2025 год. Район нейтрального агломерата

Машина еще раз подпрыгнула на очередной кочке и понеслась дальше. Водитель, молодой парень по имени Денис, но все его звали Дэн, поморщился и буркнул:

— Начальство только и может на гуков гонять, дегенераты, хоть бы дорогу подправили. У меня уже задний амортизатор полетел, после каждой ямы такое ощущение, что ты едешь дальше, а колесо у тебя там осталось!

— А ты попробуй залатать дорогу, когда вся область этими соловьями-разбойниками кишит, — хмыкнул сверху, из своего гнезда, здоровенный пулеметчик Стас. — Тебе для чего этот люк? Смотри в него, объезжай ямы и не ворчи.

— В этот люк кошка не пролезет! — зло рявкнул Дэн и рванул передачу. — Не знаю, как вам, а мне эта дополнительная броня только мешает. Андрей, хоть ты ему скажи! Ну какой толк от этих пластин?! От «летучек» все равно не спасет.

— От «летучек» не спасет, а против «сетов» поможет. — Я безразлично рассматривал открывающийся перед глазами унылый пейзаж и даже не взглянул на озлобленного водителя. — Дэн, не нервничай понапрасну, и так хреново на душе. То, что мы с тобой живы, — уже счастье. После засады гуков мы уже давно должны были кормить диких собак. А ты все ноешь про дорогу.

Дэн проворчал что-то себе под нос и крепче ухватился за руль — похоже, его не вдохновило даже наше чудесное спасение. Понять парня нетрудно: экспедиция наша вряд ли могла хорошо закончиться, но все же шанс у нее имелся. Задача была — освободить занятый бандитами маленький бастион в районе Подольска. Грязные шайки постоянно кружили вокруг нашего родного агломерата, и держать оборону становилось все тяжелее. Скоро в агломерат придет анархия, да что там говорить — она уже везде. От некогда могучего столичного региона остались жалкие куски. Само существование власти в этом проклятом месте ставилось под сомнение. Лишь мы, ударные отряды Первого корпуса Казачьего войска Московского агломерата, пытались остановить падение некогда великого оплота. После революции 2020 года привычный уклад рухнул, вся территория уже третий год была объята гражданской войной. Огонь революции сжег дотла государство. Оно распалось на агломераты, области стали выживать по отдельности, ни одна политическая сила не смогла взять власть. Экспансия с разных сторон ставила возможное возрождение великой России под большое сомнение. В 2021 году Владивосток оказался в руках китайцев. Интервенты со стороны Конфедерации Прибалтики пытались захватить интересующие их территории. Правда, главный противник России не проявлял активности. Соединенные Штаты сами были поражены тяжелым политическим и экономическим кризисом, поэтому ограничивались лишь диверсионными группами и грандиозными планами, которые они собирались реализовать сразу же после выхода из сложившейся внутренней ситуации.

— Эндрю, ты о чем задумался? — высунулся из своего пулеметного гнезда Олег. — Смотри лучше по сторонам, а то с правого боку засадят «летучку», и пиши пропало. Сам знаешь, какая у нас тут броня слабая.

— Да я о последних событиях в Сибири вспоминал, — соврал я. — У них ведь там целый фронт против китайцев развернут?

— Ты не о китайцах с сибирскими думай, — нервно сказал Дэн. — Ты о нас лучше подумай. Гуки сегодня из леса по нам из новеньких «сетов» палили, хорошо, что «летучками» толком пользоваться не умеют, ни одна ракета в цель не попала.

Я задумчиво продолжал смотреть через бойницу. Да, гуки. Банды нелюдей, которые шастают по стране, грабя всех и вся. Сброд грязной нечисти — насильников, мародеров и убийц. После Кризиса и голода девятнадцатого года, после того как ослабевшая власть покрылась трещинами и начала рассыпаться, эти отморозки ринулись объединяться — количество банд выросло чуть ли не в сотни раз. Быстро скооперировались, твари, и стали самым страшным бедствием. Не было ничего ужаснее разоренных гуками деревни или села, и никто не мог разобраться с этим бедствием. Когда же бандиты начали нападать на города, народ просто побежал в столицу, и лишь немногие решились остаться в своих домах.

Атака гуков на подольский гарнизон была одним из таких нападений. Бастион мы отбили, но на обратном пути наша небольшая спасательная экспедиция попала в засаду.

Если раньше гуки пытались спрятаться от разведотрядов и спасателей, то теперь стали устраивать настоящие западни. Совсем недавно они были вооружены старым стрелковым оружием, у них редко встречались даже гранатомет или пулемет, в основном АКМ или пистолеты, не брезговали и охотничьим оружием. Но после засады, в которую мы неожиданно попали, стало ясно, что теперь бандиты вооружены американскими «летучками» и британскими «сетами». «Летучкой» мы называли легкий гранатомет LT-500, а «сетом» — нестационарный тяжелый пулемет ST-11. И то и другое — довольно неприятные подарочки от американцев. Соединенные Штаты были надломлены Проклятым Кризисом почти так же, как и Россия, но тем не менее даже в условиях голода и жесточайшего дефолта умудрялись находить средства на подрыв нашего государства, вернее, того, что от него осталось. Подумать только, как можно таким обезьянам, как гуки, давать столь эффективное оружие! Счастье, что они им пользоваться толком не умеют: если бы умели, не возвращались бы мы сейчас в родную столицу.

Дав залп «летучек», пять ракет, гуки стали беспорядочно палить по нам из «сетов» и «калашей». С организацией у них не все гладко, поэтому после нашего ответного огня сразу испарились. Нам несказанно повезло, что нас атаковали дикие гуки, а не профессионалы: настоящие спецы разделали бы нас под орех. В итоге первый бронетранспортер лишь слегка поцарапало осколками, но броня нашего «Патриота» была основательно исклевана пулями. Вот это и называется чудесным спасением.

Неожиданно Дэн прошипел сквозь зубы:

— Смотрите, они и досюда добрались! Когда же облава массовая будет?

Я и сам уже увидел ужасную картину: бандиты уничтожили поселок. Маленький населенный пункт был почти заброшенным, но несколько десятков человек там все-таки жили, в основном старики и старухи. С них и брать-то было нечего, но отморозки их не пожалели. Вот уж воистину — нелюди!

Пулеметчик Стас, всю дорогу сидевший тихо, вдруг резко бросил:

— Все, пацаны, вы как хотите, а я к чистильщикам пойду, на следующую вылазку, а то эти сволочи скоро на улицы наши придут и всех перережут. Они уже на колонны стали нападать!

— Я с тобой, — кивнул Дэн. Он сжал руль нашего бронированного «Патриота» так, что побелели костяшки пальцев, и повернулся ко мне: — Андрей, ты с нами? К чистильщикам?

— Если вас Трошин отпустит, то без базара. Я с вами, только хрена два он казачьи отряды к чистильщикам присоединит.

— Отпустит, никуда не денется, — хмыкнул Стас. — Когда начальство узнает о том, что гуки теперь с «сетами» и «летучками» по лесу бегают, он нас первыми в добровольцы запишет. Штрафбатник чертов! С чистильщиками не пропадем, всех построим, никуда гукам от нас не деться, а потом и другие агломераты присоединим!

— Чистильщиков надо бы в смертников переименовать, — зло рассмеялся Дэн. — Там же почти все бывшие менты да чекисты. Это из нас, добровольцев, сотни формируют на бронемашины, а этим судьбой уготовано с такими, как гуки, бороться.

— Ага, — крякнул Стас, — борются они, как же. То-то мы на своей территории в засаду попали. Помните, что с отрядом Воронова стало? Где теперь его «вороны»? Как ушел, так и нет больше лидера, единственного, кто хоть что-то мог делать. Теперь мы, как крысы, сидим в своей Москве и выезжаем только для того, чтобы «кормушки» защищать!

Отряд Воронова считался самым безбашенным соединением чистильщиков, при воспоминании об этих головорезах (так их называли многие, считая отморозками) меня даже передернуло. До прихода войск столица была буквально истерзана бандитами и мародерами. Борьба с ними объединившихся отрядов народного ополчения началась, когда к власти пришли лидеры движения «Соединение». В течение нескольких недель город был очищен от бандитов. Самые упорные бои шли в Хамовниках и Замоскворечье. Об отряде Воронова по Москве ходили легенды: этот безжалостный командир спецназовцев уничтожал бандитов с особой жестокостью, даже собственные подчиненные боялись его как огня. Он лично руководил расправой над основными силами нелюдей, когда в одну ночь были ликвидированы три тысячи. Однако многие все же смогли бежать от кары вооруженного народа и отрядов новой власти. Ходили слухи, что именно бежавшие образовали основные отряды гуков.

Гуки — понятие растяжимое; так стали называть всех бандитов на территории европейской части России. Среди гуков было множество национальностей и рас, главным образом — выходцы из бывших советских республик и жители центральной части России. Рассказывали даже про автономные банды, сплошь состоявшие из негров — то ли бывших студентов, то ли каких-то нелегалов с окраин. Эти черные отряды были не хуже и не лучше других головорезов. Поговаривали, что лидеры гуков однажды смогут все-таки договориться о едином фронте, и тогда нам придется очень туго. Слухов по стране ходило много — единственно, чего не было, так это реальной силы: ни один из одиннадцати агломератов не мог возглавить все остальные, постоянные распри и внутренние конфликты не позволяли восстановить былую империю.

Мне было восемнадцать лет, когда я вступил в казачью сотню, и, скажу честно, я ни разу не пожалел о своем решении. Казачьи сотни, взявшие за прообраз старые русские иррегулярные войска, стали попыткой возрождения этого сословия. Сейчас от сходства с настоящей сотней осталось только название да небольшая шашка, висевшая у каждого рядового на боку. Не раз это холодное оружие спасало мне жизнь; я помню, как в одном из боев наша сотня, еще только сформированная, с шашками наголо бросилась на отряд гуков, засевший в одном из старых домов. От той атаки у меня остались на память две ножевые раны и простреленное из пистолета плечо. Сейчас мне двадцать один, я — один из тысяч казаков, охраняющих покой обыкновенных граждан. Нам, преемникам великого сословия, приходится постоянно защищать свою землю от бандитов и сепаратистов, три года вылазки и операции сопровождают мою жизнь. Как-то в одной из таких вылазок я впервые увидел Воронова воочию. Правда, всего лишь мельком (через небольшую бойницу я слышал, как Воронов, словно полководец перед боем, вдохновлял чистильщиков), но и с первого взгляда он производил неизгладимое впечатление. Высокий, с военной выправкой, с неизменной сигаретой в зубах, Александр Воронов был символом «Соединения». Он красовался на множестве ярких плакатов, расклеенных по всей территории исстрадавшейся Москвы. Даже у меня дома, в моей маленькой квартирке в Тушине, висит один из огромных листов. На нем изображен мужчина лет сорока, крепкого телосложения, в сером камуфляже, умные глаза строго смотрят слегка в сторону, а внизу крупными буквами: «Спасение России — в наших сердцах, объединение России — в наших руках! Александр Воронов». Плакат я снял с уличного стенда после одной из вылазок, за что меня чуть не подстрелили проходившие мимо чистильщики. Официально Москва была очищена от бандитов, но ночью то тут, то там постоянно слышался треск выстрелов. Короткие стычки и перестрелки не прекращались ни на секунду, хотя каждое утро по громкоговорителю объявлялось: «Приветствуем вас, жители Освобожденной Москвы!» Чистильщики приняли меня за отморозка. Кое-как удалось объяснить, что хочу повесить плакат дома на память.

Лидерами «Соединения» предпринимались все возможные меры по сохранению агломерата: миллионы граждан ходили на работу, но не в офисы, а на заводы и фабрики; дети учились в школах, студенты — в вузах. Правда, детям в садах говорили, что при крике «Тревога!» нужно прятаться в подвал, а студенты после пар проходили военную подготовку в казачьих корпусах. Население столицы нужно было как-то кормить, поэтому добыча пропитания для многомиллионного города стала приоритетной задачей. Тем не менее город жил, трамваи ходили по рельсам, магазины, несмотря на Кризис, работали, даже в театрах и кино постоянно был аншлаг. И пусть товары продавались по талонам, зато при полном обесценивании денег в театр и кино можно было ходить бесплатно, а главное — анархия и кровавое правление бандитов закончились. Люди хотели жить нормально. Все понимали, что после Кризиса и войны будет трудно что-то восстановить, но столичные жители пытались сохранить единство в своей среде. Московский, или Центральный, агломерат был одним из самых сильных на территории разваливающейся страны, и все-таки его сила медленно угасала: слишком большое количество набегов и диверсий совершалось против центрального региона. Во время нашествий всевозможных боевых частей и просто орд неорганизованных бандитов бои нередко придвигались к окраинам столицы. Несколько районов Москвы считались мертвой зоной, а некоторые были полностью уничтожены. Так, армия некоего генерала Мохова вообще стерла с лица земли Раменский район. Самого генерала убили во время ожесточенных боев, а его армию полностью уничтожили, но память о том нашествии была очень крепка.

…Бронемашина обогнула здоровенную воронку от взрыва и выехала к границе Москвы. На КПП, возле официальной черты центра Московского агломерата, рядом с укрепленной вышкой бывшего поста ДПС, а теперь контрольно-пропускного пункта № 12, стояли два тяжелых танка. Рядом с постом на обычном рекламном стенде была намалевана огромная надпись: «Объединим Великую Россию!» Наша колонна из шести бронемашин остановилась возле шлагбаума. Из будки вышел военный в камуфляже и остановился у головной машины, в которой находился сотник. После непродолжительного разговора шлагбаум был поднят, а заградительные ежи отодвинуты.

Через боковую бойницу я заметил, с каким непередаваемым выражением лиц смотрят на нас солдаты с КПП: свежие дыры были прекрасно видны на бортах наших тяжелых машин. Им, солдатикам, сейчас, наверное, кажется, что эта бессмысленная война никогда не закончится, и они по-своему правы. Сегодня мы буквально расстреливали засевших в небольшом бастионе бандитов, но всех перебить или поймать мы не можем; тем более, если у гуков появится новое оружие, у нас будут серьезные проблемы, колонны станут легкой мишенью для «летучек». Основная техника наших отрядов — обычные джипы с прикрепленной броней, плевая цель. Только авиационный корпус мог бы похвастаться неплохой оснащенностью своих сорока военных вертолетов, но их обслуживание в условиях жесточайшего дефицита обходилось очень дорого. Все понимали, что так продолжаться больше не может, что необходимо масштабное наступление на разбросанные по всей территории бывшей Московской области отряды и базы бандитов.

— Эндрю! Мы подъехали! Ты о чем так задумался? — прервал мои размышления пулеметчик Стас.

— Давайте после построения сразу к сотнику? — Я хлопнул по плечу Дэна и устало потер затекшую шею. — Наорать он, конечно, наорет, но после этого проклятого дня все равно облава неотвратима.

Колонна уже подъезжала к территории Первого казачьего корпуса. Тяжелые ворота раскрылись, и шесть бронированных машин плавно зашли внутрь.

Патрульный еще раз ударил дубинкой сопротивляющегося КППшника и вытащил из вагона. Четыре здоровенных молодчика в черном камуфляже забежали уже на «Кантемировской». Глава патруля, кряжистый мужчина лет сорока, просмотрел мои удостоверение и паспорт, недоверчиво спросил:

— Ты студент, что ли, бывший? Прописка у тебя не московская, а, насколько мне известно, иногородние добровольцы обязаны жить в казарме при корпусе.

— Я раньше в приборостроительном универе учился, сам из бывшего Татарстана, ну, Татаро-Башкирской Орды. — Я глубоко вздохнул и посмотрел в проницательные глаза офицера. — После Кризиса и беспорядков я решил остаться здесь. Ордынский агломерат сейчас на пике сепаратизма живет, так что возвращаться мне, по сути, некуда. Унтер-офицерскому составу иррегулярных войск разрешено дома ночевать, за исключением осадного положения и непосредственной близости врагов, так что живу я у тетки двоюродной. Сами понимаете, что на казарме жить не сахар.

— Да я знаю, — почесал голову патрульный и перевел взгляд на закованных в наручники рядовых службы КПП. — А с этими как все произошло? Не твоя же служба, зачем полез?

— Да один из этих дураков стал пистолетом размахивать, к девушкам из внутренней службы приставал, в русскую рулетку играть в одиночку начал. — Мне порядком надоела задержка из-за этих трех пьянчуг, хотелось быстрее все закончить. — Я, считай, одному из них жизнь спас, застрелился бы запросто… Потом оставшиеся двое подлетели, у одного нож был, второй шокером щелкал. А мне же по регламенту холодное оружие положено, шашка боевая, я только замахнулся — эти двое, как сайгаки, рванули, забились в конец вагона и полицию звать стали.

Подошел машинист поезда и протянул патрульному кассету:

— У нас автоматическая запись, пленка снимается сразу, копия у меня осталась: сами понимаете, ЧП, мне за дырявую крышу вагона еще отвечать. Совсем обалдели, вояки, ничего святого!

Глава патруля взял кассету и сказал:

— Оставьте свои данные, дело примет серьезный оборот, стрельба в вагоне — это не шутки. Не забудьте расписаться у меня по факту, и я вас не задерживаю.

Спустя какое-то время я снова ехал домой. Дорога заняла очень много времени: в метро после Кризиса старались экономить буквально на всем, поезда ходили с огромными интервалами. Лишь к десяти часам я был на родной «Тушинской». Дома уже порядком заждались: когда я перешагнул порог, тетя Марина только взмахнула руками и укоряюще посмотрела на меня:

— Андрей! Ну я же просила не задерживаться! Я так волнуюсь за тебя!

— Прости, — я примирительно обнял тетку, — только не говори, что ты тут меня весь вечер прождала. Это уже фанатизм!

— Ничего я не ждала. — Тетя стала отстегивать шашку с ремня у меня на поясе, путаясь в ремешках и ворча: — Понавешали на детей оружие, понимаешь ли, ужас, да и только. Зачем вам эти железки, в войнушку играть? Как день прошел? Опять на плацу шашками махали да из пулеметов стреляли?

— Ну да, опять на базе сидели весь день. — Я весело улыбнулся и взял шашку из рук тети. — Сам повешу, тем более это — личное оружие.

— Вот еще! — Тетя выхватила у меня шашку и отнесла в глубь нашей маленькой однокомнатной квартирки. — Он еще с этим тесаком есть собрался! Иди на кухню, сейчас я ужин разогрею. Пока тебя ждала, Андрюша, все остыло уже!

Я хмыкнул и прошел в маленькую кухоньку. Маленький телевизор на холодильнике работал на полной громкости, по единственному телеканалу показывали какой-то старый патриотический фильм. Вроде «В бой идут одни старики». Я помню, как он мне в детстве нравился, в особенности песня, которую пели летчики. Еще одна деталь, связанная с этим фильмом, запомнилась очень ярко: если его показывают, значит, скоро какой-то праздник военный.

Мои размышления прервала вошедшая следом тетя:

— Андрюша, ты руки помыл? Давай я сейчас быстренько суп разогрею, потом чай будем пить.

— Суп — это потрясающе! — В предвкушении вкусного ужина я радостно потер ладони и добавил с хитрецой: — А водочки?

После искрометного подзатыльника я побежал мыть руки в ванную. Ужин был действительно супер, параллельно тетя долго рассказывала что-то про работу на фабрике и прошедший день, затем, по классике жанра, начались вопросы про мою службу. Через пару часов, когда тетя уже легла спать, а по телевизору началась очередная передача о спасении России, я на цыпочках отправился на балкон нашей маленькой квартирки на одиннадцатом этаже. Северное Тушино считалось одним из самых благополучных районов столицы Московского агломерата, беспорядки и бои проходили в основном в центре, а рабочие окраины оказались вдалеке от кровавой политической арены. Я прекрасно помню, как сбежал из своей разгромленной гуками общаги сюда, в Тушино, к тете Марине, единственному в этом городе близкому мне человеку. Вот уже три года мы живем вместе. Когда волна митингов и шествий прошлась по всей стране, в моем родном Татарстане пошел нехилый движ по поводу национальной независимости. Вот уже три года я не знаю, где мои родители, перед тем как с ними связь прервалась, в последнем сообщении по «скайпу» мама мне сказала, что они уезжают в деревню в Оренбургской области, к родне со стороны отца. Больше никаких новостей не случалось, все попытки связаться с ними были напрасны. Судьба Оренбургской области неясна до сих пор, о нынешнем положении дел в этом крае ходит много слухов: кто-то говорит, что он уже давно под властью неких бандитских королей, кто-то утверждает, что области вообще не существует, на ее месте только пепелища уничтоженных городов, поселков и деревень. Кто-то заявлял, что легендарная армия некоего призрачного маршала Победоносцева уничтожила Оренбург за один день, другие же, наоборот, — что Оренбург цел и невредим и на его территории полностью восстановлены промышленность, торговля и там существует сильная власть. Но тем не менее точно никто о судьбе Оренбуржья сказать не мог. Я сильно надеялся, что жители этого края в добром здравии, что там нет бандитов и мародеров, а мои родители мирно живут в родной отцовской деревне и каждый день вспоминают обо мне. А моя младшая сестренка Аня уже закончила школу, хотя бы деревенскую. Сейчас ей должно было исполниться восемнадцать, и, если бы не революция и гражданская война, она училась бы вместе со мной в Москве. Может, прямо сейчас мы бы сидели у тети Марины дома и ссорились, как это бывало в детстве, по всяким мелочам. В которых, разумеется, была виновата она. Ну не я же. Но вместо этого я сижу один, свесив ноги, на подоконнике балкона и вспоминаю, вспоминаю… И любуюсь прекрасным видом на канал, к которому ведет, извиваясь, похожая на огромную змею водная гладь.

Как здесь красиво! Круто все-таки просто сидеть вот так и смотреть в ночное июльское небо. Я достал из кармана помятую пачку сигарет и воровато оглянулся в сторону темной комнаты: у тети Марины просто невероятный нюх на сигареты. Подумать только, в двадцать один год думаю о том, как бы не спалиться с куревом! А еще вахмистр, унтер-офицер казачьей сотни! Дэн узнает — ухохочется до колик в животе.

Небо было чистым, ни одного дуновения ветерка не касалось моих голых ног в милых розовых тапочках с зайчиками. Я щелкнул зажигалкой, прикурил, затянулся крепким дымом и бегло глянул на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали 1.15; поздновато, на построении к семи я должен быть как штык. Опять опоздаю — и сотник будет грозиться переводом к чистильщикам. Теперь эта угроза запросто может стать реальностью, вполне вероятно, уже завтра нас пошлют на охваченный огнем беспредела и грабежей юг Московской области. Но я даже не знаю, что буду делать в составе разведгруппы, не наша эта специализация. Жалко, Воронова больше нет, вот это был настоящий лидер и безжалостный воин. После его пропажи неизвестно, кто будет управлять постепенным возвращением в руки властей Московского агломерата ситуации в регионе.

Я докурил сигарету и выкинул бычок в ночь. Только после того как алая точка пропала из поля моего зрения, скрывшись за кроной дерева, я слез с подоконника на балкон, аккуратно закрыл окно и на цыпочках пошел в комнату. Лег спать с каким-то странным чувством умиротворения, несмотря на то что понимал: скорее всего, завтра мне предстоит не самое приятное путешествие по лесам с автоматом в руках и рюкзаком за плечами. Потрясающая картина: как представлю себя — потного, вонючего, всего в мыле в погоне за гуками, — сразу становится веселее. Но это сейчас, завтра я поменяю свое мнение о позитивности данной картины.

Я притянул поближе к своему раскладному дивану ножны с шашкой и почти моментально провалился в сон.

В 6.55 я уже подходил к воротам корпуса, сотни других вольноопределяющихся двигались к центру вместе со мной. Похоже, что сегодня будет массовая облава. В основном казачьи сотни использовались для патрулирования территории, теперь же, после обстрела новейшим оружием, появившимся у гуков, у нас серьезные проблемы. Ракета, выпущенная из LT-500 с пятидесяти метров, пробивает броню танка Т-80, о чем тогда говорить, если такая штуковина попадет в наш «Патриот»? Да пыли от нас не останется! И я вполне понимаю беспокойство руководства, если агенты США сейчас делают все, чтобы не дать подняться нашему раненому государству. А что, неплохо: не нужно самим воевать — отдал оружие недоразвитым гукам и спокойно жди, пока эти обезьяны вытянут последние силы из настрадавшегося агломерата. Все зависит от того, сколько единиц вооружения им предоставили. Я сильно сомневаюсь, что обстрел нашей колонны был единичным случаем.

Пройдя через будку охраны, я услышал за спиной громкий голос:

— Андрей! Постой!

Обернулся и увидел подбегающего старого друга. Пашка Воробьев оставался моим единственным знакомым из прошлого. Я встретил его относительно недавно: месяца три назад заметил на плацу на очередном построении. Раньше мы учились в одной группе в приборостроительном, теперь, оказалось, служим в одном корпусе. Пашка за прошедшее время почти не изменился, так и живет в Медведкове со своей семьей. Он всегда был обстоятельным и правильным во всем, казаки из его сотни отзывались о нем как об одном из самых отважных и храбрых бойцов в корпусе.

— Здорово, Воробей! — Я улыбнулся и протянул руку. — Рад видеть тебя в добром здравии!

— Привет! Я тоже рад, что с тобой все в порядке! Утро будет веселым! Как сам?

— Все хорошо! — Я почувствовал какой-то нехороший холодок в его словах. — Почему нам предстоит веселье?

— Потому что Третьей сотни больше нет. — Воробей придвинулся ближе и выговорил неожиданно зло: — В смысле, вообще нет. Это была их последняя экспедиция.

— Когда? — Мне вдруг стало невыносимо больно в груди: я прекрасно помню парней из Третьей — крутые ребята! Среди них было много моих хороших знакомых еще с освобождения от бандитских шаек. Третья по праву считалась самой молодой и веселой.

— Сегодня утром Третья была дежурная. Сигнал бедствия подал небольшой фермерский поселок под Чеховом, у них там оборона неплохая, пулеметы, вышки — сам понимаешь, сколько денег тратит правительство на защиту «кормушек». Засигналили они, что гуки кружат, десятка три, не больше… Ну, как всегда, стреляют, орут, пытаются запугать. Вот начальство и отправило казачью сотню для острастки. Колонна за сорок минут должна была доехать, только до сих пор никаких вестей нет ни от «кормушки», ни от колонны. Ни сигнала, ни слова! Молчит эфир.

Я поднял голову и прислушался к своему сердцу: оно стучало так, что мне казалось, будто его стук слышится аж где-то рядом с метро. Я кивнул Паше и пошел к своей сотне, но меня остановил Пашкин возглас:

— Андрей! Ты что?!

Я обернулся к старому другу:

— Желаю тебе вернуться живым, Воробей. Сегодня будет отменная мясорубка.

Построение прошло довольно быстро, нам просто объявили задачу: уничтожить. Четыре казачьи сотни будут направлены на место приблизительной гибели колонны. Я только понял одно: те, кто стрелял по нашим на этот раз, целились намного лучше.

После очередного выстрела танка дом буквально развалился на куски, давя обломками бетонных блоков засевших в нем гуков. Здоровенный Т-80 повернул башню и, заскрежетав гусеницами, двинулся вперед. Треск автоматных очередей раздавался отовсюду, перемежаясь с гулкими залпами бронетехники. В самом начале операции, после недолгого обстрела артиллерией, в бой пошла элита чистильщиков. База гуков была разгромлена за несколько минут, их неорганизованные отряды смяты и отброшены на другой конец города. Большую часть гуков в Чехове чистильщики вырезали.

Казачьи сотни были направлены на зачистку города. Выжившие в мясорубке бандиты прекрасно понимали, что выбора у них нет и бежать им некуда. Поэтому каждый стремился подороже продать свою жизнь. Тем не менее через несколько часов все было кончено, десяток гуков оказался в плену. Это довольно много даже на тысячу трупов: чистильщики вообще плюют на приказы о пленных, они их принципиально не берут.

Наша сотня выступала на этот раз не на технике. После того как один из районов Чехова был взят в кольцо, часть гуков пыталась сбежать через лес, где мы их и встречали.

После короткой очереди один из бандитов пробежал еще несколько шагов и вдруг, резко изогнувшись, рухнул на траву. Стас с безразличным лицом пожевал травинку:

— У меня третий. Я слышал, их в Чехове было около косаря, а тут что-то совсем кисло. Сдается мне, это не те зверьки, которые нашу колонну порешили.

— Верно, к гадалке не ходи. — Я медленно осматривал через бинокль открывающуюся поляну. Бегущих гуков больше не было, оставалось только догадываться, какой ад чистильщики устроили в городе: всего-то человек сто попытались вырваться, но попали в нашу засаду.

Рация, мирно висящая у Дэна через плечо, вдруг зашуршала голосом нашего сотника:

— Завершение операции. Сотне собраться у лагеря.

Мы спускались с высокого холма к стоящим в нескольких десятках метров машинам: временный лагерь был совсем недалеко от места нашей засады. Остальные сотни скоро тоже подтянутся: судя по звукам залпов вдалеке, чистильщики будут еще долго кружить по улицам, но казаки им больше не нужны.

— Как всегда, чистильщики воюют, а мы будто в тире упражняемся, только и делаем, что служим поддержкой. — Голос Дэна показался даже скучным. — Массовка, и больше ничего.

— Тебе боев не хватает? — усмехнулся Стас. — Хочешь в самое пекло? Чтобы там твою задницу хорошенько поджарили? Удачи!

— А что? Лучше вот так? — вспыхнул Дэн. — Чтобы в составе колонны подорвали?

— Пацаны, разговор ни о чем. — Я вздохнул и примирительно посмотрел на друзей. — Вы выбрали сами, вас никто никуда не гнал, никто не неволил. У нас своя сфера деятельности… Идите куда хотите, хоть на завод. А то спорите: кто круче, кому лучше.

Когда мы подошли, лагерь уже готовился сниматься с места: около тридцати машин гудели моторами, готовые сорваться в любой момент. Через несколько минут я уселся в кресло второго пулеметчика, теперь оставалось только вернуться на базу. В прошлый раз для нас это чуть не кончилось плачевно. Надеюсь, после этого дня гуки подуспокоятся.

В рации машины глухо прозвучало:

— Внимание! Полный ход!

Тяжелый, покрытый железными бронепластинами «Патриот» неторопливо шаркнул колесами и двинулся вперед. Сотни Паши с нами не было, они направились с чистильщиками «на усиление». Доехали мы на этот раз тихо и спокойно, за всю дорогу я не увидел ни одного следа гуков, ни даже малейшего намека на их недавнее присутствие. Ехали в полном молчании: никто не сказал ни слова, даже Дэн, постоянно бурчащий что-то себе под нос. На душе было неспокойно, какое-то плохое предчувствие терзало меня все это время. Вроде бы следовало радоваться: и гукам урок преподали, и сами чисто прошлись, но все равно как будто кошки скребут. Что-то злое словно висело в воздухе; это состояние невозможно передать, но чутье «пятой точки» уже предчувствовало смачный пинок.

В Москву мы вернулись часов в шесть, без происшествий, без потерь. Только странное чувство меня не покидало. И не напрасно. К восьми часам добралась до корпуса сотня Пашки Воробьева, из девяти машин домой вернулись лишь четыре. На обратной дороге они снова попали в засаду; единственное, что их спасло от полного разгрома, так это то, что чистильщики, ехавшие невдалеке, услышали сигнал о помощи и подоспели в тот момент, когда горящая колонна отчаянно отбивалась от окруживших ее отрядов неизвестных бойцов. Если бы чистильщики не дали со своей бронетехники мощный залп, то колонну Паши ждала бы участь Третьей сотни. От той, как и от укрепленной фермы, ничего не осталось, с вертолета были видны только обгоревшие остовы укреплений и техники — пепел от некогда сильного соединения.

Когда закопченные, покрытые следами пулеметных очередей машины застыли в центре плаца, десятки и сотни людей рванули к выжившим бойцам. Я сквозь море человеческих голов увидел, как врачи вытаскивают раненых из кунга «КамАЗа», как Пашка, отмахиваясь от врачей, хромая, двинулся в мою сторону сквозь расступающуюся перед ним толпу людей. Подойдя почти вплотную, он протянул окровавленную руку и сказал:

— Ну как, Андрей, весело погуляли? Это не гуки, у нас в лесу настоящие спецы шарятся. Они только не знали, что мы с чистильщиками идем.

— Паша, тебе к врачу надо, — попытался я втолковать смотрящему на меня совершенно безумным взглядом Воробью, — ты весь в крови.

— С чего ты взял, что это моя? — Паша страшно улыбнулся и придвинулся ко мне, лицом к лицу. — Скоро все изменится. Я тебе вот что расскажу, у нас есть общая тема. И мы обязаны ее…

В этот момент здоровенный санитар подскочил со спины к стоящему с невменяемым видом Паше и что-то вколол ему шприцем в плечо. Паша на миг замер и вдруг схватился рукой за шашку, висевшую у него на бедре. Чудом я успел перехватить его руку и удержать ее от удара. Затем Паша как-то обмяк и стал заваливаться на землю. Я подхватил раненого друга и передал подбежавшим санитарам с носилками. Воробей посмотрел на меня отрешенным, пустым взглядом и прошептал:

— Скоро…

Затем Пашу унесли, я с горечью взглянул на побитые машины и направился в казарму. Снова несколько десятков простых русских ребят остались «там», были просто уничтожены, как Третья сотня, а мы даже не знаем, кто это сделал. Сборище гуков, ликвидированное нами сегодня, никакого отношения к этим неуловимым убийцам не имело.

На построении было около трех тысяч человек; командование решило собрать все сотни вместе, даже резервные и конвойные стояли сегодня на плацу. Взобравшись на небольшой помост вместе с командованием нашей части, начальник обороны агломерата генерал Трошин готовился произнести речь. Стоящий рядом со мной второй вахмистр тихо шепнул:

— Сейчас начнется: Россия станет единой, мы сможем, помните о своей миссии…

Словно подслушав вахмистра, генерал подошел к микрофону и гаркнул:

— Здравствуйте, бойцы!

После раскатистого ответа трех тысяч глоток на плацу вновь воцарилась тишина. Генерал Трошин помедлил с секунду и начал:

— Сегодня погибло сто сорок два казака. Вы, воины последнего оплота единства великой России, честно выполняете службу. Нас очень мало, но мы должны приложить все наши силы, чтобы снова жить в мире в собственной стране. Я сейчас говорю вам, добровольцам русской революции! Вы, вчерашние гражданские лица, решившие спасти свою страну, сейчас делаете все возможное! Но этого мало! Мы должны перейти в решительное наступление по всем фронтам! Скоро! Очень скоро наш агломерат будет очищен от всех бандитских шаек! Я рад вам сообщить, что договоренность об объединении Северного и Центрального агломератов уже достигнута! Единым фронтом наши войска лавиной двинутся на отделившиеся от Центра остальные области! Ни одна партия и ни одна армия не встанут на нашем пути! Россия будет единой!

— Россия будет единой! — Я на миг оглох от мощного залпа голосов.

Потом вперед вышел наш командир корпуса, он без предисловий начал сразу по делу:

— Казаки, в это сложное время ваша помощь необходима как никогда. Столица снаряжает бронепоезд по старой железной дороге Москва—Санкт-Петербург, движение бронепоезда будет символом объединения двух сильнейших агломератов, двух столиц нашей великой Родины. После недавних событий патрулирование и боевые операции на территории, занятой гуками, будут выполнять спецподразделения. Это временная мера. Но без работы вы не останетесь, кроме бойцов специального назначения в составе поезда будет казачья сотня. Вступление в состав команды бронепоезда сугубо добровольное. Никого неволить мы не собираемся, вы прекрасно понимаете всю опасность.

Да, мы прекрасно понимали дикую авантюрность этой затеи. Поезда по трассе Питер—Москва не ходили уже два года, мертвая зона раскинулась на несколько десятков, если не сотен, километров. Связь между бывшими столицами осуществлялась лишь при помощи самолетов. Путь на автотранспорте был только объездной, так как попасть в Питер имелась возможность лишь через Псковскую область, и этим путем пользовались в исключительных случаях. Дорога через Новгородскую область была полностью закрыта для всех. В самом начале Кризиса, сломившего экономику России, а затем и всю политическую власть, именно Новгородская область стала первым очагом восстания. Как ни странно это звучало, но революция началась именно в этом древнерусском очаге цивилизации. Люди поднялись против власти не на беспокойном Кавказе, не при содействии западных спецслужб; волна пошла не от улиц Москвы и Санкт-Петербурга, не от Центра России. Нет, русский бунт пришел из глубинки, из провинции. Эти люди первыми пошли менять власть, которая не могла их обеспечить самым необходимым. Экономический кризис подломил весь мир, в США уровень безработицы поднялся до шестидесяти процентов, а Европа содрогалась от топота безработных и выброшенных на улицы людей. Во всем мире происходили колоссальные изменения, тяжелое состояние было везде, но мы, россияне, все же пострадали больше всех. Регионы просто не смогли больше терпеть: от Новгородской земли волна митингов и шествий распространилась по всей стране, солдаты отказались стрелять по мирным гражданам, которые просто отчаялись ждать спасительных мер от правительства и президента. Когда ОМОН, привыкший сминать на праздниках пьяноватых граждан с бутылками, оказался перед разъяренными миллионными толпами людей, когда пожарные машины повернули стальные водяные пики против полицейских заграждений, когда заплескались тысячи флагов всевозможных партий и группировок, стало ясно, что эту силу никто не сможет остановить. Но самое страшное было не это, а то, что движение никто не смог возглавить. Народу больше не нужен был добренький правитель, иссякла тысячелетняя вера русских людей в такого правителя. Ни один популист не смог взлететь на этой волне, ни один идеолог не услышал отклика среди общего гвалта голосов. По всей стране ходил лозунг: «Если Центр не может управлять, мы проживем сами!» Вот и посыпалась Россия в считаные дни, словно карточный домик; осколки некогда великой империи объединялись в федерации и конфедерации агломератов. Названий новообразований было столь же много, как и политических систем. Сепаратизм захватил всю страну, власть в новообразованных малых государствах в основном держали либо военные, либо иные влиятельные силовики, вовремя успевшие присоединиться к народной массе. Через какое-то время наметилось несколько политических группировок: Московский и Северный агломераты, Союз Двенадцати Областей, или Союз 12, Татаро-Башкирская Орда, Кавказский Горец, Южная Сечь и так далее. Некоторые области и края остались просто автономными, как та же Новгородская. В борьбе за ресурсы регионы, старые и новые, постоянно устраивали локальные конфликты и даже настоящие войны. Около десяти миллионов русских беженцев приютила, несмотря на свое довольно тяжелое положение, Беларусь. Белорусы в который раз доказали свою непоколебимость в отношении к России, в какой-то мере наш народ снова стал един, пусть и через такой тяжелый путь.

Я никогда не думал, что так может произойти, всегда искренне считал, что страну невероятно трудно развалить. Нужна война, нужны какие-то радикальные движения, специальные агенты ЦРУ и МИ-6, тайные сообщества масонов и мировое правительство. Нет, все оказалось намного банальней: людям просто стало нечего жрать. А когда народ перестал пробавляться лапшой с ушей и посмотрел на голодных детей, вот тогда и произошел взрыв. Я всегда понимал, что Россия и Центр не одно и то же, но вот именно в период революции, после Кризиса, прозванного Проклятым, это стало очевидно. Москву охватило восстание на третьей неделе, после того как прекратился поток машин с продовольствием, и многомиллионный город стал голодать. Жители будущих агломератов отказались признавать власть Центра, и Москва стала своеобразным отщепенцем на Европейской равнине. Никаких рычагов давления на регионы у власти не было, большая часть силовых структур просто не представляла реальной силы. Именно тогда я ушел в казачью сотню, новые полувоенные формирования должны были хоть как-то обеспечить власть в неожиданно заброшенном маленьком регионе.

Сильный тычок в спину отвлек меня от размышлений, за спиной раздался шутливо-серьезный голос Дениса:

— О России думаешь?

— Угадал. — Я, не оглядываясь, показал Дэну кулак. — Что там? Я задумался…

— В состав бронепоезда «Потемкин» зовут, — хихикнул казак.

Сотник, стоящий метрах в десяти от нас, бросил свой пронзительный взгляд в нашу сторону. От этого взгляда мне стало не по себе, сотник был мужик хороший, но за дисциплину карал жестоко.

— Броненосец, а не бронепоезд, — шепнул я Денису. — Не путай, ты же в инсте учился.

— Да знаю я, — в тон мне ответил друг. — Просто я вот думаю, не вписаться ли в состав бронепоезда?

— Оно тебе надо? — Я бросил взгляд на сотника и горячо зашептал: — Ты в своем уме? Новгородские нас за людей не считают, ни одна экспедиция не вернулась. У них там, говорят, чуть ли не новый тоталитаризм и ненависть к Центру в качестве религии. Как тебе?

— Уж лучше с бронепоездом навстречу неизвестности, чем как Третья… — начал Дэн.

Его перебил громкий голос с трибуны:

— Я никого не буду неволить, только добровольцы отправятся в этот рейс. Правительство заверило нас в мирном настрое жителей Новгородского агломерата. Благодаря политике «Соединения», проводимой ее лидерами, утрясены многие ключевые моменты с их руководством… Те, кто хочет пойти добровольно, прошу сделать шаг вперед.

— Давай, Андрей! — горячо зашептал за моей спиной Денис. — Там пообещали паек улучшенный и повышение на одно звание, в хорунжие пробьешься, а я в урядники! Как тебе?!

— Посмертно! — хмыкнул я. — Извини, у меня тетя одна осталась. Я ее не брошу, она думает, что мы тут только и делаем, что книжки читаем да на фехтование ходим.

— Ну, как знаешь, — крякнул Дэн, и его могучая фигура протиснулась сквозь строй.

Вместе с ним вышли еще человек шестьдесят.

Я вздохнул, глядя в спину глупого Дениса, поскольку был уверен, что никакого соглашения с новгородскими нет. То, что железная дорога в полном порядке, это мы знали, страшно было то, что совершенно неизвестно, кто ее охраняет. Будет еще один безуспешный прорыв — договорились они, как же, новгородские никого на свою землю не пускают и не пустят. И будут совершенно правы, в нас они все еще видят власть Центра, а не опустошенный голодный город. Сейчас в Москве всего-то около четырех миллионов, кто смог, поскорее уехал, сейчас агломерат кое-как сводит концы с концами, и вся надежда только на союз с Севером. Наш корпус — один из многих военных объединений на территории бывшей Московской области, но все равно это слишком мало. От силы вся армия агломерата составляет тысяч сто штыков, больше держать просто невозможно. Большая часть мужчин работает, чтобы хоть как-то прокормить и обеспечить всем необходимым население брошенного города.

И вот теперь этот бронепоезд. Да, это был бы символ возрождения Москвы — пройтись под флагом Центрального агломерата по самой независимой земле в России. Заявить о возрождении, объединении двух столиц. Тем более что в состав Севера входят еще три области. Появится новая мощная сила. Карелия и области — Мурманская, Архангельская, Ленинградская и Московская (уже ставшие почти чужими названия) — составят единую Конфедерацию Центра и Севера, которая станет символом объединения страны. Только не доедет этот бронепоезд, лишь минует союзную нам Тверскую область и приблизится к границе новгородцев, как от него не останется и следа. Но Дениса это не сильно беспокоило, он чувствовал свою важность в этой миссии. И его уже не отговорить, самое страшное, что, скорее всего, — уже и не увидеть.

После построения я в первую очередь отправился в санчасть: меня сильно тревожило состояние Воробья, единственного человека из моего прошлого. Как будто революция стерла ту жизнь — когда я бежал из охваченного огнем общежития, там и было сожжено все оставшееся. И вот Пашка и тетя Марина только и были какими-то путеводителями по моей старой жизни. А было круто, я иногда скучаю по своей компании. Где они сейчас? Во время массового побега жителей Москвы из голодной столицы все мои знакомые покинули город. И вот теперь я, новый боец, вчерашний студент, нахожусь на перепутье. От предыдущей жизни еще не отвык и грустно ее вспоминаю, а к новой пока не адаптировался. Казачий вахмистр, с ума сойти, название-то какое мудреное — тетя Марина, когда услышала, показала кулак и потребовала не материться. А вообще я слышал, что на юге России еще до революции и сепаратизма почти все русские состояли в казачестве. Пашка рассказывал, что сам до событий девятнадцатого года в казачество вступил, дескать, родовое это у него.

Вот с такими мыслями я подходил к санитарной части, однако путь мне преградили здоровые ребята из нашего корпуса, начальник охраны подозрительно посмотрел на меня и спросил:

— Куда, братишка? Ты вроде здоровый.

— Я к другу, раненому. — Я попытался снова пройти, но парни снова встали на моем пути.

— Ты подожди, — покачал головой начальник, — к ним никак, тут чистильщики приказали никого не подпускать. До особого распоряжения.

— Ну ладно. — Я пожал плечами и двинулся прочь.

Но, прежде чем окончательно уйти, я решил обойти санчасть вокруг в надежде вдруг увидеть Пашу. После нескольких минут прогулок под окнами я заметил группу молодых парней, куривших у окна второго этажа. Судя по их виду, они были не простыми рядовыми, не ниже унтеров точно, я подошел поближе и крикнул:

— Здорово, мужики!

— И тебе не болеть, — кивнул один из куривших и вопросительно посмотрел на меня.

— Мужики, тут такое дело, вы про Пятую слышали? Их сегодня кинули.

— Конечно, слышали, — охотно откликнулся парень. — Сегодня в наш корпус доставили, правда, у них отдельный блок, полностью автономный.

— А связаться с ними никак? — Я был сильно разочарован.

— Я же тебе говорю: они вообще отдельно от всех, у них и столовая, и процедурная отдельная, да и мы не сильно к ним рвемся, — развел руками парень и выкинул бычок. Затем все же спросил: — У тебя друг там?

— Ну да. Паша Воробьев. Рядовой.

— Ну ладно, — кивнул второй парень. — Если пересечемся с побитыми, скажем, что ты искал. Как тебя?

— Вахмистр Ермолаев. — Я медленно вернулся с травы на небольшую бетонированную дорожку и крикнул: — Спасибо!

Парни уже закрыли окно и только помахали рукой на прощанье. В ответ я тоже махнул дружелюбным офицерам и двинулся к казарме.

Но до казармы не дошел, меня перехватил молоденький солдат из штаба. Он решительно преградил мне дорогу и спросил:

— Ермолаев?

— Да, — кивнул я и снисходительно осмотрел солдатика, худенькая шея которого забавно выглядывала из накрахмаленного воротничка.

— Вас вызывают в штаб. — Солдатик повел своей гусиной шеей и побежал в сторону штаба.

Я уныло последовал за ним. Сейчас начнется. Я знал, что добровольцев набралось около шестидесяти или пятидесяти, другие корпуса решили просто не задействовать. Поэтому будут добровольно-принудительно добирать недостающих бойцов. Когда меня позвали в кабинет заместителя начальника корпуса по воспитательной работе полковника Денисова, я понял, что моя гипотеза подтверждается.

Кабинет был довольно скромным, ничего примечательного в нем я не нашел. Единственное, что запомнилось, — это карта России с обозначенными на ней новообразованными государствами, а также полезными ископаемыми и производственными приоритетами этих регионов. Первое, на что я бросил взгляд, это бывшая Оренбургская область, ее территория была закрашена серым цветом. Остальное не разглядел, не для того меня пригласили в кабинет.

Кроме хозяина в кабинете находились еще два человека. Первый — мой сотник, дядя Леша, как звали мы его по-свойски; он смотрел на меня добрым взглядом с примесью какой-то тревоги. Беспокоился. Ничего, дядь Леш, я долго упираться не буду, все равно заставите. И не волнуйся ты так, впервой тебе, что ли, на добровольной основе на смерть посылать.

Третьим лицом в комнате был довольно любопытный тип. Если сотника и полковника я знал лично, то этого силовика видел впервые. Среднего телосложения, широкоплечий мужчина лет сорока с короткой стрижкой; в его темных волосах начинала проглядывать седина. Одет в гражданское — простые джинсы и тонкий вязаный свитер. С первого взгляда я запомнил начищенные до блеска ботинки и красивые часы на крепкой кисти руки; весь вид говорил о какой-то домашней обстановке. Словно не в кабинете начальника сидел на совещании, а только с шашлыков приехал, запаха костра не хватает. Мужчина поправил очки на переносице и бросил на меня пронизывающий взгляд; несмотря на его одежду, выдержанную в теплых тонах, добродушное выражение лица и легкую улыбку на губах, все впечатление корректировал этот тяжелый взгляд. Обожаю сотрудников спецслужб, при встрече они такие душки, веселые балагуры, добрые дядьки, несущие свет и добро. Так и не подумаешь, что они каждую минуту готовы врагу глотку перегрызть, эдакие милые мишки, только клыки острые, порезаться легко.

Дядька в свитере быстро поднялся и протянул широкую ладонь:

— Честь имею, вахмистр.

— Здравия желаю… товарищ… — Я вопросительно уставился на улыбчивого силовика.

Тот лишь махнул рукой и весело сказал:

— Владислав. Пока просто Владислав. Да ты присаживайся, Андрей. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо. — Я отрицательно мотнул головой и уселся на любезно подставленный Владиславом стул.

Полковник Денисов бегло переглянулся с дядей Лешей и силовиком Владиславом, выдержал недолгую паузу и вкрадчиво начал:

— Андрей, у нас к тебе серьезный разговор. Видишь ли, сегодня на плацу товарищ генерал…

— Согласен. — Я решил пропустить преамбулу о великой миссии и сразу перейти к делу. — У меня выбора нет. Я согласен на участие в операции, прошу зачислить меня в сотню добровольцев поезда от Первого корпуса.

— Ты… — Полковник на мгновение смешался от моего резкого ответа, затем вкрадчиво продолжил: — Пойми, выбор есть, но мы бы хотели… не в приказном порядке, ты же не рядовой…

— Товарищ полковник, я чувствую, как вам это неприятно: вы военный человек и не привыкли уговаривать и упрашивать младших по званию. — Я встал и поправил камуфляж. — Давайте не будем тянуть. Я согласен участвовать в операции, если это необходимо.

— Спасибо! — Полковник тоже встал и протянул руку.

— Пока не за что. — Я пожал руку полковника, козырнул сотнику и Владиславу. — Честь имею.

Все трое молча проводили меня взглядом, а я, захлопнув за собой дверь, почувствовал сильное облегчение. Еще в строю я понимал, что недостающих доберут приказом, но начальство решило сначала провести беседу — демократы хреновы! Ну что ж, до Питера так до Питера. Как там выразился один товарищ: отсутствие выбора крайне его упрощает? Вот и упростили: доброволец, блин. Я медленно пошел к выходу; за спиной хлопнула дверь и послышались быстрые шаги. Я обернулся: меня нагонял Владислав.

— Постой, Андрей. Разговор есть.

— Ну? Я же согласен, какие еще разговоры?

— Пойдем, обсудим экспедицию? — Владислав внимательно посмотрел на меня из-под очков. — Я тебе опишу вкратце нашу операцию, чтобы ты не думал, что вас на смерть посылают. Я тоже еду в этом поезде и на тот свет не тороплюсь. Операция будет завершена успешно, в этом я не сомневаюсь.

Я кивнул и поплелся за силовиком. Владислав вывел меня на улицу и без предисловий начал:

— Ну вот скажи, ты и впрямь думаешь, что мы вас на смерть посылаем?! Я же вижу, как ты отреагировал. Ну ответь!

— Вы поймите, Владислав, — я прикурил сигарету и посмотрел на проявившего необычное рвение силовика, — у нас набор на добровольной основе на стопроцентно смертельные задания — это нормальное явление. И когда добровольцев не хватает, тут такие беседы и проводят. Хотя в основном просто приказной порядок. Давно такого не было, но сейчас новая карусель. Я не боюсь погибнуть, но я не хочу голову зазря сложить. Авантюра с поездом себя не оправдает. Дважды уже пытались восстановить движение, но ни один поезд не вернулся, а северные не хотят с новгородскими отношения портить. Давайте честность на честность? Нет ведь никакого соглашения с новгородскими? Они никогда не согласятся впустить к себе остатки столичной власти. И это наша вина.

Владислав какое-то время молчал, затем развернулся и сделал несколько шагов в сторону штаба. Однако остановился, тяжело вздохнул, вновь подошел ко мне и заговорил ровным голосом:

— Андрей, ты прав, но мы просто не сказали ВСЕЙ правды. Завтра на железнодорожном комплексе вас введут в курс дела, а я тебе скажу сейчас. Соглашение с новгородскими есть. Но там не все гладко. Видишь ли, агломерат у них на две части разделился. Одна выступает за объединение и воссоединение страны, а другая… — Силовик еще раз тяжело вздохнул, словно сомневаясь, говорить или нет, но решился: — Ты прав, в том, что произошло, есть наша вина. Народ имел право судить власть, но былого не вернешь. Я всю жизнь с выродками на улицах боролся. Я за то, чтобы люди в моем городе жили по закону… Проблема в том, что линия железной дороги проходит через наших, так сказать…

— Злодеев. — Я подсказал слово Владиславу и решил высказаться до конца. — Вы хотите вместе с союзниками уничтожить вторую половину, и тогда договор с Севером будет заключен. Вы просто разобьете вдребезги ненавистный осколок сепаратистов, тогда и оставшиеся новгородцы к вам примкнут. Поезд, как по рельсам, проедет по защитникам, которые даже не успеют опомниться. А потом триумфальный въезд в Питер. Разгром новгородских сепаратистов, масштабная операция Центра! Это станет первой ступенькой в уничтожении всех сепаратистов.

— А что делать, Андрей?! — вспыхнул Владислав, до того походивший на медведя-пестуна, а тут вмиг превратившийся в злобного зверя. — У нас тут гуки с «сетами» по лесам бегают! Союз с Севером — единственный шанс выжить!

— Я выполню приказ. — Я выбросил истлевшую сигарету и протянул руку. — Можете на меня рассчитывать. Я не подведу.

— Спасибо. — Владислав ответил рукопожатием. — О первом сборе всей группы тебе сообщат в казарме. Подробную информацию узнаешь на инструктаже. До завтра.

Владислав коротко кивнул и пошел к штабу.

В казарме меня уже поджидал конверт с информацией о сборе добровольческой сотни. Быстро подсуетились. Всех добровольцев отпустили раньше, поэтому я тоже двинулся домой.

Когда я уже подошел к станции метро, за спиной раздался визг тормозов и противный гудок. Обернувшись, я увидел буквально светящегося Дэна за рулем своего драндулета. Друг приветливо помахал рукой и подъехал поближе, я двинулся к нему и уселся на заднее сиденье. Дэн посмотрел на меня через зеркало заднего вида и счастливо засмеялся:

— Мне рассказали уже! Вместе держаться будем!

— За что держаться-то?! — Я невольно улыбнулся, глядя на счастливого друга. — Дурак ты, мало кто вернется из этой экспедиции. Если вообще вернется.

— Я тебя понять не могу. — Дэн недовольно повернулся в водительском кресле и уставился на меня недоверчивым взглядом. — Ты боишься, что ли? Зачем тогда в казачью сотню пошел? Тебя никто не заставлял.

— Да ничего я не боюсь! — Я только скривился на этот самый дешевый из всех разводов. — Просто не нравится мне вся эта затея. Что-то с ней не так, у меня аж кошки на душе скребут. Не все там просто. Я сегодня в штабе был, на… хм… «беседе», так сказать. Так вот — тебе это тоже завтра на подготовке и инструктаже скажут, — мы не просто так едем. Там кроме нас еще целую армию задействуют, а наш бронепоезд будет эдаким клином, который мы новгородцам в горло воткнем. Союзники-новгородцы с нами, плюс питерские могут подключиться. Вероятность небольшая, но, может, присоединятся. Я не начальник, что там они будут мутить, завтра узнаем.

— Постой, — Дэн наморщил лоб, — а как же соглашение, перемирие? Дорога восстановленная…

— Да никто не ломал эту дорогу! — Мне стало даже неловко от наивности Дениса. — Новгородцы только нас ненавидят, а с Севером они активно торгуют и поддерживают друг друга. Железная дорога в полном порядке, это точно, не будут они ее взрывать — невыгодно. Сам понимаешь, что выжить одной области трудно. Там запланирован нехилый замес, сепаратистов будут давить.

— А ты откуда знаешь? — удивленно поднял брови Денис. — Ты что, в штабе планы и карты спер?

— Если бы. — Я хлопнул Дениса по плечу. — Да это не самая главная тайна, завтра тебе то же самое скажут. Просто афишировать не стали, ни к чему это. Так что ты подумай, нужен был тебе этот урядник? Почему новгородские уже третий год независимы, почему никакой экспансии к ним, никаких действительно серьезных нападений, — об этом подумай. Сейчас среди них раскол, но не удивлюсь, если при нашем наступлении они достанут пару козырей из рукавов. — Я бросил взгляд на насупившегося Дэна, который что-то подсчитывал в уме. Мне даже показалось, что я услышал тяжелый скрип заржавевших механизмов в его голове. Я махнул ему рукой на прощанье и весело добавил: — Да что ты так сдулся, будто конфетку не дали? Прорвемся, все путем будет. Завтра не опаздывай, на «Комсомольской» в центре давай?

— Так она же закрыта, — отрешенно сказал Дэн. — Там теперь вся территория оцеплена, как туда?

— Для нас, похоже, выход будет. — Я вылез из машины и закончил уже через окно: — На КПП возле «Красных Ворот» тебя пустят: там поезд ходит специальный. Я по поверхности идти не хочу.

Заходя в метро, я обернулся и посмотрел на Дэна. Он все еще сидел за рулем своего Астрика и беззвучно шевелил губами. Наверное, вспоминал, что он знает о Новгородской области. Мне даже стало немного жаль друга: весь оставшийся день будет думать о наступлении. Бедняга, но — хочешь быть урядником, значит, придется немного покататься на паровозике по новгородским лесам.

На следующий день в восемь утра я подходил к КПП на станции «Красные Ворота». Начальство дало целый лишний час отоспаться, наверное, это «надбавка за сложность», а если быть честным, то — «за смертность». Тьфу, пора заканчивать так думать, что-то я слишком сгущаю. Все будет: победа, за нами Москва, ни шагу назад и так далее и тому подобное. На платформе скопилась куча народу, уже год как станция «Комсомольская» была закрыта, все поезда проезжали ее мимо, на станцию можно было попасть лишь дважды в день: к восьми утра и восьми вечера на «Красные Ворота» приходил специальный поезд, который возил сотрудников на работу и обратно. На земле вся площадь Трех Вокзалов была огорожена от посторонних глаз. На ее территории располагался какой-то новый железнодорожный центр «Соединения», куда можно было попасть только по специальному пропуску. Словно маленький город в центре большого, там образовалась эта новая крепость. Иногда, когда было свободное время, мы любили прогуляться по центру опустевшей Москвы, а секретную зону называли Кремлем Трех Вокзалов: три здания — Ярославского, Ленинградского и Казанского — гордо возвышались над бетонной оградой.

Если честно, я всеми фибрами души ненавидел это место, для меня всю жизнь площадь Трех Вокзалов ассоциировалась с грязью, мусором, криками цыган, шаурмой, серой формой полиции, шустрыми приезжими, неизвестными выходцами из бывших советских республик и многим другим. Три вокзала были просто больным нарывом на городе, неизбежным злом мегаполиса. В самую страшную пору, во время начавшегося беспредела в столице, мне, слава богу, удалось не оказаться рядом с этим местом ни разу. В период бойни в городе площадь стала центром бандитов и другого всевозможного отребья. Сотни историй, слухов и легенд ходило о диких, раздирающих душу событиях ТАМ. Изнасилования, убийства, торговля людьми — добрая половина статей Уголовного кодекса была там воплощена в жизнь, проклятое место стало тогда настоящим адом на земле. Поле Чудес во Франции было детским садом по сравнению с этим рассадником Зла.

Для меня лидеры движения «Соединение», которые сейчас сидят в Кремле, навсегда останутся освободителями Москвы именно от этого места. Несколько месяцев шли бои против бандитских шаек, но главным было уничтожение этой площади. Просто в какой-то момент в город вошла бронетехника с неизвестными людьми, тяжелые танки и бронетранспортеры двинулись по городу с развернутыми знаменами России. Я помню, как выбежал на улицу и стал смотреть на проходящую колонну, и вместе со мной на улицах стояли сотни тысяч людей. Тогда «Соединение» еще не представляло из себя четко оформленную систему — тысячи людей шли в Москву, среди них было много военных и других силовиков. Военные в «Соединении» занимали с самого начала приоритетное место, речей они не говорили, но их действия впечатляли сильнее слов. Они убивали. Просто убили всех, кого нашли на этой площади, без переговоров и разведки. Это было утром, тогда вся территория площади буквально окрасилась кровью, «хирурги» в зеленой форме удаляли раковую опухоль быстро и слаженно. Никакого серьезного сопротивления военные отряды «Соединения» не встретили, лишь несколько попыток защититься было предпринято ошарашенными внезапностью атаки бандитами. Кто-то пытался бежать, но почти никому это не удалось, пулеметный огонь косил без остановки обезумевших нелюдей. Раковая опухоль была вырезана, но несколько месяцев ушло на удаление распространившихся метастазов. Во главе военных отрядов тогда стоял Воронов, именно он приказал сжигать все, тысячи тел были сожжены там же, словно символ карающего огня, серебристые фигуры огнеметчиков шагали вперед, поливая все алым пламенем. С тех пор площадь была закрыта, здания вокзалов от пожара не пострадали, и теперь там за огороженным забором была секретная территория, на которую мне предстояло попасть. Перед КПП выстроилась довольная приличная очередь, каждый боец обязан был предъявить пропуск, который сначала тщательно изучался, а потом следовал обыск. Я невольно развеселился, глядя на эту картину — прямо как у меня в родном городе. Провинциальный клуб, претендующий среди молодежи городка на звание самого пафосного, всегда смешил меня своим напускным шармом и серьезностью. Напыщенные понты сотрудников клуба были самым забавным явлением. У входа в заведение не хватало только таблички: «Это самое пафосное место Нижних Хряков! Вход 50 р.».

Вспомнились танцующие вокруг сумок девушки. Неужели тут не будет пританцовывания с бутылками пива на высоченных каблуках? Коротко стриженные молодые люди есть, правда, в камуфляже, а не в спортивных костюмах, а вот дам нету. Интересно, а драка будет? Я усмехнулся: что-то совсем в клубную жизнь ударился, надо будет как-нибудь в ночнушку сходить. Ага, когда страну восстановим… хотя наверняка и сейчас работают — что им Кризис, что — революция!

— Молодой человек, ваш пропуск? — вежливо осведомился боец в черной форме.

— Пожалуйста, — протянул я найденную мной вчера в конверте синюю карточку. — Могу пройти?

— Да. — Сотрудник КПП еще раз придирчиво взглянул на мое удостоверение и протянул мне его обратно: — Прошу вперед.

После тщательного обыска я вышел на платформу, где уже стоял специальный поезд. Если честно, я ожидал увидеть неведомого железного зверя на шпалах, воина переходов и тоннелей. Как же! Самая обычная «банка сгущенки», даже не перекрашен. А еще забит полностью — и когда только успели набежать, давно я не видел полных вагонов в метро.

Я посмотрел на ожидающих отправления — нахмуренные лица с мешками под глазами говорили только о желании забить на все, вернуться домой и лечь спать. Мы так в универ до Кризиса ездили, с полпути часто возвращались. Глупо, нерационально, но в момент, когда понимаешь, что четыре пары ты просто не выдержишь, это решение кажется максимально продуманным. От ностальгических воспоминаний меня отвлек знакомый голос:

— Андрей, привет! Я твою наглую морду из соседнего вагона увидел. Ты чего улыбаешься?

— Привет, Денис. — Я повернулся к другу и честно ответил: — Да универ родной вспоминал, пары там, все дела…

— Ясно, — кивнул Дэн и тоскливо вздохнул. — А у вас свой пьяный дворик был?

— Обижаешь. — Я даже удивился такому вопросу. — Целых два, через дорогу и возле РГСУ. Так что ты мне таких вопросов больше не задавай!

— Обещаю, — кивнул Дэн.

Из динамиков поезда раздался голос:

— Уважаемые пассажиры, двери закрываются, поезд следует только до следующей станции.

Мы втиснулись в ближайший вагон, двери закрылись, и поезд стал набирать скорость, Дэн ухватился рукой за поручень, хитро прищурился:

— Андрей, а почему ты поверху не пошел? На специальном поезде захотел покататься?

— А мне тут кэпэпэшники службу безопасности в ночном клубе напоминают. — Я посмотрел на недоумевающего Дениса и пояснил: — Деревенском, разумеется.

Дэн заржал так, что все оставшееся время нашей недолгой поездки до «Комсомольской» на нас смотрел весь вагон.

Канис выскочил на пригорок и стал, принюхиваясь, смотреть вдаль, навстречу наступающему рассвету. Чутье собаки никогда не подводило, десятки раз небольшая банда наживалась на беззащитных беженцах или переселенцах благодаря его исключительному нюху. Канисом его называли подчиненные, никто не знал настоящего имени своего главаря. Сейчас он чувствовал добычу — это было непередаваемое ощущение, самое потрясающее ощущение в жизни. Некое звериное состояние проснулось в его душе. Он улыбнулся ночи, да, сегодня он получит очередной подарок. Очнувшись от сладостного чувства предстоящей охоты, Канис резво двинулся к мерцающему огоньку метрах в тридцати от пригорка.

Двери в маленьком одноэтажном домике были открыты, на бетонном полу горел костер, вокруг которого сидели три человека. Раньше тут находился крохотный придорожный магазин, один из тех источников сигарет, чипсов, пива и водки, которые еще не так давно можно было встретить по всей территории нашей необъятной страны. Когда заявилась банда, магазинчик еще работал. Славная получилась добыча, очень, так сказать, живая и молодая. Тогда они здорово повеселились, теперь, после почти месяца простоя, у них будет новая работа.

Канис ворвался в магазинчик:

— Бинокль, быстро!

— На звезды решил посмотреть?! — заржал бородатый верзила, обнажая желтые зубы. — Да ты у нас романтик, Канис!

Через мгновение смех прекратился: горящая головня ударила бородатому прямо в лицо. Верзила страшно заорал, схватившись за лицо, и опрокинулся на спину. Канис бросил презрительный взгляд на катающегося на полу человека и язвительно вопросил:

— Еще есть шутники?

Остальные замотали головами, затем один из них, самый молодой, рванулся к рюкзаку и начал торопливо шариться в нем. После недолгого поиска он подобострастно протянул дешевенький бинокль:

— Держи, Канис.

Командир взял бинокль в руки:

— Собирайте барахло, скоро сорвемся. — Он перевел взгляд на скулящего в углу бородатого. — Чтобы к моему приходу он был на ногах. Если не сможет вести машину, то больше он нам не нужен. Ясно?

Канис вернулся на пригорок. Острое чувство наживы не покидало его, он не сомневался, что охота будет. Хорошо бы беженцы, а еще лучше — машина с семьей. Сейчас многие бегут в разные концы страны — кто-то в деревни в поисках хорошего пропитания, кто-то в города за защитой, но не все добираются. Благодаря таким, как Канис, эти маленькие группы пропадают бесследно. Редко когда у беженцев встречается серьезное оружие, максимум травмач или газовый. При воспоминании о травматическом пистолете у Каниса снова заныло предплечье. Яростная мамаша, в попытке защитить себя и своего сынка, начала стрелять по настигающим их хищникам, стрелять она толком не умела, но по руке все-таки единожды Каниса зацепило. А потом их догнали, и они ответили за все. И всем.

Канис приложил окуляры бинокля к глазам. Ночь отступала по всему фронту. Обзор у Каниса был прекрасный, дорога как на ладони, но он чувствовал, что добыча придет не оттуда. Бросив взгляд в сторону железной дороги, он заметил нечто странное. Тщательно протерев окуляры и объективы, хорошенько настроив бинокль еще раз, Канис стал присматриваться к обнаруженному им предмету. Далекая точка медленно, но неуклонно приближалась, превращаясь в линию. Канису еще несколько минут пришлось всматриваться, прежде чем он окончательно распознал объект. Когда же понял, что к ним приближается, то на миг похолодел и замер, затем быстро пригнулся и продолжил наблюдать за машиной на рельсах. Похоже, этот орешек нам не по зубам, кисло ухмыльнулся Канис. Огромная бронедрезина шла довольно шустро для своего класса, длинный ствол танковой пушки грозно смотрел вперед, несколько пулеметных башен постоянно вертели короткими спаренными стволами в поисках врага.

Главарь банды буквально вжался в землю, глядя на монстра. Кому-то скоро сильно не повезет, думал он. Бронедрезина двигалась со стороны Москвы, значит… Канис задумчиво почесал темя и выпятил нижнюю губу. Тут проходит Октябрьская железная дорога; если смотреть по карте, то их маленькое убежище находится на границе Тверского агломерата и Новгородской автономии. То, что это москвичи, у Каниса не возникало никаких сомнений, только они могли снарядить такую экспедицию… У тверских, этих верных собачек Москвы, духу бы не хватило отправить танк на рельсах к новгородцам. Автономы же совсем отмороженные, даже Канис их откровенно побаивался. Нет никого страшнее новгородских автономов, их дрезиной не возьмешь. Тут армия нужна, непонятно, на что москвичи рассчитывают. Да, у автономов серьезный раскол, это везде знают, но, чтобы одной бронедрезиной штурмовать… Нет, пожалуй, это просто авангард.

Через минуту Канис вновь приник к биноклю, и его подозрения подтвердились. На рельсах появилось еще несколько точек, одна за другой. Решив не терять ни минуты, бандит вскочил и побежал к своим людям.

Изворотливый ум отъявленного убийцы работал быстро, в считаные секунды он представил свою выгоду от этого дела. Главное — успеть, на границе с новгородцами они будут, скорее всего, через полтора часа, на машине Канис доберется до ближайшего блокпоста через час. Вот там-то его и ждет награда, автономы обещают огромный приз за помощь в борьбе с Центром. Если он предупредит их о нападении московских, то не прогадает.

Когда Канис забежал в свое логово, оба его бойца уже были готовы. Главарь бросил младшему ключи от машины и рыкнул:

— Теперь ты — водила. Врубай на полную катушку, у нас новое дело.

Молодой зарделся от гордости и побежал к автомобилю. Он не подведет, новый водитель будет намного лучше предыдущего, ответственней, быстрее, аккуратней, а главное, не будет шутить над шефом. Никогда. Результат неудачной шутки он уже видел.

Канис перевел взгляд на второго бандита:

— Как Бугай? Не оклемался?

— Мы его пытались поднять, — начал оправдываться тот, — только у него один глаз вытек и второй почти не видит, он от нас отмахиваться ножом стал. Сначала лежал, скулил, сейчас вроде притих. Может, уже и окочурился.

До этого безмолвно лежавший верзила вскочил и с диким криком рванулся вперед. Реакция Каниса была мгновенной: он быстро отклонился в сторону, и бородач провалился вперед. Он ударился лицом о железную стойку и свалился на пол. Второй бандит быстро отскочил в другой угол магазинчика и вопросительно посмотрел на командира. Канис приложил палец к губам и подошел к тлеющему костру; он выудил длинную горящую палку и направился к лежащему без движения водителю. Тот почуял его приближение, дернулся и стал подниматься, но Канис снова свалил его ударом тяжелого кулака, и горящая палка с шипением вошла во второй глаз. Бугай заорал еще сильнее, а главарь с садистским удовольствием наблюдал за страданиями раненого.

Затем он махнул рукой второму бандиту и выскочил на улицу. У входа уже стояла старая «семерка». Канис рванул дверь и уселся на переднее сиденье рядом с новым водителем. Второй кинул свои вещи в багажник и устроился на заднем сиденье. Машина сорвалась с места. Когда они отъехали на добрых два десятка метров, до их ушей донеслись леденящие душу вопли:

— Ка-ани-ис!!! Су-ука-а!!! Будь ты про-окля-а-а-ат!!! Про-о-окля-а-ат!!!

Молодой водитель вел немного неуверенно, но аккуратно. Несколько минут они на полной скорости неслись по полупустой дороге. Сидевший сзади робко спросил:

— Канис, а куда мы сорвались! Почему «калаш» в багажнике? Взяли бы в салон!

— Сопляк ты еще спорить! — осклабился главарь. — Если бы мы кого преследовали, тогда можно оружие доставать, но мы к серьезным людям едем, если успеем, то будет награда.

— К кому? — озадаченно спросил молодой водитель, вцепившись руками в руль. — К Марату, что ли?

— К какому еще Марату? — заржал Канис. — Это, по-твоему, серьезные люди? Ну вы и шныри! Мы к новгородским едем! — Канис дал молодому бандиту по шее. — Вопросов лишних не задавай, баранку лучше крути! Иначе за предыдущим отправишься! Усек?

Молодой водитель при упоминании о предшественнике пугливо глянул на главаря и вцепился в руль еще сильнее. Канис с довольным видом смотрел на убегающую вдаль побитую дорогу. Это его триумф, автономы будут очень благодарны, когда он им доложит об опасности… хотя… можно и не говорить. Москвичи снесут первый кордон за считаные минуты, а если Канис немного опоздает… Железнодорожные будут идти быстро, не задерживаясь на станциях и блокпостах, просто расстреляют издалека и проедут по трупам. Обыскивать тела и забирать трофеи, скорее всего, не будут, оружие и боеприпасы у них есть. А вот времени нет, то есть совсем нет. Канис сразу понял их план — молодцы, москвичи! Прокатиться с утра по головам сонных защитников слабых блокпостов — это весело. После раскола на блокпостах бойцов почти нет, все силы в основном против своих же направлены. И такого подарка автономы не ожидают. А если чуть-чуть опоздать, то можно будет неслабо поживиться.

Поток сладостных мыслей прервался после негромкого хлопка колеса. Сначала казалось, что ничего не произошло, и пару секунд машина ехала все так же прямо. Затем ее прилично болтануло, и она резко накренилась набок. Неопытный водитель не стал крутить руль, лишь крепко вцепился в него, даже не пытаясь хоть как-то предотвратить неизбежную аварию. Машина еще раз круто накренилась, на этот раз уже в другую сторону, и рухнула в залитую водой канаву у дороги. В этот миг, за сотую долю секунды, прежде чем крыша перевернувшейся машины коснулась жидкой поверхности, в голове Каниса пронеслось короткое слово — «смерть».

Удар был очень сильным, скрежет металла смешался с криками боли раненых людей. Затем воцарилась тишина.

В утреннем тумане со стороны одного из небольших заброшенных деревенских домиков, стоявших неподалеку от канавы, в которой лежала машина, показались несколько фигур в камуфляже. От группы отделились два человека и направились в сторону аварии. Оба облачены в серый камуфляж, больше похожий на форму уборщиков, но никаких сомнений в их боевом предназначении не возникало, поскольку у каждого поверх камуфляжа темнел бронежилет, на голове были черная маска и шлем, а в руках короткий полицейский АКМ. Кроме того, на плече желтела оригинальная нашивка в виде метлы на фоне карты России, под нашивкой — полукругом — надпись «Очищать и Охранять». Еще одна характерная особенность красовалась на носках высоких берцев — железные бляшки в виде головы собаки, веселые лучики поднимающегося солнца игриво отскакивали от оскаленных морд собак.

Это были чистильщики.

Бойцы подошли к перевернутой машине, один из них передернул затвор автомата и дал короткую очередь по корпусу наискосок. Похожий на рык звук послышался из глубины машины. Грязный человек с неимоверными усилиями выполз из автомобиля и, оставаясь на коленях, вытянул руки вверх.

— Пощадите, я молю вас! — прохрипел он. — Мой брат болен! Я вез его к вам! Мне не к кому больше обратиться! Я из Твери! Я не центральный!! Я не тот, кто вам нужен! Я помогу!

Мозг Каниса работал на пределе возможностей, он не понимал, кто и как подбил его машину, а главное — зачем. Люди в серой форме уборщиков просто стояли и смотрели на него, ничего не предпринимая. Автоматная очередь раздробила его левую ногу ниже колена, он держался из последних сил, но слабел с каждой секундой. А эти стоящие, как статуи, бойцы просто смотрели, потом один из них издал глухой смешок и направил дуло автомата на Каниса. Мгновенно похолодевший Канис заторопился:

— Не надо! Молю! Пожалуйста! К вам приближаются центровые! Они на железной дороге! Я хотел предупредить! Я сам…

Договорить он не успел, выстрел из автомата размозжил голову. Тело убийцы бросило назад, и оно свалилось в грязную жижу канавы.

На груди бойца зашуршал коммуникатор:

— Доложите обстановку.

— Объект ликвидирован. Возвращаемся.

Боец выпустил еще пару коротких очередей по салону и двинулся обратно к заброшенным домам; второй собрал противомашинную «колючку», которая стала причиной аварии, и устремился за ним. Группа уже собиралась выступать. Командир чистильщиков только спросил:

— Стукачи?

— Да, — кивнул боец с коммуникатором, — хотел блокпост предупредить.

— Ясно. — Командир взял поудобнее свой новенький автомат и приказал: — Выдвигаемся. Авангард дрезин приближается к первой станции. Через час начнется полномасштабное наступление.

Спустя несколько секунд группа уже была в пути.

Сотни бойцов Центра и союзников-новгородцев готовились к бою. Огромные силы должны были ворваться в независимую автономию и принести в регион новую власть. Союзники нанесут первый удар, за ним последует атака тысяч чистильщиков, а потом клином ворвется бронепоезд. Командование Центра прекрасно понимало, что утаить его практически невозможно. Огромный состав будет виден издалека, поэтому десятки групп чистильщиков заранее перекрывали дороги, чтобы хоть как-то оттянуть поступление противнику информации о нашествии. За ночь было вырезано около сотни маленьких групп и опорных постов, под звездным небом в кромешной тьме безжалостные отряды бойцов с нашивкой в виде метлы на плече уничтожали все живое, что попадалось им на пути.

…После группы, растворившейся в утреннем тумане, не осталось и следа, лишь перевернутая простреленная машина и три трупа были напоминанием о недавней акции.

Град снарядов из зенитной установки накрыл заградительный пост и практически уничтожил его полностью. Первые две дрезины уже час пробивали дорогу раскаленным железом, бронепоезд выходил к разрушенным укреплениям почти без сопротивления. Новгородцы были полностью не готовы к нападению: пулеметные гнезда, бронебойные орудия, заградительные ежи и неплохой запас боеприпасов оказались бессильны перед грамотной синхронной атакой объединенных сил. После артобстрела шли чистильщики, и, когда поезд приближался к очередной разрушенной станции, она, как правило, уже была пуста. По сути, мы двигались просто по трупам. Десятки солдат новгородской земли лежали на дымящихся развалинах. Лишь единожды бронепоезд был атакован небольшой моторизованной группой. Три БМП и два танка были, видимо, вдалеке от железнодорожного пути, поэтому добрались до нас с запозданием.

Из бойницы, оборудованной в десантном вагоне, я видел картину этого боя. Понятно, ни танки, ни БМП, ни тем более пехотинцы, вооруженные гранатометами старого образца, не могли нанести бронепоезду серьезного урона. В нашем восьмом вагоне было четыре пулеметных гнезда и около двух десятков бойниц. Тяжелая артиллерия находилась в третьем, шестом, седьмом, двенадцатом и восемнадцатом вагонах. Все, естественно, бронированы. Несколько попаданий из танковых пушек и гранатометов не оставили и следа, лишь после одного из выстрелов задымился третий вагон. Однако пожар распространиться не успел, шустрые безмолвные техники в черно-белой форме моментально все потушили. А потом единый залп из всех орудий «Красной стрелы» буквально стер с лица земли небольшой отряд новгородцев.

Миновав Мстинский мост, мы почти сразу же вошли на станцию Бургу. Ни на той, ни на другой не встретили сопротивления: как и на предыдущих оплотах, защитники были полностью вырезаны чистильщиками. Я с каким-то неведомым для себя чувством смотрел через бойницы на мертвую зону. Сопротивление было сломлено за несколько часов, раскол сделал свое дело: потеряв единство, автономы уже ничего не могли нам противопоставить. Блицкриг удался.

Появился сотник Сергеев и рыкнул чуть не в самое ухо:

— Вахмистр, ко мне.

Я оторвался от бойницы и пошел за сутулой фигурой сотника. Мы зашли в небольшой кубрик, там уже были два других вахмистра. Сотник оглянулся на стоящих возле бойниц казаков и прикрыл дверь. В кубрике было очень тесно, мы буквально прижимались друг к другу. Сотник обвел всех унтер-офицеров тяжелым взглядом и сказал:

— Другого места нет, приходится проводить совещание в этой кладовке, мать твою.

— У нас проблемы? — поднял брови вахмистр Иванов. — Пока чисто шли.

— Чисто шли, потому что перед нами дорожку чистили, — хмуро сказал Сергеев. — А вот со следующей станцией заминка вышла. Спецназ при штурме был полностью уничтожен, станция Малая Вишера оказалась сильнее, чем предполагалось. Там, по донесениям разведки и союзников, должен был быть совсем небольшой блокпост, бойцов пятьдесят, не больше, но вместо него обнаружился укрепленный бастион. Через тридцать минут мы будем подходить к цели. Десант приказано выбросить за пару километров до станции. Штурм ее продолжается до сих пор, нам отведена решающая партия. Если тут задержимся, то всех ждет смерть. Новгородцы уже подтягивают к железной дороге новые силы, по сути, дорога и является границей между двумя группировками. Все, кто по левую сторону, — наши, а все, кто стреляет справа, — враги.

— Задача? — коротко бросил третий вахмистр.

— Десантные сотни будут штурмовать оплот с правой стороны, отряды чистильщиков — с нами. Слева ударят союзники, по центру — орудия с поезда. Дорога в нескольких местах может быть взорвана, так что задержаться мы тут можем надолго.

Я решил уточнить до конца:

— Сотник, станция держится, несмотря на то что все силы отправлены на ее штурм?

— Это еще не самое плохое, — глянул на меня Сергеев. — К новгородцам скоро подойдут их танки.

Несколько пуль свистнули совсем рядом, Алексей резво перекатился в сторону и прижал автомат к груди. Черт, так долго не продержаться! Алексей был простым рядовым в армии автономов; похоже, что до офицера ему так и не дослужиться. Эх-х, не сбудется мечта! Ну и черт с ней, с мечтой! Зато сегодня еще сколько-то центровых навсегда лягут в новгородскую землю. Долбаные москвичи, не могут сидеть у себя спокойно, все к власти стремятся, только вот станция под названием Малая Вишера оказалась для наглых захватчиков непобедимой цитаделью. Выродки из Центра не знали, что именно отсюда должно было начинаться наступление на отделившихся предателей. Именно они открыли планы и карты центровым, чтобы те смогли уничтожить все блокпосты. Так и произошло: все блокпосты были уничтожены, кроме Вишеры, в которой находилось около тысячи солдат.

Алексей подполз к краю площадки на крыше, на которой он прятался, и дал несколько коротких очередей по перебегающим между зданиями центровым. Уже третий штурм. Первые два, за исключением диверсии десанта, дались вишерцам малой кровью. Но противника становилось все больше и больше. Грохот выстрелов становился сильней с каждой минутой. Рядом бухнулся сержант Миша Русов. Устало стерев пот со лба, Мишка выдохнул:

— Вот суки, не останавливаясь долбят. Скоро отбиваться будет уже нечем, да и некому.

— Где подполковник? — Алексей вспомнил про начальника блокпоста. — Когда подкрепление подойдет?

— Командир погиб, — просто сказал сержант. — Подкрепление должно быть с минуты на минуту, главное, поезд не пропустить…

Тут раздался свист, грохот взрыва, и в нескольких десятках метров от них взлетело на воздух пулеметное гнездо. И сразу тут и там замелькали фигуры атакующих. Алексей коротко выругался, дал еще очередь и перезарядил автомат. Единственное, что обнадеживало, это то, что центровые хотят взять станцию без больших разрушений, им очень нужен путь для своего бронепоезда, именно поэтому они до сих пор просто не снесли сопротивляющихся своей артиллерией.

Миша вынул бинокль и обозрел горизонт в надежде увидеть подкрепление, но вдалеке было пусто. Алексей подполз ближе и спросил:

— Нету?

— Нет. — Сержант покачал головой. — Не продержимся…

Небольшой тепловоз шел довольно быстро для своего класса. Урядник заскочил в кабину машинистов и деловито поинтересовался:

— Еще быстрее нельзя?

— Никак нет, — помотал головой казак, сидящий за пультом управления. — Модель старая, мы и так ее выше нормы разогнали. Скоро к Вишере подойдем.

— Хорошо, — кивнул урядник и вдруг скривился от резкой боли в боку, подскочившие бойцы поддержали его, чтобы он не упал, но тот только махнул рукой. — Я в порядке. Главное, двигайтесь к Вишере.

В кабину заглянул один из выживших в мстинской мясорубке санитаров и решительно сказал:

— Урядник Добрынин, я настаиваю, чтобы вы перешли в первый вагон. С вашей раной вам нельзя здесь находиться. — И жалобно добавил: — Ну, пожалуйста, Александр Евгеньевич, ну что мы будем делать, если вас тоже не станет!

— Как подойдем к Вишере, сразу мне сообщите. — Урядник угрюмо посмотрел на машинистов и вышел за санитаром.

Всего в составе поезда было два пассажирских вагона. В первом находилась основная часть раненых, три санитара пытались сделать для них хоть что-то, но они — не врачи, оба врача погибли на Мстинском мосту. Ни медикаментов, ни квалификации отважным санитарам не хватало, все трое трудились как пчелы, пытаясь помочь, но толку было мало. Санитар, поддерживая Добрынина, отвел его в купе проводника, уложил на нижнюю полку и, сделав укол, удалился, прикрыв за собой дверь. Урядник вытер ладонью мелкие капельки на лбу, веки опустились, и он впал в забытье.

Но и в забытьи ему не было покоя. Сознание беспорядочно заполняли сцены бойни на Мстинском мосту. После захвата станции бойцы Центра стали укреплять свои позиции. В контингент обороны блокпоста входили: казачья сотня, три тяжелые ракетные установки, два Т-90 и восемь пулеметных расчетов. Урядник был в одном из пулеметных расчетов, когда внезапно на блокпост обрушились штурмовики автономов, тогда он и получил этого чертово ранение. На бронежилете наиболее тонкая броня сбоку, именно туда и попал осколок. Прорывающиеся из окружения воинские части автономов смогли собраться в единую силу и ударили в этом районе. Спецкоманда не успела заминировать часть площади, как на них обрушился град пуль и снарядов. Только тридцать человек успели спастись из неожиданной мясорубки. И спаслись они на маленьком поезде, ведомом маневровым тепловозом.

Его обнаружили в депо станции, когда в опустошенный чистильщиками Мстинский мост прибыла «Красная стрела». Тогда он не понадобился, а вот когда новых защитников блокпоста почти не осталось, он пригодился. Среди казаков нашлась пара спецов, умеющих управляться с железнодорожной техникой. К тепловозу прицепили два вагона, которые стояли в депо, и маленький поезд, забрав двадцать раненых и десяток остальных уцелевших, вырвался со станции и ушел вслед за бронепоездом. Но с прорывом ничего бы не получилось, если бы не подбитый Т-90, потерявший гусеницу недалеко от вокзала. Танк принял неравный бой, прикрывая отход тепловоза с вагонами.

Александр приподнялся на своем узком ложе и сел, зажав голову огромными руками. Как же больно! Он встал и, шатаясь, вышел в тамбур. Голова разламывалась, боль в висках накатывала волна за волной, и каждая новая била сильнее предыдущей. Урядник дернул ручку двери, ведущей в тепловоз, и вдруг замер. Сквозь волны боли перед ним предстали лица прикрывающих их танкистов. Он не знал их и, наверное, никогда не видел, но они явились его внутреннему зрению, спокойные, сосредоточенные на том, чтобы успеть сделать, может быть, главное дело своей жизни — спасти раненых. И — успели!

В боку снова сильно закололо. Добрынин присел возле двери и закрыл глаза. Скоро пройдет, скоро будет легче. Какое-то время невыносимая боль еще протыкала невидимыми иглами внутренности урядника, затем он поднялся и решительно отворил дверь тепловоза. Когда зашел в кабину машиниста, казак, ведущий тепловоз, коротко сказал:

— Прошли Красненку, приближаемся к Вишере. Через несколько минут будем на месте. Какие указания?

— Выйдите на нашу радиочастоту и доложите о прибытии. — Добрынин сел на откидное сиденье. — Они должны были оставить пикет… не забудьте…

Урядник снова стал проваливаться в забытье, он словно не мог собраться с духом, нечеловеческая усталость давила на него. Из этого тумана его вывел голос машиниста:

— Товарищ урядник! Посмотрите!

Александр с трудом поднялся и поднес бинокль к глазам. От станции Малая Вишера не осталось практически ничего, похоже, схватка тут была ожесточенной.

— Что со связью?

— Связи нет. Эфир молчит, — ответил второй машинист, возившийся с рацией.

Во все время операции в радиоэфире соблюдался режим строжайшего молчания, на связь разрешалось выходить только в крайних случаях. Похоже, что командование экспедиции не посчитало ситуацию с Малой Вишерой чрезвычайной или….

Урядник опустил бинокль и резко бросил:

— Продолжайте движение! Идти на максимальной скорости! Черт знает, что здесь творилось.

— Есть! — откликнулся машинист.

Неожиданно из развалин станции взлетела аварийная ракета. Машинист обернулся к командиру. Добрынин с непроницаемым лицом сказал:

— Отставить движение! Приказываю остановиться. Будем искать выживших.

— А если это автономы?

— Если там автономы, то шансов у нас все равно нет, нам нечем обороняться, да и некому, по сути. — Урядник устало потер ладонями лицо. — А если свои, то мы сможем спасти хоть кого-нибудь. Тогда и узнаем, что произошло с Вишерой и где бронепоезд. Не зря же они пустили «аварийную».

Когда маленький поезд подошел к развалинам вокзала, урядник в сопровождении двух бойцов вышел из вагона. Он не боялся засады: автономы бы не стали ее устраивать из-за простейшей мишени, которую представлял собой маленький маневровый тепловоз с двумя вагонами, — расстреляли бы из гранатометов, и все. Хотя кто знает…

Из развалин вокзала раздался громкий крик:

— Казаки, вы?

— Свои! Вторая сотня! — крикнул урядник. — Выходите! Мы с Мстинского! Вороны в бою!

Как бы в ответ на клич московских бойцов из развалин вышел молодой казак. Когда он приблизился, урядник рассмотрел лычки вахмистра на камуфляже и козырнул первым:

— Урядник Добрынин.

— Вахмистр Ермолаев, — ответил, козыряя, казак и широко улыбнулся. — Как я рад видеть вас, мужики.

Прежде чем направить скутер вслед ушедшему бронепоезду, я все-таки решил заехать на станцию. Честно, не знаю, что меня на это подвигло. Я отнюдь не горел желанием возвращаться на «место преступления», но необъяснимая сила потянула меня туда. Я развернул свой новый транспорт и вернулся на это кладбище. Прошелся по развалинам — что хотел найти, и сам не знаю. Но именно тогда я и увидел приближающийся поезд. Командир остатков разбитого нового мстинского блокпоста оказался всего лишь в звании урядника. Единственный выживший из командного состава, он гнал свой маленький эшелон с ранеными за бронепоездом: другого выбора у них не было.

Я описал уряднику ситуацию в Малой Вишере, и поезд двинулся дальше. У нас была одна надежда — бронепоезд еще в бою. Далекий гром канонады был тому подтверждением.

Мы зашли с урядником в купе проводника. Добрынин опустился на лавку и, преодолевая слабость, тихо сказал:

— Вахмистр, ты старше по званию, принимай командование. Как видишь, офицеров не осталось, я ранен, связи нет, положение на станциях неизвестно. Осталась одна надежда — бронепоезд. У нас двадцать раненых, им нужна срочная помощь.

— Постой. — Я наклонился к уряднику: — Ты же понимаешь, что сейчас наш поезд подойдет к полю боя. Даже если мы успеем предупредить своих, то одно-два попадания — и от нас мокрого места не останется.

Мои слова услышал заглянувший в купе санитар.

— У нас несколько «трехсотых» в крайне тяжелом состоянии, — вмешался он. — Им нужна операция. Оба наших врача погибли, если в течение часа раненым не помочь, то из двадцати останется десять. В бронепоезде их можно спасти — там два медвагона, около десятка врачей и тридцать санитаров.

— Хорошо, я принимаю командование, — сказал я, и в тот же миг урядник Добрынин, словно потеряв опору, завалился набок. Мы с санитаром подхватили его и уложили поудобнее. — Что у него?

— Осколочное, — коротко бросил санитар. — Ему тоже операция нужна, но он говорил, что, пока к бронепоезду не дойдем, командование не сложит.

— Понятно. — Я прошел на тепловоз к машинистам, поприветствовал их, представился и скомандовал: — А теперь — полный ход! Выходите на связь с бронепоездом каждые пять минут, пока не ответят, к черту радиомолчание! Где мы находимся?

— Скоро подойдем к станции Гряды, — ответил второй машинист. — Она считается пустой, укрепления и здания отсутствуют, по ходу движения поезда там не останавливаются, после нее Чудово Московское.

— Очень хорошо, на Грядах не останавливаться, скорость на максимум. И что со связью? Когда свяжетесь с командованием бронепоезда?

— Есть связь, — отозвался второй машинист. — Я только что настроился, позывной бронепоезда «Красный»; у нас рация с блокпоста, ее позывной «Четвертый контроль».

— Соединяй! — приказал я.

Через несколько секунд сквозь шипение и треск послышалось:

— «Красный» слушает, прием. С кем я разговариваю?

— «Четвертый контроль». — Я решил сразу ввести командира бронепоезда в курс дела. — Четвертый контроль уничтожен. У нас трофейный тепловоз и два вагона, идем за вами. Как понял меня, прием?

— Понял. Где вы находитесь? — Голос был ровным и показался мне даже равнодушным.

Я бросил взгляд на карту; машинист, который слышал наш разговор, указал на точку.

— Проходим седьмой контроль. У нас тут двадцать «трехсотых». Врачей нет, срочно нужна помощь. Как понял, прием?

— Понял тебя. Когда подойдете к восьмому контролю? Прием.

Я взглянул на машиниста. Тот показал на часы.

— Через тридцать минут будем у восьмого контроля. Мы сможем подойти к «Красному»? Как понял меня, прием? Как сможем подойти к вам?

— Колея заблокирована, ведем бой. Когда починим, двинемся дальше. Что ты предлагаешь? Прием.

— Нам нужно подойти к вам, у нас несколько «трехсотых» в крайне тяжелом, нужна помощь врачей. Мы идем как мишень, нам бы прикрытие, одну-две дрезины послать навстречу. Как понял меня, прием?

— Дрезины сожжены. — Голос в рации оставался неизменным. — Мне некого к тебе послать. Добирайтесь своим ходом. Когда подойдете на полкилометра, мы обеспечим прикрытие. Если сможете добраться, попробуйте пристыковаться. Как тебе такой вариант? Прием.

— Спасибо. Будем добираться сами. Вы, главное, нас прикройте при стыковке. Как понял меня, прием?

— Понял тебя хорошо, — холодно проскрипела рация. — Сделаем, что сможем, мы сами в тяжелом положении. Добирайтесь, будем ждать. До связи.

— До связи. — Машинисты выжидающе смотрели на меня. — Все слышали? Работайте!

— А если они сами заблокированы, — задал самый неприятный вопрос второй машинист, — как же мы… как они нас вытащат?

— Прикрытие они нам обеспечат. — Я сел на откидное сиденье за спиной машиниста и взял карту. — Не отвлекайтесь.

Станцию Гряды мы прошли быстро, никаких следов боя я не увидел. Никого, ни одного человека, просто заброшенный пост. Глядя на безжизненную даль, я невольно содрогнулся от своих старых воспоминаний. Я понял, что мне напоминает эта картина. Когда-то давно в моей жизни произошел странный случай. Моя память старалась гнать его из сознания, постоянно вытесняла, словно инородное тело, но забывался он медленно и плохо. И вот теперь, когда, мне казалось, я уже стер его из памяти, он снова всплыл.

Я тогда ехал по этой же дороге, только в Москву. В Питере у меня было много школьных друзей, к которым я иногда срывался на выходные. Такие поездки устраивались нечасто, но, если уж встречались, значит, шампанское рекой и отрыв на полную катушку. Именно в одной из таких поездок — мы тогда с Женькой, моим школьным товарищем, возвращались домой — и произошла эта история. Вернее, беседа. Билеты мы брали поздно, и поэтому обратные оказались очень неудобными. Утренний поезд выходит в шесть утра, а прибывает в Москву в два дня. Отдохнули мы славно, разумеется, не обошлось без тусовочных косяков, неожиданных проблем, терок с местными представителями рабочей интеллигенции и прочих прелестей. Мило это все. Теперь, конечно, стыдно за свои студенческие косяки, но тогда я мудро считал, что мне по возрасту положено делать глупости. О некоторых глупостях до сих пор неприятно вспоминать, но что правда, то правда.

Однако тогда я не задумывался о чем-то высоком, просто был студентом своей казавшейся безграничной страны. В общем, когда пришло время «Ч» после трех дней отрыва, состоялась официальная процедура прощания. После сотни объятий, поцелуев, всех видов рукопожатий и фраз типа «скоро все увидимся», «таким же составом соберемся», «мы будем по вам скучать», «пиши в аську» и так далее мы отправились в путь. В такси Женька вел себя, как ни странно, тихо, из ярого балагура и души компании он вдруг превратился в грустного, задумчивого и очень пьяного буку. Словно, облобызав кучу друзей и приятелей, он оставил им на память свое настроение. Всю дорогу пялился в окно, прижимая подаренную ему хозяином квартиры кадку с неизвестным раскидистым кустом. Я не знаю, зачем тот ему подарил это дерево, но Женька с радостным криком принял его и заявил, что всегда о таком мечтал. После того как мы в режиме полного молчания погрузились в поезд, Женька грустно сказал:

— Андрей, ты фикус этот сбереги. Он мне по душе пришелся.

После этого он быстро забрался на верхнюю полку, оставив меня с огромным кустом в руках. Я кое-как пристроил растение в купе, благо никто с нами больше не ехал, и пошел к проводнику. Перед тем как завалиться спать, я собирался выпить чашечку кофе. Купив у проводника и приготовив вкусно-противного растворимого кофейку в легендарном стакане в металлическом подстаканнике, я вернулся в купе. Немного подумав, решил налить еще стакан, а когда вернулся, увидел в купе нового пассажира, пожилого мужчину в сером костюме. Скромно пристроившись рядом с Женькиным фикусом, он молча созерцал открывающийся через двойное вагонное стекло пейзаж. Я с интересом оглядел своего нового спутника. Мужчина не обращал на меня ни малейшего внимания. Тогда я просто присел напротив и сказал:

— Кофейку не желаете?

— Спасибо, — легко согласился мужчина и снова уставился в окно.

Я решил не мешать своему странному попутчику, взял свой стакан с кофе, вставил в уши горошины динамиков и включил плеер. Фикус на месте, Жека спит, аки ангел, а я все еще способен функционировать на автопилоте. Можно и музыку послушать. Мелодию для плеера я искал долго; не знаю, как остальные просто включают и слушают, мне нужно сначала перещелкать всё по два раза и лишь потом выбрать. Так вот, я спокойно сидел по-турецки с кофейком и подыскивал какую-нибудь сопливую мелодию для пейзажа. Ну, там дорога, длинный путь, почему-то вспомнилась старая песня Юрия Лозы «Плот»… Только когда кофе уже остыл, а ноги дико затекли, я нашел то, что нужно. Слушал с закрытыми глазами, под конец песни открыл глаза и увидел, что пожилой собеседник что-то мне говорит, совершенно не обращая внимания на то, что я его не вижу и не слышу. Я вынул из уха один динамик и спросил:

— Простите, вы что-то говорили? Я слушал музыку.

— Да нет, я как раз с собой разговаривал, — слегка стушевался пожилой мужчина. — Я думал, вы заснули сидя. Поэтому и стал тихо беседы вести.

— Ясно. — Я пожал плечами. — Я действительно почти спал.

— Я не хотел вам мешать. В свои молодые годы я дико не любил, когда всякие старики начинали ко мне в дороге с разговорами приставать, — вдруг как-то совершенно по-свойски заговорил мой попутчик. — Все равно они только могут вопросы глупые задавать, а от самих информации никакой. Ненавижу бесполезные разговоры.

— А сейчас? — Я поставил свой стакан на столик. — Вы мне не мешаете, поверьте. Про разговоры вы верно сказали, но не могу не спросить, что же вы так обсуждали с самим собой?

— Молодой человек, — мужчина почесал за ухом, — как вас зовут?

— Андрей. — Я смотал шнур наушников и засунул в карман джинсов. — А вас?

— Мы с вами тезки, — улыбнулся тот. — Вы часто бывали в деревне?

— Да не особо. — Я слегка удивился вопросу, но решил быть откровенным. — Ну только когда маленький был. А сейчас не сильно горю желанием.

— А я вот сам из деревни, — сказал тезка. — Вы спросили, что я обсуждал сам с собой? Я обсуждал то, что никто не видит.

— Чего не видит?

Сидящий по соседству с Женькиным фикусом почти старик был каким-то странным магнитом: его хотелось расспросить, что-то узнать, а самое главное — слушать. Существуют такие единичные случаи, когда люди любят слушать, все зависит от рассказчика. Этот обсуждающий сам с собой какие-то проблемы мужчина почему-то сразу расположил к диалогу, хотя я не очень люблю разговаривать с попутчиками.

— Я начну с истории. — Тезка, видимо, решил все-таки вовлечь меня в свою беседу. — Вы же знаете легенду про потемкинские деревни? — После моего утвердительного кивка он с улыбкой продолжил: — Светлейший князь был большим человеком, а истории он известен в основном этим выражением, которое затмило все остальные его поистине величайшие заслуги. Андрей, самое страшное, что эти деревни есть до сих пор, только их никто не видит. Вот про это я и говорил сам с собой.

— Что вы хотите сказать? — Я подался вперед и уперся взглядом в собеседника. — Вы про показуху? Ну она всегда будет, этого не отнять. Это же нормально, в рамках разумного, естественно. Ну строил Потемкин показные деревни на пути императрицы, но что же в этом плохого? Тем более вы сами упомянули его великие заслуги.

— В том-то и дело, — легко усмехнулся Андрей, — теперь уже не модно строить пышные фасады на пути следования высоких гостей. Все высокие гости приезжают только в два места, да и живут там. Теперь хватает всего двух основных мест, которые все посещают. Вы поняли, о каких двух фасадах я говорю?

— Догадываюсь. — Мне понравилась эта теория. — То есть, по-вашему, власть строит все это для вида? Я думаю, вы имеете в виду показное могущество Москвы, но столица и есть символ страны.

— Я не имел в виду власть и правительство, — хмыкнул Андрей. — Я имел в виду мировоззрение. Все видят в Москве символ России, но Москва и Петербург — это не Россия. Все видят в Москве только власть и деньги, и это правда, но к реальности не имеет никакого отношения. Мне просто обидно, когда я вижу таких наивных парней, как вы, студентов, которые не парятся, живут в Москве, сдают сессию и бегают за девушками. Все поколение хочет жить в столице, хочет денег и власти. Ищут их здесь. Некоторые, кто позубастей, находят, а других этот город просто перемалывает.

— А что в этом плохого? — Меня стала слегка раздражать односторонняя логика собеседника. — По-вашему, нужно оставаться в своем Усть-Ухтомском, работать на заводе и пить водку?

— Ну по поводу водки я бы не был так категоричен. — Тезка отхлебнул давно остывшего кофе. — Не злись, Андрей, ну кто я такой, чтобы тебя судить? Ты весело живешь, отдыхаешь, года через два-три закончишь вуз, пойдешь работать каким-нибудь менеджером, возьмешь кредит на однушку на пятнадцать лет. Один ребенок, потому что двух тяжело поставить на ноги, иномарка подержанная. Ну ты же читаешь книжки и смотришь фильмы современные — всегда было модно презирать обыденность. Ты наверняка все понимаешь.

— Понимаю. — Внешне оставаясь спокойным, я все же в глубине души был обижен. Менеджер, кредит на однушку, да кто он такой, чтобы мне судьбу предсказывать? Кое-как удержав лицо, я спросил почти спокойно: — А разве это плохо?

— Конечно нет, — улыбнулся собеседник. — Но настанет время, когда все будут менеджеры, экономисты, дизайнеры, пиарщики и много других плохих нерусских слов. И получится так, что каждый молодой и амбициозный будет считать себя самым нужным в разросшейся столице. А самые молодые и неамбициозные, я приведу цитату, «будут оставаться в своем Усть-Ухтомском, работать на заводе и пить водку». Но у тех, кто только и пьет водку, с потомством не очень. Не рождаются у них здоровые и красивые.

— Допустим, вы за пословицу «Где родился, там и пригодился». — Я решил не сдаваться, пусть у меня за спиной только три бессонные ночи, спящий на верхней полке Женька и трофейный фикус. Будем отбиваться до конца. — Очень интересная позиция. Вы за это? Чтобы каждый на своей земле работал? Тот же самый Потемкин жил бы у себя на Смоленщине и тихо радовался. Так?

— Так, — спокойно кивнул Андрей. — Ты видишь это с такой стороны. А по-твоему, в столицу едут лишь хорошие и добропорядочные люди? Гениальные умы мчатся помогать обществу? Нет, туда едут брать, а не давать. Я не хочу тебе что-то доказывать и убеждать, Андрей, я просто хочу, чтобы ты задумался. Своя родная земля становится какой-то плохой и ненужной, и зачем тут оставаться? Ведь есть другое, более хорошее место, где «пятая точка» в тепле. А тут — пьют и работы нет. Я ведь такой молодой, зачем мне все это? У нас с тобой просто противостояние представлений столицы и провинции. Если человек хочет сделать хорошее для страны… не смейся, ведь таких очень много, действительно, очень много хороших молодых людей и девушек, которые хотят делать что-то доброе. И ты такой, я вижу, тебе не все равно. Но нужно что-то делать на том самом месте, где ты сейчас, а не стремиться сначала бабла срубить и только потом о хорошем и вечном думать.

— Я понял, но вы подняли такую глобальную тему! — Я все-таки решил не сдавать позиций. — Ведь нет однозначного мнения. С чего вы взяли, что это плохо? Вдруг это — естественный и необходимый процесс и так будет лучше? История еще покажет.

— Абсолютно согласен, — вдруг легко пошел на попятный пожилой человек. — Мне как-то сказали одну очень красивую фразу, не ручаюсь за точность, но смысл такой: у любой сложной задачи есть нормальное, быстрое, поддерживаемое всеми неправильное решение. Вы спросили, что я обсуждал сам с собой, я вам ответил. Единственную ошибку я допустил, задев вас и ваше будущее. Всегда приятно рассуждать о каких-то материях, пока они не задели вашу персону. Вот именно тогда вы и решили нанести по моему мировоззрению несколько ударов. Ну в принципе нормально, никому не понравится, если какой-то старый дед начнет всю его жизнь расписывать. Приношу свои извинения, если где-то вас задел. Я действительно не хотел этого делать, важнее то, что мне все-таки удалось в вас что-то изменить. Может быть, вы сейчас и пропустите мои слова мимо ушей, но когда-нибудь поймете, как я был прав. Хоть в какой-то мере, но — а это самое главное! — крохотный сдвиг в вашем сознании произошел, потом он сделает свое дело, и вы когда-нибудь вспомните нашу дискуссию. И пусть у вас дико болит голова после вчерашнего, и нет рядом Интернета для подтверждения своих фактов, пусть вы меня сейчас даже матом кроете. Как я уже сказал, я ненавижу непродуктивную беседу, но у меня неплохое чутье на людей, и побеседовать о России с небритым невыспавшимся студентом я все-таки решился. Мне кажется, от вас будет польза. Правда, не знаю, кому и где — это вам решать. Но не забывайте фразу про простое неправильное решение — это очень глубокая мысль.

Какое-то время мы молчали, я тупо сидел и смотрел в окно, бесконечно перелистывая плей-лист своего плеера. Затем все-таки не выдержал и спросил:

— А что вас заставило об этом задуматься? Это же не просто так вам в голову пришло.

— Посмотрите, — палец мужчины уперся в стекло, — мы уже отъехали довольно далеко от центра.

— Ну и? — Я непонимающе смотрел на Андрея.

— Деревень-то нет, не то что потемкинских — вообще никаких. — Он откинулся к стене и с горькой усмешкой продолжал смотреть в окно.

Всю оставшуюся дорогу мы проехали в полной тишине. Женька тоже хмуро воспринимал действительность, лишь изредка с верхней полки его худая рука тянулась к купленной на одной из станций за бешеные деньги холодной минералке. Подробности поездки я забыл достаточно быстро, а вот этот разговор никогда не забуду. Иногда думаю, что лучше бы ко мне подсадили тогда солдат или алкашей. Но в глубине души я рад этому случаю: Андрей не сказал мне ничего особенного, он просто заставил меня о многом задуматься, а это куда ценнее.

Я встал и из-за спины машиниста посмотрел в окно: деревень действительно нет. Можете мне сколько угодно говорить, что никто не хочет жить рядом с железной дорогой, что это — зона боевых действий, что прошло время после распада России. Чушь! Деревни исчезли здесь намного раньше, очень давно кто-то убежал, а кто-то спился. Просто никто не захотел жить на своей родной земле.

Я невольно вспомнил свою семью, и ярость просто заклокотала в моей душе. Я их обязательно найду. Найду и вернусь когда-нибудь на свою землю. Клянусь! Это — мое, и черта с два я кому-то это отдам или куда-то уеду. Передо мной была мертвая зона, настоящая линия смерти, но не о братоубийственной войне идет речь, речь идет о другой войне, более страшной, чем любая рубка, — нет ничего страшнее брошенного дома. Вот так и многие в этой стране бросили свою Родину.

От размышлений меня отвлекла ожившая рация:

— «Четвертый контроль», ответь, «Четвертый контроль», ответь, прием.

— На приеме. — Я торопливо схватил микрофон. — Как слышишь меня? Прием.

— «Четвертый», когда вас ожидать? Когда вас ожидать, «Четвертый»? Прием.

— «Красный»… — я посмотрел на машиниста, тот показал пальцы обеих рук, — мы будем у вас через десять минут. Что у вас там? Как слышишь меня?

— Слышу тебя хорошо, поторопитесь, противник уничтожен. — И после недолгой паузы повторил: — Противник уничтожен. Идет восстановление пути, нам нельзя задерживаться. Как понял меня, прием?

— Понял тебя хорошо, делаем, что можем. Что с дорогой? Мы к вам сможем подойти?

— Сможете, мне доложили, что с хвоста всего несколько повреждений. Как подойдете, метров за сто остановитесь, «трехсотых» вручную перенесем. Как понял, прием?

— Понял тебя хорошо, идем к вам.

— Ждем. Конец связи.

— Конец связи. — Неизвестно зачем я кивнул и сказал казакам-машинистам: — Жить будем. Только поторопитесь.

Дошли мы без эксцессов. Когда тепловоз подтянулся к стометровой отметке, нас уже ждала группа, человек двадцать, но самое главное — с ними были две трофейные грузовые машины. Перенеся раненых в кузова, мы рванули вперед пешком.

Картина предстала безрадостная. Огромный бронепоезд был почти полностью разгромлен: от восемнадцати вагонов осталось всего шесть. Некоторые просто сожжены, часть полностью раскурочена прямыми попаданиями снарядов, а последние три вообще перевернуты. Во время боя вагоны автоматически отсоединялись, что не давало перевернуть состав полностью. Перед локомотивом на рельсах стояли четыре больших обугленных куска железа — остатки дрезин. Что стало с их расчетами, я не знаю. Вместо восьмого вагона на рельсах стоял лишь обгоревший железный скелет, и среди множества казаков и чистильщиков я не видел ни одного бойца из нашей сотни. У меня не было много времени на то, чтобы как следует осмотреться, но я все-таки успел во время погрузки раненых сбегать посмотреть на уничтоженную бронетехнику автономов. Корпус стоял в засаде за небольшим лесистым пригорком, именно этот холмик и стал их могилой. Настоящее кладбище! Как один, пусть даже большой, бронепоезд смог стереть их с лица земли, я понять не мог, уж слишком много было разбитых и покореженных танков и машин.

Погрузка раненых прошла довольно быстро, и я направился в предпоследний вагон, который теперь считался боевым десантным. И только собрался встать на подножку, как меня ухватила чья-то рука. Я автоматически схватился за свою шашку, но за спиной раздался знакомый голос:

— Ну, здравствуй, Андрей.

Я повернул голову и увидел Владислава в форме полковника чистильщиков.

В купе было дико душно, в командном вагоне стояла просто невыносимая жара. Владислав прикурил уже третью подряд сигарету, грустно вздохнул и еще раз посмотрел на меня. В купе забежал сотрудник технической службы и доложил:

— Поезд готов к отправке.

— Не теряйте времени, — кивнул Владислав, — я скоро подойду. И обеспечьте прикрытие с Питера. Корпус Корабельникова может нас не ждать.

— Есть, — козырнул техник и скрылся за дверью.

Владислав постучал пальцами по столу и печально проговорил:

— Андрей, ты должен понимать, что ситуация очень сложная. Я не хочу обсуждать позицию начальства в области управления силовыми структурами, у меня просто нет полномочий. Ты не входишь в мою юрисдикцию. Казачий корпус мне не подчинен, я просто обязан тебя передать в руки вашего руководства. Мы, чистильщики, осуществляем лишь поиск, а вот решение принимать не в моих силах. Это можно было бы замять, но сообщение от твоего сотника уже пришло. Он не стал ждать, а доложил по факту о твоем дезертирстве сразу.

Я с вызовом посмотрел на чистильщика:

— Во-первых, факт моего дезертирства не доказан: я мог просто отстать от поезда, что и было на самом деле, иначе я бы сейчас не сидел перед вами. А во-вторых, почему же меня сразу не отвели к нашему командованию?

— Как знать, — никак не отреагировав на мой вызов, ответил Владислав, — может, потому, что перед передачей в руки казаков я имею право тебя допросить. Может, потому, что им сейчас не до этого, а может, потому, что начальник казаков, полковник Смирнов, погиб. — Владислав неспешно затушил сигарету. — Да что там, даже унтеров не осталось, все полегли. Да, да, Андрей, не делай такие глаза, твой сотник тоже погиб. Если бы питерские вовремя не подошли, то мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

— Питерские? — Я ошарашенно посмотрел на полковника. — Какие питерские?

— «Какие питерские», — передразнил полковник. — Самые обыкновенные. Ты думал, что один бронепоезд и четыре дрезины снесли целый корпус? Когда ваш тепловоз подошел, их отряд уже ушел в сторону Питера… Но мы отвлеклись, ты о питерских потом узнаешь, если… если получится. Нам сейчас нужно с твоей судьбой определиться.

— Товарищ полковник, я хотел другу помочь, — привел я свой крайне глупый аргумент. — Я не мог по-другому.

— Да я все понимаю. — Владислав схватился руками за голову, и мы вместе дернулись — это состав тронулся с места. — И верю тебе, Андрей. Я правда тебе верю, ты не трус. Но факт дезертирства зафиксирован, а против факта, сам знаешь… Нарушать приказ я не могу, не потому, что я принципиальный, а потому, что уже отдан приказ на ваш розыск. Группы чистильщиков уже ищут вас, а вернее, твоего друга Дениса Щербакова. И найдут, поверь, ему очень повезет, если они решат его доставить живым.

Тут Владислав надолго замолчал, в купе слышался только нарастающий стук колес и становилось все жарче и жарче — я почувствовал, как капли пота покатились по спине. Наконец полковник тихо сказал:

— Андрей, для тебя есть только один выход. Но поверь, это будет трудно. Я могу защитить тебя только под своей юрисдикцией, казаки тебе не поверят. Когда мы вернемся в Москву, тебя и твоего друга просто расстреляют. Никто не будет разбираться, что там у него с головой случилось, вы оставили сотню перед самым тяжелым испытанием. Теперь сотни нет, а вы есть.

— И что мне делать? — Я понимал, что теперь полностью во власти полковника, он владеет моей жизнью, и теперь ему решать, что и как я буду делать.

— Экспедиция в Питер задумана и реализована по многим причинам, — сказал Владислав. — Причем большая часть этих причин не афишировалась, разгром автономов — лишь один из пунктов. Сейчас, когда мы приедем, состоится… м-м-м… так сказать, совещание по поводу некой операции. Тебе интересно?

— Мне интересно, какова в этом моя роль. — Я понял, что вербовка уже состоялась. — Вы хотите кого-то… предать?

— Боже упаси, — махнул рукой Владислав. — Я никогда не предам наше правительство и наш народ. Дело в другом, но объясню я тебе это немного позже. Я должен знать, смогу ли я тебя защитить от суда. Нужен твой ответ.

— Какой? — Я уже давно понял, куда он клонит.

— Готов ли ты стать чистильщиком?

— Нет, — отрицательно покачал я головой. — Но я согласен.

— Это очень важное решение в твоей жизни, — с улыбкой сказал Владислав. — Теперь ты один из нас. Ты больше не вахмистр казачьего иррегулярного войска Московского агломерата.

— Никогда не думал, что стану чистильщиком, — искренне ответил я своему новому командиру. — Для вас я дезертир, а теперь еще и предатель своего корпуса.

— Ты просто перешел в другое ведомство, — хмыкнул Владислав, — а это не предательство, поверь. Стать чистильщиком — большая жертва, ты сам это понимаешь. Я знаю, что другие службы к нам относятся как к полным отморозкам. Но это не так, просто остальные службы — это, по сути своей, гражданские с оружием, мы же являемся действительной силой. Если бы не было нас, Москва до сих пор была бы в руках всякого отродья. Поверь, то, что ты пошел к нам, — очень жестокое наказание. Не считай себя предателем, ты служишь своей стране, только теперь у тебя будет другая форма и другое начальство. Но все, что ты делаешь, ты делаешь не для себя и не для меня, ты делаешь это для своей страны, которая сейчас в беде.

— Теперь вы мне расскажете, что за операция? — Мой вопрос прозвучал подавленно.

Если быть честным, в моей душе творилось настоящее побоище. Я не понимал, что будет дальше, мне было сложно осознать себя одним из них. Чистильщики — самая закрытая организация из всех, туда шли только отмороженные на всю голову. Чистильщики прослыли в агломератах самыми безжалостными. Одно их упоминание было для врагов словно нож у горла. Их действительно боялись все — от гуков до нашего правительства. Теперь я один из них.

— Прежде чем я тебе это расскажу, ты должен принять клятву. — Владислав был все так же спокоен как удав. Он достал из шкафа аккуратно сложенную форму и сказал: — Иди переоденься. Даю три минуты, в камуфляже казака ты клятву принимать не будешь. Это все серьезно, ты не думай.

Я подхватил форму и вышел из купе. Быстро переодевшись в тамбуре вагона, вернулся. Владислав подал мне небольшую папку:

— Читай. Я как старший по званию буду ее принимать.

Я взял папку в руки и стал читать текст:

— «Я, Андрей Андреевич Ермолаев, клянусь в верности своей стране. Я клянусь до конца своей жизни делать все, чтобы моя страна снова стала единой. Я клянусь беспрекословно выполнять приказы начальства, клянусь верой и правдой защищать страну от всех опасностей.

Я чистильщик, до последнего вздоха я буду охранять и очищать эту страну от грязи. Я никогда не сдамся, никогда не отступлю. Для меня нет Бога и нет семьи. Я готов убить всякого, кто посмеет навредить России. Моя прошлая жизнь уничтожена, теперь я новый человек. У меня нет прошлого, мое будущее теперь одно — защита своей страны.

Я проклят. Я чистильщик. Очищать и охранять!»

После прочтения Владислав отдал честь и тихо сказал:

— Запомни, рядовой, это не просто слова. Если ты нарушишь клятву, я тебя убью. Найду и убью. Среди нас нет предателей. Никогда не смей пытаться меня обмануть или обхитрить. Теперь ты один из нас, чистильщик Ермолаев, теперь ты наш.

Я с тяжелым сердцем поднял руку на уровень виска и хрипло выговорил:

— Очищать и охранять!

Когда Владислав пожал мою руку, я все-таки не сдержался. Мне стыдно об этом говорить, но я заплакал. Тихо, пытаясь остановиться, но у меня ничего не получалось; я просто плакал и ничего не мог поделать.

Все. Теперь я один из них. Нет больше вахмистра Андрея Ермолаева. Теперь я чистильщик.

Владислав сел в кресло и сказал:

— А теперь к нашим баранам. Ты меня слушаешь?

После некоторой паузы я кивнул и хрипло сказал:

— Да.

— Очень хорошо. Я очень опаздываю, поэтому буду говорить быстро и четко, а главное, по существу. Свое звание ты потерял, теперь ты рядовой. Больше тебе суд не грозит, ты больше не казак, автоматически переходишь под мою юрисдикцию, а у меня к тебе претензий нет. Документы мы оформим после приезда в Москву. Тут проблем не будет. Подготовка в штат идет около года, но в случае перевода — сокращенный курс. Теперь о тебе. Ты будешь в моем отделе, поэтому подготовка тебе не требуется, потом ты все поймешь. Сейчас у меня нет времени на объяснения, инструктаж я проведу позже, в общем расскажу о твоей задаче, а более подробно ты все узнаешь в Москве. После гибели начальника поезда я принял командование и должен довести все, что осталось от бронепоезда, до Питера. Иди во второй десантный вагон, разговаривать мы будем завтра.

Я подошел к двери, но, задержавшись, сказал:

— Товарищ полковник, станция Мстинский мост была уничтожена отрядом авто…

— Знаю, рядовой, — перебил Владислав. — Эта проблема решается, можете идти. Хотя постой, Андрей. Форму можешь оставить себе, а вот шашку и автомат нужно будет сдать, у чистильщиков другое оружие.

— Автомат сдам, но шашку — нет. Она не учетная, именная. Ее я не отдам.

Я развернулся и вышел из купе, а через минуту оказался во втором десантном. В вагоне было множество бойцов — сборище из разбитых и разгромленных отрядов чистильщиков, казаков, танкистов и спецкоманды техников. Народу много, и все разговаривали, но как-то очень тихо. В эти дни, особенно сегодня, многие потеряли друзей и товарищей — потому ни радостных криков, ни шуток не было. Я сел у входа и через минуту из общего фона выловил тихую беседу техника спецкоманды и казака, сидевших неподалеку от меня.

— А я тебе говорю, прорыв на Мстинском был спланирован, они знали, что корпус разделится и будет удар по мосту, — горячо шептал техник с кудрявыми волосами (я мысленно прозвал его Кучерявый).

— Наши бы своих не подставили, — рыкнул казак. — И вообще просто так сливать блокпост нет резона, они бы предупредили. Тем более там треть спаслась на тепловозе, я сам помогал «трехсотых» перетаскивать в четвертый медвагон. Только когда мы их к врачам принесли, многим уже помощь была не нужна.

— А сколько спасли? — уточнил Кучерявый.

— Не знаю, — тяжело задышал казак. — У них офицеров совсем в живых не осталось, только два унтера, один вахмистр молодой и урядник «трехсотый», умер парняга, жалко. Я сам лично его в машину грузил, он мне запомнился тогда: все что-то бормотал, что, мол, обязательно нужно дотянуть, скорости нужно прибавить. Такой странный был, вроде что-то рыпался, кричал, глаза блестели.

— А потом? Не дотянул?

— Ага, — кивнул казак и поправил повязку на руке, видно, легкораненый. — Мы как приехали к медвагону, я смотрю: он уже не дергается, не кричит. Я сперва подумал, что ему укол сделали и поэтому он успокоился, а потом…

— Ясно. — Кучерявый потрепал свои волосы. — Я тоже много товарищей потерял. Чертовы автономы! Ну ничего, сейчас мы их всех сломаем. После того как северные ударили, у них шансов совсем не осталось. А начальство — тоже красавцы, ни слова не сказали.

— Ага, — поддакнул казак. — Наши сотни когда на позиции стали закрепляться, я думал: все, каюк! Восьмой вагон весь полег, а нам еще повезло, хоть кто-то выжил. Что ни говори, питерские нас всех спасли; только к тому моменту, как они подошли, уже шесть вагонов осталось, ни одной дрезины не уцелело. Жалко чистильщиков, хорошие пацаны были, прикрывали десантников до последнего, пока их дотла не сожгли.

Мне надоел этот разговор, и я пошел в третий вагон. А третьим оказалась фитинговая платформа, похожая на ту, что мы видели на вокзале. На платформе стоял покореженный Т-92, вокруг него суетились люди. Я почувствовал себя тут лишним и решил уже вернуться, как вдруг передо мной появился Артем. Лицо спеца радостно засияло, когда его взгляд сфокусировался на мне, но потом, когда он увидел мою новую форму, как-то сразу сначала отступил на шаг, оглядел меня еще раз и, наконец, сказал:

— Андрей, ты?

— Я. — Мне стало немного неловко от взгляда Артема. — Я теперь чистильщик, меня… Я перевелся.

— Не от лучшей жизни, похоже. — Артем продолжал всматриваться в мое лицо. — Зачем? Ты же знаешь, что чистильщик — это… Ну ладно, не мое это дело. А где этот… — техник на секунду наморщил лоб, — Денис, вроде так его звали?

— Денис пропал. — Меня невольно передернуло при воспоминании о друге. Где он сейчас? Может, еще в пути, а может, его уже нашли. Отогнав от себя эти мысли, я быстро сказал: — Мы ищем его, а ты как? Без ранений, все нормально?

— Да какое тут нормально, — вздохнул Артем и неопределенно махнул рукой. — Сам видишь, какая кутерьма творилась, сейчас пытаемся хоть что-то сделать с этим, — он кивнул на танк, — да только не очень получается. Тут на завод нужно, а мы на коленках… Ну ладно, я пошел мужикам помогать, по приезде нужно будет пацанов помянуть… Ну ты понял.

— Понял. — Я кивнул и вернулся во второй вагон.

Больше боев не было. Всю оставшуюся дорогу до Питера я провел, слушая тихие разговоры бойцов. Впереди была новая жизнь.

Северный агломерат был совершенно не похож на другие: когда мы подъезжали, я видел множество новых укреплений. После того как мы проехали захваченное Чудово Московское, весь вагон буквально прилип к узким бойницам, пытаясь рассмотреть землю северных. Кроме серьезных блокпостов на пути следования нашего бронепоезда я также заметил огромное количество строящихся домов: с первого взгляда казалось, что после распада страны питерские зажили только лучше. В вагоне все живо обсуждали раскрывающуюся перед ними картину; видно было плохо, но я сразу понял, что по сравнению с ними мы — просто нищие. В отличие от питерских, москвичи были вынуждены постоянно бороться с разрозненными шайками гуков, тут же сразу видна Власть.

Во время моей службы в казачьей сотне несколько раз в неделю нам проводили курс изучения существующих агломератов. Ситуация в разваленной стране постоянно менялась, поэтому наши занятия, по сути своей, были просто сводкой новостей о выживающих по отдельности бывших областях. К Северному агломерату всегда было особое отношение, в отличие от Москвы, которая являлась изгоем среди большинства областей, Питер в первые же годы набрал невиданную силу. В годы революции крепче всех держался Санкт-Петербург, последняя линия обороны старой власти была именно там. А потом пришли военные, никаких выборов в городе не было; в отличие от лидеров «Соединения», хоть как-то имитировавших демократию, питерские не дали никому даже заикнуться о некоем подобии референдума или голосования.

После воцарения во власти военных к Ленинградской области почти сразу же были присоединены Мурманск и Архангельск. На территории нового агломерата установилась железная дисциплина. В сложный для России период власть военных спасла население от голода и беспорядков. В отличие от Москвы, в которой несколько месяцев бушевал огонь революционных митингов и уличных схваток, здесь после воцарения власти военных не было ни одного бунта или марша. Жесткая политика силовиков была спасением для простых граждан. Лишь единожды на территории Северного агломерата произошли военные действия. Из-за мирового Кризиса, кроме внутренней разрухи и беспредела, еще одним явлением стала внешняя интервенция. Эстонцы смогли объединиться с Литвой и Латвией и образовать Конфедерацию Прибалтики со столицей в Таллине. Эти соседи решили поправить свое экономическое положение путем использования ресурсов Северного агломерата. Колоссальный подъем национального самосознания трех республик отразился в военной операции. Под звуки оркестра и салют отправлялись на бой с русскими солдаты и офицеры Прибалтики, сопровождаемые цветами от населения и напутственной речью нового лидера Конфедерации, который лично провожал своих воинов.

Операция не была секретной, балтийцы не скрывали готовящегося наступления, в военных кругах Конфедерации считалось, что питерские не смогут оказать достойного сопротивления. Практически ни у кого не возникало сомнения в быстрой победе. Подумать только, притесняемые столько лет гордые национальности наконец-то покажут своему грозному соседу, кто теперь владеет Прибалтикой. Тысяча танков, сто двадцать самолетов и шестьдесят тысяч солдат экспедиционного корпуса Конфедерации двинулись в путь…

…Пленных выкупали у русских за золото, семьи, которые не могли оплатить выкуп солдат, оказывались в безвыходном положении. Экспедиционного корпуса не стало за пять дней, войска, желавшие только наступать, не были готовы к обороне, поэтому контрнаступление русских не дошло до Таллина лишь сорок километров — Конфедерация капитулировала. А потом начались переговоры. С тех пор на этом месте установилась новая граница, десять тысяч пленных солдат Конфедерации так и остались в трудовых лагерях, колоссальные репарации были выплачены стороне победителей. Только через три года правительство Северного агломерата отпустило пленных домой. Жестокий урок, понесенный Конфедерацией Прибалтики, еще раз напомнил об опасности раненого русского медведя.

Прибытие на Московский вокзал было торжественным, сотни и тысячи людей ехали встречать бойцов уже ставшего легендарным бронепоезда. Объединенные части союзников-новгородцев, спецназа чистильщиков и бойцов Северного агломерата совместными усилиями производили зачистку разбитых автономов, и в то самое время, когда выжившие в страшном рейсе выходили в Петербурге на вокзальный перрон, уничтожались последние очаги сопротивления. Победа была за нами, но я не смог поддаться всеобщему веселью. Радостные крики победителей и встречающих слились в единый гвалт, а я понимал, что это — не мой праздник. Радовался и Владислав, он, полковник чистильщиков, заменивший погибшего начальника поезда во время боя, сейчас торжественно поднимался на только что сооруженную трибуну для выступления.

А потом все закрутилось — торжественная речь, салют, цветы, оркестр… Минута молчания, речь, залпы из стрелкового оружия… Головная боль, дикая усталость, размещение, сводки с фронта… Все! Все это было. И я просто участвовал во всем. Просто участвовал. Никогда мне не было так противно. Я не хотел здесь быть, я хотел домой. Домой! Вот и сейчас: генерал жмет руку, медаль на новом камуфляже… Забавно! А должны были расстрелять: дезертир! Вот так и выходит: вся моя сотня полегла в бою, их больше нет. Они — настоящие герои! А я тут, живой и здоровый. С медалью. Поздравляют. Гордится страна. Воины! Бойцы! Солдаты! Спасибо за ваш подвиг! Объединение России! Преодоление Кризиса! Сон… Нет, сна нет — БОЛЬ!!!

В эту ночь я попытался напиться.

Нас разместили в специально приготовленной гостинице, выделив каждому по отдельному номеру, — неслыханная щедрость для простых солдат. Вместо казармы в гостиницу — уму непостижимо! Похоже, руководство хотело выказать свое благодарное отношение к солдатам, прошедшим это испытание. Героям можно иногда пожить и не в казарме.

Потом были поминки. Я тихо сидел в углу холла, где мы все собрались. Слушал разговоры бойцов и все глубже проваливался куда-то во тьму. Водка мне не помогала, я ее совсем не чувствовал. Встал, чтобы пойти к себе. Владислав в спину сказал, что завтра после переговоров он будет проводить инструктаж. Я кивнул — завтра так завтра.

Зашел в свой ухоженный номер и бухнулся на кровать. Пытался уснуть, но сон не шел. Поворочавшись, встал и вышел покурить. Курилка была на длиннющем балконе в конце коридора. Точно так же я люблю курить на своем балконе в Тушине. Сидеть, болтать ногами, как ребенок, и смотреть в ночное июльское небо. Ага, как же! Когда я сидел дома, болтал ногами и смотрел в небо, я не был предателем. Как же противно! Я снял с камуфляжа медаль и стал ее рассматривать. Белый круглый диск с изображением стреляющего изо всех орудий бронепоезда, сверху была надпись: «Участнику прорыва бронепоезда «Красная стрела». На обратной стороне красивым шрифтом сделан знаменитый лозунг: «Сердца Столиц Соединяя».

Какое-то время я смотрел на красивое изображение поезда, несущегося к победе, затем замахнулся…

За спиной послышался голос:

— Андрей, может, не стоит?

Но я все-таки бросил. Медаль летела долго, переворачиваясь, она иногда поблескивала в полете, отражая свет фонаря. Затем был звон металла о камни, после чего вновь стало тихо. Пристроившийся рядом Артем деловито прикурил сигарету и уставился в небо. Около часа мы сидели в полной тишине, где-то вдалеке слышались крики, иногда снизу долетал тихий равномерный шаг патруля. Так вот мы и сидели, каждый думая о своем. Наконец Артем негромко сказал:

— Все равно зря медаль выкинул. Можно сходить.

— Не пойду. — Я даже головы не повернул. — Только не спрашивай почему.

— Да ладно. Я же вижу, что с тобой. Водка помогает?

— Не берет.

— Ясно. Совсем накрыло. Что делать будешь?

— Не знаю. Выхода не вижу.

Вокруг была тьма. В книжках и фильмах всегда так: вот ты в безвыходной ситуации, не знаешь, что делать, и кажется, что ждет неминуемая гибель, но вдруг — свет! Сверху протягивается рука и вытаскивает тебя из бездны. Все живы, все счастливы…

А вот мне жутко от того, что никто не придет, не протянет руку и не вытянет меня. Я обречен, словно род Буэндиа, на сто лет одиночества. Вы представляете, что это такое — понимать, что никто не придет? Вот и сейчас я смолю уже которую сигарету, во рту дикая горечь, но она не может сравниться с болью в душе. Странно, что Артем появился, сидит рядом, просто сидит и молчит, вот сумасшедший. Наверное, из этих, которые не бросают в беде, такой весь правильный. Просто сидит рядом и молчит, наверное, думает, что я броситься с балкона решил. Ага, так я и прыгнул. Неужели не простил бы себе? Типа мог помочь, но не сделал. Да, пожалуй, я же видел, что он какой-то странный. Парню война башку снесла, а такой вроде правильный был. Герой. Участник.

Я повернул голову и сказал:

— Тёма, иди спать. Все нормально будет, ты мне не поможешь. Я — в случае, когда человек только сам себе может помочь. Если ты думал, что у меня крыша поехала, то ты ошибся, я прыгать не хочу. Иди спать.

— Мне и тут хорошо. Если ты такой идиот, у которого крышу снесло, я останавливать не буду. Прыгай, одним слабаком меньше будет.

— Кем ты был до революции? — Я с хрустом потянулся и подумал о горячей чашке кофе. — Каким-нибудь студентом-физиком? Московский парень с окраин?

— Это из оперы «кем был Паниковский до революции»? — тоскливо усмехнулся Артем. — Я наркоманом был. Да и не с окраин совсем. Я долгое время за границей жил, о физике у меня довольно слабое представление. Плохой из тебя чистильщик, Андрей. Ты смотришь на внешность, а надо чувствовать содержание.

— И какое же содержание?

— У меня папа — дипломат. Я в России-то толком и не жил. Там и пристрастился к наркоте. Не в какой-то Замбии — во Франции как-никак, отец и мама за мной не следили, они всегда думали, что, дав мне побольше денег, можно откупиться. В общем, сыночку ни в чем не отказывали. Потом клиники, гипнотизеры и так далее и тому подобное.

— Ты не похож на сынка дипломата. — Я встал и снова размялся. — Не тянешь. Пошли спать.

— Он потом меня закопал, — вдруг сказал Артем. — Я в очередной раз сорвался. Тогда мамы не было, она у меня тоже в посольстве работала, уехала по делам. Вот он и пришел, когда я приход словил. Ничего мне не сказал, просто в охапку схватил, связал и повез в лес. Там меня и закопал. Представляешь, пригород Парижа, и дипломат с лопатой в руках роет яму. Я кричал, плакал, но он меня не слышал. Бросил в яму и стал закапывать. Ты не представляешь, что это такое. Лежишь, связанный, в яме, а родной отец тебя закапывает… — Артем повернулся ко мне, в его глазах стояли слезы. Я молчал. — Он вытащил меня через несколько минут. Ты даже не представляешь, что я чувствовал в эти минуты. Я не знал, что он будет меня выкапывать. Честно, за все это время он не сказал ни слова, я подумал, что там и останусь. В этой черной земле. Думаешь, я пытался выбраться? Нет, я сначала судорожно бился, а потом замер, лежал в холодной земле и не дергался. Меня словно какие-то нити опутали, я чувствовал дикий холод и лежал. Холод был не из земли, этот дикий ужас будет всегда в моем сердце. А потом он меня вытащил. Ни слова не сказал, просто вытащил и отвез домой. На следующий день мы мирно пили кофе вместе с мамой, которая так ничего и не узнала и не узнает.

— Артем, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Не знаю, — пожал плечами Артем. — Просто я никому не рассказывал эту историю. Я умею чувствовать людей, а ты нет.

— И что же ты чувствуешь?

— Я чувствую, что тебе все равно, — сказал Артем. — Поэтому с тобой и поделился. Просто меня ведь могли и убить тогда, при прорыве. А мне нужно было это рассказать, ну хоть кому-нибудь. И лучше всего незнакомому человеку, которому, по сути своей, все равно.

— Кофейку хочешь? Кафе на первом этаже круглосуточное. — Я выкинул бычок. — Пойдем, Артем?

Он покачал головой.

— Не хочу. Я здесь еще посижу, а потом спать. Нам как-никак неделю отгула дали.

— Ну, как знаешь. — Я пожал плечами и направился к лифту.

Тёма сказал мне в спину:

— Андрей, у меня к тебе просьба. Даже две.

— Да? — Я остановился на пороге и повернулся. — Слушаю.

— Во-первых, никому не говори о моей истории, — твердо сказал Артем. — Во-вторых, если будет возможность, возьми меня в чистильщики. Просто предложи мою кандидатуру, у вас же сложная иерархия, разведка, штаб, агентура. Ты среди них свой, поэтому у тебя может получиться. Я не хочу больше с технарями.

— Попробую. — Я кивнул и вышел, оставив странного техника наедине с рассветом.

В кафе я так и не пошел, не раздеваясь, бухнулся на кровать и заснул беспробудным сном.

Владислав пришел почти к середине дня. Я успел хорошенько выспаться, помыться и сидел в кафе, когда он меня нашел. Чистильщик был в гражданской одежде и прекрасном расположении духа, в отличие от меня с моей кислой миной. Владислав буквально источал благодушие и свет. Присев рядом, силовик поставил на стол свой поднос с омлетом и гренками, весело подмигнул мне и стал как ни в чем не бывало уплетать блюда. Только опустошив чашку с ароматным латте, полковник сказал:

— Андрей, ты у нас, оказывается, звезда.

— В каком плане? — Я настороженно поставил свою чашку и посмотрел на начальника.

— Да не напрягайся так, — засмеялся Владислав, обнажая свои белые зубы. — Нужно читать утреннюю газету! Вот я всегда читаю утреннюю газету, такая уж у меня привычка. Я по дороге купил главную инфу северян и на первой же полосе наткнулся на твою фотографию! У тебя лицо, так сказать, фотогеничное, вот и решили в твоем образе показать участника героического прорыва. Первый день в Питере, а уже на главной полосе! Правда, физиономия какая-то нерадостная. — Он с сомнением поглядел на фотографию. — Надо бы чаще улыбаться. Видел же, что идет съемка, эх, ты…

Я взял газету и стал ее рассматривать; издание называлось «Русский Север», на первой полосе сероватой бумаги был главный заголовок: «Москва снова с нами!» Ну по поводу лица на первой полосе Владислав, конечно, слегка приукрасил, но я действительно там был. Посередине строя награждаемых стоял похожий на меня человек в форме чистильщика, красивая медаль гордо блестела на груди отважного воина. Боец стоял навытяжку рядом с такими же героями, как и он. В глазах воина была невообразимая грусть. А что, интересно, у него в голове? Наверное, вспоминает о своих погибших братьях-товарищах, о пройденном пути и великой цели, подумает какой-нибудь обыватель. Ага, как же, я-то знаю, что творилось тогда в моей голове.

А полковник резвился:

— Тебе надо было лет пятьдесят назад родиться, внешность подходящая, так и представляю тебя на экране. Эдакий тракторист Андрей, который перевыполняет норму ради выполнения плана.

— Вы пришли, чтобы представить меня в роли тракториста в советском кино? — Я допил свой кофе. — Расскажете страшилку, которую вы в поезде обещали мне перед сном прочитать?

— Ты мне не хами! — все так же весело парировал Владислав, при этом его холодный взгляд уперся в меня. — И не потому, что я старший по званию, а потому, что я не терплю этого. Просто поверь: я очень злой и страшный серый волк. Мы друг друга поняли? Или мне начать злодействовать?

— Прошу прощения, товарищ полковник. — Я встал и потупил взор. — Виноват.

— Главное, что мы друг друга поняли, — уже спокойно ответил Владислав, вставая из-за столика. — Слушай, Андрей, может, пройдемся? Я тебе и сказку расскажу, и достопримечательности покажу. Я отличный экскурсовод, про Питер могу столько историй понарассказывать! Уши развесишь!

Мы вышли на улицу и направились к Невскому проспекту. Тоже мне экскурсовод, все места он знает, мог бы и поинтересней что-то найти. Дошли мы довольно быстро, несмотря на наш неспешный шаг. Какое-то время Владислав действительно рассказывал мне всякие истории, связанные с тем или иным местом. Центр Питера насыщен всякими суевериями, легендарными зданиями, памятниками и другими подобными реликвиями. Когда дошли до Казанского собора, мы в прямом смысле слова вдруг оказались на поле боя. Несколько десятков разбитых танков и бэтээров стояли прямо посередине улицы. Вспомнив кладбище новгородской бронетехники, я моментально испытал дежавю. Машины стояли заброшенные, поросшие какими-то растениями, в то время как люди спокойно проходили мимо, не обращая на технику никакого внимания. Вокруг каждой разбитой единицы техники был сделан аккуратный полуметровый заборчик — и все. Для жителей Санкт-Петербурга, с деловым видом игнорировавших уничтоженную технику, эта картина стала чем-то обыденным, вроде клумб и фонарей. Я четко видел, как глаза прохожих скользили по уничтоженной колонне, не задерживаясь ни на секунду. Владислав, заметив мое впечатление, с удовольствием сказал:

— Андрей, нехорошо прогуливать занятия по информподготовке. Если бы не прогуливал, ты бы знал о новой достопримечательности этого прекраснейшего города. Перед тобой сейчас разгромленная часть подполковника Чистякова. Это единственная мотострелковая часть, которая сохранила верность предыдущему правительству, а Чистяков возглавил оборону свергнутого режима. Его часть вела упорнейшие бои, прорываясь к Казанскому собору, в котором засели остатки представителей свергнутой власти. Но дойти они не успели, колонну на подходе к собору заблокировали и уничтожили. А техника так и осталась стоять здесь, в назидание потомкам, чтобы каждый помнил об участи представителей предыдущей власти. Теперь около двадцати БТР и БМП так и будут стоять здесь, разбитые, сожженные, поросшие травой, в самом центре Санкт-Петербурга.

— Они мне почему-то напомнили жертв взгляда горгоны Медузы. — Я подошел к одной из машин и с интересом стал ее разглядывать. — Словно окаменевшие воины, которые уже никогда не проснутся.

— Может, и так, — пожал плечами Владислав, — может, и так. Пойдем, Андрей. Я тебе обещал сказку рассказать. В общих чертах опишу твою сферу деятельности.

— Прямо на улице? — Я удивленно посмотрел на полковника. — А как же секретность, шпионы, вдруг нас кто подслушивает? Узнают наш план.

— Ну, во-первых, на улице я тебе никаких тайн не раскрою, — хмыкнул Владислав и неспешно двинулся вперед. — Во-вторых, ты уже, пожалуй, представил свою тайную высадку в центр США? Красивую топ-модель и черный «бентли» доставать? Ладно, шучу я. Скоро привыкнешь. Мы уже пришли, обитель зла прямо перед тобой.

Мы стояли рядом с приземистым двухэтажным домиком. Крохотный особняк в центре города — как его только не снесли? Владислав нажал несколько кнопок возле железной красной двери, и мы вошли внутрь. Тамбур, а за ним — самый обыкновенный офис, несколько столов и компьютеров, даже кофемашина скромно стояла возле стены, поблескивая рекламой капучино. Только пусто, ни одного человека.

Владислав запросто уселся в одно из кресел, приглашающе махнул мне рукой на такое же. Опустившись в его мягкое чрево, я спросил:

— Товарищ полковник, а что это за здание?

— Этот милый домик выделило Четвертому отделению чистильщиков правительство Северного агломерата. Тут раньше был офис какой-то риелторской компании или турагентство, честно, не помню.

— Ясно. — Я невольно насупился. — А если нас прослушивают, как же конфиденциальность? Вдруг вы дадите информацию, которую питерские перехватят.

— Обязательно перехватят — вот стоит записывающая камера, а над шкафом еще одна. Можешь помахать им рукой и сказать «привет!», они все слышат. Только эта операция не секретная, а вполне открытая, которой занимается большая часть спецов всех агломератов, от Южного Рубежа в Ставрополе до Дальневосточного Фронта во Владивостоке. Операция с питерскими совместная, так что они должны быть в курсе. Всем ведь нужно одно и то же — рычажок, с помощью которого можно будет управлять своими нерадивыми соседями.

— И что же это за рычажок? — Я невольно подался вперед.

— С четырнадцатого года, после того как КНДР едва не отправила несколько ядерных ракет по своим соседям, был подписан договор о массовом разоружении, причем именно Россия выступала первой по поводу тотального снятия с боевого дежурства оружия массового поражения. Страны договор подписали, но выполнять его не спешили, в результате огромное количество ракет все еще оставалось на боевом посту. Однако после трагедии в Британии процесс резко ускорился, и к семнадцатому году почти все боеголовки были ликвидированы.

— А Британия? — Я начинал понимать, к чему клонит Владислав.

— А что Британия? — пожал плечами полковник. — Из-за двух взрывов на военных базах весь остров был эвакуирован. Они сами виноваты, уничтожили родную землю из-за собственной жадности и некомпетентности, там теперь не скоро монархи появятся. Трагедия, конечно, но ведь ты должен понимать, что именно из-за тех взрывов и начался Проклятый Кризис. Ты тогда малой был, но во всем мире понимали, что и на экономике это тоже отразится, правда, никто не предполагал, что так сильно и с такими последствиями. Ну, про остальное ты знаешь: национальные и религиозные конфликты ударили по Европе, там давно это все копилось, — вздохнул Владислав. — Так вот, теперь начинается самое интересное в нашей истории. Андрей, ты должен понимать, что с оружием все тоже не так просто.

— Оставили чуть-чуть? — Я хитро посмотрел на Владислава. — Не удержались? А как же атомные электростанции? Их же не закрыли?

— Не закрыли, — кивнул Владислав. — Станции — это другое. Только я не про ядерное оружие массового поражения говорил. С ядерным все понятно, даже у северян оно есть, скорее всего, в Мурманске, да и Архангельск не отметаю. Хоть они никогда и не признаются. Только толку от него мало в плане усмирения областей.

— Как мало? Ядерный взрыв — это мало?

— Ну и что ты им сделаешь? — Полковник с насмешкой посмотрел на меня. — Будешь угрожать всем подряд? Типа, если не признаете нас главными, мы вас взорвем? И чего?

— Как чего?! — Я опешил от такого вопроса. — Под угрозой уничтожения…

— Ну, во-первых, ядерный взрыв не решит внутренних проблем, а наоборот, создаст их намного больше, — терпеливо продолжал втолковывать мне Владислав. — Те же самые новгородцы, они бы не сдались даже под угрозой конца света. Сейчас, кстати, пока мы с тобой разговариваем, решается судьба бывшей Новгородчины. Автономии больше не существует, Верховный Правитель уничтожен, верхушка в плену. Но я не об этом. Ядерный взрыв — это не точечный удар, последствия намного серьезней, чем ты думаешь. Он нам несколько сотен лет будет аукаться. Это же настоящая катастрофа, не убивать же мирное население из-за кучки олигархов с дубинками в руках. Можно подыскать другое решение, тем более что с объединением наших земель шансы возрастают в разы. А решение есть!

— Как с автономами? Числом и нахрапом?

— С новгородцами по-другому было нельзя, — как мне показалось, грустно проговорил Владислав, но этот морок быстро прошел. — Не в автономах суть, о них можешь забыть. За пару лет до того, как распалась Россия, в нескольких правительственных исследовательских центрах велись работы в области создания нового оружия. Упор был сделан на биологию, некоторые ученые смогли добиться… хм… очень даже неплохих результатов. Потом Кризис, разруха и беспредел, а вот разработки пропали, причем там были не просто чертежики и картинки. Там были боевые модели, и теперь их нужно найти. Представь, что будет, если все это добро попадет в руки гуков? Или каких-нибудь других отморозков, которых по стране нынче пруд пруди. Полной информации об оружии нет, но я уверен, оно работает. Всего было начато три проекта, первые два были в Москве и Санкт-Петербурге. А вот местонахождение третьего неизвестно. Самое главное то, что в столицах дошли до практических результатов, а третий проект — теоретическая разработка, он ушел далеко вперед. Предполагались испытания образцов где-то в Сибири или на Дальнем Востоке, больше никакой информации мы не нашли.

— И что же вы предлагаете? — Я откинулся в кресле и посмотрел на маленький красный огонек видеокамеры. — Вы же не просто так мне рассказываете эту историю.

— Я? — усмехнулся Владислав. — Я уже предложил. С момента создания Четвертого отделения мы ведем поиски, и если исследовательский центр еще сохранился, то мы его найдем. Вот и получается, Андрей, что у меня родилась идейка включить тебя в число поисковиков — это самая небезопасная категория среди чистильщиков. Поисковики — категория тех, кого засылают в определенный агломерат для, так сказать, изучения обстановки. А историю про проект с оружием я тебе рассказал, потому что тебе предстоит работать в районе предположительного нахождения цели. Вернее, одного из предположительных мест, где могла быть расположена цель. Наши специалисты уже изучили этот район несколько раз, но ничего не нашли. А ты там обживешься, пообщаешься с местными, может, узнаешь что-то интересное. История про биологическое оружие — сказка, которую я тебе пообещал рассказать. В целом проект поиска оружия массового поражения не является приоритетным, это такой запасной план, бонус, с помощью которого можно выиграть всю игру сразу. Ты только представь, какие возможности! Решать проблемы, заново все отстраивать, восстанавливать, что разворовали и разграбили. Но с проектом номер четырнадцать можно разговаривать совсем на другом уровне.

— Проект номер четырнадцать?

— Да, это рабочее название разработки оружия нового вида. Вернее, название успешного эксперимента, новый вид болезни… болезни непобедимой, — подчеркнул Владислав. — А местом твоей работы будет прекраснейший городок Тобольск. Всего, по нашим данным, есть три предположительных местонахождения цели — база недалеко от Тобольска, временный лагерь московских ученых в Академгородке Новосибирска и испытательный центр в Петропавловске-Камчатском. Агентура работала во всех трех, но вот недавно наш человек в Тобольске перестал выходить на связь.

— Я и не знал, что Четвертое отделение — такая серьезная структура. Нет, я, конечно, понимал, что к вам идут самые что ни на есть… ответственные, но что агентурная сеть распространена по всему, что осталось от России, не ожидал.

— Работать-то нужно, — развел руками Владислав. — Или ты думал, все, что мы делаем, — это гуков отстреливаем да сепаратистов давим? Поверь, если бы не было Четвертого отделения, от Москвы бы давно уже ничего не осталось. Теперь смотри: Тобольск официально не входит в сложившуюся систему агломератов, городок живет своей жизнью. В городе нет карточной системы, за все время не было зарегистрировано ни одного вооруженного конфликта, город попросту забыт. Власти Тюмени сейчас заняты совершенно другими проблемами, после того как сибиряки отказались вступать в Дальневосточный Фронт, у них появилось множество проблем с обороной. Нефтяная столица сейчас сильно страдает, и у них просто нет сил контролировать Тобольск.

— Прямо как мы, — хмыкнул я. — Интересно, их гуки на наших похожи?

— Гук — это просто английский жаргонизм «подонок», который у нас почему-то решили переиначить, и почему-то это прижилось, — пояснил Владислав. — Ты слушай дальше. Добираться будешь практически в одиночку, это самая опасная часть пути. — Увидев мои округлившиеся глаза, полковник успокаивающе похлопал меня по плечу. — Да не волнуйся ты так, «почти» — это не значит, что совсем не поможем. Тебе только от Екатеринбурга до Тюмени придется одному проходить, но эту ситуацию мы решим. Есть пара идей, будем думать, в прошлый раз ситуация другая была.

— А что с предыдущим поисковиком стало? — Мне было не по себе от этой замены. Человек пропал как-никак.

— Узнаём, ищем, свой человек из Тюмени уже выехал. Странно, правда, — предыдущий поисковик докладывал о полном штиле, никакой информации он толком и не передал… — Владислав задумался, но тут же встрепенулся. — Да, значит так, поедешь ты один, больше людей на агентуру нет, время пребывания пока что полгода, а там посмотрим. Будем тебя позиционировать как беженца, пристроишься на какую-нибудь работенку, можешь даже себе компанию женскую подыскать — не повредит. В Тобольске живут мирно, так что тебе перестрелки и рукопашный бой не грозят. Полгода пройдет — решим, скорее всего, вернем тебя обратно, можешь считать это отдыхом от службы. С поправкой на максимальное изучение местности и доклады время от времени о ситуации в регионе, ну и, разумеется, отчет. Ладно, это в общих чертах, подробно — после. Теперь извини, у меня дела, время для отдыха у тебя есть. Погуляй по городу, на достопримечательности посмотри. Северная сторона берет на себя все расходы. Набирайся сил, а твое десантирование в сибирскую жизнь будем планировать после, главное, с алкоголем поаккуратней и ни в какие разборки. Вы в отпуске, но конфликты нам не нужны. Понял?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите спросить?

— Разрешаю, — кивнул Владислав.

— Что с Денисом?

— Щербаковым? — поднял брови чистильщик. — Откуда же мне знать?

— Ну как? — Я просто опешил от такого вопроса. — Вы же передали приказ о его поимке…

— Он трус, — вздохнул полковник, — такие нам в армии не нужны. Вместо того чтобы сражаться, пошел задницу свою прикрывать. Я не знаю, что с ним, искать его особенно не искали. Ты слишком доверчивый, я тебе сказал, ты сразу и поверил. Конечно, ориентировка на двух беглецов была, только ради него специально лес шерстить не станут, оружия при нем не было, если бы наши на него натолкнулись, конечно, задержали бы, а так… — Владислав пожал плечами. — Там военные действия шли, мог и проскочить, кто его знает. Еще вопросы?

— Нет, — помотал я головой. — Я хочу сказать только… он не трус. Поверьте, я знал этого человека очень хорошо, он не из-за этого ушел. Разрешите идти?

— Иди, — кивнул Владислав. — Дорогу сам найдешь, не маленький.

Почему-то после каждой беседы с Владиславом у меня было ощущение, что я сдавал экзамен. Не знаю почему, но этот странный улыбчивый силовик производил на меня угнетающее впечатление: вроде улыбается, говорит вежливо, но при этом я себя постоянно мишенью чувствую. Ладно, поживем — увидим.

После того разговора с Владиславом прошло четыре дня. Наверное, это были лучшие деньки за последний год. Я так привык к казачьей жизни, что в мирном Питере, попросту говоря, первое время был не в своей тарелке. И еще — сильно скучал по своему корпусу: наверное, это было как раз то место, где я чувствовал себя как рыба в воде. Кроссы, стрельбы, рукопашка, учебный ножевой бой, патрули по области — это было действительно круто. Особенно в боях мы не участвовали, но тем не менее это была служба, а тут, оказавшись в вынужденном отпуске, я попросту не знал, чем заняться. Но это было в первый день, потом я поставил себе простую, как грабли, цель — обойти в Петербурге все, что только можно. День и ночь я мотался по улицам города на Неве, обследуя все закоулки и дворы, но, наматывая в день по сорок километров, я каждый раз оказывался в одном и том же месте — на берегу Балтийского моря. Затем я перестал ходить по городу и обосновался в районе пирса.

Взяв с собой термос с горячим чаем, я подолгу сидел на пирсе, глядя в морскую даль. После всей этой кутерьмы с бронепоездом, побегом Дениса, моим переводом в чистильщики мне нужно было время. Просто вот так посидеть на берегу холодного моря. Шума прибоя я не слышал — сидел с плеером в ушах и думал о своем расплывчатом будущем. Радио я не любил; после бесконечного повторения слов «Соединение», «борьба», «война» во всех передачах и даже песнях мне и включать его не хотелось. На второй день я узнал, что Новгородская автономия официально переходит в ведение Севера, но меня это мало волновало. Единственное, ради чего я каждый день включал телевизор и слушал ненавистное радио, — это для того, чтобы хоть что-нибудь услышать об Оренбуржье. Но новостей, как всегда, не было. С Артемом и другими участниками прорыва я особенно не общался, все разбрелись кто куда: кто-то пил, кто-то, как я, ходил по городу, кто-то устраивал дебоши — каждый развлекался по-своему. Вообще-то я сознательно старался не пересекаться с бойцами бронепоезда: мне было стыдно смотреть им в глаза. Так прошли четыре дня — тихо, спокойно, словно жизнь остановилась, и ни туда ни сюда. Я провел их на берегу Балтийского моря, в гостинице только ночевал.

На пятый день Артем все-таки нашел меня на берегу. Зарядка на плеере села, поэтому я просто, закрыв глаза, слушал волны, а потом за моей спиной послышались шаги. Я не обернулся, но шаги стихли за моей спиной, и рядом уселся Артем. Он был в такой же форме, как и у меня. Устроившись удобней, бывший техник весело сказал:

— Ну привет, коллега!

— Зачем?

— Что зачем? — удивленно поднял брови Тёма.

— Зачем пошел к нам? Сидел бы у себя да радовался. Я сам не знаю, что там впереди, но работа чистильщика не самый лучший вариант, тем более у Владислава. Разведчики гибнут чаще спецназовцев, это даже я знаю. Сколько поисковиков пропало!

— Тридцать шесть, — раздался сзади голос Владислава, неизвестно когда оказавшегося рядом. — За предыдущий квартал тридцать шесть. Это в центральной части и Сибири, а в остальных не знаю, не моя территория.

Я быстро поднялся и посмотрел на Артема:

— Первое задание?

— Какое задание! — засмеялся Владислав. — Это теперь твой коллега, а найти тебя не проблема. Я сначала послал за тобой своих людей, а тебя не было. Вот и попросил Артема проследить, на какой ты берег каждый день ходишь. А тут красиво, — огляделся Владислав, — но не для нас. Пришло время готовиться к операции. Надеюсь, ты успел вдоволь на пейзажи налюбоваться, потому что скоро у вас отправка.

— У нас? — Я удивленно посмотрел на полковника. — Вы же говорили, что я один отправляюсь.

— Ну, тогда Артем еще не был в наших рядах, — хмыкнул Владислав. — Представляешь, сам пришел. Как только разыскал, говорит: надоело мне в технарях ходить, хочу быть чистильщиком, отправьте меня на задание. Ну я же не мог парня огорчить, в спецназ или к аналитикам его не возьмешь, а вот поисковик идеальный. Чего насупился, Андрей? Радоваться нужно, что тебе напарника выдали, вместе веселее, да и безопасней.

— Я и один справлюсь. — Не знаю почему, но этот перевод Артема меня расстроил: он был просто знакомым, тем более каким-то странным, напарника в нем я не видел. — Мне никто не нужен.

— Конечно, Джеймс Бонд, — кивнул Владислав. — Пойдем в машину, холодно здесь, как ты только тут сидел. Отморозить себе можно что-нибудь нужное.

— А я с термосом, — буркнул я и направился за Владиславом и Артемом.

Машина вновь привезла нас к двухэтажному зданию в центре. На этот раз внутри было человек десять, в отличие от нас, они были в гражданском. Мы поднялись на второй этаж, где, похоже, находился временный кабинет Владислава.

— Значит так, — начал полковник, — отправлять мы вас будем в несколько этапов. Первый этап — торговый. Через три дня в Чебоксары отправляется охраняемая колонна торговых грузовиков, с ними доедете, там проблем не будет. Потом от Чебоксар до Казани по водохранилищу. Можно договориться с местными рыбаками. Плыть долго, но на катере добраться можно, если хорошо заплатить, — на теплоходе не советую. Следующий этап — Казань. Если не получится пройти береговую охрану, то с Казанью могут возникнуть проблемы. Андрей, у тебя паспорт татарский?

— Ну да, это же моя родина.

— Очень хорошо, будем подделывать, давай сюда. — Он деловито пролистал красную книжечку и спрятал в тумбочку. — Тебе, Андрей, нечего волноваться, а вот с Артемом беда. У него паспорт с московской пропиской, придется новый делать. Ну, я думаю, успеем.

— Постойте, товарищ полковник, — возмутился я, — зачем мой-то подделывать? Я же и так оттуда, тем более татары к русским хорошо относятся, после распада там почти все остались на своей земле. Чего мне париться? Понимаю, Артем, ему нужен новый, а мой-то зачем?

— Для русских введен особый режим прохождения контроля, — назидательно сказал Владислав. — Пока ты его будешь проходить, я на пенсию выйду. К русским они, может, и нормально относятся, но бюрократия по отношению к приезжим у них ужасная. Ты татарский помнишь?

— Ну так, в общих чертах. — Я пожал плечами. — В школе у нас был курс, но многое я позабыл.

— Ну нормально, — усмехнулся полковник. — Будешь, значит, татарином.

— Как — татарином? Не хочу татарином!

— А куда деваться? — развел руками Владислав. Потом посмотрел на пытающегося удержаться от смеха Артема. — А ты чего смеешься? Ты вообще будешь у нас умственно отсталым. Языка не знаешь, так что придется Андрею за тебя отдуваться.

— Как — умственно отсталым? — опешил Артем. — Вы же мне говорили, что я там буду поисковиком…

— Будешь, — кивнул Владислав и весело подмигнул. — Только сначала таким немножко побудешь, а потом сразу в поисковики. Ну ладно, ваше превращение мы обсудим позже, главное — путь. Если сможете пробраться до Казани, то больше проблем не будет. Поезд Казань—Екатеринбург ходит раз в неделю. В Екатеринбурге вас встретит наш человек, до Тюмени рукой подать на машине, ну а до Тобольска от Тюмени доехать не проблема. Места там тихие, так что все нормально будет.

— А вам не кажется, что слишком длинный путь? — Артем слегка подался вперед. — А самолетом никак?

— Можно, — ответил Владислав. — Только дороговато каждого поисковика отправлять на самолете, ты так не думаешь? Нефть — в дефиците, а ты про самолет. На самолете в Москву полетите, это я забыл сказать. Договор с Севером подписан, и официальная делегация питерских летит в Москву, железная дорога сейчас восстанавливается, так что времени на поезд не было. С почестями полетите, с высшим руководством Севера. Авось не думали, что вот так вот будете домой возвращаться? Полетите, правда, в экономе с персоналом, ну это понятно.

— А как прилетим?

— Как прилетите, у вас будет один день с родней попрощаться, а затем — в экспедицию. С водителями торговой колонны я уже договорился, два места для вас в кабине есть. Поедете в ранге солдат, защитников колонны. Потом, разумеется, нужно будет переодеться, в форме вам идти нельзя, вы же у нас как беженцы проходите. Так, по поводу связи, вооружения и денег мы определимся позже. Завтра в шесть утра я за вами зайду, на самолет вам опаздывать нельзя. Перед тем как пойдете в состав колонны, зайдите в главное здание Четвертого отделения на Стромынке. Там мой заместитель выдаст вам все необходимое для экспедиции. В общих чертах план ясен?

— Да, а вы с нами не полетите? — спросил Артем.

— Нет, — помотал головой Владислав. — Мне еще бронепоезд, вернее, то, что от него осталось, отправлять в Москву. Отчет по операции писать. Так что все подробно вам объяснит мой заместитель в Москве. Он уже в курсе, работа по подготовке идет.

На следующее утро мы отправились в Москву. Долетели быстро, дома тетя встречала меня как героя. Плакала, что-то там говорила о том, как я нужен дома. А потом состоялся тяжелый разговор по поводу моего отъезда, но, как ни странно, отговаривать она меня не стала, просто заплакала, и все. Весь оставшийся день что-то готовила, собирала мои вещи и о чем-то рассказывала. Черт, сейчас трудно об этом говорить, но я понимал, как ей без меня одиноко. Ведь я — единственный родной у нее человек, раньше мы мало общались, а вот теперь… трагедия нас как-то сплотила, что ли, но я должен был ехать. Я не мог по-другому, тем более что мне предстояло побывать на своей родине.

Подготовка к экспедиции шла быстро, заместитель Владислава выдал нам снаряжение, которое должно было пригодиться в дороге, и рассказал о некоторых особенностях службы поисковиков. Как правило, один или два бойца должны были не только попасть на определенную территорию, но и обжиться и войти в доверие к местным жителям. Многие погибали еще на пути в какой-нибудь отдаленный регион. А вот сама работа была простой: следовало регулярно докладывать о ситуации в регионе. Поисковиков по всей бывшей стране около пятисот, тайное войско Четвертого отделения чистильщиков доставляло информацию постоянно. Прежде я думал, что чистильщики — специалисты по силовому воздействию, однако оказалось по-другому — они были в первую очередь блестящими информационными работниками. Заместитель Владислава объяснил, что нашей главной задачей является выход на связь по спутниковому телефону и сообщение о ситуации в регионе. Тобольск — городок спокойный, и главным было добраться до него. А там можно будет и посмотреть, и порасспрашивать — может, кто что и видел. Разберемся.

Из оружия нам выдали каждому полицейский АКМ и ПМ; кроме того, небольшой походный набор, спутниковый телефон, карту и — самое главное — справочник по сибирским регионам. Единственно, чего не дали, так это денег. По сути, в каждом регионе была своя денежная система: где-то продукты и вещи можно было взять по карточкам, где-то еще ходили рубли, практически везде можно было договориться о бартере, и только золотые украшения никогда и нигде не теряли своей ценности. Но их выдали очень мало. Правда, Тёмка мне сказал с хитрецой, что он все-таки добудет разного рода валюты.

После того как мы разобрались со спутниковым телефоном, нам расписали план отчетов и отпустили. На прощание инструктор напутствовал нас:

— Я вам так скажу, пацаны, вас инструктировать трудно, вы же не профи. Впрочем, и не так это важно, пошустрее будьте — и все. Регион у вас неопасный, главное — добраться поскорее. Там полгодика поработаете, может, и изменится чего. Слушайте дальше. В пути старайтесь ни с кем не разговаривать, особенно в Орде и ЕкБ, то есть в Екатеринбурге, по дороге столько бандитов и мошенников, все кинуть норовят. Из-за этих уродов чаще всего и пропадают поисковики, а ведь они вооруженные — что ж тогда говорить про мирных граждан? Вы на месте не тушуйтесь, смело говорите, что беженцы, из разоренного поселка бежали. Оружие старайтесь не светить, власти агломерата отобрать могут, а без стволов, сами понимаете, — хана, вдруг засада какая или еще чего. Что еще? Нож или другое какое холодное оружие с собой всегда носите. Вам главное — через Орду пройти нормально, у них и на оружие зуб, да и внешность ваша не очень на татарскую смахивает. Паспорта мы вам сделали, но при серьезной проверке не прокатит… Так, что еще? Если на каком контроле автоматы с пистолетами решат отобрать, валите оттуда, без стволов по агломератам идти — смерть. Если вкратце еще раз пробежаться по пути следования, то в торговой колонне вам ничего не грозит, потом в Чебоксарах по водохранилищу к береговым не попадайтесь, чуть что — отстреливайтесь. На границе с Казанью есть вариант проскочить, у них там дыр немерено, но можно сначала попробовать через официальную. Что дальше? С проводником за золотые украшения выторгуйте место, только, когда подкупать будете, не жадничайте, а то он может вас слить железнодорожной полиции — и пиши пропало. В Екатеринбурге вас уже встретят, там-то и будет самая опасная часть пути. Поисковик, который вас встретит, вам машину выделит. Постарайтесь прибиться к какой-нибудь колонне торгашей, которые тоже собираются в ту сторону. Врать не буду, плохая там дорога, проклятая, много автоколонн подбивают, поэтому вы там поаккуратней. В Тюмень старайтесь не заезжать, там сейчас тоже неспокойно. Как приедете в Тобольск, сразу доложите, снимите квартиру, а еще лучше — домик в поселке. Поищите работу, беритесь за первую попавшуюся, неважно. Нужно, чтобы местные к вам привыкли, потом начинайте узнавать все, что только сможете. Упаси бог лезть в терки с местной шпаной, от них пакостей много.

— А что же делать? — спросил Артем.

— По ситуации, — развел руками инструктор. — Вот у нас один поисковик был, не прижился: местные бандюки на него взъелись. Не знаю, чем он им не понравился, простой беженец с Дальнего Востока, работяга. Ну вот и получилось все плохо.

— Убили?

— Убил. Всех бандитов местных перестрелял. Полгорода сжег и сбежал. Такой вот информатор.

— И что? — с какой-то странной улыбкой спросил Артем.

— Да ничего, — пожал плечами инструктор. — У него задание было, так он сразу после его выполнения всех и перебил. Поругали его, конечно, но куда деваться. Городок-то маленький был, вымирающий. Но лично я его поддерживаю, и так много всякой мрази развелось, вот он их и завалил. А по поводу вашего задания я честно скажу. Владислав вам наверняка начал парить про эти разработки, но просто так их не найти. Сейчас много по стране легенд ходит, кто-то ядерное ищет, кто-то за нефть рубится, в общем, много чего происходит, аналитики не успевают. Вы поймите: я знаю, как Влад любит пышные фразы и великие планы, только он сам понимает, что ваша задача в первую очередь — не погибнуть. Информация нужна о ситуации в агломерате, там из-за нефти серьезные конфликты, некоторые считают, что тюменские должны делиться. Ладно, в справочнике почитаете о нынешней ситуации в регионе, не будем не по делу. Этой ночью, в два часа, выходит колонна, не опаздывайте, ваша машина — «КамАЗ» номер шесть, складской район, третий торговый корпус — колонна оттуда отправляется, найдете. Водитель в курсе, вопросов задавать не будет.

— А почему ночью? Засады гуков не боитесь?

— Ну, во-первых, колонна не через юг агломерата пойдет, а по северной части — там чистый коридор. Тем более прикрытие у торгового каравана очень хорошее. Дня за полтора доедете. Ну, все, пацаны, с богом. Про связь я вам объяснил, когда выходить — тоже. Вы, главное, не бузите, вы же беженцы, таких, как вы, тысячи по стране. Если что, в каждом городе у нас свои люди есть, найдем, поможем в случае чего. Через шесть месяцев увидимся, а если все хорошо пойдет, то мы сами к вам придем! На танках!

Попрощавшись, мы с Артемом вышли из главного здания Четвертого отделения. Артем весело толкнул меня в плечо и просил:

— Ну? Как тебе? Чего такая мина грустная?

— А чего радоваться? — пожал я плечами и ухватил поудобнее свою сумку. — Ты как ребенок, а веселого-то мало, инструктор сам сказал о наших невысоких шансах.

— Может, по пиву? — Артем достал несколько редких алкогольных талонов. — Да не грузись ты так, Андрей! Все нормально будет.

— Не пью. Встретимся в два возле складских. — Я пошел к метро.

— Постой! — Артем догнал меня, заглянул в лицо. — Андрей, после того как я перевелся к вам, ты на меня волком смотришь. Я что-то плохое сделал? Ты скажи сразу, нам еще полгода одну работу делать. Я что, тебя обидел чем-то?

— Нет, — я помотал головой и честно сказал: — Просто я тебя не знаю. Я не очень-то доверяю незнакомым людям, и ты обо мне ничего не знаешь. И душу перед тобой я открывать не собираюсь. Ты вообще не понимаешь ничего в ситуации, ты считаешь, что я сам подписался на эту разведку? Ты думаешь, мне в своем корпусе не сиделось? Мне вот просто так захотелось поубивать других? Да черта с два, я влип с этим бронепоездом, влип в полное дерьмо. И никто мне не поможет! Когда сидели на балконе, я проклинал тебя. Да! Да! Проклинал! За то, что ты сидишь, такой гордый, со своей медалью, а я ведь предатель, самый большой предатель. И друг мой оказался предателем, он бросил пост, и я вместе с ним. В этом бронепоезде вся сотня моя полегла, только я один и остался. Мне этот вечно улыбающийся Владислав уже осточертел, но, если бы не он, я бы уже валялся с пулей в затылке за то, что отряд свой бросил. И вот это — правильно. Но я хотел жить, потому и пошел к этим чистильщикам страны, мать их! Но тебе-то это зачем? Работал бы техником, ты же ни фига не понимаешь, тебя просто пристрелят, и всё! Всё!!! А Владислав новых наберет, таких же, как ты, дурачков. Которые думают, что пользу принесут своей стране! Ты думаешь, что, когда мы новгородских резали, мы пользу принесли? Ошибаешься. Давай иди отсюда подобру-поздорову, пока я тебе морду не начистил. Мне приказали — я буду участвовать, но вот брататься с тобой я не намерен. И плевать я хотел на твои истории, что ты там, как ты там.

— Знаешь, а мне Влад сразу сказал, что ты на меня еще гнать будешь, — с легкой усмешкой сказал Артем. — Думаешь, я не знал, как ты сюда попал? Прекрасно знал, он мне в первую очередь о твоем подвиге рассказал. Но есть одна маленькая фигня. — Артем подошел ближе и улыбнулся еще шире. — Он мне приказал тебя пристрелить, если ты сдрейфишь! Понял? Не надо тут свои истории рассказывать о том, как ты выжить хотел. Вот когда мы с новгородскими схлестнулись, я во время боя деталь менял, тогда я жить хотел, а ты задницу свою прикрывал. А к чистильщикам я пошел, потому что не хочу всю оставшуюся жизнь чинить всякую дрянь. Я понял, что не хочу умереть вот так, на поле боя с инструментами в руках вместо оружия. Я буду одним из них и принесу настоящую пользу. В отличие от таких, как ты, я не собираюсь складывать с себя ответственность за то, что происходит в этой стране! Ты понял меня?! Я буду сражаться и буду делать все, чтобы мои дети жили, не боясь, что гуки придут и всех перережут. Смерти нет: когда меня откачивали после передоза, я никого не видел! И я не боюсь этого, там просто темно… Но, если ты сбежишь, я тебя пристрелю, матерью клянусь, я тебя без зазрения совести положу. Мне нечего терять, у меня никого не осталось. Никого!

Я протянул руку и сказал:

— Намного лучше. Вот с таким Артемом я согласен ехать. Сработаемся.

— А у нас выбора нет, — пожал мою руку Артем. — Придется. Так как по пиву?

— Я действительно не пью. — Я отпустил его руку и ответил на недоуменный взгляд: — В гостинице мне было очень хреново. Ты не обижайся, я просто не очень люблю, когда со мной начинают сразу пытаться подружиться. У меня есть дистанция между знакомыми и друзьями, тем более до этого один друг двинулся слегка головой, а потом второй сбежал из сотни. К первому я идти не могу, не могу больше казакам в глаза смотреть. Стыдно мне. Пойдем, поговорим. Я тебе про казачью службу расскажу, а ты мне про жизнь во Франции — всегда мечтал там побывать. Хоть расскажешь, как там французы живут.

— Договорились, — хмыкнул Артем, — пошли. Через полчаса алкоголь перестанут продавать, буду вместе с тобой сок пить на лавочке.

Сидели мы долго, Артем что-то рассказывал про свою жизнь при посольстве во Франции, вспоминал смешные случаи и истории. Я искренне делал вид, что слушаю его, но на самом деле все мои мысли были направлены на предстоящую экспедицию. Интересное сочетание, главное — разнообразие поражает. Поездку в Питер я пережил, а вот Тобольск будет натуральной лотереей. Сейчас многие мотаются по стране в поисках лучшей жизни, кто-то навсегда пропадает в просторах заброшенной страны, а кто-то находит свой кров, свою новую жизнь. Но мне было интересно, и это самое главное. Я действительно хотел проехать по своей стране, по огромной державе, распавшейся на многие части. Мне нужно было это все увидеть воочию. Теперь эта возможность представилась.

В половине второго я уже стоял возле третьего торгового корпуса складского района. Выспаться мне так и не удалось. Тетя меня провожала как на войну, я искренне пообещал найти способ сообщать о себе при любой возможности. Инструктор мне твердил, что родные поисковиков всегда получают информацию, только я ему не поверил: сдается мне, родственников оповещают только в случае смерти поисковика. Потом было долгое прощание, тетя держалась молодцом. Но, когда я открыл дверь, она не выдержала и расплакалась; я еще несколько минут утешал ее в прихожей, а потом ушел. Спустившись на три этажа, постоял какое-то время на лестничной площадке, затем вызвал лифт и поехал вниз.

После прихода к власти Дегтярева и его «Соединения» Москва была разделена на районы, вместо территориальных округов единицей стал район с обозначением принадлежности. Существовала специальная квалификация, которая разделила Москву на торговую, военную, резервную и промышленную части, части делились на районы, а те соответственно на корпуса. Классификация была намного шире, но полного спектра специализации я не помнил, а учитывая, что примерно одна пятая столицы стала безлюдной, даже и не пытался разобраться в сложной иерархии корпусов и частей, но складской район знал прекрасно: он располагался возле станции метро «Баррикадная», поэтому добираться мне было относительно недолго.

Артем появился раньше меня. Когда я подошел к складской проходной, он уже вовсю болтал с каким-то мужиком в камуфляже. Я поздоровался:

— Доброй ночи, бойцы!

— Привет! — кивнул Артем и показал на своего собеседника: — Знакомься — Дима. Наш водитель.

— Андрей. — Я пожал широкую ладонь Димы; на вид ему было лет тридцать. — Ну что, когда отправка?

— В два десять ровно. — Дима посмотрел на часы. — Через полчаса двинем. Из города выедем быстро, по северу области вообще пролетим. А вот потом на нейтральной территории из-за каждой поломки или подозрительной брошенной машины на дороге будем останавливаться. За территорией агломерата полно охотников до нашего каравана — ну, сами понимаете. Лады, мужики, мне еще к начсклада нужно зайти. Вы идите, если хотите, можете уже в кабину садиться, там на входе в склад ваши фамилии записаны, а машину я не запер.

— Давай. — Артем поправил рюкзак и поднял какую-то большую сумку. — Пошли, что ли?

— Ты что, РПГ с собой взял? — Я хмыкнул, глядя, как Артем с натужным лицом тащит неподъемный груз. — Давай помогу, или хотя бы рюкзак казенный дай.

— Спасибо, — просипел Артем. Отдав мне рюкзак, он забросил свой скарб на спину и, шатаясь, двинулся вперед. — Насчет РПГ ты, конечно, зря, а за содержимое сумки еще не раз спасибо скажешь!

— Не скажу. Путь у нас впереди долгий, а вдруг бежать придется? Ты что будешь делать? В нашем случае много вещей брать не резон, о чем ты только думал, когда это барахло собирал?

— Давай не умничай, — тяжело выдохнул Тёма. — «Барахло»! Там только самое нужное и необходимое. Где ангар с машинами?

— Да пришли уже. — Я посмотрел на табличку и нажал на кнопку рядом с воротами.

Через минуту открылась дверь и показался заспанный капэпэшник. Хмуро потирая глаза, он спросил:

— В составе колонны? Проходите.

— Фамилии не спросишь? — пробурчал Артем.

— А на хрен они мне нужны? — удивился охранник. — Проходите скорей.

Склад был поистине огромен, не менее сорока черных бронированных тяжелых грузовиков стояли в ряд, готовые отправляться в путь. Мы нашли «свой» и залезли в кабину; через несколько минут появился Дима, увидев нас, он весело сказал:

— Ну что? Коридор открыт, скоро рванем, конвойная техника уже на границе КПП. Только куртки я вам советую снять, сейчас ночью еще ничего, а днем мотор под задницей так жарит — мама не горюй! Два кондиционера стоят, а ничего не помогает!

— А окно открыть?

— Ага, зачем нам тогда бронированные стекла — чтобы потом их открыть? — засмеялся Дима. — Пацаны, у нас люк сверху есть, вот его еще разрешается открывать. Так что готовьтесь, жарит тут, как в Сахаре! Водицы я вам уже припас.

— И так будет всю дорогу? — Мне уже приходилось ездить на «КамАЗе», и я представлял, какая это будет пытка. — Без остановок?

— А что делать? — пожал плечами водитель. — У меня за рейс минимум три попадания в кабину. Ворошиловские стрелки хреновы — развлекаются так, прет им по колонне пострелять. С бэтээра наугад несколько очередей сделают — и дальше едут. Вот так вот, пацаны. А вообще ничего, жить можно! Несколько остановок будет, ну, это по ходу движения, города же проходить будем.

— А если «летучка»? — Я решил узнать все про наши возможности.

— Ну, из «летучки» по нам еще ни разу не били, — перекрестился Дима. — Я слышал, на юге гуки балуются, но северная часть чистая от этих ублюдков. Так что не засадят, а по поводу Союза Двенадцати Областей — там такого точно нет. Дороги они плохо контролируют, но чтобы «летучки» — до такого еще не опустились.

— Лады. — Я откинулся на спинку кресла. — Дим, а ты знаешь, что за груз везете?

— Нет, конечно, — улыбнулся водитель. — Перевозку грузов контролирует Четвертое отделение чистильщиков. Водители никогда не знают, что перевозят.

Через несколько минут мы тронулись в путь. Огромные ворота склада раскрылись, и тяжелые машины растворились в московской ночи.

Грузовик шел удивительно плавно, несмотря на плохое состояние дороги. В составе колонны кроме сорока грузовиков было несколько боевых машин — усиленные пушками броневики, БМП и ремонтная. Еще в каждой машине над кабиной установлено крытое защитными листами пулеметное гнездо. Колонны часто обстреливались, но серьезных нападений пока не случалось, и на этот раз до Владимира мы шли без происшествий. Несколько раз приходилось убирать поваленные на дорогу деревья, и тогда у меня становилось тревожно на душе. Часто бандитские шайки специально бросали на трассу какие-то препятствия, чтобы напасть на вышедших из машин людей. Но, слава богу, все обошлось.

Отвратительное состояние дорог стало прямым следствием распада страны на агломераты. Многие железнодорожные пути были просто разобраны; торговля с Союзом 12 осуществлялась при помощи автодорожного транспорта именно по причине почти полного уничтожения железнодорожного полотна в этом направлении. Чебоксары находились в статусе независимой территории, не входящей в Союз, до них от Москвы порядка восьмисот километров, поэтому автоколонны представляли собой очень дорогой бизнес, но выбора не было. Союз всегда разрешал торговым экспедициям перемещаться по своей территории, тем более что половину грузов везли в его столицу — Нижний Новгород. При этом никто не мог обеспечить полной безопасности, но на самом деле серьезных нападений на колонны ни разу не было — для этого требовалась слишком уж большая сила, да и союзные все-таки вели какое-то патрулирование.

Во Владимир мы прибыли утром, через сам город шли совсем немного. Остановку сделали только на выезде, в пригороде. Город сильно пострадал во время столкновений в первые месяцы разгула сепаратизма, хотя новая власть здесь установилась довольно быстро: несмотря на близость к Москве, Владимирская область сразу вошла в состав Союза 12. В древнем центре нам побывать не довелось, но, как говорил Дима, пожары серьезно повредили многие культурные ценности, а восстановление шло очень медленно. Лучше всего сохранились церкви, и я никогда не забуду Троицкую — просто потрясающее произведение искусства! А вообще город показался каким-то серым и унылым. Правда, трудно судить, проезжая, — запоминаются лишь какие-то отдельные моменты.

Потом был путь в Нижний Новгород; в отличие от пустой плохой дороги во Владимир, эта была прекрасно отремонтирована и довольно-таки заполнена транспортом. Время от времени даже попадались посты ДПС, причем не переделанные под блокпосты, а именно опорники сотрудников полиции. У полисменов форма, правда, немного отличалась от прежней, а в целом — словно картинка из прошлого. Правда, гаишники были необычно худыми, похоже, что служба у них не сладкая. На машинах беженцев не наживешься, да и на огромных военных колоннах тоже. Странно: у нас служба полиции была упразднена, но появились казачьи сотни, Четвертое отделение чистильщиков, служба КПП, внутренняя служба контроля, а тут решили сохранить прежнюю систему. Интересно-то как, у меня даже промелькнуло сожаление, что невозможно сделать фотографию на память.

Когда мы уже подъезжали к Новгороду, я услышал, как что-то несколько раз звякнуло по обшивке «КамАЗа».

— Дима, что это?

— Пули, — пожал плечами водитель. — Опять какая-то сука палит. Не волнуйся, не пробьет.

— Не парься ты так, Андрей. — Артем глотнул воды из бутылки. — Пока Дима не матерится и по рации нет криков «мы все умрем», можешь не волноваться.

— А если кто-то мирный будет ехать?! — Я решил все-таки не сдаваться. — Тем более мы почти добрались до Новгорода, а тут такое стрельбище — может, все-таки нужно сообщить местным ментам на дороге?

— Да нет, это так, балуются козлы какие-то, — хмыкнул Дима. — Тут беженцев не обстреливают. Я знаю. Это местные выражают свое отношение к московским. Нормальное явление — машину не повредят, но вот шмальнуть из какой-нибудь мортиры времен царя Гороха могут. Ты не забывай, население нас не очень-то любит. В нас видят людей, разваливших страну, людей, из-за которых их дети голодали. В городе еще нормально, а вот по трассе вечно обстреливают. Иногда даже при гайцах местных, тем вообще по фигу: жертв нет, вот и радуйтесь, москвичи зажравшиеся. Знаешь, сколько Дегтярев выбивал право торговли с Союзом? Только после того как у Союза более-менее серьезная власть установилась, они согласились, а народу-то трудно объяснить. Они ненавидят, ну просто так. По-бытовому так. Первые месяцы мы все в помидорах и яйцах тухлых на лобовухах ездили, потом кое-как перестали. А по трассе до сих пор стреляют. Мы уже привыкли.

— А как с помидорами ездить на лобовухе? — отчего-то полюбопытствовал Артем.

— У нас один парень работал, — заулыбался Дима, — он потом во внутреннюю службу перешел. Мишкой звали. Так вот он после нескольких таких «концертов» с яйцами и помидорами установил шланг от поливальной машины под бампер. Причем такой хороший напор был. Начальник колонны не стал машины проверять, тем более Мишка его под низ спрятал, он вообще мастер на все руки. А насос и пару бидонов с водой в кабину присобачил. Так вот, когда в очередной раз нас стали в Арзамасе обкидывать, он подъехал да залп из шланга и дал. Пацаны, вы бы видели, как они побежали! — захохотал Дима. — Там же в основном бабки, тетки, дети так развлекались. Правда, потом опомнились, на дорогу выбежали, облепили машины. А мы что? Не могли же мы детей с бабами на колеса наматывать, вот и остановилась колонна. А водичкой все равно нужно было их охладить.

— Набили морду Мишке? — спросил Тема.

— Ясен пень, — кивнул Дима. — Мужики облитых баб прискакали, бычата, лучше бы на заводе работали. Мишку вытащили и этим же шлангом его отдубасили! Ну, потом начальник колонны пришел, урегулировал. Колонна тронулась, но по рации нет-нет, да кто-то и пошутит над нашим Водоносом. Начальник ругался дико за эфир, но потом и сам его стал звать Мишка Водонос. Прижилось в народе.

— А долго еще до Нижнего? — Тема достал еще одну ледяную бутылку воды из маленького холодильника и открыл ее. — От Москвы до него всего-то километров четыреста. А мы так долго едем.

— Скажи спасибо, если часам к десяти доедем, — вздохнул Дима. — Чуть что — остановка, это же колонна, едем по прямой, но все равно долго из-за всех этих проверок, досмотров, поломок. Это у нас нормальное явление, наберитесь терпения, вот и все. Сейчас к Новгороду подъедем, еще часа два будем на контроле стоять, там все три раза проверят, посмотрят. У них служба КПП намного хуже нашей. Такое ощущение, что на контроль вообще по тупости отбирают. Только у союзных они самые тупые — наверное, со всей страны собирают.

— Мне даже как-то неловко при упоминании Новгорода, сразу же автономов вспоминаю, — шепнул мне Артем. И добавил уже обычным голосом: — Ты в курсе, что Великого Новгорода больше нет? Мне вчера друг сказал, у которого я вещи брал.

— Как нет?

— А вот так, спалили его чистильщики. Дали мирным жителям один день на сборы, а потом спалили весь город к чертям, а мирных жителей по нашей же дороге в Тверь и Москву переселили. Лет семь назад многие бы обрадовались: из провинции да в столицу, в приказном порядке. А тут, когда мы уезжали, первый поезд с беженцами должен был прийти. Еще часть они в Мурманск и Архангельск отправили. Но большая часть все-таки в Тверь ушла, в Твери вообще тысяч двадцать населения осталось, загибается агломерат. Вот так вот наше начальство демографические проблемы решает, они им уже и места на фермах и заводах приготовили, разбросали семьи по стране и радуются. Это — женщин, детей, стариков, а мужиков из автономов в трудовые северные лагеря отправили. Дай бог, если половина с этой каторги вернется.

— А что с Новгородской областью делать будут? — Я невольно содрогнулся, представив простые методы усмирения, применяемые Центром и Севером.

— Да черт его знает! — пожал плечами Тёма. — Заселят со временем, наверное, а пока что все ресурсы выкачают. Я же не Влад, это он в курсе всех движений в стране. Я это к тому, что весело наши ребята поступают, всех подчинили, даже союзников-сепаратистов. В один день их разоружили и к остальным отправили.

Потом мы еще долго ехали в полной тишине, только Дима напевал мелодию какой-то незамысловатой привязавшейся песни. Поздним вечером подъехали к Нижнему. И действительно, несколько часов нас проверяла местная служба КПП, но потом я смог увидеть саму столицу Союза Двенадцати Областей.

Когда наша колонна приближалась к Нижнему Новгороду, уже опускалась ночь. Я никогда раньше не был в этом городе. Дима сказал, что за последние четыре года население его выросло в три раза; стремительно расширяясь, он поглотил все ближайшие поселки и городки; в то время когда вся страна разваливалась, здесь шла стройка. Ни полупустая заброшенная Москва, ни даже милитаризованный Питер не могли сравниться с новой великой столицей. Союз 12 был самым сильным агломератом из всех существующих и самым густонаселенным. Я невольно присвистнул от вида прекрасного ночного города, миллиарды огней светились передо мной; я подумал, что вот так, наверное, русские эмигранты видели Чикаго или Нью-Йорк. Так же, как и я, расширившимися зрачками взирали на новый оплот богатства и власти.

— Да, парень, тебе нужно почаще из родного агломерата выезжать, — оценил мою реакцию Дима. — Вот это, я понимаю, размах. У них городское население перед Кризисом насчитывало около двух миллионов человек, теперь тут, кроме старого Нижнего Новгорода, еще два города вплотную стоят — Поволжский и Новый Город. Очень много народу сюда бежало — вот и настроили. Официально здесь миллионов семь теперь проживает, но на самом деле, я думаю, около двенадцати-тринадцати. Богатейшее место в России! Только мы в сам Нижний не поедем, мы в Новый Город двинем, где у них склады. Там и остановимся на ночлег. Потом в шесть утра — бросок до Арзамаса, это прямо на юг, там тоже сбросим часть груза, а потом последний рывок — к Чебоксарам. На самом деле туда всего машин десять пойдет, основная часть в Новом Городе и Арзамасе останется. Так что радуйтесь, пацаны, сейчас можно будет выспаться хорошенько, а завтра снова в путь.

Новый Город был производственным центром. Когда мы заехали внутрь этого огромного промышленного района, наша колонна разделилась, около двадцати машин с веселым прощальным гудением пошли на разгрузку. Наша же часть двинулась дальше.

Власти Союза предоставили колонне для стоянки огромный ангар. На верхней пристройке ангара находились временные жилые помещения. Регистрация машин и персонала прошла быстро; поставив машины, водители и пассажиры направились сразу на второй этаж. Союзные были с нами подчеркнуто вежливы, однако все-таки чувствовалось их прохладное отношение к москвичам. А в целом все выглядело нормально, ну за исключением выставленной на лестнице второго этажа охраны. Несколько бдительных ребят с автоматами закрыли за нами вход в жилой корпус.

Расположенный фактически на крыше ангара, корпус был неплохо отделан. Номера трехместные, в каждом имелась душевая кабина, но больше всего меня порадовали пакеты с комплектом еды, которую можно было разогреть в микроволновой печи. В дорогу нам выдали стандартный паек, покупать что-то во время остановок в пригородах категорически запрещалось. А союзные предоставили очень даже неплохой ужин: несколько бутербродов с ветчиной и сыром плюс копченый куриный окорочок с консервированной капустой. В качестве бонуса там было несколько пакетиков растворимого кофе, но самым главным подарком оказалась шоколадка под названием «Союз 12». Артем, рассмотрев все это повнимательней, брякнул:

— А говорят, не любят москвичей. Они тут лучше нас живут, курочка там, все дела, шоколадки свои.

— Они на самом деле так хорошо не питаются. Живут неплохо, но отнюдь не каждый день у них такие деликатесы, — сказал Дима. — Можете смеяться, но из таких мелочей и складывается политика. Да! Они показывают, как они хорошо живут. Где это видано, чтобы изгоев и врагов так откармливали!? Специально это все, вот, мол, как нам хорошо без вас жить!

— Да, — почесал затылок Артем. — Ну ничего, я за любой кипеш, кроме голодовки. Консервы мне уже надоели, съем в чисто политических целях вот этот куриный окорочок!

После ужина Дима, уставший от поездки, выключился почти сразу. Артем спать не ложился, а зачем-то копошился в своей сумке. Я уже стал проваливаться в сон, как вдруг Тёма потряс меня за плечо:

— Андрей! Хорош спать!

Я приподнялся на кровати и недоуменно посмотрел на друга. Напарник успел переодеться, вместо потертого камуфляжа на нем были новенькие белые джинсы, стильная розовая футболка и черные очки. Картину завершали дорогущие кроссовки и стильная золотая цепочка на шее. Пройдя лунной походкой вперед-назад несколько шагов, Артем грациозно снял очки и спросил:

— Ну как? Похож я теперь на сына дипломата?

— Ты?! — Я даже слегка поперхнулся от увиденного. — Откуда у тебя эти шмотки? Я вообще ничего не понимаю!

— А тебе и не надо. — Он подскочил к своей сумке и достал оттуда небольшой запечатанный пакет. — Специально для тебя собирал, вроде должно подойти, но не уверен по поводу обуви. Так что придется потерпеть.

— Ты с дуба рухнул? Просто скажи, что ты головой ударился!

— Так. — Артем посмотрел на пижонистые белые часы на руке. — С учетом твоего тупизма для нашей операции по побегу из этого Шоушенка и посещению центра Нижнего у нас всего часа три, если не меньше. Мало, ну да бог с ним. Одевайся скорее!

— Да пошел ты ко всем чертям! Объясни наконец, что случилось!

— О-хо-хо, — вздохнул напарник, — тебя же Влад не предупредил, что в Нижнем мы должны встретиться с новгородским поисковиком и передать ему важный конверт. Встречу он назначил в центре города, а в нашей одежке по центру не сильно погуляешь, каждый патруль будет останавливать. Так что одевайся скорее, по дороге я тебе все расскажу. Я ведь не просто так это затеял, тем более что Влад сказал, что без выполнения этого пункта задания наша дальнейшая экспедиция теряет смысл.

— Ладно. — Я немного стушевался и стал распаковывать вещи. — Извини, я сейчас.

— Не извиняйся, — примирительно махнул рукой Тёма, — ты же не знал. Какое я имею право тебя винить. Я думал, что он тебя предупредил.

Через пару минут я переоделся в новую одежду. Артем выдал мне светло-голубые джинсы и белоснежную рубашку, на лапы я обул такие же белоснежные кроссовки. После моего перевоплощения напарник сказал:

— Ну, уже неплохо. На прическу времени нет, но и так сойдет. Насчет денег не волнуйся, у меня есть запасец местной валюты.

— А как мы выберемся отсюда? — Я поскрипел по полу новенькими кроссовками и выключил ночник.

— Ты фильм «Ямакаси» смотрел? — спросил из темноты Артем.

— Нет.

— И я нет, только трейлер на «Кинопоиске» видел, так и не скачал с торрента, — хихикнул напарник. — Не суть. Когда мы подъезжали, я увидел, что само здание ангара рядом с другим почти вплотную. А у второго есть пожарная лестница. Делов-то — перепрыгнуть метр, ну и сейчас через окно вылезти. Охранники наверняка уже спят или порнушку смотрят, им наши прыжки по крышам по барабану.

— Я тебе говорил, что ты больной?

— Мне это кто только не говорил, — прошипел Тёма, открывая окно. — И вообще тише там. Дима спит.

— Ага, Дима спит. — Я протиснулся через небольшое окошко и аккуратно ступил на железную крышу. — Я бы тоже спал, если бы ты меня не разбудил!

— Я еще и виноват! — возмущенно прошептал Тёма. — Спутниковый телефон в номере, можешь позвонить Владу и сказать ему все, что о нем думаешь, он тебе так ответит, что ты до Чебоксар будешь в трансе сидеть. Поверь, у него словарный запас больше моего и твоего, вместе взятых, и вообще не гунди: у нас тут секретное задание. Кто знает, может, мы сейчас идем спасать судьбу родного агломерата. За Москву! За Владислава! За увеличенный паек!

Пока Тёма шепотом строил теории, за кого и за что он еще согласен погибнуть, мы уже подошли к краю крыши ангара. Не знаю, может, издали и создавался эффект, что здания стоят вплотную, но, когда я увидел метровую пропасть, желание прыгать у меня как-то пропало. В высоту ангар был всего метров десять, так что падение ожидалось недолгим, но интересным. Тут я услышал негромкое сочетание французских и русских матерных слов (сомнений в том, что Андрей матерится, у меня не было: судя по выражению его лица, он явно не анекдоты вспоминал), а потом, сверкнув в свете фонаря золотой цепочкой, напарник сиганул по-суперменски на соседний ангар. Приземлившись неожиданно мягко, без характерного громыхания железа, он развернулся и помахал рукой. Что ж, делать было нечего, я отошел на пять шагов, разбежался и прыгнул. Супермена я не изображал, но грохнулся наверняка суперсильно. Артем быстро поднял меня на ноги и рявкнул шепотом:

— Не мешай охране отдыхать! Они тоже люди! Быстро к лестнице!

Как ни странно, после моего громкого приземления никто не стал бить тревогу: может, фильм был интересный, а может, охранники спали крепко, но мы совершенно спокойно спустились по пожарной лестнице и побежали к дороге.

Артем ориентировался в Новом Городе прекрасно; может быть, память у него хорошая, но он безошибочно определил направление к старому Новгороду и словил машину. Губа у него была не дура: остановился джип «Merсedes ML», водителем его оказалась девушка. Артем, засунув голову в автомобиль, бодро сказал:

— Мадемуазель, не подвезете ли вы двух романтичных молодых людей к центру этого прекрасного города?

— А молодые люди обладают финансами? — в тон ответила девушка, постукивая ноготками по рулю.

— Так. — Тёма повернулся ко мне. — Ты обладаешь финансами?

— Могу только натурой. — Я стал шариться в карманах и в заднем нашел несколько купюр, ими оказались новгородские рубли. — Хотя нет, натура откладывается на потом, деньги все-таки нашлись.

— Мадемуазель, мой друг совершенно случайно нашел в своих карманах несколько тысяч новгородских рублей, — грустно вздохнул Тёма. — Эта валюта вас устроит?

— Вполне, — кивнула девушка и добавила игриво: — Но натуральный способ оплаты я бы не отбрасывала.

— Мы подумаем, — поклонился Артем и нырнул на заднее сиденье, уступив мне место впереди. Когда мы устроились и машина тронулась, он неожиданно сымпровизировал: — Прекрасная богиня за рулем, мой скромный друг ваш путь немного скрасит, а я пока что сзади подремлю.

Я краем глаза увидел, как девушка усмехнулась. Шекспир, твою мать!

Машина шла плавно, Артем действительно уснул, а я искоса разглядывал нашего водителя. Девушка была действительно красива: на вид лет двадцать, почти без косметики, от нее буквально благоухало природой. Эдакая лесная нимфа в деловом костюме за рулем «мерседеса»…

Через несколько минут она проворковала нежным голосом:

— Прошу вас, перестаньте скрытно меня разглядывать. Это грозит косоглазием, а такому милому мальчику оно вряд ли пойдет.

— Я, пожалуй, все-таки буду соблюдать приличия и пожертвую своими глазами, — заявил я, но тем не менее развернулся и стал рассматривать ее профиль. После некоторой паузы сказал: — Мой вердикт: потрясающая горбинка на носу, она прекрасно идет к твоим черным волосам.

— Вот как! — Девушка заливисто засмеялась и посмотрела мне прямо в глаза. — Никто не говорил про горбинку, но мне понравилось. И, раз уж ты обратился ко мне на «ты», позволь представиться: Анна.

— Андрей, — я слегка наклонил голову, — а маленькое худенькое существо на заднем сиденье — Артем.

— Я все слышал, — пробурчал сонно Артем.

— А еще у него очень хороший слух.

— Ясно, — кивнула Аня. — Ну раз уж тут все собрались с именем на А, я спрошу: а какого ангела вы, такие красивые модные ребята, выезжаете из промышленного Нового Города в центр? Как-то не вяжется образ окраин с вашим прикидом, несомненно, очень стильным и интересным.

— Дело в том, что молодые люди немножко потерялись. — Я начал быстро сочинять легенду. — Мой лучший друг Тёма захотел сходить в какое-нибудь стильное место, но мы слегка заблудились. Я искал выход по звездам и встретил тебя. Ты и стала нашей путеводной звездой, ты оказалась добра к нам и великодушна. Для таких дам можно писать книги и картины.

— Чего только не скажет мужчина, чтобы подмазаться к девушке, — вздохнула Аня. — Стоит только родиться с красивой внешностью и сесть на «мерседес», как юные поэты начинают писать стихи, а не менее юные художники — рисовать картины. Это даже как-то немножко банально, хотя по крайней мере лучше порезанных вен и татуировок с именем. Что весьма глупо.

— И пусть. — Я посмотрел на посапывающего Артема. — Зато стоит творить ради прекрасного. Не для нее, не для денег и славы, даже не для любви к ней. Создавать ради Прекрасного — что может быть лучше? Бескорыстно и от чистого сердца. Может, для кого-то звучит как бред.

— Может быть, — как-то вдруг погрустнев, сказала Аня. — Наверное, ты прав, мой юный поэт.

— А вообще нам лучше в клуб, — вдруг сказал очнувшийся Артем. — Где тут у вас клуб «Союз 12»?

— К «Союзу» не совсем через центр, — наморщила носик Аня, — но я вас закину прямо к клубу.

Ехали мы недолго. Когда проезжали по главным улицам Нижнего, я в который раз поразился непередаваемому могуществу этого города. Через несколько минут машина подъехала к клубу, я достал несколько купюр, но Аня отрицательно помотала головой:

— Напиши мне стихи, поэт. Мне деньги не нужны.

— Когда?

— Утром. В пять.

— В пять. Где?

— Посередине Канавинского моста я буду тебя ждать. Ты приедешь, я знаю.

— Я приеду. Со стихами.

Я еще какое-то время смотрел в ее бездонные глаза и вышел из машины. Тёма вылез за мной и оттащил меня в сторону. А я не мог оторвать взгляд, просто смотрел в тонированное стекло. Я знал: она сейчас смотрит на меня и улыбается. Я все знал.

Артем все-таки повернул мою голову в сторону светящегося мириадами огней заведения, и мы пошли туда. Когда я обернулся еще раз, джипа уже не было.

Зашли мы без проблем. Артем сунул несколько купюр охраннику, и мы оказались внутри клуба. Я давно не был в таких заведениях, клубная жизнь меня никогда не привлекала, но если это задание Владислава, то выполнять нужно беспрекословно. Я искренне надеялся, что мы быстро найдем нужного нам нижегородского поисковика и уйдем отсюда. Я должен в пять быть на мосту.

Артем в клубе чувствовал себя как рыба в воде. Уж не знаю, с чем это связано, может, он там, в своей Франции, «клубился», вовсю «качаясь на качелях» в местных клубах, а может, мне просто так показалось.

Клуб был относительно небольшой, однако оформлен очень красиво. Здание разделено на двенадцать маленьких отдельных залов, каждый стилистически выдержан в образе одной из союзных областей. Патриотизм в массы, блин.

Артема я потерял где-то районе «Тамбова»; не помню, как он успел от меня смыться, просто в один миг его спина пропала из виду в огромной толпе молодых клабберов. Решив не искать напарника по всем областям, я мирно уселся на металлическом стуле в «кировском» баре. Напитков предлагалось много, но я решил попробовать фирменную «Вятку». Коктейль был неплохой, однако очень крепкий, словно в один стакан влили водки и добавили совсем по чуть-чуть несколько красителей. А так нормально, только уж больно теплый бежевый цвет не вязался с крепким вкусом. И тут вдруг в голову полезли стихи. Попросив у бармена салфетку и ручку, я стал записывать рифмованные строки своим корявым почерком. Я всегда не любил поэзию; может, это мне привили те прекрасные школьные годы с заучиванием строф великих поэтов, а скорее всего, я просто их не понимал. Не понимал их остроты и силы — наверное, можно сказать и так. Но — парадокс: при всей моей нелюбви к стихам рифмовал я всегда очень легко. Строчки была простенькие, без метафор и аллегорий, но писал я их очень быстро. Дома об этом знали и каждый раз поручали мне ваять поздравление на чей-нибудь из родни день рождения. Я и ваял, стараясь отделаться поскорее от неприятного задания. Но, в отличие от моего домашнего письменного стола, тут условия были намного более суровые: салфетку я продырявил ручкой несколько раз, светомузыка не сильно освещала мой укромный угол, поэтому следующую строку мне приходилось заносить на салфетку в тот момент, когда лучи подсветки посещали мою дислокацию.

Вдруг я почувствовал, как сквозь плотный дым сигарет в нос ударил запах женских духов, и сразу вспомнилась Женевская конвенция, запрещающая применение химического оружия. Обладательнице этой химической бомбы, похоже, нравилось ядерное сочетание авиационного спирта и освежителя «Елочка». (Может, ее духи Владу отвезти? Он же интересуется оружием массового поражения.) Кокетливо поправив коротенькое платье, она промурлыкала:

— Молодой человек пишет стихи? Наверное, мне!

— Конечно, — широко улыбнулся я, а голове промелькнуло: «Ага, твоим дихлофосом еще в Первую мировую кайзеровская армия противника травила».

— А почему ты тут, в углу? — подалась вперед девушка. — Пойдем танцевать. Я, кстати, Вика.

— Ты специально сюда пришла? Ради стихов? А, Вика?

— Ну да, — улыбнулась Вика и провела пальчиком по моим волосам. — В «Саранске» опять драка затевается, что там делать? Мальчики подерутся, а тут такой красивый поэт…

Чутье на неприятности у меня было развито с рождения, а чутье на чужие приключения тем более. Мне всегда везло на новые ощущения, в основном в чужих районах. Но, когда обдолбанная малолетка сказала мне про драку в «Саранске», я сразу подумал об Артеме. Я не сомневался, что бить будут именно Тёму. Толпой мутузить ногами лежащего на полу неизвестного парня — что может быть веселее? Когда я добежал до «Саранска», на танцполе «области» уже собралось человек тридцать. Было неясно, кто тут за кого, в основном народ кучковался немного в стороне от главного действия. Разумеется, в самом центре рядом с каким-то лысым парнем стоял мой напарник и что-то ему говорил. По характерным петушиным движениям головы лысого было ясно, что Артему скоро предложат выйти проветриться. Охраны вблизи не наблюдалось — может, еще не сообщили, а может, этот лысый какая-то шишка, и здесь его не трогают. Тем не менее было ясно, что соотношение два к пятнадцати-двадцати не в нашу пользу. Хотя бить будут всего пять-шесть, остальные больше для массовки. Я подошел вплотную как раз в тот момент, когда лысый заявил:

— Ну пошли на улицу, расскажешь пацанам, зачем ты тут и кто ты тут. А мы послушаем.

Тёма в ответ только улыбнулся, причем такой милой улыбкой, словно действительно сейчас они просто выйдут побеседовать на свежем воздухе с хорошими ребятами. И еще мороженое дадут. Да-а, жди и радуйся.

План действий у меня был очень простой. Окликнуть лысого — уж на слово «лысый» он наверняка обернется — и врезать в подбородок; если точно попаду, нокдаун обеспечен. На вид мужик выглядел не таким уж и здоровым, хотя лысина объема мускулам всегда прибавляет. А я вешу килограммов восемьдесят. Моя задача — всем весом дать лысому в бороду, а потом валить отсюда. Другого выхода я не видел. Но Артем нашел более интересный. Именно с этого момента в клубе я понял, что мой простой с виду напарник на самом деле настоящий чистильщик. Прирожденный. Дело не в том, что он хотел чьей-то крови. Нет, для него это было развлечение. Самое натуральное развлечение, дикая жажда острых ощущений.

Он еще какое-то время постоял с веселенькой улыбкой, но бык не собирался ждать и рявкнул:

— Че лыбишься, петух? Сейчас будешь папке звонить, бабки просить.

Это были последние слова мужика. Я еще долго вспоминал этот момент, иногда мне кажется, что напарник специально ждал меня, чтобы продемонстрировать свою решимость. Артем его пристрелил. Просто и тупо. Достал из-за ремня неизвестно откуда взявшийся пистолет и выстрелил тому прямо в лицо. Классической замедленной съемки не было, тот просто упал на спину с дыркой между глаз. Потом Артем выпустил всю обойму в потолок. Не знаю, кто первый закричал и бросился к выходу, но паника стояла страшная, люди бежали и бежали в сторону выхода. Никто не понял, что произошло, но единый поток людей как по цепной реакции бросился к выходу. В огромной толпе бегущих на улицу людей были и мы с Тёмой, я даже увидел визжащую Вику, которую сбили с ног несущиеся парни. Помочь ей я не мог, волна бегущих людей относила меня к просторному холлу, который сразу же забили сотни людей. Охранники даже не пытались задерживать, они вообще словно испарились. Лавируя среди ярко одетых парней и девушек, я догнал Артема. Тот, как и все, напряженно бежал, но, один раз взглянув на него, я понял, что о своем решении он не жалеет. Он не был под наркотиками или пьян, но его глаза блестели в ночи, как у кошки. Мне показалось, что в чем-то этот человек будет пострашнее Владислава.

Пробежав метров триста, мы заскочили в подъезд одного из ближайших домов. Кое-как отдышавшись, я сказал:

— Я чувствовал, что ты с отклонениями, но чтобы настолько…

— Выбора не было, — тяжело дышал Тёма, — нас бы просто убили. Это какие-то местные гопники, черт с ними. Тут для них все свои были, нас еще со входа мониторили. Решили на заезжих мажорах поживиться, вот и поживились.

— Повод какой был?

— Как всегда. — Тёма прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. — Бабы.

— Ясно. Фантазеры. Хоть бы раз чего пооригинальней придумали.

— Нет, в смысле, я действительно к его бабе приставал, — пояснил Артем и засмеялся. — Страшная такая. Викой вроде звали.

— Ты зачем его убил?

— Если бы я его не убил, они бы убили нас. Забудь про школьные дискотеки и студенческие клубы. Я его глаза видел. Сначала бы избили, достали бы все деньги, цепочки, да что там, даже кроссовки бы сняли. А потом в печень нож всадили. Забудь, никто ради этого быка не будет шуметь, хозяева клуба все замнут. Теперь поехали.

— А задание? Владислав же сказал… Мы же с тобой должны конверт…

Последовала короткая пауза, а затем он весело расхохотался. Артем смеялся долго, причем смеялся заливисто и заразительно. Отдышавшись немного, но все-таки с трудом сдерживая смех, спросил:

— Андрей, ты и впрямь такой? Ну скажи честно! Скажи, что ты такой, и я тебя родным братом считать буду. Вот тебе крест, буду!

— О чем ты? Что ты ржешь? — Я действительно не понимал напарника.

— Ой, бли-ин! Он действительно так думал! — вновь залился Артем.

Только минут через десять он пришел в себя и, вытерев слезы, серьезно сказал:

— Андрей, я тебе скажу один раз, но только ты не обижайся. Ты самый наивный ребенок, которого я видел. Неужели ты еще ничего не понял? Я — поисковик, Андрей, профессиональный поисковик. И тебя Влад мне доверил, чтобы натаскивать! Никого просто так не отправляют в Сибирь искать биологическое оружие! Это глупости! Нет там ничего, это он тебе лапши навешал, чтобы ты обалдел от собственной важности! Могут отправить новичка без подготовки из другой силовой структуры, но только с опытным поисковиком со стажем.

— Ты…

— Да, Андрей, тебя чистильщики давно присмотрели в качестве поисковика. Месяца три назад. Влад сказал, что если ты выживешь при прорыве бронепоезда, то, значит, и как поисковик ты состоишься! Такое испытание! Мы за тобой месяц только следили! Хотели в Питере завербовать, а тут такой подарок с твоим побегом! Неужели ты поверил, что меня просто вот так взяли? За один день?!

— Так ты уже давно чистильщик!? А как же техник?!

— Меня наказали этой поездкой, — вздохнул Артем, вытерев слезы. — Ты же знаешь, что мы всех и всегда проверяем. Среди техников были двое родом из Великого Новгорода. Я должен был их контролировать, проверку они не прошли, там отдельная история была. Меня перед поездкой в Северный агломерат Влад запряг. Козел!

Я сел на лестницу подъезда и невольно рассмеялся. Вот интриганы! На пару с Владом! И как я только мог подумать, что меня просто так взяли и сразу в экспедицию! Биологическое оружие! Да они, оказывается, для меня уже и учителя подготовили! Нет, ну это они молодцы!

Отсмеявшись, я спросил:

— Давно следили? Или, может, Денис тоже один из ваших?! Какой-нибудь полковник внутреннего контроля?

— Денис? — поднял брови Артем. — Это который сбежал, что ли? Он самый обыкновенный дезертир, забудь. Ну пару проверок мы сделали, естественно. Последняя была в метро.

— И это тоже вы?

— Да, — кивнул Артем.

Я еще какое-то время молчал, затем спросил:

— Ну допустим, вы меня уже давно хотели взять в свои ряды, вы это часто делаете. Проверки провели, побеседовали по душам, от казни отмазали — только зачем?

— Это страшная тайна, — сказал Артем. — Я твой отец, Педро!

— Очень смешно. — Я встал и посмотрел на чистильщика. — А если серьезно?

— Да ничего особенного в твоей вербовке нет, — пожал плечами Тёма. — Не думай, что с тобой так сильно заморачивались. Влад сказал, что выделит мне напарника в следующую экспедицию, уж больно нехорошо с Глазовым вышло.

— А что там? — Мы быстро вышли из подъезда дома и снова побежали. — Ты что-то там натворил?

— Инструктор, помнишь, что про сожженный город говорил? — подмигнул мне Тёма. — Так вот это — как раз тот самый косяк, из-за которого меня на бронепоезд отправили.

— Круто! — выдохнул я.

— Ничего крутого, — пожал плечами Тёма. — Глупо вышло, я там вообще не виноват был, да и не поджигал я города. Хотя я тот еще Рэмбо, поверь на слово, иначе на деле покажу.

Мы выбежали на трамвайную остановку, Артем подскочил к стоящему таксомотору и постучал костяшками пальцев по стеклу. Проснувшийся водила открыл дверь и спросил:

— Куда?

— Этого, — палец Артема уткнулся в меня, — к Канавинскому мосту, меня в Новый Город. За все — тысяча новгородских рублей.

— Идет, — резво кивнул водитель и вдруг заподозрил: — А вы случайно не из «Союза»?

— Нет, — помотал головой Артем, — мы не попали, там что-то случилось, мы слышали, решили не идти.

— Правильно, — кивнул водитель. — Там опять бандюки местные стреляли. Кого-то убили даже. Беспредел!

К Канавинскому мосту мы подъехали где-то часа в два ночи. Когда я вылез из машины, Тёма вышел за мной и тихо сказал:

— В шесть ты должен быть. Если не будешь, нас убьют. Серьезно. А пока развлекайся.

— Она тоже ваша?

— Если бы, — вздохнул Тёма. — Все-таки ты везучий: я хотел в клубешник сходить, а ты уже в дороге девочку склеил. Да и что говорить, если у тебя самый гениальный наставник среди существующих.

— То есть мы рисковали жизнью для того, чтобы в клуб сходить? Не было ведь никакого задания? — Я невольно сжал кулак и в упор посмотрел на Артема.

— Конечно, не было, — кивнул тот. — Я думал, ты понял все с самого начала, ну подурачились — и ладно. Я поехал. Скоро привыкнешь к моему юмору.

Все-таки я ему врезал. Правым боковым. Я смазал: в последний момент он слегка повернул голову, и удар пришелся по касательной в глаз, но все равно попадание было неплохим. После удара его сначала немного повело, но на ногах он устоял, затем Артем вдруг резко выбросил руку, и его кулак пришелся мне прямо в скулу. Удар вышел хлестким, я схватился за пострадавшую часть лица и сказал:

— Вот и славно. До утра.

— До утра, — махнул рукой чистильщик, держась за правый глаз. — Не опаздывай.

Я медленно двинулся в сторону центра моста, сжимая несколько мятых салфеток с текстами в руке и пытаясь представить себе три часа ожидания, которые мне предстоят. Где-то вдалеке слышался звук сирены. Когда я подошел к середине длиннющего моста, меня ждал сюрприз: машина уже была припаркована, вопреки всем правилам дорожного движения. У парапета стояла женская фигура. Аня, глядя на водную гладь, сказала:

— Ты быстро… А мне не спалось, вот раньше и приехала.

— Ты — сумасшедшая.

— Ты тоже. А еще ты бандит. Я уже слышала про клуб. Это ваша работа?

— Да.

Аня повернулась и тихо сказала:

— Говорила мне мама: не подвозить сумасшедших бандитов.

В нашей ночлежке я был ровно в шесть, залез без шума и пыли. Лишь когда просунул ногу в номер, Тёма вякнул со своей кровати:

— Можешь не раздеваться, у нас подъем через минуту.

Я уселся на кровать и спросил:

— Нас не искали?

— Да кому мы нужны? — хихикнул Тёма. — Ты ей хоть сказал, что уезжаешь сегодня?

— Пошел на хрен!

— Ты прямо само добродушие, — потянулся напарник. Он встал и поставил чайник. — Буди Диму, уже слышно, как топают в коридоре. Кофейку попьем, и снова в путь.

Потом была дорога до Арзамаса, а весь оставшийся путь до Чебоксар мы проспали; лишь единожды я проснулся на остановке в каком-то складе в маленьком городке. О второй части пути помню только мат Димы, который оттирал забросанную помидорами кабину. От колонны после Арзамаса осталось всего семь машин. Из-за этого не обошлось без эксцессов. Несмотря на заверения властей Союза, дороги все еще оставались небезопасными. Нападение, если так можно назвать попытку нас остановить, произошло после пересечения границы с Чувашией, которая, хоть и не считалась частью Союза, но тем не менее была подконтрольной ему территорией.

Сначала за колонной долгое время шли несколько автомашин, потом им удалось нас обогнать на широком участке дороги. Машины были для защиты обшиты металлическими листами; в узких бойницах мелькали лица сидящих внутри людей, они нам что-то кричали, высовывали стволы автоматов — наверное, пытались запугать и заставить остановиться. Не знаю, на что они рассчитывали, может быть, у них в салонах была серьезная артиллерия, может, впереди нас ждала засада. Этого нам узнать не удалось: когда по рации прозвучала команда «огонь!», бандитам стало не до угроз. Наша колонна резко сбросила скорость, пропуская автомобили незадачливых бандитов вперед, а потом наши первые две машины открыли огонь. Этого хватило. Во главе колонны шел охранный бронеавтомобиль «Выстрел» с крупнокалиберным пулеметом на башне, вторым был грузовой «МАЗ», на кабине которого красовался тяжелый «Печенег». Огонь пулеметов буквально прошивал защитные железные листы, взрывов не было: стрелки специально били по колесам и пассажирам. После того как две арьергардные машины, прошитые пулями, съехали в придорожную канаву, остальные рванулись удирать. Сначала они попытались оторваться ускорением хода, но затем просто разбежались в разные стороны прямиком через поле. Но удалось уйти лишь одной полуразваленной «Ниве».

Дима все событие прокомментировал очень просто:

— Поделом животным. Уверен, мы сегодня очень много людей спасли. И за многих отомстили.

Единственным человеком, который в операции не участвовал, был Артем. Всю дорогу он мирно посапывал, сидя у окна; иногда сваливался к нему и каждый раз, ударившись головой, тихо матерился на «конструктора этого драндулета», но глаз не открывал. Даже когда я засел за пулемет и стал вместе со всеми провожать пулями наших неудавшихся грабителей, Артем только попросил меня стрелять потише. Дима, ошалев от такой наглости, попытался распихать лентяя и отправить его помогать мне, но из этого ничего не вышло: напарник бессовестно дрых. Только когда мы подъезжали к Чебоксарам, он более-менее оживился и попросил у Димы выпить коньячку, чем вызвал у того еще большее изумление.

Дорога от Нижнего до Чебоксар заняла у нас целый день; когда грузовики прибыли в город, тот встретил нас проливным дождем. Проезжая по глубоким лужам потрескавшейся дороги, машины несколько раз поднимали такие волны грязной воды, что я невольно вспомнил о море. Потом мы заехали на склад, он оказался намного меньше новгородского, тем более не было специальной ночлежки наверху. Высшей мерой гостеприимства встречающих был выставленный рядом со зданием биотуалет. Спать пришлось в машине; после ужина из заваренной лапши быстрого приготовления и банки тушенки мы стали устраиваться на ночлег. У Димы спальное место находилось позади кабины, а мы с напарником расположились в кузове в спальных мешках, предусмотрительно выданных нам в Четвертом отделении. Пересекать границу с Татаро-Башкирской Ордой мы собирались утром; предполагалось, что на обратном пути Дима высадит нас в городе. Чебоксарские власти не сильно следили за нелегальными иммигрантами, поэтому никакого контроля за торговой колонной в городе не было. Потом нужно будет договориться с каким-нибудь местным рыбаком, который согласится нас перевезти. Инструктор сказал нам, что там многие так подрабатывают, перебрасывая беженцев по реке, минуя наземную границу с агломератом. На самом деле больше всего контролируются границы городов, вот там-то могут быть сложности с прохождением. Последние пять лет деревни, поселки и даже небольшие городки просто перестали существовать, все сконцентрировалось в более-менее крупных населенных пунктах.

С высадкой проблем не было. Попрощавшись с Димой, мы стали ловить машину. На этот раз вместо красивой девушки на «мерседесе» нам попался чуваш на «шестерке». Быстро договорившись о цене, мы поехали в сторону Волги, сначала водитель хотел нас отвезти на красивую набережную залива, но Тёма ему объяснил, что нам нужна пристань, с которой отъезжают на моторных лодках, так сказать, тусовка рыбаков. Довез он нас минут за десять. У небольшого причала стояло порядка двух десятков лодок, несколько катеров и даже один маленький пароход. Когда мы расплатились и собрались выходить, водитель сказал:

— Вы спросите там, наверняка кто-нибудь согласится.

— Спасибо, — кивнул Тёма, — спросим.

Мы вышли из машины. Артем, сгибаясь под тяжестью своего баула, весело пропыхтел:

— Чего стихов не написал? Я думал, ты и ему пару строчек оставишь.

— Юморист! — Я хотел ткнуть его в спину, но попал в сумку. — Пошути мне еще!

— Ты сдурел — по сумке бить? — Артем заорал так громко, что показалось, будто даже сидящие посередине реки рыбаки обернулись. — Не смей по ней бить!

— А ты не смей шутить так. Надо будет, еще раз ударю.

— Потом поймешь, какой ты идиот. — Тёма поправил свой необъятный баул. — Обязательно поймешь. Я чуть не обделался, когда ты по ней ударил.

— У тебя что там? Бомба?

— Хуже! — рявкнул напарник, но уже через мгновение спокойно сказал: — Вон перцы какие-то сидят возле парохода. С них начнем, я отсюда по их мордам вижу, что они готовы нас за деньги не только в Орду, но и до Енисея довезти.

— «Перцы»! Откуда ты слова-то такие знаешь? — Я ухватил покрепче рюкзаки и поплелся за согнувшимся под своим баулом Артемом, иногда подталкивая его коленом под зад.

Пока мы дошли до мужиков, напарник трижды останавливался и, аккуратно поставив сумку на землю, начинал кидаться камнями, покрывая меня матом. Матерился Тёма на французском, что добавляло сцене еще больше шарма.

На причале сидела группа мужиков неопределенного возраста. Нас они явно заметили еще с того момента, как мы подъехали. Поворачивая время от времени головы в нашу сторону, они обсуждали что-то, скорее всего, нас. Со стороны картина, конечно, милая: два парня в стареньких потертых камуфляжах, один тащит на себе два рюкзака и время от времени толкает второго, который несет на горбу невероятно тяжелую сумку и ничего не может сделать. Когда мы подошли, я сразу обратился к сидящему немного в стороне пожилому мужику в татарской тюбетейке:

— Исэнме, абый (здравствуй, отец).

— Исэнме, егет (здравствуй, парень), — кивнул тот и добавил на русском: — Я татарский уже плохо помню, на родине не был давно.

— А мне как раз на родину надо. — Я подмигнул мужику и сказал: — Меня Наиль зовут, а это Марат. По земле добираться долго. Там контроль проходить тяжело. Ты нас подкинь через границу, я тоже в долгу не останусь. Тебя как зовут?

— Алмаз. — Мужик покачал головой. — Проблемы могут быть, Наиль, контроль ездит, проверяют.

— Так мне далеко не надо. — Я лучезарно улыбнулся и достал из кармана золотую цепочку. — Ты только кордон пройди. Там мы на дорогу выйдем. Мне в город не надо, к семье в деревню еду, там проблем нет. А золотишка я тебе еще добавлю, когда приплывем, — за сложность.

— Попробовать-то можно, — сказал рыбак, беря цепочку. — Ехать недолго, садитесь, земляков подкину. Но, если попадемся, тоже придется платить.

— Платить не хочется, — отозвался я, залезая в лодку и принимая груз от Артема, — ты уж постарайся.

Прикрыв нас брезентом сверху, Алмаз завел мотор, и мы отправились в путь. Всю дорогу Тёма молчал, только вначале мы перекинулись несколькими фразами.

— В Орде опасно, — сказал напарник. — Ты тут местный, хоть жил здесь. А я здешних обычаев не понимаю. Нам аккуратней нужно быть. Буду по-своему действовать.

— Скажешь, что в сумке?

— Очень надеюсь, что ты так и не узнаешь, — ответил Тема и по своей любимой привычке задремал.

Мне уже стало казаться, что вообще он спит все время, просыпаясь только для того, чтобы сделать что-нибудь противозаконное. В тот момент я еще не понимал, как был прав.

На инструктаже нам говорили, что речная граница Орды охраняется плохо, лишь в районе столицы выставлены мощные кордоны. Уставившись в серое полотно брезента над головой, я слушал ровное гудение мотора лодки, рассекающей просторы великой Волги. До Казани быстро доберемся, там пройдем таможню, а потом в Екатеринбург. Я не помню, сколько мы плыли, но мне это время показалось колоссально долгим, пока до меня вдруг дошло, что мотор заглох, и я почувствовал, что лодка остановилась. Послышался приглушенный голос Алмаза:

— Наиль! Марат! Вылезайте!

— Где мы? — Я растолкал Артема и вылез из-под брезента. Солнце клонилось к горизонту. — Куда теперь?

— Мы километрах в тридцати от Казани, — почему-то зашептал рыбак. — Дальше нельзя, там лодки охраны ходят. Могут расстрелять за просто так. Это причал заброшенный, вы сейчас на берег выйдете, там трасса есть. По ней ехать недолго.

— Спасибо, Алмаз. — Я выбрался из лодки и перепрыгнул на разваливающийся деревянный причал. Мы перетащили наши вещи на берег, и я попрощался с рыбаком. — Ты нам помог, я тебе век благодарен буду.

— А кто в городе, отец? — спросил Тёма, поправляя камуфляж. — Белые или красные?

— Какие белые? — не понял Алмаз.

— Ну, которым ты нас сдал. — Напарник вытащил из сумки автомат и направил его на нашего проводника. — Нас убивать сейчас кто приедет? Белые или красные?

— Ты что говоришь! — закричал рыбак. — Какой убивать! Я не говорил ничего!

— Врешь! — засмеялся Артем и передернул затвор. — Я на тот свет один не пойду, тебя заберу, за твою подлость!

— О чем ты говоришь? — Я подскочил к напарнику и попытался выхватить у него оружие.

— Отойди! — направил на меня ствол Артем. — Ты ничего не понимаешь! Он нас сдал! Я слышал! Он говорил по рации! Говорил, где мы останемся!

— Я молчал всю дорогу! — взмолился Алмаз. — У меня и рации-то нет! Я вам помогал, а ты меня убивать хочешь!

— Ладно, — вдруг легко согласился напарник. — У тебя весла есть?

— Что?

— Я спрашиваю: у тебя весла есть?

— Д-да… — неуверенно проговорил рыбак.

— Вот и отлично, — осклабился Тёма. — Это прямо замечательно.

Он передал мне АКМ, потом достал из сумки «Гюрзу» и прострелил мотор лодки. Потом уткнул пистолет буквально в лоб полуживому от страха татарину:

— Пользуйся веслами, для здоровья полезно.

— Зачем?

— Затем, чтобы ты никому не сказал. — Артем опустил пистолет. — Например, своим друзьям на кордоне. Нужно бы тебя пристрелить, но я слишком добрый, тем более сказать о нас ты не успеешь.

— Я никому про вас не скажу, только не убивай!

— Артем, пойдем. — Я взвалил рюкзаки на плечи. — Мы должны идти.

— Сейчас. — Тёма бросил что-то Алмазу в лодку и сказал: — Компенсация. Можешь проклинать нас. Не помогай людям, зла не будет.

— Не убивай, — как заклинание проговорил тот.

— Не убью. — Артем подхватил свою сумку и стал пробираться по высокой траве за мной.

Когда он поравнялся со мной, я зло бросил:

— Он нам помог.

— Он себе помог, — выговорил Тёма. — Ты ничего не понимаешь, а мне не впервой границу переходить, меня уже один раз так подставили. Перевезли, доброй дороги пожелали. Потом таможенникам сдали. А ведь я им много заплатил, ничего плохого не сделал.

— А этот?

— Откуда тебе знать, может, он сейчас золотишко, которое ты ему дал, в карман засунет, а потом побежит сдавать контрабандистов. Или ты думаешь, что он поверил про твою байку с возвращением на родину? Награда за информацию о контрабандистах — около десяти процентов того, что снимут с трупа. Где-то пять, где-то пятнадцать, цена везде колеблется по-разному. Я знаю, так что давай ты будешь тут своим знанием татарского блистать, а я — делать все, чтобы нас не поймали. Я вообще себя корю за то, что отпустил его, нужно было избавиться. И не было бы проблем, а тут… Плохо ты на меня влияешь, чистильщик Ермолаев.

— Что сейчас будем делать? — спросил я.

А сам подумал, что теперь-то рыбак нас обязательно сдаст. Но напарнику ничего не сказал.

— Что делать, что делать? Искать дорогу, если твой Брильянт не соврал.

— Алмаз.

— Без разницы, — рыкнул Тёма.

Но Алмаз не соврал: через минуту мы вышли на трассу, которая вела в сторону Казани. Я пнул пустую банку от колы, лежащую на пыльной обочине, и спросил:

— Ну что, спец? Пойдем? Или ноша стала тяжела?

— Нет, — помотал головой напарник, — идти — дело долгое. Тут километров тридцать, не меньше. А у нас поезд в десять. Нужна машина.

— И где мы ее достанем? — Я развел руками и огляделся вокруг. — Где? Пешком тридцать километров мы бы осилили, если бы не твой баул. Он килограммов сто весит, судя по тому, как ты его несешь. С ним мы точно не пройдем.

— С ним не пройдем, а без него не пойдем, — срифмовал чистильщик. — Постой-ка, я тут очень даже милый холмик срисовал.

Аккуратно положив свой груз, он быстро побежал в сторону — как оказалось, до ближайшего холма. Поднявшись на возвышенность, осмотрел окрестности, потом так же стремительно спустился и рванул ко мне. Прискакав, гаркнул:

— Фортуна, Киса! К нам едет ревизор!

— Это два разных произведения, — с видом зануды поправил я.

— Неважно, — махнул рукой Артем. — Главное, что двигается, причем медленно. Что именно, не знаю, но тормозить нужно, это наш шанс.

— А не свернет?

— Если только по полям, — задумчиво постучал пальцами по подбородку Тема. — Надо торопиться. Так они не остановятся, придется захватывать.

— Ты по-другому не можешь? Без криминала? — крикнул я в спину убегающему чистильщику. — Куда ты?

— Дуй за мной! — крикнул Тёма. — Быстрее! Времени мало!

Я рванул за напарником. В высокой траве обнаружилось поваленное дерево. Схватившись за ветки, мы медленно, но верно выволокли его к дороге. Я остановился и пропыхтел:

— Откуда знал?

— Этой ночью штормовое предупреждение было, вот и повалило, я его с холма приметил. Давай навались! — натужным голосом прошипел Тёма, вытаскивая дерево на проезжую часть. — Будем надеяться, что этот тупой метод прокатит.

Оставив дерево так, чтобы оно закрыло две трети проезжей части, мы спрятались в канаве, ожидая машину. Между делом я сказал:

— А потом говорят, что чистильщики — бандиты.

— Еще раз на чистильщиков залаешь, отправлю к Алмазу мотор чинить. Ты — один из нас, запомни это. Ты что предлагаешь? Поднять большой палец? Посередине заброшенной трассы? Давай! Расстреляют за милую душу и дальше поедут. Откуда тебе знать, кто там едет? Ты, как маленький, одних добрых дядек и тетенек видишь.

— А мы с самого начала ведем себя как самые натуральные гуки. Завалили быка в клубе, потом татарина-рыбака чуть не убили, сейчас устроили засаду. Все это плохо кончится.

— Если бы не я, наш путь закончился бы еще в клубе, — повернулся ко мне Артем. — А рыбаку мы заплатили и водителю заплатим. Не лезь не в свое дело, мы будем делать так, как я скажу. Тем более я знаю столько случаев, когда вот так убивали беженцев: идет семья по дороге, никого не трогает, а потом очередь с проезжающей машины и… Тихо, едут.

Мы вжались еще сильнее в землю, внимательно вслушиваясь в далекий звук мотора. Он усиливался с каждой секундой. Судя по нему, нашим транспортом должна стать бензопила: скрежет и кряхтенье всех частей машины донеслись метров за тридцать до нас, а мы спрятались позади поваленного дерева. Потом машина остановилась, послышался мат и скрип открываемой двери. Когда Артем стал подниматься, держа в руке автомат, я придержал его и прошептал:

— Давай на этот раз без трупов.

— Посмотрим, — так же тихо ответил чистильщик.

Но, когда мы высунули головы из засады и увидели, кто остановился, я первый передернул затвор и открыл огонь. Через секунду рядом со мной загремел АКМ Артема, он тоже все понял. Мир тесен. Я их узнал. Остановившейся машиной была та самая «нива», которая спаслась в той неудавшейся попытке атаковать нашу колонну. Никакой жалости к бандитам я не чувствовал: хватило представить, сколько они убили, изнасиловали и ограбили мирных людей, как все библейские заповеди в голове застлала пелена ярости. Мне так легче, я никогда не видел в этих мародерах представителей человеческого рода, мы специально стали называть их гуками, чтобы не считать людьми.

Защитные железные листы им не помогли — для чего они, интересно, их крепили? Против пистолетов, что ли? Или мушкетов? Изрешетив в упор пассажирские кресла, мы выскочили к «ниве». К счастью, ни ходовую часть, ни бак мы не повредили; кроме лежащего возле дерева тела боевика, вышедшего убрать препятствие, внутри салона нашлись еще два трупа. Мы сбросили их в канаву, затем подбежали, чтобы оттащить дерево, и обнаружили, что первый бандит еще жив. Когда Тёма собрался сделать контрольный из своей «Гюрзы», тот прошептал:

— Не убивай.

— У вас у всех это пароль, что ли? — удивился Артем и присел рядом. — Или молитва такая? Ты мне скажи, я неверующий, может, тоже буду повторять!

— Тёма, забей на него. — Я с трудом стащил дерево в канаву и подошел к напарнику. — Он уже не жилец, посмотри на рану.

— Да, — протянул чистильщик, посмотрев на темнеющий бок бандита, — кровь черная. Печень — это плохо. Недолго тебе осталось, иди к друзьям, попрощайся.

Артем схватил за ноги стонущего бандита и оттащил к краю канавы. Толкнул брезгливо ногой, и тот свалился на тела своих сообщников.

— Так вам веселей будет, — плюнул напарник на пыльную обочину. — Твари!

Потом мы перетаскали сумки и тронулись в путь. Машиной назвать этот драндулет было трудно; похоже, что, пока «нива» добралась до Орды, ее пинал и бил каждый прохожий. Тёма прикурил неизвестно откуда у него взявшуюся сигарету и сказал, выпустив струю дыма в раскрошенное выстрелами стекло:

— А говорил: давай без трупов. Первый водилу и пассажиров изрешетил.

— Это не люди. — Я с трудом переключил передачу. — Ты знаешь, как мы их называем.

— Знаю, — засмеялся Артем, смоля сигарету, — гуки. Все-таки казачьи сотни не профи, что бы ни говорили. Бандиты такие же люди, как мы, — сердце, печень там, которую ты ему прострелил. Лицемеры, какие же люди лицемеры! Сначала говорят, что плохих людей не бывает, а потом перестают называть их даже людьми и гасят, как скот. Вот и вы, казачки, так развлекались в своих экспедициях, знаем. А потом на наш спецназ пальцем показывали и говорили: отморозки! Жгут их огнеметами заживо, не то что мы — пулями. Знаешь, как ваш идеал Воронов развлекался?

— Ты мне мораль читать будешь?

— Да нет, это я так, — запыхтел сигаретой чистильщик. — Просто мысли вслух. Я же на философском учился. Вот наплыло, решил поболтать. Ну чтобы не было неловкого молчания.

— Проходить контроль будем по одному, — сменил я тему, — через официальную границу. Сначала я, потом ты.

— Идет, — пожал плечами чистильщик. — Ты тут местный, а я так, отморозок с большой дороги. Эдакий гук среди чистильщиков. Только все равно я тебя на контроле прикрывать буду.

Мы остановились метров за триста до поста таможни и спрятали свою «новую» машинку в лесу. Артем пообещал вести себя тихо и на лесников не нападать. Потом я подхватил свой рюкзак и пошел по дороге к посту таможни.

Таможенник еще раз придирчиво посмотрел на первую страницу моего нового паспорта, затем, прищурившись, сказал:

— Наиль, значит? Что-то не очень ты на татарина похож, да и язык родной плохо знаешь, может, чего недоговариваешь?

— Да чего недоговариваешь, да? — стал я оправдываться. — Всю жизнь в Татарстане не был. Со мной только отец немного разговаривал на родном, а мать нет.

— Врешь, — хмыкнул татарин, — плохо врешь, Наиль. У тебя в паспорте «Набережные Челны» написано. Ты, может, свой паспорт не видел? Недавно сделали, посмотреть не успел?

— Там написано, что я родился в Челнах, а жизнь-то всю я прожил в Твери, потом в Москву семья переехала, сейчас решил на родину вернуться, а ты мне говоришь так. Обижаешь же. Беженец я.

— А зачем тебе автомат? — с интересом спросил таможенник. — Наиль, ты говоришь, на родину возвращаешься, а на родину с оружием не идут, язык ты не знаешь, врешь просто.

— А как было идти досюда без автомата? Ильдус, ты понимаешь, что спрашиваешь? — возмутился я праведно. — Сам походи без автомата, столько шакалов вокруг, а ты говоришь — с автоматом.

Помолчав, таможенник кинул мне в лицо паспорт и презрительно сказал:

— Иди отсюда. Автомат у меня полежит, пока язык не выучишь. Не верю я тебе.

— Как идти? Ты сдурел, что ли? Куда я без автомата пойду? — Я удивленно подался вперед, и в тот же миг удар кулака в солнечное сплетение выбил весь воздух из моих легких.

Я судорожно стал хватать ртом драгоценный кислород, и тут же следующий удар тяжелого сапога в живот повалил меня на землю.

Еще несколько раз ударив меня ногой по ребрам, таможенник бросил:

— Ползи отсюда, иначе я тебя прямо здесь размажу. Никакой ты не татарин, не смей больше появляться, нас уже предупредили о контрабандистах. Радуйся, не буду я тебя здесь убивать, это земля моя, кровь такого, как ты, на ней проливать — кощунство.

Я, превозмогая чудовищную боль в ребрах, поднялся, насколько мог быстро, и поплелся к шлагбауму. Я шел не оборачиваясь, но все это время чувствовал направленное мне в спину оружие. Жуткое ощущение, вот идешь и ждешь, когда тебе между лопаток пустят пулю. Я уже отошел метров на тридцать, когда за спиной раздался крик:

— Наиль!

Я обернулся и увидел, как несколько таможенников с оружием в руках и веселым выражением лиц выстроились в ряд. Ильдус крикнул, улыбаясь:

— Наиль, брат! На территории я тебя не убил, а вот тут можно! Мы по собакам любим здесь стрелять, так ты такая же собака! Молиться будешь?

Я только открыл рот, чтобы ответить, как таможенники вдруг с громкими криками разбежались. Первая ракета из «летучки» раскрошила будку таможни, я сразу сиганул в ближайшую канаву и заложил уши. Я знал, что будет дальше. Работу «летучки» я видел только один раз, на стрельбище, но после перепутать ее ни с чем не мог. Сама по себе модель LT-500 совсем небольшая, по размерам она чуть больше РПГ, только обычно ставится на сошки. Впечатление от ее действия страшное: тогда, на показной стрельбе трофейной «летучки», ее хватило, чтобы разрушить небольшое здание заброшенного завода, выжить после ее выстрелов невозможно — сотни осколков перепахивают землю несколько раз. После первой ракеты через секунду вслед идут еще сорок, одна за другой, ракеты бьют точно в цель. Никакого разброса, площадь поражения устанавливается на компьютере, и никаких погрешностей быть не может.

Дикий свист ракет раздавался над моей головой, а я просто лежал, вжавшись в землю, и ждал, когда все это кончится. Ждать мне пришлось недолго, очередь была короткой; судя по всему, стрелок решил разбить ее на две части, или количество ракет у него ограничено. Когда я поднял голову, послышался треск пулемета: похоже, кому-то все же удалось выжить, пулемет стрелял наугад в сторону леса. На огонь пулемета ответила вторая свистящая очередь, после чего пулемет замолчал. Я вылез из канавы и посмотрел на то, что осталось от блокпоста. Разгром станции Малая Вишера был просто укол иголкой по сравнению с ударом полного боекомплекта «летучки». От блокпоста не осталось даже некрупных обломков, два здания и БМП были просто раскрошены точным попаданием сорока ракет, а тела… лучше не описывать. Вдруг со стороны леса послышался взрыв, и я помчался туда: нужно было спасать Артема. К счастью, мои опасения не оправдались. Преодолев метров сто, я увидел знакомые контуры нашей счастливой «нивы», а за рулем — Артема. Я запрыгнул в машину, и мы поспешили по буграм и неровностям к бывшему блокпосту.

— Ты врезал по ним с «летучки»?

— Теперь-то ты понял, что в сумке?! Это же на крайний случай было! А ты еще по ней ударил! — вдруг заорал на меня Артем. — У нас всего несколько минут, — добавил он уже спокойнее. — Что будем делать?!

— Выживать.

— Похоже, что да, — зло стукнул по рулю Артем. — Твою мать, целую «летучку» бросил, никогда себе не прощу.

— Сдал нас Алмазик, — сказал я.

— Вот сука! — хмыкнул Тёма. — Так я и знал, надо было его валить. Быстро веслами гребет.

— Откуда «летучка»?

— От верблюда Владислава, — сказал Тёма. — Специально сказал мне: только в крайнем случае. Нет! Надо было дать им возможность попытаться тебя расстрелять.

— Спасибо, — от души сказал я.

— Сочтемся, — хмуро кивнул Тёма.

Машину мы оставили метров через двести после того, как миновали разрушенный блокпост. Едва успели спрятаться, как послышался вой сирен и взревывание спешивших машин. Слушая, как к разрушенному блокпосту приближаются солдаты, я тихо сказал себе:

— Вот ты и дома, Андрей.

Беженцев было около пятидесяти, толпа их растянулась параллельно обочине метров на сорок. Среди изгнанных — много детей и женщин, поэтому двигались они очень медленно. В пути от них отстали еще несколько семей. Их никто не стал ждать; когда один из ослабевших подростков упал на пыльную обочину, никто не остановился, чтобы помочь. Лишь пожилая женщина склонилась над телом потерявшего сознание мальчишки и пыталась воззвать к совести проходящих мимо. Но никто не остановился, лишь идущий в самом конце старик крякнул:

— Возвращайтесь обратно. Не дойдет.

— А как же идти? — с непередаваемой беспомощностью в голосе спросила она. — Куда? Куда вы, люди? Он же погибнет!

А через несколько сотен метров свалился еще один. Но изгнанники уже давно перестали обращать внимание на тех, у кого не хватало сил на то, чтобы идти. Каждый придумал себе успокаивающую совесть фразу, почему он прошел мимо умирающего человека. Им дали всего три часа на то, чтобы собраться, потом затолкали в грузовики и вывезли за черту города. Депортация мирных граждан была проведена ночью: просто в один из небольших районов на окраине города пришли солдаты, больше похожие на бандитов, и стали вытаскивать сонных людей из своих квартир. Никто не знал, за что и почему их выкинули из города; с момента воцарения во второй столице Цитадели нового Верховного Правителя Урало-Сибирского агломерата с его армией в городе творилось беззаконие. Всех просто построили и заявили о том, что у них есть три часа. Многих здоровых молодых людей и девушек забрали от своих семей. Новая власть была намного хуже предыдущей: прошлые Правители Цитадели еще хоть как-то пытались заботиться о своем народе, теперь, после вооруженного переворота, многие, кто кричал о продажности предыдущего режима, вдруг поняли, что к власти пришли не самые правильные и хорошие. Новой «верхушкой» стали бандиты. Причем не те, которые грабят и убивают открыто, — нет, это были те, которые, грабя и убивая, еще и представляют свою деятельность как спасение от предыдущих «тиранов». Цитадель быстро превращалась в некую бандитскую республику.

Маленький мальчик потянул маму за руку:

— Мама, куда мы идем?

— Все будет хорошо, — устало ответила женщина, вытерев маленькие капельки со лба. — Просто иди, сынок.

— Мама, я устал, я больше не могу.

— Иди сюда. — Женщина с трудом подняла сына на руки, поцеловала его сухими губами и прошептала: — Я люблю тебя, только не плачь. Пойдем.

Мальчик с серьезным видом обхватил ручонками шею матери и нежно прижался к ней. Вдруг раздался чей-то крик:

— Машины!

Несколько десятков человек мгновенно бросились к обочине, взрослые и дети торопились спрятаться в канаве. Крик «машины!» был для них самым страшным. Транспорт теперь вовсе не воспринимался как помощь или спасение — нет, теперь гул моторов был для них вестником смерти. Во всей стране существовали зоны, где люди могли спокойно передвигаться по дорогам. Но вот трасса Екатеринбург—Тюмень, по которой шли невинные изгнанники, не считалась таковой. Главной опасностью были машины хозяев Екатеринбурга: владельцы Цитадели имели огромную армию боевиков, которые должны были защищать колоссальные запасы Сибири и Урала, но которые, между прочим, любили развлекаться, расстреливая всех подряд. Они считали себя полностью независимыми и ни перед кем не несли ответа. Убивать всех они не собирались, просто, скосив несколько человек из автоматов, с веселым смехом продолжали свой путь. Вот и теперь люди с замиранием сердца слушали звуки множества моторов, гул которых приближался.

Руки ныли дико. Тяжеленные железные ведра с водой тянули их вниз с такой силой, что мне стало казаться, будто они удлиняются. Еще немного — и руки станут ниже колен. Пора заканчивать с тасканием ведер от колодца вручную. Возьму сегодня у Петровича тачку в безвременное пользование, буду на ней возить, иначе скоро превращусь в орангутанга.

Дотащив свою ношу до небольшого деревянного домика, я устало поставил драгоценную воду возле дряхлой деревянной скамейки. Усевшись на нее с тяжелым вздохом, достал пачку «Винстона» и задумчиво закурил. Прямо как дед на картинке: разваливающийся домик, шаткая скамеечка, убогий полуметровый заборчик. Главное украшение картины, естественно, я. Мой наряд представлял собой самую колоритную и яркую форму. На ногах красовались стоптанные черные ботинки размера не меньше сорок седьмого, роскошный вытянутый серый свитер висел на мне мешком, но главным элементом, безусловно, были синие треники с белыми полосками по бокам, чудовищно вытянутые на коленках. Я как-то видел фотографию вымирающей деревни — с меня наверняка можно делать такую же. Правда, шапки-ушанки не хватает. Ну еще накинуть сверху лет сорок, и смело называй деревенским дедом, на самом же деле — рядовой чистильщик, поисковик шестого ранга. А все потому, что во время ночной облавы в Тобольске времени на сборы было минимум, поэтому мы успели схватить лишь рюкзаки с вооружением и аварийным комплектом, выданным в Москве, — так и побежали от умелых загонщиков — в одних штанах и майках.

Дверь дома открылась с диким скрежетом, и наружу выполз мой непосредственный начальник, лейтенант Четвертого отделения чистильщиков, поисковик второго ранга Артем Павлов. Начальник кутался в необъятный махровый халат, на ногах у него была потрясающего вида обувка: на одной ноге — черный рыбацкий сапог до колена, на другой — детская, когда-то бывшая желтой, но с течением времени (мы с ней, наверное, ровесники) превратившаяся в нечто грязно-непонятное галошка. Лейтенант уселся рядом и закинул ногу на ногу, блеснув черной пяткой. Глубокомысленно посидев несколько секунд, он толкнул меня плечом:

— Дай сигаретку.

— Обойдешься, — пыхнул я вонючим дымом. — Вторую неделю болеешь. Обойдешься без сигарет.

— Ну хватит, — хрипло сказал Тёма, уставившись на меня красными глазами. — Мне без сигарет только хуже.

— Ладно, — я пожал плечами и достал полупустую пачку, — травись. Только из транспорта до Тобольска у нас есть лишь тачка Петровича.

— Какая тачка? — удивился начальник. — У него же одни лодки.

— Строительная, — хмыкнул я, — на нее тебя загружу и повезу. Если, конечно, больница еще работает, после того как в городе тюменские обосновались. Всех молодых забирают, девчонок тоже. Ужас там, скоро могут и сюда приехать.

— Ну, пускай Петровича забирают, — засмеялся Тёма. Он сделал еще одну затяжку, резко закашлявшись, сплюнул мокроту и отдал сигарету мне. — Ты был прав — не стоит курить. Чего-то я совсем расклеился. У нас из лекарств что-нибудь еще осталось?

— За лекарством я сегодня схожу. — Я затушил сигарету и поднялся. — Ты давай иди, отлеживайся, я сейчас ведра занесу.

Тёма снова закашлялся и уныло поплелся в дом; я подхватил ведра и пошел следом. Разжег огонь в печке, поставил чайник и сел возле окна, прикидывая возможные варианты развития событий.

Два месяца мы тут, на задании. На самом деле это и заданием-то не назовешь — просто унылое существование. Вот уже месяц живем не в самом Тобольске, а в деревеньке в нескольких километрах от него: после того как в город участились рейды боевиков из второй столицы Цитадели, многие бежали в окрестные села и деревни.

Сначала все было хорошо. Беспрепятственно добравшись до Тобольска, мы сняли жилье и стали вживаться в местные условия. Устроившись на работу в стройотряд, худо-бедно смогли обеспечивать себя. Делали все — от починки квартир до укладки асфальта. Платили нам мало, но на жизнь хватало. Буквально через месяц мы уже чувствовали себя тут своими; в крохотном Тобольске все друг друга знали, а мы же пытались втереться в доверие к местным. И к концу первого месяца нас знали очень многие. И я почти забыл о происходящем в стране, потому что здесь ничего не изменилось. Таким городкам, как Тобольск, было фиолетово, что там в столице. Честно, я был почти счастлив, что попал сюда, но в одну ночь все изменилось. В город пришли тюменские бандиты, и мне пришлось вспомнить о том, что происходит в стране. Охота шла каждый день. Больше никакой независимости Тобольска не было, рекрутировали всех от 16 до 50 лет, забирали и днем и ночью, затаскивали в грузовики и увозили. И без того маленький городок, Тобольск совсем опустел. По всей территории отлавливали молодых людей, от массового загона мы успели сбежать в глухую деревню, небольшой рыбацкий поселок на берегу Тобола. Во всем поселке было около двадцати жителей, в основном старые деды и старухи; кроме нас там прятались еще несколько таких же, как и мы, молодых беженцев. Тут у нас появился друг, тот самый Петрович, который и приютил нас на первое время. Когда мы, мокрые и уставшие после нескольких часов побега от загонщиков, постучались в первый попавшийся дом, в котором горел свет, нам открыл именно он. Более колоритного персонажа я в жизни не встречал. Он выскочил на нас в семейных трусах с автоматом наперевес; я сначала чуть не обделался, а потом подумал, что если он нас сейчас не пристрелит, то надо будет обязательно познакомиться, водочки ему, что ли, принести. Вот так вот, стоя под проливным дождем, с поднятыми руками и соплями до пояса, мы встретились с Петровичем. Убивать он нас не стал, а, передернув затвор автомата, спросил:

— Вы кто такие?

— Дядь, погреться пусти, беженцы мы.

— Беженцы? — недоверчиво поднял седую бровь Петрович. Затем повернулся к Тёме: — А что же ты, беженец, пистолет за спиной прячешь?

— А что же вы, дяденька, с автоматом вышли? — хитро спросил Артем. — Если уж умирать, то только с оружием в руках.

— Пистолетик опусти. — Хозяин поправил трусы и представился: — Петрович.

— Артем.

— Андрей.

— Вы братья, что ли? — Петрович опустил автомат и с интересом посмотрел на нас.

— Нет, мы… — начал я.

— Ладно, — перебил меня он и рявкнул Тёме: — Давай прячь свою пукалку и пошли в дом, нечего тут под дождем беседы разводить.

На следующий день мы вселились в заброшенный домик, который нам посоветовал Петрович, даже нашел нам кое-какую одежду, чтобы мы не задубели от холода. Одежка была разная и древняя, но мы не на неделе мод в Париже, поэтому мне было все равно, Артему — тем более. Петрович договорился с оставшимися жителями, поэтому нас никто не сдал. Вот так мы и обосновались в Сибири.

…Я вытащил глиняный чайник и стал заваривать чай с шиповником. Налив две большие кружки, я сдернул Тёму с кровати и заставил его выпить отвар. Тот равнодушно выпил и снова улегся. Кашлял он уже три дня, я начал думать, что у него воспаление легких. Если так, тогда все очень туго, у меня просто нет лекарств; нужны антибиотики, а достать их теперь ой как непросто. Я закутался в свою новую куртку и сказал:

— Я к Петровичу. Не скучай.

Петрович жил через улицу наискосок. Пройдя по грязной серой дороге к большому покосившемуся дому, я со всей силы постучал кулаком в забор. Из-за забора раздалось:

— Открыто!

— Вау! — удивился я. Обычно Петрович орет благим матом на всех, кто пытается проникнуть в его жилище. Может и выстрелить, а тут — «открыто!». Что-то не то, неужто трезвый?

И верно: открыв калитку в огромном, почти двухметровом заборе, я обнаружил Петровича совершенно трезвым и бодрым. Вместо стандартного джентльменского набора одежды в виде треников и подтяжек сегодня наш сосед приоделся в относительно чистый спортивный костюм и тапки. Самое удивительное, тапки на его ногах были одинаковыми. Сам Петрович сидел за столом в беседке и что-то чинил. Я уселся напротив и сказал:

— Доброе утро, Петрович.

— Привет, Андрей! — Он протянул свою здоровенную ладонь. — Как там Артем? Все болеет?

— Да, плохо все. У него воспаление легких, я почти уверен. Нужны антибиотики. Если болезнь запустить, он просто умрет. Держится молодцом, конечно, но выбора нет.

— Плохо, — почесал затылок Петрович, — нужно искать. У наших деревенских точно ничего нет. Можно сходить к другим беженцам, у них поискать. Но, думаю, — Петрович задумчиво посмотрел на меня, — все равно придется идти в город.

— К беженцам я вчера сходил, у них нет. А может, просто не хотят давать. Я сейчас соберусь да двину.

— Утром тебе надо идти, — сказал Петрович. — У меня велосипед есть, только ремонтировать его долго, одно название, а не транспорт. Потерпи до завтра, на нем поедешь. До Тобольска на колесах полчаса по лесу, дорогу ты знаешь. Утром приедешь, все будет нормально, «дельцы» там каждую ночь бухают, так что утро — самое лучшее время, не до тебя им будет.

— Тёмке срочно помочь надо. Ничего страшного, пешочком прогуляюсь. — Я махнул рукой и вышел со двора.

На вылазку в Тобольск я стал собираться часа в три ночи. До города от деревни километров двадцать по дороге, через лес раза в два ближе, но все равно задумка идти туда пешком — так себе. А что прикажете делать? Хорошо хоть в нашу сторону «дельцы» (так в народе прозвали беспредельщиков от новой власти) редко наведываются, потому что поселок считался заброшенным. Значит, есть шанс на них не наткнуться.

Я пошел налегке, с небольшим рюкзаком, из оружия взял только ПМ и пару ножей. От отряда «дельцов» этим, естественно, не отобьешься, а вот от диких животных — вполне. После того как на нас один раз напала стая бродячих собак, мы старались без оружия не выходить. Тогда, к счастью, хватило всего одного выстрела, чтобы стая умерила пыл, это случилось еще до того, как Тёма заболел.

Шел я быстро, в город хотел попасть часам к семи; это, по моим расчетам, вполне приемлемо, а если успею свалить из города до восьми — будет совсем замечательно.

Дошел я за два с половиной часа вместо трех; утренняя дымка еще рассеивалась, а я уже пробирался по городу. И никакой охраны не встретил. «Дельцы» настолько разжирели на своем беззаконии, что не выставляли ни блокпостов, ни патрулей. Я совершенно не удивился такому положению вещей: городок маленький, сопротивление тут встретить просто невозможно. Если в районе Тюмени и ЕкБ действительно жарко, то тут полная тишь. Я думал, что мне как поисковику придется шерстить окрестности в поисках тайн и загадок местности. А мы, как крысы, собираем все, что можем узнать, и стучим в центр. Причем это было в первый месяц, теперь же вообще черт знает чем занимаемся. Бардак, а не служба. Нам-то что, аналитикам сливаем все, что только можно узнать, пускай разбираются. Хотя на самом деле служба поисковика опасна и сложна, это просто нам так «повезло».

Перемахнув через невысокий забор, я мгновенно проскочил в подъезд и стал подниматься по лестнице. В доме, если так можно назвать полуразвалившийся двухэтажный барак, было очень тихо: после прихода в город «дельцов» отсюда бежали все, кто только мог. Я искал свою предыдущую домохозяйку, именно здесь мы первое время снимали жилье. Звали ее Натальей, потом она как-то естественно стала для нас «теть-Наташей». Женщина она была неплохая, немного вредная и склочная, но в принципе нормальная. Работала медсестрой в местной поликлинике, и этот факт в настоящий момент был для меня главным. Я был почти уверен, что у Артема воспаление легких; я, разумеется, не врач, но, переболев этой болезнью в свое время, определить ее нетрудно. Даже прослушивать и рентген делать не надо, а потом — осложнение, отек легкого и смерть. Все просто как грабли. С этими мыслями я подошел к знакомой двери и, постучав по обшарпанной поверхности кулаком, стал ждать ответа. Стучать пришлось несколько раз. Наконец послышались шаркающие шаги и голос:

— Кто там?

— Цитадель! — рыкнул я, зная, что только это слово открывает все двери.

— Сейчас, сейчас! — послышался испуганный голос; в замке заскрипел ключ, и показалось лицо Натальи. Его выражение резко изменилось, когда она увидела меня; какое-то время она молчала, затем с трудом выговорила: — Андрей, ты?

— Да, — сказал я смущенно. — Простите, что так рано и что представился «дельцом»…

— Да ты заходи! — Она быстро выглянула в коридор и отступила в сторону. — Проходи скорее!

Я нырнул в прихожую и прикрыл за собой дверь.

— Теть-Наташа, нам нужна ваша помощь, — торопливо сказал я. — У Артема воспаление легких, ему срочно нужны антибиотики. Помогите, пожалуйста, вы же в поликлинике работаете.

— Где он? — Она обеспокоенно заглянула мне в лицо. — Ему в больницу надо!

— Мы спрятались неподалеку, — неопределенно махнул я рукой. — В больницу нельзя! «Дельцы» найдут нас там, наверняка найдут, я специально пришел с утра, чтобы меня не схватили. Заклинаю вас, помогите.

Наталья задумчиво прошлась по прихожей, какое-то время постояла возле зеркала над тумбочкой, взглянула на него, словно советуясь со своим отражением, и ушла в комнату. Через одну-две минуты она вернулась, тепло одетая, и, сняв с крючка свое старенькое пальто, решительно проговорила:

— Жди здесь. Никому не открывай. Через несколько минут приду. У меня там Мишенька спит, не разбуди его.

— Спасибо, теть-Наташа! — сказал я, глядя в ее зеленые глаза.

— Не благодари, — улыбнулась она, и от глаз разлетелись веселые лучики морщин, — все хорошо будет. Артемку спасем!

Решительным шагом женщина вышла из квартиры. Хлопнула дверь, а я просто уселся на пол и стал ждать. Сидел где-то полчаса, в комнату заходить не стал, чтобы не разбудить Мишу. Пускай спит, хороший пацан, всегда маме помогает, такой пухлый мальчуган с внимательным взрослым взглядом. Да и Наташа тоже хорошая женщина; улыбнувшись, я еще раз мысленно поблагодарил ее. Спасибо! Спасибо, что не бросила, в нынешнее смутное время это очень важно, лекарства она найдет, я и не сомневался.

Прислонившись к стене, я молча слушал тишину и уже стал дремать, когда до меня вдруг долетел звук подъезжающей машины: шины засвистели при резком торможении, а затем послышался стук хлопающих дверей и топот ног. В городе давно никто на машинах не ездит, весь бензин слили в первые дни, поэтому сомнений не было — это за мной. Я вскочил и дернул входную дверь — заперто. Тогда я бросился в единственную Наташину комнату. Спящего Мишки не было, на месте его кровати — пусто. Я подскочил к окну и выглянул: во дворе два джипа. Стоявший возле одного из них парень в солдатской форме, видимо, заметил меня в окне и для острастки выстрелил в мою сторону из пистолета, я отпрянул от окна и стал озираться. И тут в прихожей послышался звук открывающейся двери. Не сильно понимая, что делаю, я схватил маленький детский табурет и швырнул его в окно. Со звоном разлетелось стекло, посыпался переплет. Я, не раздумывая, прыгнул наружу, но за мгновение перед тем на крышке старенького телевизора увидел большую фотографию Миши в костюме морячка. На этой фотке ему лет девять, умные зеленые глаза матери серьезно смотрят прямо на тебя, легкая улыбка на губах и милые ямочки на щеках делали его похожим на медвежонка. Действительно милая фотография. Маленькому парнишке шла форма, вот только моряком он никогда не станет: угол фоторамки опоясывала черная лента.

Когда бандиты Цитадели ворвались в комнату, я уже приземлился на обе ноги. Полет был столь быстрым, что не успело захватить дух, как я оказался на твердой поверхности. Ноги, к счастью, не повредил — ударился сильно, но бежать мог. Парень возле машины почему-то стрелять не стал, и, лишь когда я рванулся прочь, он спохватился и шмальнул в мою сторону из пистолета. Пуля улетела в «молоко», да он наверняка и не целился в меня. «Дельцам» очень хорошо платят за пленных рабов, похоже, что у них давно не было хорошей добычи, вот и решили смачно поохотиться. Спасибо, теть-Наташа, главное в это смутное время — надежность. Они вам заплатят, не бойтесь, награда вам обеспечена. Жаль, я не смогу заплатить.

Я сумел пробежать где-то около двух километров, а потом все закончилось. Первое время я еще надеялся, что смогу замести следы между небольшими домиками и бараками, но «дельцы» были славными охотниками. Вдоволь наигравшись, они быстро закончили свое дело: когда я, уставший и измотанный погоней, попытался забежать в какое-то полуразрушенное административное здание, позади раздалось несколько громких хлопков. Сильный толчок в плечо и чудовищная боль сбили меня с ног. Я рухнул на разбитый бетон, протирая до крови ладони. Поняв, что охота закончена, я буквально завыл от безнадежности и обиды. Собрав все силы, пополз в сторону железной двери дома: там-то у меня есть шансы, может, и получится отбиться — шансы слабенькие, но есть. Уже подползая к двери, я услышал приближающиеся шаги. Тяжелый сапог придавил спину, и прозвучал грубый насмешливый голос:

— Куда ползем?

В тот же миг сильный удар ногой по печени превратил меня в комок боли. Я свернулся калачиком и просто заскулил, как собака. Удар в печень — это чудовищно, какое-то время просто пытаешься вдохнуть воздух и не можешь, а бок рвет так, словно в тебя воткнули несколько ножей. Вытерев окровавленной вперемешку с грязью рукой заслезившиеся глаза, я попытался хоть чуть-чуть отодвинуться от источника своих страданий. Доставать пистолет не стал, да и не было у меня на это сил. Словно червяк, я пополз в сторону. Но мой мучитель не собирался меня отпускать. Поставив сапог мне на голову, он надавил резиной протектора на висок. Сверху снова раздалось:

— Черепашка, ты куда опять ползешь?

— К морю, — прохрипел я.

— К морю? — Мой мучитель расхохотался. — Да ты у нас шутник! Чувство юмора — это хорошо! Егерь! Подними его!

Чьи-то руки подняли меня в вертикальное положение. Я попытался отмахнуться, на что получил короткий удар в подбородок. Когда я очнулся и поднял глаза, то разглядел, что передо мной стоит сухопарый гладко выбритый мужик лет тридцати в новеньком камуфляже Цитадели. Его пустые бесцветные глаза уперлись в меня, затем он перевел взгляд на держащего меня здоровяка:

— Обыщи.

Здоровяк, не отпуская одной рукой мое обмякшее тело, второй быстро нашел мое огнестрельное. Спустя секунду и оба ножа, весело звякнув, упали на бетон. Подцепив двумя пальцами за спусковую скобу, он поднял «макара» и пробасил:

— Вроде все. Только «макар» и эти ножички.

— Чего пистолетиком не воспользовался? — спросил меня «делец».

— Именно поэтому я жив, — прошептал я. — У вас стекла на машинах бронированные. Смысла нет.

— Правильно, — кивнул тот и достал из кармана камуфляжа аккуратно сложенный листок. Развернув его, прочитал: — «Согласно Положению номер шесть, все лица мужского пола с шестнадцати до пятидесяти лет обязаны встать на учет в местном отделении военно-трудового отряда Цитадели. В связи с чрезвычайным положением на границе Урало-Сибирской Цитадели военно-трудовые отряды формируются как на добровольной, так и на принудительной основе. Лица, которые отказываются или укрываются от службы в военно-трудовых отрядах, должны быть немедленно найдены и подвержены административному наказанию. В случае вооруженного сопротивления преступников они должны быть казнены по закону военного времени. В случае поимки преступника без сопротивления он (преступник) в принудительном порядке должен быть переправлен в штрафные отряды Цитадели».

Аккуратно свернув листок, «делец» снова засунул его в карман. Почесав затылок, сказал:

— Ну что, пойдем? Расстреливать тебя не будем: за живого больше платят. Ты у нас уже тридцатый за неделю. Хорошо в последнее время поперло.

— Командир, — обратился к «дельцу» державший меня боевик, — Наташка сказала, что у него еще дружок больной где-то недалеко. Он же за лекарством для него шел.

— Да? — приподнял брови тот. — Поехали — покажешь, где твой дружище. Мы его точно вылечим. Он здоровее тебя будет.

— Пошел ты! — сплюнул я.

— В героя играть собрался? — покачал головой «делец» и взял у второго бандита мой пистолет. — Героизма не будет. Ты ляжешь прямо здесь, и здесь же мы тебя и оставим. Никто тебя даже хоронить не будет, так и сгниешь.

— Пускай сгнию, — ответил я. — Уж лучше, чем оставшуюся жизнь дерьмом, как эта Наташка, жить.

— Ладно, — ухмыльнулся «делец» и вытянул руку с пистолетом, направив его прямо мне в лицо.

Черная жирная точка дула замерла перед глазами, и я, словно загипнотизированный, смотрел в нее. Вот сейчас, еще чуть-чуть, и будет выстрел. Шлепнусь, как тот лысый здоровяк в нижегородском клубе. Но тут послышался визг тормозов, из подъехавшей машины выпал какой-то комок, отдаленно напоминающий человека, вышедшие из джипа люди подхватили комок и понесли в нашу сторону. Окровавленный кусок мяса, по-другому не назовешь, этот кусок и бросили к моим ногам, он был еще жив. Артем слабо сучил ногами по бетону и что-то пытался сказать, я поднял взгляд на своего убийцу, тот уже опустил пистолет и насмешливо смотрел на меня. После некоторой паузы он сказал:

— Ну что? Это твой дружок?

— Помогите ему, — выговорил я, — пожалуйста.

— Пожалуйста! — издевательски заржал один из бандитов, через секунду хохотали все оставшиеся. — Ну пожалуйста!

Они смеялись долго, заливисто и заразительно, словно я сказал лучшую шутку. Похлопывали меня по плечу и продолжали смеяться, но мне было все равно, пускай смеются. Опустив голову, я смотрел на своего друга. Сломанный нос, разбитая бровь и разорванные губы — вот что осталось от его лица. Только все равно они его не сломали. Харкая кровью и безвольно царапая асфальт пальцами, он все равно оставался охотником, а не жертвой. И это не просто характер или воля к жизни, нет, это — его сущность. Он не думал о том, чтобы выжить и спасти свою шкуру, — полуживой, измотанный болезнью и побоями, Артем думал о том, как перегрызть им всем глотку. Я не могу этим похвастаться, а Артем именно такой — я это понял, посмотрев в его глаза.

Вдоволь насмеявшись, главный «делец» подошел ко мне и со смехом сказал:

— А знаешь, может, все-таки убить вас здесь, на месте? Нам и без вас, двух кусков мяса, неплохо живется!

Мне почему-то стало смешно. Не знаю почему, но именно сейчас я понимал всю ничтожность своего положения. Поисковик Четвертого отделения чистильщиков, вахмистр казачьего иррегулярного войска Московского агломерата, сейчас стою тут перед этими выродками и думаю о том, как бы выжить. Да пошли они ко всем чертям!! Они меня все равно пристрелят, поиздеваются подольше и пристрелят, вонючие твари, которые развлекаются таким образом. Больше всего они сейчас хотят, чтобы я на коленях умолял о пощаде, именно это им нужно — мои обмоченные штаны и слезы на лице. Как приятно застрелить такое существо — просто направить дуло пистолета в затылок и со смехом спустить курок. Перед этом унизив по полной, убедившись в том, что оно полностью раздавлено. Этот ублюдок со своими бесцветными глазами и кривой ухмылкой хочет только одного — чтобы я молил о пощаде. Но не для того мать дала мне жизнь, чтобы я, как последняя тварь, молил о ней. Да, я очень хотел жить. Но умирать на коленях не хочу и не буду. Если мне суждено сейчас умереть — значит, так надо. А если я буду молить о пощаде в соплях и слезах, то моя смерть будет даже справедливой.

Я насмешливо посмотрел на своего мучителя, с интересом ожидающего моего ответа, и улыбнулся:

— Не стоит. За нас живых заплатят, да еще кредит в сбербанке возьмешь — на двушку в спальном районе хватит.

Сначала он молча смотрел на меня в полной тишине, явно не понимая, затем до него дошло — он осклабился и подошел ближе. С выражением дикой ярости в глазах медленно проговорил:

— Шутник, однако. Я за тобой буду присматривать. Ты умрешь без этой улыбки, поверь, было бы лучше, если бы я тебя сейчас пристрелил.

Молниеносный удар кулака в подбородок снес меня на асфальт, больно ударившись головой, я попытался снова подняться, но следующий удар, на этот раз ногой в висок, словно выключил лампочку, и я провалился во тьму.

В кунге нас было человек пятьдесят, я с трудом приподнялся на локте и попытался оглядеться вокруг. Люди задыхались в жуткой тесноте и духоте, — нас положили буквально штабелем друг на друга. Я невольно подумал, что до места назначения доедут далеко не все, но главное — чтобы доехал Артем. Его не убили. Как ни странно, на той памятной охоте они все-таки решили нас не добивать, а что происходило потом, помню смутно. По сути, помнятся только побои, а били нас сильно. Первые несколько дней в Тобольском временном лагере местные «дельцы» только так и развлекались, избивая до полусмерти пойманный ими товар. Во временном лагере нас было шестьдесят четыре человека. За каждого раба «дельцам» платили тысячу нейен — валюта Цитадели. Нам повезло, что «дельцы» были очень жадными до денег и не стали нас убивать, даже полуживому Артему стали колоть антибиотики, чтобы он не умер. Продавать труп невыгодно, поэтому его все-таки немного подлечили перед перепродажей во второй центр Цитадели — Тюмень. Но все равно до памятной погрузки в один грузовик дожили не все: время от времени «дельцы» любили устраивать всякого рода забавы со смертельным исходом. За десять дней моего присутствия в этом перевалочном пункте в ад я увидел много различных игр смерти. Иногда они просто избивали до смерти какого-нибудь беднягу, но в основном старались проявлять изобретательность — устраивали гладиаторские бои или охоту с ружьями в лесу. Игрушек у них было много, но суть была одна — убить ради забавы. За все это время мне ни разу не пришлось участвовать в этих жестоких играх, лишь однажды моя жизнь висела на волоске. В предпоследний вечер нас построили в бараке и стали выбирать очередную жертву для новой игры. Один из «дельцов» подошел ко мне и с прищуром спросил:

— Жить хочешь? В игру сегодня будешь играть, солдат. Как зовут?

— Шутник, — ответил я, глядя прямо перед собой.

— Шутник, говоришь? — переспросил «делец». — Сегодня ты, наверное, пошутишь в последний раз. Анекдот расскажешь? Повеселишь меня?

Я душил в себе дичайшее желание перегрызть этой твари глотку, просто рвануть вперед и разорвать это щуплое худое существо. Мне хватило бы и минуты, после побоев сил особенно не было, но на один рывок меня бы хватило. Но, как оказалось, смертельное испытание меня ждало потом. К спрашивающему меня «дельцу» подошел второй бандит:

— Слышь, главный сказал: Шутника оставить. Он его в Колизей выставит.

— Да? — Первый поднял брови и осмотрел меня с ног до головы. — А что, он не маленький, может, и выйдет толк из Шутника. Ну, ладно, живи пока.

Щелкнув меня по носу, бандит двинулся дальше вдоль строя, выбирая жертву. В тот день они убили троих. До отъезда в Тюмень дожили около пятидесяти, но тот диалог я никак не мог вытрясти из головы. Вместо военно-трудового отряда меня хотели перепродать в Колизей, главный развлекательный центр Цитадели в Тюмени. Видимо, только поэтому меня в последние дни перестали бить и увеличили паек: откормленный и относительно целый, я прекрасно буду смотреться на травле животными. Вместо информатора чистильщиков я стал рабом, которому предстояло умереть на арене. Спартак, твою мать! Только эта роль мне больше нравилась, мужики в бараке говорили, что в этих военно-трудовых отрядах живут в среднем месяц, самая настоящая каторга, из которой спасения нет. У меня шансов тоже не было — только шанс умереть в бою с оружием в руках. На смех «дельцам», сидящим на стадионе.

— Андрей, в военно-трудовом отряде мне не выжить, — проговорил Артем, очнувшись из забытья. — Я тоже пойду в Колизей.

— Артем, ты в своем уме? — спросил я. — Ты же недавно загибался, ты свою рожу в зеркале видел? На тебе живого места не оставили.

— Заживет, — кашлянул Артем, — как на собаке. Эти сволочи меня антибиотиками обкололи, жить буду. А в трудовых жизни нет, в Колизее хоть поживем.

— Ты что, тупой? — разозлился я. — Колизей — это смерть. Главный «делец» специально меня туда продать хочет, чтобы посмотреть на мои мучения. А ты-то куда хочешь?

— Короче, заткнись, — еще раз кашлянул Артем и снова вырубился. Потом, открыв один глаз, проговорил: — Выживем. Не бойся.

Потом была Тюмень, нас вытащили, словно скот, из кунга грузовика и стали распределять по военно-трудовым отрядам. Я понимал, что ситуация в агломерате все хуже и хуже, иначе бы они не стали отлавливать всех подряд. Военными эти отряды на самом деле не были, «дельцы» бы никогда не дали своим рабам оружие, все пойманные обязаны были работать по шестнадцать часов в сутки: рыть окопы, закапывать воронки, восстанавливать разрушенные укрепления. Вся Тюмень стала осажденной крепостью, я об этом узнал по тихим разговорам в тобольском временном перевалочном пункте. Окруженная с трех сторон тюменская часть Цитадели отбивалась почти каждый день: с одной стороны на нее наступал авангардный корпус Дальневосточного Фронта, а с двух других — две независимые армии бывших воинских частей. Таким образом, Цитадель была в крайне тяжелом положении. Поэтому властям бандитской республики и приходилось отлавливать всех, кто мог принести пользу обороне агломерата. Правда, в последнее время наступления прекратились, одна из наступающих армий была полностью разгромлена, в честь этого и были объявлены празднества в Колизее.

Колизей — бывший спортивный комплекс, его назвали в честь древнего центра развлечения римлян еще прежние хозяева, а новые возродили эти развлечения. Простой русский город превратился в заповедник вооруженных бандитов, которые ловили рабов и устраивали гладиаторские игрища. Похожая ситуация была и в Екатеринбурге — первая столица Цитадели недалеко ушла от своего собрата. Содом и Гоморра России. Два проклятых города, и в одном из них мне предстояло умереть.

При распределении к нам присоединили еще несколько сотен рабов. Я стоял в строю, и у меня было непередаваемое ощущение дежавю. Так уже было перед отправкой бронепоезда: там тоже посылали на смерть. Скоро выяснится, где мы сдохнем. Кто-то на арене, кто-то в окопе. Наиболее обессилевших от избиений и голода просто убьют прямо сейчас… За спиной послышался звук ревущей машины, потом крики и топот ног. Новые прибывшие рабы выстроились прямо за нами. Я слегка повернул голову и увидел несколько десятков таких же, как мы, ободранных и голодных молодых парней. Послышался громкий выстрел, вышедший перед строем офицер в форме «дельца» громко заговорил:

— Твари! Слушайте внимательно! Вы ничтожества! Вас отловили, как животных, в ваших норах, поэтому мы и будем относиться к вам как к животным! Надо будет, мы вас всех уничтожим! Мы, воины великой Цитадели, даем вам последний шанс прожить свою жалкую жизнь по-человечески!

Я закрыл глаза: ничего интересного он мне сказать не мог. Ну, ничтожества, будете пахать, пока не умрете, ну дадим вам шанс… Нацисты долбаные, понабрали оружия, отстроили свои концлагеря, обложились минами да колючей проволокой, устроили тут свой бесчеловечный режим. Рабовладельцы! Во что же вы превратились, люди?! Ведь еще совсем недавно были нормальные, работали, любили, детей растили… Конечно, у всех свои заморочки, но чтобы таких же, как вы сами, превращать в рабов и так беспределить…

— Специальный отряд для работы в особо опасных территориях… работа для настоящих… единственный шанс… — донеслось с другого края шеренги.

Я повернул голову к стоящему рядом Артему и спросил:

— Что такое?

— Да рассказывают о том, где будет дохнуть второй вариант, — тихо прошептал тот. — Они там сталкерить по минному полю будут… Тебе-то что, тебя уже заочно продали… а вот я…

— Сейчас будут в Колизей запихивать, машина подъехала, — раздался за спиной голос какого-то раба.

— Попасть бы туда, — вздохнул Артем. — Там, может, и выжил бы.

— Ты маловат, — ответил неизвестный голос за спиной, — а вот ты, Андрей, соглашайся. Тебе хорунжего дадут, а мне урядника…

Я наконец узнал голос и резко обернулся. С грязно-белой повязкой на правом глазу, весь потрепанный и обросший щетиной, на меня смотрел мой старый друг Денис Щербаков.

Было уже четыре утра, в переполненном бараке рабов Колизея давно все уснули. После распределения нас загнали в маленькое помещение без окон и закрыли.

Дэн вытер лицо руками и тихо вздохнул, помолчав еще немного, он выговорил:

— Ты меня прости. Ну, за то, что я тогда ушел.

— Не мне тебя судить, — сказал я. — Тебе у пацанов нашей сотни прощения просить надо. Да не получится: нет их уже. Вся сотня полегла.

— Я слышал про ваш прорыв, — покачал головой Денис. — Много слухов по областям-агломератам ходило. Много правды, но в основном байки, даже слушок шел, что московские после автономов на Союз 12 позарятся. Я про столицу слухи собирал…

— Расскажи, что с тобой случилось. — Я взглянул в единственный глаз друга. — Где глаз потерял?

— Глаз? Так это когда меня ловили… — горько сказал Денис. — Я даже как-то привык уже… Меня по России неплохо помотало. Мы когда с тобой разошлись, я двинулся в сторону Мстинского моста, но хорошо, что не дошел. Там на развалинах уже флаг автономии висел. Потом пробирался через Волгоградскую область, как выжил — одному богу известно. Я же когда рванул — у меня оружия не было.

— Никого не встретил?

— Встретил, и не раз, — кивнул Дэн. — Один раз мертвым притворился рядом с подбитой коробочкой автономов, а второй раз в болоте часов восемь просидел по горло в воде. Тяжело выбирался. Потом хотел попасть в Москву к родне, но не сложилось. Не хочу говорить, как я в Цитадели оказался. Где-то месяц в Самаре жил, но волей случая попал в ЕкБ. Когда приехал, еще более-менее было, потом начался бандитский беспредел. Просто вакханалия какая-то, я хотел было сначала в «дельцы» податься, да меня в военно-трудовой отряд направили. Ну, я как понял, что больше в Цитадели оставаться не хочу, решил рвать когти. Только не вышло, я из самой части-то вырваться смог, а вот потом не получилось. Словил меня первый попавшийся патруль, отправили к «найденышам». Они вас «найденышами» называют, вернее, теперь уже нас. Я же здоровый, решили меня перепродать в Колизей.

— Денис, а тебе не стремно? — вдруг спросил я.

— Стремно, конечно, — хмуро кивнул Дэн. — Из Колизея шансов вернуться практически нет. Это же чемпионат, из всех, кто здесь спит, выживут человек пять, а скорее всего, никто не выживет.

— Я не про это, я про то, что ты пацанов кинул. Они же все погибли, все до одного, их бросили на мясо! — Я снова посмотрел в единственный глаз друга. — Тогда ты двинулся башкой на станции Вишера, но я не думал, что все так плохо. Зачем же ты второй раз побежал? Мы с тобой дезертиры, и я не оправдываю себя, я только одного понять не могу, зачем тебе все это?

— Что это? — угрюмо спросил Денис.

— Ну все, что ты делаешь. У тебя же была семья, была служба, и вдруг в один миг сбежал с поля боя и стал мотаться по всей стране. Я бы понял тебя, если бы ты сбежал и вернулся к своей семье, но нет. Ты болтаешься по всей стране, но нигде не остаешься. Я вот и спрашиваю: зачем тебе это?

— А ты что здесь делаешь, раз такой правильный? — оскалился Дэн и угрожающе посмотрел на меня. — Я тебя не просил тогда бежать за мной. Мне твои подачки не нужны! Ты такой же дезертир, как и я, не тебе меня учить жизни!

Он пытался меня запугать, но я уже понял, что творится в его душе. Понял, потому что чувствовал то же самое.

— Тебе стыдно своим в глаза смотреть?

— Да, — глухо ответил Денис и разжал кулак. — Я не могу себе простить, что тогда сбежал. Сначала пытался как-то заглушить это в сердце, но никак… я не могу им смотреть в глаза. Хотел убежать куда подальше, чтобы меня никто не видел, чтобы я никого не видел. Но не получилось, оказался здесь, и тут ты…

— У меня тоже такое было, — кивнул я.

— Расскажи, что с тобой случилось? — спросил Денис.

— Все было очень плохо… — Воровато оглянувшись, я начал историю своей жизни. — Когда мы разошлись, я вернулся к разрушенной Вишере, а там как раз прибыл трофейный тепловоз наших с двумя вагонами, полными раненых. Мстинский мост автономы разгромили, а этот маленький поезд сумел от них уйти. Я поехал с ними за бронепоездом, только, когда мы его догнали, от него уже осталось четыре вагона. Если бы питерские не пришли на помощь, его вообще бы размолотили в пух и прах. А потом… — я еще раз осмотрелся и придвинулся к самому уху Дениса, — меня поймали чистильщики и хотели казнить как дезертира. Владислав, тот самый, который у замначальника беседы вел, мне простую рокировку предложил: он спасает мне жизнь, а я перехожу в их информаторы. Ты не представляешь, как они классно работают. В Питере они завершили мою вербовку, пристроили за мной еще одного чистильщика, дали задание. Вот так я и оказался в Тобольске. А потом в городе появились «дельцы». Первый месяц мы прятались в одной деревушке, но потом нас все равно поймали. Я дней десять провел в перевалочном, местный главный решил меня в Колизей продать. Хочет посмотреть, как я буду мучиться.

— Эк тебя помотало, — покачал головой Денис. — Теперь ты, получается, чистильщик. А по поводу Колизея тут совсем все плохо, есть шанс выжить только в Чемпионате, если определят в травлю или бои, то шансов нет.

— Чемпионат? — переспросил я.

— Чемпионат Смерти, — повторил Денис, поправив грязную повязку на глазу. — Это их главное развлечение. Чемпионат устраивают по самым большим праздникам, повод к нынешнему — разгром наступления другой бандитской армии. Какой-то сброд постреляли, вот и радуются. Так вот, Чемпионат делится на три этапа. Первый — «топь». С настоящим болотом сходства мало, воды там по щиколотку, все остальное, что стоит внутри, — разбитые самолеты, машины, катера, бэтээры — просто для красоты. Не важно, что это — ненастоящее болото, главное — сверху смотрится, как будто мы среди какого-то поля боя. А больше ничего и не надо. В центре арены стоит решетчатая трехгранная пирамида с площадкой наверху, там — спасение, первые двадцать человек, которые смогут добежать до пирамиды, переходят во второй тур. Площадка довольно большая, мест хватает, нужно-то всего — взобраться, как по лестнице, на безопасную зону. Собаки по ней залезть не могут.

— Постой, — перебил я, — а в чем соль? Просто добежать? Спринт, что ли?

— Если бы, — покачал головой Денис, — до пирамиды двадцать человек еще ни разу не добегали, максимум — десять. Обмажут нас какой-то особенной дрянью, выпустят свору собак, которые эту дрянь чуют и дико бесятся. Арена там не самая огромная, собачкам искать нас долго не придется. Вот и будут нам глотку грызть на смех верхушке Цитадели. Вся элита приедет, станут хохотать, время от времени стрелять по нам, это тоже правилами не запрещено. Мест, чтобы укрыться, там нет, полузатопленная техника не в счет. Оружие — будет: палки, бутылки, отвертки — все дерьмо, которое скинут, может спасти тебе жизнь. Вот такая история… И это — первый этап.

— Знаешь, Денис, — почесал я голову, — что-то Цитадель облажалась: пара десятков голодных собак не самое страшное испытание. Если найдется хоть что-то колющее и режущее, шанс отбиться есть. Соберем группу, человек десять, будем держать круговую оборону. Тем более, я так понял, можно взбираться на технику, делать перерывы.

— С чего ты взял, что их будет пара десятков и это будут простые собаки? — удивился Денис.

— Ну нас же не сразу кинут всех, места на арене не хватит, — пожал плечами я. — А про пару десятков… по-моему, ты говорил, нет?

— Нет, — помотал головой Денис. — Нас будет тридцать три, а выпустят сто волков. Они волков собачками называют, ты не знал?

«Синий» отряд отбивался довольно долго. Они не стали разбиваться на группы и старались держаться вместе. Я из клетки поражался их слаженным действиям. Тридцать три богатыря, по-другому не назовешь, голодные, раненые, они дрались за свою жизнь до конца. В ход шло все небогатое вооружение, что «дельцы» им презрительно кинули перед боем. Стеклянные бутылки они превратили в оскаленные острыми «лепестками» опасные «розочки», которыми полосовали морды одуревших от ярости волков, длинными палками били их по клыкам, порой удавалось пускать в ход ножи. Самым главным орудием защиты «синего» отряда было несколько полицейских щитов, которыми отчаянные бойцы просто отбрасывали бешеных зверей.

Стадион ревел и бесновался от дикого зрелища. По щиколотку в грязной воде, чумазые и бесконечно уставшие, три десятка человек изо всей силы боролись за свою жизнь, а тысячи «дельцов» Цитадели делали ставки и заключали пари. Когда до спасительной пирамиды оставалось метров двадцать, вдруг со стороны ложи Верховного Правителя Цитадели раздались выстрелы. Несколько человек в дорогих костюмах начали стрельбу из охотничьих ружей по мужественным бойцам. После трех или четырех залпов карабинов единый круг обороны был прорван; волки, почуявшие слабину, набросились серой лавиной на ошеломленных людей. Половина отважного отряда была растерзана буквально за несколько мгновений, обезумевшие от крови волки бросались на парней — впятером или вчетвером на одного. Сбитые кричали дико, потом крик переходил в хрип. Я видел, как один из парней в синей форме, потеряв от отчаяния голову, бросил свой щит и попытался добежать до пирамиды. Но, сделав всего пять или шесть шагов, он упал — его сбил свой же товарищ: просто отпихнул посильнее в сторону, а сам устремился вперед. Люди, только что дравшиеся бок о бок, вмиг стали непримиримыми врагами. Бой закончился, оставалась только борьба за жизнь. Отпихивая раненых и беспомощных, наиболее сильные неслись к пирамиде. Некоторые смогли добежать, остальные лежали в грязи окровавленными кусками мяса.

Изодранные, покрытые кровью, полуживые от ран и страха, выжившие бойцы в синих комбинезонах (всего пять!), поджав ноги, сидели на широкой безопасной площадке. Волки покружили возле, но потом, видимо, поняв, что им эту добычу не достать, вернулись к общей трапезе из двадцати восьми тел.

Я молча смотрел на кричащий и орущий стадион. Волкам не дали насытиться: служители на специальных вездеходах быстро прогнали волков в загон. Потом несколько десятков мортусов в черной форме забросили в грузовые отсеки вездеходов то, что осталось от отчаянных бойцов «синего» отряда. Через несколько минут «топь» была готова к новой игре смерти.

Стоящий рядом Денис тихо проговорил:

— Хорошо держались. Если бы не залпы с ложи, то почти все дошли бы. Они же только вначале троих потеряли, и то потому, что те от отряда отделились.

— Денис, я тебе говорил, что боюсь собак? — хмуро усмехнулся я.

— Не зря все-таки тебя «дельцы» Шутником прозвали, — так же хмуро отозвался Щербаков. — Только юмор у тебя не очень. Какой-то скорбный, что ли. Сейчас «красных» бросят, они новых волков выпустят, мы третьими идем.

— Три сотни зверей! Как же они их содержат? Игры-то не столь уж и часты.

— Тебя только это заботит? — саркастически поинтересовался Денис. — Поделись лучше, что нам делать?

— Не знаю, — покачал головой я. — Даже если дойдем, как «синие», все равно в самом конце расстреляют.

— Да уж. — Денис сел на бетонный пол клетки, в которой был заперт наш «белый» отряд, и закрыл глаза. Немного помолчав, он как-то по-детски вздохнул: — Мамочки, жить-то как хочется.

Я уселся рядом и хмуро стал наблюдать за выходом на топь «красного» отряда. Вдруг стоявший рядом со мной раб бросился к решетке и стал кричать:

— Выпустите меня! Я хочу в штрафники! Только выпустите! Не надо на арену! Пожалуйста! Я работать буду! Только не на арену.

Сидящий безмолвно «делец»-охранник поднялся и с совершенно безразличным выражением лица пустил пулю кричащему в ногу. Парень завыл и упал на бетон, а делец, понаблюдав минуту за его страданиями, равнодушно сказал:

— Еще раз рот откроешь — яйца отстрелю.

Я посмотрел на стонавшего парня и невольно подумал, что он точно не жилец. Мы все воняем этим диким запахом, привлекающим волков, только вот от него еще и кровь. Его сразу растерзают, шансов практически нет. Да и никуда он не убежит от волков с простреленной ногой. В первую же секунду свои вытолкнут вперед, чтобы время выиграть, и рванут к спасительной пирамиде. Он будет кричать о помощи, а к нему будут приближаться уже почуявшие запах крови волки.

Я подошел к двум здоровенным парням из нашей команды и просто сказал:

— Пацаны, я вижу, вы не робкого десятка. Идеи есть, как выжить?

— Да черт его знает, — почесал голову один из них. — Мы с братом сидим думаем, как похитрей прорваться. Тут же, видишь, шансов-то немного. Держаться надо, как «синие».

К нам подошли еще несколько парней и стали предлагать свои варианты, через минуту все тридцать два бойца обсуждали возможные способы спасения. Только раненный в ногу закричал:

— Богом прошу! Не бросайте! Пожалуйста! У меня мама в Саранске осталась! Не бросайте!!! Я жить хочу!!!

Охранник подошел и молча выпустил в несчастного еще три пули. Парень умер сразу, после первого выстрела. «Делец» презрительно посмотрел на убитого и выплюнул:

— Готовьтесь к смерти, животные. Еще кто заорет — рядом ляжет.

Развернулся и вышел. Один из парней подошел к убитому; присев на корточки, закрыл ему глаза, перекрестил и тихо произнес:

— Он все равно не жилец был. Так хотя бы сразу. Кто-нибудь знает, как его звали?

— Нет, — покачал головой другой «найденыш». — Он ни с кем не разговаривал. В углу своем сидел и что-то бормотал. Совсем у парня крышу снесло.

Какое-то время мы молчали, потом раздалась сирена, возвещающая о начале охоты. Моментально весь наш отряд стал смотреть за охотой на «красных» — вдруг найдется прием, который поможет нам выжить.

Сначала нам кинули некоторое количество так называемого оружия, сделанного из всякого хлама, которым мы должны были обороняться. Отряд вооружился очень быстро, мы хватали все подряд, чем можно было отбиваться. Я схватил нож и длинную деревянную палку, в то время как Денис вооружился прозрачным полицейским щитом и короткой дубиной, утыканной гвоздями. Перед выходом на наше смертельное пространство я обратился к братьям-здоровякам, державшим наперевес острые колья:

— Если будем держать круговую оборону и отступать к пирамиде — нас расстреляют из ружей.

— Ну, — недовольно кивнул один из братьев, — это и так ясно. Идея какая есть?

— «Синие», когда круговую держали и отбивались, они не меньше тридцати волков забили, — сказал я, — но они именно отбивались. А мы примем бой. До разгрома они потеряли пятерых и положили тридцать. Если будем так же грамотно работать щитами и кольями, есть вариант их задавить. Волки тоже не единой толпой на нас валят, они нападают все вместе только тогда, когда сопротивление сломлено. А так они отдельными стаями кружат. Их много — это да. Но если мы не будем бежать, а пойдем в атаку, то нас точно не расстреляют. Захотят узнать, что будет дальше.

— Правильно, — поддержал другой боец, держащий в руках длинную веревку с тяжелой железной гирькой на конце. — Положим их, как пить дать. Не будем бежать!

— Ты думаешь, таких, как ты, до тебя не было? — покачал головой другой «найденыш».

— Мне все равно, — просто сказал я. — Но мы должны сами на них охотиться. Иначе — каюк!

Командир отряда разведчиков отполз назад и тихо проговорил:

— Стукач верно сказал. Есть там коридор.

— А что, если засада? — так же тихо спросил сержант.

— Нет, — покачал головой командир, — эта возможность есть только на время игр. Они думают, мы сейчас километрах в тридцати от линии фронта, вот и расслабились. Если марш-бросок по коридору сделать, то можно в одну ночь всех вырезать.

— Командир, но ведь основные отряды не спрячешь, — тихо возразил другой боец. — Там же минные поля, ежи, колючка. Тем более у них же хоть какой-то патруль выставлен, просто так не пройдем.

— А нам и не нужно сейчас атаковать, — хитро сказал командир. — Сейчас тихо пройдем внутрь и атакуем самые ключевые. Подтянем еще шесть отрядов и устроим диверсию. У них же половина людей в городе — рабы, вот их-то и перетянем на свою сторону. Если получится вооружить — совсем хорошо.

— А мы тоже будем с ними?

— Не думаю, — покачал головой командир. — Сейчас устроим им веселую ночку, стравим рабов с хозяевами — и назад. А там посмотрим, чем дело кончится. Ладно, вызывай другие отряды, сейчас снимем местные конвои и пройдем до военно-трудовых. Но в первую очередь — запасы нефти: если удастся их поджечь — город погибнет.

Отряд растворился в ночи; еще шесть отрядов партизан выдвинулись вперед и быстро преодолели границу Цитадели. Что лучше всего получалось устраивать у сибирских партизан — это диверсии. Вот уже четыре года они вели борьбу с китайскими войсками, захватившими огромный кусок бывшей России. Партизаны действовали дерзко и коварно, первые годы этой негласной войны привели к тому, что в верхах Китайской республики ходило даже мнение об отмене экспансии. Сибирские партизаны резали всех и вся, для них не было никаких рамок и границ, напавшие на их землю китайцы должны были заплатить страшную цену, прежде чем закрепиться здесь, в России. Однако постепенно, шаг за шагом, войска Китая продвигались вперед, оттесняя диверсантов. Под лозунгом помощи в восстановлении конституционной власти в распавшейся России наши соседи забирали себе новые территории, в оккупированных городах устанавливали комендантский час и чрезвычайное положение. Потому и образовался Дальневосточный, а затем Сибирский Фронты против экспансии Китая, поэтому русскоязычное население покинуло свои города и перешло в подполье. В то время, когда Питер и Москва ломали сопротивление Новгородской автономии, в Сибири разворачивалась настоящая трагедия. Линия сопротивления отодвинулась вплоть до Омска, потом наступление интервентов прекратилось. Удовлетворившись захватом колоссального пространства, они призывали русских возвращаться домой. Единственная территория, на которую не замахнулись, это была Камчатка. Самое страшное в этом процессе было то, что никто не помог отчаянным партизанам. В Центральной России не могли справиться с бандитами на дорогах, а уж куда там с китайской армией. Власти же Цитадели просто убили пришедших к ним за помощью представителей партизанского движения, бандитская республика стала укреплять свои территории, жадные «дельцы» не собирались никому помогать, но и никого не желали пускать на свою землю.

После того как экспансия Китая закончилась, в Омской области, ставшей пограничной с «союзным» Китаем, начали собираться силы и войска против захватчиков. Но первой целью была Цитадель, только после захвата Цитадели с ее колоссальными ресурсами становилось возможным наступление на Китай. Теперь же десятки разведотрядов кружили вокруг второй столицы Цитадели — Тюмени. Атака на нее была назначена в ночь после празднеств; несколько жителей бандитской республики провели разведчиков внутрь города.

В эту ночь должна была решиться судьба Цитадели и всего будущего Сибири.

Лодка доплыла до другого берега очень быстро; к своему счастью, «делец» успел перегнать ее до того, как загорелась река. Шустро собрав небольшой скарб, он побежал к стоящему невдалеке джипу. Сейчас главное — рвануть в Екатеринбург, сюда вот-вот подойдут основные войска окружения. Кто-кто, а они точно разбираться не будут, перемочат всех подряд. Но если он успеет выбраться на трассу, значит, будет спасен. Контроль на дороге — самое надежное прикрытие, настоящая армия на колесах. Вот они ему и помогут. Они-то его спасут.

С этими мыслями «делец» подскочил к машине и щелкнул сигнализацией. Какой же он предусмотрительный, наверное, самый умный среди всех в Цитадели. Решил не заезжать в город и просто оставил машину здесь: ее все равно никто бы не посмел угнать. Вот он, интеллект! Вот оно, чутье! Довольный «делец» закинул рюкзак в багажник и двинулся к месту водителя. Как вдруг оказался на земле: неожиданный удар под колени сбил «дельца» с ног. Подняться не удалось: когда он сделал попытку встать, второй удар ногой в голову уложил его навзничь. Ошарашенный «делец» потянулся за пристегнутым у него на поясе пистолетом и почувствовал на горле холод кинжального лезвия. Прозвучал спокойный голос:

— Не вздумай!

«Делец» слегка повернул голову и в отсветах далекого пламени разглядел знакомое лицо.

— Шутник…

— Ну как, — блеснули глаза бывшего «найденыша», — взял в банке кредит на двушку? Не успел? И не успеешь!

Лезвие слегка отодвинулось в сторону, но только для того, чтобы нанести удар. «Делец» схватился за булькающее горло и повалился в сторону.

Ранним утром черный джип плавно шел по заброшенному рыбацкому поселку. В утренней дымке машина двигалась очень тихо, словно Багира, подкрадывающаяся к своей жертве. Припарковав авто возле покореженного деревянного домика, из машины выскочили два молодых человека — мы с Артемом. Нам нужно было забрать вещи и доложить в Москву о происходящем, причем как можно скорее. Мы ворвались в комнату и замерли при виде нашего начальника, сидящего за столом как у себя дома.

Владислав налил себе еще чаю и приветливо махнул в сторону двух стареньких топчаников:

— Садитесь, герои нашего времени. Андрей, тебе сколько сахару в чай?

— Две ложки, — настороженно ответил я и присел за стол.

В этом полуразрушенном доме было даже как-то уютно: дымящийся чайник, старенькие кружки, пачка печенья с банкой варенья давали ощущение домашней обстановки. После плена у «дельцов» это все было таким неестественным и странным. Из другого мира, что ли.

Влад отпил чаю и спросил:

— Артем, ты сколько лет поисковиком работаешь?

— Четыре года, — понурив голову, ответил Тёма.

— То есть ты, лейтенант Четвертого отделения чистильщиков, поисковик второго класса, не знаешь, как работать? Или — забыл? — с интересом посмотрел на него полковник. — Если забыл, то скажи мне, я напомню. У тебя амнезия, Артем?

— Нет, — ответил Артем. — Товарищ полковник, по-другому было нельзя…

— Ты знаешь главное оружие поисковика, Артем? — снова нехорошо усмехнулся Владислав и сам же ответил на свой вопрос: — Правильно, информация. В задачу поисковика никак не входит стрельба в клубах и атака блокпостов. А вот участие в развлечениях шайки бандюков на арене… Я тебя в прошлый раз наказал за то, что ты пожар устроил и раскрыл себя. Что мне теперь с тобой делать? Павлов, может, тебя в спецназ перевести? Я смотрю, это тебе ближе.

— Товарищ полковник, в клубе мы были в опасности, а блокпост… Если бы я не начал стрельбу, Андрея бы расстреляли… А на арену я вообще не выходил, это рядовой участвовал… Власти Цитадели устраивали облавы… да и вообще, я болел.

— Артем, ты совсем дурной, — покачал головой Владислав, — я даже не знаю, что сказать.

— А как вы сюда добрались? — спросил я.

— Самолетом, — просто ответил Владислав.

Потом мы молчали несколько минут, сидели и пили чай в полной тишине. Тёма с грустным видом хрустел печеньем, а я ел варенье. Я понимал, что Влад позвал нас не на пряники и по голове за наши приключения не погладит. Но при этом в стареньком доме было так хорошо и уютно, что я даже начал думать о том, что кары удастся избежать.

— Как в Центре? — спросил Артем.

— Центра больше нет, — ответил с серьезным видом Владислав, но, увидев наши округлившиеся глаза, поспешно добавил: — Теперь есть Конфедерация Центра и Севера. Сильнейший агломерат России. Можете гордиться.

— Город — ваша работа?

— Не совсем, — покачал головой Владислав. — Поисковик в Омске, который, в отличие от двух раздолбаев в Тобольске, работает, нашел выход на местных партизан. Тут с Китаем ситуация сложная, вот и работают люди. Цитадель была обречена, рано или поздно кто-то это сделал бы. Их свои же сдали, местные жители, которые не выдержали беспредела. Вот и вышла такая ситуация, что местным партизанам понадобилась помощь от хороших специалистов. Оружие, солдаты, шанс враз разбомбить вторую столицу Цитадели. Вот уж подарок! А потом… Ну да что я вам рассказываю, сами все знаете, вы там даже были. Или вы думали, что я приехал вас отчитывать за косяки? Из Москвы на самолете!

— А как вы нас нашли? — спросил я.

— Ты и впрямь считаешь, что это трудная задача? — иронично посмотрел на меня Владислав. Он прошелся по нашему скромному жилищу и грустно сказал: — Вам тут делать больше нечего. Цитадель скоро будет ликвидирована, а затем участь ликвидации ждет наших китайских соседей.

— Опять война? — хмыкнул Артем.

— Война? — переспросил Владислав. И как-то фальшиво, с деланым пафосом продолжил: — Нет! Мы больше не будем воевать между собой. Между прочим, Китай уже обратился с предложением о безвозмездной помощи в тушении пожара. Скорбят, выражают соболезнования… Чувствую, опять продвигаться вперед будут.

— Влад, а почему так случилось? — спросил Артем. — Как так случилось, что они уже возле Омска? Что дальше?

— Как случилось? — Полковник тихо выматерился и неожиданно зло бросил: — Да как всегда! Пока между собой грызлись, автономии уничтожали, подминали друг друга, эти косоглазые под лозунги об освобождении и защите русского соседа захватили всю Восточную Сибирь. Пока мы развалены на агломераты, автономии, области и такие вот цитадели, нас будут захватывать и крутить, как им захочется. Дальше? Выхода два: либо мы сможем объединиться и вернем все, что эти сволочи забрали, с процентами, либо будем так же друг друга уничтожать, пока нас полностью не проглотят наши миролюбивые соседи.

Помолчав немного, он сказал:

— Так, собирайте все, за чем пришли. Даю ровно пять минут.

Мы стали быстро собираться. Пока укладывали оборудование и вооружение из экспедиционного комплекта, я спросил:

— Владислав, а что будет с Екатеринбургом? Это же первая столица Цитадели, они же…

— Ничего с ними не будет, — невозмутимо сказал полковник и демонстративно посмотрел на часы. — Первые двадцать четыре часа заражение не имеет никаких симптомов.

— Ка… какого еще заражения? — Артем замер со спутниковым телефоном в руке.

— Андрей, помнишь, я тебе рассказывал про проект номер четырнадцать? — спросил Владислав. — Ну что вроде как искать его нужно. — Я утвердительно кивнул. — Сказка это, про потерянные разработки. Перед самым развалом их в Москву привезли. Все понимали, что страна скоро покатится в пропасть, и не могли оставлять у черта на куличках секретное оружие. Не нужно ничего искать, все это с самого начала было у нас. Доделать не могли. В ночь, пока горела одна столица, во второй разгорался другой пожар, пожар эпидемии. Удар был одновременным; мы не могли вмешаться в затею диверсантов-поджигателей, но мы работали по Екатеринбургу.

— А как же наша…

— Да брось, — махнул рукой полковник. — Ваша миссия — это наполовину ссылка вот этого поганца, — палец Влада уперся в невозмутимого Артема, — а наполовину попытка тебя натаскать в качестве информатора. Находить нужные связи, собирать нужную информацию, разрабатывать возможные диверсии, только вместо всего этого Артем учил тебя не самым лучшим аспектам профессии. Так, свиненок?

— Никакой я не свиненок, — понуро ответил Тёма, — я хороший. В этом Тобольске поговорить-то не с кем, а вы про связи и информацию.

— А как же мирные граждане в Екатеринбурге? — спросил я.

— Им уже не помочь, — сказал Владислав, — карантин их не пропустит. Союз Двенадцати Областей уже на границе с городской агломерацией, экспедиционный корпус будет блокировать всех, кто попытается выйти из города.

— Но у вас же есть противоядие, вы бы не стали выпускать оружие без вакцины, — сказал я, только сейчас начиная понимать суть того, что они собираются сделать. — Вы же можете спасти мирных жителей. Там несколько десятков тысяч вооруженных «дельцов» и миллион мирных граждан. Спасите мирных граждан!

— Мы никогда не признаемся, что это сделали мы, — ответил за начальника Артем. — Неужели ты еще ничего не понял? Мы никогда не признаемся, — повторил с упором на слово «никогда» Артем. — Они будут сидеть за забором и дохнуть, как мухи, пока мы, светлые рыцари без страха и упрека, не придем им на помощь. Только перед этим мы перебьем все военнообязанное население и не меньше трети мирных граждан, а то и половину. Тысячи умрут, прежде чем мы войдем в город. И мы будем героями, когда они будут задыхаться от трупного запаха, кругом по улицам будут разбросаны раздувшиеся тела, — вот тогда мы войдем в город. По-королевски въедем в гниющий мир. Они будут похожи на тени, голодные и изможденные, ошалевшие от вида трупов. А мы будем ехать на броне с белыми флагами с красными крестами на них. Мы будем их спасителями. Это наши ученые возьмут образцы из сбежавшего из города больного и, рискуя своей жизнью, найдут вакцину. Или ты признаешься в использовании биологического оружия против мирного населения? Это потому, что по-другому нельзя — либо мы восстановим все, что было, либо будем нюни разводить и ждать, когда придут китайцы и с криками о защите нашей Конституции выкинут нас из нашей же страны. Мы всех на колени поставим, скоро и Союз к нам присоединится, скоро и Орда будет наша. Всех вернем и никого не забудем. Люди наконец-то из городов-агломератов выберутся, будут за чертой города жить и не бояться, что в одну прекрасную ночь всю семью вырежут гуки. Или еще какие ублюдки. Чистое поле не будут огораживать забором и строить «кормушку», для того чтобы сидящих за таким же забором людишек прокормить. Не будет больше всяких независимых армий, независимых городов-государств. Ты посмотри, кто к власти пришел, одна Цитадель чего стоит. Мы всех соберем, как стадо баранов, и скажем, как будет правильно. Потому что это — Моя Страна, не чья-то там, а Моя. И я никому не дам ее разваливать и растаскивать. Ты знаешь, как сейчас дети в школах себя называют? Центровые. Ты понимаешь? Они не граждане России. Они теперь центровые, северные, союзные, ордынские, в конце концов. Вот что страшно, вот это действительно страшно, Андрей.

Потом, отвернувшись, он снова стал собирать свои вещи.

Центр Екатеринбурга. Восемнадцатый день карантина

Дима подошел к кухонному окну и грустно посмотрел на унылый пейзаж. Ноябрь всегда серый. Иногда в такие дни даже все яркое и цветное кажется каким-то бледным, выцветшим. Хочется никуда не идти, а просто лечь спать. По улице проехал пустой автобус; с момента объявления комендантского часа и карантина люди, и так боявшиеся лишний раз появиться на улице, вообще перестали высовываться. Дима допил уже остывший чай из любимой кружки с надписью «Boss» и вернулся в комнаты. Когда он зашел в спальню, Лера уже проснулась. Потянувшись, с непередаваемой улыбкой она поинтересовалась:

— Ну что? В Багдаде все спокойно?

— Карантин продлили еще на десять дней, — успокаивающе ответил Дима. — Скоро все кончится, я выбью на работе командировку в Орду, а обратно мы уже не вернемся.

— Ты мой герой! — Лера нежно обняла мужа. — А ты уверен, что отпустят? После пожара в Тюмени тебя могут забрать в военно-трудовые…

— Специалистов в трудовики не берут, — рассмеялся Дима; поцеловав любимую, он подмигнул ей. — Потерпи десять дней. Потом мы уедем.

— Я согласна ждать сколько угодно, — прижалась к нему Лера. — Мне страшно, Дима. Уже несколько человек из нашего подъезда в больницу отправили, а что, если мы тоже?

— Никакая болезнь нам не страшна, — уверенно заявил Дима. — Хочешь, я чеснока съем? Помнишь, как после фильма «Вампир-2020» ты хотела чеснока съесть перед тем, как идти домой? Вот тогда было смешно. Я всю дорогу от кинотеатра смеялся, а ты обижалась, но боялась остаться одна…

— Да ты и сейчас ржешь. — Лера шлепнула Диму по груди. — Сколько можно вспоминать! Я трусиха и никогда этого не отрицала.

— Зайчонок, хочешь, я тебе твоего любимого чаю заварю? — спросил Дима и хитро подмигнул. — Сегодня будем портить твою фигуру всякими сладостями.

— Нет-нет-нет, никаких вкусностей, только чай. Ты тоже есть не будешь, — твердо сказала Лера. — И вообще почему ты до сих пор здесь?!

Димка еще раз поцеловал жену и отправился готовить завтрак. Все-таки бабы — сумасшедший народ, даже Лерочка. В стране голод, в городе карантин, а она на диете сидит. Только они могут в дни войны и революции краситься. Мужики думают, как выжить, а они смотрят, как другие одеты. Нет, нервы у них — просто кремень!

Дима поставил чайник и насыпал чай в заварник. За окном послышался приближающийся грохот и рев моторов. Аккуратно выглянув в окно, он увидел колонну техники, направлявшуюся из города. Значит, сегодня будет еще один прорыв. Уже шесть ударных корпусов не вернулось, Главнокомандующий объявил вторую всеобщую мобилизацию. Если еще один прорыв не удастся, начнут забирать и ученых, и тогда он, Дима, будет точно так же сидеть на броне с автоматом в руках.

Подошедшая сзади Лера тихо спросила:

— А почему у них череп на флаге? Это как у пиратов?

— Не совсем, — покачал головой Дима. — Это — «Мертвая Голова». Символ бесстрашия перед смертью и одновременно преклонения перед ее властью. Один из самых древних символов, на каждом крестике он есть в самом низу. Символизирует череп Адама, на который падает кровь Христа. «Веселый Роджер» у пиратов — это только одна из вариаций. Так сказать, близкий образ.

— А если и они не пройдут? — Лера испуганно посмотрела на бесконечную ленту бронетехники. — Тогда что? Кто спасет нас?

— Пройдут, — уверенно кивнул Дима. — Мне шеф сказал, что шестой клин самый сильный, только элита. Не волнуйся, иди в комнату.

— Дим, — начала Лера.

— Иди, — тоном, не терпящим возражений, сказал муж.

Лера отпустила его руку и ушла в спальню. Дима еще раз посмотрел на колонну и стал заваривать чай. Заварив, понес поднос в спальню. Весь день они смотрели телевизор, ожидая новостей с фронта. Но никакой информации о прорыве не было, власти не собирались что-то говорить о войне. Просто игнорировали всех и вся. К вечеру напряжение достигло предела, Дима никак не мог успокоить Леру, она вообще с каждым днем все больше и больше погружалась в себя. Еще недавно жизнерадостная и веселая, девушка на глазах становилась замкнутой и закрытой. В умирающем городе все понимали безысходность и непреодолимость происходящего, и Лера не была исключением. Как Дима ни пытался ее поддержать, казалось, бесконечный карантин делал свое черное дело.

Когда же это началось? С первого сообщения об инфекции прошло не более десяти дней, а уже целый район изолировали от остального города. И власти Цитадели, не задумываясь о морали, уничтожили его полностью — сожгли и все. Но и эта крайняя мера не помогла, болезнь распространялась с потрясающей скоростью. После того как из их многоэтажки вынесли несколько тел, жители дома перестали не то что общаться между собой — никто даже не выходил на улицу. А власть… Да что они могли, самые натуральные беспредельщики, разжиревшие на неслыханных богатствах Сибири?! Но лучше ничего не было, приходилось жить вот так, с этими уголовниками в мэрии. Они хотя бы кормили население, в отличие от предыдущих владельцев красивых кабинетов.

Дима почувствовал, как в кармане завибрировал телефон. Достав свою «нокию», он тихо сказал:

— Да.

— Привет, сосед! — раздалось в трубке. — Покурить выйдешь или боишься?

— Олег, да от тебя вечно всякой заразой несет, — хмыкнул Дима. — Сейчас выйду.

Дима обулся в прихожей; взяв пачку сигарет и бутылку пива, он уже собрался открыть дверь, как услышал за спиной тихий голос:

— Дима, останься дома. Вдруг заразу подхватишь.

— Лерочка, — Дима подошел и поцеловал в лоб любимую, — я покурить в подъезд, по бутылочке пивка с Олегом пропустим. Ты же знаешь, он в инфекционке работает, от него точно заразы не будет. Я на пять минут, пива выпьем, я его расспрошу обо всем, уж он-то знает, что тут да как.

— Мне вечером всегда страшно, — глядя в сторону, сказала Лера. — Когда ты каждый раз выходишь из комнаты, меня аж передергивает. Я хочу жить, жить и все. Помнишь, какие у нас были планы? Помнишь?

— Я все помню, — весело сказал Дима и легонько дотронулся до ее живота. — А наш главный план мы скоро воплотим в жизнь. Я обещаю. Узнаю, что в городе, и сразу к тебе под одеялко.

— Пять минут, — сказала Лера и посмотрела в его глаза.

— Пять, — повторил Дима, — Только не вздумай ждать в прихожей. Я тебя знаю, ты можешь.

— Я все равно буду здесь, — помотала головой Лера. — Время пошло.

Дима нарочито неторопливо вышел из квартиры и двинулся к лифту. Поднявшись со своего седьмого до четырнадцатого, молодой человек вышел на лестничную клетку. Олег уже сидел на подоконнике, попивая пивко и покуривая свои вонючие сигареты. Он, словно ребенок, болтал ногами и довольно жмурился. Дима приблизился и протянул вперед свою бутылку:

— Чокнемся?

— Я уже на работе чокнулся, — парировал Олег, ударив бутылкой по таре Димы. — Как вы? Отдыхаете?

— Научный центр распустили на время карантина, — пожал плечами Дима и присел рядом. — А вы там пашете в поисках вакцины? Неужто все так плохо?

— Да нет, — хмыкнул Олег. — На самом деле все нервничают из-за того, что Союз Двенадцати не в свое дело вмешивается. Вот власти и пытаются пробить кольцо. А инфекция не такая уж и страшная. Я что такой радостный — у нас кое-какие наработки появились, сам знаешь, какие у нас умы в центре собраны.

— Ага, особенно ты, — засмеялся Дима. — Сидишь тут, пиво пьешь, наплевав на инструкцию.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Олег. — Скоро все закончится. До десяти дней сделаем, мы уже все узнали: вирус уничтожает организмы ослабленные — детей и пенсионеров, главные группы риска. Взрослый человек может переболеть и не заметить, главное, чтобы пятен не было.

— Каких пятен? — настороженно спросил Дима.

— Ну, у всех смертников, у тех иссиня-черные пятна появляются. Если они есть, то все, — хмыкнул Олег, — тушите свет. Это — крайняя форма, а остальное — так, фигня. Там есть первичные симптомы, по которым можно определить. А так…

— Ясно, — кивнул Дима. — А что известно про шестой клин?

— Прорываются через внешний карантин, — сказал Олег. — И правильно, нечего тут союзным делать. Совсем обнаглели, тоже карантин, мать их.

— Ладно. — Дима выкинул бычок и вмиг осушил бутылку пива. — Пойду я, меня там Лера заждалась. Маринке привет.

— Давай-давай, — пропыхтел сигаретой Олег и как-то странно посмотрел на ногу Димы. — Не нервничай так, все под контролем. Что с ногой, кстати?

— Это? — Дима глянул на покрасневшую лодыжку. — Да так… раздражение простое.

— А-а-а… Тебе мазь дать?

— Не, у меня есть, само пройдет.

Дима махнул рукой и нажал кнопку лифта. Вернувшись домой, он обнаружил Леру, сидящую в прихожей на пуфике. Едва он зашел, она подняла глаза и тихо сказала:

— Тебя не было семь минут. Не уходи больше. Пожалуйста.

— Ладно, малыш, — Дима поднял на руки, как ребенка, миниатюрную девушку и понес в спальню, — больше никуда. Обещаю.

Из статьи «Внешний друг» в газете «Русский Север» от 23 ноября 2025 года

«…Вот уже неделя, как вскрыт и вырван с корнем больной нарыв в самом сердце нашей Родины. Бывшие Свердловская и Тюменская области, объединенные в первые годы революции в агломерат под названием Цитадель Сибири и Урала, ушли в историю. Цитадели больше нет. Партизанские отряды в одну ночь уничтожили полумиллионную Тюмень. В результате их дерзкой вылазки в этот центр позора России священный огонь возмездия сжег рассадник Зла. Отважные бойцы совершили беспримерный подвиг, сумев поджечь нефтяные хранилища города, они сделали первый и главный шаг по освобождению граждан от тирании кучки бандитов с автоматами, засевших на бочке с нефтью. Доблестные воины смогли эвакуировать большую часть мирных жителей, там самым спасли тысячи и тысячи жизней.

Другая трагедия разыгралась уже после гибели Тюмени. Екатеринбург, первая столица Цитадели, сейчас блокирована войсками Союза Двенадцати областей и Татаро-Башкирской Орды. В городе разразилась эпидемия неизвестной болезни, которая ежедневно уносит тысячи жизней. Сотни ученых по всей стране ищут средство от этой болезни. Несмотря на то что криминальное руководство Цитадели отметает все предложения о сдаче города и принятии медицинской помощи, соотечественники все равно пытаются помочь населению, вырвать его из-под власти сошедшей с ума кучки уголовников с оружием в руках, которая держит в страхе миллионный город. Восемь раз солдаты Цитадели пытались атаковать внешние кордоны, но отважные воины Союза 12 смогли удержать распространение эпидемии.

Однако гибель Цитадели поставила другой вопрос: как быть с Китаем? Когда страна разваливалась и распадалась, китайские войска захватили треть России. Пока мы грызлись между собой, против иностранного нашествия на нашу страну боролась всего лишь горстка партизан… Тогда они были одни, и никто не пришел к ним на помощь, теперь восточная граница нашей страны — Омская область. Петропавловск-Камчатский до сих пор в негласной блокаде…»

…Несколько перевернутых вагонов горели совсем рядом, танковый корпус медленно, но верно продвигался вперед, уничтожая вагон за вагоном. Ситуация катастрофическая: несколько десятков танков окружали блокированный бронепоезд и методично разбивали остатки войск Центра. Мы огрызались изо всех орудий, но шансов не было, передо мной стояли сожженные дрезины, передо мной стояли убитые солдаты.

Бой кончился очень быстро, когда справа ударил танковый корпус северных, тогда у автономов шансов не осталось. Я ошарашенно ходил по полю боя и не знал, что делать. Как в своем первом бою три года назад, при освобождении Москвы, так и сейчас я просто не знал, куда себя деть, что делать и как выжить. Прятаться не стал, свистящие пули иногда касались меня, но, словно не зацепив, пролетали дальше, по крайней мере боли я не чувствовал.

За моей спиной раздался голос:

— Вахмистр!

Я развернулся и увидел своего сотника. Сергеев был мертв, поправив полусгнившей рукой серую форму, он подошел и громко крикнул:

— Вахмистр! В бой! С автоматом на танки!!!

— Так вы же мертвы, — сказал я, глядя в черные пустые глазницы черепа. — Вы уже сгнили. Идите в могилу.

— Могилу? — спросил Сергеев, осматривая поле боя, потом улыбнулся раздробленной челюстью и сказал: — Так это и есть моя могила. Я здесь и похоронен. Ты слышал про Валгаллу? Так это и есть Валгалла. Наша. Своя.

Грянул взрыв, я обернулся и увидел, как от восьмого и четвертого вагонов ничего не осталось. Тем временем танки северян и автономов сошлись почти в упор, но меня это мало волновало, я просто стоял и смотрел на своего сотника. Сгнившего в новгородской земле. А мы ведь даже тогда их не похоронили. Так увлеклись дележкой земли автономии, что просто забыли похоронить погибших в бойне за эту землю. Сергеев постоял, глядя на меня своими пустыми глазницами, затем подошел и дотронулся до медали на моей груди. Серо-черный ноготь дотронулся до позолоченного изображения поезда.

— Герой… — сказал он.

Я снял медаль и прицепил на прогнивший камуфляж сотника.

— Это ваша награда. Не моя. Простите меня. И Дениса простите. Он погиб в другой войне…

Автобус сильно тряхнуло, и я проснулся. Приподнялся с кресла и мрачно осмотрелся по сторонам. Было темно, полупустой автобус спал. После того как я вышел за кордоны, на дороге встретил этот транспорт с беженцами в Орду, с ними и уехал из проклятой Цитадели.

Я подложил руку под голову и закрыл глаза, пытаясь заснуть, но сон не приходил. Осознание неизвестности не шло у меня из головы. Я тупо смотрел в темноту за окном, слушал тишину и кутался в найденное на полке одеяло. Мне было некуда идти, некуда ехать, самый простой вариант — пробраться через кордоны Центрового агломерата и спрятаться дома. Но туда все равно придут, хоть раз, но придут. Поинтересуются, поспрашивают, поищут. Я задумчиво достал листок из нагрудного кармана и посмотрел на него. Развернуть или нет? Нет. Черт с ним! Запихнув листочек в карман, я достал второй кусок бумаги. На нем был адрес, единственный адрес, куда я мог поехать. Свернув листок, я снова уставился в окно. Спать не мог — опять будут эти лица. В который раз…

Двенадцать дней я добирался до пункта назначения, все эти дни думал только об одном — о правильности своего решения. Я чувствовал, что должен доехать. Должен добраться и сказать все, что хочу. Я ехал к ней. Той самой, которую видел один раз в жизни, а потом если и вспоминал, то в самые критические моменты, как бы прощаясь. Но которая осталась моим единственным светом.

Это мой последний рубеж.

Анна еще раз посмотрелась в зеркало и наконец, звякнув ключами, двинулась в путь. Стильные серебристые каблучки весело гремели по бетонному покрытию подъезда. Анна решила не ехать на лифте, а пошла по лестнице. Быстро спустившись на первый этаж, она остановилась и настороженно посмотрела на сидящего прямо перед ней на подоконнике человека. Это был молодой парень в новом странном камуфляже, который больше всего был похож на форму уборщика. Когда их взгляды пересеклись, он поправил свой рюкзак и поднялся на ноги, Аня шагнула вперед и посмотрела в его глаза. В тот вечер знакомства почему-то ей запомнился именно его взгляд — он был простой и в то же время пронизывающий насквозь. В ту памятную ночь она смотрела в его глаза и поражалась их красоте — теперь же перед ней был совершенно другой человек. Дело не в том, как он был одет или как выглядел, — другими были глаза. Нет, цвет их был тот же, поменялся сам взгляд. В его глазах словно горело яркое пламя. Молодой человек взял своими разбитыми руками ее маленькую ладошку и сказал:

— Я пришел. Я знал, что найду тебя.

— Андрей. — Аня наклонила голову и сказала чуть слышно: — Пожалуйста, не надо. Нам больше нельзя видеться, прошу — уходи.

— Нет! — Он помотал головой. — Я никуда не уйду. Я чувствую. Чувствую тебя, ты нужна мне, как воздух, и никуда я не уйду. Я прошел по всей стране, но только теперь понял, что мне нужно. Мне нужна ты, единственный человек для меня.

— Прошу тебя, — умоляюще проговорила Аня, — так будет лучше. Для меня и тебя. Ты ничего не понимаешь…

— Я все понимаю, — твердо сказал Андрей, глядя прямо в ее бездонные глаза. — Я тебя люблю и никуда не отпущу. Я заберу тебя с собой и никто меня не остановит. Что я буду делать без тебя? Ну что? Скажи мне! Остается только умереть, вот и все. Это не просто слова, это действительно так.

— Я тебя люблю, — прошептала Аня со слезами на глазах, он хотел подойти к ней, но она отстранила его левой рукой и подняла правую. — Прости.

Москва. 2027 год, 12 декабря

Куча народу вывалила на улицы столицы. 12 декабря, день памятного объединения России, для всех людей стал настоящим великим днем. Бывший День Конституции был переименован в День Объединения.

Сегодня будут концерты, сегодня будет салют, будет минута молчания в память о погибших в этой бойне. За шесть лет от голода, болезней, войн и рук бандитов погибли около шестнадцати миллионов человек. Война закончилась, страна стала снова единой, за последние два года жизнь резко изменилась, появился новый Президент, появилось новое правительство. В огромной толпе ярко одетых людей шел молодой человек в парадной форме старшего лейтенанта чистильщиков. Четвертое отделение все еще функционировало, никто не распустил его в День Объединения, как обещали власти «Соединения». Оно будет работать всегда. Поменяется в очередной раз название, сменят начальство, но оно будет всегда.

Молодой человек обогнул толпу пьяных казаков и вышел на Арбат. Здесь было настоящее столпотворение, но чистильщику как раз хотелось быть в толпе. Только среди огромного количества народу он чувствовал себя комфортно, только тут на тебя никто не смотрит и не видит. Взгляды людей скользили по его форме и, не останавливаясь, проносились мимо.

Вдруг на одном из огромных экранов, выставленных на улице, появилось изображение; сначала плазма показывала только развевающийся флаг России, затем возникло изображение нового Президента России. Новый лидер объединенной страны был настоящим отцом своего народа: герой войны, глава самой влиятельной силовой структуры в стране, этот человек действительно был символом. Символом жесткой власти и управления. В этот праздничный день лидер страны обращался к своему народу с речью.

Тысячи и миллионы людей приникли к экранам, желая услышать слова человека, уже ставшего кумиром.

Президент сказал:

— В этот великий день, когда наша страна снова стала единой, я хотел бы в первую очередь почтить память погибших солдат и мирных граждан. Чудовищные события, терзавшие нашу страну в течение нескольких лет, унесли миллионы жизней наших соотечественников, прошу почтить их память минутой молчания…

Чистильщик прикурил сигарету и опустил голову; постояв так две-три секунды, он развернулся и пошел прочь. Засунув руки в карманы, он пускал горький дым в небо и шел по заполненным улицам города. Люди были счастливы, улыбались, радовались. Великий День, 12 декабря, ставший для всей страны Днем Объединения, для него всегда будет Днем Конца Карантина Екатеринбурга. Только для него.

Чистильщик остановился. Он посмотрел на новый плакат с изображением Президента на огромном стенде и, подняв руку на уровень виска, проговорил с улыбкой на губах:

— С повышением вас, товарищ полковник.

Потом развернулся и снова зашагал по заполненной счастливыми людьми улице.