Еще до того, как лодка миновала риф, Мирисса поняла, что Брант не в духе. Он напряженно склонился над рулем, не доверив последний участок пути даже опытному Кумару. Девушка выбралась из тени пальм и медленно зашагала вдоль пляжа, увязая во влажном песке. Когда она добралась до кромки воды, Кумар уже сворачивал парус. Ее младший брат — почти догнавший ее ростом мускулистый парень — весело помахал рукой. Беззаботный, неподвластный никаким жизненным передрягам Кумар… Мирисса не раз жалела, что Брант не такой.

Шкипер не стал ждать, пока лодка коснется песка. Он спрыгнул в воду, когда та была ему по пояс, и сердито зашагал навстречу Мириссе, держа в руках кусок металла с торчащими во все стороны проводами.

— Смотри! — крикнул он, протягивая находку девушке. — Опять они!

Брант указал свободной рукой на север.

— Теперь я точно этого так не оставлю! И плевать, что говорит мэр!

Мирисса отошла в сторону, пропуская маленький катамаран с гребными колесами по бортам, неторопливо, подобно доисторическому животному, выползающий из воды. Когда судно добралось до берега, Кумар заглушил двигатель и спрыгнул на песок.

— Я все твержу Бранту, — заговорил он, подойдя к начальнику, — что это просто случайность. Может, якорем зацепили. Северянам-то зачем такое устраивать?

— Я тебе скажу зачем, — возразил продолжавший злиться Брант. — Эти лентяи не способны разрабатывать технологии. Они боятся, что мы станем ловить больше рыбы. Они…

Заметив улыбку на губах Кумара, Брант швырнул в него свою железяку. Парень с легкостью поймал ее.

— Допустим, это действительно случайность. Даже если так, здесь все равно нельзя бросать якорь. Район четко отмечен на карте: «Не заходить! Ведутся исследовательские работы». Так что я все-таки собираюсь заявить протест.

К Бранту вернулось хорошее настроение. Самые жестокие приступы ярости редко продолжались у него дольше нескольких минут. Мирисса успокаивающе погладила его по спине.

— Добыл что-нибудь?

— Нет, конечно, — ответил за Бранта Кумар. — Из добычи его интересует только статистика — сколько мощности израсходовано на единицу массы и тому подобная чушь. К счастью, я захватил удочку, так что на ужин будет тунец.

Он полез в лодку и вытащил почти метровую рыбу — воплощение силы и красоты. Но чешуя успела потускнеть, а глаза остекленели.

— Нечасто такие экземпляры попадаются, — гордо заявил он.

Пока они разглядывали добычу, на Талассу вернулась История. В простой беззаботный мир, знакомый молодым людям всю их недолгую жизнь, внезапно пришли перемены.

Первым знаком стала пересекшая небо черта — словно гигантская рука провела по голубому небосклону куском мела. Края сверкающего следа начали распадаться на множество облачков прямо на глазах. Казалось, будто через небосклон перебросили снежный мост.

Откуда-то издалека донесся раскат грома. Подобного звука Таласса не слышала уже семьсот лет, но любой ребенок узнал бы его сразу.

Несмотря на теплый вечер, Мирисса вздрогнула и сжала руку Бранта. Мужчина не почувствовал касания, увлеченный видом расколотого неба.

Даже Кумар выглядел ошеломленным. Однако он опомнился раньше других.

— Похоже, какая-то колония нас нашла.

Брант медленно покачал головой, хотя и без особой уверенности.

— Зачем? У них наверняка есть старые карты. Должны знать, что Таласса почти вся покрыта океаном. Лететь сюда бессмысленно.

— Научный интерес? — предположила Мирисса. — Посмотреть, что с нами стало? Я всегда говорила: нужно восстановить связь…

Это был старый спор, вспыхивающий каждые несколько десятилетий. Многие соглашались, что надо бы поставить на Восточном острове большую тарелку вместо уничтоженной во время извержения Кракана четыреста лет назад. Но всегда находились дела поважнее или, проще говоря, поинтереснее.

— Постройка звездолета — гигантский проект, — задумчиво проговорил Брант. — Сомневаюсь, что колонии могут себе это позволить. Разве что не останется другого выхода. Как на Земле…

Голос его оборвался. Прошли столетия, но слово это все еще нелегко было произносить.

Все как один повернулись к востоку. Оттуда, со стороны моря, быстро надвигалась экваториальная ночь.

В небе уже появились звезды. Прямо над пальмами висело маленькое созвездие Треугольника, которое невозможно спутать ни с чем. Три его звезды почти не отличались по величине. Но было время, когда возле южной оконечности созвездия несколько недель пылала еще одна звезда, во много раз более яркая.

В хороший телескоп можно разглядеть то, что осталось от этого светила. Однако никакие приборы не покажут вращающийся вокруг него обугленный шар, когда-то бывший планетой Земля.

Более тысячи лет назад один великий историк назвал период с 1901 по 2000 год «столетием, когда все началось». Люди того времени согласились бы с такой формулировкой, добавлял ученый.

Они бы отметили — с вполне заслуженной гордостью — научные достижения той эпохи: покорение воздуха, освоение атомной энергии, открытие основных законов генетики, революцию в электронике и связи, заложение основ искусственного интеллекта и, как наиболее впечатляющие, исследования Солнечной системы и первую высадку на Луну. Однако, как указывал историк, вряд ли даже один из тысячи слышал об открытии, которое во много раз превосходило все остальные, угрожая сделать их полностью бессмысленными.

Открытие это было побочным продуктом исследований Беккереля и выглядело столь же безобидным и далеким от жизни, как его эксперименты. Кто мог ожидать, что результатом затемнения на фотопластинке в лаборатории французского физика пятьдесят лет спустя станет ядерный гриб над Хиросимой?

Природа — строгий ревизор, тщательно проверяющий баланс. Потому физиков крайне озадачило открытие ряда ядерных реакций, в уравнениях которых словно не хватало слагаемого.

Подобно бухгалтеру, спешно пополняющему кассу, чтобы на шаг опередить аудиторов, ученым пришлось ввести в расчеты новую частицу, причем весьма своеобразную. Она не имела ни заряда, ни массы и обладала столь фантастической проницаемостью, что могла беспрепятственно проходить сквозь толщу свинца в миллиарды километров.

Частицу назвали нейтрино — «маленький нейтрон». Казалось, не было шансов обнаружить что-то столь неуловимое. Однако в 1956 году благодаря героическим усилиям разработчиков измерительной аппаратуры физики-практики сделали невозможное. Это событие стало праздником и для теоретиков, нашедших подтверждение своим неправдоподобным уравнениям.

Остальная же часть человечества ничего об этом не знала и особо не беспокоилась. Но отсчет времени до Судного дня уже начался.

Исправность местной сети Тарны никогда не превышала девяноста пяти процентов. При этом восемьдесят пять узлов из ста всегда были загружены. Почти все оборудование на Талассе проектировали гении далекого прошлого. Сеть не была исключением. Поэтому вероятность серьезной аварии стремилась к нулю. Система работала бы даже в случае выхода из строя значительной части аппаратуры, пока кто-нибудь, потеряв терпение, не починил бы ее наконец.

Инженеры называют такой процесс постепенной деградацией. По мнению некоторых циников, то же самое можно было сказать о жизни на Талассе в целом.

Судя по данным центрального компьютера, сеть работала в пределах стандартных девяноста пяти процентов. Мэр Уолдрон с радостью согласилась бы и на меньшее. За последние полчаса ей не позвонил только ленивый. В здание администрации набилось больше людей, чем могло там разместиться, не стесняя друг друга; о том, чтобы всех рассадить, и речи не шло. Не меньше полусотни взрослых и детей столпились в одном помещении. Кворум для обычного собрания составлял двенадцать человек, и иногда, чтобы его собрать, требовались драконовские меры. Остальные пятьсот шестьдесят жителей Тарны предпочитали отсиживаться в уютных домиках и голосовали, только если предмет их действительно интересовал. Мэру звонили из канцелярии президента, из службы новостей Северного острова и дважды от губернатора провинции. Вопросы не отличались оригинальностью и осмысленностью. Ответ был общим для всех: «Разумеется, мы вам сообщим, если что-то случится. Спасибо, что интересуетесь».

Мэр Уолдрон не любила происшествий, вызывающих сильное волнение. Она построила более-менее успешную карьеру, стараясь их избегать. Конечно, удавалось это не всегда; вряд ли ее запрет мог изменить направление урагана девятого года, который и поныне оставался самым заметным событием столетия.

— Тишина, пожалуйста! — прикрикнула она. — Рина, оставь в покое раковины, не для того их расставляли! Тебе давно пора в постель! Билли, вон из-за стола, кому сказала?!

Порядок восстановился удивительно быстро — жителям поселка не терпелось выслушать мэра. Глава администрации перевела звонок на центр сообщений и отключила настойчиво пищащий телефон.

— Честно говоря, я знаю немногим больше, чем вы. И в ближайшие часы вряд ли выяснится что-то новое. Могу сказать только, что это космический корабль и он уже вошел в атмосферу, когда пролетал над нами. Рано или поздно он вернется к Трем островам. На Талассе больше негде приземлиться. Но чтобы облететь планету, кораблю понадобится несколько часов.

— Радиосвязь установить пытались? — поинтересовался кто-то.

— Да. Пока безрезультатно.

— Может быть, не стоит себя раскрывать? — послышался другой голос, встревоженный.

Наступила недолгая пауза. Затем советник Симмонс, больше всех досаждавший мэру, недовольно воскликнул:

— Смешно. Нас найдут минут за десять, что ни предпринимай. Наверняка у пришельцев есть координаты.

— Согласна с советником, — заявила мэр Уолдрон, радуясь редкой возможности не вступать в спор. — На любом корабле с колоний должны быть карты Талассы, пусть даже тысячелетней давности. Уверена, место Первой высадки на них отмечено.

— Но предположим, что это инопланетяне. Просто предположим.

Мэр вздохнула. Ей всегда казалось, что вера в пришельцев с других миров скончалась естественной смертью много веков назад.

— Нет никаких инопланетян, — твердо заявила она. — По крайней мере, достаточно разумных для космических полетов. Конечно, стопроцентной уверенности быть не может. Но ученые Земли искали их тысячу лет с помощью всех мыслимых приборов.

— Есть еще вариант, — вступила в разговор Мирисса.

Вместе с Брантом и Кумаром она стояла у дальней стены. Все повернулись к девушке. Такое внимание раздосадовало Бранта. Он любил Мириссу, но порой ему хотелось, чтобы она поменьше знала. Иногда он жалел, что пять поколений ее семьи заведовали архивами.

— Какой вариант, дорогая?

На этот раз расстроилась Мирисса, хотя и пыталась всеми силами скрыть досаду. Ей не нравилось снисхождение пусть сообразительного, даже хитрого, но не слишком умного человека. При этом заигрывания мэра Уолдрон с Брантом нисколько Мириссу не беспокоили, скорее забавляли. Более того, она слегка сочувствовала пожилой женщине.

— Возможно, это робот-сеятель, вроде того, что доставил на Талассу образцы генов наших предков.

— Сейчас? Столько лет спустя?

— Почему нет? Первые сеятели развивали скорость в несколько процентов скорости света. На Земле совершенствовали корабли, пока она не перестала существовать. Поздние модели были почти в десять раз быстрее, лет за сто они нагнали устаревшие, многие из которых наверняка до сих пор в пути. Согласен, Брант?

Мирисса старалась втянуть его в любую дискуссию. И всякий раз молодому человеку полагалось считать, что он сам начал спор. Ей вовсе не хотелось напоминать о своем превосходстве.

Будучи одной из самых умных жительниц Тарны, Мирисса порой чувствовала себя одиноко. На Трех островах проживало с полдюжины людей ее уровня. Общались они в основном по Сети. Настоящие встречи случались редко, но никакие технологические ухищрения, даже спустя столько тысячелетий, не могли полностью заменить живой разговор.

— Интересная мысль, — кивнул Брант. — Может, ты и права.

Хотя история не была его коньком, Брант Фальконер знал о запутанной цепи событий, приведшей к колонизации Талассы.

— И что мы будем делать, — поинтересовался он, — если нас попытаются колонизировать заново? Скажем: «Спасибо большое, как-нибудь в другой раз»?

Послышались нервные смешки, затем советник Симмонс задумчиво заметил:

— С кораблем-сеятелем разберемся. Сомневаюсь, что роботы не отменят программу, ведь задача уже выполнена. Вряд ли они настолько глупы.

— Хочется верить. А если они решат, что сделали бы лучше? Одно ясно: с Земли этот корабль или из колоний, управляется он роботами.

Вдаваться в подробности не было нужды. Каждый знал, насколько сложен и дорог пилотируемый межзвездный перелет. В тысячу раз дешевле отправить робота. Путешествие с человеком на борту, конечно, возможно, но какой в нем смысл?

— Робот, реликт… Что с ним делать-то? — послышалось из толпы.

— Быть может, это не наша проблема, — ответила мэр — Откуда взялась уверенность, что он направится к месту Первой высадки? Северный остров — куда более подходящее…

Глава поселка часто ошибалась, но никогда ошибка не обнаруживалась столь быстро. На сей раз звук, раздавшийся в небе над Тарной, был не громом из далекой ионосферы, а пронзительным свистом низко летящего реактивного двигателя. Все, кто находился в здании администрации, от детей до почтенных стариков, толкая и пихая друг друга, выбежали на улицу. Но лишь первые несколько человек успели заметить силуэт корабля на фоне звезд. Он был треугольный, с затупленным носом, и направлялся к священному для талассиан месту — последнему, что связывало их с Землей.

Доложив центру, мэр Уолдрон присоединилась к толпе.

— Брант, ты доберешься туда раньше других. Возьми дельтаплан.

Главный инженер-механик Тарны моргнул от удивления, впервые получив столь прямой приказ от мэра.

— Крыло пробито кокосом, — смущенно пробормотал он. — Не успел починить, разбирался с ловушками для рыбы. Да и не годится он для ночных полетов.

Мэр смерила его долгим взглядом.

— Надеюсь, моя машина на ходу, — насмешливо проговорила она.

— Конечно, — обиженно ответил Брант. — Заправлена и готова тронуться в любой момент.

Мэру не часто приходилось пользоваться транспортом. Всю Тарну можно было пройти минут за двадцать, а продовольствие и оборудование перевозили на маленьких пескоходах. За семьдесят лет службы машина не наездила и сотни тысяч километров. В таких условиях она могла прослужить еще столетие.

Талассиане с радостью предавались разнообразным порокам, но небрежное отношение к вещам в их число не входило. Сложно было предположить, что личный транспорт мэра старше любого из пассажиров. Несмотря на почтенный возраст машины, самая важная ее поездка была впереди.

Первый удар похоронного колокола, звонившего по Земле, прозвучал. Однако даже ученые, совершившие роковое открытие глубоко под поверхностью планеты, не слышали его.

Смелый эксперимент, проведенный в одной из заброшенных золотых шахт Колорадо, был практически невозможен до середины двадцатого века. После открытия нейтрино стало ясно, что перед человечеством распахнулось новое окно во Вселенную. С помощью частиц, для которых небесные тела так же прозрачны, как стекло для света, можно было заглянуть в самое сердце звезд.

Особенно ученых интересовало Солнце. Астрономы не сомневались, что поняли суть реакций, питающих топку, от которой зависела жизнь на Земле. При огромных давлениях и температурах в солнечном ядре водород превращался в гелий. Реакции синтеза высвобождали огромные количества энергии, и побочным их продуктом были нейтрино. Едва успев родиться, частицы разлетались со скоростью света. Триллионы тонн материи были для них не большим препятствием, чем облачко дыма. Всего две секунды спустя нейтрино покидали Солнце. Они распространялись по всей Вселенной, встречая на пути бесконечное количество звезд и планет. Однако большинство из них до скончания времен не дождется столкновения с «твердой» материей.

Через восемь минут крошечная часть потока добиралась до Земли. Совсем незначительную его долю перехватили ученые из Колорадо. Чтобы отфильтровать излучение с меньшей проникающей способностью и поймать в ловушку настоящих посланников Солнца, оборудование расположили на километровой глубине. Любой здравомыслящий человек мог бы доказать, что место, откуда прибыли нейтрино, недоступно для изучения и наблюдения. Но физики надеялись подробно исследовать его характеристики, подсчитав неуловимых гостей.

Эксперимент удался: солнечные нейтрино были пойманы. Но их оказалось слишком мало, втрое или вчетверо меньше, чем должны были зафиксировать сверхсложные приборы.

Очевидно, что-то было не так. В 1970-е годы «Дело о пропавших нейтрино» стало главной темой научных дискуссий. Оборудование проверяли и перепроверяли, теории пересматривались, эксперименты повторялись десятки раз — и всегда с тем же обескураживающим результатом.

К концу двадцатого века астрофизики были вынуждены признать не вписывающийся в научные рамки вывод. Тогда никто еще в полной мере не осознавал его последствий.

С теорией все было в порядке, с оборудованием тоже. Проблема крылась внутри Солнца.

Ни одна из двух лун еще не взошла, когда машина двинулась в путь по самой известной дороге Тарны. За рулем сидел Брант. Он продолжал злиться на мэра из-за выговора. Пухлая рука главы поселка, как будто нечаянно касавшаяся его обнаженных плеч, совсем не успокаивала. Кроме водителя и мэра Уолдрон в машине находились советник Симмонс и два других влиятельных жителя Тарны. Мирная красота ночи и убаюкивающий ритм, с которым выплывали из мрака пальмы, освещенные фарами, быстро вернули Бранту привычный добродушный настрой. Как можно таить мелкие обиды в столь знаменательный момент?

Через десять минут они окажутся на месте Первой высадки — там, где началась история Талассы. Что их ждет? Лишь одно не вызывало сомнений: пришельцы ориентировались на маяк древнего корабля-сеятеля, действующий до сих пор. Значит, гости прибыли из соседней человеческой колонии. Они знали, что искать. С другой стороны, кто угодно, робот или разумное существо, мог обнаружить передатчик, сигналивший всей Вселенной, что здесь побывали люди.

Неожиданная мысль встревожила Бранта. Несколько лет назад маяк хотели отключить. Он не приносил пользы, зато вполне мог доставить немало проблем. Однако сентиментальные чувства возобладали над логикой. Перевес голосов был незначительным, но его хватило. Маяк продолжал работать. Отменять решение было поздно, и скоро Таласса могла поплатиться за опрометчивость.

Симмонс, облокотившись на спинку заднего сиденья, негромко разговаривал с главой поселка.

— Хельга, — произнес он, и Брант впервые услышал, как советник называет мэра по имени, — по-твоему, мы сможем с ними общаться? Сама знаешь, машинные языки развиваются быстро.

Для мэра это было новостью, но она хорошо умела скрывать невежество.

— Есть проблемы поважнее. Их и будем решать. Брант, можешь ехать медленнее? Хотелось бы добраться туда живой.

Водитель знал дорогу и не превышал скорости, но послушно сбавил до сорока километров в час. Бранту показалось, что мэр пытается отсрочить неизбежное. На ее плечи свалилась огромная ответственность. Это лишь второй корабль из внешнего мира, прибывший на Талассу. За событиями будет наблюдать вся планета.

— Кракан! — послышалось с заднего сиденья — Забыли фотоаппарат!

— Поздно возвращаться, — ответил Симмонс. — Успеем поснимать. Вряд ли они улетят, махнув ручкой.

В голосе советника слышались истерические нотки, и Брант его понимал. Кто мог сказать, что ожидает их за следующим холмом?

— Сообщу, господин президент, как только появится информация, — пообещала мэр Уолдрон по мобильной рации.

Брант, погруженный в размышления, не слышал сигнала вызова. Впервые он жалел, что недостаточно усердно изучал историю.

К своему удивлению, Лорен понял, где находится, не открывая глаз. Замешательство после двухсотлетнего сна вполне объяснимо. Казалось, он лишь вчера делал записи в бортовом журнале. Насколько он помнил, сны его не посещали. И на том спасибо.

Продолжая лежать с закрытыми глазами, Лорен постарался сосредоточиться на ощущениях. Негромкое бормотание голосов; знакомые вздохи воздушных фильтров; едва ощутимый ветерок с приятным запахом антисептика, обдувающий лицо. Все в порядке.

Единственное, что было не так, — отсутствие веса. Лорен без усилий поднял правую руку. Она застыла в воздухе, ожидая дальнейших распоряжений.

— Приветствую, коммандер Лоренсон! — послышался веселый голос — Соизволили снова к нам присоединиться? Как самочувствие?

Лорен наконец открыл глаза, пытаясь сфокусировать взор на размытом силуэте, висевшем возле койки.

— Привет… доктор. Чувствую себя отлично. Жутко голоден.

— Хороший знак. Одевайтесь. Только без резких движений. Заодно решите, оставлять ли бороду.

Лорен провел по подбородку рукой, до того висевшей в воздухе, и удивился обилию щетины. Как и большинство мужчин, он отказывался полностью избавляться от растительности на лице. На эту тему создано множество трудов по психологии. Возможно, Лорену тоже пора задуматься: и почему подобные мысли лезут даже в такой момент?

— Долетели благополучно?

— Конечно. Вас разбудили по плану. Мы на орбите Талассы. Экипаж начали поднимать месяц назад. Обслуживающая команда все проверила; пора и вам поработать. Да, у меня небольшой сюрприз.

— Приятный, надеюсь?

— Хотелось бы. Через два часа капитан Бей проводит общее собрание в кают-компании. Не хотите идти — можно наблюдать отсюда.

— Схожу, пожалуй. Повидаю экипаж. Но сперва не откажусь от завтрака. Долго же я спал…

Трудно поверить, что сон закончился и жизнь идет дальше.

Лейтенант-коммандер Лорен Лоренсон никогда не сможет забыть трагедию, нависавшую тенью над сорока с лишним поколениями. Он застал кульминацию катастрофы. Весь первый день новой жизни его преследовал страх. Даже многообещающая тайна прекрасного мира-океана, висевшего под «Магелланом», не пересиливала навязчивую мысль: какие сны придут, когда вечером он закроет глаза и нормально заснет впервые за двести лет?

Никто не смог бы забыть сцены, свидетелем которых стал Лорен. Они не отпустят человечество до скончания времен. В корабельный телескоп он наблюдал гибель Солнечной системы. Лейтенант-коммандер видел, как впервые за миллиарды лет извергаются вулканы Марса; прежде чем сгореть, на мгновение обнажилась Венера, потеряв унесенную в космос атмосферу; газовые гиганты превращались в огненные шары и взрывались. Но по сравнению с трагедией Земли это ничего не значило.

Гибель планеты он наблюдал через объективы камер. Аппаратура на несколько минут пережила обреченных людей, пожертвовавших последними мгновениями жизни, чтобы ее установить. Он видел…

…Великую пирамиду, раскалившуюся докрасна, прежде чем превратиться в лужу расплавленного камня…

…дно Атлантики, за несколько секунд выжженное до голого камня, и захлестнувшую его в следующий миг лаву из Срединно-океанического хребта…

…закатившееся в последний раз Солнце и Луну, сияющую наравне со светилом над пылающими лесами Бразилии…

…Антарктический континент, перед смертью освободившийся от вечного погребения под километрами древних льдов…

…громадный центральный пролет Гибралтарского моста, плавящийся в раскаленном воздухе…

В последнее столетие Землю преследовали призраки — не мертвецов, но тех, кому не суждено появиться на свет. Пять веков уровень рождаемости падал экспоненциально. Человеческая популяция сократилась до нескольких миллионов. Опустели целые города, даже страны. Люди жались друг к другу, ожидая последнего акта Истории.

Наступило время парадоксов, диких метаний между отчаянием и лихорадочным весельем. Многие искали забвения традиционными способами — наркотики, секс, опасный спорт. Под тщательным наблюдением проводились миниатюрные войны с использованием разрешенного оружия. Не забыли и всевозможные электронные методы ухода от реальности: от бесконечных видеоигр, интерактивных постановок до прямого стимулирования мозговых центров.

Зачем экономить ресурсы планеты, сохранять накопленное веками богатство, если у Земли нет будущего? Люди самозабвенно транжирили богатства предков. Унаследованные плоды чужого труда обеспечили человечеству безбедную жизнь, сделав миллионером каждого. Предыдущие поколения не могли помыслить о таком. С кривой усмешкой, не без гордости, обреченные земляне называли себя властителями последних дней.

Однако многие искали не забытья, а удовлетворения. Подобно предкам, они работали ради целей, недостижимых при жизни. Продолжались различные исследования. Ученые располагали бесконечными ресурсами. Если физику для эксперимента требовалось сто тонн золота, его волновала лишь доставка. Проблема финансирования не возникала.

Исследователей занимали три темы. Главное, что их интересовало, — Солнце. Сомнений в вердикте не оставалось, однако астрономы продолжали наблюдать за звездой. Когда?.. Ученые хотели знать год, день, час исполнения приговора.

Вторым в списке шел поиск внеземного разума, заброшенный после столетий неудач. Теперь за него взялись с новым энтузиазмом, но старания так и не принесли плодов. На вопросы человечества вселенная отвечала молчанием.

Не прекращались запуски кораблей-сеятелей. Полет к звездам — третья тема, над которой работали ученые Земли в надежде, что человечество не погибнет со смертью Солнца.

Сеятели становились быстрее и совершеннее. К началу последнего столетия астрономы обнаружили около пятидесяти подходящих для заселения планет; новые корабли направлялись к каждой из них. Большинство ковчегов, как и ожидалось, целей не достигли, но десять посланников передали известия об удачной посадке. Больше всего земляне надеялись на поздние модели, которым предстояло закончить путешествие спустя годы после гибели родной планеты. Последний корабль разгонялся до скорости в одну двадцатую световой. Его ждало путешествие длиной в девятьсот пятьдесят лет.

Лорен помнил старт «Эскалибура». Пусковая установка располагалась в точке Лагранжа между Землей и Луной. Будучи пятилетним мальчиком, он знал, что этот корабль-сеятель — последний. Но понять, почему многовековую программу запусков прекращают, едва отработав технологии, ребенок не мог. Даже в самых фантастических грезах он не представлял, как новое открытие изменит его судьбу. Удивительные результаты, полученные учеными, преобразили последние десятилетия земной истории и подарили человечеству надежду.

Проводились бесчисленные теоретические исследования, призванные оправдать пилотируемый полет хотя бы к ближайшей звезде. Многовековая продолжительность путешествия не останавливала — проблему решал анабиоз. Обезьяна-резус спала в больнице имени Луиса Пастера на орбите Земли почти тысячу лет, и мозг ее до сих пор функционировал нормально. Пациент, больной неизвестной формой рака, находился в заморозке чуть меньше двухсот лет. Эксперименты один за другим давали положительные результаты.

С биологией справились, оставались лишь технические проблемы. Когда-то моря Земли бороздили гигантские лайнеры. Для транспортировки тысячи спящих пассажиров и необходимого оборудования потребовался бы космический корабль таких же размеров.

Подобную махину реально было построить за орбитой Марса, используя богатые ресурсы астероидного пояса. Однако двигателей, способных доставить ее к звездам за разумное время, человечество еще не изобрело.

До ближайшей цели предстояло лететь пятьсот с лишним лет даже при скорости в одну десятую световой. Разогнаться настолько способны были лишь роботы-зонды, отправляемые к соседним звездным системам, чтобы передать на Землю результаты двух-трех измерений. Однако они обречены вечно мчаться сквозь галактическую бездну; для торможения, стыковки или посадки зонды не приспособлены.

В этом заключалась фундаментальная проблема ракетных двигателей; альтернативу им найти не удавалось. Скорость столь же трудно сбросить, как и развить, а перевозка топлива для торможения в разы усложняла задачу.

Теоретически можно было построить корабль, несущий на борту огромный груз при скорости в тридцать тысяч километров в секунду. В качестве топлива потребовалось бы около миллиона тонн экзотических компонент — сложно, но выполнимо.

Но если речь шла о предстоящем торможении, расчетная масса возрастала в разы. Задача казалась нерешаемой. Многие столетия никто не задумывался об этом всерьез, настолько безумной выглядела идея.

Судьба словно насмехалась над человечеством. Оно получило ключи от Вселенной, когда оставалось всего столетие, чтобы ими воспользоваться.

Как же хорошо, думал Моисей Кальдор, что я не поддался искушению. Соблазнительная приманка, подаренная искусством и технологиями больше тысячи лет назад… При желании очень легко взять в изгнание электронный призрак Эвелин, программу в несколько гигабайт. Любимая появлялась бы передо мной в приятной для нас обстановке. Кто догадается, что на самом деле рядом со мной никого — ничего — нет? Беседа с духом выглядит со стороны очень натурально.

Но себя не перехитришь. Пять-десять минут — и я узнаю подмену. Разве что обманываться сознательно, но такой способ не по мне. До сих пор не пойму, почему разговор с призраками меня не утешает. Не сохранил даже простой записи ее голоса… Намного лучше представлять, как она безмолвно прогуливается в маленьком садике возле нашего дома, зная, что это не созданная творцами иллюзий картина. Садик, дом, Эвелин — настоящие. Двести лет назад, на Земле…

Здесь и сейчас звучит единственный голос — мой. Он обращается к живой памяти.

Личная запись номер один. Альфа-шифрование. Программа автоматического стирания.

Ты была права, Эвелин, а я ошибался. На корабле нет человека старше меня, но, похоже, и старик может приносить пользу.

Когда я проснулся, рядом стоял капитан Бей. Постепенно стали возвращаться чувства.

— Вот так сюрприз, — вымолвил я, польщенный его присутствием. — Думал, вышвырнете меня в космос как бесполезный груз.

Капитан рассмеялся.

— Еще не вечер, Моисей. Путешествие продолжается. Но сейчас придется поработать. Не стоит недооценивать людей, планировавших миссию.

— В списке пассажиров я значился как посол-советник. Какая роль вас интересует?

— Вероятно, обе. И еще одна, более известная…

— Не стесняйтесь, капитан. Так и говорите: крестоносец, хотя мне это слою не нравится. Я никогда не считал себя предводителем толпы, лишь пытался заставить людей мыслить самостоятельно. К черту фанатичных последователей. История повидала достаточно всевозможных лидеров.

— Не все они несли зло. Вспомните, в честь кого вас назвали.

— Вы меня переоцениваете. Однако восхищение моим тезкой объяснимо. Вы тоже ведете бездомные племена в землю обетованную. Полагаю, возникли проблемы?

Капитан улыбнулся.

— Рад видеть вас в полной готовности. Пока все хорошо и нет причин беспокоиться. Возникла необычная ситуация. Не думал, что скажу такое, но потребуется ваш дипломатический опыт.

Признаюсь, Эвелин, слова капитана шокировали. Гримаса удивления выдала мои мысли.

— Нет, — быстро проговорил он, — это не инопланетяне! Вопреки предположениям, человеческая колония на Талассе выжила. И дела у них идут неплохо.

Еще одна неожиданная, но приятная новость. Таласса, море! Не думал, что увижу эту планету. Нас должны были разделять световые годы и столетия полета в момент моего пробуждения.

— Выяснили что-нибудь о местном населении? Установили контакт?

— Пока нет. Это ваша работа. Вы лучше других знаете ошибки предшественников и не повторите их. А теперь позвольте пригласить вас на мостик. Полюбуемся на наших потерянных сородичей с высоты птичьего полета.

Разговор с капитаном произошел неделю назад; Эвелин, как же приятно, когда нет таймера, отсчитывающего десятилетия до конца, и впереди вечность! Теперь о талассианах известно все, что можно узнать, не спускаясь на планету. Высаживаться собираемся сегодня ночью.

Точку приземления выбирали особо. Хочется показать, что у нас с ними общие корни. Место первой высадки отчетливо видно. Оно ухожено и напоминает парк. Возможно, это их святыня. Хороший знак. Надеюсь, вторжение на сакральную территорию не расценят как кощунство. Быть может, нас примут за богов; тогда задача упростится. Интересно, они успели насочинять мифов? Не терпится выяснить.

Дорогая моя, я снова начинаю жить. Да, да — ты оказалась умнее так называемого философа! Никто не вправе умирать, пока товарищи нуждаются в его помощи. Эгоистично считать иначе. Я надеялся навеки остаться с тобой там, где мы мечтали. Так давно, так далеко… Твой прах, прах всех дорогих мне людей развеяло по Солнечной системе. Теперь я принимаю это…

Но сейчас ждет работа. И пока мой голос звучит для тебя, ты жива.

Из всех ударов, выпавших на долю ученых в двадцатом веке, один оказался самым неожиданным и сокрушительным. Физики обнаружили, что так называемый вакуум переполнен до краев.

«Природа не Терпит пустоты», — говорил Аристотель и оказался прав. Если удалить из некоего объема все атомы, в нем останется бурлящий ад из невообразимо мощных сил. Материя нейтронной звезды, самая тяжелая во Вселенной, покажется бестелесным призраком по сравнению с ними. Сто миллионов тонн вещества на кубический сантиметр — едва заметное возмущение в невероятно плотной, но пенообразной структуре «гиперпространства».

Окружающий мир куда сложнее, чем нам подсказывает интуиция. Первыми об этом заявили Лэмб и Резерфорд в классической работе 1947 года. Изучая самый простой элемент, атом водорода, они обнаружили странную особенность. Вместо того чтобы двигаться вокруг ядра по плавной кривой, электрон словно сопротивляется сверхмикроскопическим волнам. Сложно представить, однако эти возмущения являются флуктуациями самого вакуума.

Еще в Древней Греции философы разделились на две школы. Одни утверждали, что природные процессы протекают равномерно. По мнению других, непрерывность иллюзорна, на самом деле все происходит скачками или рывками, слишком короткими, чтобы их заметить. Открытие атома ознаменовало победу сторонников второго варианта. Споры прекратились с появлением квантовой теории Планка, показавшей, что свет и энергия — не равномерные потоки, а множество крошечных частиц.

Природа состоит из корпускул — таково было окончательное решение. Лишь невооруженный взгляд видит разницу между водопадом и оползнем. Крошечные «камешки» H₂O чрезвычайно малы, но ученым удается разглядеть их с помощью специальных приборов.

Теперь физики продвинулись еще на шаг. Главная причина, по которой гранулярная структура пространства так долго пряталась от ученых, — постоянное неудержимое движение частиц; сверхмикроскопические масштабы шли вторым пунктом.

Невозможно представить миллионную долю сантиметра, но само число — тысяча тысяч — знакомо людям по величинам бюджетов и статистике народонаселения. Человеческий разум способен осознать, что для покрытия расстояния в сантиметр потребуется миллион вирусных частиц.

Но миллионная миллионной доли сантиметра — величина, сравнимая с размерами электрона. Она не вызывает зрительных образов. Столь малое число может воспринять ум, но не чувства.

Масштаб частиц, составляющих все сущее, меньше в миллионы раз — настолько, что в сравнении с ним муравей и слон не отличаются размерами. Если представить структуру пространства как пузырящуюся пенообразную массу (грубое, сбивающее с толку приближение), то пузырьки ее окажутся величиной…

…в одну тысячную миллионной миллионной миллионной миллионной миллионной…

доли сантиметра.

Вообразите, что они постоянно взрываются, высвобождая энергию, сравнимую с энергией ядерного взрыва, затем поглощают ее и снова выплескивают, и так далее, и так далее, до скончания веков.

Так в крайне упрощенном виде выглядит фундаментальная структура пространства, описанная физиками в конце двадцатого века. Естественно, в то время никто не предполагал, что внутреннюю энергию вселенской губки получится укротить.

Та же история произошла, когда человечеству открылись силы атомного ядра. На их обуздание ушло менее полувека. Использование же «квантовых флуктуации», воплощающих Энергию самого пространства, в разы сложнее. Однако результат оправдывал любые затраты и усилия.

Кроме прочего, человечество получало свободу передвижения по Вселенной. Теоретически скорость кораблей теперь не ограничивалась ничем; топлива больше не требовалось. Но без ограничений не обошлось. Как ни парадоксально, вновь появилось препятствие, досаждавшее человечеству еще в докосмическую эпоху: сопротивление окружающей среды. Межзвездное пространство содержит заметное количество атомов водорода и других элементов. Чтобы достичь световой скорости, космическому аппарату нужно побороть их противодействие.

Разработка квантового двигателя стала реальной после 2500 года. Но научный прогресс, как всегда, двигался зигзагом. К несчастью, ошибочные теории и несовершенные наблюдения отодвинули прорыв почти на тысячу лет. Случись открытие раньше, история человечества пошла бы по иному пути.

Беспокойные столетия Последних дней породили достаточно выдающихся произведений искусства, но редкий шедевр внушал веру в будущее. В фундаментальной науке тоже царил фатализм. Новых знаний не появлялось. Бесконечные неудачи сломили ученых. Многие уверились, что использование энергии пространства, подобно вечному движению, невозможно даже в теории; о какой практике может идти речь? Однако, в отличие от законов сохранения, отрицающих возможность создания перпетуум-мобиле, первый тезис оставался недоказанным. Это вселяло надежду.

За сто пятьдесят лет до Конца группа физиков с исследовательского спутника «Лагранж-1» объявила: человечеству не по силам использовать энергию пространства. Она существует, мощь ее невероятна, но таковы законы природы. Их открытие мало кого заинтересовало.

Год спустя с «Лагранжа-1» послышался смущенный кашель. В доказательство закралась небольшая ошибка. Подобные оплошности допускались и раньше, но никогда не приводили к столь значительным последствиям.

Минус случайно перепутали с плюсом.

Мир преобразился в одночасье. Для человечества открылся путь к звездам — за пять минут до заката.

«Стоило выразиться помягче, — размышлял Моисей Кальдор — Похоже, они шокированы. Это о многом говорит. Судя по автомобилю, технологии у них не на высоте. Пусть так, но они должны понимать, что лишь чудо инженерной мысли способно доставить людей с Земли на Талассу. Сперва возникнет вопрос, как мы это сделали, и лишь потом — зачем».

Мэр Уолдрон рассуждала именно так. Два человека в маленьком аппарате — наверняка передовой отряд. Тысячи, миллионы пришельцев могут ожидать на орбите. Население Талассы, благодаря строгим ограничениям, составляло девяносто процентов от экологического оптимума…

— Меня зовут Моисей Кальдор, — представился седовласый. — Это лейтенант-коммандер Лорен Лоренсон, заместитель главного инженера космического корабля «Магеллан». Приносим извинения за костюмы. Надеюсь, вы понимаете: они защищают как нас, так и вас. Мы пришли с дружбой, но бактерии об этом не знают.

«Какой приятный голос», — подумала мэр. Когда-то этот голос был самым известным в мире, утешая — а иногда приводя в ярость — миллионы людей в последние десятилетия перед Концом.

Однако знаменитые бегающие глазки мэра недолго задержались на Кальдоре. Седовласый выглядел на шестьдесят с небольшим. Глава поселка предпочитала мужчин помоложе. Спутник Моисея нравился ей куда больше; смущала лишь уродливая бледность. Удастся ли к ней привыкнуть? Лорен Лоренсон — прелестное имя! Почти двухметровый, волосы с серебряным отливом… Симпатичнее Бранта, хотя и не столь мускулистый.

Мэр хорошо разбиралась в людях. Она моментально определила, каков Лоренсон на самом деле. В нем чувствовались разум, решимость, даже безжалостность. Тяжело враждовать с таким человеком, но от дружбы она бы не отказалась. И не только от дружбы…

Однако мэр Уолдрон не сомневалась, что Кальдор — человек куда более приятный. В его лице и голосе ощущались мудрость, сострадание и глубокая грусть. Ничего удивительного. Тень, висевшая над ним всю жизнь, оставила след.

Подошли остальные встречающие. Мэр по очереди представила их гостям. После короткого обмена вежливыми фразами Брант направился к летательному аппарату и принялся изучать его сверху донизу.

Лорен, узнав коллегу-инженера, последовал за ним. Лейтенант-коммандер догадывался, чем заинтересуется талассианин в первую очередь, но вопрос Бранта все равно застал его врасплох.

— Как работают реактивные двигатели? Сопла больно маленькие, если это вообще сопла.

Точное наблюдение. Местные, оказывается, вовсе не дикари. Но демонстрировать удивление все же не стоит. Лорен решил нанести ответный удар.

— Это уменьшенный вариант квантового реактивного двигателя. Приспособлен для полетов в атмосфере. Рабочее тело — воздух. Принцип действия основан на флуктуациях Планка. Те самые, десять в минус тридцать третьей степени сантиметра, если помнишь. Естественно, дальность полета неограниченна, будь то воздух или космос.

Лорену очень понравилось это «естественно».

И снова пришлось отдать должное Бранту. Талассианин ответил, не моргнув:

— Очень интересно, — словно понимал, о чем речь. — Можно войти внутрь?

Лорен колебался. Отказывать невежливо, к тому же хотелось бы побыстрее сдружиться с местными. И что, пожалуй, важнее, показать, кто тут главный.

— Конечно, — ответил он. — Только ничего не трогай.

Брант настолько увлекся, что не обратил внимания на отсутствие вежливого «пожалуйста».

Лорен первым забрался в крошечный шлюз космоплана. Внутри едва хватало места для двоих. Пришлось исполнять сложные гимнастические трюки, чтобы надеть на Бранта запасной скафандр.

— Надеюсь, не придется носить костюмы вечно, — проговорил Лорен, — но до окончания микробиологических исследований без них нельзя. Закрой глаза, будем проходить цикл стерилизации.

Сквозь веки Брант увидел тусклый фиолетовый свет, затем раздалось шипение газовой струйки. Наконец открылся внутренний люк, и инженеры вошли в рубку управления.

Они сели рядом. Жесткая, но едва заметная пленка почти не мешала двигаться. Однако защита делала соседей столь недосягаемыми друг для друга, словно они принадлежали к разным мирам. В некоторой степени так и было.

Лорену пришлось признать, что Брант очень быстро учится. Дай ему несколько часов, и талассианин сможет управлять космопланом, хотя понять теорию квантового движения не сумеет никогда. Поговаривали, что лишь горстка людей полностью осознавала геодинамику гиперпространства. Все они умерли много веков назад.

Коллеги настолько углубились в технические вопросы, что почти забыли о внешнем мире. Неожиданно со стороны панели управления послышался обеспокоенный голос:

— Лорен? Говорит корабль. Что происходит? Полчаса не выходите на связь.

Инженер лениво потянулся к переключателю.

— Не преувеличивайте. В вашем распоряжении шесть видео- и пять радиоканалов. — Землянин надеялся, что Брант уловил смысл: мы полностью контролируем ситуацию, нас не проведешь. — Переключаю на Моисея. Он, как всегда, чешет языком.

За иллюминаторами оживленно дискутировали Кальдор и мэр. Время от времени к ним присоединялся советник Симмонс. Лорен повернул переключатель, и рубку неожиданно заполнили голоса, звучавшие громче, чем если бы спорщики находились внутри.

— …нашим гостеприимством. Вы должны понимать: планета у нас маленькая, суши почти нет. Сколько, говорите, на корабле людей?

— Не думаю, что упоминал точное число, госпожа мэр. В любом случае, лишь немногие спустятся на Талассу, сколь бы прекрасна она ни была. Я отлично понимаю вашу… э-э… озабоченность, но волноваться незачем. Через год-два, если все пойдет хорошо, мы снова отправимся в путь.

С другой стороны, мы вообще не ожидали встретить людей, так что это непреднамеренный визит. Но космический корабль, летящий на скорости в половину световой, не станет тормозить без серьезного повода. Нам кое-что нужно. И у нас есть что предложить вам.

— Уточните, пожалуйста.

— Достижения искусства и науки последних столетий, если вы согласны их принять. Должен предупредить: подумайте, как такой дар повлияет на вашу культуру. Неразумно брать все, чем мы располагаем.

— Ценю откровенность и понимание. Наверняка ваши сокровища бесценны. И взамен вы хотите?..

Кальдор расхохотался.

— К счастью, проблем не возникнет. Возьми мы это без спроса, никто бы не заметил. От Талассы «Магеллану» нужно лишь сто тысяч тонн воды. Точнее, льда.

Президент Талассы занимал пост всего два месяца, но так и не смирился со свалившимся на голову несчастьем. Ближайшие три года ему предстояло заниматься почти безнадежным делом; отступать некуда. Требовать пересчета? Бесполезно. Алгоритм программы для выборов включает генерацию и комбинирование случайных тысячезначных чисел. Результат ее работы непредсказуем.

Есть пять способов избежать заточения в Президентском дворце (двадцать комнат, включая зал на сотню гостей): быть младше тридцати или старше семидесяти лет, заработать неизлечимую болезнь, родиться умственно неполноценным, совершить тяжкое преступление. Президент Эдгар Фаррадайн всерьез подумывал о последнем. Другие варианты не подходили.

Однако, несмотря на неудобства, доставленные лично Фаррадайну, он признавал, что лучшей формы правления человечество не выдумало. На Земле демократию совершенствовали десять тысяч лет методом проб и страшных ошибок.

Подлинная власть народа стала возможной, когда каждый взрослый человек на планете получил образование в меру умственных способностей (а иногда, увы, и превосходящее их). Последним шагом стала разработка средств мгновенной личной связи, соединенных с центральными компьютерами. Историки утверждают, что первая истинная демократия появилась в 2011 году по земному летоисчислению, в стране под названием Новая Зеландия.

После этого выборы главы государства утратили значение. Люди согласились не принимать кандидатуры тех, кто сознательно стремится занять пост президента. Теперь годилась почти любая система выборов. Самой простой оказалась лотерея.

— Господин президент, посетители ждут в библиотеке, — известила секретарша.

— Спасибо, Лиза. Без скафандров?

— Да, медики решили, что опасности нет. Но, сэр… должна предупредить, земляне… э-э… странно пахнут.

— Кракан! Как?

Секретарша улыбнулась.

— Не сказала бы, что неприятно. Скорее, ароматно. Думаю, это связано с пищеварением. Наши организмы развивались по-разному тысячу лет.

Президент не совсем понял, что имеется в виду, и размышлял, стоит ли требовать объяснений. Неожиданно его осенила малоприятная мысль.

— Как по-вашему, — поинтересовался он, — для них мы тоже пахнем?

Эдгару Фаррадайну по очереди представили пятерых гостей. Он с облегчением заметил, что земляне не морщатся и не затыкают носы. Однако секретарь Элизабет Исихара поступила разумно, предупредив президента; теперь он понимал, что кроется под словом «ароматный». Когда приходилось готовить в дворцовой кухне, жена Фаррадайна использовала особые пряности; они источали похожий запах. Неприятным его не назовешь.

Сидя во главе подковообразного стола для совещаний, президент Талассы обнаружил, что размышляет о Случае и Судьбе. В прошлом подобные вещи его не заботили. Однако нынешний пост Фаррадайн занял благодаря чистейшему Случаю. Теперь же он — или Судьба, его сестра, — вновь нанес удар. Как странно, что Эдгара, скромного производителя спортивного снаряжения, избрали председателем столь важной исторической встречи! Однако кто-то должен исполнять эту роль. Происходящее приобретало совсем другую окраску. Президент улыбнулся. По крайней мере, никто не запретит ему сочинить приветственную речь.

…Выступление удалось, хоть и вышло чуть затянутым. Ближе к концу вежливо-внимательные взгляды слушателей стали затуманиваться. Президенту пришлось опустить часть производственной статистики и весь раздел о новой энергостанции на Южном острове. Сев на место, он с удовольствием отметил, что изобразил картину прогрессивного высокотехнологичного общества. Вопреки производимому впечатлению, Таласса не переживает упадок и не является отсталой планетой. Наоборот, она поддерживает прекрасные традиции великих предков. И так далее.

— Большое спасибо, господин президент, — промолвил капитан Бей, выдержав паузу. — Мы в самом деле удивились, обнаружив, что Таласса не только обитаема, но и процветает. Пребывание здесь обещает быть приятным. Надеемся сохранить дружеские чувства, когда придет время улетать. Хочется, чтобы они оказались взаимными.

— Возможно, вопрос покажется грубым; заранее прошу прощения. Как надолго вы планируете задержаться? Чем раньше мы получим ответ, чем быстрее позаботимся обо всем необходимом.

— Понимаю, господин президент. Пока я не готов назвать точные сроки. Не меньше года, скорее два. Отчасти это зависит от вас. Нам потребуется помощь.

Эдгар Фаррадайн, как и большинство талассиан, не умел скрывать чувства. Радостное, хитроватое выражение на лице главы исполнительной власти озадачило капитана Бея.

— Надеюсь, ваше превосходительство, это не вызовет проблем? — с тревогой поинтересовался землянин.

— Напротив, — ответил президент, потирая руки. — Вы, вероятно, не слышали, но через два года состоится двухсотая Олимпиада. — Он скромно кашлянул. — В молодости я завоевал бронзу в беге на тысячу метров, и меня назначили ответственным за организацию игр. Соперники извне нам бы не помешали.

— Господин президент, — вмешалась секретарша, — не уверена, что правила…

— Правила устанавливаю я, — оборвал ее президент. — Капитан, прошу рассматривать мои слова как приглашение. Или, если хотите, вызов.

Командир космического корабля «Магеллан» привык быстро принимать решения, но слова президента застали его врасплох. Пока он сочинял достойный ответ, на помощь пришла главный офицер медицинской службы.

— Весьма любезно с вашей стороны, господин президент, — начала Мэри Ньютон. — Но, как медик, должна заметить: в экипаже нет человека моложе тридцати. Мы не подготовлены, а сила тяжести на Талассе на шесть процентов выше земной. Наши люди находятся в невыгодном положении. Однако если в программу Олимпиады входят шахматы или карточные игры…

На лице президента отразилось разочарование, но он быстро совладал с эмоциями.

— Что ж… Капитан, надеюсь, вы не откажетесь вручить часть наград?

— Почту за честь, — ответил слегка ошеломленный командир. Чувствуя, что собрание выходит из-под контроля, он решительно вернул его в прежнее русло.

— Господин президент, позвольте объяснить, чем мы рассчитываем заняться на Талассе.

— Конечно, — без особого интереса кивнул Эдгар Фаррадайн. Мысли увели его превосходительство далеко от реальности. Возможно, он снова переживал триумфы ушедшей молодости. С явным усилием президент вернулся в настоящее. — Ваш визит лестен для нас, но вместе с тем непонятен. Не представляю, чем Таласса способна заинтересовать землян. Говорили, будто речь идет о чем-то вроде льда. Уверен, это шутка.

— Нет, господин президент. Вас не обманули. Кроме льда, нам ничего не нужно. Но, отведав за ужином вашу еду, в особенности сыр и вино, я подумал, что придется увеличить запросы. Но основное, конечно, лед. Позвольте объяснить. Первую картинку, пожалуйста.

Перед президентом повис космический корабль «Магеллан» длиной в два метра. Изображение выглядело столь реальным, что хотелось протянуть руку и потрогать. Эдгар Фаррадайн так бы и поступил, но присутствующие наверняка осудят столь наивное поведение.

— Как видите, форма корабля напоминает цилиндр — четыре километра в длину и один в диаметре. Реактивная система использует энергию пространства, то есть теоретически мы способны разогнаться до скорости света. Однако из-за межзвездной пыли и газа проблемы начинаются примерно на шести тысячах километров в секунду. Объект, движущийся быстрее, сталкивается с немалым количеством материи, сколь бы разреженной она ни была. А на таких скоростях даже один атом водорода наносит существенные повреждения.

«Магеллан», подобно первым примитивным кораблям, несет перед собой рассеивающий щит. Годится любой материал, если использовать его в достаточном количестве. При почти нулевой температуре в космосе трудно найти что-либо лучше льда. Он дешев, легок в производстве и удивительно прочен. Этот тупой конус — наш маленький айсберг двести лет назад, когда корабль покидал Солнечную систему. Сейчас он выглядит вот так.

Изображение мигнуло и появилось снова. «Магеллан» не изменился, но плывший перед ним айсберг сжался до тонкого диска.

— Мы пробурили дыру длиной в пятьдесят световых лет через довольно пыльный сектор галактики. В результате щит практически стерся. К счастью, скорость таяния не превышала пяти процентов от расчетной, и мы оставались в безопасности. Конечно, существует вероятность столкнуться с крупным объектом. Никакой щит от подобного не спасет, будь он изо льда или лучшей броневой стали.

Остатков льда хватит на десять световых лет, но этого недостаточно. До конечной цели, планеты Саган-два, отсюда двадцать три парсека.

Теперь, господин президент, вы понимаете, почему пришлось совершить посадку на Талассе. Мы хотели бы одолжить — вернее, попросить, вернуть долг вряд ли удастся — около ста тысяч тонн воды. Нужно построить новый айсберг на орбите. Когда мы отправимся дальше, он будет расчищать дорогу.

— Какая помощь требуется от нас? Технологически Таласса отстала на столетия.

— Не думаю. Кроме квантового двигателя, у нас нет особых достижений. С вашего позволения, первый помощник Малина изложит дальнейшие планы.

— Слушаю вас.

— Сперва нужно найти место для морозильной установки. Вариантов множество. Подойдет любой изолированный участок побережья. Угроз для экологии нет. Если желаете, мы разместим оборудование на Восточном острове. Будем надеяться, Кракан не взорвется, пока идет строительство.

Проект установки практически завершен, требуются лишь небольшие доработки, зависящие от местности. Основные компоненты достаточно просты — насосы, системы охлаждения, теплообменники, краны. Добрые старые технологии второго тысячелетия! Ничто не мешает приступить к изготовлению прямо сейчас.

Первый лед мы рассчитываем получить через девяносто дней, если все пойдет гладко. Планируется изготавливать стандартные блоки — шестиугольные пластины по шестьсот тонн каждая. Кто-то окрестил их «снежинками», и название прижилось.

Когда процесс наладится, начнем переправлять снежинки на орбиту — по одной в день. Там из них будут собирать щит. От первой поставки до последнего структурного теста, согласно плану, пройдет двести пятьдесят дней. Закончив работу, мы отправимся в путь.

Первый помощник завершил выступление. Эдгар Фаррадайн некоторое время сидел молча и смотрел в одну точку. Вернувшись в реальность, он благоговейно произнес:

— Лед… Я видел его только на дне бокала…

Мы на Талассе уже две земные недели, Эвелин; по местным меркам — одиннадцать дней. В будущем придется отказаться от старого календаря, но сердце мое всегда будет биться в древнем ритме Земли.

Здесь хорошо, хотя свободного времени почти не остается. Единственная проблема — медицинская. Вопреки предосторожностям, мы слишком рано нарушили карантин. Около двадцати процентов талассиан подхватили неизвестную болезнь. У экипажа симптомов не проявилось, отчего мы чувствуем себя еще более виноватыми. К счастью, никто не умер, но заслуги местных докторов в этом нет. Здешняя медицина крайне неразвита; они так привыкли к автоматизированным системам, что любая нестандартная ситуация кажется неразрешимой.

Нас простили. Талассиане оказались добродушным и отходчивым народом. Им невообразимо повезло с планетой. Саган-2 более сурова.

Единственный и главный недостаток Талассы — малая поверхность суши, но местным хватило ума поддерживать численность населения ниже допустимого предела. Талассиане хранят изображения земных трущоб как страшное предупреждение тем, кто захочет его превысить.

Трудно избавиться от желания помочь этому прекрасному народу. Но свою культуру они должны развивать сами. В некотором смысле талассиане наши дети. Любому родителю тяжело принять, что ребенок вырос и не нужно больше лезть в его жизнь.

Естественно, наше влияние сказывается. Присутствие на чужой планете — уже вмешательство. Мы незваные гости, хотя, к счастью, желанные. На орбите висит «Магеллан», единственный посланец мира предков. Об этом талассиане будут помнить всегда.

Я посетил место Первой высадки — их общую родину. Оно похоже на музей и храм одновременно. Каждый талассианин совершает подобную экскурсию хотя бы раз в жизни. Это, пожалуй, единственное, что они почитают священным. За семь столетий на месте Первой высадки не изменилось ничего. Корабль-сеятель выглядит так, словно только что сел, хоть от него и осталась лишь оболочка. Вокруг стоят безмолвные машины — экскаваторы, конструкторы, установки для химического производства, вместе с обслуживающими роботами. Неподалеку — детские сады и школы Первого поколения.

Записей о ранних десятилетиях почти не осталось. Возможно, их удалили преднамеренно. Люди, планировавшие миссию, имели достаточно опыта. Им нельзя отказать в осторожности и предусмотрительности. Но наверняка случались отклонения, безжалостно пресекавшиеся программой. Например, вряд ли обошлось без психологических травм, когда поколение без отцов и матерей сменялось детьми живых родителей.

Однако трагедии и печали Первых десятилетий ушли в прошлое. Строители нового общества забыли о них. Могилам первопроходцев не нашлось места в памяти потомков.

Я готов остаться здесь навсегда; на Талассе хватит материала армии антропологов, психологов и социологов. Больше всего жалею, что не смогу пообщаться с коллегами. Они умерли, так и не узнав, сколько бесконечных споров решает эта планета!

Оказалось, возможно построить разумную человеческую культуру, свободную от предрассудков. Я не одобряю цензуру, однако готовившим архивы для талассианской колонии удалось совершить невозможное. Они вычистили историю и литературу десяти тысячелетий, и результат оправдал усилия. Следует крепко подумать, прежде чем восстанавливать утраченное, сколь бы прекрасным и волнующим оно ни казалось.

Продукты распада древних религий не отравляли талассиан. За семьсот лет здесь не появилось ни одного пророка, проповедующего новую веру. Слово «бог» почти исчезло из языка. Случайное употребление его в разговоре озадачивает и забавляет местных.

Мои ученые друзья любили повторять, что один пример — плохая статистика. Отсутствие религии в здешнем обществе ничего не доказывает. Известно, что талассиане прошли тщательный генетический отбор, исключающий нежелательные черты характера. Да, да, знаю: гены определяют лишь пятнадцать процентов поведения, но эта доля крайне важна! Талассиане лишены зависти, нетерпимости, ревности, гнева. Сомневаюсь, что все лавры стоит отдать хорошему воспитанию.

Как бы хотелось узнать о судьбе сеятелей, посланных религиозными группировками! «Ковчег Завета» мормонов, «Меч Пророка»… Полдюжины кораблей за весь двадцать шестой век. Удалась ли хоть одна миссия? Какую роль в успехе или неудаче сыграла религия? Возможно, восстановив местную сеть связи, мы выясним, что случилось с теми первопроходцами.

Кроме прочего, из-за тотального атеизма талассианам очень недостает ругательств. Уронив что-нибудь на ногу, они не знают, что говорить. Банальные ссылки на телесные функции помогают слабо, поскольку воспринимаются как нечто будничное. Ругаются в основном словом «Кракан». Видимо, извержение вулкана четыреста лет назад произвело немалое впечатление. Надеюсь, удастся побывать на нем до отлета.

Впереди много месяцев, но мне страшно. Не из-за корабля; если ему и грозит опасность, я об этом не узнаю. Но, случись что, оборвется еще одна ниточка. Земля станет дальше, а вместе с ней ты, моя дорогая.

— Президент вряд ли одобрит, — покачала головой мэр Уолдрон. — Он очень хотел отправить вас на Северный остров.

— Знаю, — ответил первый помощник Малина. — Жаль его разочаровывать; он оказал нам неоценимую помощь. Но Северный остров слишком каменистый, а прибрежные зоны застроены. Зато в девяти километрах от Тарны есть подходящая пустынная бухта с пологим пляжем.

— Не верится. Брант, почему этот участок пустует?

— Там велись работы по Мангровому проекту. Все деревья погибли, отчего — неизвестно. Вид отвратительный, ужасная вонь. Наводить порядок никто не решился.

— Зона экологической катастрофы… Что ж, капитан, добро пожаловать! Хуже не сделаете.

— Установка не навредит окружающей среде. Закончив, мы ее разберем. Или, если хотите, оставим.

— Спасибо за предложение. Сомневаюсь, что мы сумеем найти применение нескольким сотням тонн льда в день. Со своей стороны рады предложить любую помощь — жилье, провизию, транспорт. Полагаю, вас будет немало?

— Около ста человек. Ценим ваше гостеприимство. Но боюсь, гости из нас ужасные. Строителям необходима круглосуточная связь с кораблем. Придется держаться вместе. Мы разобьем небольшой лагерь и переберемся туда со всем оборудованием. Прошу извинить, если кажусь невежливым. Другие варианты для нас не подходят.

— Наверное, вы правы, — вздохнула мэр.

До этого она раздумывала, как бы нарушить протокол и вместо Малины предложить гостеприимство Лоренсону, привлекательному капитан-лейтенанту. Решения не нашлось. Теперь, увы, проблема вообще исчезла.

Женщина настолько разочаровалась, что собралась позвонить на Северный остров и пригласить в гости последнего официального супруга. Но негодник наверняка снова ее отвергнет. Еще одного отказа мэру не вынести.

Мирисса Леонидас до глубокой старости не забудет мгновения, когда впервые заметила Лорена. Даже знакомство с Брантом не впечатлило ее настолько.

Нельзя утверждать, что на чувства девушки повлияло происхождение капитан-лейтенанта. Она видела землян до встречи с Лореном. Ничего особенного в них не было. Большинство пришельцев сошли бы за талассиан, проведи они на солнце несколько дней.

Но на кожу Лорена загар не ложился. Его удивительные волосы стали более серебристыми. Это и привлекло внимание Мириссы, когда он вышел из дома мэра Уолдрон в сопровождении двух товарищей. Земляне выглядели растерянными, как обычно случается после столкновения с вялой, но прочно укоренившейся бюрократией Тарны.

Взгляды их встретились лишь на миг. Пройдя несколько шагов, Мирисса остановилась; что-то внутри заставило ее обернуться. Гость не спускал с девушки глаз. И он, и она понимали: жизнь больше не будет такой, как прежде.

Название, напоминающее о Земле, — не самое удачное для поселка, и в авторстве никто не признался. Однако «Терра Нова» звучит лучше, чем «базовый лагерь», и это словосочетание быстро прижилось.

Комплекс из сборных домиков возник, словно по волшебству, за одну ночь. Тарна впервые увидела земных роботов в действии. Зрелище поразило местных жителей. Даже Брант, считавший, что от механических помощников проблем больше, чем следовало бы, и годятся они лишь для опасной или монотонной работы, изменил мнение. Изящный мобильный сборщик общего назначения действовал столь молниеносно, что движения почти не улавливались глазом. За роботом повсюду следовала восхищенная толпа маленьких талассиан. Когда ему преграждали путь, он вежливо останавливался, пока дорога не освобождалась. Такого помощника не хватало Бранту; если бы как-то уговорить гостей…

К концу недели Терра Нова превратилась в уменьшенную, но функционирующую копию жилых и рабочих отсеков корабля, висящего на орбите за пределами атмосферы. Без излишеств, но со всеми удобствами в поселке разместились сто членов экипажа. Для их нужд установили необходимые системы жизнеобеспечения, библиотеку, спортзал, плавательный бассейн и театр. Талассиане одобрили новшества и поспешили ими воспользоваться. В результате население Терра Новы обычно вдвое превышало номинальную сотню человек.

Большинство званых и незваных гостей с радостью предлагали помощь, желая облегчить пребывание землян на чужой планете. Чрезмерное дружелюбие, хотя и весьма приятное, порой приводило в замешательство. Талассиане оказались жутко любопытными. Фраза «личная жизнь» была для них пустым набором звуков. Знак «Просьба не беспокоить» часто воспринимался как вызов, что приводило к неожиданным последствиям.

— Вы старшие офицеры, умные взрослые люди, — произнес Бей на собрании экипажа перед спуском на планету. — Сами все понимаете. Не устраивайте самодеятельность! Старайтесь просчитывать реакцию местных на ваши действия. Они выглядят дружелюбными, но не стоит доверять первому впечатлению. Согласны, доктор Кальдор?

— Капитан, вы рано зачислили меня в специалисты по талассианским нравам. Однако попробую провести интересные исторические параллели. На Земле эпоха парусных кораблей. Фрегат заходит в порт после долгого морского путешествия. Видели классический видеофильм «Мятеж на "Баунти"»?

— Доктор Кальдор, надеюсь, вы не сравниваете меня с капитаном Куком? То есть, извиняюсь, Блаем.

— Не стоит принимать за оскорбление. Блай — превосходный мореплаватель. Его во многом несправедливо оговаривают. Сейчас необходимы здравый смысл, хорошие манеры и, как вы заметили, осторожность.

Лорену показалось, что Кальдор взглянул на него. Неужели знает?

Помощник старшего инженера десять раз на дню общается с Брантом Фальконером. Служба обязывает. Даже захоти он, встреч с Мириссой не избежать.

За все время они обменялись лишь парой вежливых фраз и ни разу не оставались наедине. Но к чему слова?..

— Из этого очаровательного младенца вырастет настоящий человек, — промолвила Мирисса.

Ей не приходило в голову, что в маленьком поселке Тарна детей, вероятно, больше, чем было на Земле перед гибелью Солнечной системы. В те страшные десятилетия рождаемость упала почти до нуля. Зачарованный взгляд свидетеля Последних дней говорил о многом. Мирисса улыбалась, но в глазах стояли слезы.

— Оно… твое? — тихо проговорил Лорен.

— Не «оно», а он. Лестер, племянник Бранта. Присматриваем за ним, пока родители на Северном острове.

— Чудесный малыш. Можно подержать?

Словно по сигналу, Лестер расплакался.

— Плохая мысль, — рассмеялась Мирисса, поспешно подхватывая ребенка и направляясь к ближайшей ванной комнате. — Попроси Бранта или Кумара показать дом, пока гости не собрались.

Талассиане обожали вечеринки и не упускали возможности их устроить. Прибытие «Магеллана» вызвало целую волну празднеств. Далеко не каждому выпадает шанс повстречать собратьев с далекой Земли! Хватило бы гостям безрассудства принимать все приглашения, они бы без передышек бегали от одного официального или неофициального приема к другому. Вскоре капитан издал указание, запрещающее офицерам посещать больше одной вечеринки за пять дней. Учитывая, сколько порой требовалось времени, чтобы отойти от талассианского гостеприимства, такое условие казалось чересчур мягким. Подобные директивы, редкие, но не подлежащие обсуждению, иронично прозвали «молниями Бея» или «Бей-молниями».

Жилище Леонидасов занимали Мирисса, Кумар и Брант. Оно служило домом шести поколениям. Массивное строение в форме кольца имело, как большинство зданий в Тарне, один этаж. Внутренний дворик шириной метров в тридцать покрывала трава. В центре располагался небольшой пруд с островком. К нему был перекинут изящный деревянный мостик. На клочке земли доживала последние дни чахлая пальма.

— Постоянно ее пересаживаем, — произнес Брант, словно извиняясь — Не все земные растения у нас приживаются. Некоторые увядают, как ни удобряй. Пытались разводить рыбу — то же самое. На пресноводных фермах, конечно, все прекрасно, но места для них не хватает. Океан в миллионы раз больше… Научиться бы использовать его в полной мере!

Лорен начинал зевать, стоило Бранту пуститься в разговоры о море. Однако общаться с Фальконером куда безопаснее, чем с Мириссой. Девушка наконец избавилась от Лестера и встречала новоприбывших гостей.

Представлял ли Лорен, что с ним случится подобное? Он влюблялся прежде, но воспоминания, даже имена, милосердно стерли еще на Земле. Экипаж «Магеллана» прошел специальную процедуру, прежде чем покинуть Солнечную систему. Лорен не хотел вспоминать. Зачем страдать о погибшем прошлом?

Размылся даже образ Китани, хотя он видел ее в анабиозной камере неделю назад. Их распланированное будущее… Возможно, сбыться ему не суждено. Мирисса — здесь и сейчас, живая и смеющаяся, а не скованная пятисотлетним сном. Рядом с ней он вновь ощущал себя цельным. Лорен радовался, что напряжение и изнеможение Последних дней не лишили его молодости.

В присутствии девушки он становился рассеянным, работа не шла, все валилось из рук. Порой, увидев лицо Мириссы на фоне планов Мангровой бухты и структурных схем, Лорен останавливал компьютерную программу, чтобы обменяться с ней беззвучными репликами. Изощренной пыткой было находиться в нескольких шагах от нее и иметь право лишь на пару вежливых фраз.

Неожиданно Брант извинился и поспешно вышел. Лорен вздохнул с облегчением, но тут же понял, что заставило коллегу внезапно сбежать.

— Коммандер Лоренсон, — проговорила мэр Уолдрон, — надеюсь, в Тарне к вам хорошо относятся?

Лорен застонал про себя. С мэром следует общаться вежливо, но этикет не относился к его сильным качествам.

— Очень хорошо, благодарю. Хочу представить вас этим джентльменам…

Он окликнул коллег. Только что прибывшие земляне стояли на противоположной стороне двора, и крик вышел намного громче, чем требовалось. К счастью, группа состояла из лейтенантов; даже вне службы звание давало привилегии, и Лорен не упускал шанса ими воспользоваться.

— Мэр Уолдрон, это лейтенант Флетчер. Оуэн, ваша первая высадка, верно? Лейтенант Вернер Нг, лейтенант Ранджит Уинсон, лейтенант Карл Босли…

Постоянно держатся вместе, словно племя марсиан. Тем лучше. Привлекательные молодые люди, как на подбор. Мэр не заметила стратегического отступления Лорена.

«От: Капитан

Кому: Всем членам экипажа

В связи с возросшим количеством недоразумений устанавливаются следующие правила:

1. До конца полета записи в бортжурнале и расписание работ продолжают вестись по земному времени (ЗВ), скорректированному с учетом релятивистских эффектов.

2. Для удобства и при необходимости группы, базирующиеся на планете, имеют право использовать талассианское время (ТВ). Во всех записях должно указываться ЗВ (в скобках).

3. Напоминаю: длительность талассианских средних солнечных суток — 29.4325 часа ЗВ. Талассианский сидерический год составляет 313.1561 талассианских суток. Он делится на 11 месяцев по 28 дней. Январь в календаре отсутствует, но за последним днем декабря (28-го) следуют пять дополнительных, чтобы получить в сумме 313. Каждый шестой год — високосный. За время нашего пребывания их не будет.

4. Поскольку талассианские сутки на 22 % длиннее земных, а количество дней в году на 14 % меньше, реальная продолжительность талассианского года превышает земную на 5 %. Следовательно, хронологический возраст на Талассе практически равен таковому на Земле. 21 год талассианина соответствует 20 годам землянина. Талассианский календарь ведет начало от Первой высадки, произошедшей в 3109 году ЗВ. Сейчас идет 718 год ТВ (т. е. прошло 754 года ЗВ).

5. И последнее. К счастью, на Талассе нас интересует лишь одна временная зона.

Сирдар Бей, капитан

3864.05.26 20.30 ЗВ 718.00.02 15.00 ТВ».

Восемнадцатилетнюю жизнь Кумара Леонидаса омрачала лишь одна трагедия. Его рост не дотягивал десяти сантиметров до желаемого. За это молодого человека окрестили Маленьким Львом, хотя не каждый смельчак рискнул бы обратиться к нему по прозвищу.

Компенсируя недостаток роста, он усердно трудился над телом, развивая его в двух оставшихся измерениях. Мирисса не раз раздраженно восклицала: «Кумар, трать ты больше времени на мозги вместо туловища, стал бы величайшим гением на Талассе». Однако девушка боялась признаться себе, а тем более брату, что его утренние упражнения вызывают вовсе не сестринские чувства. За занятиями Кумара зачастую наблюдали и другие любопытные. В основном публика состояла из его ровесников. Мирисса ревновала к каждому зрителю. Поговаривали, что он переспал со всеми девушками и половиной парней Тарны. Это было преувеличением лишь отчасти.

Несмотря на интеллектуальную пропасть между Кумаром и сестрой, мускулистым идиотом он не являлся. Заинтересовавшись всерьез, Маленький Лев успокаивался, лишь достигнув результата, сколько бы времени на это ни потребовалось. Превосходный мореплаватель, он два с лишним года строил изящную четырехметровую байдарку. В проекте по мере сил участвовал и Брант. Общими силами им удалось осилить корпус, но к палубе юный конструктор все еще не приступил.

Кумар поклялся, что спустит судно на воду и тогда все перестанут потешаться над ним. Тем временем байдаркой Кумара в Тарне стали называть любую незавершенную работу, благо поводов хватало.

К недостаткам Кумара, кроме свойственной талассианам медлительности, относились безрассудная смелость и любовь к рискованным шуткам. Все считали, что к добру его выходки не приведут.

Однако проказничал он не со зла, и окружающие прощали ему даже самые возмутительные проступки. Открытый для всех, Кумар никогда не лгал. Обижаться на простодушного парня было невозможно.

Прибытие гостей, естественно, стало самым волнующим событием в его жизни. Молодого человека восхищали привезенные ими аудио-, видео- и сенсорные записи, земное оборудование и техника, истории пришельцев о былой жизни… Ничто не оставляло его равнодушным. С Лореном Кумар сталкивался чаще, чем с другими гостями. Неудивительно, что юноша быстро привязался к инженеру с космического корабля.

Нельзя сказать, что лейтенант-коммандер отнесся к такому повороту одобрительно. Кто способен испортить удовольствие от общения с девушкой больше всего? Конечно, прилипчивый младший братишка.

— Лорен, не верю, — воскликнул Брант Фальконер. — Неужели ты ни разу не плавал на лодке? Быть может, доводилось бывать на корабле?

— Кажется, катался на резиновой лодочке в маленьком пруду пятилетним мальчишкой.

— Тебе понравится. Волн нет, желудок не пострадает. Может, согласишься понырять с нами?

— Нет, спасибо. Не все сразу. Меня учили не вмешиваться в чужую работу.

Брант оказался прав: плавание начало нравиться Лорену, когда водометы почти бесшумно оттолкнули маленький тримаран от рифов. Однако лейтенант-коммандер слегка запаниковал, увидев, что безопасный берег удаляется все быстрее.

От позора спасла боязнь показаться смешным. Пришлось преодолеть пятьдесят световых лет — самое долгое путешествие в человеческой истории! — чтобы оказаться здесь. Не к лицу после этого переживать из-за нескольких сотен метров, отделяющих от ближайшей земли.

Отказываться от брошенного вызова нельзя. Лорен лежал на корме и наблюдал за Фальконером, стоящим у руля. Что творится в голове у талассианина? И откуда белый шрам поперек спины? Точно, он рассказывал об аварии микрофлаера несколько лет назад…

Трудно поверить, что человеческое общество, даже самое просвещенное и беззаботное, способно полностью освободиться от ревности. Впрочем, пока — увы! — у Бранта нет причин ревновать.

Лорен не обменялся с Мириссой и сотней слов; общались они по большей части в обществе ее мужа, хотя формально Брант не носил этого «титула». На Талассе понятия «муж» и «жена» не использовались до рождения первого ребенка. Если на свет появлялся мальчик, мать при желании брала фамилию отца, если девочка — вместе с дочерью сохраняла свою. Те же правила действовали со вторым (и последним) ребенком.

Немногие вещи шокировали землян. К ним относились, например, жестокость, особенно к младенцам, и третья беременность. Второй пункт легко объясним в условиях планеты с двадцатью тысячами квадратных километров суши.

Низкая детская смертность позволяла сохранять постоянный уровень населения при ограничении в два ребенка на семью. На Талассе любят вспоминать случай, когда у семейной пары оба дозволенных раза на свет появилось по пять близнецов. Естественно, благословение — или проклятие? — свалилось на родителей не по вине матери. Но воспоминания о несчастной женщине окружала аура греха, подобная ореолу Лукреции Борджа, Мессалины или Фаустины.

«Придется крайне осторожно раскрывать карты», — подумал Лорен. Мириссе он понравился — выражение лица и тон голоса девушки говорили за нее. Последние сомнения развеивались случайными прикосновениями рук и мягкими касаниями тел, длившимися намного дольше необходимого.

Оба знали, что судьба их предрешена. Лорен не сомневался: Брант все понимает. Однако, несмотря на возникшую напряженность, они оставались приятелями.

Едва слышный звук двигателя смолк, и лодка остановилась возле большого буя, покрытого стеклянными панелями. Он мягко покачивался на воде.

— Источник энергии, — пояснил Брант. — Несколько сотен ватт. Море пресное, солнечных батарей хватает. Земные океаны не подходили для таких устройств. Слишком соленая вода поглощала бы киловатт за киловаттом.

— Дядя, точно не передумал? — улыбнулся Кумар.

Лорен покачал головой. Поначалу странное обращение юных талассиан к людям постарше удивляло, но он успел привыкнуть. Приятно вдруг обзавестись десятками племянниц и племянников.

— Нет, спасибо. Посмотрю в иллюминатор, как вас слопают акулы.

— Акулы! — с тоской повторил Кумар. — Чудесные создания. Жаль, здесь их нет. Нырять стало бы куда веселее.

Лорен с профессиональным интересом наблюдал, как Брант с помощником подгоняли снаряжение. По сравнению с космическими скафандрами оно выглядело примитивным. Дыхательный баллон с легкостью умещался на ладони.

— Сомневаюсь, что кислорода хватит надолго, — прокомментировал опытный посланец Земли.

Талассиане укоризненно посмотрели на него.

— Кислород! — фыркнул Брант. — На глубине ниже двадцати метров это смертельный яд. В баллоне аварийный запас воздуха на пятнадцать минут.

Он указал на рюкзак, надетый Кумаром. Сзади его покрывали пластинки, образующие подобие жабр.

— Кислород растворен в морской воде, нужна лишь энергия, чтобы извлечь его. Насосы и фильтры питает аккумулятор. Если потребуется, с таким устройством я протяну неделю, не выныривая.

Брант постучал по светящемуся зеленоватому дисплею на левом запястье.

— Здесь вся нужная информация — глубина, состояние аккумулятора, время на подъем, декомпрессионные остановки…

Лорен рискнул задать очередной глупый вопрос.

— Почему ты в маске, а Кумар нет?

— Уверен? — улыбнулся юноша. — Посмотри внимательнее.

— О… вижу. Изящно.

— От них одни хлопоты, — проворчал Брант. — Полезно носить такие штуки, только если ты не вылезаешь из-под воды, как Кумар. Я нырял с контактными линзами. От них болят глаза. Предпочитаю старую добрую маску, проблем куда меньше. Готов?

— Готов, шкипер.

Они синхронно перекатились через правый и левый борта, не покачнув лодку. Через толстую стеклянную панель в киле Лорен наблюдал, как талассиане без видимых усилий скользят к рифу. Глубина составляла двадцать с лишним метров, хотя дно казалось ближе.

Инструменты и кабели сбросили заранее. Ныряльщики сразу приступили к ремонту порванных сетей, изредка обмениваясь загадочными жестами. Оба знали, что делать; слов не требовалось.

Для Лорена время летело очень быстро; казалось, будто он заглядывает в новый, неизведанный мир. Происходящее в толще воды принадлежало другой вселенной. Ни на одной из бесчисленных видеозаписей земных океанов он не встречал подобного. В местных глубинах обитали вращающиеся диски и пульсирующие сгустки, волнистые ковры и закрученные спирали. Сыскать среди них настоящую рыбу, даже подключив воображение, оказалось трудной задачей. Лишь однажды на периферии зрения промелькнул знакомый силуэт земного посланца. Такого же, как Лорен… Или то был обман зрения?

Гость начал думать, что Брант и Кумар забыли о нем, когда в интеркоме послышался голос:

— Поднимаемся. Через двадцать минут будем. Как ты?

— Прекрасно, — отрапортовал Лорен. — Заметили рыбу с Земли?

— Нет.

— Да, дядя, минут пять назад проплыла мутировавшая форель в двадцать кило весом. Сварочная дуга Бранта ее спугнула.

Ныряльщики покинули морское дно и медленно поднимались, держась за якорную цепь. Метрах в пяти от поверхности они остановились.

— Скучнейшая часть погружения, — вздохнул Брант. — Приходится ждать пятнадцать минут. Второй канал, пожалуйста. Спасибо, не так громко…

Музыку, вероятно, выбирал Кумар; нервный ритм совсем не сочетался с мирным подводным пейзажем. Заметив, что талассиане поднимаются, Лорен с облегчением выключил плеер.

— Хорошо поработали, — проговорил Брант, выбираясь на палубу. — Напряжение и ток в норме. Теперь домой.

Они с благодарностью приняли помощь Лорена по освобождению от экипировки. Оба устали и замерзли, но быстро ожили после нескольких чашек горячей сладкой жидкости, называемой на Талассе чаем. Земной напиток с тем же названием она не напоминала ничем.

Кумар завел двигатель, и лодка направилась к берегу. Пошарив в куче снаряжения на дне, Брант извлек маленькую, ярко окрашенную коробочку.

— Нет, благодарю, — произнес Лорен, когда талассианин предложил таблетку легкого наркотика. — Не хочется перенимать местные привычки. Не так-то легко будет от них избавиться.

Он тут же пожалел об отказе, вызванном подсознательным импульсом или, возможно, ощущением вины. Но Брант не уловил потаенного смысла. Шкипер лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в безоблачное небо.

— «Магеллан» виден днем, — сообщил Лорен, поспешно меняя тему, — если знать, куда смотреть. Но я не пробовал.

— Мирисса часто так делает, — вмешался Кумар. — Она показывала мне. Нужно узнать через Астронет время прохода корабля, выйти из дома и лечь на спину. Корабль похож на яркую звезду прямо над головой. Кажется, будто он не движется. Но стоит на секунду отвести взгляд, тут же теряешь его из виду.

Неожиданно Кумар, стоящий у пульта управления, сбросил скорость. Несколько минут пройдя на минимальной мощности, лодка наконец остановилась. Лорен огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Удивительно, но от Тарны их отделял по меньшей мере километр. На воде покачивался буй с огромной буквой «П» и красным флагом.

— Почему затормозили? — поинтересовался Лорен.

Кумар усмехнулся и принялся опорожнять за борт ведерко, до этого, к счастью, плотно закрытое. Содержимое подозрительно напоминало кровь, но пахло намного хуже. Лорен отодвинулся подальше, насколько позволяли размеры лодки.

— Зовет старую подругу, — едва слышно пояснил Брант — Сиди тихо. Она нервная.

«Она? — подумал Лорен. — Что тут творится?»

Минут пять они молча ждали. Лорен поражался Кумару: за это время парень не шелохнулся. Под самой поверхностью воды, в паре метров от судна, появилась темная кривая лента. Проследив взглядом, землянин понял, что она образует кольцо вокруг лодки.

Мгновение спустя он заметил, что Брант и Кумар наблюдают за ним. «Похоже, решили устроить сюрприз, — подумал Лорен. — Что ж, поглядим». Потребовалась вся сила воли, чтобы сдержать крик ужаса, когда из моря появилось нечто, напоминающее стену ярко… нет, гнилостно-розовой плоти. Она поднялась на высоту в половину человеческого роста, образовав непробиваемый барьер. Поверхность чудища почти целиком покрывали извивающиеся красно-синие змеи, вселяя еще больший страх.

Из глубины вырвалась жуткая, усеянная щупальцами пасть, готовая поглотить лодчонку…

Однако, судя по веселым лицам талассиан, бояться ее не стоило.

— Что это, во имя всего святого… Кракана? — прошептал Лорен, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Отличная реакция, — восхитился Брант — Некоторые прячутся на дне лодки. Это Прекрасная Полли, от слова «полип». Миллиарды клеток, живущих в симбиозе; колониальное беспозвоночное. На Земле обитали существа вроде этого, но несколько поменьше.

— Наверняка, — нервно закивал Лорен. — Есть идеи, как отсюда выбраться?

Брант кивнул Кумару; юноша включил двигатели на полную мощность. С удивительной для столь огромной твари скоростью живая стена погрузилась в море, оставив после себя лишь маслянистую рябь.

— Испугалась вибрации, — объяснил Брант. — Посмотри в обзорное окно, увидишь Полли целиком.

Ко дну уходило нечто, напоминавшее древесный ствол толщиной в десять метров. Теперь Лорен понял, что извивающиеся «змеи» — это гибкие щупальца. Они свободно покачивались в родной стихии, разыскивая неосторожный корм.

— Ну и чудовище! — выдохнул землянин, наконец расслабившись. Он гордился собой и даже радовался пережитому. Пройдено очередное испытание. Одобрение Бранта и Кумара Лорен принял с благодарностью.

— Полли не опасна? — произнес он.

— Конечно, опасна; зачем, по-твоему, предупреждающий буй?

— Честно говоря, я бы прикончил эту тварь.

— Почему? — удивился Брант. — Какой от нее вред?

— Ну… наверняка существо такого размера жрет рыбу в огромных количествах?

— Талассианскую, несъедобную для людей. Что интересно, мы долго выясняли, как Полли заманивает жертв — даже таких глупых, как здешняя рыба, — в пасть. Выяснилось, что она выделяет химическое вещество-приманку. Так возникла идея электрических ловушек. Чуть не забыл!

Брант потянулся к коммуникатору.

— Тарна-три вызывает Автоответчик Тарны. Говорит Брант. Починили сетку. Работает нормально. Подтверждения не требуется. Конец сообщения.

Однако, к удивлению экипажа лодки, в ответ послышался знакомый голос:

— Брант, доктор Лоренсон, приветствую. Рада слышать, что вы справились. Есть новости. Интересуют?

— Конечно, мэр Уолдрон, — ответил Брант, обменявшись с Лореном озадаченными взглядами. — Выкладывай.

— В Центральных архивах откопали кое-что интересное. Случай с твоими проводами — не первый. Двести пятьдесят лет назад строили искусственный риф с Северного острова. Пользовались распространенной на Земле технологией, электрическим осаждением породы. Однако спустя несколько недель подводные кабели оказались порваны. Часть из них пропала. До причин не докапывались, поскольку эксперимент и без того не удался. В воде слишком мало минералов, подобная идея изначально не имела смысла. Так что консерваторов винить не в чем. В то время они еще не появились на свет.

Брант выглядел настолько ошеломленным, что Лорен рассмеялся.

— А хотел удивить меня! — воскликнул он. — Согласен, в море полно невообразимых и удивительных для наивного землянина вещей. Но, похоже, и для тебя сюрпризов предостаточно.

Новость забавляла тарнийцев, и они делали вид, будто в нее не верят.

— Сперва выясняется, что не ты плавал на лодке, теперь — что не умеешь ездить на велосипеде!

— Стыдись! — с веселыми искорками в глазах упрекнула Мирисса. — Самое эффективное средство передвижения, изобретенное человеком, а ты не пробовал!

— На космическом корабле кататься негде, в городах — слишком опасно, — оправдывался Лорен. — Теперь точно попытаюсь.

Крутить педали оказалось не так легко, как выглядело со стороны. Требуется особый талант, чтобы не свалиться с машины на маленьких колесах и с низким центром тяжести. Лорен умудрился проделать этот трюк не единожды. Первое знакомство с двухколесным монстром его разочаровало, и продолжать отношения он не собирался. Однако Мирисса заверила, что лучшего способа ближе познакомиться с островом — и с ней самой, решил мужчина — не сыскать. Пришлось поддаться на уговоры.

Постоянные падения научили ни о чем не задумываться и предоставить управление рефлексам. Логично: если размышлять над каждым шагом, нормально не походишь. Умом Лорен все понимал, но потребовалось время, прежде чем он доверился подсознанию. После того как барьер был преодолен, учиться стало намного проще. Вскоре, как он и рассчитывал, Мирисса предложила гостю вместе посетить отдаленные уголки острова.

Количество членов Талассианской академии наук строго ограничивалось круглым двоичным числом 100 ООО ООО (для предпочитающих считать на пальцах — 256). Научный руководитель экспедиции «Магеллана» предел одобряла: он соответствовал стандартам. К своим обязанностям Академия относилась серьезно. Президент признался, что в данный момент в ней состоит только 241 член; заполнить вакансии квалифицированным персоналом не удалось.

В аудитории лично присутствовали 105, а 116 подключились к заседанию с коммуникаторов, через сеть. Рекордная явка польстила доктору Варли. Однако женщину интересовало, куда девались оставшиеся 20 академиков из 241.

Ее представили как выдающегося астронома Земли. Энн Варли смутилась, хотя на день старта «Магеллана» так, увы, и выходило. Время и Судьба предоставили бывшему директору Лунной обсерватории имени Шкловского, теперь тоже бывшей, уникальную возможность выжить. Но она отлично понимала, что с гигантами вроде Экерли, Чандрасекара или Гершеля, не говоря о Галилее, Копернике или Птолемее, ей не сравниться.

— Итак, — начала доктор Варли, — наверняка вы видели эту карту Сагана-два. Лучшей картины на основе данных от зондов и радиоголограмм создать невозможно. Детали, естественно, размыты. Точность в лучшем случае до десяти километров. Достаточно, чтобы получить основные сведения. Диаметр — пятнадцать тысяч километров, чуть больше земного. Плотная атмосфера, почти целиком из азота. Кислорода, к счастью, нет.

Это «к счастью» всегда привлекало внимание слушателей, встряхивало аудиторию.

— Понимаю ваше удивление. Многие имеют предрассудки относительно состава воздуха. Но в предшествовавшие Исходу десятилетия наши взгляды на Вселенную существенно изменились.

В Солнечной системе так и не обнаружили следов живых существ. Программа SETI, несмотря на шестнадцать столетий работы, провалилась. Эти неудачи убедили практически всех, что жизнь — крайне редкое явление во Вселенной и потому бесконечно ценное.

Следовательно, все ее формы достойны уважения, и о них нужно заботиться. Некоторые утверждали, что даже патогенные вирусы и болезнетворные бактерии следует не уничтожать, а сохранять, соблюдая жесткие меры предосторожности. «Уважение к жизни» — популярная в Последние дни фраза. Мало кто относил ее исключительно к человеческому существованию.

Принцип биологического невмешательства повлиял на нашу деятельность. Все согласились, что нельзя основывать колонии на планетах с разумной жизнью. Печальная история Земли послужила достаточным уроком. К счастью — или к несчастью! — случая нарушить этот запрет так и не представилось.

Однако дискуссии не утихали. Предположим, мы нашли планету с молодой животной жизнью. Следует ли оставаться в стороне, позволить эволюции идти своим чередом? Ведь есть шанс, что миллиарды лет спустя там возникнет разум!

А если на планете только растительная жизнь? Или одноклеточные микробы?

Возможно, вас удивит, что человечество, стоя на краю гибели, тратило время на обсуждение столь абстрактных вопросов, моральных и философских. Однако смерть заставляет задуматься о действительно важных вещах: почему мы здесь, что нам делать?

Концепция Метаправа — уверена, вы слышали этот термин — обрела большую популярность. Возможно ли разработать юридический и моральный кодекс, применимый ко всем разумным существам? Удастся ли уравнять царствовавших на Земле в конце ее истории двуногих бескрылых млекопитающих с другими видами?

Сторонники исключительности хомо сапиенс как единственного разумного вида, известного науке, ставили его выживание выше всего остального. Кто-то придумал эффектный лозунг: «В выборе между Человеком и Плесенью я голосую за Человека!» Кстати, лидером противоположного лагеря стал доктор Кальдор, обретя тем самым достаточно недругов.

До прямой конфронтации, по моим сведениям, не дошло. Пройдут века, прежде чем мы получим сообщения от последних отправившихся в космос сеятелей. Если ответят не все — что ж, возможно, плесень победила…

В 3505 году на последней сессии Мирового парламента были определены некоторые принципы, ставшие в будущем основой для колонизации планет. Набор указаний окрестили Женевской директивой. Многие считали их невыполнимыми, чересчур идеалистическими. Но ценно само намерение. И неважно, в состоянии ли Вселенная оценить подобный жест.

Сейчас нас интересует лишь один пункт директивы, наиболее известный и противоречивый. Из-за него не рассматривались самые многообещающие цели.

Достаточно нескольких процентов кислорода в атмосфере планеты, чтобы заподозрить существование жизни на ней. Этот химический элемент слишком активен и недолго остается в свободном состоянии. Запасы должны постоянно пополняться растениями или подобными организмами. Конечно, кислород не доказывает наличие, скажем, млекопитающих. Он лишь создает предпосылки для их появления. И хотя животная жизнь редко ведет к возникновению разума, иного пути не существует даже в теории.

Таким образом, в соответствии с принципами Метаправа, планеты с кислородосодержащей атмосферой исключаются из рассмотрения. Однако не изобрети мы квантовый двигатель, дающий практически неограниченные возможности и могущество, сомневаюсь, что парламентарии осмелились бы принять столь радикальное решение.

Теперь позвольте изложить план действий на Сагане-два. Как показывает карта, больше половины ее поверхности покрыто льдом. Глубина в среднем три километра. Весь кислород, который нам понадобится, заключен в этой толще.

Выйдя на орбиту, «Магеллан» воспользуется малой долей мощности квантового двигателя, чтобы выжечь лед и разложить образовавшийся пар на кислород и водород. Водород улетучится в космос; если потребуется, мы поможем ему специально настроенными лазерами.

Через двадцать лет в атмосфере Сагана-два накопится десять процентов кислорода. Из-за большого количества окисей азота и прочих ядов она все еще будет непригодна для дыхания. Тогда мы спустим на планету искусственно выведенные бактерии и растения, чтобы ускорить процесс. Но закачанное нами тепло недостаточно изменит климат. Температура будет подниматься выше точки замерзания воды лишь в полдень на экваторе.

Мы снова воспользуемся квантовым двигателем — вероятно, в последний раз. «Магеллан», до этого видевший только космос, наконец опустится на поверхность планеты.

Ежедневно в определенное время суток двигатель будет работать по пятнадцать минут. Как долго придется повторять процедуру, узнаем на месте. Потребуется максимальная мощность. Мы способны рассчитать, выдержит ли корпус. Но место посадки может оказаться геологически неустойчивым. В таком случае придется переместить корабль.

Задача — замедлить планету и двигать ее к солнцу, пока климат не станет умеренным. По грубым прикидкам, включать и выключать двигатель предстоит в течение тридцати лет. Еще двадцать пять лет уйдет на то, чтобы сделать орбиту круговой. В это время Саган-два уже будет пригодна для жизни. Останется единственный недостаток — жестокие зимы. Они продержатся до заключительного этапа операции.

В итоге мы получим девственную планету размером больше Земли, с шестьюдесятью процентами суши и средней температурой в двадцать пять градусов. Содержание кислорода в атмосфере составит семьдесят процентов от земного и будет постоянно расти. Девятьсот тысяч спящих в анабиозе проснутся, и мы предоставим им новый мир.

Таков сценарий. Только непредвиденные обстоятельства или внезапные открытия заставят нас отклониться от него. А если случится худшее…

Доктор Варли поколебалась, затем мрачно улыбнулась.

— Нет. Что бы ни случилось, мы больше не увидимся. Если не получится с Саганом-два, в тридцати световых годах есть другая цель. Возможно, она окажется лучше. Может быть, в конце концов мы колонизируем обе. Будущее покажет.

— Сделать это мы, конечно, в состоянии, — задумчиво проговорил капитан Бей. — План операции почти закончен. Вибрацию компрессоров, похоже, удастся одолеть. Подготовка площадки опережает график. Мы могли бы выделить людей и оборудование. Но насколько хороша такая идея?

Он обвел взглядом пятерых старших офицеров, собравшихся вокруг овального стола в зале для совещаний Терра Новы. Все как один посмотрели на доктора Кальдора. Он вздохнул и обреченно развел руками.

— Надо понимать, проблема не чисто технического плана. Расскажите все, что мне следует знать.

— Ситуация такова, — начал первый помощник Малина.

Свет потускнел, и в нескольких миллиметрах над столом повисло изображение Трех островов, напоминающее подробную модель. Но это был не статический слепок. При увеличении масштаба становились различимы талассиане, занимающиеся делами.

— Местные до сих пор боятся горы Кракан. На самом деле это мирный вулкан. От извержения никто не погиб. Одновременно он является ключевым элементом межостровной системы связи. Вершина находится в шести километрах над уровнем моря. Это наивысшая точка планеты. Идеальное место для размещения парка антенн, обеспечивающих дальнюю связь между островами.

— Меня всегда удивляло, — пробормотал Кальдор, — что за две тысячи лет мы не придумали ничего лучше радиоволн.

— Во Вселенной существует лишь один электромагнитный спектр, доктор Кальдор. Альтернатив нет. Талассианам еще повезло. Крайние оконечности Северного и Южного островов разделяют всего триста километров. Кракан обеспечивает покрытие всей суши; нет необходимости в спутниках-ретрансляторах. Проблемы две — доступность и метеоусловия. Шутят, что вулкан — единственное место на планете, где вообще бывает погода. Каждые несколько лет приходится лезть на гору, чтобы починить антенны, заменить солнечные элементы и батареи. Приходится разгребать снежные завалы. Ничего сложного, но работа неблагодарная.

— Талассиане всячески стараются избежать ее, — вмешалась главный врач Ньютон. — Вряд ли стоит винить их. Они сохраняют силы для спорта и атлетики.

Женщина едва не добавила: «и любви». Для многих присутствующих тема была чересчур болезненной, и подобное замечание могли не оценить.

— Зачем лезть на гору? — удивился Кальдор. — Почему не долететь до вершины? У них есть аппараты вертикального взлета.

— Там очень сильный ветер и разреженный воздух. После нескольких аварий талассиане решили не рисковать.

— Понятно, — задумчиво кивнул Кальдор. — Все та же проблема невмешательства. Не ослабит ли навязывание наших технологий их веру в свои силы? Разве что незначительно. К тому же просьба пустячная, и отказ ухудшит отношения с талассианами. Что справедливо, учитывая их помощь в работе над ледовой установкой.

— Полностью согласен. Возражения? Отлично. Коммандер Лоренсон, займитесь этим. Используйте любой космоплан, не задействованный в операции «Снежинка».

Доктор Кальдор любил горы. Они помогали чувствовать себя ближе к Богу; в отсутствии этого субъекта Моисей все еще сомневался.

Стоя на краю огромного кратера, он разглядывал море давно застывшей лавы. Из десятков трещин поднимались клубы дыма. Далеко на западе маячили очертания двух больших островов, похожих на темные тучи.

Ощущения усиливались пронизывающим холодом и необходимостью считать каждый вдох. Когда-то Кальдор наткнулся на фразу в старой приключенческой книге: «Воздух подобен вину». Тогда он жалел, что не может спросить автора, как тому удается дышать вином; теперь высказывание не казалось столь забавным.

— Моисей, все выгружено. Возвращаемся.

— Спасибо, Лорен. Я бы подождал до вечера, пока вы не прилетите за остальными. Но рискованно оставаться здесь так надолго.

— Инженеры, естественно, привезли кислородные баллоны…

— Дело не только в этом. Однажды мой тезка угодил в основательный переплет, стоя вот так же на горе.

— Извини, не понял?

— Забудь. Старая, очень старая история.

Бригада рабочих на горе весело замахала вслед поднявшемуся над кратером космоплану. Инструменты и оборудование были выгружены, и люди занимались обычной для талассиан предпроектной суетой. Кто-то заваривал чай.

Подняв летательный аппарат в воздух, Лорен осторожно обогнул замысловатое скопление антенн всевозможных форм и размеров, сориентированных на два смутно различимых острова к западу от горы. Стоит, проявив халатность, нарушить связь, и бесчисленные гигабайты информации пропадут навсегда. Талассиане тогда очень пожалеют, что попросили о помощи.

— Разве мы не в Тарну?

— Момент. Хочу осмотреть гору. Вот и она!

— Где? О, вижу. Кракан!

Заимствованное ругательство оказалось уместным. Внизу землю рассекало глубокое ущелье шириной метров в сто. На дне бушевала преисподняя.

Под поверхностью юной планеты все еще пылал огонь ядра. К морю лениво текла желтая огненная река с алыми вкраплениями. Кальдор недоумевал: почему талассиане уверены, что вулкан успокоился, а не затаился на время?

Однако их интересовала не река лавы. Рядом виднелся кратер примерно километрового диаметра. На краю возвышались развалины башни. Подлетев ближе, они увидели еще пару фундаментов. Три разрушенных сооружения находились на одинаковом расстоянии друг от друга, окружая огненную пасть.

Дно кратера покрывали спутанные кабели и металлические листы. Очевидно, остатки большого радиорефлектора. В центре лежали обломки приемо-передающего оборудования, частично погруженные в озерко — результат бесконечных горных гроз.

Земляне кружили над руинами того, что связывало Талассу с материнской планетой, стараясь не мешать друг другу погружаться в воспоминания и размышления. Наконец Лорен нарушил молчание:

— Состояние, конечно, ужасное, но восстановить можно. Саган-два ближе к экватору, чем Земля; всего двенадцать градусов на север. Направить туда луч даже проще.

— Отлично. Доделаем щит — начнем ремонтировать рефлектор. Впрочем, особая помощь местным вряд ли потребуется, спешить им некуда. Пройдет почти четыреста лет, прежде чем до них дойдет сигнал, даже если станем транслировать сразу по прибытии.

Засняв гору на видео, Лорен направил аппарат вниз вдоль склона и повернул к Южному острову. Не успели они опуститься на километровую высоту, как Кальдор озадаченно проговорил:

— Что за дым на северо-востоке? Похоже на сигнал.

Между ними и горизонтом на фоне безоблачного талассианского неба поднимался тонкий белый столб, возникший не больше пяти минут назад.

— Надо посмотреть. Вдруг лодка терпит бедствие.

— Знаете, что напоминает? — спросил Кальдор.

Лорен молча пожал плечами.

— Китовый фонтан. Когда эти животные поднимались на поверхность вдохнуть воздуха, они выбрасывали водяной столб. Очень похоже.

— Интересная теория, но в ней две ошибки, — возразил Лорен. — Какой нужен кит для фонтана высотой в километр?

— Согласен. И по длительности не подходит. Держится на порядки дольше. Второе возражение?

— Судя по карте, здесь не открытое море. Вариант с лодкой тоже не подходит.

— Странно. Таласса покрыта океаном… А, понятно. Великая Восточная прерия. Да, именно здесь ее граница. Допускаю, что внизу земля.

На них быстро надвигался плавучий континент из морской растительности. Она покрывала большую часть талассианского океана и служила источником почти всего кислорода в атмосфере. Истинную природу ярко-зеленого покрывала, казавшегося достаточно твердым, чтобы выдержать человека, разоблачало лишь отсутствие холмов и других возвышенностей.

Только одна часть плавучей прерии, шириной около километра, не выглядела ни ровной, ни сплошной. Под поверхностью что-то кипело, выбрасывая огромные облака пара и иногда комки спутанных водорослей.

— Конечно же! — воскликнул Кальдор. — Дитя Кракана!

— Именно, — подтвердил Лорен. — Первое пробуждение с нашего прилета. Вот, значит, как появились острова.

— Да, вулканический шельф неуклонно перемещается на восток. Возможно, через пять-шесть веков на Талассе появится целый архипелаг.

Некоторое время они летали по кругу, затем повернули к Восточному острову. Большинство людей потряс бы вид зарождающегося подводного вулкана.

Но не тех, кто видел гибель Солнечной системы.

Вряд ли президентская яхта, она же Межостровной паром № 1, за всю трехсотлетнюю карьеру выглядела столь впечатляюще. Ее не только увешали разноцветными флагами, но и заново покрасили. К несчастью, не хватило то ли белой краски, то ли усердия. Капитану пришлось поставить судно на якорь так, чтобы с берега был виден только правый борт.

Церемониальное одеяние президента, созданное супругой, делало его похожим на римского императора и астронавта-первопроходца одновременно. Фаррадайн чувствовал себя неуютно. Капитан Бей радовался, что его форма состоит из простых белых шорт, рубахи с открытым воротом, знаков различия на плечах и расшитой золотом фуражки. Удобная одежда, хотя он с трудом припоминал, когда в последний раз носил ее.

Президент все время путался в тоге. Несмотря на это, официальная часть церемонии удалась. Прекрасно сработала и уменьшенная модель морозильной установки, производившая неограниченное количество шестиугольных ледяных пластинок. Размер как раз подходил для бокала с холодным напитком. Не все гости понимали суть названия «Снежинка», однако на Талассе мало кто видел снег, и это их оправдывало.

От модели перешли к осмотру настоящей установки, занимавшей несколько гектаров побережья Тарны. Потребовалось время, чтобы переправить президента со свитой, капитана Бея с офицерами и остальных гостей на берег. Наконец, к наступлению сумерек, присутствующие почтительно выстроились вокруг шестиугольного ледяного блока диаметром в двадцать метров и толщиной в два. Столь огромной глыбы не видел ни один талассианин. Пожалуй, до сего момента на планете не нашлось бы такой массы замороженной воды. Теплые течения из экваториальных районов быстро растапливали появлявшиеся на полюсах льдины. Крупные континенты, способные сдержать циркуляцию воды, на Талассе отсутствовали.

— Почему он такой формы? — поинтересовался президент.

Первый помощник Малина вздохнул. Приходится снова и снова объяснять одно и то же.

— Старая проблема. Необходимо покрыть поверхность одинаковыми плитками, — терпеливо начал он. — Есть три варианта: квадраты, треугольники или шестиугольники. В нашем случае шестиугольник удобнее. С ним легче управляться. Более двухсот ледяных блоков, каждый весом в шестьсот тонн, будут соединены в щит, нечто вроде трехслойного ледяного сэндвича. Когда мы начнем ускоряться, части сплавятся в огромный диск — точнее, тупой конус.

— Вы подсказали интересную идею. — Президент выглядел более оживленным, чем весь день до этого. — На Талассе никогда не катались на коньках. Прекрасный спорт! Еще существовала игра под названием «хоккей на льду». Хотя, судя по старым видеозаписям, возрождать ее не стоит. Возможно ли сделать каток на время Олимпиады? Было бы чудесно!

— Надо подумать, — едва слышно проговорил Малина. — Идея действительно интересная. Надеюсь, вы подскажете, сколько льда требуется.

— С удовольствием. Вот мы и нашли применение холодильной установке после выполнения основной задачи!

Внезапный залп избавил Малину от необходимости отвечать. Выстрелили фейерверки, и следующие двадцать минут в небе над островом рассыпалось многоцветное сияние.

Талассиане очень любили огненные шоу и устраивали их по любому поводу. Зрелищности добавляли лазерные картины, более впечатляющие и безопасные. Но порохом от них не пахло, и ощущение волшебства было неполным.

Когда празднества закончились, важные персоны вернулись на корабль. Первый помощник задумчиво произнес:

— Президент полон сюрпризов, хотя кругозор у него ограничен. Я устал слушать про эту чертову Олимпиаду. Но идея насчет катка отличная: лишний повод улучшить отношения.

— И все-таки я победил, — улыбнулся лейтенант-коммандер Лоренсон.

— О чем спорили? — вмешался капитан.

Малина рассмеялся.

— Никогда бы не поверил. Порой кажется, будто талассиане лишены любопытства. Они все воспринимают как само собой разумеющееся. Нам должна льстить такая вера в земные технологии. Возможно, они думают, что мы владеем антигравитацией! Лорен посоветовал, — продолжал он, — не упоминать в докладе некоторые факты. И оказался прав. Президент Фаррадайн так и не задал вопрос, который возник бы у меня в первую очередь. Как мы собираемся поднять сто пятьдесят тысяч тонн льда на «Магеллан»?

Моисей Кальдор обрадовался, получив возможность несколько часов или дней побыть одному в священной тишине места Первой высадки. Он снова чувствовал себя юным студентом, получившим доступ ко всем произведениям искусства и знаниям человечества. Это и воодушевляло, и вгоняло в тоску. Вселенная лежала у ног. Но за всю жизнь Моисей мог обследовать лишь ничтожную ее долю. Порой он едва не впадал в отчаяние. Ученый чувствовал себя голодным ребенком, теряющим аппетит при виде невероятно длинного, обильно уставленного яствами стола.

Однако богатство знаний и культуры представляло лишь малую долю земного наследия; многого из того, что Моисей знал и любил, больше не существовало. Не катастрофа унесла великие творения. Кальдор прекрасно понимал: шедевры исчезли в соответствии с заранее составленным планом.

Тысячу лет назад гении, желавшие лишь добра, переписали историю. Они прошлись по библиотекам Земли, решая, что сохранить, а что оставить огню. Критерий был прост, но применять его оказалось не так легко. В память кораблей-сеятелей загружали только способствующие выживанию и стабильности новых миров произведения литературы и сведения о прошлом.

Практически невыполнимая, терзающая душу задача. Со слезами отборочная группа отвергла Веды, Библию, Трипитаку, Коран и основанный на них необъятный пласт текстов — художественных и нехудожественных. Несмотря на красоту и мудрость этих трудов, следовало оградить девственные планеты от их влияния. Древние яды религиозной ненависти, набожной чуши и веры в сверхъестественное, утешавшие бесчисленные миллиарды мужчин и женщин ценой их разума, оставили погибать на Земле.

Подавляющее большинство работ выдающихся романистов, поэтов и драматургов лишались смысла без философского и культурного фона. Все они отправились в очистительное пламя. Гомер, Шекспир, Мильтон, Толстой, Мелвилл, даже Пруст — последний великий писатель до электронной революции, сокрушившей печатное слою… От них остались лишь жалкие сотни тысяч тщательно отобранных фраз. Исключалось все, касавшееся войн, преступлений, насилия и пагубных страстей. Если обновленные — и, как надеялись их предки, более совершенные — наследники хомо сапиенс заново откроют все это, они, несомненно, создадут собственную литературу. Незачем их подталкивать.

Музыке, за исключением оперы, и изобразительному искусству повезло больше. Однако материала накопилось столько, что все равно приходилось выбирать, порой случайным образом. Будущим поколениям на далеких планетах предстояло наслаждаться первыми тридцатью восемью симфониями Моцарта, второй и четвертой Бетховена, и с третьей по шестую Сибелиуса.

Моисей Кальдор осознавал возложенную на него ответственность. Он прекрасно понимал, что не в силах справиться с поставленной задачей, как и любой человек, каким бы талантливым он ни был. На борту «Магеллана», в гигантских банках памяти, хранилось многое, недоступное жителям Талассы. Они бы с радостью приняли это, даже не имея возможности понять до конца. Прекрасное воссоздание «Одиссеи» двадцать пятого века, военная классика, с тоской глядящая назад через пять веков мира, великие трагедии Шекспира в блестящем переводе Файнберга на лингву, «Война и мир» Ли Чжоу… Чтобы просто перечислить названия, требовались часы и дни.

Порой, сидя в библиотеке комплекса Первой высадки, Кальдор очень хотел поиграть в бога для этих относительно счастливых и далеко не невинных людей. Он имел возможность сравнить содержимое здешних архивов с банками памяти корабля и отметить все сокращенные или вычеркнутые материалы. Принципиальный борец с цензурой, в каких-то случаях Моисей соглашался с полезностью принятых мер, по крайней мере для первых поколений талассиан. Но теперь, когда колония развилась, возможно, не лишним оказалось бы легкое творческое вмешательство…

Время от времени размышления прерывались вызовами с корабля. Иногда на экскурсии к истокам своего народа приходили группы молодых талассиан. На помехи такого рода Моисей не обращал внимания, а одной даже радовался.

Почти ежедневно, если не препятствовали срочные по меркам Тарны дела, на холм поднималась Мирисса верхом на красивом белом жеребце Бобби. Гости поначалу немало удивились, обнаружив на Талассе лошадей, поскольку не видели их живьем на Земле. Но обитатели Трех островов любили животных. Многих они воссоздали из обширного генетического материала, доставшегося в наследство. Некоторые виды оказывались бесполезными, какие-то даже доставляли хлопоты. Например, вездесущие обезьянки постоянно воровали мелкие предметы из домов в Тарне.

Мирисса неизменно приносила угощения, обычно фрукты или местный сыр. Кальдор был благодарен девушке, однако больше удовольствия он получал от ее общества. Кто бы поверил, что в прошлом он обращался к пяти миллионам человек — более половины последнего поколения! Теперь и единственный слушатель радовал старого оратора…

Лорен уже видел Бранта обнаженным во время незабываемого плавания на лодке, но только теперь осознал, насколько мускулист этот человек. Землянин всегда следил за фигурой, но на корабле возможностей для физических упражнений или занятий спортом почти не было. Брант же, вероятно, ежедневно подвергался серьезным нагрузкам, что бросалось в глаза. Лорен не имел шансов против него. Разве что воспользоваться приемами боевых искусств Земли, совершенно неизвестных лейтенанту-коммандеру.

Происходящее отчего-то казалось крайне забавным. Коллеги-офицеры улыбались во весь рот. Капитан Бей держал секундомер. Рядом стояла, самодовольно ухмыляясь, Мирисса.

— …Два… один… ноль… пошли! — воскликнул капитан.

Брант метнулся вперед, подобно атакующей кобре. Лорен попытался увернуться, но с ужасом обнаружил, что тело не слушается. Время словно замедлилось… ноги стали свинцовыми, отказываясь повиноваться… сейчас он потеряет не только Мириссу, но и достоинство, честь, самоуважение…

К счастью, в это мгновение Лорен проснулся. Сон все еще беспокоил его. Причина понятна, но легче от этого не становится. Он задумался, стоит ли поделиться с Мириссой.

Бранту, естественно, ни слова. Отношения с ним оставались дружескими, хотя общество талассианина стесняло Лорена. Но сегодняшняя встреча обещала быть приятной. Речь идет о чем-то более важном, нежели личные отношения.

Он с нетерпением ждал реакции Бранта на знакомство с нежданным гостем, пришедшим ночью.

Работа требовала немалого опыта, но перемежалась долгими периодами бездействия. Времени на размышления у лейтенанта Оуэна Флетчера оставалось достаточно. Больше, чем нужно.

Он походил на рыболова, держащего на невообразимо прочной леске добычу весом в шестьсот тонн. Раз в сутки автоматический зонд устремлялся по сложной траектории в сторону Талассы, разматывая кабель длиной в тридцать тысяч километров. Достигнув планеты, аппарат опускался на ожидающий груз. Перед подъемом проводились обязательные проверки.

Самыми опасными были два участка: начальный (извлечение снежинки из морозильной установки) и конечный (подход к «Магеллану»). Огромный ледяной шестиугольник требовалось остановить всего в километре от корабля. К подъему приступали в полночь. Путь от Тарны до стационарной орбиты, на которой висел корабль, занимал чуть меньше шести часов.

Во время сближения «Магеллан» находился над дневной стороной планеты. Требовалось удерживать снежинку в тени, не давая горячим лучам талассианского солнца испарить ценный груз. Как только она оказывалась под прикрытием большого радиационного экрана, клешни роботов-телеоператоров срывали защитную фольгу, предохранявшую лед на пути к орбите.

Затем следовало убрать подъемную люльку и отправить ее за следующим грузом. Громадная металлическая пластина напоминала придуманную чудаковатым поваром шестиугольную крышку для сковородки. Иногда она примерзала ко льду, и приходилось отделять груз с помощью тщательно регулируемого нагрева.

Наконец льдина идеальной геометрической формы неподвижно зависала в ста метрах от «Магеллана», и начиналось самое сложное. Управление шестисоттонной массой в невесомости — непосильная для человека задача. Только компьютеры могли рассчитать направление, силу и периодичность воздействий на искусственный айсберг для установки его в нужное место. Однако вероятность непредвиденной ситуации или проблемы, неразрешимой для самого умного робота, оставалась. Хотя случаев, требующих вмешательства Флетчера, пока не происходило, при необходимости он готов был подкорректировать работу системы.

Я помогаю строить гигантские ледяные соты, думал лейтенант. Первый слой почти готов, осталось еще два. Если верить оптимистическим расчетам, сборка щита будет закончена через сто пятьдесят дней. Надежность спайки блоков испытают при низком ускорении. После «Магеллан» отправится в последний этап космического путешествия.

Флетчер добросовестно выполнял работу, но лишь умом. Сердце его оставалось на Талассе.

Уроженец Марса, он нашел здесь все, чего недоставало на пустынной родине. Оуэн видел, как созданный поколениями предков мир исчезал в пламени; зачем ждать столетия, чтобы на новой планете возродить утерянное, если вот он — настоящий рай?

И конечно, там, на Южном острове, молодого лейтенанта ждала девушка…

Он почти решил покинуть корабль, когда придет время. Земляне обойдутся без него, бросая силы и опыт, разбивая сердца и тела на неприступных скалах Сагана-2. Флетчер желал им удачи; выполнив долг, он останется здесь.

Моисей Кальдор поднес модуль к свету, разглядывая его так, словно хотел прочесть содержимое.

— Чудо, — заговорил он. — Я держу двумя пальцами миллион книг. Интересно, что сказали бы об этом Кэкстон и Гутенберг?

— Кто? — переспросила Мирисса.

— Люди, благодаря которым человечество начало читать. Однако за удобство приходится платить. Порой у меня возникает кошмарное видение: модуль памяти содержит некую жизненно важную информацию — скажем, способ лечения смертельной эпидемии, — но адрес ее утрачен. Нужна одна страница из миллиарда, но мы не знаем, какая именно. Ужасно держать ответ на ладони, не имея возможности его получить!

— Не вижу проблемы, — вмешалась секретарь капитана. Будучи специалистом по хранению и обработке информации, Джоан Лерой помогала вести обмен данными между архивами Талассы и кораблем. — Достаточно запустить поисковую программу с правильными ключевыми словами. Миллиард страниц обработается за несколько секунд.

— Разрушили мой кошмар, — вздохнул Кальдор. Вдруг лицо его прояснилось — Но часто ключевые слова неизвестны. Сколько раз вы понимали, что информация важна, лишь случайно наткнувшись на нее?

— Такое свойственно только неорганизованным людям, — парировала лейтенант Лерой.

Они обожали подобные обмены колкостями. Мирисса не понимала, насколько серьезно надо воспринимать их перепалки. Джоан и Моисей не прогоняли юную талассианку во время бесед, но опыт и знания землян слишком отличались от ее собственных. Порой девушке казалось, что они говорят на незнакомом языке.

— Основной индекс готов. Мы знаем, чем обладает Таласса, вы — что имеется на корабле. Теперь нужно подготовить списки материалов для передачи. Откладывать нельзя. Семьдесят пять световых лет, которые разделят нас в будущем, сильно усложнят обмен. И уж точно не сделают его дешевле.

— Кстати, — вспомнила Мирисса, — не знаю, стоит ли об этом рассказывать, но на прошлой неделе здесь побывала делегация с Северного острова. Президент Академии наук и несколько ученых.

— Дайте-ка угадаю. Квантовый двигатель?

— Точно.

— И как они реагировали?

— Похоже, обрадовались. И удивились, узнав, что он действительно существует. Информацию, естественно, скопировали.

— Что ж, пожелаем удачи. Двигатель им еще пригодится. Кто-то сказал, что настоящая его цель вовсе не столь тривиальна, как мы представляем. Исследование галактики — лишь побочный продукт. Когда-нибудь космос завершит текущий цикл существования. Энергия пространства потребуется, чтобы не дать Вселенной схлопнуться в изначальную черную дыру.

Наступила благоговейная тишина. Ее нарушила Джоан Лерой:

— Мы этого не застанем. Давайте займемся делом. Впереди немало мегабайт, ждущих обработки, а день почти закончился.

Скорп не спешил; чтобы преодолеть пятьдесят километров, ему понадобилось десять дней. С помощью гидролокационного маяка, не без труда прикрепленного к панцирю рассерженного существа, удалось выяснить интересный факт. Меченое создание двигалось по морскому дну, строго придерживаясь выбранного направления, словно точно знало, куда идет.

Цель, чем бы они ни была, оказалась на глубине в двести пятьдесят метров. Добравшись до нее, скорп какое-то время бродил по окрестностям. На этом сигналы ультразвукового маяка внезапно оборвались.

Объяснение, что подопытного сожрала более крупная и отвратительная тварь, выглядело чересчур наивным. Маяк находился внутри прочного металлического цилиндра, и любым клыкам, когтям или щупальцам потребовалась бы не одна минута на его уничтожение. Проглоченное же целиком, устройство продолжило бы работать внутри агрессора.

Оставались две гипотезы, и первую с негодованием отверг экипаж Подводной лаборатории Северного острова.

— Для каждого компонента имелась дублирующая система, — сообщил руководитель. — Более того, за пару секунд до исчезновения пришел диагностический сигнал. Все узлы функционировали нормально. Дело не в отказе оборудования.

Теперь в распоряжении ученых было последнее, самое невероятное объяснение. Маяк отключили. Но сначала пришлось бы снять защитную скобу.

Случайность исключена: кто-то проделал это либо из любопытства, либо намеренно.

Они называли себя «сабры», по имени первопроходцев, полтора тысячелетия назад обуздавших почти столь же враждебную пустыню на Земле.

Марсианским сабрам повезло в одном. Им не противостояли враги-люди — лишь жестокий климат, почти отсутствующая атмосфера и бушующие по всей планете песчаные бури. Преодолев преграды, они с гордостью говорили, что не просто выжили, но и восторжествовали. Фразу эту, как и многое другое, новые хозяева красной планеты позаимствовали у землян. Те же с насмешкой смотрели на яростное стремление сабр к независимости.

Более тысячи лет они жили иллюзиями, граничащими с религией. Как любая слепая вера, она существенно повлияла на общество, дав его членам цель жизни.

Пока расчеты не доказали обратное, они надеялись, иногда не допуская сомнений, что Марс избежит судьбы Земли. Разница, конечно, невелика; дополнительное расстояние лишь сократило бы излучение наполовину. Но этого могло хватить. Марсиане хотели спастись, укрывшись километрами древнего льда на полюсах. Немногочисленные романтики мечтали, что таяние полярных шапок восстановит исчезнувшие океаны планеты. Позже, возможно, атмосфера станет достаточно плотной, и люди смогут свободно передвигаться на открытом пространстве с простым дыхательным снаряжением и теплоизоляцией…

Надежды держались до последнего, пока не пали жертвой неумолимых уравнений. Никакие усилия не спасут сабр. Им предстояло погибнуть вместе с планетой-матерью, чью доброту они часто презирали.

Но теперь под «Магелланом» простирался мир, воплотивший все надежды и мечты последних поколений марсианских колонистов. Оуэн Флетчер смотрел на бескрайние океаны Талассы, и в голове молотом стучала лишь одна мысль.

Судя по данным зондов, Саган-2 во многом похож на Марс. По этой причине Оуэна и других сабр отобрали для экспедиции. Но зачем возобновлять сражение через три столетия, на расстоянии в семьдесят пять световых лет, если победа достигнута здесь и сейчас?

Флетчер задумывался не только о бегстве. Слишком многое пришлось бы оставить позади. На Талассе легко спрятаться, но как он будет чувствовать себя после отлета «Магеллана», оставив на борту последних друзей, тех, с кем вместе рос?

Двенадцать колонистов пребывали в анабиозе. Из пяти пробужденных он осторожно пообщался с двумя и получил утвердительный ответ. Если согласятся остальные двое, они смогут говорить от имени двенадцати спящих.

Путешествие «Магеллана» должно завершиться здесь, на Талассе.

Судно возвращалось в Тарну со скромной скоростью двадцать километров в час. На борту почти никто не разговаривал. Погруженные в собственные мысли пассажиры размышляли об увиденном на морском дне. Лорен до сих пор не вернулся в реальность; в специальных очках он просматривал запись, сделанную роботом в подводном лесу.

Разматывая кабель подобно механическому пауку, аппарат медленно двигался среди огромных стволов, казавшихся стройными из-за невероятной длины. На самом деле в обхвате они превосходили человеческое туловище. Сомнений не оставалось: растения высажены рядами. Никого не удивило, что последняя полоса проходила вдоль четко очерченной границы. За ней, в подводных джунглях, оказался лагерь, где занимались делами скорпы.

Разумно было идти без огней; хозяева не догадывались о присутствии безмолвного наблюдателя, висевшего во тьме в нескольких метрах над ними. В прошлом Лорен просматривал видеозаписи о муравьях, пчелах и термитах. Поведение скорпов напомнило суету этих существ. Трудно поверить, что столь сложная организация существует без управляющего разума. Однако подводные обитатели могли действовать автоматически, подобно земным общественным насекомым.

Некоторые скорпы ухаживали за большими стволами, тянувшимися к поверхности за лучами невидимого солнца; другие бегали по дну, таская камни, листья и пусть грубые, но сетки и корзинки. Значит, эти существа умели создавать орудия. Однако требовались более веские доказательства разумности. Некоторые птичьи гнезда выглядели куда изящнее неуклюжих изделий из стеблей и листьев вездесущих подводных деревьев.

«Я пришелец из космоса, — фантазировал Лорен, — висящий над поселением каменного века на Земле. Человечество только-только изобрело земледелие. Удастся ли на основе наблюдений определить, что люди разумны? Или их поведение покажется чисто инстинктивным?»

Зонд вышел далеко на открытое пространство, и окружавший лес пропал из виду, хотя до ближайших стволов вряд ли было больше пятидесяти метров. Остряк с Северного острова спонтанно выдал название новой местности, принятое теперь даже учеными: «Центр Скорпвиля».

Выражаясь человеческими терминами, поселение выглядело как жилой и деловой квартал одновременно. Через подводную поляну тянулась каменная скала метров пяти высотой. Поверхность ее усеивали многочисленные темные отверстия, достаточно широкие, чтобы вместить скорпа. Маленькие пещеры находились на разных расстояниях, но по размеру не отличались. Вряд ли подобное сооружение могла сотворить природа. Композиция напоминала многоквартирный дом, спроектированный эксцентричным архитектором.

Через отверстия постоянно сновали скорпы. Они напомнили Лорену суетливых клерков дотелекоммуникационной эпохи. Их деятельность со стороны выглядела столь же бессмысленной, как, к примеру, человеческая торговля.

— Что это? — раздался удивленный возглас, на мгновение вернувший Лорена со дна на борт «Калипсо». — Там, справа. Ближе можно?

Горизонт внезапно наклонился. Зонд менял позицию. Выровнявшись, он медленно поплыл к каменной пирамиде, стоящей отдельно от других сооружений. Строение высотой метров в десять имело единственный вход. У подножия застыли два скорпа. Отличия от других «зданий» не сразу бросались в глаза. Лишь вглядевшись, Лорен заметил детали, резко контрастирующие с уже привычным пейзажем.

Скорпы деловито носились туда-сюда. Исключение составляли два экземпляра, стоящие у входа в пирамиду. Эти же не шевелились, лишь беспрерывно покачивали головами вперед и назад. И еще одно…

Они были намного крупнее. Сложно оценивать масштаб в таких условиях. Лишь когда мимо пробежали существа обычного размера, Лорен убедился, что неподвижные скорпы почти в полтора раза больше.

— Что они делают? — донесся шепот.

— Охраняют, — раздалось в ответ, — Это часовые.

Никто не стал оспаривать столь очевидный вывод.

— Что охраняют?

— Какую-нибудь королеву. Или Центральный банк Скорпвиля.

— Узнать бы точно… Зонду внутрь не протиснуться. Да и кто его пропустит?

Дискуссия приняла академический характер. Робот-зонд завис меньше чем в десяти метрах над вершиной пирамиды. Оператор на долю секунды включил двигатель, чтобы остановить погружение.

Звук (или вибрация?) привлек внимание часовых. Они одновременно поднялись на дыбы, и Лорен вздрогнул от кошмарного зрелища: фасеточные глаза, колеблющиеся щупальца и гигантские клешни. «Хорошо, что я на корабле, — выдохнул он. — И слава богу, они не умеют плавать».

Зато лазать скорпы умели отлично. С удивительной скоростью они вскарабкались по стене пирамиды и за считаные секунды оказались на вершине, в нескольких метрах под зондом.

— Пора выбираться, пока эти ребята не прыгнули, — воскликнул оператор. — Клешни перекусят кабель как ниточку.

Инженер опоздал. Скорп оттолкнулся от камня и мгновение спустя ухватился за шасси робота.

Оператор среагировал почти сразу. Дав задний ход, он выбросил вниз механическую руку. И, что оказалось самым эффективным, включил прожекторы.

На долю секунды Лорен ослеп — в очках потемнело. Автоматика камеры подстроилась под уровень освещенности, и он увидел потрясающе четкий крупный план ошеломленного скорпа. Спустя миг тот исчез из поля зрения.

Лорена не удивило, что правую клешню существа украшали два металлических кольца.

Капитан Бей утверждал, что не верит в предрассудки. Однако он начинал беспокоиться, когда дела шли чересчур хорошо. На Талассе выполнялись самые оптимистичные планы. Сборка щита продвигалась по графику, причин дня беспокойства не возникало.

Но теперь, всего за сутки…

Конечно, могло получиться намного хуже. Лейтенанту-коммандеру Лоренсону очень, очень повезло. Не вмешайся тот парнишка (стоит его отблагодарить), Лорен, по словам медиков, отправился бы в мир иной. Несколько минут, и изменения в мозгу стали бы необратимыми.

Раздосадованный тем, что отвлекся от насущных проблем, капитан снова перечитал сообщение, выученное уже наизусть:

На этот раз возвращение Лорена Лоренсона к жизни подготовили менее тщательно. Второе пробуждение оказалось намного неприятнее первого. Порой он жалел, что доктора не позволили навсегда погрузиться в забытье.

Придя в сознание, он решил, что попал в кошмар. В горло были вставлены трубки, а к рукам и ногам присоединены провода. Провода! При воспоминании о смертоносном кабеле, тащившем его в бездну, Лорена на миг охватила паника, но он тут же взял себя в руки.

Появился новый повод для беспокойства. Движения диафрагмы не ощущались. Казалось, будто он не дышит вообще. Странно… похоже, они пустили воздух в обход легких.

Показания мониторов, видимо, привлекли внимание медсестры. Неожиданно возле уха послышался тихий голос. Глаза он не открывал — не хватало сил. На веки упала тень.

— Все хорошо, коммандер Лоренсон. Не волнуйтесь. Скоро будете в полном порядке. Нет, не пытайтесь разговаривать.

«И не собирался, — подумал Лорен. — Прекрасно знаю, что со мной случилось…»

Раздалось легкое шипение инъектора, он ощутил холодное прикосновение к руке и снова провалился в блаженное забытье.

В следующий раз, к немалой радости, пробуждение оказалось совсем другим. Трубки и провода исчезли. Несмотря на слабость, он чувствовал себя сносно и нормально дышал.

— Привет, — раздался в паре метров от кровати низкий мужской голос. — С возвращением.

Лорен повернул голову на звук и увидел туманные очертания забинтованной фигуры на соседней койке.

— Вряд ли вы узнаете меня, коммандер Лоренсон. Лейтенант Билл Хортон, инженер-связист. Бывший серфингист.

— Привет, Билл. А ты как сюда загремел? — прошептал Лорен. Но тут явилась медсестра и прервала беседу с помощью очередного заранее приготовленного инъектора.

Из-за подведшей противозачаточной таблетки Мирисса чувствовала себя неважно. Ее утешала мысль, что повториться подобное может лишь однажды, если ей позволят иметь второго ребенка.

Невероятно: женщинам всех поколений половину жизни приходилось испытывать ежемесячные неудобства. Интересно, рассуждала девушка, случайно ли эти циклы примерно совпадали с периодами обращения единственного гигантского спутника Земли вокруг планеты? Невообразимо, чтобы закономерность перенеслась на Талассу, с ее двумя близкими лунами! Мысль о пяти- и семидневных циклах, случайным образом накладывающихся друг на друга, ужаснула Мириссу. Собственный страх заставил ее улыбнуться, и ей тут же полегчало.

Решение далось не просто. Девушка размышляла над ним не одну неделю. Она еще не разговаривала с Лореном и тем более с Брантом, помогающим ремонтировать «Калипсо» на Северном острове. Сдался без борьбы, несмотря на хвастовство и браваду… Что бы решила Мирисса, останься он с ней?

Нет. Все правильно. Поступить по-другому — примитивно, нечестно и бесчеловечно. Однако инстинкты не желали уступать; Лорен как-то сконфуженно признался, что иногда ему снится погоня. Они с соперником преследуют друг друга, и ни один не желает сдаваться.

Мирисса не винила Бранта. Наоборот, она гордилась им. Он отправился на север не из малодушия, а по здравому рассуждению. Когда придет время, их судьбы вновь соединятся.

Решение девушки не было поспешным; оно далось ценой бесконечных подсознательных терзаний. Несостоявшаяся смерть Лорена напомнила — словно требовалось напоминать! — что вскоре предстоит расставание. Нужно сделать нечто важное, прежде чем он снова отправится к звездам. Чувства подсказывали, что она права.

Но как отреагирует Брант? Что скажет? Одна из многих проблем, которые предстоит решить…

«Я люблю тебя, Брант, — прошептала она. — И хочу, чтобы ты вернулся; мой второй ребенок будет твоим.

Но не первый».

«Странно, — задумался Оуэн Флетчер, — я ношу фамилию едва ли не самого знаменитого мятежника всех времен. Может, он мой предок? Они высадились на острове Питкерн две с лишним тысячи лет назад… грубый подсчет дает сто поколений».

Флетчер наивно гордился способностью считать в уме. Хоть это и элементарно, окружающих его талант впечатлял. За много столетий человек привык нажимать кнопки, чтобы вычислить даже сколько будет будет дважды два. Во многом Оуэну помогало (и еще больше удивляло несведущих) знание пары-тройки логарифмов и математических констант. Конечно, для демонстрации он выбирал лишь знакомые примеры, и очень редко восхищенные знакомцы утруждали себя проверкой ответов.

«Сто поколений назад — соответственно, два в сотой степени предков. Логарифм двойки равен триста одной тысячной. Значит, получается тридцать и одна десятая — господи! — миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов человек! Что-то не так. На Земле с начала времен не набралось бы столько народу… Ах, это без учета одних и тех же предков… Но ветви генеалогического древа человечества безнадежно переплетены. В итоге через сто поколений все успели стать родственниками друг другу. Доказательств нет, но Флетчер Кристиан наверняка мой предок, и неоднократный. Все это очень интригующе, — подумал он, выключая дисплей. Древние записи исчезли с экрана. — Но я не мятежник. Я проситель, выдвинувший разумное предложение. Карл, Ранджит, Боб поддержали. Вернер колеблется, но на него можно положиться. Поговорить бы с остальными сабрами, рассказать им о прекрасном мире, найденном нами, пока они спали…

Но сейчас нужно ответить капитану».

Лейтенант Хортон оказался занимательным собеседником, но Лорен обрадовался, когда у того срослись сломанные кости и удалось наконец избавиться от соседа. До этого несостоявшийся утопленник узнал во всех утомительных подробностях, что молодой инженер связался с компанией волосатых красавчиков с Северного острова. Второй главный интерес в их жизни заключался в катании на серфингах с реактивными микродвигателями по вертикальным волнам. Хортону на собственной шкуре довелось проверить, насколько опасно это занятие.

— Странно, — прервал Лорен пылкое повествование. — Готов был поклясться, что ты на девяносто процентов натурал.

— На девяносто два, если верить личному делу, — весело ответил Хортон. — Но мне нравится время от времени экспериментировать.

Лейтенант шутил лишь отчасти. Где-то он услышал, будто стопроцентные натуралы невообразимо редки и считаются патологическими отклонениями. Всерьез он не переживал, но изредка задумывался и примерял эту фразу на себя.

Оставшись единственным пациентом в палате, Лорен убедил талассианскую медсестру, что в ее постоянном присутствии нет необходимости, по крайней мере во время ежедневных визитов Мириссы. Главный врач Ньютон, как и большинство докторов, разговаривала с подопечными откровенно. Она прямо заявила:

— Вам требуется неделя, чтобы полностью поправиться. Если так необходимо заняться любовью — пусть все делает она.

Почему ему снилась Килиманджаро?

Странное слово, похоже на название — но чего именно? Моисей Кальдор лежал, укутанный серыми талассианскими сумерками, медленно пробуждаясь под голос Тарны. Впрочем, звуков в это время было немного. Где-то по пути к пляжу гудел пескоход, встречая возвращающихся рыбаков.

Килиманджаро.

Кальдор не любил хвастаться, однако вряд ли кто-то еще прочитал такое количество старинных книг на столь разнообразные темы. К тому же Моисей получил несколько терабайт имплантированной памяти. Полезная эта информация всегда была под рукой, стоит лишь вспомнить коды доступа.

Но лезть в эту базу не хочется. Да и вопрос не особо важен. Однако Кальдор научился придавать значение снам; две тысячи лет назад на эту тему веско высказывался старик Зигмунд Фрейд. Заснуть все равно уже не удастся…

Закрыв глаза, он дал команду поиска и стал ждать. Хотя запрос обрабатывался на подсознательном уровне, Моисей представлял мириады килобайт, проносящихся в глубинах мозга.

Что-то происходило с фосфенами, выплясывающими непонятный танец на сетчатке закрытого глаза. Посреди мерцающего хаоса магическим образом возникло темное окно. В нем сформировался текст:

Кумар стал для Лорена самым желанным и частым посетителем после Мириссы. Несмотря на прозвище, землянину казалось, что молодой человек скорее напоминает преданного пса или дружелюбного щенка, чем льва. В Тарне жило около десятка собак. В будущем они могли появиться и на Сагане-2, возобновив многовековую дружбу с человеком.

Лорен наконец узнал, на какой риск пошел парень в бушующем море. Повезло, что Кумар никогда не расставался с привязанным к ноге ножом; он провел под водой более трех минут, перепиливая опутавший Лорена кабель. На «Калипсо» были уверены, что оба утонули.

Несмотря на связывавшие их узы, Лорен обнаружил, что с Кумаром особо не поговоришь. Существует не так много способов сказать: «Спасибо, что спас мне жизнь». Их жизненный опыт различался настолько, что точек соприкосновения почти не было. Если он рассказывал Кумару о Земле или о корабле, приходилось объяснять все в мельчайших подробностях. Вскоре Лорен понял, что впустую тратит время. В отличие от сестры, Кумар жил сегодняшним днем, имело значение лишь то, что происходит на Талассе, здесь и сейчас. «Как я ему завидую! — однажды заметил Кальдор. — Для него есть только сегодня. Кумара не преследует прошлое и не пугает будущее!»

Лорен собирался заснуть, надеясь, что эта ночь в клинике будет последней, когда пришел Кумар с огромной бутылкой.

— Угадай, что это! — торжествующе заявил он, поднимая сосуд.

— Понятия не имею, — честно ответил Лорен.

— Первое вино в этом сезоне, с Кракана. Говорят, год обещает быть хорошим.

— Тебе откуда знать?

— Виноградникам нашей семьи больше ста лет. Сорта Леонидасов — самые знаменитые в мире.

Оглядевшись, Кумар обнаружил два пустых стакана и щедро плеснул в оба. Лорен осторожно пригубил; вино оказалось сладковатым, но очень, очень мягким.

— Как вы его называете? — поинтересовался он.

— «Краканское особое».

— Однажды Кракан меня чуть не прикончил. Стоит рисковать?

— Даже похмелья не будет.

Лорен сделал еще глоток. Стакан удивительно быстро опустел и еще быстрее наполнился снова.

Землянин решил, что последняя ночь в госпитале должна быть именно такой; его благодарность к Кумару теперь распространялась на весь мир. Даже визит мэра Уолдрон не расстроил бы Лорена.

— Как поживает Брант? Уже неделю его не видел.

— Ремонтирует корабль и общается с морскими биологами на Северном острове. Всех очень заинтересовали скорпы, но никто не знает, что делать дальше. И надо ли суетиться?

— Задаю себе те же вопросы относительно Бранта.

Кумар рассмеялся.

— Не беспокойся. У него на Северном острове девушка.

— Вот как? Мирисса знает?

— Конечно.

— И не волнуется?

— С чего? Брант любит ее и всегда возвращается.

Лорен неторопливо переварил услышанное. Он ощущал себя новой переменной в запутанном, сложном уравнении. Есть ли у Мириссы другие любовники? И надо ли это знать? Стоит ли поговорить с ней?

— Главное, — продолжал Кумар, наполняя оба стакана, — их генные карты одобрили. Подтверждено, что родится сын. С его появлением все изменится. Брант и Мирисса снова будут вместе. Разве на Земле происходило по-другому?

— Иногда, — кивнул Лорен. Значит, Кумар не в курсе. Девушка сохранила тайну.

«По крайней мере, я увижу сына, — решил он. — Пусть ненадолго. А потом…»

Он с ужасом понял, что по щекам текут слезы. Когда лейтенант-коммандер плакал в последний раз? Двести лет назад, глядя на пылающую Землю…

— Что с тобой? — спросил Кумар. — Вспоминаешь о жене?

Обычно эту тему не трогали — по обоюдному согласию. Она никак не соприкасалась с настоящим. Двести лет назад на Земле и триста лет спустя на Сагане-2 — слишком далеко от Талассы, чтобы переживать из-за этого сейчас. Особенно учитывая нынешнее состояние Лорена. Но он не смог обидеться на прямоту и бестактность молодого человека. В голосе талассианина звучала столь искренняя забота…

— Не о жене…

— Ты… когда-нибудь… расскажешь ей… про Мириссу?

— Расскажу. Или нет. Не знаю. Очень хочется спать. Мы что, выпили бутылку? Кумар? Кумар!

Ночью пришла медсестра и, едва сдерживая хихиканье, подоткнула одеяло, чтобы оно не свалилось.

Лорен проснулся раньше товарища. Отойдя от первого потрясения, он рассмеялся.

— Чего такое? — проговорил Кумар, с трудом выбираясь из койки.

— Интересно, станет ли ревновать Мирисса?

Кумар ухмыльнулся.

— Может, я и напился слегка, — произнес он, — но готов поклясться, что ничего предосудительного не случилось.

— Поддерживаю.

Однако Лорен понял, что любит Кумара. Причина не в спасении жизни, не в родстве с Мириссой. Причина в самом Кумаре. И не в сексе дело. При мысли о нем мужчинам становилось не стыдно, а смешно. Оно к лучшему. Жизнь в Тарне и без того достаточно осложнилась.

— Ты оказался прав, — добавил Лорен, — насчет «Краканского особого». Похмелья нет. Я свеж, как огурчик. Можешь послать пару литров на корабль? А лучше — пару сотен литров.

Вопрос звучал просто, но найти ответ оказалось нелегко. Что станет с дисциплиной на борту «Магеллана», если цель миссии поставлена на голосование?

Конечно, результат, каким бы он ни был, капитану руки не свяжет. Нежелательные решения можно проигнорировать. Так и придется поступить, если большинство захочет остаться. Но подобного исхода Сирдар Бей не мог вообразить. Не прими он мнения большинства в таком случае, командный дух на корабле упадет ниже некуда. Случится катастрофа. Земляне разделятся на две группировки. Чем это грозит, лучше не думать.

И все же командир должен быть жестким, но не упрямым. Предложение имело смысл и выглядело привлекательным. Капитан сам с удовольствием пользовался гостеприимством президента и намеревался снова встретиться с той чемпионкой по десятиборью. Здешний мир прекрасен; возможно, землянам удастся ускорить процесс возникновения континентов, дав пространство для жизни миллионам новых людей. Намного проще, чем колонизировать Саган-2…

Есть вероятность вообще не добраться до цели. Надежность корабля оценивается в девяносто восемь процентов, однако остаются непредвиденные опасности извне. Лишь нескольким доверенным офицерам известно о части ледяного щита, оторвавшейся на сорок восьмом световом году. Если бы тот метеорит (или что это было?) пролетел немного ближе…

Предполагали, что угрожавший «Магеллану» объект — древний космический зонд с Земли. Гипотеза не подтвердилась: шанс, что она правдива, оказался ничтожным.

Неизвестные просители теперь именовали себя новоталассианами. Значит ли это, размышлял капитан, что их много и они организуются в политическое движение? Если так, то необходимо скорее заставить их раскрыть карты.

Пришло время созвать Совет корабля.

Прости, Эвелин. Прошло много дней с тех пор, как я разговаривал с тобой в последний раз. Значит ли это, что твой образ угасает, а будущее поглощает все больше моей энергии и внимания?

Думаю, да. По логике, следует этому радоваться. Слишком долго цепляться за прошлое — болезнь, как ты часто напоминала. Но в душе я до сих пор не готов принять горькую правду.

За последние недели случилось многое. На корабле появилась зараза. Я называю ее «Синдром "Баунти"». Впрочем, мы ожидали подобного, но относились к опасности недостаточно серьезно. Теперь все по-настоящему. Но пока болезнь, надеюсь, не слишком запущена.

Часть экипажа хочет остаться на Талассе подольше и честно в этом признается. Нельзя их винить. Другие желают окончательно завершить миссию здесь и забыть про Саган-2. Мы не знаем, насколько сильна эта группировка. Она так и не раскрыла себя.

Через сорок восемь часов после Совета провели голосование. Оно, естественно, было тайным; не знаю, насколько можно доверять результатам: сто пятьдесят один голос за продолжение полета и шесть против. Четверо воздержались.

Капитана Бея исход порадовал. Он считает, что ситуация под контролем, но намерен принять меры. Сирдар понимает: чем дольше мы остаемся на Талассе, тем сильнее будет желание не улетать вообще. Единичные дезертиры его мало волнуют. Он заявил: «Если кто-то хочет уйти, я не стану держать». Но капитана беспокоит недовольство, распространяющееся среди остального экипажа.

Он ускоряет сборку щита. Сейчас, когда система работает в автоматическом режиме, мы планируем делать два подъема за день вместо одного. Если все получится, удастся улететь через четыре месяца. Об этом пока не объявлялось. Надеюсь, протестов не будет, как от новоталассиан, так и от кого-либо другого.

И еще одна вещь. Возможно, она не имеет значения, но мне кажется весьма интересной. Помнишь, мы читали друг другу рассказы, когда впервые познакомились? Чудесный способ узнать, как жили и думали люди тысячи лет назад, задолго до изобретения сенсорной или даже видеозаписи…

Когда-то ты зачитывала мне — о чем я совершенно забыл — текст про огромную гору в Африке со странным названием Килиманджаро. Я нашел его в архивах корабля и теперь понимаю, почему этот образ преследует меня.

Высоко на горе, выше линии снегов, была пещера. Внутри лежал замерзший труп крупной хищной кошки — леопарда. Никто так и не узнал, что делал леопард на такой высоте, столь далеко от обычного ареала.

Ты знаешь, Эвелин, я всегда гордился своей интуицией. Многие называли это тщеславием. Однако, похоже, она помогает мне и здесь.

Неоднократно случалось, что крупное и мощное морское животное выходило далеко за пределы естественной среды обитания. Недавно такое существо удалось поймать; оно напоминает огромное ракообразное. Похоже на морских скорпионов, живших на Земле.

Мы не уверены, разумны ли скорпы. Вопрос может выглядеть бессмысленным. Но это наверняка высокоорганизованные общественные создания, обладающие примитивными технологиями. Хотя, пожалуй, я загнул. Насколько удалось выяснить, они демонстрируют не больше способностей, чем пчелы, муравьи или термиты. Но масштаб их действий совсем иной. Он весьма впечатляет.

Самое важное — они открыли металл. Пока, судя по всему, используется он только для украшений, и единственный его источник — ворованные у талассиан вещи. Скорпы не раз портили ловушки тарнийцев для рыбы.

Недавно один выполз по каналу в центр морозильной установки. Сперва мы наивно предположили, что он искал пищу. Однако ее полно и там, откуда он пришел, — в радиусе как минимум пятидесяти километров.

Хотелось бы знать, что скорп делал столь далеко от дома; чувствую, ответ на этот вопрос может оказаться важным для талассиан.

Сумеем ли мы его найти, прежде чем начнется долгий сон на пути к Сагану-2?

Едва войдя в кабинет президента, капитан Бей понял — что-то не так.

Обычно Эдгар Фаррадайн приветствовал его по имени и доставал графин с вином. На этот раз ни вина, ни обращения «Сирдар» не было. Лишь короткое предложение присесть.

— Я получил тревожные новости, капитан Бей. Если не возражаете, к нам присоединится премьер-министр.

Капитан впервые слышал, чтобы президент сразу переходил к делу, в чем бы оно ни заключалось. Встречаться в кабинете Фаррадайна с премьер-министром Бею также не доводилось.

— В таком случае, господин президент, позволите ли вы присутствовать здесь послу Кальдору?

После секундного колебания Фаррадайн ответил:

— Конечно.

Капитан с облегчением увидел на лице собеседника призрачную улыбку. Дипломатические тонкости должны соблюдаться. Хозяева имеют право превосходить гостей по рангу, но не по численности.

В действительности Бергман являлся закулисным правителем, о чем капитан Бей прекрасно знал. За премьером стояло правительство, а за правительством — Конституция Джефферсона третьей версии. Этот порядок бесперебойно работал столетиями, но у капитана возникло предчувствие, что скоро он будет нарушен.

Кальдора поспешно спасли от общества миссис Фаррадайн. Женщина использовала его в качестве морской свинки, высказывая идеи по переустройству президентского дома. Вскоре прибыл премьер-министр. Лицо его, как обычно, ничего не выражало.

Все сели. Президент скрестил руки на груди, откинулся на спинку витиевато украшенного кресла-качалки и осуждающе посмотрел на гостей.

— Капитан Бей, доктор Кальдор. Мы получили тревожные сведения. Хотелось бы знать, насколько правдиво сообщение, что вы намерены завершить миссию здесь, а не на Сагане-два.

Сирдар Бей облегченно вздохнул. «В системе безопасности образовалась брешь», — раздраженно подумал он. Капитан надеялся, что талассиане не узнают о петиции и о Совете корабля. Хотя ожидать утечки следовало.

— Господин президент, господин премьер-министр. Могу заверить, что это лишь слухи и в них нет ни капли правды. Зачем, по-вашему, мы поднимаем шестьсот тонн льда в день, чтобы восстановить щит, если собираемся остаться на Талассе?

— Логично. Приостановка работ и смена планов нас бы озадачили.

Ответ ошеломил капитана. Он недооценил этих дружелюбных людей. Но тут же до Бея дошло, что талассиане и их компьютеры уже проанализировали все возможные варианты.

— Верно. Однако позвольте поделиться с вами конфиденциальной информацией. Скорость подъема льда в ближайшее время удвоится. Мы хотим быстрее закончить щит и улететь раньше срока. О том, чтобы остаться на Талассе, не может быть и речи. Рассчитывал сообщить вам эту новость при более приятных обстоятельствах.

Премьер-министр не сумел скрыть удивление. Президент даже не пытался. Капитан Бей продолжил наступление, не дав талассианам прийти в себя.

— Было бы честно, господин президент, если бы вы привели доказательства… обвинения. Как иначе мы его опровергнем?

Президент посмотрел на премьер-министра. Премьер- министр перевел взгляд на гостей.

— Боюсь, это невозможно. Мы не имеем права раскрывать наши источники информации.

— Тогда ситуация патовая. Вы не убедитесь в нашей честности, пока «Магеллан» не улетит в соответствии с пересмотренным графиком. Через сто тридцать дней.

После затянувшейся паузы Кальдор тихо произнес:

— Могу я поговорить с капитаном наедине?

Гости вышли, и президент обратился к премьер-министру:

— Они говорят правду?

— Уверен, Кальдор не стал бы лгать. Но, возможно, он не знает всего.

На продолжение дискуссии не хватило времени. Капитан и советник вернулись.

— Господин президент, — проговорил капитан, — мы с доктором Кальдором должны кое-что вам рассказать. Надеялись сохранить тайну, но обстоятельства против. Тема щекотливая. Мы полагали, что проблема решена. Если это не так, потребуется ваша помощь.

Он коротко изложил суть заседания Совета и приведших к нему событий, закончив словами:

— Если желаете, я готов продемонстрировать записи. Нам нечего скрывать.

— Нет необходимости, Сирдар, — с явным облегчением выдохнул президент. Однако премьер-министр до сих пор выглядел обеспокоенным.

— Гм… минуточку, господин президент. Это не отменяет полученных нами сведений. Сами помните, информация весьма убедительна.

— Уверен, капитан сумеет все объяснить.

— Если вы поясните, в чем суть.

Снова последовала пауза. Президент потянулся к графину с вином.

— Давайте сперва выпьем, — весело предложил он. — А потом я расскажу, откуда мы все узнали.

Все прошло гладко, удовлетворенно подумал Оуэн Флетчер. Конечно, слегка разочаровали результаты голосования… Интересно, насколько точно они отражают общее мнение на корабле? Глава заговорщиков поручил двум коллегам проголосовать против завершения полета, чтобы не раскрывать в полной мере силы, пусть пока и незначительной, новоталассианского движения.

Оставался вопрос — как быть дальше. Лейтенант делал некоторые успехи в области политики, но все же оставался инженером. Поэтому он не представлял, каким образом набирать новых сторонников, не раскрывая карт.

Имелось два варианта. Первый, самый простой, — сбежать с корабля незадолго до старта и не вернуться. Капитан Бей даже при желании не станет искать пропавших, а талассианские друзья укроют их, пока «Магеллан» не улетит.

Но это двойное предательство, неслыханный позор в тесном сообществе сабр. Придется бросить спящих товарищей, включая брата и сестру. Что они подумают, узнав о его поступке триста лет спустя, на враждебном Сагане-2? Оуэн мог открыть для них врата рая, но не сделал этого!

Времени оставалось мало: компьютерное моделирование ускоренного графика подъема снежинок означало лишь одно. Он еще не обсуждал этой альтернативы с друзьями, но иного выхода все равно нет.

Флетчер до сих пор избегал слова «саботаж».

«Положение не из приятных, — думал капитан Бей. — Оуэн Флетчер — человек неплохой, я лично одобрил его кандидатуру. Как он мог пойти на такое?»

Простого объяснения не находилось. Не будь лейтенант саброй, не будь он влюблен в ту девушку, такая ситуация, скорее всего, не возникла бы. Как называется, когда один плюс один в сумме дают больше двух? Син… ах да, синергия. Однако капитана не покидало ощущение, что он нащупал не все причины. Есть слагаемые, ему до сих пор неизвестные.

Сирдар Бей вспомнил слова Кальдора. Рассуждая о психологическом климате на корабле, Моисей всегда находил подходящую фразу.

«Мы все искалечены, капитан. Отрицать бесполезно. В последние годы мы преодолели больше испытаний, чем остальные родившиеся на Земле люди. Нам стыдно».

«Стыдно?» — удивленно и негодующе воскликнул Бей.

«Да, но винить нас не за что. Мы единственные выжившие. Выжившим всегда стыдно, что они не погибли».

Замечание Кальдора вгоняло в тоску. Однако оно помогало объяснить и случившееся с Флетчером, и многое другое.

«Мы все искалечены.

Какую душевную рану получил ты, Моисей? Как ты справляешься? О своей я знаю. Мне удалось обратить ее во благо для других. Я стал тем, кем являюсь сейчас, и горжусь этим.

Возможно, живи я раньше, из меня вышел бы диктатор или военачальник. Вместо этого я работал шефом полиции континента, затем начальником космического строительства и, наконец, капитаном звездолета. Мечты о власти реализовались».

Сирдар подошел к корабельному сейфу, ключ от которого имелся только у него, и вставил в щель закодированную металлическую пластинку. Дверца плавно распахнулась. Внутри лежали пачки бумаг, несколько медалей и наград и плоская деревянная шкатулочка с выгравированными серебром инициалами С. Б.

Капитан положил ее на стол и с удовольствием ощутил знакомое тепло внизу живота. Открыв крышку, он уставился на блестящее орудие власти в бархатном углублении.

В прошлом подобным извращением баловались миллионы. Как правило, оно оказывалось безобидным, а в примитивных сообществах даже ценным. И не раз меняло ход истории в лучшую или худшую сторону.

— Знаю, ты — символ мужской силы, — прошептал капитан. — Но ты еще и оружие. Когда-то я тобою пользовался. Смогу воспользоваться и сейчас.

Воспоминание длилось долю секунды, но успело охватить годы. Капитан стоял возле стола, не шевелясь; в одно мгновение пошел прахом тщательный труд психотерапевтов. Перед Сирдаром распахнулись ворота памяти.

Мысленным взором он увидел бурные последние десятилетия. В те годы проявлялось все лучшее и худшее, что есть в человеке. Бей вспомнил, как, являясь молодым инспектором полиции в Каире, отдал первый приказ стрелять по бунтующей толпе. Пули были обездвиживающими, но два человека погибли.

Из-за чего вспыхнуло восстание? Он так и не узнал. Слишком много политических и религиозных движений возникло в Последние дни. Наступила эпоха великих преступников, готовых на любой риск. Им нечего было терять, ведь будущее предопределено. Большинство были психопатами, но некоторые — почти гениями. Сирдар вспомнил Джозефа Киддера, едва не похитившего звездолет. Что случилось с угонщиком, неизвестно. Порой капитану Бею приходила в голову кошмарная мысль: «А если один из спящих на самом деле…»

Принудительное сокращение численности населения; полный запрет на рождение детей после 3600 года; абсолютный приоритет созданию квантового двигателя и постройке кораблей класса «Магеллан»… Все это, вкупе с осознанием надвигающейся гибели, вызвало в земном обществе огромные волнения. И сейчас казалось чудом, что кому-то удалось покинуть Солнечную систему. Капитан Бей с восхищением и благодарностью вспомнил людей, посвятивших оставшиеся годы делу, об успехе или неудаче которого им не суждено было узнать.

Он вспоминал последнего президента мира, Элизабет Виндзор. Усталая, но гордая, она покидала корабль после визита с инспекцией, возвращаясь на обреченную планету. Оставались считаные дни до катастрофы. Женщине же судьба отпустила еще меньше. Бомба в ее космоплане взорвалась перед посадкой в космопорту Канаверала.

При мыслях о той трагедии капитана бросало в дрожь. Заряд предназначался «Магеллану», и лишь ошибка при расчете времени детонации спасла корабль. По иронии, оба соперничавших культа взяли ответственность на себя.

Джонатан Колдуэлл и его подсократившаяся, но все еще шумная компания последователей отчаянно твердили, что волноваться не нужно, Бог лишь испытывает человечество, как однажды испытывал Иова. Происходящее с Солнцем — временно, звезда скоро вернется в норму, и человечество будет спасено. Но если не верящие в Его милость вызовут гнев Господа, Он может передумать…

Культ Воли Божьей утверждал противоположное. Наконец наступит Судный день. Не следует пытаться его избежать. Нужно приветствовать его с радостью, ибо после Страшного суда достойные спасения будут жить в вечном блаженстве.

Так, исходя из разных предпосылок, последователи Колдуэлла и Воли Божьей пришли к одному выводу: человечество не должно бежать от судьбы. Все звездолеты необходимо уничтожить.

К счастью, вражда не позволила культам объединиться ради общей цели. После гибели президента Виндзор враждебность переросла в жестокое кровопролитие. Пошли слухи — наверняка от Всемирного бюро безопасности, хотя коллеги Бея в этом не признавались, — что бомбу подложила Воля Божья, а диверсию с таймером устроили последователи Колдуэлла. Не меньшей популярностью пользовалась и обратная версия; возможно, какая-то из них была правдивой.

Все это стало историей. На корабле о тех событиях слышали лишь капитан и еще десяток людей. Как странно, что миссия «Магеллана» вновь оказалась под угрозой саботажа!

В отличие от последователей Колдуэлла и культа Воли Божьей, сабры — люди высокообразованные и не подверженные фанатизму. Потому проблемы с ними могут оказаться более серьезными. Но капитан Бей считал, что справится.

«Оуэн Флетчер, человек ты неплохой, — мрачно подумал он. — Но мне в свое время доводилось убивать и пытать таких молодчиков».

Капитан гордился, что не получал удовольствия от этих действий. К тому же сейчас имелся способ их избежать.

На «Магеллане» появился новый преждевременно пробужденный член экипажа. Какое-то время он привыкал к реальности, как Моисей Кальдор год назад. Подобное нарушение графика допускалось лишь при крайней необходимости. По сведениям компьютера, лишь доктор Маркус Штайнер, бывший руководитель научного отдела Земного бюро расследований, обладал знаниями и опытом, к несчастью, потребовавшимися именно сейчас.

На Земле друзья часто спрашивали, почему он решил стать профессором криминологии. Штайнер всем отвечал одинаково: «Иначе пришлось бы стать преступником».

Криминологу понадобилась почти неделя, чтобы модифицировать стандартный энцефалограф из лазарета и отладить компьютерные программы. Тем временем четыре сабры, запертые в каютах, упрямо отказывались признать вину.

Оуэн Флетчер без особой радости наблюдал приготовления, затеянные ради него с товарищами. Аппаратура слишком напоминала электрические стулья и пыточные приспособления, богато представленные в кровавой истории Земли. Однако Штайнер со свойственной хорошему следователю фамильярностью быстро его успокоил.

— Оуэн, нет причин волноваться. Обещаю, вы ничего не почувствуете и не узнаете о данных мне ответах. Однако я услышу только правду. Вы умный и образованный человек; позвольте рассказать, чем мы будем заниматься. Удивительно, но это только поможет. Нравится вам или нет, ваше подсознание доверится мне и станет сообщником в нашем деле.

«Чушь, — решил Флетчер. — Неужели он думает, что столь легко одурачит меня!» Однако вслух лейтенант не произнес ни слова. Его усадили в кресло. Санитары застегнули кожаные ремни вокруг предплечий и пояса. Он не пытался сопротивляться. Двое самых рослых бывших коллег стояли рядом, старательно избегая взгляда Оуэна.

— Захотите пить или в туалет — скажите. Сессия займет ровно час; возможно, позже потребуется повторить разок-другой, но первая процедура самая длинная. Расслабьтесь и чувствуйте себя как дома.

Замечание выглядело чересчур оптимистично, но забавным не показалось никому.

— К сожалению, пришлось обрить вам голову. Электроды не любят волос. Вам завяжут глаза, чтобы избежать визуальных помех. Сейчас вы почувствуете сонливость, но останетесь в сознании. Мы зададим ряд вопросов. Есть три возможных ответа — да, нет, не знаю. Отвечать не обязательно: мозг сделает все за вас, а троичная логическая система компьютера распознает сообщение.

Солгать не получится. Если хотите попробовать — вперед! Эту машину изобрели лучшие умы Земли. Никому еще не удалось ее одурачить. Если ответ окажется неоднозначным, компьютер переформулирует вопрос. Готовы? Хорошо… Включаем запись… Проверка уровня на пятом канале… Запускаем программу.

Морская лаборатория Северного острова не проявляла энтузиазма.

— Нужна неделя на ремонт «Калипсо», — заявил директор. — Повезло, что нашли робота. Других на Талассе нет, и повторно рисковать неохота.

«Знакомые симптомы», — отметила научный руководитель Варли; даже в Последние дни на Земле отдельным лицам, руководящим лабораториями, хотелось оградить нежно любимое оборудование от посторонних.

— Не вижу риска. Разве только Кракан-младший — или старший — снова начнет шалить. Но геологи обещали, что вулканы успокоились лет на пятьдесят.

— Сомнительно. Неужели эти исследования настолько важны?

«До чего ограниченный кругозор, — удивилась Варли. — Пусть ты и физик-океанограф, однако стоит хоть немного интересоваться подводной жизнью. Быть может, я его недооцениваю, и хитрец пытается что-то выведать»

— Да, важны. Доктор Лоренсон едва не погиб из-за них. К тому же скорпы — не какая-то рядовая океанская живность. Наш долг — узнать все возможное об иных разумных существах. Когда-нибудь эта информация очень пригодится. Причем скорее вам, чем нам. Создания из другого мира у вас на пороге.

— Прекрасно понимаю. Не задумывались, как нам повезло, что скорпы имеют собственную экологическую нишу?

«Надолго ли? — вздохнула про себя научный руководитель. — Если Моисей Кальдор прав…»

— Расскажите про шар-шпион. Интригующее название.

— Их разработали пару тысячелетий назад для обеспечения безопасности и шпионажа, но применяли и в других областях. Некоторые образцы были не больше булавочной головки. Наш размером с футбольный мяч.

Варли развернула чертежи на столе директора.

— Он создан специально для использования под водой. Удивительно, что вы о нем не знаете. Данная модель известна с две тысячи сорок пятого года. Мы нашли в технических архивах полные спецификации и скормили их репликатору. Первая копия оказалась неработоспособной, почему — непонятно. Зато вторая в порядке.

Акустические генераторы работают на частоте десять мегагерц. Получаем разрешение в миллиметр. Качество не очень, но вполне приемлемо.

Обработчик сигналов достаточно умен. При включении шара он посылает одиночный импульс, строящий акустическую голограмму местности в радиусе двадцати-тридцати метров. Информация передается в двухсоткилогерцовом диапазоне бую на поверхности. Тот транслирует ее на базу. Первое изображение формируется за десять секунд. После шпион посылает новый импульс.

Если картинка не изменилась, вдет пустой сигнал. Иначе информация обновляется для поддержания актуальности изображения.

Каждые десять секунд мы получаем качественный моментальный снимок. Разумеется, если в кадре быстро движущийся объект, картинка окажется смазанной. Невозможно иметь все сразу. Система работает в любых условиях, даже в полной темноте, не позволяющей обнаружить шар. К тому же она потребляет очень мало энергии.

Директор заинтересовался, хотя изо всех сил старался скрыть это.

— Умная игрушка. Возможно, сгодится для чего-нибудь. Предоставите нам спецификации и несколько моделей?

— Разумеется. Если они подойдут к вашему репликатору, сделаете нужное количество копий. Первую работающую модель планируется сбросить на Скорпвиль. Вторую, третью и четвертую, вероятно, тоже придется отправить на разведку. Остается ждать и смотреть, что произойдет.

На зернистой картинке порой трудно было что-либо разобрать. Цветовое кодирование, выделявшее детали, изначально недоступные глазу, оказалось почти бесполезным. Изображение представляло плоскую круговую панораму морского дна: груда камней, окруженная со всех сторон водорослями. Оно походило на застывшую фотографию. Течение времени выдавали лишь меняющиеся цифры в нижнем левом углу. Иногда сцена рывком изменялась, показывая происходящее в глубинах движение.

— Мы прибыли на место, — комментировала доктор Варли полученные записи. В аудитории Терра Новы набралось немало слушателей. — Как видите, скорпов застать не удалось. Быть может, они услышали или почувствовали падение нашей… гм… посылки на дно. Вот их первый разведчик. Прошла минута и двадцать секунд.

Картинка начала резко меняться с десятисекундными интервалами. Число скорпов на каждом следующем кадре увеличивалось.

— Сделаем паузу, — предложила научный руководитель, — рассмотрим детали. Обратите внимание на скорпа справа. Взгляните на левую клешню. Не меньше пяти металлических браслетов! Похоже, он занимает высокий пост. Судя по изображениям, ему уступают дорогу. Смотрите, он изучает таинственную штуку, свалившуюся с неба. Великолепный снимок. Обратите внимание, скорп использует клешни и щупальца возле рта одновременно: первые обеспечивают силу, вторые точность. Тянет за провод, но наш подарочек слишком тяжел, чтобы сдвинуть его с места. Следите за вожаком: готова поклясться, он отдает распоряжения. Однако звуковых сигналов мы не зарегистрировали. Возможно, скорпы используют ультразвук. Вот еще один…

Внезапно сцена наклонилась под странным углом.

— Нас куда-то тащат. Вы были правы, доктор Кальдор. Направляемся к пещере в каменной пирамиде. Посылка слишком велика, чтобы пройти внутрь, как и предполагалось. Сейчас самое интересное…

Подарок для скорпов создавали с фантазией. По большей части он состоял из мусора. Экспонаты тщательно отбирались: стальные, медные, алюминиевые и свинцовые стержни, деревянные бруски, пластиковые листы и трубки, куски железной цепи, металлическое зеркало, несколько мотков разнокалиберной медной проволоки. Груз весил свыше ста килограммов. Мусор тщательно скрепили, чтобы перемещался он только как единое целое. Шар-шпион незаметно примостился в уголке, привязанный четырьмя короткими кабелями.

Два больших скорпа решительно атаковали груду хлама. Казалось, у них есть план. Мощные клешни быстро разрезали проволоку. Существа тут же избавились от кусков дерева и пластика; очевидно, их интересовал лишь металл.

Зеркало на некоторое время задержало внимание скорпов. Подняв его, они уставились на отражения, неразличимые на акустической голограмме шара-шпиона.

— Мы ожидали, что на зеркало нападут. Так обычно происходит, когда ставят отражающую поверхность перед аквариумом с рыбами. Но если наши друзья узнают себя, это будет означать достаточно высокий уровень развития.

Скорпы бросили зеркало и поволокли остатки мусора по морскому дну. Картинка на следующих кадрах безнадежно смазалась. Когда изображение стабилизировалось, сцена переменилась целиком.

— Нам повезло. Все вышло, как задумывалось. Они затащили шар в охраняемую пещеру. Оказывается, это не тронный зал Королевы. Кстати, я сомневаюсь, что Королева скорпов существует. Есть предположения по поводу пирамиды?

Присутствующие молчали, пораженные странным зрелищем. Наконец раздался голос:

— Это свалка!

— Какая свалка?

— Смотрите, десятикиловаттный подвесной мотор! Должно быть, он утонул, а скорпы его подобрали.

— Так вот кто ворует якорные цепи!

— Зачем им это барахло? Какой в нем смысл?

— Очевидно, не просто так.

Моисей Кальдор кашлянул, привлекая внимание.

— Есть одна теория, — начал он. — Все больше фактов говорят в ее пользу. Вы наверняка заметили, что здесь только металл, тщательно собранный отовсюду…

Для разумного морского существа металл должен казаться загадочным. Он не похож на природные материалы со дна океана. Скорпы, судя по всему, пребывают на уровне каменного века. Мы, наземные животные, поднялись на ступень выше, открыв огонь. У них такой возможности нет. Технологический тупик.

Мы наблюдаем повторение истории нашего мира. Знаете, откуда доисторический человек получил первое железо? Из космоса!

Вы удивитесь, но в чистом виде оно не встречается в природе. Слишком быстро ржавеет. Единственный источник для первобытного человека — метеориты. Ничего странного, что наши предки им поклонялись и верили в сверхъестественных существ на небе.

То же самое, думается мне, происходит здесь. Прошу отнестись к проблеме серьезно. Мы не знаем, насколько разумны скорпы. Возможно, они собирают металлы из любопытства или восхищаясь их, скажем, магическими свойствами. Но сумеют ли они найти этим материалам лучшее применение, чем изготовление побрякушек? Насколько они продвинутся, оставаясь под водой? И не переселятся ли они на сушу?

Друзья! Я считаю, вам следует узнать о скорпах все возможное. Быть может, вы делите планету с иной разумной расой. Станете вы друзьями или врагами? Даже если скорпы не так развиты, они могут стать смертельной угрозой или полезным орудием. Стоит с ними подружиться. Советую взглянуть, о чем говорится в исторических архивах на тему культа карго… К-У-Л-Ь-Т К-А-Р-Г-О.

Очень хотелось бы заглянуть в следующую главу этой истории. Возможно, прямо сейчас в лесах из водорослей собираются скорпы-философы и размышляют, кто мы и что с нами делать?

Прошу, почините антенну! Оставайтесь на связи! Компьютер «Магеллана» будет ждать сообщений, присматривая за нами по пути к Сагану-два.

— Что такое «бог»? — спросила Мирисса.

Кальдор рассматривал изображение столетней давности. Вздохнув, он поднял взгляд от картины.

— О господи. Почему вы интересуетесь?

— Лорен вчера сказал: «Моисей считает, что скорпы ищут своего бога».

— Неужели? Поговорю с ним. А вы, юная леди, просите объяснить вещи, тысячелетиями занимавшие умы миллионов людей и породившие больше слов, чем любая другая тема. Сколько у вас свободного времени?

Мирисса рассмеялась.

— Около часа. Разве не вы говорили, что любую важную мысль можно выразить одной фразой?

— Гм… мне встречались чрезвычайно длинные фразы. С чего же начать…

Он посмотрел на поляну за окном библиотеки. Над ней молчаливо, но выразительно возвышался корпус Материнского Корабля. «Здесь началась человеческая жизнь на Талассе, — размышлял Моисей, — Неудивительно, что это место напоминает Эдем. А я — Змий, готовый разрушить невинность? Мирисса очень умна. Не стоит рассказывать ей того, о чем она не знает или не догадывается».

— Проблема понятия «бог», — осторожно начал Кальдор, — в том, что для двух людей, особенно людей задумывающихся, оно всегда значит разное. Вот почему в третьем тысячелетии это слово постепенно стало употребляться исключительно как ругательство, и в некоторых культурах его считали слишком неприличными.

На замену пришло созвездие терминов. Прекратились постоянные споры, составлявшие в прошлом девяносто процентов проблем.

Личный бог, иногда именовавшийся Всевышним, стал Альфой. Верили, что эта гипотетическая сущность наблюдает за повседневной жизнью каждого человека и животного. Она вознаграждает за добро и карает за зло в неопределенном существовании после смерти. Альфе поклонялись и молились. В его честь устраивали религиозные церемонии и строили огромные храмы…

Еще был бог, создавший Вселенную, — Омега. После сотворения мира он мог удалиться на покой или остаться наблюдать за своим детищем. Философы закончили препарировать бога, использовав все двадцать с небольшим букв древнегреческого алфавита. Пока нам хватит Альфы и Омеги. Только на их обсуждение потрачены десятки человеко-лет.

Альфа был неразрывно связан с религией. Это его погубило. Он просуществовал бы до уничтожения Земли, оставь мириады соперничающих культов друг друга в покое. Но такого не могло произойти. Каждая группа утверждала, что владеет Единственной Истиной. Приходилось уничтожать соперников, включая инакомыслящих внутри собственной веры.

Конечно, я упрощаю; многие не замыкались в рамках своих верований. Религия являлась неотъемлемой частью ранних человеческих сообществ. Если бы не ограничения, данные, по мнению наших предков, свыше, людям не удалось бы объединиться во что-либо крупнее обособленных племен. Когда же привилегии и власть развратили религию, она стала антиобщественной силой; добро, принесенное ею, затмилось куда большим злом.

Надеюсь, вы не слышали об инквизиции, об охотах на ведьм, о джихадах. Представляете, в космическую эру существовали нации, где детей казнили, если их родители придерживались еретических взглядов, противоречивших официальной религии Альфы! Ужасно, но во времена, когда человечество начало освоение Солнечной системы, случались вещи и страшнее.

К счастью для наших предков, в начале двухтысячных годов Альфа постепенно ушел со сцены, став жертвой так называемой «статистической теологии». Сколько осталось времени? Бобби волнуется?

Мирисса бросила взгляд в окно. Жеребец спокойно жевал траву вокруг подножия Материнского Корабля, не проявляя признаков беспокойства.

— Он не уйдет, пока еда рядом. Что за статистическая теология?

— Скажем так, последняя атака на проблему Зла. Возникла в связи с появлением примерно в 2050 году весьма эксцентричного культа. Они называли себя неоманихейцами. Не просите объяснить почему. Кстати, это первая орбитальная религия; остальные тоже использовали спутники связи для распространения доктрин, однако неоманихейцы полагались исключительно на них. Встречались они только на телевизионных экранах.

Хоть они и зависели от технологий целиком, их традиция очень древняя. Неоманихейцы верили, что Альфа существует, но воплощает абсолютное зло. Конечная цель человечества состоит в его уничтожении.

В поддержку своих идей они приводили огромное количество жутких фактов из истории и зоологии. Думаю, эти ребята были не совсем здоровы. Сбор подобного материала доставлял им болезненное наслаждение.

К примеру, любимым аргументом в пользу существования Альфы являлось так называемое «доказательство замысла». Сейчас мы знаем, что оно ошибочно, но неоманихейцы говорили логично и убедительно.

Если вам встретилась прекрасно спроектированная система (лучший пример — цифровые часы), значит, за ней стоит создатель, автор замысла. Взглянем на мир Природы…

Неоманихейцы так и поступили. Они обожали приводить как образец паразитологию. Вы не представляете, насколько Талассе повезло! Не стану портить аппетит, описывая изощренные способы, используемые разнообразными существами для проникновения в другие организмы, особенно человеческие. Эти твари питались жертвами, часто доводя их до гибели. Упомяну лишь одного любимца неоманихейцев — муху-наездника.

Симпатичное создание откладывало яйца внутрь насекомых, сперва парализуя их, чтобы у вылупившихся личинок имелся обильный запас свежей — живой! — плоти.

Неоманихейцы говорили на подобные темы часами, описывая чудеса природы. Так они доказывали тезис: Альфа если и не является абсолютным злом, то безразличен к человеческим понятиям морали и добра. Не беспокойтесь, у меня не получится воспроизвести их рассуждения в деталях. Да я и не стал бы.

Должен упомянуть еще одно значимое доказательство — «от катастрофы». Типичный пример, повторяемый на каждом шагу, звучит так: адепты Альфы собираются вместе, призывая его на помощь перед лицом некой трагедии. Храм рушится, все погибают. Хотя, останься они дома, многие выжили бы.

Неоманихейцы собрали целые тома подобных ужасов. Горящие больницы и дома престарелых, разрушенные землетрясениями, извержениями вулканов или цунами детские сады… список бесконечен.

Естественно, представители других религий не сидели сложа руки. Они собрали не меньшее количество контрпримеров — время от времени случавшихся чудес, спасавших преданных верующих от гибели.

Подобные споры в той или иной форме длились тысячелетиями. Однако к началу двадцать первого века, с появлением новых информационных технологий и методов статистического анализа, вместе с более широким пониманием теории вероятности, их удалось разрешить.

На получение ответа ушли годы. Потребовался не один десяток лет, прежде чем все разумные люди согласились с ним. Решение звучало так: плохое и хорошее случается с одинаковой частотой. Вселенная подчиняется законам математической вероятности, о сверхъестественном вмешательстве со стороны добра и зла не может быть речи.

Так что проблемы Зла в действительности не существовало. Ожидать от Вселенной великодушия — то же, что надеяться на выигрыш в азартной игре.

Некоторые пытались спасти положение, создав религию Альфы Безразличного и используя кривую нормального распределения в качестве символа веры. Стоит ли говорить, что у столь абстрактного божества нашлось не особо много поклонников?

И еще, раз речь зашла о математике. В двадцать первом (или двадцать втором?) веке она нанесла Альфе очередной сокрушительный удар. Выдающийся землянин Курт Богель доказал, что для любых знаний существуют фундаментальные ограничения и потому мысль о существовании Всеведущего — одно из определений Альфы — логически абсурдна. Открытие дошло до нас в виде плохого, но незабываемого каламбура: «Богель отменил Бога». Студенты, писавшие фразу на стенах, иногда сокращали слова. В некоторых вариантах формула читалась как «Бог отменил Богеля».

Вернемся к Альфе. К середине тысячелетия он исчез из памяти человечества. Почти все здравомыслящие люди согласились с жестким вердиктом великого философа Лукреция: все религии аморальны. Суеверия, порождаемые ими, приносят намного больше зла, чем добра.

Однако остатки древних верований, хотя и радикально измененные, просуществовали до гибели Земли. Мормонам Последнего Дня и Дочерям Пророка удалось построить собственные корабли-сеятели. Я часто задумываюсь об их судьбе.

Итак, мы доказали, что Альфы нет. Остался Омега, Создатель всего сущего. От него не столь легко избавиться. Материальная вселенная нуждается в оправдании. Хотя так ли это? Есть древняя философская шутка. Она куда тоньше, чем кажется. Вопрос: «Почему Вселенная такая, какая есть?» Ответ: «А какой ей еще быть?» Думаю, на сегодня стоит закончить беседу. Более чем достаточно для одного утра.

— Спасибо, Моисей, — проговорила слегка потрясенная Мирисса. — Вы ведь не впервые рассказываете это, верно?

— Конечно. Обещай мне…

— Что?

— Не верь этим россказням лишь потому, что услышала их от меня. Ни одна серьезная философская проблема не решена до сих пор. Омега все еще с нами. Порой я думаю насчет Альфы…

Ее звали Карина, ей было восемнадцать. Девушка впервые оказалась в лодке Кумара ночью; однако в его объятиях она бывала не раз. Карина казалась лучшей кандидаткой на роль любимой девушки Маленького Льва, на которую претендовали многие.

Солнце зашло два часа назад. На небе намного ярче, чем погибший спутник Земли, сияла почти полная ближняя луна. Холодный голубой свет заливал пляж в полукилометре от парочки. За линией пальм, где продолжалась вечеринка, горел костерок. Время от времени на фоне тихого гудения двигателя, работавшего на малой мощности, слышались отдаленные звуки музыки. Кумар почти довел судно до цели и особо не торопился. Однако, как подобает хорошему моряку, он иногда высвобождался из теплых объятий, чтобы дать команды автопилоту и быстрым взглядом окинуть горизонт.

Он прав, блаженно подумала Карина. Есть в этом что-то эротичное. Мягкое покачивание лодки, надувной матрас… После такого разве захочется заниматься любовью на суше?

Кумар, в отличие от многих молодых талассиан, отличался удивительной нежностью и деликатностью. Ему требовалось делиться наслаждением, иначе оно казалось неполным. «Когда он во мне, — подумала Карина, — я словно единственная его девушка. Хотя, конечно, это не так».

Карина смутно ощущала, что они продолжают удаляться от поселка, но не волновалась из-за этого. Хотелось, что бы время замерло. Она бы не стала возражать, если бы лодка на полном ходу устремилась в открытый океан, где не встретить клочка суши, даже совершив кругосветное путешествие. Кумар знает свое дело. Девушка полностью доверилась ему, и это лишь усиливало наслаждение. В объятиях мужчины она не знала ни забот, ни проблем. Будущего нет. Только нескончаемое настоящее.

Однако время шло. Ближняя луна поднялась намного выше, чем была. Страсти затихли. Любовники нежились, покрывая тела друг друга легкими поцелуями. Неожиданно звук двигателя смолк, и лодка остановилась.

— Прибыли, — взволнованно проговорил Кумар.

«Интересно, куда?» — лениво подумала Карина. Казалось, последний раз она искала глазами берег много часов назад… Хотя отплыли они совсем недалеко.

Девушка медленно поднялась, пытаясь сохранить равновесие в мягко покачивающейся лодке, и удивленно уставилась на волшебную страну впереди. Еще недавно та была жалким болотом, называемым Мангровой бухтой — с претензией, но не по праву.

Карина не впервые увидела высокотехнологичные строения; синтезаторная установка и главный репликатор на Северном острове выглядели куда массивнее и впечатляюще. Но вид ярко освещенного лабиринта труб, цистерн, кранов и подъемных механизмов шокировал и вызывал трепет. Сочетание верфи и химического комбината, бесшумно работающих под звездным небом без единого человека…

Ночную тишину нарушил громкий всплеск. Кумар бросил якорь.

— Пойдем, — озорно подмигнув, пригласил он. — Покажу кое-что.

— Это не опасно?

— Разумеется, нет. Я сто раз там бывал.

«Наверняка не один», — подумала Карина. Но сказать ничего не успела. Молодой человек спрыгнул за борт.

Вода доставала до пояса. Она до сих пор хранила дневное тепло, отчего казалась почти горячей. Карина и Кумар, держась за руки, вышли на пляж. Их тела приятно обдувал свежий ночной ветерок. Они появились из волн, словно новые Адам и Ева, получившие ключи от механизированного рая.

— Не беспокойся! — подбодрил Кумар девушку. — Я в курсе, что и как. Доктор Лоренсон все объяснил. Но есть кое- что, неизвестное даже ему.

Молодые люди шли вдоль толстых теплоизолированных трасс, расположенных в метре от земли. Карина уловила отчетливый звук насосов, гнавших замораживающую жидкость через лабиринт труб и холодильных установок.

Вскоре они подошли к знаменитому резервуару, недавно приютившему скорпа. Воду теперь почти полностью скрывала спутанная масса водорослей, покрывающая поверхность. На Талассе не обитали рептилии, но толстые гибкие стебли напомнили Карине клубок змей.

Пройдя вдоль ряда водопропускных труб и мимо маленьких шлюзов, сейчас закрытых, они оказались на широкой площадке вдали от главного комплекса. Кумар весело помахал объективу направленной на них камеры. Почему в критический момент она оказалась выключена, так и не выяснили.

— Морозильные резервуары, — произнес Кумар — В каждом по шестьсот тонн материала. Девяносто пять процентов воды, пять процентов водорослей. Что смешного?

— Странно, — улыбаясь, ответила Карина. — Представь — часть нашего океанского леса отправляется к звездам! Кто бы мог подумать! Но ведь не из-за водорослей мы сюда пришли?

— Нет, — тихо проговорил Кумар. — Смотри…

Сперва она ничего не увидела. Но затем поняла, на что он указывает.

Это был старый фокус. Люди проделывали его на многих планетах уже больше тысячи лет. Но какое прекрасное зрелище, когда видишь его собственными глазами!

Они подошли ближе к последнему резервуару, и Карина разглядела чудо более отчетливо. Тонкая светящаяся нить, не толще запястья, уходила к звездам — прямая и ровная, словно лазерный луч. Девушка проследила за ней, пытаясь определить, где нить становится невидимой. Все выше и выше, пока взгляд не уперся в зенит. Звезды медленно двигались на запад, и лишь одна неподвижно висела над головой. Словно космический паук, «Магеллан» выпустил паутину, собираясь утащить с лежащей внизу планеты желанную добычу.

Они остановились у края ледяного блока. Карина вновь удивленно вскрикнула. Поверхность покрывал блестящий слой золотой фольги, напоминающей о подарках, которые взрослые дарили детям. Обычно поводом служил день рождения или ежегодный Праздник Высадки.

— Теплоизоляция, — объяснил Кумар. — Золото толщиной примерно в два атома. Без него половина льда растаяла бы, не добравшись до щита.

Молодые люди шли по замороженной плите. Несмотря на слой металла, Карина чувствовала, как лед холодит босые ноги. Через десяток шагов они добрались до центра. От него, сияя странным неметаллическим блеском, ввысь уходила туго натянутая лента. Пусть не к звездам, но на тридцать тысяч километров над планетой, к стационарной орбите «Магеллана».

На ледяном блоке нить заканчивалась цилиндрическим барабаном, утыканным приборами и управляющими соплами. После долгого спуска сквозь атмосферу мобильный кран наконец подцепил груз. Конструкция выглядела обманчиво простой, как и положено детищу развитых высоких технологий.

Карина вздрогнула — но не от холода под ногами, теперь почти незаметного.

— Здесь не опасно? — взволнованно спросила она.

— Конечно нет. Плиты поднимают в полночь, с точностью до секунды. Зрелище чудесное, но вряд ли мы его дождемся. До двенадцати еще несколько часов.

Кумар опустился на колени, прислонив ухо к невероятной ленте, связывавшей «Магеллан» и Талассу. «Если она порвется, — с тревогой подумала Карина, — не разлетятся ли корабль и планета в разные стороны?»

— Послушай, — прошептал юноша…

У капитана Бея хватало своих проблем. Он обрадовался возможности переложить внезапно возникшую задачу на чужие плечи. Вряд ли кто-то справиться с ней лучше Лорена Лоренсона.

Лейтенант-коммандер прежде не встречался со старшими Леонидасами и боялся визита к ним. Мирисса предложила сопровождать его, но Лорен предпочел отправиться один.

Талассиане чтили родителей. Молодые старались поддерживать и радовать старших. Лай и Никри Леонидас жили в маленькой замкнутой колонии на южном побережье острова. В их распоряжении имелся дом на шесть комнат, оборудованный всей мыслимой бытовой техникой. У них обитал даже домашний робот — судя по наблюдениям Лорена, единственный на Южном острове. С первого взгляда он дал бы старшим Леонидасам по семьдесят земных лет.

После обмена приветствиями пожилая пара с гостем уселись на крыльце, глядя на море. Робот суетился рядом, поднося напитки и тарелки с разнообразными фруктами. Лорен заставил себя съесть несколько кусочков. Наконец он набрался смелости и взялся за самую тяжелую задачу в своей жизни.

— Кумар… — Имя застряло в горле. Пришлось начать снова. — Кумар все еще на корабле. Я обязан ему жизнью. Он смертельно рисковал, спасая меня. Сами понимаете, я сделал бы что угодно…

Он снова запнулся. Затем, стараясь говорить по возможности кратко и по-научному, подражая главному врачу Ньютон во время инструктажа, Лорен продолжил:

— Тело практически не пострадало. Декомпрессия была медленной, а замерзание мгновенным. Он находится в состоянии клинической смерти, как и я несколько недель назад… Однако ситуация иная. Мой организм успели оживить, прежде чем пострадал мозг. Потому выздоровление стало вопросом времени. Однако на восстановление Кумара ушли часы. Физически мозг не поврежден, но активности нет.

С помощью передовых технологий его можно вернуть к жизни. Судя по записям, в истории земной медицины подобные случаи встречались. Вероятность успеха шестьдесят процентов.

Возникает дилемма, суть которой капитан Бей просил честно вам объяснить. У нас нет ни опыта, ни оборудования для такой операции. Но возможно, через триста лет…

Среди сотен медиков, спящих на корабле, есть около десятка специалистов-нейрохирургов. Присутствуют и техники, способные собрать любое мыслимое хирургическое оборудование или систему жизнеобеспечения и работать с ними. Все, чем обладала Земля, снова будет нашим вскоре после высадки на Саган-два.

Он помолчал, давая Леонидасам осознать услышанное. Робот воспользовался неподходящим моментом, чтобы услужить, но Лорен от него отмахнулся.

— Мы готовы… Мы были бы рады забрать Кумара с собой. К великому сожалению, не в наших силах сделать больше. Гарантий нет, но, возможно, когда-нибудь он снова будет жить. Обдумайте мои слова; времени достаточно.

Старики молча переглянулись. Лорен смотрел на море, размышляя, насколько спокойно и мирно оно выглядит. Он не отказался бы провести здесь преклонные годы, посещая иногда детей и внуков…

Как и повсюду в Тарне, в этом месте все напоминало о Земле. Вокруг не было видно талассианской растительности. Деревья казались удивительно знакомыми.

Однако не хватало одной детали. Лорен понял, что вопрос занимает его давно — с тех пор, как он спустился на планету. Внезапно, охваченный грустью, он вспомнил, чего именно ему недостает.

Здесь не обитают парящие в небе чайки, чьи горестные крики вызывают столько воспоминаний…

Лай Леонидас не обменялся с женой ни единым словом, но Лорен знал, что они все решили.

— Мы признательны за предложение, коммандер Лоренсон; передайте благодарность капитану Бею. Времени на размышления не нужно. Мы потеряли сына навсегда.

Даже если все получится — а гарантий, по вашим словам, нет, — он проснется в странном мире, зная, что никогда больше не увидит дом. Все дорогие ему люди умрут за столетия до воскрешения. Это невыносимо. Вы хотите добра, но для Кумара жизнь станет мукой.

Мы знаем сына. Правильнее будет, если вы отдадите его нам. Он должен вернуться в море, которое так любил.

Других слов не требовалось. Неодолимая тоска охватила Лорена. Вместе с тем с плеч будто свалилась огромная глыба.

Капитан-коммандер исполнил долг. Иного решения он не ожидал.

Маленькой, так и не достроенной байдарке предстояло совершить первое и последнее путешествие.

До заката она стояла у кромки воды, омываемая ласковыми волнами спокойного моря. Лорена тронуло, но не удивило количество людей, пришедших отдать последние почести. Присутствовала вся Тарна. Многие прибыли из других поселков Южного и даже Северного острова. Кого-то привлекло лишь болезненное любопытство. Столь впечатляющий и уникальный несчастный случай потряс всю планету. Лорен никогда не видел такой искренней скорби. Он не подозревал, насколько глубоко способны талассиане чувствовать и сопереживать. В мозгу крутилась фраза, найденная в поисках утешения Мириссой: «Маленький друг всего мира»[2]. Происхождение цитаты затерялось в веках. Никто не догадывался, что за мудрец и в каком столетии сохранил ее для будущих поколений.

Молча обняв Мириссу и Бранта, он оставил их наедине с многочисленной родней Леонидасов, собравшейся с обоих островов. Не хотелось встречаться с незнакомыми людьми. Лорен знал, о чем думают многие из них. «Он спас тебя — но ты не спас его». Бремя это ему предстояло нести всю оставшуюся жизнь.

Он прикусил губу, сдерживая слезы. Старшему офицеру самого большого в истории звездолета не пристало плакать. И тут, как порой бывает в мгновения глубокой печали, память услужливо предложила неуместную, но забавную картину.

— Не удивляйтесь, — предупредила его накануне коммандер Ньютон, открывая дверь корабельного морга навстречу порыву ледяного, пропитанного формалином воздуха. — Подобное случается чаще, чем может показаться. Иногда это результат последней судороги, бессознательная попытка бросить вызов смерти. В нашем случае такая реакция — следствие падения внешнего давления и резкого замерзания.

Если бы не кристаллы льда, покрывавшие прекрасное юное тело, Лорен бы решил, что Кумар спит и ему снятся блаженные сны.

Ибо мертвым Маленький Лев выглядел еще более мужественно, чем при жизни.

Солнце скрылось за низкими холмами на западе. С моря подул холодный вечерний ветер. Брант и трое других ближайших друзей Кумара столкнули байдарку в воду. Лорен в последний раз увидел спокойное и умиротворенное лицо юноши, спасшего ему жизнь.

До этого собравшиеся почти не плакали. Но когда четверо пловцов медленно оттолкнули байдарку от берега, толпа громко зарыдала. Лорену не хватило сил сдерживать слезы. Его уже не волновало, видит ли их кто-нибудь.

Направляемая энергичными усилиями Бранта и товарищей, маленькая лодка двинулась в сторону рифа. Когда она прошла между двумя мерцающими буями, обозначавшими выход в открытое море, наступила быстрая талассианская ночь. Байдарка удалялась от плавучих маяков. На мгновение ее скрыли белые верхушки волн, лениво пенящиеся у дальнего рифа.

Рыдания стихли. Собравшиеся ждали. Внезапно темнеющее небо осветила вспышка. Из моря поднялся яркий и неистовый огненный столб почти без дыма. Как долго он горел, Лорен не мог определить. Время на Талассе остановилось.

Неожиданно пламя погасло. Огненная корона над морем исчезла. На мгновение наступила темнота.

Вода и огонь встретились, и к небу взметнулся фонтан искр. Большая часть углей поддалась гравитации планеты, но некоторые продолжали подниматься вверх, пока не пропали из виду.

Кумар Леонидас снова вознесся к звездам.

Подъем последней снежинки хотели сделать праздничным событием. Теперь оно вызывало лишь мрачное удовлетворение. В тридцати тысячах километров над Талассой встал на место единственный недостающий ледяной шестиугольник. Постройка щита завершилась.

Впервые почти за два года на минимальной мощности включился квантовый двигатель. «Магеллан» покинул стационарную орбиту и набрал скорость. Искусственный айсберг, которому предстоял полет меж звездами, проверяли на сбалансированность и монолитность. Проблем не возникло. Капитан Бей удовлетворился результатом. Он не мог забыть, что Оуэн Флетчер (находившийся сейчас под строгим наблюдением на Северном острове) — один из главных создателей щита. Интересно, о чем думали Флетчер и остальные изгнанники, наблюдая за церемонией в честь завершения строительства?

Она началась с видеоретроспективы, показывающей возведение морозильной установки и подъем первой снежинки. За ней последовал захватывающий космический балет. На экране демонстрировалось, как огромные ледяные блоки доставляют на место и устанавливают в постоянно растущий щит — сперва в реальном времени, затем все быстрее и быстрее. Последние секции добавлялись раз в несколько секунд. Выдающийся талассианский композитор сочинил остроумную музыкальную партитуру. Начиналась она с медленной паваны, в кульминационный момент достигала темпа быстрой польки и вновь замедлялась в самом конце, когда вставал на место последний ледяной блок.

Далее включился вид с камеры, висевшей в километре перед «Магелланом», на орбите в тени планеты. Большой солнцезащитный экран, предохранявший лед в дневное время, убрали, и теперь щит впервые оказался виден целиком.

Огромный зеленовато-белый диск холодно блестел в свете прожекторов; вскоре он попадет в мороз галактической ночи, где температура не превышает нескольких градусов выше абсолютного нуля. Там его будет согревать лишь свет звезд, излучение корабля и редкие случайные вспышки энергии, вызываемые встречными частицами космической пыли.

Камера медленно плыла вокруг искусственного айсберга. Ее сопровождал хорошо знакомый всем голос Моисея Кальдора:

— Люди Талассы! Благодарим вас за этот дар. Ледяной щит поможет нам безопасно преодолеть семьдесят пять световых лет космоса. Благодаря ему спустя триста лет мы придем в новый мир!

Если ничего не случится, на подлете к Сагану-два от айсберга останется не меньше двадцати тысяч тонн льда. Мы сбросим его на планету. Нагревшись при входе в атмосферу, он превратится в первый дождь, доселе неведомый этому холодному миру. Прежде чем замерзнуть снова, он станет предшественником еще не рожденных океанов.

Однажды наши потомки увидят моря, подобные талассианским, но не столь обширные и глубокие. Воды двух планет сольются, неся жизнь новой родине землян. И мы всегда будем помнить о вас — с любовью и благодарностью.

— Как красиво, — благоговейно проговорила Мирисса. — Понятно, почему золото так ценилось на Земле.

— Дело не в металле, — возразил Кальдор, доставая блестящий колокольчик из выложенной бархатом шкатулки — Догадываетесь, что это?

— Очевидно, нечто большее, чем произведение искусства. Вы пронесли его через пятьдесят световых лет.

— Это точная модель величественного храма высотой в сто с лишним метров. Существовало семь таких миниатюр, все одинаковой формы. Они вкладывались одна в другую; шесть старших утеряны. Сохранилась лишь самая маленькая. В ней хранился реликт. Ее подарили мне старые друзья в последнюю ночь на Земле. «Нет ничего постоянного, — напомнили они. — Мы хранили это чудо больше четырех тысячелетий. Возьми его к звездам вместе с нашим благословением».

Я не разделял их веру, но как можно отказаться от такого бесценного подарка? Оставлю его здесь, где на Талассе впервые появилась человеческая жизнь. Еще один дар с Земли. Возможно, последний.

— Не говорите так, — воскликнула Мирисса. — Мы получили от вас столько даров, что не счесть.

Кальдор печально улыбнулся, глядя на знакомый пейзаж, открывающийся из окна библиотеки. Здесь он был счастлив, изучая историю Талассы и получая бесценные сведения. Они сильно помогут, когда на Сагане-2 возникнет новая колония.

«Прощай, старина, — прошептал он Материнскому Кораблю. — Ты сделал свое дело. Предстоит долгий путь, и пусть "Магеллан" преданно служит нам, как ты служил в свое время. Мы полюбили твоих детей».

— Уверен, друзья согласились бы со мной. Мой долг исполнен. Здесь, в музее Земли, реликт в большей безопасности, чем на корабле. «Магеллан» может так и не добраться до Сагана-два.

— Глупости. Все будет хорошо. Но вы не рассказали о сокровище внутри седьмой миниатюры.

— Она хранит последнее, что осталось от великого человека. Он основал единственную веру, не запятнавшую себя кровью. Уверен, он бы удивился, узнав, что его зуб отправится к звездам через сорок столетий после смерти хозяина.

Настало время прощаться. Расставание, неотвратимое и окончательное, как сама смерть, ближе и ближе. Однако, плача и сокрушаясь, люди на Талассе и на корабле чувствовали, что стало легче. Пусть так, как прежде, уже не будет, зато жизнь вернется в норму. Земляне слегка злоупотребили гостеприимством радушных хозяев. Пора уходить.

Даже президент Фаррадайн смирился и оставил мечту о межзвездной Олимпиаде. Для него нашлось утешение. Морозильные установки из Мангровой бухты перевезли на Северный остров. Первый каток на Талассе должны были закончить к Олимпиаде. Вопрос — успеют ли подготовиться участники состязаний. Однако многие молодые люди часами недоверчиво смотрели на выступления великих спортсменов прошлого.

Все согласились, что в честь отбытия «Магеллана» следует устроить прощальную церемонию. Долго не могли определиться, в чем она должна состоять. Несмотря на бесчисленные частные вечеринки, требующие немало душевных и физических сил от участников, никто не знал, как и где организовать официальное мероприятие.

Мэр Уолдрон, посчитавшая себя вправе выступать от имени Тарны, полагала, что церемонию следует провести в месте Первой высадки. Эдгар Фаррадайн возражал, говоря, что президентский дворец, несмотря на скромные размеры, подходит куда больше. Какой-то умник предложил в качестве компромиссного решения Кракан, заметив, что знаменитые виноградники — лучшее место для прощальных тостов. Вопрос оставался в подвешенном состоянии, когда чиновники Талассианской вещательной корпорации, самые шустрые и предприимчивые на планете, не привлекая внимания, взяли дело в свои руки.

Прощальный концерт должен запомниться надолго и остаться в виде записи для будущих поколений. Никакого отвлекающего видео, только музыка и краткие комментарии. Наследие двух тысячелетий напомнит о прошлом и даст надежду на будущее. Звучать должен не реквием, но колыбельная.

Удивительно, что композиторы продолжали создавать новые произведения после того, как их искусство достигло технического совершенства. За две тысячи лет электроника дала полную власть над различимыми человеческим ухом звуками. Казалось бы, на этом возможности музыки исчерпаны.

Действительно, понадобилось около ста лет электронного писка и щебета, прежде чем творцы овладели нынешними безграничными возможностями. Технология и искусство вновь успешно воссоединились. Новые композиторы не превзошли Бетховена или Баха, но приблизились к ним.

Легионам слушателей концерт напоминал о неизвестном — о том, что принадлежало Земле. Медленный звон громадных колоколов, поднимающийся, подобно невидимому дыму, над шпилями древних соборов; звучащее на забытых языках монотонное пение упрямых лодочников, гребущих домой на закате против приливной волны; песни воинов, идущих на последнюю битву; приглушенный ропот десятков миллионов голосов в просыпающихся на заре больших городах; холодный танец северного сияния над бесконечными морями льда; рев могучих двигателей, уносящихся к звездам. Все это было в музыке, что рождалась в ночи, — песни далекой Земли, пронесенные сквозь световые годы…

В качестве завершения постановщики выбрали последнюю великую симфонию, написанную в годы, когда Таласса утратила связь с Землей. Собравшиеся слышали ее впервые. Но главная тема, тема океана, особенно подходила к моменту. Живший столетия назад композитор вряд ли пожелал бы большего, знай он, какое воздействие произвел его шедевр.

— Мы всегда делали вид, будто ее нет, — сказала Мирисса. — Хочется посмотреть хотя бы раз.

— Ты же знаешь, капитан Бей не разрешает посторонним посещать корабль, — помолчав, ответил Лорен.

Она была в курсе и понимала причины запрета.

Талассиане сперва обижались, но в конце концов поняли: экипажа «Магеллана» едва хватает на повседневные дела. Устраивать экскурсии для гостей нет времени. К тому же, по статистике, один из пятнадцати человек, не привыкших к отсутствию гравитации, испытывает в таких условиях недомогание. Нянчиться со страдальцами, забредшими в отсеки без искусственного притяжения, тоже придется команде. Потому даже президенту Фаррадайну тактично отказали в визите.

— Я переговорила с Моисеем, а он обратился к капитану. Решение принято, но должно храниться в тайне, пока корабль не улетит.

Лорен озадаченно посмотрел на нее и улыбнулся. Мирисса все время удивляла и тем — но не только! — была прелестна. С тоской мужчина осознал, что она заслуживает исключения больше остальных талассиан. Брат Мириссы стал единственным на планете, кто совершил путешествие на «Магеллан». Капитан оказался честным человеком, готовым менять правила при необходимости. Всего три дня спустя корабль улетит и запрет потеряет смысл.

— А если у тебя начнется космическая болезнь?

— Я даже морской в жизни не страдала…

— Что ничего не доказывает.

— …и повидалась с коммандером Ньютон. Она признала, что с вероятностью девяносто пять процентов все пройдет гладко. И посоветовала отправиться на полуночном челноке, когда в поселке будут спать.

— Все предусмотрела, — с искренним восхищением воскликнул Лорен. — Встретимся на месте Второй высадки, за пятнадцать минут до полуночи.

Помолчав, он выдавил из себя тяжелую фразу:

— Обратно не вернусь. Попрощайся за меня с Брантом.

Встреча с соперником — слишком тяжелое испытание. После гибели Кумара Лорен не появлялся в доме Леонидасов, а Брант вернулся поддерживать и утешать Мириссу. Их жизнь выглядела прежней, словно в нее не вмешивался офицер земного звездолета.

Лорен действительно неумолимо уходил в сторону. Теперь он смотрел на Мириссу с любовью, но без вожделения. Его переполняло более глубокое чувство — страшнейшая боль, какой он доселе не испытывал.

Землянин страстно желал и надеялся увидеть собственного ребенка, но новые сроки отлета «Магеллана» растоптали мечту. Он слышал, как колотится сердце сына в утробе матери. Но судьба не позволила Лорену подержать дитя в руках.

Эвелин, я в последний раз говорю с тобой. Скоро меня вновь ждет долгий сон. Челнок с Талассы отправится к «Магеллану» через несколько минут. Мои услуги не понадобятся теперь триста лет, до самой посадки на Саган-2.

Попрощался с лучшей талассианской подругой, Мириссой Леонидас. Очень грустно. Думаю, она бы тебе понравилась. Она, возможно, самый умный человек на этой планете. Мы много и подолгу разговаривали. Боюсь, беседы в основном сводились к монологам, столь тобой нелюбимым…

Конечно, она спрашивала о Боге. Я не смог ответить ни на один вопрос.

Погиб ее младший брат. Девушка любила Кумара. Вскоре после трагедии она пришла ко мне.

— Почему люди печалятся? Есть ли в этом биологический смысл?

Странно, до ее слов я не задумывался об этом всерьез!

Представь разумный вид, не испытывающий эмоций при мыслях об умерших. Нет, вообще не вспоминающий о них! Они бы могли прекрасно жить. Почему бы такому обществу, по сути нечеловеческому, не процветать? Отличный пример — колонии термитов и муравьев на Земле.

Не является ли печаль случайным отклонением, побочным продуктом любви? Тогда она действительно имеет биологический смысл. Странная мысль. Не отпускает, не идет из головы. Однако именно эмоции делают нас людьми. Кто добровольно откажется от них? Никто. Хотя каждый знает, что очередная любовь станет заложником близнецов-террористов — Времени и Судьбы.

Мы часто обсуждали с Мириссой это чувство. Ее озадачивало, что мужчина всю жизнь может любить одну женщину и не искать другую, когда той, единственной, не станет. «Преданность столь же чужда жителям Талассы, как и ревность», — дразнил я ее. Девушка возражала. «Утрата пары качеств, — говорила она, — лишь пошла нам на пользу».

Меня вызывают. Челнок ждет. Прощаюсь с Талассой навсегда. Твой образ тоже начинает постепенно исчезать. Я щедро раздавал советы другим, но побороть собственное горе, оставив лишь чистые воспоминания, долго не мог.

Таласса помогла мне излечиться. Теперь я счастлив, что знал тебя, и больше не оплакиваю безвозвратную потерю.

Странное спокойствие. Впервые по-настоящему осознаю суть отрешения… и даже нирваны. Вот о чем говорили старые друзья-буддисты…

И пусть я не проснусь на Сагане-2 — да будет так. Здесь моя работа завершена. Я доволен.

Тримаран добрался до границы водорослей перед полуночью. Брант бросил якорь, не доходя тридцати метров. На рассвете предстоит сбрасывать шары-шпионы. Нужно построить «забор» между Скорпвилем и Южным островом. Так все перемещения скорпов окажутся под наблюдением. Если подводные существа обнаружат шар и утащат домой как трофей — тем лучше. Шпион продолжит работать, передавая куда больше полезной информации, чем в открытом море.

Ожидая нужного момента, Брант лежал в мягко покачивавшейся лодке рядом с Мириссой и слушал необычно приглушенную музыку по радио Тарны. Время от времени мелодия прерывалась радостными сообщениями или стихами в честь жителей поселка. Сегодня ночью на обоих островах почти не спали. Девушка размышляла, какие мысли сейчас посещают Оуэна Флетчера и его друзей-изгнанников, остающихся в чужом мире до конца жизни? Она видела их в видеопередаче с Северного острова. Сабры не выглядели несчастными. Они весело обсуждали открывающиеся перспективы.

Брант не произносил ни слова. Мирисса решила бы, что он спит, но мужчина крепко, как и раньше, сжимал ее руку. Он изменился — быть может, сильнее, чем она, — став менее раздражительным и более внимательным к окружающим. И главное — он признал ее ребенка, произнеся слова, заставившие Мириссу плакать: «У него будет два отца».

По радио Тарны начался последний отсчет. До этого талассиане слышали его лишь в исторических хрониках. «Увидим ли мы что-нибудь? — думала Мирисса. — "Магеллан" на другой стороне Талассы, над океаном. Нас разделяет целая планета…»

«…Ноль…» — раздалось по радио, тут же заглушенному ревом помех. Брант потянулся к регулятору громкости. Едва он уменьшил звук, как небо над ними взорвалось.

Вдоль горизонта — на севере, юге, востоке и западе — вспыхнуло огненное кольцо. Длинные языки пламени вырвались из океана и устремились к зениту подобно северному сиянию. Таласса в первый и последний раз наблюдала такое зрелище.

Несмотря на все великолепие, картина внушала благоговейный ужас. Теперь девушка поняла, почему «Магеллан» находился на дальней стороне планеты.

Эффект производил не квантовый двигатель, а выделяемая им побочная энергия. Ее поглощала ионосфера, и вреда от нее не было. Лорен рассказывал Мириссе непостижимые истории про гиперпространственные волны. Он добавлял, что даже изобретателям квантового двигателя не удалось до конца осознать этот феномен.

«Как воспринимают новое небесное явление скорпы?» — задумалась девушка. Наверняка часть сияния просочилась сквозь заросли водорослей, осветив закоулки подводных городов.

Возможно, ей казалось, но разноцветные лучи светящейся короны медленно ползли по небу. Их источник набирал скорость, навсегда покидая Талассу. Прошло достаточно времени, прежде чем Мирисса удостоверилась, что пламя в небе действительно движется, одновременно теряя яркость.

Внезапно оно исчезло. В эфир вернулось радио Тарны.

«…Все идет по плану… корабль совершает маневр… последуют другие небесные явления, не столь впечатляющие… начальные этапы отрыва от планеты будут происходить на другой стороне Талассы, но мы увидим "Магеллан" через три дня, когда он покинет систему…»

Мирисса почти не слышала слов. Она смотрела в небо. Звезды возвращались на место. При их виде девушка всегда будет воспоминать Лорена. Глаза ее были сухими. Время для слез придет позже.

Брант обнял возлюбленную, и ей стало не так одиноко вглядываться в бескрайний космос. Ее дом здесь, на Талассе. Сердце Мириссы больше не будет принадлежать другому. Наконец она поняла важную вещь. Если Лорена девушка любила за силу, то Бранта — за слабость.

«Прощай, друг, — прошептала она. — Будь счастлив на далекой планете. Ты и твои дети завоюете ее для человечества. Там, через триста лет, вспоминай тогда обо мне».

Брант неуклюже погладил ее волосы; хотелось придумать слова утешения, но он понимал, что лучше промолчать. Он не победил. Мирисса снова принадлежала ему, однако от прежних беззаботных отношений не осталось следа. Брант знал: всю жизнь между ними будет стоять призрак Лорена — призрак человека, который ни на минуту не постареет, когда они обратятся в прах.

Они еще не обрели разум, но уже стали любопытными. Таков был первый шаг на бесконечном пути.

Как и многие ракообразные, процветавшие в морях Земли, скорпы без труда выбирались на сушу и оставались там сколько угодно времени. Последние столетия незачем было куда-либо перемещаться. Огромные леса водорослей обеспечивали всем необходимым. Длинные гибкие листья давали пищу, жесткие стебли служили сырьем для примитивных изделий.

Лишь два естественных врага мешали им жить: очень редкая глубоководная рыба, состоявшая из пары хищных челюстей и ненасытного желудка, и ядовитый пульсирующий студень — подвижная форма гигантских полипов, оставлявшая при движении по морскому дну голую пустыню.

Не считая единичных вылазок на поверхность, скорпы проводили все время в море. Они идеально приспособились к окружающей среде. Однако, в отличие от муравьев и термитов, они не зашли в тупик эволюции и не перестали реагировать на перемены.

И перемены, пока не слишком заметные, пришли в их мир. С неба начали падать удивительные предметы. Наверняка там, откуда они появились, существовали и другие интересные вещи. Когда придет время, скорпы намеревались отправиться на поиски.

В лишенном времени мире талассианского моря некуда было спешить; прошло немало лет, прежде чем они пошли на приступ чужой стихии, откуда разведчики приносили столь странные доклады.

Скорпы не предполагали, что другие шпионы докладывают о них самих. И когда они наконец вышли на сушу, момент оказался крайне неудачным.

Им не повезло. В то время шел не вполне конституционный, но совершенно законный второй срок правления президента Оуэна Флетчера.

Звездолет «Магеллан» преодолел несколько световых часов, когда родился Кумар Лоренсон. Отец ребенка уже спал и узнал новость лишь триста лет спустя.

При мысли, что сон без сновидений продлился дольше, чем жизнь его первенца, на глазах у Лорена выступали слезы. Когда хватало сил, он снова и снова обращался к записям из банков памяти. Он наблюдал за взрослением сына и слушал доносившийся сквозь столетия голос, но ответить не мог.

Лорен с болью смотрел, как медленно стареет давно умершая женщина. Всего месяц назад он обнимал ее… Он все еще помнил прощальные слова, раздававшиеся с давно обратившихся в прах губ.

Однако сколь бы пронзительной ни была печаль, она постепенно проходила. Небо впереди озарилось светом нового солнца. Вскоре предстояло родиться еще одному ребенку. «Магеллан» выходил на орбиту девственного мира.

Боль исчезнет. Но память останется навсегда.

«Угораздило же, — сокрушался Джейсон Брэдли, — в двадцать первый день рождения вместо вечеринки загреметь на массовые похороны!» Однако мог оказаться и где похуже. Сегодня морская бездна примет тела шестидесяти трех русских моряков. Интересно, знают ли руководитель операции «Дженнифер» и его подручные из ЦРУ хотя бы их имена?

Все происходило будто во сне. Ребята из съемочной группы, суетящиеся повсюду, делали церемонию еще более сюрреалистичной. Быть может, Джейсон попал на съемки голливудского фильма? Сейчас режиссер гаркнет: «Мотор!», и завернутые в парусины тела скользнут в море. Сам Говард Хьюз[7], возможно (да нет, точно!), наблюдал за происходящим из самолета, что кружил в небе несколько часов назад. Если же Старик не удосужился появиться собственной персоной, то обязательно прислал другую важную шишку из «Сумма корпорейшн»; кроме них, никто не знает о фантасмагории, творящейся в этом богом забытом районе Тихого океана, в тысяче километров к северо-западу от Гавайев.

Даже научный персонал «Гломар Эксплорера», полностью изолированный от экипажа корабля, до выхода в море о миссии не знал ничего. Конечно, слухи просочились: предстоит беспрецедентная спасательная операция, в поиски разведывательного спутника вложены огромные деньги… Однако никто и помыслить не мог, что с жуткой двухкилометровой глубины предстоит вытаскивать русскую подводную лодку, причем целиком — с ядерными боеголовками, «черными ящиками», криптографическим оборудованием. И с экипажем…

До сегодняшнего утра — тот еще выдался день рождения! — Джейсон не сталкивался со смертью. Когда медики обратились за помощью, чтобы перенести тела из морга, он вызвался добровольцем — быть может, из любопытства. (Умники из Лэнгли[8] продумали все; они предоставили холодильное оборудование ровно для ста трупов.) Молодого человека потрясло и обрадовало состояние большинства тел, шесть лет пролежавших на дне Тихого океана. Хищники не добрались до трупов в герметичных отсеках. Казалось, моряки просто спят. Знай Джейсон, как по-русски «Подъем!», он бы, пожалуй, попытался их разбудить.

На борту были люди, прекрасно говорящие на языке погибших. Погребальная церемония велась на русском. Только теперь, в самом конце, перешли на английский. Капеллан «Гломар Эксплорера» произносил заключительные слова перед захоронением трупов в море.

Наконец он закончил. «Аминь». Наступила долгая пауза. После прозвучал короткий приказ для почетного караула. Тела без вести пропавших моряков одно за другим плавно сползли за борт. Зазвучала музыка. Джейсон Брэдли не знал, что звуки эти будут преследовать его до конца жизни.

Печальная мелодия не походила ни на один из похоронных маршей. В неустанном ритме слышались тайны моря и его могущество. Джейсон не считал себя впечатлительным молодым человеком, однако ему казалось, что он различает шум волн у скалистого берега. Через много лет он узнает, насколько удачно была подобрана музыка.

К трупам привязали тяжелый груз. Они входили в воду вперед ногами, почти без всплеска, и сразу исчезали. На дне им суждено стать пищей для акул.

Краем уха Джейсон слышал, что отснятые материалы передадут в Москву. Правда ли это? Жест цивилизованный, но двусмысленный. Вряд ли служба безопасности одобрит подобный ход, как бы старательно ни поработали над пленками специалисты.

В море вернулся последний моряк. Музыка смолкла. Тоска, царившая на борту «Гломар Эксплорера» так много дней, стала рассеиваться, словно туман, уносимый ветром. Тишину взорвало единственное слово «разойтись», вырвавшееся из громкоговорителей. Оно прозвучало непривычно тихо, не как приказ. Застывшие по стойке «смирно» матросы еще долго оставались на местах.

«Теперь, — вздохнул Джейсон, — устрою нормальный праздник».

Разве мог он вообразить, что судьба вновь приведет его на эту палубу — в другом море и в другом столетии?

Дональд Крейг ненавидел это место. Но навещать ее придется, пока оба они живы. Если не из любви (любви ли?), то из сострадания. Общее горе сближает.

Очевидное сложно разглядеть; лишь спустя месяцы он осознал истинную причину своего недовольства. Клиника «Торрингтон» больше походила на роскошный отель, чем на всемирно известный центр лечения психических расстройств. Здесь не умирали; из палат в операционные не носились медсестры, толкая перед собой каталки; не было врачей в белых халатах, по-павловски реагирующих на писк пейджеров; даже санитары не носили форму. Но это место тем не менее называется больницей. В больнице пятнадцатилетний Дональд видел, как задыхается отец. Двадцатый век терзали две страшные болезни, и первая из них медленно пожирала старика.

— Долорес, как она? — обратился он к медсестре, получив пропуск в регистратуре.

— В хорошем настроении, мистер Крейг. Попросила сходить с ней по магазинам. Хочет новую шляпку.

— По магазинам! Раньше она отказывалась выходить наружу.

Дональду следовало обрадоваться, однако он огорчился. Эдит не разговаривала с ним. Женщина словно его не замечала, смотрела сквозь.

— Что говорит доктор Джефферджи? Разрешает покидать клинику?

— Боюсь, нет. Но ее пожелание — хороший знак. Начинает проявлять интерес к окружающему миру.

«Новая шляпка?» — повторил про себя Крейг.

Желание, типичное для любой женщины, но не для Эдит. Она всегда одевалась… мягко говоря, разумно, в ущерб моде, и довольствовалась вещами, заказанными через телемагазин. Дональд не представлял ее в эксклюзивном бутике «Мейфэр», в окружении шляпных коробок, оберточной бумаги и кокетливых продавцов. Но препятствовать не стоит; пусть делает что угодно, лишь бы это вытащило ее из бесконечного математического лабиринта. Где, за каким поворотом сейчас ее разум?..

В палате ничего не изменилось. Эдит, как и прежде, сидела в кресле-качалке. Взгляд ее упирался во включенный экран метровой ширины, висящий на противоположной стене. Крейг отметил высокое разрешение картинки — все две тысячи линий. Даже суперкомпьютер с натугой отрисовывал ее, выдавая по пикселю в несколько секунд. Невнимательному наблюдателю показалось бы, что изображение так и останется незавершенным; однако стоило приглядеться, и становилось понятно, что последняя строчка медленно ползет по экрану, заполняя все больше пространства.

— Сеанс начался вчера рано утром, — прошептала медсестра. — К счастью, она отходила от экрана. Теперь даже засыпает без снотворного.

Изображение на миг исчезло. Строчка завершилась, и по экрану поползла новая. Картина отрисовалась почти на девяносто процентов; нижняя часть ничего особого не привнесет.

Дональд десятки, сотни раз наблюдал за созданием подобных изображений. Но каждый раз он вновь попадал под их очарование. Как волшебно, необыкновенно! Прежде ни один человек не видел этой, именно этой картинки. И не увидит впредь, если компьютер не сохранит координаты точек. Подбирать наудачу утраченное изображение — дело более бессмысленное, чем поиски конкретной песчинки во всех пустынях мира.

Где же теперь Эдит, на каком повороте бесконечного коридора? Крейг взглянул на дисплейчик, размещенный под большим монитором. По экрану бежали невероятно огромные числа, одно за другим. Для облегчения восприятия они группировались по пять знаков. Однако уловить закономерность все равно не удавалось.

…Шесть, семь, восемь кластеров — всего сорок знаков. Это означает…

Он быстро подсчитал в уме. Теперь мало кто умел проделывать такое, и Дональд очень гордился своим талантом. Результат впечатлил, но не поразил его. В выбранном масштабе базовое изображение должно размером превышать Галактику. Компьютер мог бы увеличить его, сравняв со Вселенной, но обработка в таком случае заняла бы годы.

Дональда не удивляло, что Георг Кантор[9], первооткрыватель (или изобретатель?) чисел «за пределами бесконечности», провел последние годы в психиатрической клинике. Теперь и Эдит сделала первые шаги по пути, конца которому не видно. Ей помогла техника. В девятнадцатом веке воображение любого математика взорвалось бы от таких вычислительных мощностей. Компьютер, создающий изображения для Эдит, осуществлял триллионы операций в секунду; за несколько часов он обрабатывал больше чисел, чем человечество за всю историю, начиная с момента, когда кроманьонец впервые подсчитал камешки на полу своей пещеры.

Орнаменты на экране никогда не повторялись. Однако они распадались на несколько узнаваемых категорий. Здесь попадались многолучевые звездочки с шестью, восемью и более степенями симметрии; спирали, порой напоминающие хобот слона или щупальца осьминога; черные амебы, соединенные паутиной извилистых отростков; сложные фасетчатые глаза насекомых… Некоторые фигуры, созданные компьютером, воспринимались как странные галактики или скопления бактерий в капле дождевой воды. Сравнивать было не с чем, и воображение придавало картинам любой масштаб. Компьютер снова и снова повышал увеличение, углубляясь в исследуемые геометрические дебри. Начали проявляться изначальные странные очертания, похожие на ощетинившуюся восьмерку, лежащую на боку. Именно она служила вместилищем генерируемого хаоса. Бесконечный цикл крутился итерация за итерацией, слегка, почти незаметно изменяясь с каждым разом.

«Хотя бы частицей мозга, — размышлял Дональд, — она должна понимать: из этой петли нет выхода».

Что произошло с ее удивительным умом, разработавшим Фаг-99? В первые часы двухтысячного года изобретение сделало Эдит едва ли не самой знаменитой женщиной в мире.

— Дорогая, — негромко проговорил Крейг, — это я, Дональд. Хочешь чего-нибудь?

Долорес смотрела на него равнодушно и бесстрастно. Она не проявляла враждебности, но в общении с ним всегда была холодна. Порой Крейг задумывался, не винит ли она его в болезни Эдит.

А что, если он действительно послужил последней каплей? Вопрос не отпускал Дональда уже несколько месяцев, с тех пор как случилась трагедия.

Рой Эмерсон не без оснований считал себя добродушным человеком. Но была вещь, вмиг доводящая его до кипения. После того случая он поклялся: на телевидение больше ни ногой.

Эмерсон часто вспоминал эту злосчастную передачу. Ведущий ток-шоу для полуночников, не скрывая злорадства, задал откровенно двусмысленный вопрос:

— Почему «волновые дворники» не изобрели до вас? Ведь принцип их действия так прост!

Тон журналиста выдавал истинный смысл фразы: «Я бы сам додумался до такой ерунды, не будь у меня дел поважнее».

Эмерсон с трудом удержался от искушения проворчать: «Да ты бы при возможности и Эйнштейну с Ньютоном то же самое сказал». Вслух же он смиренно произнес:

— Кому-то надо быть первым. Думаю, мне просто повезло.

— А как вы пришли к изобретению? Выскочили из ванны с криком «эврика»?

Эмерсон сотни раз отвечал на этот вопрос. Он мысленно нажал кнопку «ВКЛ» и выдал заученную наизусть историю.

— В две тысячи третьем я мчался из Ки-Уэста на скоростном катере береговой охраны. Годы спустя я понял, что та поездка натолкнула меня на мысль о «волновых дворниках».

Обретя славу и богатство благодаря тому путешествию, Эмерсон все же не особо любил вспоминать кое-какие его моменты. Сначала идея прокатиться по местам, где частенько бывал Хемингуэй, показалась заманчивой. Ее подкинул кузен, служившей в береговой охране. Вот удивился бы Эрнест, узнай он, с какой контрабандой борются сейчас! Контрабандисты везут кристаллические кубики размером со спичечный коробок из Гонконга. В США их переправляют через Кубу. В свое время ТИМы — терабайтовые интерактивные микробиблиотеки — вышибли из бизнеса стольких книгоиздателей, что Конгрессу пришлось стряхнуть пыль с законодательных актов веселой эпохи сухого закона.

Да, пока Эмерсон не вышел в море, предложение манило. Однако один фактор он не учел — то ли по забывчивости, то ли по незнанию; кузен же не обмолвился и словом. Контрабандисты, как оказалось, промышляют в самую непотребную погоду, разве что не в ураган.

— Плавание получилось не из легких. Почти не помню его. В мозгу засела лишь одна картинка: приспособление на капитанском мостике, помогающее рулевому смотреть вперед, невзирая на брызги и потоки дождя. Ветер был такой, что вода окатывала нас с ног до головы.

Устройство представляло собой стеклянный диск, вращающийся с большой скоростью. Капли задерживались на нем всего долю секунды, и он все время оставался прозрачным. Тогда я подумал, что это приспособление намного лучше обычных автомобильных «дворников», и после долго не вспоминал о нем.

— Как долго?

— Стыдно признаться. Наверно, пару лет. Потом как-то ехал по сельской местности Нью-Джерси в сильный ливень, и у меня заклинило «дворники». Пришлось свернуть на обочину, переждать. Застрял на полчаса. За это время родилась идея.

— И все? Больше ничего не потребовалось?

— Да. Хотя нет… Кое-что еще. Приходилось экономить каждый цент. Работать в гараже по пятнадцать часов в день. Без выходных. Два года подряд.

Эмерсон мог бы добавить: «И жениться вдобавок». Но ведущий слыл на редкость въедливым субъектом. Он наверняка знал такие подробности. Поэтому изобретатель продолжил повествование:

— Однако вращать ветровое стекло или его часть непрактично. Нужна вибрация. Какая именно? Сначала я пробовал трясти его на манер мембраны громкоговорителя. Дождевая вода отгонялась, возникал шум. Тогда я перешел на ультразвук. Потребовались киловатты электроэнергии, и все собаки в округе сходили с ума. Хуже того: редкое стекло выдерживало больше пары часов тряски. Все образцы рассыпались, превращаясь в порошок.

Попробовал инфразвук. Старые проблемы решились, но после нескольких минут езды начиналась сильнейшая головная боль. Инфразвук не воспринимается ухом, но на организм воздействует.

Работа застопорилась на несколько месяцев. Я чуть не отказался от задумки, но наконец осознал, в чем ошибка. Не нужно трясти массивные листы многослойного ударопрочного стекла. Они весят до десяти килограммов. Следует использовать лишь тонкий наружный слой. Достаточно полоски в несколько микрон, чтобы вибрации отгоняли дождевую воду.

Я прочел все, что нашел о поверхностных волнах, преобразователях, согласовании импеданса…

— Ух ты! А попроще можно?

— Если честно, нет. В итоге нашелся способ сосредоточения вибраций нужной частоты на очень тонком поверхностном слое. При этом основная масса стекла остается интактной. Если хотите подробностей, изучите патентную информацию.

— Поверю вам на слово, мистер Эмерсон. А теперь следующий гость…

Ни одного вопроса о знаменитом однофамильце (родственниками, по сведениям изобретателя, они не были)! Возможно, в Лондоне, где снималась передача, не настолько увлекались трудами выдающегося трансцеденталиста из Новой Англии[10].

В Америке ни один интервьюер не упускал случая превознести Роя за изобретение апокрифической «лучшей мышеловки»[11]. Автомобильная промышленность быстро сориентировалась и проторила дорожку к его двери; прошло немного лет, и почти весь мир перешел с «дворников», напоминающих маятники метронома, на устройства для очистки стекла звуковыми волнами. И, что гораздо важнее, благодаря улучшению видимости в плохую погоду предотвратились тысячи аварий.

Последняя модель изобретения Эмерсона стала новым прорывом. Вновь ему сильно повезло, что никто не додумался до этого раньше.

«Мерседес Гидро-04» почти бесшумно катился по Парк- авеню, воплощая приевшийся рекламный слоган: «Выхлопы вашей машины пригодны для питья!» На центр города словно обрушился муссон: идеальные условия для проверки волнового очистителя стекол «Марк-5». Эмерсон сидел рядом с личным шофером (которым, естественно, успел обзавестись) и настраивал электронную аппаратуру, записывая ход эксперимента на диктофон.

По обеим сторонам проспекта возвышались плотные ряды зданий. Казалось, машина скользит между омытыми дождем стенами стеклянного туннеля. Эмерсон ездил этим маршрутом сотни раз, но только теперь на него снизошло озарение. Очевидная идея парализовала изобретателя.

Отдышавшись, он проговорил в микрофон автокома:

— Соедини с Джо Уикрэмом.

Его юрист, загоравший на яхте неподалеку от Большого Барьерного рифа, слегка удивился звонку.

— Рой, ты дорого заплатишь за это вторжение. Из-за тебя я не загарпунил марлина.

У Эмерсона не было настроения выслушивать подобные глупости.

— Джо, назрел вопрос. В патенте оговорены все области применения устройства или только ветровое стекло автомобиля?

Уикрэм, видимо, решил, что клиент сомневается в его профессионализме, и ответил обиженным голосом:

— Разумеется. Почему, ты думаешь, я добавил абзац насчет адаптивных контуров, позволяющих автоматически менять конфигурацию и размеры? Решил запустить новую линейку солнечных очков?

— Интересный вариант. Но сейчас у меня в голове нечто посерьезнее. Волновой очиститель отгоняет не только воду. Он стряхивает и грязь тоже, так? Когда ты в последний раз видел машину с заляпанным ветровым стеклом?

— Давно. Но не задумывался об этом, пока ты не спросил.

— Спасибо. Это все. Удачной рыбалки.

Эмерсон откинулся на спинку сиденья и принялся прикидывать в уме, насколько реальна его задумка. Он гадал, сравнится ли площадь ветровых стекол всех автомобилей Нью-Йорка с площадью стекол здания, вынырнувшего из- за поворота справа от «мерседеса».

Рой намеревался отменить целую профессию. Скоро армии мойщиков окон придется искать новую работу.

До сих пор Эмерсон был всего лишь миллионером. Теперь он рисковал стать настоящим богачом.

Скучающим богачом…

В пятницу, тридцать первого декабря 1999 года, часы пробили полночь. Большинство образованных людей понимали, что двадцать первый век придет только через год. Неделями средства массовой информации растолковывали людям простой факт: западный календарь начинается с первого, а не с нулевого года. До конца двадцатого столетия еще двенадцать месяцев.

Однако три нуля слишком сильно действовали на обывателей; массами овладело ощущение «конца круга». Грядущие праздники обрели сакральный смысл; но первому января 2000-го суждено было разрядить общее напряжение. Разве что некоторые киношники пытались поддерживать ажиотаж.

На практике же наступление года с тремя нулями на конце вело к серьезным проблемам. Сорок лет назад о них никто не задумывался. Начиная с шестидесятых все больше расчетов производилось с помощью компьютеров. В нескончаемых оптических и электронных накопителях данных хранилась информация о триллионах банковских переводов — то есть весь бизнес планеты.

Естественно, большинство документов содержало дату. В начале последнего десятилетия двадцатого века финансовый мир содрогнулся от шока. Внезапно — и слишком поздно — он осознал, что в большинстве дат отсутствует очень важный компонент.

Сотрудники банков и бухгалтеры, непрестанно ведя учет всему и вся, крайне редко добавляли цифры «19» в графу «год». Два первых знака воспринимались как само собой разумеющееся. Однако компьютеры не обладают тем, что человек зовет «здравым смыслом». Стоит забрезжить рассвету года под номером «00», как мириады электронных зануд решат, что попали в прошлое: «00», очевидно, меньше, чем «99». Выходит, сегодняшний день раньше вчерашнего ровно на девяносто девять лет. Попробуйте пересчитать все капиталовложения, проценты и залоги, исходя из этого… Международному сообществу грозил хаос невообразимых масштабов. Катастрофа свела бы на нет все достижения в области искусственного интеллекта, оказавшегося на поверку искусственной тупостью. В сравнении с предстоящим ужасом померк бы даже «черный вторник», пятое июня 1995 года, когда испорченный чип в Цюрихе поднял банковскую ставку до ста пятидесяти процентов вместо пятнадцати.

В мире не хватало программистов, чтобы проверить миллиарды финансовых документов и, где нужно, добавить префикс «19». Единственным разумным решением было создать специальную процедуру для выполнения этой задачи и внедрить ее во все специализированные программы как доброкачественный вирус.

Последние годы двадцатого века тысячи блестящих программистов участвовали в марафоне по созданию «вакцины-99». Для многих он превратился в поход за новым Священным Граалем. В начале 1997-го появилось несколько несовершенных версий, уничтоживших всю информацию на жестких дисках покупателей, поспешивших использовать сторонние процедуры без должного тестирования. В то время юристы весьма преуспели в сооружении исков по возмещению ущерба.

Эдит Крейг принадлежала к маленькому пантеону знаменитых женщин-программистов, во главе которого стояла наделенная трагической судьбой дочь поэта Байрона Ада, леди Лавлейс. За Адой последовала Грейс Хоппер[12], а за ней — доктор Сьюзен Келвин[13]. С помощью десятка ассистентов и одного компьютера «Супер-Крей» Эдит Крейг разработала программу «Двойной ноль». Двести пятьдесят строк кода способны были подготовить любую хорошо организованную финансовую систему к встрече двадцать первого века. Программа работала даже с плохо структурированными приложениями. Она расставляла компьютерные эквиваленты красных флажков в опасных зонах, где требовалось вмешательство человека.

Населению Земли повезло: первое января 2000 года пришлось на субботу. У большей части населения планеты наступили выходные. Люди спокойно лечились от похмелья и готовились к моменту истины, предстоящему в понедельник утром.

На следующей неделе рекордное число фирм обанкротилось. Поступления на их счета превратились в мусор. Те же, кому хватило ума и предусмотрительности приобрести и установить программу «Двойной ноль», уцелели. Эдит Крейг стала богатой, знаменитой… и счастливой.

Но богатство и слава — все, что у нее осталось.

Рой Эмерсон никогда не думал, что станет богачом, и не был подготовлен к столь суровому испытанию. Сначала он наивно планировал нанять экспертов, чтобы присматривать за стремительно растущим состоянием и освободить время для более полезных дел. Однако скоро он обнаружил, что хитрая задумка работает плохо: деньги давали свободу, но вместе с ней приносили ответственность. Возникло невероятное число решений, принять которые предстояло ему самому, и приходилось проводить угнетающее количество часов с юристами и бухгалтерами.

На полпути к первому миллиарду он стал председателем совета директоров, включающего кроме него самого четырех членов: его мать, старшего брата, младшую сестру и Джо Уикрэма.

— Почему бы не взять Диану? — поинтересовался он у Джо.

Поверенный Эмерсона глянул на клиента поверх очков. Архаичный аксессуар, как хотелось верить юристу, придавал ему определенную пикантность в эпоху десятиминутной хирургической коррекции зрения.

— Родители, братья и сестры, — пояснил Джо, — это навсегда. Жены приходят и уходят. Кому, как не тебе, это знать. Не подумай, я не намекаю…

Джо оказался прав: Диана действительно ушла, как до нее ушла Глэдис. Расставание получилось мирным, но дорогостоящим. Подписав последние документы, Эмерсон на несколько месяцев исчез в мастерской. Вышел он оттуда без свежих изобретений. Слишком много времени ушло на освоение нового оборудования; пустить его в ход так и не удалось. Джо поджидал начальника с очередным сюрпризом.

— Это стоит твоего драгоценного времени, — произнес он. — Тебе оказывают большую честь: фирму «Паркинсон» в Англии знает каждый. Основана больше двухсот лет назад. Они впервые приглашают на пост директора не члена семьи. Более того, иностранца.

— Ха! Наверняка хотят вливаний капитала.

— Безусловно. Однако сделка в ваших общих интересах. Они тебя уважают. Сам понимаешь, во что ты превратил мировой стекольный бизнес.

— Мне нацепить цилиндр и эти, как они называются… гетры?

— Если пожелаешь быть представленным при дворе. Только свистни, эти ребята без труда все организуют.

К немалому удивлению Эмерсона, предложение англичан обернулось не только интересными встречами, но и послужило стимулом для движения вперед. Он вошел в совет директоров фирмы «Паркинсон» и стал посещать собрания совета в лондонском Сити раз в два месяца. До этого новоиспеченный миллиардер считал, что разбирается в своем бизнесе. Очень скоро он осознал собственное невежество.

Всю жизнь Эмерсон воспринимал обычное листовое стекло, обеспечившее его большей частью состояния, как нечто завершенное, вещь в себе. Однако оно имело поразительную историю. Изобретатель в жизни не задавался вопросом, как его производят. Он считал, что стекло делают из расплавленной массы, прокатывая ее между гигантскими роликами.

До середины двадцатого века так и происходило. Грубые листы требовалось полировать часами. Это стоило немалых денег. Затем некий безумный англичанин сказал: «Давайте отдадим тяжелую работу гравитации и силе поверхностного натяжения! Пусть стекло плывет по реке расплавленного металла. Тогда оно автоматически обретет идеально гладкую поверхность…»

Через несколько лет, когда затраты на апробацию идеи составили несколько миллионов фунтов стерлингов, коллеги англичанина перестали смеяться. За сутки «плавучее стекло» сделало прочие методы производства устаревшими.

Эмерсона впечатлил этот эпизод истории технологии. Он усмотрел в нем параллели со своим прорывом. Однако ему достало смелости признать, что от англичанина потребовалось много больше храбрости и жертв. «Таково различие между гением и талантом», — пожимал он плечами.

Изобретателя зачаровало и древнее искусство стеклодувов. Технике не удалось целиком его вытеснить и вряд ли когда-нибудь удастся. Эмерсон наведался в Венецию, нервно прячущуюся за дамбами, сооруженными по голландской технологии, и полюбовался чудесами в тамошнем Музее стекла. Разглядывая некоторые экспонаты, он не мог поверить, что человеку по силам создать такое. Как их удалось перевезти в целости и сохранности из места изготовления? Казалось, нет границ, нет пределов для стекла. Из него создавались самые невероятные вещи. И спустя две тысячи лет обнаруживаются все новые области его применения.

Однажды на особенно скучном заседании директоров Эмерсон почти дремал, любуясь куполом собора Святого Павла, стоящего неподалеку. Здание, где заседал совет, оказалось в числе немногих счастливчиков, переживших коммерческую алчность и архитектурный вандализм.

Совету директоров оставалось одолеть еще два пункта повестки дня и перейти к пункту «разное». Лишь после этого предприниматели могли отправиться на превосходный ланч в пентхаусе.

Слова «давление в четыреста атмосфер» заставили Эмерсона очнуться. Сэр Роджер Паркинсон цитировал письмо. Он держал бумагу с таким видом, словно это было неизвестное доселе насекомое. Эмерсон быстро просмотрел листы в толстой папке, лежавшей перед ним на столе, и нашел нужную копию.

Бесконечные официальные титулы отправителя на гербовой бумаге ничего не говорили американцу, однако он одобрительно кивнул, поскольку в письме значился адрес — Линкольнз-Инн-Филдз. В самом низу, словно учтивый кашель, располагалась отметка «Осн. 1803», едва различимая невооруженным глазом.

— Имена клиентов он не указывает, — констатировал молодой тридцатипятилетний Джордж Паркинсон. — Интересно.

— Кто бы это ни был, — вмешался Уильям Паркинсон-Смит — тайно обожаемая «паршивая овца» семейства, человек, чьи домашние скандалы постоянно обсасывали средства массовой информации, — похоже, он сам не понимает, чего хочет. Зачем такой разброс размеров? Радиус от миллиметра, господи боже, до полуметра.

— Поплавки, оторвавшиеся от японских рыболовных сетей, — вмешался Руперт Паркинсон, знаменитый яхтсмен-гонщик, — примерно соответствуют по размеру самым крупным шарам из запрошенных. Они плавают по всему Тихому океану и образуют забавные орнаменты.

— Если говорить о более мелких шариках, на ум приходит только одна сфера применения, — напыщенно изрек Джордж. — Ядерная энергетика[14].

— Глупости, дядя, — возразила Глория Виндзор-Паркинсон (серебряный призер в беге на сто метров Олимпиады 2004 года). — От этой идеи отказались несколько лет назад. И те микросферы были совсем крошечные, меньше миллиметра. Большие применялись только для водородных бомб.

— Кстати, взгляните, сколько шаров они хотят, — заметил Арнольд Паркинсон (мировой авторитет в области искусства прерафаэлитов). — Хватит, чтобы битком набить Альберт-Холл.

— Говоришь названиями песенок «Битлз»? — осведомился Уильям.

Наступила задумчивая пауза, сменившаяся торопливым щелканьем клавиш. Глория, как водится, всех опередила.

— Ты почти удивил нас, дядя Билл. Только это не название, а строчка. Песня называется «День из жизни», с альбома «Сержант Пеппер». Не думала, что ты увлекаешься классической музыкой.

Сэр Роджер не стал прерывать поток свободных ассоциаций. Ему ничего не стоило прекратить бесполезные разговорчики, лишь вздернув брови. Но старик был слишком мудр, чтобы торопить события. Он знал, как часто подобные безумные заседания приводят к интересным выводам и судьбоносным решениям, до которых ни за что не удалось бы дойти, используя формальную логику. И даже если от пустой болтовни не выходило пользы фирме, заседания помогали членам разбросанного по миру семейства лучше узнавать друг друга.

На этот раз собрание Паркинсонов потряс Рой Эмерсон (символически присутствующий янки). Идея формировалась в его сознании последние несколько минут. Упоминание Руперта о японских стеклянных поплавках послужило первым слабым намеком, но Эмерсон не породил бы законченной мысли, не случись вдруг необычного совпадения, о которых обычно пишут в книжках.

Американец сидел напротив портрета Бэйзила Паркинсона (1874–1912). Все знали, где умер Бэйзил Паркинсон, хотя точные обстоятельства его смерти по-прежнему оставались туманными.

Некоторые утверждали, что он пытался переодеться женщиной, чтобы попасть на последнюю шлюпку. Другие видели, как он оживленно беседовал с главным конструктором Эндрюсом[15], не обращая внимания на ледяную воду, доходившую до щиколотки. Члены семейства горячо поддерживали последнюю версию. Два блестящих инженера вполне способны вести разговор на интересующую обоих тему даже в последние минуты жизни.

Эмерсон нервно кашлянул. Возможно, его сейчас осмеют…

— Сэр Роджер, — начал он, — у меня возникла безумная идея. Все вы знаете, какая поднялась жуткая шумиха, сколько ведется разговоров по поводу столетия этого печального события, а ведь до две тысячи двенадцатого года всего пять лет. Несколько миллионов пузырей из прочного стекла вполне достаточно для мероприятия, о котором не говорит только ленивый. Думаю, наш таинственный потенциальный клиент собрался поднять «Титаник».

Результаты трудов Дональда Крейга видели почти все люди на Земле, однако его слава не сравнилась бы со славой жены. Богатства он, как и Эдит, добился благодаря успехам в программировании. Их встреча была неизбежна. Будущие молодожены использовали суперкомпьютеры для решения проблем, возникших лишь в последнем десятилетии двадцатого века.

В середине девяностых киностудии и телекомпании неожиданно осознали: им грозит непредвиденный, пусть и закономерный кризис. Многие классические киноленты — надежный капитал грандиозной развлекательной индустрии — теряли ценность. Все меньше людей досматривали их до конца. Миллионы зрителей с отвращением выключали телевизоры, не в силах терпеть вестерны, боевики о Джеймсе Бонде, комедии Нила Саймона[16], исторические драмы. О причинах столь лютой ненависти в былые времена даже не задумались бы. Дело оказалось вот в чем: в фильмах показывали курящих людей.

Отчасти столь крутую перемену общественного мнения определила эпидемия СПИДа девяностых годов. Но число жертв этого отвратительного синдрома, второй чумы двадцатого века, оказалось несравненно меньше количества умерших от других болезней. Миллионы курильщиков гибли в страшных муках от своего убийственного пристрастия. В их числе и отец Дональда. Свою работу Крейг воспринимал как уплату долга, месть, поэтическое возмездие. Сын заработал не одно состояние, «чистя» классические киноленты и спасая новое поколение зрителей от монстра, отнявшего жизнь отца.

Некоторые фильмы настолько пропитались табачным дымом, что «отмыть» их казалось невозможно. Однако в потрясающем числе случаев умелая компьютерная обработка убирала оскорбительные сигареты из рук актеров и пепельницы со столов. Техника, столь ловко смешивающая реальный и воображаемый миры в столь знаковых картинах, как «Кто подставил кролика Роджера», имела массу других областей применения, и не все они были легальными. Однако, в отличие от видеошантажистов, Дональд Крейг имел право заявить, что выполняет полезный социальный заказ.

Он познакомился с Эдит на премьере «вычищенной» им «Касабланки». Девушка сразу подсказала, как сделать картину еще лучше. Хотя знакомые шутили, что он женился на Эдит из-за ее алгоритмов, брак вышел успешным и на личном, и на профессиональном фронте. По крайней мере, был таким первые несколько лет…

— … Работа, кажется, несложная, — произнесла Эдит Крейг, когда с экрана исчезли последние титры. — На весь фильм всего четыре проблемные сцены. Как же приятно иметь дело со старым черно-белым кино!

Дональд молчал. Не хотелось признаваться, насколько сильно потряс его фильм. На щеках до сих пор не высохли слезы. «Что же, — думал он, — так трогает меня?» В фильме показана реальная история, по-прежнему известны имена сотен людей, смерть которых изображена на экране, пусть в исполнении актеров… Нет, этого мало. Есть что-то еще. Не настолько он сентиментален и слезлив…

Эдит не обратила внимания на эмоции Дональда. Выведя на экран первую секвенцию кадров, женщина задумчиво смотрела на замершие изображения.

— Начнем с кадра три тысячи семьсот пятьдесят один, — деловито произнесла она. — Поехали… Мужчина закуривает сигару… Мужчина справа говорит… Сцена заканчивается кадром четыре тысячи четыреста тридцать два… Вся последовательность занимает сорок пять секунд… Какова клиентская политика насчет сигар?

— В случае исторической необходимости позволительно не удалять. Помнишь ретроспективу с Черчиллем? Нельзя было притвориться, будто он не курит.

Эдит зашлась своим фирменным лающим смехом, все больше раздражающим Дональда.

— Не представляю Уинстона без сигары. Он, похоже, не особо страдал от табака. Как-никак дожил до девяноста!

— Просто повезло. Вспомни беднягу Фрейда. Сколько лет он промучился, пока врач не согласился убить его. Ближе к концу раны так смердели, что даже собака Зигмунда отказывалась к нему подходить.

— Значит, по твоему мнению, историчность не пострадает, если мы отнимем сигары у миллионеров девятьсот двенадцатого года?

— Именно. На ход истории они никак не влияют, так что все нормально. Голосую за чистку.

— Хорошо. Шестой алгоритм справится. Добавим пару-тройку подпроцедур…

Пальцы Эдит запорхали над клавиатурой. Она ввела команду. Жена научилась не спорить с решениями Дональда в подобных вещах; он слишком эмоционально относился к работе, хотя прошло уже двадцать лет с тех пор, как юный Дональд наблюдал за медленной смертью отца.

— Кадр шесть тысяч девяносто три, — проговорила Эдит. — Шулер обкуривает жертв. У ребят слева сигары, но не думаю, что зрители их заметят.

— Ладно, пусть остаются, — неохотно согласился Дональд. — Давай попробуем вырезать облачко дыма справа. Попытайся убрать с помощью алгоритма тумана.

«Так странно выходит, — думал он. — Одно приводит к другому, второе — к третьему, и дальше по цепочке. В конце концов мелкими шагами приходишь к цели, никак не связанной с отправной точкой». Несложная с виду проблема ликвидации дыма и восстановления скрытых пикселей на частично испорченных изображениях привела Эдит в мир теории хаоса, непрерывных функций и неевклидовой метагеометрии.

Затем она переключилась на доминирующее направление математики последнего десятилетия двадцатого века — фракталы. Дональда стало волновать, что жена уделяет столько времени изучению чудесных пейзажей, рождающихся в ее мозгу. Он считал ее увлечение бессмысленным.

— Готово, — продолжала Эдит — Теперь посмотрим, как справится подпроцедура пятьдесят пять. Взгляни, кадр девять тысяч восемьсот семьдесят три — сразу после столкновения… Мужчина перебирает льдинки на палубе. Обрати внимание на тех, кто за ним наблюдает. Группа людей слева.

— Ничего страшного. Пропустим. Дальше.

— Кадр двадцать одна тысяча триста девяносто семь. Боюсь, эту секвенцию не спасти. Сплошные сигареты, и вдобавок курящий мальчишка. На вид лет шестнадцать-семнадцать. К счастью, сцена не особо важная.

— Да, просто вырежем кадры. Еще что-нибудь?

— Нет. Только звуковая дорожка, начиная с кадра пятьдесят две тысячи семьсот шестьдесят три. Сцена в спасательной шлюпке. Разгневанная дама восклицает: «Как этот мужчина смеет курить в такой ситуации! Отвратительно!» Но жертву ее гнева мы не видим.

Дональд рассмеялся.

— Забавная реплика. Оставь, как есть.

— Хорошо. Понимаешь, что это значит? На работу уйдет всего пара дней. Аналогово-цифровое преобразование мы уже сделали.

— Да… Но клиенту нужно представить все так, будто дело попалось не из легких. Кстати, когда он просил закончить?

— В кои-то веки не «ко вчерашнему утру». Сейчас только две тысячи седьмой. До векового юбилея — пять лет.

— Это меня и смущает, — задумчиво проговорил Крейг. — Почему так рано?

— Дональд, ты новости смотришь? Люди строят долгосрочные планы и пытаются заработать деньги, хотя вслух об этом не говорят. Предстоит многое сделать, прежде чем поднимут «Титаник».

— Никогда не принимал эти сообщения всерьез. Корабль сильно разрушен, разбит на два куска.

— Говорят, именно поэтому подъем будет гораздо проще. Любые инженерные проблемы можно решить, нужно лишь вложить побольше денег.

Дональд молчал. Он едва расслышал слова Эдит. В его сознании снова и снова прокручивалась сцена из фильма. Он будто видел ее на экране; теперь понятно, почему Крейг плакал в темноте.

«Прощай, дорогой сын», — прошептал молодой английский аристократ спящему мальчику. Ребенка передали в спасательную шлюпку. Он больше никогда не увидит отца.

Прежде чем погибнуть в ледяных водах Атлантики, англичанин узнал и полюбил сына, и Дональд завидовал ему. Эдит заявила мужу о своем твердом решении еще до того, как шлюпка отошла от гибнущего корабля. Жена подарила ему дочь. Но Аде Крейг не суждено получить брата.

Из лондонской «Таймс» (перепечатка), 15 апреля 2007:

Рой Эмерсон ни за что не признался бы в этом даже себе. Его разбирала скука. Бывало, он бродил по своей великолепно оборудованной мастерской, среди блестящих машин, инструментов, штабелей электроники, не в силах решить, с какой дорогостоящей игрушкой побаловаться сегодня. Порой он подключался к проектам бесчисленных сетевых «журналов» и работал с группой единомышленников-любителей, разбросанных по миру. Он редко знал имена коллег, только номера телефонов, да и те чаще всего хитро шифровались. Свои же координаты он не оставлял из осторожности. С тех пор как Эмерсона включили в список ста богатейших людей США, он познал цену анонимности.

Проходило несколько недель — и очередной проект терял новизну и свежесть. Эмерсон «отключал» безымянных партнеров по игре и менял идентификационный код, чтобы те его не доставали. Потом он несколько дней обильно пил и просматривал сайты, содержание которых шокировало бы пионеров цифровой связи.

Изредка — после того, как многострадальный Джо Уикрэм досконально проверял всю информацию — Эмерсон откликался на заинтриговавшее его объявление об оказании «личных услуг». Результаты редко его удовлетворяли и не способствовали повышению самооценки. Новость о том, что Диана вторично вышла замуж, его ничуть не удивила. На несколько дней он впал в депрессию и решил смутить ее вульгарно дорогим свадебным подарком.

От бессмысленных игр и отсутствия работы Эмерсон тупел. Неожиданно жизнь его встрепенулась всего за сутки. Изобретателю позвонил Руперт Паркинсон, путешествующий на яхте в южной части Тихого океана.

— Канал надежно зашифрован? Не прослушивается? — неожиданно спросил Руперт.

— Ну… обычно это меня не волнует. Можно переключиться на НСА-два, если приспичит. Единственный недостаток — при разговорах на больших расстояниях возникают помехи. Говорите помедленнее и не особо усердствуйте с оксфордским акцентом.

— Хорошо, будет вам кембриджский. И гарвардский. Поехали.

После пятисекундной паузы, наполненной странными попискиваниями и щелчками, Руперт Паркинсон вернулся на связь.

— Меня слышно? — проговорил он узнаваемым, но слегка искаженным голосом. — Отлично. Так вот… Помните последнее заседание совета директоров? Разговор насчет стеклянных шариков?

— Конечно, — ответил Эмерсон, вздрогнув; он снова задумался, не выставил ли себя дураком. — Вы собирались все проверить. Ну что, я был прав?

— Так точно, старина. Попали в точку. Наши юристы долго кормили их юристов дорогущими блюдами в лучших ресторанах мира. Вместе мы кое-что подсчитали. Имя клиента выяснить не удалось, но догадаться несложно. Британская видеосеть — не имеет значения, какая именно — решила снять потрясающий сериал в реальном времени. Кульминацией должен стать подъем корабля. Но телевизионщики утратили интерес, осознав, сколько это удовольствие будет стоить. Сделка сорвалась.

— Жаль. И сколько же им пришлось бы выложить?

— Производство шаров для подъема пятидесяти кило- тонн — не меньше двадцати миллионов долларов. Но это лишь начало. Изделия надо доставить на место, тщательно распределить. Нельзя бездумно распихать шары по корпусу. Они просто-напросто разорвут корабль. И речь только о носовой секции, конечно. Разбитая корма — отдельная проблема.

Еще нужно оторвать корабль от дна. Он наполовину ушел в ил. Значит, потребуется куча работы под водой, а техники, способной функционировать на глубине в четыре километра, не так много. В итоге дельце обойдется не меньше чем в сотню миллионов. Скорее всего, не в одну сотню.

— Стало быть, сделки не будет. Зачем тогда звонить мне?

— Не думал, что спросите. Видите ли, я кое-что затеял. Небольшое частное дело. Мы, Паркинсоны, в свое время вкладывали деньги в этот кораблик. Там покоится мой прапрадед — или, по крайней мере, его багаж. В каюте номер три по правому борту.

— Полагаю, багаж стоит сотню мегабаксов?

— Вполне вероятно. Но это не столь важно; есть вещи, не имеющие цены. Вы слышали об Андреа Беллини?

— Какой-то бейсболист?

— Он был величайшим венецианским стеклодувом. До сих пор неизвестно, как он сделал кое-какие свои… Словом, в семидесятых годах девятнадцатого века моим предкам удалось приобрести, что называется, сливки из коллекции Музея стекла. Это великое сокровище, уровня эльгинского мрамора[17], если понимаете, о чем я. Много лет коллекцию пытался перекупить Смитсоновский институт, но мы всегда отказывали. Не предоставляли экспонатов даже для временных выставок. Слишком рискованно переправлять столь ценный груз через Атлантику. Но когда кое-кто построил непотопляемый корабль, на транспортировку решились.

— Очаровательно. Кстати, вспомнил. Я видел работы Беллини во время последней поездки в Венецию. Но разве при аварии стекло не разбилось?

— Почти уверен, что нет. Экспонаты мастерски упаковали, сами понимаете. К тому же масса посуды на корабле не пострадала, хотя о ней никто не позаботился. Помните обеденный сервиз «Белая звезда», выставлявшийся на «Сотбис» пару лет назад?

— Хорошо, допустим. Но мне кажется, несколько экстравагантно поднимать целый корабль ради нескольких ящиков.

— Согласен. Но я назвал лишь одну причину, по которой Паркинсонам стоит поучаствовать.

— Есть другие?

— Вы заседаете в совете достаточно долго, чтобы понять: реклама никогда не повредит. Весь мир узнает, чья продукция поспособствовала подъему корабля.

«Все равно мало», — подумал Эмерсон. Дела у Паркинсонов шли в гору. И далеко не всякая реклама хорошо повлияет на имидж компании. Для многих останки «Титаника» стали почти священными; они считали прикасающихся к ним гробокопателями и осквернителями могил.

Эмерсон знал, что люди порой скрывали истинные мотивы, а в некоторых случаях и сами о них не ведали. Войдя в совет директоров фирмы Паркинсонов, он сблизился с Рупертом. Тот был ему симпатичен, хотя называть его близким другом Эмерсон бы не стал. Постороннему трудно по- настоящему сойтись с членом семьи Паркинсонов.

Руперт имел свои счеты с морем. Пять лет назад оно отняло у него прекрасную двадцатиметровую яхту «Аврора». Во время жестокого шторма неподалеку от Сцилл сломалась мачта. Удар о жуткие скалы, собравшие за века богатый урожай жертв, разнес судно вдребезги. По счастливой случайности Руперта на борту не оказалось. То было рутинное плавание — прогулка от Коуза до Бристоля для дозаправки. Пропала вся команда, включая шкипера. Руперт Паркинсон все еще не оправился от потрясения. Все знали, что он потерял не только яхту, но и женщину, которую любил. Маска плейбоя, тщательно им созданная, стала просвечивать.

— Захватывающая история, Руперт. Но что у вас на уме? Наверняка рассчитываете привлечь меня!

— И да, и нет. Пока процесс находится в стадии… как же это называется… мысленного эксперимента. Хочется проверить, насколько осуществим проект. Я готов лично финансировать этот этап. Позже, если результат окажется положительным, представлю его на заседании совета директоров.

— Но… сто миллионов! Компания ни за что не рискнет такой суммой! Вкладчики засадят нас за решетку. Или, возможно, в психушку, но это другой разговор.

— Проект может оказаться еще дороже. Я не жду, что Паркинсоны выложат всю сумму. Быть может, двадцать — тридцать миллионов. У меня есть друзья, готовые рискнуть соизмеримыми суммами.

— Все равно недостаточно.

— Именно.

На линии повисла тишина. Ее нарушали лишь едва различимые сигналы работавшего в реальном времени декодера. Аппарат безуспешно старался что-нибудь расшифровать.

— Хорошо, — наконец изрек Эмерсон. — Готов вложиться пятьдесят на пятьдесят с вами. По крайней мере, в мысленный эксперимент, как вы выразились. Надеюсь, у вас есть эксперт? Я его знаю?

— Думаю, да. Джейсон Брэдли.

— О! Мужик с гигантским осьминогом.

— Это было второстепенное шоу. Но оцените, как оно улучшило его имидж.

— Думаю, и его жалованье тоже. Вы уже беседовали с ним? Он заинтересован?

— Очень. С другой стороны, проект — лакомый кусочек для всех фирм, причастных к морской инженерии. Не сомневаюсь, многие согласятся вложить средства или, по крайней мере, работать без прибыли, исключительно ради рекламы.

— Ладно, действуйте. Но я все еще считаю вашу затею пустой тратой денег. Зато мы получим на редкость дорогое чтиво, когда мистер Брэдли подготовит отчет. К тому же не возьму в толк, что вы собираетесь делать с пятьюдесятью тоннами ржавого железа.

— Не беспокойтесь. У меня есть пара-тройка идей. Не хочу заранее распространяться. В случае успеха проект со временем окупится. Быть может, вы даже получите прибыль.

Эмерсон сомневался, что «вы» — случайная оговорка. Знатный ловкач, Руперт точно знал, что делает. Он прекрасно понимал: собеседник, настроенный лояльно, в состоянии оплатить проект целиком, если пожелает.

— Еще момент, — продолжил Паркинсон. — Пока я не дам «добро» — а я не дам, пока не получу отчет Брэдли, — никому ни слова. Особенно сэру Роджеру. Он решит, что мы рехнулись.

— А вы в этом сомневаетесь? — хмыкнул Эмерсон.

В любой профессии существуют авторитеты, чья слава редко выходит за границы небольшого кружка посвященных. Мало кто без специальной подготовки назовет лучшего в мире бухгалтера, дантиста, инженера-сантехника, страхового агента, агента похоронного бюро… а ведь это лишь малая часть не самых заметных, но очень важных сфер человеческой деятельности.

Однако некоторые пути заработка обязывают своих адептов постоянно оставаться на виду. Этих счастливчиков знает каждый. Прежде всего речь идет о людях искусства. Стоит стать «звездой» — и тут же о тебе услышит большая часть населения планеты. Сразу за искусством следуют спорт и политика. Как заметил бы какой-нибудь циник, не отстает от них и криминал.

Джейсон Брэдли не соприкасался ни с одной из четырех вышеозначенных сфер и не рассчитывал в один прекрасный день проснуться знаменитым. С плавания на «Гломар Эксплорере» миновало больше тридцати лет. Даже не носи эта история грифа «секретно», роль Джейсона в ней была слишком туманной, чтобы за счет ее прославиться. Правда, к Брэдли несколько раз обращались писатели в надежде обрести новые сведения об операции «Дженнифер». Их старания не увенчались успехом.

Но похоже, в ЦРУ полагали, что и одной-единственной книги о случившемся слишком много. Сотрудники управления до сих пор выдумывали различные трюки, желая обуздать неугомонных литераторов. Долгое время после 1974-го Брэдли периодически навещали вежливые джентльмены и напоминали о документах, подписанных им перед уходом в отставку. Они всегда являлись вдвоем и порой предлагали Джейсону сотрудничество. Однако добиться толковых объяснений, чего же от него хотят, не удалось ни разу. Джентльмены красочно описывали, какая «интересная и высокооплачиваемая» работа его ждет. Но он получал неплохие деньги с нефтяных разработок в Северном море и на искушения не поддавался. Последний раз хмурая парочка появлялась десять лет назад. Но без сомнения, досье Брэдли по-прежнему бережно хранилось в Лэнгли.

Задание, призванное сделать его знаменитым, поступило второго апреля. Джейсон сидел в собственном кабинете на сорок шестом этаже башни Тиг. Теперь она казалась малышкой в сравнении с хьюстонскими небоскребами более поздней постройки.

Сначала Брэдли решил, что его верный клиент Джефф Ролингс на день опоздал с розыгрышем. Джефф занимал ответственный пост исполнительного менеджера в «Гибернии». Тем не менее он славился недюжинным чувством юмора. На этот раз, однако, было не до шуток. Но Брэдли далеко не сразу принял проблему всерьез.

— Думаете, я поверю в это? — воскликнул он. — Разработка на миллион тонн закрылась из-за… осьминога?

— Не целиком, разумеется. Лишь первый коллектор, самый большой. Сорок с лишним баррелей в день. К платформе ведут пять трубопроводов. По ним полным ходом шла закачка. До вчерашнего дня.

Джейсон вспомнил, что внешне нефтяные платформы проекта «Гиберния» отдаленно напоминают осьминогов. От главного корпуса к десятку скважин, пробуренных на трехкилометровую глубину сквозь богатый нефтью песчаник, по дну тянутся щупальца-нефтепроводы. Трубы от нескольких отдельных скважин сходятся к производственному коллектору перед главной платформой.

Коллекторы представляют собой автоматизированные промышленные комплексы размером с многоквартирный дом. Они располагаются на дне, на глубине около ста метров. Каждый оснащен специальным оборудованием для работы со смесью газа, нефти и воды, поступающей под высоким давлением из глубинных резервуаров. Природа создала, спрятала и бережно сохранила эти богатства десятки миллионов лет назад. Отобрать их — не сама простая задача.

— Объясните толком, что случилось.

— Линия не прослушивается?

— Конечно нет.

— Три дня назад к нам стали поступать беспорядочные сигналы. Поток нефти шел нормально, поэтому поводов для тревоги не было. Потом вдруг перестали приходить данные с датчиков и отключились мониторы. Стало ясно: поврежден главный оптоволоконный кабель. Естественно, автоматика приостановила все процессы.

— Нефть не разлилась?

— Нет. Ловушка для конденсата пока работает.

— А дальше?

— По стандартной схеме. Спустили автономную камеру пятой модели. Угадайте, что произошло.

— Батарейки сели.

— Не-а. Ее и в коллектор-то толком не успели засунуть, как нечто перекусило трос.

— Что с драйвером управления?

— Автоматика, к счастью, отключается, так что шеф Дюбуа всегда может поработать руками.

— Значит, камеру потеряли. Дальше?

— Не потеряли. Мы точно знаем, где ее искать. Но показывает она только косяки рыб. Пришлось отправить вниз водолаза. Распутать кабель и глянуть, в чем проблема.

— Почему не воспользовались дистанционным устройством?

На любых морских нефтеразработках в запасе имелся не один подводный робот, способный функционировать удаленно. Времена водолазов давно прошли.

Собеседник Брэдли смутился.

— Боялся, что вы спросите. Случилась пара аварий. Два ДУ в ремонте. Остальных нельзя забирать с платформы «Авалон». Срочная работа.

— Да уж, неудача за неудачей. Поэтому вы позвонили в корпорацию «Брэдли». «Справимся с самой глубокой работой!» Давайте подробности.

— Избавьте меня от вашего заезженного слогана. Глубина всего девяносто метров. Водолаз нес стандартную гелиево-кислородную дыхательную смесь. Так вот… Вы слышали, как кричит человек с гелием в легких? Не самый приятный звук…

Мы его вытащили. Обретя дар речи, водолаз сообщил, что трубы перекрыты осьминогом. Тварь диаметром не меньше ста метров, клялся он. Глупо, конечно. Но без сомнения, там действительно засело какое-то чудище.

— Каким бы здоровенным ни был ваш зверек, небольшой заряд динамита заставит его пошевелиться.

— Слишком рискованно. Вы же знаете, как устроена платформа. Сами помогали устанавливать ее.

— Если камера работает, почему она не показывает осьминога?

— Удалось разглядеть щупальце. Но оценить размеры невозможно. Мы считаем, тварь дотянулась до коллектора. Как бы она не продолжила рвать кабели.

— Боитесь, что осьминог влюбился в ваши трубопроводы?

— Очень смешно. Думаю, этот гад нашел бесплатный обед. Ну, знаете — треклятый «эффект оазиса». О нем все время пишут.

Брэдли не слышал такого словосочетания. Подводные артефакты, даже не наносящие ощутимого вреда экологии, неудержимо привлекали обитателей моря. Они часто становились излюбленными местами рыболовов — как любителей, так и профессионалов. Порой Джейсон гадал, как рыбы выживали в море, прежде чем человечество щедро снабдило их кондоминиумами в виде разбросанных по дну останков кораблекрушений.

— Возможно, осьминога стоит чем-нибудь уколоть. Или угостить хорошей дозой инфразвука.

— Без разницы, как это будет сделано. Лишь бы не пострадало оборудование. Кажется, подходящая для вас с Джимом работенка. Он готов?

— Всегда готов.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до Сент-Джона? Есть рейс «Шеврон» из Далласа. Вас смогут забрать через час. Напомните массу Джима?

— Полторы тонны.

— Отлично. Как скоро будете в аэропорту?

— Дайте три часа. Придется провести небольшое исследование. Таковы правила.

— Условия обычные?

— Да. Сто тысяч плюс расходы.

— И нет работы — нет денег?

Брэдли улыбнулся. Эта формула спасательских расходов применялась на протяжении столетий, но не в таких ситуациях. Хотя сейчас она представлялась приемлемой. Дело выглядело несложным. Сто метров — всего-то! Сущая чепуха…

— Конечно. Перезвоню через час, дам подтверждение. Пока перешлите по факсу чертежи коллектора. Хочу освежить в памяти планировку.

— Хорошо. Попробую до вашего звонка раздобыть еще информации.

Времени на сборы тратить не пришлось. У Брэдли всегда имелись наготове две дорожные сумки: одна для тропиков, другая для Арктики. Первой он пользовался очень редко. Так получалось, что большая часть работы сосредоточивалась в малоприятных областях земного шара, и предстоящая не являлась исключением. В Северной Атлантике сейчас холодно и почти наверняка ветрено. Правда, на стометровой глубине погодные капризы слабоощутимы.

Многие считали Джейсона Брэдли человеком грубоватым, несентиментальным. Увидев, как он повел себя после телефонного разговора, сторонникам такого мнения пришлось бы глубоко призадуматься. Брэдли нажал клавишу, удобно устроился в кресле с откидывающейся спинкой и закрыл глаза. Казалось, он безмятежно спит.

Прошло много лет, прежде чем Джейсон узнал, что за музыка плыла над палубой корабля «Гломар Эксплорер» почти половину его жизни назад. Он с самого начала догадывался: скорее всего, она вдохновлена морем. В мелодии безошибочно угадывался медленный ритм волн. И как верно поступили тогда, на «Эксплорере», выбрав музыку русского композитора — самого недооцененного из трех титанов своего отечества! Имя его редко произносилось с таким же затаенным дыханием, как имена Чайковского и Стравинского.

Подобно Сергею Рахманинову, Джейсон Брэдли тоже увидел картину Арнольда Бёклина[18] «Остров мертвых» и остолбенел. И теперь она возникла перед его мысленным взором. Порой он отождествлял себя с загадочной фигурой в балахоне, иногда вживался в роль гребца (Харона?). Бывали моменты, когда разыгравшееся воображение помещало его на место страшного груза, перевозимого к последнему пристанищу под кипарисами на берегу.

Тайный ритуал соблюдался годами. Брэдли верил, что он не раз спасал ему жизнь. Пока Джейсон погружался в музыку, его подсознание, не интересующееся подобными глупостями, трудилось вовсю, анализируя предстоящую работу и прогнозируя возможные проблемы. Брэдли относился к своей теории почти серьезно и не собирался опровергать ее старательным препарированием.

Вскоре он сел, выключил музыку и повернулся во вращающемся кресле к одному из десятка компьютеров, занимающих рабочий стол. Модель машины, в которой хранилось большинство файлов и прочей информации Брэдли, трудно было назвать последней, но ее владелец буквально вырос с любимым инструментом и упорно отказывался от любых улучшений. Он проповедовал благоразумный принцип: «Зачем чинить, если работает?»

У ребенка, чьи мать и отец — гении, двойная фора. Крейги же еще сильнее осложнили жизнь дочери, назвав ее Адой. Эта показательная дань памяти первого компьютерного теоретика идеально демонстрировала родительские амбиции относительно будущего дочери. Они искренне надеялись, что ее судьба будет счастливее, чем трагическая жизнь леди Ады Лавлейс[19].

Как же разочаровались родители, наконец осознав, что таланта к математике у Ады нет. Когда ребенку исполнилось шесть лет, друзья Крейгов шутили: «Доказала бы девчушка для разнообразия биномную теорему». Ненаглядное чадо пользовалось компьютером, не интересуясь его устройством; для нее вычислительная машина была рядовым домашним прибором типа видеофона, дистанционных пультов, голосовых систем, плоского телеэкрана, цветного факса…

У Ады возникали сложности даже с элементарной логикой. Ее очень смущали операции типа AND, NOR и NAND[20]. Она сразу невзлюбила булеву алгебру и начинала плакать при виде конструкции IF/THEN[21].

— Дай ей время, — умолял Дональд раздражающуюся Эдит, — С умственным развитием у нее все в порядке. Я понял суть возвратных циклов не раньше десяти лет. Вдруг она станет художницей? У нее твердая «А» по рисованию и лепке…

— И «D» по арифметике. Хуже того, ее это ни капельки не волнует! Вот из-за чего я больше всего тревожусь.

Дональд не соглашался с Эдит, но понимал: не стоит спорить с женой. От криков лучше не станет. Он любил Аду и не видел в ней недостатков. Только бы девочка была счастлива и сносно училась в школе. Остальное его не интересовало. Порой он жалел, что они с женой дали дочери такое провокационное имя. Но Эдит, похоже, по-прежнему грезила гениальностью дочери. Тема эта была самым безобидным поводом для супружеских ссор. Более того, не будь Ады, они бы давно расстались.

— Что думаешь насчет щенка? — поинтересовался Дональд, желая утихомирить жену. — До дня рождения осталось три недели. Мы обещали щенка.

— Не знаю… — проговорила Эдит, немного смягчившись. — Она сама еще не решила, какую собаку хочет. Надеюсь, не выберет громадину типа датского дога. И кстати, мы ничего не обещали. Договаривались, что все будет зависеть от результатов следующего школьного теста.

«Это ты договаривалась, — хотелось воскликнуть Дональду. — Ада получит щенка, несмотря ни на какие тесты. Даже если захочет ирландского волкодава. Подходящая собака для такого огромного поместья».

Дональд до сих пор не считал покупку замка хорошей идеей. Но он давно приучился не спорить с женой, когда та принимала подобные решения. К тому же Крейги могли себе позволить такую роскошь. Эдит родилась и выросла в Ирландии. Она вбила себе в голову, что не имеет права лишать Аду такого же счастья.

Замок Конрой пребывал в запустении больше полувека. Некоторые его части лежали в руинах. Но уцелевших зданий хватало для современной семьи, а конюшни оказались в отличном состоянии — о них заботилась местная школа верховой езды. Вымыв, вычистив и старательно обработав комнаты химией, Крейги получили великолепные помещения для компьютеров и коммуникационного оборудования. Местные жители считали, что приобретение замка — пустая трата денег.

Соседи Крейгам попались симпатичные. Они любили Эдит — ирландскую девочку, жизнь которой удалась, хоть она и вышла замуж за англичанина. И еще окружающие горячо одобряли попытки новоселов восстановить знаменитые сады, пусть малую их долю, до великолепия, прославившего местность вокруг замка в девятнадцатом веке.

Превратив нижний этаж западного крыла в нечто пригодное для жизни, Дональд задумал отремонтировать камеру-обскуру. Ее купол (в народе прозванный «наростом») надстроили над крепостной стеной в поздневикторианскую эпоху по приказу лорда Фрэнсиса Конроя, талантливого астронома-любителя и изготовителя телескопов. За несколько лет до смерти его парализовало. Но лорд, гордый аристократ, не желал, чтобы его возили по замку в инвалидном кресле. Он проводил часы, взирая на свою империю из наблюдательного пункта и отдавая армии садовников распоряжения сигналами семафора.

Состояние столетней оптики оказалось на удивление хорошим. Она создавала прекрасное изображение внешнего мира на горизонтальном смотровом столе. У Ады прибор вызывал восторг и ощущение невероятного могущества. Она увлеченно рассматривала территорию замка. «Это круче телевизора и скучных старых фильмов, которые вы с мамой часами смотрите», — заявила девочка.

Сюда, на высоту крепостной стены, до нее не доносились голоса ссорящихся родителей.

Первую плохую новость Брэдли принесли вместе с завтраком. На борту самолетов компании «Шеврон-Канада» кормили отлично, а Джейсон знал, что в Сент-Джоне поесть вкусно и неспешно не удастся.

— Мистер Брэдли, извините за беспокойство, — обратился к нему бортпроводник. — Срочный звонок из главного офиса.

— Можно поговорить отсюда?

— Боюсь, нет. Звонок с видео. Придется пройти в хвостовой отсек.

— Черт, — выругался Брэдли и быстро сунул в рот кусочек восхитительного техасского стейка. Неохотно отодвинув тарелку, он прошел к коммуникационной кабине. Видеосвязь оказалась односторонней, и Брэдли без стеснения жевал мясо, пока Ролингс докладывал последние новости.

— Джейсон, выяснилось кое-что насчет размеров осьминогов. Ребята с платформы не очень обрадовались, когда мы осмеяли сообщенные ими параметры.

— Зря обижаются. Я заглянул в энциклопедию. Самый крупный осьминог меньше десяти метров в диаметре.

— Взгляните на это.

Появившаяся на экране фотография была очень старой, но качество снимка радовало. Брэдли принялся разглядывать группу людей, стоящих на берегу около бесформенной массы размером со слона. За первым последовали еще несколько изображений, быстро сменявших друг друга. Фотографии были четкими, но понять, что на них запечатлено, не удавалось.

— Позвольте, угадаю, — произнес Брэдли. — Думаю, это сильно разложившийся дохлый кит. Я видел несколько таких экземпляров. Отлично помню, как они пахнут. Туши выглядели именно так. Если ты не эксперт в морской биологии, никогда не догадаешься, что это за тварь. Отсюда появляются байки про морских змеев.

— Неплохо, Джейсон. В свое время эксперты рассуждали так же. Было это, между прочим, в тысяча восемьсот девяносто шестом году во Флориде, на Сент-Августин-Бич.

— У меня стейк остывает, а от таких картинок портится аппетит.

— Надолго не задержу. Этот маленький моллюск весил около пяти тонн; к счастью, его кусок сохранился. Он находится в Смитсоновском институте. Пятьдесят лет спустя ученые заново его исследовали и сошлись на том, что это осьминог. Диаметр его почти семьдесят метров. Так что размеры, определенные нашим водолазом, — около ста метров, — не такая уж суровая переоценка.

Брэдли несколько секунд молчал, обдумывая неожиданные и малоприятные сведения.

— Поверю, когда сам увижу, — наконец выдал он. — Хотя не уверен, что горю желанием посмотреть.

— Кстати, — осторожно спросил Ролингс, — вы никому не рассказывали о нашем деле?

— Разумеется, нет, — буркнул Брэдли, обиженный недоверчивостью Ролингса. Как ему в голову могла прийти такая мысль?

— Журналисты каким-то образом пронюхали; в телетайпных заголовках чудище уже прозвали Оскаром.

— Не вижу проблемы. Что вас беспокоит?

— Мы надеялись, что удастся избавиться от твари без лишних глаз. Теперь придется вести себя осторожно. Не дай бог сделать бо-бо милому малютке Оскару. За нами уже вовсю следят бесконечные «зеленые», включая ребят из «Мира живой природы» и «Голубой планеты».

— Они же чокнутые!

— Не исключено. Но к «Миру» надо относиться серьезно. Не забывайте, кто у них президент. Не стоит огорчать королевское семейство.

— Постараюсь понежнее. Никаких ядерных бомб, даже совсем маленьких.

Отправив в рот следующий кусок почти остывшего стейка, Брэдли кое о чем вспомнил. Он не один раз ел осьминога. Мясо моллюска казалось ему очень вкусным.

Хотелось верить, что осьминоги не мстительны.

Велев плачущей Аде идти в комнату, супруги Крейг непонимающе уставились друг на друга.

— Что за ерунда, — наконец проговорила Эдит — Она всегда нас слушалась. И отношения с мисс Айвз были очень теплыми.

— К тому же такие тесты не вызывали трудностей. Никаких уравнений, только ответы на выбор и красивые картинки. Дай записку, хочу перечитать.

Эдит протянула Дональду свернутую бумажку, а сама снова, в который раз, взялась просматривать экзаменационный тест, приведший к таким неприятностям.

— Почему эти штуковины называют Джимами? — поинтересовался репортер, перехвативший Джейсона Брэдли в аэропорту Сент-Джона. Брэдли удивило, что журналист всего один. Из-за предстоящего погружения поднялась нешуточная шумиха. К тому же порой и одного представителя прессы более чем достаточно. «Зеленые» не устроили демонстрацию — и на том спасибо.

— Так звали водолаза, участвовавшего в спасении золота с затонувшей «Лузитании» в тридцатых годах. Он первый в истории совершал погружение в бронированном костюме. Конечно, с тех пор экипировка сильно изменилась…

— Как именно?

— Современные костюмы самодвижущиеся. Руки и ноги усиливаются сервомоторами, но больше четырех часов работать все равно некомфортно. Однако внутри Джима я бы протянул часов пятьдесят даже на двухкилометровой глубине, пусть и без особого удовольствия.

— Меня внутрь этой штуки калачом не заманишь, — признался репортер, глядя, как полторы тонны титана и пластика загружают в вертолет компании «Шеврон». — Смотрю на него — и сразу разыгрывается приступ клаустрофобии. Особенно если вспомнить…

Брэдли догадался, к чему клонит журналист, и поспешно ретировался. Махнув рукой, он зашагал к вертолету. Не

прозвучавший вопрос ему в той или иной форме задавали постоянно. Каждый интервьюер надеялся добиться хоть какой-то реакции. Но Брэдли разочаровывал всех, и репортерам приходилось сочинять яркие заголовки вроде «ЖЕЛЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК В ТИТАНОВОМ КОСТЮМЕ».

«Вы не боитесь призраков?» — спрашивали у него и журналисты, и коллеги-водолазы. Последним Брэдли отвечал серьезно.

«С какой стати? — Так начиналась привычная уже речь. — Тед Коллиер был моим лучшим другом; одному Господу Богу известно, сколько раз мы с ним выпивали на двоих — (И с девочками баловались, мог бы добавить Брэдли.) — Узнай Тед, он бы только обрадовался; да и в те времена я бы не потянул покупку Джима. Этот достался мне за четверть стоимости. По правде сказать, он настоящее произведение искусства. Механика работает как часы. Теду жутко не повезло, что он застрял в той затонувшей посудине. Его слишком поздно вытащили. Знаете… Джим помог ему протянуть на три часа больше, чем гарантировали производители. Надеюсь, в свое время он и мне подарит пару лишних минут».

Джейсон надеялся, что на этот раз все обойдется. Он верил в секретный ингредиент. Отступать слишком поздно, остается довериться энциклопедии. Ни в чем, кроме размеров, она не ошиблась, но почему-то утаила важную подробность.

Как обычно, масштабы платформы «Гиберния» впечатлили Брэдли, хотя над морем возвышалась лишь ее часть. Бетонный остров массой в миллион тонн напоминал крепость. Казалось, с неровных стен, похожих на укрепления, в любую минуту откроют огонь. Конструкция платформы в самом деле предусматривала борьбу с опасными врагами. Но бороться предполагалось не с людьми, а с огромными айсбергами, выплывающими из арктической колыбели. Инженеры утверждали, что платформа способна выдержать удар любой силы. Верили им не все.

Транспорт Брэдли завис над платформой. Площадку, расположенную на крыше многоэтажного здания, уже занимал вертолет Королевских ВВС. Он отъехал, галантно уступая место новоприбывшему. Джейсон заметил опознавательные знаки военно-воздушных сил и мысленно застонал. «Эти-то как пронюхали?»

Президент организации «Мир живой природы» поприветствовал Брэдли, как только тот спустился на площадку и огромные винты вертолета наконец затихли.

— Мистер Брэдли? Наслышан о вас. Приятно познакомиться.

— Ммм… Благодарю, ваше высочество.

— Местный осьминог действительно так велик, как говорят?

— Это я намереваюсь выяснить.

— Да уж, лучше вы, чем я. И как планируете с ним обойтись?

— Э… Секрет фирмы.

— Надеюсь, ничего жестокого.

— Я уже пообещал, что постараюсь справиться без ядерных боеголовок… сэр.

Принц едва заметно улыбнулся и указал на обшарпанный огнетушитель в руках Брэдли.

— Думаю, вы первый водолаз, берущий под воду такой агрегат. Собираетесь использовать в качестве шприца? Пациент будет не против, как полагаете?

«Неплохо соображаешь, — отметил Брэдли. — Шесть баллов из десяти. Но я не гражданин Великобритании, мне Тауэр не грозит. Имею право не отвечать на вопросы».

— Что-то типа того, ваше высочество. Словом, особого вреда не предполагается.

«Надеюсь, не предполагается», — мысленно поправил себя Брэдли. Были варианты. Оскар мог выказать полное безразличие или сильно рассердиться. Джейсон не сомневался: внутри металлической брони Джима опасность ему не грозит. Но мысль о том, что придется болтаться внутри костюма, будто горошина в банке, его не грела.

Принц все еще выглядел обеспокоенным. Брэдли сильно сомневался, что в предстоящей встрече человека с осьминогом королевская особа дарует симпатии человеку. Следующие слова его высочества подтвердили это предположение.

— Пожалуйста, мистер Брэдли, не забывайте: существо уникально. Впервые в истории его удалось увидеть живым. Вероятно, мы имеем честь наблюдать крупнейшее животное на планете. Быть может — самое крупное в истории. Конечно, некоторые динозавры весили больше. Но в объеме они явно уступали нашему другу.

Брэдли размышлял о словах принца, медленно опускаясь на дно. Тусклый свет североатлантического солнца постепенно сменялся полной темнотой. Слова его высочества волновали, но не тревожили американца; будь Брэдли труслив, он бы не задержался в профессии надолго. Страх не мог уцепиться даже за одиночество. Вместе с Джейсоном на свидание с неведомым отправились два доброжелательных призрака.

Первым был пионер подводного мира — герой детства Брэдли, Уильям Биб[23], погрузившийся в морскую пучину в примитивной батисфере в тридцатые годы. Вторым — Тед Коллиер, погибший внутри водолазного костюма, спокойно, без суеты принявший свою участь.

— Приближается дно, видимость — около двадцати метров. Конструкцию пока не наблюдаю.

Наверху за Брэдли следили с помощью сонара. Как только он доберется до застрявшей в коллекторе камеры — будут использовать ее.

— Цель в тридцати метрах, давление две атмосферы ровно.

— Добрался до цели. Течение сильнее, чем я предполагал.

На несколько секунд все скрылось в облаке ила и песка. Как обычно в подобные мгновения, Брэдли вспомнил фразу астронавта с «Аполлона-11»: «Тут слегка пыльно». Течение быстро развеяло дымку. Перед водолазом предстал массивный инженерный комплекс, освещенный двумя лучами прожекторов Джима.

Казалось, будто на дне моря воздвигнут химический завод приличных размеров и мириады рыб устраивают в нем рандеву. Брэдли видел меньше четверти конструкции. Большая ее часть пряталась в темноте и уходила вдаль. Однако план коллектора он знал отлично. На почти аналогичных платформах Джейсон бывал не раз. Дорогостоящая, изнурительная и порой опасная работа.

Массивная конструкция из стальных труб шире человека образовывала открытую клетку, вмещающую множество специализированных устройств. Клапаны, шланги и толстостенные емкости связывались кабелями и вспомогательными трубами. С первого взгляда картина напоминала бессмысленный узор, созданный сумасшедшим. Но Брэдли знал, что расположение каждого компонента тщательно продумано. При столь колоссальной нагрузке и давлении иначе нельзя.

У Джима не было ног. Под водой, как и в космосе, они чаще становились помехой, чем подспорьем. Точность движений обеспечивали маломощные реактивные двигатели. Брэдли носил подвижную броню уже больше года. Поначалу он, бывало, ошибался, однако профессионализм взял свое.

Он медленно плыл к цели, стараясь не касаться дна, чтобы не взбаламучивать песок и ил. В такой ситуации крайне важна хорошая видимость. К радости водолаза, купол Джима имел форму полушария и обеспечивал круговой обзор.

Телекамера лежала в нескольких метрах впереди, обмотанная клубком кабеля толщиной с карандаш. Помня о ее судьбе, Брэдли остановился прямо перед каркасом коллектора и задумался, как лучше проникнуть внутрь. Но прежде он хотел отыскать разрыв в оптоволоконном кабеле, связывавшем камеру с монитором. Он знал схему соединения. Ремонт не доставит хлопот.

Дальше требовалось выполнить основную задачу — отогнать Оскара. Здесь могли возникнуть сложности.

— Поехали, — сообщил он наверх. — Проникаю через служебный вход… Через туннель В… Пространства для маневра не много, но ничего…

Он легонько задел корпусом Джима металлическую стену цилиндрического коридора. В ответ из лабиринта цистерн и труб раздался равномерный негромкий звук — «тук-тук-тук». Вероятно, какой-то компонент оборудования продолжал работать; если бы коллектор включили на полную мощность, было бы куда громче…

Эта мысль воскресила глубоко зарытые воспоминания. Брэдли вспомнил, как в раннем детстве утихомирил громкоговорители на местной ярмарке меткими выстрелами из отцовского ружья. Потом он не одну неделю жил в страхе, что его вычислят. Возможно, Оскара тоже оскорбило шумное вторжение в его царство, и он решил действовать открыто ради восстановления тишины и спокойствия.

Кстати, где же Оскар?

— Непонятно… Нахожусь внутри коллектора, вижу ясно и четко. Тут полно мест, где можно спрятаться. Но вряд ли кто-то крупнее человека залезет в эти щели. Слона точно не утаишь. Ага! Вот оно!

— Что обнаружили?

— Главный кабель. Выглядит, будто неаккуратный официант уронил тарелку спагетти. Нужна недюжинная сила, чтобы порвать такой проводочек. Придется менять целую секцию.

— Кто на такое способен? Голодная акула?

— Или злющая мурена. Странно, но следов челюстей нет. И самих зубов, если на то пошло. Вернее всего свалить вину на нашу осьминожку. Но кто бы здесь ни напортачил — сейчас его нет дома.

Брэдли, не торопясь, внимательно осмотрел коллектор. Других повреждений не нашлось. Если таинственный саботажник не примется за старое, платформа может возобновить работу через пару дней. Больше Брэдли под водой делать нечего. Он включил двигатели и начал медленно уплывать в сторону, откуда проник в коллектор, проводя Джима по лабиринту балок и труб. По пути он задел небольшую мягкую массу. Она и вправду оказалась осьминогом — около метра в поперечнике.

— Тебя я из списка подозреваемых вычеркиваю, — пробормотал Брэдли.

Почти выбравшись за наружный каркас коллектора, он понял, что пейзаж изменился.

Много лет назад их класс повезли на экскурсию в знаменитый ботанический сад на юге Джорджии. Джейсон поехал с большой неохотой и почти ничего не запомнил, но одно растение его очень впечатлило. До этого он не слыхал о баньяне и ужасно удивился, увидев дерево, имеющее не один ствол, а несколько десятков. Каждый представлял собой отдельный столп, поддерживающую широченную крону.

В данном случае колонн было восемь, хотя Брэдли не утруждал себя пересчетом. Он уставился в огромные черные как смоль глаза. Бездонные чернильные озера — такова была первая ассоциация. Гигантское существо бесстрастно разглядывало водолаза.

У Брэдли часто спрашивали: «Вы когда-нибудь боялись?», и он всегда отвечал одинаково: «Господи, конечно. Много раз. Но страшно становилось только тогда, когда все оставалось позади. Поэтому я до сих пор жив». Никто бы не поверил, но и сейчас он не испугался. Джейсон испытал благоговение, как человек, увидевший чудо. Первой промелькнула мысль: «Нужно извиниться перед тем водолазом». А второй: «Посмотрим, сработает ли моя секретная штуковина».

Левый наружный манипулятор Джима сжал цилиндр огнетушителя, и Брэдли повернул его вверх. Одновременно он шевельнул правым манипулятором, заставляя механические пальцы нажать на рычаг. Операция заняла несколько секунд, но Оскар среагировал раньше.

Словно подражая движениям Брэдли, он нацелил на него трубу из собственной плоти. Казалось, осьминог собрался пустить в ход модифицированный огнетушитель. «Хочешь меня обрызгать?» — успел подумать Брэдли. Он бы ни за что не поверил, что столь гигантская тварь способна двигаться так быстро. Даже внутри бронированного Джима Брэдли ощутил удар реактивной струи. Оскар «включил» полную мощность. Не та сложилась ситуация, чтобы топать по дну на манер восьминогого стола. Вдруг все исчезло в чернильной туче — такой плотной, что даже лучи прожекторов не смогли ее пробить.

Медленно поднимаясь на поверхность, Брэдли нашептывал, обращаясь к мертвому другу:

— Ну, Тед, мы снова справились. Но не думаю, что кто-то скажет спасибо.

Судя по тому, как спешно ретировался Оскар, вряд ли он планировал вернуться. Брэдли понимал отношение гиганта к случившемуся и даже немного сочувствовал сопернику.

Мирный моллюск тихо-мирно жил и делал свое дело — заботился, чтобы Северная Атлантика не превратилась в сплошную массу трески. И вдруг откуда ни возьмись появляется страшная тварь, вся в огнях, и размахивает зловещими щупальцами. Оскар поступил так, как поступил бы на его месте любой здравомыслящий осьминог. Он понял, что в море появилось существо гораздо более свирепое, чем он, и поспешил убраться подальше.

— Мистер Брэдли, мои поздравления, — торжественно произнес принц, когда Джейсон наконец выбрался из бронированного костюма. Процедура выглядела не особо привлекательно и всегда доставляла трудности, но вынуждала Джейсона держаться в форме. Прибавь он пару сантиметров в талии — и протиснуться через овальное верхнее отверстие не удастся.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Брэдли. — Работа как работа.

Принц усмехнулся.

— Мне казалось, только британцы склонны недооценивать себя. Вряд ли вы раскроете тайну секретного ингредиента?

Джейсон улыбнулся и покачал головой.

— Вдруг когда-нибудь придется воспользоваться еще раз?

— Что бы это ни было, — усмехнулся Ролингс, — нам оно влетело в копеечку. Мы наблюдали за Оскаром с помощью сонара — кстати, он дает поразительно слабое эхо! Итак, наш друг удалился на глубоководье. Но вдруг он проголодается и вернется? Где еще в Северном море найдешь такое отличное место для рыбалки?

— Давайте договоримся, — ответил Джейсон, указав на обшарпанный цилиндр — Если он будет вам докучать, я пришлю волшебную пулю. Отправите к Оскару своего человека. Это не будет стоить ни цента.

— Где-то подвох, — покачал головой Ролингс. — Не может быть, чтобы все оказалось настолько просто.

Джейсон улыбнулся, но промолчал. Он все сделал по правилам, но его грызла, пусть совсем легонько, совесть. Принцип «нет работы — нет денег», помимо прочего, имеет большой плюс. Если результат достигнут, никто не должен спрашивать, чего это стоило. Брэдли честно заработал свою сотню тысяч. Он подготовил ответ для любителей задавать глупые вопросы: «Как, вы не знали? Осьминога очень легко загипнотизировать!»

Только одно немного его расстраивало. Он жалел, что так и не удалось проверить добродушный намек из старой книжки Жака Ива Кусто, дословно процитированной в компьютерной энциклопедии. Интересно было бы узнать: octopus giganteus так же недолюбливает крепкий раствор медного купороса, как его скромный десятиметровый собрат, octopus vulgaris?

«Множество Мандельброта[24] (в дальнейшем для краткости будем именовать его "множество М") — едва ли не самое удивительное открытие в истории математики. Безусловно, это утверждение звучит радикально, но мы надеемся подтвердить его.

Потрясающая красота изображений, создаваемых множеством М, демонстрирует, что оно воспринимается не только мозгом, но и чувствами. Неподготовленного зрителя они восхищают; нам случалось видеть людей, почти загипнотизированных фильмами, демонстрирующими путешествие по бесконечным — в буквальном смысле — ответвлениям множества.

Не прошло и десяти лет после сделанного Бенуа Мандельбротом в тысяча девятьсот восьмидесятом году открытия, как оно начало оказывать воздействие на визуальное и прикладное искусство, включая рисунки на тканях, коврах, обоях. Даже ювелирное дело не стало исключением. И разумеется, голливудская "фабрика грез" очень скоро принялась эксплуатировать множество М и его сородичей двадцать четыре часа в сутки. Вряд ли стоит удивляться оглушительному успеху прекрасных изображений, созданных математикой. Вопрос психологической привлекательности множества М до сих пор остается открытым. Быть может, мы никогда не получим ответа. Приведем одно предположение: в мозгу человека существует некая структура, входящая в резонанс с образцами множества. Карл Юнг изумился и обрадовался бы, узнав, что через тридцать лет после его смерти компьютерная революция, которую он застал в самом ее зачатке, даст новый импульс теории архетипов и его вере в существование "коллективного бессознательного". Многие образцы множества М очень напоминают элементы исламской живописи; лучшим примером может служить знакомый многим так называемый "восточный огурец", похожий на запятую. Существуют и другие фигуры, с виду напоминающие органические, — щупальца, сложные глаза насекомых, войска морских коньков, слоновьи хоботы… все они через какое-то время резко трансформируются в кристаллы и снежинки — объекты мира, не тронутого жизнью.

Пожалуй, самой удивительной особенностью множества М является простота, лежащая в его основе. В отличие от большинства концепций современной математики, любой школьник способен понять, как оно образуется. Для этого достаточно уметь складывать и умножать; не нужно ни вычитания, ни деления и уж тем более — никаких других математических действий. Теоретически множество М могло быть открыто, как только человечество научилось счету. На практике же такое невозможно. Даже если бы люди не знали усталости и никогда не ошибались, всех когда-либо живших на Земле мужчин и женщин не хватило бы для расчета множества самого скромного размера…»

Из статьи «Психодинамика множества Мандельброта» Эдит и Дональда Крейг, опубликованной в сборнике, подаренном профессору Бенуа Мандельброту в честь его восьмидесятилетия. («Издательство Массачусетского технологического института», 2004)

Руперту Паркинсону казалось, что Брэдли и Эмерсон имеют много общего. Оба принадлежат к исчезающему, даже вымирающему виду. Когда-то американцы только этим и занимались: создавали новые индустрии или становились лидерами в старых. Руперт восхищался партнерами из Нового Света, но не завидовал; его устраивал собственный статус «рожденного в бизнесе».

Номер Киплинга в отеле «Браун» он выбрал намеренно, хотя и не представлял, насколько близко его гости знакомы с творчеством писателя. В любом случае, Эмерсона и Брэдли впечатлила атмосфера. Здесь пахло историей: старые фотографии на стене, письменный стол, в прошлом служивший великому человеку…

— Я не относился к Элиоту всерьез, пока не наткнулся на его книжку «Избранные стихи Киплинга». Помню, тогда я сказал преподавателю английской литературы: «Поэт, любящий Киплинга, не может быть плохим поэтом». Преподаватель не удивился.

— Боюсь, — признался Брэдли, — я не большой знаток поэзии. Из Киплинга помню только «Если…»[26].

— Жаль. Он одной с вами породы — поэт, воспевавший море и технический прогресс. Советую прочесть «Гимн МакЭндрю». С точки зрения техники стихотворение устарело лет на сто. Но никто больше не превозносит машины так, как Киплинг. Еще у него есть стихотворение, посвященное глубоководным кабелям:

— Надеюсь, вы не против встречи в аэропорту, миссис Крейг… Дональд. Добираться до Токио все труднее. К тому же чем меньше людей нас увидят, тем лучше. Уверен, вы понимаете.

Доктор Като Мицумаса, молодой президент компании «Ниппон-Тернер», по обыкновению, появился в безупречном костюме, сшитом на Сэвил-роу. Взглянув на него, Крейг решил, что одежда знаменитых лондонских ателье не выйдет из моды еще лет двадцать. Като сопровождали двое привычных уже самураев. Телохранители походили друг на друга так, словно были клонами. Они всегда держались поодаль и не произносили ни слова. Дональду порой казалось, что японская робототехника шагнула дальше, чем он думает.

— До прихода второго гостя есть пара минут. Давайте обсудим некоторые детали, касающиеся нас двоих…

Мы приобрели права на показ «Незабываемой ночи» в вашей обработке. Лицензия позволяет крутить «бездымную» версию по кабельному и спутниковому телевидению первые шесть месяцев две тысячи двенадцатого года. Естественно, по всему миру. Хотелось бы продлить контракт еще на полгода.

— Великолепно, — поговорил Дональд. — Прошу прощения, Като, но я не верил, что у вас получится. Мои поздравления.

— Благодарю. Как сказал дикобраз подружке, это было нелегко.

За годы учебы на Западе — в Лондонской школе экономики, после в Гарварде и Анненберге — у Като развилось чувство юмора, не соответствующее его высокому посту. Стоило зажмуриться, и Дональд забывал, что говорит с урожденным японцем. Среднеатлантический акцент Като звучал идеально. Однако в разговоре он частенько вставлял дерзкие остроты, не имеющие отношения ни к Востоку, ни к Западу. Они принадлежали исключительно господину Мицумасе. Но даже неудачные, попахивающие дурным вкусом шутки, нередко проскакивающие у японца, наверняка были хорошо продуманы. Такая манера расслабляла собеседников Като, вынуждала их недооценивать президента «Ниппон-Тернера». В результате они совершали весьма дорогостоящие ошибки.

— Рад сообщить, — порывисто проговорил Като, — что компьютерные тесты прошли удовлетворительно. Позволю себе отметить: до нас таких операций не проводил никто. Наша затея уникальна. Она произведет колоссальное впечатление на весь мир. Ни один человек — в буквальном смысле ни один — даже не подумает поднять «Титаник» так, как это собираемся сделать мы!

— Не весь «Титаник», лишь часть. Кстати, почему только корма?

— Есть ряд причин, как практических, так и психологических. Корма намного легче носовой части. Она весит менее пятнадцати тысяч тонн. И она дольше всего держалась на поверхности. Все остававшиеся на палубе держались за нее. Мы перемонтируем сцены из «Незабываемой ночи». Я думал переснять их или сделать оригинал цветным…

— Нет! — в унисон воскликнули Крейги.

Като их реакция обескуражила.

— Вы и без того неслабо надругались над фильмом! О непостижимый Запад! Ну да ладно. Сцена ночная, она и в черно-белом варианте будет смотреться отлично.

— Это не последняя нерешенная проблема редактирования, — внезапно вмешалась Эдит. — Есть еще одна. Танцевальный оркестр на палубе «Титаника».

— Что с ним не так?

— Ну… в фильме он играет «Господь, я ближе к Тебе».

— И?

— Глупость несусветная. От них требовалось ободрить людей и предотвратить панику. Последнее, что сделали бы музыканты, — заиграли скорбный гимн. При первой же попытке их расстрелял бы какой-нибудь офицер.

Като рассмеялся.

— У меня тоже иногда возникает такое желание. Но что же они играли?

— Попурри из известных мелодий. Скорее всего, заканчивали вальсом под названием «Осенняя песня».

— Понятно. Это, конечно, правдоподобнее. Но я вас умоляю! Не заставим же мы «Титаник» тонуть под звуки вальса. Ars longa, vita brevis[30], как чуть было не сказала компания «Метро-Голдвин-Майер». В нашем случае побеждает искусство. Жизни достается второе место.

Като посмотрел на часы, затем на «клонов». Самурай подошел к двери и исчез в коридоре. Не прошло и минуты, как он вернулся, сопровождая невысокого, крепко сложенного мужчину с багажом. Внешность гостя выдавала человека, наделенного глобальной ответственностью: в одной руке — дорожная сумка, в другой — портативный компьютер.

Като тепло поприветствовал новоприбывшего.

— Чрезвычайно рад видеть вас, мистер Брэдли. Кто-то сказал, что пунктуальность крадет время. Я в это не верю. Рад, что вы со мной согласны. Джейсон Брэдли, позвольте представить Эдит и Дональда Крейгов.

Гости растерянно обменялись рукопожатиями. Похоже, всем троим показалось, что они встречались раньше, но уверенности в этом не было. Като поспешил ликвидировать неясность.

— Джейсон — специалист номер один в мире по морской инженерии…

— Ах, конечно! Гигантский осьминог…

— Ручной, как котенок, миссис Крейг. Ничего особенного.

— …А Эдит и Дональд обрабатывают старые фильмы, и те становятся не хуже — даже лучше! — новых. Позвольте коротко объяснить, зачем я собрал вас.

Брэдли улыбнулся.

— Нетрудно догадаться, мистер Мицумаса. Но интересно узнать подробности.

— Не сомневаюсь. Все, разумеется, строго конфиденциально.

— Безусловно.

— Сначала мы планируем поднять корму и отснять зрелищные кадры для телевидения, когда она появится на поверхности. Затем отбуксируем корму в Японию и сделаем частью постоянной экспозиции в Токио-на-море. Получится круговая панорама. Зрители будут сидеть в спасательных шлюпках, покачивающихся на воде… прекрасная звездная ночь… почти морозная… конечно, мы снабдим их теплыми куртками. Они увидят и услышат, как тонет корабль. Последние минуты «Титаника». Затем желающие смогут опуститься в большой резервуар и рассмотреть корму через иллюминаторы на разных уровнях. Она составляет лишь около трети корабля, однако всю ее за один раз не осмотреть даже в дистиллированной воде, которую мы намерены использовать. Видимость в ней чуть менее ста метров. Останки корабля будут скрываться вдалеке; незачем поднимать его целиком. У зрителей возникнет полная иллюзия пребывания на дне Атлантики.

— Звучит логично, — кивнул Брэдли. — И конечно, корму поднять намного проще. Она сильно разрушена. Ее можно вытаскивать частями по несколько сотен тонн, а после собрать их.

Наступила неловкая пауза. Наконец Като проговорил:

— По телевизору такое зрелище не покажется особо впечатляющим, не правда ли? У нас более амбициозные планы. Именно эта часть проекта строго засекречена. Корма разбита на куски, но… Мы поднимем ее за один раз. Внутри айсберга. В таком подходе есть глубокая поэтичная справедливость… Один айсберг затопил «Титаник», другой поднимет его к дневному свету.

Если Като рассчитывал изумить собеседника, ему пришлось разочароваться. Джейсон слышал практически обо всех вариантах подъема «Титаника», возникших в умах изобретателей за прошедший век.

— Продолжайте, — сказал Брэдли. — Потребуется немаленький морозильник, если я правильно понимаю?

На лице Като появилась улыбка победителя.

— Нет. Нам поможет физика твердого тела. Слышали об эффекте?

— Конечно. Речь об охлаждении, возникающем при пропускании электрического тока через определенные материалы. Не помню, какие именно. С тех пор как в две тысячи первом по соглашению о защите окружающей среды запретили фторуглеродные соединения, такой принцип используют все производители домашних морозильников.

— Верно. Но обычный, кухонный, так сказать, вариант системы Пельтье не особо эффективен. Правда, от него и не требуется особых мощностей. Генераторы кубиков льда не дырявят разнесчастный озоновый слой — и ладно. Однако наши физики открыли новый класс полупроводников, спасибо революции в области сверхпроводимости. С их помощью эффективность увеличивается в разы. Все морозильники в мире безбожно устарели.

— Японские производители наверняка пребывают в предынфарктном состоянии, — улыбнулся Брэдли.

— Сейчас оформляют патентные лицензии. И реклама получится небывалых масштабов. Самый большой кубик льда с «Титаником» внутри всплывает на поверхность!

— Впечатлен. А где собираетесь брать энергию?

— В этом плане у нас тоже оригинальное решение. Перекуем мечи на орала! Хотя в данном случае выражение слегка притянуто за уши. Хотим использовать две списанные атомные подводные лодки — русскую и американскую. Они вместе вырабатывают ровно столько мегаватт, сколько требуется. Да и на глубине в несколько сот метров подлодкам не страшен даже самый сильный шторм.

— В какие сроки планируете уложиться?

— Шесть месяцев, чтобы установить оборудование. Затем два года заморозки по системе Пельтье. На дне температура близка к точке замерзания. Нужно лишь опустить ее на пару градусов, и айсберг начнет формироваться.

— Что помешает ему всплыть раньше времени?

Губы Като вновь растянулись в улыбке.

— Давайте пока не лезть в детали. Могу заверить, наши инженеры продумали этот нюанс. Именно здесь начнется ваша работа. Если, конечно, захотите.

«Интересно, он в курсе про Паркинсонов? — подумал Брэдли. — Возможно; даже если не уверен, мог догадаться, что они тоже сделали предложение».

— Прошу прощения, — извинился Като, открыл чемоданчик и извлек из него какой-то предмет. Через пять секунд он снова посмотрел на гостей. Теперь японец напоминал капитана пиратской шхуны. Лишь едва заметный проводок, ведущий к пульту в руке, намекал, что черная повязка на глазу Като — произведение высоких технологий.

— Боюсь, это лишнее доказательство, что я не настоящий сын своей родины. Дурные манеры и все прочее… мой отец до сих пор пользуется лэптопом времен последней династии Минь. Но монокли гораздо удобнее. Они дают более высокое разрешение.

Брэдли и Крейги не удержались от смешков. Като говорил правду: многие современные портативные видеоустройства оснащались компактными экранами, весящими не больше очков. Порой их даже помещали в оправы. Монокль располагался всего в сантиметре от глаза, но хитрая система линз увеличивала изображение размером с почтовую марку во сколько угодно раз.

Приспособление отлично подходило для развлекательных целей. Однако больше всего оно пригодилось бизнесменам, юристам, политикам и другим людям, желающим хранить конфиденциальную информацию подальше от любопытных глаз. Подсмотреть в электронный монокль можно, лишь присоединившись к тому же потоку информации. Однако со временем у устройства обнаружился большой недостаток. Оказалось, оно вызывает новые разновидности шизофрении, приводящие в восторг исследователей явления «расщепления мозга».

Като наконец закончил воспевать мегаватты в час, тонно-калории, градусы в месяц и всевозможные коэффициенты. Брэдли несколько минут молча переваривал поступившие в мозг данные. Многие детали были слишком специфичны, чтобы оценить их сразу. Однако они-то как раз представлялись не столь важными. Тонкости он изучит позже. В расчетах инженеров Като Брэдли не сомневался. Но нет гарантии, что не упущены важные моменты. Он слишком часто сталкивался с подобным…

Однако инстинкт подсказывал, что план составлен надежно. Джейсон давно научился серьезно относиться к первому впечатлению, особенно негативному. Причину неприятия в таких случаях искать совсем не обязательно. На этот раз дурных предчувствий не возникло. Проект, спору нет, выглядел фантастическим, но вполне мог сработать.

Като тайком наблюдал за Брэдли, пытаясь уловить его реакцию. «А я умею становиться непроницаемым, когда требуется, — думая Брэдли. — И моя репутация говорит о многом».

В следующее мгновение Като, едва заметно приподняв уголки губ, протянул Брэдли сложенный вдвое листок бумаги. Американец не сразу развернул его. Но, увидев цифры, он понял: даже если дело сорвется, не будет нужды впредь думать о профессиональной карьере. К тому же в силу естественных причин работать ему осталось совсем недолго. А столько денег даже при его доходах не скопить за всю жизнь.

— Польщен, — спокойно проговорил Брэдли, — Вы более чем щедры. Однако нужно завершить пару важных дел, прежде чем я дам точный ответ.

Като удивился.

— Сколько ждать? — осведомился он довольно резко.

«Думает, что я веду переговоры с кем-то еще, — заключил Джейсон. — В общем-то, так и есть…»

— Неделю. Одно скажу с уверенностью: такую цену не предложит никто.

— Знаю, — согласился Като, закрыв чемоданчик. — Эдит, Дональд? Хотите что-нибудь добавить?

— Нет, — ответила Эдит. — Похоже, мы обо всем поговорили.

Дональд молча кивнул.

«Странная парочка, — отметил Брэдли. — И не очень счастливая». Дональд ему понравился сразу. Мягкий, теплый человек. Эдит — резкая, привыкшая доминировать, почти агрессивная. Явно глава семейства.

— Как поживает вундеркинд, которому посчастливилось родиться у столь прекрасных родителей? — спросил Като у Крейгов, когда те собрались уходить. — Пожалуйста, передайте ей мой сердечный привет.

— Передадим, — пообещал Дональд. — У Ады все хорошо. Она в восторге от поездки в Киото. Хоть немного отвлеклась от изучения множества Мандельброта.

— Что такое «множество Мандельброта»? — поинтересовался Брэдли.

— Проще показать, чем рассказать, — ответил Дональд. — Заезжайте в гости. Устроим вам экскурсию по нашей студии. Правда, Эдит? Тем более нам предстоит работать вместе. Очень надеюсь, что предстоит.

От Като не укрылась секундная растерянность Брэдли. Но Джейсон быстро совладал с собой и ответил, изобразив радушную улыбку:

— С радостью. На следующей неделе у меня командировка в Шотландию. Пожалуй, удастся выкроить время. Сколько лет вашей девочке?

— Почти девять. Но если вы спросите у нее, она, скорее всего, ответит так: восемь целых, восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот сорок пять миллионных.

Брэдли рассмеялся.

— Ада, похоже, действительно вундеркинд. Боязно с ней встречаться.

Като покачал головой.

— Это говорит человек, напугавший пятидесятитонного осьминога. Нет, мне никогда не понять американцев.

— В детстве я любил приходить сюда, — печально проговорил Патрик О'Брайен, — и любоваться волшебными картинками. Казалось, тут ярче и интереснее, чем в остальном, реальном мире. Теликов тогда, ясное дело, не было, а шатровый бродячий кинотеатр наведывался в деревню не чаще раза в месяц.

— Джейсон, не верьте ни одному слову, — улыбнулся Дональд. — Пату вовсе не сто лет.

На вид Брэдли дал бы садовнику семьдесят пять. Однако О'Брайену могло быть и слегка за восемьдесят. Следовательно, родился он в тридцатых или еще раньше. Мир его юности казался американцу невероятно далеким, а та реальность — удивительнее любых сказок, даже ирландских.

Патрик грустно покачал головой и снова потянул за веревку. Большая линза над его головой начала поворачиваться. На матово-белом столе, вокруг которого стояли зрители, стали выписывать медленный пируэт лужайки, клумбы и посыпанные гравием дорожки замка Конрой. Все выглядело неестественно ярко и четко. Брэдли представлял, как чудесная старинная машина превращает привычный внешний мир в заколдованную сказочную страну в голове мальчишки.

— Вот беда, мистер Брэдли! Мистер Дональд не желает верить в правду. Я бы ему много чего порассказал о прежнем господине, да что толку?

— Аде вы рассказываете немало.

— Верно. И она верит, потому как умная девочка.

— Я тоже верю. Иногда. Например, насчет лорда Дансени[31].

— Согласились-то, только потолковав с отцом Макма- ленном.

— Дансени? Писатель? — переспросил Брэдли.

— Да. Читали его?

— Ммм… нет. Он был большим другом доктора Биба — первого человека, опустившегося под воду на полмили. Поэтому мне знакома фамилия.

— Вам стоит почитать его рассказы, особенно о море. Пат утверждает, что он часто приезжал сюда играть в шахматы с лордом Конроем.

— Дансени был великий человек, великий ирландец, — добавил Патрик. — И очень добрый. Всегда позволял старому господину выигрывать. А с какой бы радостью он попробовал сыграть с этим вашим компьютером! Особенно когда сочинял рассказ про шахматную машину.

— У него есть такой рассказ?

— Не то чтоб про машину. Может, про демона.

— А как называется? Я непременно должен найти его.

— «Гамбит трех моряков»… а, вот и она! Так и знал!

Голос старика смягчился, когда в поле зрения появилась маленькая лодка. Она описывала неторопливые круги в центре обширного пруда, а сидящая в ней девочка, похоже, зачиталась книжкой.

Дональд поднес к губам браслет с дистанционным устройством связи:

— Ада… У нас гость. Через минуту спустимся вниз.

Девочка помахала рукой и продолжила читать. В следующее мгновение она исчезла. Дональд изменил фокусное расстояние объектива камеры-обскуры.

Теперь Брэдли увидел картину целиком. Пруд имел форму сердечка. В заостренной части он соединялся с круглым водоемом размером поменьше. Тот, в свою очередь, переходил в следующий, еще меньше, и тоже круглый. Полностью фигура выглядела забавно. Пруды явно выкопали не так давно. На лужайках не успели зарасти следы, оставленные землечерпательной техникой.

— Вашему вниманию предлагается пруд Мандельброт, — произнес Патрик без особого энтузиазма. — Только поосторожнее, мистер Брэдли. Не просите ее растолковывать, что к чему.

— Надеюсь, не придется, — сказал Дональд. — Давайте спустимся и узнаем.

Увидев отца с двумя спутниками, Ада включила мотор. Он питался энергией от небольшой солнечной батареи, и лодка плыла почти со скоростью шагающего человека. Девочка повела суденышко не навстречу взрослым, как ожидал Брэдли, а вдоль центральной оси главного пруда, затем — по узкому перешейку, выводившему в круглый водоем. Лодка быстро пересекла его и выплыла в третий, самый маленький прудик. Теперь Брэдли отделяло от судна всего несколько метров, но он не слышал шума мотора. Будучи инженером, он оценил эту особенность.

— Ада, — крикнул Дональд. — Знакомься, наш гость, мистер Брэдли. Я тебе о нем рассказывал. Он собирается помочь нам в подъеме «Титаника».

Ада, готовившаяся пристать к берегу, молча кивнула. Последний пруд размером сравнился бы с лужей; десятку уток в нем было бы тесновато. Длинная узкая канавка вела из него к лодочному сараю. Брэдли обратил внимание, что канал идеально прямой и лежит ровно вдоль центральной оси трех водоемов. Очевидно, сделано это не случайно, но зачем? Старый садовник загадочно улыбался, радуясь обескураженности американца.

По обе стороны от канала возвышались прекрасные кипарисы высотой больше двадцати метров. «Миниатюрная версия окрестностей Тадж-Махала», — подумал Брэдли. Индийским шедевром архитектуры он любовался давно и совсем недолго, но забыть, насколько тот прекрасен, не мог до сих пор.

— Видишь, Пат, кипарисы отлично прижились после пересадки. Напрасно волновался, — сказал Дональд.

Патрик поджал губы и придирчиво посмотрел на ровные ряды деревьев. Затем он молча принялся тыкать пальцем в некоторые экземпляры, ничем, на взгляд Брэдли, не отличающиеся от остальных.

— Эти, думается, нужно будет менять, — произнес садовник. — И не говорите, что я вас не предупреждал.

Подойдя к лодочному сараю, мужичины стали ждать неторопливо приближающуюся Аду. Когда девочка оказалась в метре от причала, вдруг послышался истеричный лай. Из лодки выскочило нечто, смутно напоминающее маленькую швабру, и устремилось к ногам Брэдли.

— Если не будете шевелиться, — подсказал Дональд, — она решит, что вы безобидны, и оставит вас в живых.

Крошечный кернтерьер подозрительно обнюхивал туфли гостя. Брэдли в свою очередь разглядывал хозяйку собачки. Он одобрительно отметил, как аккуратно Ада привязала лодку, хотя делать это было не обязательно. Девочка, в отличие от сумасбродной собачонки, — необычайно организованная юная леди, понял Брэдли. Животное же сменило гнев на милость и принялось радостно облизывать его туфли.

Ада подняла щенка, прижала к груди и с любопытством посмотрела на Брэдли.

— Вы действительно поможете нам с «Титаником»? — спросила она.

— Надеюсь, — уклончиво ответил Брэдли. — Нужно многое обсудить.

«Только не здесь, — мысленно добавил он. — Не время и не место для подобных разговоров. Нужно дождаться миссис Крейг». Хотя, будь такая возможность, Джейсон предпочел бы не встречаться с властной женщиной вовсе.

— Ада, что ты читала в лодке? — добродушно поинтересовался Брэдли, пытаясь сменить тему.

— Почему вы спрашиваете? — вежливо, без тени дерзости осведомилась девочка.

Брэдли не успел сформулировать подходящий ответ. В разговор поспешно вмешался Дональд.

— Боюсь, — проговорил он, — дочь не привыкла тратить время на светские беседы. По ее мнению, в жизни есть гораздо более важные вещи. Типа фракталов и неевклидовой геометрии.

Брэдли указал на щенка.

— Не похоже, что эта малышка имеет отношение к высшей математике.

Ада, к удивлению гостя, наградила его очаровательной улыбкой.

— Видели бы вы Леди, высушенную после купания. Шерсть у нее торчит во все стороны. Она напоминает миленький трехмерный фрактал.

Шутка оказалась выше понимания Брэдли, но он рассмеялся вместе со всеми. К счастью, с чувством юмора у девочки все было в порядке. Джейсон, пожалуй, мог бы полюбить ее. Только общаться с Адой следовало так, словно она вдвое старше, чем выглядит.

Брэдли набрался смелости и задал следующий вопрос.

— На лодочном сарае большими цифрами написано «тысяча девятьсот девяносто девять», — проговорил он. — Наверное, число относится к знаменитой программе твоей мамы, написанной в конце прошлого века?

Дональд хмыкнул.

— Неплохо, Джейсон; почти все так думают. Ада, будь, пожалуйста, снисходительна.

Мисс Крейг опустила щенка на траву, и он умчался обследовать ствол ближайшего кипариса. У Брэдли возникло неприятное впечатление, что Ада собирается определить его коэффициент интеллекта, прежде чем ответить на вопрос.

— Мистер Брэдли, если вы посмотрите внимательно, то заметите минус перед числом и точку после единицы.

— И?

— Эта запись означает минус одну целую девять тысяч девятьсот девяносто девять десятитысячных… И далее, до бесконечности.

— Аминь, — вмешался Патрик.

— Почему бы в таком случае не написать «минус два»?

— Уже предлагали, — смеясь, проговорил Дональд. — Но при настоящем математике таких вещей произносить не стоит.

— Я думал, вы отличный математик.

— Да нет же, господи боже. В сравнении с Эдит я программист среднего пошиба с волосатыми лапами.

— И, как я понял, в сравнении с юной леди. Знаете, я что- то никак не разгляжу дна. Для человека моей профессии не самое приятное положение.

Смех Ады развеял чувство неловкости, владевшее Джейсоном последние несколько минут. Но место, где они расположились, все еще его угнетало, словно что-то зловещее, недоступное человеческим чувствам таилось здесь. Бесполезно бороться с мерзким ощущением одной только силой воли. Джейсон ловил смутные воспоминания, но они тут же ускользали. Оставалось ждать. Воспоминания вернутся, непременно вернутся.

— Мистер Брэдли, вы спросили меня, что за книгу я читала.

— Пожалуйста, называй меня Джейсон.

— Глядите, вот она.

— Как я не догадался. Он тоже был математиком, верно? К своему стыду, я не читал «Алису». В Америке эту книжку детям заменяет «Волшебник страны Оз».

— Ее я тоже прочла, но Доджсон — то есть Кэрролл — намного лучше. Как бы ему это понравилось! — воскликнула Ада, обведя рукой пруды необычных очертаний. — Понимаете, мистер Брэд… Джейсон, это Крайний Запад, — продолжила она, указав на лодочный сарайчик с загадочными цифрами. — Для множества Мандельброта минус два представляет бесконечность. За ней не существует ничего. Сейчас мы идем вдоль Спицы. Маленький пруд — последнее мини-множество с отрицательной стороны. Когда-нибудь мы посадим вокруг цветы — правда, Пат? Они хоть как-то отразят фантастические детали вокруг главных долей. Вон там, на востоке — выступ, где встречаются два пруда побольше — Долина Морского Конька, минус семьсот сорок пять тысячных. Самое начало — ноль, разумеется — находится посередине дальнего пруда. На восток множество простирается не слишком далеко; выступ в области Пересечения Слона — там, прямо перед замком — равняется примерно плюс двумстам семидесяти трем тысячным.

— Верю на слово, — проговорил совершенно озадаченный Брэдли. — Должен признаться: я понятия не имею, о чем ты.

На самом деле Брэдли кое-что понял. Крейги вложили целый капитал, преображая окрестности замка в некую замысловатую математическую функцию. Это выглядело безобидной манией; существуют тысячи более безумных способов истратить деньги. Да и местные жители неплохо заработали на странной задумке новых хозяев замка.

— Ада, думаю, пока достаточно, — произнес Дональд. Слова прозвучали более решительно, чем прежде. — Давай-ка угостим мистера Джейсона ланчем, а после окунем его с головой в множество Мандельброта.

Справа возвышался строй кипарисов. Они шли вдоль канала до того места, где он впадал в пруд. Воспоминания наконец вернулись к Брэдли. Конечно! Неподвижная вода, лодка, кипарисы — главные элементы картины Бёклина! Невероятно… Почему эта ассоциация не пришла раньше?

Из глубин сознания выпорхнула музыка Рахманинова — успокаивающая, знакомая, вселяющая уверенность. Стоило Брэдли найти причину смутной тревоги, как на душе сразу полегчало.

После он долго не мог поверить, что его дурное предчувствие подтвердилось.

Тысячи тонн металла зашевелились медленно, неохотно. Казалось, какое-то морское чудовище пробуждается ото сна. Взрывные заряды, вырвавшие судно из донного плена, подняли громадные облака ила. Корабль словно окутали клубы тумана.

Невидимые челюсти, десятки лет цепко державшие «Титаник», начали ослабевать. Ото дна оторвались гигантские винты. Корабль медленно поднимался к миру, так давно им покинутому.

Море на поверхности забурлило. Из водоворота пены возникла стройная мачта. На ней до сих пор сохранилось «орлиное гнездо», с которого Фредерик Флит когда-то передал по телефону фатальные слова: «Айсберг прямо по курсу».

Нос корабля словно ножом режет воду… из глубин появляется разрушенный суперлайнер… и все его огромные палубы… и гигантские якоря, каждый из которых когда-то везли на упряжках по двадцать лошадей… и три громадных трубы целиком, и сломанная четвертая… необъятная стальная скала, усеянная иллюминаторами… и, наконец, титры:

«Трудно поверить, — размышлял Брэдли, — что люди действительно жили так всего несколько поколений назад». Поместье Конрой являло весьма скромный образчик замковой архитектуры, но его масштабы поражали любого, кто провел большую часть жизни в маленьких кабинетах, комнатушках мотелей и корабельных каютах. Что уж говорить о глубоководных субмаринах, где из-за невероятной тесноты личная гигиена соседей приобретала критическое значение.

В столовой, потолок которой украшала замысловатая резьба, а стены — огромные зеркала, разместились бы с комфортом человек пятьдесят. Дональд счел нужным объяснить, почему здесь стоит стол всего на четыре персоны, кажущийся таким маленьким и потерянным.

— У нас не было времени приобрести соответствующую мебель. Оставшийся в замке антиквариат оказался в ужасном состоянии. Почти все пришлось сжечь. И дел навалилось по горло; гостей мы особо не принимали. Когда-нибудь окончательно превратимся в местных аристократов и…

Эдит, похоже, не одобряла болтовню супруга. У Брэдли снова возникло впечатление, что инициатором покупки замка и последующих мероприятий является она, а Дональд неохотно — или, в лучшем случае, пассивно — играет роль подмастерья. Джейсон догадывался, как такое произошло: люди, имеющие деньги на дорогие игрушки, зачастую обнаруживали, что без них жили бы счастливее. А замок Конрой с прилегающими акрами угодий и обслуживающим персоналом — не грошовая безделушка.

Когда слуги (они для Брэдли тоже были в новинку) убрали со стола после восхитительного китайского обеда, специально доставленного из Дублина, гость и хозяева замка перешли в соседнюю комнату. Крейги и Брэдли удобно устроились в креслах.

— Мы вас не отпустим, — объявил Дональд, — без детского руководства по множеству Мандельброта. Эдит за сто метров видит человека, в этом плане девственного.

Брэдли не сомневался в точности прогнозов миссис Крейг. Однако он распознал странные очертания пруда, хотя термин вспомнил, лишь услышав его. В последние десятилетия двадцатого века невозможно было уйти от воплощений множества Мандельброта. Те то и дело возникали на видеоэкранах, обоях, ткани, проявлялись практически во всех видах дизайна. Кто-то определил самые острые симптомы новой болезни словечком «Мандельмания»; Брэдли начал подозревать, что замок Конрой в нынешнем состоянии подходит под это обозначение. Между тем гость приготовился с учтивым интересом выслушать любую лекцию, припасенную хозяевами.

Он чувствовал, что Крейги тоже по-своему проявляют вежливость. Им не терпелось узнать его решение, а ему не терпелось им поделиться.

Брэдли очень надеялся, что ожидаемый звонок прозвучит до того, как он покинет замок…

Он никогда не встречался с типичной фанатичной мамочкой, но видел подобных персонажей в кино. Как же назывался тот старый фильм? Ах, конечно, «Слава»[32]. В нем мать тоже страстно желала, чтобы ее дитя стало звездой, пусть то и не обладало особым талантом. Однако Брэдли не сомневался, что в случае Крейгов материнская вера оправданна.

— Прежде чем Ада возьмет слою, — сказала Эдит, — хочу сделать несколько замечаний. Множество Мандельброта — сложнейший комплексный математический объект. Однако для его создания требуются лишь простейшие действия — сложение и умножение. Можно обойтись даже без вычитания, не говоря о делении! Вот почему людям, хорошо знающим математику, тяжело его осознать. Они не верят, что модель, состоящая из бесконечного количества деталей, образуется без логарифмических, тригонометрических функций и прочих заумных штук. Невероятно, но в преобразованиях действительно участвует лишь обыкновенное сложение.

— Не понимаю. Если все настолько просто, почему до этого не додумались давным-давно?

— Отличный вопрос! Все логично. Слишком много сложения и умножения, слишком много невероятно больших чисел. Не обойтись без высокоскоростных компьютеров. Если бы Адаму с Евой и всем их потомкам до сегодняшнего дня выдали абаки, большую часть изображений множества все равно не удалось бы получить. Ада же покажет их вам, нажав всего несколько клавиш. Приступай, дорогая…

Хозяева спрятали голографический проектор настолько хитро, что Брэдли не смог определить, откуда проецируется картинка. «Замок стоит населить привидениями, — подумал он. — Будут отпугивать грабителей получше любой сигнализации».

В воздухе возникли две пересекающиеся под прямым углом линии — обычная система координат х-у. В четырех направлениях расходились последовательности чисел — 0, 1, 2, 3, 4…

Ада снова посмотрела на Брэдли в упор. Девочка будто в очередной раз попыталась определить его коэффициент интеллекта, чтобы понять, на каком уровне объяснять очевидные для нее вещи.

— Любую точку на этой плоскости, — начала она, — можно описать двумя числами — координатами х и у. Понятно?

— Понятно, — торжественно ответил Брэдли.

— Так вот: множество Мандельброта находится в очень маленькой области вокруг нашей точки, не дальше плюс- минус двух единиц по оси абсцисс и ординат. Значения вне этого квадрата не рассматриваем.

Теперь на координатной сетке остались только значения, не превышающие двух по модулю.

— Возьмем любую точку внутри сетки и соединим ее с центром. Измерим длину радиуса и назовем ее r.

«Пока мозг не особо напрягается, — подумал Брэдли. — Когда же начнутся сложности?»

— Очевидно, в данном случае r принимает значение от нуля до чуть менее трех. Если точнее, не более двух целых восьми десятых. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо. Теперь первое упражнение. Берем величину r любой точки и возводим в квадрат. И снова возводим в квадрат, и еще раз. Что получается?

— Ада, давай лучше сама. А то испорчу все веселье.

— Если r равна единице, результирующая величина не изменится, сколько ни возводи ее в квадрат. Один умножить на один умножить на один — всегда единица.

— Так, — согласился Брэдли. Пока он понимал разъяснения Ады.

— Если число хоть на капельку больше единицы и вы начнете множить его само на себя, то раньше или позже оно улетит в бесконечность, даже если это единица и одна миллионная. Разве что придется долго считать.

Но если наше число хотя бы чуточку меньше одного — скажем, ноль целых, девять девять девять и так далее миллионных, — получится совсем наоборот. Оно будет держаться около единицы, но стоит пару раз возвести его в квадрат, как число вдруг съежится и полетит к нулю. Понятно?

На этот раз Брэдли переваривал медленнее, чем Ада говорила. Он просто кивнул. Гость пока не догадывался, куда ведет эта элементарная арифметика, но цель у нее определенно была.

— Леди, перестань приставать к мистеру Брэдли! В общем, вы видите, что непрерывное возведение чисел в квадрат делит их на два четких множества…

На пересекающихся осях появился кружок. В центре его находилась изначальная точка.

— Внутри круга — числа, исчезающие при умножении самих на себя. За пределами — числа, стремящиеся в бесконечность. Можно сказать, окружность с радиусом, равным единице, — что-то вроде забора, рубежа, разделяющего две области. Множество же точек этой окружности назовем «К».

— «К» — значит «квадрат»?

— Конеч… Да. Теперь нужно сказать кое-что важное. Числа по обе стороны полностью отделены друг от друга. Через границу не способно проникнуть ничто. Но сама она бесплотна. У нее нет толщины. Это линия. Можно увеличивать ее вечно, и ничего не изменится. Правда, вскоре она станет прямой. Вы перестанете замечать изгиб.

— Все это прекрасно, — вмешался Дональд, — но пока Ада излагает азы. Вскоре вы поймете почему. Прости, Ада.

— Продолжим. Чтобы получить множество Мандельброта, нужно сделать малюсенькое изменение. Давайте не просто возводить числа в квадрат. Будем возводить их в квадрат и складывать… возводить в квадрат и складывать. Кажется, особой разницы нет. Но такие действия открывают целую неизведанную вселенную…

Вернемся к единице. Возводим ее в квадрат. Получаем единицу. Складываем один и один. Получаем два.

Два в квадрате — четыре. Прибавляем изначальную единицу. Получаем пять.

Пять в квадрате — двадцать пять, плюс один — двадцать шесть.

Двадцать шесть в квадрате — шестьсот семьдесят шесть. Видите, что происходит? Числа растут с фантастической скоростью. Еще несколько итераций — и они невероятно распухнут. Даже компьютер с трудом справится с ними. А ведь мы начали с единицы! Таково первое важное отличие между множеством Мандельброта и множеством «К», ограниченным единицей.

Но если спуститься до числа намного меньше единицы — скажем, до ноль целых одной десятой… догадываетесь, что произойдет?

— Оно будет стремиться к нулю после первых циклов умножения и сложения.

Ада ответила ослепительной улыбкой, столь редко возникающей на ее губах.

— Обычно так и происходит. Иногда число держится около небольшой фиксированной величины. В любом случае оно находится внутри множества, как в ловушке. И снова все числа плоскости делятся на два класса. Но на этот раз граница посложнее окружности.

— Позвольте вмешаться, — едва слышно сказал Дональд, чем заслужил сердитый взгляд Эдит. Но нахмуренные брови жены его не остановили. — Я спрашивал у людей: каковы, по их мнению, будут очертания линии. Большинство поставило на нечто вроде овала. Но ни один не додумался до верного ответа. Ладно, ладно, леди! Больше не буду прерывать нашего оратора!

— Вот первое приближение, — продолжила Ада, одной рукой перебирая клавиши, а другой подхватив непослушного щенка. — Вы его сегодня уже видели.

На плоскости возникли знакомые Брэдли очертания пруда Мандельброта. Однако теперь картина оказалась намного более детальной. Справа располагалась самая крупная фигура, похожая на сердечко. Ее едва касался маленький кружок, а к последнему прижимался кружочек поменьше. Влево уходила узкая спица, заканчивающаяся на цифре два по оси х.

Теперь Брэдли видел, что главные фигуры словно обросли («Будто камни ракушками», — подумал он) мириадами крошечных кружочков. От многих ракушек расходились в стороны короткие извилистые линии. Рисунок был намного сложнее орнамента прудов в саду. Он выглядел странно, интригующе, но не красиво. Однако Ада и Эдит смотрели на картину зачарованно, с восторгом. Брэдли их восторга не разделял.

— Это полное множество без увеличения, — сказала Ада почти шепотом. Голос ее звучал не так уверенно, как раньше. — Даже при таком масштабе вы видите, насколько оно отличается от простой, имеющей нулевую толщину, окружности, ограничивающей множество «К». Увеличенная до бесконечности, она все равно останется линией — и только. А граница множества Мандельброта пушистая. В ней нескончаемое число деталей. Можно войти в любую, приближать сколько угодно — и всегда найдете что-то новое и неожиданное. Вот, смотрите!

Изображение увеличилось; зрители нырнули в просвет между главной кардиоидой и примыкающим к ней кругом. «Очень похоже на раскрывающуюся застежку-молнию, — отметил Брэдли. — Только очертания у ее зубчиков очень уж необычные».

Сначала зубчики походили на крошечных слонят, размахивающих хоботочками. Потом хоботы мутировали в щупальца. Затем на щупальцах выросли глаза. Дальше, по мере приближения картинки, глаза превратились в черные водовороты бесконечной глубины…

— Сейчас изображение увеличено в несколько миллионов раз, — прошептала Эдит. — Начальный график по масштабам уже больше Европы.

Они проносились вдоль водоворотов, огибали таинственные острова, окруженные коралловыми рифами. Мимо горделиво плыли флотилии морских коньков. В центре экрана появилась крошечная черная точка. Скоро она выросла, и в ней проступили знакомые черты. Еще несколько секунд — и возникла точная копия первоначального множества.

«Здесь мы вошли, — решил Брэдли. — Или нет?» Он сомневался. Глаз улавливал едва заметные различия, но родственное сходство прослеживалось явно.

— Теперь, — продолжила Ада, — изначальная картинка размером с орбиту Марса, а это мини-множество гораздо мельче атома. Но в нем столь же много деталей. И так — до бесконечности.

Увеличение прекратилось. На миг возникло ощущение, будто в пространстве замерло кружево, сотканное из замысловатых петель и завитков. Затем — словно на кружево опрокинули коробку с красками — одноцветное изображение вспыхнуло яркими красками и стало столь ослепительно красивым, что Брэдли ахнул от изумления. Картинка начала уменьшаться. Цвета в микроскопической вселенной постоянно менялись. Никто не произнес ни слова, пока на экран не вернулось изначальное множество Мандельброта — зловеще-черное, очерченное узкой границей золотого пламени и зазубренными голубыми и лиловыми протуберанцами.

— Откуда взялись цвета? — спросил Брэдли, отдышавшись. — Сначала их не было.

Ада рассмеялась.

— Вы правы. На самом деле это не части множества. Но разве они не великолепны? Компьютер по моей команде может окрасить график как угодно.

— Тем не менее цвета не бессмысленны, — пояснила Эдит — Попробую пояснить их значение. Представляете, как картографы размещают оттенки коричневого и зеленого между контурными линиями, подчеркивая разницу в высотах?

— Конечно. Мы в океанографии поступаем так же. Чем насыщеннее синий цвет, тем больше глубина.

— Верно. В данном случае цвета подсказывают, сколько раз компьютеру пришлось обойти вокруг петли, прежде чем отнести то или иное число к множеству Мандельброта. В пограничных случаях приходится возводить в квадрат и складывать тысячи раз.

— Зачастую операции производятся с числами, состоящими из сотен знаков, — добавил Дональд — Теперь вы понимаете, почему множество не открыли раньше.

— Действительно, веская причина.

— Теперь смотрите, — сказала Ада.

Изображение ожило. На него словно нахлынули разноцветные волны. Казалось, границы множества непрерывно расширяются, но при этом остаются на месте. Брэдли понял, что в действительности ничего не движется; окраска картины менялась по спектру, создавая убедительнейшую иллюзию движения.

«Кажется, начинаю понимать, как можно подсесть на эту штуку и даже превратить ее в смысл жизни», — подумал Брэдли.

— Почти уверен, — признался он, — что видел такую программу в своей компьютерной библиотеке, вместе с парой тысяч других. Хорошо, что не удосужился запустить. Боюсь, она бы меня затянула.

Дональд Крейг резко взглянул на жену. Гость запоздало осознал, что замечание прозвучало слегка бестактно. Но Эдит, похоже, по-прежнему пребывала под чарующим действием колышущихся красок, хотя наверняка видела это представление бессчетное число раз.

— Ада, — мечтательно проговорила она, — скажи мистеру Брэдли нашу любимую цитату из Эйнштейна.

«Она многого хочет от десятилетней девочки, — подумал Джейсон. — Даже от такой десятилетней девочки».

Но Ада не растерялась — она, похоже, не терялась никогда. В голосе ее не появилось ни следа монотонности и механистичности. Она говорила от сердца, понимая каждое слово:

— «Самое прекрасное, что мы способны пережить, — Тайна. Она источник истинного искусства и науки. Кому недоступно чувство загадочного, кто не способен остановиться, удивиться чуду и благоговейно замереть, тот уже мертв».

«Точно сказано», — согласился про себя Брэдли. Из памяти всплыли картины спокойных ночей на Тихом океане, небо, усыпанное звездами, и мерцающий биолюминесцентный след позади корабля. Он вспоминал, как впервые увидел скопление удивительных существ — таких чужеродных, словно они явились с другой планеты, — собравшихся около раскаленной глубоководной воронки вблизи Галапагосских островов, где медленно расходились друг от друга материковые плиты. Брэдли надеялся, что вскоре ему вновь предстоит испытать благоговение и изумление, когда из бездны, разрезая воду, появится нос «Титаника».

Пляска цветов прекратилась. Множество Мандельброта угасло. И хотя в действительности ничего не произошло, Джейсон почувствовал, что виртуальный экран голографического проектора выключился.

— Теперь вы знаете о множестве Мандельброта больше, чем стоило бы, — проговорил Дональд, взглянув на Эдит.

Брэдли снова ему посочувствовал.

Отправляясь в замок Конрой, он не думал, что испытает здесь это чувство. Более логичной и ожидаемой была бы зависть. Огромное состояние, великолепный дом, талантливая и красивая жена, дочка-вундеркинд — казалось бы, гарантия счастья. Но что-то пошло не так. «Интересно, — размышлял Брэдли, — давно ли они вместе ложились в постель?» Простейшая причина раздора между супругами напрашивалась сама собой. Хотя в таких делах простых причин не бывало…

Он снова взглянул на часы. Наверняка Крейги думали, что гость нарочно уходит от ответа. Так и было. «Мистер генеральный директор, ну скорее же!» — мысленно взмолился Брэдли.

Словно в ответ на свою просьбу, он услышал знакомое жужжание наручного коммуникатора.

— Простите, пожалуйста, — извинился он перед хозяевами. — Нужно ответить на очень важный звонок. Я на минутку.

— Конечно. Мы оставим вас.

Сколько миллионов раз за день происходил этот ритуал! Строгие правила этикета гласят: в случае звонка, предполагающего приватный разговор, посторонние обязаны выразить готовность покинуть комнату. Элементарная же вежливость требует, чтобы помещение, извинившись перед всеми, покинул тот, кому звонят. В результате появились бессчетные варианты поведения в зависимости от обстоятельств и национальностей присутствующих. В Японии, как частенько жаловался Като, формальности зачастую тянулись так долго, что звонивший в итоге возмущенно вешал трубку.

— Извините, — произнес Брэдли, вернувшись с небольшого балкона. — Разговор был насчет нашего дела. Я не мог огласить решение, не переговорив с этим человеком.

— Надеюсь, ответ положительный, — сказал Дональд. — Нам без вас никак.

— Мне тоже хотелось бы поработать с вами, но…

— Парки сделал более выгодное предложение, — с неприкрытым презрением заключила Эдит.

Брэдли спокойно посмотрел на нее и без обиды в голосе возразил:

— Нет, миссис Крейг. Прошу вас, сохраните суммы в секрете. Предложение компании «Паркинсон» весьма щедрое. Но они дают всего половину от того, что посулили вы. А то вознаграждение, которое мне обещали сейчас, раз в десять меньше зарплаты у Парки. Однако я рассматриваю эту сделку очень серьезно.

Наступила тягостная пауза. Тишину в конце концов нарушил смех Ады, прозвучавший очень странно.

— Вы, наверное, рехнулись, — решила Эдит.

Дональд усмехнулся.

— Возможно, так и есть, — кивнул Брэдли. — Сейчас мне не особо нужны деньги. Безусловно, приятно, когда они есть. — Он негромко рассмеялся. — Но хорошего понемножку. Не знаю, слышали ли вы мудрое высказывание едва ли не самого знаменитого человека, погибшего на «Титанике», Джона Джейкоба Астора. Он говорил: «Человек, имеющий миллион долларов, не просто обеспечен. Он богат». За свою карьеру я скопил миллион, и часть его до сих пор лежит в банке. Большего мне не требуется. Если же возникнет нужда, всегда можно спуститься на дно и напугать еще одного осьминога.

Я совсем не рассчитывал на предложение, о кагором идет речь. Для меня оно было как гром среди ясного неба. Два дня назад сотрудничество с вами казалось идеальным вариантом.

Враждебность Эдит сменилась подлинным изумлением.

— Вы скажете нам, кто… переплюнул «Ниппон-Тернер»?

Брэдли покачал головой.

— Дайте пару дней; пока есть кое-какие проблемы. Не хотелось бы свалится с трех стульев.

— Кажется, понимаю, — кивнул Дональд. — Есть лишь одна причина поработать за маленькие деньги. Каждый человек в долгу перед профессией.

— Это цитата?

— Да. Слова доктора Джонсона.

— Мне нравится. Пожалуй, в ближайшие недели придется часто произносить ее. А пока окончательное решение не принято, хочется все обдумать. Позвольте еще раз поблагодарить за гостеприимство — не говоря о вашем предложении. Быть может, я все же приму его. Надеюсь, мы останемся друзьями, даже если не удастся поработать вместе.

Вертолет взлетел над замком. От ветра, поднятого винтами, на поверхности озера Мандельброт появилась рябь. Отражения кипарисов исказились. Брэдли бросили самый серьезный вызов за всю его карьеру. Прежде чем принять решение, следовало полностью расслабиться.

Он точно знал, как это сделать.

Статус Новой Зеландии не особо изменился даже с появлением сверхзвукового транспорта. Жители других государств до сих пор воспринимали ее как последнюю остановку перед Южным полюсом. Сами новозеландцы против такого отношения не возражали.

Ева Меррик была исключением. Достигнув зрелого возраста, в ее случае составившего семнадцать лет, она твердо решила поискать счастья в других краях. После трех браков, истрепавших девушку эмоционально, но укрепивших финансово, она нашла место в жизни и считала себя настолько счастливой, насколько возможно.

«Вилла» — под таким названием это место знали разнообразные клиенты — представляла собой красивое поместье в пока не обезображенной части Кента, удобно расположившейся поблизости от аэропорта Гэтуик. Раньше ею владел известный медиамагнат. В свое время он поставил не на ту карту, и в конце двадцатого столетия его компанию, как и многих других конкурентов, смело цифровое телевидение. Попытки восстановить былые капиталы закончились неудачей. Теперь на ближайшие пять лет бывший магнат прописался в правительстве его величества (при условии добропорядочного поведения).

Будучи человеком высоких моральных устоев, он ужасно возмущался тем, во что превратила его собственность мадам Ева, и даже пытался выселить несчастную женщину. Однако адвокаты Евы не уступали юристам магната, а кое в чем даже превосходили их. Мадам до сих пор пребывала на свободе и не имела намерений что-то менять.

Дела на «Вилле» велись четко и скрупулезно. Паспорта девушек, уплата налогов, медицинская страховка и обследования врачей, пенсионные отчисления и прочие бумаги лежали наготове и предоставлялись любому инспектору, коих, как говаривала мадам Ева, набегало — хоть пруд пруди. Но если кто-то из проверяющих рассчитывал на личное вознаграждение, его ожидала неудача.

В общем и целом поприще было благодарное, изобиловавшее эмоциональными и интеллектуальными стимулами. Этические моменты мадам Еву не смущали. Она давным-давно решила, что взрослые люди, достигшие избирательного возраста, имеют право заниматься чем угодно. Лишь бы Это не было опасно и не вело к ожирению. И разумеется, никогда нельзя забывать о гигиене.

Больше всего мадам огорчало одно. Общение девушек с клиентами принуждало ее к постоянной ротации персонала. В итоге немалые деньги приходилось тратить на свадебные подарки. Мадам Ева заметила интересную особенность: браки, порожденные «Виллой», оказывались долговечнее заключенных на более привычной почве — и даже подумывала опубликовать статистическое исследование. Оставалось полностью убедиться в достоверности собранной информации. Пока коэффициент корреляции не поднялся до значимого уровня.

Как и следует ожидать от женщины ее профессии, Ева Меррик знала много вещей, неизвестных простым смертным. В основном ей доставались чужие секреты. Но одну тайну, ее собственную, девушка оберегала старательнее прочих. В тайне этой по большому счету ничего зазорного не было. Напротив, она вызывала уважение, однако для дела совсем не годилась. Последние два года Ева совершенствовала свои обширные — и, пожалуй, уникальные — познания в области парафилии. Она заканчивала работу над докторской диссертацией по психологии в Оклендском университете.

С профессором Хинтоном девушка не встречалась, а лишь изредка беседовала по видеофону. При обмене файлами и сообщениями по Сети оба предпочитали сохранять анонимность. Когда-нибудь… быть может, лет через десять после того, как она решит отойти от дел, диссертацию опубликуют. Конечно, не под настоящим именем. И все имена пациентов, чьи истории болезни девушка собиралась использовать, тоже будут изменены до неузнаваемости. Даже профессор Хинтон не знал их, хотя в ряде случаев догадывался, о ком идет речь.

«Субъект О. Г. — напечатала Ева. — Возраст — пятьдесят лет. Преуспевающий инженер».

Она внимательно смотрела на экран. Инициалы, конечно, изменены с помощью несложного алгоритма, и возраст округлен до ближайшего десятка. Последние же сведения были достоверны: профессия пациента отражает личность, ее нельзя маскировать. К таким подменам Ева прибегала лишь в крайних случаях, когда требовалось замести все следы. Но даже при этом следовало действовать разумно. Нельзя уходить от истины слишком далеко. Если речь шла о всемирно известном музыканте, Ева поступала просто: меняла «пианиста» на «скрипача». Скульптор в ее документах становился живописцем, политик — государственным служащим.

— Вряд ли на планете найдется человек, — начал Маркус Килфорд, — не знающий, что до столетия гибели «Титаника» осталось всего четыре года. И едва ли не каждый слышал о планах подъема затонувшего корабля. Я вновь рад приветствовать здесь трех лидеров столь амбициозного проекта. Беседовать с ними мы будем по очереди. Затем вы сможете позвонить и задать вопросы. В нужный момент внизу экрана появится номер телефона студии.

Джентльмен слева от меня — знаменитый подводный инженер Джейсон Брэдли. О его встрече с гигантским осьминогом на ньюфаундлендских нефтяных разработках уже слагают легенды. Сейчас он представляет Международный орган по морскому дну и отвечает за все операции с затонувшим кораблем.

Рядом с ним — Руперт Паркинсон. Этот человек чуть было не добыл для Англии кубок Америки в прошлом году (очень жаль, что вам не удалось победить в регате, Руперт). Его фирма готовится к поднятию носовой части корабля. Как известно, она крупнее отколовшейся кормы.

Справа от меня — Дональд Крейг. Он сотрудничает с корпорацией «Ниппон-Тернер» — крупнейшей на данный момент медийной сетью. Дональд расскажет о планах подъема задней части корабля, продержавшейся на поверхности дольше носовой. Корма унесла с собой под воду большинство погибших в ту незабываемую ночь, девяносто шесть лет назад…

Мистер Брэдли, не будет ли справедливо назначить вас на роль рефери? Вы могли бы проследить, чтобы два этих джентльмена не жульничали во время состязания?

Паркинсон и Крейг в унисон запротестовали. Кил форду пришлось поднять руку, успокаивая их.

— Прошу вас, друзья! Вам дадут слово. Пусть первым выскажется Джейсон.

«Отлично, меня вырядили дипломатом, — подумал Брэдли. — Пожалуй, придется играть по правилам. Килфорд хочет нас раззадорить — это его работа. Не нужно хорохориться. Спокойствие, только спокойствие».

— Я не считаю нашу встречу состязанием, — осторожно ответил Брэдли. — По планам обеих сторон подъем «Титаника» состоится в середине апреля две тысячи двенадцатого года.

— Именно пятнадцатого апреля? Обе части?

Ведущий затронул больную тему. Брэдли не особо желал обсуждать ее публично. Он долго вдалбливал руководству МОМД простую мысль: не следует устраивать глупостей типа фотофиниша. Две столь крупные подъемные операции ни в коем случае нельзя проводить одновременно, тем более на расстоянии в один километр. Слишком велик риск катастрофы. Попытка провернуть два сложных дела одновременно — прекрасный рецепт провалить оба.

— Позвольте кое-что уточнить, — проговорил Паркинсон и, не дожидаясь разрешения, продолжил: — Мы не собираемся поднимать свою половину «Титаника» на поверхность. Носовой части суждено навсегда остаться под водой, иначе коррозия ее мгновенно уничтожит. Мы не устраиваем телешоу.

Он старался не встречаться взглядом с Крейгом и не смотреть в камеру.

«Жалко Дональда, — вздохнул про себя Брэдли. — Им стоило отправить Като, чтобы сравнять силы. Насладились бы настоящим шоу. Что он, что Руперт — мастера в сардонической учтивости. Старались бы превзойти друг друга изо всех сил, но донельзя по-джентльменски». Брэдли досадовал, что не может помочь Крейгу. Он испытывал к Дональду теплые, почти отцовские чувства. Но не следовало забывать: роль дипломата обязывает сохранять дружественный нейтралитет.

Крейг нервно поерзал в кресле и обиженно взглянул на Паркинсона. Килфорд явно потирал руки от радости.

— Что скажете, мистер Крейг? Не намереваетесь ли вы заснять сие величественное зрелище — всплывающую из-под воды корму, объятую искусственным айсбергом?

Именно так собирался поступить Като, хотя ни разу не заявлял об этом прилюдно. Но в глобальной электронной деревне срок жизни подобных тайн исчисляется миллисекундами.

— Вы правы, — робко проговорил Дональд, — мы действительно планируем поднять корму над уровнем моря. Однако пробудет она там недолго…

— Но достаточно для создания зрелищных кадров?

— …поскольку мы, как и вы, Руперт, отбуксируем ее под водой к месту последнего упокоения, к Токио-на-море. Коррозия нашей половине лайнера не грозит; основная часть металлических конструкций будет заключена в глыбу льда, и их температура приблизится к точке замерзания. — Дональд на секунду умолк. Его губы тронула неторопливая улыбка. — Кстати, — проговорил он, — слышал, вы тоже собираетесь делать съемку для телевидения? Ходят слухи, что к «Титанику» опустятся аквалангисты, как только он достаточно приблизится к поверхности. Мистер Брэдли, на какой глубине возможно провернуть подобное?

— Зависит от того, чем будут дышать водолазы. До тридцати метров используют воздух. Сто метров и ниже — дыхательные смеси.

— Чудесно. Не сомневаюсь: добрая половина спортсменов-аквалангистов со всего мира пожелает навестить «Титаник» задолго до его прибытия во Флориду.

— Дональд, вы подкинули отличную идею, — дружелюбно откликнулся Паркинсон. — Я непременно ее обдумаю.

— Что ж, теперь, когда лед тронулся, — ха-ха! — давайте поговорим о деле. Дональд и Руперт, прошу вас рассказать, на каком этапе сейчас ваши проекты. Конечно, я не требую раскрывать профессиональные тайны. Затем хотелось бы, чтобы Джейсон прокомментировал ваши рассказы, если он не против. Начнем по алфавиту. Слово вам, Дональд!

— Ну… гмм… проблема в том, что корма сильно пострадала. Налицо серьезные разрушения. Заключить ее в глыбу льда — единственный разумный способ поднять и отбуксировать заднюю часть как единое целое. Мы все прекрасно помним, что лед легче воды, он хорошо держится на поверхности. Об этом, видимо, забыл капитан Смит в тысяча девятьсот двенадцатом.

Мои друзья в Японии разработали очень эффективный метод замораживания морской воды с помощью электрического тока. Температура вблизи дна почти равна нулю. Потребуется совсем небольшое понижение.

Мы разработали кабели с нейтральной плавучестью и термоэлектрические элементы. Подводные роботы начнут устанавливать их через несколько дней. Сейчас ведутся переговоры насчет поставки электричества. Надеемся в ближайшее время подписать контракты.

— Вы изготовите глубоководный айсберг, и что дальше?

— Э… эту тему я бы предпочел не обсуждать сейчас.

Присутствующие наверняка решили, что Дональд увиливает от ответа. Но он действительно не знал, каков дальнейший план. Вопрос его обескуражил. Что Като имел в виду, когда они разговаривали последний раз? Наверняка японец пошутил. С его стороны было не очень вежливо оставлять партнеров во мраке неведения…

— Хорошо, Дональд. Джейсон, желаете прокомментировать?

Брэдли покачал головой.

— Нечего добавить. Проект дерзкий, но наши ученые не видят в нем изъянов. Безусловно, здесь есть… как бы выразиться… поэтическая справедливость.

— Руперт?

— Согласен. Идея красивая. Остается надеяться, что она сработает.

Паркинсон мастерски разыграл искреннее сожаление по случаю возможной неудачи соперников. На самом деле он ждал именно такого исхода.

— Руперт, ваша очередь. На каком вы этапе?

— Мы используем очень простую технику, никакой экзотики. «Титаник» покоится на глубине, где давление во много раз превышает атмосферное. Непрактично закачивать в корпус воздух. Для подъема мы намерены применить полые стеклянные шарики, собрав их в сетки определенного размера. Их плавучесть не зависит от глубины. Некоторые пачки разместят в важнейших точках корпуса корабля ДУ — простите, дистанционно управляемые устройства. Но большая часть будет прикреплена к подъемной люльке, которую мы подведем под корпус.

— Но как вы собираетесь соединить корпус с люлькой? — вмешался ведущий.

«Килфорд зря времени не терял, хорошо подготовился, — восхитился Брэдли. — Любой дилетант счел бы подобный момент само собой разумеющимся, не обратил бы на него внимания. Однако эта деталь — ключ ко всей операции».

Улыбка Паркинсона растянулась от уха до уха.

— Дональд бережет свои маленькие секреты, позвольте и нам сохранить свои. В ближайшее время мы проведем кое-какие испытания. Джейсон любезно согласился за ними пронаблюдать — правда, Джейсон?

— Да, если флот США одолжит «Марвин». Увы, у МОМД нет собственных глубоководных субмарин. Но мы над этим работаем.

— Хотелось бы в один прекрасный день совершить погружение вместе с вами… пожалуй, — мечтательно проговорил Килфорд. — У вас есть возможность поддерживать видеосвязь до самого дна?

— Разумеется. С помощью оптоволоконного кабеля. В нашем распоряжении несколько комплексов с мониторами.

— Блестяще. Начну уговаривать продюсера. Так… Вижу, поступило немало звонков. Первый звонок от мистера… о, простите, от мисс… Чандрики де Сильва из Ноттинг-Хилл-Гейт. Слушаем вас, Чандрика…

— Это потребительский рынок, — произнес Като с нескрываемой радостью. — США и СССР наивно пытаются выторговать лучшие условия. Если упереться рогом, думаю, и те и другие заплатят, чтобы мы забрали у них радиоактивные игрушки.

На другом краю Земли Крейги видели Като с помощью последнего чуда коммуникационной техники. «ПОЛАР-1», представленный с большой помпой около месяца назад, был первым оптоволоконным кабелем, проложенным под арктической полярной шапкой. Пропала необходимость в долгой передаче сигнала на геостационарную орбиту, исчезла совсем небольшая, но раздражающая задержка сигнала. Работа глобальной телефонной системы значительно улучшилась. Собеседники больше не перебивали друг друга, не тратили время на ожидание ответа. Как сказал генеральный директор компании «ИНТЕЛСАТ», улыбаясь сквозь слезы: «Теперь спутникам связи можно поручить работу, предназначенную для них Господом Богом, — обслуживание самолетов, кораблей и автомобилей. И как приятное дополнение — удовлетворение нужд любителей прогуляться на свежем воздухе».

— Вы уже договорились? — спросил Дональд. — Заключили сделку?

— К концу недели уточним детали. Один русский, один янки. Потом они начнут выяснять, кто лучше сработает для нас. По мне, это приятнее, чем перебрасываться ядерными ракетами.

— Бесспорно.

— Британцы и французы тоже пытаются внедриться. Нам это только на руку. Поможет вести торги. Думаю, удастся подписать кого-то из них в качестве наблюдателя. Или если потребуется ускорить ход операции.

— Чтобы держаться вровень с Парки и компанией? Или вы хотите поднять нашу часть раньше?

Последовала долгая пауза. Ее хватило бы на передачу сигнала до Луны и обратно.

— Прошу вас, Эдит! — укоризненно проговорил Като. — Я имел в виду форс-мажорные обстоятельства. И мы, и Паркинсоны обещали МОМД осуществить подаем между седьмым и пятнадцатым апреля две тысячи двенадцатого года. Нужно уложиться в указанные сроки — вот и все.

— Это реально?

— Позвольте показать вам маленькое домашнее видео. Буду крайне признателен, если вы не станете включать запись. Версия не окончательная. Хотелось бы услышать замечания на текущем, этапе.

Японские киностудии давно и заслуженно имели отличную репутацию в вопросах работы с моделями и спецэффектами. «Сколько раз Токио разрушали чудища всех мастей?» — подумал Дональд.

Авторы ролика идеально смоделировали детали корабля и морское дно; они учли даже оптические эффекты, создаваемые водой. У человека, не знающего, что видимость на глубине едва достигает ста метров, не возникло бы сомнения в реальности происходящего на экране.

Полуразрушенная задняя часть «Титаника» — примерно треть корабля — лежала на плоской илистой равнине. Ее окружали обломки, образовавшиеся, когда судно раскололось надвое. Состояние самой кормы было сносным, несмотря на частично отсутствующую верхнюю палубу. Однако остальное выглядело так, словно по лайнеру ударили гигантским молотом. Из морского дна выглядывала лишь половина руля. Два гигантских винта из трех полностью засосало в ил и песок, и спасти их из плена представлялось колоссальной проблемой.

— Правда, неважно выглядит? — весело проговорил Като. — Теперь смотрите.

Мимо медленно и лениво проплыла акула. Неожиданно она заметила воображаемую камеру и испуганно ретировалась. «Неплохо», — отметил Дональд и мысленно поздравил аниматоров.

Скорость воспроизведения видео увеличилась. В правом нижнем углу картинки замелькали цифры. Секунда на экране равнялась часу в жизни. Сверху спустились тонкие стержни и, соединившись между собой, образовали сетчатую раму вокруг останков корабля. К полуразрушенному корпусу протянулись толстые кабели.

День четырехсотый. Прошло больше года. Вода, до этого мгновения невидимая, приобрела белесый, молочный оттенок. Сначала верхняя часть кормы, затем искореженная обшивка корпуса, потом все остальное до самого дна медленно исчезло в огромном облаке сверкающей белизны.

— День шестисотый, — гордо возвестил Като. — Самый большой кубик льда в мире. Правда, форма у него не совсем кубическая. Представьте, как после этого встрепенутся продажи морозильников!

«В Азии — может быть, — подумал Дональд. — Но не в Великобритании, а тем более не в Белфасте…» Протесты слышались уже сейчас. Отовсюду доносились вопли вроде «святотатство!». Начались угрозы бойкотировать все японское. Что ж, это проблема Като, и он ее отлично осознавал.

— День шестьсот пятидесятый. Морское дно на несколько метров ниже винтов теперь так же укреплено, как и корпус. В ледяную глыбу заключено все, что требовалось. Остается лишь поднять ее на поверхность. Лед даст только часть необходимой плавучести. Поэтому…

— …поэтому придется выпрашивать у Парки несколько миллиардов стеклянных шариков.

— Хотите — верьте, хотите — нет, Дональд, но мы подумывали самостоятельно изготовить эти шарики. Но копировать западную технологию? Увольте!

— И как вы собираетесь выкручиваться?

— Очень просто. Наш путь — высокие технологии. Пока никому не говорите. Мы собираемся поднять «Титаник» с помощью ракет.

Редко, но случалось, что у заместителя директора Международного органа по морскому дну, ведавшего Атлантикой, не было официальных дел, поскольку обе операции по подъему «Титаника» шли гладко. Однако Джейсон Брэдли не относился к породе людей, наслаждающихся бездельем.

О доходах ему переживать не приходилось. Проценты от капиталовложений в разы превышали жалованье в МОМД, и Брэдли считал себя до некоторой степени вольнонаемным агентом. Пусть другие сидят в крошечных кабинетах, а Джейсон Брэдли снимался с места, когда хотел, и посещал любые интересующие его подразделения. Генеральному директору он сообщал о своих отлучках через раз. Его всюду встречали с распростертыми объятиями. Слава Брэдли шла впереди него. Начальники других отделов смотрели на него скорее как на экзотичного гостя, нежели как на соперника.

Четыре других исполнительных директора (по Тихому, Индийскому, Ледовитому океанам и Антарктике) охотно знакомили его с тем, что происходит в их владениях. Ничего странного: им пришлось объединиться в борьбе с общим врагом — глобальным поднятием уровня моря. После десятка с лишним лет споров, зачастую весьма желчных, было достигнуто согласие: Мировой океан поднимается на один-два сантиметра в год.

Члены «Голубой планеты» и другие «зеленые» винили во всем человечество; ученые сомневались в их правоте. Да, миллиарды тонн углекислоты от теплоэлектростанций и автомобилей вносят некоторый вклад в пресловутый «парниковый эффект», но третейским судьей в этом вопросе по-прежнему имеет право выступать только Матушка-Природа. Самые героические попытки людей изгадить атмосферу не идут ни в какое сравнение с вредом от извержения одного крупного вулкана. Но людям, чей дом мог погибнуть еще при их жизни, не было дела до заумных споров.

Многие считали главного научного сотрудника МОМД Франца Цвикера ведущим океанографом в мире. Он с этим мнением не спорил. Первым, на что обращали внимание посетители, входя в его кабинет, была обложка журнала «Тайм» с заголовком «Адмирал океана». И ни одному гостю не удавалось уйти без лекции об операции «Нептун» или, в лучшем случае, без ее рекламы.

«Стыд и срам, — любил говаривать Цвикер. — У нас столько фотоснимков Луны и Марса, где видно все до мельчайшего кратера… А большая часть родной планеты людям до сих пор не известна! В надежде добиться прорыва в медицине — когда-нибудь, в необозримом будущем! — тратятся миллиарды на картирование человеческого генома. Безусловно, это очень важно; но съемка океанического дна с разрешением до метра окупится мгновенно. С камерой и магнитометром мы могли бы обнаружить все когда-либо затонувшие корабли, со времен зари мореплавания!»

Обвиняющим его в мономании Цвикер с удовольствием отвечал излюбленной цитатой из Эдварда Теллера[35]: «Вы не совсем правы. У меня несколько мономаний».

Однако операция «Нептун» определенно доминировала среди маний ученого. Пообщавшись с ним несколько месяцев, Брэдли сам отчасти начал ею страдать — в то время, когда голова была свободна от мыслей о «Титанике».

В результате, после долгих месяцев мозгового штурма и работы в программе КАДКАМ, породившей материалы объемом в множество гигабайт, инженеры создали экспериментальное автономное устройство для исследования морского дна дальнего радиуса действия — «Марк-1». Официальное сокращение «ЭАУИМДДРД» продержалось неделю. Потом его быстренько заменили…

— Интересно, — прокричал Брэдли, стараясь пересилить рев и лязг моторов, — вы осознаете стоимость сделки? Постройка корабля стоила почти четверть миллиарда, а для тех времен миллиард долларов был настоящими деньгами.

Руперт Паркинсон щеголял новеньким, с иголочки, яхтсменским костюмом. Картину дополнял защитный шлем. Подобное облачение казалось совсем неуместным рядом с техническим бассейном «Гломар Эксплорера». Прямоугольник маслянистой воды площадью больше теннисного корта окружали массивные подъемные механизмы и прочие машины. Внешний вид большей части из них выдавал солидный возраст оборудования. В глаза бросались следы поспешного ремонта, мазки антикоррозийной краски и зловещие таблички «НЕ РАБОТАЕТ». Однако в основном аппаратура все же функционировала; Паркинсон уверял, что в плане ремонта они опережают график.

«Трудно поверить, — думал Брэдли. — Последний раз я стоял здесь и смотрел на этот прямоугольный бассейн тридцать пять с лишним лет назад. Но годы будто прошли мимо… однако сейчас тяжело вспомнить того салагу, что совсем недавно подрядился на первую в жизни серьезную работу. Уверен, он и не мечтал заниматься тем, что сейчас делаю я».

Все сложилось лучше, чем ожидал Брэдли. За десятки лет сражений с юристами из ООН, полным набором чиновников из государственных департаментов и лидерами экологических движений он постепенно привык к мысли, что все они — неизбежное зло.

Дни «Дикого Запада» на море миновали. Было время, когда на глубине ниже сотни морских саженей законы не действовали; теперь Брэдли сам стал шерифом, и, к немалому его удивлению, новая должность радовала бывшего пирата. Кое-кто из прежних коллег называл его преображение «перепрофилированием».

Кроме прочего, теперешний статус Джейсона Брэдли подчеркивал взятый в рамочку и повешенный на стенку кабинета сертификат от общества «Голубая планета». Он висел рядом с фотографией, подаренной Брэдли много лет назад знаменитым пожарным Адером Рыжим, боровшимся с огнем на нефтеразработках. Фотография была подписана: «Джейсон, разве не здорово, когда тебе докучают страховые агенты? Всего наилучшего. Рыжий».

Текст сертификата от «Голубой планеты» звучал более торжественно:

Предполагалось, что трехместная глубоководная субмарина «Марвин» сменит «Альвин» — аппарат, сыгравший ключевую роль при первом обследовании затонувшего «Титаника». Однако старичок пока не собирался в отставку, хотя почти все его изначальные компоненты попали на свалку и на смену им пришли новые.

«Марвин» был значительно комфортнее предшественника и имел больший запас энергии. Отпала необходимость два с половиной часа тоскливо опускаться до дна в режиме свободного падения. С помощью двигателей «Марвин» мог добраться до «Титаника» меньше чем за час. В случае необходимости, убрав все наружное оборудование, титановая сфера, защищающая кабину экипажа, готова была всплыть на поверхность за несколько минут — этакий пузырь с воздухом, защищенный от компрессии.

Брэдли предстояло получить вдвойне новый опыт. Во-первых, он ни разу не видел «Титаник» собственными глазами. Во-вторых, хотя он и вел «Марвина» на пробных испытаниях при погружении не ниже километра, опускаться в новом аппарате до самого дна ему не приходилось. За ним внимательно наблюдал опытный пилот субмарины, изо всех сил стараясь не ограничиваться ролью пассажира.

— Высота двести метров. Расстояние до затонувшего судна сто двадцать.

Высота! Странно было слышать это слово, находясь за штурвалом глубоководного аппарата. Между тем внутри кабины жизнеобеспечения «Марвина» глубина почти не имела значения. Для Брэдли гораздо важнее было знать расстояние до дна и держаться подальше от препятствий. Ему казалось, что ведет он не субмарину, а скользящий на бреющем полете самолет и ищет в густом тумане опознавательные знаки…

«Ищет», правда, не совсем подходило к ситуации. Брэдли точно знал, где цель. Великолепное эхо сонара летело далеко впереди глубоководного аппарата. Теперь до корабля оставалось всего сто метров. В следующее мгновение телекамера должна поймать «Титаник» в объектив. Но Брэдли мечтал увидеть его своими глазами, без посредничества техники. Он вырос до эпохи видео, и ему проще было поверить в реальность происходящего без мерцающего экрана.

В ярком свете фар «Марвина» возник острый, как лезвие, нос корабля. Брэдли выключил двигатель. Маленькая субмарина плавно заскользила к приближающимся стальным утесам.

Теперь от «Титаника» Джейсона отделяли всего несколько сантиметров адамантинового стекла, рассчитанного на колоссальное давление. Он взирал на призрак, не покидавший атлантические воды почти сто лет; казалось, корабль до сих пор движется вперед, будто его странствие только началось.

Гигантский якорь, наполовину скрытый занавесом водорослей, терпеливо ждал, когда его опустят. В сравнении с ним «Марвин» казался карликом. Тонны железа выглядели настолько зловеще, что Брэдли отвел субмарину подальше от кормы. Он медленно поплыл вдоль ряда иллюминаторов, похожих на пустые глазницы черепа.

Джейсон почти забыл о цели миссии. К реальности его вернул голос из мира наверху.

— «Эксплорер» — «Марвину». Мы ждем.

— Прошу прощения. Залюбовался. Он так хорош! Экран не передает всего великолепия. Такое нужно видеть самому.

Насколько знал Брэдли, старый спор, адекватно ли отражает реальность видеокамера, решился давным-давно. Роботы и их электронные датчики поистине бесценны — да, без них невозможно обойтись и в разведке, и во многих других операциях. Но они не способны передать картину целиком. «Телеприсутствие», спору нет, — чудесное изобретение. Однако порой оно порождает опасные иллюзии. Зритель может поверить, что видит некую отдаленную реальность, стопроцентно настоящую. На самом деле правды в ней всего процентов девяносто пять. Оставшиеся же пять жизненно важны: люди погибали из-за того, что до сих пор не существовало надежного способа передачи сигналов тревоги, выявляемых обонянием. Брэдли видел тысячи фотографий и видеозаписей «Титаника», но только теперь в его голове начала складываться полная картина.

Не хотелось отрываться. Он прекрасно понимал отчаяние Роберта Балларда, у которого при первом погружении было всего несколько секунд на осмотр судна. Наконец Брэдли включил кормовые двигатели, увел «Марвина» от гигантской металлической скалы и отправился к настоящей цели путешествия.

«Крот» покоился в люльке примерно в двадцати метрах от «Титаника». Его нос целился вниз под углом примерно в сорок пять градусов. Аппарат походил на космический корабль, стартовавший не в ту сторону. По этому поводу ходило немало злых шуток насчет пусковых устройств, построенных инженерами одного небольшого европейского государства.

Коническая буровая головка глубоко ушла в осадочный грунт. В нескольких метрах позади нее лежала широкая полоса металла — балласт «Крота». Брэдли развернул «Марвина», чтобы улучшить обзор, и переключил устройства видеозаписи на ускоренную съемку.

— Готовы, — отрапортовал он наверх. — Давайте обратный отсчет.

— Начинаем отсчет с десяти секунд. Инерционное управление включено… семь… шесть… пять… четыре… три… два… один… подъем! Прошу прощения — закапывайтесь!

Буровой механизм начал вращаться. «Крот» почти сразу скрылся за облаком ила. Брэдли успел поразиться скорости, с которой исчезала из вида установка. Через несколько секунд она полностью зарылась в дно.

— Бур работает, — сообщил Брэдли. — Ничего не вижу. Стартовая площадка затянута дымом. То есть илом…

Ил оседает. «Крот» исчез. Вижу небольшую воронку. Быстро затягивается. Подплывем с другой стороны. Ждем возвращения «Крота».

— Не спешите. У вас не меньше получаса. В худшем случае — пятьдесят минут. На малыша можно делать ставки.

«"На малыша"! Да в него вбухан не один миллион долларов, — подумал Брэдли, ведя "Марвина" к носу "Титаника". — Не справится с задачей, застрянет — и Парки со товарищи придется заново усесться за чертежные доски».

Брэдли остановил субмарину слева от носа корабля. «Крот» появился через сорок пять минут. От устройства не требовалось ставить рекорды скорости. Погружение, лишившее его девственности, прошло успешно.

Аппарат Паркинсона только что надежно установил первый из запланированных тридцати поясов. Каждый рассчитывался на массу в тысячу тонн. По завершении операции «Титаник» поднимут со дна, как дыню в авоське.

Такова была теория. Похоже, она работала. До Флориды еще далеко, но теперь чуть ближе, чем раньше.

— Нашли!

Эмерсон ни разу не видел Руперта настолько возбужденным; для англичанина такое настроение было совсем не типичным.

— Уверены? — переспросил Рой. — Где?

— Почти не сомневаюсь. Девяносто девять процентов, что это он. Ну, девяносто пять. Там, где и ожидалось. В единственной свободной каюте, неподалеку от прадеда, в нескольких метрах. Помещение не успели подготовить до отплытия. Сейчас обе двери заклинило. Придется прорубаться. Погружаем ДУ, пусть работает. Останьтесь здесь, понаблюдайте.

«Уж не знаю, — подумал Эмерсон. — Дело семейное, а я посторонний». Да и тревога могла оказаться ложной, как обычно бывало со слухами о затонувших сокровищах.

— Как скоро проникнете в каюту?

— Не позднее чем через три часа. Там тонкая сталь, режется быстро.

— Желаю удачи. Держите меня в курсе.

Рой Эмерсон вернулся к работе — то есть продолжил старательно изображать деятельность. Когда он не изобретал, его мучила совесть. В последнее же время он почти перестал заниматься своими делами. Попытки навести порядок в электронном хаосе баз данных путем перемещения и классификации информации создавали иллюзию полезной деятельности.

Словом, радостное волнение Паркинсона ему не передалось.

Джейсон Брэдли видел нечто похожее всего однажды, в каком-то фильме про космос, название которого он забыл. Робот уносил к звездам мертвого астронавта, заключив его в механические объятия… Теперь же другой робот поднимался со скорбным грузом из атлантических глубин к выстроившимся по кругу надувным лодкам.

— Последняя, — грустно проговорил Паркинсон, — Девочка. Имя до сих пор не выяснили.

«Совсем как те русские моряки, — вспомнил Брэдли. — Они так же лежали на этой палубе больше тридцати лет назад». В голову лезла глупая штампованная фраза, и прогнать ее не удавалось. «И в этот момент появился я».

Как многие моряки, поднятые тогда, во время операции «ДЖЕННИФЕР», теперешние мертвецы, казалось, просто спят. Поразительно, необъяснимо. Все человечество пыталось решить эту загадку. После всех интервью, после всех заверений, что на «Титанике» невозможно обнаружить даже кусочка человеческой кости…

— Я поражен, — признался Брэдли Паркинсону. — Как удалось опознать их после стольких лет?

— Газеты того времени… семейные альбомы… даже у бедных ирландских эмигрантов сохранилась хотя бы одна фотография. Ведь люди покидали родной дом навсегда. Вряд ли в Ирландии остался чердак, не перетряхнутый репортерами за последние пару дней.

ДУ-3 передал скорбную ношу ныряльщикам в резиновых костюмах. Они осторожно уложили мертвое тело в люльку, прикрепленную к стреле одной из лебедок «Эксплорера». Тело было очень легким. С подъемом без труда справился один рабочий.

Повинуясь безмолвному порыву, Паркинсон и Брэдли отошли от поручня; они уже успели насмотреться на печальный ритуал. За сорок восемь часов из склепа, оберегавшего свою тайну почти столетие, извлекли трупы пятерых мужчин и одной женщины. Время оказалось не властно над ними.

В каюте Паркинсона собралась та же компания. Брэдли протянул Руперту маленький компьютерный модуль.

— Здесь все сведения, — пояснил он. — Лаборатория МОМД трудится не покладая рук. Есть ряд неясных деталей, но общая картина, похоже, вырисовывается.

Не знаю, слышали ли вы историю «Альвина». Она случилась на раннем этапе карьеры аппарата. Он потерпел аварию на большой глубине. Экипажу еле удалось выбраться. Они оставили внутри субмарины недоеденный завтрак.

Два годя спустя аппарат подняли на поверхность. Остатки завтрака лежали там, где их бросили. Вот вам первый пример, что в холодной воде, при низкой концентрации кислорода органика разлагается очень медленно.

— Я слышал, со дна Великих Озер поднимали прекрасно сохранившиеся тела погибших в кораблекрушениях. Лица моряков все еще выражали изумление!

— Так вот, — продолжал Брэдли, — главное условие — труп должен покоиться в герметичном помещении, куда не доберутся морские животные и микроорганизмы. Так и произошло в данном случае; эти люди пытались выбраться, но оказались в ловушке. Бедняги, они, наверное, заблудились на территории первого класса! Взломали замок на задней двери каюты. Входную же открыть не удалось. В коридор хлынула вода…

Но дело не только в холоде и герметизации. Приготовьтесь к самой захватывающей части истории. Вы слыхали о «болотных людях»?

— Нет, — признался Паркинсон.

— Я тоже — до вчерашнего дня. Время от времени датские археологи обнаруживают идеально сохранившиеся трупы возрастом более тысячи лет. По всей видимости, это жертвы каких-то жестоких ритуалов. На телах можно разглядеть каждую морщинку, каждый волос. Они похожи на невероятно реалистичные скульптуры. Причина? Трупы лежали в торфяных болотах, и от разложения их спас танин. Помните туфли и ботинки, обнаруженные на «Титанике»? Кожа осталась совершенно целой!

Паркинсон не был дураком, хотя порой притворялся персонажем из книжки Вудхауса[41]. Он мгновенно понял, куда клонит Брэдли.

— Танин? Но откуда?.. Конечно! Ящики с чаем!

— Именно. Часть из них разбилась при столкновении «Титаника» с айсбергом. Но наши химики утверждают, что танин объясняет случившееся лишь отчасти. Корабль перед плаванием покрасили. В пробах воды обнаружено немало мышьяка и свинца. Очень нездоровая среда для любых бактерий.

— Уверен, здесь и кроется ответ, — проговорил Паркинсон. — Какой необычный поворот судьбы! Чай сработал намного лучше, чем можно было представить! Невообразимо! Но, боюсь, прадед добавил нам хлопот. А все только наладилось…

Брэдли понимал, о чем говорит Руперт. К старинному обвинению в святотатстве и покушении на братскую усыпальницу теперь добавится обвинение в разграблении могилы. И как ни странно, могила оказалась свежей. По крайней мере, с виду.

Давным-давно забытые Томас Конлин, Патрик Дули, Мартин Галлахер и еще трое их пока безымянных спутников в корне изменили положение дел.

Этот парадокс, безусловно, согрел бы душу любого истинного ирландца. С обнаружением трупов «Титаник» словно ожил.

— Мы нашли решение, — произнес усталый, но торжествующий Като.

— Какой теперь в этом смысл? — вздохнул Дональд Крейг.

— Эта истерия скоро закончится. Наши пиарщики трудятся засучив рукава. И ребята Парки, кстати, тоже. Мы провели пару встреч на высшем уровне, чтобы сформировать объединенную стратегию. Возможно, все обернется им и нам на пользу.

— Не понимаю…

— Все просто. Благодаря нашим тщательным исследованиям… точнее, благодаря тщательным исследованиям Парки, этих бедолаг похоронят на родине, по-христиански. Ирландцы такое любят. Никому не говорите, но мы уже ведем переговоры с Папой.

Дональд оскорбился легкомысленным подходом Като. Крейг представлял, как расстроится Эдит. Ее глубоко тронула история девочки, которой мир дал имя Колин.

— Вы бы поосторожнее. Некоторые из погибших могли быть протестантами.

— Вряд ли. Они взошли на борт «Титаника» где-то на юге, верно?

— Верно. В Квинстауне. Но такого города на карте уже не найти. После объявления независимости Ирландии название почти не используется. Теперь город называется Кобх.

— Можно по буквам?

— К-О-Б-Х.

— Что ж, мы переговорим с архиепископами. Кто там еще есть? Кардиналы, конечно. Все утрясется. Позвольте, я расскажу, что придумали наши инженеры. Если получится, выйдет намного лучше, чем с гидразином. «Голубая планета» начнет агитировать за нас!

— Приятная будет метаморфоза. Попахивает волшебством.

— Волшебство — наша работа, вы не знали?

— И каковы технические характеристики предполагаемого чуда?

— Во-первых, мы сделаем айсберг покрупнее, чтобы поднять больший вес. В результате потребуется лишь около десяти килотонн дополнительной плавучести. Такую мелочь мы могли бы обойти, воспользовавшись шариками Парки. Сначала были опасения, что так и придется поступить. Но есть способ поаккуратнее и почище. Электролиз. Расщепление воды на кислород и водород. С его помощью мы доставим газ на дно.

— Старинная идея. Где взять столько электричества? И слишком уж велика опасность взрыва.

— Глупости, Дональд. Газы будут поступать к раздельным электродам. Изолируем их друг от друга мембраной. Насчет тока вы правы. Гигаватты в час! Но мы и их достанем. Как только наши атомные подводные лодки и охлаждающие элементы Пельтье будут готовы, мы переключимся на электролиз. Возможно, придется арендовать еще одну подлодку. Кстати, почему субмарины называют лодками? Я говорил, что к нам готовы присоединиться британцы и французы? В общем, электричество — не проблема.

— Элегантно, — проворчал Дональд. — Теперь понимаю, что вы имеете в виду, говоря о преображении «Голубой планеты». Конечно, они сменят гнев на милость. Все любят кислород.

— Точно. После операции подъема мы вскроем наши надувные шарики, и весь мир задышит чуточку легче. По крайней мере, так будут утверждать пиарщики.

— А водород улетит в стратосферу, никому не причинив вреда. Ой… а как же бедный-несчастный озоновый слой? Не наделаем новых дырочек?

— Мы учли это. Хуже, чем сейчас, не будет. Слабое утешение, но все же.

— Быть может; имеет смысл собирать газы по мере подъема? Ведь это сотни тонн кислорода и водорода при давлении четыреста атмосфер. Ценное сырье, зачем его выбрасывать?

— Мы и об этом подумали. Тонкий вопрос. Возрастает техническая сложность, добавляется стоимость доставки цистерн и так далее. Конечно, поэкспериментировать можно. Появится обходной маневр, если лобби защитников окружающей среды снова поднимет голос.

— Вы все просчитали! — искренне восхитился Дональд.

Като медленно покачал головой.

— Наш друг Брэдли однажды сказал мне: «Когда решите, что учли все, — море придумает что-нибудь новое». Мудрые слова. Я о них никогда не забываю… Но пора заканчивать разговор. Передавайте Эдит сердечный привет.

До первого десятилетия нового века гигантский затонувший корабль и его обломки сохранялись почти в первозданном виде, хотя люди и морские обитатели не оставляли их без внимания. К наступающему 2010 году «Титаник» уподобился взбудораженному улью — вернее, двум ульям, отстоящим друг от друга на тысячу метров.

Сооружение лесов вокруг носовой части почти завершилось. «Крот» успешно подвел под корпус двадцать пять массивных металлических полос. Осталось еще пять. Нос «Титаника», зарывшийся в дно, освобождали от ила мощными водометами. Громадные якоря теперь были хорошо видны.

Более двадцати тысяч тонн плавучести обеспечили с помощью примерно того же числа кубометров стеклянных шариков. Их аккуратно упаковали и разместили в ключевых местах специальной рамы. Часть шариков поместили внутрь корпуса — в те места, где он мог выдержать напряжение.

Корма, пострадавшая куда серьезнее носовой части, скрылась внутри медленно растущей глыбы льда. В средствах массовой информации с удовольствием цитировали строчку из стихотворения Харди: «В туманной мгле безмолвной айсберг вырастал». Автор, разумеется, и помыслить не мог, что его слова используют с такой целью.

Частенько приводили строки и из другого стихотворения. Целую строфу также вырвали из контекста. И Паркинсонам, и представителям консорциума «Ниппон-Тернер» надоело слушать, что

— Цикл солнечных пятен — еще одна моя мономания, — признался Франц Цвикер. — В особенности теперешняя фаза.

— А что в ней такого? — спросил Брэдли, когда они вместе вошли в лабораторию.

— Прежде всего, пик активности придется — угадали? — на две тысячи двенадцатый год. Она уже превысила максимум тысяча девятьсот девяностого и подбирается к рекорду две тысячи первого.

— И?

— Строго между нами — мне страшновато. Столько безумцев пыталось соотносить события на Земле с одиннадцатигодичным циклом… Теперь подсчет солнечных пятен многие ставят в ряд с астрологией. Кстати, замечу: одиннадцать лет — вовсе не константа. Однако, без сомнений, Солнце оказывает воздействие практически на все земные события. Именно оно в ответе за ужасный климат последней четверти столетия, пусть частично. Нельзя всю вину сваливать на человечество, как это обожают делать «Голубая планета» и компания.

— Думал, вы на их стороне!

— По понедельникам, средам и пятницам. В остальные дни я с опаской поглядываю на Матушку-Природу. Изменения климата — не единственная аномалия. Похоже, повышается сейсмическая активность. Возьмите, к примеру, Калифорнию. Почему люди до сих пор строят дома в Сан-Франциско? Две тысячи второго им не хватило? А мы до сих пор ждем чего-то большого…

Джейсону льстило, что ученый делится с ним своими мыслями; они, такие разные по характеру, воспитанию и образованию, стали уважать друг друга.

— Есть еще вещь, время от времени приходящая ко мне в кошмарах. Глубоководные поднятия дна. Вероятно, вызываются они землетрясениями. Или человеческой деятельностью.

— Слышал краем уха. Довольно сильное поднятие произошло в девяносто восьмом, на луизианских нефтяных разработках. Снесло целую платформу.

— О, это цветочки! Я о настоящих, серьезных катастрофах. В восьмидесятых ученые из компании «Шелл» обнаружили на двухкилометровой глубине в Мексиканском заливе кратер. Представьте взрыв, породивший его! Выпятилось три миллиона тонн донного грунта! Эквивалент неслабой атомной бомбы.

— Считаете, такое может повториться?

— Уверен, что повторится. Но не знаю, когда и где. Постоянно предупреждаю ребят с «Гибернии». Они дергают дракона за хвост. Если Томми Голд[43] прав — а насчет нейтронных звезд он не ошибся, хотя и прокололся на лунной пыли и теории устойчивого состояния, — мы пока лишь тихонечко скребем земную кору. Все добытое на данный момент — микроскопическая толика по сравнению с настоящими запасами углеводородов, залегающих на десятикилометровой глубине и ниже.

— Ничего себе «толика»! За счет нее наша цивилизация возвышается уже пару веков.

— Как-как? Возвышается? Или разрушается? Ладно. Вот ваш лучший ученик. Кстати, как учеба?

«Джейсон-младший» лежал в транспортировочной люльке и очень напоминал рыбу, выловленную из воды. Робот соединялся кабелем с батареей компьютеров. Брэдли, выросший в эпоху медных проводов, так и не привык к оптоволоконной революции, и кабель казался ему до смешного тоненьким.

Ничего будто бы не происходило; дежурный технолог поспешно спрятала в карман микрокнигу, которую читала до прихода начальства, и быстро просмотрела данные на мониторе.

— Все хорошо, доктор, — радостно сообщила она. — Проверяла базы данных экспертных систем.

«Эти системы — часть меня», — подумал Брэдли. Он провел много часов в водолазных симуляторах. Программисты пытались кодировать и расшифровывать его навыки, нажитые тяжелым трудом, — самую сущность ветерана подводной инженерии Джейсона Брэдли. Все чаще и чаще он чувствовал, что в психологическом смысле «Джейсон-младший» становится его суррогатным сыном.

Ощущение усиливалось, когда они с роботом вели непосредственные переговоры. В профессиональной среде ходила старая шутка насчет того, что лексикон водолазов ограничивается парой сотен слов — ровно столько им нужно для работы. Искусственный интеллект «Джейсона» приятно расширял эти рамки.

Конструкторы надеялись преподнести Брэдли милый сюрприз, использовав его голос как матрицу для синтезатора речи «Джейсона-младшего», но реакция «отца» их разочаровала. Шутники не учли, что обычно люди не узнают себя в записи, особенно если их голос произносит искусственно собранные фразы. Джейсон понял, в чем дело, лишь заметив хитрые улыбки конструкторов.

— Энн, есть причины отложить испытания в воде? — спросил Цвикер.

— Нет, доктор. Алгоритм срочного отзыва работает не совсем четко, но для тестирования он не нужен.

Хотя звуковые системы робота проектировались для работы в водной среде, Брэдли не смог удержаться от коротенького диалога прямо в лаборатории.

— Привет, «Джейсон-младший». Слышишь меня?

— Я вас слышу.

Речь была сильно искажена, но звучала достаточно внятно. Предполагалось, что вода исправит дело.

— Узнаешь меня?

Последовала долгая пауза. Затем робот ответил:

— Вопрос не понят.

— Мистер Брэдли, подойдите ближе, — посоветовала технолог. — В воздушной среде он немного глуховат.

— Ты узнаешь меня?

— Да. Вы Джон Максвелл.

— Так… Пора снова за кульман, — пробормотал Цвикер.

— А кто такой Джон Максвелл? — осведомился Брэдли скорее с интересом, чем раздраженно.

— Ответственный за модуль распознавания речи. Но эта ошибка не в счет. Тест не чистый. Под водой он узнает вас на расстоянии в полкилометра.

— Надеюсь. До свидания, «Джейсон-младший». Увидимся, когда тебе вылечат слух. Давайте теперь посмотрим на «Джип». Надеюсь, он в лучшей форме.

«Глубоководный джип» был еще одним проектом лаборатории, почти настолько же важным для операции, как «Джейсон». Большинство посетителей, впервые увидев его, спрашивали: «Это субмарина или водолазный костюм?» Им неизменно отвечали: «И то и другое».

Обслуживание и эксплуатация трехместных глубоководных аппаратов типа «Марвина» стоило дороже: одно погружение могло обойтись в сотню тысяч долларов. В каких-то случаях хватало менее сложного одноместного устройства.

Все в лаборатории знали о тайных амбициях Джейсона Брэдли. Он надеялся, что «Джип» закончат вовремя и удастся в нем спуститься к «Титанику», пока корабль лежит на дне океана.

Пройдет не один десяток лет, прежде чем метеорологи докажут, что страшный шторм 2010 года был продолжением серии ураганов, начавшихся в восьмидесятых годах двадцатого века и предваривших климатические изменения грядущего тысячелетия.

Метеоспутники, конечно, дали сигнал за несколько часов, иначе смерть собрала бы больший урожай. Но, само собой, многие не услышали штормового предупреждения либо отнеслись к нему несерьезно. Особенно пострадала Ирландия. По ней пришелся первый удар стихии.

Дональд и Эдит редактировали свежие кадры, снятые на месте операции «Глубокая заморозка», когда на замок Кон- рой налетел ураган «Глория». За массивные стены не проникло ни звука — даже грохота, раздавшегося, когда с крепостной стены сорвало камеру-обскуру.

Идея очаровывала, хотя не все верили, что она сработает. Декор интерьера для единственной в мире глубоководной туристической субмарины целиком взяли из классического диснеевского фильма «Двадцать тысяч лье под водой».

Пассажиры, взошедшие на борт «Пикара» (порт регистрации — Женева), оказались в гостиной с мебелью, обтянутой плюшем. Пропорции у гостиной были слегка непривычные. От обстановки в салоне требовалось успокоить пассажиров и внушить им уверенность. Требовалось отвлечь людей от мысли, что на каждый маленький иллюминатор, демонстрирующий не такую уж обширную картину из внешнего мира, давит несколько сотен тонн воды.

Основные проблемы строителям «Пикара» доставили вовсе не инженерные трудности. Трудности носили юридический характер. Лодку согласилось застраховать лондонское общество Ллойда, но никто не желал страховать пассажиров — очень важных персон с астрономическими капиталами. Поэтому перед каждым погружением от гостей требовали нотариально заверенные бумаги, подтверждающие согласие на путешествие. Конечно, процедуру старались сделать как можно менее бюрократичной.

В итоге ритуал нервировал не больше, чем радостные сообщения стюардесс о возможных авариях, десятки лет звучащие на бортах самолетов, летающих через Атлантику. Конечно, пришлось избавиться от табло «НЕ КУРИТЬ». Также с борта «Пикара» убрали ремни безопасности и спасательные жилеты. Толку от них в случае аварии оказалось бы не больше, чем от парашютов на коммерческих авиалайнерах. Многочисленные устройства безопасности не мозолили глаза. Их постарались сделать полностью автоматическими. В случае катастрофы от пассажирского салона отделилась бы автономная двухместная капсула и, истерически завывая ультразвуковыми маячками, подняла бы паникующих богатеев на поверхность.

Погружение было последним в сезоне. Год близился к концу, и «Пикару» вскоре предстояло совершить перелет на грузовом самолете в более спокойные моря Южного полушария. На глубинах, где работала субмарина, между зимой и летом разница ощущалась не сильнее, чем между днем и ночью, но плохая погода на поверхности могла сильно расстроить пассажиров.

Тридцатиминутный спуск к месту крушения «Титаника» скрашивался для важных гостей коротким видеороликом о нынешнем этапе подготовительных работ. После демонстрировалась карта маршрута «Пикара». Больше при погружении во мрак глубин смотреть было не на что. Лишь изредка странный новичок в подводном царстве привлекал внимание какой-нибудь светящейся глубоководной рыбы.

А потом неожиданно возникало впечатление, будто снизу поднимается призрачное рассветное сияние. На «Пикаре» отключали все огни, кроме аварийных, и перед восхищенными зрителями возникал нос «Титаника».

Почти всем, кто теперь видел затонувший лайнер, приходила в голову одна мысль: «Да он выглядит почти так же, как сто лет назад, на верфях Гарланда и Вольфа!» Корабль снова окружали стальные леса, вокруг суетились рабочие. Только это были не люди.

Благодаря небеса за великолепную видимость, пилот вел «Пикар» так, чтобы пассажиры по обе стороны салона имели как можно лучший обзор. Он старался держать субмарину подальше от занятых делом роботов. Создатели не заложили в их картину мироздания ничего, напоминающего подводную капсулу с туристами, и работяги просто не обращали на нее внимания.

— Посмотрите направо, — вещал экскурсовод, молодой старшекурсник океанографического института в Вудс-Холе, подрабатывавший во время каникул. — Вы видите спусковой трос, тянущийся наверх, к «Эксплореру». Теперь перед нами модуль с прикрепленным балластом. Он имеет вес порядка двух тонн…

Навстречу модулю отправился робот, чтобы отцепить его… Как вы могли заметить, модуль наделен нейтральной плавучестью, его легко передвигать. Роботу нужно отнести груз к подъемной раме и прикрепить в нужном месте. Затем двухтонный балласт, позволивший доставить модуль на дно, прикрепят к подъемному тросу и отправят на «Эксплорер». Там его используют повторно. Процедуру повторят десять тысяч раз. Только тогда можно будет поднять «Титаник». По крайней мере, эту его часть.

— Сложновато получается, — высказалась пассажирка. — Почему просто-напросто не использовать сжатый воздух?

Этот вопрос экскурсовод слышал десятки раз. Он уже научился отвечать на подобные глупости вежливо. Ему хорошо платили, и работа эта была полезна для учебы и резюме. Не хотелось ее терять.

— Такое тоже возможно, мэм, но слишком дорого. Давление здесь поистине грандиозно. Полагаю, вам знакомы стандартные баллоны, с которыми погружаются аквалангисты. Они обычно рассчитываются на давление в двести атмосфер. Так вот, если вы откупорите баллон здесь, воздух из него выходить не будет. Вода хлынет внутрь и заполнит половину объема!

Пожалуй, он слегка переусердствовал. Некоторые пассажиры занервничали. Экскурсовод поспешно продолжил рассказ, надеясь направить мысли клиентов в другое русло.

— Кое-где мы все-таки пользуемся сжатым воздухом. А на финальном этапе подъема он сыграет ключевую роль.

Теперь шкипер поведет нас вдоль прогулочной палубы к кормовой части. Затем он развернется, и вы полюбуетесь кораблем с противоположной стороны. Некоторое время я помолчу…

«Пикар» очень медленно двигался параллельно громадному темному корпусу корабля. Большая часть лайнера пряталась во мгле. Лишь некоторые люки подсвечивались, и внутри корпуса трудились роботы. В тех местах, где позволяла нагрузка, они устанавливали модули плавучести.

Субмарина скользила вдоль металлических стен, увешанных гирляндами водорослей. На борту «Пикара» не произносили ни слова. Люди пытались осознать размеры корабля. По прошествии ста лет он все еще оставался в ряду крупнейших пассажирских лайнеров. По роскошности же, если рассуждать с точки зрения чистой экономики, его так и не удалось обойти. «Титаник» знаменовал окончание эпохи; вскоре после катастрофы началась война, и подобные излишества стали недоступны. К тому же вряд ли найдется смельчак, готовый вновь навлечь на себя гнев богов.

Гора стали исчезла вдалеке. Окружавший ее нимб света виднелся еще какое-то время. Затем под «Пикаром» поплыло дно. Оно мелькало в свете овальных фар и пропадало из виду.

Дно было пустым, однако на нем различались ямы и пересекающиеся канавки.

— По этой территории были разбросаны обломки, — пояснил экскурсовод, наконец нарушивший молчание. — Здесь лежало много вещей, упавших за борт, — посуда, мебель, кухонная утварь и так далее. Их собрали еще в то время, когда общество Ллойда и канадское правительство грызлись во Всемирном суде. Когда вынесли решение, оказалось слишком поздно…

— А это что? — поинтересовался пассажир, заметивший за стеклом иллюминатора движущийся объект.

— Где? Позвольте, я посмотрю… О, это «Джейсон».

— Кто?

— «Джейсон-младший», новейшая игрушка МОМД — прошу прощения, Международного органа по морскому дну. Сейчас его тестируют. Автоматический поисковый робот. Они надеются создать целую флотилию аналогичных машин, чтобы нанести на карту дно всех океанов и морей в масштабе до одного метра. Тогда мы узнаем океан так же хорошо, как знаем Луну…

Впереди появился еще один оазис света. Вскоре перед глазами пассажиров предстало зрелище, в которое трудно верилось, даже если до этого ты не раз встречал его на фотографиях и видеозаписях.

Кормовая часть «Титаника» теперь совсем пропала из поля зрения: она целиком скрылась внутри огромной глыбы льда, возвышавшейся на дне. Глыба имела неправильную форму. Из нее торчали десятки стержней. Ко многим кабелям различной длины крепились наполовину надутые воздушные шары.

— Очень сложная работа, — с нескрываемым восторгом проговорил молодой экскурсовод. — Самая большая проблема — сделать так, чтобы лед не треснул и не всплыл сам по себе. Поэтому айсберг, как видите, снабжен прочным каркасом. Сверху сооружено нечто вроде крыши.

Пассажир, видимо, внимательно слушавший предыдущие разъяснения, спросил:

— Эти шары… вы же говорили, что на такой глубине в них нельзя закачать воздух.

— Невозможно наполнить их до объема, способного поднять достаточно большой вес. И в них не воздух. Резервуары содержат водород и кислород, образованные путем электролиза. Видите кабели? Они доставляют на дно миллионы — нет, миллиарды ампер-часов электроэнергии от двух атомных подлодок, находящихся в четырех километрах над нами. Электричества хватило бы для снабжения небольшого города. — Экскурсовод взглянул на часы. — Боюсь, больше пока смотреть не на что. Сделаем еще две ходки в обе стороны. Затем наверх.

Организовывать такие вещи всегда сложно. Споры продолжались не один месяц. Между тем общая заупокойная служба прошла гладко; в кои-то веки, объединенные общей трагедией, христиане могли вежливо поговорить с другими христианами. Общему делу очень помогло, что один из погибших оказался родом из Северной Ирландии; гробы одновременно опустили в могилы в Дублине и в Белфасте.

Когда стихли последние ноты «Lux aeterna»[44] из «Реквиема» Верди, Эдит Крейг обернулась к Долорес и спросила:

— Стоит поговорить с доктором Джефферджи сейчас? Или он решит, что я опять сошла с ума?

Долорес нахмурилась и ответила с певучим карибским акцентом, прежде помогавшим ей проникать в ту далекую страну, где обитал разум Эдит:

— Прошу вас, дорогая, не говорите так. Да, думаю, стоит с ним побеседовать. Самое время, иначе он будет волноваться. Есть доктора, о которых я не хочу упоминать… Доктор Джефферджи не равняет пациентов с их историями болезни. Он относится к ним как к людям.

Доктор действительно обрадовался звонку Эдит. Он поинтересовался, откуда она звонит, но женщина не ответила. Монитор показывал, что она сидит в большой комнате, обставленной плетеной мебелью (ага, значит, где-то в тропиках — быть может, на родном острове Долорес?), и с радостью отметил, что пациентка выглядит спокойной и расслабленной. На стене за ее спиной висели две большие фотографии. На одной была изображена Ада, на другой — «Колин».

Врач и бывшая пациентка тепло приветствовали друг друга. Эдит нервно проговорила:

— Вы решите, что я хочу начать очередное безнадежное странствие. Возможно, так и есть. Но на этот раз я знаю о последствиях. И работать собираюсь рука об руку с рядом всемирно известных ученых. Шансы на успех — один против миллиона. Однако такой вариант бесконечно — в прямом смысле бесконечно — лучше, чем поиски чего-либо внутри множества Мандельброта.

«Не чего-либо, — подумал доктор Джеферджи, — а того, что хочешь найти».

Он заговорил очень осторожно:

— Продолжайте. Я заинтригован. Пока ничего не понимаю.

— Что вам известно о крионике?

— Немного. Знаю, многих людей заморозили, но нет свидетельств того, что их можно… О! Понял, к чему вы клоните! Фантастическая идея!

— Не дурацкая?

— Ну… насчет одного шанса на миллион… чересчур оптимистичный прогноз. Но ради такого дела… нет, я бы не назвал задумку дурацкой. Если переживаете, не попрошу ли я Долорес посадить вас на ближайший самолет и вернуть в клинику, — не переживайте. Пусть проект провалится, но лучшей терапии для вас не придумать.

«При условии, — добавил доктор Джефферджи про себя, — что вас не слишком огорчит почти неизбежное фиаско. До него, правда, еще столько лет…»

— Вы меня очень порадовали. Услышав, что тело Колин хотят сохранить для опознания, я сразу поняла: вот оно. Я не верю в судьбу, в рок — но как можно отвернуться от такого шанса?

«Верно — как можно отвернуться? — подумал Джефферджи. — Одну дочь вы потеряли; теперь надеетесь обрести другую. Спящую красавицу, пробудить которую суждено не юному принцу, а стареющей принцессе. Нет — фее! На этот раз — доброй, могущественной. Такая сказка превосходит мечты любой ирландской девочки, родившейся в девятнадцатом веке».

Если — о если! — у Эдит получится, что за странный новый мир увидит Колин! Ей понадобится психологическая помощь лучших специалистов. Но до этих забот, конечно, еще невообразимо далеко.

— Не хотелось бы разбивать вдребезги ваш идеальный план, — произнес Джефферджи. — Но даже если удастся оживить тело… Разве головной мозг не пострадал необратимо?

— Поначалу это казалось мне главной проблемой. Но существует много исследований, вселяющих надежду. Честно говоря, они меня изумили. Нет, потрясли! Вы слышали о профессоре Ральфе Меркле?

— Краем уха.

— Больше тридцати лет назад он с двумя молодыми математиками произвел революцию в криптографии. Ученые изобрели систему кодировки с так называемым открытым ключом. Не буду вдаваться в подробности, но их система за сутки отбросила в далекое прошлое все шифровальные машины в мире, а вместе с ними множество шпионских сетей.

Позднее, в тысяча девятьсот девяностом… прошу прощения, восемьдесят девятом — профессор опубликовал классическую работу под названием «Молекулярное восстановление головного мозга»…

— А, припоминаю.

— Отлично. Не сомневалась, что вы знаете о его работах. По теории Меркле, даже в случае тяжелых повреждений головного мозга его можно восстановить с помощью наноустройств размером с молекулу. Он свято верил, что такие устройства непременно изобретут в следующем столетии. То есть — сейчас.

— И как? Изобрели?

— Активно производят. Вспомните управляемые с помощью компьютера микросубмарины. Хирурги пользуются ими для реставрации артерий у людей, перенесших инсульт. Включите любой научный канал — сразу увидите последние достижения в области нанотехнологий.

— Но восстановить головной мозг целиком, молекулу за молекулой! Представьте, сколько их!

— Примерно десять в двадцать третьей. Ерунда.

— Да уж. — Джефферджи не понимал, шутит ли Эдит. Нет, женщина говорила совершенно серьезно. — Хорошо. Допустим, вам удастся восстановить мозг до мельчайших деталей. Но воскресит ли это личность? Воспоминания? И остальное, что делает человека особенным, индивидуальным, наделенным самосознанием?

— Есть причины, которые могут помешать? Не верю, что мозг более загадочен, чем остальные органы. Мы знаем, как он работает. Пусть не в деталях, но в принципе. Есть шанс заглянуть глубже. В процессе работы мы многому научимся.

— Как думаете, сколько времени займет проект?

— Спросите лет через пять. Быть может, тогда я отвечу. Десятилетие, два, три, век. Или вечность.

— Могу лишь пожелать удачи. Идея интереснейшая. Возникнет масса проблем, помимо чисто технических. Например, родственники девочки, если таковые отыщутся.

— Маловероятно. По последним предположениям, она отправилась в плавание «зайцем». Потому ее и нет в списках пассажиров.

— Тогда церковь. Средства массовой информации. Тысячи спонсоров. Безымянные писаки, желающие состряпать ее автобиографию. Честно говоря, мне уже жаль бедного ребенка.

Он промолчал, но не удержался от мысли: «Надеюсь, Долорес не станет ревновать».

Джейсон Брэдли стоял перед монитором на мостике корабля «Гломар Эксплорер» и наблюдал за действиями «Джейсона-младшего» на дне океана. Вдруг он почувствовал резкий толчок. Два инженера-электронщика, не отрывавшие глаз от дисплеев, ничего не заметили. Они, очевидно, решили, что колебание вызвано некими изменениями в ритме работы корабельной техники. Джейсон на краткий миг представил себя одним из сотен пассажиров, тогда, почти сто лет назад, тоже не заметивших легкого точка…

Однако «Эксплорер», в отличие от «Титаника», стоял на якоре (при глубине в четыре километра — вот бы удивился капитан Смит!), и радар современного корабля был настолько мощен, что ни один айсберг не подкрался бы незамеченным. Даже перехитри ледяная глыба аппаратуру наблюдения, вред от нее ограничился бы легкими царапинами на обшивке.

Джейсон собирался позвонить в коммуникационный центр, как вдруг на экране спутникового телефакса замигала красная звездочка. Сработала и радиосигнализация. Звучала она в таком диапазоне, что хотелось заткнуть уши. Брэдли отключил звук и сосредоточился на сообщении. Даже электронщики — типичные сухопутные крысы — сообразили: что-то не так.

— В чем дело? — встревоженно спросил один из них.

— Землетрясение. Серьезное. Где-то неподалеку.

— Опасное?

— Не для нас. Интересно, где эпицентр…

Брэдли пришлось подождать с десяток минут, пока сейсмографические компьютерные сети производили вычисления. Наконец на экране появилось сообщение:

Роботы, стоившие создателям миллиарды долларов, выключали инструменты и всплывали со дна Атлантики. Особой спешки не было, жизням людей опасность не грозила. Однако капиталовложениям грозила серьезная опасность. Стоимость акций «Титаника» на мировых биржах начала падать. У медийных юмористов появился повод для очевидных шуток.

Владельцы крупных морских нефтеразработок также принимали меры безопасности. «Гиберния» и «Авалон» работали на относительно небольших глубинах, но и там турбулентного потока следовало опасаться. Работы заморозили. Аварийные и запасные системы проверяли и перепроверяли на прочность. Оставалось ждать и восхищаться фантастическими северными сияниями. Повышенная солнечная активность не дарила людям столь прекрасного зрелища ни разу за всю историю.

Незадолго до полуночи — теперь поспать почти не удавалось — Брэдли стоял на вертолетной площадке «Эксплорера», любуясь величественными рубиновыми и изумрудными полотнищами. Сияние растянулось по всей северной небесной полусфере. Джейсон не числился в списке экипажа; не следовало болтаться под ногами у команды. Если Брэдли понадобится шкиперу или кому еще, его позовут. Слишком занятые люди не любят, когда за спиной торчат посторонние. Какими бы добрыми побуждениями ты ни руководствовался и сколь высокой квалификацией ни обладал, лучше не болтаться под ногами у тех, кто всеми силами пытается избежать экстренной ситуации.

Вызвали Брэдли не с мостика, а из центра управления.

— Джейсон? ЦУ беспокоит. У нас проблема. Пытаемся отозвать «Джейсона-младшего». Он не реагирует.

Брэдли охватили странные, смешанные чувства. Очень не хотелось потерять робота — наиболее многообещающее и дорогое устройство, имеющееся у лаборатории. Затем возник неизбежный вопрос: «Что могло случиться?», а следом за ним другой: «Что удастся сделать?»

Но кроме профессиональных вопросов появилось что-то личное и глубокое. Брэдли отдал «Джейсону» столько времени, стараний, мыслей… даже любви. Вспомнились шутки насчет того, кто приходится роботу отцом… Что ж, в них была доля правды. Для сотворения настоящего сына (как там, кстати, Джейсон-младший из плоти и крови?) потребовалось намного меньше сил…

«Черт, — выругал себя Брэдли, — это всего-навсего машина, робот! Соберем заново. Все программы сохранились. Кроме информации, собранной при последнем погружении, ничего не пропадет».

Но нет. Пропадет многое. Вероятно, гибель робота будет означать завершение всего проекта. Создание «Джейсона-младшего» до предела напрягло финансовое состояние и прочие ресурсы МОМД. Операцию «Нептун» как минимум придется отложить не на один год. Цвикер, скорее всего, не доживет до ее завершения. Старик, конечно, тот еще сукин сын, но Джейсон успел привязаться к нему. Он восхищался ученым. Потеря «Джейсона» разобьет сердце Цвикера…

Торопливо шагая в сторону центра управления, Брэдли вел переговоры с помощью наручного коммуникатора.

— Уверены, что робот функционирует нормально?

— Да… и с маяком все в порядке. Пятнадцать минут назад пришел последний отчет. Все системы в норме. «Джейсон» отрапортовал о работе в режиме поиска. Но не желает реагировать на сигнал отзыва.

— Проклятье! В лаборатории уверяли, что этот алгоритм фиксированный. Продолжайте отзывать… Делайте что угодно. По землетрясению ничего нового?

— Плохо дело. Гора Пеле сотрясается… Мартинику эвакуируют. Повсюду разосланы предупреждения о цунами.

— А Гранд-Бэнкс? Есть признаки подводной лавины?

— Все сейсмографы звенят как ненормальные. Никто толком не понимает, что происходит. Через минуту получу последние сведения… ага, вот. Флотская противолодочная сеть… ух ты, она еще действует!.. короче, сеть накрывается. И атлантические кабели тоже. Совсем как в двадцать девятом… Да, лавина движется к нам.

— Через сколько объявится?

— Часа через три. Может, через четыре.

«Времени хватит», — решил Брэдли. Он знал, что должен сделать.

— Технический бассейн? — проговорил он в микрофон коммуникатора. — Готовьте «Дип джип». Буду погружаться.

Брэдли собрался сбросить балласт и последовать за «Джейсоном-младшим» на поверхность, когда на связь снова вышли с «Эксплорера».

— Джейсон, отличная работа. Наблюдаем за всплытием робота. Ребята в надувных лодках уже поджидают его. Но подождите подниматься. У «Ниппон-Тернер» есть небольшое поручение. Займет буквально пару минут.

— У меня они есть?

— Разумеется. Иначе мы бы не просили. До лавины еще минут сорок. На компьютерных симуляторах она выглядит как грозовой фронт. Не волнуйтесь, мы постоянно будем сообщать о ее приближении.

Брэдли обдумал ситуацию. «Дип джип» доберется до места, где корпорация «Ниппон-Тернер» проводит операции, за десятую часть оставшегося времени. Водолазу хотелось в последний раз взглянуть на «Титаник» — по возможности, на обе части. Риска не было: даже если оценочная скорость подводной лавины жутко приуменьшена, до последнего предупреждения можно успеть. «Дип джип» способен подняться на тысячу метров до того, как она пронесется внизу.

— Чего они хотят? — спросил Брэдли, развернув машину так, чтобы заключенная в глыбу льда корма оказалась прямо по курсу и появилась на экране сонара.

— У «Мори» проблема с энергетическими кабелями. Не могут их вытянуть. Вероятно, за что-то зацепились. Проверите?

— Ладно.

Просьба звучала разумно. Брэдли находился совсем недалеко. Массивные кабели, обладавшие нейтральной плавучестью, предназначались для доставки гигаватт электроэнергии к месту проведения работ. Стоили они миллионы долларов. Неудивительно, что командиры субмарин пытались спасти их. Судя по данным с «Эксплорера», экипажу «Петра Великого» это уже удалось.

Освещать гору льда пришлось фарами «Дип джипа». Громадина все еще крепилась мощным балластом к морскому дну и словно ждала, когда ее отпустят на волю. Но теперь ее мечта могла не сбыться. Двигаясь осторожно, стараясь не задевать тросы, тянущиеся от льдины к баллонам с кислородом и водородом, Брэдли добрался до пары толстых электрических кабелей. Они вели наверх, к атомной подводной лодке.

— Тут все отлично, — сообщил он. — Потяните хорошенько еще разок.

Через пару секунд необъятные кабели величественно дрогнули, словно струны колоссального музыкального инструмента. Брэдли подумал, что такие «струны» должны бы издавать инфразвук.

Но кабели оставались натянутыми и не желали поддаваться.

— Извините, — проговорил Брэдли. — Помочь не могу. Возможно, ударная волна повредила механизм высвобождения.

— Мы тоже так думаем. Ладно. Спасибо огромное. Пора возвращаться. Времени еще полно, но, по последним данным, к вам направляются миллиарды тонн песка и ила. Похоже на разбушевавшуюся Миссисипи.

— Сколько минут осталось?

— Двадцать… нет, пятнадцать.

«Взглянуть бы на носовую часть, — подумал Брэдли. — Но не стоит испытывать судьбу. Даже если на кону шанс стать последним человеком, своими глазами видевшим "Титаник"».

Он неохотно сбросил первый балластный блок, и «Дип джип» начал подниматься. Брэдли на прощание еще раз взглянул на гигантский каркас, облепленный льдом, затем сосредоточился на двух кабелях, поблескивающих в свете фар «Дип джипа». Как аквалангисту придает уверенность якорная цепь его лодки, кабели для Брэдли символизировали связь с внешним миром.

Он готов был сбросить второй балластный блок и ускорить всплытие, когда начались неприятности.

Подводники на борту «Мори» не оставляли надежду высвободить дорогущие кабели и продолжали их подергивать. Наконец что-то поддалось. Увы, не то, что ожидалось.

Сонар громко пискнул, предупреждая Брэдли об опасности столкновения. От удара «Дип джип» содрогнулся. Водолаза прижало к спинке кресла. Он успел заметить, как мимо проносится огромная белая масса, устремляющаяся вверх.

«Дип джип» начал тонуть. Брэдли сбросил два последних балластных блока.

Скорость всплытия упала почти до нуля, даже ниже. Машина начала медленно опускаться ко дну.

Несколько минут Брэдли молчал. Наконец он непроизвольно расхохотался. Опасность пока не грозила, а ситуация оказалась действительно смешной.

— «Эксплорер», — проговорил Брэдли, — вы не поверите. В меня только что врезался айсберг.

Даже теперь Брэдли не испугался. Происходящее скорее раздражало, чем тревожило. Однако следовало признать: ситуация драматичная. Он застрял на дне. Всплыть невозможно. Видимо, жестокий удар, нанесенный мини-айсбергом, повредил часть модулей плавучести «Дип джипа». А судьба не унималась: в довесок к Брэдли приближалась самая могучая из зарегистрированных подводных лавин. Минут через десять-пятнадцать она будет здесь. Джейсон не мог отделаться от чувства, что он — персонаж старого фильма Стивена Спилберга.

«Во-первых, следует проверить реактивный двигатель, — рассуждал он. — Вдруг с его помощью удастся всплыть…»

Маленькая субмарина едва заметно дрогнула, подняв облако ила и песка. «Дип джип» подскочил на несколько метров и снова опустился. Аккумуляторы разрядятся задолго до поверхности.

«Как же не хочется этого делать, — сокрушенно подумал Брэдли. — Пара миллионов баксов — псу под хвост. То есть на дно. Но вдруг удастся вытащить "Дип джип" позже, когда все кончится. Получилось же с "Альвин"».

Брэдли протянул руку к аварийной кнопке, именуемой подводниками не иначе как «кнопкой труса», и снял с нее защитную крышку.

— «Дип джип» вызывает «Эксплорер». Придется совершить свободное всплытие; связи не будет, пока не доберусь до поверхности. Внимательно смотрите на экран сонара. Буду подниматься очень быстро. И двигатели включите — может быть, придется уступить мне дорогу.

Расчеты, подтвержденные экспериментами, утверждали, что плавучая спасательная капсула «Дип джипа» способна развивать скорость до сорока километров в час. Выпрыгнув из воды, она запросто может взлететь на палубу любого корабля, стоящего слишком близко. Или ударить по судну ниже ватерлинии и одарить его пробоиной.

— Готовы. Удачи, Джейсон.

Он нажал маленькую красную кнопку. Мигнули огоньки. Сильнейший разряд пошел к детонаторам.

Существуют инженерные системы, которые невозможно полностью протестировать. Они проверяются на деле. «Дип джип» сконструировали отлично, однако испытания спасательного механизма при давлении в четыреста атмосфер окончательно истощили бы бюджет МОМД.

Два взрывных заряда отделили плавучую спасательную капсулу от маленькой субмарины — все произошло точно по сценарию.

Но, как любил говаривать Брэдли, море всегда придумает что-нибудь еще. Оно хитрее тебя. Титановый корпус и без того испытывал максимальное напряжение. Ударная волна, пусть и не самая сильная, оказалась последней каплей.

Слишком поздно бояться или сожалеть. За долю секунды до того, как взорвалась спасательная капсула, Джейсон успел подумать: «Отличное место, чтобы умереть».

Дональд Крейг проехал в красивые металлические ворота на взятой напрокат машине. Перед ним предстали изящно подстриженные деревья, на миг возродив в памяти образ замка Конрой. Мужчина тут же прогнал воспоминания. Ему не суждено более побывать там; эта глава жизни закончилась.

Осталась печаль, и частица ее навсегда поселилась в сердце. Но Дональда не покидало чувство освобождения; еще не слишком поздно, как говорится у Мильтона в самой перевираемой из цитат, «искать свежие леса и новые пастбища». «Я пытаюсь перепрограммировать себя, — невесело подумал Дональд. — Создать новый файл…»

Парковка располагалась в нескольких метрах от элегантного особняка, выстроенного в георгианском стиле. Дональд вышел из машины и направился к парадной двери. На ней, рядом с кнопкой звонка и динамиком домофона, висела новенькая медная табличка. И хотя гость не заметил глазка видеокамеры, он был уверен, что невидимый объектив наблюдает за ним.

Надпись крупными буквами в одну строчку гласила:

15 апреля 2012 года, 2 часа пополуночи

Не самое удачное время для массовых телевизионных каналов — в обеих Америках еще слишком рано, а вечерние выпуски «Евроньюс» давно закончились. Однако разницы почти никакой: золотая пора этой истории миновала. Мало кого заинтересует столь безнадежно проигранная гонка.

На протяжении ста лет Береговая охрана США ежегодно проводила эту церемонию. В определенном месте на воду опускали венок. Теперешняя годовщина была особенной: она вобрала так много разбитых надежд и напрасно истраченных состояний…

«Гломар Эксплорер» развернулся по ветру, чтобы собравшиеся на носовой палубе важные гости не так мерзли под порывами ледяных северных шквалов. Но сегодняшний холод не сравнился бы с холодом той жуткой ночи сто лет назад.

На борт «Эксплорера» не поднялся ни один человек, присутствовавший при другом, далеком теперь прощальном ритуале. Многие вспоминали ту тайную церемонию, случившуюся на другом краю Земли, во времена, политые кровью, — времена, принадлежащие другой эпохе. Человечество чуть- чуть повзрослело, но ему еще предстоит долгий путь, прежде чем оно с полным правом сможет назваться цивилизованным.

Медленная мелодия Второй симфонии Элгара[45] утонула в тишине. Ни одно произведение не прозвучало бы здесь столь уместно, как это призрачное прощание с эдвардианским веком, сочиненное в те годы, когда на белфастской верфи строился «Титаник».

Взгляды собравшихся были прикованы к высокому седовласому старику. Он взял венок и бережно бросил его за борт. Затем надолго застыл, не произнося ни слова. Чувства его разделяли все находящие на продуваемой ветром палубе, но кто-то — особенно остро и болезненно. Эти люди когда-то стояли рядом с ним на борту корабля «Кнорр», когда утром первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года на мониторе впервые возникло изображение затонувшего «Титаника». Один из них четверть века назад бросил в воду обручальное кольцо погибшей жены. На этом самом месте.

Теперь человечество, зачавшее и построившее «Титаник», навсегда его потеряло. Никому больше не суждено увидеть лежащие на дне обломки величественного корабля.

Многие наконец освободились от мании, терзавшей их всю жизнь.

Звезда под названием Солнце мало изменилась с тех далеких времен, когда люди почитали ее как божество.

Две планеты исчезли — одна по плану, вторая случайно. Кольца Сатурна утратили большую часть великолепия. Но в целом Солнечная система не особо пострадала за тот краткий период, когда в ней завелись существа, освоившие космическое пространство.

Кое-где еще оставались следы былого подъема. Марсианские океаны обмелели, превратились в группку мелководных озер, но вдоль экватора до сих пор высились пышные заросли сосен-мутантов. Леса появились, чтобы сохранить и защитить для грядущих веков старательно разработанную экологию.

Венера, называемая когда-то Новым Эдемом, вновь превратилась в былой ад. От Меркурия не осталось совсем ничего. Главный кладезь тяжелых металлов Солнечной системы попросту выработали за тысячелетия астроинженерии. Последние остатки ядра планеты, неожиданный богатейший источник магнитных монополей, использовали для постройки звездолетов-ковчегов для Флотилии Исхода.

Плутон поглотила могущественная сингулярность. Причины ее тщились понять лучшие ученые человечества, даже будучи занятыми поиском путей к новым звездам. К моменту, когда из глубин космоса к Земле направился Искатель, от той древней трагедии не осталось и следа.

Космический зонд, отправленный человечеством к ядру Галактики, пролетел десятки звезд, прежде чем его сигналы перехватили другие цивилизации. На расстоянии в несколько десятков световых лет Искатель определил происхождение примитивной машины. Теперь он следовал к родной планете встреченного им зонда. Изучив почти сотню звездных систем, Искатель многое узнал. Место, к которому он приближался сейчас, мало чем отличалось от других, обследованных им; не было причин для радостного волнения, даже если бы он умел испытывать подобные эмоции.

В спектре радиоволн царило безмолвие, не считая шипения и потрескивания космического фона. Мириады огней не озаряли ночное полушарие, как происходило на большинстве технически развитых планет. Войдя в атмосферу, Искатель не обнаружил химических признаков промышленного развития.

Он автоматически переключился в стандартный режим поиска — рассыпался по планете, разделившись на миллион компонентов. Каким-то частям не суждено было вернуться, от них требовалось лишь собрать и отослать информацию. Ничего страшного; Искателю не составит труда заменить пропавшие части, создав новые. Лишь главная составляющая, ядро, было незаменимо. Но и у него существовали запасные копии, безопасно сохраненные в нужных проекциях на все три измерения обычного пространства.

Земля успела совершить несколько оборотов вокруг Солнца, когда Искатель собрал все доступные сведения о покинутой планете. Информации оказалось сравнительно немного; за долгие тысячелетия ветра и дожди стерли с лица планеты построенные людьми города, а неторопливые жернова тектонических плит изменили очертания суши и морей. Континенты стали океанами, дно морей превратилось в равнины, а равнины сморщились и стали горами…

…Аномалия проявилась в виде еле заметного эха на нейтринном сканере, но сразу привлекла внимание Искателя. Природа не терпела ровных линий, прямых углов, повторяющихся узоров. Она позволяла себе такую роскошь, лишь творя кристаллы и снежинки. Найденный объект оказался в миллионы раз крупнее. В сравнении с ним Искатель был карликом. Такую махину по силам создать только разумным существам.

Объект покоился в недрах горы, под километрами осадочной породы. Чтобы добраться до него, требовалась всего пара секунд. Но раскопать объект, не причинив ему вреда, и выведать его тайны удалось бы лишь за месяцы, если не годы.

Искатель повторил сканирование с более высоким разрешением и установил, что объект изготовлен из элементарнейших сплавов железа. Ни одна цивилизация, способная создать межзвездный зонд, не стала бы пользоваться настолько простыми материалами. Искатель почти разочаровался.

Но насколько примитивным ни казался бы объект, на планете больше не обнаружилось ни одного артефакта такого размера и сложности. Пожалуй, все-таки стоило его извлечь.

Сложнейшие системы Искателя потратили много микросекунд на обдумывание и анализ всех возможных вариантов. Наконец программа корреляции приняла решение.

— Приступим.

Корабль британского королевского флота «Титаник» преследовал меня всю жизнь, что ярко продемонстрировано в отрывке из моей книги «Хроники странного и загадочного» (издательство «Коллинз», 1987):

Люди, не связанные с корпорацией IBM, узнали о множестве Мандельброта по статье А, К. Дьюдни «Компьютерные досуги» («Сайентифик америкен», авг. 1985). Сейчас литературы по данной теме поистине невероятное количество. Книга самого маэстро, «Фрактальная геометрия природы» (У. X. Фримен, 1982), слишком узкоспециальна и недоступна для понимания даже тех, кто считает себя знатоком математики. Тем не менее в ней много полезной информации, книга написана живо. Пробежать ее глазами все же стоит. Но в 1982 году исследование множества Мандельброта только начиналось, поэтому о нем во «Фрактальной геометрии» сказано не так много.

«Красота фракталов» (Х.-О. Пайтген, П. X. Рихтер, Ферлаг, 1986) стала первой книгой, где множество представлено в великолепных техниколоровских цветах. В ней содержится увлекательное (местами просто поразительное) эссе доктора Мандельброта о происхождении и открытии (или, вернее сказать, — изобретении?) множества. Более поздние достижения ученый описывает в «Науке фрактальных изображений» (Шпрингер ферлаг, 1988). Обе указанные книги предназначены для профессионалов.

Гораздо доступнее для неподготовленного читателя, желающего разобраться в вопросе, книга А. К. Дьюдни «Вселенная в кресле» (У. X. Фримен, 1988). В ней содержится статья 1985 года из «Сайентифик америкен» и коды программ для персонального компьютера, а также информация о них. Мне очень приглянулась программа «Mand FXP». Я активно пользовался ею на компьютере «Амига 2000». Работая над телевизионным документальным фильмом «Бог, Вселенная и все остальное» для четвертого британского телеканала, я получил редкую возможность продемонстрировать Стивену Хокинсу несколько великолепных «черных дыр». Они получились при расширении множества до размеров, сравнимых с расстоянием от Земли до Марса.

Думаю, можно не упоминать, что существуют журналы для фанатов множества Мандельброта. В них публикуют советы, как заставить программы работать быстрее, а также заметки исследователей далеких регионов множества. Иногда проскакивают даже образчики нового жанрового направления, так называемого фрактал-фикшн.

Лучше всего оценить красоту множества Мандельброта помогают специальные видеозаписи, обычно сопровождаемые музыкой. Самая знаменитая из них — «Ничего, кроме зумов» («Nothing but zooms») производства «Арт матрикс». Также большое наслаждение доставил мне «Фрактальный балет» («А Fractal Ballet») от «Фрактал стэфф компани».

Строго говоря, «Крайний Запад» множества Мандельброта точно равен -2, а не -1,99999 и до бесконечности, как утверждается в главе 18. Кого-нибудь интересует, в чем разница?

Не знаю, встречаются ли в реальной жизни случаи «мандельмании», но, думаю, после выхода книги сообщения о них могут появиться. Заранее снимаю с себя всякую ответственность.

Тунгуска, Сибирь, 1908 год

Космический айсберг пришел со стороны солнца, поэтому никто не видел его приближения, пока небо не взорвалось. Через несколько секунд ударная волна расплющила две тысячи квадратных километров соснового леса, и по миру прокатился самый громкий звук со времен извержения Кракатау.

Задержись осколок кометы в своем вековом путешествии часа на два, десятимегатонный взрыв смел бы с лица земли Москву и изменил ход истории.

Это произошло тридцатого июня тысяча девятьсот восьмого года.

Историю эту веками рассказывали на базарах Ирака. Она воистину грустна — посему не смейтесь.

Абдул Хасан был знаменитым ковроделом во времена правления великого халифа, который весьма восхищался его мастерством. Но однажды, когда мастер представлял свой товар при дворе, случилась страшная беда.

Абдул низко поклонился Гарун-аль-Рашиду и вдруг испортил воздух.

В ту ночь мастер закрыл свою мастерскую, нагрузил самые ценные свои ковры на верблюда и покинул Багдад. Многие годы, переменяя имена, но не ремесло, он скитался по землям Сирии, Персии и Ирака. Он преуспевал, но все время мучился тоской по дорогому его сердцу городу, в котором родился.

Он был уже стариком, когда наконец уверился, что все забыли его позор и можно без опаски вернуться домой. Уже спускалась ночь, когда его взору предстали минареты Багдада. Абдул решил отдохнуть на постоялом дворе, подвернувшемся по дороге, и утром войти в город.

Хозяин постоялого двора был разговорчив и дружелюбен, и Абдул с жадностью выпытывал у него все, что произошло за время его долгих скитаний.

Они оба смеялись над каким-то из дворцовых скандалов, когда Абдул спросил мимоходом:

— А когда это произошло?

Хозяин постоялого двора задумался и почесал в голове.

— Насчет даты неуверен — сказал он. — Но это было примерно через пять лет после того, как пукнул Абдул Хасан.

Так ковродел никогда не вернулся в Багдад.

Изящный изгиб Залива Радуги — одно из самых живописных образований лунного рельефа. Он представляет собой уцелевшую половину типичной чаши кратера диаметром в три сотни километров, вся северная стена которой три миллиарда лет назад была смыта потоком лавы, хлынувшим от Моря Дождей. Оставшийся полукруг, который лаве пробить не удалось, с западной стороны заканчивается Мысом Гераклида — группой холмов километровой высоты, которая в определенные времена создает недолговечную и прекрасную иллюзию. Когда Луне десять дней от роду и она нарастает, приближаясь к полнолунию, Мыс Гераклида приветствует восход и даже в самых мелких телескопах Земли на несколько часов предстает в виде профиля юной девушки со струящимися к западу волосами. Потом, когда Солнце поднимается выше, рисунок теней меняется, и лунная дева исчезает.

Но сейчас, когда у подножия мыса собрались участники первого лунного марафона, Солнца не было. Стояла почти полночь по местному времени. Полная Земля спустилась до середины южной части неба, все вокруг заливая голубым электрическим сиянием, в пятьдесят раз более ярким, чем отбрасывает на нее саму круглая Луна. Оно затмило даже звезды на небе. Лишь низко на западе, если хорошенько поискать, слабо виднелся Юпитер.

Роберту Сингху еще не доводилось предстать перед публикой, тем не менее осознание того, что обитатели трех планет и десятка искусственных спутников смотрят на него, не слишком-то заставляло парня нервничать. Двадцать четыре часа назад он сказал Фрейде, что полностью уверен в прекрасной работе всего своего оборудования.

— Ну, это ты только что продемонстрировал, — расслабленно промурлыкала она.

— Спасибо. Но я обещал декану, что до забега — больше ни разу.

— Да брось! Правда?

— Не то чтобы обещал. Это было, скажем так, негласное джентльменское соглашение.

Фрейда стала вдруг очень серьезна.

— Надеюсь, конечно, что ты выиграешь, но еще больше переживаю насчет какого-нибудь сбоя. У тебя не оставалось времени на то, чтобы испытать скафандр как следует.

Это была совершенная правда, но Сингх не стал волновать Фрейду, признаваясь в этом. Даже если и случится отказ систем — это всегда возможно, сколько бы предварительных испытаний ни проводилось, — то никакой реальной опасности нет. Их сопровождала небольшая армада лунных вездеходов. Это были машины наблюдения с представителями прессы, лунные джипы с группами поддержки и тренерами. Самое главное состояло в том, что бригады «скорой помощи» с рекомпрессионной камерой будут постоянно находиться на расстоянии не более нескольких сотен метров.

Пока его снаряжали в вагончике Аритеха, Сингх размышлял, кого из участников состязаний придется спасать первым. Почти все они познакомились друг с другом всего несколько часов назад и обменялись обычными неискренними пожеланиями удачи. Изначально было одиннадцать заявившихся, но четверо выбыли. Остались представители Аритеха, «Клавий индастриз», колледжей Гагарина, Циолковского, Годдарда, Калтеха и МТИ. Бегун из Массачусетского технологического, темная лошадка по имени Роберт Стил, еще не прибыл и должен был быть дисквалифицирован, если не появится в ближайшие десять минут. Это могла оказаться продуманная хитрость, чтобы внести в соревнование сумятицу или не допустить слишком тщательного осмотра космического снаряжения спортсмена, хотя на этом этапе подобные ухищрения вряд ли уже могли на что-то повлиять.

— Как дышится? — спросил Сингха тренер, когда шлем загерметизировали.

— Нормально.

— Сейчас ты не напрягаешься. Если тебе будет нужно, то регулятор может увеличить приток кислорода до десяти раз. А теперь пошли в шлюз, проверим твою подвижность…

— Только что прибыла команда из МТИ, — объявил по трансляции наблюдатель от Межпланетного олимпийского комитета. — Марафон начнется через пятнадцать минут.

После окончания Аритеха с подозрительно высокими оценками астроспециалист Роберт Сингх без труда получил должность помощника инженера по силовым установкам на одном из регулярных шаттлов Земля — Луна. По какой-то ныне забытой причине эти корабли были прозваны молоковозами. Эта должность вполне его устраивала, поскольку, к своему удивлению, Фрейда обнаружила, что Луна — все-таки место интересное. Она решила провести там несколько лет, занимаясь лунным аналогом золотой лихорадки, которая некогда разразилась на Земле. Но то, что долго искали на Луне старатели, обладало несравненно большей ценностью, чем обыкновенный, по нынешним временам, металл.

Это была вода, если точнее — лед. Бессчетные тысячелетия метеоритной бомбардировки и вулканической деятельности, которая, временами активизируясь, вывернула наизнанку верхние слои Луны толщиной в несколько сотен метров, давно уже уничтожили все остатки воды, будь то вода жидкая, твердая или газообразная. Все же оставалась надежда на то, что глубоко под землей, около полюсов, где температура всегда намного ниже точки замерзания, могут находиться слои ископаемого льда, оставшегося с тех времен, когда Луна еще только сформировалась из первичных осколков Солнечной системы.

Почти все селенологи полагали, что это голая фантазия, но имелось предостаточно заманчивых свидетельств, чтобы поддерживать эту мечту на плаву. Фрейде посчастливилось быть одним из членов экспедиции, обнаружившей первую из ледяных шахт Южного полюса. Это открытие не только обещало коренным образом преобразить экономику Луны, но и оказало непосредственный и крайне благотворный эффект на экономику семьи Сингх-Кэрролл. Теперь им хватало общих средств, чтобы взять в аренду фуллеровский дом и жить в любом месте на Земле, где им заблагорассудится.

На Земле… Они по-прежнему рассчитывали провести немалую часть жизни где-нибудь еще, но им хотелось иметь сына. Если бы он родился на Луне, то ему не хватило бы физических сил для посещения родной планеты своих родителей. Но если бы ребенок был выношен в условиях земной силы тяготения, то это, напротив, дало бы ему свободу передвигаться по всей Солнечной системе.

Они также согласились, что первым месторасположением их дома будет Аризонская пустыня. Пусть сейчас в ней становилось довольно многолюдно, но по-прежнему оставалось множество нетронутых геологических красот, по которым могла полазать Фрейда. Еще эта пустыня очень близко походила на Марс, который оба они были намерены рано или поздно посетить, пока его не изгадили, как выражалась Фрейда, лишь наполовину иронизируя.

Куда более тяжелой задачей было решить, какую модель жилища выбрать из множества предлагающихся. Эти дома, названные в честь великого инженера-архитектора двадцатого века Бакминстера Фуллера, конструировались с использованием технологий, о которых он мечтал, но до появления их не дожил. Они могли практически автономно обеспечивать существование своих обитателей почти неограниченное время.

Энергию вырабатывал стокиловаттный герметично закрытый термоядерный реактор, который раз в несколько лет требовал заправки обогащенной водой. Такого скромного количества энергии вполне хватало практически для любого грамотно спроектированного дома, а постоянный ток напряжением в девяносто шесть вольт мог послужить причиной смерти только для очень упорного самоубийцы.

Технически мыслящим клиентам, которые спрашивали: «Почему именно девяносто шесть вольт?», сотрудники консорциума «Фуллер» терпеливо объясняли, что инженеры — рабы привычки. Всего пару столетий назад стандартными были системы, рассчитанные на двенадцать и двадцать четыре вольта. Мол, арифметика оказалась бы гораздо легче, если бы у человека было не десять пальцев, а двенадцать.

Потребовалось почти целое столетие на то, чтобы получил широкое общественное признание наиболее спорный элемент устройства такого дома — система переработки пищи. Без сомнения, в начале эры земледелия охотникам и собирателям понадобилось еще больше времени, чтобы побороть отвращение при мысли о том, что надо разбрасывать фекалии животных над своей будущей едой. В течение тысяч лет прагматичные китайцы, зашедшие еще дальше, использовали для удобрения своих рисовых полей собственные испражнения.

Среди предрассудков и табу, управляющих человеческим поведением, самыми мощными являются те, которые относятся к еде. Зачастую для их преодоления логики бывает недостаточно. Одно дело — перерабатывать экскременты на открытом воздухе, в полях, с помощью чистого солнечного света, и совсем другое — проделывать это у себя в доме при помощи таинственных электрических приспособлений. Спецы из консорциума «Фуллер» долгое время тщетно доказывали, что даже сам Господь Бог не может отличить один атом углерода от другого. Большинство простых граждан были убеждены, что они — могут.

В конце концов экономика одержала верх, как это обычно и бывает. Избавиться от необходимости думать о счетах за продукты, иметь в своем распоряжении практически неограниченный набор меню, хранящийся в памяти домашнего Кибермозга, — этому искушению не поддавались лишь немногие. Все остававшиеся сомнения разрешил изумительно простой, но эффективный метод. В качестве дополнительного элемента комплектации в поставку мог быть включен маленький садик. Хотя система переработки преспокойно работала и без него, вид прекрасных цветов, поворачивающихся к солнцу, помогал успокоить многие капризные желудки.

У фуллеровского дома, который Фрейда и Роберт лишь арендовали, потому как консорциум никогда не продавал свою продукцию, было всего два предыдущих владельца. Гарантия нормальной работы основных систем составляла пятнадцать лет. К тому времени им потребуется новая модель, достаточно просторная, чтобы вместить в себя еще и одного энергичного подростка.

Почему-то они так и не собрались запросить у Кибермозга традиционные приветствия, оставленные предыдущими обитателями. Мысли и мечты супругов были устремлены в будущее. Подобно всем молодым парам, они считали его бесконечным.

Тоби Кэрролл Сингх родился в Аризоне, как и планировали его родители. Роберт продолжал служить на шаттле Земля — Луна, поднялся до должности старшего инженера и даже отказался от возможности поехать на Марс, потому что не хотел по нескольку месяцев быть вдалеке от своего новорожденного сына.

Фрейда оставалась на Земле и даже редко покидала Американское Содружество. Она перестала ездить в полевые экспедиции, но могла все так же активно продолжать исследования, да еще и в более комфортной обстановке, при помощи банков данных и спутниковых видеозаписей. К тому времени стало уже избитой шуткой, что геология больше не считается профессией для крепких мужиков, поскольку молоток заменили программы обработки изображений.

Тоби было три года, когда родители решили, что послушных роботов в качестве товарищей для игр ему недостаточно. Напрашивающимся решением было завести собаку, и они уже почти приобрели генетически модифицированного скотчтерьера с уровнем интеллекта в сто двадцать баллов по кинологической шкале, когда стали появляться первые детеныши мини-тигра. Это была любовь с первого взгляда.

Бенгальский тигр — самая прекрасная из всех больших кошек, возможно, и вообще из всех млекопитающих. К началу двадцать первого века из естественной среды обитания он исчез. Но несколько сотен этих великолепных животных по-прежнему вели беззаботную жизнь в зоопарках и заповедниках. Даже если бы и эти тигры вымерли до единого, их ДНК был уже, разумеется, полностью расшифрован. Создать их заново оказалось бы довольно несложной задачей.

Тигретта была одним из побочных продуктов этого проекта генной инженерии. По всем признакам, она была прекрасным представителем своего вида, но даже во взрослом возрасте должна была достигнуть веса всего в тридцать килограммов. По характеру, тоже тщательно спроектированному, животное напоминало ласковую игривую кошку.

Сингх не уставал наблюдать, как она подкрадывается к маленьким роботам-уборщикам, явно считая их животными, изучать которых надо весьма осторожно, поскольку палитру их запахов в своей наследственной памяти ей отыскать не удавалось. Роботы, со своей стороны, не знали, как к ней относиться. Временами, когда она спала, они принимали ее за коврик и пытались пропылесосить, что приводило к уморительным результатам.

Подобная возможность выпадала им нечасто, потому что мини-тигренок обычно спал в кровати у Тоби. Фрейда поначалу возражала по соображениям гигиены, пока не обратила внимания, насколько больше времени посвящает зверушка уходу за собой, чем Тоби — краткому контакту с водой и мылом. Если в дом и могла проникнуть инфекция, то ее причина заключалась бы вовсе не в том, чего так опасалась Фрейда.

Тигретта была чуть меньше взрослого домашнего кота, когда появилась в доме, но она быстро подчинила его себе. Вскоре Роберт начал полушутя жаловаться, что Тоби уже не замечает, когда папа летает в космосе.

Возможно, именно появлением Тигретты было вызвало еще одно изменение. Фрейду всегда притягивал континент ее предков, и она бережно хранила потрепанную книгу Алекса Хейли «Корни»[56], которая передавалась в ее семье из поколения в поколение.

«Кроме того, в Африке никогда не было тигров, — говорила она. — Им пора там завестись».

В общем, они были счастливы на новом месте, невзирая на напоминания о его неприглядном прошлом, возникающие время от времени. Например, однажды Тоби ковырялся на пляже в песке и откопал скелет ребенка, все еще сжимавшего в руках куклу. После этого мальчик много ночей подряд просыпался с криком, и даже присутствие Тигретты не могло его успокоить.

К десятому дню рождения Тоби, на который прибыли три настоящие тетушки и дядюшки и несколько десятков почетных гостей, как Роберт, так и Фрейда поняли, что первая фаза их отношений окончена. Их новизна, не говоря уже о страсти, давно уже увяла. Роберт и Фрейда оставались не более чем хорошими друзьями, которые принимали общество друг друга как должное. Оба обзавелись любовными связями на стороне, проявляя минимум ревности. Несколько раз они экспериментировали в тройках, а однажды — в четверке. Несмотря на самые благие намерения всех участников подобных мероприятий, результаты всегда оказывались скорее комическими, чем эротическими.

Окончательный разрыв не был связан с человеческими отношениями.

«Почему мы отдаем свои сердца друзьям, которым отмерен срок намного короче нашего?» — часто спрашивал себя Роберт Сингх.

Джунгли, должно быть, уже давно поглотили металлическую табличку с надписью:

Роберт Сингх всегда был твердо намерен рано или поздно попасть на Марс, но отправился он туда довольно поздно. Ему было уже пятьдесят пять лет, когда судьба в который раз сама решила, как и что.

Туристы с Марса оказывались на Луне редко и, по причине весьма действенного карантина, установленного гравитацией, практически не встречались на планете-метрополии. Многие делали вид, что им все равно. Всем было известно, что Земля шумная, зловонная, грязная и ужасно перенаселенная. Шутка ли, почти три миллиарда человек! Да еще и опасная, со всеми этими ураганами, землетрясениями, вулканами.

Однако Шармейн Йорген, которую Роберт Сингх впервые встретил в Аритехе, глядела на Землю мечтательно. Наблюдательный зал, купол двадцатиметровой ширины, чудо инженерной мысли, был настолько прозрачен, что казалось, будто космический вакуум не сдерживает абсолютно ничего. Некоторые особо нервные посетители не могли вынести это ощущение дольше нескольких минут.

В суматошные студенческие времена Роберт здесь почти не появлялся, но сегодня он водил одного из товарищей по экипажу по своей старой альма-матер. Здесь была обязательная остановка.

Пока они проходили через три автоматические двери, Сингх рассказывал:

— Если купол лопнет, то внешние ворота закроются в одну секунду. Затем сработают третьи двери, с пятнадцатисекундной задержкой, чтобы люди, оказавшиеся внутри, успели добраться до безопасного места.

— Если их не высосет наружу. Когда последний раз все это хозяйство проходило проверку?

— Давай посмотрим. Вот акт. Судя по дате, два месяца назад.

— Я не про это. Захлопнуть двери сможет и тупая микросхема. Настоящие испытания когда-нибудь проводились?

— Например, разбить купол? Глупый вопрос. Ты знаешь, сколько все это стоит?

В этот момент незлобивое подтрунивание резко прекратилось. Оба посетителя осознали, что они здесь не одни.

Молчание длилось и длилось.

Наконец приятель Сингха сказал:

— Если ты не проглотил язык, Боб, то представил бы нас, что ли.

Он по-прежнему поддерживал прекрасные отношения с Фрейдой, но они виделись меньше и меньше. Она переехала обратно в Аризону, а Тоби выиграл стипендию Московской консерватории — к восхищенному изумлению родителей, ни один из которых никогда не проявлял ни малейшего музыкального дарования. Поэтому вполне естественно вышло, что когда Шармейн Йорген возвращалась на Марс, Роберт Сингх последовал за ней, как только это оказалось возможным устроить. С его квалификацией и до сих пор не стихшими отзвуками негромкой славы, которую он при необходимости без зазрения совести эксплуатировал, это оказалось нетрудным. Вскоре после своего пятьдесят шестого дня рождения он приземлился в Порт-Лоуэлле, стал новым марсианином и должен был остаться им навсегда, поскольку родился на другой планете.

— Я не против, пусть называют меня новым марсианином, — говорил он Шармейн. — Если при этом они будут улыбаться.

— Будут, дорогой, — отвечала она. — С мускулами землянина здесь ты сильнее, чем большинство местных уроженцев.

Это было справедливо, но Роберт не знал, надолго ли. Если он не начнет более суровые тренировки, чем рассчитывал, то скоро адаптируется к Марсу, станет таким же, как и все прочие местные жители.

Такой исход тоже имел свои преимущества. Марсиане заявляли, что именно их планета, а вовсе не Венера, должна была быть названа планетой любви. Земная сила тяжести была нелепа, а то и вообще опасна. Сломанные ребра, спазмы и нарушения кровообращения — вот лишь немногие беды, с которыми приходилось сталкиваться любовникам на Земле. Лунная одна шестая земной гравитации считалась большим шагом вперед, но эксперты полагали, что для хорошего контакта ее недостаточно.

Что же до разрекламированной нулевой гравитации космоса, то она становилась скучноватой, когда приедалась изначальная новизна. Слишком много сил приходилось уделять рандеву и стыковке.

Одна третья g Марса была примерно то что надо.

— Встаньте на Солнце, — заявил Мендоса озадаченной студенческой группе вскоре после объявления о присуждении ему Нобелевской премии. — И смотрите прямо на Юпитер, отстоящий от вас на три четверти миллиарда километров. Затем разведите руки в стороны на шестьдесят градусов. Знаете, на что вы будете показывать?

Он не рассчитывал на ответ, поэтому не стал выжидать паузу.

— Увидеть вы там ничего не увидите, но будете указывать на два интереснейших участка Солнечной системы. В тысяча семьсот семьдесят втором году великий французский математик Лагранж открыл, что гравитационные поля Солнца и Юпитера, совмещаясь, порождают весьма интересный феномен. На орбите Юпитера — шестьдесят градусов позади, шестьдесят градусов впереди — лежат две неподвижные точки. Тело, помещенное в одну из них, будет находиться на одинаковом расстоянии от Солнца и от Юпитера, образуя совместно с ними огромный равносторонний треугольник.

При жизни Лагранжа о существовании астероидов не было известно, поэтому он, вероятно, и не догадывался, что в один прекрасный день произойдет наглядная демонстрация его теории. Прошло более сотни лет, если точно, сто тридцать четыре года, и был открыт Ахиллес, плетущийся в шестидесяти градусах позади Юпитера. Год спустя неподалеку был обнаружен Патрокл — а затем Гектор, но в точке, находящейся в шестидесяти градусах впереди по движению Юпитера. Сегодня нам известно более десяти тысяч «троянских» астероидов, названных так потому, что первые несколько десятков из них получили названия в честь героев Троянской войны.

Разумеется, от этой идеи пришлось отказаться много лет назад. Теперь им просто дают номера. Последний виденный мною каталог включал одиннадцать тысяч пятьсот объектов. Новые продолжают появляться, хотя и очень медленно. Мы полагаем, что на настоящий момент список на девяносто процентов полон. Все оставшиеся «троянцы» имеют, судя по всему, не более ста метров в поперечнике.

Теперь я должен признаться, что лгал вам. Практически ни один «троянец» не находится непосредственно в двух точках Лагранжа. Они движутся туда-сюда, вверх и вниз, градусов на тридцать и больше. Вина за это по большей части лежит на Сатурне. Его гравитационное поле портит всю четкую систему Солнце — Юпитер. Поэтому представьте себе, что «троянские» астероиды образуют два огромных облака, центры которых находятся приблизительно в шестидесяти градусах по одну и другую сторону Юпитера. По какой-то не известной до сих пор причине — кстати, никому не нужна хорошая тема для кандидатской? — впереди Юпитера в три раза больше «троянцев», чем позади.

Вы когда-нибудь слышали о Саргассовом море на старой Земле? Думаю, что вряд ли. Это область в Атлантике — есть такой океан к востоку от САШ, — в которой из-за циркулирующих течений скапливаются дрейфующие объекты, к примеру, водоросли, брошенные корабли. Точки Лагранжа порой представляются мне двойниками Саргассова моря в космосе. Это наиболее густонаселенные регионы Солнечной системы, хотя если бы вы там оказались, то не поняли бы этого. Вам, можно считать, очень повезет, если вы будете стоять на одном «троянце» и увидите второй невооруженным глазом.

Чем так важны эти объекты? Я рад, что вы меня об этом спросили.

Помимо научного интереса, который они представляют, «троянцы» являются главным оружием в арсенале Юпитера-громовержца. Довольно часто какой-то из них изымается со своего места совокупными полями Сатурна, Урана и Нептуна и кочует в направлении Солнца. Время от времени они врезаются в Марс — так образовался Бассейн Эллады, — а то и в Землю.

Подобные вещи постоянно происходили в раннюю пору существования Солнечной системы, когда вокруг еще плавали обломки, оставшиеся от строительства планет. Большинства их, к счастью для нас, уже нет, но осталось еще предостаточно, и не все из них находятся в «троянских облаках». Есть бродячие астероиды, которые летают до самого Нептуна. Любой из них может представлять потенциальную опасность.

До нынешнего века человеческая раса ничего — абсолютно ничего! — не могла поделать с этой опасностью. Даже если люди и знали о ней, то почти все относились наплевательски. Им казалось, что существуют более важные проблемы. Разумеется, они были правы.

Но мудрый человек страхуется даже от самых невероятных событий, если только страховой взнос не слишком велик. Исследование, проводимое Космическим патрулем, при очень скромном бюджете продолжалось почти полвека. Теперь мы знаем, что в ближайшую тысячу лет существует высокая вероятность по меньшей мере одного разрушительного столкновения с Землей, Луной или Марсом.

Сидеть ли нам и ждать его? Конечно же нет! Сегодня мы располагаем техникой, способной нас защитить, можем наметить планы, чтобы претворить их в жизнь, если — нет, когда! — возникнет непосредственная опасность. Если повезет, время оповещения для нас составит несколько месяцев.

Теперь у меня появились веские основания поехать на Землю. Это решение до сих пор держалось под большим секретом. Хочу всех их как следует удивить! Я изложу долгосрочный план решения проблемы. Для начала предложу придать Космическому патрулю оперативные функции, чтобы он начал соответствовать своему наименованию. Я хочу, чтобы пара быстрых и мощных судов осуществляла постоянное патрулирование. Разместить их лучше всего будет в «троянских» точках. Во время пребывания в них экипажи будут проводить ценные исследования. По первому приказанию корабли смогут отправиться в любое место Солнечной системы.

Вот какую историю я собираюсь рассказать всем земляным червям, с которыми буду встречаться. Пожелайте мне удачи.

К концу двадцать первого века оставалось крайне мало наук, в которых любитель мог рассчитывать совершить важные открытия, но астрономия, как всегда, оказалась одной из них.

Разумеется, ни один любитель, сколь бы состоятелен он ни был, даже не надеялся сравняться по уровню используемого им оборудования с крупными обсерваториями на Земле, Луне и на орбите. Но профессионалы специализировались в узких областях знания, а Вселенная была столь огромна, что они могли взглянуть лишь на крошечную ее часть. Энергичным и подкованным энтузиастам оставалась масса возможностей для исследования. Не нужно иметь очень крупный телескоп, чтобы обнаружить нечто такое, чего еще никто никогда не видел, если только знать, как подступиться.

Обязанности доктора Ангуса Миллара на должности ординатора медицинского центра Порт-Лоуэлла были не слишком обременительны. В отличие от земных колонистов, поселенцы на Марсе были избавлены от необходимости бороться с незнакомыми и экзотическими заболеваниями. По большей части работа доктора была связана с нечастными случаями. Правда, во втором и третьем поколениях проявились некие своеобразные дефекты костей, несомненно, по причине низкой гравитации, но медицинское сообщество было уверено в том, что сможет разобраться с ними прежде, чем они станут опасны.

Благодаря обилию свободного времени доктор Миллар стал одним из немногих на Марсе астрономов-любителей. За несколько лет он построил серию отражателей, шлифовал, полировал и покрывал серебром зеркала, используя приемы, которые веками оттачивали тысячи увлеченных мастеров, изготовителей телескопов.

Поначалу энтузиаст много времени тратил на наблюдения за планетой Земля, невзирая на ироничные комментарии друзей.

«Зачем тебе это? — спрашивали они. — Она довольно неплохо изучена. Есть даже предположения, что на ней существуют разумные формы жизни».

Но друзья замолчали, когда Миллар продемонстрировал им прекрасный голубой полумесяц, висящий в космосе, и Луну, парящую рядом с ним, меньшую по размеру, но находящуюся в той же фазе. Вся история, за исключением нескольких последних мгновений, лежала перед ними в поле зрения телескопа. Как бы далеко ни углублялся во Вселенную род человеческий, он не мог до конца разорвать связь с родной планетой.

Но отчасти критики были правы. Земля представляла собой не слишком увлекательный предмет для наблюдений. Значительная ее часть обычно была закрыта облаками, а в момент наибольшего приближения лишь ночная сторона обращена к Марсу, так что все природные объекты оставались невидны. Веком раньше «темная сторона» Земли была какой угодно, но только не темной. В те времена в небо бесцельно выбрасывались мегаватты электричества. Общество, сознательнее относящееся к потреблению энергии, положило конец самым нерациональным растратам, но большинство городов от мала до велика все еще легко обнаруживались как сияющие островки света.

Доктор Миллар жалел, что десятого ноября две тысячи восемьдесят четвертого года по земному календарю не смог наблюдать редкое и красивейшее явление — проход Земли по поверхности Солнца. Она походила на маленькое, идеально круглое пятно, медленно двигающееся через солнечный диск, но ровно на половине этого прохода в ее центре зажглась ослепительная звезда. Батареи лазеров на темной стороне Земли приветствовали с полночного неба Красную планету, которая стала теперь вторым домом человечества. За этим событием следил весь Марс. Колонисты до сих пор вспоминали о нем с трепетом и восхищением.

Существовала и еще одна дата в прошлом, к которой доктор Миллар чувствовал своеобразную привязанность благодаря совершенно пустому совпадению, не представлявшему интереса ни для кого, кроме него самого. Один из крупнейших кратеров Марса был назван по имени другого астронома-любителя, которому довелось родиться в один день с Милларом, но на два века раньше.

Как только с первых космических зондов начали прибывать приличные фотографии Марса, находить имена для всех этих тысяч новых объектов стало большой проблемой. Иногда выбор был очевиден — знаменитые астрономы, ученые и исследователи, такие как Коперник, Кеплер, Колумб, Ньютон, Дарвин, Эйнштейн. Дальше шли писатели, имена которых ассоциировались с планетой, — Уэллс, Берроуз, Вейнбаум[57], Хайнлайн, Брэдбери. Затем — разношерстный список малоизвестных земных мест и личностей, часть из которых имела к Марсу самое маловразумительное отношение.

Новые жители планеты не всегда были довольны достающимися им названиями, которыми потом приходилось пользоваться в повседневной жизни. Одному богу — видимо, богу Марсу? — ведомо, кто или что такое были Данк, Закау, Эйл, Гагра, Кагул, Сурт, Тиви, Васпам, Йат…

Ревизионисты постоянно агитировали за более адекватные и благозвучные названия. Большинство жителей соглашались с ними. Поэтому был учрежден постоянно действующий комитет, призванный решать эту проблему, пусть она и не являлась самой насущной для выживания человека на Марсе. Поскольку всем было известно, что у доктора Миллара масса свободного времени и что он интересуется астрономией, его не могли не ввести в состав этого комитета.

«С какой стати один из крупнейших кратеров на Марсе надо называть Моулворт?[58] — однажды спросили его. — Он же имеет сто семьдесят пять километров в диаметре! Да кто вообще такой был этот Моулворт?»

Проведя некоторые исследования и направив на землю несколько недешевых космофаксов, Миллар смог ответить на этот вопрос. Перси Б. Моулворт был английским железнодорожным инженером и астрономом-любителем, который в начале двадцатого века создал и опубликовал множество рисунков Марса. Почти все его наблюдения были сделаны с экваториального острова Цейлон, где он безвременно скончался в тысяча девятьсот восьмом году в возрасте сорока одного года.

Эта история произвела на доктора Миллара большое впечатление. Моулворт, должно быть, любил Марс и заслужил свой кратер. То, что по земному календарю у них был один и тот же день рождения, вызывало у Миллара логически не объяснимое чувство родства. Направляя к Земле телескоп, он порой искал остров, где Моулворт провел большую часть своей короткой жизни. Поскольку над Индийским океаном, как правило, висели облака, он нашел это место всего один раз, но впечатление оказалось незабываемым. Что подумал бы молодой англичанин, если бы узнал, что в один прекрасный день человеческие глаза будут смотреть на его дом с Марса?

Доктор выиграл битву и отстоял Моулворта. Впрочем, когда он изложил свои доводы, особого сопротивления не последовало, но в результате изменилось его собственное отношение к тому, что раньше было всего лишь страстным увлечением. Возможно, и Миллар однажды совершит открытие, которое пронесет его имя сквозь века.

Ему было суждено преуспеть на этом поприще намного больше, чем он осмеливался мечтать.

У каждого века свой характерный язык, полный слов, которые за век до того звучали бы бессмыслицей и забылись через столетие. Некоторые из них порождены искусством, спортом, модой или политикой, но большинство является продуктами науки и техники, включая, конечно, военную.

Моряки, тысячелетиями бороздившие мировые океаны, обладали сложным, недоступным для понимания сухопутных людей арсеналом названий и команд, которые позволяли им осуществлять управление такелажем, от которого зависела их жизнь. Когда в начале двадцатого века по всем континентам начал распространяться автомобиль, в обиход вошли десятки непонятных новых слов, а старым были приданы новые значения. Кучер викторианского двухколесного экипажа пришел бы в полное замешательство от коробки скоростей, сцепления, зажигания, ветрового стекла, дифференциала, свечи, карбюратора — слов, которые его внук без труда использовал изо дня в день. Тот, в свою очередь, точно так же растерялся бы, услышав: радиолампа, антенна, волновой диапазон, тюнер, частота.

Электронная эра и особенно появление компьютеров принялись порождать неологизмы со взрывной мощностью. Микрочип, жесткий диск, лазер, компакт-диск, видеомагнитофон, магнитофонная кассета, мегабайт, программное обеспечение — до середины двадцатого века эти слова и выражения почти всем показались бы абсолютно бессмысленными. С приближением Миллениума в словаре разработчиков систем обработки информации все чаще начало появляться нечто еще более странное, даже парадоксальное — виртуальная реальность.

Результаты работы ранних систем виртуальной реальности были почти так же грубы, как изображения на экранах первых телевизоров, но и они оказались такими захватывающими, что создавали привычку и даже становились источником болезненного привыкания. Трехмерные широкоугольные изображения настолько полно завладевали вниманием пользователя, что на неровные мультипликационные движения тот не обращал внимания. По мере постоянного улучшения разрешения и анимации виртуальный мир все больше и больше приближался к реальному, но его всегда можно было отличить от настоящего. В него можно было попасть только с помощью таких громоздких приспособлений, как шлемы с дисплеями и перчатки, управляемые сервоприводами. Чтобы сделать иллюзию полной и окончательно сбить с толку мозг, оставалось обмануть внешние органы чувств — глаза, уши, мускулы — и подавать информацию прямо в нервные цепи.

Идее машины грез было уже не меньше ста лет, когда развитие технологии сканирования мозга и нанохирургии сделало возможной ее реализацию. Первые образцы, как и самые древние компьютеры, были массивными. Шкафы с оборудованием занимали целые комнаты. Но, как и в случае с компьютерами, миниатюризация шла с поразительной скоростью. Их применение сперва было ограничено, поскольку действовать им приходилось посредством электродов, вживленных в кору головного мозга.

Настоящий прорыв произошел, когда был усовершенствован Мозгоблок, хотя целое поколение специалистов-медиков считало это невозможным. Запоминающее устройство, хранящее терабайты информации, было соединено волоконно-оптическим кабелем со шлемом, плотно прилегающим к голове. Он содержал миллиарды терминалов размером с атом и осуществлял безболезненный контакт с кожей. Мозгоблок был настолько неоценим как для развлечения, так и для образования, что в течение одного поколения всякий, кто мог себе позволить, приобрел его и смирился с облысением как неизбежной компенсацией.

Мозгоблок был вполне транспортабельным, но портативным его так и не сделали. На то были веские причины. Любой человек, который полностью погрузился бы в виртуальный мир и принялся бы этак вот разгуливать даже в знакомой домашней обстановке, прожил бы недолго.

Потенциал Мозгоблока как средства обеспечения искусственного переживания — особенно эротического, благодаря стремительно развивающейся технологии гедоники, — был признан сразу же, но не отвергалось и более серьезное его применение. Посредством целых библиотек специализированных модулей памяти или мнемочипов стало доступно мгновенное получение знаний и умений. Но наиболее привлекательным оказался так называемый тотальный дневник, который позволял записывать, а затем заново переживать драгоценные моменты жизни, даже редактировать их сообразно своим сокровенным желаниям.

Благодаря подготовке в области электроники, пророчица Фатима Магдалина первой распознала возможности Мозгоблока для распространения доктрин хрислама. У нее, разумеется, были предшественники в лице телепроповедников двадцатого века, которые использовали для своих нужд радиоволны и спутники связи, но она могла применять технологию, могущество которой не имело границ. Вера всегда была более вопросом эмоций, чем интеллекта, а Мозгоблок мог апеллировать напрямую и к тому и к другому.

Где-то в первом десятилетии двадцать первого века Руби Голденберг обратила в свою веру очень важного неофита, одного весьма состоятельного, но уже выдохшегося — ему было за пятьдесят — пионера компьютерной революции. Она дала ему новый смысл жизни и задачу, которая снова разожгла его воображение. Со своей стороны, он мог предоставить ресурсы и, что еще важнее, личные контакты, чтобы успешно решить эту задачу.

Проект выглядел весьма незатейливо — облечь все три Завета Корана Последних Дней в электронную форму, но это было только начало, общедоступная первая версия. Дальше последовало интерактивное издание, предназначенное только для тех, кто проявил подлинный интерес к вере и желал перейти к следующему этапу. Однако вторая версия ограниченного доступа копировалась настолько легко, что вскоре в обращении находились миллионы неавторизованных модулей. Именно этого и добивалась пророчица.

Другое дело третья версия. Она включала в себя защиту от копирования и функцию самоуничтожения после одного использования. Неверные шутили, что на ней стоял гриф «Особо сакрально», а о содержании ее ходили бесконечные домыслы. Известно было, что она содержит программы для создания виртуальной реальности, которые дают ознакомительные изображения хрисламского рая, но только взгляд в него с внешней стороны.

Поговаривали, что существует четвертая версия «Совершенно сакрально», но слухи эти не подтверждались, невзирая на неизбежные разоблачения враждебно настроенных вероотступников. Предполагалось, что она работает на усовершенствованных моделях Мозгоблока и нейрологически закодирована, чтобы ее мог воспринять только тот человек, для которого она разработана. Использование этой версии человеком, не получившим к ней доступа, могло якобы привести к необратимому умственному расстройству, даже, возможно, к безумию.

Вне зависимости от того, какие технологические средства использовал хрислам, время для новой религии подоспело. Она заключала в Себе лучшее из двух старинных учений с немалой долей буддизма, еще более древнего. Но пророчица никогда бы не добилась успеха без еще двух факторов, целиком находящихся вне ее контроля.

Первым была так называемая революция холодного ядерного синтеза, которая привела к внезапному концу эры ископаемого топлива и уничтожила экономическую базу мусульманского мира почти для целого поколения, пока израильские химики не реконструировали ее под лозунгом: «Нефть для еды, а не для огня!»

Вторым было неуклонное падение морального и интеллектуального статуса христианства, начавшееся тридцать первого октября 1517 года — хотя за многие века это мало кто осознал, — когда Мартин Лютер приколотил свои девяносто пять тезисов к дверям церкви Всех Святых. Процесс был продолжен Коперником, Галилеем, Дарвином, Фрейдом и достиг кульминации в знаменитом скандале, прозванном «Кумрангейтом». Свитки Мертвого моря, скрывавшиеся долгое время, были наконец опубликованы. Оказалось, что Иисус как персонаж Евангелий был выведен на основе трех, возможно, четырех отдельных личностей.

Но смертельный удар был нанесен не кем иным, как самим Ватиканом.

«Ровно четыре столетия назад, в год 1632-й, мой предшественник Папа Урбан VIII совершил ужасную оплошность. Он допустил, чтобы его друга Галилея осудили за идею, которую мы ныне считаем фундаментальной истиной. Земля вращается вокруг Солнца. Хотя в 1992 году Церковь принесла Галилею извинения, эта пагубная ошибка явилась для ее моральных устоев ударом, от которого она так до конца и не оправилась.

Теперь же, увы, пришло время признать еще более трагическое заблуждение. Своим упрямым сопротивлением планированию семьи искусственными методами Церковь искалечила миллиарды жизней — и, как ни парадоксально, взяла на себя часть ответственности за распространение греха аборта среди тех, кто был слишком беден, чтобы содержать детей, которых они были принуждены принести в этот мир.

Эта политика поставила род человеческий на грань краха. Крайняя перенаселенность лишила планету Земля ее ресурсов и привела к загрязнению окружающей среды в глобальном масштабе. К концу двадцатого века все это осознали, но ничего не предпринималось. Да, конференции и резолюции следовали без числа, но не было реальных эффективных действий.

Научный прорыв, на который люди так давно надеялись — и которого страшились! — грозит превратить кризис в катастрофу. Весь мир рукоплескал, когда в декабре прошлого года профессор Салман и профессор Бернштейн получили Нобелевскую премию по медицине, но сколько человек остановилось и задумалось о социальных последствиях их работы? По моей просьбе это сделала Папская академия наук. Ее заключения единогласны и неоспоримы.

Открытие супероксидных ферментов, которые могут замедлять процесс старения, защищая ДНК тела, было названо триумфом, столь же великим, как раскрытие генетического кода. Теперь, как выясняется, продолжительность здоровой и активной человеческой жизни может быть продлена по меньшей мере на пятьдесят лет, возможно, и намного больше! Утверждается также, что процедура будет сравнительно недорогой. Так что, нравится нам это или нет, будущее станет миром, полным энергичных столетних старцев.

Моя Академия сообщила мне, что применение СОФ также продлит и период фертильности у человека на целых тридцать лет. Последствия будут прискорбны, особенно в свете последних удручающих неудач, сопровождавших попытки ограничить рождаемость путем призывов к воздержанию и использованию так называемых естественных методов.

Вот уже несколько недель эксперты Всемирной организации здравоохранения проводят совещания с остальными ее членами. Целью является как можно скорее и гуманнее добиться нулевого прироста населения, давно обсуждаемого, но не достигавшегося никогда, за исключением военного времени и эпидемий чумы. Даже этого может оказаться недостаточно. Нам может потребоваться отрицательный прирост населения. Не исключено, что на протяжении нескольких ближайших поколений нормой вынужденно станет семья с одним ребенком.

Церкви достанет мудрости не противоборствовать неизбежному, особенно в данной, радикально изменившейся ситуации. Вскоре я издам энциклику, в которой будет содержаться руководство по данным вопросам. Могу добавить, что она составлена после подробных консультаций с моими коллегами далай-ламой, архиепископом Кентерберийским, верховным раввином, имамом Махмудом и пророчицей Фатимой Магдалиной. Они пребывают со мной в полном согласии.

Многим из вас, я знаю, будет мучительно трудно смириться с тем, что действия, некогда клеймимые Церковью как грехи, ныне должны превратиться в обязанности. Но в одном фундаментальном тезисе доктрина не претерпела изменений. Как только зародыш становится жизнеспособен, его жизнь священна.

Аборт остается преступлением и всегда будет таковым. Но теперь для него нет оправдания, как и необходимости.

Мои благословения всем вам, на какой бы планете вы ни находились.

Это был крупнейший из когда-либо проводимых научных экспериментов, поскольку осуществлялся он в масштабах всей Солнечной системы.

Появление «Эскалибура» восходило к смутным, сейчас уже даже труднопредставимым временам почти забытой холодной войны, когда две сверхдержавы противостояли друг другу, вооружившись ядерным оружием, которое могло уничтожить саму основу цивилизации, возможно, даже поставить под угрозу выживание человечества как биологического вида.

По одну сторону находилось образование, именовавшее себя Союзом Советских Социалистических Республик, которое, как любили отмечать позднейшие историки, возможно, и было советским, что бы это ни означало, но никоим образом не являлось ни союзом, ни социалистическим, ни республикой. По другую находились Соединенные Штаты Америки, поименованные с существенно большей точностью.

К последней четверти двадцатого века два противника располагали тысячами ракет дальнего радиуса действия, каждая из которых несла боеголовку, способную уничтожить целый город. Неудивительно, что предпринимались попытки найти оружие противодействия, которое помешало бы этим ракетам достичь цели. До открытия силовых полей, что произошло лишь через сто с лишним лет, надежная защита была недостижима даже в теории. Тем не менее предпринимались отчаянные попытки сконструировать противоракеты и орбитальные крепости, оснащенные лазерами, которые могли бы обеспечить хотя бы частичное прикрытие.

Оглядываясь на те времена, трудно сказать, что было на самом деле. То ли ученые, разрабатывавшие эти схемы, цинично эксплуатировали реальные страхи наивных политиков, то ли искренне верили, что их идеи могут быть реализованы на практике. Тем, кто не жил в те времена, столь метко названные веком скорби, не следует судить их слишком строго.

Несомненно, самым безумным из всех предлагавшихся видов оружия противодействия был рентгеновский лазер. Теория гласила, что огромная энергия, образующаяся при взрыве ядерной бомбы, может быть превращена в остронаправленные рентгеновские лучи, столь мощные, что они окажутся в состоянии уничтожать ракеты противника на расстоянии тысяч километров. Устройство «Эскалибур» — по вполне понятным причинам все подробности опубликованы не были — внешне напоминало морского ежа, иглы которого торчат во всех направлениях, а в центре находится ядерная бомба. За те несколько микросекунд, что проходили до их испарения, все иглы выпускали по лазерному лучу, каждый из которых был нацелен на свою ракету.

Не требуется большого воображения, чтобы увидеть недостатки этого оружия одного залпа, особенно в бою с противником, который отказывается с вами сотрудничать и не запускает ракеты удобными для уничтожения группами. Основная теория, лежащая в основе лазера с бомбовой накачкой, оказалась здравой, хотя практические трудности его создания были серьезно недооценены. В конце концов пришлось отказаться от реализации проекта, хотя на него уже были выброшены десятки миллионов долларов.

Но эти деньги не вполне пропали. Почти через столетие концепция была возрождена, снова как средство защиты от оружия, но на этот раз созданного природой, а не человеком.

«Эскалибур» двадцать первого века должен был генерировать радиоволны, а не рентгеновские лучи. Наводились они не на определенные цели, но на всю небесную сферу. Гигатонная бомба, самая мощная из всех когда-либо созданных и, как надеялось большинство людей, из всех, что когда-либо будут сконструированы, взорвалась на орбите Земли, но по другую сторону от Солнца. Это должно было обеспечить максимальную защиту от колоссального электромагнитного импульса, который в противном случае грозил вывести из строя коммуникации и выжечь электронное оборудование по всей планете.

Когда бомба взорвалась, по Солнечной системе со скоростью света распространился кокон микроволн, очень тонкий, всего в несколько метров толщиной. Через несколько минут детекторы, установленные по всей орбите Земли, начали получать сигналы, отраженные от Солнца, Меркурия, Венеры, Луны. Но они никого не интересовали.

В течение следующих двух часов, пока волна не унеслась за Сатурн, сотни тысяч эхо, становившихся все слабее и слабее, вливались в базы данных «Эскалибура». Все известные спутники, астероиды и кометы определялись легко. Когда анализ был завершен, каждый объект более метра в диаметре, находившийся в пределах орбиты Юпитера, был локализован. Их каталогизация и вычисление будущих передвижений должна была обеспечить компьютеры Космического патруля работой на годы вперед.

Но результаты первых, беглых взглядов уже были обнадеживающими. В пределах зоны действия «Эскалибура» не оказалось ничего, что представляло бы опасность для Земли, и человечество вздохнуло с облегчением. Раздавались даже предложения упразднить Космический патруль.

Когда много лет спустя доктор Ангус Миллар с помощью своего домашнего телескопа открыл Кали, все гневно требовали выяснить, почему астероид не был замечен раньше. Ответ оказался простым. В тот момент Кали находилась в дальней точке своей орбиты, за пределами зоны охвата даже такого радара с ядерной силовой установкой. «Эскалибур» непременно обнаружил бы ее, подойди она достаточно близко, чтобы представлять прямую угрозу.

Но задолго до того, как все это произошло, «Эскалибур» произвел ужасающий и совершенно не ожидавшийся эффект. Эксперимент не просто обнаружил опасность. Многие полагали, что он ее создал, воскресив застарелый страх.

Проект SETI — Поиск внеземного разума — век с лишним осуществлялся с применением все более и более чувствительного оборудования и в неуклонно возрастающем диапазоне частот. Случалось много ложных тревог. Радиоастрономы отметили несколько сомнительных случаев, которые могли оказаться тем, что нужно, а не просто беспорядочными фрагментами космического шума. К сожалению, зафиксированные сигналы были слишком короткими, чтобы даже самый изощренный компьютерный анализ мог доказать, что они разумного происхождения.

Все резко переменилось в две тысячи восемьдесят пятом году. Одна из давних энтузиасток SETI в свое время сказала: «Когда сигнал поступит, мы наверняка узнаем, что он настоящий. Это не будет вялое шипение, погребенное под шумами». Она оказалась права.

Сигнал, громкий и отчетливый, был зарегистрирован в ходе регулярных наблюдений одним из малых радиотелескопов на обратной стороне Луны, все еще довольно тихой, несмотря на работу местных средств связи. Не могло быть никаких сомнений в том, что этот сигнал — внеземного происхождения. Телескоп, принявший его, был направлен на Сириус, самую яркую звезду на всем небе.

В этом состояла первая неожиданность. Сириус примерно в пятьдесят раз ярче Солнца, он всегда казался маловероятным кандидатом на наличие обитаемых планет. Астрономы все еще спорили, когда они — а с ними и весь мир — испытали гораздо более сильное потрясение.

Если рассматривать эти события сегодня, то факт представляется вопиюще очевидным, но прошло почти двадцать четыре часа, прежде чем кто-то указал на интересное совпадение.

Сириус находится на расстоянии восемь и шесть десятых световых лет от Солнца, а проект «Эскалибур» был осуществлен семнадцать лет и три месяца назад. Радиоволны как раз успели дойти до Сириуса и вернуться назад. Тот или то, что приняло сигнал электромагнитного взрыва, не мешкало с ответом.

В довершение ко всему, несущая волна с Сириуса шла на точно такой же частоте, что и импульс «Эскалибура», — пять тысяч четыреста мегагерц. Однако всех ждало крупное разочарование.

Вопреки всем ожиданиям, эта волна мегагерц была абсолютно смодулированной, не несла ни следа сигнала.

Это был чистый шум.

Немногие религии не меняются после смерти своего основателя. Так произошло и с хрисламом, несмотря на попытки Фатимы Магдалины назначить себе преемника.

Первые разногласия возникли, когда ее сын, Моррис Голденберг, материализовался из ниоткуда и попытался предъявить претензии на наследство. Сперва он был объявлен мошенником, но когда потребовал и получил результаты ДНК-тестирования, движению пришлось оставить эту линию защиты.

После этого Моррис совершил паломничество в Мекку. Его держали на безопасном расстоянии от Каабы, но впоследствии он настаивал, чтобы его называли аль-Хадж. Насколько он был искренен в этом, да и во всем остальном, стало предметом жарких дискуссий, В чистосердечии матери серьезных сомнений никогда не возникало, но после смерти сына большинство людей решили, что аль-Хадж Моррис Голденберг был не более чем обаятельным авантюристом, умеющим внушить доверие, извлекающим наибольшую выгоду из возможности, предоставленной ему судьбой. Что забавно, он стал одним из последних известных жертв вируса СПИДа — факт, из которого было сделано множество противоречивых умозаключений.

Сторонним наблюдателям почти все вопросы богословского диспута, который поддерживал Моррис, казались тривиальными. Достаточно ли молитвы только на рассвете и на закате? Равную ли ценность имеет паломничество в Вифлеем и в Мекку? Можно ли урезать пост в Рамадан до одной недели? Нужно ли отдавать десятину бедным сейчас, когда общество в целом признает свою ответственность перед ними? Как сопрячь завет Иисуса «пить в Мое воспоминание»[60] с неприятием алкоголя у мусульман, и тому подобное.

Однако после смерти Морриса разногласия между различными сектами были улажены, и несколько десятилетий хрислам демонстрировал миру сравнительное единство. В период своего расцвета он заявлял о более чем сотне миллионов приверженцев, хотя на Луне и Марсе большого успеха не добился.

Крупный раскол весьма неожиданно был спровоцирован сигналом с Сириуса. Малочисленная эзотерическая секта, на которую оказала большое влияние суфийская доктрина, заявила, что расшифровала таинственный сигнал из космоса, применив новейшие способы обработки информации.

Более ранние попытки потерпели полное поражение. Сигнал, если это был именно он, оказывался смодулированным шумом. Почему обитатели Сириуса утруждали себя его передачей, было загадкой, которая породила бессчетное количество теорий. Наиболее популярной стала версия о том, что, подобно сверхсекретным сообщениям, отправляемым в некоторых шифровальных системах, сигнал просто выглядел как шум. Это мог оказаться тест на интеллект, который прошли только перерожденные, если верить их заявлениям.

Но шум, который имеет явное искусственное происхождение, все же передает один факт, не подлежащий сомнению: «Мы здесь». Возможно, на Сириусе ждали подтверждения, своеобразного электронного рукопожатия, которого требуют многие устройства связи, прежде чем начать передавать информацию.

У хрисламских фанатиков, перерожденных, как они стали впоследствии себя называть, имелся куда более изобретательный, хотя и не оригинальный ответ. На заре теории коммуникации отмечалось, что чистый шум может считаться не бессмысленным мусором, а комбинацией всех возможных сообщений. Перерожденные проводили наглядную аналогию. Представьте себе, что все поэты, философы и пророки человечества говорят одновременно. Результатом станет совершенно неразличимый поток звуков. Тем не менее он будет содержать в себе совокупность всей человеческой мудрости.

Так и обстояло дело с посланием с Сириуса. Оно представляло собой ни больше ни меньше, как глас божий. Лишь правоверные могли разобрать его с помощью сложного дешифровального оборудования и тайных алгоритмов. Когда перерожденных напрямую спросили, что говорит бог, они ответствовали: «Мы известим вас, когда настанет время».

Остальной мир, конечно, посмеялся, однако выразил встревоженное недовольство, когда перерожденные построили на обратной стороне Луны тарелку в километр диаметром, чтобы начать диалог с богом или с тем, кто находится по ту сторону канала связи. Ни одна из официальных космических инстанций до сих пор не предприняла подобного шага, поскольку они оказались не в состоянии выработать приемлемый ответ. Многие даже считали, что для человеческой расы лучше всего будет сохранять молчание или просто транслировать Баха.

Тем временем перерожденные, убежденные в исключительности своей роли, слали на Сириус молитвы и славословия. Они даже заявляли, что, поскольку бог создал Эйнштейна, а не наоборот, они не будут ограничены скоростью света. Их беседе не станет мешать семнадцатилетняя задержка во времени.

Обнаружение Кали прогремело для перерожденных как откровение. Теперь они знали свою судьбу и были готовы оправдать свое имя.

На протяжении как минимум века мало кто из образованных людей верил в воскрешение, и пророчица Фатима Магдалина благоразумно обходила эту тему. Перерожденные говорили, что теперь, когда мир движется к концу, пора серьезно отнестись к идее загробной жизни. Они могли гарантировать выживание, за определенную цену, разумеется.

Миллионы людей уже планировали эмигрировать на Луну или на Марс, но обе колонии уже устанавливали квоты, чтобы не допустить истощения своих ограниченных ресурсов. В любом случае этим путем к спасению мог воспользоваться лишь малый процент человеческой расы.

Перерожденные предлагали нечто гораздо более многообещающее, не просто безопасность, но бессмертие.

Они объявили, что достигли одной из давних целей виртуальной реальности, могли полностью записать человеческую личность, все прижизненные переживания и генетическую карту тела, которое их испытало, в каких-то десять в четырнадцатой степени битов памяти. Но воспроизведение, то есть воскрешение в буквальном смысле, требовало еще десятков лет исследований. Если и имело смысл проводить эти эксперименты, то завершить их до прибытия Кали не представлялось возможным.

Но это неважно. Перерожденные уже получили заверения бога. Все истинно верующие могли спроецировать себя в виде луча, направленного на Сириус, через передатчик, построенный на обратной стороне Луны. На другом конце их ожидал рай.

На этом улетучивались последние сомнения большинства слушателей во вменяемости перерожденных. Несмотря на неоспоримые технологические изыски, они, несомненно, были столь же безумны, как и все остальные милленаристы[61], которые с однообразной регулярностью обещали спасти только и исключительно своих последователей, когда на следующей неделе во вторник мир придет к своему концу.

С этого момента к перерожденным стали относиться как к дурной шутке; их выходки больше не заботили людей, которые были обеспокоены куда более серьезными вопросами.

Это была вполне понятная ошибка, причем роковая.

Руководители верфей Деймоса утверждали, что строят эти корабли километрами, а покупатель отрезает ту длину, которая ему нужна. Конечно, большинство их изделий отличались принципиальным фамильным сходством, и «Голиаф» не составлял исключения.

Его основой служил одиночный, треугольный в сечении лонжерон ста пятидесяти метров в длину и пяти по каждой грани. Любому инженеру, родившемуся раньше двадцатого века, он показался бы на редкость хрупким, но нанотехнология, которая выстроила этот каркас буквально по отдельным атомам углерода, придавала ему прочность в пятьдесят раз более высокую, чем у самой крепкой стали.

На этом хребте из искусственного алмаза крепились различные модули, которые и составляли «Голиаф». Большинство из них легко заменялось. Сферические водородные цистерны, выстроенные вдоль трех сторон лонжерона словно горошины, только не внутри, а снаружи стручка, заметно превышали по размерам все остальное. По сравнению с ними командный, обслуживающий и жилой модули у одной оконечности корпуса, силовая и двигательная установки — у другой казались второстепенными пристройками.

Хотя нынешний пост капитана Сингха, равноудаленный от Солнца и Юпитера, считался самым уединенным местом работы в Солнечной системе, капитан редко чувствовал себя одиноко. Он часто сравнивал свое положение с тем, в котором находились великие мореплаватели прошлого, к примеру Кук и несправедливо оклеветанный Блай[62]. Они месяцами, а то и годами не имели связи с родным краем и семьями, были вынуждены жить в переполненных помещениях, в антисанитарных условиях, в постоянном присутствии горстки товарищей-офицеров и большого количества малообразованных и зачастую мятежно настроенных матросов. Даже помимо таких внешних опасностей, как штормы, скрытые мели, действия неприятеля и враждебность туземцев, жизнь на корабле в прежние времена, должно быть, близко напоминала ад.

Жилого пространства на борту «Голиафа» было и вправду не намного больше, чем на тридцатиметровом «Индеворе» Кука, но отсутствие гравитации позволяло использовать его намного эффективнее. Да и комфорт, доступный экипажу и пассажирам, был несравненно выше. Что касается развлечений, то люди, находившиеся на борту, имели непосредственный доступ ко всему созданному человеческим искусством и культурой вплоть до самых последних новинок. Задержка во времени при связи с Землей была чуть ли не единственной трудностью, которую им приходилось терпеть.

Каждый месяц с Марса или с Луны приходил скорый шаттл, привозивший новые лица и забиравший персонал домой, на побывку. Жадно ожидавшееся прибытие «почтовой лодки» с предметами, которые нельзя было отправить по радио или оптическим каналам связи, было единственным, что нарушало прочно установившийся уклад жизни.

Но при этом жизнь на корабле никоим образом не была избавлена от проблем, технических и психологических, серьезных и тривиальных…

Должно быть, так было, когда часовые на стенах Трои заметили первые блики солнца на далеких копьях. В одно мгновение все переменилось, хотя до наступления опасности оставалось еще больше года.

Она была весьма внушительна, но ощущения неминуемой катастрофы не возникало. Более того, еще теплилась надежда на то, что первые поспешные наблюдения могли оказаться ошибкой. Может быть, новый астероид в конце концов пролетит мимо Земли, как делали в минувшие века мириады прочих, таких как он.

Давид разбудил Сингха с этим известием в пять тридцать по всемирному времени. Он впервые прерывал сон командира.

— Прошу прощения, капитан. Но здесь указана высшая срочность. Я такого раньше никогда не видел.

Сингх тоже не видел и мгновенно проснулся. Читая космофакс и глядя на приведенные в нем орбиты Земли и астероида, он почувствовал, как его словно бы схватила за сердце холодная рука. Он надеялся, что произошла ошибка, но с того самого первого мгновения ни разу не сомневался в худшем.

Потом, как ни парадоксально, его охватило ликование. Для подобного случая и был десятилетия назад построен «Голиаф».

Это был миг реализации его предназначения. В Заливе Радуги, когда Сингх был почти мальчишкой, он уже встретился с одним испытанием и преодолел его. Теперь перед ним встало другое, несоизмеримо большее.

Для подобного случая он и появился на свет.

— Папа, а какие на самом деле были марсиане?

Роберт Сингх нежно посмотрел на дочурку. По документам ей было десять лет, хотя планета, на которой она жила, с ее рождения совершила вокруг Солнца всего пять оборотов. Никакой ребенок не дождется, пока пройдет шестьсот восемьдесят семь дней между днями рождения, так что это был один из сохранявшихся пережитков земного календаря. Когда от него наконец откажутся, Марс разорвет еще одно звено в цепи, связывающей его с родной планетой.

— Я знал, что ты меня спросишь, — ответил Сингх. — Так что посмотрел. Слушай… «Тот, кто не видел живого марсианина, вряд ли может представить себе его страшную, отвратительную внешность. Треугольный рот с выступающей верхней губой, полнейшее отсутствие лба, никаких признаков подбородка под клинообразной нижней губой, непрерывное подергивание рта, щупальца как у Горгоны…»

— Как у кого?

— У Горгоны.

— Фу!

— «…в особенности же огромные пристальные глаза — все это было омерзительно до тошноты. Маслянистая темная кожа напоминала скользкую поверхность гриба, неуклюжие, медленные движения внушали невыразимый ужас»[64]. Ну вот, Мирелла, теперь ты все знаешь.

— Что ты такое читал? А, путеводитель по Диснеймарсу! Когда мы туда поедем?

— Зависит от того, насколько хорошо будет делать уроки одна юная леди.

— Так нечестно, папочка! У меня времени не было, с тех пор как ты вернулся!

Сингх почувствовал мгновенный укол вины. Каждый раз, когда ему удавалось сбежать со сборки «Атланта» и испытаний на верфях Деймоса, он присваивал себе все внимание своей маленькой дочки и ее недавно родившегося братика. Его надежды на возможность совершать по прибытии на Марс частные поездки мгновенно разрушились, когда он увидел журналистов, ожидавших его в Порт-Лоуэлл. До того Роберт не отдавал себе отчета в том, что стал вторым по популярности человеком на планете.

Самым известным, разумеется, оказался доктор Миллар, чье открытие Кали изменило — и, возможно, еще должно было изменить — больше судеб, чем любое другое событие в человеческой истории. Хотя эти два человека уже участвовали в пяти-шести виртуальных дискуссиях, лично они еще не виделись. Сингх избегал встречи лицом к лицу. Ничего нового они друг другу не сказали бы, к тому же видно было, что астроном-любитель не смог справиться со своей внезапной славой. Он стал высокомерен, снисходителен и всегда называл Кали «мой астероид». Что ж, рано или поздно его собратья-марсиане должны были его окоротить. Такие вещи получались у них очень хорошо.

Роберту Сингху было практически нечем заняться во время скоростного перелета с Деймоса/Марса на Европу/Юпитер, кроме как изучать постоянно меняющиеся чрезвычайные планы, которые слал ему Космический патруль, и знакомиться с новыми членами экипажа.

Торин Флетчер, старший инженер с верфи Деймоса, должен был наблюдать за процессом дозаправки, когда комплекс «Голиаф» — «Титан» достигнет топливной базы на орбите вокруг Европы. Десятки тысяч тонн водорода будут подаваться на борт в виде смеси жидкого и твердого. Она более плотная, чем чистая жидкость, и поэтому требует меньше места для хранения. Но даже при этом общий объем водорода более чем вдвое превышал тот, который имелся на злополучном «Гинденбурге», чья гибель в огне положила конец недолгому веку использования летательных аппаратов легче воздуха, по крайней мере на Земле. На Марсе часто использовались небольшие грузовые дирижабли, да и в верхней части атмосферы Венеры они оказались неоценимым подспорьем для исследований.

Флетчер был энтузиастом дирижаблестроения и всеми силами старался обратить Сингха в свою веру.

— Когда мы как следует возьмемся за разработку Юпитера, а не просто будем сбрасывать зонды, вот тогда дирижабль снова вступит в свои права, — говорил он. — Конечно, поскольку атмосфера там большей частью состоит из молекулярного водорода, это должен быть дирижабль, накачанный горячим водородом. Не беда! Только вообразите — облететь вокруг Большого Красного Пятна![68]

— Нет, благодарю вас, — отвечал Сингх. — Там десятикратная сила тяжести, по сравнению с Марсом.

— Земляне могут проделать путь лежа, допустим, на водяных кроватях.

— Но зачем все это? Твердой поверхности нет, приземлиться негде. Роботы сделают все, что нам нужно, и не надо будет рисковать людьми.

— Этот аргумент выдвигали с самого начала космической эры. Теперь взгляните, чего мы достигли! Люди полетят на Юпитер, потому что… ну, просто потому, что он есть. Но если вам Юпитер не нравится, то, может быть, Сатурн? Почти та же сила тяжести, как на Земле, а вид какой! Круиз на больших широтах, откуда видно будет кольца!.. Когда-нибудь это станет одним из главных туристических маршрутов.

— Дешевле подключиться к Мозгоблоку. Те же удовольствия и никакого риска.

Флетчер рассмеялся. Сингх процитировал известный рекламный лозунг.

— Вы же сами не верите в то, что говорите.

Он был прав, но Роберт не намеревался это признавать. Элемент риска — это было то, что отличало реальность от ее имитаций, какими бы совершенными они ни были. Готовность идти на риск, даже радоваться ему, если он разумный, придавала жизни своеобразие и делала ее стоящей самой себя.

Еще один из пассажиров, направляющихся к Европе, занимался техникой, которая казалась еще более неуместной, чем воздухоплавание, — глубоководными батискафами. Во всей Солнечной системе лишь на Европе, не считая Земли, имелись океаны. Они были заперты под коркой льда, который защищал их от воздействия космоса. Тепло, производимое мощными гравитационными приливами Юпитера, теми же самыми силами, что пробуждали к жизни вулканы соседней Ио, не давало мировому океану планеты замерзать.

Там, где имеется вода в жидком состоянии, есть надежда на существование жизни. Доктор Рани Виджератне двадцать лет потратила на исследование пучин Европы, как лично, так и при помощи автоматических зондов. Хотя обнаружить ничего не удалось, присутствия духа она не теряла.

— Я уверена, что жизнь есть, — говорила женщина. — Надеюсь только, что смогу найти ее раньше, чем какие-нибудь земные микробы выползут из нашего мусора и захватят власть.

Доктор Виджератне с оптимизмом относилась к перспективам обнаружить жизнь и намного дальше от Солнца, в большом кометном облаке, расположенном далеко за Нептуном.

— Там есть все необходимое — вода, углерод, водород и другие химические вещества, — любила говорить она. — В миллионы раз больше, чем на планетах. Должна быть радиоактивность, значит, тепло и высокая скорость мутации. Глубоко внутри комет условия для зарождения жизни могут оказаться идеальными.

Оставалось жалеть, что доктор высаживается на Европе, а не продолжает вместе с остальными путь на Кали. Ее незлобивые, но беспощадные споры с членом Королевского общества сэром Колином Дрейкером являлись для остальных пассажиров немалым источником развлечения. Прославленный астрогеолог, слишком именитый для того, чтобы подчиняться приказам, предписывающим отправить его домой, был единственным из первоначального штата «Голиафа», кто еще оставался на борту.

— Об астероидах я знаю больше, чем любой из ныне живущих людей, — бывало, с неопровержимой справедливостью заявлял он. — А Кали — самый важный астероид за всю историю. Я хочу ее заполучить в качестве подарка самому себе на сотый день рождения и ради науки, разумеется.

В отношении идеи существования форм жизни на кометах, высказываемой доктором Виджератне, он был непреклонен.

— Чушь! Хойл и Викрамасингх выдвинули эту теорию больше века назад, но никто никогда не относился к ней серьезно.

— Значит, пора начинать. Поскольку астероиды, во всяком случае некоторые из них — мертвые кометы, вам не приходило в голову поискать там окаменевшие останки? Это может оказаться нелишним.

— Честно скажу, Рани, я могу придумать много других, куда более полезных способов потратить свое время.

— Эх вы, геологи! Иногда мне кажется, что вы сами — окаменевшие останки! Помните, как вы смеялись над бедным Вегенером и его теорией дрейфа материков, а когда он благополучно скончался, сделали его своим святым?

И так далее, всю дорогу до Европы.

От прежнего «Голиафа» почти ничего не осталось. Одна сторона была целиком скрыта под топливными баками и двигательными модулями «Атланта» компактной массой труб длиной метров двести. Почти вся остальная часть корабля также спряталась под его собственными дополнительными резервуарами.

«Обзор будет плохой, пока не сбросим первые пустые баки. Да и ускорения не наберем со всей этой дополнительной массой, невзирая на обновленный двигатель», — мысленно отметил Сингх.

Трудно было поверить, что будущее человечества может зависеть от этого неуклюжего нагромождения железа. Вся конструкция была спроектирована и собрана с одной-единственной целью — как можно быстрее установить на Кали мощный ускоритель масс. «Голиаф» служил всего лишь фургоном для доставки, межпланетным космическим грузовиком. Грузом первостепенной важности, который должен быть доставлен до пункта назначения вовремя и в хорошем состоянии, являлся «Атлант».

Для достижения этой цели требовалось поступиться очень и очень многим. Хотя крайне важно было добраться до Кали с минимальной задержкой, в скорости можно было выиграть только за счет сокращения полезного груза. Если «Голиаф» сожжет слишком много топливной смеси на пути до Кали, то ее может не хватить для того, чтобы отклонить астероид с угрожающей траектории. Все усилия окажутся потрачены впустую.

Чтобы сократить время выполнения задачи, не расходуя топливо, капитан задумывался о классическом способе гравитационного ускорения, который использовался первыми космическими кораблями при исследовании внешних пределов Солнечной системы. «Голиаф» мог резко спикировать к Юпитеру и, проносясь мимо, позаимствовать часть его момента силы. Однако план пришлось с сожалением отвергнуть по причине его рискованности. Вокруг Юпитера вращалось слишком много мусора. Разреженные кольца всякой дряни уходили до самых границ атмосферы, а легкие водородные цистерны мог пробить даже мельчайший осколок. Будет весьма забавно, если операцию сорвет крошечный спутник Юпитера.

В отличие от старта с поверхности планеты, при начале смены орбиты ничего специфического не происходит. Никакого, естественно, звука, даже видимого указания на то, столь грандиозны задействованные силы. Плазменный реактивный двигатель, приводивший в движение «Голиаф», был слишком горячим, чтобы испускать слабое излучение, различимое для человеческого глаза. Он писал свой автограф по звездному небу лучами дальней области ультрафиолетового спектра. Для зрителей, наблюдавших за ними со спутникового комплекса Европы, единственным свидетельством того, что «Голиаф» начал движение, было небольшое облачко грязи, оставленное им после себя. Тут были куски термозащиты, использованного упаковочного материала, обрывки веревки и изоленты — весь тот сор, что оставляют на крупной строительной площадке даже самые аккуратные рабочие. Не самое зрелищное начало для столь благородного предприятия, но «Голиаф» и его груз, «Атлант», отправились в путь и несли с собой надежды и страхи всего человечества.

Днем позже, набрав ускорение в одну десятую «Голиаф» с трудом миновал второй по величине спутник, Каллисто, изрытую кратерами. Но только через неделю он вырвался наконец из территориального пространства Юпитера и пересек весьма причудливые орбиты самых дальних крошечных близнецов Пасифе и Синопе. К тому времени он двигался так быстро, что даже Солнце не смогло бы вернуть его. Если бы корабль оказался не в состоянии сдержать скорость, то окончательно покинул бы Солнечную систему и начал бесконечное путешествие среди звезд.

Но ни один командир космического корабля не мог бы пожелать более безмятежного рейса. «Голиаф» с «Атлантом» совершили рандеву с Кали на двенадцать секунд раньше графика.

«Лысый сикх! Что бы сказали насчет такого вероотступничества мои длинноволосые предки из Индии? Если бы они знали, что я сделал на голове перманентную эпиляцию, то мне просто повезло бы, уйди я живым»[69].

Эта мысль постоянно проносилась в мозгу у Роберта Сингха, когда он надевал плотно прилегающий шлем, подтягивал фиксирующие ремни и поправлял наглазники, чтобы они полностью закрывали свет. Потом капитан уселся в темноте и тишине и стал ждать, пока программа возьмет управление на себя.

Сперва возник едва различимый звук, столь низкий, что почти слышны были отдельные вибрации. Оставаясь на грани различимости, он взбирался выше октава за октавой, пока не исчез за порогом слышимости и даже дальше. Сингх никогда не давал себе труда проверить это, но он был уверен в том, что ухо не реагирует на частоты, которые сейчас вливались непосредственно в мозг.

Вернулась тишина. Теперь должна была начаться более сложная настройка визуального ряда.

Сначала был чистый цвет. Сингх словно парил в центре идеально гладкой сферы. Ее внутренняя поверхность была окрашена в густо-красный цвет. Не было ни тени рисунка или структуры. От попыток зацепиться хоть за что-то начинали болеть глаза. Нет, не совсем так. Глаза здесь вообще не участвовали.

Красный, оранжевый, желтый, зеленый — знакомые цвета радуги, но пронзительной чистоты, характерной для лучей лазера. По-прежнему никаких образов — лишь непрерывное хроматическое поле.

Наконец образы начали появляться. Сначала пустая решетка, которая быстро заполнялась ячейками, становившимися все мельче и мельче, пока они не переставали быть различимы. Их сменяла последовательность геометрических форм, вращающихся, расширяющихся, сжимающихся, преобразующихся друг в друга. Ричард полностью потерял ощущение времени, но вся программа настройки выполнялась менее минуты. Когда лишенная звуков белизна охватила его, словно антарктическая метель, он понял, что процесс сканирования завершен, система контроля Мозгоблока удовлетворена, его нервные цепи должным образом подключены и готовы воспринимать подаваемую на них информацию.

Иногда, хотя и крайне редко, по сознанию человека проносилось сообщение об ошибке. Всю последовательность действий приходилось повторять. Это обычно снимало проблему. Если же нет, то Сингху хватало ума не пробовать заново. Однажды, когда ему надо было срочно овладеть какими-то навыками, он перешел на ручное управление в попытке обойти электронную помеху. В награду он получил кошмарную вереницу образов, которые в последнее мгновение ускользали от восприятия, как световые круги, появляющиеся от надавливания на глазные яблоки, но намного ярче. К тому времени, когда Роберт сорвал выключатель, он заполучил мучительную головную боль, а могло быть гораздо хуже. Необратимая «зомбификация» под действием испорченного Мозгоблока уже не была так широко распространена, как в первые дни существования устройства, но еще случалась.

На этот раз не высветилось ни сообщения об ошибке, ни какого-то другого предупреждающего сигнала. Все каналы свободны. Сингх был готов к приему.

Каким-то дальним уголком сознания капитан понимал, что на самом деле находится на борту «Голиафа», но ему вовсе не представлялось нелепым, что он смотрит вниз, на свой корабль, который дрейфует бок о бок с Кали. Роберту казалось вполне разумным и то, что «Атлант» уже установлен на астероиде, хотя это была причудливая логика сновидения. Сингх знал, что на самом деле ускоритель еще состыкован с «Голиафом».

Подробности симуляции были столь точны, что он видел на Кали участки голого камня в тех местах, где двигатели космических саней сдули вековую пыль. Все было вполне настоящим, но изображение «Атланта» с батареей топливных баков еще принадлежало будущему. Капитану хотелось надеяться, что до этого оставалось лишь несколько дней. При поддержке Давида все технические проблемы установки и крепления ускорителя массы были решены, не имелось причин предполагать, что возникнут какие-либо трудности с превращением теории в реальность.

— Готов к запуску программы, — сказал Давид. — Какой ракурс вы выбираете?

— Северный полюс эклиптики. Расстояние десять астрономических единиц. Покажи все орбиты.

— Все? В этом секторе обзора находится пятьдесят четыре тысячи триста семьдесят два тела.

Пауза, которая возникла, пока Давид проверял каталог, была едва заметной.

— Извини, я имел в виду все главные планеты и тела, которые проходят в пределах тысячи километров от Кали. Поправка. Пусть будет в ста километрах.

Кали с «Атлантом» исчезли. Сингх смотрел сверху вниз на Солнечную систему с орбитами Сатурна, Юпитера, Марса, Земли, Венеры и Меркурия, изображавшимися в виде тонких светящихся линий. Положения самих планет указывались крошечными, но узнаваемыми картинками. Сатурн — с кольцами, Юпитер — с поясами, Марс — с крохотной шапкой полярных льдов, Земля — один сплошной океан, Венера — в виде блеклого белого полумесяца, Меркурий — диск, испещренный отметинами.

А знаком Кали стал череп. Это была идея самого Давида, никто ее с ним не обсуждал. Не исключено, что он посмотрел статью в энциклопедии и увидел какую-нибудь статую индуистской богини разрушения с ее зловещим ожерельем.

— Фокус на ось Кали — Земля. Увеличь. Стоп!

Теперь сознание Сингха было заполнено тем самым злосчастным коническим сечением, роковым эллипсом, который соединял нынешние положения Кали и Земли.

— Сжатие времени?

— Десять в пятой степени.

При такой величине сжатия одна секунда соответствовала одному дню. Кали достигала Земли за минуты, а не за месяцы.

— Запускаю программу.

Планеты задвигались. По внутренней дорожке заспешил Меркурий, и даже неповоротливый Сатурн пополз как улитка по дальней орбите.

Кали начала свое падение к Солнцу, пока еще двигаясь лишь под действием гравитации. Но где-то в глубине сознания Сингха мелькали цифры, причем так быстро, что сливались в сплошную массу.

Вдруг они остановились на нуле, и в то же мгновение Давид сказал:

— Зажигание!

«Странно, — мимоходом подумал Сингх. — Как некоторые слова остаются в употреблении спустя долгое время после того, как потеряли первоначальный контекст».

Слою «зажигание» уходило к временам столетней давности, к эпохе химических ракет. В двигателе, которым приводился в движение «Атлант» или любой другой корабль глубокого космоса, никоим образом ничего не могло гореть. Там был чистый водород; даже если бы присутствовал и кислород, то было бы слишком жарко для такого низкотемпературного явления, как простое возгорание. Молекулы воды оказались бы мгновенно разорваны на составляющие их атомы.

Появились новые цифры, некоторые — постоянные, другие — очень медленно меняющиеся. Особенно отчетливо высвечивалось ускорение, придаваемое Кали в этом иллюзорном мире двигателем «Атланта». Оно составляло какие-то миллионные доли g в приложении к той массе, какой обладала Кали. Тут же бежали спасительные показатели изменений, почти незаметные сдвиги, которым подвергались скорость и положение астероида.

Мелькали дни, цифры неуклонно нарастали. Меркурий прошел полпути вокруг Солнца, но Кали по-прежнему не подавала никаких видимых признаков отклонения от своей естественной орбиты. Лишь увеличивающиеся приращения подтверждали, что она вяло смещается с прежнего пути.

— Пятикратное увеличение, — скомандовал Сингх, когда Кали проходила мимо Марса.

С расширением масштаба внешние планеты исчезли, но эффект многодневных непрерывных толчков «Атланта» по-прежнему был неразличим.

— Выгорание топлива, — внезапно произнес Давид.

Еще одно слово из времен младенчества астронавтики! Цифры, выписывавшие силу толчка и ускорение, мгновенно упали до нуля. Кали снова несло вокруг Солнца за счет одной только силы притяжения.

— Десятикратное увеличение. Сократить сжатие времени до одной к десяти тысячам.

Теперь в поле сознания Сингха находились только Земля, Луна и Кали. В этом увеличенном масштабе астероид, казалось, двигался не по эллипсу, а почти по прямой, которая не вела к Земле.

Сингх прекрасно понимал, что строить на этом какие-то надежды нельзя. Кали еще предстояло миновать Луну. Та, как вероломный друг, предающий старого товарища, должна была придать орбите астероида последний смертоносный изгиб.

Сейчас, в финальной части встречи, каждая секунда обозначала три минуты реального времени. Путь Кали видимо искривлялся в гравитационном поле Луны, причем в сторону Земли. Но и результат усилий «Атланта», хотя они и прекратились несколько условных недель назад, тоже был очевиден. Симуляция показывала две орбиты, первоначальную и ту, что образовалась благодаря вмешательству человека.

— Десятикратное увеличение. Сжатие времени — один к ста.

Теперь одна секунда равнялась почти двум минутам, и сознание Сингха заполнила Земля. Но крохотное изображение черепа осталось того же размера. При этом масштабе Кали все еще была слишком мала, чтобы обрести видимость диска.

Виртуальная Земля выглядела невероятно реальной и мучительно красивой. Невозможно было поверить в то, что это всего лишь искусная модель, построенная из упорядоченных мегабайтов. Внизу — пусть даже это было только в машинной памяти Давида! — сверкала белая шапка Антарктиды, Австралия, острова Новой Зеландии, побережье Китая. Но господствовала над всем синева Тихого океана. Всего двадцать поколений назад она так же бросала вызов человечеству, как сейчас — глубины космоса.

— Десятикратное увеличение. Продолжай отслеживать Кали.

Синий изгиб горизонта был подернут атмосферной дымкой и незаметно сливался с бесконечной чернотой. Кали падала и падала к нему. Ее тянуло вниз и подгоняло гравитационным полем Земли, словно планета сама подталкивала себя к самоубийству.

— Через минуту — максимальное приближение.

Сингх сосредоточил внимание на цифрах, продолжавших мелькать на краю поля зрения. Информация, которую они доносили, была куда более четкой, хотя и не такой эффектной, как изображаемая симулятором. Самые главные цифры — расстояние от Кали до поверхности Земли — все еще продолжали уменьшаться.

Но скорость их уменьшения тоже начинала падать. Кали требовалось все больше и больше времени, чтобы одолеть каждый новый километр пути к Земле.

А потом цифры стабилизировались. Пятьсот двадцать три… пятьсот двадцать три… двадцать два…двадцать два… двадцать два… двадцать три… двадцать три… двадцать четыре… двадцать четыре. Пятьсот двадцать пять!

Сингх позволил себе роскошь перевести дыхание. Кали приблизилась на минимальное расстояние и теперь уходила.

«Атлант» мог справиться с задачей. Теперь оставалось только привести реальный мир в соответствие виртуальному.

— Никогда не рассчитывал, что отпраздную свой сотый день рождения за пределами орбиты Марса, — сказал сэр Колин. — Когда я родился, примерно лишь один мужчина из десяти мог рассчитывать дожить до такого возраста. И одна женщина из пяти — что мне всегда казалось несправедливым.

Послышался гул шутливого неодобрения со стороны четырех дам, входящих в состав экипажа, вздохи мужской части.

Судовой врач Элизабет Уорден самодовольно прокомментировала:

— Природе видней.

— Но вот он я, в довольно неплохой форме. Хочу поблагодарить всех вас за добрые пожелания, в особенности сказать спасибо Сонни за это дивное вино, которое мы только что пили, шато дю чего-то-там урожая две тысячи пятого года!

— Тысяча девятьсот пятого, профессор! Да и благодарить надо кухонные программы, а не меня.

— Ну, вы же единственный человек, который знает, как они устроены. Мы умрем с голоду, если вы забудете, на какие кнопки надо нажимать.

Шеф Астропола перевидал множество планет и городов, где жил человек, и считал, что удивляться уже не способен. Но сейчас, в своей роскошной женевской штаб-квартире, он смотрел на главного инспектора и не верил своим ушам.

— Вы уверены? — спросил шеф.

— Все сходится. Конечно, мы были настроены скептически. Вероотступники встречаются крайне редко, и нам показалось, что это может быть своеобразный розыгрыш. Но устройство глубокого сканирования мозга все подтвердило.

— Его нельзя обмануть? Мы имеем дело с профессионалами.

— Наши специалисты не хуже. Дополнительное расследование, проведенное на Деймосе, все доказывает. Мы знаем, кто это сделал. Разумеется, он находится под тщательным наблюдением.

— Когда предупреждение дойдет до них?

Главный инспектор взглянул на наручные часы, которые показывали время в двадцати часовых поясах трех планет.

— Оно уже получено. Но они сейчас по другую сторону от Солнца, и подтверждения от них мы дождемся только через час. Боюсь, что может оказаться уже поздно. Если все шло по расписанию, то пуск должен был произойти сорок минут назад. Мы ничего не можем сделать — только ждать.

— До сих пор не могу поверить. Для чего, ради всего святого, кому-то может понадобиться сделать такое?

— Именно так. Ради всего святого.

За тридцать минут до запуска двигателя «Голиаф» отошел от Кали, чтобы не попасть под реактивную струю «Атланта». Проверка всех систем прошла нормально. Теперь надо было подождать, пока вращение астероида повернет ускоритель масс до положения, необходимого для начала цикла толчков.

Капитан Сингх и его усталая команда не рассчитывали увидеть ничего зрелищного. Плазменная струя двигателя «Атланта» будет слишком горячей, чтобы создать хорошо видимое излучение. Только телеметрия подтвердит, что двигатель включен и что Кали больше не представляет собой безжалостную адскую машину, абсолютно неподвластную человеку.

«Интересно, многие ли из этих юнцов знают, что сама идея обратного отсчета была изобретена почти два века назад одним немецким кинорежиссером для первого космического фильма, основанного не на голой фантазии[70], — думал сэр Колин Дрейкер. — А теперь реальность копирует вымысел, и трудно представить космический полет, который начинался бы без того, чтобы человек или машина считали бы в обратном порядке».

Когда последовательность нулей на дисплее акселерометра начала меняться, раздались краткие одобрительные восклицания и приглушенный плеск аплодисментов. Главным ощущением на мостике было скорее облегчение, чем ликование. Кали подвинулась, но только чувствительные инструменты могли определить микроскопические изменения в ее скорости. Двигателю «Атланта» придется работать много дней и недель, прежде чем победа будет гарантирована. Из-за вращения Кали толчки можно было осуществлять лишь примерно десять процентов времени, а потом «Атлант» сдвинется с правильной оси. Непростая задача — управлять вращающимся летательным аппаратом, на котором закреплен двигатель.

Одна миллионная земной гравитации, две миллионных — огромная масса астероида начала хоть и лениво, но откликаться. Если бы кто-то стоял на Кали — насколько вообще можно это делать на Кали, — он, скорее всего, не заметил бы ни малейшей перемены, хотя мог почувствовать вибрацию под ногами и увидеть, что в космос улетают облачка пыли. Кали отряхивалась, как собака, только что терпеливо вынесшая мытье.

Потом, к всеобщему недоумению, цифры снова упали до нуля. Через несколько секунд раздались три одновременных сигнала тревоги.

Люди не обратили на них внимания. Поделать ничего было нельзя. Все глаза были устремлены на Кали и на двигатель «Атланта».

Огромные топливные цистерны раскрывались как цветы при замедленной съемке, выбрасывая наружу тысячи тонн реактивной массы, которые могли бы спасти Землю. Струи пара плыли над астероидом, застилая его изрытую кратерами поверхность стремительно тающей атмосферой.

После чего Кали неумолимо продолжила свой путь.

На первый взгляд это была элементарная задача по динамике. Масса Кали известна с точностью до одного процента, а скорость, которую она разовьет в момент встречи с Землей, вычислена до двенадцатого знака после запятой. Любой школьник умел рассчитать результирующую энергию и перевести ее в мегатонны взрывчатого вещества.

В результате получались недоступные воображению два миллиона миллионов тонн — цифра, которая оставалась бессмысленной, даже когда выражалась как миллиард бомб, уничтоживших Хиросиму. Главным неизвестным, от которого зависели миллионы жизней, была точка падения. Чем ближе к Земле подходила Кали, тем меньше становилась величина погрешности, но лишь за несколько дней до столкновения место катастрофы могло быть вычислено в пределах тысячи километров — оценка, по мнению многих, абсолютно бессмысленная.

Скорее всего, астероид должен был угодить в океан, поскольку три четверти поверхности Земли — это вода. Самые оптимистичные сценарии предрекали падение Кали в центре Тихого океана. В этом случае оставалось время эвакуировать население мелких островов до того, как их сметут с карты волны километровой высоты.

Конечно, если Кали попадет на сушу, то в пределах сотен километров надежды не останется ни для кого. Все живое будет мгновенно превращено в пар. Через несколько минут все здания в пределах континента будут снесены с лица земли ударной волной. Возможно, обрушатся даже подземные убежища. Разве что несколько уцелевших счастливчиков выкопаются наружу.

Но можно ли будет считать их счастливчиками? Газеты снова и снова повторяли вопрос, поднятый писателями двадцатого века по поводу термоядерной войны: «Не позавидуют ли живые мертвым?»

Вполне могло случиться и так. Отдаленные последствия столкновения окажутся губительней его непосредственного результата, поскольку небеса на месяцы, а то и годы почернеют от дыма. Почти вся растительность планеты да, наверное, и оставшийся животный мир не переживут нехватки солнечного света и дождя пополам с азотной кислотой, которая образуется, когда огненный болид сплавит в нижних слоях атмосферы мегатонны кислорода и азота.

Даже при наличии высоких технологий Земля может оказаться фактически непригодной для жилья на несколько десятилетий. Да и кому захочется жить на опустошенной планете? Единственным спасением был космос.

Но для всех, за исключением малого числа, этот путь был закрыт. Кораблей хватало лишь для перевозки не более чем малой толики человеческой расы на Луну, да и особого смысла в этом не было. Лунные поселения вряд ли могли принять больше нескольких сотен тысяч нежданных гостей.

Это уже произошло почти с четвертью триллиона человеческих существ, живших когда-либо. Теперь Земле предстояло стать не только колыбелью, но и могилой еще для очень многих.

Капитан Сингх сидел в одиночестве в большой каюте, оборудованной всем необходимым, которая служила ему домом дольше, чем любое иное место в Солнечной системе. Он все еще пребывал в потрясении, но предупреждение от Астропола, хотя и пришедшее слишком поздно, слегка приподняло боевой дух на борту корабля. Не намного, но сейчас нелишней была любая помощь.

По крайней мере, вина лежала не на них. Они со своими обязанностями справились. Кто же мог представить, что религиозным фанатикам захочется уничтожить Землю?

Сейчас, когда он заставлял себя размышлять о том, что раньше считалось немыслимым, все казалось не таким уж удивительным. Чуть ли не каждые десять лет на протяжении всей человеческой истории самопровозглашенные пророки предсказывали, что в некую предреченную дату миру наступит конец. Пророки обычно собирали тысячи сторонников, которые распродавали более не нужное им имущество и ждали в назначенном месте, когда их заберут на небеса. Состояние психического здоровья данных особ поражало нормальных людей и заставляло их впадать в отчаяние.

Многие такие пророки были мошенниками, но большинство искренне верили в собственные предсказания. Если они обладали властью, то не стоило сомневаться в том, что в случае отказа бога от сотрудничества они устроят так, чтобы пророчество сбылось и без него.

Что и говорить, перерожденные обладали мощными техническими ресурсами, стало быть, и реальной властью. Им было нужно несколько килограммов взрывчатки, кое-какие умные программы и сообщники на Деймосе. Хватило бы даже одного.

«Жаль, что доносчик промешкался слишком долго. Может быть, это даже было сделано преднамеренно, чтобы убить двух зайцев. Мол, я успокоил свою совесть, но не предал религию», — тоскливо подумал Сингх.

Да какое это имело значение! Капитан Сингх заставил себя отвлечься от бесцельных сожалений. Прошлого ничто не изменит. Теперь ему предстояло смириться с этим.

Он проиграл битву за спасение планеты, которая была его родиной. От того, что сам Роберт находился в полной безопасности, его состояние стало еще отвратительнее. «Голиафу» ничто не грозило. Топлива осталось в изобилии, чтобы вернуть потрясенных представителей уцелевшего человечества на Луну и Марс.

Его сердце принадлежало Марсу, но у некоторых членов его экипажа близкие остались на Луне. Значит, придется устроить голосование.

Уставы не предусматривали подобных ситуаций.

— Все удачно, — доложил Торин Флетчер.

— Удача нам очень понадобится. Продолжайте.

— Заряд был установлен с целью повредить термоядерный генератор и толкатели так, чтобы они не подлежали восстановлению. Именно это он и сделал. Я смог бы их починить, если бы мы были на Деймосе, но здесь — нет. Удар прорвал первый и второй баки, и мы потеряли тридцать килотонн топлива. Но запорные клапаны в трубах сработали как требовалось. Остаток водорода цел.

В первый раз за последние несколько часов Роберт Сингх осмелился надеяться. Но нужно было решить еще множество проблем и проделать невероятное количество работы. «Голиаф» предстояло подвести вплотную к Кали и выстроить вокруг него своего рода леса, чтобы передать импульс астероиду. Флетчер уже запрограммировал своих строительных роботов для выполнения этой задачи, велев им использовать лонжероны и фермы развалившегося «Атланта».

— Такой безумной работы я в жизни не выполнял, — сказал он. — Интересно, что подумали бы старожилы Центра Кеннеди, если бы увидели ферму, которая держит космический корабль вверх ногами?

— А как это определить у «Голиафа»? — резко парировал сэр Колин Дрейкер — Я никогда не мог с уверенностью сказать, где какой конец. На ракету двадцатого века можно было просто взглянуть и отличить, улетает она или возвращается. С современными такого не выйдет.

Как бы странно ни смотрелся результат для любого специалиста, не считая инженера-астронавта, Торин Флетчер заслуженно гордился своим достижением. Даже в таком слабом гравитационном поле, как у Кали, задача была едва выполнимой. Топливный бак в десять тысяч тонн действительно «весил» здесь меньше одной тонны. Если действовать очень аккуратно, то его можно было водрузить на место при помощи системы блоков смехотворных размеров. Но как только такая масса приводилась в движение, она начинала представлять смертельную опасность для существ, чьи мускулы и рефлексы развивались в совершенно иных условиях. Трудно было поверить, что медленно дрейфующий объект может стать неуправляемым, способным превратить в блин любого, кто не сумеет вовремя увернуться.

Благодаря сочетанию мастерства и везения серьезных инцидентов не произошло.

Каждый шаг тщательно репетировался на виртуальных симуляторах, чтобы избежать неожиданных сюрпризов, пока Флетчер наконец не объявил:

— Можем отправляться.

Пока шел еще один обратный отсчет, всех не покидало неизбежное дежавю. Но на этот раз прибавилось еще и чувство опасности. Если что-то засбоит, люди не успеют удалиться на безопасное расстояние от места происшествия. Они станут его участниками, хотя, возможно, никогда об этом не узнают.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как «Голиаф» заработал по-настоящему, и те, кто находился на его борту, чувствовали характерную вибрацию плазменного двигателя, работающего на полную мощность. Какой бы слабой и далекой она ни казалась, игнорировать ее было невозможно. Особенно когда эта самая вибрация с регулярными интервалами попадала в резонанс с колебаниями конструкции «Голиафа» и весь корабль коротко вздрагивал.

Когда мощность толчка достигла максимального безопасного уровня, показатели акселерометра медленно поднялись от нуля до чуть более одной миллионной земного тяготения. Люди осторожно двигали миллиард тонн Кали. Каждый день ее скорость должна была меняться почти на один метр в секунду. Ей предстояло отклониться со своего изначального пути на сорок километров. Жалкие цифры для космических скоростей и расстояний, но они означали разницу между жизнью и смертью для миллионов людей на далекой планете Земля.

К несчастью, из коротких суток Кали, продолжавшихся менее четырех часов, «Голиаф» мог включать двигатель всего на тридцать минут. Если дольше, то вращение астероида начало бы сводить на нет уже достигнутые изменения. Это ограничение выводило команду из себя, но ничего нельзя было поделать.

Капитан Сингх дождался, пока закончился первый сеанс толкания, и только тогда отправил сообщение, которого ждал мир:

— Докладывает «Голиаф». Мы успешно начали маневр смещения. Все системы работают нормально. Спокойной ночи.

После этого он препоручил корабль Давиду и впервые с момента потери «Атланта» крепко заснул. Вскоре ему приснилось, что на Кали начался новый день, а двигатель «Голиафа» работает в точности так, как запланировано.

Сингх проснулся, обнаружил, что это был не сон, и немедленно заснул опять.

Почтенный космоплан, по-прежнему именовавшийся «Специальный президентский самолет», был старше большинства людей, собравшихся за столом для совещаний в его знаменитом салоне, но содержался любовно и бережно и до сих пор был вполне на ходу. Однако использовался он редко, а все члены Всемирного совета собирались на нем впервые. Технократы, которые были человеческим мозгом планеты, обычно вершили свои дела посредством телеконференций, но сейчас проходило отнюдь не обычное мероприятие. Никогда раньше им еще не приходилось брать на себя столь грандиозную ответственность.

— Все вы получили краткое изложение доклада моего технического отдела, — сказал председатель комитета по энергетике. — Нелегко было найти инженерно-техническую документацию, большей частью сознательно уничтоженную. Однако общие принципы хорошо известны. В Имперском военном музее Лондона — никогда о таком не слышал! — хранится полная двадцатимегатонная модель, разумеется, без взрывателя. Увеличить ее в масштабе не представляет проблемы, если мы сумеем вовремя изготовить материалы. Огласите перечень.

— С тритием все просто. Но плутоний и оружейный уран-двести тридцать пять никому не требовались с тех пор, как мы прекратили использование ядерных взрывов в горнодобывающей промышленности.

— А как вам идея раскопать какие-нибудь из захороненных отходов и реакторов?

— Мы думали об этом, но там такая адская смесь, что сам черт ногу сломит.

— Но это реально?

— Я просто не знаю, сможем ли мы за то время, что есть у нас в распоряжении. Сделаем все возможное.

— Что ж, придется считать, что этого будет достаточно. Остается средство доставки. Транспорт?

— Довольно несложно. С этой задачей справится мелкий торговый корабль, конечно, с автоматическим управлением. Хотя альтернативное решение могло бы прийтись по душе кому-нибудь из моих предков-камикадзе.

— Следовательно, на самом деле нам надо принять всего одно решение. Стоит ли пытаться, или мы только ухудшим положение? Если Кали получит удар в пределах тысячи мегатонн, то она расколется на два фрагмента. Если наш расчет времени верен, то вращение астероида заставит их разделиться. Оба куска не нанесут удар по Земле, а пролетят по сторонам от нее. Возможно, с нами столкнется только одна половина, но даже тогда будут спасены миллионы жизней. С другой стороны, может оказаться, что мы превратим Кали в тучу осколков, продолжающую двигаться по той же самой орбите. Большинство из них сгорит в атмосфере, но многие нет. Что лучше, одна мега-катастрофа в конкретной точке или сотни более мелких бед, которые будут происходить, когда обломки астероида начнут падать по всему полушарию, каким бы оно ни было?

Восемь человек сидели в молчании и обдумывали судьбу Земли.

Затем один из них спросил:

— Сколько остается времени до того момента, когда мы должны будем принять решение?

— Через пятьдесят дней мы узнаем, удалось ли «Голиафу» отклонить Кали с курса. Но нельзя сидеть сложа руки в ожидании этого момента. Будет слишком поздно что-либо предпринимать, если операция «Избавление» провалится. Я предлагаю запустить ракету с ядерным зарядом как можно скорее. Если окажется, что необходимости в осуществлении операции нет, то мы всегда сможем отменить задачу. Давайте проголосуем.

Медленно поднялись все руки, кроме одной.

— Да, юркомитет? У вас какие-то сомнения?

— Хотел бы прояснить пару моментов. Прежде всего нужно будет провести всемирный референдум. Данный вопрос подпадает под действие поправки о правах человека. К счастью, времени для этого достаточно. Мое второе замечание может показаться маловажным по сравнению с выживанием большей части человеческой расы. Но если нам необходимо взорвать Кали, то хватит ли «Голиафу» времени, чтобы отойти на достаточное расстояние?

— Конечно. Они загодя получат предупреждение. Полной безопасности мы гарантировать не можем. Даже на расстоянии миллиона километров может произойти случайное попадание. Но опасность окажется крайне малой, если корабль уйдет в направлении, противоположном тому, откуда будет приближаться ракета. Все осколки полетят в другую сторону.

— Это обнадеживает. Голосую за ваше предложение. По-прежнему надеюсь, что весь этот план окажется ненужным. Но если бы мы не стремились всеми силами застраховать от рисков планету Земля, то нам можно было бы вменить неисполнение служебного долга.

Человеческие существа не могут долго пребывать в состоянии непрекращающегося кризиса. Планета-метрополия быстро вернулась к более или менее нормальному существованию. Никто особенно не сомневался — или не осмеливался это делать, — что мероприятие, которое пресса незамедлительно окрестила операцией «Избавление», ждет успех.

Правда, все долгосрочные планы были отложены, велись только текущие общественные и частные дела. Но теперь, когда стало казаться, что завтра все же наступит, ощущение нависшей катастрофы исчезло и процент самоубийств упал ниже обычного значения.

На борту «Голиафа» жизнь тоже вошла в спокойную колею. С каждым оборотом Кали на тридцать минут включалось максимальное давление. Астероид каждый раз еще чуть дальше отклонялся от исходной траектории. Результат каждого толчка немедленно сообщался в любом земном выпуске новостей. Традиционные карты погоды заняли второстепенное положение по отношению к графикам, демонстрирующим действительную орбиту Кали, по-прежнему приводящую к столкновению с Землей, и желаемую, полностью минующую планету.

Дата, когда мир мог рассчитывать перевести дух, была объявлена загодя, и по мере того, как она приближалась, все обычные дела замирали. Продолжалась работа только основных сфер обслуживания, но до того момента, как Космический патруль объявил долгожданную весть о том, что Кали проскользнет по крайним слоям атмосферы, вызвав не более чем красочный фейерверк.

Торжественные чествования устраивались стихийно и повсеместно. На планете, наверное, не осталось ни одного человека, который тем или иным образом в них не участвовал. «Голиаф», разумеется, осыпали поздравительными сообщениями.

Они принимались с благодарностью, но капитан Роберт Сингх и его экипаж еще не были готовы отдыхать.

Проскользнуть в атмосфере — этого было мало. «Голиаф» собирался двигать Кали до тех пор, пока расстояние, на которое она разминется с Землей, не достигнет хотя бы тысячи километров.

Лишь тогда можно быть уверенным в победе.

Кали находилась глубоко в пределах орбиты Марса и продолжала набирать скорость, устремившись к Солнцу, когда Давид сообщил о первом непредвиденном сбое. Он произошел во время одного из неактивных периодов, всего за несколько минут до того, как «Голиаф» должен был начать новый толчок.

— Я зарегистрировал слабое ускорение, — сказал компьютер дежурному офицеру. — Одна целая и две десятых микро-g

— Этого не может быть!

— Уже одна целая и пять десятых, — невозмутимо продолжал Давид. — Показатель колеблется. Упал до одной целой. Ускорение прекратилось. Думаю, вам следует поставить в известность капитана.

— Ты уверен? Дай мне посмотреть график.

— Прошу.

На главном мониторе появилась зубчатая полоска, остро взмывающая к максимуму, а затем падающая обратно до нуля. Нечто — не «Голиаф» — дало Кали ничтожный, но ощутимый толчок. Импульс длился чуть более десяти секунд.

Первым вопросом капитана Сингха, когда он ответил на вызов с капитанского мостика, было:

— Локализовать можете?

— Да. Судя по вектору, толчок был осуществлен на противоположной стороне Кали. Квадрат L4.

— Колин, здравствуйте. Просыпайтесь! Надо сходить посмотреть. Наверное, метеоритный удар…

— Продолжавшийся десять секунд?

— Гм. Все слышали?

— Да, большей частью.

— Есть какие-нибудь версии?

— Очевидно, фанатики-перерожденные высадились и пытаются испортить нашу славную работу. Но, судя по виду этой кривой, их двигатель нуждается в серьезной отладке.

— Гениально. Только мы увидели бы, как они подлетают. Встретимся в шлюзовой камере.

С времени празднования дня рождения сэра Колина Дрейкера почти не случалось поводов далеко отходить от корабля, вся деятельность экипажа сосредоточилась на участке шириной каких-то нескольких сотен метров.

Когда космосани уносили Сингха, Дрейкера и Флетчера на ночную сторону, геолог заметил своим товарищам:

— У меня есть одна довольно правдоподобная догадка. Я бы и раньше об этом подумал, но столько всего отвлекало… Боже! Вы видите?

Перед ними во все небо предстало зрелище, которого Роберт Сингх не видел с тех пор, как несколько десятилетий назад покинул Землю. Оно ни при каких обстоятельствах не могло возникнуть на Кали. При всем неправдоподобии это, вне всяких сомнений, была радуга.

Флетчер чуть не потерял управление, вытаращившись на эту невозможную картину. Тогда он остановил машину и начал медленно снижаться.

Радуга быстро таяла и к тому времени, как сани невесомо, словно падающая снежинка, приземлились на Кали, исчезла совсем.

Сэр Колин первым прервал потрясенное молчание:

— «И сказал Господь Бог: Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею… Не будет более вода потопом на истребление всякой плоти»[71]. Странно, что я все это помню, — с детства не открывал старую христианскую Библию. Надеюсь только, что для нас это благая весть, какой она была для Ноя.

— Но как такое могло получиться здесь?

— Поехали дальше, Торин, только не торопясь, и я вам покажу. Кали просыпается.

Геологи, в отличие от физиков и астрономов, редко становятся известными, по крайней мере через свою профессиональную деятельность. Сэр Колин Дрейкер никогда не мечтал стать знаменитостью, но этой участи никому на борту «Голиафа» было уже не избежать.

Он не жаловался, считал, что получает все блага сразу. Никто не донимал его просьбами, которые он не в силах был исполнить, приглашениями, которые ему не хотелось принимать. При этом ему нравилось выступать с регулярными комментариями, которые стали называть «Колин о Кали», по каналу вещания внутренней Солнечной системы.

На этот раз ему выпала возможность сообщить настоящую новость:

— Кали больше не представляет собой инертную массу из металла, камня и льда. Она пробуждается от своего долгого сна. Большинство астероидов мертвы. Эти тела полностью лишены активности. Но некоторые из них представляют собой останки древних комет. Если они приближаются к Солнцу, то вспоминают о своем прошлом.

Вот комета Галлея, самая знаменитая из всех живых. Это изображение было сделано в 2100 году, когда она находилась на наибольшем удалении от Солнца, за орбитой Плутона. Как вы убедитесь, она очень похожа на Кали. Это не более чем бесформенная каменная глыба. Как вам, возможно, известно, мы прошли за ней вокруг Солнца по всей ее семидесятишестилетней орбите, наблюдая за изменениями, которые претерпевала комета. Здесь она пересекает орбиту Марса.

Посмотрите, какая разница, когда она отогревается после своей долгой зимы! Вещества в замороженном состоянии — вода, диоксид углерода, смесь всевозможных углеводородов — испаряются и пробивают верхнюю корку. Комета начинает пускать фонтаны, подобно киту. Этот пар формирует облако вокруг нее. Камера как раз берет общий план. Видите, как образуется хвост, направленный в сторону, противоположную Солнцу, словно флюгер на солнечном ветру.

Некоторые из вас помнят, как живописно было появление кометы Галлея в две тысячи шестьдесят первом. Но поскольку она испарялась подобным образом уже несколько веков — только представьте себе, какова она, должно быть, была в молодости! Она занимала все небо перед битвой при Гастингсе в тысяча шестьдесят шестом году — и даже тогда, вероятно, являла собой лишь призрак своего былого величия.

Не исключено, что тысячи лет назад, когда Кали еще являлась настоящей кометой, она была поистине великолепна. Сейчас все — ну, скажем так, почти все — легко испаряющиеся вещества улетучились за время ее прохода около Солнца. На сегодня остается лишь это единственное свидетельство ее былой активности.

Ручная камера, находящаяся на космических санях, неровно прошлась панорамой по поверхности Кали с высоты нескольких метров. Угольно-черный ландшафт, некогда изрытый кратерами, теперь был испещрен белыми заплатами, словно только что прошел снегопад. Они сосредоточились вокруг зияющей дыры, над которой нависла едва различимая дымка.

— Эта запись была сделана перед самым закатом на астероиде. Кали весь день нагревалась, а теперь она вот-вот готова выдохнуть. Смотрите!

Похоже на гейзер на Земле, если вы когда-нибудь их видели. Но обратите внимание, вниз ничего не возвращается. Все выстреливается в космос. Гравитация слишком слабая, чтобы притянуть пар обратно.

Все закончилось за тридцать секунд, хотя по мере того, как Кали приближается к Солнцу, выбросы могут стать более мощными и продолжаться дольше.

Можно сказать, у нас туг свой мини-вулкан, работающий на солнечной энергии! Мы решили назвать его Стромболи[72]. Но материал, который он выпускает, довольно холодный. Если вы погрузите в него руку, то отморозите ее, а не сожжете. Возможно, это последний вздох Кали. В следующий свой виток вокруг Солнца она уже будет совсем мертва.

Сэр Колин на секунду помедлил, прежде чем закончить передачу. Его подмывало добавить: «Если этот следующий виток состоится». Пройдет еще несколько недель, прежде чем он сможет убедиться в том, имеется ли у его опасений какое-то основание. Глупо, даже преступно разжигать ненужную тревогу, когда мир продолжает пребывать в расслабленном спокойствии.

Кали продолжала оставаться в центре всеобщего внимания, но она уже являлась не символом рока, а главным экспонатом выставки «Испытания века». Несколько месяцев назад старейшины хрислама выявили диверсантов из числа перерожденных и передали их в Астропол, но обвиняемые упорно отказывались себя защищать. Существовала и другая проблема. Где найти непредвзятую коллегию присяжных? Не на Земле, конечно, возможно, даже не на Марсе.

Более того, каково может быть достойное наказание за попытку уничтожить планету? Такое преступление, само собой разумеется, не имело прецедентов.

Все это могло потерять всякое значение, если бы Кали снова грозила не только виновным, но и всем прочим. Празднества могли оказаться преждевременными. Вполне возможно, имела место всего лишь отсрочка исполнения приговора.

«Калитрясения» становились все более и более частыми, хотя по-прежнему представлялись безвредными. Они всегда происходили примерно в одно и то же время коротких суток астероида, как раз перед тем, как его вращение уводило Стромболи на ночную сторону. Очевидно, что область вокруг мини- вулкана вбирала жару в течение часов дневного света и перед самым наступлением ночи начинала закипать.

Однако — и это волновало сэра Колина, хотя вопрос этот он обсуждал только с капитаном Сингхом, — извержения теперь начинались раньше, длились дольше и становились более интенсивными. К счастью, они продолжали ограничиваться одной областью, на противоположной от «Голиафа» стороне астероида. В других местах извержений не происходило.

Экипаж относился к Стромболи скорее с добродушным юмором, чем с тревогой. Сонни, никогда не упускавший подобных возможностей, начал принимать ставки на точное время начала извержений, в результате чего Давиду приходилось каждый вечер вносить существенные исправления в остатки на счетах.

Под руководством сэра Колина он также проводил и расчеты гораздо более серьезного характера. «Голиаф» находился уже на полпути между Марсом и Землей, когда Сингх и Дрейкер решили, что пора оповестить об опасности Космический патруль, но пока что никого больше.

«Как вы увидите из прилагающихся данных, имеется еще одна сила, воздействующая на орбиту Кали, — начиналась их записка. — Кратер, названный нами Стромболи, действует как ракетный двигатель, извергая при каждом обороте сотни тонн материала. Он уже погасил десять процентов импульса, приданного нами. Это может не иметь большого значения, если ситуация не ухудшится.

Но она, судя по всему, ухудшится, поскольку Кали приближается к Солнцу. Разумеется, если она израсходует запас легкоиспаряющихся веществ, беспокоиться будет не о чем.

Мы не хотим поднимать излишнюю панику, пока вопрос еще вызывает сомнения. Поведение активных комет — а Кали представляет собой последние остатки такой — непредсказуемо. Поэтому Космическому патрулю следует рассмотреть вопрос о том, какие дополнительные меры можно предпринять и как подготовить к ним общественность.

На память приходит урок, преподнесенный историей с кометой Свифта — Туттля, которая была открыта в 1862 году двумя американскими астрономами. Впоследствии ее потеряли более чем на столетие, поскольку, как и у Кали, при приближении к Солнцу ее орбита изменилась под действием реактивной струи.

Затем в 1992 году комета была открыта заново японским астрономом-любителем, и когда была вычислена ее новая траектория, разразилась всеобщая паника. Оказалось, что комета имеет высокую вероятность столкнуться с Землей 14 августа 2126 года.

Хотя в то время известие переросло в сенсацию, сейчас этот случай фактически забыт. Когда в 1992 году комета обогнула Солнце, ее солнечные реактивные двигатели снова изменили орбиту на безопасную. В 2126 году комета пройдет мимо Земли на большом расстоянии, и мы сможем полюбоваться ею как безобидным небесным спектаклем.

Возможно, данный экскурс в историю астрономии — приносим извинения тем, кто с ней и так уже неплохо знаком, — несколько успокоит население. Но естественно, мы не можем полагаться на то, что в будущем события сложатся столь же благоприятно.

Нашим первоначальным планом было покинуть Кали, как только она уйдет на безопасную орбиту, встретиться с кораблем-заправщиком и взять курс обратно на Марс. Но сейчас мы должны исходить из того, что нам придется потратить все наше топливо здесь, на Кали. Нам его не хватит, чтобы толкать астероид до самой Земли. Будем надеяться, что этого количества окажется достаточно.

Затем нам останется сидеть и ждать — особого выбора у нас нет! — пока будет организована спасательная операция. Возможно, нам стоит прежде обогнуть Солнце и направиться в обратный путь в сторону земной орбиты. Просьба немедленно сообщить нам, одобрен ли вами наш план действий или вы выдвигаете другое предложение».

Когда пришло подтверждение доставки космофакса, капитан Сингх с усталостью в голосе заметил:

— Сейчас там все забурлит. Интересно, к чему они придут?

— Мне интересно, к чему мы придем, — мрачно отозвался сэр Колин. — Я пытаюсь придумать какие-то другие варианты.

— Например?

— Самый плохой расклад таков. Мы не смогли сместить траекторию Кали. Вы на самом деле собираетесь сжечь все топливо до капли и позволить «Голиафу» разбиться вместе с астероидом? Сколько тонн топлива потребуется, чтобы вывести нас на безопасную орбиту, хотя бы касательную?

Капитан невесело улыбнулся.

— Если перед самым моментом полного выгорания, то около девяноста.

— Рад, что вы уже посчитали. Девяносто тонн для Кали или для Земли не будут представлять ни малейшей разницы, но могут спасти нашу шкуру.

— Согласен. Бессмысленно обрекать себя на гибель и добавлять десять тысяч тонн к этому удару молота. Десять тысяч тонн на фоне двух миллиардов вообще никто не заметит.

— Хорошее замечание, но сомневаюсь, что его одобрят на Земле, когда мы, пролетая мимо, скажем: «Ребята, извините, так получилось».

Последовала долгая и неловкая пауза, прежде чем капитан ответил:

— Всю свою жизнь я пытался следовать одному правилу: «Не трать нервов на проблемы, которые тебе не подвластны». Если Космический патруль не придумает иного решения, то мы знаем, что можем сделать. Если не получится — это не наша вина.

— Весьма логично, но вы начинаете говорить как Давид. Когда мы увидим, что сделала Кали с Землей, логика окажется плохим утешением.

— Ладно, будем надеяться, что все эти разговоры о конце света — пустое сотрясание воздуха. К тому же если мы не заставим людей поверить, что Земля будет спасена, там многие тронутся умом.

— Уже, Боб. Вы видели в последнем квартальном отчете статистику самоубийств? Сейчас она пошла на убыль, но подумайте о панике, о беспорядках, которые могут произойти в ближайшие несколько месяцев. Земле может грозить крах, даже если Кали благополучно пролетит мимо.

Капитан кивнул, но чересчур энергично, словно пытаясь вытрясти неприятные мысли из головы.

— Забудем на время о Земле, если получится. Вы видели орбиту, по которой мы будем двигаться после того, как минуем Землю?

— Конечно, а что такое?

— Перигелий попадает в самую середину орбиты Меркурия. Всего тридцать пять сотых астрономической единицы от Солнца. «Голиаф» был спроектирован для работы между Марсом и Юпитером. Сможет ли корабль справиться с такой тепловой нагрузкой, в двести раз превышающей норму?

— Не волнуйтесь, Боб. Если бы все наши проблемы решались так легко. Вы разве не знали, что мне случалось подходить и ближе? Проект «Гелиос». Мы шли на «Икаре» по неделе с одной и с другой стороны перигелия — немногим больше трех десятых астрономической единицы от Солнца. Красиво, но вполне безопасно, если выбрать момент наименьшей активности солнечных пятен. Было довольно… своеобразно — сидеть в тени и смотреть, как вокруг нас плавится ландшафт. Нам нужен был всего лишь комплект из нескольких отражателей, чтобы отбрасывать солнечный свет обратно в космос. Не сомневаюсь, что Торин со своими роботами изготовит такие за несколько часов.

Капитан Сингх обдумывал услышанное с облегчением, но без особого энтузиазма. Он слышал о проекте «Гелиос» и припоминал, что сэр Колин входил в число ученых, участвовавших в нем.

Когда Солнце станет в десять раз более крупным, чем оно кажется с Земли, наличие на борту человека, который бывал в этих местах раньше, несомненно, укрепит боевой дух на «Голиафе».

«Согласно уточненным оценкам, в настоящий момент вероятность осуществления следующих событий для Кали составляет;

1. Столкновение с Землей — 10 %.

2. Сквозной проход через атмосферу с нанесением локальных повреждений ударной волной — 10 %.

3. Проход на достаточном расстоянии от Земли — 80 % (допустимая погрешность — 5 %).

Разрабатываются планы взорвать на Кали бомбу в тысячу мегатонн, тем самым разбив астероид на два фрагмента, которые под воздействием его вращения разделятся. В результате на нашу планету может не упасть ни один из них или упасть только одна половина. Даже в последнем случае ущерб окажется существенно снижен.

В то же время взрыв Кали может привести к бомбардировке гораздо более протяженных районов Земли мелкими, но по-прежнему крайне опасными осколками (средняя энергия — одна мегатонна).

В связи с этим вам предлагается проголосовать по нижеследующему вопросу. Пожалуйста, введите ваш личный идентификационный номер и следуйте инструкциям. После того как вы сделаете свой выбор, в вашей учетной записи появится соответствующая отметка об исполнении гражданского долга.

1. Бомбу на Кали следует взорвать.

A. Да.

B. Нет.

C. Затрудняюсь ответить».

Давид дал сигнал общей тревоги немедленно, как только обнаружил первые признаки вибрации. Через две секунды он выключил двигатель, который работал на восьмидесяти процентах максимальной мощности, выждал еще пять секунд и захлопнул герметичные двери, которые разделяли «Голиаф» на три отдельных автономных отсека.

Ни один человек не смог бы поступить разумнее, и все успели добраться до ближайшего спасательного модуля раньше, чем треснул корпус, к счастью, всего в одной секции корабля.

Капитан Сингх надел противоперегрузочный скафандр и провел быструю перекличку.

Когда все члены экипажа отозвались, он попросил Давида доложить обстановку.

— Наши продолжительные толчки, должно быть, расшатали участок поверхности Кали, и он не выдержал. Вот видеозапись нанесенных повреждений, сделанная внешними камерами.

— Колин, вам видно?

— Да, капитан, — отозвался ученый из своей спасательной капсулы — Вон та опора провалилась чуть ли не на метр. Я потрясен!.. Я же проверил все основания и могу поклясться, что они были установлены на сплошном каменном фундаменте. Можно, я выйду посмотрю?

— Пока нет. Давид, дайте сводку герметичности корабля.

— Из носового отсека вышел весь воздух. Когда была получена пробоина, мы достаточно сильно ударились о Кали. Образовалась течь. Никаких иных повреждений «Голиаф» не получил. Но когда корабль сдвинулся с места, деталь лесов проткнула третий бак.

— Сколько водорода мы потеряли?

— Весь. Шестьсот пятьдесят тонн.

— Черт!.. Это наш резерв для отхода. Ладно, пошли наводить порядок.

Решение, принятое на борту специального президентского самолета, было единодушным. Жизни двадцати человек не могут быть ценнее жизней трех миллиардов. Обсудить надо было только один вопрос. Необходим ли второй референдум?

Первый получил подавляющее большинство ответов «да». Восемьдесят пять процентов представителей человеческой расы предпочли на свой страх и риск иметь дело с Кали, разбитой на кусочки, чем получить угрозу столкновения с цельным астероидом. Но когда шло голосование, предполагалось, что «Голиаф» окажется в безопасности раньше, чем будет взорвана бомба.

— Я охотно сохранил бы все в секрете, особенно после того, что совершили капитан Сингх и его люди. Но это, разумеется, невозможно. Мы просто обязаны провести референдум.

— Боюсь, что юркомитет прав, — сказал энергетик, председательствовавший на собрании. — Это неизбежно как в практическом, так и в моральном отношении. Если мы приведем бомбу в боевое положение, вместо того чтобы сбить ее с курса, то не сможем удерживать это в секрете. Пусть мы спасем мир, но наши имена до скончания истории будут стоять рядом с именем Понтия Пилата.

Хотя не всем членам совета была знакома эта аллюзия, они согласно закивали. Велико же было их облегчение, когда через несколько часов они узнали, что необходимости во втором референдуме нет.

«Давид — Ионафану[74]: готовность к загрузке данных.

Ионафан — Давиду: готовность к приему данных.

Мало кто может узнать заранее точную секунду своей смерти, и большинство людей охотно отказались бы от такой уникальной возможности. У экипажа «Голиафа» было вдоволь, даже чересчур много времени, чтобы привести в порядок свои дела, со всеми попрощаться и собраться с мыслями, готовясь встретиться лицом к лицу с неизбежным.

Роберт Сингх не удивился просьбе сэра Колина Дрейкера. Именно такого вполне разумного шага и можно было ожидать от ученого. К тому же появилась приятная возможность отвлечься в немногие остававшиеся часы.

— Я поговорил с Торином. Он согласен. Мы возьмем космосани и отойдем на тысячу километров вдоль траектории подлета ракеты. Так мы сможем сообщать в точности все, что происходит. На Земле эта информация окажется бесценной.

— Превосходная идея, но достаточно ли мощный передатчик на санях?

— Не важно. Отправим прямой видеорепортаж на обратную сторону Луны или на Марс.

— А потом?

— Может слаться, что обломки ударят в нас через минуту, но это маловероятно. Я предполагаю, что мы будем сидеть вдвоем и восхищаться зрелищем, пока нам не прискучит. Потом вскроем скафандры.

Несмотря на мрачность ситуации, капитан Сингх не мог не улыбнуться. Пресловутая британская сдержанность еще не вполне вымерла и порой встречалась.

— Есть и другая возможность. Ракета может ударить сначала по вам.

— Такой опасности нет. Мы знаем ее точную подлетную траекторию, отойдем достаточно далеко в сторону.

Сингх протянул ему руку.

— Удачи, Колин. Меня подмывает отправиться с вами. Но капитан должен оставаться со своим кораблем.

Происхождение первооткрывателя закона Мерфи до сих пор неизвестно — укоризненный перст обычно направлен на ирландцев, — но сам закон является одним из самых знаменитых во всем инженерном деле. Каноническая формулировка такова: «Если какая-то неприятность может случиться, она обязательно случится».

Существует также и следствие, менее известное, но зачастую вспоминаемое с еще большим чувством: «Даже если неприятность не может случиться — она все равно случится!»

Освоение космоса с самого начала предоставляло многочисленные подтверждения данного закона. Некоторые из них были столь причудливы, что казались выдумкой сочинителей. Телескоп стоимостью в миллиард долларов приводится в негодность от неисправного оптического контрольного прибора; спутник запускается не на ту орбиту, потому что один инженер переключил какие-то провода и не сказал об этом коллегам; экспериментальная модель корабля взорвана офицером безопасности, у которого перегорел семафорный индикатор…

Как показало последующее расследование, никаких неполадок в боеголовке, выпущенной по Кали, не имелось Ракета была вполне способна высвободить энергию, эквивалентную одной гигатонне тротила, плюс-минус пятьдесят мегатонн. Конструкторы сделали свое дело на совесть, призвав на помощь чертежи и аппараты, сохранившиеся в военных архивах.

Но люди работали в условиях колоссального психологического давления и, возможно, не отдавали себе отчета в том, что изготовить боеголовку — не самая трудная часть операции.

Скорейшим образом доставить ее до Кали было довольно просто. В наличии имелось любое количество самых разных кораблей. В результате, чтобы получить ускоритель первой ступени, были соединены несколько носителей. Последняя ступень, использующая высокоскоростной плазменный двигатель, прекращала работу лишь за несколько минут до столкновения, когда подключалась система наведения ракеты на конечном участке траектории. Все великолепно получалось…

Но тут-то и возникла проблема. Измученной группе проектировщиков следовало бы вспомнить об инциденте времен Второй мировой войны.

Ведя кампанию против японских кораблей, подлодки Военно-морского флота Соединенных Штатов полагались на новую модель торпеды. Оружие это трудно было назвать новинкой, поскольку разрабатывались торпеды уже почти целый век. Казалось бы, нехитрая задача — сделать так, чтобы боеголовка взорвалась, как только поразит цель.

Тем не менее взбешенные капитаны субмарин время от времени докладывали Вашингтону, что их торпеды не детонировали. Несомненно, остальные капитаны поступили бы точно так же, если бы безуспешные атаки не привели к их собственной гибели. Штаб военно-морского флота отказывался им верить. Должно быть, они просто плохо прицеливались. Превосходная новая торпеда прошла всесторонние испытания, прежде чем была поставлена на вооружение, ну и тому подобное.

Подводники оказались правы. Ошибка вкралась еще на стадии чертежной доски. Сконфуженная комиссия по расследованию обнаружила, что ударник на носу торпеды отламывался раньше, чем успевал совершить свою немудреную работу.

Ракета, нацеленная на Кали, совершила удар не при каких-то банальных нескольких километрах в час, но при более чем сотне километров в секунду. При такой скорости механический ударник оказался бесполезен. Боеголовка перемещалась во много раз быстрее, чем сообщение о касании, ползущее со скоростью распространения звука в металле, было способно передать свою смертоносную весть. Излишне говорить, что конструкторы прекрасно об этом знали и использовали для взрыва боеголовки только электрическую систему.

У них было более резонное оправдание, чем у Главного управления вооружения ВМС США. Невозможно было провести испытания системы в реальных условиях.

Поэтому никто так и не узнал, почему она не сработала.

«Если это рай или ад, то он удивительно похож на мою каюту на борту "Голиафа"», — сказал себе капитан Роберт Сингх.

Он все еще пытался осознать невероятный факт, что до сих пор жив, когда получил приятное подтверждение от Давида:

— Привет, Боб. Нелегко было вас разбудить.

— Что… что произошло?

Никто не учил Давида проявлять колебания, подобно человеческому существу. Это был один из множества разговорных приемов, которым он выучился на собственном опыте.

— Честно сказать, не знаю. Очевидно, бомба не взорвалась. Но произошло и еще кое-что, весьма странное. Мне кажется, вам стоит пройти на мостик.

Капитан Сингх, внезапно вернувшийся к исполнению своих обязанностей, несколько раз энергично потряс головой и с некоторым удивлением обнаружил, что она по-прежнему держится на плечах. Все казалось в полном — до невероятного — порядке. Он даже испытал легкую досаду, хотя вряд ли неудовольствие. Роберт ощущал некое разочарование. Он потратил столько эмоциональной энергии, чтобы примириться со смертью, и по-прежнему оставался живым.

Когда капитан подходил к мостику, он уже полностью свыкся с реальностью происходящего, но его самообладания хватило ненадолго.

Главный визуальный дисплей по-прежнему создавал иллюзию, что между наблюдателем и знакомым пейзажем Кали ничего нет. Здесь ничего не изменилось, но то, что лежало по другую сторону экрана, заставило капитана Сингха испытать одно из тех редких мгновений подлинного ужаса, которые выпадали ему за всю жизнь. Несомненно, отчасти сыграло свою роль его специфическое эмоциональное состояние. Но и всякий другой, взглянув на небо над «Голиафом», исполнился бы непреодолимого изумления.

Над круто изогнувшимся горизонтом Кали нависал, поднимался на глазах, ландшафт другой планеты, изрытой оспинами. На секунду Роберту Сингху почудилось, что он снова на Фобосе и вглядывается в гигантское лицо Марса. Но видение, представшее перед ним, было еще крупнее. К тому же в небе Фобоса Марс всегда оставался неподвижен, а этот невероятный объект неумолимо понимался к зениту. Или, может быть, он приближался? Люди пытались не дать одному космическому страннику упасть на Землю, неужели сейчас другой собирается столкнуться с Кали?

— Боб, сэр Колин хочет поговорить с вами.

Сингх совсем забыл про своих спутников. Он огляделся и с удивлением обнаружил, что половина экипажа вышли вместе с ним на мостик и тоже с остолбенением взирали на небо.

— Здравствуйте, Колин, — заставил он себя произнести.

Нелегко разговаривать с человеком, который должен быть мертв.

— Ради бога, скажите, что произошло?

— Красиво, да? — Голос ученого был спокойным и уверенным. — С наших саней зрелище было великолепным. Не узнаете? А надо бы. Вы смотрите на Кали! Пусть даже бомба облажалась, но она в любом случае обладала несколькими мегатоннами кинетической энергии. Этого хватило, чтобы заставить Кали разделиться подобно амебе. Все очень удачно. Надеюсь, что «Голиаф» не получил повреждений. Еще некоторое время он нам потребуется в качестве жилища. Но насколько долго? Как сказал Гамлет: «Вот в чем вопрос».

Неопределенность продлилась недолго, по крайней мере на «Голиафе». Космический патруль почти сразу смог сообщить, что Кали-1, чуть более крупный фрагмент, к которому был прикован корабль, пролетит мимо Земли с большим запасом. Капитан Сингх воспринял эту новость скорее с облегчением, чем с ликованием. После всего, что они пережили, это было только справедливо. Правда, Вселенная не знает справедливости, но надежда всегда остается.

Орбита «Голиафа» должна была лишь немного сместиться, когда он пронесется мимо Земли со скоростью, в несколько раз превышающей вторую космическую. Затем корабль со своей маленькой личной планетой продолжит набирать скорость, подобно притягивающейся к Солнцу комете, углубляясь в момент наибольшего приближения к нему в пределы орбиты Меркурия. Листы светоотражающей фольги, уже собранные Торином Флетчером в гигантский тент, защитят их от жары, в десять раз превышающей полуденный зной в Сахаре. Если люди будут поддерживать свой солнечный зонтик в порядке, то бояться им было нечего, кроме скуки. Пока «Геркулес» догонит их, пройдет более трех месяцев.

Они были в безопасности и уже принадлежали истории. Но на Земле никто не знал, продолжится ли она. Компьютеры Космического патруля сейчас могли гарантировать лишь то, что Кали-2 не столкнется впрямую с крупными участками суши. Это несколько успокаивало, но не могло предотвратить массовую панику, тысячи самоубийств, нарушений закона и порядка. Только незамедлительное присвоение себе Всемирным советом диктаторских полномочий предотвратило еще худшие катаклизмы.

Люди на борту «Голиафа» наблюдали за всем этим с озабоченностью, беспокойством, хотя и с некоторой отстраненностью, словно взирали на события, уже относившиеся к далекому прошлому. Что бы ни случилось с Землей, члены экипажа знали, что пройдет немного времени, и они окажутся на своих планетах, навсегда отмеченные памятью о Кали.

Кали-2 вошла в атмосферу перед самым восходом, в ста километрах над Гавайями. В одно мгновение гигантский огненный шар зажег над Тихим океаном искусственный рассвет, пробудил от сна дикую природу на мириадах его островов. Но не людей!.. В эту ночь уснули только те, кто предпочел искать забвения в лекарствах.

В Новой Зеландии жар от топки, несущейся с орбиты, поджег леса, растопил снег на вершинах гор и вызвал схождение лавин в долины. По невероятно счастливой случайности основной тепловой удар пришелся по Антарктиде, тому самому континенту, который лучше других смог его погасить. Даже Кали не удалось смести все эти километры полярного льда, но великому таянию предстояло изменить береговую линию по всему земному шару.

Никто из тех, кто выдержал звук прохождения Кали, был не в состоянии впоследствии описать его. Все записи представляют собой не более чем бледные отголоски. Видеозапись же была превосходна, грядущие поколения будут смотреть ее с трепетом. Но все это и близко не могло сравниться с ужасающей действительностью.

Через две минуты после вхождения в атмосферу Кали ушла обратно в космос. Максимальное приближение к Земле составило шестьдесят километров. За две минуты она унесла сотню тысяч жизней и причинила ущерб на триллион долларов.

Мой интерес к теме астероидной опасности начинает сейчас напоминать молекулу ДНК. Цепочки фактов и вымыслов переплетены неразрывно. Позвольте мне распутать их, идя в хронологическом порядке.

В далеком 1973 году «Свидание с Рамой» начиналось следующими словами:

Почти неправдоподобную историю о несрабатывании торпед на Военно-морском флоте США, на исправление чего ушло почти два года, можно найти в книге Теодора Роско «Подводные операции Соединенных Штатов во Второй мировой войне» (Институт Военно-морского флота США, 1949) и, в более доступной форме, в книге Сэмюеля Элиота Морисона «Коралловое море, Мидуэй и подводные операции» (Литтл, Браун, 1959). Процитирую из последней: «Боек взрывателя, который должен был срабатывать от физического воздействия, оказался слишком хрупок, чтобы выдержать хороший удар под углом в 90 градусов… Поэтому даже самая точная стрельба заканчивалась несрабатыванием боеприпаса».

Приношу свои извинения Бобу Сингху, непревзойденному врачевателю, за то, что в приступе рассеянности позаимствовал его имя.

Моя благодарность Рэю Брэдбери за разрешение использовать цитату из его «Марсианских хроник» («Ночная встреча») в главе 24.

Особая признательность принцу Султану аль-Сауду, астронавту шаттла, за его радушие во время встречи Ассоциации космических исследователей в Эр-Рияде в ноябре 1989 года, когда я получил первый непосредственный контакт с исламской культурой.

А также спасибо Джентри Ли, за расширение моих технических и психологических горизонтов.

Рукопись этого романа была отослана моим американскому и британскому агентам второго декабря 1992 года. Восьмого декабря недавно открытый астероид Тутатис подошел к Земле на максимальное расстояние, составляющее всего каких-то три миллиона километров. Астрономы Лаборатории реактивного движения, воспользовавшись случаем, исследовали его с помощью новой системы радаров на станции НАСА в пустыне Мохаве. Ученые обнаружили, что Тутатис состоит из двух сильно изрытых кратерами тел, от трех до четырех километров в диаметре, вращающихся один вокруг другого, почти соприкасаясь. Радиолокационное изображение показывает объект, почти в точности напоминающий Кали после того, как она раскололась.

Это было первым открытием двойного астероида. Ранее радар показал, что Касталия, упоминавшаяся в главе 45, имеет форму гантели. Вполне возможно, что этот астероид также относится к типу контактных бинарных объектов.