы не хуже меня знаете, что у каждого общественного, как и у антиобщественного явления, есть свои глубинные корни… Вы «Покаяние» смотрели?

— Нет. Еще не успел.

— Жаль. Прекрасный фильм. Может быть, вам после него стали бы яснее мотивы поведения Вадима?

— Какие там, к черту, мотивы! — вспылил эксперт. — Там один мотив — рок! Рок-музыка. Вадим и его компания — самые настоящие рокоманы. Наслушались, обалдели и пошли крушить… Хорошо еще, вместо людей им попались статуи… Я скажу вам, как врач… Впрочем, вы и сами биолог… Уж вы-то меня должны понять. Этот «кайф», который ловит молодежь от тяжелого рока, связан с образованием в крови эндофинов — морфиноподобных веществ удовольствия. Таким образом, рок оказывает не только психологическое, но и биохимическое воздействие на человека. Как алкоголь, как героин… С юридической точки зрения неважно, отчего эти парни пришли в раж — от стакана водки, укола иглой или от рок-балдения. Важны последствия этого экстатического состояния. Вы любите рок?

— Нет. Для меня рок — это не музыка. Музыка, как любой вид искусства, призвана возвышать, облагораживать, очищать. Машинные же ритмы рока отупляют, низводят до уровня роботов… Нет, нет… Это не музыка.

— Странно, что вы не сумели втолковать все это своему сыну!

— Тут нет ничего странного! Уверен, что и Вадиму, и его друзьям «тяжелый металл» чего-чего, а уж эстетического удовольствия не доставляет. Просто они бравируют тем, что слушают иную музыку, чем мы, носят иную одежду, чем мы, и даже говорить стараются не так, как мы…

— За что же это мы так провинились перед ними?

— Думаю, что каждое старшее поколение виновно перед теми, кого оно вводит в этот весьма несовершенный мир, а степень его несовершенства возрастает век от века, теперь же, наверное, и год от года…

— По вашей логике, восемнадцатый век во сто раз совершеннее нашего времени?!

— Я не связываю совершенство века лишь со скоростью удовлетворения наших потребностей. Степень несовершенства мира растет вместе с прогрессом орудий смерти, оружия массового уничтожения. Для вас, врача, как и для меня, биолога, это должно быть очевидным.

— Ну что ж… Допустим.

— Так вот, молодежь и не может нам простить того, что мы вызвали ее к жизни в такой мир, где эта жизнь в любой день, в любой час может прерваться… И это чувство тревоги, несовершенства, обиды, естественно, переносится на нас — старших, которые, как им кажется, придумали этот мир и управляют им совершенно по-идиотски. Им невдомек, что мы сами его получили в наследство таким. А раз ничего не успели в нем исправить, перестроить, то мы и виноваты. Но ведь мы действительно перед ними виноваты! Подумайте: их наследство, которое они получат от нас, куда тяжелее того, что мы приняли от отцов, — бинарные газы, «звездные войны», СПИД, наркотики, Чернобыль…

— Простите меня, но вы рассуждаете, как пятнадцатилетний подросток.

— Совершенно верно! Я привел вам аргументы своего сына. Три года назад он швырнул камень в лобовое стекло грузовика, за которым торчал портрет Сталина… Знаете, из старых «Огоньков» вырезают и наклеивают на стеклах. Почему-то это модно среди чистильщиков обуви и грузовых шоферов… Так вот у нас был серьезный разговор с сыном. Я понял, что все положительные деяния Сталина растворились для молодежи в понятии «массовые репрессии». Чем дальше от 37-го, тем труднее все это понять и объяснить… Вадим мне сказал: папа, пока не наказаны те, кто творил беззакония, не может быть и речи о социальной справедливости в нашей стране!

— Но швырянием камней в стекла грузовика и приемами карате социальную справедливость не установишь!..

— Я согласен. А вот для пятнадцатилетних мир — без полутонов.

— Что они знают о тонах и полутонах?! — вскричал Леонид Леонидович. — Когда мне было пятнадцать лет, у меня были арестованы отец и мама — по «делу врачей». Я же не пошел бить стекла и крушить монументы?!

— А зря. Я бы пошел, — тихо сказал Шулейко.

— Ну, в таком случае нам говорить не о чем. И сын ваш — яблоко от яблони.

Шулейко постучал в дверь с табличкой «Следователь» и, не дожидаясь разрешения войти, переступил порог. За канцелярским столом писала что-то молодая женщина в милицейской тужурке. Красивые пышные волосы падали на лейтенантские погончики.

— Можно? — робко осведомился Шулейко.

— Давайте вашу повестку, потребовала женщина, не поднимая головы.

— Простите, я без повестки… Следователь подняла глаза от бумаг.

— Я отец Вадима Шулейко. Мне сказали, вы ведете его дело…

— Извините, я не могу уделить вам времени. Я вас не вызывала. Ко мне сейчас придет свидетель. Мне надо подготовиться… Извините.

— Но как же так? Я же его отец… Я тоже свидетель, если хотите… Я могу рассказать вам о нем гораздо больше, чем любой свидетель.

— И все-таки вам лучше обратиться к адвокату. Для него ваша характеристика сына будет во сто крат важнее…

— А для вас? Вы же должны знать личность своего подсудимого… Нет, обвиняемого. Или как там у вас?

— Подследственного.

— Да-да, вот именно. Под-след-ствен-но-го…

— Хорошо. Что вы хотите сказать? Только коротко. В двух словах, пожалуйста.

— В двух не смогу… Я только что вернулся из экспедиции. Почти год не был дома. И вдруг такая новость…

— Почему новость? У вашего сына уже был привод в милицию.

— Да. Вы правы. Он разбил стекло машины с портретом Сталина.

— Это не меняет сути дела. Он совершил правонарушение, нанес материальный ущерб…

— Материальный ущерб возмещен.

— Не все можно возместить деньгами…

— Согласен… Вы знаете, я вас немножко боюсь… когда не имел дел с милицией, кроме прописки… Но не могу сказать вам самое главное… Вот шел сюда, было ясно. По крайней мере знал с чего начать.

— Выпейте воды.

— Спасибо… Скажите, что ему грозит?

— В драке пострадал сотрудник милиции. Я должна выяснить, кто его ударил. Если это ваш сын, то его ждут исправительно-трудовые работы…

— Простите, как вас зовут?

— Оксана Петровна.

— Оксана Петровна, наверное, у вас есть дети?

— Нет. Но это к делу не относится.

— Да-да… Конечно… Я вижу, мое время вышло. Не буду вас отвлекать. Не буду давить вам на психику. Следователь должен работать непредвзято… Наверно, мне в самом деле надо поговорить с адвокатом…

— Хотите поговорить с сыном?

— Да, конечно! Если это возможно.

Комната свиданий следственного изолятора. Решетки на окнах. За столом двое: юнец лет семнадцати и Алексей Сергеевич.

— Скажи, зачем ты это сделал? — с тяжелым вздохом спросил Шулейко.

Сын смотрел прямо и жестко, он не прятал глаз.

— Понимаешь, папа… Мы уничтожили пошлость… То, что они выставили под маркой «ретро», — это пережитки эпохи культа. Это не имеет право на существование.

Алексей Сергеевич вспылил:

— Кто тебе дал право это решать, щенок?!

— А по-моему, это мое естественное право — решать, что такое хорошо и что такое плохо, — спокойно возразил Вадим. — И потом, если я щенок, то кто тогда ты, отец щенка?

— Ладно, оставь это… Тебе не понравились эти скульптуры. Пусть так. Но ведь тебя с дружками никто не звал в этот парк. Он создан для людей иного поколения, рассчитан на их восприятие, на их вкусы, на их память…

— Да мы бы и не пошли туда… Что там делать? Просто у тамошнего причала стоит эта плавдискотека «Фрегат». Там выступает всемирно известная рок-группа «Иерихон», суперметалл… Ну, да тебе все равно… Понимаешь… Ну, как тебе объяснить… Там сверхсовременность, ритмы будущего, и вдруг выходишь и вляпываешься в эту махровую пошлость… Девушка с веслом, юноша с ракеткой… Обидно стало за город. Если хочешь — за Отечество… Вспышка такая была… У нас все каратисты… «Кия!»… Мы ведь не кувалдами били. Ладонями вот, ногами…

— Ты был трезв?

— Да. Мы все были трезвы. Пили безалкогольные коктейли типа «Слеза комсомолки» и «Радость старца»… Там сейчас ничего другого нет… Правда, от музыки прибалдели. Видимо, разрядка нужна была.

— Что ж, хорошо разрядились, мальчики… Скажи мне честно: ты ударил милиционера?

— Нет.

— Слава Богу! Камень с сердца…

— Но они-то думают, что я…

— Ничего, разберутся… Раз не ты, уже легче. Я тебе верю. Это главное. А кто его ударил?

— Не видел. Темно было. Знаю только, что не Лешка. Он пацан еще… Он со мной рядом был. Все побежали… Ну а мы не спешили. Вот нас и зацапали.

— Дурень стоеросовый! Оболдуй! Зацапали, не спешили! — Будешь ругаться, попрошу, чтоб меня увели в камеру.

— Ладно, я тебе дома все скажу… Дома, слышишь?! Я думаю, ты скоро вернешься. Ну а теперь дай обниму. Хоть бы с приездом поздравил, черт…

Они обнялись.

— С приездом, папа!

Шулейко встретил Оксану Петровну, заметно повеселев.

— Это не он! — радостно сообщил Алексей Сергеевич. — Я ему верю… Рано или поздно это выяснится. Вы сами в этом убедитесь!

— Посмотрим, посмотрим… Не все так просто, как вам кажется.

— Но я-то знаю точно! Теперь дело времени.

— Дело времени и доказательств.

— Будут, будут доказательства! Все. Ухожу. Не смею больше мешать. Спасибо вам!

Шулейко заглянул в дорожную сумку, извлек оттуда раковину-крылорог.

— Вот из тропических морей. Сам достал. Пожалуйста, возьмите на память. — Ради Бога, заберите обратно!

— Почему?!

— Во-первых, это может быть расценено как попытка подкупа должностного лица. Во-вторых…

Тут Оксана Петровна впервые за весь разговор улыбнулась.

— Во-вторых, я страшно боюсь всякой морской нечисти — медузы, улитки, ракушки… Это не по мне. Уберите!

— Хорошо. Я подарю ее вам, когда Вадим вернется домой.

Шулейко положил раковину в сумку и наткнулся на пакет с дневником Михайлова.

— Вот еще какое дело! — достал он дневник. — Посоветуйте, кто сможет разъединить листы слипшегося дневника? Это очень интересный человеческий документ. Я смог прочитать только половину…

И Шулейко рассказал историю находки.

Оксана Петровна осторожно взяла находку в руки.

— Можете оставить его мне. Я покажу нашим криминалистам.

Эй, на «СИРЕНЕ»!

Севастопольский арестный дом. В комнате свиданий обритый наголо Михайлов пытался объяснить Надежде Георгиевне, что, собственно, произошло.

— Этого никто не мог предвидеть… Понимаешь, отец Досифей попал в зону фокуса иероизлучения… Никто даже не мог предположить, что это смертельно. Так совпало. Очень сильный шторм. Шел мощный иерозвук, и он остановил его сердце, как останавливают маятник часов… Моей вины здесь нет. Дмитрий тебе все объяснит!

— Я знаю, я знаю, ты не виноват! — кричала ему через барьер Надежда Георгиевна. — Дмитрий Николаевич хлопочет по начальству. Он все уладит. Все будет хорошо. Тебя непременно оправдают! Непременно! — Окончено свидание. Жандарм увел Михайлова в камеру. Его везли в вагоне под конвоем, его везли на извозчике, и под стук колес, и под цокот копыт в ушах Михайлова звучали слова высочайшего монаршего повеления: «По обстоятельствам военного времени и учитывая крайнюю нужду в специалистах подводного плавания, заменить каторжные работы бывшему старшему лейтенанту Михайлову отбыванием воинской повинности по усмотрению морского министра, а в случае первого боевого успеха, восстановить его во всех правах…»

На причале военной гавани Михайлова сопровождал офицер штаба, бывший его однокашник по Морскому корпусу, капитан 2-го ранга Эльбенау, худощавый рыжеусый остзеец с аксельбантом.

— Своим освобождением, Николь, ты обязан только тому, что за год боевых действий Подводная бригада не потопила ни одного судна. Это удручает. Но у тебя есть шанс отличиться. Правда, лодка старая, из резерва, и команда такая, что — чемоданы за борт и тушите свечи. Одним словом, каюк-компания. Но не падай духом. Чем смогу — помогу!

— У меня к тебе и к Штабу одна-единственная просьба. Пусть с дачи брата из Фороса пришлют мне мои приборы и установку. И еще — не в службу, а в дружбу: выпиши сюда Наденьку…

Темно-красные корпуса судоремонтного завода походили на тюремные равелины, которые только что покинул Михайлов. Бабы, стоя на шатких лесах, шкрябками обдирали ракушки с бортов поднятого на клети эсминца. Их лица были замотаны платками до глаз. Неприязненными взглядами провожали они фигуры офицеров в белоснежных фуражках и щеголеватых кителях.

У причальной стенки стояла ржавая подводная лодка. На корме полоскался андреевский флаг. В носу тускло отливали медные литеры славянской вязи: «Сирена».

— Эй, на «Сирене», — окликнул Михайлов вылезшего на палубу замызганного матроса. — Где у вас старший офицер?

— Так что третьего дня застрелимшись… — нехотя ответил матрос и тут же скрылся в люке. В руках он держал странный полосатый сверток. Старший лейтенант ловко пронырнул узкую стальную шахту и очутился в центральном посту. Здесь три полуголых матроса азартно резались в карты. Один из них, вислоусый крепыш, встал и заслонил широченной спиной товарищей по игре. Голая грудь его была изукрашена замысловатой японской татуировкой. Перебитый нос придавал ему вид свирепый и отчаянный.

— Кондуктор Деточка, — вальяжно представился крепыш. — Боцман этого парохода.

— Где офицеры?

— А хто хде. Ремонт…

— Почему картеж?! Кто этот голый? — кивнул Михайлов на матроса, прикрывавшего срам бескозыркой.

— О тот? — уточнил боцман. — Та проигравься на всю одежду… Нательный крест на кон поставил. Отыграться хочет. Нас, ваше благородие, тут как кутят в лукошко собрали. Мол, топить, так всех разом… Штрахвованные мы.

— Тебя за что?

— Та перекрыл кислород одному гаду, чтоб до чужих баб не лез…

— Тебя? — ткнул пальцем Михайлов в матроса, так и не выпустившего из рук карты.

— За дерзостные речи против начальства.

— Тебя? — старлейт перевел взгляд на проигравшегося.

— Юнкер флота Покровский, ваше благородие. Списан на «Сирену» за дуэльный поединок.

— Из студентов?

— Так точно. Петроградский политехнический.

— Очень хорошо. Оденьтесь. Ваш долг я выплачу из своего жалованья. Боцман, на моем корабле карты будут только штурманские. Увижу кого с колодой — вздерну на перископе!

Михайлов перелез в носовой отсек. Брови его поднялись к козырьку фуражки. На запасных торпедах лежал распе-ленутый младенец и верещал, дрыгая ножками.

— Эт-то что такое?

— Так что младенец мужеского полу, вашсокродь! — обескураженно развел руками длинный худой матрос, которого Михайлов уже видел на палубе. — Тут бабье с утра работало… Нашли вот в боцманской выгородке. Подкидыш, значит.

— Чей грех? — поинтересовался командир, стараясь быть спокойным.

Матросы захмыкали, пряча глаза.

— Царя морского, — один за всех ответил боцман, пытаясь завернуть ребенка в чистую тельняшку. — Вот тут и записка при ём. Мамаша, черти б ее колыхали, просит, чтобы крестили Павлом и сделали, значит, из него доброго моряка.

— Младенца в сиротский приют! — распорядился Михайлов. Потом передумал. — Отставить в приют. Свезешь, — кивнул он кучерявому матросу, — как тебя?!

— Нефедов, вашсокродь.

— На вот тебе «синенькую»… Свезешь в Форос на дачу приват-доцента Михайлова. Я ему записку напишу.

— Слушаюсь, вашсокродь! — радостно гаркнул Нефедов.

Юнкер флота Покровский, миловидный интеллигентный юноша, помогал Михайлову монтировать в центральном посту «Сирены» сложную установку, напоминавшую орган с причудливо перевитыми трубами.

— Иерозвуки издает не только штормовое море, — объяснял изобретатель своему помощнику, — но и все работающие машины. Шум судовых винтов в воде можно услышать, ну, скажем, за три мили. А иерозвуки, рождаемые вибрацией корпуса, слышны за сотни миль. Значит, корабли противника можно обнаруживать еще до того, как над горизонтом покажутся их дымы… Вот этому я и буду вас учить.

— Ваше благородие…

— В неслужебное время я для вас Николай Николаевич.

— Николай Николаевич, можно ли искусственно генерировать иерозвуки? Не дожидаясь, когда разволнуется море…

— Можно. Над этим я как раз и бьюсь. Кое-что уже удалось…

— Но если удастся создать достаточно мощный иерогеператор, то… То человечество обретет могучее оружие, эдакий меч-кладенец… — развивал свою мысль Покровский.

— Да, в убийственной силе иерозвука я уже имел несчастье убедиться, — вздохнул Михайлов. — Как выяснилось он может остановить сердце, разрушить клетки головного мозга.

— Представляете, в сторону вражеской, армии направляется мощная иероволна, у всех вражеских солдат разом останавливаются сердца. Полки, дивизии, корпуса падают замертво. Не нужны пулеметы, орудия, аэропланы!

— И когда человечество осознает гибельность такого оружия, то все войны изживут себя. На земле настанет вечный мир… Что это у вас за проводок над головой?

Покровский дернул за свисавший с подволока проводок, и на штурманский столик свалилась огромная корабельная крыса, которая тут же шмыгнула под ближайший трубопровод.

— Черт, какая мерзость! — возмутился Михайлов. —

И много тут этой дряни?

— Хватает, — невозмутимо сообщил боцман Деточка. — Не лодка, плавзверинец. В ремонте стоим. Набежали хвостатые. Житья от проклятущих нет. Никаким их ладаном не выкуришь… _:

— Выкурим, — пообещал Михайлов. — Достаньте мне завтра духовую трубу из оркестра. Корнет-а-пистон…

— Слушаю-с! Медную музыку страсть как обожаю!

…В раструб духового инструмента командир «Сирены» вставил небольшое приспособление вроде сурдинки, поднес мундштук к губам и проиграл беззвучный пассаж. Потом вызвал боцмана и приказал:

— Отдраить на лодке все люки!

Когда его приказание было выполнено, Михайлов спустился в центральный пост и заиграл на своей бесшумной трубе. Он шел из отсека в отсек, а впереди него бежала, выскакивая в лодочные люки, перебегая по швартовым на стенку, стая черных портовых крыс. Их гнали иерозвуки, неслышимые, но невыносимые для живых существ.

Боцман Деточка от удивления сбил фуражку на затылок:

— Всякое видал, ваше благородие, но такую чуду — господь не привел.

— Это как в сказке Андерсена! — восхищался юнкер флота Покровский. — Помните, мальчик волшебной флейтой выгнал всех мышей из города?

Но боцман Андерсена не читал… Он насаживал на швартовы жестяные диски крысоотбойников.

Подводная лодка «Сирена» вышла в свой первый боевой поход с новым командиром. Волны захлестывали мостик, где старший лейтенант Михайлов в тщетной надежде обозревал море в бинокль.

Сигнальщикам он посулил:

— Первому, кто обнаружит неприятеля, — Георгиевский крест и от себя лично жалую сто рублей. Зрите, братцы, в оба!

Сигнальщики жаловались:

— Все глаза проглядели, ваше благородие! Хучь бы дымок где. Затаились супостаты. В море не выходят.

Михайлов спустился в центральный пост, где юнкер Покровский прижимал к ушам слуховые трубки, пытаясь уловить иерозвуки неприятельских судов.

— Ну что, Юрий? Тихо?

— Один фон идет, Николай Николаевич… Михайлов потер усталые глаза.

— А что, если мы попробуем послушать в подводном положении? Обычный звук распространяется в воде лучше и дальше, чем в воздухе. Может быть, и низкие частоты иероизлучения подчиняются тем же законам?

— Да, если учесть, что иерозвук во сто крат лучше проникает сквозь металл и, камень, чем обычные шумы, — охотно поддержал юнкер идею командира, — то чтоему водная среда?!

Михайлов крикнул в переговорную трубу:

— По местам стоять, к погружению!

Он сам задраил верхний рубочный люк, и в балластных цистернах «Сирены» взбурлила забортная вода. Теперь Михайлов и Покровский вместе сидели у «иерофона», как назвал изобретатель свой аппарат.

— Боцман, держать глубину тридцать футов! — распорядился командир. Через некоторое время командир приказал:

— Боцман, погружайся на глубину сто пятьдесят футов…

— Есть погружаться на глубину сто пятьдесят футов.

— Глубина сто пятьдесят футов… — бесстрастно доложил боцман, а сам украдкой перекрестил глубиномер и тяжело вздохнул.

Лодка шла на предельной глубине. Сквозь заклепки сочилась забортная вода. Увесистые капли звучно шлепались в мертвой тишине. Матросы подставляли под опасную капель жестянки из-под консервов.

— Есть! — радостно вскрикнул Покровский. Стрелка основного прибора «иерофона» дрогнула, отклонилась и мелко задрожала у румба «зюйд-зюйд-вест».

— Рули на всплытие! — тут же отозвался Михайлов. — Курс 190… На какой глубине открылся иерозвук? — спросил он Покровского.

— На ста пятидесяти футах!

— Запишите это в аппаратный и вахтенный журналы.

Лодка всплыла, и в перископ Михайлов увидел вражеский большой тяжело груженный пароход. Из высокой трубы валили густые клубы дыма.

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Матросы разбежались по боевым постам, замерли у приборов и механизмов.

В Михайлове и следа не осталось от обычной благодушности чудака-ученого. Отважный до отчаянности командир вел «Сирену» в атаку.

— Первый, второй — пли! — сорвалось с губ старшего лейтенанта. В перископ хорошо было видно, как в районе спардека над пароходом взметнулся столб огня, дыма, пара, угольной пыли… К окуляру перископа поочередно прикладывались боцман Деточка, юнкер флота Покровский, матросы-рулевые… Экипаж был радостно взбудоражен первой боевой удачей.

Во время ужина в тесную кают-компанию «Сирены» постучались делегаты от команды: боцман, Покровский и торпедист Нефедов.

— Ваше благородие, — обратился к Михайлову боцман, — дозвольте вам плезир от команды сделать!

Все трое грянули в честь командира «Кудеяра-разбойника». Особенно выделялся боцманский бас:

Их было двенадцать разбойников…

«АЛЛАХ КАРАЕТ НАС ЗА ГРЕХИ!»

Поход продолжался. В чудовищной тесноте механизмов матросы несли вахты, спали, ели. Торпедист Нефедов пел под балалайку подводницкую частушку:

Если вы утопнете

И ко дну прилипнете,

День лежите, два лежите,

А потом привыкнете!

Ранним утром 14 сентября 1915 года старший лейтенант Михайлов увидел в перископ шхуну под турецким флагом. Он тут же отдал приказ об атаке, но, приглядевшись, заметил, что парусник не подавал признаков жизни и шей по воле ветра: хлопали паруса, само по себе вращалось штурвальное колесо… Когда «Сирена» всплыла и пустила сигнальную ракету, никто не вышел на палубу.

Михайлов велел абордажной команде готовиться к высадке на судно. На высокий борт шхуны полетели «кошки» с тросами, по тросам полезли подводники. Вместе с ними перебрался на захваченное судно и старший лейтенант Михайлов. Моряки обследовали все палубы, кубрики, рубки шхуны, но нигде не обнаружили ни одной живой души. Уныло поскрипывали на качке распахнутые двери.

— Николай Николаевич, смотрите! — юнкер флота Покровский снял с плиты кофейник. — Теплый еще…

— Ума не приложу, куда они все подевались?! — растерянно пожал плечами Михайлов. — Все вещи — документы, деньги, карты — целы. Вот даже вахтенный журнал, как оставили раскрытый, так и лежит… Только тут все по- турецки… Ничего не поймешь.

— Может быть, их напугал наш перископ, — предположил Покровский, — и они ушли на шлюпках?

— Да нет же… Я обнаружил шхуну, когда на ней уже никого не было. Да и шлюпки вон висят нетронутыми…

— Чертовщина какая-то…

Прибежал боцман:

— Ваше благородие, у них тут все часы стоят — в ходовой рубке, и у капитана, и в кубрике. Все одно и тоже время показывают. Будто кто их все разом остановил!

Михайлов задумчиво покачал головой:

— Спасибо, боцман, за ценное наблюдение… Загадки дома разгадывать будем. Шхуну на буксир. Курс — на Севастополь.

В Севастополь «Сирена» входила торжественно: под гром оркестра с Приморского бульвара. Подводная лодка тянула за собой приз — трехмачтовую турецкую шхуну. Михайлов разглядывал в бинокль публику. Среди оживленной толпы мелькнуло лицо Наденьки.

Командующий флотом Черного моря адмирал Эбергард принимал командира «Сирены» в кабинете.

— Выражаю вам свое чрезвычайное удовлетворение вашим походом. Рад сообщить, что вы не только восстановлены в своих прежних правах, но и произведены в следующий чин.

Эбергард вручил Михайлову погоны капитана 2-го ранга.

— Поздравляю вас. Представьте всех отличившихся к знаку ордена Святого Георгия.

— Я бы просил, ваше высокопревосходительство, произвести юнкера флота Покровского в мичманы.

— Мы рассмотрим этот вопрос. У вас есть еще какие-либо просьбы, пожелания?

— Да, ваше высокопревосходительство. Тот аппарат, с помощью которого мы обнаружили неприятеля, нуждается в усовершенствовании. Нужны средства…

— Да, я слышал кое-что о ваших химерозвуках.

— Иерозвуках, ваше высокопревосходительство! — поправил его Михайлов.

Эбергард нахмурился.

— Сейчас война и надобно воевать. Прожекты отложим до победы.

На Приморском бульваре Надежда Георгиевна подвела к Михайлову миловидную девушку:

— Это Оленька Зимогорова… Наша бывшая спящая красавица… Дмитрий Николаевич сумел разбудить ее с помощью вашей «иерихонской трубы».

— Я вам очень признательна!.. — смущенно произнесла девушка.

— Ну что ж, знакомство за знакомство! — улыбнулся Михайлов. — Юрий Александрович!

Он сделал знак молодому стройному мичману в белом кителе. Покровский поклонился дамам.

— Рекомендую, — не без гордости представил его Михайлов, — мой боевой товарищ Юрий Александрович Покровский, Человек всесторонне одаренный: замечательный художник и еще более способный физик, я боюсь быть пророком, но его ждет оч-чень большое будущее.

Покровский галантно предложил Оленьке руку, и они спустились вниз к самому морю. Надежда Георгиевна с Михайловым остановились у балюстрады с видом на Константиновскую батарею.

— Я работаю в клинике Дмитрия Николаевича, — сказала она, провожая глазами Оленьку с мичманом. — Мы сумели пробудить от летаргического сна четырех из шестерых. И все это с помощью вашего изобретения… Дмитрий Николаевич говорит, что вам нужно срочно оформить патент.

— Да, да, — рассеяшю соглашался Михайлов. — Вот окончится война, и я непременно этим займусь… Ах, как жаль, что я не кончал университета. Не хватает теоретических познаний. Я жалкий практик, натолкнувшийся на интереснейшее явление и не умеющий описать его языком науки. Великое счастье, что рядом со мной Покровский. Он великолепный аналитик.

Пальцы Михайлова сжали плечо молодой женщины.

— Надежда Георгиевна… Я глубоко виноват перед вами… Я постучался в ваше сердце и давно должен был отвести вас к венцу… Но что я могу предложить вам, кроме черного наряда вдовы? Подводники — это разновидность смертников. Мы заложники моря. «Сирена» завтра снова уходит в поход… Кстати, как там наш подкидыш?

— Мальчуган очень хорош. Дмитрий Николаевич нашел ему кормилицу.

Михайлов нервно потеребил бородку…

— Не знаю, как вы к этому отнесетесь… Но я решил записать Павла на свое имя.

— Это весьма благородно с вашей стороны.

— Не переоценивайте моего благородства. Я просто хочу, чтобы у моих бумаг, чертежей, расчетов был наследник, продолжатель моего дела. Я тороплюсь, ибо жизнь подводника во сто крат более бренна, чем у любого из смертных…

— Вы так часто говорите об этом… Мне страшно!.. Вы не боитесь накликать на себя беду?

— Я боюсь только одного — не успеть. Не успеть сделать главного в жизни.

Взвыла сирена выходящей из севастопольской бухты подводной лодки. Мимо балюстрады Приморского бульвара черной тенью проскользнул силуэт субмарины. Михайлов поднял ладонь к козырьку, отдавая честь уходящему в бой кораблю.

Поздней ночью в квартире Михайлова раздался звонок. Сонная Стеша, кухарка и горничная в одном лице, девица лет двадцати пяти, придерживая ночную рубашку на груди, открыла дверь, бормоча: «Господи, кого это несет и свет ни заря…»

На пороге стоял взволнованный мичман Покровский! В руках он держал свернутый в трубку чертеж.

— Здравствуй, Стешенька, здравствуй, красавица… Николай Николаевич у себя?

— Спит барин… Только лег… До полуночи все бумам нами шебуршел…

— Разбуди его, пожалуйста…

— Да кто ж в такую поздноту в гости-то ходит?! — ворчала Стеша, запирая за проскользнувшим в прихожую мичманом дверь. — Рази что гости с погоста по ночам шляются…

На шум вышел Михайлов в наброшенном на плечи кителе.

— Николай Николаевич, простите ради бога… — взмолился Покровский. — Но в штабе флота перевели на русский вахтенный журнал шхуны… Кажется, мне удалось что-то объяснить в этой темной истории с исчезнувшим экипажем!

Михайлов провел его в комнаты, разложил бумаги под настольной лампой. Первым делом пробежал глазами текст перевода.

«26 августа 1915 года. Борт шхуны «Алмазар». Волею аллаха из Стамбула в Зонгулдак. Курс 110°. Ветер зюйд-остовой, бакштаг. Волнение моря 3 балла.

В час пополуночи задрожала грот-мачта, затем стали дрожать фок и бизань-мачты. Рука всевышнего содрогала шхуну так, что трещало дерево и казалось, что судно вот-вот рассыплется… Переменили курс, зарифили нижние паруса, но тряска продолжается. Страшная боль в ушах, в груди… Аллах карает нас за грехи… Шкипер Юлдуз Шаф рак первым бросился в волны…»

На этом запись в вахтенном журнале обрывалась.

— Иерозвук? — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Михайлов.

— Да! — убежденно вскричал Покровский и развернул рулон бумаги. — Именно иерозвук… Вот теоретический чертеж корпуса шхуны. Обратите внимание — форма шпангоутов повторяет очертания сводов форосского храма, где погиб Гименеев. Все тот же принцип раковины-волюты! Следовательно…

— Следовательно, — докончил мысль Михайлов, — корпус шхуны стал как бы резонатором иерозвука.

— Вот именно! Это подтверждают и предварительные расчеты… Турки попали в зону резонанса иерозвука, отсюда возникла вибрация мачт. Затем началось воздействие на организм… Наверное, это и в самом деле было мучительно, невыносимо… И они стали искать спасения в море.

— Логично, логично, логично… — бормотал Михайлов, расхаживая по комнате.

— Николай Николаевич! Нам нужно обязательно получить шхуну в свое распоряжение. Пусть нам дадут ее хотя бы на месяц. Ведь это наш приз!

— Вы правы, мой юный друг! Если нам не отдадут ее добром… я… Я арендую ее чего бы это ни стоило. В конце концов Дмитрий Николаевич поддержит нас в этом деле.

Афишная тумба на углу Большой Морской и Екатерининской улиц. Огромные буквы: «Безмолвный убийца». Научное сообщение капитана 2-го ранга Михайлова об иерозвуковых волнах состоится в Морском собрании. Сбор в пользу севастопольского общества естествоиспытателей».

— Любопытно! — прокомментировал своей даме афишу молодой человек в котелке. — Это что-то из магических штучек госпожи Блаватской.

Зал севастопольского Морского собрания заполняла публика самого разного сорта: местная интеллигенция, офицеры, скучающие парочки и даже один отставной генерал. На многих лицах поигрывали недоверчивые улыбки.

Капитан 2-го ранга Михайлов в парадном мундире с эполетами обращался к своим слушателям:

— Мы располагаем достоверными фактами о том, что иерозвук воздействует на человека двояко: в определенных длинах волн он может исцелять нас от нервных, сердечных, душевных заболеваний, точно так же, как в иных условиях иерозвуковые волны вызывают различные недуги. Они могут вселять в людей страх, ослеплять их и даже убивать. В зале зашумели. Послышались выкрики с мест:

— Мистика!.. Чертовщина какая-то — неслышимые звуки.

— Господа, типичный декаданс от науки!

— Стыдно-с! Стыдно-с! А еще морской офицер. Михайлов побледнел, напряг голос:

— И все-таки дайте мне договорить! В каждом организме существуют свои собственные колебательные движения низкой частоты. Самый наглядный пример — наша система кровообращения. Если частота иерозвука близка к частоте пульсации кроветока — я уже не говорю о том, что эти частоты могут совпасть, — то возникает всем известный резонанс. При этом амплитуда сердцебиения может так возрасти, что лопнут артерии! В противофазе же иерозвук может остановить сердце, как элементарный маятник.

Я утверждаю, что влияние иерозвука может распространяться далеко за пределы морского бассейна. За сотни миль от штормового очага люди с больным сердцем или различными психозами начинают чувствовать себя беспричинно плохо…

— Позвольте, позвольте!

Из публики поднялся пожилой человек в вице-мундире земского врача.

— Господа, — обратился он к присутствующим. — Я ара и, как представитель медицины, горячо протестую против профанации естественнонаучных знаний. Простите меня, господин моряк, но, наверное, я был бы так же смешон для вас на мостике вашего корабля, вздумай я им командовать, как смешны ваши фантазии в этой аудитории.

— Браво! — поддержали врача из публики.

— Продайте ваши идеи беллетристам! Они неплохо них заработают, — кричал человек в пенсне и бабочке.

— Я вообще не понимаю, господа, — возмущался отставной генерал, — как можно в такой трудный для родины час морочить публику пустыми звуками.

Дмитрий Николаевич тщетно пытался защитить бpaта.

— Но, господа, ведь открыл же Рентген невидимые лучи! Почему же не могут быть неслышимые звуки?!

Но его никто не слушал.

Между реями шхуны и белым фронтоном Константиновской батареи проскользнул силуэт уходящего в море эсминца. Война продолжалась.

Шхуна «Алмазар» со спущенным флагом и зарифленными парусами стояла у Телефонной стенки. В ее иллюминаторах буйствовало неистовое севастопольское солнце. В трюме судна кавторанг Михайлов в синем лодочном кителе устанавливал раструбы иероприемника, соединяя их с аппаратурой усилителя. Мичман Покровский в нательной рубахе с закатанными рукавами лепил из гипса бюст Михайлова.

— Зря вы это, Юрий Александрович… Ни к чему. Лучше бы помогли мне усилитель подключить.

— Нет пророка в своем отечестве! — возмущался мичман. — Даже вы не хотите понять, что Николай Николаевич Михайлов — великий физик и что когда-нибудь этот скромный бюст украсит отнюдь не гарнизонное Морское собрание, а пантеон Императорской Академии наук…

— Бог с ней, с академией! — махнул рукой Михайлов. — Самое главное, нам дали «Алмазар» на целый месяц.

— Я бы вообще перебрался сюда жить!

— Вы не опасаетесь, что мы можем разделить здесь судьбу отца Досифея? — испытующе спросил вдруг Михайлов своего помощника.

— А… это реально? — озадачился Покровский.

— Вполне.

— Но ведь вы же не опасаетесь?!

— Я? Представьте себе — опасаюсь… И вот о чем я подумал: мы не имеем права гибнуть оба — ни там, в море, ни здесь, на шхуне. Кто-то из нас, кому посчастливится остаться в живых, обязан довести дело до конца… Как вы посмотрите на то, если я предложу вам списаться с лодки на берег? Скажем, по болезни…

— Николай Николаевич, вы делаете мне бесчестное предложение.

— Никоим образом! Я буду рисковать в море. Вы будете рисковать здесь.

— Но ваш риск несравнимо выше!

— Это известно только фортуне. Давайте рассуждать, исходя из интересов науки. Вы младше меня лет на пятнадцать. Если вы переживете меня на этот срок, представляете, сколько вы успеете сделать?! Разве в моих словах нет резона?

Покровский неуверенно протянул:

— Пожалуй…

Ветер глухо завывал в снастях, в распахнутых люках. Где-то хлопнула дверь, и на пустынном судне послышались чьи-то шаги. Офицеры насторожились. Шаги приближались.

— Эй, — донеслось с палубы. — Козлятушки-ребятушки, отзовитеся, отомкнитеся!..

В горловине твиндечного люка показалось лицо флаг-капитана Эльбенау.

— А, вот вы где, Схимники-затворники… — Эльбенау сбежал по деревянному трапу. Он был слегка навеселе. — А я вас ищу, чтобы сообщить вам прене… Пардон… Пре- ле… Препре… Тьфу, черт! Преприятнейшую новость! Комфлота только что подписал приказ об откомандировании капитана второго ранга Михайлова за границу для приемки и перегона субмарины новейшего типа. Каково?!

— Какую еще, к черту, за границу?! — рассердился Михайлов.

— Нет, вы посмотрите на него, он еще недоволен! — изумился Эльбенау. — Оказаться в разгар войны — и где? В Италии? В божественной стране — апельсины, маслины, кьянти, Данте, прекрасные мадонны и не на полотнах, а визави — в какой-нибудь тихой загородной траттории… О боже, почему везет только дуракам?!

Мичман Покровский первым оценил новость.

— А что, Николай Николаевич, может, именно в Италии мы сможем заказать мембраны для иерогенератора?!

Михайлов молчал, напряженно обдумывая новость. Эльбенау патетически воздел руки:

— Слез благодарности за радостную весть уж не дождаться мне!.. Черт с вами! Шампанское наше, бокалы ваши… Свистать всех наверх!

Они поднялись в бывшую кают-компанию, и Покровский достал из буфета бокалы на тонких высоких ножках. Эльбенау хлопнул пробкой и стал разливать вино.

Михайлов поднес пустой бокал к уху. Тонкое стекло тревожно запело.

— Юрий! — крикнул Михайлов. — Вниз, к приборам! Кажется, начинается…

Все трое бросились в трюм. Стрелки приборов плясали зашкаливая.

Покровский приложил ладонь к мачте и испуганно отдернул.

— Дрожит! Николай Николаевич, она дрожит! — Михайлов переменился в лице.

— Всем немедленно покинуть судно! И вам, Юрий, тоже. Никаких возражений! Я вам приказываю… О, ч-черт…

Михайлов обхватил голову руками. Лицо его исказила гримаса чудовищной боли. Через секунду застонал и Эльбенау. Покровский корчился на трапе. С большим трудом они выбрались в кают-компанию, где бокалы подпрыгивали на столе, как живые. Под звук бьющегося стекла они преодолели последнее расстояние, отделявшее их от берега. И только оказавшись на причале, все трое перевели дух.

— Ну, знаете ли, господа естествоиспытатели, — покачал головой Эльбенау, — я к вам на вашу шайтан-фелюгу больше не ходок.

Из высоких окон Штаба открывалась листва каштанов, сквозь шумящую их зелень белела колоннада Графской пристани, а меж колонн просвечивало синее в белых застругах море.

Командующий флотом Черного моря подвел капитана второго ранга Михайлова к карте Западного полушария. Густая синяя штриховка покрывала в морях и океанах зоны действия германских подводных лодок и минные поля, проливы перечеркивали пунктиры стальных сетей и волнистые линии рубежей противолодочных барражей.

— Как видите, — пророкотал адмирал, — задача ваша не из легких. Чтобы перейти из Генуи в Архангельск, вашей подлодке предстоит пересечь зоны самых активных боевых действий на морских театрах. Я уже не говорю о том, что вам выпала честь впервые в истории русского подводного плавания пересечь открытый океан. Не буду скрывать опасности этого предприятия. Мы купили у итальянцев малотоннажную подводную лодку прибрежного действия. Выход на ней в океан сопряжен с известным риском, да и сам поход непрост даже для океанских субмарин. Поэтому я вам даю право персонального отбора людей для выполнения этого — считайте стратегического — задания. Да-да, стратегического, ибо ваша малютка положит начало большим подводным силам флотилии Северного Ледовитого океана.

— Ваше высокопревосходительство, я прошу разрешения совершить этот поход силами моей нынешней команды.

Лицо адмирала приняло недовольное выражение.

— Но у вас, насколько осведомлен я, много неблагонадежных людей…

Михайлов не согласился с командующим:

— Они все проверены в боях, господин адмирал! С другими я не смогу выполнить возложенную на меня задачу!

Адмирал ответил не сразу.

— Ну что ж, как вам будет угодно…

Черные шелковые шторки запахнули секретную карту.

В окнах дома кавторанга Михайлова горел красноватый свет свечей. Город экономил электричество.

В полутемной гостиной сумерничали две пары. В дальнем углу, присев на подлокотник кресла, мичман Покровский перебирал струны гитары. Он пел Оленьке, и та слушала, тревожно внимая каждому слову.

Надежда Георгиевна раскладывала пасьянс, прислушиваясь к пению. Михайлов завороженно следил за ее тонкими быстрыми пальцами. Он, как и Покровский, был в черном виц-мундире при галстуке.

— Любовь моряка, — вздохнул кавторанг, — всегда обречена… Судите сами: свидание, каким бы желанным и заветным оно ни было, в любую минуту может быть принесено в жертву службе: по стуку вестового в дверь, по выстрелу из пушки, по флагу большого сбора…

Покровский пел:

— Когда-то рыцари совершали свои подвиги во имя дам, — продолжил свою мысль кавторанг, — мы же теперь должны вершить свои дела, отрекаясь от женщин, отвергая их любовь… И если я, командир, например, собрался на свидание к прекрасной даме и вдруг узнаю в последнюю минуту, что механик не произвел зарядку аккумуляторов или штурман не уничтожил девиацию компасов, свидание летит к черту! В электрических, в магнитных полях невозможно быть рыцарем.

Надежда Георгиевна слушала и не слушала его.

— Мне кажется, когда любишь человека, — тихо сказала она, — начинаешь любить все, что с ним связано… Пустячные вещи, согретые его руками или даже просто удостоенные его взгляда, вдруг наполняются особым, таинственным смыслом…

Михайлов поцеловал ей руки, потом спрятал лицо в ее ладонях.

Покровский перебирал гитарные струны.

Вещунья-тревога мне сердце сжимает.

И этот романс мне ужель не допеть?!

А наш броненосец усталый качает

То мертвая зыбь, то «рогатая смерть»…

Они, прощались в маленьком греческом ресторанчике близ Херсонеса. Музыканты играли беспечную «Бузуки».

Вечернее солнце зацепилось за частокол труб доз крейсера, дымившего у входа в Стрелецкую бухту.

— Дмитрий Николаевич сделал Оленьке предложение, сообщила Михайлову Надежда Георгиевна.

— Ну что ж, — усмехнулся кавторанг. — В этом своя логика… Царевич Елисей, разбудивший спящую красавицу… Я бы хотел, — вздохнул он, — чтобы наши свадьбы были сыграны вместе… Быть может, даже в этом ресторанчике… Я бы хотел снять погоны и всецело отдаться науке… Война близится к концу, и все это так реально, как то, что я держу сейчас твою руку в своей… Но между вами еще год — глубокий, как пропасть. Все будет через год, если удастся перейти эту бездну. А пока возьми вот это, — Михайлов достал из нагрудного кармана кителя изящную серебряную вещицу на цепочке — небольшую копию боцманской дудки.

— Что это?

— Манок для дельфинов… Я сделал его так, что он издает иерозвук, на который охотно идут дельфины… Когда тебе станет грустно, позови их. Это надо делать вот как…

Они вышли на обрывистый берег бухты, где разрозненные колонны древних базилик подпирали вечернее небо, и Михайлов приложил к губам свой чудо-свисток. Вскоре и в самом деле водную гладь взрезали спины играющих дельфинов.

«ABE ЦЕЗАРЬ!»

…Генуя просыпается рано. Среди белых домов и черепичных крыш, так похожих на севастопольские, катило по горбатой мощеной улочке ландо, запряженное парой мулов в соломенных панамах. На мягких подушках покачивались русский военно-морской агент в Италии барон Дитерихс и командир строящейся подводной лодки «Святой Петр» кавторанг Михайлов.

— Я должен предупредить вас, Николай Николаевич, о том, что в здешних морских кругах много говорят о вашем изобретении…

Барон многозначительно поднял брови. Михайлов улыбнулся, давая понять, что он не разделяет опасений морского агента.

— Пустяки… Просто мне приходится много заказывать в здешних мастерских и магазинчиках… Приборы, детали, материалы… У нас в России нет того, нет сего…

— Говорят, вы сооружаете на лодке какой-то чудо-аппарат, способный распознавать и указывать корабли противника.

— Ничего особенного. Опытная установка. Раз уж представилась такая возможность, грех ее упускать Шутка ли — можно монтировать параболические антенны прямо в прочном корпусе — без ущерба для штатного оборудований

— И все-таки я считаю своим долгом напомнить вам — настаивал на своем Дитерихс, — что Генуя, — город прифронтовой и потому наводнен разведками всех мастей. Будьте осторожны!

— Будьте покойны! Еще месяц-другой, и никакая разведка не сыщет нас в море.

В портовой траттории русские и итальянские моряки собрались поглазеть на петушиный бой. Одного петуха раззадоривал боцман Деточка, другого — итальянский унтер-офицер. Хохот, крики, подначки… Но петухи вели себя архимирно, налетать на соперника и клевать его не желали, норовили отскочить в сторону друг от друга.

Наконец морякам это надоело. Деточка поднял своего незадачливого бойца и показал его зрителям.

— Вот, к примеру, петух! На что уж глупая птица, а и та понимает: драться не резон. А мы, люди, умнее вроде бы всякой твари, а деремся так, что перья летят. Может, пора и нам эту бойню кончать, а, братцы? Трактория одобрительно загудела.

В каюте подводной лодки Михайлов отсчитывал мичману Покровскому лиры:

— Значит, так, Юрий Александрович, возьмите две катушки Румфорда, реостат, шеллак и бунзеновскую горелку… Уплатите за листовую медь и лудильные работы…

И вечер — ваш.

За спиной мичмана Покровского громоздилась в глубине отсека недостроенная установка иерофона: раструбы уходили к хитро свитым медным улиткам, походившим на извилины искусственного мозга.

Мичман в белой фуражке, белом кителе и белых брюках весело сбежал по трапу на причал и зашагал к портовым воротам, беспечно покачивая в руке легкий саквояж.

В центральном посту подводной лодки «Святой Петр» Михайлов отлаживал последние детали иерофона, когда к нему спустился военно-морской агент в белом кителе, но уже без погон, с золочеными нашивками на английский манер. Михайлов взглянул на свои руки, испачканные краской и маслом, протягивать ладонь не стал. Барон был сух.

— Николай Николаевич, итальянские власти просят ускорить выход вашей лодки в море. Ваш революционизированный экипаж разлагающе действует на местный гарнизон, в частности, и на мастеровых вообще.

Михайлов усмехнулся.

— Не волнуйтесь, выйдем при первой возможности. Сказать по правде, нам и самим здесь изрядно осточертело!

Кавторанг вытер руки паклей к швырнул ее себе под ноги.

День отхода наконец наступил. Команда «Святого Петра» в белых брюках и форменках была выстроена на верхней палубе. Итальянский военный оркестр играл прощальный марш. Десятки горожан, докеров, матросов пришли на причал, чтобы проводить маленький отважный кораблик в опасный путь. Узкое тело субмарины плавно оторвалось от пирса и двинулось к боновым воротам. Михайлов стоял на мостике, держа ладонь у козырька. Дитерихс вполголоса заметил итальянскому адмиралу: — Аве Цезарь, моритури тэ салютант! Я очень удивлюсь, если узнаю, что они добрались хотя бы до Гибралтара…

«Святой Петр» уходил в открытое море.

Фотокорреспондент, утвердив треногу на набережной, сделал снимок русской субмарины. Он не знал, что эта фотография будет последним земным следом «Святого Петра».

Часть вторая

Парк в стиле «РЕТРО»

Оксана Петровна позвонила Шулейко в самый разгар послеэкспедиционных отчетных работ, к этому времени он уже перестал различать, когда раннее утро, а когда поздний вечер, когда воскресенье, а когда понедельник.

Она позвонила в субботу.

— Алексей Сергеевич? У меня ксерокопия вашего дневника.

— Моего? — изумился Шулейко, не сразу поняв, о чем идет речь.

— Да, той тетради, что вы принесли. Наши криминалисты сделали все, что смогли. Не удалось разъединить лишь несколько страничек. Но и то, что удалось прочитать, — очень интересно.

— Когда я смогу вас увидеть?

— Приезжайте в понедельник ко мне на работу. Кабинет номер четыре…

— А сегодня? Нельзя ли сегодня? Скажите, куда мне подойти, и я подскочу в любое место.

— Сегодня у меня очень сложный день… Но если вам так уж не терпится, приезжайте на Вторую Бастионную, угловой дом…

Оксана Петровна вышла ему навстречу из небольшого частного домика в синем перепечканном известкой халате. Она несла ведра со строительным мусором.

— С полными, с полными! — улыбнулась на Шулейко. — Это к удаче… Подождите минутку.

На улице трезвонил колокол мусоровозной машины, призывая местных жителей поспешать с «черными» ведрами. Помойных баков в севастопольских дворах не держали по причине жаркого климата.

Алексей Сергеевич взял у хозяйки дома ведра и сам отнес их к машине. Водитель — рыжий парень в черной футболке — меланхолично звонил в колокол, подвешенный к кузову-контейнеру,

Шулейко знал за своими глазами одну особенность: что бы он ни разглядывал, но если предмет внимания носил какую-то надпись или просто какие-либо пометки, взгляд сразу же схватывал все буквенное и цифровое: будь то подпись к картине, шапка газеты в руках соседа или ценник в витрине. Эта привычка, совершенно необходимая ему как ученому-изыскателю, ставила его порой в неловкое положение, особенно в гостях, когда, повинуясь неистребимому буквочейству, он поднимал с накрытого стола чашку, блюдечко, вилку и начинал изучать фабричное клеймо, даже не догадываясь, что хозяева конфузятся, ибо донышко чашки украшали чаще всего отнюдь не севрские мечи, а столовое «серебро» не было помечено пробами благородных металлов. Однажды в троллейбусе он невольно вогнал в краску девушку в просвечивающей блузке, пытаясь прочесть «лейбл», пристроченный на ее груди.

Вот и здесь, у машины, взгляд Шулейко непроизвольно приковала надпись «IERIHON», белевшая на футболке шофера, и полустертая славянская вязь, обегавшая край колокола: «ИРЕНА. 1910 г.».

— Откуда у вас этот колокол? — поинтересовался Шулейко у шофера.

— А черт его знает! — сплюнул рыжий. — Я его вместе с машиной принял… Сменщик подвесил… Щас на пенсию ушел, все забрать грозится. А штука хорошая — во звонит! — И он шарахнул языком в колокол. — Аж на Малашке слышно.

Шулейко удивился лишь сходству латинских букв на футболке и русских на бронзовой реборде: «IERIHON» — «ИРЕНА» — не белее того. Он высыпал в контейнер куски штукатурки и отнес пустые ведра во дворик.

— Извините, но пригласить к себе не могу — ремонт, — пояснила Оксана Петровна. Она протянула серую картонную папку с типографской надписью «Уголовное дело №… Начато… Окончено…»

— Не обращайте внимания, — усмехнулась она, видя, что название папки произвело впечатление на Шулейко.

Шулейко пристроился на боковом сиденье троллейбуса. Его толкали, его просили «пробить» талончик… Он ничего не замечал и ничего не слышал. В пальцах его подрагивали листки, сероватые от графитовой напыли. «26 февраля 1918 года. Атлантический океан. Ш — 26°07′ Д — 24°20′.

…Утешаю себя тем, что в моем положении много надежды. Из всех потерпевших несчастье на море я, наверное, в лучшем положении. Корабль мой крепок и надежен стальные отсеки не дают течи. В шторм я задраиваю верхний рубочный люк. Правда, несчастную субмарину швыряет как пустую бутылку в пьяном кабаке. Но я принайтовливаю себя к койке и пережидаю свирепую качку, предаваясь воспоминаниям былой жизни…

Провизии мне хватит на год и более — трюм забит консервами. Воды в питьевой цистерне тоже много. К тому же ящик с бутылками кьянти, прихваченный из Генуи, не опорожнен и наполовину. На завтрак разогреваю на свече банку тушеной говядины или открываю шпроты. Потом завариваю, чай (запасы кофе кончились месяц назад) и пью его вприкуску с галетами или сухарями. Потом поднимаюсь на мостик и обозреваю горизонт в бинокль. Фальшфейер всегда наготове.

Три дня назад к вечеру я заметил дымок угольного парохода. Он шел на вест в трех милях у меня по корме. Я привязал к головке перископа фальшфейер, зажег его и поднял ствол перископа на максимальную высоту. Меня заметили, и я едва не пустился в пляс на крыше, боевой рубки, когда увидел, что мачты судна створятся, судно шло ко мне. Я предполагал нейтрала — скорее всего испанца — и не ошибся.

Купец шел на всех парах — я уже различал его торговый флаг, как вдруг пароход резко отвернул и тем же полным ходом двинулся прочь, показав мне белый бурун за кормой. — Должно быть, капитан, увидев силуэт подводной лодки и опасаясь моего несчастного корабля, как гремучей змеи, бросился наутек.

Германские субмарины наводили страх даже здесь — в Центральной Атлантике…»

Шулейко перелистал ксерокопию, пытаясь поскорее найти ответ на мучивший его вопрос — что же все-таки произошло с экипажем «Святого Петра»? Как случилось, что командир остался на подводной лодке один посреди океана?

Листки были сложены в том порядке, в каком удавалось разъединять слипшиеся страницы дневника. И то, что он искал вначале, обнаружилось на самом дне папки.

«17 ноября 1917 года. Гибралтарский пролив.

Из Генуи в Лиссабон.

Курс 240°.

Мы благополучно миновали Гибралтарский пролив, и за мысом Сант-Висент Атлантика, несмотря на позднюю осень, встретила нас немыслимым в это время штилем Однако иерофон дал сигнал скорой перемены погоды к шторму. То же предвещал и барометр в боевой рубке. Я велел крепить вещи в отсеках по-штормовому и в помощь боцману отправил с мостика сигнальщика, вызвав на его место мичмана Покровского.

Очень скоро мы открыли по правому борту пароходный буксир под португальским флагом, который лежал в дрейфе. Покровский поднял бинокль и прочел название — «Антарес». Он отпросился с мостика, чтобы записать обстоятельства нашего прохода через пролив в вахтенный журнал, и вскоре вернулся.

К полудню задул свежий ветер, и «Святой Петр» вошел в весьма ощутимую килевую качку.

В 13.40 неожиданно и без команды остановился дизель-мотор. Через переговорную трубу я запросил моторный отсек, в чем дело, но мне никто не ответил. Я попросил Покровского немедленно спуститься вниз и узнать, что там случилось. Очень скоро он вынырнул из люка весьма обескураженный.

— Николай Николаевич, там что-то странное… Похоже, что они все укачались…

Я велел мичману, оставаться на мостике, а сам прыгнул в люк. Я едва не наступил на чье-то тело, распростертое на палубе под нижним обрезом входной шахты. Боцман Деточка, обхватив голову, безжизненно переваливался в такт качке. В дизельном отсеке мотористы лежали ничком на смотровых дорожках, тела их перекатывались в такт качке.

…«Уж не угорели ли они?!» — подумал я. Но вентиляция исправно гнала свежий воздух. Я прошел в нос — оба минера валялись подле минных аппаратов. Они не были пьяны, как показалось мне в первую минуту. Они спали. Спали глубоко, крепко, беспробудно. Я убедился в этом, как только, вернувшись в центральный пост, попытался привести в чувство боцмана. Я тряс его, кричал, щипал, бил по щекам. Все было тщетно. Здоровяк пребывал в глубоком забытьи.

Внезапно я ощутил и в себе странные перемены. Мне захотелось присесть, отдохнуть. Чувство тревоги за команду, за лодку улеглось, мне стало все безразлично. Голова отяжелела так, что впору было придерживать ее руками. Я качнулся, ухватился за раструб иерофона и тут обнаружил, что он вибрирует. Иерофон работал как иерогенератор! Чья-то злая рука вставила в адаптер одну из бамбуковых игл, которые я берег для особо важных опытов, и пустила ее по 9-герцовому эбонитовому диску. Брат мой предполагал — чисто умозрительно, — что иерозвук именно этой частоты погружает его пациентов в летаргический сон. Меня неудержимо клонила прилечь, я рухнул на колени, но прежде, чем расстаться с последними проблесками сознания, падая на пайолы, я успел ударить рукой по адаптеру и выбить иглу с губительной дорожки. И все же разум мой померк. Я прилег, положив под голову фуражку. Не знаю, сколько времени я так пролежал. Очнулся от глухого удара в корпус. Подобрал фуражку и быстро выбрался по скоб-трапу на мостик. Я увидел картину, которая окончательно привела меня в чувство: саженях в двадцати от «Святого Петра» покачивался на волне большой черный буксир под португальским флагом. Его матросы в круглых шапочках с помпонами раскручивали бросательный конец, а мичман Покровский выбирал его стоя на носу субмарины.

— В чем дело, Юрий Александрович?! — крикнул я ему с мостика.

— Они отведут нас в Лиссабон. Это нейтралы! — отвечал Покровский, не прерывая своего занятия. С борта «Антареса» — я прочел на скуле непрошеного спасателя его имя — уже подавали манильский канат. Боцман буксира поторапливал своих матросов… по-немецки.

— Мичман Покровский! — закричал я снова. — Извольте вернуться на мостик. К погружению!

Но он еще быстрее заработал руками, подтягивая к борту буксирный канат. Тут все решали секунды. Мне некогда было раздумывать о причинах его странного непослушания. Я задраил за собой люк и открыл клапаны баластных цистерн. Погрузив лодку на перископную глубину, я бросился в корму, чтобы запустить электродвигатель, но забыл второпях разъединить муфту и закрыть выхлопную магистраль дизеля, он успел хлебнуть забортной воды, в цилиндрах его случился гидравлический удар, и я навсегда лишился надводного хода. Но оставался еще электромотор со свежезаряженной аккумуляторной батареей. Я немедленно пустил его в действие и ушел на 30-футовую глубину. Отойдя в сторону, я подвсплыл, поднял перископ и увидел, как матросы «Антареса» вытаскивают из воды мичмана Покровского. На гафеле буксира вместо португальского развевался германский флаг.

Когда буксир скрылся, я продул цистерны и всплыл. Море было пустынно. На востоке еще синели горные кручи Гибралтара, но они таяли с каждым часом. Свежий норд-ост сносил дрейфующую лодку в океан. Я ясно понимал, что аккумуляторная батарея не позволит мне достичь берега под электромотором, поэтому решил поберечь остатки энергии для освещения, приготовления кофе и самое главное — для световых сигналов бедствия ночью. Ведь радиотелеграфную станцию нам должны были установить лишь по прибытии в Портсмут.

Я спустился вниз и попытался чем мог облегчить участь моих несчастных соплавателей. Прежде всего я поднял тех, кто лежал на железе, уложил их на койки и надежно принайтовил, чтобы качка не сбросила их на палубу. Потом я попытался привести их в чувство, давая нюхать нашатырь, вливая в рот спирт, растирая виски камфарой. Но все было тщетно. Как ни был готов я к испытаниям на море, ужас заглянул в мою душу. Я горячо помолился перед судовой иконой Николаю-чудотворцу, заступнику морского люда, чтобы он явил милость и послал нам спасение в виде какого-нибудь купца-некомбатанта.

Иерофон еще с утра показывал приближение шторма. К вечеру нас стало швырять просто нещадно. Я пытался стоять на мостике, чтобы не пропустить огни случайного парохода, но очень скоро мне пришлось задраить верхний люк и сменить промокшее платье вплоть до белья. Подкрепив себя разогретыми консервами и «адвокатом», я выключил в лодке все освещение, кроме красной пальчиковой лампочки перед иконой св. Николая, и попробовал уснуть. Несмотря на пережитые треволнения и сильную усталость, сон бежал от меня прочь. Лодку валяло с борта на борт так, что того и гляди из аккумуляторов выплеснется электролит. Расклинившись на своей койке, то есть упершись локтями и коленями в бортик и переборку, я предавался мрачным размышлениям о том, что «Святой Петр» со своей спящей командой превратился в подобие «Летучего Голландца», а я — в навеки проклятого капитана Ван Страатена. Знать бы, кем и за что?

5 января 1918 года

Атлантический океан.

В сочельник умер боцман Деточка. Он держался дольше всех…

Прошел почти месяц с тех пор, как из командира боевого корабля я превратился в брата, милосердия плавучего лазарета, затерявшегося в океанской пустыне. Два насущных дела занимали все мое время: высматривание в море проходящих мимо судов и помощь сотоварищам, ставшим нечаянными жертвами моего изобретения и злого умысла моего же бывшего помощника, ученика, друга. Как я жалею, что здесь нет брата, который, несомненно, смог бы вернуть их всех к нормальной жизни. Мне же остается одно: поддерживать их угасающие силы той жалкой стряпней, которую я готовлю из яичного порошка, консервированного молока, какао и вина. Это весьма неблагодарное занятие — кормить спящих. Не все умеют проглотить мою «питательную смесь», она вытекает изо рта, и кажется, есть опасность, что мой подопечный может захлебнуться. В шторм, в сильную качку с кормлением и вовсе ничего не выходит. Глотательный рефлекс мне удается вызвать далеко не у всех. До рождества я еще не терял надежды, что кто-то проснется и жизнь моя сразу станет легче…

…Первым погиб машинный унтер-офицер Найда. В сильную бурю лопнули найтовы, его сбросило с койки и ударило головой об острое ребро станины электромотора. Я обнаружил его, когда бедняга уже не подавал признаков жизни. Замотав его тело в одеяло, я вынес покойника на палубу и, прочитав молитву, предал его морю. Определил координаты погребения и записал их в вахтенный журнал. В тот же печальный день иссякли и последние амперы электричества. Плотность электролита упала до нуля.

Из сигнального фонаря и фитиля, пропитанного соляровым топливом, я соорудил нечто вроде коптилки. При зыбком и скудном ее свете я веду эти записи.

Через два дня умер, по-видимому от глубокого истощния организма, матрос Стороженко. Я похоронил его также по морскому обычаю.

Судя по всему, ветры и течение сносят «Святой Петр» к Азорским островам. Тешу себя мыслью, что именно там мы получим помощь. Но, увы, Канарское течение заставило «Святой Петр» пересечь уже тридцатиградусный меридиан. Уповаю только на то, что если пассатные ветры не ослабнут, меня все-таки прибьет к бразильскому берегу.

Провизии у меня достаточно. Но питьевая вода уже начинает портиться…

14 января 1918 года Центральная Атлантика

Вчера видел дым. Грузовой пароход шел контркурсом на норд-ост. Зажег паклю на поднятом перископе. Пароход направился было ко мне, но, заметив, что имеет дело с подводной лодкой, поспешно отвернул прочь. Не судьба! Единственное, что скрашивает мое положение и придает силу духа, — наблюдение над иерозвуковым эфиром океана. Слуховая аппаратура иерофона работает безотказно. Вот если бы еще было электричество, «Святой Петр» оказался превосходной плавающей лабораторией. Иногда кажется, что судьба сама пошла мне навстречу: вместе войны я обрел идеальную возможность для научных занятий. С болью думаю о коварстве моего счастья. Неужели все это канет вместе со мной на дно морское?! Одно утешает: брат мой, Дмитрий Николаевич, сохранит мои чертежи, расчеты и образцы.

Декабрь 1918, а может быть, январь 1919 года Южная часть Атлантики

Думаю, что сегодня все же сочельник. Наступает 1919-й. Готовлюсь к неизбежному… Пока еще есть силы, максимально облегчил лодку: выстрелил из аппаратов все мины, осушил вручную трюма. Моя гробница должна как можно дольше продержаться на плаву. Рано или поздно ее прибьет к берегу. Какое там «рано»?! Конечно — поздно. Для меня-то уж определенно — поздно. Сегодня размонтировал и выбросил за борт иерогенератор. Идет война, и если этот аппарат попадет к врагу или в иные недобрые руки, его могут сделать новым чудовищным средством умерщвления людей.

Февраль 1919 года

Место не обсервовано (нет сил поднять секстан)

В полдень попрощался со всем белым светом. Скоро наступит тьма — черный свет смерти. Цинга делает свое дело.

По всей вероятности, «Святой Петр» попал в мощное циклическое течение, и теперь его будет носить, пока хороший шторм не выбросит его из этого проклятого круга.

Наверное, океан не хочет со мной расставаться. Я понял его язык. А он нашел во мне собеседника. Смею утверждать: океан — существо разумное. Это наш древний пращур. Его соль носим мы в своей крови. Мы вышли на сушу, но незримые нити связывают нас с его животворными недрами. Он управляет нами, дает нам энергию, пищу, волю. Он судит нас; у одних он отнимает рассудок, у других жизнь, достойным — дарует великую силу духа. Как жаль, что мы разучились слышать голос, этого мудрого исполина.

Весна 1919 года…

Не верю в смерть в средоточии жизни!..

Страницы дневника разлеплялись с огромным трудом. Но как только удавалось отснять очередной разворот, Оксана Петровна звонила Шулейко, и тот, немедленно приезжал и забирал листки ксерокопий. Голос кавторанга Михайлова, звучал для него в самых неожиданных местах в обеденной очереди с подносами, в пляжном шезлонге, в зале профсоюзного собрания. Он почти что наяву слышал этот голос, будто шел он со старой заезженной шипящей пластинки. Он мог даже описать этот голос: неторопливый, глуховатый, отчетливо выговаривающий каждое слово…

Эпизоды отчаянного плавания командира «Святого Петра» престранным образом вклинивались в его обыденную институтско — городскую жизнь, отчего все текущие и грядущие хлопоты, беды и радости вдруг стали казаться Алексею Сергеевичу унылыми, блеклыми, пресными. Он заболел «Святым Петром», и эта болезнь захватила его гораздо сильнее, чем Все прочие былые страсти, а уж отдаваться своим увлечениям Шулейко умел, так что каждое из них — и подводная охота, и велосипед, и собирательство старинных фотоаппаратов — превращалось в самую настоящую манию.

Вот и в эти суматошные дни, как ни была забита голова экспедиционными отчетами и переживаниями за Вадима, Шулейко то и дело возвращался мыслями к Михайлову, к тайне его одиночного плавания.

Всякий раз, когда он вчитывался в новые странички дневника, ему чудилось, что он держит в руках только что принятую радиограмму, что «Святой Петр» все еще там, в океане, дрейфует по воле волн и течений, что стоит только всполошить аварийные службы, и еще можно успеть прийти на помощь обреченной субмарине. Но он хорошо помнил, как высвобождал из окостеневших пальцев иссохшую планшетку. Выходило так, что капитан 2-го ранга Михайлов из рук в руки передал ему свой дневник. И не кому-нибудь, а лично Алексею Сергеевичу Шулейко. От этой неотвязной мысли можно было повредиться в уме.

КАРТИНА В СИНЕМ СВЕТЕ

Октябрь в Севастополе — время желтых акаций, когда их огромные плоские стручки хрустят под ногами прохожих, когда свежий ветер с моря раскачивает на белых севастопольских балкончиках зелено-фиолетовые плети плюща, когда на Приморском и Историческом, Большой Морской и Корабельной слетают, цепляясь шипами за листву, каштаны, бьются об асфальт, лопаются, и их маслянистые полированные ядра долго прыгают по мостовым и тротуарам… Ничего этого Шулейко не замечал. Работал…

В канун замечательно строенных выходных дней: седьмого октября — Дня Конституции — и субботы с воскре-сеньем, неожиданно позвонила из Ялты Зоя, «знойная звезда советской этнографии».

— Алексей Сергеевич, не собираетесь ли вы в наши края?

— Нет. Но если это нужно…

— Да-да-да-да! Это нужно видеть своими глазами. Приезжайте обязательно! Только захватите с собой картину. Любую. Важен только размер — метр на шестьдесят пять… Запомнили? Сюжет не важен. Меня вы найдете в пансионате «Академия», второй корпус, семнадцатая комната… Не удивляйтесь моей просьбе. Потом все поймете.

Чувствовалось, что Зою так и подмывает сказать, что именно ему нужно видеть своими глазами, удивить, ошеломить, но она сдержалась, а Алексей Сергеевич выпытывать не стал, и в тот же день — укороченный на работе как предпраздничный — отправился рейсовым «икарусом» в Ялту, которую, в общем-то, терпеть не мог из-за пошлого курортного ажиотажа, сотрясавшего этот некогда тихий и благодатный городок.

Шулейко взбежал по высокой многомаршевой лестнице, держа под мышкой картину, которую снял со стенки у себя в прихожей. То была копия полотна из Русского музея «Татары, выгружающие чай в Нижнем Новгороде», купленная в Ленинграде еще в студенческие годы, и Алексей Сергеевич готов был без особого сожаления расстаться с этим полотном, изрядно намозолившим глаза сначала в комнате, потом на кухне и, наконец, в прихожей. Правда, размеры ее рамы были чуть меньше тех, что называла Зоя, но ничего другого найти он не успел.

Счастливо миновав насупленную вахтершу, проводившую его долгим подозрительным взглядом, Шулейко — с деловым видом («Картину несу!») — поднялся на второй этаж и постучался в семнадцатую комнату.

— Как вы быстро! — обрадовалась Зоя. — Проходите. Сейчас я вам все расскажу и покажу. — Она подвела гостя к картине, висевшей над диваном, и в предвкушении будущего эффекта спросила:

— Что вы на ней видите?

— Волны… — неуверенно отвечал Алексей Сергеевич, старательно вглядываясь и пытаясь догадаться, в чем тут секрет. — Очень похоже на известную картину Айвазовского «Среди волн».

Огромные пенные валы катили прямо на зрителя, точно он видел их снизу, оказавшись посреди разбушевавшейся

стихии.

— У меня вчера разболелось ухо, — рассказывала Зоя, разматывая шнур синей лампы. — Я сидела вот здесь и смотрела телевизор… — Она выключила рефлектор и села против светящегося экрана. — Теперь погасите верхний свет. Да, вот так я сидела и ненароком посмотрела на эту картину… Смотрите сами, вот отсюда…

Шулейко направил на полотно, тускло отливавшее в бликах телеэкрана лучи синей лампы, и в этом странном смешении света вдруг увидел, как на картине проступили четкие очертания…корпуса подводной лодки. Субмарина как бы кралась под волнами… Это было хорошо придумано!

— Кто же автор? — спросил Алексей Сергеевич, придя

в себя от первого удивления.

— Я пыталась это узнать, но на полотне нет никаких пометок. Как она попала сюда? Никто не помнит. Завхоз говорит, что картина осталась вместе с мебелью от прежней организации, владевшей пансионатом. Есть инвентарный номер, но он ничего не объясняет.

Вы обратите внимание, как похожа эта лодка на ту, что мы нашли в Луана-дари?

— Похоже, да не очень… У этой рубка попрямее… Но, в общем-то, они наверняка из одного времени.

— Картина явно записана. — Зоя зажгла люстру, и очертания субмарины исчезли. — Знаете, как иконы записывали?

— Да, конечно. Поверх старого лика писался новый.

— Вот-вот… Надо снять верхний слой и рассмотреть, что здесь было написано сначала.

— Снимать краски — долгая история. Проще сделать рентгеновский снимок.

— Вы можете?

— Д-а, вроде бы у меня есть знакомые… — сказал Шулейко и подумал об Оксане Петровне.

— Тогда берите ее с собой! — распорядилась Зоя. — Вашу же повесим на место «Волн». Надо только на нее переставить инвентарный номер… Все равно она в комнатной описи значится как «картина масляная в раме 100X65»

— Но у меня рама чуть меньше.

— Ничего, — успокоила его Зоя… — Здешним ценителям искусства ничего не стоит пометить в акте, что «картина в раме» усохла. Она же ведь масляная, не так ли?!

— Так, — улыбнулся Алексей Сергеевич.

Три дня Шулейко с нетерпением ждал данных рентгеноскопического анализа. Наконец Оксана Петровна позвонила.

— Приезжайте. Мне только что принесли рентгенограмму.

Через полчаса Шулейко держал в руках еще влажноватый лист широкой рентгеновской пленки. Среди смутных разводий и пятен прорисовывался, силуэт подводной лодки. Снимок был настолько четкий, что можно было даже разобрать название корабля, выведенное на носовой скуле, — «Сирена». Но самое главное — в нижнем углу записанной картины. проступали авторские инициалы, сплетенные в затейливый вензель «Г. П. -76».

— Кто же этот «глаголь-покой»? — спросил Шулейко, прочитав инициалы на морской манер.

— Кто такой «глаголь-покой», не знаю, — отвечала Оксана, Петровна., вытаскивая закладку из корабельного справочника, — а вот судьбу подводной лодки «Сирена», удалось установить довольно точно. В 1920 году врангелевцы увели ее вместе с остатками Черноморского флота в Бизерту. Там она, простояла до 1928 года, после чего ее paзобрали на металл.

— Почему портрет «Сирены» был написан в 1976 году, а не при жизни субмарины? — размышлял вслух Шулейко, — Впрочем, знать тогда о ней могли лишь историки, причем очень узкого профиля — те, кто изучает nepвую мировую войну на Черном море.

— К вашим вопросам, — вздохнула Оксану Петровна, — Я могу добавить лишь свои… Зачем и кому понадобилось записывать первую картину? Кто ее записал — сам автор, которому картина не понравилась? Или другой художник? Если автор, то кто он — знаток морской старины или…

— Или сам моряк, — продолжил мысль Алексей Сергеевич, — член экипажа этой лодки…

Оксана Петровна усмехнулась.

— Я даже подумала, уж не сам ли это Покровский написал.

— А почему бы и нет? Сколько бы могло ему быть в 76-м? Лет восемьдесят от силы…

— Инициалы не совпадают. Того звали Юрий Александрович. А на вензеле четко просматривается «Гэ. Пэ»… К сожалению, я не могу принять участие в ваших розысках, хотя, признаюсь честно, вся эта история мне интересна и в человеческом, и в профессиональном плане. Но работы у меня, как, наверное, и у вас, выше головы.

Теперь по делу вашего сына. Могу вас обрадовать. Вот заключение эксперта по холодному оружию: «Представленный на исследование предмет является ножом индийского кустарного производства и предназначен для разрезания бумаги (листов книг, конвертов и т. п.). Этот нож, хотя и стилизован под индийские национальные образцы холодного оружия, но в действительности холодным оружием не является…»

— То, что нож для разрезания бумаг не является холодным оружием, — усмехнулся Алексей Сергеевич, — это я и без эксперта знаю.

— Ну не скажите… Среди юристов нет определенного мнения, что считать холодным оружием, а что предметами хозяйственно-бытового, туристско-спортивного назначения. Вы знали, что ваш сын ходит с этим ножом?

— Да. Но я знаю и то, что Вадим никогда не пустит в ход свой нож первым. У любого мужчины должен быть нож для, самообороны, для дороги, да мало ли для какого другого дела. Я сам всегда ношу с собой нож.

— Интересно взглянуть!

— Пожалуйста.

Шулейко достал из портфеля пластиковые ножны и извлёк из них нечто вроде финки с рубчатой резиновой рукоятью.

— Ого! — воскликнула Оксана Петровна. — Вот здесь и в самом деле без экспертизы ясно — самое настоящее боевое оружие.

— Боюсь, что вы ошибаетесь. Это нож для выживания в джунглях. У него полая рукоять — для насадки на палку: Вот тогда эта штука действительно превращается в оружие — в копье. По вашей классификации это скорее туристско-охотничий инвентарь.

— Он вписан в ваш охотничий билет?

— Да.

— Тогда все в порядке. И все же я противница таких вещей…

Шулейко вышел на улицу. В голове престранным образом мешались мысли о Вадиме, о «Сирене», о справочнике союза художников, наконец, этот разговор о ножах… Надо было собраться, сосредоточиться…

С Константиновской батареи бабахнула полуденная пушка. От этого тугого гулкого звука все мысли разлетелись в разные стороны. Только тут он обнаружил, что стоит на Приморском бульваре и бесцельно разглядывает афишу рок-группы «Иерихонская труба». «Кафе «Фрегат». Солистка — Ирена Паруцка».

Буква «С» в слове «солистка» была одной величины с литерами «ИРЕНА», так что Шулейко на мгновенье прочитал имя как — «СИРЕНА». И тут его осенило. На колоколе мусоровозки было выбито не «Ирена», а именно «Сирена». Просто первая буква затерлась. Это был судовой колокол с подводной лодки «Сирена»!

Минуты три Шулейко еще брел по Примбулю, веря и не веря в свое нечаянное открытие, потом повернулся и почти бегом бросился к стоянке такси у Графской пристани. «Жигули» с табличкой частного извоза примчали его к гаражу городского благоустройства. Показав сторожу институтский пропуск и наскоро объяснив, в чем дело, Шулейко без труда отыскал нужную машину. Рында, привешенная к контейнеру, поблескивала на солнце. Вот и славянская вязь: «…ирена». Он ощупал начало слова, будто не доверял глазам, которые ясно видели, что край колокола и в самом деле затерт, а от первой буквы осталась даже верхушечка — это подтверждали и пальцы, гладившие бугорок.

Сторож стоял рядом и бдительно следил за всеми манипуляциями явно ненормального гражданина. На лице его читалось откровенное опасение: «Как бы этот псих не спер колокол». Впрочем, он оказался добрым малым, этот сторож, из мичманов-отставников; припомнил не только фамилию шофера, подвесившего на машину рынду, но, покопавшись в амбарной книге, отыскал и его адрес — Древняя улица, дом, где ресторан «Дельфин», Павел Николаевич Трехсердов.

Шулейко немедленно отправился на улицу, что вела к руинам древнего Херсонеса.

Дверь открыл высокий крепкий старик с роскошной шапкой седых волос — живая аллегория немыслимого понятия: цветущая старость. Возраст выдавали лишь глубокие резкие морщины, изрубившие лоб и щеки, словно шрамы. «Ему бы не мусоровоз водить, а играть в кино благородных разбойников», — невольно отметил про себя Шулейко.

— Чем могу служить? — громогласно вопросил «благородный разбойник». Алексей Сергеевич коротко объяснил суть дела.

— Рында вас моя интересует… Да нашел я ее в Карантинке. Там раньше свалка от гидрографии была.

— Давно нашли?

— Давно. Вскоре после войны.

— Гм… Вы бы ее в музей сдали… Все-таки историческая вещь.

— Там такого барахла хватает. Да и не нужна она им. Я в пятьдесят втором носил. Сказали: это царский флот, империалистическая война… Несите во вторсырье. — А мне жалко стало. Вот и пристроил к делу.

Шулейко задумался, потом произнес:

— Послушайте, Павел Николаевич, продайте-ка ее мне.

— На что она вам?

— Я ее в музей определю.

— Нет. Не продам! — отрезал Трехсердов.

Сказано это было столь решительно, что Шулейко ничего не оставалось, как покинуть этот дом.

ГРИГОРИЙ. ГЕННАДИЙ. ГЕОРГИЙ!

В «библиотечный день» Шулейко отправился в следственный отдел, чтобы забрать тетрадь кавторанга Михайлова.

— Это последнее, что удалось прочитать, — Оксана Петровна извлекла из стола конверт, в котором лежал отпечатанный на машинке листок с пробелами неразобранных слов.

«…После долг (их) (и) неутешительных размышлений я пришел… принесут людям больше вреда, чем пользы… Настоящее… рассматривать (как) мою последнюю волю…

1……………………….

2. Уничтожить все три опытных образца:

а) модель № 1, исполненную в виде серебряного свистка, находящегося во владении моей жены;

б) модель № 2, исполненную в виде насадки на духовой инструмент (корнет-а-пистон), что остался на моей севастопольской квартире (футляр зеленого сафьяна).

с) модель № 3, исполненную в виде граммофона (ящик красного дерева), хранится в Форосе на даче ординарного профессора Дмитрия Михайловича Михайлова.

Душеприказчиком настоящего распоряжения объявляю вышеозначенного моего брата.

К сему руку приложил

Командир подводной лодки «Св. Петр» Капитан 2-го ранга Н. М. Михайлов 9-й» 1919 год. Атлантический океан». Шулейко вздохнул и спрятал листок в конверт.

— Он не совсем прав… Точнее, совсем не прав.

— Почему вы так считаете? — спросила Оксана Петровна.

— «Все яд, и все лекарство» — так, кажется, говорил великий Гален. Иеро, точнее, инфразвуковая аппаратура Михайлова могла бы принести больше пользы, чем вреда. Смотря как применять его изобретение. Тут сотни примеров.

— Согласна, согласна! Я где-то читала, что с помощью инфразвуковой аппаратуры можно предсказывать не только морские штормы, но и землетрясения.

— Можно и землетрясения. Животные прекрасно слышат тот неслышимый нами гул, который идет из земных недр и который ощущается нами тогда, когда уже поздно бежать из домов. Представьте только, как бы прекрасно дополнила сейсмическую службу инфразвукового наблюдения.

— Да, но неужели, кроме Михайлова, за все это время так и никто не преуспел в этой самой инфразвуковой технике?

— Да как вам сказать… Открытие Михайлова, как это часто бывает, намного опередило свое время. Тут еще надо иметь в виду вот что: на долю двадцатого века выпало столько сногсшибательных изобретений, открытий, разработок, что инфразвуковая техника осталась где-то на обочине прогресса. Смотрите — ядерная физика, ультразвук, лазер, кибернетика, генная инженерия, космос — одна сфера ошеломительнее другой. А тут какие-то «сверхтихие звуки» — ничего никому не сулящие, ничем никому не угрожающие. Это в обыденном, конечно, сознании. Так в нашем исхоженном, истоптанном, изученном сверху донизу мире возникла немыслимая вещь — «белое пятно» инфразвука. Правда, с начала шестидесятых годов инфразвуком начали заниматься серьезно. Построены даже мощные инфразвуковые генераторы. Но все они очень громоздкие, их размеры превышают десятки метров. Михайлову же удалось вместить свои «иерогены» в обычный свисток, в сурдинку, в граммофон!.. К сожалению, свои секреты он унес с собой.

— Все, да не все! Ведь где-то остались целых три модели.

— Прошло с тех пор лет семьдесят. Где их найдешь? — вздохнул Шулейко с пессимизмом, явно напускным.

— Нашли же вы рынду с «Сирены»?! — горячо возразила Оксана Петровна, не заметив подвоха. В ней заговорил профессионал, задетый за живое, чего втайне и добивался ее собеседник.

— Что толку? Рында сказала то, что она сказала. Вот найти бы автора картины… Я тут все имена на «Г» перебрал: Геннадий, Григорий, Генрих, Густав…

— Георгий…

— Да, Георгий… Постойте, постойте!.. Ну, конечно же, Георгий! Как я раньше не догадался?!

— При чем здесь Георгий?

— Да ведь Юрий и Георгий означают одно и то же имя. У меня был школьный приятель, которого мы все звали Юркой. А по паспорту он Георгий Сергеевич. «ГэПэ» — Георгий Покровский!

— Интересно, интересно, — задумчиво произнесла Оксана Петровна. Минуточку… Сейчас мы кое-что уточним.

Она придвинула телефонный аппарат и стала набирать номер.

— Алло! Виктор Иванович? Как вы поживаете? Когда пригласите на открытие? Нет ли у вас под рукой справочника союза художников? Только Украины? Да, годится. Подожду.

Прикрыв трубку рукой, пояснила:

— Это Чижов. Наш местный скульптор.

В последнем уточнении Шулейко не нуждался, так как хорошо знал имя главного севастопольского ваятеля.

— Да, да, слушаю… Посмотрите, пожалуйста, не значится ли в справочнике некто Георгий Александрович Покровский.

Шулейко не смог сдержать иронической улыбки. Для него этот вопрос звучал столь же нелепо, как если бы Оксана Петровна вздумала выяснить телефон Ивана Грозного. Однако в следующую секунду он чуть было не опустился в изумлении на подоконник.

— Так, так! — зазвенел вдруг голос женщины. — Минуточку, сейчас запишу. Это просто невероятно! Сколько же ему сейчас? Восемьдесят девять?! С ума сойти можно — И как он себя… Поразительно. А говорят, долгожители только на Кавказе! Спасибо большое, Виктор Иванович! Обязательно побываю. Всех благ!

Оксана Петровна положила трубку.

— Ваш мичман Покровский живет в Балаклаве, — огорошила она и без того ошеломленного Шулейко. — Он старейший скульптор Крыма, а может быть, и всей Украины, а может быть, и России. К тому же автор тех статуй в Ретро-парке, что сокрушил ваш сын.

— Ясейчас же поеду к нему, — произнес Шулейко. — У него есть телефон. Спросите сначала, как он себя чувствует и сможет ли вас принять.

— Да, конечно. Спасибо. Можно по вашему? — Звоните. Два семнадцать сорок четыре.

Женский голос в трубке сообщил, что Георгия Александровича нет дома, он уехал в Севастополь и найти его можно в Ретро-парке, где он осматривает свои поврежденные работы.

— Пожалуй, я схожу вместе с вами, если вы не возражаете, — сказала Оксана Петровна.

— Да, конечно.

— Отпрошусь только у начальства… Она сняла трубку внутреннего телефона.

— Трофим Игнатьевич, я вернусь с обеда попозже. Мне надо еще раз осмотреть место происшествия. Хорошо?

Положила трубку.

— Подождите меня на улице. Я переоденусь.

Из следственного отдела она вышла, сменив тужурку с лейтенантскими погонами на приталенный жилет в цвет форменной юбки. «Надо же, — удивился Шулейко, — как удобно. Идет себе эдакая дамочка, а никто и не подумает, что офицер милиции».

В безмолвном, по случаю буднего полудня Ретро-парке они увидели его сразу. Высокий сухой старец в белой старомодной пиджачной паре прохаживался по дорожкам и постукивал тростью по останкам гипсовых фигур, прикидывая, должно быть, сколь велики разрушения и можно ли что-то восстановить. Войлочная сванетка охватывала темя бритой головы ловко и плотно, точно чашечка желудь. Издали он походил на одну из своих статуй, изображающую старого ученого в духе тридцатых годов.

Оксана Петровна окликнула его, представилась. Покровский церемонно раскланялся и тут же предупредил:

— Только не надо мне сочувствовать. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Все в порядке вещей. О времена, о нравы! Пигмалион, переживший свою Галатею. Это еще полбеды. Вот через год настанет полная беда.

— А что должно случиться через год? — спросила Оксана Петровна.

— Не спрашивайте! — манерно махнул рукой Покровский. — Через год наступит старость: мне стукнет девяносто!

Это было сказано с таким неподдельным огорчением, что строгая женщина, чья суровая профессия почти разучила ее улыбаться, невольно рассмеялась:

— Однако откройте секрет, как вам удалось так далеко отодвинуть старость?

— Никаких секретов от очаровательных дам! Что может быть здоровее работы каменотеса на воздухе Крыма? Немного гимнастики и плавание в море. Каждое утро в любую погоду: летом — полмили, зимой — два кабельтова.

— Так вы морж!

— Теперь скорее старый бобер. Но седина бобра не портит.

Шулейко порадовался тому, что его спутница взяла верный тон. Старик был явно из породы завзятых флотских сердцегрызов. Во всяком случае, можно было надеяться, что в присутствии молодой женщины он не станет скрытничать, как Трехсердов.

— А не отобедать ли нам вместе? — предложил Шулейко.

— Прекрасная идея! — подхватил Покровский. — Последний раз я обедал в обществе прекрасных дам, если мне не изменяет память, весной семнадцатого года.

— Ну что ж, я не против, — согласилась Оксана Петровна. — А что здесь у нас поблизости?

— «Фрегат», — кивнул Шулейко на мачты парусника, вздымавшиеся над кронами каштанов.

За ресторанным столиком старик расчувствовался.

— А вы знаете, этот «поплавок», как его здесь называют, на самом деле бывшая турецкая шхуна «Алмазар», и ваш покорный слуга участвовал в ее захвате. Это был приз подводной лодки, на которой я служил.

— В Великую Отечественную? — наивно уточнила Оксана Петровна.

— Что вы, что вы!.. Еще в первую мировую.

На эстраду вышли музыканты рок-группы «Иерихонская труба». Ведущий программы, весьма упитанный бас-гитарист, подпоясанный шнуром микрофона, был краток:

— Музыканты из породненного города Киль приветствуют наших слушателей. Рок-пьеса «Иерихон»!

— «Хон!» «Хон!» «Хон!» — восторженно скандировали набившиеся в зал юнцы с высокозачесанными подкрашенными вихрами.

Вздохи мощных динамиков придавили зал. Затем грянуло нечто визгливо-заунывное, ритмично-рявкающее, отчего говорить стало совсем невозможно — голоса вязли в густой осязаемой музыке, которая воспринималась уже не ушами, а грудной клеткой, всем телом.

Ударник бил по красным, оранжевым, зеленым тарелкам и разноцветным барабанам, барабанищам, барабанчикам. Он походил на индуистского бога, которому из множества рук оставили только две и обрекли на прежнюю работу.

Двое оркестрантов держали в руках весьма странные инструменты — эдакие гибриды саксофона и валторны. В их раструбы были вставлены заглушки-сурдинки. Казалось, эти экстравагантные сакс-валторны играют беззвучно, но едва музыканты нажали на клапаны, как бокал в руке Покровского тоненько запел-зазвенел.

Шулейко сделалось не по себе. Заныло сердце, заломило виски.

Электроорган взял протяжный басовый аккорд, бас густел, понижался, он стал рокочуще-хриплым, потом как бы рассыпался на отдельные вздохи и наконец исчез совсем, но низкочастные динамики продолжали вибрировать и тонкое стекло бокалов снова запело. То был знаменитый финал рок-пьесы — «туба мирум» (труба мира) — глас иерихонской трубы, возвещающий Страшный суд.

— Иерозвук! — взволновался Покровский. — Определенно, они излучают иерозвук!

— Инфразвук, — поправил его Шулейко.

— Неважно! Здесь нельзя находиться… Я знаю эту шхуну, я делал расчеты… У нее очень коварные обводы… Они вызывают интерференцию…

— Не волнуйтесь! — успокоил его Шулейко. — Тут не раз все перестраивалось. Так что нарушены все пропорции. Инфразвук здесь лишь создает настроение.

— Очень дурное настроение… Давайте покинем это место.

— Вам плохо? — участливо спросила Оксана Петровна.

— Да… Лучше бы на свежий воздух… Отвык, знаете ли, от ресторанного шума. А эта какофония — черт знает что… Может быть, поедем ко мне? — неуверенно предложил Покровский. — Особых разносолов не обещаю, но запотевший кувшинчик изабеллы собственного разлива выставлю.

Шулейко умоляюще взглянул на Оксану Петровну. Та посмотрела на часы, потом решительно тряхнула пышными волосами:

— Едем!

ДОМИК В БАЛАКЛАВЕ

На узенькой тесноватой улочке буйствовали старые акации. Они лезли в окна, укладывали ветви на балкончики и карнизы; их бугристые перекрученные корни пучились и клубились, словно одревесневшие осьминоги. Их деревянные чешуйчатые щупальца выворачивали тротуарные плиты и брусчатку мостовой.

Просторный балкон почти весь вдавался в густую крону столетней акации. Ветви ее пролезали сквозь каменные балясины, обвивали их и вползали на перила. В этом зеленом шатре стояла девушка в длинном белом платье и расчесывала волосы, закрывавшие грудь.

— Это моя младшая пра, — пояснил Покровский, отворяя калитку. — Верок, к нам гости! Побудь, милая, за хозяйку. Накрой нам столик в саду.

Шулейко показал глазами Оксане Петровне на портфель с дневником Михайлова.

— Дать ему почитать?

— Пожалуй.

Пока правнучка Покровского хлопотала по хозяйству, а Оксана Петровна ей помогала, Георгий Александрович, водрузив на нос тяжелые очки, вчитывался в записи своего командира. Шулейко поглядывал на него вполглаза. Старик читал внимательно и спокойно, лишь легкая дрожь, в пальцах, перелистывающих страницы, выдавала его волнение.

— Ну что ж! — вздохнул он, когда закрыл папку и когда Шулейко рассказал, как были найдены дневник и останки Михайлова.

— Я всю жизнь ждал, что кто-нибудь меня, все же расспросит о «Святом Петре»… Верок, ты можешь еще успеть к катеру на Золотой пляж. Спасибо тебе, милая!.. Оксана Петровна, садитесь поближе. В вашем присутствии мне легче говорить правду. Впрочем, мой возраст и без того не позволяет лгать. Да и скрывать мне нечего, ибо за содеянное Бог покарал меня весьма чувствительно: в общей сумме пятнадцать лет лагерей. А год сталинского лагеря стоит трех лет царской каторги. Уж вы мне поверьте.

— Как? — удивилась Оксана Петровна. — Вас судили за «Святого Петра»?!

— Не волнуйтесь, моя дорогая. Меня судили как турецкого шпиона. Но поскольку это был чистейший бред, я утешал себя тем, что сижу не безвинно, а искупаю свой тяжкий грех перед Михайловым и всей командой. Я считал все эти годы, что «Святой Петр» погиб сразу, же, как только погрузился в Гибралтаре…

— Впрочем, начнем abovo— от яйца, как говорили древние. Итак, нарисуйте себе Геную лета семнадцатого… Чудный белый город, утопающий в солнце, зелени и женском смехе. Никакой войны! Теперь вообразите двадцатилетнего мичмана, полного жизни, любви и надежд на весьма неплохое будущее. Я прочил себя в большие живописцы… Представите себе, состоял в переписке с самой Голубкиной и имел от нее похвальные отзывы о моих работах. И вдруг нелепейший, бессмысленнейший жребий: заточить себя в стальной гроб и кануть в нем на дно морское. У «Святого Петра», по моему тогдашнему убеждению, не было никаких шансов прийти в Россию. И тогда с помощью одного очаровательного Существа, возник план. План спасения, «святопетровцев» от никчемной и неминуемой гибели. Я должен был погрузить их в глубокий сон посредством иерозвуков определенной частоты. Потом я даю сигнал ракетой на португальский буксир, и тот отводит нас в нейтральный порт. Оттуда санитарный транспорт доставил бы команду в Россию, где Дмитрии Михайлович Михайлов без особого труда вывел бы всех спящих из летаргии по своей блестящей методе. А там и конец войны.

Понимаю, для вас все это звучит как фантастика. Но мне было много меньше, чем вам, любая авантюра казалась осуществимой. Тем более речь шла о жизни и смерти. Мой план, пусть и сумасбродный, все же обещал жизнь, и не только мне одному. Помимо всего прочего, я спасал для России и Михайлова, который из своих старомодных понятий о чести не хотел видеть вопиющей бессмысленности нашего похода, да и всей войны. Для него все это было защитой Родины.

— А для вас? — спросила Оксана Петровна.

— Для меня? Я уже тогда оценивал войну с марксистских позиций, так как еще студентом почитывал кое-что… Михайлов же кончал Морской корпус, где заниматься политикой считалось смертным грехом. Это в конце концов его и погубило. Я не хочу сказать о нем ничего дурного, он был моим Учителем, и меня всегда мучила совесть за мое… За мою тайную попытку спасти его и корабль. Но его воинский фанатизм погубил все и всех. Что стоило ему принять помощь нейтрала? Все равно мы вдвоем не смогли бы привести «Святого Петра» не то что в Россию, до ближайшего бы французского порта.

— Но ведь он слышал немецкую речь.

— Чепуха. Команда на буксире была разношерстной: испанцы, португальцы, итальянцы, немцы…

— А флаг, который он видел в перископ?

— Светосила нашего перископа была настолько мала, что в него могло померещиться все что угодно. Буксир был португальский. Он пришел в Лиссабон. Меня даже не интернировали. Я обратился в русское посольство и через месяц уже шагал по Архангельску.

Гражданскую войну провел в Кронштадте. Служил на «Олеге», был ранен. В двадцать третьем списался вчистую, как негодный к строевой. Приехал в Севастополь. Ни кола, ни двора, ни ремесла.

В свои двадцать шесть я ощущал себя глубоким стариком.

Искупавшись в море, я направил свои стопы к знакомому мне домику на Владимирской горке. Он был поделен пополам. Дверь одной половины оказалась заперта, другую открыла Стеша в наряде конторской барышни.

— Ой, Юрий Александрович! — обрадовалась она. — Где же вас лихо носило? А мы вас схоронили давно вместе с Николаем Михайловичем… Я теперь одна живу! Разделились мы с Надеждой Георгиевной. Заходьте! У меня подождете. Чайку попьем.

В комнате Стеши стояла огромная кровать с никелированными спинками, пышно убранная подушками, под кисеей. Над круглым столом куполом парашюта нависал абажур. Стеша взволнованно суетилась, собирая чай под портретом Ворошилова.

— Где же работает Надежда Георгиевна? — спросил я, разглядывая флакончики на трюмо.

— А, в горбольнице сестрой… Я теперь тоже, Юрий Александрович, как освобожденная пролетарка, на почтамте тружусь. Ага! Сама себя содержу… А вы-то, вы-то, вы и раньше видные были, а теперь и вовсе в солидные мужчины взошли!

В окне мелькнула темная накидка Надежды Георгиевны. Я метнулся из-за накрытого стола…

…Бывший кабинет Михайлова оставался почти таким, каким был при жизни хозяина. В руке Надежды Георгиевны дрожала крохотная ликерная рюмка.

— Я очень рада вашему возвращению… Здесь все так переменилось. Люди стали неузнаваемо другими… Вы помните, кухарка Николая Михайловича Стеша заявила мне, что я вдова «бывшего царского сатрапа» и потому не имею права занимать целых две комнаты. И это Стеша, которая боготворила Николая Михайловича… Я буду рада, если вы остановитесь у нас. Мы с Павликом прекрасно разместимся в столовой, а кабинет — ваш. В том шкафу — чертежи. Кроме вас, никто в них не разберется. В них — вся жизнь Николая Михайловича…

Я подошел к висевшей на стенке гитаре и провел пальцем по струнам, инструмент оказался расстроенный.

— Милейшая Надежда Георгиевна… Я с благодарностью принимаю ваше предложение… Вы, безусловно, ошибаетесь, видя во мне того прекраснодушного полустудента — полуофицера, каким я остался в вашей памяти. Его нет, нет Юрочки Покровского, он давно погиб в Атлантике. Я ношу лишь его имя… Все формулы иероакустики выветрились из моей головы. Я не могу принести вам благородной клятвы, что продолжу, мол, дело учителя. Нет. Но в одном я смею вас уверить! Отныне никто ничем вас не обидит, не причинит вам никакого зла… Я смогу оградить вас и Палю от житейских невзгод. У меня есть руки! Они способны творить — ваять, лепить, рисовать, работать!..

В ту минуту я ничуть не кривил душой, ибо ясно понимал: единственное, чем я мог хотя бы отчасти искупить свою вину перед Михайловым, — это не дать пропасть в трудное время его жене и приемному сыну…

В тот же день Надежда Георгиевна сообщила о моем приезде Оленьке, она так и не захотела стать приват — доцентшей, и у нас состоялся весьма радостный вечер; описывать его не берусь. Скажу только, что очень скоро мы с Ольгой Адамовной, урожденной Зимогоровой, обвенчались в той самой форосской церкви, где братья Михайловы проводили свои опыты. Свадьбу сыграли на даче Дмитрия Михайловича, да не одну, а сразу две, так как осенью двадцать третьего решилась и судьба Надежды Георгиевны. Она приняла предложение Дмитрия Михайловича и переехала вместе с Палей жить к нему в Форос. Мы же с Оленькой поселились в комнатах Михайлова, и таким образом все устроилось расчудесно. Кроме одного, я нигде не мог найти работу. Кому нужен студент-недоучка? Кому нужен списанный по здоровью вахтенный начальник? В ту пору кораблей в Севастополе по пальцам пересчитать… В вахтеры— и то не брали. Нэп. Безработица… А через год, когда у нас Иринка родилась, положение мое сделалось хуже губернаторского. Стал я картинки акварелью писать. Гальку маслом расписывать: «Привет из Крыма». Возил в Ялту. Курортники покупали. Потом лепить начал. То по заказу горкоммунхоза, то черноморский ПУР заказец подбросит. «Морзаводец с кувалдой». «Пограничник с собакой». «Краснофлотец бьёт в рынду». «Колхозница со снопом». «Девушка с копьем»… Пошло дело. Деньги появились. Но не думайте обо, мне совсем уж плохо. Я ведь и для души писал. И даже когда своих птичниц и рабфаковцев ваял, я им лица делал живыми. То есть придавал им точное портретное сходство с людьми дорогими и близкими сердцу, которых знал, любил, помнил. У них только снопы да кепки были бутафорскими, а вот носы, губы, лбы, скулы — все это из жизни, все это на кончиках пальцев, — с душой и трепетом. «Девушка с копьем», та самая, что в Ретро-парке покалечена, — это моя жена-покойница, все с натуры. Иной раз посмотришь с такой робкой-робкой надеждой — «а вдруг оживет?». В этом, знаете ли, есть своя мистика — живых людей в гипс переводить, а потом встречаться с ними окаменевшими, когда их давно уж нет на белом свете… «Колхозник с косой»… Вы заметили, какая у него бородка? Не лопатой, нет… Там же аккуратнейшая эспаньолка, какую носил незабвенный Дмитрий Михайлович… Теперь ни косы, ни эспаньолки. С подбородком отбили. Да-с.

Гордый облик Надежды Георгиевны, жены кавторанга Михайлова, я воплотил в фигуре «Комсомолки с книгой», или «Вузовке», как значится в каталоге… Ужасное слово! Неприличие какое-то… Вы подумайте только, сказать о девушке — «ву-зов-ка». Черт знает что!

— Простите, — перебил его Шулейко. — А самого Михайлова вы не изображали?

— Нет. В тех фигурах, что выставлены в Ретро-парке, Михайлова нет.

— А фотографии его у вас не сохранилось?

— У меня вообще ничего не сохранилось. Думаю, что фотографий Михайлова вы нигде не найдете. Во-первых, он не любил фотографироваться; во-вторых… Вот во-вторых-то я и хочу все рассказать… В 1931 году я отформовал для Матросского клуба бюст Сталина. Цемент оказался некачественным, и голова вождя дала трещину. Меня арестовали, обвинили в контрреволюционной деятельности, припомнили офицерские погоны. Но следователю показалось и этого мало — пришил шпионаж в пользу Турции за то, что накануне ареста разжег костер на берегу моря, а значит, подавал сигнал турецким подводным лодкам. На самом деле мы праздновали Олин день рождения и в развалинах Херсонеса жарили вечером на костре мидий… Дали мне на всю катушку — двадцать лет лагерей плюс пять ссылки. Вот тогда-то я и сказал себе: «Сие есть кара. От судьбы не уйдешь». И принял свою участь как заслуженную, ибо «Святой Петр» снился мне едва ли не каждую ночь. После ареста совесть меня отпустила. Я искупал свою давнюю вину. Строили дорогу в приполярном Урале. Каково мне там пришлось — перечитайте «Один день Ивана Денисовича». На девятый год я превратился в старика-доходягу, хотя мне не было еще и сорока пяти. В ту зиму я уже готовился «к отправке на волю с фанерной биркой на ноге». Надо было найти спасение… И я его нашел. Помог мне в том не кто иной, как… капитан второго ранга Николай Михайлович Михайлов…

В конце сорокового года я, ни на что особенно не надеясь, написал письмо наркому обороны о том, что располагаю важными научными сведениями, которые могут быть использованы для защиты СССР. Упомянул о работах Михайлова на подводной лодке «Сирена».

Случилось чудо — меня отправили в Москву в Особое техническое бюро под началом весьма энергичного инженера-изобретателя Бекаури.

Особым наше техбюро называлось потому, что в нем преобладали репрессированные конструкторы. Наша группа разрабатывала сверхмалую подводную лодку «Пигмей». Для ее испытания я и еще несколько инженеров были направлены в Севастополь. Мы приехали туда за неделю до начала войны да так там и застряли, став как бы неофициальным филиалом Остехбюро.

Об Оле и дочери я ничего не знал — осужден был без справа переписки, В город нас не выводили. Но я нашел способ побывать дома… И вот вхожу я в родные комнаты в сопровождении двух работников НКВД. В кабинете Стеша клеила новые обои.

— Здравствуй, Стеша.

— Здравствуйте, коли не шутите, — отвечает она со стремянки.

— А где Ольга Адамовна?

— Там, где и все жены врагов народа. Где же ей еще быть-то?

Пропустил я это мимо ушей.

— Здесь в шкафу хранились чертежи. Целый рулон… Онас собой их забрала?

— Я ей в чемоданы не заглядывала! — Стеша пришлепнула и разгладила на стене новый лист обоев… Летом сорок второго, во время массированного авианалета, тяжелая бомба попала во флигелек, где размещался «филиал Остехбюро». Я едва выбрался из-под дымящихся обломков и, оглушенный, побрел, покачиваясь, наугад… Меня никто не хватился, никто не остановил. Шел последний штурм Севастополя… Кому я был нужен? Глупо было идти в комендатуру и просить: «Арестуйте меня снова». Но и оставаться на виду в городе, где суд правился по законам осадного положения, тоже было нельзя.

Не помню, как добрел я до старого итальянского кладбища… Старинные склепы заросли бересклетом так, что по дорожкам, когда-то ухоженным, а теперь запущенным, пришлось пробираться как по непроглядным зеленым коридорам. Солнечные блики играли на замшелых ликах мраморных ангелов и скорбящих богинь. Вдруг двери одного из склепов приоткрылись с ржавым скрипом, и из сумрака гробницы выбралось существо в драном матросском бушлате, стоптанных опорках и татарской тюбетейке. Заметив друг друга, мы оба замерли — испуганно, настороженно, выжидающе…

— Чего тут забыл? — спросило существо, заросшее седовато-рыжей старческой бородой. Трудно было узнать в кладбищенском стороже некогда блестящего капитана 1-го ранга русского морского агента в Риме барона Дитерихса. Но я узнал и невесело усмехнулся.

— Честь имею, господин каперанг, мичман Покровский. «Святой Петр» помните?

Дитерихс огляделся по сторонам.

— Прошу вас называть меня только по имени — Теодор Августович. Можно проще — дядя Федя.

Я устало опустился на могильную плиту.

— Чего вы боитесь? Мы и так уже на кладбище. Можно сказать, одной ногой в могиле… Кстати, не сдадите ли мне один из этих уютных особнячков? — кивнул я на склеп. — Вижу, вы тут вполне обжились.

— Я-то здесь по долгу службы. Сторожем при кладбище. А вы теперь кто?

— Кто я? Если хотите, зэк, расконвоированный авиабомбой… Небо выпустило меня на свободу… Но, боже мой, какая встреча! — захохотал я вдруг после всего пережитого. — Везет вам на Италию, Теодор Августович!.. Пардон, барон, дядя Федя. Сколь славен путь от морского агента в Италии до смотрителя итальянского кладбища в Севастополе!..

— Вы тоже сделали себе неплохую карьеру, — усмехнулся Детерихс. — Сколько вам оставалось трубить?

— Пустяк! Всего каких-то жалких одиннадцать лет… Так могу я рассчитывать на персональный коттедж?

— Идемте, — хмуро бросил «смотритель». — Персональный не обещаю. Вам придется разделить общество с останками пьемонтского графа Мартинелли и сбитым летчиком германской авиации…

Дитерихс нырнул в темень склепа, пропустил меня и прикрыл створки входа.

В погребальной камере горела свеча. Худощавый блондин с неровноотросшей бородкой, в обрывках авиационного снаряжения радостно стиснул ему руку:

— Майор Хохберг… Наконец-то кончилось это жуткое одиночество!

В темноте дни тянутся особенно медленно. Наверху гремела канонада. Со сводов склепа сыпалась бетонная крошка. Мы с Хохбергом резались на саркофаге в скат.

Этот майор Хохберг сослужил мне добрую службу. Через месяц, когда в Севастополь пришли немцы, под его поручительство мне выдали аусвайс — пропуск и вид на жительство. Нашлась и работа по специальности: я формовал бетонные кресты для большого кладбища немецких солдат.

Мой дом на Соборной площади почти не пострадал. С крыши ссыпалась черепица, вылетели все стекла, но все же можно было жить. Я выкатил из кабинета Стешину кровать и выселил на ее половину каких-то понаехавших к ней родственников. Но Стеша, змеиная душа, вскоре отомстила…

В Крещение сорок третьего ко мне вошли два фельджандарма в сопровождении бывшей кухарки.

— Вот он, господин офицер, — ткнула она пальцем в меня, — служил у большевиков. Сама видела, как он якшался с ихними начальниками. У меня и фотка есть. Посмотрите…

Она показала фельджандарму фотографию, которая висела когда-то в моем кабинете: открытие барельефа матросам революции, флагман 2-го ранга пожимает мне, автору барельефа, руку.

— Ком! — кивнул мне фельджандарм на дверь. — Вихадийт!

Я снова загремел в лагерь, на сей раз в немецкий. Затем меня отправили на работы в Германию. Пришли наши, освободили. Прошел проверку в фильтрационном пункте, и — о чудо! — мне разрешили ехать в Севастополь.

Я говорю «чудо», потому что на мне висел неотбытый срок за «шпионаж в пользу Турции». А может, простили, размышлял я, ведь Победа же? А может, разобрались и поняли всю вздорность обвинения?» Не долго думая, вернулся я в Севастополь, с одной мыслью — разыскать Ольгу и забыть поскорее эти страшные годы. Сколько нам с ней оставалось — пять, десять лет от силы?

Стеша по-прежнему жила в нашем доме. Она встретила меня как ни в чем не бывало — с улыбкой: «С возвра-щеньицем!» Пока я решал, как мне с ней быть, а решить это было не просто: сообщи я, что она выдала меня немцам, как советского человека, тут же бы выяснилось, что я сидел и не досидел. В общем, пока я прикидывал так и так, Стеша, подлая баба, на другой же день донесла куда следует, что я пособник немецких оккупантов и всё такое прочее. Упредила!

Так я снова оказался в Заполярье, на Ухтинских нефтяных разработках, лагпункт номер двести седьмой… В пятьдесят четвертом выпустили. Узнал, наконец, что Ольга умерла в сорок втором где-то на алтайских ртутных рудниках. Дочь пропала без следа. Погоревал, вернулся в Севастополь. И… женился на этой проклятой бабе! А что мне оставалось делать? В то время было мне под шестьдесят — намерзся, наездился, навоевался, насиделся… Рассудил так: лучше знакомый дьявол, чем неизвестный ангел. Уж на мужа-то не побежит стучать. Да и я не подарок, так что отчасти за козни свой она поплатилась… Хе-хё…

Уж ходила она за мной, как за дитем малым. Оказывается, любила она меня еще с той поры, когда служила у Михайлова кухаркой… О, женское сердце! Перебрались вот в Балаклаву. Тут и обретаемся с полета шестого года. За столом воцарилось, благопристойное молчание. Прервал его сам же Покровский:

— Вы, кажется, спрашивали меня о портретах кавторанга Михайлова? — обратился он к Шулейко. — Да, изображений этого замечательного человека, по всей вероятности, вы нигде не найдете. У Надежды Георгиевны какое — то время хранился его бюст моей работы. Я сделал его гипсовый портрет в шестнадцатом году. Но бюст исчез. Надежда Георгиевна рассказывала мне, что его забрали итальянцы… Представьте себе, во время войны в Форосе базировались итальянские моряки, и они были весьма наслышаны о работах Михайлова.

— Да-да! — воодушевился Шулейко. — Я читал где-то об этом. В Форосе стоял дивизион морских диверсантов князя Боргезё… Неужели Михайлов был с ним знаком?!

— Не думаю. Вряд ли. В Специи у нас были друзья из тамошних моряков, но никаких князей среди них не числилось… Так вот перед первой своей посадкой я оформлял Дом культуры коммунальников на Корабельной Стороне. По Наружной стене между окнами я пустил декоративные маскароны в древнеримском стиле. Вот тогда мне впервые пришла мысль: придать условной маске черты реального лица. Я сделал слепок с бюста Михайлова… Теперь из шести маскаронов — После войны и капремонта — остался, кажется, один. Он на торцевой стене. С улицы его загораживает кожух вентилятора, а со двора «Кулинарий» хорошо видно. Я там недавно был.

— Скажите, Георгий Александрович, — вступила в разговор Оксана Петррвна; — А какова судьба бумаг Михайлова и его приборов?

— Всё его бумаги, вещи, приборы увезла в Форос Надежда Георгиевна. Последний раз я ее видел в двадцать седьмом году. От нее я узнал, что Дмитрий Михайлович арестован за то, что якобы лечил белых офицеров, и вот уже год как сослан в СЛОН…

—^: Как вы сказали? — Переспросил Шулейко. — В «слон»?

— Да, в Соловецкий лагерь особого назначения. То был первенец будущего архипелага ГУЛАГа, можно сказать, северное Капри русской интеллигенции. Там создали даже театр из заключенных. Была неплохая библиотека. Вообще разрешали брать из дома книги, читать, работать. Потом заключенные о такой роскоши и мечтать не могли. Так вот в Соловки Дмитрий Михайлович увез с собой целый саквояж книг и бумаг. Он писал монографию по иерозву- кам. Видимо, пользовался и трудами брата.

— Монографию опубликовали?

— Нет, разумеется! Зэкам печататься запрещено… Думаю, что и книги, и рукопись монографии так и остались в лагерной библиотеке. Там существовало такое правило: если человек освобождался или умирал, то книги оставались в библиотеке. Так сказать, на бессрочное заключение. А в тридцать девятом СЛОН закрыли, библиотеку уничтожили. Книги часто разделяют участь своих хозяев… Впрочем, судьбу Дмитрия Михайловича вам расскажет лучше меня приемный сын Михайлова. Он живет в Севастополе. Адрес, адрес… Где-то у меня был, сейчас поищу. Зовут его Павел Николаевич, а фамилию он взял матери, то есть приемной матери Надежды Георгиевны Трехсердовой…

— Трехсердов?! — вскричал Шулейко. — Пожалуйста, не ищите адрес. Я знаю, где он живет. Я был у него!

КЛАДБИЩЕ ЗА МИХАЙЛОВСКИМ РАВЕЛИНОМ

В Севастополь они добирались на роскошном «Икарусе».

— Странное дело, — рассуждал вслух Алексей Сергеевич, — никогда бы не подумал, что можно испытывать симпатию к человеку, который держит твоего сына в неволе…

— Это закон его держит в неволе, а не я, — мягко поправила его Оксана Петровна. — В конце концов дело Вадима Шулейко мог вести кто-нибудь другой…

— Нет уж, лучше вы! — спохватился Шулейко.

— Надеетесь на поблажку?

— Отнюдь… Интересно, у вас кто — мальчик, девочка?

— Детей нет, хотя замужем была!

— Муж не выдержал вашей работы?

— Может быть. Работа и в самом деле не женская. То есть не для замужней женщины.

— Тогда почему вы за нее держитесь?

— Интересная, живая, творческая… Почти такая, как у вас, — улыбнулась Оксана Петровна.

— Как у меня? — удивился Шулейко.

— Вы исследователь, я следователь… Корень общий.

— В самом деле… Если вам будут нужны эксперты по морской фауне, можете рассчитывать на меня.

— Спасибо. Непременно воспользуюсь вашей помощью… Кстати, кто-нибудь из ученых сейчас занимается этими иеро- или, как их там правильно — инфразвуками?

— Недавно начали заниматься… Михайлов был одним из тех, кто, как принято говорить, намного опередил свое время. У физиков руки долго не доходили до акустики «звуков тишины». Ультразвук хорошо изучен и широко применяется в науке, в технике, в медицине. Причем, заметьте, человек в природе редко имеет дело со сверхвысокими частотами… А вот сверхнизкие частоты… Мы в них живем от рождения… Теперь начинают понимать, что многие болезни века, особенно сердечно-сосудистые, вызываются неслышимыми звуками, идущими от вибрирующих машин, мостов, домов, городов… Любое живое тело окружено инфразвуковым ореолом. Если его смять, нарушить, подавить или, напротив, усилить, с нами что-то произойдет. Что именно — это никем еще не изучено. Но тем не менее… Мы мечемся, сходим с ума, страдаем. Мы чего-то боимся порой беспричинно, нас гнетет страх — откуда, почему? Мы не знаем. Тягостно на душе, и все тут. А все дело, быть может, в том, что инфразвуковое загрязнение наших городов так же опасно для психики, как и заражение воды, почвы, воздуха — для тела. Вот к чему подступался Михайлов! Пусть интуитивно, на ощупь, слепо. Но он был первым! И беда в том, что то, что он узнал, открыл, он навсегда унес с собой.

— Навсегда ли?! — усомнилась Оксана Петровна.

— Вот это мы сейчас и выясним, — сказал Шулейко, входя в подъезд уже знакомого дома.

Трехсердов на сей раз оказался гораздо приветливей. Он предложил пройти в комнату и даже отправился на кухню ставить чайник. Все это Шулейко отнес на счет обаяния своей спутницы, ибо визит с дамой совсем не то, что вторжение нежданного гостя. От взгляда Алексея Сергеевича не укрылась и знакомая ему рында, снятая с мусоровоза и водруженная на подоконник, надо полагать, вскоре после тогдашнего разговора.

— Это вам крупно повезло, — громогласно объяснял хозяин из кухни, — вы меня дома застали. Я вообще-то на ночную рыбалку собрался… Что пить будете: чай, кофе?

— Чай, если можно.

— Сейчас сварганим. Хозяйка моя к дочери уехала… Так что перейдем на самообслугу… Значит, вас батька мой интересует? Мать, конечно, мне о нем говорила, но так, в общих чертах… Время, сами знаете, какое было. Я вам так скажу — лучше иметь язву желудка, чем отца — царского офицера. Меня со второго курса автодорожного поперли: почему в анкете не указал, что из семьи дворян?! А какое там дворянство? Отец в морях сгинул, мать до гроба медсестрой в тубдиспансере. Вот и пришлось всю жизнь «баранку» крутить… Так что немного я вам расскажут

— А в каком году умерла Надежда Георгиевна? — спросила Оксана Петровна, помогая расставлять на столе чашки.

— Дай Бог памяти, — призадумался Трехсердов, — в тридцать первом… Точно так. Отчим, то есть Дмитрий Михайлович, вернулся с Соловков в двадцать девятом, мы его схоронили в тридцатом, а через год и матушку вместе с ним положили. Жили мы тогда на Северной стороне, как, значит, нас из Фороса с «буржуйской дачи» попросили. Вот мы и сняли по дешевке полхибары на Северной у Михайловской батареи, рядом с кладбищем. На нем всех своих и закопал.

— Вы не припомните, — осторожно начал Шулейко, — была у вашей матушки такая вещица… Вроде серебряного свистка, что ли…

— Странно тогда люди жили, — усмехнулся Трехсердов. — Золото у них отбирали — не плакали, а над какими-то хреновниками, извиняюсь, дрожали… Вот тот же свисток взять. Ну, на кой ляд покойнице свисток?! С того света свистеть?! Так умирала, только о том и просила, чтоб его в гроб ей положили… Ну, положил… Дмитрий Михайлович тоже учудил. Запаял он в стекло такую штуку от старинного магнитофона, на которую голос свой

записал…

— Звуковой валик фонографа! — уточнил Шулейко.

— Во-во, валик этот запаял и велел с собой похоронить. Мол, наступят такие времена, когда Академия наук этот валик достанет и он с него как бы научное сообщение сделает, которое всю науку перевернет. Ну и достали, только не академики, а пацаны. Повадились они могилы разрывать. Ордена добывают, крестики, всякое такое, что найдут. Моих тоже копнули. В прошлое родительское воскресение пришел: все разворочено, раскручено, подрыто. И ни с кого не спросишь. Пошел в милицию, а мне говорят: кладбище бесхозное, ни на чьем балансе не значится. Через год и вовсе бульдозерами заровняют, школу будут строить. Эх, одно слово — дурократы! Я извиняюсь…

— Помолчали.

— Хорошо, что вы рынду к себе взяли, — обронил Шулейко, чтобы прервать тягостную паузу.

— Да, насчет этой рынды, — оживился Трехсердов. — В прошлый раз я вам динаму крутнул. Ни в какой Карантинке я ее не находил. Просто, с лодки снял, чтоб в походе, значит, случайно не звякнула. Для звукомаскировки. Так она у нас всю войну дома и простояла. Как память. Ну а потом я ее на машину пристроил. На счастье, что ли. Вроде помогала. В аварию ни разу не попал… Да вы чай-то пейте. Остыл.

Из дома Трехсердова вышли затемно.

— Провожать меня не надо, — предупредила Оксана Петровна. — И приходить ко мне на работу тоже… Не сердитесь и поймите: есть служебная этика, а я все время ее из-за вас нарушаю…

— Вы нарушаете ее не из-за меня, а из-за гражданина Михайлова, командира «Святого Петра»…

— Я же просила вас не сердиться… Вот когда я сдам в суд дело Вадима, мне будет, много проще с вами общаться… Сегодня пятница?

— Завтра суббота.

— Послезавтра в скверике у Петропавловской церкви собирается черный рынок коллекционеров. Там частенько всплывает то, что добывают гробокопатели. Есть у меня на примете один парнишка. Попробую с ним поговорить. Не вешайте нос! Еще не все потеряно!

ИНТЕРВЬЮ С «МОГИЛЬНЫМ ЧЕРВЕМ»

Воскресным утром Алексей Сергеевич достал из почтового ящика конверт с двумя переплетенными свадебными кольцами. Третий помощник с «Профессора Шведе» Георгий Диденко и Зоя Зайцева, теперь уже тоже Диденко, приглашали Шулейко на свадьбу, которая должна была состояться на борту «Фрегата» ровно через неделю. В приглашение была вложена вырезка из какого-то англоязычного журнала. Алексей Сергеевич перевел отчерченный абзац, тут же, у почтового ящика:

«Проблема связи погруженных подводных лодок с берегом по-прежнему остается актуальной во всех флотах мира. Как известно, только сверхдлинные радиоволны способны проникать из воздушной среды в водную, и то лишь на небольшую глубину. Поэтому атомаринам приходится подвсплывать, выпуская буксируемые антенны, что значительно снижает скрытность плавания подводных ракетоносцев. Инфразвуковые волны с их огромной проникающей способностью позволяют передавать командирам субмарин приказы и информацию практически на любых глубинах. Опыты профессора Майкла Эльбенау по созданию инфразвуковых каналов подводной связи имеют важное стратегическое значение».

Шулейко тут же позвонил Покровскому и прочитал ему заметку.

— Я не думаю, что это тот самый Эльбенау, — сказал Георгий Александрович после некоторого раздумья. — Тот ни бельмеса не смыслил в физике… Может быть, его сын? Скорее всего однофамилец.

Наскоро позавтракав, Алексей Сергеевич отправился к Петропавловской церкви, выстроенной в виде многостолпного эллинского храма. Он поднимался по улице-лестнице вместе с толпой экскурсантов. Девушка-гид, не теряя времени, поясняла на ходу:

— …Вход в храм украшали мраморные статуи святых Петра и Павла в натуральную величину. Это были копии статуй известного скульптора Торвальдсена, созданные в Италии из знаменитого каррарского мрамора. Так как все скульптурные работы для Севастополя выполнял тогда Фердинандо Пеличчио, то, вероятно, и эти копии сделаны им. К сожалению, они безнадежно утрачены…

Ухо Алексея Сергеевича выхватило из рассказа только «Святой Петр», и он посчитал это добрым предзнаменованием.

В тенистом скверике храма раскинулось великое торжище филателистов, нумизматов, филокартистов, фалеристов и всех прочих коллекционеров. На скамьях и ступенях, между колонн и на галереях, всюду, где только можно было примоститься, поблескивали на южном солнце значки, монеты, медали, кляссеры, набитые диковинными марками… Планшеты с орденами, старинными посткартами, этикетками и бог знает чем еще были развешаны даже на кустах, выставлены на складных треногах, а то и просто разложены на коленях. Здесь менялись и торговались, восторгались и сомневались, уточняли, спорили, витийствовали знатоки, сокрушая дилетантов. У Шулейко зарябило в глазах, как на восточном базаре.

— Алексей Сергеевич! — окликнул его женский голос. Оксана Петровна махала ему рукой с подиума храма. — Хорошо, что вы пришли! Идемте скорей…

— Куда?

— Во «Фрегат»! Он там… Объясню все по дороге… Его зовут Рудик. Он проходил у меня по одному делу свидетелем… Это настоящий «могильный пират», ас, хотя ему нет и восемнадцати… Он «работал» на многих кладбищах, в том числе и на Михайловском… У вас деньги с собой какие-нибудь есть?

— Десятка.

— Впрочем, это неважно… Вы — покупатель. Коллекционируете старинную утварь: утюги, колокольчики, ступки-пестики, в том числе и свистки… Вы меня поняли?

— Все, кроме орденов и знаков.

— Да. О них и не заикайтесь. Иначе он сразу вас раскусит. В орденах он дока, каких свет не видывал.

«Могильный пират» — благообразный паренек в голубой «иерихонке» с пластмассовым значком «У нас в колхозе СПИДа нет» потягивал за стойкой бара коктейль. Оксана Петровна поманила его за свободный столик, и Рудик пересел к ним со своим бокалом.

— Серебряный свисток? — удивленно переспросил он. — Лично мне не попадался.

— А кому попадался? Кому мог попасться?

— Я знаю кому? Я уже год как на другом объекте копаю… На Михайловское перед майскими гастролеры из Еревана наведывались. Ну, мы их турнули. Может, им попался? Ну, я у наших спрошу. А на сколько она, свистулька-то эта, потянет?

— Полтинник устроит? — спросил Шулейко.

— Грузинскую народную загадку знаете? — усмехнулся Рудик. — Зелененькая, шуршит, а не деньги? Вот это как раз ваши пятьдесят рублей.

— Но это ж не орден все-таки, свисток.

— История не имеет цены.

— Тут ты прав. Стольник годится?

— Уже дело. Будем искать.

Рудик был весел и словоохотлив. Судя по всему, сорвал в базарный день хороший куш. Алексей Сергеевич поглядывал на него с брезгливым любопытством.

— Послушай, — не удержался он от вопроса, — и не страшно тебе по ночам в могилах рыться?

Рудик снисходительно усмехнулся:

— Я по ночам теперь редко работаю. Сейчас практически любую могилу днем взять можно… А потом чего страшного? Покойники не кусаются. А все остальное — опиум для народа.

— Все равно неприятно: кости, черепа… — Историю в белых перчатках не делают. Это еще Маркс утверждал.

— А ты что же… Историю делаешь? — изумился Шулейко.

— Работаю на историю, — поправил его Рудик. — Я, если хотите, археолог на хозрасчете. Люди по недомыслию, по предрассудкам и прочим причинам вместе с покойниками хоронят ценные вещи, которые не должны пропасть, истлеть, — знаки, ордена, кортики, ладанки… Зачем всему этому пропадать? Это в музеях должно быть, в коллекциях… Вот я и спасаю.

— Гм, — озадачился слегка Алексей Сергеевич. Меньше всего он ожидал столь наглой уверенности в правоте мародерства.

— Смотрите сами, — напирал Рудик. — Приехал бульдозер и заровнял старые могилы под стройплощадку… Ну, как на той же Северной, как на итальянском, английском немецком кладбищах… И кого это греет, что все регалии ушли в землю с концами?! А так — вот оно, — Рудик вытащил из кармана восьмиугольную звезду Святого Станислава, — лучами на солнце сверкает!

— Кладбища сносить — это, конечно, варварство, — не выдержала Оксана Петровна. — Но и могилы потрошить — занятие для подонков.

— Из-ви-ни-те! — искренне обиделся Рудик. — Не по адресу. Это строители потрошат. Вываливают все в отвал, и лови болты. Я с гробу оставляю все как было. Прах не тревожу. Сниму то, что покойнику не нужно, и все. И даже зарою за собой.

— Ну, хорошо, — попробовал Шулейко зайти с другой стороны. — Представь, что ты приходишь на могилу, а в ней кто-то покопался. Каково тебе будет?

— К моим могилам никто не приходит. Я советских не трогаю. Во-первых, там все равно ничего нет. Во-вторых, кодекс мы чтим! Ну а те, кто до революции похоронен, так это большей частью представители эксплуататорских классов: попы, жандармы, чиновники, царские офицеры. У них это все равно бы в революцию реквизировали, да только не успели — они раньше померли.

Шулейко набрал было воздуха, чтобы выпалить: «Да ведь и среди них были честные и достойные люди!», но вовремя уловил в голосе Рудика откровенную насмешку. В следующую секунду он понял — и это дошло до него со сладостным ужасом, — что уже ничто, никакие внутренние призывы к благоразумию и терпимости, к пониманию обстоятельств не удержат его правую руку, которая уже выхватила у Рудика ордена Станислава, сжала до рези в пальцах и с размаху что было сил — впечатала восьмиконечную звезду в лоб «могильного пирата». Столик кувыркнулся, зазвенели бокалы, взвизгнули девицы. Бармен сунул в губы свисток и залился милицейской трелью.

МЕЛОДИЯ СТАРОЙ ШАРМАНКИ

На третьи сутки двухнедельного заключения в камеру Шулейко заглянула Оксана Петровна.

— Ну вот, — вздохнула она, выкладывая на столик пакет с горячими «караимками», — опять я использую служебное положение в личных целях. Пора увольнять.

— Что делать, — буркнул Алексей Сергеевич, — если у вас такие кретинские законы. Можно сколько угодно грабить мертвых, но стоит только сказать, что это плохо, как …

— Сказать! — назидательно перебила Оксана Петровна— А не распускать руки. Надо уметь спорить и владеть своими нервами. Впрочем, я вас совсем не осуждаю…

Она вдруг рассмеялась.

— Сына выпустили, так тут же сел отец. Кто из вас яблоня, а кто яблоко?

— Как! Вадима отпустили?! Он не виновен?

— Считайте, что он отделался легким испугом. И порядочным штрафом. Теперь его черед учить папу уму-разуму… Позвонил мне Покровский и сказал, что чертежами Михайлова Стеша, оказывается, оклеила стены во время ремонта. Она призналась ему в этом незадолго до смерти.

— Что же он столько молчал?

— Я его тоже об этом спросила. А он говорит: «Представьте, что к вам в дом приходит полоумный старик и уговаривает вас содрать со стен обои, потому что под ними — чертежи гения. Что бы вы ему сказали?» Он сам узнал об этом недавно.

— Так надо же немедленно ехать! — вскочил Шулейко.

— Вот я и договорилась, — невесело усмехнулась Оксана Петровна, — что вы будете работать там на погрузке строительного мусора. Дом Михайлова — в зоне реконструкции жилого квартала…

— Стой! — заорал Шулейко, выскакивая из милицейской машины. Экскаватор занес свою чугунную гирю над куском последней стены михайловского дома. По грудам обломков он пробрался к стене и стал срывать с нее многослойные наросты обоев.

— Чего, клад, что ли, ищешь? — поинтересовался чумазый экскаваторщик, насмешливо глядя, как осторожно отделяет Шулейко пожелтевшие бумажные пласты.

— Клад! — уверенно отвечал Алексей Сергеевич. Наконец он добрался до нужного слоя. В его руках

оказался обрывок старого чертежа.

— Есть! — радостно закричал он пробиравшейся через завал Оксане Петровне. — Нашел!

— Да, это его рука, — сказала она, разглядывая трепещущий на ветру клочок бумаги.

Шулейко с тоской обвел глазами развалины. Оксана Петровна еще пыталась извлечь из мусора куски обоев. Но было ясно, что чертежи инфрагенератора утрачены. Навсегда.

— Ладно, граждане, — распорядился экскаваторщик, — не мешайте работать!

Чугунная гиря с размаху ударила в остаток стены. Кирпичная пыль взвилась над руинами дома.

Превеликое усердие, с которым Шулейко разбирал останки дома Михайлова, вознаградилось лишь тем, что вместо четырнадцати определенных судом суток его отпустили на седьмые. Домой он унес ворох обойных обрывков. Весь вечер, вдвоем с Вадимом они отмачивали их в ванной, осторожно отделяя клочки Михайловских чертежей. Увы, фрагменты были слишком разрозненны, чтобы дать хоть какое-то представление о Михайловском иерофоне.

Зато утро преподнесло Алексею Сергеевичу приятный сюрприз. Щелкнув замком на требовательный звонок, он даже попятился от неожиданности. В дверях стояла Оксана Петровна, облаченная в платье-«сафари» с крошечным букетиком лаванды, вставленным в одну из петелек декоративного патронташа.

— Я за вами! — улыбнулась она. — Там внизу ждет Трехсердов. Едем к его дочери. У нее сохранились какие-то бумаги Надежды Георгиевны.

— Вадима взять можно?

— Конечно.

Серые «Жигули» неслись по улицам Севастополя.

— Нинка у меня толковая, — рассказывал за рулем Павел Николаевич. — В Госстрахе работает. Она все хотела эти бумажки в музей снести. Потом жалко стало. Там такие письма про любовь закручены, в романе не прочтешь… Ну, фотографии старые на картонках — само собой.

— А чертежи, расчеты не попадались? — спросил Шулейко с надеждой.

— А черт его знает. Оно мне надо? Нинка там разбирала. Счас посмотрим. Она во-он в том доме живет…

Нина Павловна, женщина лет сорока, в халате и бигудях, вытащила из чулана стремянку и подставила к антресоли.

— Может быть, я достану?! — предложил свои услуги Шулейко.

— Ой, что вы, тут черт, ногу сломит! — весело отмахнулась от его помощи хозяйка. — Тут только я сама разберусь… Подальше положишь, поближе возьмешь… — приговаривала она, с грохотом раздвигая на антресоли роликовые коньки, старую лампу, тазик для варенья.

— Мам, ты что ищешь? — крикнула из кухни дочь- старшеклассница.

— Да портфель с дедушкиными бумагами… Ты его не видела?

— Видела.

— Как где? Ты же сама, мне велела очистить антресоли от хлама. Ну, я и очистила. Видишь, как просторно стало.

— Неужели выбросила?

— Не выбросила, а сдала на макулатуру… Мам, ну чего ты так… Мне трех килограммов на «Французскую волчицу» не хватало…

— Валечка, милая… Что же ты наделала?

— Ну ты же сама ругалась: теснота теснот, утюг приткнуть некуда. Сама же собиралась их выбросить!

— Да не выбросить, а в музей снести. Тут вмешался Павел Николаевич:

— Стоп! Когда ты их сдала в макулатуру?

— Позавчера пятница была? — спросила Валя. — Значит, позавчера.

— Вот что, — распорядился Трехсердов. — Надо на склад смотаться. Может, вывезти еще не успели. Поехали! Тут недалеко.

Монблан из старых газет, книг, журналов… Шулейко, Павел Николаевич, его дочь и Валя, утопая по колено в бумагах, перебирали связки макулатуры.

Из-под ног Шулейко вывалилась картонная коробка. Из нее посыпались письма, тетради, фотокарточки…

— Кажется, нашел! — радостно закричал он. Нина Павловна бросилась к нему, выхватила у него из-под ног несколько писем, глянула на конверты и разочарованно бросила в кучу.

— Нет, это чьи-то другие…

У подножия бумажной горы работал прессовальный автомат. Парень в джинсовой куртке бросал в него пухлые пачки бумаг, и из машины вылетали плотно сбитые брикеты.

Хрксь, хрясь, хрясь! — лязгал мощный пресс.

— Чего ищете? — полюбопытствовал парень. — Документы что ль потеряли?

— Документы, — тяжело вздохнул Шулейко.

— Пиши пропало! — махнул рукой парень. — Вчера три самосвала вывезли…

— А что это вы по воскресеньям работаете? — невесело спросил Шулейко, глядя, как машина пожирает очередную порцию старых бумаг.

— Хозрасчет у нас, — пояснил парень. — Вот и вкалываем.

Автомат работал без остановки. Вокруг него собрались все, кто искал архив командира «Святого Петра». Усталые, они понуро смотрели на четкую работу машины.

— Павел Николаевич, — Оксана Петровна первой нарушила тягостное молчание. — Но ведь у вас же оставалась труба — корнет-а-пистон… Где она?

— Да-да! — вспомнил Трехсердов. — Была такая. Это мы найдем! Она, знаете ли, не шибко фурычила. Сколько ни дуй — все сипит, шипит. В общем, отдал я ее одному мастеру. Золотые руки! У него не пропадет. Будьте-нате!

— Он далеко живет? — спросил Шулейко.

— Да в Камышовой… Тут четверть часа езды. Сгоняем в два счета!

Серые «Жигули» вырулили на главную магистраль…

Мастер по ремонту духовых музыкальных инструментов — старый лысый бородач — поднялся навстречу гостям из-за рабочего стола, заваленного инструментами и деталями труб, заставленного флаконами с кислотами, коробочками с припоями…

— Готово! Готово! — откликнулся он на приветствие Павла Николаевича. — Вот он ваш заказ. Получайте!

Мастер снял с полки сияющий корнет и исполнил на нем звонкий пассаж.

— Ну, вот видите! — расплылся в улыбке Трехсердов. — А вы переживали. Я ж говорил — не пропадет! Держите!

Шулейко растерянно повертел инструмент, заглянул в раструб…

— Здесь должна была быть такая приставка в виде сурдинки… В ней-то весь фокус!

— Была, была! — подтвердил мастер. — Я голову сломал, что за штуковина такая? Разобрал — там улитка медная, хитро закручена… В общем, пустил я ее на ремонт вот этого агрегата.

Мастер выкатил из угла старинную шарманку и закрутил ручку. Мелодия грустного вальса «Дунайские волны» — того самого, под который старший лейтенант Михайлов увозил когда-то в Форос юную Наденьку — зазвучала в мастерской… Мастер крутил ручку, улыбался и не мог понять, почему его гости не улыбаются ему в ответ…

По Приморскому бульвару, лавируя среди прохожих, мчался на колесной доске парень в шортах и пятнистой защитной куртке — Вадим Шулейко. К поясу его был прикреплен плэйер, от которого убегал проводок к крохотным наушникам.

Он гнал свою доску под музыку иеророка, слышимую лишь только ему одному. Он выписывал крутые виражи, огибая людей, словно деревья в лесу.

Никто не знал, куда он мчался на своем зыбком снаряде. Да и знал ли он сам? В ушах у него грохотало — «Хон! Хон! Хон!..»

ОБ АВТОРЕ

Николай ЧЕРКАШИН родился в 1946 году в Гродненской области БССР. Окончил философский факультет МГУ. Служил на Северном флоте. Участвовал в дальних походах на подводной лодке и надводных кораблях. Автор книги о военных моряках «Соль на погонах», «Крик дельфина», «Морское солнце», «Одинокое плавание», «Судеб морских таинственная вязь» и других. Лауреат литературной премии «Золотой морской кортик». В «Искателе» выходили повести Н. Черкашина «Крик дельфина», «Покушение на крейсер».