Мужчина с роскошными усами (тщательно ухоженный «перец с солью») был не кто иной, как Джим Квиллер, автор собственной колонки в газете «Всякая всячина», выходившей в Мускаунти дважды в неделю. Он переселился сюда из Центра — так местные жители называли все земли, лежащие от них к югу. Сами они по большей части были отпрысками первых поселенцев, унаследовавшими их силу духа, чувство юмора и ярко выраженный индивидуализм.

Они с удовольствием читали колонку «Из-под пера Квилла», которая появлялась дважды в неделю, принимали как должное то, что он живёт один с двумя кошками в перестроенном яблочном амбаре и холит свои великолепные усы.

В юности, которую Джеймс Макинтош Квиллер провёл в Центре, он вынашивал три честолюбивые мечты: первая — попасть в бейсбольную команду «Чикагские щенки», затем — играть на одной из сцен Бродвея и, наконец, — писать для «Нью-Йорк таймс». Но чего у него, конечно, и в мыслях никогда не было, так это стать самым богатым человеком северо-восточных штатов! Как так вышло — история, удивительнее любого вымысла.

Тётя Фанни Клингеншоен, надо полагать, знала что делала, когда отказала все своё имущество ему одному.

Квиллер учредил благотворительное общество — Клингеншоеновский фонд, который занялся улучшением жизни в Мускаунти. Благодаря Фонду К., как все и каждый его называли, медицинские, школьные, культурные учреждения и инфраструктура округа заработали гораздо эффективнее.

Ко всеобщему удивлению, и другие семьи, давно уже владевшие немалыми капиталами, вдохновившись благим примером, начали вкладывать деньги в общественные предприятия. На их пожертвования уже проектировались два музея, музыкальная школа и дом отдыха и развлечений для старшего поколения (ДОРСП).

Все идёт чересчур гладко, думал Квиллер с пессимизмом бывалого газетчика.

— Твои прогнозы, Арчи? — обратился он к старому приятелю, с которым когда-то, ещё в Чикаго, ходил в один детский сад.

Теперь Арчи Райкер занимал должность главного редактора «Всякой всячины».

— Когда кругом гуляет столько денег, — мрачно покачал тот головой, — кой-кого одолевает жадность.

(Приезжие со всей страны — одетые как на парад — платили по пятьдесят долларов за билет за осмотр поместья «Старая усадьба».)

Был конец теплого августовского дня. Квиллер и его четырехлапые друзья наслаждались уютным вечером, который они коротали в яблочном амбаре. Квиллер почитал им «Уолл-стрит джорнал»[1], а потом все трое полакомились мороженым.

Амбар представлял собой восьмиугольную башню, построенную больше ста лет назад из полевого шпата и вековых валунов. Старые деревянные балки внутри и торчащие под кровлей стропила выцвели до молочного цвета. Там, где раньше высились полки для хранения яблок, теперь поднимались серпантином пандусы и лестницы с балконами на трёх уровнях.

Чуть позднее сиамцы, покинув уголок для чтения, принялись гоняться друг за другом вверх-вниз по пандусам, пока не свалились на софу в центре амбара. Жилые помещения открытой планировки располагались вокруг огромного кубообразного камина, дымоходы которого устремлялись к кровле, на сорок футов ввысь.

Было почти одиннадцать, и Коко с Юм-Юм начали выказывать озабоченность: наступал час последней трапезы перед сном.

Двигаясь нарочито медленно — чтобы помучить сгоравших от нетерпения сиамцев, — Квиллер гремел банками с кабиблами и с преувеличенной тщательностью протирал две и без того сухие миски. Сиамцы не сводили с него глаз. Коко, казалось, даже дышать стал тяжелее.

Внезапно он переключил своё внимание на телефонный аппарат, висевший в простенке между кухонным окном и дверью на задний двор. Он с минуту таращился на него, нервно поводя ушами.

Квиллер принял сигнал. Благодаря таинственной кошачьей интуиции Коко знал, что телефон вот-вот зазвонит, и несколько секунд спустя действительно раздалась трель. Как он, этот умница кот, мог предвидеть такое? Догадываясь, что звонит Полли Дункан, главная женщина его жизни, Квиллер постарался смодулировать соответствующие интонации.

— Вечер добрый! — произнёс он наисладчайшим голосом.

— Добрый-добрый! Ты, судя по голосу, в прекрасном настроении, — нежно проворковала Полли в ответ. — Чем занимаешься?

— Ничем особенным. А ты?

— Ушиваю новое платье. Укорачиваю на пару дюймов.

— Фью-у-у! — изобразил восхищение Квиллер.

— Оно длинновато, — продолжала Полли, не удостоив вниманием этот удалой охотничий посвист. — А мне пришло в голову надеть его, добавив что-нибудь шотландское, на вечер в воскресенье. Мы будем отмечать возвращение из Шотландии доктора Конни. А ты не хочешь надеть твой шотландский наряд, Квилл?

Когда-то давно он восставал против того, чтобы рядиться, как он выражался, в «юбчонку», но теперь при мысли о килте рода Макинтошей, о клинке и гетрах в Квиллере начинал звучать голос крови. Как-никак, а его мать была Макинтош!

— А что Конни забыла в Шотландии?

— Как что? Двадцать лет назад она закончила там ветеринарное училище и ездит в Шотландию повидаться с друзьями. А ты знаешь, что её киска все это время жила у Уэзерби?

— Понятия не имел. И как она поладила с Гольф Стримом?

— Конни познакомила их, ещё когда Бонни Лесси[2] была котеночком, и теперь Гольф Стрим ведёт себя с ней как старший брат. А знаешь, — продолжала Полли, — Конни привезла Джо шикарный свитер из шетландской шерсти — благодарность за приют для Бонни Лесси. Ты представляешь себе, Квилл, Шетландский архипелаг, откуда шетландская шерсть, — это сто островов… Сто островов! — повторила она, потому что он никак не отреагировал.

— Да… с ума сойти можно! — рассеянно пробормотал он, наблюдая за сиамцами, которые пытались залезть в коробку с кабиблами.

— Во всяком случае, мне подумалось, тебе будет интересно об этом узнать. A bienta[3], милый.

— Abienta.

Когда сиамцы покончили с выданными им кабиблами и умылись, Квиллер поднялся с ними в их жилище на третьем ярусе. Обозрев свою опочивальню с таким тщанием, словно видели её впервые, они прыгнули в корзинки — каждый в свою — и, прежде чем улечься, трижды в них прокрутились.

«Кошки. Кто их разберет?» — думал Квиллер, прикрывая за собой дверь.

Вернувшись к себе вниз, он сел за письменный стол и изложил свои размышления по этому поводу в дневнике. Он был прирожденный писатель! Если у него не получалось накропать тысячу слов для колонки «Из-под пера Квилла», он садился за чью-нибудь биографию или интересный случай из истории Мускаунти. И регулярно вёл дневник, заполняя ежедневно пару-другую страниц. На этот раз он записал:

Квиллер был известной в Пикаксе фигурой: высокий, отменного сложения, средних лет и в неизменной бейсболке на голове. На приветствия случайных встречных он отвечал дружеским поклоном и не жалел времени, чтобы выслушать каждого, у кого находилось что ему сказать. На лице у него появлялось выражение глубочайшего внимания, и это вызывало у горожан удивление. Они дивились, интересуясь, не было ли в его жизни большой трагедии. Его ближайшие друзья тоже дивились, но у них хватало такта не лезть к нему в душу с вопросами. Однажды видели, как он самолично переводил через Мейн-стрит старушку. Но когда свидетели этой сцены стали восторгаться его галантностью, он пожал плечами: «Подумаешь, подвиг! Ей всего-то нужно было на другую сторону».

В закусочной «У Луизы», куда Квиллер заходил выпить кофе, поесть пирога с яблоками и разжиться последними сплетнями, завсегдатаи заведения любили встречать его вопросом: «Как поживает Коко, мистер К.?» Шутливые ссылки на Коко и Юм-Юм в «Пере Квилла» с нетерпением ожидались читателями.

В Мускаунти — по непроверенным данным — на душу населения приходилось больше кошек, чем в любом другом округе или штате. В Локмастере из домашних животных предпочтение отдавали лошадям и собакам.

В холодное время года, когда яблочный амбар невозможно было протопить, Квиллер со всем своим хозяйством переезжал в Индейскую Деревню — элитный поселок на северной окраине Пикакса. Жилые комплексы из четырёх и более кондоминиумов вполне устраивали нацеленных на карьеру холостяков и несколько бездетных семейных пар. Там имелся клуб с плавательным бассейном, гостиными для приемов и баром. По берегу реки вились пешеходные тропы, гуляя по которым, можно было наблюдать за птицами. И разрешалось держать дома кошек!

Комплекс под названием «Ивы» занимали четверо видных граждан Пикакса: директор книжного магазина «Сундук пирата», ветеринар, метеоролог радиостанции «Голос Пикакса» и — в холодное время года — ведущий рубрики «Из-под пера Квилла», дважды в неделю радовавшей читателей «Всякой всячины».

В тех же «Ивах» проживали шесть домашних кошек: Брут и Катта — у Полли Дункан, кошечка Бонни Ласси — у доктора Конни Косгроув, Гольф Стрим — у метеоролога Уэзерби Гуда, а у Джима Квиллера — сиамцы Коко и Юм-Юм, превосходно известные почитателям местной прессы.

У Уэзерби Гуда (настоящее имя Джо Банкер) была страсть собирать у себя друзей и дар развлекать их игрой на фортепиано. На всех этих «междусобойчиках с пиццей», которые он устраивал по воскресеньям из вечера в вечер, он играл им «Полёт шмеля» Римского-Корсакова и «Детский уголок» Дебюсси — его и просить не надо было.

Возвращение Конни из Шотландии давало прекрасный повод для дружеской встречи жителей «Ив».

Почетный гость был в шетландском свитере пронзительно синего цвета. Хозяйка выступала в свитере цвета мокрого асфальта, купленном в Шотландии, а Полли и Квиллера ожидали подарки — шарфы из шетландской шерсти.

— Могу я полюбопытствовать, Конни, почему вы получали диплом в Шотландии? — спросил Квиллер.

— Ветеринарное училище при Университете Глазго, — отвечала Конни, — пользуется мировой известностью, и уже много лет. Оно славится отличным преподаванием и научными лабораториями. Изучение болезней у животных ведёт к открытиям в общей медицине, которые могут быть использованы для лечения людей.

Уэзерби сел за пианино и сыграл попурри из мюзикла Фредерика Лоу «Бригадун». С импровизациями, которые были его «пунктиком».

Квиллер продекламировал стихотворение Бёрнса «Честная бедность» («При всем при том…»). Подняли тост за здоровье хозяйки и по тосту за каждого из присутствующих. А затем принялись за пиццу.

Пока пили-ели, болтали о том о сем, но главным образом — о Хикси Райс, ведавшей отделом рекламы и объявлений во «Всячине» и тоже жительнице Индейской Деревни. Сейчас она ведала ещё и благотворительным проектом Дома для старшего поколения, а чуть ранее, не щадя сил, подготовила праздничный парад для Дня Независимости — но вот незадача: ужасный ливень, разразившийся четвёртого июля, смыл все её усилия!.. И ещё вандалы испоганили фасад университета, который она чудо как замечательно украсила… А что до романов, так тут ей совсем не везёт.

Квиллеру, который знал Хикси ещё по Чикаго и являлся главным виновником её переезда в Мускаунти, сказать по её поводу было почти нечего.

Бедняжке не везло — вот и все. Она работала за десятерых, вкладывая в дело всю душу, — но ей просто-напросто не везло. А теперь на неё навьючили историю с этим новым Центром для престарелых…

«Всячина» объявила конкурс на лучшее название, и на первой полосе каждого номера печатали для него готовый бланк.

— Очень умно со стороны «Всячины», — одобрил Джо Банкер. — Желающим предложить три названия придётся купить три номера.

— Метеорологи — ужасный народ. Уж больно ушлый, — парировал Квиллер. — А мы-то думали, никто нашей интриги не разгадает.

— Кубышку для сбора бланков поставили к нам в магазин, — вставила Полли, — и народ повалил валом. Джад Амхёрст только и делает, что передвигает эту тумбу с одного конца ковра на другой, чтобы на нём не протерли дыру. Джад рано вышел на пенсию, и пороха в пороховницах у него хоть отбавляй. Он и администратор в Литклубе, и волонтер в приюте для бездомных животных. Моет там собак!

— А чем Литклуб нас порадует в ближайшее время? — поинтересовался Квиллер.

— Лекцией отставного профессора из Локмастера. Он — большой знаток Пруста, прочтет о нём лекцию. С твоей стороны было бы очень мило, — обратилась Полли к Квиллеру, — если бы ты устроил его у себя в амбаре на ночь.

— И, без сомнения, это будет неплохая надбавка к скромному гонорару, какой ты в состоянии ему заплатить, — заявил Квиллер. — Кстати, у Коко новое хобби — воздушные атаки. На алурофобов. Надеюсь, твой профессор любит кошек?

Четвёрка друзей переместилась к столику с кофе и домашним, облитым шоколадом печеньем — собственноручным изделием Полли. Их сопровождал Гольф Стрим на поводке: в последнее время среди диких животных были выявлены случаи бешенства. А ещё не так давно кошачьему населению Деревни разрешалось свободно разгуливать у ручья, созерцая рыб и птиц. Бешенство было обнаружено у скунсов, енотов и лис. Что же произошло?

— Слишком многие домашние животные водятся с дикими! — объяснил Джо.

Полли сказала, что не понимает, откуда берётся бешенство и что это за болезнь.

— Инфекционное заболевание, распространенное среди некоторых диких видов. — Это была доктор Конни. — Оно передается через слюну, когда больные бешенством животные дерутся с домашними и кусают их. Лучшая профилактика — поводок или клетка. Иначе домашних питомцев не удержать: увидят, как что-то движется по берегу ручья, и несутся сломя голову словить свой кошачий или собачий кайф!

— В Чикаго мы никогда не сталкивались с бешеными особями, — вмешался Квиллер. — Разве только с ребятишками, вооружёнными рогатками, да с шальными водителями грузовиков.

И тут же сменил тему, заведя разговор о шестидесяти усиках своего Коко. На что доктор Конни сказала:

— Не думаю, что Коко мурлыкал от восторга, когда вы их пересчитывали.

— А я дал ему легкого снотворного, как поступают в театре, когда нужно использовать кошку на сцене.

Он первым заявил, что ему пора домой — кормить своих питомцев. Женщины вспомнили о своих. В знак прощания Джо сел за пианино и в бешеном темпе сыграл «Кошек на клавишах»[4].

Кто-то сказал:

— Непременно надо опять встретиться.

И все согласно закивали.

Квиллер проводил Полли до дома и, как всегда, зашёл в Номер первый пожелать Бруту и Катте доброй ночи.

После феерического музицирования Джо и безумолчной дружеской болтовни Квиллер предвкушал тихий вечер со своими сиамцами.

По дороге домой он вспоминал своё детство в Чикаго, ему слышалось, как мать играет «Кошек на клавишах», и он только дивился, как легко и быстро её пальцы летают по клавиатуре. Джо Банкер исполнял эту музыкальную пьесу в два раза быстрее! Откуда в нём столько энергии? Джо вырос в маленьком тихом городке Хорсрэдиш, а в тихом омуте, как известно, черти водятся. В его кузине, докторе корвидологии[5], жизнь тоже била ключом.

Въезжая во двор амбара, он увидел, что Коко выделывает курбеты на кухонном окне. Так, понятно…

Две кувыркающиеся кошки означают: где наш обед? Умираем с голоду!

Одна кошка сигнализирует: на автоответчике сообщение.

Звонок был от Джада Амхёрста, одного из трёх членов жюри, уполномоченного выбрать название для ДОРСП.

«Квилл! Название есть! Превосходное! Завтра оно будет в газете, но если вам невтерпеж, звоните».

Джад жил в одном из кондоминиумов в Уинстон-парке, прямо напротив книжного магазина, где предполагалось провести итоговое заседание жюри.

Квиллера всегда тяготила неизвестность, поэтому он тут же позвонил:

— Не держите меня в напряжении, Джад! Ну, что там?

— Так вот. Мегги, Торнтон и я заседали целый день в «Сундуке». Стол, за которым проходило обсуждение, был весь завален бланками. Горы предложений. Начали читать их вслух. Большая часть — заурядные. Кое-какие — дурацкие. Три-четыре — приемлемые. И тут Торнтон оглашает одно… от Билла Тёмерика из Содаст-Сити…

— Я его знаю! — прервал Джада Квиллер. — Он пишет очень толковые письма нашему главному редактору.

— Его предложение вам понравится! Даже девиз есть! — И Джад прочёл: — «Клуб здоровья ветеранов: в здоровом теле здоровый дух».

— Записываюсь! — заявил Квиллер. — Ведь я уже достаточно стар. И наверняка сойду за ветерана!

— Я так и знал, что вам понравится, Квилл. Мы рассмотрели все предложения, но это — лучшее.

— А какой за него полагается приз?

— «Всякая всячина» даёт двести долларов, и ещё от владельцев магазинов поступили подарочные сертификаты.

— Спасибо за частную информацию, Джад. Вторничную колонку я посвящаю «Старой посудине» — её прошлому, настоящему и будущему.

И Квиллер принялся за работу:

В понедельник Квиллер запоздал на полчаса с завтраком для сиамцев. Они набросились на него, словно им не давали есть целую неделю. Тем не менее в какой-то момент Коко резко поднял голову и уставился в одно местечко на кухонной стене. Несколько секунд спустя телефон разразился трелями, и кот вернулся к прерванной трапезе.

Звонила Лайза Комптон, в прошлом преподаватель, а теперь «просто» жена школьного инспектора. По совместительству она руководила волонтерами в Центре Эдди Смита, где продавали подержанные и редкие книги (деньги от продажи шли на благотворительные цели).

— Квилл! Только что нам с Алого мыса привезли коробку с книгами, которые вызвали у меня мысль о тебе.

— Такое заявление чревато вопросами, — заметил он.

— Тебе они придутся по душе! Это всё томики карманного размера в твёрдых переплётах — типа тех, что издавались до того, как появились мягкие обложки. Удобные для чтения в машине — и, право, очень, очень симпатичные. Есть даже иллюстрированные и с золотым тиснением на корешках.

— А что там за подборка?

— Сплошь классика. «Похищенный»[7], «Лорна Дун»[8], «Хижина дяди Тома»… и такие писатели, как Ги де Мопассан, Генри Джеймс, Марк Твен…

— Не своди с них глаз! Не выпускай из рук! — загорелся Квиллер. — Сейчас же еду.

— Позволь дать тебе совет. Поскольку коробка очень большая, подъезжай к северной стоянке у задней двери: от неё лестница ведёт прямо вниз — в Центр Эдди Смита.

Квиллеру нравилась Лайза: всегда обо всем подумает — не только о том, кто по достоинству оценит редкую книгу, но и о том, как лучше загрузить покупку в машину.

— Кстати, Квилл, нужно обсудить одно дело по Литклубу. Если у тебя, конечно, будет время. — Она говорила официальным тоном, и это означало, что она не одна. — У тебя найдётся несколько минут?

Всегда падкий до маленьких интриг, Квиллер не заставил ждать себя с ответом:

— Буду через десять минут.

Вторничную колонку Квиллер завершил несколькими «парадоксальными концовками», предложенными читателями. Народные перлы прибывали в отдел писем «Всячины» на почтовых открытках. Читательское соучастие было признаком процветания провинциальной газеты маленького городка, а «парадоксальные концовки» поступали от всех слоев населения. «Непечатных» среди них почти не встречалось, а лучшие планировалось опубликовать, как это было обещано, в книге, доход от которой должен был пойти на благие дела, Лучшими были признаны:

Мускаунтцы были в шоке. Полиция говорила о поджоге. Похоже, «Старую посудину» подпалили хулиганы из Биксби.

Квиллер отправился в закусочную «У Луизы» — выпить кофе и послушать, что думает общественность о печальном происшествии. Хотя «Старая посудина» стояла пустой и служила лишь оболочкой для будущего Дома здоровья и развлечений, сама мысль о совершенном над ней надругательстве вызывала негодование. Когда «Всячина» поступила в продажу, её страницы пестрели возмущенными заявлениями чиновников, священнослужителей, меценатов, пенсионеров и учащихся. И хотя Клуб здоровья ветеранов располагал достаточными средствами, чтобы построить все заново, утрата «Старой посудины» задевала за живое. Квиллера просили посвятить ей колонку «Перо Квилла» — с утешениями и рассуждениями, поднимающими дух. Завсегдатаи закусочной были полны гнева и жаждали мести.

Пока возмущенное поджогом общество горевало и бушевало — в меру сил и возможностей, — Квиллер размышлял о случившемся и искал выход.

Как-то, обналичивая чек в банке, он оказался в очереди за Бёрджессом Кэмпбелл, преподавателем местного колледжа и почитаемым предводителем шотландской общины. Слепой от рождения, Бёрджесс всюду ходил со своим псом-поводырем Александром.

— У вас найдётся минутка для разговора? — спросил его Квиллер. — У меня есть конструктивное предложение.

Когда с финансовыми операциями было покончено, они перешли в один из банковских конференц-залов.

— Фонд К., - сказал Квиллер, — готов опубликовать небольшую книжку о «Старой посудине», если ваши ученики потрудились бы собрать кое-какой материал. Они могли бы взять интервью у своих родственников, соседей, общественных деятелей. Кстати, это был бы для них ценный опыт. Можно было бы переснять фото из семейных архивов и поискать фотографии из подшивок нашей газеты. А в подписях к ним высказаться на волнующую Мускаунти тему — о связи «Посудины» с Клубом здоровья ветеранов.

Александр заворчал, и собеседники сочли это за знак одобрения. Александр был умный пёс.

Как уже однажды записал Квиллер в своём дневнике:

В ожидании, когда Полли вернётся домой к их поздней воскресной трапезе, Квиллер спозаранку покатил на велосипеде в город за субботним выпуском «Нью-Йорк таймс». Страницы «Стиль и мода», «Бизнес», «Спорт», «Советы и объявления» он выбрасывал на месте, иначе газета не влезла бы в корзинку за сиденьем. В городе всегда имелось достаточно народу, с радостью подбиравшего отвергнутое им чтиво.

К тому времени когда он вернулся в амбар, Коко уже вовсю крутил свои кульбиты на кухонном окне, что означало: на автоответчике — сообщение.

Конечно, это Полли, решил он, сообщает о своём прибытии и планах на воскресный день… Ан нет: когда Квиллер нажал кнопку, раздался голос Уэзерби Гуда: «Это Джо. Звонила Полли и просила меня покормить кошек завтраком. А тебе передать, что её не будет дома до вечера».

Подкрепившись чашечкой кофе, Квиллер набрал номер метеоролога:

— Благодарю за послание, Джо. А она не сказала, что там произошло, в этих локмастерских джунглях?

— Как раз об этом, дружище, я хотел спросить тебя.

— Она уехала на ужин вчера вечером, оставив кошек на автоматическом кормлении; собиралась вернуться сегодня утром и заняться обычными воскресными делами. Даже предположить не могу, почему она передумала.

— Что-то могло там, на юге, случиться.

— Тебе лучше знать тамошние дела, Джо. (Уэзерби Гуд был уроженцем Хорсрэдиша, городка поближе к Центру.) Полли отправилась на день рождения своей приятельницы, которая заведовала локмастерской библиотекой, но ушла оттуда и теперь ведает семейной книжной лавкой.

— Как же, знаю я эту лавчонку. «Бестселлеры». Она там испокон веков. А почему тебя не пригласили?

— Меня пригласили, но я не поехал. Они там на своих вечерах играют в отгадайки.

— Я тебя понимаю…

— Заскочишь завтра по дороге на радио клюкнуть рюмочку, я уж, так и быть, тебя просвещу… кто там выиграл.

По пути на радиостанцию Уэзерби Гуд часто делал остановку в Квиллеровом амбаре, чтобы пропустить рюмочку-другую, и газетчику были по душе эти импровизированные визиты — не только потому, что он получал доступ к внутренним данным о погоде, но и потому, что они обменивались новостями о соседях, а новостей о соседях в «Ивах» хватало. Особенно Джо занимала Полли.

Не успел он появиться у кухонной двери и плюхнуться на стоящий у бара табурет, как приветствовать его примчались Коко и Юм-Юм, готовые скромно принять дружеское послание — какое-нибудь кошачье лакомство — от Гольф Стрима.

Квиллер наполнил рюмки и сообщил:

— Слава богу, она пришла в себя.

— Она — молоток! И не будем недооценивать чашечку какао!

Услышав своё имя, кот вскочил на бар.

— Надеюсь получить подробный отчет за сегодняшним ужином. Но вот проблема! Понедельник неудачный день по части ресторанов. В гостинице «Макинтош» — слишком казенно, в «Старой мельнице» — слишком празднично, а «Валун» — слишком далеко.

— А почему бы не заказать легкий ужин у Робина О'Делла, Квилл, и не накрыть стол в беседке? Ты сам не знаешь, как тебе повезло, что у тебя есть такое чудесное местечко!

— Иной раз, — хмыкнул Квиллер, — и тебе в голову приходят неплохие идеи… Плеснуть тебе ещё?

— А если выяснится, что Полли в чем-то не разобралась по части этих лошадников из Локмастера, обратись ко мне. Я могу выложить тебе всю историю «Бестселлеров», Квилл. Этой лавкой уже лет сто владеет одна и та же семья. Одно время там в задней комнате всегда стояла бутылка-другая вина, вокруг которой собиралась мужская компания. А это, сам знаешь, — громкий гогот, похабные анекдоты и шуточки. Родители не пускали в лавку своих детей. Женщины опасались заходить туда за кулинарной книгой. Ну и они потеряли большую часть клиентов, выезжая на заказах по почте, продаже старой книги и поставках в Публичную библиотеку.

— Как раз тогда и подружились библиотекари из Локмастера и Пикакса. Вот поэтому Полли и пригласили на вчерашний юбилей.

Джо осушил рюмку и начал прощаться.

— Минутку, Джо. Ещё один вопрос. Твой Гольф Стрим ест из «автоматического кормильца»?

— Он ест всё, что бы ему ни дали… Почему тебя это интересует?

— Когда Коко слышит колокольчик и видит, как открывается дверца, он смотрит на еду с недоверием, подымает на меня глаза и встряхивает правой лапой… потом обнюхивает тарелку, встряхивает левой лапой и топает прочь.

На следующий день — а это был вторник — Квиллер справился с «Пером Квилла», как и положено, до двенадцати, но душа у него была не на месте, хотя он прилагал немалые усилия, чтобы прийти в себя. Всюду, где бы он ни появился, пикаксцы, казалось, знали, что Полли едет в Париж без него.

У него было намечено совещание с Лайзой Комптон, желавшей уточнить расписание его выступлений в Клубе здоровья ветеранов. Когда речь зашла о месте их встречи, она выбрала амбар.

— Как поживает твой ворчливый, но располагающий к себе супруг? — с улыбкой спросил Квиллер. Лайл был школьным инспектором.

— Ворчит, а потом располагает — именно в таком порядке, — задорно ответила она.

Они решили, что в такой прекрасный день лучшее место для совещания — беседка.

— Есть у вас что-то, в чем «Перо Квилла» могло бы вам подсобить? — спросил Квиллер.

— Это тебе решать, Квилл. Я расскажу, как у нас обстоят дела. Строительство самого здания идёт невероятно быстро. При том, что работают волонтёры. Мы оформляем членство и собираем идеи для будущей работы клуба. Весь город взволнован как никогда. И самое удивительное, что люди жаждут, чтобы их научили, как и что делать! А у тебя есть предложения, Квилл?

— По правде говоря, есть. Я уже давно об этом думаю… и о том, какое удовольствие доставляет вести дневник. Нет, вовсе не такой дневник, где описывают, что случилось за день, но куда помещают мысли, идеи, пусть даже сугубо личные и сумасбродные. Пусть любительские. Все равно это то, что останется для грядущих поколений, то, что будет высоко оценено. Я готов поделиться этой идеей, дать несколько практических советов… даже дать почитать отрывки из собственных моих записей.

— Замечательно, Квилл! Это больше, чем я ожидала! Ты мог бы выступить уже сейчас… в большом зале… и начать свой курс. Что мне нужно для этого сделать?

— Всего лишь попросить торговца канцелярскими товарами поставить как можно больше обыкновенных школьных тетрадей в линеечку.

Приближался День Прощания, и Полли все больше и больше суетилась. Уже не хватало времени на ужины в любимых ресторанах и на прослушивание классической музыки в амбаре, на великолепной музыкальной системе, гордости Квиллера. Она проводила все дни, инструктируя Джада и Пегги, как вести в её отсутствие магазин. Она проводила все вечера, составляя списки вещей, которые необходимо взять с собой, читая о Париже, восстанавливая позабытый школьный французский, ведя длинные разговоры с Шерли Бестовер. Квиллер чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Его предложения «чем-то помочь» с благодарностью выслушивались, но отвергались за ненадобностью.

Квиллер ждал от Полли из Парижа открытку, представьте же себе, как приятно он был удивлен, когда пришло целое письмо!

В четверг интересная женщина средних лет с причёской из рыжевато-каштановых волос ехала из Локмастера в Пикакс, где свернула с большой дороги в проезд, называемый Маркони, между Публичной библиотекой и зданием Мастерской искусств. Проезд этот — вернее, просека — тянулся через лесной массив, в конце которого открывался сногсшибательный вид.

Перед вами внезапно возникал амбар — в четыре этажа высотой, восьмиугольный, построенный из полевого шпата и обшитый дранкой, а в маленьком цокольном оконце кружились две шальные кошки.

Квиллер вышел навстречу гостье:

— Добро пожаловать в мой амбар, Вивиан.

— Разрешите вопрос? Почему эта улочка носит имя итальянского изобретателя беспроволочного телеграфа?

— Она носит имя живущей в этом лесу совы, которая ухает азбукой Морзе… Милости прошу! Входите и познакомьтесь с Коко и Юм-Юм.

Немного погодя, совсем освоившись, гостья сказала:

— У нас — в нашем Литклубе — всё ещё восторгаются лекцией, которую вы прочли о книге Стивена Миллера «Беседы по истории исчезающего искусства»… Кип считает, что вы принадлежите Локмастеру.

— Благодарю за комплимент, — поблагодарил Квиллер.

— Могу я спросить, что привело вас в Мускаунти?

— Наследство, а потом я переоборудовал амбар и уже не смог с ним расстаться. Сейчас я вам все покажу. Его интерьер — последняя работа очень талантливого дизайнера. Я считаю для себя делом чести сохранить его работу. Акустика в амбаре — фантастическая. Второй такой не найти.

Они вошли, и гостья залюбовалась широкими просторами, пандусами и лестницами, вьющимися по внутренним стенам, открывавшимися с балконов видами, — и все это время сиамцы, словно нанятые стражи, следовали за ней по пятам.

— Вы им понравились! — констатировал довольный хозяин. — У вас есть кошка?

— В библиотеке живёт один из Мойриных «джемовых» котов — сотрудники назвали его Регги, — и у меня дома есть властолюбивый сиамец по имени Цезарь.

— И как вы, две сильные личности, уживаетесь друг с другом?

— Я предоставляю ему полную свободу. Он поступает, как ему вздумается, а я — как вздумается мне.

В ожидании, когда посыльный доставит заказанный ланч, они прошли в беседку выпить аперитив. По дороге в вестибюле она наткнулась на его «Лунный свет».

— Совершаете велосипедные прогулки по окрестностям? — полюбопытствовала она.

— Крайне редко. А вы?

— После колледжа — уж нет. Незабываемые дни! Особенно на Британских островах.

Она долго восторгалась беседкой, затянутой сеткой со всех восьми сторон, и, будучи наслышана о воде «Скуунк», захотела её попробовать. Квиллер рекомендовал напиток, созданный им самим, — «Безумие Мускаунти», состоящий из воды «Скуунк» и клюквенного сока.

— Я хотел бы изложить вам одну идею, Вивиан, — сказал он. — Между Локмастером и Пикаксом, несомненно, дистанция огромного размера. Как вы думаете, было бы уместно — более того, желательно, — чтобы над пропастью, разделяющей нас, был протянут мостик в виде выставки оригинальных шляп, открытой одновременно и там, и тут? Жил-был, — продолжал он, — сейчас я буду говорить, как сказитель… Жил-был в Мускаунти фермер Майло Теккерей, который выращивал картофель. Он воспитывал оставшихся без матери близнецов — Торстона и Тельму. Тельма была чуть повыше, покрепче, посмелее брата и всегда за ним присматривала. Были они совершенно разные. Торстон поступил в ветеринарный колледж на востоке страны, женился на коллеге, вернулся домой и открыл в Локмастере лечебницу для животных. У них был один сын. Более шустрая Тельма отправилась в Калифорнию — в Голливуд, и имела там успех как хозяйка частного обеденного клуба; замуж она не вышла, но не упускала из виду и поддерживала брата; сын его стал тяжелым крестом для семьи. В итоге она отошла от дел и вернулась в Мускаунти, чтобы помочь, если это ещё возможно, с непутевым племянником. Кроме всего прочего, она привезла с собой редкую коллекцию — две дюжины фантастических по красоте шляп; она собиралась демонстрировать их на передвижной выставке, а потом выпустить книгу… Всем этим планам не довелось осуществиться из-за племянника, который не только погубил всю семью и себя самого, но и уничтожил коллекцию шляп. Семейный скандал оставил пятно на добром имени Теккереев. Даже лечебница сменила вывеску и стала называться именем её нового владельца. — Квиллер выдержал паузу, ожидая отклика.

— Какая печальная история, — вздохнула Вивиан.

— Но это ещё не конец… Мы успели сфотографировать все двадцать четыре шляпы, прежде чем они были утрачены, и я могу показать вам снимки!

За ланчем — который как раз был сервирован — они вернулись к разговору о Тельме Теккерей — на этот раз о её киноклубе. О том, что она, выходя к своим гостям в обеденный зал, всегда была в шляпе… и что благодаря своим экзотическим головным уборам всегда затмевала такие пикакские рестораны, как «Старая мельница» и «Макинтош».

— Знаете, что мне нужно обсудить с вами? — перешёл к деловой части встречи Квиллер. — Масштаб выставки. Кто-то однажды сказал, что чем больше предметов искусства вас окружает, тем меньше вы видите. Что я предлагаю? Две небольшие выставки открываются одновременно в Локмастерской библиотеке и в книжном магазине Пикакса. Через какое-то время выставки меняются местами, и посетители вновь испытывают волнение от встречи с прекрасным.

— Замечательный план! — одобрила она. — В нашу выставочную витрину вмещается — так, чтобы не тесно было, — дюжина фотографий, и, полагаю, столько же поместится в витрину «Сундука».

После ланча со столов убрали посуду и разложили на них фотографии, запечатлевшие шляпы Тельмы Теккерей, чтобы полюбоваться ими и обсудить детали предстоящей двойной выставки.

— Эти шляпы в сто раз эффектнее, — сказала Вивиан, — чем те, которые предлагают здесь, в нашем захолустье. Кто делал снимки?

— Джон Бушленд. У него было ателье в Инглхарте до того, как там открыли ресторан. Теперь он штатный сотрудник «Всякой всячины». Я помогал ему с этими фотографиями — так сказать, подсоблял мастеру. Для выставок он напечатает их на матовой бумаге и положит на матовые паспарту.

— А какие сведения вы включите в описание каждого экспоната?

— Наименование, имя художника, дату изготовления.

— Замечательно! Я просто вне себя от волнения! Подумать только, что все это совершается на улочке Маркони!

— Ещё одна проблема, — сказал Квиллер. — Тельма не только носила обувь из крокодиловой кожи, но и шляпы держала в картонках с рисунком, имитирующим кожу ящерицы, кажется, или аллигатора… — они, увы, погибли вместе со шляпами…

— Это входит в шляпную моду. Эмблема. Мы изготавливаем их сами. Моя — пепельного цвета полоска. Если удастся найти бумагу с рисунком под кожу какой-нибудь рептилии, можно будет склеить шляпные коробки, как у Тельмы, для каждого экспоната, и это украсит выставку, придаст ей дополнительный шик.

Квиллер был полон энтузиазма, и гостья заражалась его увлеченностью.

— Если вам понадобится помощь, — сказал он, — в Пикаксе новый координатор по вопросам общественной деятельности — Дейзи Бэбкок. У неё тьма идей, и она горы готова свернуть. Вы, я вижу, человек того же типа. Я попрошу её связаться с вами.

Позднее они вернулись в амбар.

— У вас нет фортепиано… — проговорила Вивиан таким тоном, словно заметила отсутствие фановых труб.

— Да, фортепиано нет. Моя мать была очень хорошей пианисткой и хотела давать мне уроки, а я пред почитал бейсбол на пустыре. Зато теперь у меня фантастическая музыкальная система, а в амбаре великолепная акустика. Недавно я приобрёл несколько дисков с фортепианными и скрипичными концертами, которые был бы рад для вас поставить.

— Интересно, как в этом интерьере звучал бы концертный рояль? Знаете, Фрэнки, настройщик, даёт концерты. — Помолчав секунду и не услышав реакции с его стороны, она продолжала: — Мои родители переезжают во Флориду и продают всю обстановку, включая рояль баварской фирмы «Штейнгребер и сыновья». Не хотите ли взять его на пробу? Здесь несколько помещений, где превосходно смотрелся бы рояль…

— Минуточку! А вы учитываете, что этот амбар пять месяцев в году не отапливается? И промерзает насквозь. Но, уверен, Фонд К. купил бы хороший рояль для будущего Музыкального центра. Там можно будет давать концерты в рамках Хартмановских циклов, в которых примут участие таланты из обоих округов!

В свой дневник Квиллер в тот же вечер записал:

В четверг ближе к вечеру, когда Вивиан уже вернулась в Локмастер к своему суперпродвинутому коту Цезарю, Квиллер, подводя итоги прожитого дня, испытывал чувство глубокого удовлетворения: совместное мероприятие двух округов было запущено, и нашлась ещё одна библиотекарша, обладавшая интеллектом, богатым вокабуляром… и котом.

Он позвонил во «Всякую всячину» и попросил, чтобы его соединили с Джоном Бушлендом — с его фотолабораторией.

— Есть новости! — объявил Квиллер. — Дело со снимками Тельминых шляп, считай, на мази… Кстати, нужно обклеить пару шляпных картонок «ящеричной» бумагой. Ты в последнее время нигде на неё не натыкался?

— Откровенно говоря, я ею не интересовался.

— А стоит; возможно, даже придётся нанять художника, чтобы её воспроизвести.

— Может, Дженис что-нибудь посоветует. Кажется, у неё в Калифорнии есть знакомый художник, который такую бумагу изготовляет, — добавил Буши.

— Если я могу тебе помочь с подобной мелочевкой, я к твоим услугам. И не забывай: Фонд К. оплачивает все расходы.

А затем он вновь принялся за «Перо Квилла», пока не раздалось бравурное мурлыканье: оно означало, что по лесной просеке движется грузовик.

Он подкатил к кухонной двери, о чем сообщал кошачий балет на широком окне. Это был грузовик братьев Лингуини, и выскочивший из кабины Альфредо вытащил из кузова ящик с водой «Скуунк».

Квиллер вышел встречать его.

— Эй, дружище, разве я заказывал воду? Что-то я такого не припомню!

— Не заказывали. Это вам подарок — от Дейзи и меня. И ещё кое-что!

Перед Квиллером оказались коробки с соками и «вкусненьким» для сиамцев.

— Мы с Дейзи благодарим вас за то, что вы сделали, чтобы вытащить её из этого вертепа, — сказал Фредо.

— Дейзи словно родилась для этой новой работы. А как вы с Ником? Получили роли в «Кошках»?

— Да, играем Голодранца и Хитролапого. Если вам придёт охота попеть вместе с нами, приходите на репетицию. Вы, похоже по голосу, занимались этим делом.

— Только в колледже. Но петь любил! А ваш пианист вернулся? Работает?

— Фрэнки? Вернулся. А то, что случилось с крошкой Либби, не просто так, а преступление. — Он бросил на Квиллера быстрый взгляд. — Да-да, именно преступление. — Он взобрался в кабину. — Ещё раз сердечное спасибо вам от Дейзи и от меня.

— У меня вопрос, — задержал его Квиллер. — Как вы устраиваетесь с Фрэнки? Насколько я понимаю, он сам машину не водит.

— Подвозим его по очереди… Хотите поучаствовать? — секунду подумав, в шутку предложил Фредо.

— А почему бы и нет? — отвечал Квиллер. — Мне нужен материал для «Пера Квилла», и, может, я услышу интересную историю о том, как настраивают пианино и рояли. А почему его, взрослого человека с целым набором талантов, зовут Фрэнки?

— Деда его звали Франклин, вроде как старая семья и держится старых порядков.

Фредо дал полный газ, и сиамцев с окна как ветром сдуло.

Разговор с Фредо всколыхнул в памяти Квиллера все недомолвки и намеки, которые он слышал в закусочной «У Луизы».

Сиамцы ждали его у обычного места трапезы.

— Так что же на самом деле произошло? — задумчиво спросил он.

Они переглянулись, соскочили со стойки и тут же стали гоняться друг за другом — вверх-вниз, вниз-вверх по пандусам и лестницам.

Покончив со своей тысячью слов, Квиллер положил в карман нью-йоркскую газету и направился в закусочную «У Луизы» за сплетнями.

Не успел он занять место за стойкой и развернуть газету, как в зал выплыла сама Луиза. При всем уважении к тяжеловесной владелице вышеупомянутого заведения иначе и не скажешь — так величественно, с таким чувством собственного достоинства она двигалась. Квиллер был одним из её любимых завсегдатаев. Ему подавали не только чашку кофе, но и кусок шоколадного торта, и ещё добавляли ошмётки от индейки для кошек, которые он уносил с собой.

Наскрыв газету, Квиллер настроил слух на болтовню, не прекращавшуюся у него за спиной.

— Вроде как город нанял кого-то следить за всеми штучками-дрючками.

— Серьёзно? А кого?

— Жену Фреда Лингуини.

— Бойкая молодка.

— У неё будет офис в старом здании, где обеденный зал.

— Надеюсь, они его подлатают. Возраст у него такой, что нет-нет, а даёт себя знать.

— А у нас не даёт? Все, что там нужно, — покрасить кое-где заново. Если для этого нужны волонтёры, я готов! Нам очень даже повезло, что есть такое место. Я там свадьбу справлял.

В большинстве сообществ одна половина граждан любит, чтобы время от времени происходили перемены; другая предпочитает, чтобы все оставалось так, как есть. Граждане Пикакса — четыреста миль к северу от чего бы то ни было — по этой части мало чем отличались от большинства. Предложенное обновление зала для заседаний одни воспринимали как бедствие, другие как благо. Ведущий дизайнер города предложила провести экспертизу. Бесплатно. Должность эту занимала дочь Эндрю Броуди, шефа полиции Пикакса, и Квиллер счёл это поводом пригласить старого приятеля в амбар — смочить глотку на сон грядущий.

От навязшего в зубах «сколько лет, сколько зим» Квиллер удержался, но первое, что он услышал от шефа полиции, были эти самые «сколько лет, сколько зим».

Энди занял место у бара, а радушный хозяин взялся рукой за бутылку шотландского виски:

— Как всегда?

— А ты всё ещё пьёшь эту водицу? — презрительно буркнул шеф, глядя, как Квиллер наливает себе «Скуунк».

— Что ты слышал о новом зале для заседаний, Энди? — поинтересовался Квиллер, хотя и так знал, каким будет ответ.

— Говорят, его собираются переименовать. Но держат пока в секрете. Ещё слышал, что его оклеят обоями, ну и другие штучки-дрючки.

— Всё, что предлагает твоя дочь, всегда на уровне, — подольстился Квиллер. — Магазины жертвуют на благое дело краску… а некоторые неработающие, но прогрессивные граждане готовы вложить свой труд. И это хорошо!.. Чем собираешься одарить на Рождество свою дражайшую половину, Энди?

И тут от Полли пришло сногсшибательное известие!

Все перипетии текущей жизни Квиллера уравновешивались повседневными домашними делами и работой: дважды в день надо было кормить кошек и дважды в неделю строчить колонку «Из-под пера Квилла». Заполнение пробела в тысячу слов на второй странице «Всякой всячины» заставляло все время охотиться за идеями.

Наутро после междусобойчика у Джо Квиллер кормил котов, когда раздался нежданный звонок от Роды Тиббит.

— Надеюсь, я не подняла вас с постели, Квилл. у меня волнующая новость. Я разгадала тайну коричневого бумажного пакета! Я занималась костюмами Гомера, чтобы отдать их, как он того хотел, нуждающимся, и обнаружила в карманах коричневые бумажные пакетики! В двух оказались крошечные фляжки. — Она остановилась, чтобы перевести дыхание — или подогреть его интерес. — Я пригубила. В одной все ещё оставался… чай без молока, который мы всегда пили на завтрак! А во-второй — чай послеполуденный, который Гомер особенно любил. «Лапсанг сушонг».

— Пожалуйста, никому ни слова! — взмолился Квиллер. — Сейчас как раз обсуждается открытие буфета в фойе перед Залом Гомера, чего-нибудь необычного, классного… а я хочу предложить Чайную комнату Гомера Тиббита!.. Никому ничего не объясняйте, я тоже не стану. Мы сохраним секрет Гомера.

Информация, полученная от Роды Тиббит, оказалась Квиллеру на руку, когда он посетил Дейзи Бэбкок в полностью обновленном зале. Он рассыпался в комплиментах, восхищаясь метаморфозой, происшедшей со старым зданием; Дейзи похвалила его обзор новых книг. Её рабочий стол украшали маргаритки[27] от Фредо — а на стене над деревянной панелью красовались обои с маргаритками.

— Мы подумываем о буфете в фойе — не что-то от случая к случаю для детишек, а солидное, цивилизованное.

— А что если создать Чайную комнату Гомера Тиббита?

— Лучше не придумаешь, Квилл! Гениальные идеи рождаются у вас на лету.

Специальная доска на стене рассказывала обо всем происходящем в Мускаунти. Музей искусства и античности был открыт два дня в неделю; экскурсии проводили опытные гиды; стоимость входного билета — двадцать долларов; посетители приезжали со всей страны, и даже из Европы.

— Но никто, никто не хочет полюбоваться садом, — сокрушалась Дейзи. — Все наслышаны об опасных пчелиных укусах.

— Что, неужели ещё что-то стряслось? — насторожился Квиллер.

Она покачала головой и помрачнела. Ещё на доске значилось следующее:

В субботу поздно вечером Квиллер позвонил Уэзерби Гуду в «Ивы».

— Джо, я устал жить в пикакском Тадж-Махале и демонстрировать его каждой заезжей знаменитости. Мы переезжаем в «Ивы».

— Молодец! Устроим вечеринку с пиццей!

— А может, привезешь сюда завтра Конни с Барбарой на воскресный ужин и концерт? Акустика, сам знаешь, в амбаре потрясающая, и у меня как раз есть запись Ледфилдовых дуэтов — скрипка и фортепиано, которые мне придётся вернуть Мегги Спренкл. Еду доставит Пэт О'Делл. А потом мы отправимся в «Ивы», а к следующей субботе будем готовы к премьере «Кошек».

В воскресенье после полудня из «Ив» в амбар прибыла делегация с дарами: Уэзерби — с бутылкой без этикетки, Конни — с крендельками домашней выпечки, Барбара — с попурри из джазовых стандартов.

Обеим дамам, как посетившим амбар впервые, сиамцы устроили экскурсию по пандусам и лестницам — чтобы они могли полюбоваться сказочными видами.

— Попробуйте посидеть в их плетёном кресле-качалке, — напутствовал их Квиллер. — Бодрящее ощущение.

Очевидно, они восприняли его шуточный совет буквально, потому что вернулись все четверо в весьма игривом настроении.

Ладно, сказал себе Квиллер, во всяком случае, в эту шараду я играю последний раз в этом сезоне.

Просмотрев предложенное О'Деллом меню, они сделали заказы и, ожидая, пока те прибудут, перешли к большому квадратному столу с аперитивами, а Коко вернулся на верхний балкон, откуда совершил свой беличий полёт, приземлившись на диванную подушку между двумя гостьями. Они вскрикнули; во все стороны полетели брызги. «Возмутительный кот!» — сказал Квиллер. Они с Уэзерби с трудом сдерживались, чтобы не расхохотаться.

Завязался оживлённый разговор — о весенней поездке Конни по Шотландии и ежегодном посещении Барбарой Шекспировского фестиваля в Канаде. Уэзерби заметил, что он, кроме как в Хорсрэдише, нигде не бывал.

Привезли ужин. Было решено накрыть стол в беседке, где было свежо, но приятно.

— Жители Индейской Деревни, — хихикнула Конни, — бросились наперегонки затягивать свои беседки сетками. Когда вы наконец переедете, Квилл?

— Завтра! — обещал он.

Потом посыпались вопросы об амбаре: кто делал проект? Как дорого обходится его содержание? Ловкие ли у Квиллера руки, и в ладу ли он с инструментами?

— Вы, полагаю, знаете Бена Козли, — отвечал Квиллер. — Он что-то вроде «Службы спасения». Я написал в его честь стихотворение и поместил в моей колонке. Хотите послушать? В нём кратко описывается жизнь в яблочном амбаре.

И он прочёл:

Уже за полночь Квиллер записал в своём дневнике:

Вопросы без ответа всегда нервировали Квиллера, и, прочтя послание Дейзи, он плохо спал. Сиамцы, наоборот, спали очень хорошо. После шести месяцев в круглом амбаре они с удовольствием осваивали прямые стены и прямые углы дома в «Ивах». Кондо имели открытую планировку; спальни выходили на балконы, а стеклянная стена высотой в два этажа смотрела на лужайку и ручей. Перед камином друг против друга стояли два кресла с подушками, а напротив — большой закусочный стол на лохматом, грубого ворса ковре. Он вполне мог служить посадочной площадкой для рожденных летать сиамцев, совершавших затяжные прыжки с балкона на пол.

Квиллер велел им вести себя хорошо, и невинное выражение глаз, с каким они провожали его, убеждало, что никакие озорные помыслы в этих маленьких хорошеньких головках никогда даже и не зарождались.

«Ивы» находились от центра Пикакса дальше, чем амбар, и Квиллер отправился туда на машине, припарковавшись позади Зала Гомера Тиббита. Обходя здание, он раскланивался, отвечая на приветствия и обычный вопрос: «Как поживает Коко, мистер К.?»

Он поднялся в офис Дейзи. Приемная перед её кабинетом была забита картонками, заготовленными под «коллекцию» выброшенных вещей. Дверь в кабинет оказалась открытой. В нём громоздилась ещё одна гора коробок. Дейзи разговаривала по телефону. Она махнула Квиллеру рукой, приглашая войти, и указала на стул. На проводе был её муж.

— Пришёл Квилл, Фредо. Договорим позже.

Квиллеру вспомнился «банк коробок» в «Старой усадьбе»: картонки всех видов, коробки для одежды, коробки для шляп, коробки для обуви…

Дейзи приветствовала его деловитым:

— Извините за беспорядок. Сбросьте хлам со стула и садитесь. — Вскочила и наглухо закрыла дверь.

— Окончательно перебрались, как я погляжу, — проговорил Квиллер, разряжая обстановку. — Такое впечатление, будто вы ограбили Ледфилдов «банк коробок».

— Я много чего захватила с собой — одежду на все времена года, замечательные книги, которые давали мне Ледфилды, журналы, которые мы выписывали и которые рука не поднялась выбросить, коробки, полные ручек, карандашей, косметики и всяких личных мелочей. Женщины в усадьбе натащили мне груду коробок, и я запихивала туда все подряд. У Альмы был выходной, и мне хотелось уехать именно в этот день, чтобы избежать скандала.

— Очень вас понимаю, — пробормотал Квиллер.

Она протянула ему обувную коробку:

— Откройте и скажите, что вы там видите. Только не трогайте.

Квиллер осторожно заглянул внутрь.

— Зубная паста?

Толстый тюбик лежал этикеткой вниз, виднелась только часть названия.

— Это пропавшая защитная сетка! Ни у кого другого в усадьбе её никогда не было. Кто-то, верно, вытащил её у Либби из куртки, рассчитывая позже вернуть на место, а Либби обвинить в беспечности. Кто знает? Фредо сказал, вы сообразите, что следует предпринять.

— Передайте мне телефонную трубку, — сказал Квиллер. — Вызовем Джорджа Бартера. Пусть он на это взглянет. Возможно, отпечатки пальцев дадут какой-то ответ.

Он отказался от кофе, сказав, что ему нужно сосредоточиться. Дейзи вышла, оставив его одного, и он стал вспоминать, что слышал в последние дни.

Либби подозревала, что деньги, вырученные за Натановы сокровища — по завещанию их продавали, чтобы оказывать помощь больным и обездоленным детям, — идут вовсе не на благотворительные цели. Она хотела сказать это Альме прямо в лицо, но ей советовали действовать осмотрительно. Очевидно, Либби все-таки совершила ошибку, свойственную горячей юности. Она защищала волю своего дяди Натана и память о нём.

Юридическая контора находилась всего в одном квартале, и Бартер появился, когда Квиллер поднялся, чтобы уйти. Они приветствовали друг друга, покачав головами: оба были ошеломлены. Арчи Райкер оказался прав: «Когда кругом гуляет слишком много денег, кое-кого одолевает жадность».

Сев за руль, Квиллер задумался. Коко всегда был прав — что бы ни происходило! В момент смерти Либби он знал — что-то не так. Его «вопль смерти», от которого все переворачивалось внутри, всегда был сигналом бедствия. Он означал, что кто-то где-то стал жертвой убийцы. По правде сказать, Коко чувствовал беду заранее — ещё прежде, чем злодеяние свершилось! Когда Альма приехала в амбар, Коко пытался её напугать. Он разодрал в клочки её чёрный с золотом каталог. Он устроил сцену из-за старой книги, которая лежала в коробке, где прежде хранилась проданная Альмой чаша для пунша. Он устроил скандал из-за романа «Женский портрет». Потому ли, что его автором был Генри Джеймс? Вряд ли, подумал Квиллер. Но кто знает?… И наконец, реакция Коко на дорожное происшествие с Полли — под парижским мостом Альма!

Квиллер надеялся, что ему не придётся выступать с этими фактами на суде. «Да меня отправят в психушку!» — сказал он вслух. И все же, все же…

Захватив нью-йоркскую газету, он поехал в закусочную Луизы — послушать, что говорят в народе. Улицы были полны пешеходов, люди шли по двое — по трое и — судя по мрачному выражению лиц — обсуждали скандальное происшествие.

У «Луизы» за столиками не было свободных мест. Квиллер сел у стойки, заказал кофе с булочкой и с головой окунулся в газету. От столиков до него доносились обрывки разговора:

— Ничего подобного здесь никогда не случалось!

— Понаехали всякие из Локмастера, вот причина всех бед!

— Ничего ещё не доказано, но каждому уже все известно…

— Подумать только! Такое творится в городском музее!

— Да Натан перевернётся в гробу!

— Моя невестка говорит, что её подружка…

Все говорили о трагедии на Алом мысе, предпочитая связывать её со скандалом в богатом предместье, а вовсе не с полезным произведением природы — медоносной пчелой. Вернувшись домой в «Ивы», Квиллер решил не отвечать на неизбежные телефонные звонки. От них можно было спрятаться за автоответчик.

Среди записей одна оказалась от Уэзерби Гуда: «Насчёт субботней поездки на „Кошек". Я обеспечиваю доставку. Девочки обеспечивают ужин. Барбара спрашивает, подойдут ли кошачьи блюда».

Квиллеру понравилось её чувство юмора. Как понравился её вкус, когда он зашёл к ней в кондо, чтобы познакомиться с Мармеладом. Вместо громоздкого антиквариата Полли — наследство, доставшееся от семьи мужа, — в комнате стояла светлая современная мебель с отделкой из хрома, и в дизайне чувствовалось влияние абстракционистов. При всем том над спинетом[29] на стене красовалась старинная кашемировая шаль с длинной бахромой.

— Мама привезла её из Индии, когда была ещё студенткой, — сказала Барбара, проследив за взглядом Квиллера, — и всю жизнь эта шаль лежала у неё на рояле. Я положила её на спинет, но Мармелад оказался большим любителем бахромы.

В субботу вечером, прежде чем отправиться в театр, четвёрка из «Ив» собралась у Барбары закусить перед дорогой.

На премьеру собрались все те же любители изящных искусств. По сцене разгуливали актёры в меховых костюмах с хвостами, в оркестровой яме играл мини-оркестр из пяти музыкантов.

— Надо было назвать моего кота как-нибудь позатейливее, ведь он предпочитает все делать наоборот, — сказала Барбара, — например, Рам-Там-Таггером. Ведь, как сказано в «Кошках»: «Все равно, что делает он, то и будет делать! Разве можно с этим что-нибудь поделать?»

Конни прослезилась, когда Гризабелла спела свою арию «Memory».

А в антракте Уэзерби заявил, что считает себя Бустофером Смитом, а Квиллер сказал, что Старый Мафусаил, надо полагать, вполне справился бы с газетным очерком.

Так они шутили, и Квиллер был очень доволен своими новыми соседями, вернее — соседками.

Все в том же приподнятом настроении они совершали обратный путь домой, пока не услышали тревожный вой сирен, который издавали спешащие куда-то пожарные машины.

Уэзерби связался с радиостанцией, и голос, прозвучавший из мобильника, потряс их:

— Горит амбар! Амбар вашего друга! Поджог!

В машине повисло гнетущее молчание.

Первым нарушил тишину Квиллер.

— Я благодарен судьбе, — сказал он, — что Коко и Юм-Юм сейчас в безопасности.

Женщины пробормотали несколько слов в знак согласия.

— Как вы думаете, покажут что-нибудь по ТВ, когда мы попадем домой? — спросил Джо. — По-моему, нам всем надо выпить чего-нибудь покрепче.

Барбара выразила всеобщее мнение, сказав, что пожар — дело рук оголтелых молодчиков из Биксби.

— Они подпалили «Старую посудину», и им за это ничего не было, но амбар — не обветшалый склад, который мало чего стоит, это своеобразный памятник архитектуры, о котором есть упоминания в специальных журналах.

— Мои шотландские друзья тоже слышали об амбаре и просили прислать им фотографии, — вставила Конни.

— Проблема в том, — проговорил Квиллер, — чтобы различать, где мы имеем дело с хулиганами и недоумками, а где — с настоящими преступниками. Новый музей флоры и фауны состоит из двух зданий, заполненных чучелами животных и всевозможными макетами стоимостью в миллионы долларов. Как защитить все это от безответственных мародеров? И неужели нам придётся — в двадцать первом веке! — охранять наше наследие от посягательств злобствующих соседей?

Собранной, серьезной вернулась четвёрка в «Ивы».

В эту ночь сиамцы, уловив настроение Квиллера, спали в его постели.

Все дни после пожара в городе только и разговоров было, что о поджоге, и телефон у Квиллера звонил не умолкая: жители Пикакса желали выразить ему свои соболезнования. Они звонили из лучших побуждений, но — из чувства самосохранения — Квиллер перестал снимать трубку, предоставляя сочувствующим ухо автоответчика.

Обрадовался он только звонку Барбары и сразу же перезвонил ей.

— Квилл, — сказала она, — я уже давно собираюсь попросить вас: не могли бы вы помочь мне с ведением дневника вроде вашего? По-моему, этим стоит заниматься.

— С удовольствием! — откликнулся он. — Давайте поужинаем в новом ресторане, который я только что открыл для себя… если, конечно, вы любите жизнь, приправленную риском!

Барбара приняла приглашение, и новообращенных приверженцев его любимого хобби стало на одного больше. Он захватил с собою две заполненные тетради для образца плюс одну чистую, в которой она могла начать вести дневник.

Они заняли места за столиком, и Квиллер поведал Барбаре, что ресторан этот был открыт одним из членов Клуба здоровья ветеранов. Назвали его «Волшебная галька», в шутку, потому что он расположен по другую сторону автострады напротив гостиницы «Валун».

— Последняя, как вы знаете, — рассказывал он, — выглядит как огромная куча валунов размером с большую ванну каждый и известна со времён «сухого закона»[30]. — Квиллер протянул Барбаре плоский камешек. — Вам известно, что это? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вблизи «Валуна» с холмов бежит в озеро ручей. Дно ручья усеяно галькой величиной с бейсбольный мяч, но в одном месте течение нарушает сильный водоворот — вода, словно движимая волшебством, швыряет камушки и сильно их стачивает. Местные жители называют их волшебной галькой. Если вы положите один из плоских камушков между ладонями, то решите волнующие вас проблемы. Даже Коко реагирует на волшебную гальку. Он обнюхивает её, и нос у него при этом дергается. Кто знает, какие мысли зарождаются в его голове?

Обсуждая с Барбарой, как вести дневник, он советовал:

— Я не рекомендую пользоваться машинкой и хранить отпечатанные листы в бюваре. Есть что-то вдохновляющее в простой рукописной записи в старомодной тетради.

— Я хочу посвятить мой дневник Мармеладу, — сказала Барбара. — Всякий раз, когда я сижу задумавшись в кресле, он вскакивает на его спинку и щекочет мою шею своими усиками. Свои записи я подписываю инициалами — Б. X. У меня есть и второе имя, но оно начинается с «а», а БАХ — неудачная монограмма. В школе меня дразнили Бах-Ба-Бах.

Барбара сделала Квиллеру комплимент насчёт его пятничной колонки, в которой он призывал родителей внимательнее выбирать имена для своих детей. Он часто думал о том, что родителям, называющим своего новорожденного, нужно принимать во внимание, как будет звучать его монограмма. Так, он учился в школе с девочкой, которую звали Тереза Янсонс, но родителям захотелось дать ей второе имя в честь её тетки Лилиан, и все годы, проведенныё в школе, бедняжку дразнили Тлёй. И ещё среди его знакомых был некто Хамфри Мортон, чьё второе имя было Аллан, и его друзья-приятели никогда не забывали ему об этом напомнить.

Барбара нравилась Квиллеру как собеседница, и они перебрали множество тем.

— Вы сейчас работаете над новой книгой, Квилл? — наконец спросила Барбара.

— Да… Я пишу о рифме и ритме. Мне было девять, когда я сочинил свой первый шутливый стишок. У нас в четвертом классе была учительница, которую мы все недолюбливали, и я написал про неё дразнилку — в две строчки, — за которую мне здорово влетело. — И он продекламировал: