Брат Ричард любил, чтобы было погромче. Он давил на кнопку портативного проигрывателя до тех пор, пока музыка не заполнила его мозг оглушительным гулом, подобная завываниям демонов в высоких черных горах, скрытых за сплошной стеной мелькающих мимо деревьев. Ричард держал скорость восемьдесят пять миль в час, не снижая ее даже в поворотах, хотя это требовало хирургической точности, чудесного сочетания выдержки и расчета. Музыка гремела.

Это была религия давно минувших дней, жестокая и строгая, суровая, беспощадная. Это были баптистский огонь и сера, гнев и страдания родителей Ричарда; это были негры в церкви, объятые ужасом перед адским пламенем; это был рев разгоряченной серой восьмицилиндровой «барракуды» в ночи, когда добрые старые друзья в белых балахонах устраивали свою собственную преисподнюю, заведенные кукурузным самогоном, тоской по давно минувшим дням и избытком ненависти; это был Юг, поднимающийся под гордо расправленным красно-синим знаменем Конфедерации.

Ричард безукоризненно вошел в крутой поворот, чуть надавив левой ногой на тормоз и убрав ее в нужный момент, чтобы снова на полной мощности рвануть вперед. Было поздно, было темно, и было тихо, не считая, разумеется, громового рева двигателя. Правая нога Ричарда сама собой вдавила педаль в пол, и машина рывком устремилась вперед, разменивая сотню, разгоняясь дальше, до ста десяти, до ста двадцати, до самой границы смерти. Отсюда уже можно было доплюнуть до вечного забытья, и Ричард был счастлив. Врывающийся сквозь щель в уплотнителе бокового стекла поток воздуха трепал ему волосы.

Подъем, затем внезапный поворот. Это была Железная гора, и шоссе номер 421 криво рассекало ее грозный горб. Ричард нажал на тормоз, почувствовал, как машина пошла юзом, вылетая на обочину, увидел в лучах фар клубы белой пыли, ощутил скрежет застывших покрышек, яростно сражающихся с гравием и вырывающих его из земли. Однако занос был контролируемый, просчитанный, и, когда машина сбросила скорость, Ричард снова рванул вперед, вписался в поворот, выскочил на асфальт и, обретя новый, идеальный вектор, опять вжал педаль газа в пол и понесся в ночь, оставляя далеко позади взрывное облако пыли.

Если вы решили, что перед вами молодой принц Юга, заведенный октановым числом, тестостероном и оглушительным ритмом старого доброго спиричуэла, вы ошиблись. Брата Ричарда никак нельзя было назвать молодым. Это был худой мужчина без возраста с неестественно безжизненным лицом — недавно перенесенная операция превратила его физиономию в нечто неопределенное и неузнаваемое, — и одет он был достаточно прилично, так что мог бы сойти за проповедника, коммивояжера или зубного врача: серый костюм, белая рубашка и черный галстук, все аккуратное и чистое, все недорогое, прямо с вешалки из супермаркета у автомагистрали. Глядя на него, никак нельзя было догадаться ни о таланте к вождению машины, неотъемлемой составной черте Ричарда, ни об агрессии, подпитывающей его, ни о ненависти, которой объяснялась эта агрессия, ни о духовной пустоте, ни даже о его ремесле — ремесле убийцы.

Это произошло так быстро, всего за две недели. Его волосы из лета перешли прямо в зиму, не задержавшись в осени. Они не поредели, не выпали, а как-то вдруг приобрели тускло-серый оттенок. И Боб сразу же стал выглядеть древним стариком — по крайней мере, ему так казалось.

Причиной этого было воспоминание. Недавно ему пришлось сразиться на мечах, в настоящем поединке не на жизнь, а на смерть — и это в двадцать первом веке, в одном из самых современных городов на земле! — с одним японским господином, обладавшим высочайшим мастерством и талантом. Однако он одержал победу. Убил своего противника, бросил его изрубленный труп на белоснежном поле свежевыпавшего мокрого снега, окрасившегося в алый цвет от крови.

Боб часто задумывался: «Почему я одержал победу? Я не имел права победить. Просто мне… повезло. Чертовски повезло. — Эти мысли, подобно червю, глодали его сердце. — Чертов везунчик. Почему мне повезло, а тот парень умер с вываленными на снег внутренностями?»

Впрочем, нельзя сказать, что Свэггер вышел из схватки без единой царапины. Японец вспорол ему бедро вплоть до стальной кости, и прошло слишком много времени до того, как были наложены швы, которые спасли Бобу жизнь. Рана так до конца и не зажила, и он напрасно упрямо утверждал, что все в порядке. Нога затвердела, как будто поток крови, перекрытый швами, наливался, разбухал, готовый разлиться алым океаном. Кроме того, своим последним ударом убийца сделал Боба смешным, и в этом также заключалась его посмертная месть. Походка Боба стала комически подпрыгивающей. Он по-прежнему мог ездить верхом, мог ходить, но вот бегать стало трудновато. И никакого лазанья по горам. Жизнь ему спас мотоцикл, создав иллюзию свободы, которая когда-то была главной его ценностью.

— Я выгляжу на все сто пятьдесят, — сказал Боб, поглядев на себя в зеркало в то утро.

— Что ты, тебе не дашь ни дня больше ста сорока пяти, — ответила его жена. — Солнышко, посмотри на папу, он стал совсем белым.

— Папа снеговик! — воскликнула маленькая Мико (ей недавно исполнилось семь), радуясь, что сумела найти хоть какой-то изъян в том внушающем благоговейный ужас герое, каким был ее странный белый отец. — Снеговик, снеговик, снеговик!

— Да они седые, седые, — возразил Боб и добавил: — Кому-то сегодня точно придется остаться без верховой прогулки, если этот кто-то не перестанет обзывать своего папу снеговиком.

Однако тон его выдавал неискренность угрозы, ибо Боб охотно баловал своих дочерей и гордился тем, какими они выросли, несмотря ни на что.

Он был богат. Богат землей — в настоящий момент он владел шестью коневодческими фермами в трех западных штатах (две в Аризоне, две здесь, в Айдахо, и по одной в Колорадо и Монтане, и еще он присматривал себе собственность в Канзасе и Орегоне), и богат материально — он получал приличную пенсию от морской пехоты Соединенных Штатов. Боб был богат домами, поскольку ему принадлежал этот красивый, недавно законченный дом в шестидесяти милях от Бойсе, на расчищенном его собственными руками участке, который выходил на бескрайние зеленые прерии, простирающиеся до самых темно-синих зубцов гор, придавленных кипами белого хлопка и устремленных в хрустально-прозрачное голубое небо. Он был богат женой, ибо Джули была красива, словно героиня фильма Говарда Хоукса, — одна из тех смуглых, обладающих кошачьей грацией женщин, которые всегда остаются спокойными, никогда не повышают голос и при этом чертовски сексуальны. Но главным его богатством были дочери.

Их у него было две. Ники окончила факультет журналистики Колумбийского университета и работала в своей первой газете в городе Бристоле, штат Виргиния, который ее отцу нравился гораздо больше Нью-Йорка, где она провела предыдущий год. Боб считал, что ей будет намного безопаснее в маленьком городке, расположенном на самой границе между Виргинией и Теннесси. Тем временем его приемная дочь Мико без каких либо задоринок привыкала к жизни в Америке, быстро осваивалась с лошадьми, с ежедневным уходом за ними, с запахом навоза. Она полюбила их, привязалась к ним совершенно естественным образом, и отец с восторгом наблюдал за тем, как такое крошечное создание абсолютно свободно держится на спине огромного животного, уверенно управляет им, завоевывает его любовь и добивается повиновения. Малышка уже была награждена голубыми лентами в конном троеборье. Возможно, в будущем она даже превзойдет свою старшую сестру, которая два года подряд была чемпионом национального первенства по конному троеборью среди юниоров.

Было утро, а поскольку на дворе стоял август, Мико не нужно было идти в школу, поэтому они занимались своим самым любимым делом: девочка восседала верхом на жеребце Сэме, а отец наблюдал за тем, как она умело скачет по кругу. Он предоставлял ей полную свободу. Во время службы в морской пехоте сержант Свэггер требовал беспрекословного повиновения, но со своей дочерью он был совсем другим. Он стоял, прислонившись к изгороди, и незнакомый человек, случайно увидев его, подумал бы: «Вот настоящий ковбой». Голубые джинсы обтягивали его поджарые ноги, и он немного сутулился, как человек, который провел в седле всю свою жизнь. С ног до головы в нем все было ковбойское: высокие сапоги, покрытые грязью, но внушительные, голубая джинсовая рубашка, красный шейный платок, ибо в Айдахо в августе жарко, и бледно-желтая шляпа с широкими полями, закрывающими лицо от солнца.

Все было просто прекрасно — верный признак того, что беда маячит где-то неподалеку.

— Полегче, милая, — окликнул дочь Боб. — Не нужно принуждать коня. Ты должна его чувствовать, и когда он будет готов, то сам даст тебе знать.

— Я сама знаю, папа, — недовольно ответила Мико.

Она совершенно прямо сидела в крошечном «восточном» британском седле размером с почтовую марку, с хлыстом в руке, в высоких сапогах без каблука и, разумеется, в шлеме. Девочка чувствовала себя совершенно естественно и в большом «западном» седле, качающемся, словно лодка, на спине лошади, но Боб и Джули сошлись в том, что учиться ей предстоит на Восточном побережье, так что будет лучше овладеть навыками верховой езды, присущими именно этой части страны. Кроме того, родители хотели оградить ее от родео, куда в большом количестве сбегаются молодые девчата, привлеченные видом долговязых тощих парней, которые скачут верхом как боги и, свалившись на землю после головокружительного прыжка, тотчас же поднимаются с улыбкой на лице. Хотя, возможно, с Мико все будет по-другому. Вполне вероятно, что она действительно выкинет какую-нибудь сумасшедшую штучку, например, вместе со своей лошадкой прокатится на рогах у разъяренного быка.

— Быть может, все дело кончится тем, что Мико станет чемпионом Айдахо по конному спорту среди женщин, но все же попробовать стоит, — сказал как-то Боб своей жене.

— В таком случае ей придется каждый день выслушивать недовольные вопли одной пожилой леди, — ответила Джули.

Пока что все было хорошо: Мико обладала чувством ритма и терпением, и даже такое выносливое животное, как лошадь, ощущало это. Кроме того, девочка владела какими-то магическими приемами, по крайней мере по мнению Боба, и он с радостью отдал бы за нее свое второе бедро и вообще все, что угодно.

Мико изящно выполнила прыжок, не изменив посадки, не напрягая спину, не согнувшись в момент приземления.

— Получилось очень неплохо, милая, — одобрительно крикнул Боб.

— Я сама знаю, папа, — ответила Мико.

Боб улыбнулся, отирая пот со лба, но тотчас же встрепенулся, краем глаза увидев какое-то стремительное движение, слишком быстрое для хороших известий. Обернувшись, он увидел Джули, выбегающую из дома, и сразу же понял, что стряслась беда. Джули никогда не теряла самообладания; проработав десять лет в больнице в индейской резервации, она вдоволь насмотрелась на кровь, боль, страдания и даже смерть. И если сейчас она была так расстроена, это могло означать только одно: что-то стряслось с его второй дочерью, Ники.

— Малыш, — окликнул он Мико, не дожидаясь, когда Джули подойдет к нему. Ему хотелось позвать девочку к себе, пока он еще не услышал плохие новости и не потерял контакт с действительностью. — Слезь с коня и подойди сюда, на одну минутку.

— Но, папочка, я…

Боб повернулся к Джули.

— Только что позвонил Джим Густафсон, редактор газеты, в которой работает Ники…

Боб почувствовал, как у него сдавило сердце и легкие, словно в его дыхательной системе только что взорвался клапан и все его тело оказалось залито жидкостью. У него обмякли колени; он насмотрелся в обоих полушариях на насильственную смерть, в особенности скосившую молодых и невинных, и сейчас перед ним возник безжалостный и пугающий образ катастрофы: его дочери больше нет в живых и его самого ждет бесконечное, безутешное горе.

— Что с ней?

— Она попала в аварию. Сорвалась с горной дороги и врезалась в деревья.

— О господи! В каком она состоянии?

— Она жива.

— Слава богу!

— Ники оставалась в сознании и успела позвонить по девять-один-один, указав, где находится. Помощь подоспела довольно быстро, и все жизненные функции организма работали.

— Она поправится?

— Мамочка, что случилось?

— Милая, Ники попала в аварию.

У Боба разорвалось сердце при виде лица младшей дочери, исказившегося от боли; казалось, девочка получила удар в грудь от профессионального боксера. Она буквально сжалась в комок.

— Она в коме, — продолжала Джули. — Не пришла в сознание. Ее нашли в таком состоянии, с незначительными ссадинами и синяками. Нет ни паралича, ни каких-либо указаний на серьезные травмы внутренних органов. Судя по всему, Ники сильно ударилась головой.

— О господи, — пробормотал Боб.

— Нам нужно немедленно ехать туда.

Однако не успела Джули произнести эти слова, как Боб почувствовал, что она не права. Из глубокой пещеры выполз его самый старый и мрачный страх и начал обнюхивать все своим холодным носом, внимательно рассматривать желтыми глазами, обдавая горячим дыханием, наполненным запахом крови.

— Поеду я один. Вылечу первым же рейсом. Вы закажете билет через Интернет и позвоните мне, а я немедленно выезжаю в Бойсе.

— Нет. Нет, я должна увидеть свою дочь. Я не останусь здесь. Поедем мы все. Мико тоже должна встретиться с сестрой.

— Подойди сюда, — сказал Боб и, когда они отошли от ребенка, объяснил: — Я опасаюсь, что это может быть связано с какими-то моими былыми делами. Отличный способ выманить меня на открытое место.

— Боб, далеко не все на свете…

— Да, далеко не все на свете имеет отношение ко мне, но ты даже не представляешь, в каких переделках мне пришлось побывать. Понятия не имеешь, кто может охотиться за мной. У тебя у самой есть шрам на груди и воспоминания о нескольких месяцах, проведенных в больнице, после того как тот снайпер всадил в тебя пулю.

— Он мстил мне, а не тебе.

Все это случилось очень давно, но Боб прекрасно помнил, как услышал выстрелы, как обнаружил истекающую кровью Джули и кричащую Ники, а неподалеку еще одного человека, мертвого.

— Я вовсе не утверждаю, что все это произошло из-за меня, — сказал Боб, — но в то же время не могу и поручиться, что я тут ни при чем. А мне трудно будет действовать, постоянно думая о вашей с Мико безопасности. Сначала я должен осмотреться, один. Если никакой опасности нет, я дам вам знать.

Боб понимал, что это мания преследования, свойственная профессиональному бойцу. Этой болезнью страдали все, кому приходилось убивать людей, — хорошие, плохие, безразличные. В определенном возрасте человеку начинают являться непрошеные лица, и он не может точно их определить, однако подсознание напоминает ему, что этого парня он убил там-то и там-то, и он начинает думать: а что, если у него были братья, родители, дети, друзья, товарищи? Что, если смерть этого незнакомца терзает их так же, как его самого терзает гибель тех, кого он знал близко? Например, первого мужа Джули, Донни Фенна, отличного молодого парня, лучшего из лучших. Ему пробил грудь тот самый снайпер, который всадил пулю в Джули. «Я убил снайпера», — напомнил себе Боб.

Но может быть, сейчас здесь брат этого снайпера, и он не сумел подступиться к Бобу в Айдахо, где у него друзья и семья, где Боб отлично знает местность, каждый овраг и ложбину, и тогда он решил выманить его в незнакомое место, и, может быть, он получает удовольствие при виде боли на лице Боба, убивая сначала его близких, одного за другим: первую — Ники, затем Джули, потом Ми…

Совсем недавно Боб наблюдал за Мико, восседающей верхом на большом могучем жеребце, и наслаждался этим зрелищем, а теперь он стоял рядом со своей старшей дочерью и вспоминал, как она ездила на таких же больших могучих животных, как восхищалась ими, как любила их и как они слушались и любили ее.

Но Ники еще не скоро снова сядет в седло. Она лежала в реанимационном отделении Центральной больницы Бристоля, подключенная к навороченному оборудованию стоимостью миллион долларов. Равномерно пищали крохотные динамики, экраны мониторов расчерчивались линиями, обозначающими дыхание, деятельность головного мозга, артериальное давление и прочее. Молодая женщина лежала совершенно неподвижно, и лишь ее хрупкая с виду грудь поднималась и опускалась на какую-то долю дюйма, свидетельствуя о работе перегруженной дыхательной системы.

— Ночью горные дороги очень опасны, мистер Свэггер, — сказал Джим Густафсон, главный редактор газеты, в которой работала Ники. — Если бы ваша дочь не была такой добросовестной журналисткой, она возвратилась бы домой раньше, еще засветло. Но она задержалась, выжала из этого дня все, что смогла. О, это так ужасно! Не знаю, что и сказать.

Густафсон был высоким мужчиной лет пятидесяти с небольшим, с длинными густыми волосами. У него на лице застыло выражение шока. Последнюю фразу он повторил уже раз десять, и это было все, что он мог сказать.

Боб уже услышал заключение врача. Пока что дело находилось на стадии «подождем и посмотрим». Все системы показывали, что жизненные процессы продолжают идти нормально. Ники получила многочисленные синяки и ссадины, но все кости остались целы. Деятельность головного мозга вроде бы не была нарушена, электрокардиограмма фиксировала уверенную работу сердца, свидетельствуя о том, что никаких необратимых изменений не произошло. Но молодая женщина никак не реагировала на окружающее; она оставалась без сознания уже больше двадцати четырех часов.

— В таких случаях трудно что-либо сказать с уверенностью, — объяснил молодой ординатор. — Ваша дочь получила сильный удар по голове, и ей здорово досталось за те несколько секунд, пока машина билась о деревья. Об этом можно судить по множественным ушибам и ссадинам. Мы не знаем, сколько времени она пробудет без сознания. Обычно кома такого характера продолжается несколько недель.

— Или месяцев, или лет? Или бесконечно?

— Это крайний случай, сэр. Да, мистер Свэггер, такое возможно. Но бывает очень редко. Как правило, не позднее чем через несколько недель больные приходят в себя, прошлое у них окутано туманом, но со временем память возвращается. Головной мозг испытал шок. Он понимает, насколько близко был к смерти. Ему нужно какое-то время отдохнуть и расслабиться. Ваша дочь — крепкая девушка. В любом случае завтра доктор Крейн сможет сказать вам больше.

— Мистер Густафсон, а что говорит полиция? — спросил Боб.

— Я приготовил для вас копию полицейского отчета. Но в управлении шерифа округа Джонсон считают, что ваша дочь возвращалась домой, а какой-то юнец, возможно одурманенный той самой отравой, которой она занималась, — метамфетамином, — решил показать себя. Знаете, эти провинциальные ребята каждый год подхватывают лихорадку НАСКАР, а сейчас до гонок осталось меньше недели.

— Да, я заметил оживление на дорогах и вокруг них, — подтвердил Боб.

— Совершенно верно. Так вот, в частности, было замечено, что в это время года возрастает агрессивность водителей. Одним словом, полицейские считают, что какой-то безголовый юнец ради забавы решил сыграть в Дейла Старшего[6] с этим определенно захудалым «вольво», но чересчур увлекся, недооценил свою скорость и вместо того, чтобы до смерти напугать женщину за рулем и услышать одобрительный смех своих дружков, вытолкнул ее с дороги и та полетела под откос. В чем-то ей очень повезло.

— Это каким же образом, сэр?

— Полиция считает, что первый раз лихач ударил «вольво» за три мили до места аварии, гораздо выше в горах. Если бы машина сорвалась там, ей пришлось бы лететь вниз несколько сот футов. Кувыркаться всю дорогу, а затем врезаться в деревья, и тогда ваша дочь обязательно погибла бы. Но там, где она все-таки вынуждена была сойти с дороги, уклон был длиной всего футов сто пятьдесят или около того, и машина не врезалась в деревья, а лишь задела их вскользь. Самое главное, она не опрокинулась. Опрокидывание означало бы смерть. Каким-то образом вашей дочери удавалось уходить от преследования на протяжении трех миль, а когда лихач все же ударил ее машину, она удержала ее на колесах и не дала перевернуться. Можно сказать, ваша дочь спасла свою жизнь.

Боб мысленно представил себе, как его дочь едет в ночной темноте, а какой-то молодой придурок в пикапе, с мозгами, одурманенными метамфетамином, и брюхом, наполненным пивом, врезается в ее машину, хохочет вслух, находит свою выходку забавной шуткой и ударяет снова и снова. Ему очень захотелось поговорить по душам с этим юнцом. Он оставит ему чек на пластическую операцию по восстановлению лица, но ни гроша на инвалидное кресло, без которого тот не сможет обходиться до конца жизни.

— Есть какие-нибудь улики?

— Этим делом занимается следователь. Я с ней говорил, она женщина очень толковая, раскрыла несколько громких дел. Тельма Филдинг. Вам надо с ней встретиться.

Боб посмотрел на часы. Он вылетел из Бойсе в час дня, сделал пересадку в Сент-Луисе, прилетел в Ноксвилл, взял напрокат машину и несся без остановки по магистрали 1-81, чтобы попасть сюда как можно быстрее. Сейчас было уже десять вечера.

— Я очень сожалею, мистер Свэггер. Ваша дочь — замечательная девушка. Мы все надеемся, что она поправится. У вас есть где остановиться? Город заполняется болельщиками автогонок, так что найти комнату будет сложновато. Если что, у нас есть свободная спальня. Вся газета готова прийти на помощь, и, если потребуется, многие примут вас у себя, сколько бы вам ни пришлось задержаться здесь.

— Я отправлюсь к Ники домой и устроюсь у нее. Медсестра в больнице отдала мне ее вещи, так что ключ у меня есть. Надеюсь, вы знаете адрес и объясните, как туда добраться. А завтра, после того как я навещу Ники и переговорю с врачами дневной смены, я встречусь со следователем.

— Хочу вас предупредить: эти большие гонки перевернули здесь все вверх дном. Они приносят многие миллионы долларов. Можно сказать, весь регион живет целый год за счет одного этого месяца. Но обратная сторона медали заключается в том, что гонками приходится заниматься всем и вся, и в первую очередь полиции. Вы не представляете себе, какая это головная боль — просто передвигаться по городу или пытаться получить самое необходимое.

— Мне не привыкать ждать, — сказал Боб. — Можно сказать, одно время это было моей профессией. Я могу ждать долго, очень долго, не шелохнувшись, сколько ни смотри.

Если бы Боб закрыл глаза, иллюзия была бы полной. Он без труда смог бы убедить себя, что снова находится во Вьетнаме, на какой-то передовой операционной базе, добраться до которой можно только на вертолете, и вертолет являлся главным пунктом в повестке дня: доставлял людей к месту боя, забирал раненых, в случае необходимости оказывал мощную огневую поддержку. Боб снова вернулся в боевую зону машин, и, хотя по периметру отсутствовали мешки с песком, охрана была на месте. Обширное пространство было разбито на отдельные уголки, так что каждая могучая машина находилась обособленно от остальных и ее экипаж и обслуживающий персонал работали единой командой. Нет, не Вьетнам, но большие мощные машины были совсем такими же. Они создавали оглушительный шум, который физически присутствовал в воздухе и требовал защиты для ушей — такими мощными были вибрации, в такт которым гудело все вокруг. Все те, кто деловито суетился здесь, имели какое-то отношение к двигателям — перепачканные машинным маслом, грязные, счастливые тем, что занимаются любимым делом, они не обращали никакого внимания на свой внешний вид.

Вторым доминирующим фактором был резкий запах высококачественного топлива, висевший повсюду, такой же осязаемый, как и скрежещущий рев двигателей. При желании игру во Вьетнам можно было продолжать и дальше: подобно летчикам минувших дней, здесь аристократами были водители. Худые молодые люди в специальных гоночных комбинезонах, сексуальные, и казалось, что все остальные стремятся привлечь их внимание или хотя бы побыть рядом.

Разумеется, это была не передовая операционная база «Мария», расположенная к северу от Дананга, где-то в непроходимых джунглях Вьетнама, и год был не с 65-го по 73-й. Это были боксы в самом центре гоночного круга Бристольского автодрома, город Бристоль, штат Теннесси, а вокруг возвышались не горы, кишащие чарли,[9] а чаша стадиона, почти вертикальная стена трибун, способных вместить около ста пятидесяти тысяч болельщиков. Сейчас эти трибуны оставались в основном пустыми, и все же несколько ярых фанатов наблюдали за происходящим, засекая время секундомером.

Боб стоял в боксе рядом с машиной, в своем роде такой же совершенной, как и штурмовые вертолеты «хьюи» или «кобра». Она называлась МПСШ-44 и представляла собой «додж чарджер» в новой пятнистой камуфляжной раскраске, в какой парни ходят по Багдаду, с огромными эмблемами в виде якоря на фоне земного шара, красующимися на капоте, крыше и дверях. Вокруг суетились механики и помощники механиков, каждый выполнял какую-то свою работу, а все вместе они стремились довести машину до некоего технического совершенства. Они постоянно наступали в лужицы машинного масла и горючего, и бетонный пол был, как и во Вьетнаме, покрыт перекрещивающимися цепочками следов, оставленных пробежавшими людьми, широкими, гладкими шинами и мириадами разнообразных приспособлений на колесах, которые обслуживали большую машину. МПСШ-44 была оснащена сделанным на заказ восьмицилиндровым двигателем, таким мощным, что он рвался из-под капота; она ездила на четырех гладких широких колесах, которые можно было заменить в считаные секунды, и пожирала в огромном количестве ядовитое пойло химически модифицированного горючего. Как и всякий инструмент, машина не оставляла места для комфорта, оставаясь крутой, серьезной жестянкой с болтами и гайками, предназначенной только для одной цели, а именно промчаться на полной скорости по кругу длиной в милю пятьсот раз, изрыгая облака выхлопов. Все необходимые прибамбасы были на месте: антикрыло сзади, чтобы не дать взлететь в воздух, амортизаторы из криптонита или какой-то другой чудодейственной стали, дорожный просвет в четыре дюйма, и все это для того, чтобы МПСШ-44 мчалась с дьявольской скоростью. Внутри благочестивая строгость, также лишенная каких-либо удобств: одно наглухо закрепленное сиденье, замурованные двери, повсюду сетки безопасности.

Боб стоял у внешней границы столпотворения и чувствовал себя назойливым зевакой. Однако ему велели быть именно здесь и именно в это время, и все препятствия, мешавшие проникнуть в святая святых НАСКАР, пали, когда он назвал себя, как будто он действительно был важной птицей.

Благодарить за это нужно было добрую старую сеть ветеранов МПСШ, морской пехоты Соединенных Штатов. Боб получил пачку фотографий, снятых с воздуха компанией «Дьюи авиейшн» из Ноксвилла, и не увидел на них почти ничего, кроме многочисленных следов покрышек, протянувшихся на десять миль по спуску с Железной горы и оставленных подонком, который на быстрой машине преследовал его дочь, пытаясь ее убить. Даже увиденные с высоты, все эти следы оставались для Боба тарабарской грамотой. Но у него были друзья, и он позвонил сыну одного из них, подполковнику отдела кадров Центрального управления, и спросил, не знает ли тот какого-нибудь бывшего морского пехотинца, кто разбирается в машинах, гонках, авариях, заносах и тому подобном. Как оказалось, такого человека подполковник не знал, но он предложил кое-что получше — человека, который только что вместе с крупным нью-йоркским рекламным агентством предпринял поиски пилота НАСКАР, готового в предстоящем сезоне украсить свою машину эмблемой МПСШ. Не в качестве благотворительности, потому что в наши дни в НАСКАР нет благотворительности. Это был рекламный ход, совершенный за деньги. Но все же этот парень, его команда, все они прониклись духом Semper fi[10] и были горды возможностью гонять под знаком якоря и земного шара. Больше того, этому парню предстоит участвовать в спринтерской гонке и он сейчас находится как раз в Бристоле. Последовали телефонные звонки, были достигнуты договоренности, и в конце концов Бобу сообщили, что, хотя команда МПСШ-«Крайслер» в последнее время работала по двадцать четыре часа семь дней в неделю, не будет ничего страшного, если он сегодня в одиннадцать часов придет сюда, поскольку квалификационные заезды начинаются только завтра, а пока что продолжаются последние приготовления.

И вот Боб стоял и ждал, и тут к нему подошел тощий молодой парень в джинсах и бейсболке, пожал руку и знаком предложил следовать за ним. Он не сказал ни слова, потому что шум стоял оглушительный. Боб пошел следом за парнем сквозь деловитую суету. Он едва увернулся от колеса, которое один из механиков катил к машине, чей корпус — Бобу захотелось назвать его фюзеляжем — виднелся поверх стены. Ему пришлось пригибаться, отпрыгивать в сторону, и наконец он очутился внутри жилого прицепа, где оказалось очень мило, почти как в номере люкс в гостинице. Очевидно, здесь было место отдыха. Когда дверь наглухо закрылась, Боб вытащил из ушей затычки, парень сделал то же самое, и Боб назвал себя.

— Комендор-сержант, да? Вы прославленный герой той далекой войны, правильно?

— Да мы там в основном извивались как червяки, чтобы нас не подстрелили, только и всего, — ответил Боб.

— Ну а я Мэтт Макриди.

Боб был поражен тем, что этот мальчишка и есть тот самый человек, к которому он пришел, — пилот, четвертый в классификации НАСКАР, одержавший множество побед и имеющий неплохие шансы завоевать главный кубок. Такой молодой. Веснушчатый, с копной рыжих волос. С другой стороны, пилоты вертолетов тоже все до одного были молодые, но Боб знал, что, если надеть такому парню на голову шлем и посадить за штурвал «птички», он отправится в самое пекло и выполнит задание. Так что он запретил себе считать молодость Мэтта Макриди недостатком.

— Рад с вами познакомиться. Примите поздравления по поводу вашей выдающейся карьеры. Извините, что не узнал.

— Комендор, уверяю вас, когда тебя все узнают — это уже слишком. В основном приходится иметь дело с теми, кому от тебя что-то нужно — от автографа до вложения денег. И у всех у них такие холеные прически. Никогда не доверяйте человеку с холеной прической, знаете, когда волосы прилизаны, словно глазурь на пирожном. Проклятье, я просто гоняю на машине по кругу, даже никуда не приезжаю! Заканчиваю там же, откуда начал, вот что самое смешное!

Боб улыбнулся, и парень решил выдать еще одну шутку:

— Если из этого ничего не получится, наверное, я вернусь на заправочную станцию.

— Сынок, судя по всему, у тебя получается очень даже неплохо.

Мальчишка просиял, радуясь тому, что произвел впечатление на настоящего героя.

— Пока что не жалуюсь. Машины теперь сминаются редко, а я отношусь к этому очень серьезно, потому что из-за смявшейся машины мой дедушка последние шестьдесят лет своей жизни оставался прикованным к инвалидному креслу. И горят они тоже редко, что самое прекрасное. Мой отец сгорел в машине заживо, так что к этому я также отношусь очень серьезно. Короче, раз вы не собираетесь рассказывать мне, какой я великий гонщик, значит, вы не один из тех холеных подхалимов, кто ради дармового билета готов лизать задницу. И вы не горите желанием затащить меня на корпоративную вечеринку, где я буду стоять словно пришибленный, а все будут обхаживать меня, будто какую-то диковинку. Ненавижу все это дерьмо, но, увы, оно неотъемлемая часть бизнеса. Так что старт у нас получился удачным. А теперь скажите, чем я могу вам помочь. Надеюсь, мне не придется надевать робу пожарного или пожимать тысячу рук.

— А также покрывать глазурью волосы и становиться предметом всеобщего обхаживания.

— Вы нравитесь мне все больше и больше.

— Вот и отлично. Что ж, надеюсь, много времени я не отниму.

— Позвольте мне пригласить Реда Николса, моего старшего команды. Он знает столько, сколько мне не узнать и за всю жизнь. Ред был старшим команды еще у моего отца.

— Конечно.

Пока Мэтт Макриди ходил за Редом, появилась красивая девушка — черт побери, малыш отлично устроился! — и предложила Бобу что-нибудь выпить. Он выбрал бутылку сока. Вскоре дверь открылась, и появился мужчина одних лет с Бобом, морщинистый и замасленный.

— Ред, познакомься с Бобом Ли Свэггером, из настоящей морской пехоты.

— Мистер Свэггер, для меня это большая честь. Я был во Вьетнаме в самом конце, механиком в транспортной части, и слышал о знаменитом Бобе Гвоздильщике.

— Того парня уже давно нет. Перед вами просто старик с больной ногой.

— Мэтт, ты должен понять, что мистеру Свэггеру пришлось изрядно побегать, как и тебе, но вся разница в том, что в него при этом еще и стреляли. Так что будь с ним вежлив.

— Непременно, — ответил Мэтт. — Я уже успел понять, что мистер Свэггер серьезный южанин, а не какой-нибудь прилизанный болван с вялым женским рукопожатием.

— Что ж, посмотрим, чем мы сможем ему помочь.

И Боб выложил все, по возможности кратко, без ненужных подробностей. О том, что случилось с его дочерью, что думает по этому поводу полиция, о своем беспокойстве, о решении потратить две тысячи семьсот долларов на аэрофотосъемку дороги, осуществленную компанией «Дьюи». В заключение он показал фотографии, пришедшие по факсу несколько часов назад.

— Итак, я надеюсь, что вы взглянете на эти следы и разъясните мне, что к чему. Для меня все это — что курица лапой написала. Насколько я понимаю, вам уже приходилось видеть следы от заносов. Вы знаете, как ведут себя машины на большой скорости, когда тормоз нажат и когда он отпущен, как они идут юзом, поворачивают, рыскают из стороны в сторону, опрокидываются. И вы сможете мне сказать, что там произошло. Если полиция права и речь действительно идет о каком-то одуревшем от наркоты подростке, тогда я спокойно умою руки. Полиция его возьмет, я в этом не сомневаюсь. В противном случае мне придется копать глубже и делать кое-какие приготовления. Я хочу защитить свою дочь.

— Я вас прекрасно понимаю. Есть какие-либо основания считать, что кто-то пытался убить вашу дочь?

— Такую возможность нельзя сбрасывать со счетов. Ники занимается криминальной хроникой в округе, который славится коррупцией и наркоторговлей. Это одно. Далее, не исключено, что это может быть как-то связано со мной, отголоски давнишних событий, когда порой не удавалось обойтись без насилия. Возможно, я нажил себе каких-то влиятельных врагов. Так что, быть может, кто-то хочет нанести удар по мне, ударив мою дочь. Это тоже нужно принимать в расчет. Я уже порядочно пожил на свете и не верю в случайные совпадения.

— Мы в них тоже не верим, — согласился Ред. — У нас в гонках, когда все происходит на скорости под двести, тоже никогда нельзя верить в случайные совпадения. Что ж, мистер Свэггер, давайте посмотрим, что там у вас есть.

Юнец и пожилой мужчина изучили переправленные по факсу снимки. Фотографии были не слишком отчетливые, но мистер Дьюи не поленился спуститься на предельно низкую высоту, и аппаратура у него была отличная. Боб чувствовал, что не зря потратил две тысячи семьсот долларов, снятые с кредитной карточки.

— Вы видите здесь следы двух машин. Первая — «вольво» моей дочери, хотя она вступает в игру только на заключительном этапе. У нее следы более тонкие и более узкая колея.

— Да, мерзавец катил на широкой, тяжелой резине, это точно.

— Хорошо видно, что он пытался ударить ее с той и другой стороны, но она дважды ушла от него и успела спуститься вниз, так что когда он в конце концов все же вытолкнул ее с дороги, откос был уже пологий и машина не перевернулась. Полиция считает, это спасло моей дочери жизнь.

— Пожалуй, тут они правы, — согласился Ред.

Некоторое время они с Мэттом обменивались фразами на профессиональном жаргоне.

— Отличное сцепление на всем протяжении. Он жмет левой ногой. Похоже, постоянно находит идеальную линию. Знаешь, мне действительно нравится его угол.

— Углы у него чертовски хороши, особенно если учесть, что все повороты «слепые». И еще мне нравится, как быстро он выходит на идеал, в самом начале середины поворота. Вот в этот он вписался просто отлично, без особых усилий.

— Полагаю, этому парню уже приходилось носиться по горным дорогам на ста милях в час. Мне нравится его сцепление. Он ни разу не поднялся на два колеса.

— Согласен, Мэтт.

— Мистер Свэггер, у вас нет других снимков? На этих я вижу, как чертовски хороший водитель сталкивает маленькую заморскую штуковину с дороги. Должен сказать, эта девчонка, ваша дочь, обладает завидным хладнокровием. Полагаю, этим она в отца.

— Скорее, в мамашу. Да, я не знаю, как все это понимать. Мистер Дьюи сказал, что, закончив съемку, развернулся и поднялся выше по дороге, чтобы проверить, не пропустил ли он чего-нибудь. Он пролетел над шоссе гораздо дальше, чем я его просил, и намного выше нашел другие следы. Конечно, может быть, это совсем другой человек, но мне кажется, это тот же самый тип. Та же ширина шин, такой же сочный цвет. Разумеется, для полной уверенности надо изучить рисунок протектора, но, как я уже говорил, я не очень-то верю в случайные совпадения.

Он протянул еще два снимка, и двое мужчин внимательно изучили их, несколько раз сверяясь с первой серией фотографий.

— Что ж, — наконец сказал Ред, — это подводит черту.

— Определенно, — подтвердил Мэтт.

— В таком случае расскажите, что у вас получилось.

— Как я уже говорил, этот тип нещадно колотил машину вашей дочери, тут трудно что-либо сказать, кроме того, что он отличный водитель и она ему мало в чем уступает. Машины сталкиваются, скорость под сотню, ваша дочь держится на внутренней стороне, его заносит, но он не теряет контроля и бросается в погоню.

— Понятно.

— Однако видите вот это? Боюсь, у нас плохие новости.

Бобу невыносимо захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Он не хотел слушать о худшем. Весь мир будет гораздо лучше для всех, если речь идет лишь о каком-нибудь пьяном подростке или накачавшемся наркотиков фермере, решившем попугать девушку за рулем, как это делал его кумир, покойный Дейл Старший.

Но все было не так.

— Вот мы здесь, за десять миль до места аварии, и смотрите, какой поворот выполнил этот лихач. А вот еще один. Он мчался как сумасшедший, чтобы догнать вашу дочь, как будто слишком поздно узнал, что она здесь.

— Однако он не преследует ее в том смысле, что видит ее и пытается приблизиться, — сказал Боб. — Другими словами, это означает, что за много миль до того, как установился зрительный контакт, этот парень гнал сломя голову, чтобы ее догнать.

— Да уж, определенно, он гнал сломя голову, — подтвердил Мэтт. — Он не просто ехал быстро по ровной дороге, получая удовольствие, — он несся на бешеной скорости по очень опасной дороге, и поверьте мне, так вести себя можно только в том случае, если настигаешь лидера за два круга до финиша. Ни один человек не будет вести такие игры со смертью только ради удовольствия. Затем вот здесь последний поворот, самый дерзкий, и, черт бы меня побрал, это образец великолепного вождения. Водитель совершенно точно просчитал угол кривой, определил, где надо атаковать и как долго, с точностью до десятой доли секунды, и выполнил все безукоризненно. На одну десятую долю секунды позже — и он врезался бы в деревья слева от дороги, на одну десятую раньше — в деревья справа. Однако этот парень нашел то, что мы называем идеальным углом. Необязательно это кратчайшая кривая, но это означает, что он обрабатывает поступающую информацию со сверхскоростью, он знает свою машину так же хорошо, как собственное лицо, он прекрасно выписывает дугу, сохраняя максимальное сцепление с дорогой, а сцепление — это скорость и контроль, его не заносит, не уводит в сторону, он нажимает левой ногой на тормоз, держа правую на педали газа, что совсем не просто, и в нужный момент, достигая кульминации, топит акселератор в пол и выходит на прямую, набирая скорость, а не замедляясь, не теряя времени на то, чтобы прийти в себя и выправить машину.

— Это хорошее вождение.

— Нет, сэр, это потрясающее вождение. Если не брать в расчет профессиональных гонщиков, мало кто из водителей умеет так проходить повороты, даже полицейские и молодые лихачи. Требуется много времени, недюжинная храбрость и солидное вложение в основные внутренние и внешние детали машины, а также изрядная доля везения, чтобы освоить эту науку. Ты находишь идеальный угол, которой кажется неправильным, но он правильный. Ты идешь под этим углом и в определенный момент тормозишь, но как только машина начинает идти юзом, ты ведешь тонкую игру «левая нога — правая нога», пуская машину в пляс, чтобы можно было начать разгон еще до того, как она выйдет на прямую, потому что тогда будет уже слишком поздно давить на газ. И все это нужно делать, предельно точно рассчитывая время, в противном случае ты окажешься вверх колесами, объятый пламенем, и тебе останется только надеяться на то, что пожарные машины успеют приехать до того, как у тебя полностью сгорят руки и ноги, ну а уж о сломанной шее можно не говорить.

— Понятно.

— Комендор, — сказал Ред, — вашу дочь столкнул с дороги не какой-то юнец. Это сделал чертовски хороший, опытный гонщик. Он знает все штучки. Его место здесь, среди больших ребят вроде вот этого тощего малыша Мэтта. Он профессионал. И он сознательно пытался убить вашу дочь.

Преподобный Олтон Грамли произнес мощную проповедь, полную баптистского адского огня и вечного проклятия, в молельном зале баптистского лагеря Пайни-Ридж, расположенного в нескольких милях от Маунтин-Сити, недалеко от старого шоссе номер 167, там, где оно встречается с новым номер 67.

Он призвал милостивого Господа послать мудрость своему блудному сыну, потерпевшему неудачу, послать ему мудрость, смирение, почитание старших — все то, что примерный мальчик-христианин должен выказывать своему религиозному наставнику.

— Ты потерпел неудачу, — произнес он громовым голосом, раскатившимся мощными отголосками. — Ты потерпел неудачу, потому что молился недостаточно усердно, когда просил Господа направить твою руку. Ты должен молиться, брат Ричард, и всецело вручить свою душу Тому, кто свыше. Только тогда Он тебя услышит.

Преподобный был тощим стариком с зализанными назад седыми волосами, обильно политыми гелем, и большими белоснежными вставными зубами. Одет он был в зеленовато-голубой костюм-тройку из супермаркета. Его сыновья и племянники острили: «Папашина портниха — Ва Миньчоу, дом номер 38, Промышленный район, Харбин, провинция Хэйлунцзян, Китай». Эта шутка неизменно вызывала у них хохот.

— Проклятые мальчишки, дьявол приберет вас к себе! — грозно кричал преподобный, после чего начинал хохотать еще громче их.

Но сейчас его мальчишек здесь не было. На самом деле проповедь преподобного слушал всего один прихожанин. Это был сидевший в первом ряду молельного зала костлявый мужчина неопределенного возраста — такому может быть от тридцати до шестидесяти, крутая южная школа увесистых кулаков и горных дорог, неукротимый, хладнокровный, крепче медных сапожных гвоздей, из тех, кто не заводится напрасно и умеет держать себя в руках. На нем были обтягивающие вытертые джинсы, стоптанные сапоги, простая синяя рубашка и огромная светло-желтая ковбойская шляпа в духе Ричарда Петти, поношенная, но сохранившая былую элегантность, надвинутая на лоб. Мужчина был не из тех, кто снимает шляпу в помещении, даже в церкви. Этот облик дополняли дорогие черные очки наподобие тех, которые обычно носил Король Ричард,[11] а также усы и бородка, хотя волосы его не были рыжими.

— Старик, давай перейдем к делу, — наконец сказал он. — Мне начинает надоедать этот спектакль.

— Тебе была поручена работа, и ты с ней не справился. Если бы мне был нужен провал, я бы послал своих собственных сыновей, черт бы их побрал. Они настолько тупы, что провал был бы обеспечен, да хранит их Господь.

— Они действительно тупы, — сказал брат Ричард, прозванный так за сходство с настоящим Ричардом Петти и за их предполагаемое общее прошлое в НАСКАР. — Но с этим все в порядке, потому что они вдобавок страшно ленивые.

— Они хорошие ребята, — возразил преподобный.

— Не совсем, — в пику ему ответил брат Ричард.

— Так или иначе, мы сейчас по уши в дерьме.

— Согласен. В конце концов, девчонка видела меня. Даже ты меня не видел. Если от тебя потребуется описать меня, ты выдашь что-нибудь вроде: «Он похож на Ричарда Петти». Так что, наверное, в ориентировке будут данные Ричарда Петти. Но к этому времени я уже перестану быть похожим на Короля Ричарда.

— Всем известно, что волосы у тебя накладные, — заметил преподобный.

— Неважно, кому что известно. Имеет значение только то, кто что видел.

— В любом случае, тебя мне рекомендовали с самой лучшей стороны три различных источника. Везде я слышал: «Он лучший. С ним никто не сравнится». Однако когда ты мне понадобился, ты потерпел неудачу.

— Есть вещи, неподвластные мне. Я ничего не мог поделать с тем, что девчонка водит машину как профи. Наверное, в детстве гоняла на картах. Катаясь на этих проклятых малышах, можно многому научиться. Спроси у Даники.[12] Впрочем, какая разница? Ты даже представить себе не можешь, сколько раз я выполнял эту работу, и никто из моих жертв не сражался так упорно, принимая столько правильных решений на бешеной скорости. Если бы в мире была справедливость, я должен был бы жениться на ней, а не пытаться ее убить.

— Совершенно верно, но, как я неоднократно указывал в своих проповедях, наш мир несправедлив. Вопиюще несправедлив.

— Одним словом, я расстроен не меньше тебя. Девчонка видела мое новое лицо, а оно мне дорого стоило, и в деньгах, и во времени, и в боли. Она единственная, кто сможет меня опознать.

— Тебе следовало изменить внешность.

— У меня не было времени. Ты мне позвонил, и я сразу же помчался за ней. Мне пришлось лезть на рожон, только чтобы ее догнать. Несколько раз я входил в поворот так, что, если бы навстречу попался груженый лесовоз, он размазал бы меня в кетчуп.

— Почему ты ее не прикончил? Ты же видел, что машина не опрокинулась. А раз машина не опрокинулась, нужно опасаться проблем.

— Я не собирался раскраивать девчонке голову камнем или перерезать горло ножом. Помимо всего прочего, в этом случае копы сразу же сообразили бы, что тут не выходка одурманенного юнца, а убийство, и тогда жди следователей из полиции штата, а то и из ФБР, а это уже серьезные неприятности. Дело сработает только при том условии, если все согласятся, что это работа какого-нибудь молокососа с куриными мозгами, любителя погонять, мнящего себя чемпионом НАСКАР. Вот чем я торгую. И есть четкая граница между тем, что я делаю, и тем, чего я не делаю. Я даже близко не подхожу к крови. Просто моя машина идет против машины того, кого мне заказали, и в этой игре победу всегда одерживаю я. Против меня никто не может устоять. Если же я буду убивать собственными руками, черт возьми, я превращусь еще в одного Грамли!

— Машина против машины, но на этот раз ты не одержал победу, брат Ричард.

— А вот это мне уже не нравится, преподобный отец. Всю эту хренотень затеял ты… ну, ее затеял кто-то другой, поскольку ума у тебя, на мой взгляд, меньше, чем у дикобраза.

— Ты очень дерзко ведешь себя со старшими, брат Ричард. К старшим нужно относиться уважительно.

— Может быть, как-нибудь в другой раз. Вся эта чертовщина выводит меня из себя. Тебе нужен лучший гонщик, чтобы выполнить определенную работу, и, если у тебя его нет, все летит к черту. Это не в твоих интересах. Так что перестань придираться ко мне, Олтон, а возьми-ка лучше двух своих сыновей или племянников, если ты отличаешь одних от других, в чем я сомневаюсь, — тех, у кого больше зубов и глаза расставлены достаточно далеко, чтобы в определенном освещении они могли сойти за нормальных людей, и пошли их в больницу. Поскольку они такие толковые молодцы и никто пока что ни о чем не подозревает, они смогут ввести девчонке в вену пузырек воздуха, и, когда он дойдет до сердца, ей каюк. Тогда все наши проблемы будут разрешены, мы сможем заняться своим делом, получим деньги, насладимся отмщением и двинемся дальше.

— Надеюсь, Всевышний не слышит неуважения в твоем голосе, — сказал преподобный. — Но если я такой тупой, как это согласуется с тем, что я уже послал двух ребят в больницу?

Верн Пай обладал даром многословия, а Эрни Грамли имел талант убеждать. Один приходился племянником, другой — сыном, хотя сами они не могли точно сказать, кто к какой категории относится, поскольку в обширном потомстве преподобного фамилии порой вводили в заблуждение. В конце концов, у Олтона Грамли было семь жен, каждая из которых родила ему по шесть сыновей, согласно какому-то библейскому наставлению, и кроме того, если верить слухам, он щедро разбрасывал свое семя среди различных сестер различных жен, причем не имело значения, замужем они или нет. Преподобный был голоден до женского пола, притом было в нем нечто такое, что женщины с готовностью отдавали ему все, чего, как им казалось, он от них хотел.

Все они — официальные и неофициальные жены, сестры и мужья, многочисленное потомство — жили вместе вдали от любопытных глаз на холме неподалеку от Хот-Спрингса, штат Арканзас. Отсюда они отправлялись на всевозможные задания, которые им поручали по всему Югу различные клиенты, доставшиеся преподобному от нескольких предшествующих поколений Грамли. Он унаследовал семейство Грамли, рядовых солдат Господа, а также различные заинтересованные стороны. Вот почему в настоящий момент они по настоянию Олтона, своего патриарха, на время перебрались в баптистский лагерь Пайни-Ридж, расположенный по соседству с шоссе номер 61 в округе Джонсон, штат Теннесси.

Верн и Эрни были более приятными по сравнению с большинством отпрысков Грамли. Каждый был по-своему хорош, и оба не слишком обильно татуированы, и преподобный, зорко замечавший любое дарование, где бы оно ни проявилось («хотя, Господи, ну почему Ты меня так испытываешь?»), постоянно побуждал их развивать свой талант. Вот так Верн стал сверхгероем своего поколения Грамли. Он был аристократом, представителем семейства Пай среди Грамли, поэтому кровь у него была голубее, чем у остальных, в ней соединились два рода жестоких негодяев из глухих районов штата Арканзас. Верн уже убивал людей и готов был убивать вновь без каких-либо угрызений совести, но он не считал себя убийцей. У него было тщеславие и гордость. Он был разносторонним преступником. Верн мог подделывать документы, заниматься вымогательством, мошенничеством, красть, промышлять разбоем, грабить банки и бакалейные лавки, убивать, избивать, и все это с одинаковой самоуверенностью. Больше всего ему нравилось разбираться с копами, и неважно, каким боком они оказывались замешаны в деле.

Способствовало этому и то, что Верн обладал редкой для Грамли привлекательной внешностью: пышные черные волосы и ровные белые лопаты зубов. Его глаза излучали тепло и обаяние; он с одинаковой легкостью вешал собеседнику лапшу на уши и обращался с «глоком», а последнее он делал очень мастерски. Верн провел несколько лет за решеткой, где в основном заводил новых друзей; он жил под тремя разными именами, имел двух жен, семерых детей, подружек из числа стриптизерш и массажисток во всех южных штатах и страсть к молоденьким девочкам, которую удовлетворял в торговых центрах, клубах и ресторанах быстрого обслуживания, когда у него выдавалась свободная минутка. Он мог уговорить двенадцатилетнюю девочку сделать минет в мужском сортире быстрее, чем обычный человек успевает досчитать до ста.

Эрни обладал более скромными способностями. Он не поднялся выше мелкого мошенничества — нечистоплотный сводник, выманивающий последние доллары у старшеклассников, а вместо обещанного секса предлагающий им полный ноль. В предстоящей операции задача Эрни заключалась в основном в том, чтобы помогать Верну и учиться у него. Вот так и получилось, что они, облаченные в зеленые медицинские халаты с бирками, шли по коридору Центральной больницы Бристоля, направляясь к своей цели — реанимационному отделению.

Было уже поздно, и коридоры опустели. Однако в такой большой больнице нетрудно воспользоваться приемом «незнакомец». Так, например, ни одна медсестра не знает весь медицинский персонал по фамилии и в лицо, и, следовательно, можно рассчитывать на то, что она не устоит перед властным напором, настойчивостью и обаянием опытного, уверенного в себе человека.

Все пройдет легко.

Никто ничего не заподозрит.

Эта девчонка — пострадавшая в автомобильной катастрофе, а не жертва неудавшегося покушения на убийство.

Никто ничего не подозревает, никто ничего не опасается, меры безопасности отсутствуют.

Итак, Верн и Эрни неспешной походкой шли по безукоризненно чистым коридорам четвертого этажа, не стесняясь смотреть встречным в лицо, то и дело бросая теплые «привет» и «ну, как дела?». Они даже время от времени останавливались, чтобы выпить стаканчик кофе из автомата, подбодрить парой слов больного на костылях и изучить диаграммы течения болезни над койками. Они мерили пульс, заглядывали в глаза, щупали горло, как это делают врачи в телевизионных сериалах.

Когда они дойдут до Ники, все будет проще простого. Верн, у которого более светлая голова и гораздо больше честолюбия, спокойно достанет из кармана шприц номер семь, заполненный воздухом. Все утро он практиковался, прокалывая кожуру грейпфрута. Верн найдет синюю вену, ведущую к сердцу, а не от него, чуть растянет кожу, осторожно воткнет иглу, отсосет немного крови, убеждаясь в том, что попал в крупный сосуд, и надавит на поршень. При этом в кровеносную систему Ники попадет пузырек воздуха размером с тактическую ядерную боеголовку, которая взорвется, достигнув сердца. А Эрни тем временем бросится к комнате дежурных медсестер с криком: «Зовите сюда реаниматоров, быстрее! Больная теряет пульс!»

Весь фокус, как терпеливо объяснил Верн своему напарнику, заключался в том, чтобы не делать никаких резких движений. Если человек двигается быстро, если в его поведении присутствуют страх или неуверенность, это регистрируется в сознании свидетелей, которые в противном случае не обратили бы на него внимания. Вот первый ключ к успеху хорошего преступника: обеспечить свою достоверность, и это неизменно нужно делать с мягкой настойчивостью, обращая внимание на важные мелочи. Например, в таком деле, как сегодняшнее, необходимо убедиться, что руки у тебя безукоризненно чистые, прямо-таки розовые, и то же самое верно в отношении ушей, лица и вообще всех видимых участков кожи. Врачи становятся врачами, потому что они ненавидят грязь, болезни, лень, неряшливость. Вот что позволяет им чувствовать себя богом. Поэтому для того, чтобы сойти за врача, нужно придерживаться правил игры. Еще одним вопросом, на который сделал особый упор Верн, была обувь. Какую обувь носят врачи? Люди обращают внимание на обувь, даже если сами этого не сознают. Поэтому братья посидели немного в машине на стоянке обслуживающего персонала, следя за мужчинами среднего возраста, по их прикидкам врачами, а не какими-то стажерами (эти помоложе), и насчитали немало полуботинок «Рокпорт» со скругленными мысками. Затем они поехали в торговый центр, не в супермаркет, где вся обувь — творение рук Ва Минчоу, произведенное в перерывах между пошивом зеленовато-голубых костюмов для преподобного, нашли обувь фирмы «Рокпорт» и купили себе две пары: штиблеты из цветной дубленой кожи и коричневые полуботинки попроще. После чего братья долго шаркали обновкой об асфальт на стоянке перед торговым центром, поскольку врачи славятся своей прижимистостью и занашивают каждую пару обуви до дыр.

И сейчас, в новых, но старых «Рокпортах», они медленно приближались к палате девчонки. Оставалось уже совсем немного: третья дверь справа. Братья выяснили это некоторое время назад, когда быстро прошли по коридору, притворяясь, будто им хочется выпить воды, но на самом деле читая фамилии на дверях.

И вот тут-то мелкие сошки обязательно допустили бы прокол. Оказавшись так близко от цели и увидев, что медсестры сидят в своем кабинете и не обращают на них никакого внимания, они бы запаниковали, охваченные желанием поскорее покончить со всем и убраться отсюда. Они поспешили бы прямиком в палату девчонки, сделали бы свое дело и рванули прочь из больницы. Да, но тут и подстерегает главная проблема. Какой-нибудь санитар направляется в сортир, случайно поднимает взгляд и видит то, чего никогда не видел, а именно быстро двигающегося врача. Врачи никогда не двигаются быстро, если только речь не идет о приемном покое, куда доставили какого-нибудь бедолагу, умирающего от потери крови. У врачей слишком развито чувство собственного достоинства, чтобы двигаться быстро. Поэтому санитар заходит в палату узнать, в чем дело, видит иглу, воткнутую в вену, и спрашивает: «Эй, в чем тут дело?» И тогда Эрни приходится трахнуть его по голове отрезком трубы диаметром два с половиной дюйма, все горит синим пламенем, и в конце концов Верну и Эрни тоже втыкают в вену шприц с чем-то нехорошим.

Нетушки, преподобный не растил дураков из своих сыновей, племянников и кого бы там ни было.

Поэтому братья сохранили строгую дисциплину и разыграли спектакль до конца. Они заглянули к некоему больному Икс и убедились, что дела у него идут на поправку, затем навестили больную Игрек и похвалили ее за цвет лица и улыбку, хотя та понятия не имела, кто это такие, и наконец, быстро взглянув на больного Зет, по-прежнему находящегося в коме, подошли к двери, на которой было написано: «СВЭГГЕР НИККИ, АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ», и уже собрались…

— Эй…

Братья оглянулись, удивленные, но сохраняя спокойствие.

— Эй, прошу прощения.

К ним обращался широкоплечий человек в синем костюме с коротким «ежиком» на голове, следом за которым спешил второй широкоплечий парень, в черном костюме, но с таким же коротким «ежиком». Это были не врачи, поскольку двигались они чересчур быстро и вообще выглядели здесь не к месту. Добравшись до двери в палату девчонки, они остановились, тяжело переводя дыхание.

— Уф, — продолжал первый, — давненько мне не приходилось так бегать, а сначала эта бешеная гонка из Ноксвилла. Так или иначе, извините за беспокойство, но мы должны быть здесь.

— Кто вы такой?

— Еще раз прошу прощения, Рон Эверс, детективное агентство Пинкертона, ноксвиллское отделение. Мы обеспечиваем охрану больной, вот, позвольте показать вам это.

Он смущенно пожал плечами — не привык непочтительно разговаривать с врачами, но лучше перебдеть, чем недобдеть, — и достал значок, как у шерифа Дога[13] из мультфильма, и удостоверение с фотографией и эмблемой агентства Пинкертона.

— Прежде чем пропустить вас в палату, я должен взглянуть на ваши документы.

— Сынок, я доктор Торренс, и я совершаю обход, — спокойно промолвил Верн.

— Я очень сожалею, доктор, честное слово, но мне нужно связаться с кем-нибудь из администрации, чтобы удостоверить вашу личность. Понимаю, это лишняя головная боль, это ваша больница и все такое, но отец этой девушки нанял нашу фирму, и его инструкции были совершенно четкими: не впускать никого, не удостоверив личность. Если хотите знать, я уже связался со службой охраны больницы. Сейчас я позвоню в администрацию, — сказал он, доставая мобильник.

У Верна в голове разлилось что-то обжигающее. Несколько лет назад он в подобной ситуации ударил бы молодого охранника в горло, затем лягнул бы второго по яйцам. После чего бил бы обоих ногами по голове до тех пор, пока они не отдали бы богу душу. А потом прирезал бы девчонку ножом, который всегда имел при себе. Но с тех пор Верн стал мягче. Несмотря на нарастающее внутри чувство разочарования, подобное паровому котлу, который готов вот-вот взорваться, он все же сдержал себя в руках.

— Ладно, — сказал он, — в этом нет необходимости. Я обращусь к дежурной медсестре, и она с этим разберется.

— Хорошо, сэр, этого будет достаточно.

— Пошли, Джек, — обратился Верн к своему родному, двоюродному или какому там еще брату, каковым ему приходился Эрни, — пригласим сюда дежурную сестру. Я терпеть не могу нарушать правила.

Двое Грамли неторопливо прошли по коридору в своих «Рокпортах» и постояли, дожидаясь лифта, хотя Верн при этом думал: «Мне нужно кого-нибудь убить или хотя бы оттрахать, предпочтительно молоденькую девочку, и как можно быстрее!»

На следующий день ближе к вечеру он позвонил Джули из Ноксвилла.

— Где ты пропадал? Господи, что происходит?

— Извини, дел было по горло. С Ники все в порядке, по крайней мере насколько этого можно ожидать. Головной мозг работает исправно, просто она остается в бессознательном состоянии. Врачи говорят, после таких аварий люди приходят в себя через одну-две недели и восстановление практически всегда стопроцентное. Так что с медицинской точки зрения все выглядит очень положительно.

— Боб, я звонила в больницу. Ники перевезли!

— Это моих рук дело. Врачи согласились с тем, что на здоровье Ники это никак не скажется, и я устроил ее в частную клинику здесь, в Ноксвилле.

— Неужели в этом…

— Ну, тут кое-что произошло.

— Я не…

— Ничего определенного сказать нельзя, и, может быть, я отреагировал чересчур резко, но сотрудник агентства Пинкертона…

— Сотрудник агентства Пинкертона?

— Я тут кое-что проверил, и, пожалуй, версия с бесшабашным юным лихачом меня больше не устраивает. По крайней мере, целиком. Поэтому я обратился в агентство Пинкертона и обеспечил Ники круглосуточную охрану, три смены по два человека. Короче говоря, когда первая смена заступала на дежурство, они остановили двух врачей, совершающих обход. Ничего особенного, никто не придал этому значения, но врачи ушли за разрешением администрации и больше не вернулись. Тогда я начал расспрашивать, и никто не знает, кто это такие. Никто их хорошенько не рассмотрел. Единственным указанием на то, что это были врачи, можно считать зеленые халаты и бирки с фамилиями, но, черт побери, купить медицинский халат может кто угодно. Тут что-то не так.

— И ты перевез Ники в другую клинику. Мудрое решение.

— Полагаю, сейчас вам уже можно приезжать сюда. Название клиники я назову только тогда, когда вы будете в Ноксвилле. Но я бы предпочел остановиться на севере, в пригороде. Девочке нужна мать. Она выглядит такой жалкой, вся забинтованная, в проводах и трубках, совершенно неподвижная. У меня разрывается сердце.

— Ники крепкая. Она выкарабкается, не сомневайся.

— Хорошо, мой телефон у тебя есть. Когда приедете и остановитесь в гостинице, звякни мне, и я прибуду. А пока что мне нужно кое в чем покопаться.

— В чем дело?

Боб подробно рассказал жене о следах, оставленных колесами, о том, что сказали по этому поводу люди из НАСКАР, о равнодушии управления шерифа, о том, как по мере приближения больших гонок город заполняется болельщиками, зеваками, пьяницами, горячими подростками и прочими паломниками.

— Поэтому я хочу разобраться, что к чему. Понимаю, ты считаешь, что у меня мания преследования…

Он был удивлен тем, что последовало дальше.

— А теперь послушай меня. Столько раз ты ввязывался в опасные авантюры, оставляя меня одну воспитывать ребенка, а теперь мне нужно воспитывать другого ребенка. Да, я считаю, у тебя есть склонность к мании преследования. Однако на этот раз я присоединяюсь к тебе, потому что речь идет о моей дочери. Так что ты действуешь не из какого-то безумного чувства чести, не потому, что якобы в долгу перед своим давно умершим отцом, не ради чего-то такого, что осталось с войны, которой никто уже не помнит. Ты действуешь ради меня. Если ты считаешь, Боб, что кто-то хочет убить нашу дочь, найди этих людей и останови их. Останови их, не дай сделать больно нашей дочери или чьей бы то ни было дочери.

— Хорошо, — сказал Боб. — Да, и еще одно.

— Что?

— Захвати с собой оружие.

Боб не очень-то хорошо относился к газетам и уж определенно до сих пор ни разу не был в редакции ни одной из них. Однако именно к этому стремилась его дочь. Оглядывая просторное помещение, заставленное рядами захламленных столов, заполненное беззаботной молодежью: равнодушными выпускающими редакторами, задерганными младшими редакторами, деловитыми техниками, следящими за работой компьютеров, — Боб недоумевал, почему все это имело для Ники такое большое значение с самого ее детства. У них в роду не имелось ничего такого, чем можно было бы объяснить подобную склонность; возможно, где-то по материнской линии затесался какой-нибудь писатель, но Боб ни о чем таком не слышал. Однако он четко знал вот что: Ники это любит, этим живет, об этом мечтает, этим дышит и питается.

«Ну хорошо, милая, — мысленно сказал Боб. — Раз ты этого хочешь, я постараюсь вернуть это тебе».

Он сидел в комнате для совещаний, за стеклянной перегородкой которой была видна редакция, а Джим Густафсон, главный редактор, и полная девушка Дженнифер, непосредственный начальник Ники, вводили Боба в курс того, чем занималась его дочь.

Суть сводилась к тому, что Ники работала в отделе криминальной хроники и ее главной темой было метамфетаминовое безумие, охватившее сельскую Америку, и, в частности, его последствия в северо-восточной части Теннесси и юго-западной части Виргинии. Ники подготовила получивший высокую оценку материал о детях оптовых поставщиков метамфетамина, направленных в детские дома после ареста своих родителей. Она была лично знакома с шерифами всех семи соседних округов, знала многих полицейских, работников социальных служб, врачей, учителей, ибо проблема затрагивала все эти области. Наркотик был самым настоящим дерьмом; единственное его преимущество заключалось в том, что он был дешевым и обеспечивал сильный, хотя и недолгий кайф. Время от времени кто-нибудь под воздействием его запихивал своего новорожденного младенца в духовку или, приняв родную бабушку за тролля из фантастических миров Роджера Желязны, проезжал по ней на газонокосилке. Но по большей части, как это бывает везде с любым наркотиком, метамфетамин превращал тех, кто к нему пристрастился, в бесполезных тунеядцев, которые проводили целый день, гадая, как бы набрать горсть мелочи на новую дозу, или в химиков-любителей, пытающихся состряпать его самостоятельно, что, как правило, заканчивалось взрывом и глубокой воронкой в земле, а сами бедолаги отправлялись прямиком в преисподнюю. Те, кто поумнее, устраивали крупные подпольные лаборатории, которые и приносили настоящие деньги на этом рынке доморощенного героина.

— Ники готовила новый большой материал о проблеме метамфетамина в районе «Трех городов». Она встречалась с руководством местной полиции, пытаясь разобраться в том, что происходит.

— Сэр, эти люди опасны?

— Ну, как говорится, они убивают только себе подобных. Ведутся войны за передел сфер влияния; время от времени какая-нибудь горячая голова хватается за автоматическую винтовку, увидев наряд полиции; порой вспыхивают споры из-за высоких цен или неуплаченных долгов. Понимаете, легкие деньги, глупые люди и трудные времена порождают большое горе. Ваша дочь была свидетелем всего этого. Она чертовски хорошо справлялась со своей работой. Не сомневаюсь, вскоре Ники переберется в более солидное издание. Нам было приятно работать с ней, наблюдать за ее профессиональным ростом.

— Я вас понял. Но не было ли чего-нибудь особенного в округе Джонсон? Быть может, она более тщательно присматривалась к какой-то определенной его части? Думаю, я сам посмотрю, что к чему. Такая уж у меня натура. Знаю, это чертовски выводит людей из себя, но я ничего не могу с собой поделать.

— Вы не согласны с полицейским заключением? Тельма Филдинг — хороший следователь.

— Это действительно так, и она мне очень понравилась. Просто все это меня мучает, уж прошу меня извинить. Вот почему я переправил свою дочь в другую клинику.

Боб не стал объяснять, что клиника находится в другом городе. Он знал, что журналисты говорят, а люди слушают.

— Да, Ники говорила о том, что ей, может быть, придется туда вернуться, — заговорила Дженнифер, непосредственный начальник Ники. — Округ Джонсон — это такая глушь, что ходит одна грустная шутка о культурных тенденциях местного сельского рабочего класса, точнее, при нынешнем состоянии экономики, неработающего класса.

— Вы имеете в виду «белые отбросы»?[14] С гордостью открою вам, что я сам один из этих простых и честных людей, но вы можете не бояться говорить мне правду в глаза. Я знаю, что из этих людей получаются лучшие в мире солдаты, крестьяне и отцы, однако, если они сворачивают на кривую дорожку, те же самые упрямство и стремление к риску превращают их в страшные гнойные нарывы на заднице человечества.

— Мы никогда не говорим об этом на страницах нашей газеты, но вы попали в самую точку. Поэтому в округе Джонсон проблема метамфетамина особенно остра. Вот где случаются самые нелепые преступления и наблюдается самое чудовищное насилие. Однако в прошлом году шерифом там избрали реформатора, уроженца этих мест, бывшего полковника-десантника по имени Рид Уэллс.

— Мне приходилось слышать это имя.

— Обаятельный человек, прославился тем, что воевал в Багдаде и получил за это медаль. Кажется, какую-то звезду.

— «Серебряную звезду»? — подсказал Боб.

— Да, по-моему, вы правы. Вы сами служили в армии, мистер Свэггер? В вас есть что-то армейское.

— Нет, мэм, не в армии. Я отбыл срок на другом поприще.

— В общем, по вам это чувствуется. Мне бы хотелось, чтобы у наших журналистов было побольше дисциплины и организованности, чему так хорошо учат в армии. Короче говоря, этот Рид Уэллс находится на самом переднем крае борьбы с отравой. Он такой же, как вы, сущая динамо-машина. Средства массовой информации освещают каждый его шаг. Новый шериф раздобыл в армии вертолет, воспользовавшись каким-то грантом Министерства юстиции, согласно которому избытки военной техники направляются правоохранительным ведомствам. Затем он сколотил первоклассный отряд коммандос, знаете, мускулистые ребята в черном, в масках и с пулеметами. Сейчас Уэллс все дни напролет ищет с воздуха подпольные лаборатории, выводит на них наземную команду, а потом сваливается с воздуха одновременно с атакой с земли. Очень впечатляюще. Ники говорила, ей показалось, что она попала во Вьетнам, хотя я ума не приложу, откуда она знает про Вьетнам.

— Может быть, прочитала в каких-нибудь старых книгах, — предположил Боб.

— Но вот что самое странное. Округ Джонсон держит в регионе первое место по количеству уничтоженных метамфетаминовых лабораторий, по числу задержанных и осужденных. Однако при этом цена метамфетамина не растет, а остается на одном уровне. И как такое может быть? Если источник иссякает, цены должны лезть вверх. Однако у тех, кто сейчас проходит курс реабилитации, Ники выяснила, что отрава по-прежнему остается такой же доступной и дешевой. Это означает, что или метамфетамин поставляют со стороны, или подпольных лабораторий слишком много, или существует некая сверхлаборатория, способная заполнять пустоту на рынке, о которой никто не догадывается. Итак, тот, кто найдет сверхлабораторию, получит Пулитцеровскую премию в области журналистского расследования и билет в «Вашингтон пост».

— Понятно, — сказал Боб. — Скажите, если я соберусь восстановить, чем Ники занималась в последний день перед аварией, что мне нужно искать? Что с собой носит журналист? Наверное, записную книжку.

— Да, у Ники была записная книжка. Кроме того, сейчас большинство журналистов постоянно носят с собой ноутбуки, чтобы можно было сразу набирать свои заметки и посылать их в нашу компьютерную систему, благодаря чему обеспечивается сохранение информации и уменьшается количество ошибок. Так что должен быть и компьютер. И разумеется, сотовый телефон. В памяти могли сохраниться номера, по которым Ники звонила в тот день. Полиция наверняка подобрала все это на месте происшествия, хотя, конечно, аппаратура могла пострадать во время аварии. А может быть, Тельма Филдинг временно приобщила все вещи Ники к материалам дела. Но Тельма человек порядочный, и, если вы попросите ее вернуть вещи вашей дочери, уверен, она пойдет навстречу.

— У вас должен быть список телефонов тех, кто связан с метамфетамином, я имею в виду не торговцев, а врачей реабилитационных центров, социальных работников и так далее. Возможно, Ники говорила с ними.

— Я дам вам полный список. Переговорю с Биллом Картером, он работал в криминальной хронике до прихода Ники и, насколько мне известно, предоставил ей полный доступ ко всем своим материалам. У него должен быть такой список.

— Буду вам очень признателен.

— Мистер Свэггер, — сказал Джим Густафсон, — конечно же, я понимаю ваш гнев, вызванный тем, что управление шерифа не может быстро закрыть это дело. Но мне хочется узнать, действительно ли вы собираетесь начать самостоятельное расследование, колотить в двери и требовать ответов?

— Я не могу сидеть сложа руки. Это не в моей натуре.

— При всем своем уважении к вам, сэр, теперь я понимаю, откуда у Ники эта агрессивная жилка. Но я предупредил всех своих журналистов, чтобы они не рисковали напрасно, и то же самое я должен сказать и вам. Тамошние люди не любят чужаков, при этом у них чрезвычайно сильна склонность к насилию. Вы можете столкнуться с серьезными неприятностями. Мне бы не хотелось, чтобы эта трагедия превратилась в двойную трагедию и вы попали на первую полосу нашей газеты.

— Хороший совет. Мне бы очень хотелось ему последовать. Большинство на моем месте поступило бы так. Но к сожалению, я так поступить не могу.

Боб позвонил в клинику и справился о Ники, позвонил в Айдахо и узнал, что Джули уже выехала в Ноксвилл, а затем поехал было в округ Джонсон, но быстро застрял в огромной пробке. Свернув на обочину, он достал карту и попытался найти объездной путь, но все дороги уводили слишком далеко на запад и лишь потом поворачивали обратно. Боб решил упорно ехать по шоссе Добровольцев в надежде на то, что, как только он доберется до автодрома, движение станет гораздо менее оживленным и можно будет наверстать упущенное время, засветло добраться до Маунтин-Сити, откуда они выезжали со следователем Тельмой Филдинг, и, может быть, даже встретиться с местным героем шерифом Ридом Уэллсом, кавалером «Серебряной звезды» и реформатором округа.

Машины медленно тащились плотным потоком. Чем ближе Боб подъезжал к шоссе, тем более нарядным становился Бристоль. Бобу показалось, что он попал на какое-то сборище кланов или племен. В воздухе витало ощущение праздника, и не было недостатка в алкоголе, подпитывающем всеобщий восторг. Над дорогой висели перетяжки, все фонарные столбы были украшены портретами «доджей», «фордов» и «тойот», с ревом несущихся в облаках пыли, разрисованных яркими красками, похожих на боевые самолеты, охотящиеся за добычей. Флаги сотен расцветок трепетали и плясали на ветру. Каждый свободный пятачок земли предлагал место для парковки, и стоимость резко возрастала по мере приближения к автодрому. Все окрестные холмы пестрели ковром жилых прицепов и палаток, в которых разместилось новое население города. Это напоминало лагерь шайеннов у реки Литтл-Бигхорн,[15] но только с микроавтобусами и прицепами вместо вигвамов. Толпы людей запрудили тротуары и выплескивались на проезжую часть, просачиваясь между медленно ползущими машинами. Повсюду стояли лотки и палатки, торгующие сувенирами, одеялами, шляпами, плакатами, рациями для подслушивания переговоров водителя со старшим механиком, всевозможной едой и напитками (здесь никто не утруждал себя получением лицензии на торговлю спиртным, каждый просто продавал то, что хотел), ковбойскими шляпами в стиле знаменитого Ричарда Петти, шейными платками, рубашками и футболками, провозглашающими возрождение Конфедерации. Черт побери, эти люди умели устраивать праздник. Неудивительно, что их называют нацией. Это был фестиваль народной музыки, объединенный с Октоберфестом,[16] с корпоративной вечеринкой, с торжествами по случаю благополучного возвращения из тринадцатимесячной командировки в страну, населенную злыми тварями, с китайским Новым годом, с концертом рок-звезды, со встречей банды подростков и — о да, с Днем Победы, каким этот праздник был для отца Боба, принимавшего участие в десанте на пять островов Тихого океана и оставшегося в живых, хотя и не раз бывавшего на волосок от смерти.

Боб покачал головой, поражаясь этому буйству. Со времени его встречи с пилотом Мэттом, представляющим морскую пехоту Соединенных Штатов, и его капитаном команды Редом Николсом, состоявшейся всего несколько дней назад, размах празднества возрос троекратно, четырехкратно, и Боб понял, что теперь повидаться с ними практически невозможно: в преддверии наступления главного дня они оказались наглухо отрезаны толпой и безумием.

Наконец Боб поднялся на вершину невысокого холма и увидел перед собой главное препятствие. Оно вздымалось, громадное, господствующее над всем вокруг, и Боб только теперь разглядел, что автодром расположен в двухстах ярдах слева от шоссе Добровольцев. Для того чтобы двигаться дальше, придется проехать мимо него. Чаша Бристольского автодрома напоминала огромный космический корабль, совершивший аварийную посадку в этой части долины Шенандоа. В его внешнем облике было что-то знакомое, и Боб не сразу сообразил, что именно, но затем все встало на свои места. Какое-то кино с Уиллом Смитом в роли летчика-истребителя морской пехоты, но не это главное. Фильм был о вторжении инопланетных пришельцев, и вот такие же огромные корабли прилетели из космоса и установили господство над Землей. Истребители Ф-15 пускали в них свои «Маверики», но ракеты отскакивали, не долетая до кораблей, натыкаясь на какое-то невидимое защитное поле. Боб понимал, что фильм глупый, и недоумевал, зачем потратил на него деньги и время. Наверное, ради летчика-истребителя МПСШ, но теперь Боб вспомнил, что, когда Уиллу и его друзьям все-таки удалось пнуть старым добрым сапогом МПСШ под зад этим хрен знает кому, прилетевшим хрен знает откуда, большие инопланетные корабли упали на землю и сгорели. Вот на что это было похоже: громадный космический корабль — сплошная хромированная сталь, обтекаемые обводы, огромные размеры и плавные линии, творение человеческих рук, слишком правильное, чтобы существовать в природе, — разбился и горит, лежа на боку, совершенно чуждый посреди зеленой долины, обрамленной шепотом голубых горных хребтов на востоке и на западе.

И в самом деле, казалось, что громадине удалось каким-то образом полностью стереть вокруг природу, таким доминирующим выглядело это сооружение, созданное человеческими руками, таким активным был маленький городок, выросший в его тени. Но потом Боб вдруг заметил покрытый ковром деревьев высокий холм, поднимающийся над автодромом. Он был слева, где-то в миле дальше, отделенный от автодрома равниной, которая теперь была заполнена неистовствующей толпой, лотками, ларьками, палатками. Проклятье, да на него вообще никто не обращал внимания — эта огромная, вертикально вздымающаяся глыба бледнела по сравнению с гигантским автодромом и порожденным им безумием. У Боба мелькнула мысль: «Любопытно, почему эту старую груду камней, поросших деревьями, не сровняли бульдозерами и не построили на ее месте жилой квартал?»

Так или иначе, Боб мучительно медленно продвигался в старт-стопном режиме в плотном потоке машин, пока не добрался до поворота к автодрому и не увидел, что здесь тоже все в полном разгаре. Скрежещущий рев мчащихся автомобилей (быть может, его новый приятель Мэтт Макриди сейчас тоже на гоночном кольце, мчится по плоскости, наклоненной под углом почти тридцать пять градусов, на скорости сто восемьдесят пять миль в час) наполнял воздух, заставляя вибрировать все физические тела вокруг, в том числе взятую напрокат машину Боба и его барабанные перепонки. Да, мальчики сегодня, не жалея, жгли резину и горючее!

Но за последние два дня здесь появился поселок из прицепов, расположившийся в непосредственной близости от автодрома. Перетяжка гордо провозглашала, что это «ДЕРЕВНЯ НАСКАР».

Все было забито битком истовыми паломниками. Боб разглядел, что этот маленький район состоит всецело из прицепов, грузовиков и микроавтобусов, превращенных в магазинчики на колесах. За прилавками десятки мужчин и женщин в облачении НАСКАР продавали сувениры, которые в основном были посвящены водителям и провозглашали культ тех, кто на огромной скорости гонял сталь по овалу бетона, рискуя при этом своей жизнью. Поскольку машины ползли по шоссе черепашьим шагом, у Боба было время приглядеться внимательнее, и вскоре он нашел трейлер Мэтта Макриди, такой же большой и оживленный, как и остальные, с лицом Мэтта и надписью «МПСШ-44», выведенной повсюду камуфляжным узором.

Здесь нельзя было не думать о деньгах. Если это была религия, неотъемлемая составная ее обрядов заключалась в передаче наличных: доллары отдавались в обмен на символику НАСКАР, а официальные вещи наверняка требовали дополнительной премии по сравнению с дешевыми китайскими подделками, которые продавались с бесчисленных лотков по пути к автодрому.

Боб подумал, что кто-то неплохо зарабатывает на этом. Повсюду эти проклятые деньги. Превращают людей в глупцов.

Затем наконец дорога стала свободной, и Боб помчался прочь от деревни НАСКАР и автодрома, навстречу зеленеющим впереди горам.

«О Небесный Отец, ну почему? — вопрошал он. — Господи, каким же испытаниям Ты меня подвергаешь! Господи, я Твой смиренный слуга, пожалуйста, дай мне передохнуть!»

Но Бог был занят. Он ничего не ответил.

Поэтому преподобному Олтону Грамли пришлось полагаться только на самого себя. Черт побери, ну почему все получилось не так, как должно бы? Будь проклята эта девчонка!

Преподобный вышел из своего крошечного кабинета, расположенного на первом этаже спортивно-восстановительного комплекса баптистского лагеря Пайни-Ридж, и шагнул в тяжелую, удушливую жару августовского полудня в Теннесси. Во дворе, призванном вмещать баптистов, скачущих через скакалку и выполняющих наклоны, он увидел вспотевших мужчин, напряженно работающих с оборудованием совершенно иного толка.

— Господи Иисусе, нет! — крикнул брат Ричард беспорядочной кучке Грамли, сражающихся с неким устройством, установленным под большим грузовиком.

Это была довольно компактная, но на удивление тяжелая стальная конструкция, которая перемещалась на собственных маленьких стальных колесиках. Она называлась гидравлическим домкратом и использовалась для того, чтобы поднимать над землей левую или правую сторону машины. Домкрат был старый, примитивный, непослушный и поразительно упрямый. Он ненавидел всех Грамли, а Грамли ненавидели его. То, что им нужно было сделать с домкратом, требовалось сделать быстро. А заставить Грамли делать что-либо быстро — это все равно что заставить кошек танцевать фокстрот. Такого просто никогда не бывало.

— Безмозглые обезьяны! — вопил брат Ричард на покрытых татуировками вспотевших парней, похожих на откормленных бычков. Полуденное солнце палило нещадно, на небе не было ни облачка; оводы и слепни, привлеченные запахом раскрасневшейся плоти Грамли, роились густыми тучами, то и дело пикируя в атаку. — Вы ничего не можете сделать как надо! Эй ты, с залысиной, повтори, как там тебя зовут?

— Клетус Грамли, брат Ричард.

— Не подходи к своему брату, когда тот пытается надеть пневматический гаечный ключ на гайку. Подожди, пока он закончит, и лишь потом приближайся. Нужно работать слаженно, иначе получится столпотворение и колеса укатятся. Многие гонки, пожалуй, даже все гонки проигрываются в боксах, где беспорядочно толкутся накачанные ребята вроде вас, не имеющие достаточно практики, и все кончается чем-то вроде пожарных учений по-китайски.

— Да, сэр. Но Мосби наступил мне на пятку, брат Ричард, вот почему меня повело вперед. Я не сам шагнул вперед, я не собирался шагать вперед, просто меня толкнул Мосби.

— Мосби, ты племянник или сын? Или и то и другое?

— Не знаю, сэр. Я слышал и так и эдак. Не могу точно сказать, кто моя настоящая мать. Воспитала меня тетя Джесси, она приходится преподобному то ли третьей, то ли четвертой женой. Я наступил Клетусу на ногу, потому что меня кто-то подтолкнул в спину, то ли Морган, то ли Оллбрайт.

— Морган, Оллбрайт, помедленнее, — сказал Ричард. — По-мед-лен-не-е!

Он попытался призвать их к спокойствию, к уменьшению спешки и хаоса при помощи общепринятого жеста, опуская ладони вниз, словно говоря: «Понизьте градус».

— Всему виной то, что Морган вспотел, — пожаловался Оллбрайт. — От него воняет, и меня тошнит.

— Мой пот тут ни при чем, — сразу же возразил тот, кто, по-видимому, и был Морганом. — Это ты сам портишь воздух. Оллбрайт пердит больше, чем любой белый и чем большинство негров.

Результатом явилась полная потеря синхронности. Нужно было выполнить следующие действия: протащить пневматический гаечный ключ и мощный гидравлический домкрат к машине на расстояние шестьдесят футов, поднять машину на домкрате, ключом открутить колесные гайки, сорвать старые колеса и отбросить в сторону, вместо них поставить новые, туго затянуть гайки пневмоключом. Все это требовалось сделать быстро, очень быстро, и парни старались изо всех сил. Но наверное, для Грамли такая работа просто была не по силам. Однако никого другого в наличии не имелось, а времени оставалось в обрез: день гонок приближался.

— Ладно, ребята, — сказал брат Ричард, — можете немного передохнуть. Попробуем еще раз, когда станет чуточку прохладнее. И не давайте Оллбрайту сегодня вечером горох, да и капусту тоже.

Вытирая шею красным платком, Ричард подошел к крыльцу, где стоял преподобный, угрюмо наблюдая за происходящим.

— Ну, сэр, — проворчал Ричард, — скажите мне правду. Этих ребят взрастили свиньи или они и вскормлены были тоже свиньями? А может быть, и зачаты от свиней?

— Ты вавилонская блудница, брат Ричард. Твой ядовитый язык приведет тебя к гибели.

— Только после того, старик, как ты повеселишься в день гонок. Мы оба это прекрасно понимаем. Так что я буду развлекаться, как считаю нужным, до тех пор пока мы не выполним свою работу, а после этого ты станешь таким богатым, что тебе больше не будет никакого дела до брата Ричарда и его острого языка. Итак, что там с этой девчонкой?

— Мне только что доложили, — сказал преподобный, — что ее отец перевел ее куда-то в другое место.

— Проклятье! — выругался Ричард.

— Оно самое. Девчонка проснется и начнет петь, и мы окажемся в глубокой заднице. Остается только надеяться, что, когда она придет в себя, нас здесь уже не будет. А может быть, она умрет или еще что-нибудь.

— Полагаться на это нельзя. Ты знаешь не хуже меня, что девчонка может доставить серьезные неприятности. Она видела меня в лицо, а кроме того, она успела многое проведать о твоем плане и может устроить так, что от него не останется камня на камне: ей достаточно сделать один звонок и задать один-единственный вопрос тому, кто кое-что знает, — и нам конец. Ты у нас король преступного мира. Соверши же какое-нибудь преступление.

— Ну, сынок, в том-то вся и проблема. Если мы найдем девчонку — она должна быть или в Ноксвилле, или в Роли, поскольку отец перевозил ее на машине «скорой помощи», это мне удалось выяснить, — если мы ее найдем и позаботимся о том, чтобы она замолчала, то тем самым мы ясно дадим понять, что случившееся с ней явилось результатом какого-то плана или было вызвано необходимостью защитить какой-то план. И тогда не исключено, что все службы безопасности будут приведены в повышенную готовность. А наш план, как тебе прекрасно известно, основан именно на том, что все блаженно верят в надежность существующих мер безопасности и не собираются предпринимать никаких дополнительных шагов.

— Да, мне это известно, — подтвердил брат Ричард, — как известно и то, что этот план чертовски хитер. Не думаю, что кто-либо когда-либо делал нечто подобное, так откуда же им догадаться, что такое возможно? План настолько хитер, что я уверен: он родился не в твоей голове, Грамли. Никаких признаков того, что Грамли приложили к этому свою лапу. Но зато твои отродья могут все испортить, если не сумеют достаточно проворно поменять эти чертовы колеса, и тогда полиция возьмет нас, как горошины в стручке. Впрочем, я надеюсь, что ребята справятся.

Подобно всем своим собратьям по ремеслу, брат Ричард четко представлял себе, что необходимо для выживания.

— Понимаешь, — начал объяснять он, — нельзя просто надеяться на то, что девчонка не придет в себя или что она ничего не вспомнит, когда очухается. Даже если она очнется через шесть месяцев, есть опасность, что она вспомнит достаточно, чтобы вывести правоохранительные органы прямо на тебя, а я не сомневаюсь, что ты прокатишься по мне, словно блохастая собака, которую замучил зуд. И кроме того, она видела мое новое лицо. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она помогла полицейскому художнику нарисовать мой портрет. Я потратил целое состояние на это лицо, и потом оно еще несколько месяцев чертовски болело. Для того чтобы действовать, мне нужно новое лицо, понимаешь? Старик, эту проблему необходимо решить немедленно, раз и навсегда.

— Евангелие от Марка, глава вторая, стих одиннадцатый: «встань, возьми постель твою и иди в дом твой». Встань, расслабленный, опираясь на силу веры в Господа. Иди, молись, работай и ликуй. Господь — пастырь наш, мы ни в чем не будем нуждаться.

— Я опасаюсь не нужды, а ареста. Если меня возьмут, меня ждет электрический стул. А я не хочу поджариться.

— Ты тешишься мыслью, что знаешь все, брат Ричард. Но даже глупый старый преподобный Олтон знает, что в наши дни это игла в вену.

— Стул или игла — результат один и тот же. Как я уже объяснял, я грешник. Я ни в чем не собираюсь раскаиваться. Если Бог предложит мне задуматься о прожитой жизни, я убегу от Него и спрячусь в море, в горах или на луне.

— А я с гордостью предстану перед Всевышним.

— Ну конечно. Потому что ты родился змеей, перед тобой положили мышку и ты ее слопал. Она тебе понравилась, и это все определило. Ты стал пожирателем мышей. «Пожалуйста, побольше мышей» — вот каковы были твои моральные принципы, а на все остальное ты плевать хотел. Ты пожирал все больше и больше мышей, не задумываясь о том, что у них есть семьи, культура, предания и религиозные воззрения, история, наука и музыка мышей. Для тебя все это было вполне естественно, соответствовало твоей натуре. Ты ешь мышей. Конец истории. Теперь что касается меня. Я сам решил стать змеей, по своим собственным нечестивым причинам. Поэтому я знаю, что у мышей такое же право на жизнь, как и у меня, что они, как и я, чувствуют боль, страх и ненависть, любят своих малышей, трудятся, ведут войны, строят заводы и дома. Я сочувствую мышам. Так что когда я съедаю мышь, я понимаю, какие высвобождаю мучения, и, понимая это, получаю наслаждение. Твой принцип: «Пожалуйста, побольше мышей». Мой: «Я наслаждаюсь мучениями, которые причиняю, и это устраивает какую-то извращенную часть моего рассудка, насыщает меня». Вот это, преподобный, и есть грех, и я с гордостью говорю так.

— Не могу поверить, что такой богохульник, как ты, брат Ричард, находит уместным читать мне нравоучения насчет греха. Где-то у тебя на теле наверняка есть клеймо с числом дьявола.

— Никто не знает о грехе столько, сколько о нем известно Грамли. Вы по сути своей животные. Я даже не знаю, возможно, вы даже не млекопитающие. Вы просто делаете то, что вам подсказывают инстинкты, а затем чудесным образом это становится Божьей волей. Господи, какие же змеи эти Грамли!

«Привет, привет, все ребята уже собрались!»[17] — вдруг раздалось без предупреждения, нарушая их важный эсхатологический диалог, и, разумеется, это оказался сотовый телефон преподобного. Он достал его из внутреннего кармана зеленовато-голубого китайского пиджака.

— Аллилуйя! — сказал преподобный, раскрывая телефон. — Это точно? Аллилуйя!

Он захлопнул телефон.

— Похоже, отец этой проклятой девчонки появился здесь и задает вопросы. О господи, еще одно испытание!

«Твою мать!» — подумал брат Ричард.

— Я пошлю Кармоди и Би-Джея присматривать за ним. Если будет нужно, нам придется его убрать. Он безобидный старик, совершенно седой, ходит хромая, но мало ли что.

«Еще одна мышь», — подумал брат Ричард.

— Рада, что вы заглянули к нам, — сказала следователь Тельма Филдинг, протягивая руку. Ее рукопожатие оказалось сильным.

— Нужно было захватить с собой противогаз, — заметил Боб.

— Святая правда. Но ничего, вы к этому привыкнете.

Она имела в виду сильный запах мельчайшей угольной пыли, наполняющей воздух и лежащей тонкой пленкой на всех гладких полированных поверхностях. Очевидно, пыль принесло с угольного склада, расположенного по соседству с управлением шерифа, занимающим здание бывшего железнодорожного вокзала, переоборудованного три года назад, когда было закрыто пассажирское движение.

— Никто не мог предвидеть, что здесь начнут сгружать уголь. Теперь у нас шесть дней в неделю торчит УОТЗ,[18] и этому старому зданию наконец вынесли приговор. А жаль, когда-то оно было очень красивым. Но теперь здесь повсюду угольная пыль, и это совершенно невыносимо. Следующей весной мы переедем в новое здание на другом конце города.

— Ну, это уже что-то. Полагаю, вам приходится особенно тяжко по торжественным случаям, когда требуется надевать белые перчатки.

Тельма посмеялась над этой шуткой, которая даже самому Бобу не показалась смешной. Затем она сказала:

— У меня есть для вас кое-какие новости.

— Замечательно, — обрадовался Боб.

Он подсел к ней за стол, обратив внимание на образцовый порядок и на аккуратную стопку папок, помеченных надписью «ТЕКУЩИЕ ДЕЛА». Помимо этого на столе стояло несколько призов в виде золотого человечка с пистолетом в руке на пластмассовом пьедестале под мрамор. Это напомнило Бобу, что Тельма одерживала победы в состязаниях по стрельбе, чем, вероятно, и объяснялся ее недешевый пистолет 45-го калибра в причудливой пластиковой кобуре. Сама она была одета так же, как и в прошлый раз, — в брюки защитного цвета и тенниску, на поясе пистолет в той самой пластиковой кобуре, руки на удивление сильные, как и рукопожатие. Светлые волосы, недавно уложенные в прическу «утиный хвост», загорелое лицо, выразительные глаза.

— К тому же шериф Уэллс сейчас на месте, а вы, наверное, хотите с ним познакомиться, мистер Свэггер?

— Да, мэм.

— Итак, хорошая новость заключается в том, что мы получили ответ на запрос о краске и покрышках. Он только что пришел из криминалистической лаборатории полиции штата в Ноксвилле.

Достав папку, озаглавленную «СВЭГГЕР НИКИ, ОТЧЕТ О ПРОИСШЕСТВИИ СФ-112», Тельма раскрыла ее и вынула листок, пришедший по факсу.

— Наши эксперты определили, что эта краска, называемая «серебристый кобальт», используется корпорацией «Крайслер», в том числе при покраске моделей «додж чарджер», «магнум» и «крайслер-триста», самых мощных машин. Покрышки — обычные «Гудьир пятьдесят девять-эф», и черт меня побери, если такие же в точности не стояли на одной машине, угнанной на прошлой неделе, «чарджере» выпуска две тысячи пятого года. В это время года в наших краях пропадает много «чарджеров», потому что «чарджеры» неизменно показывают высокие результаты в гонках НАСКАР и все наши подростки помешаны на них. Так вот, этот «чарджер» был угнан в Бристоле, и, по моим предположениям, юнец, угнавший его, напился и отправился искать, кого бы припугнуть. Как я уже говорила, мои стукачи работают. Разумеется, я разошлю ориентировку, но угнанные машины редко отгоняют в ремонтные мастерские, так что это вряд ли принесет плоды. Машину, скорее всего, бросили где-нибудь в глухом лесу, и, если это так, мы, может быть, найдем ее, а может быть, и не найдем, и, если мы ее найдем, нам, может быть, удастся снять отпечатки пальцев, а может быть, и не удастся, и, если нам удастся снять отпечатки, может быть, мы привяжем машину к аварии, а может быть, и не привяжем. Скорее всего, не привяжем. Но я знаю, кто в наших краях угоняет машины, и сейчас этим занимаются мои ребята, с которыми вы не пойдете в ресторан и не отпустите свою дочь на свидание. Так что не сомневаюсь, рано или поздно у нас будет фамилия, и тогда мы отправимся к этому человеку в гости.

— Надеюсь, вы захватите меня с собой.

— Мистер Свэггер, не задумали ли вы устроить этому лихачу хорошую взбучку? Мы не можем этого допустить, и если вы…

— Нет-нет, мэм, такой старик, как я? Что вы, мэм. Я знаю свое место. Просто мне хочется по возможности принять участие в деле.

— Что ж, посмотрим. Ничего не могу обещать. Наверное, ничего хорошего в этом не будет, но у меня есть дурацкая склонность принимать ошибочные решения. Теперь ближе к делу. Когда ваша дочь придет в сознание, мы обязательно должны будем с ней побеседовать. Что говорят врачи?

Боб вкратце рассказал, как обстоят дела со здоровьем Ники, умолчав о том, что он перевел ее в другую клинику, умолчав также о результатах собственных независимых расследований.

— Сэр, вы сообщите мне, когда ваша дочь будет в состоянии ответить на наши вопросы? Я знаю, что вы перевели ее в другую больницу, и я даже не буду спрашивать, в какую именно, потому что это ваше дело, но вы должны будете позвонить мне, когда ваша дочь сможет говорить.

— Вижу, вы ничего не упускаете, детектив.

— Постоянно что-нибудь упускаю, но стараюсь этого не делать. Я должна следить за всем, вот за что мне платят деньги.

Тельма Филдинг улыбнулась, ее лицо озарилось, и Боб увидел, что она чертовски привлекательная женщина.

— Ну хорошо, — сказала Тельма, — а теперь давайте пойдем к моему боссу.

В кабинете все кричало о войне. Война была на фотографиях, на которых офицер в ладном камуфляже стоял перед развалинами на Ближнем Востоке, перед огромными машинами, пышущими войной, ощетинившимися пушками и пулеметами, летающими и ползающими на гусеницах, в желто-бурой пустынной защитной окраске. О войне говорила колодка с медалями на стене, самой важной из которых была «Серебряная звезда», но кроме нее были еще три другие — впечатляющая коллекция человека, побывавшего в горячих местах, не раз ходившего под пулями и оставшегося в живых, чтобы об этом рассказать.

Шериф Уэллс был высокий, худой, крепкий и загорелый, с коротко стриженными седеющими волосами, темными проницательными глазами и неспешными, даже ленивыми манерами, словно говорившими, что он многое повидал на своем веку и теперь его на этом свете уже мало что удивит. Он был в коричневом мундире местной полиции округа Джонсон, с золотой звездой на груди и табельным «глоком» в кобуре, а также с обычным набором сотрудника полиции: рацией с микрофоном на витом проводе, закрепленном на воротнике рубашки, шоковым пистолетом, наручниками. Шериф не расставался ни с чем, потому что должен был на собственном примере показывать своим людям, что однажды все это может спасти чью-то жизнь. Это снаряжение нужно носить постоянно, и тут не может быть никаких вопросов; об удобстве речи не идет.

— Здравствуйте, мистер Свэггер, — сказал Уэллс, крепко пожимая Бобу руку и глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляд, но и не заискивая. — Рад с вами познакомиться, хотя, разумеется, хотелось бы, чтобы это произошло не при таких прискорбных обстоятельствах. Как в настоящий момент дела у вашей дочери?

Боб ответил ему четко, кратко и по существу, словно снова был на военной службе и докладывал своему начальнику.

— Что ж, все мы надеемся, что она поправится. Полагаю, следователь Филдинг держит вас в курсе всех наших усилий. Если вам потребуется какая-либо помощь, пожалуйста, смело обращайтесь к нам. Иногда последствия преступления тяжелее сказываются на близких родственниках жертвы, чем на самой жертве. Я знаю, какую боль причиняет родителям мысль о том, что кто-то сделал больно их ребенку. Так что, пожалуйста, не стесняйтесь звонить нам. Со своей стороны мы будем делать все возможное, чтобы постоянно держать с вами связь. Я знаю, как это тяжело, когда проходят недели, а от полиции нет никаких известий. Я приказал всем своим сотрудникам раз в неделю звонить жертвам преступлений или их близким и докладывать о ходе расследования или судебного разбирательства. Такова наша политика, и, наверное, вы уже догадались, что, хотя по должности я теперь шериф, в душе я по-прежнему остался полковником и мои приказы выполняются неукоснительно.

— Вижу, шериф, вы привыкли говорить прямо. Могу я задать вам один-два прямых вопроса, чтобы успокоить душу?

— Конечно можете. Спрашивайте, мистер Свэггер.

— Я уже говорил об этом со следователем Филдинг. Мне известно, что вы сейчас полностью поглощены борьбой с метамфетаминовыми лабораториями, а тут еще эта большая гонка в Бристоле, и вас обязательно привлекут к обеспечению безопасности такого шумного сборища. Вот я и беспокоюсь: хватит ли у вас времени, чтобы внимательно заниматься делом моей дочери?

— Действительно, главная наша проблема — нехватка людей, да к тому же эта проклятая угольная пыль повсюду. Учитывая численность личного состава, очень непросто патрулировать округ площадью несколько сотен квадратных миль, в основном гор, поросших густыми лесами, и еще проблемы с наркотиками и эти чертовы гонки. Так что работы у нас по горло. Но заверяю вас, что в своем управлении я поставил дело на профессиональную основу, и мы уделим происшествию с вашей дочерью все наше внимание, насколько это позволит время. Мой девиз: в моем управлении никаких второстепенных дел. В округе Джонсон каждое дело имеет первостепенную важность. Даю слово.

— Благодарю вас, шериф.

— А теперь я тоже хочу вам кое-что сказать. Следователь Филдинг упомянула о том, что у вас остаются определенные сомнения, и это совершенно естественно, поскольку я знаю, что может чувствовать человек при столь печальных обстоятельствах. Но она также сказала, что вы намеревались самостоятельно покопаться в деле.

— Это у меня в натуре, сэр. Я человек действия. Хотя в моем голосе, возможно, до сих пор слышится Арканзас, я живу на Западе, а на Западе мы привыкли сами во всем разбираться. И это не потому, что я не доверяю следователю Филдинг или вашему управлению. Просто я знаю, что в сутках не так уж много часов и вы постоянно испытываете недостаток времени. Так что да, у меня действительно было в мыслях немного покрутиться здесь. А что, с этим могут возникнуть каким-то проблемы?

Шериф сказал:

— Послушайте, мистер Свэггер, не хочу показаться непочтительным, но у нас есть те, кто не слишком тепло относится к газете и вашей дочери, как, впрочем, и ко мне самому. Что касается меня, то я готов идти на риск, и, наверное, ваша дочь тоже не испугалась возможных последствий. Она высветила проблему метамфетамина в нашем округе, и это многим не понравилось. Если бы я знал, что она отправляется в те места, где она побывала, — ваша дочь храбрая девушка, в этом не может быть никаких сомнений, — я, наверное, постарался бы отговорить ее от этого или хотя бы послал туда своих людей, на всякий случай. И вот теперь, похоже, вы тоже собираетесь туда. Я говорю о тех местах, где орудуют наркоманы, где процветает торговля метамфетамином, где готовят эту отраву, — все это неприглядные, жестокие места. И мне, честное слово, не хотелось бы тревожиться еще и за вас. Моя задача заключается в том, чтобы прикрыть все такие места, а не присматривать за пожилым человеком, который ищет неприятностей на свою голову.

— Я понимаю, к чему вы клоните. И все же если кто-то пытался обидеть мою дочь, я хочу как можно скорее очистить землю от этого мерзавца и упрятать его за решетку…

— Сэр, вы можете случайно разозлить кого-нибудь, а у человека вашего возраста не много шансов выстоять против молодых крепышей, которым есть что скрывать. Вы служили в армии?

— Было дело, — ответил Боб. — Давным-давно, в морской пехоте.

— Что ж, пусть это не создает у вас иллюзию всесилия. Среди теннессийских ребят есть такие, что крепче гвоздей, они заводятся с пол-оборота и могут причинить очень крупные неприятности. Если они переберут выпивки, или «хрусталя», или и того и другого сразу, они становятся очень опасными, вплоть до убийства. Мне бы не хотелось найти вас в канаве, избитого до потери чувств или, еще хуже, мертвого.

— И мне бы тоже, — согласился Боб.

— Я прослужил в армии много лет, мистер Свэггер. Дважды в составе бронетанковой бригады я бывал в Ираке… трижды, если считать первую войну, когда я был еще лейтенантом. Это стало частицей моей натуры. И я по-прежнему остаюсь солдатом, но только теперь это война против метамфетамина. Однако, к сожалению, в своем ремесле я вдоволь насмотрелся на насильственную смерть. В армии есть пословица: «Когда происходит что-то плохое, это происходит быстро», и она полностью соответствует действительности. И я говорю вам, здесь кое-где дело быстро доходит до настоящего сражения. Нужно быть профессионалом, чтобы выжить в этой враждебной среде, не говоря уже о том, чтобы победить.

Боб сидел совершенно неподвижно, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение на лице. Однако он знал, что полковники очень редко принимают непосредственное участие в сражении. Они приказывают, контролируют, поддерживают радиосвязь, выслушивают донесения, составляют планы, разносят лейтенантов и капитанов, если что-то пошло наперекосяк. Но они не смотрят в прицел, не нажимают на спусковой крючок и не наблюдают за тем, как человек дергается, а затем растворяется в чистой животной смерти. Они не видят, что делают снаряды с человеком, застигнутым на открытом месте, не представляют себе, какая это насмешка над всеми представлениями о человеческом благородстве — смотреть на свежеразделанную плоть. Они не слышат, как молодые парни, не успевшие ни разу в своей жизни потрахаться, умирают, истошно вопя и призывая своих матерей. В войне есть много такого, о чем полковники не имеют представления.

— Да, сэр.

— Вам понятно, к чему я клоню?

— Вы в вежливой форме предлагаете мне не совать нос в чужие дела, иначе меня проглотят.

— Приблизительно так. Пусть этим займутся обученные профессионалы, вы меня слышите?

— Что ж, я буду осторожен, обещаю. Этого достаточно?

— Я бы предпочел, чтобы вы дали слово не отходить от своей дочери. Вот где вы нужнее всего.

— Да, сэр, я вас понял.

— Но не похоже, чтобы вы со мной согласились.

— Не буду отрицать, сэр, я привык следовать собственной натуре.

— А теперь уже вы вежливо предлагаете мне отправиться ко всем чертям. Мистер Свэггер, вы здесь очень быстро можете попасть в большую беду. Сожалею, что не в моих полномочиях приказать вам отправиться на кухню. Но я знаю, что неприятности бывают двух видов. Неприятности от них, то есть от плохих ребят, и неприятности от нас, то есть ребят хороших. Для человека неопытного это очень опасно. Вам когда-нибудь приходилось участвовать в боевых действиях?

— Я провел какое-то время в…

— Могу вам точно сказать, мистер Свэггер: хорошего в этом мало. Вы даже представить себе не можете, что способна сделать с человеческим телом всего одна пуля.

— Да, сэр, — сказал Боб.

— Что ж, я не добился от вас того, чего хочу, и я не могу требовать этого. Но должен вас предупредить, что мы не признаём оправданного нарушения закона, а значит, никаких поблажек не будет. Если я застану вас рыскающим вокруг, я могу арестовать вас за разные мелкие глупости вроде препятствия проведению расследования или неподчинения приказу сотрудника правоохранительных ведомств, и я обязательно это сделаю. Но надеюсь, мне не придется идти на такие меры в отношении человека вашего возраста.

— Да, сэр, — повторил Боб. — А теперь позвольте задать вам последний вопрос. В тот день у моей дочери были с собой ее личные вещи. Насколько я понимаю, вы забрали их на месте аварии. Мне бы хотелось их получить.

— Тельма, что там у нас?

Быстро сверившись с протоколом, Тельма сказала:

— Мы забрали ноутбук, серьезно пострадавший во время аварии, мобильный телефон, сумочку, ключи и записную книжку.

— Из этого что-нибудь нужно для следствия?

— Всем этим вещам здорово досталось, шериф.

— Тогда, думаю, можно возвратить их мистеру Свэггеру. Вы согласны, Тельма?

— Да, сэр, — откликнулась она.

— Хорошо, мистер Свэггер, Тельма вам все передаст. Я вас провожу. Остановитесь где-нибудь и хорошенько высморкайтесь, прежде чем вся эта пыль попадет к вам в легкие. Наверное, все мы умрем от рака легких. Так или иначе, я пожимаю вам руку, сэр, и снова повторяю, что надеюсь не увидеть вас ни за решеткой, ни в морге.

Городок Маунтин-Сити с населением две с половиной тысячи человек был построен у пересечения шоссе номер 421, 91 и 67 в маленькой долине, окруженной со всех сторон горными хребтами, и в некоторых местах ему пришлось подняться на склоны. Подобно всем городам на свете, он обладал своими хорошими и не очень хорошими чертами. Вдоль автотрасс, проходящих через него, в изобилии теснились всевозможные ресторанчики, закусочные и кафе быстрого обслуживания; старая главная улица была довольно убогой и забытой, а в стороне от оживления находился неказистый торговый центр. Однако Боб обнаружил в нем компьютерный магазин. Зайдя туда, он увидел шумных деловитых молодых людей из тех, кто никогда не попадет в морскую пехоту Соединенных Штатов. Они столпились вокруг большого монитора, на котором шла какая-то война: крепыши в одежде спецназа, вооруженные сверхоружием, расправлялись с гигантскими насекомыми, также вооруженными своим собственным сверхоружием. Наконец один из парней оторвался от экрана и вразвалочку подошел к Бобу.

— Чем могу вам помочь, сэр? Ого, похоже на поджаренный тост.

Он имел в виду ноутбук. Погнутый экран был покрыт паутиной трещин, пластмассовый корпус лопнул, клавиши залипли или вывалились. В целом создавалось впечатление, что с компьютером все кончено, бесповоротно и навсегда.

— Сомневаюсь, что с этим можно хоть что-нибудь сделать, — сказал парень. — Наверное, придется купить новый.

— Полагаю, у вас тут есть один гений, — сказал Боб. — Такие бывают во всех подобных местах. По-настоящему толковый парень — все остальные его за это не любят, он постоянно побеждает во всех играх с инопланетянами и не стесняется напоминать всем, какие они тупицы.

— Да, это Чарли. А откуда вы знаете?

— Просто предположил. Так или иначе, Чарли должен бы учиться в Калифорнийском или Массачусетсом технологических институтах, но только его выгнали с первого курса за марихуану или что-нибудь в таком же духе, и он не теряет случая подчеркнуть, что заслуживает большего.

— Точно, это Чарли. Его выставили из Университета Вандербильта. С математического факультета. Из-за азартных игр. Ему нет равных. Он лучше всех. У него невозможно выиграть.

— Если позволите, я хотел бы поговорить с Чарли.

Вскоре перед ним предстал Чарли, угрюмый молодой человек в толстовке с капюшоном. Лицо его еще не избавилось от юношеских прыщей, но зато тело нигде не было проткнуто иглами или булавками.

— Чарли, мне сказали, что ты толковый парень.

— Разбираюсь кое в чем. Но с этим ящиком я вам ничем не смогу помочь. Прямо говорю, ему теперь одна дорога — на помойку.

— А я и не собираюсь его чинить, мистер Чарли. Я хочу, чтобы ты его разминировал.

— Разминировал?

— Ну да. Мне нужно, чтобы ты достал жесткий диск и прочитал с него всю информацию…

— Данные.

— Да, данные. Все, какие сможешь, в особенности за последние несколько дней. Компьютер был разбит при аварии машины в прошлый четверг. Сегодня вторник. Больше всего меня интересует день аварии.

— Мистер, ничего не могу сказать. Вид у него такой, словно по нему колотили молотком.

— Я все понимаю. Возможно, мне сумели бы помочь в ФБР, но вполне вероятно, что ты знаешь больше, чем ФБР, чему я нисколько не удивлюсь. В любом случае ты здесь, а ФБР в Вашингтоне.

— Вы из правоохранительных органов, сэр?

— Нет, просто дилетант.

— Ну, я, конечно, могу попробовать. Но это будет стоить дорого. Я беру…

— Чарли, обожди секундочку.

Достав чековую книжку, Боб поставил число и расписался, но оставил незаполненными графы фамилии получателя и суммы. Он протянул чек Чарли.

— Ты начнешь прямо сейчас. Будешь стараться изо всех сил. На время распрощаешься с борьбой против космических чудовищ. Это дело первостепенной важности. Как только ты что-нибудь узнаешь, то сразу же позвонишь мне на сотовый, в любое время дня и ночи. А когда работа будет сделана, ты сам определишь, сколько я тебе должен. Ты впишешь эту сумму в чек, пойдешь обналичишь его, и все будут довольны. Итак, по рукам?

— Да, сэр. Я немедленно начинаю работать.

— Вот и отлично, Чарли. Я знал, что на тебя можно положиться.

Для преступности на Юге семейство Грамли было чем-то вроде войск специального назначения. Преподобный взрастил их, воспитал, обучил всем особенностям преступного ремесла: приемам физического воздействия, подкупу, мошенничеству, воровству и убийству — точно в том же виде, в каком это через многие поколения дошло до него самого. Он держал их в лагере среди гор, между Хот-Спрингсом и округом Полк в штате Арканзас, по воскресеньям проповедуя об адском огне и вечном проклятии, что помогало ему не забыть о религиозном образовании и служило отличной маскировкой. Преподобный доверял только своим родственникам; родственная кровь была теми магическими узами, что делали Грамли неуязвимыми. Ни один Грамли никогда не доносил на другого Грамли или на заказчика. Это было известно всем и являлось составной частью волшебства Грамли. Однако для того, чтобы предприятие работало, преподобному требовалось совершать героические усилия в части воспроизводства потомства. Главным его творением были его многочисленные отпрыски. К счастью, он нашел свое истинное призвание в жизни и проявлял чрезвычайную активность с женщинами. У преподобного было семь жен, и ни одна из них не ушла от него. Разводы были чистой формальностью, помогавшей обойти закон, и кое-кто из его девчонок, возможно, даже не знал, что они разведены. Преподобный имел детей от всех жен, от большинства их сестер и даже от нескольких матерей. Кроме того, одно время он общался с Идой Пай из округа Полк, и результатом этой связи стал замечательный парень Верн. Впрочем, у Верна, несмотря на все его таланты, случались приступы гордости, что проявилось, в частности, в его отказе взять фамилию Грамли. Братья Олтона также щедро вносили свое семя, и следствием всех этих кровосмешений и бесконечных ночных оргий стало племя преступников, дисциплинированных, знающих свое дело и, что, возможно, лучше всего, обладающих не самыми светлыми головами в ремесле. Селекционный принцип Грамли заключался в том, чтобы решительно исключать избыток ума, и если ребенок в детстве начинал демонстрировать выдающиеся способности, то его отсылали в какую-нибудь школу подальше, затем в колледж, а потом в ссылку. Эти дети вели обеспеченную, хотя и одинокую, оторванную жизнь, даже не догадываясь, что они обречены на это своим интеллектом. Как было установлено, высокий интеллект подавляет преступные склонности, поскольку он влечет за собой воображение, способность к самоанализу, пытливость, а изредка самое страшное для преступника качество — иронию. Эти дети представляли собой смертельный яд.

Всем воротилам преступного мира Юга было известно, что привлечение к делу семейства Грамли означает неминуемый успех. Грамли были твердыми, упорными, преданными наемниками. Они могли убить, ограбить, обмануть, избить, запугать кого угодно. Если мафиозному семейству из Атланты требовалось выявить и устранить стукача, это делал один из Грамли. Если нужно было ограбить банк в Бирмингеме, работу выполняла команда Грамли. Если в Новом Орлеане возникали какие-то проблемы, требующие силового решения, туда отправлялся отряд боевиков Грамли. Если в Грамблинге, штат Луизиана, какой-то должник не торопился рассчитываться с кредитором, туда посылали одного из белых Грамли и было известно наперед, что он будет честен и справедлив, применяя силу, ни разу не употребит слово «ниггер» и, следовательно, никого не обидит. Грамли приезжал, избивал кого нужно, собирал долг и уезжал. Это было чистым бизнесом, и все ценили высокий уровень профессионализма.

Также было известно, что Грамли никогда не сдаются. При необходимости какой-нибудь Грамли мог в одиночку отстреливаться от всего ФБР. Он умирал с пистолетами в каждой руке, дымящимися и горячими от стрельбы, совсем как старый герой золотого века беспредела. Грамли не имели ничего против того, чтобы стрелять, против того, чтобы стреляли в них, и против того, чтобы шансы их не превышали одного к тысяче. Грамли были не из тех, кто вступает в переговоры. Разумеется, это означало, что полиция стремилась по возможности держаться от них подальше, однако если такой возможности не было, с ними обходились очень сурово, из страха. Никакой растраченной любви, никаких обиженных чувств, никакой ностальгии. Полиция ненавидела, люто ненавидела Грамли, и Грамли платили тем же, жестокие и беспощадные.

За свою работу Грамли получали щедрое вознаграждение, вот почему было странно, когда двенадцати самым молодым и самым многообещающим членам клана пришлось на время оставить то или иное процветающее предприятие в этом городе или в том поселке и собраться под бдительным оком преподобного в глухом баптистском лагере в Теннесси. Они были призваны, чтобы выполнить какую-то задачу, которую сами не до конца понимали, под началом человека, называвшего себя… впрочем, если хорошенько задуматься, он себя никак не называл, это они называли его братом Ричардом. Брат Ричард учил их не взрывать сейфы, не обезвреживать охранную сигнализацию и не проникать в компьютерные базы данных, а быстро менять колеса грузовика. Это было все, что они знали, — кроме, разве что, постоянных упражнений в стрельбе, обещавших, мамочка моя, огромное удовольствие! — и, черт побери, они считали ниже своего достоинства заниматься грубым физическим трудом под началом такого жестокого и надменного человека. Однако преподобный настоял, а во вселенной Грамли его слово было законом. Он требовал безропотного повиновения и преданности и неизменно добивался своего.

Вот как получилось, что двум другим Грамли, двум крутым парням по имени Би-Джей и Кармоди было поручено присматривать за отцом проклятой девчонки, который отправился на поиски приключений в Маунтин-Сити. Они увидели старого болвана с ежиком седых волос, сильно хромающего. Их мнения на его счет разошлись.

Би-Джей был настроен решительно:

— Проклятье, да это просто жалкий старикашка! Мы тут напрасно теряем время. Этого придурка нечего бояться. Дунь ему в ухо, он и свалится замертво.

Но Кармоди, чьей специальностью были вооруженные ограбления и изредка убийства, придерживался другой точки зрения:

— Не знаю, братишка. Он действительно выглядит старым и двигается как старик, но, перво-наперво, мне совсем не нравится его загар. Загар означает, что он много времени проводит на улице, а если так, он может быть шустрым и бодрым. Мне бы хотелось взглянуть вблизи на его лицо и узнать, какой след оставило на нем время. Может быть, у него совсем нет морщин. Я знаю, что седые волосы и прихрамывающая походка придают человеку вид бессильного старика, однако внешность бывает обманчивой. У него могут иметься в запасе два-три прыжка, которые нас очень удивят.

— Дурак ты, Кармоди. Послушай меня: мы подходим к нему, хорошенько его встряхиваем и говорим, что ему здесь нечего делать и пусть он убирается к себе домой, и дальше останется только посмотреть, как он будет уносить ноги. Поверь мне, он побежит, как напуганный заяц.

— Говорю тебе, есть в нем что-то хитрое. У некоторых это от природы. Они видят все насквозь, добиваются всего, чего хотят, и им вовсе не нужно показывать бычью силу, как низкопробному белому мусору вроде тебя, который считает, что главное в человеке — толстая шея. Эх, если бы мне заплатили по доллару за каждого такого, кто у меня на глазах упал и больше не встал…

— Ты и получаешь по доллару за каждого, кто у тебя на глазах падает и больше не встает.

— Да, ты прав. Так или иначе, я почти уверен, что этот тип хитер от природы.

Они сидели в машине на стоянке напротив мотеля «Горная империя», где обосновался старик. Работать в этом убогом городишке, окруженном горами и живущем за счет придорожных закусочных, была скука смертная. Вокруг ни одной приличной шлюхи, хотя, наверное, где-нибудь в негритянской части можно будет «слить машинное масло». Однако эти соображения были основаны скорее на опыте Грамли по бурному прошлому в Хот-Хот-Спрингсе и не имели под собой ничего реального.

— Хо-хо, — пробормотал Би-Джей. — Хо-хо, твою мать.

— Ну-ка подожди… Смотри, братишка, а вот и он.

Это действительно было так. Братья увидели, как старик вышел из своего домика, запер входную дверь и поковылял к видавшей виды машине, взятой напрокат. Он завел двигатель, сдал назад и выехал налево на широкую полосу асфальта, шоссе номер 421. Братья последовали за ним. Вскоре старик свернул к приземистому деревянному строению на восточной окраине городка, в котором размещался центр приема гостей округа Джонсон.

За рулем сидел Би-Джей; он подождал, пока старик поднимется на крыльцо, и лишь затем въехал на стоянку. А Кармоди предстояло подойти поближе и постараться подслушать.

Кармоди вошел в старое здание, половину которого занимал музей, а другую — туристическое бюро, с картами достопримечательностей, какие уж здесь имелись, и рекламными брошюрами. За столиками сотрудники бойко обслуживали посетителей. Отец девчонки разговаривал с пожилой дамой, и Кармоди смело подошел к ним, взял со стола рекламный проспект местных гостиниц и стал слушать.

— …Здесь так много баптистов, что, клянусь, не замечаешь, как приезжают одни и уезжают другие.

— Да, мэм, — ответил старик. — Те, кто мне нужен, судя по всему, появились недавно, это не церковь, а какой-то лагерь. Пайни-Ридж, каже…

— Пайни-Ридж! Ну, сэр, что же вы сразу не сказали! Пайни-Ридж — это место, где в семидесятых устроил лагерь для детей из нуждающихся семей преподобный Элмор Чилдресс. А потом случились… скажем так, неприятности. С тех пор земля пустовала. Если этот новый парень захотел основать молельный лагерь, там как раз самое подходящее место, и кто обратит внимание, ведь здесь так много баптистов. Поймите меня правильно: хотя родители воспитали меня в традициях епископальной церкви, я ничего не имею против баптистов, но в их службе есть что-то католическое, если вы понимаете, к чему я клоню, и моя сестра Эулалия…

Дама с голубыми волосами говорила и говорила, но от Кармоди не требовалось выслушивать ее до конца. Прихватив брошюру, он выскочил на улицу, стараясь не бежать вприпрыжку.

— Ты что, увидел призрака?

— Нет. Этот ублюдок направляется к нашему папаше.

— Что? Какого черта?

— Проклятье, я не успел хорошенько его рассмотреть. Ну, похоже, папаше придется самому пялиться на него.

Достав мобильник, Кармоди набрал номер преподобного. Тем временем Би-Джей завел двигатель, вырулил со стоянки и отъехал немного по 421-му шоссе в направлении 61-го, чтобы не так бросаться в глаза, когда старик Свэггер снова тронется в путь и надо будет за ним следить.

— Пап!

— В чем дело, Кармоди?

— Пап, он все знает!

Кармоди торопливо рассказал все, что ему удалось узнать. На противоположном конце царила полная тишина.

Наконец преподобный сказал:

— Святотатство! Святотатство, вечное проклятие и адский огонь! Этот хитрый мерзавец, что он задумал?

— Папа, если он заедет…

— Уверяю, он ничего не увидит. А вы, ребята, не теряйте его из виду. С этим умником нужно держать ухо востро, а если понадобится, его придется пришить. Ребята, вы все поняли?

— Я передам Би-Джею.

— Ребята, зарядите свои пушки, поставьте их на предохранитель, но держите палец на спусковом крючке. Если дело дойдет до этого, возможно, вам придется стрелять быстро и выдать этому старику по полной.

Следуя указаниям пожилой дамы, Боб проехал во взятой напрокат машине еще несколько миль по шоссе номер 421 и нашел шоссе номер 167 у знака, показывающего в сторону аэропорта. Свернув, он оказался на плоской равнине, занятой полями, хотя впереди над поверхностью земли черной волной поднимался горный хребет. Боб проехал мимо аэропорта — пристанища маленьких одномоторных игрушек, — и вскоре начался крутой подъем вверх. Шоссе было проложено так, чтобы находить путь через хребты. Боб спускался в долины и поднимался на перевалы, постоянно встречая по обеим сторонам ответвления, ведущие в частные владения. Внезапно он заметил, что у него мигает лампа горючего, и, не представляя себе, далеко ли еще осталось ехать, свернул к бакалейной лавке. «БАКАЛЕЯ ЛЕСТЕРА» — так было написано на знаке. Это оказалось приютившееся на склоне одинокое белое сооружение, перед которым стояли две бензоколонки. Боб залил полный бак, затем решил, что неплохо будет выпить бутылку кока-колы, и зашел внутрь.

В темном и грязном магазине его встретил скучающий продавец, прыщавый угрюмый мальчишка с брюшком. Взяв из холодильника бутылку, Боб подошел к кассе и расплатился.

— Скажите, вы, случайно, не знаете, где здесь неподалеку баптистский молельный лагерь Пайни-Ридж? Дама в туристическом бюро сказала, что к нему ведет это шоссе.

— Не знаю, сэр, — ответил мальчишка, избегая смотреть ему в глаза.

— А как насчет внезапного наплыва новых молодых людей, группами, держатся замкнуто, выглядят смиренными и набожными? Ничего похожего?

— Не знаю, сэр, — снова повторил мальчишка.

— Сынок, ты произнес эти слова так быстро, что мне показалось, будто тебе хочется поскорее закончить этот разговор и ты даже не думаешь перед тем, как ответить. И то же самое было в первый раз. А теперь посмотри мне в глаза. Посмотри мне в глаза, разгляди во мне такое же человеческое существо, как и ты, и постарайся мне помочь. Ты удивишься, сколько добра это может принести.

Мальчишка неохотно поднял взгляд, и Боб увидел, что слово «мальчишка» к нему не подходит. Парню было лет под тридцать, лицо его, все еще усыпанное юношескими угрями, расплылось от избыточного жира, чем страдало и его тело. На мгновение встретившись с Бобом взглядом, он тотчас же снова отвернулся.

— Бывает, сюда заглядывают какие-то люди. Новые люди, — наконец сказал он. — Но никаких баптистов я вроде не видел. Эти больше похожи на бандитов. Крутые парни, не знаю, откуда они. Просто заходят, покупают пиво, чипсы, курево и бекон, в разговоры не вступают, расплачиваются наличными, отпускают шуточки по поводу того, какая это дерьмовая забегаловка. Мне они не нравятся.

— Отлично, — сказал Боб. — Большое спасибо.

— Да, сэр, — ответил продавец.

Бобу почему-то припомнились морские пехотинцы определенного сорта, молодые неудачники, идущие в армию, чтобы начать жизнь заново, чтобы сделать что-нибудь хорошее и правильное. Кому-то это не удается, и они так и маются до тех пор, пока не приходит время и они увольняются, еще больше обиженные на жизнь. Но время от времени попадается тот, кто поднимается на самую вершину, становится настоящим морским пехотинцем, и у него начинается жизнь, о которой он не мог и мечтать, когда был обрюзгшим, прыщавым, угрюмым, без друзей и когда его все ненавидели, а в первую очередь он сам.

— Это ведь было совсем не трудно, правда?

— Да, сэр.

— Это не мое дело, но такому молодому парню, как ты, не следует торчать в подобной глухой дыре. И эти ребята, баптисты они или нет, правы насчет того, какая это дерьмовая забегаловка.

— Да, сэр, — сказал продавец. — Знаю.

— Разве ты не можешь найти себе работу получше?

— Нет, сэр. Похоже, у меня какие-то проблемы с грамотностью. В школе у меня не получалось, бросил через пару лет. Я хотел бы пойти в авиацию, работать с самолетами. Я люблю самолеты. Но я не сумел пройти тесты. Лестер единственный, кто взял меня на работу. По-моему, он знал моего отца.

— Может быть, у тебя что-то с глазами или какая-нибудь хреновина в мозгах заставляет видеть буквы не в том порядке. Знаешь, такое бывает. Тебе надо с этим разобраться.

— Да, сэр, — равнодушно произнес парень.

— Ты должен пройти обследование.

— Да, сэр.

— Ну, по тому, как ты это говоришь, я вижу, что ты совершенно так не думаешь. Сынок, не сдавайся. Воспользуйся бесплатным советом старого хромого дурака, которому довелось кое-что повидать на этом свете. В Бристоле или где там еще есть какая-нибудь служба социальной помощи, тебя там протестируют бесплатно и, если с тобой что-то не в порядке, придумают, как это исправить. Попробуй. Вовсе не обязательно до конца дней своих торчать в этом дерьме.

Парень посмотрел на него из самых жалких, черных глубин отчаяния и вдруг улыбнулся. Наверное, еще ни разу никто не говорил с ним как с человеческим существом. Улыбка открыла на удивление хорошие зубы и, может быть, немного ума в глазах.

— Я обязательно этим займусь, — сказал парень.

— Вот и отлично, — искренне обрадовался Боб.

— Кстати, эти баптисты, наверное, устроились на месте бывшего летнего лагеря для детей, где лет тридцать назад повесился какой-то святоша, после того как его застукали развлекающимся с маленькими детьми. Я слышал, кто-то арендовал эту землю и обосновался там. Это дальше в четырех милях, слева, черные стальные ворота, постоянно запертые. Их недавно покрасили, поэтому краска еще блестит, но, по-моему, вывеску оставили прежнюю.

— А ты кое-что знаешь, — одобрительно заметил Боб.

Этот грузовик не был угнан, он был взят напрокат в компании «Пенске», хотя кредитная карточка, которой расплатились за аренду, была украдена ловким Верном Паем.

Он шнырял по торговому центру в Джонсон-Сити, высматривая молоденьких девочек, особенно таких, у кого попки похожи на два круглых мячика. Сами понимаете, не с отвислыми задницами, а с упругими ягодицами, распирающими хлопчатобумажную ткань шорт. И вдруг Верн увидел мужчину одного с ним возраста, одинакового роста и цвета волос, и вообще достаточно похожего внешне, чтобы Верн смог сойти за него на фотографии размером с ноготь большого пальца, но далеко не такого красивого. Он толкнул этого мужчину в толпу посетителей, покидающих торговый центр, улыбнулся, извинился и ушел прочь, унося с собой один бумажник и расставшись с другим — настолько быстрыми и проворными были его пальцы. Вы спросите, что произошло? Верн знал, что кражу бумажника выдает в первую очередь отсутствие привычного веса. Поэтому, забирая одно кожаное изделие, он оставлял вместо него другое, как правило с однодолларовыми и пятидолларовыми купюрами. В этом случае жертва не замечала отсутствия тяжести в заднем кармане. И только потом, потянувшись за наличными, чтобы расплатиться за что-то, человек обнаруживал подмену и понимал, что его обокрали. Впрочем, порой случалось, что он вытаскивал новый бумажник, доставал из него пятерку, расплачивался, убирал бумажник и шел дальше! Некоторые люди вообще ничего не замечают.

Грузовик с двумя колесами спереди и восьмью сзади, выкрашенный в ярко-желтые цвета «Пенске», был тягачом «форд» с восьмицилиндровым дизельным двигателем, как и все остальные машины (то есть все были «фордами», но не все тягачами), хотя этот был модели 2006 года, а остальные — 2004-го, 2001-го и даже 1999-го, от которого брату Ричарду не было никакого толка, потому что электроника в нем оказалась совершенно другой.

И вот они трое — брат Ричард, Верн и его неизменный напарник и приятель Эрни Грамли — сидели в новеньком «кадиллаке эльдорадо» Верна в Национальном парке чероки в нескольких милях к западу от Тенистой долины. Верн и Эрни курили, наслаждались бездельем и готовились к представлению. Взятый напрокат желтый «форд» стоял рядом.

— Кажется, все в порядке, — сказал брат Ричард.

— Иначе и не бывает, брат Ричард, вы же знаете, я работаю чисто.

Верн был озабочен тем, чтобы его не спутали с Грамли низшего сорта, которых брат Ричард открыто презирал.

— Хорошо. Надеюсь сегодня уложиться за шестьдесят секунд.

— Не стану с вами спорить, брат Ричард.

— Секундомер есть?

— Да, сэр.

— Отлично, тогда засекай.

— Все готово.

— Эрни, ты даешь отсчет.

— Да, сэр. Приготовились… внимание… пошли!

И в то же мгновение брат Ричард бросился вперед.

Кроме инструмента он нес с собой странное приспособление, состоящее из маленькой зеленой пластмассовой коробочки с надписью «Зилларейдер-7,3», куска толстого провода с клеммой-зажимом на одном конце, более длинного куска тонкого провода (один — для подсоединения питания, другой — для заземления), шунта и переключателя. Это устройство было создано в мастерской «Куадзилла» из Форт-Уорта, известной своими хитрыми штуковинами, способными повышать мощность дизельных двигателей. Разумеется, существуют и другие способы. Например, можно в струю солярки, которая брызжет из инжектора, добавить пропан, поступающий под давлением из баллона, и добиться существенного увеличения мощности. Но кто захочет в разгар перестрелки иметь при себе баллон со сжиженным пропаном? Только не брат Ричард, нет уж, увольте. Поэтому для него лучшим средством был «Зилларейдер». Эта гениальная электроника заменила собой мозги «форда», улучшая технические характеристики двигателя. В цилиндры стало поступать больше горючего. Увеличение количества впрыснутого горючего означало, что оно сгорает при более высокой температуре, тем самым давая прирост мощности, иногда до дополнительных ста двадцати лошадиных сил, с увеличением крутящего момента на триста двадцать пять футо-фунтов. Проблема заключалась в том, что требовалось следить за температурой двигателя, иначе блок цилиндров мог расплавиться или воспламениться. Дополнительной проблемой было то, что под пулями у Ричарда не будет времени устанавливать датчики температуры и подсоединять все провода. Поэтому его задачей было выяснить, какое минимальное количество проводов можно подсоединить и все равно добиться максимальной мощности, не отвлекаясь на все предохранительные приспособления. Двигателю нужно будет проработать всего несколько минут, а потом гори все синим пламенем.

Ричард двигался быстро, но без ненужной спешки. Подбежав к двигателю, он открыл капот. Там, где другие увидели бы что-то запутанное, непонятное, пугающее, Ричард увидел вселенную, в которой родился и вырос, сокровищницу опыта, восхитительное творение божественного гения, готовое начать работать. Он ловко проник глубоко внутрь моторного отсека и под мощными лонжеронами, в сплетении проводов отыскал датчик объема воздуха, прямо под чашей топливного фильтра. Ричард быстро отсоединил штатное устройство и подключил вместо него упряжь «Зилларейдера». Перерезав провода, ведущие к насосу инжектора, он подсоединил к контакту, расположенному ближе всего к картеру двигателя, голубой провод. Дальше оставалось только разобраться с проводами. Нужно было знать, какие провода отрезать, какие подсоединять по-другому, и все это — ориентируясь по цветной маркировке. Ричард быстро заземлил двигатель… гм, обязательно ли нужно было откручивать винт подключения отрицательного провода? Нет, необязательно. Затем он проделал отверстие в резиновой прокладке справа от двигателя и просунул в кабину пучок проводов. Запрыгнув в кабину, Ричард не стал тратить время на подсоединение выключателя, а просто начал втыкать провода в разъемы самого модуля, маленькой зеленой коробочки, где жили и работали боги управления двигателем. Повернув ключ, он увидел, как мигающие светодиоды, пробежавшись по всей шкале, застыли в красной зоне, соответствующей максимальной мощности. Ричард повернул ключ еще больше, и после скрежещущего лязга двигатель заработал.

И, братцы, как заработал! Звук не был похож ни на какой другой двигатель на земле: утробный рев, наполненный предчувствием взрыва, от которого задрожал весь грузовик. Двигатель безумно вращался, неожиданно приобретя огромную мощность, слишком большую для тесных камер сгорания. Он словно работал на стероидах! Это был Бэрри Бондс[20] дизельных двигателей!

— Пятьдесят семь секунд с четвертью! — крикнул Верн. — Новый рекорд!

Брат Ричард нажал на педаль, и двигатель издал демонический вой, при этом не вспыхивая пламенем.

Наконец-то! Наконец-то он добился того, чего хотел! И в самый последний момент, черт побери! Вот и объясняй теперь, почему приходится так торопиться, почему все делается в последний день…

Внезапно Ричард увидел, как краска на поднятом капоте начинает вздуваться волдырями и лопаться, а это означало, что из двигателя выбилось невидимое пламя.

Проклятье!

Вывалившись вбок, Ричард упал на землю и откатился в сторону. Послышался характерный шелест вспыхнувшего в бензобаке горючего — оно не взорвалось, давление было недостаточным, но все же взметнулось раскаленным заревом на добрых тридцать ослепительных футов над замечательной машиной компании «Пенске», на мгновение затмив дневной свет. Затем пламя успокоилось до нормальных оранжевых языков, лижущих, пожирающих, распространяющих вокруг едкую вонь обожженного металла, расплавленной пластмассы, горелой резины.

Осторожно отогнав «эльдорадо» назад, Верн выбросил сигарету и включил кондиционер, чтобы убрать пот, выступивший на лицах у всех троих мужчин. Скоро они выедут на шоссе, и, когда сюда доберутся пожарные машины и бедняжка следователь Тельма Филдинг, их уже и след простынет.

— Боже всемогущий, вам повезло, — провыл красавчик Верн, восхищенный этим увлекательным приключением. — Еще немного — и вас бы хорошенько поджарило.

— Я слишком жесткий, ребята, так что от меня у вас бы разболелись животы.

— Однако какое-то время двигатель проработал, — заметил Эрни.

— Да, проработал, — согласился Ричард. — Я думаю, все будет в порядке. Наверное, я плохо заземлил эту штуковину. Надо отвинтить гайку от отрицательного полюса аккумулятора и подсоединить черный провод. Я не стал отвинчивать гайку, а просто намотал провод на клемму. Плохо, плохо. В следующий раз я потрачу несколько лишних секунд, чтобы отвинтить эту чертову гайку. Они того стоят. И все будет как надо, вот увидите.

— Вы уверены, брат Ричард?

— Уверен, абсолютно уверен. Мне бы не хотелось в этот славный день сгореть праздничным фейерверком, вместо того чтобы пронестись жеребцом.

— Гореть — это больно, — сказал Верн. — Это я на тот случай, если вы не знаете.

— Да уж наслышан. Однажды видел, как один человек сгорел живьем. Боже всемогущий, как же он кричал! У меня сложилось впечатление, что ему это нисколько не нравилось.

— Вам бы это тоже не понравилось, брат Ричард.

— А ведь ты прав, брат. Ладно, ребята, пусть этот старый гиперсексуальный извращенец, ваш папаша, дядя, насильник или кто там еще, усердно молится за нас с вами всю эту неделю, иначе мы попадем в преисподнюю уже зажаренными, доставка наложенным платежом. Превратимся в пакет цыплят полковника Грамли[21] с великолепной хрустящей корочкой.

Проехав через Маунтин-Сити, Боб помчался по живописному шоссе, ведущему в сторону Виргинии, и вскоре нашел «Арсенал Железной горы». Разумеется, магазин размещался в старом сборном ангаре армейского образца, окруженном деревьями, а на нем красовалась вывеска «ОРУЖИЕ И БОЕПРИПАСЫ». От шоссе номер 91, уходящего на север, к нему вела дорога, которая заканчивалась небольшой стоянкой. Длинные вечерние тени от высящихся слева гор накрывали магазин пеленой полумрака, но Боб все же разглядел под крышей из гофрированного железа большой деревянный макет пулемета «браунинг» 30-го калибра с воздушным охлаждением. По этому учебному стенду с разрезами, показывающими красный затвор и подачу патронов, учились шесть или семь поколений пулеметчиков, а затем, списанные из армии вместе с самим пулеметом, такие макеты украсили крыши оружейных магазинов по всему Югу. Деревянный пулемет изрядно пострадал от непогоды, но его толстый четырехфутовый ствол в охлаждающем кожухе, усеянном круглыми отверстиями, определенно выглядел достаточно зловещим. Заведение, как и старый макет пулемета на вывеске, казалось каким-то потрепанным, словно его лучшие дни остались позади, а под краской притаилась гниль.

Войдя внутрь, Боб увидел то, что и ожидал увидеть: старые потрепанные чучела давным-давно убитых оленей и быков, макеты застывших в неестественном прыжке огромных блестящих рыбин на полированных деревянных подставках, вешалки с прорезиненными дождевиками, маскировочные сети, саперные лопатки армий всех стран мира, камуфляжную форму армейского образца, сейфы для хранения оружия, витрины с зеркальными солнцезащитными очками — непременным атрибутом спецназа, а за прилавком штук пятьдесят ружей, уложенных прикладом к покупателю для удобства осмотра. В стеклянной витрине с полсотни пистолетов, в основном черной пластмассы, заполонившей рынок, и лишь несколько экземпляров вороненой стали и полированного орехового дерева, из которых учились стрелять Боб и его поколение, да и то только старые, подержанные. Господствующей темой были автоматические винтовки, на втором месте шли сейфы для оружия, а охотничьи ружья занимали третью позицию.

Навстречу Бобу из-за прилавка вышел мужчина в годах, грузный, с мертвыми глазами, в которых не было ни капли радушия прирожденного продавца.

— Я могу вам помочь, приятель?

— Надеюсь, сэр, — ответил Боб. — Вы тут управляющий?

— Что-то в этом роде.

— Моя фамилия Свэггер. Мою дочь зовут Ники Свэггер. Если фамилия вам знакома, так это потому, что она та самая журналистка из Бристоля, которая попала в серьезную аварию на четыреста двадцать первом шоссе, спускаясь по противоположному склону Железной горы. Какой-то мерзавец столкнул ее с дороги, и она до сих пор в коме.

— Сожалею, что такое случилось с вашей дочерью, приятель, но при чем тут я? — сказал мужчина.

Однако Бобу показалось, что он увидел вспышку страха в его глазах. Впрочем, возможно, у продавца просто нервы ни к черту.

— Видите ли, сэр, моя девочка никак не общается с оружием, вот почему мне показалось странным, что в ее компьютере оказался телефон этого заведения. Понятия не имею, зачем ей могло понадобиться сюда звонить и заезжать, но мало ли что. Я сейчас пытаюсь выяснить, что произошло в тот день.

— В газетах написали, это был несчастный случай. Какая разница, чем занималась ваша дочь? Случай — он и есть случай, он происходит не по плану.

— Понимаю, однако в официальном отчете есть некоторые неувязки. Я просто хочу разобраться во всем самостоятельно, сэр. Наверняка это все пустяки, но я должен чем-то заниматься, дожидаясь, пока дочь поправится.

— Ну, я даже не знаю, смогу ли…

— Вот, позвольте, я покажу ее фотографию. Может быть, это оживит вашу память.

Достав бумажник, Боб показал продавцу фотографию Ники, сделанную в прошлом году для выпускного альбома. На ней она была такая красивая, такая молодая, такая беззащитная.

Продавец лишь мельком скользнул по фотографии взглядом.

— Нет-нет, поверьте, одинокие молодые женщины бывают у нас нечасто, и я непременно запомнил бы. Иногда случается, что парень приходит со своей подружкой или какая-нибудь домохозяйка покупает «глок» для самообороны, но встретить в подобном заведении такую девушку — большая редкость.

— Понятно.

— Я искренне вам сочувствую, но, право, ничем не могу помочь.

— Дядя Эдди, — послышался юношеский голос, и из двери подсобного помещения высунулась голова. — Разве вы забыли? Помните…

— Билли, черт бы тебя побрал, займись делом! Тебе нужно разобрать ящики с боеприпасами и расставить все по полкам. Я плачу тебе не за то, чтобы ты трепал языком.

— Да, сэр.

— Этот проклятый мальчишка, — продолжал продавец, обращаясь к Бобу, — страшный бабник. Если я еще раз поймаю его за тем, что он читает грязные журналы, вместо того чтобы разбирать коробки с патронами, я надеру ему задницу, и пусть Маргарет говорит что хочет.

— Понятно, — сказал Боб. — Да, хорошего работника в наше время найти сложно. А что насчет телефонных звонков? Тут уже симпатичное лицо не поможет оживить память.

— Мистер, да мне здесь только и приходится что отвечать на телефонные звонки, причем вы даже не представляете, на какие бредовые. Можно ли у меня взять напрокат пулемет? Гарантирую ли я охоту на оленя? Почему в супермаркете в Джонсон-Сити коробка двести двадцать третьих продается за триста двадцать четыре доллара девяносто пять центов, а у меня такая же стоит триста тридцать девять долларов девяносто девять центов? Действительно ли девятимиллиметровая пуля более мощная, чем тридцать восьмого калибра? Какое лучшее оружие для самообороны? Можно ли купить такое оружие, каким воюют в армии? Так что, может быть, ваша дочь мне и звонила, но я не смогу с полной уверенностью ответить вам ни да ни нет. Билли, ты ни с кем не разговаривал по телефону?

— Нет, сэр, — откликнулся из подсобки Билли. — По крайней мере, я ничего такого не помню.

— Похоже, вы напрасно прокатились сюда. Если, конечно, вы не хотите купить СКС всего за сто долларов.

— А что такое СКС? — спросил Боб.

— Китайский автомат армейского образца. Впрочем, нет, думаю, вам он ни к чему.

— В любом случае спасибо. По крайней мере, я с чистой совестью вычеркну еще один пункт из своего списка.

Боб повернулся и вышел.

Вернувшись к машине, Боб остановился и оглянулся. Лишь одно грязное окно смотрело на стоянку, и, насколько мог видеть Боб, никто за ним не следил. Впрочем, быть может, к его действиям прислушивались, поэтому он сел в машину, завел двигатель, дал полный газ, затем заглушил двигатель. Выйдя из машины, Боб пошел по дорожке, ведущей за ангар. Там он нашел грузовую площадку и открытые ворота. Взбежав по лестнице — ох, какой же острой болью отдавался каждый шаг! — Боб попал внутрь. Там он застал грязного помощника, который стоял на четвереньках, вскрывая гвоздодером ящик с российскими патронами 7,62х39 мм. Отшвырнув оторванную деревянную крышку, парень вытащил двадцать коробок с патронами и уложил их на тележку, собираясь увезти на склад.

— Привет, — сказал Боб.

Парень поднял голову, и Боб отметил его запавшие скрытные глаза. Наверняка поумнее того бедняги из бакалейной лавки, деревенщина, но не идиот.

— Сюда нельзя заходить, мистер.

— А тебе нельзя противоречить великому Эдди, когда дело заходит о том, чтобы вспоминать, что было и чего не было.

— Иногда наступает мой черед говорить.

— Ну, может быть, у тебя есть что-нибудь такое, что стоит послушать, — сказал Боб.

— С чего бы это мне с вами откровенничать? В наших краях преданность высоко ценится.

— Я вижу, у тебя развито чувство справедливости. Ты твердо придерживаешься моральных принципов. Поэтому ты должен понимать, что, если моя дочь была здесь, я имею право знать правду, а Эдди не имеет права молчать.

— Эдди — плохой человек, это я точно могу сказать. Есть такие вещи, о которых я… впрочем, это не ваше дело.

— Но вот эта молодая женщина — мое дело, — сказал Боб, показывая фотографию Ники.

— Красивая девушка, — заметил парень. — Хочу сказать, она заслужила большего, чем оказаться в придорожной канаве благодаря какому-то козлу, который разыгрывал из себя Дейла Старшего.

— Я ищу этого человека. У нас с ним одно неулаженное дельце.

— Надеюсь, вы его найдете. Ну хорошо, вот то, что вы хотите знать. Да, эта девушка была здесь в тот день поздно вечером, уже начинало темнеть, как сейчас. Перед самым закрытием. Я услышал голос и понял, что это молодая девчонка. Я выглянул и хорошенько ее рассмотрел, и, черт меня побери, это была красивая молодая леди, сэр, надеюсь, вы позволите мне так сказать.

— Это у нее от матери. О чем они говорили?

— Ну, мне пришлось покрутиться, и я подоспел только к самому концу разговора, видите, я взобрался вон туда, — парень указал на матовое окно, отделявшее склад от магазина, — и чуть приоткрыл окно. Наверное, вы подумаете обо мне плохо, но я просто хотел выяснить, в чем дело, вы уж извините, и должен был подойти ближе…

— Моя дочь привлекательная молодая женщина. А ты молодой парень, у тебя играют гормоны. Это совершенно естественно.

— Да, сэр, благодарю вас. Одним словом, ваша дочь что-то спросила у Эдди. Кажется, речь шла о Библии.

— Гм, — промолвил Боб. — О Библии.

Снова Библия. Где-то между тем, как Ники покинула баптистский лагерь, и тем, как она приехала сюда, Библия приобрела очень важное значение.

Боб совершенно не представлял, какая версия родилась в голове его дочери.

— Ваша дочь держала в руках Библию. И они говорили о каком-то отрывке, насколько я мог понять. Я находился в сорока футах от них.

— О каком отрывке?

— Марк, глава два, стих одиннадцать.

— Марк, два-одиннадцать. И у моей дочери была Библия?

— Разве что бывают другие книги в переплете из черного кожзаменителя и с золотым обрезом. Это была Библия. И это был Марк, два-одиннадцать.

— Почему она обратилась с вопросом о Библии в оружейный магазин? Есть какие-нибудь мысли?

— Ну, Эдди у нас вроде как проповедник-любитель. Священное Писание он знает. Быть может, ваша дочь попросила кого-нибудь помочь разобрать стих из Библии, а ей ответили: «Черт возьми, чуть дальше по шоссе Эдди Феррол, он знает Библию вдоль и поперек». Наверное, все было так.

— Да. Возможно. И это все?

— Ну да, вот только…

— Вот только что, сынок?

— От меня вы этого не слышали.

— Да я с тобой даже не разговаривал.

— Вы уедете и больше никогда не вернетесь.

— Обещаю.

— Эдди всегда дерганый, но тут он вдруг совсем задергался, и я слышу, как он разговаривает по сотовому, отходит в угол, чтобы его никто не слышал, и… в общем, он совсем готов, чуть ли не в слезах, чуть ли не плачет, чуть ли не всхлипывает, и когда тот, кому он звонил, его немного успокоил, он стал повторять: «Хорошо, хорошо». Потом Эдди выключил телефон, позвал меня и отпустил домой пораньше — впервые за все время, сколько я у него работаю. Единственный раз я видел его таким два года назад, когда от него ушла жена и он перебрал «хрусталя». Точно могу сказать, он здорово наширялся в те выходные, и с тех пор он постоянно ворчит и придирается.

Боб понял, что произошло.

Каким-то образом Ники через отрывок из Библии показала, что ей что-то известно. Это до смерти перепугало Эдди, и, как только она уехала, он позвонил тому, с кем был связан, на кого работал. Эти люди мигом вызвали гонщика, и тот помчался следом за Ники. Вот почему ему приходилось жечь резину, поднимаясь на Железную гору и спускаясь с нее, и все равно он едва успел настигнуть Ники. Гонщик выполнил свой убийственный таран, вот только Ники почти спустилась с серпантина и к тому же оказалась слишком хорошим водителем, поэтому ее машина не перевернулась и она осталась в живых.

«Так, — подумал Боб, — я подхожу все ближе. И скоро мы займемся делом».

Но тут его осенила еще одна мысль.

— Сынок, сходи взгляни, чем занимается сейчас Эдди.

Парень подошел к матовому окну, чуть приоткрыл его и выглянул в щелку.

— Все как и тогда. Эдди стоит в углу, говорит по сотовому телефону, и он весь дерганый.

И что дальше?

Сгущались сумерки, а двое парней, следивших за ним, больше не старались оставаться незамеченными. Теперь они ехали совсем близко, ярдах в двухстах.

Можно резко свернуть и попробовать от них оторваться.

Но что это даст? Ты отсрочишь столкновение, определенно связанное с насилием, но вот какой ценой: ты покажешь преследователям, что заметил их, и станешь объектом охоты здесь, в округе Джонсон, а оружия у тебя нет. Быть может, тебе даже не удастся оторваться от этих ребят, они знают свое дело. Они столкнут тебя с дороги, и на этом все кончено, ты труп после всего того, через что прошел, потому что какой-то «белый мусор» столкнул тебя с обрыва в этом Жабьем Логове, штат Теннесси, или как там называется эта чертова дыра.

Нет. Надо сохранить фактор внезапности на своей стороне, обратить его на пользу. Пусть тебя считают полным идиотом. Ты безмятежно катишь по дороге, напевая песню. Ты ни о чем не подозреваешь. Ты дилетант. А они профессионалы.

«Мне нужно оружие».

Без оружия он всего лишь хромой седой глупец, вляпавшийся в дерьмо по самые уши. И у него на хвосте двое убийц, потому что с ним произошло то же самое, что произошло и с его дочерью: он случайно вторгся в чьи-то нечистые планы, хотя пока что сам не догадывается, чьи это планы и о чем идет речь. Однако что-то должно произойти совсем скоро, иначе к чему эта спешка с тем, чтобы убрать Ники, а теперь и его самого?

Как бы там ни было, все сводилось к одному: «Мне нужно оружие». Господь Бог сотворил людей, но только полковник Кольт сделал их равными, ибо без оружия все они — старые и молодые, слабые и робкие, глупые и мягкие — не более чем добыча для жестоких и безжалостных хищников, населяющих этот мир, что бы там ни говорилось в законах. Законы написаны для порядочных людей, живущих в охраняемых местах, для людей, которые смеются, болтают друг с другом и веселятся на вечеринках, но здесь, в суровом мире, где зло стремительно наступает и кровь собирается лужами на мокром асфальте, без оружия ты всего лишь беззащитная добыча, с которой любой, кому захочется, может сделать что угодно. Все определяет лишь прихоть убийц, и, когда они принимают решение кого-нибудь убить, какие бы ни были на то причины, спасти намеченную жертву не может уже ничто.

«Проклятье, ну почему я не захватил пистолет? Сейчас я как мишень, мне нужно оружие, и я никуда не могу укрыться…»

Тут Боб подумал: а что, если поехать в управление шерифа? Встретиться со следователем Тельмой. Провести с ней час-другой и тем временем придумать, как быть… но эти двое будут ждать. Значит, придется рассказать Тельме все. Она рассмеется, потом расстроится, так как все его улики расходятся с тем, что есть у нее, и в конце концов выставит его за дверь, и где он тогда окажется? Ребята будут его поджидать, и они с ним расправятся, как только у них появится такая возможность. Они охотники, им не привыкать подкарауливать добычу.

Но тут он стал рассуждать так, как это когда-то делал крутой, хладнокровный Боб Гвоздильщик. Первым делом он попытался представить, как поступят его преследователи. Снова таранить машиной они его не станут, это выглядело бы очень странно. Значит, будет стрельба. То есть его схватят, запихнут в багажник, отвезут в глухой лес, пристрелят и там же закопают. Пройдет несколько дней, прежде чем его исчезновение будет замечено. Вот один способ.

Однако даже в этом случае неизбежны вопросы и остаются моменты, неподвластные контролю, мелочи, которые невозможно предугадать. Быть может, машину найдут слишком быстро; быть может, кто-нибудь что-то увидит или услышит; быть может, Боб окажет сопротивление, отнимет оружие — мало ли что? Ведь преследователи совсем его не знают. Нет, скорее всего, они сразу же пристрелят его с расстояния, скажем, двадцать пять футов и бросят мертвым. Но как это можно сделать?

И тут Боб понял, как все произойдет.

Он сообразил, что у него есть только один козырь, а именно: он может сам выбрать, где это случится. И ему в голову пришел только один ответ.

Боб достал мобильник и постарался вспомнить название этого треклятого заведения, затем мысленно представил себе вывеску: «БАКАЛЕЯ ЛЕСТЕРА», шоссе номер 167.

Набрав номер справочной, он назвал адрес и название заведения, дождался соединения и вскоре, после трех с половиной звонков, услышал знакомый голос.

— Да?

— Это бакалея Лестера?

— Да, а кто это?

— Ты должен узнать мой голос. Я был у тебя всего два часа назад. Пожилой, седые волосы, прихрамывал, прочитал тебе маленькую лекцию.

— Да, сэр, я вас помню.

— Отлично, сынок, а теперь слушай меня внимательно. Я не шучу, это все очень серьезно. Понятно?

— Да, сэр.

— Я приеду к тебе минут через пять, может быть, даже раньше. Оставлю машину и зайду внутрь. Следом за мной на стоянку свернет еще одна машина. Через минуту из нее выйдут двое. Они будут в масках, с пистолетами…

— О черт! — воскликнул парень. — Я звоню в…

— Ты никуда не звонишь. Времени нет, сирены спугнут преступников, они смоются, ты будешь выглядеть дураком, и я тоже, а к утру я все равно буду трупом. Ты все понял?

Парень издал нечто среднее между стоном и всхлипыванием.

— Сынок, слушайся меня, и все будет как надо. Ты суешь руку под прилавок и достаешь припрятанный там револьвер, полагаю, старенький «кольт». Я знаю, что он там лежит, его не чистили и не проверяли лет двадцать, но он там и, будем надеяться, работает исправно. Просто достань его и положи так, чтобы его легко было взять. Я войду, возьму «кольт» и буду ждать. Затем в дверь войдут двое в масках, и ты рухнешь на пол. А я с ними разберусь.

— Я…

— Не бойся, мы прорвемся. Другого выхода нет, а так, возможно, твою фотографию даже напечатают в газете и тебе назначит свидание какая-нибудь классная девчонка.

Боб проехал через городок и свернул направо, на 167-е. К этому времени уже совсем стемнело. Он петлял по холмам, лишь кое-где оживленным огоньками редких домов, совершенно один на дороге, если не считать света фар его преследователей в двухстах ярдах позади.

— Я положил револьвер на прилавок, — сказал в трубку парень.

— Мы обязательно прорвемся.

Прошло какое-то время, прежде чем стало известно о случившемся. Разумеется, поскольку бакалея Лестера находилась всего в четырех милях по прямой от лагеря Пайни-Ридж, все слышали завывания полицейских машин, спешивших на место. Никто ничего не сказал. Возможно, это было то самое, а возможно, и нет. Кто мог знать правду?

Однако время шло, а от Кармоди и Би-Джея не поступало никаких известий. Следовало ожидать, что они позвонят сразу же после случившегося, но, вероятно, ребята, вместо того чтобы возвращаться в лагерь, отправились в город, и сейчас они в каком-нибудь злачном заведении, о котором успели пронюхать, пьют, буянят и лапают шлюх, полные сознания выполненного долга.

Но по прошествии двух часов преподобный отправил Верна и Эрни в красном «кадиллаке» Верна по 167-му шоссе — узнать, чем вызвана вся эта шумиха и имеет ли она какое-нибудь отношение к Кармоди и Би-Джею. Через несколько минут раздался звонок. Преподобный взял телефон.

— Преподобный отец, мы здесь, у забегаловки Лестера.

— И что?

— Огромная куча народа, полиция из трех соседних округов, ребята из штата и все такое. Криминалистическая лаборатория, следователь Тельма Филдинг, шериф Рид Уэллс, может быть, даже ФБР из Ноксвилла, телевизионщики, журналисты и корреспонденты всех газет и радио трех штатов, обычное столпотворение. Со всех сторон подъезжают местные жители, привлеченные огнями и суматохой. Они словно чуют запах крови в воздухе. Близко нам подойти не удалось, там все оцепили, но толпа собралась порядочная.

— Что говорят?

Последовало молчание, словно ни Верн, ни Эрни не хотели сообщать новость первым. Наконец заговорил Эрни:

— Тут в толпе говорят, что какой-то юнец вступил в перестрелку с двумя вооруженными грабителями в масках. Убил обоих наповал.

Преподобный перебрал другие возможности.

— Это ничего не значит. Нет, во-первых, ни один юнец не справится с Кармоди и Би-Джеем Грамли, нет, ни за что, об этом не может быть и речи. Понимаете, требуется случайное совпадение, чтобы руку парня направил какой-нибудь профессиональный снайпер, даже если Кармоди и Би-Джей были заняты тем, что пытались пришить кого-то другого, представив это как ограбление. Уверен, милостивый Господь не заберет у меня двоих Грамли, особенно сейчас, когда до большой работы осталось всего два дня и у меня на счету каждый человек. Так что вы просто…

Он умолк, подбирая нужные слова.

— Сэр, — снова заговорил Эрни, — дело в том, что, кажется, на стоянке машина Кармоди, я могу разглядеть ее отсюда. Вокруг толкутся копы, они снимают отпечатки пальцев, а рядом эвакуатор.

— О черт! Проклятье, адское проклятье, пламя и искры, проклятье! Этого не может быть!

— Сэр, я говорю только то, что вижу.

— И никаких следов другого человека? Была стрельба, и наши два мальчика погибли, но они ведь укокошили этого старика, правда? Скажите мне, что это так.

— Сэр, ни про каких других ничего не слышно. Один только этот убогий продавец, настоящее чмо, но на сей раз он весь в козырях, первоклассный стрелок, не побоялся встать против двоих вооруженных убийц лицом к лицу, дулом к дулу, он выстрелил, и их нет в живых, а он герой высочайшей пробы, твою мать!

Преподобный испустил животный рев, проникнутый болью и бешенством, крик израненной души, вой — называйте это как угодно. Один… нет, двое Грамли ушли из жизни. От его вопля содрогнулся воздух, и его потомство и прочая родня выскочили из комнаты отдыха, где они играли в карты, смотрели черно-белый телевизор с дрожащим экраном, пили и просто бездельничали, — выскочили, чтобы посмотреть на преподобного и усвоить то послание отчаяния и злости, которое он выдавал.

— Ребята, выясните все, что сможете, и возвращайтесь домой, — сказал преподобный Верну и Эрни.

— Да, сэр.

Преподобный обвел взглядом свое стадо.

— Ребята, мы потеряли Кармоди и Би-Джея. Они отправились к Творцу. Так не должно было случиться.

— Сэр, что произошло?

Преподобный передал им услышанное. Единодушное мнение было таково: «Нет, не может быть и речи о том, чтобы кто-либо из Грамли уступил какому-то мягкотелому юнцу».

— Пап, — послышался чей-то голос, — этот продавец, он попросту не мог завалить Кармоди и Би-Джея. Кармоди был отличным стрелком. У него был дар. Он мог отстрелить лапки мухе.

— И Би-Джей тоже не был ротозеем, — подхватил другой. — Помните, в две тысячи шестом он встретился с двумя черномазыми громилами в темном переулке в Сент-Луисе, и, хотя его тоже продырявили, Би-Джей остался на ногах, а оба громилы улеглись на асфальт.

Кое-кто из самых горячих Грамли предложил прямо сейчас собраться, захватить побольше стволов и отправиться творить кровавое возмездие.

— У нас есть пулеметы, и мы сумеем за полторы минуты навести на этот городок страх Господен. Свалим из здоровенного ружья колокольни, схватим этого жирного придурка и повесим его вниз головой на центральной площади, обмакнув в горящий деготь!

Именно в эту минуту возвратились со своего скорбного задания Верн Пай и Эрни Грамли и услышали разговоры о гневе и мести, о том, что нужно сжечь живьем убийцу двоих Грамли, стереть с лица земли город, породивший его, и обрушить библейское возмездие на виновного. Какое-то время Верн сохранял спокойствие. Наконец он заговорил, хладнокровно и уверенно:

— А теперь слушайте, ребята. Слушайте, что вам скажет Верн. Я самый старший и самый опытный. Я многого добился в жизни. У меня три дома, три жены, девочки, деньги в банке. Так что позвольте поделиться с вами своей мудростью. Сэр, я могу говорить?

Преподобный немного подумал и сказал:

— Сын Верн, говори то, что у тебя есть, как подобает истинному Грамли.

— Благодарю вас, преподобный отец. Ребята, вы в полном бешенстве, горите ненавистью и жаждой мести. Вам хочется отправиться туда и сровнять это место с землей, вселить в мужчин, женщин и детей страх перед возмездием Грамли, и я нисколько не виню вас. Но мы живем по строгому кодексу и имеем определенные обязанности. Вот что всегда было нашим стержнем, таким же прочным, как наша баптистская вера и готовность проливать кровь. Поэтому я говорю вам, братья и кузены: держите свои чувства в кулаке. Сожмите их крепко и не выпускайте. Мы подрядились выполнить одну работу. Мы к этому долго готовились. Напряженно трудились, шли на жертвы. Мы приняли в свои ряды чужака, — Верн указал на брата Ричарда, который сидел в дальнем углу, надвинув на глаза шляпу в стиле Ричарда Петти, так что были видны только накладные бакенбарды, — и позволили этому чужаку жалить нас ядовитыми словами, словно мы по сравнению с ним жалкие сявки. Мы смирились с этим, потому что это часть нашего соглашения. Мы профессионалы, братья и кузены, верные своему слову, так давайте же и впредь будем оставаться ему верны. Так что пока мое заключение таково: никакого кровопролития, оставим этого заморыша в покое, пусть наслаждается мгновением славы. Но я обещаю вам — а вы знаете, что слово одного Грамли, данное другим Грамли, священно, — я обещаю, что, как только все останется позади, мы обязательно докопаемся до самой сути. Тогда мы мило побеседуем по душам с этим счастливчиком, оценим его вину и свершим правосудие, око за око, ухо за ухо, сердце за сердце. Мы сообщим всему миру, что кровь Грамли слишком дорогая, чтобы ее проливать, но когда это все-таки происходит, неминуемо приходит час расплаты и разверзается ад.

Слова Верна нисколько не смягчили настроение Грамли. Они хотели услышать совсем другое. Все снова повернулись к своему отцу и духовному предводителю.

— Папа, это так? Это то, что ты хочешь?

— Я все обдумал. Я вижу глубже. Этот продавец тут ни при чем. Полностью согласен с вами, у него не было бы никаких шансов против любого из Грамли, тем более против двух. Я вижу, тут замешана чья-то другая рука.

Преподобный умолк.

— Кто же это, преподобный отец? — не выдержал Верн. — Кто стоит за всем этим?

— Я полагаю, это тот проклятый старик, тот седой тип, что приезжал сюда, отец той девчонки. Вы его видели? Он мне сразу не понравился. Нет, не так. Нельзя сказать, что он мне не понравился. Скорее, он был чересчур спокоен для того, за кого он себя выдавал. Я пустил пару глиняных «птичек». «Ого, как громко, — сказал он. — Но я не люблю оружие». Он так сказал, но во время стрельбы он находился в поле моего зрения, и, когда ружье выстрелило, он не подскочил, даже не вздрогнул, как будто ему уже приходилось слышать выстрелы. И еще этот его странный рассказ о том, как какой-то япошка полоснул его мечом и распорол ему бедро, а он не стал с ним судиться. Он рассказал об этом как будто просто для собственного удовольствия. Как будто он этим гордится. Как будто ему доставляют удовольствие воспоминания о мгновениях торжества.

— Сэр, неужели он тайный агент? — спросил один из Грамли. — Вы к этому клоните?

— Не могу себе представить, на какую контору он может работать, если он действительно папаша той девчонки. Ума не приложу, какую игру он ведет. Но я уже не первый год занимаюсь этим, и у меня чутье на определенные вещи. От этого старика исходила особая аура — теперь я понимаю, что это была аура прирожденного убийцы. Есть люди, которые появляются на свет, чтобы убивать из огнестрельного оружия. Они обладают внутренней твердостью, чтобы отнимать человеческую жизнь куском летящего свинца и не испытывать по этому поводу никакого волнения. В свое время была такая особая порода служителей закона, полицейских-убийц, ветеранов, не боявшихся обнажить ствол. Я был уверен, что таких больше не осталось. Думал, последний из них умер много лет назад, когда убийство человека перестали называть работой для настоящих мужчин и превратили во что-то нездоровое, так что теперь человек, победивший в честной перестрелке, испытывает муки совести и отправляется лечиться в больницу. И это быстренько приводит такого убийцу на пенсию или в могилу. Вот единственный враг, с которым ему ни за что не справиться, за исключением, может быть, кого-нибудь из Грамли. Но этот старик, не сомневаюсь, один из тех, кто испокон веку охотился за нами. Никак не предполагал, что мне доведется снова встретиться с таким; я был уверен, что вся их порода исчезла с лица земли, но, похоже, этот вернулся и охотится за нами.

— Так что же нам делать, преподобный отец?

— Нам остается лишь одно. Теперь мы начинаем охоту на него. На первом месте всегда дела Грамли. Без этого останется только хаос. Семейные дела — это главное. Так что мы должны выследить этого мерзавца и убить его, и я хочу, чтобы вы все отправились на охоту. Мы должны прикончить его раз и навсегда. Может быть, мы успеем разобраться с этим до большой работы, может быть, не успеем. Но на первом месте Грамли.

Уезжая из бакалеи Лестера, Боб подумал, что без своих опекунов он теперь может отправиться прямиком в Ноксвилл, проведать дочь, переговорить с женой и обзавестись огневой мощью. Выехав со стоянки, он свернул направо, проехал по шоссе номер 167, не обращая внимания на тайны, скрытые за запертыми воротами баптистского молельного лагеря, доехал до шоссе номер 67, покинул округ Джонсон, въехал в округ Картер и вскоре оказался на 81-м шоссе, ведущем на юг.

Сразу же почувствовалось, что округ Картер гораздо богаче своего восточного соседа. Даже в темноте было видно рукотворное озеро, у причалов качались лодки и катера, вокруг тянулись бары, рестораны, дома отдыха. Здесь кипела ночная жизнь. Время от времени попадались машины дорожной полиции штата Теннесси, а в одном месте навстречу с ревом промчались две патрульные машины местной полиции округа Картер, завывая сиренами, с включенными мигалками, — все они, несомненно, спешили к месту перестрелки. Бобу было нужно, чтобы мальчишка продержался хотя бы несколько дней. Может быть, когда все прояснится, Боб заговорит, объяснится со следователем Тельмой Филдинг, выведет парня из-под удара и сам разберется с возможными последствиями. Впрочем, ему казалось, что ничего серьезного быть не должно, помимо того, что он покинул место — чего? Преступления? Едва ли. Честный, справедливый отпор вооруженным людям в масках, двигавшимся агрессивно. Чистая самооборона, если закон будет применен правильно.

На повестке дня другие вопросы: обязательно просмотреть отчеты в прессе и выяснить, кто были эти преследователи. Второй из них двигался хорошо, с умом, открыл ответный огонь — несомненно, у него был опыт перестрелок различного рода. Определенно профессионал; он наверняка оставил после себя следы, у него должны быть послужной список, связи, все то, что многое откроет заинтересованной стороне.

Далее, пункт с этим Эдди Ферролом, владельцем «Арсенала Железной горы». Стоит с ним побеседовать, и тебя уже пытаются убить. Кто он такой? Каким боком он в этом завязан? Эдди не произвел впечатления достаточно умного, крутого, беспощадного человека, чтобы играть значительную роль в чем-либо преступном, однако по какой-то причине он обладает поразительным влиянием на события. Почему? Какое отношение имеют к чему бы то ни было его познания в Библии, в частности в Евангелии от Марка, 2:11? Почему даже безобидное, невинное упоминание этого отрывка тотчас же приводит к покушению на убийство? Похоже, Эдди долго отпираться не станет. Если на него чуть надавить, он выложит все как на духу. Вот только наверняка он уже залег на дно и его теперь днем с огнем не сыщешь. В своем магазине Эдди точно больше не появится.

А каким будет следующий шаг самого Боба, после того как он побывает в Ноксвилле? Вернуться в Маунтин-Сити и продолжить расспросы в надежде наткнуться на разъяснение проблемы Марка 2:11? Станет ли он снова мишенью? Что, если о его появлении сразу же сообщат кому надо и по его следу пойдет новая группа охотников? Может быть, лучше вернуться в Бристоль, в квартиру Ники, побыть там какое-то время, по крайней мере переждать суматоху гонок в выходные, затем нанять частного детектива, перестать импровизировать, поступить так, как подобает взрослому человеку, настроенному развеять этот туман, и позаботиться о том, чтобы его дочь после выздоровления смогла вернуться к прежней жизни?

Добравшись до Ноксвилла только к полуночи, Боб рассудил, что звонить жене в мотель уже слишком поздно: телефон разбудит Мико, а этого бы совсем не хотелось. Поэтому он нашел недалеко от шоссе недорогую гостиницу и расплатился наличными. Только теперь он почувствовал, как же он устал и сколько времени ему пришлось обходиться без сна и еды. Но еда может подождать. Приняв душ, Боб упал в кровать в маленьком, дешевом, но чистом номере и сразу же провалился в сон. Ему снились его дети, которым угрожала опасность, и он сам в различных вычурных, символических обличьях, не имеющий возможности чем-то им помочь.

— Идиот! — воскликнул брат Ричард.

— Брат Ричард, если мы не сделаем эту работу, а все говорит за то, что мы ее не сделаем, то за твою задницу не дадут и коровьей лепешки в январе. Так что на твоем месте я бы давно смылся отсюда, потому что, когда мои ребята разберутся с делом Грамли, они наверняка припомнят, как грубо и непочтительно ты с ними обращался. И когда это произойдет, особенно если учесть, что у них на языке будет вкус крови, не исключено, что они пожелают расправиться и с тобой.

— Ты идиот, — повторил брат Ричард.

— На первом месте Грамли, — решительно промолвил преподобный.

Они сидели в его кабинете рядом со спортивным залом. Мальчики уже собрались и были готовы отправиться в город, чтобы проследить, когда вернется этот старик, после чего все Грамли соберутся вместе и наступит час отмщения, каким бы суровым оно ни было, аминь.

— Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь трагедию потери этих двоих? Ребята были закаленными в деле профессионалами. Они родились в насилии, порожденные насилием. Это была жизнь, которую они сами выбрали. И они прожили ее по полной, убивая, ширяясь…

— Мои мальчики никогда не принимают никаких наркотиков!

— Ну да, ты не общаешься с ними постоянно, изо дня в день, как пришлось мне в течение последних нескольких недель. Я знаю твоих Грамли гораздо лучше, чем ты, старик. В любом случае эти двое, Кармоди и Минетчик…[24]

— Будь ты проклят, ублюдок! Чтоб тебе гореть в адском пла…

— Так вот, Кармоди и Минетчик вдоволь поубивали, поширялись, поворовали, потрахались со шлюхами и, быть может, попутно с двумя-тремя порядочными девчонками, потому что некоторые порядочные девушки находят очень привлекательными тех, кто живет вне закона. Они прожили сверхжизнь, не ограниченную никакими рамками, что доступно не многим, насладились сполна тем восторгом, каким награждает своих героев преступный мир. Они не жалели себя. У них в картах было написано, что в любую секунду любого дня они могут наткнуться на какого-нибудь сельского полицейского, умеющего стрелять, или слишком быстро войти в поворот и размазаться по асфальту. Вот плата за занятие ремеслом насилия, и сейчас выпал их номер. Это аномалия, это несчастье, возможно, с твоей извращенной точки зрения это даже трагедия, но это случилось, и нам нет в этом никаких денег, и мы трудились слишком долго и напряженно, чтобы бросить все ради какого-то грошового чувства возмездия в отношении человека, который, в конце концов, лишь защищал себя в честной схватке и, судя по всему, просто нажал на спусковой крючок быстрее и прицелился точнее, чем твои ребята. Верн прав. Верн самый умный среди всех Грамли.

— Сэр, вы ничего не смыслите в родственных чувствах. И я разочарован в сыне Верне.

— Сэр, как раз я кое-что смыслю в родственных чувствах. Еще ни один человек не разбирался в них лучше меня. А теперь я скажу, что во всем этом самое интересное. Я убежден, что тебя втянул в это дело кто-то гораздо умнее и круче, чем ты, потому что оно слишком хитроумное, чтобы родиться в такой голове, как твоя. Ты не стратег, твой продукт — грубая сила. Вот что ты продаешь, вот все, что ты знаешь. Но этот план слишком хорош, чтобы передать словами, и ты хочешь отказаться от него, повинуясь не своим инстинктам, а своим интересам. Ты ищешь отговорок, чтобы все закончилось провалом, завершилось долбаным кровавым побоищем, перестрелкой с пистолетами в обеих руках. Да у тебя на лице написано «желание смерти»!

— Ты говоришь мудреные слова, брат Ричард, но они не стоят и плевка по сравнению с традициями семьи Грамли…

— Что у этого человека на тебя есть? Впрочем, готов поспорить, я знаю.

Одна эта угроза, больше чем все остальное, сказанное братом Ричардом, заставила старика замолчать. И как только это произошло, брат Ричард понял, что попал в самую точку, и поспешил добить поверженного противника.

— Тут обязательно замешан секс. Эта твоя ящерица, она словно младенец, которого надо кормить — сколько раз в день? Три, четыре? Ты всесексуален, полисексуален, мегасексуален. Ты унисексуален. Нет слова, чтобы описать, кто ты такой. Наверное, это как-то связано с тем, что у тебя башка забита Богом. Разве не такими же были Дэвид Кореш и Джим как его там, который поил людей «кул-эйдом»?[25] Да-да, именно так, правда? Все эти ребята, все эти жены, их сестры — все это только ради того, чтобы преподобный Олтон Грамли обмакивал свой жезл по три-четыре раза на дню, даже в твоем возрасте. Наверное, в тебе спермы больше, чем в любом из мужчин, родившихся после Чингисхана, отца всех нас, и дело не только в том, что ты знаешь: лишь семейные предприятия приводят к успеху и потому тебе нужна большая семья; кроме того, у тебя есть какой-то извращенный ген, заставляющий трахаться три-четыре раза в день. Если задуматься, у тебя член наверняка размером со сцепку трейлера. Все сходится: твоя слащавая речь, обходительность, ханжество, скрытая беспощадность. Господи, да ты просто один огромный вечный трахающийся двигатель! Это прослеживается и в твоем любимом сынке Верне. Я замечал, как у него зажигаются глаза при виде молоденьких, горяченьких, соблазнительных двенадцатилетних девочек. Стоит одной такой попасться ему на глаза, и он больше ни о чем другом не думает. Нужно молиться о том, что, когда наступит большой день, мысли старины Верна будут настроены на дело, а не на пожарный брандспойт у него в штанах. Нам нужна мудрость Верна, точнее, мудрость нормального Верна, а не безумие Верна возбужденного.

Преподобный заводился все больше и больше. У него на висках вздулись пульсирующие жилки, глаза сжались до размеров шариков от подшипника и приобрели такой же цвет, дыхание стало порывистым и частым. Он возбужденно сжимал и разжимал здоровенные кулаки. Казалось, ему неудержимо хотелось придушить брата Ричарда, и он был всего в одном шаге от этого.

— Но оставим беднягу Верна в покое. В конце концов, он лишь унаследовал то, что дал ему ты. Какие у него были шансы с таким папашей, настолько сексуальным, что порой ему все равно, в какую дыру засунуть? Я прав? О, теперь я все понимаю. Этот человек заснял на видео тебя вместе с каким-нибудь цыпленком, так? С парнем-проституткой. Наверное, даже с мальчиком — вот он, классический пример того, как святой отец протягивает свои алчные лапы к Билли и Бобби, уверяя их, что Господь приказал им спустить штанишки. О, вот в чем дело. Как же я раньше не додумался? Но теперь все встало на свои места.

— Сэр, вы вавилонская блудница, вы антихрист, скрывающийся за улыбающимся лицом и обворожительными речами, однако внутри вы истинный Сатана!

— Фу, фу, — сказал Ричард. — Теперь я все понимаю. Тебя принудили взяться за это дело, и у тебя не оставалось выбора. Но ты не можешь с этим смириться, потому что осью, вокруг которой все вращается, является твоя самая страшная тайна, и эта тайна уничтожит тебя в глазах всех Грамли. Так что ты занял классическую пассивно-агрессивную позицию, и чем дольше так будет продолжаться, тем больше это будет выводить тебя из себя. И вот наконец ты получил то, о чем втайне мечтал: повод выйти из дела, повод потерпеть неудачу, повод умереть.

Преподобный обратил лицо к небу:

— Господи, помоги Грешнику во всем в тот день. Ему некуда бежать. Луна его не укроет, потому что она истекает кровью, море его не укроет, потому что оно бушует и кипит. Со своей образованностью Грешник высказывает ужасные мысли и отравляет тех, кто верит. Боже Всемогущий, порази его, прибери его к Себе, встряхни хорошенько, поговори с ним, чтобы он знал, почему Ты навечно отправляешь его в геенну огненную, в черную пропасть ада.

— Преподобный, кто пишет твои речи, Стивен Кинг или Энн Райс? Ладно, позволь сказать тебе вот что: позови своих ребят. Успокой их. Нам нужно, чтобы в день гонок они были хладнокровны и собранны. Мы сможем провернуть это дело, я тебе точно говорю, и я промчусь по огороду НАСКАР, собирая урожай. А потом мы вернемся домой богатыми, и никто, никто не забудет «ночь грома». Понятно? Сосредоточься. Только так ты сможешь одолеть своего мучителя. Ты проворачиваешь это дело, забираешь деньги и получаешь обратно тот блокбастер про священника, трахающего мальчика из церковного хора. Жить как ни в чем не бывало — вот лучшее отмщение. Да, а где-нибудь через несколько лет ты вернешься и вытрясешь всю душу из того, кто тебя шантажировал.

Преподобный угрюмо смотрел на него.

Ричард продолжал:

— Вероотступник говорит мудро, ты согласен, старый козел? Неверный кое в чем разбирается, да, полковник Сандерс? Подумай хорошенько. Подумай хорошенько, ради всего святого. А мне надо отъехать. Я должен сгонять в Бристоль и взглянуть на этот маленький огород, чтобы можно было подготовить свои пламя и серу для того, что последует дальше. Я даже не буду требовать от тебя дать слово изменить планы и отозвать своих ребят, потому что не сомневаюсь, что ты все сделаешь именно так.

— Ты есть зло, — пробормотал преподобный. — Ты будешь гореть в аду!

— Главное — чтобы я не опрокинулся, — усмехнулся брат Ричард.

По дороге обратно в Маунтин-Сити Боб попробовал дозвониться до Ника Мемфиса, специального агента ФБР. У него был номер личного сотового телефона Ника, и, выехав из Ноксвилла на север по шоссе номер 81 в лучах заходящего солнца, он нажал нужные кнопки. Однако вместо ответа Боб услышал записанный голос Ника, приглашающий оставить сообщение в ящике речевой почты:

«Это Мемфис. Оставьте подробное сообщение, и я с вами свяжусь».

— Ник, это Свэггер. У меня есть к тебе одно дело, и чем раньше ты дашь о себе знать, тем лучше. Дружище, пожалуйста, перезвони по этому номеру, как только сможешь.

Но Ник так и не перезвонил.

Боб был расстроен. Он любил Ника Мемфиса. Много лет назад, так давно, что Боб подавил эти воспоминания и большая их часть стерлась, Ник в него поверил. Его подставили профессионалы, он был в бегах и какое то время даже занимал первую строчку в перечне самых разыскиваемых преступников, составленном ФБР. За ним с оружием в руках охотились все полицейские Соединенных Штатов. И тут появился Ник, он внимательно рассмотрел улики и понял, что того, о чем все твердят в один голос, просто не могло произойти. Слишком все странно, слишком противоречиво, если учитывать законы физики. Ник пристально взглянул на все это, затем пристально взглянул в глаза Бобу — и поверил.

Боб знал: в то мгновение он родился заново. Вернулся обратно. Это было его спасение. Он почувствовал в себе силы подняться, вступить в игру, найти потерявшегося Боба Гвоздильщика и навсегда оставить в прошлом одинокого пьяницу-неудачника, переполненного чувством жалости к самому себе. Вера Ника перешла к Джули, перешла к Ники, перешла к Мико, позволив Бобу быть тем, кем он хотел быть, кем он был рожден быть. И это в конце концов дало ему возможность приблизиться к тому единственному богу, которому он поклонялся, — к своему великому мученику отцу.

Но сейчас Ника не было. Черт побери, где же Ник?

Тогда Боб набрал номер Мэтта Макриди.

И снова попал на автоответчик:

«Это Мэтт. Оставьте сообщение».

— Мэтт, говорит Свэггер. Видит бог, я не хотел беспокоить тебя перед гонкой. Всего один вопрос: я недавно видел следы какого-то механизма. Железные колеса, друг от друга дюймах в восьми-десяти, оставили глубокую колею в земле. Гм, я вспоминаю, что когда был у вас в боксе, то видел там самые разные следы. Есть какие-нибудь мысли насчет того, что это может быть? Уверен, ты мне поможешь. Заранее спасибо, и удачи тебе в гонке.

Затем Боб поймал выпуск новостей круглосуточной радиостанции Ноксвилла. Согласно сообщению корреспондента, личности двоих налетчиков, убитых в перестрелке в бакалейной лавке в округе Джонсон, удалось установить. Это оказались некие Кармоди Грамли и Би-Джей Грамли, оба без определенного места жительства, оба связанные с организованной преступностью, предположительно входившие в мобильную группировку, которая в последние годы неоднократно привлекалась к силовым разборкам в преступном мире. У обоих имелся солидный послужной список. Молодого Терри Хепплуайта, продавца бакалейной лавки, вступившего в перестрелку с налетчиками, называли героем, хотя он пока что упорно отказывался встречаться с прессой.

Грамли, подумал Боб. Ребята Грамли. Кто такой этот Грамли? Еще один вопрос для Ника, который наверняка сможет многое раскопать об этой семье.

Вместо того чтобы вернуться в свой мотель, где наверняка его караулили эти Грамли, Боб завернул в первую попавшуюся на глаза церковь, которая, как оказалось, принадлежала к Баптистской церкви спасения Иоанна Богослова. Эта церковь — простое одноэтажное здание со шпилем, едва дотянувшимся в высоту до двадцати пяти футов, — обладала каким-то грубым величием, словно ее мучительно медленно складывали по кирпичику. Войдя в тишину молельного зала, Боб поначалу решил, что ошибся адресом, ибо единственные двое молящихся были чернокожими и у него мелькнула мысль, что их воспоминания о рослых белых мужчинах в джинсах и сапогах вряд ли самые теплые. Но тут появился молодой негр в костюме и галстуке и поспешил к нему.

— Я могу быть чем-то вам полезным, сэр? Вы пришли помолиться? Добро пожаловать.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Боб. — Однако на самом деле мне нужно разрешить одну библейскую загадку, и я подумал, что именно здесь кто-нибудь сумеет мне помочь.

— Я попробую. Пожалуйста, пройдемте вот сюда.

За дверью оказался небольшой кабинет. Одну стену занимал книжный шкаф, заставленный различными Библиями и другими религиозными трудами.

— Присаживайтесь. Меня зовут Лайонел Уэстон, я пастор церкви Иоанна Богослова.

— Меня зовут Боб Ли Свэггер, и я вам очень признателен, сэр. Речь идет об одном отрывке, который привлек мое внимание. Моя дочь интересовалась этим отрывком, перед тем как попала в аварию, и я хочу понять, что это могло бы означать.

— Я попытаюсь помочь.

— Марк, глава два, стих одиннадцать.

— А, — сказал преподобный Уэстон, — да, конечно. «Встань, возьми постель твою и иди в дом твой». Или еще: «Встань со своей подстилки и иди в дом твой». Христос сотворил чудо. Он вернул способность двигаться человеку, разбитому параличом. Сомневающиеся не давали Ему прохода, но верующие принесли к Нему больного и немощного. Не из самолюбия, не из тщеславия, но из сострадания Христос возвратил его парализованным членам силу. Это одно из величайших чудес, о которых говорится в евангелиях. Больше того, можно сказать, что эти слова выражают чистую радость силе Господа, Его способности исцелять немощных верой. Вам это хоть сколько-нибудь помогло, мистер Свэггер?

Недоуменное выражение лица Боба было красноречивее любых слов.

— Быть может, для вашей дочери эти слова имели иносказательный смысл. Она говорит: «Я могу ходить». Ее болезнь исцелена. Ей явилось какое-то откровение. Не страдала ли она каким-либо душевным или физическим недугом?

— Сэр, я так не думаю. Похоже, воды только еще больше замутились. А не может это быть каким-то шифром, кодовым словом, сигналом?

— Мистер Свэггер, я думаю, Господь не говорил кодовыми словами. Смысл Его речей достаточно нам понятен.

— Вы правы, сэр, и я очень благодарен вам за то, что вы поделились со мной своей мудростью. Я должен буду подумать об этом, прикинуть, что к чему.

— Как дела у вашей дочери?

— Потихоньку идет на поправку. Я бы спросил у нее, но она по-прежнему без сознания.

— Я буду молиться о ней.

— Я вам очень признателен, сэр.

— Я буду молиться и за вас, мистер Свэггер. Надеюсь, вы разрешите эту загадку и во всем разберетесь. Вижу, вы из тех, кто привык доводить дело до конца.

— Я постараюсь, сэр. Боже, я постараюсь.

Выйдя из церкви, Боб взглянул на часы и увидел, что пора ехать в управление шерифа. Он подумал о том, не надеть ли кобуру с 38-м калибром, но в конце концов заключил, что это будет глупой, беспечной, ненужной ошибкой. Тельма сразу же увидит, что он вооружен, и за этим последуют неприятные вопросы и даже обвинения.

Ровно в восемь вечера Боб свернул на стоянку.

Фу! Ему в лицо ударило облако угольной пыли, висящее над полосой деревьев. Через секунду у него заболела голова. Неудивительно, что шериф торопится убраться отсюда ко всем чертям. Боб вошел в управление, и дежурный кивком указал ему на огороженный загон, где Тельма, в тенниске и легких брюках, ждала, пока три бойца из отдела по борьбе с терроризмом, вооруженные пистолетами-пулеметами «Хеклер и Кох МП-5» и автоматическими винтовками АР-15 с укороченным стволом, облачались в свое снаряжение, готовясь к делу.

— Добрый вечер, мистер Свэггер.

— Здравствуйте, следователь Филдинг.

— Это наша группа захвата.

Здоровенные крепыши, двое белых, один черный, лет двадцати пяти, все с коротко стриженными волосами, с толстыми бычьими шеями, похожие на полузащитников американского футбола, кивнули Бобу, не выказывая никаких искренних чувств.

— Ого, вижу, вы ждете, что будет стрельба. Эти парни похожи на коммандос.

— Всего лишь необходимые меры предосторожности. Сомневаюсь, что Кабби захочет играть по-крутому. У него нежная душа, если только он не накачан «ледком».

— Надеюсь, вы окажетесь правы.

— Ну хорошо, сэр, вы поедете со мной, а парни из группы захвата отправятся следом в своем микроавтобусе. Позвольте вкратце проинструктировать вас. Я остановлюсь недалеко от дома, и вы останетесь в машине; мы подождем, пока не подъедет микроавтобус и ребята не перекроют все выходы сзади. Затем я подам сигнал, и мой брат Том, пилот вертолета нашего управления…

— Ваш брат пилот?

— Том, служивший в армейской авиации, был трижды ранен в двух войнах. Последний раз, в Багдаде, ему досталось особенно сильно. У него возникли проблемы со здоровьем, и ему пришлось уволиться из армии. Быть может, всю эту войну с наркотиками я затеяла только потому, что мне удалось провести через Министерство юстиции все бумаги и добиться гранта, чтобы нам выделили «птичку» и моему брату было куда пристроиться.

— Понимаю. Впечатляюще. Вы ему помогли.

— Я пыталась, но вам же известен закон непреднамеренных последствий. И вот теперь меня беспокоит… впрочем, не берите в голову. Вернемся к делу. Том зависнет над домом, и второй пилот включит мощный прожектор на тот случай, если Кабби вздумает бежать. Я постучу в дверь и предложу Кабби следовать за мной. Все должно пройти хорошо, но если Кабби попытается смыться, он наткнется на тех ребят, а если он полезет на нас, нам придется его усмирить. Но я все-таки надеюсь, что мы обойдемся без неприятностей.

— Хорошо.

— Вы просто ждете в машине. Когда мы возьмем Кабби и отвезем его в управление, я дам вам послушать допрос из соседней комнаты. Поверьте, Кабби не матерый преступник; он сломается быстро, и я уже договорилась с прокурором, чтобы завтра утром было предъявлено официальное обвинение. Все бумаги уже готовы. Дальше останется только позаботиться о том, чтобы правосудие Теннесси не выронило мяч, а я буду внимательно за этим присматривать.

— Спасибо за то, что взяли меня с собой. Я вам очень признателен.

Они остановились на довольно широкой улице в более привлекательном районе города, расположенном к востоку от центральной части, заполненной покосившимися старыми домами — точнее сказать, лачугами, в лучшем случае сараями. У Боба возникло ощущение, что полиция уже бывала здесь, и не раз.

— Я вот уже десять лет охочусь за Кабби с переменным успехом, — сказала Тельма. — Какое-то время он способен продержаться чистым, иногда даже вплоть до шести месяцев, но потом снова принимается за старое. Грустно видеть, как хороший парень растрачивает жизнь впустую. Он сооружает лабораторию, некоторое время торгует отравой, затем кого-нибудь закладывает, чтобы выторговать себе еще небольшую передышку, а потом слоняется, ища, где бы наскрести немного мелочи, чтобы купить еще одну дозу. Господи, что этот наркотик делает с людьми! Воистину творение дьявола. Сэр, надеюсь, у вас в семье не было проблем с наркотиками?

— Следователь Филдинг, мне стыдно признаться, но много лет назад я сам чересчур пристрастился к выпивке. До сих пор я тоскую по бурбону, однако достаточно всего одной капли — и я готов. Мне это дорого стоило, но в конце концов я переборол себя, хотя и теперь время от времени в трудной ситуации я ломаюсь и пропускаю стаканчик. Как правило, заканчивается это тем, что я оказываюсь в соседнем округе, помолвленный с китаянкой, чье тело сплошь покрыто татуировками.

Тельма даже не улыбнулась.

— Но моя дочь никогда не злоупотребляла этим и лишь время от времени выпивает бокал вина. Нам очень повезло.

— Да, вы правы. Я насмотрелась на разбитые семьи.

— Позвольте вас спросить: вы уверены, что это тот самый парень?

— Уверена на все сто. У Кабби есть брат, а у того есть машина, полностью соответствующая данным, полученным из криминалистической лаборатории штата: «чарджер» две тысячи пятого года, цвет кобальт. Я проверяла сегодня утром — утро выдалось тяжелым, — и Кабби действительно брал эту машину, и на ней есть вмятины как раз там, где он ударил «вольво» вашей дочери. Я осмотрела машину, и, думаю, мы сумеем обнаружить частицы краски «вольво» в длинной царапине, которая тянется через весь бок «чарджера».

Боб напряженно соображал: «Черт побери, о чем это она? Кто такой этот Кабби? Он работает на Эдди Феррола или на какого-то таинственного Большого босса, крестного отца округа Джонсон? Как все это связано между собой? Что Тельме известно о связях Кабби?»

— Вы проверите знакомых этого Кабби перед тем, как посадить его за решетку? Было бы любопытно выяснить, на кого он…

— На кого он работает. Последним, на кого работал Кабби, был мистер Макдоналд, владелец сети ресторанов быстрого обслуживания. Беднягу выставили за дверь через три недели. Он так и не научился обращаться с духовкой.

— Быть может, у него есть другие связи — в преступном мире.

— Сомневаюсь, мистер Свэггер, но если это так, мы все выясним сегодня же вечером, когда я проведу допрос.

— Да, мэм. Тогда еще одно. Ваш шериф поднимает такую шумиху вокруг своего вертолета, но, как я слышал, цена зелья не идет вверх, чего можно было бы ожидать, раз подпольные лаборатории закрываются одна за другой. У вас есть какие-то мысли на этот счет?

— Ничего нельзя сказать. Может быть, где-то спрятана сверхлаборатория, но ее обязательно унюхали бы, в прямом смысле слова, потому что производство кристаллического метамфетамина в больших количествах сопровождается отвратительным запахом тухлых яиц. А может быть, наркотик привозят откуда-то со стороны. Не знаю, известно ли вам, но вчера вечером у нас была перестрелка, и одному продавцу бакалейной лавки посчастливилось завалить двух вооруженных грабителей. А это были очень любопытные личности: по-настоящему серьезные плохие ребята, профессиональные мускулы из числа «белого мусора», предположительно связанные с преступными группировками по всему Югу, подозреваются в причастности к десятку вооруженных ограблений. И вот вчера им не повезло по-крупному. Так или иначе, если хотите знать мое мнение, я полагаю, что эти ребята пригнали партию «ледка» откуда-то с юга, и именно оттуда к нам поступает эта отрава. Я просто не могу представить, чем еще можно объяснить их присутствие в наших краях. Наверняка метамфетамин попадает к кому-то, кто честолюбив, знает здешние места и имеет богатый криминальный опыт. Ума не приложу, кто бы это мог быть. А вы по дороге сюда не заметили, часом, какого-нибудь преступного гения, прячущегося в «Макдоналдсе»?

— Нет, мэм, но я обратил внимание на одного очень подозрительного типа в ресторане «Пицца-Хат».

Тельма усмехнулась, однако мысли ее были где-то в другом месте. Она внимательно осмотрела фасад неказистого дома напротив.

— Адам-один-девять, вы меня слышите? — послышался из рации квакающий голос.

Тельма склонилась к микрофону на воротнике.

— Адам-один-девять слушает.

— Адам-один-девять, докладываю, мы на месте. Можете приступать.

— Воздух-один, вызываю на связь. Том, ты здесь?

— Вас слышу, Адам-один-девять.

— Том, спускайся вниз, и, когда увидишь меня у входной двери, пусть Майк включает прожектор и направляет его на заднюю часть дома. Ты меня понял?

— Вас понял, Адам-один-девять.

Тельма повернулась к Бобу.

— Пожалуйста, не подставляйте меня. Шериф ничего не знает. Но я подумала, отец имеет право увидеть собственными глазами, как арестовывают человека, который пытался убить его дочь.

Боб чувствовал, что она волнуется. Дыхание ее стало частым и неровным. Она провела сухим языком по пересохшим, растрескавшимся губам и на мгновение превратилась в женщину, сделав нечто такое, что никак не вязалось с образом крутого полицейского, готового произвести задержание преступника. Схватив с приборной панели тюбик бальзама для губ, Тельма провела им по губам так изящно, словно это была дорогая французская помада.

— Хорошо, мэм, — пообещал Боб.

Тельма вышла из машины и медленно направилась к входной двери.

У него мелькнула мысль, почему она не поставила все это на широкую ногу: десять машин, включенные мигалки, громкоговорители. Но может быть, это только спугнуло бы одуревшего от наркотика Кабби, прославившегося тем, что он всегда принимает неправильные решения, и все закончилось бы большой стрельбой. «Предоставь решать Тельме. Она этим уже занималась, а ты нет. Ты в этом ничего не смыслишь, и положение дел таково, что тебе грозит приличный срок за решеткой по любому из десятка обвинений».

Поэтому Боб откинулся назад и стал смотреть полицейский спектакль.

Тельма подошла к двери, замялась. Ее рука метнулась к пистолету, проверяя, что он на месте, а защелка надежно удерживает его в кобуре до того момента, пока не потребуется его выхватить, если это вообще потребуется.

Она постучала.

Она постучала еще раз.

Ответа не последовало.

Отпрянув к дверному косяку, Тельма осторожно толкнула дверь. В левой руке у нее появился фонарик, с помощью которого она проникла в темноту. Послышался ее оклик:

— Кабби? Кабби, это следователь Филдинг. Ты дома? Выходи сюда, у меня к тебе есть дело.

Ответа не было.

«Только не заходи в дом, — подумал Боб. — Один на один в темном доме против буйного преступника, у которого в голове все перемешалось из-за дерьма, которое он поглощает и делает изо дня в день, против преступника, страдающего манией преследования, возможно, окончательно спятившего… о, милая, только не заходи в дом, без этого можно обойтись. Отступи назад, следи за выходами, вызови подкрепление, и пусть ребята в касках и бронежилетах отработают свое жалованье».

Но Тельма проскользнула внутрь.

Прошло несколько минут, и Боб как-то незаметно для себя самого выбрался из машины и присел на корточки за колесом, наблюдая за домом, готовый к тому, что вот-вот раздадутся выстрелы или произойдет еще что-нибудь.

О господи… В окно Боб видел луч фонарика Тельмы, танцующий на стенах и потолке. Маленький дом, в котором было всего несколько комнат, оставался погружен в темноту.

«Ну же, давай!» Бобу хотелось увидеть, как Тельма выводит подозреваемого, скованного наручниками, а из-за дома к ней спешат ребята с оружием. Хорошая работа, отличная работа, замечательная работа, молодец, старина Тельма, но…

Боб увидел, как откуда-то из-под дома — вероятно, это было подвальное окно, прорезанное в цоколе, — выбралась какая-то фигура и, низко пригибаясь, прокралась через двор к живой изгороди вокруг соседнего дома.

И тотчас же в самом доме сверкнула яркая вспышка и прогремел грохот, разорвавший ночную тишину. Вертолет нырнул вниз, к земле устремился слепящий луч прожектора. Звук выбитых стекол и выломанных дверей завершил историю: парни из группы захвата начали штурм. Быть может, Кабби оглушил Тельму, а теперь она пришла в себя и дала ребятам в касках зеленый свет. Но черная фигура, выбравшаяся из дома и прокравшаяся через двор, внезапно выскочила из укрытия и со всех ног побежала по улице, стремясь как можно больше оторваться от преследователей. Кабби мчался прямо на Боба, и того внезапно захлестнули воспоминания из далекого прошлого. Это был футбол: нападающий с мячом вырвался из общей толчеи и бежал к задней линии, и у него на пути стоял одинокий защитник. Боб понимал, что это плохая идея, шестидесятитрехлетний старик с больной ногой и все такое, однако его мысли не имели никакого значения, имело значение только то, что он сделал, а сделал он вот что: поднявшись с земли, он побежал наперерез, превозмогая резкую боль в бедре, определив нужный угол, быстро сокращая расстояние.

В последнее мгновение Кабби увидел его и выхватил откуда-то револьвер. Но Боб уже был слишком близко. Неудержимым тараном он налетел на своего противника, с силой вонзая плечо ему в живот, стараясь повалить его на землю и пробежать дальше. Где-то в подсознании прозвучал крик тренера, донесшийся из мезозойской эпохи: «Пройди сквозь него, Бобби, сбей его с ног, вдарь как следует плечом, взорвись в него!» Что Боб и сделал, идеально, как написано в учебниках. Оба рухнули на землю под хруст костей, у обоих перед глазами на миг померк свет, оба в кровь ободрали колени об асфальт, кувыркаясь, судорожно пытаясь отдышаться.

Боб не почувствовал удара коленом в голову. Это не могло быть выполнено сознательно. Просто так иногда случается в футболе, когда два летящих тела сталкиваются друг с другом и плечи ударяются со смачным шлепком сырого мяса, упавшего на пол, а руки и ноги беспорядочно спутываются. Получилось так, что колено Кабби дернулось в спазме, вызванном воздухом, выдавленным из легких, и это колено попало Бобу в голову рядом с ухом. Удар пришелся в самую точку, и у Боба в мозгу зазвонил колокол, так громко, что перед глазами засверкали огоньки, взорвались петарды, пролетели трассирующие пули, взметнулись искры над головешками, пробежали тысячи паучков. Боб повалился на землю, переплетенный с Кабби, и на какое-то мгновение его конечности и головной мозг умерли. Через секунду окружающая действительность вернулась, сначала звуками. Топотом бегущих шагов. Ревом двигателя вертолета. Затем вернулся свет: вертолет пригвоздил к земле Боба и его добычу ослепительным кругом яркостью в три с половиной тысячи люменов, полностью лишенным теней и красок, за исключением неестественного холодного лунного серебра прожектора. Боб заморгал, ощутил боль, попытался сделать вдох и только тут сообразил, что Кабби туго стиснул ему горло. Боб закашлял и задергался, и рука немного ослабла.

— Черт побери, мистер, веди себя смирно, иначе я всажу тебе пулю в башку! — крикнул Кабби с таким надрывом, что суть его послания не менее красноречиво передалась реактивной струей слюны, брызнувшей Бобу в лицо.

Боб увидел что-то краем глаза и почувствовал, как это что-то прижалось ему к голове. По круглой форме он понял, что это дуло револьвера.

«Проклятье! — подумал он. — Похоже, я влип по-настоящему».

— Черт бы тебя побрал, Тельма… ты же говорила… ты говорила… черт бы тебя побрал, Тельма…

— Кабби, успокойся. Не делай глупостей. Этот человек не полицейский. Он тебя ничем не обидел. Отпусти его и положи револьвер, и мы во всем разберемся.

Боб увидел ее футах в двадцати пяти, как раз за границей конуса света; у нее за спиной трое бойцов из группы захвата приготовились вести стрельбу с колена, наведя оружие на цель, и Бобу хотелось надеяться, что целятся они в Кабби, а не в него. «Братцы, цель маленькая, вероятность промаха большая, — подумал он, судорожно пытаясь отдышаться. — Палец на спусковом крючке нежный, дыхание ровное».

— Кабби, не делай глупостей, — сдержанным голосом произнесла Тельма. В ярком свете прожектора она выглядела совершенно невозмутимой, словно мамаша, которая успокаивает расшалившегося ребенка. — Отпусти этого человека. Положи револьвер, и мы разберемся, как быть дальше.

— Тельма, нет! Ты говорила… ты говорила… нет, я к этому больше не вернусь. Так не должно быть. Проклятье, ну почему все это происходит, ну почему, почему, почему? Я никого не трогал. О господи, они у меня в голове, я слышу их крики! Боже! Нет, Тельма!

Боб лихорадочно думал: «Ну где этот долбаный снайпер, когда он так нужен? Он что, отправился тренировать бойскаутов?» Знающий свое дело специалист с хорошей винтовкой калибра 0,308, заняв правильную позицию, послал бы 168 гран лучших федеральных боеприпасов в глаз Кабби и дальше в его убитый метамфетамином мозг, и все было бы кончено за время, которое потребовалось бы летящей со скоростью две тысячи триста футов в секунду пуле, чтобы достичь цели. Но никакого снайпера здесь нет, только женщина-полицейский и три молодых парня, которые трясутся от страха и никак не могут удержать ровно свое оружие.

Тельма сделала еще один шаг вперед. Да, мужества у нее не отнять. Но чем все это кончится? Этот никчемный Кабби запросто успеет всадить пулю Бобу в голову и, развернувшись, пристрелит Тельму, прежде чем та достанет пистолет из кобуры. Разумеется, после этого все трое из группы захвата героически разрядят в него по магазину, вот только Бобу и Тельме уже будет все равно. Ну зачем он сделал такую глупость? Куда бы смог убежать этот Кабби, накачавшийся «ледком», от которого у него в мозгах дыры? Однако его запястье с железной силой сдавило Бобу горло, и Боб снова начал вырываться, чтобы глотнуть воздуха, чувствуя смрад немытого тела Кабби, ощущая страх и безумие, вибрирующие в его плоти.

— Больше ни шагу, черт побери! — воскликнул Кабби, с такой силой прижав дуло револьвера к макушке Боба, что у того лопнула кожа.

Потекла кровь, Боб почувствовал сначала тепло струйки жидкости, затем щиплющую боль ранки.

— Кабби, успокойся. Говорю тебе, можно обойтись без пострадавших.

— Но ты снова отправишь меня туда. Я не знаю, зачем это сделал, Тельма, я ничего не помню. Я ничего не знаю, я так долго пробыл в отключке, что едва ли вообще садился за руль, но у меня в голове звучат проклятые голоса, твердящие: «Ты столкнул девчонку, ты столкнул девчонку». Тельма, я ни за что не поднял бы руку ни на одну девчонку. Я их люблю, девчонок, и иногда они бывают со мной ласковыми. Господи, эти голоса у меня в голове — как же это больно! Я не могу вернуться… не могу вернуться. Так не должно быть… я ни в чем не виноват, я не хочу никому делать больно. Господи, Тельма, этого не должно быть… я больше не выдержу… все кончено… О Тельма, ты говорила, что поможешь мне… извини, я больше не могу…

Боб услышал скольжение смазанного курка по раме, затем курок с легким щелчком встал на боевой взвод. Револьвер был готов к выстрелу, палец Кабби лежал на спусковом крючке, достаточно было одного легкого нажатия.

— Тельма, я убью этого типа… уходи прочь… все уходите… бросьте оружие, оставьте меня. Я не хочу никому делать больно. Пожалуйста, пожалуйста, можно обойтись без этого, но, черт побери, я пристрелю этого типа… просто бросьте оружие и…

Тельма выхватила пистолет и выстрелила с сюрреалистической быстротой. Боб еще никогда не видел, чтобы рука двигалась так стремительно, так уверенно, так гладко, так чисто. Это было вопреки законам физики, скорость, неподвластная влиянию времени, появившаяся из ниоткуда, изящная, уверенная, молниеносная. Это был выстрел профессионала высочайшего класса.

Боб увидел вспышку, увидел, как чуть дернулся мощный пистолет, как сверхстремительно отлетел назад затвор, выбрасывая стреляную гильзу, блеснувшую в свете прожектора, и даже практически одновременно ощутил вибрацию, вызванную попаданием в цель того, что выпустила Тельма. Звук пули, вонзившейся в живую плоть, всегда одинаковый: плотный и влажный шлепок, наполненный ощущением разрываемого мяса и раскалывающейся кости, но только сжатый в микроскопическую долю секунды. Боб буквально почувствовал мгновенную смерть Кабби, алхимию превращения полной жизни плоти в мертвый, обмякший вес, увлекаемый вниз неумолимой силой тяжести. Кабби повалился, увлекая Боба за собой, и они оба рухнули на землю, а револьвер, по-прежнему взведенный, откинулся вместе с рукой в сторону.

Выбравшись из-под трупа, Боб увидел, что Тельма всадила пулю Кабби слева от носа, примерно в дюйме, оставив аккуратную круглую черную дырочку, из которой еще через мгновение вытекла на удивление тонкая струйка черной жидкости. Затем кровь пошла носом, опять же не сильно, а просто подчиняясь внутреннему давлению, рвущемуся наружу. Глаза убитого, как и рот, оставались открытыми. Забранные в хвостик волосы на затылке рассыпались по асфальту, и под ними стала растекаться лужица крови из выходной раны, черная в ярком свете. Должно быть, затылок разнесло полностью. Кабби был в старой футболке и обтягивающих джинсах, босиком. Ноги у него были черные, с длинными ногтями, подобными звериным когтям, покрытые коркой грязи.

Боб поднялся на ноги.

— Мистер Свэггер, с вами все в порядке?

— Да, все хорошо, — сказал Боб. — Это был отличный выстрел.

— Я так переживаю, что мне пришлось его завалить. До этого я только однажды убила человека, и после меня трясло целый год.

— Я очень рад, следователь Филдинг, что сегодня вас больше не трясло.

Подоспели остальные трое, и Тельма, убрав пистолет, опустилась на корточки рядом с трупом. Она высвободила револьвер из безжизненных пальцев — «смит-вессон», вероятно 38-го калибра, — сняла курок с боевого взвода и опытным движением выдвинула защелку, откидывая барабан.

Все заглянули внутрь.

— Пусто, — вздохнула Тельма. — Но я не могла ждать. Нужно было его немедленно остановить.

— Вы приняли верное решение, мэм.

— У тебя не было выбора, Тельма, — поддержал ее сотрудник группы захвата. — Ты поступила совершенно правильно.

— Он прав, Тельма, — добавил второй. — Не бери в голову. Никто не сможет тебя упрекнуть.

— Мистер Свэггер, вы точно не ранены? Может быть, вам лучше показаться медикам?

— Нет-нет, со мной все замечательно. Наверное, все это даст о себе знать потом, но пока что я как во сне. Следователь Филдинг, где вы научились так стрелять? Мне никогда…

— Тельма три раза подряд побеждала в первенстве стрелковой ассоциации среди женщин по Юго-Восточному региону, штаты Теннесси, Северная Каролина и Кентукки. У нее получалось так хорошо, мистер Свэггер, что она могла податься в профессионалы. Вам очень повезло, что Тельма оказалась рядом. Наверное, она лучший стрелок во всех правоохранительных органах этой части страны. А может быть, и всех Штатов.

Мигая красными и синими огнями, подъехала патрульная машина, затем еще одна, еще, и в конце концов на месте происшествия воцарился полномасштабный бедлам.

Хуже всего то, что нельзя было курить. Старик мог заметить огонек сигареты в темном салоне красного «кадиллака эльдорадо» Верна и броситься в бега. Поэтому Верн и Эрни, оба в отвратительном настроении, уныло сидели в машине на тускло освещенной стоянке перед мотелем «Горная империя». Времени было за полночь, и оба мучились без сигарет уже несколько часов.

— Слушай, а может, мне выскочить из машины и сбегать покурить? — предложил Эрни.

— Ни в коем случае, кузен, даже и не думай. Вдруг старик подкатит как раз в этот момент и высветит тебя своими фарами? Именно так и произойдет, ты сам это знаешь, так происходит всегда, когда в угоду своим потребностям забываешь о деле. Ты будешь вести себя как хороший мальчик и сделаешь то, что сказал папаша. Скорее всего, мы сегодня пришьем старика, и тогда можно будет накуриться хоть до одури.

— Верн Пай, не побоюсь это сказать, мне совсем не нравится твой тон. Я вовсе не говорил, что поступлю так, правда? Нет, я сказал «а может». Всего лишь рассуждал вслух. Ты у нас такой крутой, я вижу, как ты лупишься на горячих девочек моложе пятнадцати и без сисек. Пожалуйста, Верн, следи за своим языком.

— Ну, прошу прощения, сэр, я просто хочу сделать дело правильно и быстро, чтобы можно было вернуться к моим обычным занятиям. А к какой девочке я проникаюсь чувством — это не должно никого волновать. Я только скажу, что мне пребывание в этом живописном Маунтин-Сити надоело не меньше, чем тебе, кузен.

— Ты даже не хотел сюда ехать, вот почему у тебя такое мерзкое настроение.

— Да, не хотел. Я считаю, этого делать не надо. Но раз наш старик велит сделать так, я должен ему подчиниться, и ты тоже, даже несмотря на то, что ты согласен со мной, а не с ним.

— Всем известно, что, если преподобный приказывает идти, я иду. Вот как обстоят дела.

— Даже сейчас, когда мы в машине одни, ты боишься его ослушаться.

— Быть может, я просто уважаю порядки, только и всего. А если тебе на них наплевать, то нечего заводиться и злиться на меня.

Но тут на стоянку свернула машина. Оба немного пригнулись, и оба отметили, что это действительно маленький «форд» или «тойота», какие предлагают агентства проката. Машина медленно проехала в поисках свободного места и наконец приткнулась недалеко от номера 128, в котором, как было известно братьям, остановился объект.

— Возможно, это он, — пробормотал Верн.

— Будем молить Бога, — сказал Эрни. — А может быть, это молоденькая девочка в мини-юбке и блузке на бретелях, со свежим номером «Тайгер бит»[26] в руках.

— Козел!

Из машины вышел мужчина, двинулся к багажнику, открыл крышку, достал что-то и зажал под мышкой, оглянулся по сторонам, проверяя, все ли в порядке, и медленно направился к домику. Но прихрамывающая походка выдала его с потрохами. Похоже, боль в правом бедре была вызвана серьезной раной, и не одной. И двигался мужчина скованно, словно стянутый повязками в нескольких местах. Остановившись, он еще раз оглядел стоянку, убедился, что все чисто, нагнулся, отпирая дверь, вошел в номер и запер дверь за собой.

— Боже милосердный, — сказал Верн, — я уже чувствую вкус «Мальборо».

— Это наш паломник, он самый. Не могу поверить, что этому седому старику удалось замочить Кармоди и Би-Джея! Но сегодня ночью он узнает, что значит трахать Грамли.

— Ты говоришь святые слова, кузен.

Достав из кобуры под мышкой «глок» 40-го калибра, Верн оттянул затвор, проверяя, что патрон дослан в патронник, а тем временем Эрни проделал то же самое с короткоствольным «питоном» с никелированной рамой, который лежал у него в кожаной кобуре на ремне.

Подумав немного, Верн принял решение.

— Я скажу так: мы подождем. Пусть старик устроится на месте. Почистит зубы, посмотрит в окно, позвонит кому надо, может быть, отопьет глоток-другой из бутылки бурбона, которую принес с собой, разложит свои вещи, и тут мы выбиваем дверь и разряжаем наши стволы в человека, лежащего на кровати. Он даже не понимает, что на него обрушилось, а мы быстро уходим. Как тебе это нравится, кузен? — спросил Верн.

— По-моему, отличный план, — согласился Эрни. — Будем звонить твоему папаше?

— Даже не знаю. Ты похож на него больше, чем я. В первую очередь нос и рот.

— Я не люблю зеленовато-голубой цвет. Он не подчеркивает оттенка моих глаз. И я не ношу этот страшный седой парик, делающий преподобного похожим на того полковника-конфедерата, который торгует жареными цыплятами. Моя мамаша никогда не говорила, что он мой отец. Так что ничего не могу сказать.

— Хо-хо, приятель, вижу, я задел за больной нерв.

— Черт побери, кузен, да он наверняка наш общий папаша, и что с того, что твоя мать его родная сестра? Итак, что это говорит о здравом смысле нашего старика? И зачем нам ему звонить?

— По-моему, моя мать его дочь, а не сестра. Он у нас любит мешать суп, правда? В любом случае, я думаю, нам нужно пригласить других ребят. Пусть кто-нибудь вышибет дверь из ружья, а затем отойдет в сторону.

— Если кто-нибудь из наших захватит с собой ружье, он вряд ли захочет отходить в сторону. Он захочет всадить сразу из двух стволов в того, кто лежит на кровати, и посмотреть, как в воздух поднимутся перья и вата. А мы с тобой останемся не у дел. Нет, мне это не по душе. «Слышали, кто-то завалил двоих Грамли и старина Верн Пай нашел обидчика и сурово наказал его?» Я хочу, чтобы обо мне говорили вот это, и я хочу получить вознаграждение за три часа без курева.

— Тут я с тобой полностью согласен.

Они стали ждать. Секунды тянулись мучительно медленно. Что, еще час? Нет, час — это слишком долго. Хватит и получаса. Но по мере того, как шло время, появлялись сомнения.

— Ты точно не хочешь позвонить старику?

— Да он захочет приехать сюда сам, — сказал Верн. — И тогда нам придется его ждать. Ждать, пока все соберутся. А это еще два часа без курева.

— И без траханья.

— А ты видишь, кого здесь можно потрахать? Я не вижу. Нет, я скажу так: мы делаем дело, уходим, все кончено и можно покурить. Потом мы возвращаемся к себе, выполняем главную работу, получаем свою долю, и тогда можно будет вернуться к своим занятиям и забыть про молельный лагерь. Ты вернешься к работе на складе, я вернусь к одной из своих трех жен или к одной из своих девочек либо найду себе кого-нибудь новенького и свежего.

— Слушай, а в промежутке можно будет опрокинуть по стаканчику текилы. Черт возьми, стаканчик текилы с червячком — это то, что надо.

— Так точно.

— Так точно, пьем текилу.

Но через несколько минут заговорил уже Верн:

— Проклятье! Не могу понять, что меня гложет. Наверное, слишком долгое воздержание повлияло на мои нервы. Не хочу ошибиться. Звони преподобному. Надо убедиться наверняка.

— Хорошо.

— Только тихо.

Достав мобильник, Эрни приказал ему связаться с преподобным и услышал гудки: один, второй, тре…

— В чем дело, мой мальчик?

— Сэр, мы его нашли. Он только что приехал. Пробыл в номере с полчаса. Мы с Верном собираемся заглянуть к нему в гости и оставить на стене мозги и волосы. Просто хотели…

— Нет, нет, нет! — поспешно воскликнул старик. — Разве вы не слышали? В городе сегодня ночью уже стреляли, Тельма замочила какого-то наркомана. Черт побери, если еще и вы откроете пальбу, мы получим самый настоящий Додж-Сити.[27] Сюда нагрянет полиция штата, ФБР и все остальные. Готов поспорить, они уже здесь.

— Папа, да я пришью его за десять…

— Нет, мой мальчик. Я передумал. Слишком велик риск. Нам предстоит большая работа. А сейчас я хочу, чтобы вы с Верном отправились в Бристоль. Уверен, этот старик поселился в квартире своей девчонки, адрес у меня есть. Ждите его там. Когда большая работа будет выполнена, старик вернется туда. Вот тогда-то вы его и прикончите, и дело будет сделано, как подобает Грамли.

— Да, сэр. Означает ли это, что, поскольку мы не будем участвовать в большой работе, мы не получим свою долю…

— Нет, не означает. Вы полностью получите то, что вам причитается. Просто вы не вернетесь в лагерь, потому что после дня гонок нас там больше не будет, мы разлетимся на все четыре стороны. Вы перезвоните мне через неделю, и я отдам вашу долю. Как и было обещано.

— Спасибо, папа.

— Ты меня понял?

— Понял, сэр.

Эрни захлопнул телефон.

— Ну, что делаем? — спросил Верн.

— Кури, если у тебя есть, — ответил Эрни, доставая сигарету.

Боб наградил себя хорошим сном, без чего вынужден был обходиться последние два-три дня. Ему пришлось дать показания в управлении шерифа, и он вернулся в мотель уже после полуночи. Боб подпер стулом дверную ручку, чтобы задержать непрошеных гостей, положил под одеяло подушку, изображающую спящего, и устроился в ванне, не разуваясь, подложив под голову «кимбер» 38-го калибра. Спал он долго и крепко, хотя один раз ему приснился его отец, говоривший, как он разочарован в том, каким человеком стал Боб. Однако этот лейтмотив звучал так часто, что больше его не тревожил. Такова была расплата за счастливую привилегию быть сыном великого Эрла Свэггера.

Боб проснулся в десять утра, принял душ, сменил повязку на ободранном колене, проверил синяки под глазами, убеждаясь, что они несколько уменьшились, принял три таблетки ибупрофена, затем переоделся в свежие джинсы и тенниску. Вместо завтрака он ограничился кофе, приготовленным в имевшейся в номере кофеварке. После чего пришло время заниматься делами. Сначала Боб позвонил жене.

— О, привет! — ответила Джули, и по ее радостному голосу он понял, что произошло что-то хорошее.

— Ники пришла в себя?

— Приходила. Почти на целую минуту. Она уселась в кровати, посмотрела на меня и сказала: «Привет, мама». Потом улыбнулась Мико и сказала: «Привет, сестренка». После чего легла и опять провалилась туда, где находилась все это время.

— О, замечательно! Это самая лучшая новость! А что говорят врачи?

— Что именно так и возвращаются из комы. Никогда не бывает: «Привет, что у нас на завтрак? Пойдем в кино». Всплывать из мрака приходится очень медленно. Скорее всего, еще несколько дней Ники будет приходить в себя лишь на короткое время, и только потом сознание окончательно к ней вернется. В общем, врачи настроены очень-очень оптимистически. Иногда бывает, что больные не могут ничего вспомнить, но Ники узнала меня и Мико. О, это прекрасная новость! Когда ты сможешь сюда приехать? Было бы так здорово, если бы ты присутствовал, когда Ники окончательно очнется.

— Ну, черт возьми, я постараюсь. К сожалению, тут остались кое-какие дела, кое-какие вопросы, с которыми мне нужно разобраться.

— Вчера ночью у вас там опять стреляли.

— Лично я не сделал ни выстрела. Больше того, мое оружие по-прежнему лежит в багажнике. Я вышел из всего целый и невредимый, если не считать ободранного колена и распухшей головы. Меня даже назвали героем, и какая-то телестудия захотела взять интервью. Я посоветовал обратиться к моему пресс-секретарю. В общем, через какое-то время я перезвоню. А ты по-прежнему постарайся мне не звонить. Я просто не знаю, где я буду, и звонящий телефон может прийтись некстати.

— Хорошо. Но пожалуйста, приезжай скорее. О, я так рада!

— Новость замечательная, моя прелесть.

Затем Боб снова позвонил Нику Мемфису. Но Ник не ответил. Черт побери, куда он подевался? Это было не в его духе — исчезать бесследно. Может быть, он уехал за границу? В общем, Боб снова оставил то же сообщение. Потом он позвонил Терри, продавцу бакалейной лавки, чтобы узнать, как у него дела, но тот тоже не ответил. Боб оставил сообщение. Через секунду раздался ответный звонок.

— У тебя все в порядке? — спросил Боб. — Держишься?

— Сэр, это было здорово! Меня уже сотню раз показали по «ящику», звонил какой-то продюсер из Голливуда, обо мне написали во всех газетах. Это ничего? Я правильно себя веду?

— Молодец, суши сено, пока жарит солнце. Ты ничего не должен ни мне, ни кому бы то ни было еще. Так что выжимай все, что сможешь. Если хочешь, Терри, я больше не буду звонить.

— Нет-нет, сэр, звоните. Я хочу знать, что происходит, и, может быть, мне понадобится ваш совет. К тому же мне стыдно, что меня называют героем…

— А вот это отличительная черта настоящего героя. Все герои так себя чувствуют. Я на своем веку знавал нескольких. И не обманывай себя: ты не побоялся вступить в схватку с двумя вооруженными бандитами, ты оглушил одного из них, повалил на пол и действительно одержал победу, а я же лишь несколько раз нажал на спусковой крючок. Ты настоящий герой, сынок. Даже если сам в это не веришь. А все остальное — несущественные детали.

— Да, сэр.

— Ну а насчет кино я тебе ничем не могу помочь. Знаю только, что там полно шустрых прохиндеев, так что лучше хранить бумажник подальше. Но если у тебя будут какие-нибудь неприятности, если к тебе будут приставать, не стесняйся, звони мне. И будь осторожен. Эти преступники работали на кого-то другого. Ты все понял?

— Да.

Следующим был звонок Чарли Уингейту, молодому гению из компьютерного магазина.

— Для меня ничего нового, Чарли?

— Мистер Свэггер, насколько я могу сказать, жесткий диск полностью сгорел. Боюсь, кроме того обрывка, я ничего не смогу восстановить. За такую мелочь я с вас ничего не возьму.

— О нет, возьмешь. Ты выставишь мне счет за целый день напряженной работы, по высшему разряду, и ни цента меньше, понятно?

— Да, сэр.

— А теперь я хочу, чтобы твой мозг занялся еще одной проблемой. Ты что-нибудь смыслишь в Библии?

— Почти ничего.

— Ну и я тоже. Но тут всплыла одна вещь, имеющая отношение к отрывку из Библии. Марк, глава два, стих одиннадцать. Это где Иисус исцеляет калеку и говорит ему: «Вставай и иди домой».

— «Мой фюрер, я могу ходить»,[28] — сказал парень.

— Да, что-то вроде того, — подтвердил Боб, понятия не имея, о чем идет речь. — Так вот, я хочу, чтобы ты рассмотрел это со всех точек зрения, какие только придут тебе на ум. Может быть, имеет значение число «два-одиннадцать»? Может быть, имеет значение номер страницы в Библии, я сам не знаю, какая она? Что говорится об этом в комментариях? Каковы различные интерпретации? Есть ли какое-нибудь слово, имеющее разные значения в том древнем языке, бог знает каком, на котором был написан оригинал?

— В арамейском.

— Да, замечательно. Не может ли это быть каким-то кодом? Где еще упоминается это событие? Нет ли каких-нибудь картин или чего-то еще, посвященных ему? Все, что угодно. Ты умный, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я постараюсь.

— Ты знаешь свой город?

— Прожил здесь всю жизнь.

— Отлично, может быть, есть какая-то связь с этим городом. Не знаю, в общем, прояви творческий подход, выйди за рамки, представь, что это вопрос на миллион. Мало ли что тебе придет в голову!

— Да, сэр.

Боб окончил разговор, но не успел он положить телефон, как тот зазвонил снова. Взглянув на номер, Боб понял, что это личный номер Мэтта Макриди, молодого гонщика НАСКАР! Разве главная гонка не завтра?

— Да, Мэтт?

— Здравствуйте, комендор. Как у вас дела?

— Постарел всего на неделю по сравнению с нашей последней встречей, но кажется, что прошло уже сто лет.

— Время летит! Это единственное, что быстрее моего «чарджера».

— Единственное.

— В общем, я тут думал и соображал, и, похоже, у меня для вас кое-что есть.

— Говори, сынок.

— Следы колес, металлических, расположенных близко, что-то связанное с гонками? Ну, есть одна штука. Ее постоянно видишь в боксах, она везде… как это слово… всюдусущная?

— Гм, не знаю такого слова.

— Тут Ред подсказывает, «вездесущая». Точно, она вездесущая.

— Ладно, черт побери. Надеюсь, я не забуду. Вездесущая. Повсюду.

— Так вот, это следы гидравлического домкрата.

— Для замены колес?

— Совершенно верно, сэр. Гонка зависит не только от одного водителя. Часть искусства побеждать в этой игре — работа команды с машиной. У меня отличная команда, Ред прекрасно вышколил этих ребят. Они заправляют бак, добавляют масло в двигатель и меняют колеса меньше чем за пятнадцать секунд. Слаженность, с какой они работают во время пит-стопов в день гонок, подобна балетной хореографии. И ключом к смене колес, естественно, является домкрат. Это огромная тяжелая штуковина, сплошная сталь, гидравлический привод, цилиндры, заполненные машинным маслом. Весит около пятидесяти фунтов. Установлен на стальных колесиках шириной где-то с дюйм. Домкрат поручают самому сильному, самому крепкому жеребцу в команде. Он быстро перетаскивает домкрат через стену, подкатывает к колесной нише и отрывает машину от земли. Тем временем парень с пневмоключом начинает откручивать гайки, когда колеса еще не поднялись полностью. Парень с ключом освобождает место, подбегает другой и хватает гайки; в этом заключается вся его работа — держать гайки. Двое других срывают с оси стертое колесо, откатывают его в сторону и ставят вместо него новое, которое им уже подкатили двое других ребят. Парень с ключом туго затягивает гайки, домкратчик опускает машину, и вся команда сломя голову бросается к другому колесу, чтобы повторить то же самое. Толковая команда может полностью «переобуть» машину за пятнадцать секунд, и если после гонки — неважно, чем она завершилась, победой, поражением или разбитой машиной и пожаром, — взглянуть на их руки, то ладони, запястья и особенно пальцы у них будут стерты до крови. Но они ребята крепкие, им на это наплевать.

— Я все понял. И они катают эту штуковину по маслу и воде, и та оставляет повсюду на асфальте следы шириной дюймов шесть-восемь?

— Можно в этом не сомневаться, сэр.

— Значит, если бы ты увидел целую паутину таких следов, что бы пришло тебе на ум? Кто-то учится быстро менять колеса?

— Ну, я подумал бы именно это.

Гм. Свэггер постарался вставить эту новую информацию в уже собранный узор. Смена колес. Кто-то учится быстро менять колеса в духе НАСКАР. За каким чертом это может кому-то понадобиться? Ребята, таскавшие домкрат, не имеют к гонкам никакого отношения, они не работают в боксах. Так для чего им нужно уметь быстро менять колеса? Какая машина приехала в баптистский лагерь не с той резиной и потребовалось быстро ее «переобуть»? И вообще, какой смысл в новых покрышках? Одно из возможных объяснений — старые полностью стерлись. А отчего может полностью стереться весь комплект резины? Они что, собираются угнать гоночную машину? Конечно, эти «малышки» стоят недешево, но все же…

И тут Бобу пришла другая мысль. Нет-нет, резина не стерта. Покрышки меняют, чтобы изменить ходовые качества машины. Предположим, покрышки предназначены для какой-то одной цели, но вот машина «переобута», и теперь ее можно использовать для другой цели, для которой она предварительно не предназначалась. Может быть, это имеет какое-то отношение к эпидемии взрывающихся грузовиков, внезапно вспыхнувшей в здешних краях? Быть может, кто-то для той же самой цели пытается выжать из двигателя лишние полсотни «лошадок»? Но что это может быть за грузовик, что это за новая неожиданная цель?

— Вы меня слушаете? Я вам помог?

— Да, определенно помог. Я пока что еще не все понял, но я раскладываю все кусочки в ряд, и скоро будет готова общая картина. А теперь позволь задать тебе один вопрос. Я стреляю наугад: тебе что-нибудь говорит библейский отрывок, Евангелие от Марка, глава два, стих одиннадцать, о том, как Иисус исцелил калеку? В этих строчках нет какого-нибудь скрытого смысла?

— Знаете, сержант, мы не очень-то чтим священную книгу. Есть гонщики, которые относятся к ней с уважением, но не мы. Так что для меня в этих строках ничего нет, и я не думаю, чтобы они имели какое-либо отношение к гонкам.

— Ну хорошо, все равно спасибо. Я очень признателен за то, что ты смог выкроить для меня время, хотя у тебя сейчас столько забот. Вижу, ты отличный парень.

— Был рад вам помочь.

— Ты сейчас дни и ночи готовишься к гонке, но помог мне. Вот он, настоящий дух морской пехоты!

— Если честно, накануне гонки особых дел у нас нет. Сегодня вечером мы немного погоняем машину, в последний раз все проверим, а потом я отправлюсь в деревню и буду раздавать автографы, там будет настоящий сумасшедший дом, но у нас много сувенирных футболок и кепок, и вообще это помогает расслабиться и очистить мозги.

— Что ж, желаю удачи. Я знаю, что ты парень хоть куда, и будем надеяться, что везение тебе улыбнется.

— Это контролю не поддается, так что можно не забивать голову, — ответил Макриди.

Боб посидел, задумчиво перебирая записи. Затем, вспомнив, что проголодался, он сунул свой 38-й в кобуру на поясе, в миллионный раз убедившись в том, что оружие заряжено и патрон дослан в патронник, и вышел на улицу. В августовской жаре ничто не шевелилось. На стоянке было несколько машин, но по большей части она оставалась пустынной. Чуть дальше по шоссе Боб увидел кафе и направился туда, каждые несколько минут, несмотря на «зеленый» уровень опасности, который он установил для себя, оглядываясь вокруг на триста шестьдесят градусов в поисках чего-либо необычного, всматриваясь в тени, ища такие несоответствия, как струйка выхлопа из припаркованной машины или одинаковая шляпа на разных людях. Однако это был лишь жаркий летний день в маленьком городке американской глубинки.

Боб позавтракал, хотя времени было уже почти час дня, и за завтраком ему пришла еще одна дельная мысль. Он решил прочитать все Евангелие от Марка: вдруг это поможет ему проникнуться настроением стиха 2:11, увидеть что-нибудь такое, что пробудило у его дочери подозрения, заставив Эдди Феррола и его дружков пойти на убийство?

Поэтому Боб просидел несколько часов у себя в номере, читая Библию, наслаждаясь ею скорее как увлекательным рассказом — а сюжет действительно был захватывающий, особенно то, что Иисус мог спастись бегством, но не сделал этого и принял смерть на кресте, и это напомнило Бобу о многих его товарищах из морской пехоты, которые также могли спастись бегством, но остались и погибли. Однако, перечитав книгу дважды, он так ничего и не нашел.

Надо подумать, что делать дальше. Можно разыскать дом Эдди Феррола и с наступлением темноты заглянуть к нему в гости. Практически наверняка самого Эдди там не окажется, но кто знает, какие он мог оставить улики. Потом еще были братья Кармоди и Би-Джей Грамли; быть может, к этому времени о них всплыла какая-нибудь новая любопытная информация. Однако выяснить это надо будет через Ника Мемфиса, поскольку звонить Тельме и проявлять странный интерес к этому делу было бы неразумно. Но Ник до сих пор так и не перезвонил. Боб снова позвонил ему сам, и произошло то же самое: никто ему не ответил. И от парня из компьютерного магазина также по-прежнему не было никаких вестей.

Боб очень устал; он не находил себе места от вынужденного безделья и в то же время чувствовал, что ему нужно оставаться в номере. После такого хорошего начала день пропадал впустую. Он ничего не разведал, не сделал никакого продвижения вперед и…

Боб узнал этот звук, чавкающее хлюпанье мощного авиационного двигателя, которое могло означать только одно: вертолет. В свое время Боб вдоволь налетался на вертолетах, и один из них спас ему жизнь, успев доставить в полевой госпиталь в Дак-То, пока у него еще не остановились жизненные процессы, после того как русский снайпер проделал ему дыру в бедре. Однако сейчас это был не «хьюи», а другой, более крупный и мощный летательный аппарат. Рев двигателя становился все громче и громче, указывая на то, что вертолет снижается где-то совсем рядом.

Подойдя к окну, Боб выглянул на улицу и увидел, как большой аппарат приземляется на пустынной стоянке в сотне ярдов от его домика, поднимая несущим винтом вихри пыли и мелкого мусора. Это был самый настоящий «блэкхок», здорово потрепанный ветрами войны, дующими тут и там на планете, но сейчас гордо несущий в носовой части эмблему правоохранительных органов и надпись «УПРАВЛЕНИЕ ШЕРИФА ОКРУГА ДЖОНСОН, ШТАТ ТЕННЕССИ». Бобу в лицо швырнуло камешками, сила воздушного потока согнула его назад, но он увидел, как самый главный борец с преступностью шериф Рид Уэллс тяжело выпрыгнул из большого грузового люка и направился к нему.

Шериф был облачен в черный комбинезон, опутанный портупеями с шоковыми гранатами, баллончиками со слезоточивым газом, ножами и радиооборудованием. Из висящей низко на бедре кобуры торчал пистолет 45-го калибра, несомненно поставленный на боевой взвод. Движения верхней части туловища сковывал неуютный бронежилет с большими белыми буквами «ШЕРИФ» на груди. Колени и локти защищали толстые пластиковые накладки. На голове у шерифа была бейсболка с эмблемой, глаза закрывали темные очки с каплевидными зеркальными стеклами, а в руках он держал пистолет-пулемет М-4 с укороченным стволом, магазином на тридцать патронов, глушителем и целым арсеналом стоимостью не меньше двух тысяч долларов, состоящим из оптических прицелов, дальномеров, лазерных целеуказателей и, возможно, даже консервных ножей, закрепленных на многочисленных направляющих на цевье и крышке ствольной коробки. Господи, от этого человека веяло войной.

Боб отступил в сторону, впуская к себе в номер короля-воина. Тот вошел, бряцая и громыхая оружием, словно только что слез с коня где-нибудь в пятнадцатом веке. Однако это был не боевой десант, и шериф жестом предложил Бобу сесть, а сам тяжело опустился на кровать. Боб тотчас же обратил внимание на то, что шериф не может расстаться с М-4, потому что пистолет-пулемет намертво прикреплен к нему ремнем, петлей обхватившим наискосок его тело. Но он положил оружие на колени и снял бейсболку и очки. Пилот перевел двигатель «блэкхока» на холостые обороты, и рев на улице несколько утих.

— Мистер Свэггер, я начинаю терять терпение. Дело вашей дочери закрыто. Его закрыла вчера вечером Тельма. Все мы очень сожалеем о случившемся, но я не сомневался в том, что вы сегодня уедете отсюда.

— Да, сэр, я не собираюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. Просто мне надо прояснить кое-что, потом я напечатаю отчет и направлю его Тельме. Кстати, она отлично поработала, черт возьми.

— Насколько я припоминаю, она спасла вам жизнь. По крайней мере, в тот момент все выглядело именно так.

— Сколько буду жить, никогда не забуду щелчок взведенного курка и быстроту ее реакции. Эта девчонка с невероятной скоростью выхватила пистолет и выстрелила в яблочко. Мне очень повезло, и я буду ей вечно признателен.

— Позвольте и мне кое-что прояснить. После того, через что вам пришлось пройти вчера, большинство людей попали бы в больницу с сердечным приступом. В лучшем случае их бы целую неделю рвало всем, что бы они ни съедали. И им точно пришлось бы сразу же сменить трусы, пусть это грубо, но это сущая правда. Это я говорю только про захват заложника и взведенный курок разряженного револьвера. Но в дополнение ко всему этому у вас на глазах был убит человек, и пуля, которая вышибла ему мозги, просвистела в шести дюймах от вашей головы. Опять же источник сильнейшей психологической травмы. Когда люди видят, как кого-то убивают, они после этого не могут заснуть недели, месяцы, а то и годы. Но вы, как мне рассказали, едва заметили случившееся и уже через несколько секунд были бодры и веселы.

Боб понял, что вчера вечером допустил ошибку. Какое-то глупое чувство мужского достоинства заставило его показать Тельме и троим сотрудникам группы захвата, что он ничуть не хуже их и что близкое знакомство со смертью не имеет никакого значения для человека, тысячи раз смотревшего смерти в лицо. Да! Глупо. И вот теперь все озадачены его стойкостью духа. Откуда она, что это означает? Надо было бы изобразить рыдания и притвориться, что он никак не может оправиться после пережитого. Еще одна глупая стариковская ошибка.

— Все произошло так быстро и казалось таким нереальным. Я до сих пор не могу поверить в то, что со мной случилось. Быть может, худшее еще ждет меня впереди, тогда и пропадет сон.

— Возможно. Это одно из объяснений. Но мне пришло в голову другое. А вы, часом, не профессионал? Ветеран коммандос, бывший боец спецназа, военный, принимавший участие в боевых действиях, что-нибудь в таком духе? Вы вели себя именно так.

— Я же говорил вам, что много лет назад служил в армии.

— Мы вас проверили. Все чисто. Никаких серьезных неприятностей с правоохранительными органами. Правда, на вашем месте я бы оплатил штраф, выписанный вам полицией Бойсе. И надеюсь, вы уладите вопрос со сточной трубой из конюшни в округе Пима. Эти борцы за чистоту окружающей природы могут доставить массу неприятностей.

— Да, сэр. Мой адвокат сейчас как раз работает над этим.

— Понимаете, я просто не смог пройти мимо того, что вы появились в этом сонном захолустье и оно внезапно превратилось в Додж-Сити. Два дня назад какой-то продавец расстрелял двух вооруженных грабителей. В прямом смысле расстрелял, как это сделал бы обученный профессионал, имеющий опыт подобных противостояний, обладающий чутьем и не боящийся агрессии. Вы к этому не имеете никакого отношения, если не считать непроверенного сообщения о том, что какой-то темный седан, предположительно взятый напрокат, отъехал от этого магазина сразу же после стрельбы. Расколоть мальчишку нам не удалось, но от меня не укрылось, что вы ездите на темно-зеленом седане «форд», взятом напрокат. Вы не находите в этом ничего любопытного?

— Шериф, я всего лишь отец, который пытается понять…

— А вчера вы сбили с ног убегающего вооруженного преступника. Вам шестьдесят три года, вы заметно прихрамываете при ходьбе, однако вы, ни минуты не раздумывая, вступили в схватку один на один с вооруженным наркоманом. У меня в управлении есть двадцатипятилетние полицейские весом в двести сорок фунтов, которые ни за что бы так не поступили. Затем, когда преступник взял вас в заложники, вы даже не вспотели. Он взводит курок…

— Сэр, да у меня не было времени все это осознать. Не успел этот парень взвести курок, как Тельма его пристрелила.

— А когда наш сотрудник всаживает преступнику пулю под глаз, вы этого даже не замечаете. Вам это нисколько не интересно. У вас не участилось дыхание, вы не взволнованы, ничего такого. Подумаешь, эка невидаль. Еще один день в жизни мистера Свэггера, зевающего от скуки. Еще один убитый, еще один доллар. Однако ваш послужной список абсолютно чист, подозрительно чист, как будто об этом по какой-то причине позаботились профессионалы. На вас нет никаких данных. Вы, случайно, не работаете в ЦРУ?

— В свое время я знавал одного сотрудника этого управления, очень приятную даму. А также нескольких козлов. Я в дружеских отношениях с одним высокопоставленным сотрудником ФБР, после некоторых событий, произошедших много лет назад. Но никаких бумаг на меня нет просто потому, что я всего лишь преуспевающий бизнесмен из Бойсе. Давным-давно я служил в морской пехоте. Но тут тоже ничего нет. Успокойтесь, все совсем не так, как в захватывающем детективе, где каждый не тот, за кого себя выдает, и все умеют стрелять.

— Надеюсь, вы говорите правду.

— Сэр, быть может, мне связаться с адвокатом? У полиции что, особый интерес к моей особе? Не следует ли мне позаботиться о юридической защите своих интересов?

— Подозреваю, мистер Свэггер, к вашей особе всегда будет интерес. Нет, адвокат вам не нужен; вам нужно лишь заправить полный бак горючего и направиться на запад.

— Да, сэр. Я никогда не спорю с человеком, у которого в руках пулемет. Но я оплатил эту ночь в мотеле, а уже темнеет, и у меня нет особого желания ночью ехать через Железную гору. Давайте сделаем так: я тронусь в путь завтра с утра пораньше, чтобы опередить болельщиков, которые станут съезжаться на гонки. Я закончу составлять отчет дома у дочери и отправлю его следователю Филдинг. Вы ничего не имеете против?

— Почему-то мне не верится, сэр, что вы боитесь темноты.

— Я боюсь не темноты. Я боюсь того, что прячется в темноте.

— Эти же самые слова я слышал от одного очень способного десантника. Ну хорошо, мистер Свэггер. Завтра утром вы уедете, или наша следующая встреча состоится в камере предварительного заключения. Договорились?

— Договорились, шериф.

Брат Ричард был так похож на настоящего Ричарда Петти, что возникал вопрос, почему его не арестовывают за копирование чужого обличья. У него была та же самая светло-желтая ковбойская шляпа с пером, низко натянутая на уши, передний край дерзко закрученных широких полей спускался ниже уровня глаз, а богатая коллекция индейских амулетов и оберегов, обладающих тайным смыслом, беззаботно трепетала на ветру. Его глаза прятались за очками, которые выглядели бы так же хорошо на настоящем Короле Ричарде или Жаклин Онассис. У него было упругое, жилистое, мускулистое тело Ричарда Петти, он был в футболке с эмблемой НАСКАР, с засунутой в закатанный рукав пачкой «Мальборо». На нем были джинсы в обтяжку и удобные высокие сапоги.

А причина, по которой его не арестовывали, не избивали и не осаждали девочки-подростки, заключалась в том, что здесь точно так же выглядел каждый второй. Это был словно фестиваль двойников Ричарда Петти, хотя имелись и другие категории. Кто-то предпочел взять себе за образец для подражания Курта Буша, кто-то превратился в Дейла Младшего, Тони Стюарта, Хуана Монтойю, Майка Мартина, Мэтта Макриди. Трудно поверить, но было даже несколько Джеффов Гордонов, хотя все они, наверное, приехали из Калифорнии. Вот что представляла из себя толпа, запрудившая деревню НАСКАР — целый город, торгующий сувенирами, регалиями, реликвиями и прочими предметами культа больших гонок, расположенный по соседству с грандиозным бристольским автодромом, который возвышался поблизости, наполняя воздух сплошным оглушительным ревом машин, последний раз перед предстоящими стартами проверяющих двигатель на максимальных оборотах.

Это была пятница, последний день перед выходными, когда должны будут состояться гонки. Раскинувшаяся под жарким августовским солнцем долина Шенандоа была заполонена машинами, палатками, жилыми прицепами, микроавтобусами — здесь не было разве что бронетранспортеров. Колесные транспортные средства всех форм и размеров, покрывающие пологие окрестные холмы огромным пестрым ковром, доставили сотни тысяч поклонников, готовых боготворить своих кумиров, переживать за них и наслаждаться триумфом, пить, курить, колоться, трахаться, гудеть клаксонами — в общем, жить полной жизнью и получать массу удовольствия. Большинство уже находились за гранью блаженства; толпа, подобная огромному извивающемуся зверю, излучала такое обжигающее счастье, что нельзя было не улыбнуться, почувствовав его жар. Больше того, от него начинало гореть лицо.

Однако никто здесь не радовался так, как брат Ричард, бредущий сквозь шумную, беспорядочную толпу, заполнившую эту цитадель НАСКАР. Улицы не были вымощены золотом, нет, если речь шла о покупателях, хотя, возможно, это было так, если речь шла о продавцах. Ибо граждане государства НАСКАР любили тратить деньги. Они считали себя просто обязанными привезти домой какое-нибудь воспоминание о «ночи грома». Они покупали флажки и футболки, кружки и пивные стаканы, бейсболки и кожаные куртки, майки и рубашки, фотографии и модели машин, а также минеральную воду, пиво, бурбон. И всевозможные рекламные издания. «Шевроле», «Форд», «Тойота» и «Додж», четыре уполномоченных производителя автомобилей, развернули огромные павильоны, и во всех четырех внутри было по пьедесталу. Каждый пьедестал венчала собранная на заказ вручную машина, которой предстояло сегодня вечером и, главное, завтра вечером с ревом промчаться четыреста, а затем пятьсот раз по наклонному овалу длиной в полмили, где мечты умирали в считаные секунды, порой в огне, под скрежет мнущегося металла. На этом овале мужество, сила духа и везение будут сражаться друг с другом на ста сорока милях в час до тех пор, пока один из гонщиков, показав себя умнее, крепче, храбрее и удачливее остальных, не пересечет линию первым, почувствовав себя при этом богом, хоть и на краткий миг.

Все ведущие компании установили в деревне по огромному трейлеру, превращенному в магазин, торгующий товарами для преданных поклонников. Здесь на всем красовались лицо героя или номер его машины, высились стопки книг и видеодисков, на продажу были выставлены сотни различных видов шляп, и целая толпа кассиров принимала деньги. Наличные лились рекой; двадцатидолларовые купюры летели с легкостью однодолларовых, и, хотя современные кассовые аппараты не позванивали, как это делало старинное механическое чудо из Дейтона,[29] можно было с легкостью представить себе, что в воздухе звучит божественный перезвон, хотя это и не обязательно соответствовало истине. Брат Ричард смотрел на все эти деньги, текущие в одном направлении, и только в одном. На мгновение он представил себе, что могло бы быть, но чего никогда не было, сглотнул подступивший к горлу комок и от души приложился к ярко-красному пластиковому стаканчику с пивом «Будвайзер», который был у него в руке (как и у всех вокруг).

По размерам толпы можно было без труда определить, кто нынче на коне. Неплохо шли дела у обоих Кайлов, и, разумеется, никто не мог относиться равнодушно к блистательному Дейлу Младшему, наследнику мантии, теперь перешедшему в «конюшню» всенародно любимого гения футбола Джо Гиббса; у трейлера Джеффа Гордона, вечного отстающего, особого оживления не наблюдалось, здесь толпились лишь немногочисленные неудачники и самопровозглашенные диссиденты. Но главным кумиром был рыжеволосый двадцатидвухлетний Мэтт Макриди, уже успевший завоевать несколько побед в гонках весеннего этапа и нацеленный на главный кубок, который будет вручаться в конце сезона.

Как-то незаметно для самого себя Ричард поддался потокам воодушевления, даже любви, неудержимо влекущим к трейлеру Макриди. Через мгновение он понял, чем объясняется такое единодушное устремление толпы. Боже милосердный, здесь находился сам гонщик, собственной персоной!

Брат Ричард застыл и повернул было назад. Но, подумав, он пришел к выводу, что после пластической операции, в обличье Короля Ричарда, он не расшевелит никаких старых воспоминаний, ни у мальчишки, ни у Реда, ни у кого бы то ни было. Поэтому Ричард двинулся вперед, попадая в водовороты паломников и выскальзывая из них, и подошел довольно близко, особенно не толкаясь. Нет, он не стал вставать в очередь тех, кто желал получить автограф на плакате, шляпе, футболке и еще бог знает чем. Мэтт прилежно работал маркером, с обаятельной улыбкой принимая пожелания удачи и даже полные любви могучие удары по плечу.

Ричард не хотел останавливаться, ибо движение является законом толпы. Увлекаемый течением, он прошел мимо, обратив внимание на невозмутимое спокойствие Мэтта (тот всегда был таким) и на его вежливость (этого у него было не отнять), и вдруг с острой горечью почувствовал, что именно Мэтт по-настоящему выиграл от того безумства, случившегося одиннадцать лет назад, хотя тогда этого никто не мог знать, ибо Мэтт был еще мальчишкой, сыном от второй, любимой жены. Добродушный и застенчивый, он жадно впитывал блистательные приключения, которым было суждено стать его жизнью.

Ричард услышал, как Мэтт произнес своим мягким голосом: «Да, мэм. С радостью». Усадив трехлетнего малыша к себе на колени, он улыбнулся в объектив «мыльницы». Затем настала пора уходить, и сотни тех, кто еще стоял в очереди, испытали разочарование.

Встав, Мэтт сказал в микрофон:

— Друзья, мне нужно немножко поспать и размять руки перед таким обилием левых поворотов!

И разумеется, все рассмеялись.

Мэтт помахал рукой. Они с Редом направились к подъехавшему гольф-кару, и Ричард увидел, какой он худой и в то же время мускулистый, этот молодой парень, какой он поджарый и грациозный. У него было идеальное тело профессионального гонщика, такое, каким обладали все великие: короткое и стройное, чтобы не заполнять собой водительское сиденье, с крепкими руками и длинной шеей, что позволяло крутить головой, следя боковым зрением за тем, что происходит справа и слева, с длинными ногами, без труда достающими до педалей, — короче говоря, все, что нужно, и ничего лишнего.

Гольф-кар быстро исчез за проволочным забором, огораживающим жилые прицепы, в которых размещались водитель и команда, отделяющим аристократию от плебеев.

Проводив кар взглядом, Ричард постарался представить себе, куда он доставил Мэтта: к роскошному прицепу, предназначенному для долгих поездок, к красивой женщине, а то и к четырем или шести красивым женщинам, восторженным поклонницам, к его приятелям из числа кинозвезд или звезд рок-музыки — в общем, к большой жизни, какой она виделась Америке в настоящий период истории.

И снова Ричарда захлестнула волна меланхолии — мимолетный образ извечного «того, что могло бы быть». Столько лет он старался убедить себя в обратном, в том, что, учитывая некоторые особенности его поведения, не было никакого «того, что могло бы быть», было только «то, чего не могло произойти никогда». Так легли карты: у него не было дружелюбной общительности Мэтта, его мягкости, обаяния. Он никогда не признавал никаких дурацких законов, он привык всегда поступать так, как ему хочется. Он слишком умен, слишком склонен к самоанализу. Подобно всем спортивным и военным предприятиям, НАСКАР предпочитала тех, кто сам не догадывался о своей исключительности. Если кто-нибудь обладал чувством иронии, прочитал две-три книги, имел вкус к сюрреализму и гротеску, если он ненавидел жесткие рамки и обладал сердцем прирожденного бунтаря, ему надеяться было не на что. Он с легкостью видел все насквозь. Это было все равно что церковь для сердца неверующего. И даже если человек чувствовал к ней чудовищную ностальгию, горькая, суровая, проклятая правда состояла в том, что этому все равно никогда не суждено было случиться, что для него в ней не было места. Для Мэтта, учитывая его идеальное сочетание способностей и ограничений, возможно, это подходило в самый раз. Для Ричарда, с его сочетанием способностей и неприятия каких бы то ни было границ, это было слишком много. Как бы ни сложилась судьба, он сам уничтожил бы свое наследие, осквернил церковь и пошел бы своим путем беззакония.

Вот почему он был Грешником.

Ричард включил проигрыватель и вывернул громкость на максимум, чтобы любимый хорал выгнал ко всем чертям меланхолию у него из головы.

Теперь пришла пора заняться делом. Ричард поднял взгляд на возвышающуюся впереди махину автодрома, которая на таком близком расстоянии превратилась в ровную стену вертикальных стоек и горизонтальных стяжек под брюхом крутых рядов зрительских кресел. Рядом, посеребренное августовской жарой, находилось здание администрации гонок, чем-то похожее на «кадиллак» модели 1937 года. Оно стояло на возвышении, а внизу перед ним простирались ровные клетки дорожек деревни НАСКАР и магазинчиков, торгующих сувенирами и регалиями. Деревню разделяла надвое сточная канава, заполненная грязной водой. Но через нее были переброшены два моста. Достав блокнот и карандаш, Ричард старательно нарисовал план, затем наметил кратчайшие пути от шоссе к мостам. О, это будет самое забавное!

Перебравшись на другую сторону канавы, Ричард пошел дальше и обнаружил в точности то же самое на протяжении еще одной квадратной мили: палатки и прицепы, разделенные дорожками, все крикливое и безвкусное, и недоумение паломников, видящих повсюду святые реликвии, выставленные на продажу, причем за немалые деньги. За деревней начинался холм, последний отрог горных хребтов, уходящих на север. Ричард устремил взгляд вдаль, сквозь грязь и густой лес к вершине холма, до которой было чуть больше мили по прямой и около шестисот футов по вертикали. Он знал, что, как и во многих старинных преданиях, рай находится на вершине горы. «Я был на вершине», разве не так? Но прежде чем подняться на вершину, нужно переплыть через реку и пересечь равнину, сея по пути огонь и разрушения. Где об этом говорится — в Библии?

«Ну хорошо, — подумал Ричард, продолжая рисовать план, — если они не понимают шуток, хрен с ними».

Караван тронулся в четыре утра, чтобы избежать столпотворения, присущего дню гонок, укрыться от любопытных глаз и устроиться на месте пораньше. В головной машине, за рулем которой сидел брат Ричард, ехали преподобный Олтон Грамли и двое старших Грамли, некие Калеб и Джордан, которые сразу же заснули на заднем сиденье. Во второй машине, грузовике с надписью «БАПТИСТСКИЙ МОЛЕЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ ПАЙНИ-РИДЖ», находилась большая часть тяжелого оборудования и снаряжения, которое должно было понадобиться в этот долгий день. В третьей, микроавтобусе с такой же надписью, ехала главная огневая мощь, люди и оружие. Четвертая, пикап, везла груз, состоящий из палаток, а также десяти с лишним тысяч бутылок воды, льда, бейсболок с эмблемой НАСКАР, футболок, светло-желтых ковбойских шляп а-ля Король Ричард и прочих безделушек, которые должны были объяснить ее присутствие в данном месте. В пятой, еще одном микроавтобусе, тоже ехали люди, но только уже более скромные Грамли, те, которым предстояло менять колеса и выполнять прочие вспомогательные задачи в соответствии с генеральным планом.

Пять машин проследовали через унылый, практически неосвещенный Маунтин-Сити, поднялись на Железную гору — место, где Грешник едва не расправился с Ники, было преодолено в молчании, — проехали по Тенистой долине, через последний отрог, гору Холстон, и оказались в долине Шенандоа, после чего осталось проехать последние восемнадцать с небольшим миль до Бристоля и его знаменитого автодрома.

Все молчали. Брат Ричард вел машину, как всегда, умело, она была словно живым существом у него в руках, а преподобный сидел, мрачно уставившись в темноту.

Зазвонил сотовый телефон, исполняя «Праздник в Алабаме».

Достав аппарат из кармана зеленовато-голубого пиджака, преподобный взглянул на определившийся номер звонящего.

— Голос хозяина, — заметил брат Ричард. — Кто еще знает этот номер и будет звонить в такой ранний час?

— Да, — произнес преподобный, раскрывая телефон.

Он выслушал своего собеседника.

— Опять же да.

Он еще послушал.

— Абсолютно.

Прошло еще несколько секунд.

— Гарантирую. Ребята отлично подготовились. Я буду на месте и сам их поведу. Все произойдет именно так, как было запланировано. Молитвами Господа нам будет сопутствовать удача, но так и должно быть, ибо Всевышний благоволит храбрым. Я усердно молился вчера вечером и сегодня утром, так что я уверен…

Брат Ричард почувствовал, что преподобного грубо оборвали.

Наконец он сказал:

— Я дал тебе слово. А ты — мне. Увидимся, когда мы вернемся домой и будем готовы отпраздновать наш успех.

Преподобный убрал телефон. Его мрачное настроение нисколько не рассеялось.

— Это звонил большой босс, — усмехнулся брат Ричард. — Тот господин, кто все это придумал, поскольку, очевидно, подобная затея выходит за рамки совокупного интеллекта Грамли. И он в тебе сомневается, преподобный, я это чувствую. Ему нужны заверения, гарантии. Вот-вот будет брошена пара огромных игральных костей, и большой босс, нервничая, как и все мы, хочет убедиться в том, что ты прикрыл все дыры, так?

Преподобный молчал.

— До чего же мне хотелось бы знать, кто там, на том конце! У меня есть кое-какие догадки на этот счет. Да, есть.

— Я не имею права обсуждать определенные стороны делового соглашения с таким мерзавцем, как ты, брат Ричард. Не думай, от меня не укрылось, что ты не склонил голову, когда я обращался с последними словами к Господу, перед тем как тронуться в путь. Это прямая дорога к вечному проклятию, да.

— Я уже трижды проклят, — сказал брат Ричард. — Впрочем, это ничто по сравнению с тобой, старик: ты за свои грехи, вероятно, проклят тридцать восемь или даже больше раз. Вот что мне очень любопытно. Неужели ты действительно веришь во все это баптистское дерьмо, которое мечешь вокруг, или же ты так долго разыгрывал представление, что это стало твоей второй натурой? Ты мошенник, поверивший в собственный обман?

— Геенна огненная! — воскликнул старый проповедник. — Путь к проклятию! Испепеляющие молнии! До скончания века! Вот твоя судьба, и ты заплачешь горькими слезами, когда Сатана со злорадной ухмылкой отворит дверь преисподней, приглашая тебя в огонь вечных мучений!

— Мамочка родная, — усмехнулся Ричард, — мне это нравится. Море бушует и кипит, луна истекает кровью, и Грешнику некуда бежать. Мне это по душе. Вот почему себя самого я люблю гораздо сильнее, чем тебя, преподобный отец. Я такой, какой я есть, и я это знаю. Я не лицемер. Я беру карты, которые мне сдали, принимаю решение, разыгрываю партию жестко, как того требует насущный момент. Ты же прячешься за покрывалом самообмана, прикрываешься интересами Всевышнего, а на самом деле ты обычный убийца и вор, и ты ведешь за собой племя неоязычников, чтобы грабить, жечь, разорять, насиловать и идти дальше, не оглядываясь назад. На самом деле ты принадлежишь к дохристианской эпохе. Какой-нибудь ученый муж сделал бы себе имя, исследуя путь Грамли и их корни, уходящие в германские болота. Какой была настоящая фамилия твоих предков? Груммельхтенштайн?

— В наших жилах течет смешанная шотландско-ирландская кровь. А от этого разговора нет никакого толку.

— Босс напомнил тебе о том видеошедевре с участием тебя и…

— Закрой пасть! — рявкнул преподобный.

— Эти мальчики сзади, кузены, братья или и то и другое сразу, спят сном праведников. Ничто не отягощает рассудок, свободный от совести.

— Все равно закрой пасть.

— Трогательно, очень трогательно. Но я сегодня выяснил кое-что весьма любопытное. Да, выяснил. Теперь я вижу природу твоих отношении с человеком, который тобой командует.

— Ты ничего не знаешь.

— Ладно, скажешь, если я ошибусь. Это человек, с которым ты уже был знаком в прошлом. Вы с ним близки. Возможно, он даже приходится тебе родней. Сначала я слышу в твоем голосе беспокойство, затем ты позволяешь этому человеку оборвать тебя, и это при том, что никто, кроме меня, никогда не осмеливался тебя перебивать. Значит, ты хорошо знаешь его. Кто он, этот старый спонсор? Человек, который когда-то спас тебе жизнь? Бывший товарищ по камере? Человек, который состриг с тебя дивиденды, точно так же как по большому счету ты тоже состриг с него дивиденды? Я чувствую что-то интимное. Проклятье, кто бы мог подумать? Но это еще не все.

— Говори, говори, брат Ричард. Тебя переполняет самодовольство. Однако гордыня предшествует падению.

— Сэр, я уже свалился, вот почему мне приходится общаться с подобными вам. Вторая причина следующая: когда дело будет сделано, состоится передача денег. Вы доставляете боссу сорванный куш, он забирает себе львиную долю, вы с мальчиками деретесь из-за объедков. Это очень коварный момент, я знаю по собственному опыту, потому что мне не раз приходилось возить больших шишек на подобные встречи. Как правило, там множество стволов, что обусловлено соображениями безопасности, паранойя накалена до предела, и в любой момент из-за какого-нибудь пустяка все рушится к чертовой матери, оружие вступает в дело, и начинается самая настоящая бойня. Такая куча денег, бери не хочу. Однако вас это нисколько не пугает, да, доктор Грамли?

— Когда Грамли дает слово, его слово непоколебимо, как броня.

— За исключением тех случаев, когда ему вздумается забрать свое слово обратно. О да, есть этот рычаг давления, занятный сюжет о преподобном, который развлекается с мальчиком…

— Ричард, я тебя предупреждал!

— …однако почему-то передача денег никого не беспокоит. Это означает, что на самом деле никаких проблем нет и все довольны, начиная с самого верха. Чертовски любопытно. А что, если речь идет еще об одном Грамли? И в рычаге давления нет никакой злобы, это скорее не угроза, а предложение. Все чувствуют себя спокойно и уютно, в особенности те охочие до стрельбы гориллы, что сейчас дрыхнут в микроавтобусе.

— Ричард, я с тобой больше не разговариваю. Надеюсь, когда дело будет сделано, я больше никогда тебя не увижу. Тебе заплатили вперед, так что мой тебе совет: выполни свою работу и исчезни.

— Я так всегда и поступаю.

— Папа, — послышался с заднего сиденья сонный голос Калеба, — а что такое «паранойя»?

Верн постучал в дверь. Послышалось неуклюжее, неохотное шарканье, наполненное сомнением, возможно, даже страхом, но в конце концов дверь приоткрылась дюйма на два, удерживаемая цепочкой. Верн и его напарник увидели пару старых раскосых глаз на старом азиатском лице. Мамаше-сан, судя по виду, было за семьдесят, с английским дела у нее обстояли плохо, и она чувствовала себя беззащитной.

Верн, со своим умением убеждать, со своей дешевой привлекательностью, с самого начала был в этом деле главным.

— Мэм, — начал он, улыбаясь и излучая глазами тепло, — извините за беспокойство, но мы официальные инспекторы. Нам нужно осмотреть вашу квартиру, понимаете? Это займет совсем не много времени.

Лицо старухи сморщилось в смятении. Внезапно за дверью показалось другое азиатское лицо, значительно более молодое, принадлежащее очень миловидной девочке лет четырнадцати, не старше. «Ого, — подумал Верн, — привет, привет».

Кожа у девочки была светлой, глаза напоминали миндалины, волосы были зачесаны назад. Она была нежная, как персик, и крохотная, словно сказочная принцесса.

— Моя бабушка не понимает по-английски. В чем дело?

— Милая, — сказал Верн, присаживаясь на корточки перед девочкой, — мы официальные инспекторы. Из управления официальных инспекций. Вот, взгляни сюда. — Он показал водительские права штата Алабама, выданные на имя Гортона Ван Лира. — Видишь звезду? Она означает, что это важный документ. Нам нужно заглянуть к вам на секундочку, и мы сразу же уйдем. Мы должны составить отчет. Ты ведь не хочешь ссориться с нашим управлением, правда?

— Такой вещи, как управление инспекций, не бывает, — решительно заявил ребенок. — А это водительские права штата Алабама, а не удостоверение и не полицейский значок. Уходите.

С этими словами девочка захлопнула дверь.

К несчастью, Эрни, работая быстро, уже успел выбить болты петель, и, когда девочка резко потянула дверь на себя, та едва не свалилась на нее. Подхватив падающую дверь, Верн протиснулся в квартиру. Эрни с трудом удерживал дверь, которую в этот момент соединяла с косяком лишь цепочка. Помогая своему напарнику, Верн с улыбкой снял цепочку, словно говоря двум перепуганным женщинам: «Видите, вот и все». На его взгляд, этот жест удался ему настолько, что он посмотрел на женщин, ожидая услышать одобрение. Войдя следом за ним в квартиру, Эрни быстро и умело повесил дверь на петли, вернул на место болты, закрыл дверь и запер ее. Женщины в ужасе смотрели на незваных гостей. Эти двое сейчас олицетворяли для них все зло Америки.

Тем временем Верн проскользнул в комнату и выглянул за раздвижные двери, ведущие как бы на балкон, но никакого балкона не было, поскольку квартира находилась на первом этаже. Вместо этого двери вели на стоянку. Напротив возвышалось другое здание, такое же, как это, ничем не примечательное трехэтажное строение из кирпича с четырьмя открытыми лестничными клетками, по шесть квартир на лестницу. Квартира Ники Свэггер находилась прямо напротив, в чем Верн и Эрни убедились, проверяя почтовые ящики.

— Все в порядке, Верн? — окликнул Эрни, устрашавший пленников своим присутствием и угрюмым, злобным взглядом.

— Да, все в порядке, — ответил Верн. — Отсюда все прекрасно видно, никаких проблем. — Он повернулся к двум азиаткам. — Извините, девочки, но без этого никак не обойтись. Послушайте, никому не нужно волноваться. Мы покладистые ребята, если только вы будете нам помогать.

Без насилия, но с силой, предполагающей возможность насилия, Верн проводил женщин в гостиную.

— А теперь, моя маленькая леди, раз уж ты такая шустрая, а бабуля не говорит по-нашенски, похоже, отвечать на вопросы придется тебе. И не пытайся ничего утаить, моя куколка.

Дружески положив руку девочке на плечо, Верн почувствовал, как та напряглась.

— Вы воры? У нас почти ничего нет, но вы забирайте все и уходите. Моя бабушка больна. Потрясение может ее убить. Взгляните на нее: она перепугана до смерти.

Верн похлопал бабушку по спине.

— Ну же, ну же, мама-сан, ничего страшного не произошло. Ты просто расслабься, хорошо? Сядь на диван и расслабься. Включи телевизор, займись вязанием.

— Бабушка любит решать судоку.

— Вот-вот, пусть решает судоку. А тем временем…

Верн отвел девочку в спальню. Это был еще совсем подросток, очаровательный своей худой угловатостью, с горящими яростью глазами. Нет, не четырнадцать, лет двенадцать, не больше. Груди еще нет. Шорты, футболка, кроссовки. На футболке надпись «ХАННА МОНТАНА, ТУРНЕ 2008 ГОДА» и еще одно детское лицо. В девочке не было ничего сексуального, но притом она была дьявольски соблазнительна, как это часто бывает с умными и бойкими. Такая ни перед кем не спасует.

— Милочка, пожалуйста, помоги мне. Так будет лучше для всех. Сколько народу здесь живет? Где они? Когда вернутся домой? Я не хочу никаких неожиданностей, и, если меня застигнет врасплох какой-нибудь сюрприз, тебе придется несладко. — Верн показал рукоятку «глока» в кобуре под мышкой. — На тот случай, если ты не поняла, пистолет настоящий. Я настоящий преступник, и мне какое-то время нужно будет побыть здесь. Я не сделаю тебе больно. Ты не свидетель, потому что моя фамилия и так уже значится в сотне ориентировок. Но я настоящий, и никаких героев больше нет, никто не придет тебе на помощь, так что ты будешь делать все в точности как я говорю, иначе у тебя возникнут кое-какие проблемы. И еще: я мирный и дружелюбный. Видела Эрни, того типа, что со мной? Вот он настоящий подонок. Я — единственное, что отделяет твою семью от него.

Верн восхищался безукоризненной нежностью очаровательного ушка, такого крошечного, такого правильного, похожего на дорогое ювелирное украшение.

— Вы обезьяна. Зачем вы все это делаете? У нас ничего нет.

— Я не обезьяна. Ну, может быть, есть что-то от обезьяны. Милочка, мы здесь, потому что мы здесь, и мы уйдем тогда, когда уйдем. Вы кто, китайцы?

— Вьетнамцы. Мой дедушка работает в клинике, занимается исследованиями. Отец умер, мама работает. Брат и сестра вернутся домой в четыре часа дня, мама — в пять. Пожалуйста, не делайте нам ничего плохого. У нас ничего нет, у нас ничего нет.

— Ну вот, милочка, ты говоришь о плохом. Я же сказал: если вы будете слушаться меня и вести себя смирно, я никому не сделаю плохо. Вот как все должно быть. Бабуля будет вместе с тобой здесь. Можете смотреть телевизор, ходить в туалет, все, что угодно. Можете приготовить себе поесть. Но и только. Мы же будем сидеть в гостиной и смотреть в дверь на здание напротив. Как долго — сам не знаю. Если мы все еще будем здесь, когда остальные вернутся домой, твоя задача в том, чтобы все прошло гладко. Ты объяснишь им, что к чему. Успокоишь. Сегодня тебе придется вести себя как взрослой. Сколько тебе лет?

— Не твое дело, обезьяна!

— Ого, а ты клевая. Мне это нравится. Кажется, у меня где-то есть дочка такого же возраста. Надеюсь, она тоже клевая. Ладно, валяй, ненавидь меня, мне к этому не привыкать. Если честно, мне это даже нравится. Может быть, именно поэтому я и стал таким испорченным. Так или иначе, у тебя есть обязанности. Ты должна ублажать бога. Я и есть бог. Ублажи меня, и тебе будет хорошо.

— Никакой ты не бог. Ты обезьяна, ублюдок, громила с пистолетом.

Верн понял, что с этой малышкой ему не поладить, отчего, естественно, она лишь стала нравиться ему еще больше. Может быть, даже слишком. У него в голове возникла одна мысль. Можно будет отвести девчонку в ванную, и там она будет вынуждена сделать все, что он велит, иначе он пригрозит, что причинит боль ее родным. Да, малышка сделает все, что ей скажут. Верн видел у нее в глазах страх, видел, как дрожит ее маленькое, хрупкое тельце. Это его возбуждало.

— Я пойду за бабулей. Да, и еще одно. С чем ты хочешь пиццу?

Почему-то Бобу, словно старому медведю, потребовалось выспаться. Поэтому он нарушил обещание, данное шерифу: не услышал звонка будильника, проснулся только в половине одиннадцатого утра и первым делом подумал: «О черт, где я?»

Мгновение смятения, знакомое всем, кому за шестьдесят. Взгляд Боба лихорадочно метался по безликому гостиничному номеру; он понятия не имел, как сюда попал, сколько сейчас времени, почему он проснулся так поздно, почему во сне все окружающие на него обижались. Разумеется, действительность вернулась, но не так быстро. Потребовалось добрых десять минут, чтобы свежая кровь добралась до головного мозга и оживила недавние воспоминания. Боб поспешно схватил «кимбер» 38-го калибра и быстро оглядел полупустую стоянку перед мотелем «Горная империя», с облегчением убедившись, что полицейских машин на ней нет. Затем он включил кофеварку, принял душ, достал последнюю свежую тенниску — дома у Ники должны быть стиральная машина и утюг — и начал звонить.

Первым делом, разумеется, Боб позвонил жене.

Новости были замечательные.

— Боб, Ники очнулась! Она пришла в себя, наша малышка пришла в себя!

Боб почувствовал, как у него в груди расцветает восторг, подобно яркому свету в ночи, возвещающему о подходе подкреплений.

— Слава богу! О господи, как же это здорово! Когда это произошло, как, в каком она состоянии?

Запинаясь от волнения, Джули начала рассказ. Примерно в четверть девятого утра Ники открыла глаза, уселась в кровати, сонно тряхнула головой и спросила: «Привет, мама. Где я?»

Врачи приходили и уходили, были сделаны анализы и тесты. Ники постепенно возвращалась к действительности. Похоже, особенно способствовала этому безмерная радость ее младшей сестренки. Девчонки уселись рядом на кровать и говорили, наверное, несколько часов подряд, не обращая внимания на суету вокруг. Теперь Ники делали новые тесты.

— Она ничего не помнит об аварии, но все остальное, кажется, в полном порядке. «Как папа? О господи, сколько же работы я пропустила! Ой, мне надо позвонить редактору. Когда меня отсюда выпишут? Я проголодалась».

— Как же это замечательно! — обрадовался Боб.

Нет ничего лучше мгновения, когда ты узнаёшь, что твой ребенок выкарабкался из большой беды. Первым желанием Боба было броситься к машине и помчаться прямиком в Ноксвилл, чтобы в этот прекрасный момент быть вместе со своей семьей.

— Врач говорит, все симптомы в порядке. Воспоминания должны вернуться в ближайшие несколько дней. Боб, наша девочка обязательно поправится.

Тут телефон схватила Мико, обезумевшая от радости, и Боб некоторое время говорил со своей второй дочерью на языке отцов и дочерей, трогательном и глупом. Но в какой-то момент до него дошло. Да, все хорошо, у Ники все в порядке, все замечательно, счастливый конец… только если…

Боб вдруг осознал, что у его дочери все будет в порядке, только если плохие ребята не вернутся, чтобы снова ее отнять. Теперь, придя в сознание, Ники стала для них гораздо более опасной. Пока она не приходила в себя, оставалась надежда, что она так и не поправится; теперь же, возвратившись к жизни, Ники превратилась в смертельную угрозу.

— Мне бы самому хотелось вернуться, — сказал Боб. — Мне бы очень хотелось вернуться.

— Но ты не можешь, — закончила за него Джули. — У тебя есть работа.

— Да, есть. Я хочу усилить меры безопасности.

— Боб, я уже связалась с агентством Пинкертона. Число охранников будет увеличено. Это стоило бешеных денег, но мне все равно. Что там у тебя происходит?

Боб вкратце рассказал о последних событиях, жалея о том, что у него пока еще нет следующего четкого шага, что до разгадки пока так же далеко, как и прежде. Все оставалось слишком бесформенным. Какие-то неизвестные пытались убить Ники, затем пытались убить его самого за то, что он решил этим заняться. В управлении шерифа нет никаких зацепок. Ник Мемфис на телефонные звонки не отвечает.

— Сейчас я вернусь в Бристоль, в квартиру Ники. Вот где меня смогут найти.

— Боб, будь осторожен.

— Может быть, эти ребята сами пожалуют ко мне. Если нет, я подожду несколько дней после гонок, не заметно вернусь сюда и пощупаю Эдди Феррола. Если кто-то что-то знает наверняка, так это он. Мы с ним немного побеседуем, и дальше все пойдет быстро.

— Ты сможешь его разыскать?

— Думаю, смогу.

Тут Боб заметил, что на сотовом мигает огонек, извещая о новом звонке.

— Знаешь, мне пора идти. Я позвоню тебе еще раз, когда вернусь в Бристоль.

— Я тебя люблю.

— И я тебя тоже люблю.

Раскрыв список входящих звонков, Боб увидел номер Чарли Уингейта. Он перезвонил по этому номеру, и ему ответили через две секунды.

— Чарли?

— Мистер Свэггер, вы слышали?

— Нет.

— Нашли убитым владельца оружейного магазина Эдди Феррола, того самого, которому принадлежал «Арсенал Железной горы». Его застрелили. Труп был обнаружен на автомагистрали.

Заморгав, Боб отпил глоток кофе.

— Да, — пробормотал он. — Прежде чем мы с ним смогли поболтать.

— Помните, это ведь я дал вам номер его телефона, который мне удалось считать с жесткого диска в ноутбуке вашей дочери. Вы с ним встречались? Я не…

Внезапно Боб понял, как все это выглядит со стороны.

— Ты думаешь, это я его прикончил? Ты принимаешь меня за наемного убийцу? Нет, Чарли, все было совсем не так. Я встретился с этим Эдди и задал ему несколько вопросов о своей дочери. Он заявил, что в глаза ее не видел, но я выяснил, что это была ложь. Я собирался встретиться с ним еще раз, и вдруг я узнаю, что теперь охотятся уже за мной. Долгая история. С тех самых пор я более или менее залег на дно. Но те, кто беспокоится на мой счет, должны были рассудить, что Эдди — тот человек, к которому я обязательно вернусь. И поскольку убрать меня не удалось, убрали Эдди. Тем более что не было никакой уверенности, сможет ли он выдержать серьезные расспросы. Поэтому самым быстрым решением этой проблемы было всадить ему пулю в голову.

— Да, сэр. Мм… мне тоже угрожает опасность?

— Не думаю. Только в том случае, если те, кого я ищу, располагают очень совершенной системой перехвата телефонных переговоров. Уровня правоохранительных органов. Нет, у этих ребят такой определенно нет. Бездымный порох — вот максимум того, что у них может быть. Это не ЦРУ и даже не мафия. Это обычные парни, которые опасаются, что везение от них отвернется. Чарли, я сейчас уезжаю отсюда. А ты продолжай работать над тем, о чем я говорил, и я перезвоню тебе из Бристоля, хорошо?

— Да, сэр. Непростую задачку вы мне подбросили.

Окончив разговор, Боб снова позвонил Нику Мемфису. Проклятье! Ну куда же он пропал?

Затем Боб позвонил Терри Хепплуайту, продавцу из бакалеи Лестера, о котором по-прежнему беспокоился. Но Терри находился в приподнятом расположении духа, и у него не было ничего нового. Боб подумал было о том, чтобы оплатить парню отпуск, но тотчас же сообразил, что так дело не пойдет. Если Терри внезапно исчезнет, Тельма всполошится. Нет, Терри придется сидеть на месте, по крайней мере до тех пор, пока не произойдет то, что произойдет, и тогда внимание полиции переключится на другое. Боб подумал: «Вот еще одна ошибка. Мне не следовало впутывать в это дело постороннего, надо было остаться и принять огонь на себя». Господи, неужели он стареет? В этом деле он уже наломал кучу дров, и, может быть, он только делает все еще хуже? Но ему все равно не оставалось ничего другого, кроме как поскорее убраться из города, пока шериф снова не свалится на него в своем «блэкхоке».

Бросив грязное белье в сумку, Боб направился к машине. Он немного поколесил по городу, надеясь выявить хвост, однако его неожиданные повороты и развороты ничего не дали. Насколько можно было судить, он был свободен и чист.

Шоссе номер 421 подняло Боба на Железную гору и спустило в Тенистую долину, где он остановился, чтобы заправить бак и перекусить. Затем он перебрался через гору Холстон и еще в двадцати милях от Бристоля сразу попал в пробку дня гонок, которой намеревался избежать, тронувшись в путь пораньше. С этими надеждами пришлось расстаться, и Боб приготовился к долгим мучениям: пересечь долину Шенандоа, постоять в пробке при подъезде к мосту через озеро Холстон, а дальше самое плохое по мере приближения непосредственно к автодрому, расположенному в двенадцати милях от Бристоля. Боб ненавидел заторы. Он считал себя слишком старым для них. В заторах не было ничего хорошего. Единственным плюсом заторов было то, что в них не может произойти ничего плохого, потому что тот, кто сделает что-нибудь плохое, никуда не сможет деться. Машин было слишком много.

Боб достал карту в надежде найти объездную дорогу. Пусть она окажется длиннее в милях, но по крайней мере он будет ехать, действовать, а не ползти. Вот какой всегда была идеология Боба в подобных ситуациях: лучше быстро ехать, даже если это отнимет больше времени, чем терпеть мучения бесконечного старт-стопа.

Однако ничего подходящего не было. Боб вынужден был напомнить себе, что сотни тысяч человек тронулись в путь, что запружены все дороги. Это была чистая физика: такое огромное количество машин на таком небольшом количестве дорог неминуемо должно было привести к сплошным заторам. Нужно было принимать это, а не давать волю чувствам.

Поэтому Боб старался сохранять спокойствие. Он слушал радио, время от времени переключаясь с музыкальных станций на круглосуточные выпуски новостей в надежде узнать какую-нибудь информацию о тех двоих Грамли, которые пытались его убить. Но ничего нового не было. Этот сюжет уже умер, как и убийство наркомана Кабби Бартлетта. В постоянном цикле новостей ничто не живет больше суток.

Ну почему не звонит Ник Мемфис? С помощью Ника можно было бы за считаные минуты выяснить, кто такие эти Грамли, о чем говорит их участие, с кем они связаны и на кого работают.

Но Ник не звонил.

Наконец часам к четырем Боб добрался до городской черты, а еще спустя сорок минут прополз мимо автодрома. Здесь было все то же самое, только еще хуже. Огромное сооружение по-прежнему господствовало над долиной, но теперь вокруг бурлило море людей. Машины ползли черепашьим шагом, а между ними сновали толпы пешеходов. Отцы семейств спешили на ристалище, ведя своих домочадцев и сгибаясь под тяжестью холодильников с пивом на плечах. Бейсболки с эмблемой НАСКАР красовались на головах у всех, от самых маленьких до стариков. Паломники были одеты в основном по старинке, в джинсы с отрезанными штанинами и безрукавки, и все курили или пили пиво. Женщины были в шлепанцах, и хотя кое у кого под футболкой даже были лифчики, большинство постаралось как можно больше приблизиться к домашней обстановке. Нигде вокруг не было видно ни галстука, ни пиджака, только тонкая хлопчатобумажная ткань, обнаженное тело и ощущение полной расслабленности. Это была ночь — всем ночам ночь, «ночь грома».

По обе стороны от дороги — Боб свернул с 421-го на шоссе Добровольцев — выстроились лавки и магазинчики, так что она напоминала обширный базар. Пожалуй, здесь можно было купить все, имеющее отношение к НАСКАР, за исключением разве что человеческих органов и образцов ДНК. Торговцы суетились словно одержимые, и все расчеты велись за наличные. В воздухе висел дым от бесчисленных жаровен, и даже истовые трезвенники баптисты торговали пивом, зарабатывая деньги на молитвы.

Боб поймал себя на том, что трудно было не заразиться радостью, охватившей всех этих людей, и у него тоже была причина для счастья. У его дочери все в порядке. Она выздоравливает. Все будет хорошо, она вернется. Боб снова ощутил себя богатым дочерьми. Как бы растянуть это наслаждение подольше?

Но в этой радости был червь. Кто-то пытался убить Ники, возможно, попытается сделать это еще раз. Эти люди пытались убить и его; они убьют любого, кто окажется у них на пути, даже если этот человек сам о том не догадывается. Евангелие от Марка, 2:11: «Тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой». Калека, вставай, ты исцелился. Я вернул тебе жизнь. Тот парень тоже должен был испытывать радость: чувства разливаются по его ногам, силы крепнут, психологическая ноша отвращения к самому себе, сознания ущербности, изоляции исчезает. Вернись в мир, сынок. Добро пожаловать назад в страну здоровых. Вот как чувствовал себя сам Боб, узнав, что Ники проснулась: он встал с постели, способный снова идти домой.

Что это может означать? Что это может означать??? Эта мысль чугунной болванкой давила ему на сознание, и Боб не сразу заметил, что дорога стала свободной. И он смог — ура! — нажать на акселератор, останавливаясь лишь на светофорах, потому что он уже прибыл на место. Забиты были только дороги по ту сторону от главной медианы.

Промчавшись через центр Бристоля, Боб отыскал нужный поворот прямо перед супермаркетом, его ориентиром, свернул налево, попетлял немного по опрятному жилому кварталу, поднялся на холм и наконец оказался у жилого комплекса, где была квартира Ники.

Он поставил машину рядом с красным «эльдорадо» — ого, у кого-то очень своеобразный вкус в транспортных средствах! — и задержался, чтобы оглянуться, проверить, не прицепился ли кто-нибудь к нему в этой бесконечно долгой поездке. Никого. Но как ни странно, у Боба возникло ощущение, что за ним следят. На этот счет у него было очень тонкое чутье, не раз спасавшее ему жизнь.

Боб снова огляделся вокруг и ничего не увидел. Стоянка, вытянутая в длину, по обе стороны от нее невысокие четырехэтажные здания, типичные американские многоквартирные дома, обилие балконов. В противоположном конце играли дети, но больше на стоянку никто не заезжал. Боб осмотрел припаркованные машины, балконы, ища хоть какое-то движение, но нет и еще раз нет, все было спокойно.

Мания преследования бывшего снайпера. К старости он просто спятил. Тревога профессионального убийцы. Все те, кого он завалил, пришли, чтобы расквитаться. Такое бывает с лучшими из лучших.

Удостоверившись в отсутствии каких-либо признаков опасности, Боб поднялся по лестнице, отпер дверь и вошел в квартиру.

Навстречу ему с дивана поднялся мужчина.

Руки метнулись к оружию.

Пистолеты взметнулись в воздух, указательные пальцы легли на спусковые крючки, рычажки предохранителей щелкнули, пришло время смерти. Но затем…

— Ник Мемфис, ради всего святого!

— Привет, Боб. Долго же ты сюда добирался! Я уже начал переживать, что ты вообще никогда не придешь.

— Верн, черт побери, я не могу один, иди же сюда! Вдруг пропущу что-нибудь. Я хочу в сортир!

Эдди сидел в гостиной у закрытых дверей, наблюдая за домом напротив в щель между занавесками.

Но Верн не ответил.

Вместо этого он спросил молоденькую вьетнамку, сидящую с бабушкой в спальне:

— Скажи, как тебя зовут?

Старуха следила за ним злобным взглядом. Очевидно, она не одобряла его намерений и ей действовало на нервы то, как он смотрел на нее, обнажая в хищной усмешке большие белые зубы. Но с другой стороны, она никогда не понимала этих странных белых. Что в них не так? Они непроходимо глупы в самых разных вещах.

— Какая тебе разница? — спросила девочка.

— Ну, если никакой разницы нет, почему бы не сказать? Впрочем, можешь не говорить. Думаю, тебя зовут Сюзанна. Ты похожа на Сюзанну.

— Нет. Я похожа на Ханну. Меня зовут Ханна. Ханна Нинг.

— Рад познакомиться, Ханна Нинг. Меня зовут Верн Пай. Я бы устроил все по-другому, но, честное слово, я о тебе очень высокого мнения. Ты такая хорошенькая — лучше не бывает. Мне бы хотелось познакомиться с тобой поближе.

— Ты хочешь за мной ухаживать? Да моя мама не разрешает мне гулять даже с моими ровесниками. К тому же от тебя пахнет, как от заядлого курильщика. Наверное, ты выкуриваешь по восемь пачек в день.

— Во-первых, я не намного старше тебя. Во-вторых, всего две пачки, и я собираюсь в самое ближайшее время бросить.

— По-моему, тебе лет шестьдесят. И пахнет от тебя не меньше чем на восемь пачек. Фу!

— А тебе сколько лет, пятнадцать?

— Четырнадцать.

— Ну а мне сорок четыре. То есть я старше тебя всего на тридцать лет. А организм у меня и вовсе молодой.

— Ты сильно заблуждаешься. На самом деле ты смертельно болен.

— Ты такая хорошенькая. Мне нравятся твои ушки. У тебя такие крошечные ушки. Ты вся похожа на куколку. Тебе кто-нибудь уже говорил, какая ты хорошенькая? Мы могли бы здорово повеселиться вместе, поверь. И для тебя это будет означать классные новые шмотки. Мы отправимся в супермаркет и купим Ханне Нинг все, что она только пожелает. Новые джинсы, новые футболки, новые топы, новые куртки с капюшоном, новые кроссовки. Малышка, мы здорово позабавимся, Верн обещает.

Девочка поежилась.

— Что-то мне это перестает нравиться.

— Если ты не будешь вырываться, милочка, больно совсем не будет.

— Верн, черт бы тебя побрал, иди же сюда! — заорал Эрни.

— Так, ты ни о чем не беспокойся. Дяде Верну нужно немного поработать, а потом мы продолжим наш разговор.

Вернувшись в гостиную, Верн пододвинул к раздвижным дверям стул, давая возможность Эрни сходить в туалет.

— Наконец-то! Чем ты там занимался?

— Разговаривал с девочкой.

— Верн, черт возьми, у нас есть работа. И пока мы ее не сделаем, держись от девчонки подальше, ты меня слышишь? Старик здорово разозлится, если узнает, что ты обхаживал эту проклятую девку, в то время как должен был охотиться на человека.

— Когда такое приходит, тут уж ничего не поделаешь. Иногда второго раза не бывает. Надо брать то, что дают. А здесь все — лучше не придумаешь.

— Я иду в сортир.

Верн мечтательно уселся у окна. Он не замечал машины на стоянке и здание напротив, не замечал лестницу, ведущую к квартирам. Он представлял, как они с Ханной Нинг уединятся в ванной, как все пойдет дальше, как он добьется своего, какое наслаждение ему это доставит. Верн уверял себя, что девчонке это тоже понравится. Чем больше он об этом думал, тем лучше все становилось.

Вернулся Эрни.

— Проклятье, Верн, вот он!

Вынырнув из жаркого и липкого места, в котором находилось его сознание, Верн возвратился в реальность. И действительно, меньше чем в двадцати пяти ярдах стоял высокий старик по фамилии Свэггер, их цель. Поставив машину на стоянку, он вышел и внимательно осматривался по сторонам, проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь, не обратил ли кто внимание на его появление.

— Смотри-ка, осторожный.

— Да, он такой. Столкнуть его будет нелегко.

— Но упадет он больно, как и все.

Старик подошел к лестнице, поднялся на второй, на третий этаж, остановился на четвертом, достал ключ, отпер дверь и вошел в квартиру.

— А вот теперь нам нужно будет смотреть в оба. Верн, тебе нельзя…

— Да знаю, знаю.

— Лучше позвони старику.

— Да-да, — ответил Верн, достал сотовый и набрал номер.

— В чем дело, Верн? — спросил преподобный.

Верн услышал в трубке фон толпы. Ребята бойко продавали воду, шляпы и футболки паломникам, спешащим на гонки. Верн определил, что торговля достигает кульминации.

— Преподобный отец, старик появился. Только что приехал. Он на месте.

— О, это хорошо, это замечательно, это превосходно!

— Да, сэр. Мы можем прямо сейчас подняться к нему, вышибить дверь, войти и через пять секунд выйти, и дело будет сделано.

— Нет-нет, — остановил его преподобный. — Мало ли что. Пока старик там, ничего плохого от него не будет. Просто следите за ним и ждите. Если он так и не выйдет, дождитесь часов одиннадцати, когда мы начнем, а потом идите. И тогда уже черт с ним, полиции придется спешить в другие концы города, а улицы забиты машинами. Никто ничего не поймет. Вот когда вы разберетесь со стариком. Или тогда, когда ему вдруг вздумается куда-нибудь поехать. Вы увидите, как он выходит из дома и садится в машину. Тогда мы уже не будем знать, куда он направляется, и вот вы выходите и, пока старик заводит машину, вливаете ему по полной. Возьмите молоток. Пригвоздите этого типа к стене. Да, бах-бах-бах, и дело сделано. После чего уходите. Это будет так далеко, что никто ничего ни с чем не свяжет. Но это только на крайний случай. Лучше дождитесь начала веселья и лишь тогда улаживайте счета Грамли. Ты все понял, Верн?

— Все, папа.

— Господи, — пробормотал стоящий рядом Эрни, — это превращается в комедию с участием Адама Сандлера.[30] Полное сумасшествие. Только что приехал еще один тип. И что дальше, цирк?

Братья увидели, как кто-то поднялся на четвертый этаж и постучал в дверь. Через какое-то время дверь приоткрылась, и произошел неуклюжий обмен.

— Эти ребята всегда приходят не вовремя, — заметил Эрни, провожая взглядом почтальона, который спустился по лестнице и направился к своей коричневой машине.

— Что ж, ты постарел и растолстел, — сказал Боб.

Ник действительно несколько располнел, и его короткий «ежик» немного отрос. Долгие годы службы в ФБР избороздили его лицо морщинами, и еще появились очки в роговой оправе. Ник по-прежнему был в «форменном мундире»: черный костюм, белая рубашка и красный галстук, и, если присмотреться внимательно, можно было разглядеть проступающий под пиджаком пистолет в кобуре на правом бедре. Он убрал его на место, а Боб убрал свой пистолет.

— И ты тоже. Что у тебя с волосами? У тебя такой вид, словно ты встретил привидение.

— Наверное, так оно и было. Волосы побелели всего за две недели. Мне выдалось тяжелое времечко в Японии. Тамошние деятели пытались зарубить меня мечами, поэтому, чтобы привлечь их внимание, мне пришлось зарубить их. Я бы рассказал об этом подробнее, вот только тебе тогда придется меня арестовать.

— Поскольку я не видел ни одной ориентировки Интерпола, похоже, тебе снова удалось выйти сухим из воды. Кстати, у тебя есть разрешение на ношение этого пистолета?

— Нет.

— Отлично. Все тот же старина Боб. Я просто проверил.

— А как поживает твоя строгая женушка? Она по-прежнему хочет упрятать меня за решетку?

— Скорее, в дурдом. Так или иначе, Салли сейчас в Вашингтоне, работает в генеральной прокуратуре.

— Она меня всегда недолюбливала. Впрочем, меня мало кто любит, так почему она должна быть исключением?

— Если тебе интересно, я тоже тебя никогда особенно не любил.

— Вот что мне в тебе всегда нравилось, так это то, что ты находишься у самого основания пирамиды, поэтому я могу не обращать на тебя внимания. Да, кстати, а что ты делаешь в квартире моей дочери?

— Как она?

— Тебе известно, что с ней случилось?

— Ну, если не считать последние два дня, мне известно практически все. Я знаю, что Ники пришла в себя, но память вернулась к ней не полностью, так что разговаривать с ней пока что не имеет смысла. Но я обязательно с ней поговорю. И вот почему в этот самый момент команда федеральных маршалов[31] заступила на дежурство в клинике. Твоя дочь — важный свидетель федерального расследования, хотя она сама об этом не догадывается.

— Похоже, нам с тобой предстоит долгий разговор. Не возражаешь, если я принесу что-нибудь выпить?

— Нельзя пить и одновременно носить оружие. Не слишком удачная мысль.

— Я имел в виду совсем другое. Выпить фруктового сока или холодной кока-колы, чего-нибудь такого. Ты будешь?

— Нет, спасибо.

Боб достал из холодильника апельсиновый сок, а когда он вернулся, Ник уже сидел на диване. Боб устроился в кресле.

— Ну хорошо, старина. Давай поговорим. Кстати, я ужасно рад, что ты здесь. Тут все очень запутанное, и я даже наполовину не разобрался, что к чему. Но почему ты мне не перезвонил?

— Потому что мы имеем дело с чрезвычайно умным человеком. Я не знаю его возможности, но речь идет об очень опытном преступнике, обладающем поразительным техническим оснащением. Он мог узнать о готовящейся операции и даже проникнуть в нее. Так что я просто принял дополнительные меры предосторожности.

— Ты имеешь в виду водителя, верно?

— Да, водителя. Того человека, который пытался убить твою дочь. Гонщика.

— Он едва не добился своего.

— Ты даже не представляешь себе, как повезло твоей дочери. Это очень плохой деятель. За последние семь лет он убил девять федеральных свидетелей и шесть сотрудников федеральных ведомств. Три года назад он расправился в Кливленде с целой семьей. Глава семьи, бухгалтер, должен был давать показания в суде против главаря местной мафии: отмывание денег и вымогательство. Но этого так и не произошло. Водитель протаранил их, и все семейство мгновенно погибло. Отец, мать и трое детей. Возможно, на его счету еще больше смертей, просто мы о них не знаем. Он свободный художник, работает по заказу преступных группировок, иногда даже за рубежом — у нас есть ориентировки Интерпола на него. Однако мы занимаемся им из-за федерального характера преступлений.

— У вас есть фамилия?

— У нас нет ни фамилии, ни даже лица. Есть лишь характерный почерк, и то потребовалось несколько лет, чтобы выйти хотя бы на это. Нам удалось установить, что речь идет о настоящем гении во всем, что касается автомобилей. Гениальный водитель, гениальный механик, гениальный угонщик, гений автомобильной электроники. Этот человек за шесть секунд способен проникнуть в любую машину и еще через три на ней уехать. Судя по всему, особенно ему нравятся «чарджеры». Он угоняет машину, крадет номера и все остальное. Затем оборудует машину особо мощной подвеской, настраивает двигатель так, чтобы тот выдавал максимальную мощность. После чего выслеживает свою жертву. Дожидается, когда та окажется на шоссе. Он прекрасно разбирается в физике столкновения, знает, что нужно, чтобы лишить машину устойчивости, где нанести удар, под каким углом и все такое. Как правило, ему требуется всего один заход. Он с силой ударяет свою жертву, та чересчур выкручивает руль, стараясь сохранить контроль над машиной, и, наоборот, его теряет. Машина опрокидывается. Она переворачивается, кувыркается, и всех тех, кто внутри, в считаные мгновения расплющивает в лепешку. А убийца молниеносно уносится прочь, машину так никогда и не находят, нет ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ничего. Только образцы краски, которые выводят на угнанную машину.

— И у вас нет никаких мыслей насчет того, кто это может быть?

— Есть кое-какие предположения. Одни говорят, что это бывший гонщик НАСКАР, в порыве ярости убивший другого гонщика и теперь вынужденный скрываться. Другие считают, что он обидел руководство гонок, трахнув дочь одного из больших шишек, и они позаботились о том, чтобы его больше не допускали ни к одному официальному старту. Кое-кто полагает, что это чистый псих, обладающий талантом в этой области. Возможен любой вариант, все они вместе или ни один из них. Нам только известно, что этот человек прекрасно знает свое дело, он очень умен, бесстрашен, действует очень тщательно. Типичный психопат. Но когда мы услышали насчет Ники, мы тотчас же направили в Ноксвилл особую группу. Мы полагаем, здесь намечается что-то серьезное.

— Я тоже так думаю.

— И что у тебя есть?

— Ну…

Послышался звонок в дверь.

Боб и Ник переглянулись.

— За тобой не следили?

— Не думаю.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Никого.

— Давай отнесемся к этому очень осторожно.

Ник бесшумно занял место справа от двери, сжимая в руке «ЗИГ-Зауэр», напряженный, готовый ко всему.

Боб приблизился к двери слева, достал «кимбер», выставил его перед собой, положив большой палец на рычажок предохранителя, чтобы в случае чего мгновенно сдвинуть его вверх.

— Да? — громко спросил он.

— Почта, — послышался из-за двери приглушенный голос.

— Минуточку, — сказал Боб и заглянул в глазок. — Он в коричневой форме. Неужели эти ребята зашли так далеко, что обзавелись формой почтальонов?

— Ничего не могу сказать, — шепотом ответил Ник.

— А вы можете просто оставить за дверью?

— Мне нужна ваша роспись, сэр.

— Хорошо, — ответил Боб.

Он приоткрыл дверь на пару дюймов, насколько позволила цепочка, а сам отпрянул назад на тот случай, если кто-нибудь начнет стрелять.

Но вместо этого в двухдюймовую щель просунулась узкая картонная коробка. Боб схватил ее, встряхнул, затем бросил на пол.

Открыв дверь, он расписался в квитанции и проводил взглядом удаляющегося почтальона в нелепых шортах и коричневых гольфах.

— Эти ребята вечно приходят в самый неподходящий момент, — заметил Ник. — У них прямо-таки особый дар.

Они снова сели, и Боб рассказал все от начала до конца: о своем приезде в Бристоль после аварии, случившейся с дочерью, о своем расследовании, о расследовании управления шерифа, о противоположных заключениях, к которым они пришли, о двух кровавых стычках, после которых остались три трупа, о своем сожалении по поводу бедняги Терри Хепплуайта, помимо воли превратившегося в храбреца, давшего отпор двум вооруженным бандитам, о смерти Эдди Феррола, о деятельности полиции округа Джонсон, о том, какой ситуация стала теперь, когда Ники пришла в себя.

— Итак, позволь суммировать твои сведения, — сказал Ник и дотошно перечислил все.

Странное поведение цен на метамфетамин в округе Джонсон.

Баптистский молельный лагерь, возглавляемый Олтоном Грамли.

Водитель.

Гидравлический домкрат и, возможно, учения по быстрой замене колес.

Ночная стрельба.

Покушения на жизнь Боба, совершенные Грамли после того, как он занялся расследованием.

— Грамли — это целое преступное семейство, действующее на Юге, — объяснил Ник. — Их база находится неподалеку от Хот-Спрингса. Что-то вроде семейного учебного лагеря по подготовке преступных навыков. Это продолжается уже несколько поколений. Грамли занимаются самыми разнообразными гадостями. Главное их оружие — сила, но они также не брезгуют мошенничеством, вымогательством, похищениями. Настоящий клан плохих парней. Если они здесь замешаны, дело начинает пахнуть большими деньгами.

Помолчав, Ник продолжил перечисление.

Исчезнувшие страницы из записной книжки дочери Боба, разбитая машина, безнадежно испорченное журналистское снаряжение.

Визит в оружейный магазин.

И наконец, Евангелие от Марка, 2:11.

— Оно самое, — согласился Боб. — И вот что я об этом думаю. Каким-то образом Ники что-то разузнала. Поэтому она навестила баптистский лагерь, но увидела там только преподобного Грамли. Тогда Ники стала копаться сама и что-то нашла. Определенно эти Грамли были в этом завязаны. Но то, что нашла Ники, навело ее мысли на… не знаю, тут все становится туманным: на оружие или на Библию? Насчет Библии она не стала бы мне звонить, это я гарантирую. Так что, возможно, речь идет об оружии. Ники попробовала дозвониться мне, но я был на манеже. Тогда она отправилась к первому баптистскому проповеднику, на которого ей указали, и тот оказался Эдди Ферролом. Ники спросила его насчет Марка, два-одиннадцать, полагая, что он должен это знать.

— А то, что этот Феррол владеет оружейным магазином, простая случайность? Я в такие поразительные случайности не верю.

Боб запнулся.

— Да, вот где пути расходятся: патрон или глава из Библии. Сначала Ники позвонила мне, а я в Библии ни черта не смыслю. Но Феррол утверждал, что Ники к нему не заезжала, а нам известно, что это ложь… Она направляется домой, и этот тип, который впоследствии сам был убит, каким-то образом связывается с водителем, и тот несется по следу. Значит, он должен был находиться где-то поблизости. И скорее всего, он был в баптистском лагере старика Грамли. У нас есть его следы, которые он оставил, мчась по четыреста двадцать первому в погоню за Ники.

— Похоже на правду. Итак, мы не знаем, что означает Марк, два-одиннадцать, но что мы имеем? Вот что у меня получается. Мне кажется, тут замышляется не убийство и не что-нибудь долгосрочное, не вымогательство, не мошенничество, не шантаж. И это не похоже на Грамли. Тут скорее какое-то крупное дело, что-то одноразовое, налет, какая-то операция. Может быть, ограбление. Вот чем вызвана спешка. Вот почему все происходит так быстро — потому что есть четкий срок, и этот срок совсем близко. Грамли должны действовать в определенный момент, ни до ни после. И эту информацию необходимо оберегать любой ценой. Она настолько хрупкая, что даже смутные намеки и подозрения могут все испортить. Несомненно, план основан на полной внезапности, и даже минимальные меры безопасности окажутся непреодолимым препятствием. Вот почему было решено убрать Ники. Если ей что-то стало известно, она могла бы начать звонить и задавать вопросы, кто-нибудь что-нибудь заподозрил бы, меры безопасности были бы усилены и весь план пошел бы насмарку.

Боб подумал: «Да, Ник толковый мужик. И хорошо, что такой состоит на государственной службе».

— А может быть, это какой-нибудь код, сигнал? Давай снова покопаемся в Интернете. Может быть, мы что-то пропустили.

Но они опять получили лишь бесконечный и, по-видимому, бесполезный список ссылок на Библию.

— Давай я позвоню этому малышу Чарли. Он очень толковый, быть может, ему удалось что-нибудь найти.

Боб позвонил Чарли; парень извинился, полный сомнений и расстроенный тем, что ему так и не удалось ничего разыскать.

— Я даже связался с одним знакомым, который занимается шифрами. Он проверил все на перестановку букв, анаграммы, замену букв цифрами, читал задом наперед и снизу вверх. Увы, пусто.

— Хорошо, Чарли. Спасибо.

— Извините, мистер Свэггер, пока ничего не получается.

— На самом деле, сынок, ты отбросил много вариантов. Так что это тоже помощь. Это не шифр, это не имеет никакого отношения ни к Библии, ни к цифрам и буквам из Библии. Круг поисков сужается.

— Я не возьму с вас ни цента.

— Чарли, сколько тебе повторять: это не обсуждается!

Боб отключился.

— Ничего. И если ты прав, если действительно затевается какое-то большое дело, срок которого приближается, а мы сидим здесь и не можем ничего представить, и нет никакого прогресса… Возможно, это имеет какое-нибудь отношение к гонке? К большой гонке? — Он взглянул на часы. — Проклятье, уже половина девятого. Она уже началась. А что, если речь идет о попытке ограбления…

Но он умолк, не закончив свою мысль.

— Это полная бессмыслица, — возразил Ник. — Ну как можно что-то ограбить в самой большой транспортной пробке в Теннесси в этом году? Как прийти и, самое главное, как уходить? Конечно, можно предположить, что грабители придут пешком, но сколько может унести один человек? Я не вижу тут никаких вариантов. Все дороги на протяжении нескольких часов будут подобны автостоянкам. Никто никуда не уедет.

— Я иссяк.

— Что ж, я тоже как раз собирался предложить закончить на сегодня. Может быть, завтра я засажу за эту работу аналитиков в Вашингтоне и какой-нибудь гений увидит то, чего не видим мы. Мне нужно выпить, причем чего-нибудь крепкого. Но позволь задать вот какой вопрос: о чем нам известно больше всего?

— Ответ однозначен: о Ники. Я знаю Ники. Я знаю, как работает ее голова, знаю, какая она бывает упрямая.

— Так давай постараемся думать вместе с ней. Попробуем воспроизвести ход ее мыслей в тот вечер. Тебе известно, что она тебе звонила.

— Ники звонит мне… но я не отвечаю. У нее репей под седлом, она хочет от него во что бы то ни было избавиться. Ники звонит мне, меня нет на месте. Что она делает дальше? Звонит кому-то еще? Кому она могла позвонить? Она побывала в оружейном магазине, у нее есть Библия, полученная от преподобного Грамли, она не может найти удовлетворение, звонит мне, меня нет, кому еще она позвонит? Уже вечер, почти все закрыто. Кому может позвонить Ники? В газету? Она могла позвонить в свою газету?

— Но ты же говорил, что она туда не звонила.

— Верно.

— Может быть, Ники никому не звонила. Может быть, она просто смирилась и поехала домой, тот гонщик ее нагнал и…

— Нет. Моя девочка ни за что бы не сдалась. Ее так воспитали. Она обязательно сделала бы что-нибудь позитивное, добилась ощущения прогресса. Так что Ники обязательно продолжала искать. Итак, что открыто в такой поздний час? Что работает круглосуточно? У кого может быть наготове ответ на любой вопрос, даже если ты застрял в темном лесу в глуши Теннесси?

Они переглянулись.

— У Ники ведь был ноутбук, верно? — сказал Ник. — И беспроводной Интернет. Она ввела в поисковую систему «Марк 2:11» и получила то же самое, что и мы: десять тысяч объяснений того, как Иисус исцелил калеку и отправил его домой, и не увидела в этом никакого смысла. Что Ники делает дальше?

Они уставились в пустоту, затем снова взглянули друг на друга.

А потом посмотрели на пакет, который Боб только что бросил на пол. На нем было выведено крупными буквами: «AMAZON».

— Она покупает книгу!

У Верна зазвонил сотовый.

— Да, сэр?

— Как у вас дела, Верн?

— Эрни, как у нас дела?

— Да никак, черт бы тебя побрал, Верн, и ты бы сам это знал, если бы занимался тем, чем нужно. Не представляю, как у тебя хватит совести забрать свою долю за сегодняшнюю работу, если ты только и делаешь, что обхаживаешь эту бедную девочку!

Верн сидел на диване рядом с молоденькой вьетнамкой, нежно обхватив ее за плечи. Вот уже целый час он ласково поглаживал ее по руке, тихо нашептывая ей на ушко.

— Ладно, святоша ты наш, я сделаю свое дело, как и ты, и честно заработаю свои деньги, как и ты.

Верн вернулся к телефону.

— Сэр, я…

— Верн, я слышал ссору. Я же говорил всем вам, что мне не нужны ссоры. Из-за ссор рассыпаются все дела, это я точно знаю.

— Сэр, мы с Эрни и не думали ссориться. Просто мы столкнулись с непредвиденной ситуацией, только и всего. Что же касается старика, то он пока не высовывал носа. Эрни внимательно следит за ним. У нас все тихо и спокойно.

— Отлично, а мы сейчас выпускаем преисподнюю из банки. Гонка скоро закончится, сейчас уже пройдено примерно четыреста восемьдесят кругов, и они выждут, когда машин станет много, а потом тронутся, и тогда мы выскочим. Как я уже говорил, именно тогда вы и начнете действовать: вышибете дверь и прикончите старика из обоих стволов. Палите сколько хотите, это не имеет значения, никакая полиция все равно к вам не приедет еще часов шесть после той заварушки, которую мы здесь устроим. А после уносите ноги куда подальше. Я позвоню вам позже, чтобы вы смогли забрать свою долю.

— Это превосходный план, сэр.

— Мальчики, — сказал преподобный, — я хочу, чтобы вы знали: сегодня вы делаете то, что надлежит сделать Грамли, но гораздо важнее то, что вы служите Господу.

— Сэр, Всевышний уже вознаградил меня. Я встретил здесь девчонку своей мечты, да, сэр!

Боб вскрыл упаковку.

Внутри лежала «История снайперского искусства и меткой стрельбы» майора Джона Л. Пластера, эксперта-снайпера, возглавлявшего специальную оперативную группу во Вьетнаме. Боб был лично с ним знаком.

— Снайперское искусство, — задумчиво произнес Ник. — Значит, Ники пыталась выяснить что-то о снайперах.

— Она не могла найти винтовку. Винтовку нельзя потерять. Она нашла… не знаю, какое-то снаряжение, прицел, таблицу определения расстояния до цели, а может быть, что-нибудь имеющее отношение к боеприпасам. Сам патрон, коробку, кусок картона, опись, транспортную накладную, что-нибудь с обозначением патрона. Но это должно было быть что-нибудь необычное. Ники — дочь своего отца. Всю жизнь она провела среди патронов. Ники знает разницу между патронами калибра триста восемь и тридцать ноль шесть, она ни за что не спутает гильзу, патрон и пулю.

— Но это было что-то запутанное, поскольку Ники сразу не смогла догадаться и попыталась найти дополнительную информацию: тот владелец оружейного магазина, ты, наконец — книга.

— Давай поищем «Марк два-одиннадцать», — предложил Боб.

Он обратился к оглавлению. Проклятье! Никаких «Марк 2:11». Но теперь он был уже так близок к цели, что буквально чувствовал осязаемое присутствие разгадки, плавающей в туманной дымке в дальнем углу комнаты.

— Проклятье, — пробормотал Ник. — Я был настолько уверен…

— Подожди, — остановил его Боб. — Я полагаю, мы имеем дело с сокращением. Вспомни, мы ведь ни разу не видели слово «Марк», написанное рукой Ники. Так что мы не можем знать, был ли это действительно Марк или какое-нибудь сокращение. По-моему, военные до сих используют сокращение «М» прописная, «к» строчная и точка, оставшееся с прежних дней. Но я не вижу…

— Возвращаемся к оглавлению.

Боб наконец нашел: «Мк. 211», страница 622.

Раскрыв книгу на странице 622, Боб тотчас же увидел фотографии длинных, больших, зловещих патронов, вернее, даже снарядов. Их вытянутые латунные гильзы стояли вертикально на донышке, а вверху торчали пули, подобные боеголовке ракеты, обещающие скорость, точность и разрушение. Конические штуковины с заостренным наконечником, несущие смерть, были выкрашены в черный, в синий, в красный цвета или просто помечены разноцветными кольцами. По этим маркировкам армии, отправленные на другой конец света, в какое-нибудь жаркое и пыльное место, распознавали свои боеприпасы.

И вот то, что нужно: Мк. 211, модель О, с бело-зеленым наконечником.

Боб и Ник углубились в чтение. Обозначение «Мк. 211 модель О» относилось к мощному бронебойному патрону 50-го калибра производства норвежской компании НАММО, предназначенному для поражения тонких броневых листов. Этот патрон играл важную роль в боевых действиях американской армии на Ближнем Востоке. Пуля весом 650 гран с вольфрамовым сердечником, заключенным в бронзовую оболочку, была сконструирована так, чтобы, ударившись со скоростью свыше двух с половиной тысяч футов в секунду, высвободить энергию в четыре тысячи футо-фунтов. Через долю секунды срабатывает маленький заряд, выбрасывая вперед вольфрамовый сердечник, более тяжелый и твердый, который, ворвавшись в боевой отсек, разлетается на мелкие осколки, поражая, выводя из строя и убивая людей и уничтожая тонкое электронное оборудование.

— Перед таким не устоит ни одна броня, кроме танковой, — заметил Боб. — Бронетранспортер, «хаммер», радиолокационная станция, антенна, подвижный командный центр, бункер или баррикада, вертолет, самолет на земле, электрический коммутатор, прожектор, инфракрасный прицел — словом, перед ним не устоит любое военное оборудование, относящееся к категории «мягких целей», все, за исключением настоящего, большого, мощного танка. Готов поспорить, эти штуковины причиняют много вреда там, где их применяют.

— Пятидесятый калибр — это большой? — захотел узнать Ник.

— Пулемет, в котором его впервые применили, окрестили «Королевой боя». Другое название — «Мамаша двойка», по официальному обозначению «крупнокалиберный пулемет М-два». В определенных ситуациях тот, у кого такой пулемет, безраздельно правит полем боя, например, если сидит на возвышенности где-нибудь на земле плохих ребят. Мы много пользовались такими во Вьетнаме. Любили их. Но этот патрон — последний писк моды. Он не для пулемета. Эта штуковина сделана для винтовки под названием «барретт», огромной сучки, такую с трудом удержишь в руках. Шесть футов длиной, весит около сорока фунтов, устанавливается на двуногую сошку. Внешне напоминает М-шестнадцать, накачанную теми гормонами, которые употребляет Арнольд Шварценеггер. Такую не понесешь в кобуре, чтобы ограбить магазин. Но в опытных руках она может поразить на расстоянии мили грузовик или защитное укрытие, может с хирургической точностью обрушивать адский пламень и серу на цель. Из такой винтовки можно убивать людей, сбивать низколетящие самолеты, поражать ракеты на пусковых площадках, радиостанции, локаторы — все, что угодно. Таким патроном можно достать президента в бронированном лимузине. И дело не в винтовке, дело в боеприпасе. Он предназначается исключительно для военного использования, его продажа частным лицам строго запрещена, и, наверное, даже НСА[32] не возмущается по этому поводу. Этот патрон предназначен для того чтобы взрывать, чтобы многократно увеличивать убойную силу, чтобы сбивать самолеты и вертолеты. Эта пуля пробьет все, что угодно, и разнесет в клочья то, что окажется позади.

— Значит, вот что обнаружила Ники, — сказал Ник. — Какое-то свидетельство того, что винтовка пятидесятого калибра со смертоносным боеприпасом армейского образца находится в руках преступников, предположительно готовящихся к какому-то громкому делу. И вот почему ее решили устранить, а когда об этом узнал ты, устранить попытались и тебя. Но что это может быть за дело? У тебя нет никаких догадок? И когда это может состояться?

— Возможно, убийство? — предположил Боб. — Это как раз то, для чего может понадобиться такая штуковина. Президент, губернатор или, ну не знаю, какая-нибудь другая важная шишка, он сидит в ложе и смотрит гонку. Преступники заняли позицию на вершине соседнего холма, этого как раз хватит, чтобы подняться над краем автодрома, или им каким-то образом удалось пронести винтовку на стадион, хотя она такая огромная, что я просто не представляю, как такое можно сделать. Наш убийца прицеливается в ложу, всаживает в нее десяток Эм-ка двести одиннадцать и за пару секунд перебивает всех, кто там находится. Или расстреливает бронированный лимузин. Превращает его в кусок швейцарского сыра.

— Президента здесь нет. Губернатор штата Теннесси присутствует на автодроме, но… губернатор штата? Возможно. Разве что… — Ник запнулся, подбирая нужные слова. — Разве что это совсем не похоже на Грамли. Не их стиль.

— Нет-нет, я дело говорю, сам подумай, — не сдавался Боб. — Этих ребят наняла какая-то мафия, знающая, что их главное качество — не тонкая работа, а умение молчать. Вот тот товар, который они продают. Так что, быть может, губернатор собирается идти войной на организованную преступность, напугал всех до смерти. Мафия нанимает Грамли, чтобы те решили вопрос со своей обычной грубой жестокостью, но притом они будут молчать, если попадутся.

— Колеса, Боб. Это ведь ты узнал про колеса. Неужели ты ошибся? Они-то каким боком вписываются?

— А-а-а-а… — задумался Боб, упрямо придерживаясь своей версии. — Ну да, ну да, Грамли могут рассчитывать на то, что в толпе есть внедорожники, но только с шоссейными шинами. Точно: после нанесения удара — а это займет секунды две — они выгоняют какое-нибудь семейство из «чероки», быстро меняют колеса и рвут напрямую по бездорожью, например на вершину холма. Оттуда их забирает вертолет. По-моему, очень даже неплохая мысль, приятель.

— Но может быть, ты мыслишь предвзято. Ты снайпер. Тебе всюду мерещится работа снайпера.

— Знаешь, если всадить пулю пятидесятого калибра с десяти шагов, это уже не снайперское искусство. Это уже разрушение, уничтожение, апокалипсис.

— Ну хорошо, полагаю, нам нужно предупредить тех, кто обеспечивает безопасность. Пусть соберут там людей, возьмут под контроль охрану всех важных персон… Нет, мне это по-прежнему не нравится. На мой взгляд, это не стиль Грамли. А ты как думаешь, это стиль Грамли?

— Да я до сегодняшнего дня не смог бы отличить Грамли от одуванчика.

— Может быть, они решили сорвать гонку? Выпустить откуда-нибудь сверху десять пуль по трем головным машинам, когда те плотной группой входят в поворот? Получится массовое столкновение, груда разбитых машин, гонка прервется, ее придется остановить, отменить — не знаю.

Дальше подхватил Боб:

— А если кто-нибудь поставил деньги один к миллиону, что в этой гонке не будет победителя, — ну, этот человек получит целое состояние. Вот только к нему наведаются представители лас-вегасской мафии, проверяя, все ли было тип-топ, а поскольку на самом деле это не так, бедняга отправится плавать в озеро Тахо в цементных башмаках.

— И для этого совсем не нужны ни водитель, ни быстрая замена колес, вообще ничего. Тут нет никакого смысла, — заключил Ник.

— И что самое смешное, гонка почти закончилась. Сейчас уже около одиннадцати. Начали они в восемь, а на то, чтобы пройти пятьсот кругов, требуется около трех часов. Дружище, я в полном тупике. Ну же, Ник, ты у нас вроде как умный. Придумай же что-нибудь.

— Я устал, я старый. Я старше, чем ты выглядишь.

— Ну хорошо, вернемся в самое начало. К тому, что нам известно абсолютно точно.

— Нам известно абсолютно точно, что Грамли раздобыли винтовку пятидесятого калибра и запас бронебойно-зажигательных патронов к ней, которые в армии называются «для борьбы с техникой».

— Итак, — сказал Боб, — двинемся по этому пути. Что понимать под техникой?

— Я бы ответил так: легкое бронирование. Лимузины, разумеется. Или, учитывая конкретную ситуацию, электрические кабели, телевизионные машины, переносные сейфы, радиоцентры… не знаю, вывески «Макдоналдс», новые вертолеты, гоночные машины, трейлеры, которые их привезли, баллоны с пропаном для барбекю. Все, что угодно. Боюсь, мы опять вернулись к тому, с чего…

— Да ты просто позвони. Вовсе не обязательно указывать возможную цель. Достаточно запрудить зону сотрудниками правоохранительных органов и…

— Какую зону?

— Наверное, зону гонок.

— Да, вот только — привет, там триста тысяч счастливых болельщиков. Жаль, что среди них нет бронеавтомобиля, набитого наличными. Вот это действительно имело бы смысл. Ладно, сейчас я позвоню и…

В комнате наступила тишина. Оба задумались над тем, что случайно вырвалось у Ника. Да, бронеавтомобиль. Вроде бы неприступный, набитый деньгами, застрявший в потоке машин, однако с ним без труда справится такая штука, как Мк. 211.

— В том, что ты только что сказал, — наконец нарушил молчание Боб, — есть определенный смысл.

— Есть, ведь правда? — Но сначала Ник должен был убедить самого себя. — Откуда там может взяться бронеавтомобиль? Ему некуда ехать, это полная глупость, такого просто не может быть…

Достав мобильный телефон, Ник набрал номер.

— Я позвоню одному капитану из полиции штата, с которым мне приходилось работать, — объяснил он. — Возможно, ему что-нибудь известно.

Когда ему ответили, Ник сказал:

— Привет, Майк. Это Мемфис. Извини, что звоню так поздно. Ты смотрел гонку? Здорово, она уже завершилась? Нет, я все понимаю, гонка как раз заканчивается, сейчас будет самое интересное, но мне нужно кое-чем тебя загрузить. Я сам сейчас в Бристоле. Извини, но это очень важно. — Он повернулся к Бобу. — Сейчас он убавит громкость телевизора. — Ага, отлично. Майк, у нас есть информация, что на месте находятся очень плохие деятели с отвратительной штуковиной под названием бронебойно-зажигательный патрон Эм-ка двести одиннадцать. И с винтовкой пятидесятого калибра, чтобы им выстрелить. Такой патрон можно использовать для чего угодно, но чем больше мы думаем, тем крепче становится уверенность, что эти ребята чистые уголовники, их не интересуют политические цели. Так вот, мы пытаемся выяснить, нет ли там чего-нибудь такого, что идеально распаковывается такой штуковиной. Я понимаю, это звучит глупо, но я думаю, что больше всего этот патрон подходит для бронированного автомобиля. Ты, случайно, не знаешь, нет ли там какого-нибудь бронеавтомобиля…

Ник молча выслушал то, что сообщил ему Майк, и сказал:

— Хорошо, ты можешь немедленно связаться со своим руководством? А я постараюсь связаться со своим. Попробую перебросить вертолетом отряд специального назначения Бюро, который сейчас в Ноксвилле, а затем мы как можно быстрее двинемся на место. За работу!

— Ну? — спросил Боб.

— Пошли, — сказал Ник, — у нас нет времени. Я все объясню на бегу.

Боб накинул легкую спортивную куртку, чтобы прикрыть пистолет в кобуре на поясе и обоймы на спине в кармашках на ремне.

— Это арендная плата, — начал Ник. — Наличные, мелкими купюрами, выручка за сувениры и бейсболки, которыми торговали целую неделю, плюс деньги за сегодняшние билеты, пиво, сосиски в тесте и так далее, все деньги из деревни НАСКАР. Майк сказал, от шести до восьми миллионов. А теперь послушай вот что. Если ты ограбишь банк и возьмешь два миллиона, реально ты получишь лишь двести тысяч, потому что эти деньги нужно будет переправить за границу, в какой-нибудь иностранный картель, который их отмоет и только потом вернет в Штаты, и такие картели платят один доллар за десять. От этого никуда не деться. Но здесь совсем другое дело. Восемь миллионов мелкими купюрами, вес нетто от восьмисот до тысячи фунтов, равны восьми миллионам. Никаких один за десять. Ровно один за один. Эти деньги можно будет начать тратить немедленно, никто не сможет их проследить.

— И они в бронеавтомобиле? — спросил Боб.

— Скорее, в грузовике. Деньги собирают во время гонки и доставляют в здание администрации. Но там нет сейфа. Поэтому их складывают в мешки и загружают в бронеавтомобиль. После окончания гонки машина с водителем и тремя или четырьмя охранниками вливается в плотный поток транспорта и начинает тащиться в Бристоль, где деньги разместят в сейфе одного из крупных банков. Пробка — вот что считается главной мерой безопасности. Никому не придет в голову напасть на автомобиль, застрявший в пробке, потому что бежать все равно будет некуда. Но похоже, Грамли нашли какой-то способ…

Внезапно Бобу все стало ясно.

— Я все понял. Нет, забирать деньги никто не будет. Грамли вскрывают машину и выводят из действия или убивают инкассаторов. С Эм-ка двести одиннадцать на это потребуется десять секунд. Еще они выставят охрану по периметру, чтобы разбираться с полицейскими, которым придется преодолевать поток из тысяч перепуганных зрителей, только чтобы добраться до места. Тем временем другие ребята быстро меняют колеса. Зачем? Потому что ни по какой дороге машина не поедет. Дороги забиты. Машина поедет по бездорожью, на ней только что установили широкие шины с мощным протектором. Машина съезжает с дороги, пробивается через самое свободное место — а это деревня НАСКАР, — сметая все на своем пути, потому что ничто не сможет устоять перед могучим грузовиком. Быть может, им даже удастся каким-либо образом форсировать двигатель, выжать из него дополнительные лошадиные силы в течение нескольких минут, прежде чем его заклинит или он загорится. Это как раз то, что сумеет сделать наш водитель; ему такое по силам.

— Да, но куда они смогут бежать?

— На вершину горы. Или холма, не знаю, как там это называется в здешних краях. Они поднимаются наверх, и для этого им нужен лучший водитель на свете, такой, кто побеждал на любых гонках. Они на вершине спустя пять минут и пятьдесят убитых полицейских и простых граждан после того, как напали на грузовик. А вершина холма, насколько я могу рассудить, единственное безопасное место для приземления вертолета. Вертолет вылетает из-за гор, вне досягаемости оружия полиции и даже вне поля зрения, он забирает людей и деньги, и через считаные секунды их уже нет. Они летят в темноте, на маленькой высоте, без огней, и никто их не преследует, потому что, во-первых, их не видно, а во-вторых, даже если бы их было видно, никому не хочется связываться с пулей пятидесятого калибра, которая без труда завалит вертолет.

Дальше подхватил Ник:

— Вертолет улетает с места, приземляется, преступники делят деньги, и к рассвету их уже и след простыл. Мы даже не узнаем, где они совершили посадку.

В это мгновение Боб принял решение. Он догадался, где совершит посадку вертолет. Но у него там тоже было одно дело.

— Мне нужно шевелиться, — сказал Ник. — Я попробую вызвать сюда вертолет и поспешу на место. А тебе необязательно…

— Нет, обязательно. Тебе понадобятся вооруженные люди. И один из них — я.

Гонка завершилась. Это было великолепно. Победу одержал Дейл Младший, чуть опередив Карла, оторвавшись от него в куче аутсайдеров, отставших на целый круг, но по-прежнему очень настойчивых. На второй половине пятисотого круга Дейл дал газу, проскочил между двумя машинами, опасно близко промчался мимо третьей, правильно читая дугу поворота — которую он знал лучше, чем то, что находится между бедрами у его подружки, — вылетел на финишную прямую следом еще за одним отстающим, успел разогнаться, обходя его, и оказался под клетчатым черно-белым флагом футах в шести впереди сине-зеленой машины Карла. Карл же, застряв среди аутсайдеров, — будь они прокляты! — все-таки сумел тоже отыскать просвет и рвануть вдогонку, но настигнуть Младшего ему не хватило времени. Вот если бы дистанция была пятьсот кругов и еще тридцать футов, он бы его сделал. Ладно, и что с того? В конце концов, это всего лишь гонка.

По всему шоссе Добровольцев за пределами огромного автодрома народ ликовал, предвкушая последний визит в сортир и возвращение домой, к своим семьям. Грамли тоже изображали радость, дожидаясь решающего момента.

— Каким финишировал МПСШ-сорок четыре? — спросил брат Ричард.

— Окончательный список еще не зачитывали… подождите, вот он… — В темноте Калеб прильнул к маленькому радиоприемнику. Наконец он сказал: — Четвертым, он финишировал четвертым.

— Здорово, — пробормотал брат Ричард.

Автодром, расположенный на удалении полумили, по-прежнему оставался источником оглушительного шума, несмотря на то что мощные двигатели были уже заглушены и разгоряченные, дымящиеся машины закатывались в гаражи. Это был рев толпы. Он был поистине страшный, чудовище НАСКАР вопило во всю глотку, и над чашей стадиона поднималось яркое зарево не только от прожекторов, освещавших автодром в темноте, но и от тысяч и тысяч вспышек, мелькающих, чтобы запечатлеть то торжественное мгновение, когда юный Дейл Младший получит свой трофей.

— Так, ребята, — сказал старик, — пора готовиться к делу. Если вы со мной, прочитаем молитву, а если же кто-то втайне неверующий, ничего страшного, потому что я помолюсь за него, а я так близок к Всевышнему, что Он прислушается к моим словам.

Ребята начали готовиться. Калеб беззвучно скользнул под стол, вытащил две большие пластмассовые коробки и удалился с ними в тень, образованную навесом и стеной ящиков с бутылками воды. Там, вдали от посторонних глаз, он достал из коробок два больших металлических предмета — верхнюю и нижнюю часть винтовки «Барретт М -107» 50-го калибра. Калеб умело соединил обе части, и безукоризненно подогнанные узлы слились в единое целое. Штифты и защелки надежно скрепили механизм. Собранная и готовая, винтовка стала похожа на обычную штурмовую винтовку М-4, но только после шести лет занятий в тренажерном зале; все знакомые линии находились там, где и должны были быть, но вся винтовка выросла и окрепла, стала толще, длиннее, массивнее, набрала силы и веса. Другой Грамли — в темноте Калеб не смог разглядеть, какой именно, — протянул ему тяжелый магазин, снаряженный десятью бронебойными патронами, подпертыми туго сжатой пружиной. Калеб вставил магазин в приемное отверстие и услышал щелчок фиксатора. Затем он оттянул затвор назад (здесь пришлась кстати его недюжинная сила), отпустил его вперед, загоняя в патронник патрон весом четверть фунта с пулей с вольфрамовым сердечником, весящей 650 гран, и поставил винтовку на предохранитель.

Вокруг собирались ребята Грамли. Большинство были в бронежилетах, а вооружение представляло собой в основном пеструю смесь дешевых, но эффективных пистолетов-пулеметов производства стран третьего и четвертого мира, собранных в арсеналах организованной преступности по всему Югу, с небольшой примесью надежной американской рухляди. Здесь были два шведских К, два египетских «Порт-Саида» (копии К), несколько видавших виды Мк-760, изготовленных каким-то мелким африканским производителем по подобию оригинала «смит-вессон» (который, в свою очередь, представлял собой копию К), один «узи», раздолбанный древний «томпсон» и даже один АК-47. Щелчки и лязг вставленных магазинов, передернутых затворов, надетых ремней с запасными магазинами, затянутых застежек бронежилетов напоминали шумную возню кур, клюющих грецкие орехи на алюминиевом полу. Но через несколько секунд все было завершено.

— Папа, мы готовы, — доложил Калеб, бывший чем-то вроде сержанта.

— Хорошо. Ребята, держитесь в темноте, толпа начинает выходить. Боже всемогущий, какое же это огромное людское море!

И это действительно было так. Первые из ста пятидесяти тысяч человек вышли в ворота автодрома и, оказавшись на свободе, тотчас рассеялись в разные стороны. Это был настоящий исход из храма НАСКАР, и сейчас всему этому народу оставалось только вернуться в мир скучной реальности, а сделать это можно было, лишь проделав медленное шествие в обратном направлении по сравнению с шествием утренним. Те, кто вышел первым, бегом устремились к своим машинам, спеша вывести их с забитых битком стоянок. Тем временем, появившись словно из ниоткуда, на дорогу вышли полицейские в желтых с белым жилетах и с красными светящимися жезлами в руках, чтобы направлять или хотя бы сдерживать могучий поток людей и машин. В теплом летнем воздухе повисли клубы пыли и едкие облака табачного дыма от сигарет и сигар, слышались крики, в основном радостные, звон бутылок, хлопки открывающихся банок, готовых выдать свое содержимое, дружелюбный гомон людей, объединенных одной страстью, жужжание насекомых, привлеченных светом, редкие выкрики разошедшейся молодежи, плач притомившихся детей — бурное веселье счастливых, но уставших людей.

За какие-то минуты образовались заторы: слишком много машин, слишком много народа, слишком мало дорог. Воздух наполнился сердитыми гудками клаксонов, однако в основном люди смирились с мучительно медленным разъездом по домам. Вскоре все полосы напротив придорожной закусочной «Пайни-Ридж» оказались плотно забиты машинами, полными людей, бампер к бамперу, дверь к двери, намертво застывшими в обоих направлениях. И те, кто сидел в машинах, даже не догадывались, что всего в нескольких шагах от них в темноте затаилась группа боевиков, вооруженных до зубов, полных агрессии и безумия.

«Да, ребята, через пару минут вам предстоит здорово повеселиться», — подумал брат Ричард.

Он держался позади, безоружный. Ему незачем было вылезать вперед, рискуя получить пулю в первоначальном столпотворении. Он выйдет из укрытия только тогда, когда грузовик будет захвачен, а инкассаторы сложат оружие или будут убиты. Брат Ричард облизал пересохшие губы, но язык тоже был сухой. Достав бутылку воды, уже теплой, он отвинтил крышку и отпил большой глоток.

— Полегче, брат Ричард. Будет не слишком хорошо, если посреди всей заварушки вам придется сворачивать на обочину, чтобы отлить.

Все рассмеялись.

— Ну что ж, кузен Клетус, если так случится, ты будешь сдерживать толпу, пока я буду опустошать свой шланг, договорились?

Новый взрыв хохота. Этот брат Ричард, какой же он шутник!

Медленно тянулись минуты, ребята терпеливо ждали, озаряя темноту огоньком «Мальборо» или «Лаки страйк», заполняя пространство под навесом табачным дымом.

— Я его вижу, — наконец сказал старик, стоявший впереди. — Да, точно, вот он, пытается вывернуть.

Теперь и Ричард тоже увидел грузовик. Это был «Форд Ф-750», официально именуемый «инкассаторский автомобиль для перевозки наличных денег». На плоских бронированных боках и дверях красовались эмблемы банка. Неуклюжий, громоздкий, десять футов высотой и двадцать два фута длиной, он обладал изяществом молоковоза 1950-х годов, гордо надувшегося для участия в торжественном параде. Белый грузовик сверкал в лучах яркого света, ровные ряды заклепок отбрасывали крохотные тени, делая его непохожим на гладкую, ровную кожу обычных машин; да, у этого большого, грузного малыша была текстура. Окна были забраны решетками с узкими щелями, похожими на амбразуры. Бронированный по высшему классу от колес до крыши, грузовик мог противостоять чему угодно, за исключением того, что приготовили для него сегодня Грамли. Прямоугольные бамперы, внушительный корпус, солидная угловатость сейфа — машина производила впечатление неуязвимости, напоминая движущуюся крепость, установленную на усиленные рессоры и амортизаторы.

Ричард разглядел двух обреченных водителей, безмятежных за пуленепробиваемым ветровым стеклом толщиной три дюйма, не подозревающих о том, что вот-вот разверзнется преисподняя. Они сидели расслабившись, смирившись подобно всем остальным с предстоящим хождением по мукам, и здоровенная махина медленно ползла по дороге, ведущей от здания администрации автодрома к шоссе Добровольцев. Грузовик словно застыл в очереди машин, ждущих, чтобы встать в другую очередь. Вокруг спешили люди, обходя, огибая застывшую машину, при этом кое-кто даже вскарабкивался на бамперы, и все это имело фантастический вид в коричневатом сиянии ртутных фонарей. Громоздкий грузовик требовал уважения к себе. Дважды машины, находившиеся в более выгодном положении, безропотно пропускали его вперед, потому что в нем было что-то магическое.

Но все быстро рушилось под воздействием феномена яркого света, когда ни одна деталь не кажется доминирующей, поскольку источников освещения было так много: ртутные фонари над головой, свет фар машин, двигающихся в противоположных направлениях по всем полосам, мигающие огоньки полицейских жезлов, а в небе быстро перемещались прожектора на вертолетах телекомпаний, среди которых были и две-три полицейские вертушки. Воздух тут и там вспарывали ослепительные лучи — это была битва на световых саблях из седьмого эпизода «Звездных войн»: «Атака смертоносных баптистов, прирожденных безжалостных убийц». Яркие пятна метались по клубящимся облакам пыли и дыма, и все это под аккомпанемент Америки 2008 года: машины, дети, крики, вопли, плач, смех. Люди здесь были чем-то незначительным — мерцающими тенями и призраками.

— Проклятье, — сказал Ричард, ни к кому не обращаясь, — по-моему, это великая страна, а?

— Черт возьми, ребята, — заметил Калеб, — пора и нам что-нибудь получить.

— Вот он, уже совсем близко. Калеб, ты готов?

— Да, сэр.

— Помни: ты двигаешься не таясь, как будто делаешь то, что должен делать. Помни: только не в окна, это пуленепробиваемое стекло еще понадобится нам по дороге наверх.

— Да, сэр. Я все понял, папа.

— Я люблю тебя, сынок. Я люблю вас всех, мои мальчики, мои храбрые мальчики Грамли, черт побери!

— Мы тоже тебя любим, отец.

— Брат Ричард, я люблю даже тебя.

— Преподобный отец, когда все это останется позади, ты пойдешь со мной в душ?

Хохот Грамли.

— Ты неисправим, Грешник, — пробурчал старик.

Пришло время действовать Калебу. Он вышел на дорогу с тяжелой длинной винтовкой, тридцать фунтов, пятьдесят восемь дюймов, и решительно направился через полосы, протискиваясь между машинами. Один раз он даже пропустил джип, полный детей, и двое мальчишек на заднем сиденье вытаращились на невероятное зрелище: светловолосый верзила в черной футболке и бейсболке, с наушниками в ушах, в громоздком бронежилете и с шестифутовой смертоносной махиной в руках. Однако никто ни о чем не догадывался. Калеб держался совершенно спокойно, потому что он был совершенно спокоен. Он подошел к медленно ползущему «Ф-750» практически вплотную. Инкассаторы не смотрели по сторонам, лениво уставившись вперед, на дорогу, забитую машинами, на которых то вспыхивали, то гасли красные огоньки стоп-сигналов. Калеб поднял винтовку, так что от дула до стальной двери оставалось фута три, и выстрелил.

Фальшиво улыбнувшись объятому ужасом семейству, согнанному в спальню, Верн повел молоденькую вьетнамку в туалет. Усевшись на унитаз, он положил руки ей на плечи. Дверь была закрыта.

— А теперь, милочка, давай.

— Мне это не нравится, — прошептала девочка, испуганно озираясь по сторонам.

— Ну же, милочка, успокойся. Разве Верн похож на человека, который может обидеть такую славную малышку, как Ханна Нинг?

— Пожалуйста, не делайте мне больно.

— Милочка, да я ни за что на свете не сделаю тебе больно. Знаешь что? Чтобы успокоиться, ты лучше думай о мороженом. Какое тебе нравится больше всего?

— Не знаю. Я не могу думать о мороженом.

— Клубничное. И мне тоже. А теперь — что ты будешь делать с большим, вкусным, розовым клубничным мороженым?

Девочка закрыла глаза. Верн взял ее за руку.

— Ты будешь его лизать, правда? — Он заставил девочку опуститься на колени. — Ты будешь его лизать, старательно, усердно. Умм, как вкусно! А теперь, Ханна, давай представим, что перед тобой сейчас вкусное клубничное мороженое…

— Пошли! — окликнул из гостиной Эрни.

Проклятье!

Наклонившись, Верн чмокнул очаровательную юную азиатку в щечку.

— Я к тебе еще вернусь. Впереди нас ждет много радости.

Пробежав через квартиру, он выскочил в раскрытые раздвижные двери, пересек лужайку и нагнал своего кузена, когда тот был уже на стоянке. Они пробрались между машинами, и Верн увидел, как двое мужчин торопливо спускаются по лестнице дома напротив, освещенные лампой на лестничной площадке. Черт побери, а кто этот второй? Ему не повезло, он тоже труп. Верн положил указательный палец на спусковую скобу «глока», чтобы в любой момент быть готовым к стрельбе, и они с Эрни устремились по прямой наперерез двум целям, которые быстро двигались через стоянку наискось, судя по всему направляясь к какой-то машине.

Неважно. Все будет просто. Эти ребята ничего не успеют понять, у них не будет времени испугаться и прочитать молитву. Бах-бах, и все кончено. Верн не отрывал взгляда от двух мужчин, чувствуя, что все вокруг словно убыстрилось. Один, поджарый седой старик, некий мистер Свэггер, как сказал преподобный, уже много раз вставал на пути Грамли, и, по словам папаши, это он убил Кармоди и Би-Джея. Второй, более полный, более плотный, полицейский бык в костюме с короткой щеткой волос на голове, говорил по сотовому телефону.

Оба Грамли достали оружие, однако правило требовало подойти как можно ближе, затем еще ближе, так близко, чтобы можно было дотронуться, так близко, чтобы ни о каком промахе и речи не шло, после чего быстро выстрелить в живот, чтобы жертва упала на землю, склониться над ней и выстрелить в голову, вышибить ей мозги, стрелять до тех пор, пока не кончатся патроны, ну а уже потом уносить ноги ко всем чертям.

Теперь все происходило быстро, все происходило стремительно. Верн вскинул пистолет, указательный палец взлетел на спусковой крючок. Все будет совсем несложно. Они набирали скорость, переходя на бег, нагоняя ничего не подозревающие жертвы.

— Берегитесь! — раздался сзади крик. — Это убийцы, берегитесь!

Это кричала молодая вьетнамка.

Вспышка, вырвавшаяся из дула «Барретт-107», получилась ослепительной: образовался огненный шар, озаривший ночь, такой яркий, что колбочки в глазах еще несколько минут приходили в себя. Калеб, державший винтовку под мышкой, словно гангстер свой пистолет-пулемет, ощутил мощный удар отдачи. Огромное оружие содрогнулось, с силой ткнув его в мышцы и едва не свалив с ног, при этом ему в лицо ударила обжигающая волна из места попадания пули. Если бы у Калеба не было очков, ему выжгло бы глаза. Раскаленные пороховые газы, расширяясь во все стороны со скоростью света, подняли над землей циклон пыли; казалось, это смерч на мгновение спустился вниз, наполнив воздух своим присутствием.

Пуля весом 650 гран ударила в стальную дверь на два дюйма ниже стекла, проделав кратер диаметром полдюйма, окаймленный обугленной сталью. Она сразила наповал водителя и его помощника, брызнув фонтаном крови в противоположное стекло, когда вольфрамовый сердечник, освобожденный из мягкой латунной оболочки взрывом вторичного заряда, устремился вперед со скоростью несколько тысяч миль в час, уничтожая все на своем пути.

— Господи Иисусе, — пробормотал Калеб, сам пораженный кровавой бойней, которую учинил.

— Сзади, сзади! — закричал старик.

Калеб неуклюже обежал вокруг грузовика, сжимая в руках тяжелую винтовку, а тем временем другие Грамли окружили грузовик со всех сторон, выразительно размахивая своими пистолетами-пулеметами и давая понять застывшим от неожиданности пассажирам застрявших в пробке машин, чтобы бросали свои транспортные средства и бежали отсюда со всех ног.

— Ну же, убирайтесь отсюда ко всем чертям, уводите детей, сейчас здесь будут стрелять, мать вашу!

Зажмурившись, Калеб выстрелил еще раз, в упор, в заднюю часть грузовика, строго на «шесть часов». Он даже не забыл пригнуться и приподнять тяжелую винтовку, направив ее чуть вверх, чтобы выброшенный из ствола вольфрамовый стержень, продолжая двигаться вперед, не вышел с противоположной стороны бронированного корпуса и, разбив вдребезги приборную панель, не завершил свой путь в двигателе, пожирая и круша все вокруг. Это было бы очень некстати.

И снова огненный шар ослепил всех, кто стал свидетелем выстрела, находясь в радиусе ста ярдов от этого места, хотя к тому времени большинство людей уже бросили свои машины и беспорядочной толпой ринулись в противоположном направлении. И снова поток раскаленных пороховых газов, вырвавшихся из дула, породил циклон атмосферного возмущения. И снова отдача получилась значительной, хотя она и была несколько рассеяна телом и руками Калеба, выгнувшегося назад. На этот раз почему-то выстрел прогремел во всю мощь, и Калеб, даже несмотря на наушники, ощутил, как барабанные перепонки вдавились под воздействием ударной волны.

Кратер разорвал всю верхнюю половину задней двери.

Один из Грамли, шагнув вперед, крикнул в пробоину, как будто существовала хоть какая-то вероятность того, что кто-нибудь внутри еще способен слышать:

— Эй, ребята, лучше открывайте, а не то он всадит еще шесть таких же!

Последовала короткая пауза, и дверь открылась. Двое инкассаторов в форме, с лицами, почерневшими от пороховой гари, со струящейся из ушей и носов собственной кровью, забрызганные чужой кровью, ослепленные ярким светом, шатаясь, вылезли из кузова, оглушенные, беспомощные. Тотчас же Грамли набросились на них, разоружили и спихнули с обочины, где они рухнули на землю и застыли, стараясь забыть ужас только что увиденного: их третий товарищ, судя по всему получивший дозу летящего вольфрама в грудь, буквально испарился начиная от пояса и выше. Его ноги и нижняя часть туловища остались лежать на полу, словно обломки пугала, поваленного и разбросанного сильным ветром. Пластиковые мешки с деньгами, сложенные на полках, были покрыты яркими брызгами его выплеснувшихся внутренних органов.

— Эта проклятая штуковина знает свое дело, — пробормотал один из Грамли.

— Пошли, пошли, мальчики, шевелитесь, нечего ворон ловить! — крикнул старик, выполняя роль заводилы, возбужденный и раскрепощенный видом насилия. — Следите за полицейскими!

По одному Грамли заняли места у всех четырех сторон света вокруг грузовика. Их задача заключалась в том, чтобы заранее обнаружить приближающихся полицейских за скоплением машин и остановить их на дальних подступах, потому что полицейские, вооруженные пистолетами, не смогут вести эффективный огонь на таком расстоянии. Тем временем другие Грамли принялись за работу. Один из них вытащил вторую половину бедняги инкассатора из кузова и бросил ее в кювет. Другой забрался внутрь и начал отбирать мешки с монетами, которые он подтаскивал к двери и выбрасывал на дорогу. Незачем тащить в гору лишний груз.

Теперь настал черед брата Ричарда.

— Ребята с колесами, пошли, пошли, живо! — крикнул он.

Команда из троих Грамли занялась тем, что так долго отрабатывала: они подбежали к задней оси грузовика, подкатили под нее могучий гидравлический домкрат и быстрым сосредоточенным усилием оторвали колеса от земли. Тем временем со стороны обочины появились благодаря действиям Грамли два колеса с мощным протектором для бездорожья, предназначенным для того, чтобы вспарывать землю, вгрызаться в нее, цепляться за нее с максимальной надежностью. Началась замена колес.

Сам Ричард, схватив сумку со снаряжением, подбежал к двигателю, даже не глядя на кабину, не желая видеть то, что осталось от водителей: убирать окровавленные останки предстоит подручным из числа Грамли. Один из Грамли попытался поднять капот, затем выпустил в замок трассирующую очередь. В считаные мгновения пули превратили металл в решето, и капот был поднят и закреплен.

В сложное хитросплетение двигательного отсека устремились лучи фонариков, и Ричард принялся за работу. Он дождался полной остановки двигателя, заглушённого одним из Грамли. Внутри было то, что Ричард и ожидал увидеть, — восьмицилиндровый двигатель мощностью около двухсот пятидесяти лошадиных сил. Вот почему громадный грузовик всегда будет двигаться неторопливо, не имея дополнительной мощности на лишнюю тяжесть брони. Ричард быстро нырнул в сплетение проводов, отыскал датчик объема воздуха, отсоединил его и подключил вместо него упряжь «Зилларейдера». Главное было ничего не перепутать. Пока Грамли держали фонарики, пальцы Ричарда мелькали к нужным проводам, перерезали их и быстро и умело подсоединяли другие. Он заземлил сборку, на этот раз потратив время на то, чтобы отвинтить гайку, тщательно намотать заземляющий провод на нейтральный контакт и туго затянуть гайку, убеждаясь в том, что все на месте, все надежно закреплено и затянуто. Ричард не обращал внимания на происходящее вокруг, его сосредоточенность была настолько полной, что он даже пропустил грохот упавшего вертолета, сбитого Калебом. Наконец Ричард подскочил к задней стенке двигательного отсека, достал нож и, проделав отверстие в резиновой прокладке, пропихнул пучок проводов в кабину.

Фу. Теперь самое неприятное. Однако, когда Ричард забрался в кабину «форда», трупов там уже не было, и кто-то из Грамли предусмотрительно прикрыл кипой футболок НАСКАР кровь и плоть, вырванные из несчастных водителей пулей Мк. 211. Оказалось, что все не так уж плохо: никаких валяющихся сердец, легких или голов, кабина выглядела так, как будто в ней разлили несколько галлонов малинового шербета.

Ричард принялся за работу, подсоединяя пучок проводов к модулю «Зилларейдер». Затем он быстро подключил модуль к блоку предохранителей и уселся за руль, не обращая внимания ни на три пули, безобидно отрикошетировавшие от трехдюймового стекла, не оставив на нем даже царапин, ни на то обстоятельство, что теперь все вокруг было освещено оранжевым заревом сбитого вертолета, ярким костром полыхающего посреди деревни НАСКАР. Кто бы в нормальной обстановке не поглазел на захватывающее зрелище авиационной катастрофы? Но это была не нормальная обстановка, и Ричарда гораздо больше занимало мигание лампочек на модуле. Когда он повернул ключ, огоньки пробежали по всей линейке и остановились в красной зоне, сигнализируя о максимальной мощности.

Обернувшись к преподобному, который стоял с револьвером «кольт» в руке и в ковбойской шляпе на голове, брат Ричард сказал:

— Старик, как только с колесами будет покончено, мы сможем трогаться.

Сначала у Свэггера не было никаких проблем. Он несся по улицам Бристоля, срезая повороты, лавируя в сравнительно неплотном транспортном потоке, поскольку большинство жителей были дома, а те, кто находился в машинах, прильнули к радиоприемникам, слушая сообщение о гонках, превратившихся в ограбление. Но после того как Боб миновал центр города и начал приближаться по шоссе Добровольцев к автодрому и разразившейся вокруг него катастрофе, машин стало значительно больше.

Мчась на скорости восемьдесят миль в час, Боб повсюду видел следы этой катастрофы: светофоры не работали, и поток транспорта вскоре сгустился в нечто плотное и неподвижное. Боб свернул на обочину, но тотчас же обнаружил, что она запружена бегущей толпой. Вернувшись на дорогу, он понял, что проехать по разделительной полосе между застывшими намертво машинами тоже не получится из-за объятых паникой людей.

Боб свернул в сторону, пытаясь придумать, как объехать это море бегущих людей и брошенных машин, перегородившее ему путь, и вдруг из ниоткуда материализовался полицейский, с ходу начавший вопить:

— Приятель, убирай отсюда свой чертов мотоцикл! Ты что, не знаешь, что…

Но тут Боб показал ему магический талисман, значок ФБР. Полицейский перевел взгляд на автоматическую винтовку, висящую у Боба на груди, и глаза у него вылезли на лоб.

— Каковы последние новости? — спросил Боб.

— Ситуация бедственная, много стрельбы, повсюду раненые полицейские. У преступников что-то вроде пушки…

— Ты можешь с помощью этой штуки связаться со своим начальством? — Боб указал на рацию на груди полицейского.

— Не знаю, что получится, но попробовать можно.

— Передай, что ФБР советует направить спецназ на вершину горы рядом с автодромом. Преступники хотят отогнать грузовик наверх, а оттуда их заберет вертолет.

— Какой грузовик?

— Инкассаторский бронеавтомобиль. Они собираются переправить мешки с деньгами в Мексику или куда там еще, стреляя во всех, кто окажется у них на пути. А теперь вызывай начальство.

— Сэр, мы никого не сможем послать на эту гору. Там настоящее столпотворение, тысячи объятых паникой людей, и нам через них не пробиться.

— К этой горе есть еще какие-нибудь дороги?

— Вообще-то нет. Множество переулков, но ничего такого, что вело бы прямо к горе и при этом не было забито машинами.

— Хорошо, посоветуй, пусть спецназ подъедет как можно ближе, а дальше идет пешком. Другого пути нет. В общем, кто-то должен перехватить этих ребят, и я не вижу рядом никого подходящего, так что, похоже, это предстоит сделать мне. Скажи, каким должен быть мой следующий шаг?

— Вы собираетесь это сделать? Один за все ФБР? Всего один человек на мотоцикле…

— Больше того, один старик на мотоцикле. Мне сказали, сюда летит на вертолете подкрепление. Итак, как мне добраться до горы? Впереди я ничего хорошего не вижу.

— Знаете, сэр, я бы попробовал пробраться по шоссе Добровольцев. Плохо, что у вас на мотоцикле нет мигалки и сирены.

— Я реквизировал его у простого гражданина.

— Езжайте прямо и где-то в миле от автодрома упретесь в Гровердейл-роуд. Свернете налево и проедете до Седарвуд-серкл. Если срезать через дворы, можно выехать на Шейди-Брукс-драйв, эта улица петляет за домами, и она приведет вас к подножию холма, перед тем как повернуть обратно к шоссе. Там можно уже съехать с дороги, по-моему, дальше одни только поля, и, наверное, ехать напрямую будет быстрее. Я так думаю, это единственный путь.

— Понял.

— Не хотите взять мой бронежилет?

— Спасибо, но у меня нет времени.

— Когда все будет кончено, я должен буду вынести вам предупреждение за езду без шлема и не по дороге.

— Валяй. Штраф оплатит мистер Гувер.[36]

— Кто?

— Не обращай внимания, сынок. А теперь бери свою квакалку и постарайся направить спецназ туда, куда я сказал.

— Да, сэр. Удачной охоты, специальный агент.

— Спасибо.

С этими словами Боб рванул вперед, стараясь протиснуться между бегущими людьми. Наконец ему удалось обнаружить относительно свободный проход между машинами на встречной полосе. Третью передачу он не включал ни разу. Впереди бушевала катастрофа: казалось, все полицейские машины в мире сгрудились по периметру, небо озарялось прожекторами кружащих вертолетов. Боб обратил внимание на ослепительное сияние, вспоровшее темноту, — оно могло означать только то, что что-то жарко горит, пожирая авиационный керосин, резким запахом которого наполнился воздух. Из-за рева двигателя мотоцикла он не слышал выстрелов. Время от времени дорогу преграждал пеший полицейский, пытающийся остановить его, не пустить дальше, но значок ФБР мгновенно заставлял всех этих призраков исчезнуть.

Наконец Боб добрался до Гровердейл-роуд — узкой улицы, застроенной скромными домами, владелец каждого из которых на время превратил свой двор в автостоянку. По сохранившимся кое-где объявлениям Боб определил, что такса составляла сотню долларов за ночь. И многие с радостью выкладывали деньги, и вот теперь они сидели в своих машинах, захлестнутые горячим варевом света, пыли, выхлопных газов, табачного дыма и человеческого пота. Машины стояли вплотную, бампер к бамперу, но Боб довольно быстро продвигался по самой обочине, где асфальт растворялся в траве, а пешеходы сторонились, пропуская его.

Он очутился в ярко освещенном тупике, не представляя, куда двигаться дальше. У него возникло ощущение, порожденное то ли новым, зловещим качеством отзвуков, то ли появлением какой-то сырости в знойном воздухе, что где-то впереди, совсем близко, находится гора, огромное зеленое препятствие. В промежутках между домами Боб мельком видел всполохи огня в деревне НАСКАР и множество машин различных чрезвычайных служб, которые тщетно пытались пробиться сквозь заторы. Никто не имел ни малейшего представления, что происходит. Боб даже порадовался, что у него нет радиосвязи, потому что эфир наверняка был забит безумным мельтешением обрывочных сведений, вопиющих заблуждений, ошибочных советов, командирского тщеславия и упрямства. Наверное, это напоминало радиосвязь во время большого наступления в той далекой сказочной стране под названием Вьетнам, о которой все давно успели забыть, но которая по-прежнему жила в сердце у Боба, делая его тем, кем он был.

Он протиснулся между двумя домами, отчаянно работая рукоятками тормоза и сцепления, переключая передачи с первой на вторую и обратно, подавляя истинную сущность мотоцикла, которая заключалась в том, чтобы нестись вперед быстрее и быстрее. Свернув, Боб оказался в каком-то дворе, где на него с опаской уставились люди, столпившиеся вокруг радиоприемника. В его сторону повернулись стволы двух или трех ружей.

— ФБР! — заорал Боб, показывая значок. — Как добраться до места сражения?

Мужчина в шортах, с бутылкой в одной руке и двустволкой «ремингтон» в другой, махнул рукой вперед, туда, куда и направлялся Боб.

— Возьмите их! — крикнул мужчина. — Сейчас я допью пиво и присоединюсь к вам!

— Вам лучше оставаться здесь. Вы должны защищать жену, детей и прочую родню.

— Слушаюсь, сэр! — ответил мужчина, опускаясь в шезлонг. — У меня во дворе сотрудник ФБР с пулеметом, на «кавасаки». Черт побери, кажется, теперь я повидал в этой жизни все!

Боб рванул через ряды кустов в соседний двор, вспахивая колесами мотоцикла землю. Петляя между домами, он оказался на еще более узкой дороге — наверное, это и была та самая Шейди-Брукс-драйв, и ее ширины хватало только для одной машины, а машин этих было великое множество, и все они двигались не туда, куда нужно было Бобу.

Но на обочине оставалось свободное пространство, и какое-то время Боб ехал там на третьей передаче, пока дорога не очистилась от машин. Затем он понял почему. Дорога круто поворачивала направо, назад к шоссе, к деревне НАСКАР, а этот маленький мегаполис сейчас полыхал, словно Лондон под бомбежкой. Что-то пробило себе путь через него, сея за собой огонь и разрушения.

Однако Боб ясно увидел, что движение в этом направлении ничего не даст, поскольку он лишь попадет туда, где уже побывали его враги.

Посмотрев влево, Боб разглядел в бледных отсветах деревья и рассудил, что это, должно быть, подножие горы. Теперь его план заключался в том, чтобы объехать вокруг горы, найти дорогу, по которой поднялись преступники, и последовать за ними.

На это ушла целая вечность. Боб не мог развивать большую скорость — дорога была неровной, и ему приходилось петлять из стороны в сторону, объезжая естественные препятствия. К тому же он почти ничего не видел перед собой, и, хотя местность казалась ровной, мотоцикл то и дело трясло на колдобинах, скрытых в высокой траве.

Наконец Боб обнаружил какие-то постройки, скрытые у подножия горы, — ангары из листов гофрированного железа, обнесенные проволочной сеткой. Въезд находился с противоположной стороны. Проехав вдоль ограды, Боб увидел выбитые ворота. Пока что еще ни один сотрудник правоохранительных органов не добрался сюда. Распахнув ворота, Боб оказался на ровной дороге и поехал по следам тяжелой машины на колесах с протектором, предназначенным для самого непроходимого бездорожья. Следы уходили за ангары. В конце концов Боб обнаружил просвет в деревьях, за которым начиналась разбитая грунтовая дорога. Висящая в воздухе густая пыль свидетельствовала о том, что здесь совсем недавно проехала большая машина. Судя по всему, именно эта дорога вела вверх.

Боб развернулся, отъехал назад ярдов на сто, затем дал полный газ, переключаясь на пониженную передачу. Разбрасывая землю из-под колес, он обогнул валун, въехал в густой лес и начал крутой подъем. Мотоцикл с натужным ревом отчаянно сражался с грязью и силой земного притяжения, увлекавшей его назад.

Брат Ричард немного помедлил, наслаждаясь возбуждением момента, чувствуя ногой, лежащей на педали, низкий гул форсированного дизеля, ощущая тончайшую связь с грузовиком через пальцы на рулевом колесе, чувствуя миллион мельчайших постукиваний, вибраций, сотрясений, говорящих о том, что машина загружена, заправлена горючим и готова рвануть вперед.

— Ричард, мальчик мой, черт побери, время идет, — напомнил преподобный.

— Нет-нет, ты посмотри, хорошенько посмотри, чтобы все отложилось у тебя в памяти.

— О чем ты, мальчик мой? Все, что сейчас перед нами, не стоит и комка лягушачьего дерьма, ты только отвези нас на гору!

— А для меня это очень важно, старик.

Он с улыбкой повернулся к преподобному, и тот впервые увидел, что Ричард совсем обезумел. Преподобный сглотнул комок в горле. Водитель был для него инопланетянином, прилетевшим откуда-то из-за Плутона, непостижимым, высокомерным гением механики и вождения, а теперь еще и это — непонятное яростное желание насладиться гонкой, словно сексом.

Ричард подмигнул.

— Помнишь Слима Пикенса из «Стрейнджлава»?

Черт побери, о чем он говорит? Преподобный решил, что парень окончательно спятил.

— Помнишь «йе-хо», прогулку навстречу Армагеддону, бесконечное счастье всего этого?[37] Так вот, старик, пришло время йе-хо!

Ричард нажал на газ. С резким толчком, который не смогла смягчить даже усиленная подвеска, тяжелый бронированный грузовик рванул вперед. Первой ему попалась на пути палатка с виски «Джек Дэниелс», огромное сооружение, посреди которого стояли ящики с бутылками. Ричард прицелился и попал в самое яблочко. Он ощутил, как тонкий брезент безропотно уступил, пожираемый ревущим быком-грузовиком, как разлетелись вдребезги бутылки, проливаясь золотисто-коричневым хаосом, искрясь дождем стеклянных брызг, разбросанных во все стороны скоростью большой машины. Это был взрыв виски. Грузовик вырвался на свободу, омытый сорокаградусным напитком, подходящим для того, чтобы лечить простуду, избавлять девственниц от своей ноши, хоронить былые обиды или, наоборот, воскрешать их, а также губить жизнь многих хороших людей как высокого, так и низкого происхождения и быть закадычным другом в долгом полете через грозу.

— Ричард, мальчик мой, черт бы тебя побрал, ты должен только поднять нас на гору. Не нужно ничего крушить.

Но у Ричарда были другие планы, и преподобный внезапно понял, что главным пунктом в повестке дня было это триумфальное шествие через цивилизацию НАСКАР.

— Видишь, как полетели перышки? — заорал Ричард, и его глаза вспыхнули заревом химических процессов, пылающих в мозгу. — Ну, сами виноваты, нужно было спасаться бегством!

Он определенно сошел с ума; в особенности так казалось ограниченному Олтону Грамли, не понимавшему, что Ричард повторяет слова героя Бо Хопкинса из сцены первой перестрелки в кинофильме «Дикая банда», что он превратился одновременно в героев Холдена и Боргнина.

— Поехали, — сказал Ричард и тотчас ответил самому себе: — А почему бы и нет?

После чего издал смешок психопата, как и Голландец в исполнении Боргнина в кино много лет назад.

— Ричард, Ричард, у нас нет времени!

Но тут Ричард врезался в пьедестал перед павильоном «Тойоты», на котором в двадцати футах над землей была установлена оранжевая «тойота камри». Он въехал в пьедестал не лоб в лоб, а нанес удар вскользь, чтобы сбросить машину на землю. Его скромный замысел увенчался успехом, и элегантная машина свалилась передом вниз и опрокинулась, словно перевернутая на спину черепаха. Ричард продолжил войну с японцами, срезав угол павильона «Тойоты», похожего на футуристический аэропорт, и его удар был так хорошо рассчитан, что половина крыши рухнула вниз, погребая под осколками стекла выставленные внутри машины.

Дав газу, Ричард несся вперед, сбивая то одну палатку, то другую. Детали не имели для него значения; он восторгался зрелищем людей, которые в ужасе разбегались во все стороны, освобождая дорогу обезумевшему грузовику. Наконец Ричард занял идеальный угол, чтобы пройтись по ряду магазинов, посвященных гонщикам, по скоплению прицепов, превращенных в сувенирные лавки, в которых продавались героические портреты этих великих людей, копии их кожаных костюмов, бейсболки, книги и прочие реликвии.

Ричард утопил педаль в пол, наслаждаясь происходящим. В этот момент он с изумлением понял некую фундаментальную человеческую истину. Не он один сейчас смотрел на это олицетворение торговли, денег, капиталистических отношений, испытывая непреодолимое желание уничтожить все. Ему нравилось крушить, однако то же самое можно было сказать про многих американцев. И теперь за ним наблюдали сотни, а то и тысячи. Да, мамаши с детишками и старики разбежались. Но молодые, основная демографическая прослойка НАСКАР, возраст от четырнадцати до тридцати шести, южане, мужчины, имеющие постоянную работу, обладающие татуировками (не меньше трех), любящие пить, курить, трахаться и драться, — они остались. Каким-то образом они учуяли, что здесь сейчас разыграется представление, и собрались тысячами, чтобы поглазеть на него.

— Старик, ты слышишь? — спросил Ричард.

Преподобный слышал. Сначала это звучало тихо, неразборчивым ропотом, но постепенно набирало силу, превращаясь в зычный скандирующий призыв «Пошел, пошел, пошел!», и наконец стало «ПОШЕЛ, ПОШЕЛ, ПОШЕЛ!!!» Что-что, а Ричард знал, как подыграть толпе.

Он дал полный газ. Рев достиг предела, перед ветровым стеклом замельтешила скорость, и грузовик содрогнулся, встретив первое препятствие. Тяжелая машина неслась вперед, виляя чуть вправо, чуть влево, подбрасывая высоко в воздух то, что попадалось ей на пути, иногда единым целым, иногда россыпью отдельных предметов. Ричард выписывал идеальный зигзаг разрушения, врезаясь в прицепы, которые опрокидывались, подскакивали или просто стыдливо разваливались на части. В тридцать оглушительных секунд «ряд гонщиков» превратился в ряд линкоров в гавани Пирл-Харбора после налета первой волны японских пикирующих бомбардировщиков. Для полного триумфа самурай Ричард-сан протаранил банкомат, стоявший в конце строя грузовиков, и во все стороны полетели доллары.

Ричард услышал восторженные крики толпы. Посмотрев в боковое зеркало заднего вида, он с сожалением констатировал, что ему не удалось разжечь ни одного пожара, хотя он и свалил на землю какие-то электрические провода и теперь они лежали, кровоточа искрами, одновременно опасные, прекрасные и зрелищные. Вдруг в одном месте что-то воспламенилось, вспыхнуло и заплясало пламя, по крайней мере на одной стороне «ряда гонщиков», и вскоре многие из поверженных фургонов занялись огнем.

Черт побери, как же это было хорошо! Но будет ли еще лучше?

— Ричард, мои бедные Грамли в кузове, они не пристегнуты ремнями!

— Головы у них достаточно крепкие, не расколются! Ни с одним Грамли ничего не случится, если трахнуть его по черепу. Но хорошо, давай поедем.

Ричард подъехал к маленькому мостику через ров, который в свое время был перегорожен бетонными столбиками, врытыми в землю. Одной из второстепенных задач Грамли было прийти сюда во время гонки и вытащить столбики. Ричард переехал по мосту, поднялся чуть вверх и снова оказался на ровном пространстве, полном соблазна. Автодром оставался в полумиле позади, гора находилась в полумиле впереди, а сооружения по эту сторону канавы не были такими внушительными.

— Ричард, пошел! — заорал старик.

Здесь уже такой радости ждать нечего. Тут были одни палатки и хлипкие навесы, алюминиевые стойки, брезент и веревки, отображающие нижнюю сторону денежной пирамиды НАСКАР. Не корпоративная мощь, а кочевое предпринимательство, довольствующееся крохами.

— Хо-хо, — пробормотал Ричард, — не думаю, что здесь что-нибудь загорится или замкнет. А жаль.

— Ричард, вовсе не обязательно все комментировать. Это не кино, черт возьми!

— О, ты ошибаешься, старик, это самое настоящее кино. Ты — актер Томми Ли Джонс, некогда добродушный и очаровательный, а теперь старый и усталый. Я — Кевин Костнер, не чувственный Кевин, но суровый. Калеб у нас Марки Марк,[38] и, может быть, где-то есть герой, который расправится со всеми нами, но Клинт Иствуд удалился на покой, а его место никто не занял, так что, пожалуй, никакого героя не будет.

После всех этих важных замечаний Ричард наконец согласился заняться своим делом и с ревом промчался по второстепенным владениям НАСКАР, без особого веселья, не обращая внимания на происходящее вокруг, словно его одолела скука. Хлипкие сооружения, заживо пожираемые мощным инкассаторским бронеавтомобилем, хрустели, трещали и лопались, и никакие стопки шляп и флажков Конфедерации китайского производства, никакие пирожки, никакие зажаренные на углях ребрышки и колбаски не могли устоять перед его натиском. Взрывалось пиво, опрокидывались прилавки, взлетали в воздух палатки, освободившись от порванных веревок, однако величие предыдущих минут бесследно исчезло. Как спектакль это было полным провалом. Эстетические чувства Ричарда были оскорблены, он угрюмо катил вперед.

Однако как тактический маневр замысел Ричарда был гениален, и вскоре это стало очевидно. Ни одно четырехколесное транспортное средство просто не могло преследовать грузовик, потому что Ричард оставил позади сплошной хаос, и было ли это сделано умышленно или нет, движение толпы, мечущейся во все стороны, расступающейся перед бронеавтомобилем и плотно смыкающейся за ним, наглухо перекрывало все пути. Опять же, немногие дороги, проходившие мимо деревни НАСКАР, были непроходимы, забитые людьми, спешащими покинуть опасное место, а не вернуться в него. Многие бросили свои машины, увидев объятые паникой толпы и наслушавшись рассказов про пулеметы, вооруженных повстанцев, террористов, ку-клукс-клан и бандитов. Так что в этой обширной толчее только бронированный грузовик сохранял способность двигаться, исключительно благодаря своей беспощадной силе. Он мог снести что угодно на своем пути, он мог задавить кого угодно, он был лишен разума, Моби Дик, оказавшийся на суше, Годзилла, Чудовище из подводных глубин, видящее в человеческих существах лишь насекомых, которых нужно безжалостно давить. Это был дизельный нигилизм на четырех колесах, ведомый продажностью, психическим расстройством и бешеной яростью сыновей, которые разочаровали своих отцов, и остановить его было невозможно.

Ричард ехал, сметая все на пути. Народ радостно плясал вокруг, кое-кто бросал в грузовик бутылки пива, не для того, чтобы его задержать, а просто чтобы принять участие в безудержном веселье этой ночи. Время от времени слышался жалобный писк полицейской пули, отлетевшей от толстой брони. В дальнем конце деревни НАСКАР наступила разрядка. Ричард нашел грунтовую дорогу, ведущую к огороженным ангарам у подножия горы, набрал скорость и разметал проволочное ограждение циклоном своего «форда», после чего понесся вдоль горы, которая предстала перед ним уклоном, затянутым пеленой деревьев.

— Вот он! — закричал старик.

И действительно, впереди черной аркой показался просвет между деревьями, за которым начинался серпантин, ведущий на вершину, сверкающий невысыхающей грязью десятков горных ручейков, всеми забытый, оставшийся с того далекого времени, когда на горе занимались заготовкой дров.

— Вот здесь ты сможешь отработать все те деньги, черт побери, что мы тебе заплатили!

— Ты думаешь, в Америке найдется человек, способный поднять такую тяжелую колымагу по такой крутой и извилистой дороге? Что ж, есть один такой, и он трижды подряд побеждал в гонках на склонах горы Пайкс-Пик, а также в других горах, проделывал это на мотоциклах, джипах, тракторах, здоровенных грузовиках и, черт побери, даже на детских картах.

— Мальчик, ты лучше принимайся за дело.

— Держись, дедуля, лифт едет вверх!

Ричард рванул вперед.

Боб на полной скорости несся в гору на «кавасаки». Мотоцикл мчался в атаку, то и дело соскальзывая вправо и влево, наклоняясь на крутых виражах, взбивая под колесами грязь, разбрызгивая комья земли, идя юзом в попытке нащупать сцепление. Боб поднимался все выше и выше, чувствуя под ногами вибрацию поршней. Он постоянно переключался между второй и третьей передачами и держал ногу наготове, чтобы в любой момент выставить ее вбок, сохраняя равновесие. В воздухе пахло бензином, который жадными глотками поглощал двигатель объемом триста пятьдесят кубиков.

Но когда ему навстречу устремились трассирующие пули, Боб понял, что пришло время бросить мотоцикл. Кем бы ни были эти ребята, выучка у них была из рук вон плохой. Они открыли огонь слишком рано в надежде на то, что вид неоновой смерти, летящей по параболе между деревьями (и выбивающей щепки в местах попадания) заставит незваного гостя повернуть обратно. Возможно, это и сработало бы в отношении кого-то другого, но Бобу уже приходилось видеть трассирующие пули, да и сам он за свою жизнь выпустил их немало, так что чувство, которое он испытал, когда случайные пули начали поднимать рядом с ним фонтанчики грязи, никак нельзя было назвать страхом.

Боб резко выкрутил руль и уложил мотоцикл набок, чувствуя, как колеса вгрызаются в грязь, оставляя глубокие борозды. Прежде чем мотоцикл полностью остановился, Боб соскочил с него, укрылся среди деревьев и двинулся на приступ. Пока что у него не было целей, и все же его указательный палец метнулся к прицелу ЭОТ, установленному на ствольной коробке винтовки ДПМС, и нажал на кнопку, но она оказалась защищена от случайного нажатия пластмассовой крышечкой. Боб откинул крышечку, надавил на кнопку, почувствовал, как та поддалась, прижал винтовку к плечу и с удивлением увидел на экране ярко-оранжевый кружок. Конструкция была настолько простой, что никакой специальной подготовки не требовалось: достаточно было наложить кружок на цель, нажать на спусковой крючок — и дело сделано. Боб бесшумно двинулся вперед, сняв винтовку с предохранителя и положив указательный палец на спусковую скобу, и увидел в сорока ярдах от себя, на гребне, двух человек, присевших на корточки с оружием в руках и выискивающих цель.

— Папа, кажется, мы его завалили! — послышался крик.

Боб наложил оранжевый кружок на центр массы и сделал три выстрела. Эту чертову винтовку нельзя было назвать хлопушкой; она дернулась в руках гораздо сильнее, чем стандартная М-16 калибра 5,56, но все же не так, чтобы выйти из-под контроля. Боб знал, как плавно нажимать на спусковой крючок и правильно занимать позицию для стрельбы стоя. Все три его пули попали в цель, и бедняга, которому они достались, дернулся и повалился влево. Боб сместился в сторону и развернулся, но недостаточно быстро, и к тому моменту, как он приготовился к стрельбе, второй парень уже укрылся за гребнем. Вспышки выстрелов выдали его местонахождение, как и трассирующая очередь, которая пролилась жидкой струей в сторону Боба, изгибаясь дугой и вспарывая деревья и землю. И тотчас же на гребне появились другие стрелки, и гора ожила звуком смерти. Яростно трещали пистолеты-пулеметы, наполняя воздух пулями, осколками камней и кусками расщепленного дерева, летящими во все стороны чуть ли не со сверхзвуковой скоростью. Боб отпрянул назад, понимая, что его противники не видят цель и вынуждены стрелять исключительно на звук.

Выждав немного, он осторожно переместился в сторону, взял винтовку на изготовку и стал терпеливо ждать. Вскоре высунулся разведчик, вглядываясь в темноту, и Боб сразу же всадил в него пулю, снова в центр массы. Винтовка ударила ему в плечо, задираясь вверх, вырвавшаяся из дула вспышка ослепила прицел ночного видения, озарив отлетевшую вправо гильзу калибра 6,8 мм. Еще один готов, однако тут же последовал новый цикл мегапальбы: остальные стрелки неистово разряжали магазины своих пистолетов-пулеметов в невидимого врага.

Боб переждал огневой смерч. Хватит ли у этих ребят ума двинуться в обход? Выдвинут ли они людей справа и слева, зажимая его в треугольник? Боб готов был поспорить, что нет. Им нужно было удерживать вершину всего несколько минут, и ни у кого не было желания опоздать на последний автобус.

И действительно, появился «автобус»: он прилетел из кромешной темноты, закручивая вихрь несущим винтом, огромный и неуклюжий, поднимая повсюду облака пыли. Однако Боб не смог в него выстрелить, а когда вертолет опустился, его скрыл гребень, и можно было только слышать его рев и видеть восходящие над ним завихрения. Тут новая ватага трассирующих устремилась к Бобу, едва не зацепив его. Одна пуля пролетела ближе, чем это случалось за последние пятнадцать лет, и Боб испытал мгновение страха. Даже он, великий Боб Гвоздильщик, вышедший победителем в сотне схваток, в которых, казалось, у него не было никаких шансов на успех, ощутил ужас близкой смерти и отпрянул за дерево, счастливый уже тем, что остался в живых.

Внезапно у него зазвонил сотовый.

Самое неподходящее время для звонка. Но телефон продолжал звонить, исполняя какую-то электронную пиликающую мелодию, призванную предупреждать и раздражать. К счастью, этот звук не был слышен его противникам, оглушенным ревом вертолета. Пораженный тем, что он совершает подобную глупость, Боб подчинился неписаному человеческому правилу, гласящему, что независимо ни от чего телефонный звонок имеет приоритет над окружающей действительностью. Быть может, это было ФБР, а может, Ник сообщил номер местным властям.

Боб достал телефон из внутреннего кармана жилета и раскрыл его.

— Свэггер, — откликнулся он.

— Мистер Свэггер, это Чарли Уингейт, — сказал голос.

— Чарли? Ну…

— Кажется, я определил, что означает «Марк два-одиннадцать». Мне пришлось тысячу раз атаковать Всемирную паутину, и оказалось, что «Марк» — это обозначение военной или промышленной модели, прописная «М», строчная «к», пробел, затем два одиннадцать, и это бронебойный патрон пятидесятого калибра, который…

В это мгновение ствол дерева, за которым притаился Боб, словно взорвался. Он разлетелся в пыль, получив попадание ровно под прямым углом некоего предмета весом 650 гран, с вторичным зарядом и вольфрамовым сердечником, летящего со скоростью две с половиной тысячи футов в секунду, который при взрыве вызвал ударную волну, превратившую древесные волокна в жидкую кашу. Дерево повалилось, но, не найдя свободного места между другими деревьями, не упало на землю, а так и осталось стоять под углом.

— Спасибо, Чарли, — пробормотал Боб. — Я тебе перезвоню.

Отбросив телефон, он отполз еще дальше вниз по склону. Добрый старина Чарли. Лучше поздно, чем никогда.

Прилетели еще две пули 50-го калибра, но стрелок не видел цель. Не попав на этот раз в дерево, пули вспахали землю, поднимая огромные гейзеры грязи и палой листвы, каждый следующий все дальше и дальше от Боба, поскольку мощная отдача все больше уводила винтовку в сторону. Боб перекатился вбок, остановился в положении для стрельбы с колена, навел оранжевый кружок на цель и, предположив, что стрелок в бронежилете, выстрелил ему в голову.

«А теперь, — подумал он, — подняться на вершину, всадить несколько пуль в вертолет, привести его в негодность, затем отойти в сторону и жить долгой счастливой жизнью. Пусть дальше в дело вступает настоящее ФБР».

Босс ждет. Поступающие радиосообщения обрывочны и противоречивы, свидетельствуют только о полном хаосе и отсутствии достоверной информации. Сбиты какие-то вертолеты кроме того, который пришлось сбить Калебу. Сколько? Один? Два, три? Трудно сказать. В конце концов босс приходит к выводу, что слушать бесполезно, и выключает рацию.

Босс сверяется с часами. Уже за полночь. Здесь, на таком большом удалении, ночь совершенно спокойная, небо озаряется сиянием, температура наконец стала терпимой, и горбатая полоска луны серебрит землю. Проклятье, ну когда же? Почему стрелки на часах не могут двигаться быстрее? Почему дыхание дается с таким большим трудом, почему шея затекла, почему во рту пересохло?

И вот оно! Босс ощущает бесконечное облегчение. Как же это прекрасно! Они здесь. Дело сделано.

Черная птица, пролетев над самым гребнем горы, без труда находит неосвещенное поле за молельным лагерем. Он такой отличный пилот, и теперь о нем можно будет позаботиться.

Босс зажигает сигнальный огонь — этого будет достаточно.

Дело сделано. Все говорили, что такое невозможно. Но тебе удалось это сделать. Теперь у тебя есть богатство и свобода, ты станешь легендой. Все будут еще сто лет ломать голову, что сталось с тобой, куда подевались деньги. Люди будут вспоминать босса, которому удалось провернуть такое дело.

Вертолет приземляется, поднимая вихрь воздуха, пыли и листьев, терзая и пригибая своим ревом траву. Но Грамли не выпрыгивают из него. Старик в зеленовато-голубом костюме не выбирается из кабины, приплясывая от радости, молодые Грамли вопреки ожиданиям не кричат, не толкаются, жаждая получить свою долю добычи, уже аккуратно разложенной по отдельным мешкам с наличными: по одному — ребятам, два — старику, а остальное — боссу, как и было условлено. Затем босс запрыгнет в вертолет, и тот продолжит свой полет в темноте, невидимый, неуловимый, а преодолев еще сотню миль, приземлится на безлюдном пустыре, где ждет машина с полностью заправленным баком и фальшивыми паспортами. Через день они уже будут в Мексике.

Однако ничего этого не произошло.

Грамли не вылезли из вертолета.

Из кабины тяжело спустился всего один человек — Боб Ли Свэггер.

Потребовалось провести большую работу, и была задействована высшая политика. Однако полный отчет правоохранительных органов о событиях 23 августа 2009 года в Бристоле, штат Теннесси, был представлен меньше чем через шесть часов. Все участники: ФБР, оперативный отряд «Трех городов», представляющий муниципальное образование округ Салливен, полиция штата Теннесси, а также соответствующие прокуратуры, федеральная, штата и округа, — сохраняли взаимную вежливость и вели себя более или менее сдержанно.

Помогло следующее обстоятельство: несмотря на то что банда Грамли расстреляла больше семисот пятидесяти патронов — именно такое количество стреляных гильз было собрано криминалистами ФБР на следующий день на месте преступления рядом с бристольским автодромом, — ни одно гражданское лицо не было убито, хотя одиннадцать человек получили ранения, в том числе один тяжелое. Помогло и то, что сотрудники бристольской полиции без труда схватили главных преступников, после того как похищенный вертолет управления шерифа округа Джонсон очень кстати разбился прямо на стадионе. Также помогло то, что потери правоохранительных органов оказались незначительными: один сотрудник бристольской дорожной полиции был серьезно ранен девятимиллиметровой пулей, когда приблизился к месту захвата грузовика, пилот вертолета полиции штата получил серьезные ожоги, когда его вертолет был сбит Калебом Грамли в самом начале перестрелки, а второй пилот сломал щиколотку, вытаскивая своего товарища из рухнувшей машины за считаные мгновения до того, как та вспыхнула. Самой большой трагедией стала гибель трех инкассаторов, убитых на месте. Похоже, никого не тронуло то, что трое преступников — Калеб, еще один стрелок Грамли на горе и продажный сотрудник правоохранительных органов округа Джонсон — были убиты агентами ФБР. Еще двое боевиков Грамли были убиты чуть раньше другим отрядом ФБР.

Если кто и вышел победителем в этой схватке, представ в лучшем свете, так это Бюро, бесстрашно проникнувшее в заговор, мгновенно отреагировавшее на нападение и направившее на место группу захвата, показавшую себя настоящими героями. Начальник оперативного отдела ФБР Николас Мемфис, раненный в первой перестрелке, связанной с событиями того вечера, получил благодарность от руководства и был представлен к заслуженной награде. Личность специального агента, действовавшего под началом Мемфиса, так и не была раскрыта (Бюро славится своим нежеланием разглашать оперативные подробности даже другим правоохранительным ведомствам), но многие считали, что высокий безымянный пожилой джентльмен, сопровождавший представителей ФБР на встречу, и был тем самым агентом.

Также стали очевидны некоторые странности и упущения. Хотя ФБР все-таки удалось пресечь попытку ограбления, уже из самого предварительного расследования стало ясно, что истинной причиной неудачи преступников стал необычный маршрут, по которому водитель вел захваченный инкассаторский автомобиль к месту встречи с вертолетом в горах. Если бы водитель не отвлекся на то, чтобы причинить максимальные разрушения деревне НАСКАР, преступникам без труда удалось бы скрыться. Обнаружить низко летящий вертолет с погашенными огнями было бы практически невозможно. Преступники разделили бы между собой награбленные восемь миллионов долларов и тотчас же рассеялись бы. Вот как они были близки к успеху своего предприятия. И это, в свою очередь, подводило к единственному разочарованию: задержать таинственного водителя так и не удалось, каким-то образом он ускользнул среди всего этого безумия.

Что касается самих Грамли, они вели себя так же, как всегда: угрюмые, крепкие, молчаливые парни, совершившие преступление и готовые отбыть за это срок, хотя что касалось Олтона Грамли, ему определенно было суждено сгинуть за решеткой задолго до истечения своего срока. Они никого не назвали, никого не выдали. Помимо Олтона были схвачены живыми еще трое нападавших, но они упорно отказывались назвать других Грамли, которые участвовали в захвате инкассаторского грузовика, а затем скрылись, растворившись в толпе. Пилот, бывший майор американской армии Томас Филдинг, был готов продать кого угодно, но он ничего не знал. Этот ветеран двух войн был трижды ранен. Последняя командировка на театр военных действий оказалась особенно суровой, что привело к пьянству и другим проблемам личного характера. Томас Филдинг быстро согласился сотрудничать со следствием, хотя вся его помощь ограничилась тем, что он говорил всем и каждому, что ему не следовало слушать свою младшую сестренку.

В конце концов все было кончено, хотя осталось еще провести судебное разбирательство — неизбежный процесс юридической системы. Будут привлечены сотни сотрудников правоохранительных органов, потребуется новое расследование, на что уйдет уйма времени, сотни людей дадут показания под присягой, и в целом это создаст неудобства для всех и будет стоить миллионы долларов. Но всему этому предстояло состояться в будущем, а пока героический Ник Мемфис, который теперь, несомненно, должен был получить должность заместителя директора Бюро, отбыл вместе со всеми своими людьми, в том числе с молчаливым пожилым агентом, который ничего не говорил, а только внимательно наблюдал.

— Так, папа, давай-ка все выясним, — сказала Ники. — В моей собственной газете написано, что «подразделение ФБР преследовало грабителей до вершины горы, застрелило двоих преступников и сбило улетающий вертолет».

— Ну, раз так написано в газете, наверное, это правда, — ответил Боб. — Насколько я понимаю, неправду в газетах не пишут.

Он катил дочь в кресле-каталке по коридору клиники Ноксвилла. Ники была в голубых джинсах, тенниске, шлепанцах и бейсболке с надписью «ФБР», подаренной Ником.

— Но ведь это подразделение ФБР состояло всего из одного человека, который даже не был сотрудником Бюро. Это был ты, правда?

— У меня нет никаких комментариев для прессы.

— И вот еще, — добавила Ники, снова читая из газеты: — «Другие федеральные подразделения окружили баптистский молельный лагерь Пайни-Ридж, где нашли следователя управления шерифа округа Джонсон Тельму Филдинг и предъявили ей обвинение в подготовке ограбления, самого громкого преступления в штате Теннесси начиная с тридцатых годов. Филдинг оказала сопротивление при задержании и была убита на месте». Это ведь тоже ты.

— Честно, я не помню.

— Тебе не кажется, что ты уже слишком стар для подобных ковбойских подвигов?

Боб рассмеялся. Ники снова была с ними, и у него распирало грудь от радости. Кто сказал, что у снайперов нет сердца, что те, кому приходится убивать, люди одинокие, окоченевшие? Через свою дочь Боб был связан со всем окружающим миром. Она была для него всем: цивилизацией, демократией, честью, вежливостью, преданностью, лучезарным сиянием самой жизни. Ему было невероятно хорошо!

Ники выглядела замечательно, ее глаза горели тем неистовым умом, который всегда будет отмечать ее присутствие на земле. На лице появилась здоровая краска, светлые волосы были забраны в хвостик, к ней вернулась та резкая прямота, которой всегда восторгался Боб. И в то же время Ники оставалась ребенком, и Боб в который раз подумал, как же ему повезло, что в конце концов он оказался богат в первую очередь дочерьми.

— Наверное, ковбой всегда остается ковбоем. Я сам не предполагал, что все еще могу двигаться так быстро, что мне по-прежнему будет так везти. Наверное, в свете современных веяний мне должно быть плохо от сознания того, что я завалил этих ребят, но потом я вспоминаю, что они подняли руку на мою дочь, и уже не могу выдавить никакой слезинки.

— Ни одной слезинки.

— Ну хорошо, ни одной слезинки.

— Разве сможет сравниться с тобой тот парень, который полюбит меня?

— Да ладно тебе. Ты встретишь его и начисто позабудешь старого козла. Вот как должно быть, и мне достаточно уже одного того, что я вернул тебя в этот мир, чтобы ты смогла встретить своего парня и жить полной жизнью. А теперь пошли, мама заждалась в микроавтобусе. Мы отвезем тебя обратно в Бристоль.

Боб спустил дочь на лифте вниз, провез через вестибюль. Встречные приветливо махали Ники, и она махала в ответ, а затем Боб вывез ее на улицу, на солнечный свет, в южную жару. Тучи разошлись, ярко светило солнце, зеленели деревья, а легкий ветерок играл листвой.

— Я чувствую себя так глупо, — пробормотала Ники. — Я прекрасно могу ходить сама.

— В больницах есть свои законы. Домой на своих ногах никто не уходит, дорогая.

Они остановились у крыльца, и к ним подъехала Джули во взятом напрокат красном микроавтобусе «форд». Дверь распахнулась, оттуда выскочила Мико и бросилась Ники на шею. Сестры обнялись.

— Твой папа, — начала Ники, — твой папа, милая, по-прежнему крепкий старый фрукт. Мне страшно за тех мальчиков, которых ты начнешь приводить домой через несколько лет.

— Мне не нравятся мальчики, — ответила Мико. — Мне нравится мой папа.

— Черт побери, совсем скоро она запоет другую песню, — заметил Боб.

Не обращая внимания на возражения дочери, Джули и Боб подхватили ее и усадили, все еще немного слабую, на заднее сиденье микроавтобуса. Джули села рядом, пристегнула ремень, а Мико забралась на переднее сиденье. Боб сел за руль, завел двигатель и выехал на магистраль 1-81, чтобы в последний раз проделать долгий путь от Ноксвилла до Бристоля.