Роман Градов отправляется в Узбекистан, чтобы провести журналистское расследование, а попадает прямо в лапы местной мафии. Спасаясь от мести за убитого в честном бою сынка местного «крестного папы», Роман уходит по тайному коридору, который заканчивается… в Древнем Хорезме.
Потом будут ристалище, интриги, пылкая любовь и снова смертельные схватки. Выручает лишь то, что Роман владеет древним искусством Шиванат. Однако с каждой ступенью вверх враги все сильнее, а битвы — беспощаднее.
Правда, у Романа появляются и друзья, так что надежда уцелеть постепенно превращается в уверенность в победе.
1.0 — создание файла Kortes_10.
Он несет Гангу на развевающихся густых прядях, Его третий глаз сияет, дыхание Его подобно смерчу, Его совершенная форма сверкает, как ясное небо, святые стопы простираются до конца земли, Его совершенное сердце служит пьедесталом, звуки Вед исходят самопроизвольно, правая рука обещает прибежище, а левая рука раздает блага с соответствующими жестами, барабанный звук нада наполняет воздух — так Шива танцует.
— Бисмиллоги рахмани рагим…[2] — голосом Мишари Рашида аль Афази затянула суру из Корана мобила.
А это означало, что звонит шеф, призывая правоверного на утренний намаз, то есть на ковер. Роман недавно скачал этот рингтон с какого-то сайта и прикола ради поставил себе на мобильник, обозначив таким образом звонки от начальства, которое, как известно, имеет тенденцию доставать подчиненных в самый неурочный час.
Вот и сейчас, спрашивается, какого дьявола наяривать в семь утра? Да еще в субботу, когда сам бог велел отдыхать. Притом после бурно проведенной ночи…
— Ты чего трубку не берешь?! — заорало чудо японской техники шефским голосом. — Снова с бабами прохлаждаешься?! А я один за всех вас должен отдуваться!
— Да что случилось-то? — попробовал вклиниться в филиппики шефа Градов. — Можешь толком объяснить?
— Все объяснения получишь на месте! — буркнул Яшин, переходя с крика на более спокойный тон. — Чтоб через полчаса был у меня в кабинете.
— Через час, — твердо ответил Роман и быстро утопил кнопку отбоя, подержав ее чуть дольше, чем следовало.
Аппарат, пискнув, выключился. Нелишняя мера предосторожности. Ильич ведь не успокоится, пока не доведет себя и других до белого каления.
А ему еще надо
Посмотрел на бронзовое изображение пляшущего бога Шивы Натараджи — Повелителя Танцев, стоящее на импровизированном алтаре в изголовье кровати. Тронутое благородной патиной лицо божественного отшельника как всегда загадочно улыбалось.
— Ом намах Шивайя![3] — сложив лодочкой ладони перед лицом, поприветствовал Плясуна Градов.
Он, конечно, мог бы сразу перейти в режим Свободного Потока. И все же начал с примитивных позиций, чтобы острее почувствовать момент перехода. Не случайно выпросил у начальства лишние полчаса. (Хотя, в принципе, «час» — это расплывчатое понятие, в котором спокойно может уместиться какой угодно отрезок времени.)
В Танце Шивы главное — концентрация сознания и слаженность всех движений. Комплекс линейных, плоскостных и объемных пассов направлен на выявление потенциальных возможностей человеческого тела. Так учил когда-то в детстве Усто ракс[4] Спитамен-ака, начиная каждое занятие именно с Шива-наты.[5] А еще говорил, что здесь даже не движения важны, а то, как ты дышишь. Если будешь точно повторять все экзерсисы, но при этом станешь дышать, будто выброшенная на берег рыба, то грош цена таким занятиям.
Итак, руки. Пару синхронных движений, направленных в одну сторону. При этом ладони всегда ориентированы четко вверх, к небу. Раньше (да и сейчас тоже можно встретить подобное в иных практиках) в ладонях Плясуна находились плошки с благовониями, посвященными Натарадже, или светильники с горящим маслом. Красиво? Да. И эффективно в некоторых
Почти сразу нарушил синхронность пассов, задвигав руками в разных направлениях. Левую — в сторону, вверх, вниз. Правую — в сторону, вниз, вверх. И почувствовал, как постепенно зарождается и крепнет связь между силовыми линиями гравитационного поля Земли, преодолеваемыми его телом, и внутренними потоками энергии. Рука вверх — возникают активные преодолевающие энергопотоки, рука вниз — появляются пассивные потоки энергии. Циркуляция жизненных сил приходит в гармонию.
Теперь — ноги. Тут в отличие от рук задействовать можно, увы, только одну из конечностей. Разумеется, когда стоишь. В прыжке — там другое дело.
Главное — не спешить. Па не должны быть слишком широкими, и нужно стараться выполнять их по возможности плавно, как в балете. При этом носок должен двигаться низко над полом, а стопа одновременно совершать вращательные движения так, как будто продолжает хлыстообразное движение ноги. Опорная нога немного согнута. Должно быть такое чувство, как будто она цепляется за пол, мгновенно реагирует на любые отклонения центра тяжести и компенсирует их…
Войдя в ритм Свободного Потока, приступил к завершающему комплекс упражнению.
Стал в позу Натараджи. Только в отличие от бронзового танцора, опиравшегося на левую ногу, Роман выбрал в качестве опорной правую.
Вся фишка в том, что руки и свободная нога должны двигаться одновременно. При этом руки плывут симметрично по траекториям горизонтальных или вертикальных спиралей, а нижняя конечность описывает продольную спираль вокруг опорной ноги — назад, под колено, потом вперед. И так далее. Нехитрый, но весьма действенный алгоритм.
Наконец, ступни обеих ног Градова соприкоснулись пятками, а ладони, сложенные лодочкой, застыли перед лицом.
— Ом намах Шивайя! — закончил парень разминку молитвой к Плясуну.
Он любил этот город. Хотя и жил здесь меньше десяти лет, с тех пор, как его отца перевели сюда из Узбекистана, но уже всеми корнями сросся с Северной Пальмирой. И готов был накостылять любому, кто дерзнул бы в его присутствии неуважительно отозваться о Питере.
Вот и сейчас, рассекая по еще по-субботнему полупустым утренним улицам на своем «мондео», Роман в который раз отметил, что лето городу к лицу. Как ни одна другая пора года.
Конечно, оно и в остальные времена неплохо. Особенно зимой и поздней весной. Однако ж сезон белых ночей — это песня особая.
Вспомнил, насколько непривычным было поначалу ощущение того, что ночью видно почти как днем.
В Каракалпакии были ночи как ночи. Тьма-тьмущая, подсвечиваемая луной и россыпью звезд. Что зимой, что летом.
А здесь можно преспокойненько читать без светильника. Впрочем, до чтения ли молодому парню, пусть и студенту университета, в летнюю ночь? Тем более что нет той одуряющей жары, к которой он так и не смог приспособиться за годы, прожитые бок о бок с пустыней…
Ехать с Васильевского острова, где он квартировал, до улицы Рубинштейна, где находился офис информагентства «Россприбалт-Питер», было совсем недалеко и недолго.
Проехал по Невскому и свернул чуть дальше Аничкова моста с застывшими изваяниями коней и наездников работы барона Клодта. Сбросил скорость и покатил между двух рядов живописных старых домов. Мимо театра «Зазеркалье» и Малого Драматического, мимо Дома Толстого и здания, построенного в начале прошлого века в стиле конструктивизма и отчего-то носившего странное название «Слеза Социализма». Мемориальная доска, прилепившаяся на стене, сообщала, что здесь в свое время проживала поэтесса Ольга Берггольц, ставшая голосом блокадного Ленинграда.
Не доехав до улицы Ломоносова, примыкающей к Загородному проспекту и образующей с ним один из знаменитых Пяти Углов, Градов притормозил. Без проблем припарковавшись, что было бы мудрено сделать в будний день, вошел в здание информагентства.
Цербер на проходной потребовал предъявить удостоверение. Роман взглядом профессионала, привыкшего видеть потенциального противника в любом, кто становится на твоем пути, оценил подготовку парня. Ничего. Нормальная подготовка. Неплохо подбирает штат их охранное ведомство.
Раскрыл корочку. Охранник внимательно изучил записи, сличил фотографию с оригиналом, сделал пометки в журнале и милостиво кивнул, разрешая следовать дальше.
Поднявшись на второй этаж, начальник Восточного отдела прошествовал к кабинету шефа.
В приемной было пусто.
Значит, не аврал. И Ильич не свистнул всех наверх. Уже легче.
Толкнул дверь и заглянул вовнутрь.
— Проходи! — рявкнули из глубины кабинета. — Чего жмешься, как первокурсник возле деканата?
Роман зашел.
Глава «Россприбалт-Питера» Владислав Ильич Яшин с хмурым видом восседал за массивным столом, крытым зеленым сукном. Стол был старый и остался здесь, вероятно, еще со сталинских времен, когда в доме размещалась какая-то писательско-журналистская организация.
Без церемоний плюхнувшись в гостевое кресло, Градов выжидающе уставился на Ильича.
Шеф был старше его лет на пятнадцать, но благодаря усиленным занятиям спортом сумел сохранить почти юношескую фигуру. Только «гусиные лапки» у глаз да присыпанная пеплом шевелюра выдавали его реальный возраст.
— Завтракал? — буркнул Ильич вместо приветствия.
— Ты что меня перекусить пригласил? — удивился Роман.
— Разговор будет долгим, — пообещал шеф.
Достав из пиджачного кармана пухлый бумажник, выудил оттуда сине-зеленую купюру и протянул Градову.
— Сгоняй вниз! Купи пузырь коньячку и пожевать чего-нибудь.
Пить с утра пораньше? Фи. Но дело хозяйское.
— Я за рулем, — предупредил на всякий случай.
— Так и я тоже не пешком сюда притопал, — огрызнулось начальство. — Мы к кофею. По чуть-чуть.
— Да у меня есть, — оттолкнул было тысячную Роман, однако Яшин настойчиво затолкнул бумажку ему в руку.
— Я тебе выходной испортил, мне и проставляться.
Тоже верно.
Гастроном располагался в соседнем здании. Не супермаркет, но достаточно крупный, и ассортимент здесь был вполне достойный. Да и цены не кусались.
Романа здесь знали, как и большую часть сотрудников информагентства.
— Ирусь, — обратился парень к хорошенькой чернявой продавщице, встретившей его появление в магазине ослепительной улыбкой. — Мне бы полкило «Хеннеси», чуток маслица, баночку икорки красненькой, батон, ну и нарезки всякой. Сделаешь?
— Какие вопросы, Ромчик? — в тон ему ответила девушка.
Быстро справившись с заказом, протянула Градову пластиковый пакет со снедью и выпивкой.
— С тебя девятьсот восемьдесят рублей, — сообщила.
Молодой человек бросил на прилавок купюру.
— Сдачи не надо!
И, развернувшись, зашагал к выходу.
За его спиной послышался испуганный писк.
— Ром!
— Я же сказал, оставь сдачу себе, — не сбавляя шаг, бросил через плечо журналист.
— Но, Рома, подожди! — каким-то нехорошим голосом сказала Ирина.
— Да в чем дело? — повернулся лицом к прилавку парень.
— Тут это, — замялась продавщица. — Она того… Фальшивая.
— Что?! — У Градова полезли на лоб брови. — Ты уверена?
— Ага, — кивнула брюнетка. — Я детектором проверила.
Краем глаза Роман заметил, что к нему из дальнего угла рванулся здешний шкаф-охранник. Парень был незнакомым. Наверное, новенький.
— Все нормально! — поспешил успокоить мордоворота. — Все нормально!
И полез за собственным лопатником.
Бугай, видно, не понимал человеческой речи. Настроившись на сигнал опасности, поданный продавцом, он отключил все остальные органы восприятия.
— Ты че, козел, в натуре?! — грозно пошевелил бровями.
— Постой, Олег! — попыталась угомонить его и Ирина.
Однако охранник уже взрыл копытом. Наверное, ему тоже было неохота работать в выходной. Да и скучно. А тут предоставлялась недурная возможность поразмяться. Упускать такой случай бугаю явно не хотелось.
— Да я ему сейчас эту бумажку в жопу засуну!.. — дуриком пер страж.
Роман вздохнул.
Весело начинается уик-энд, нечего сказать.
— Подержи, — сунул пакет в руки мордовороту.
Тот от неожиданности застыл на месте и механически принял пас.
Через пару мгновений до него таки дошло, что он делает что-то не так, но уже было поздно.
Градов сделал быстрый шаг вперед, проскользнув за спину охранника. Молниеносно нанес ребром ладони удар по сонной артерии.
Это хитрый и очень действенный прием в шиванате. Расположенный на развилке артерии синус даёт импульс в мозг, и тот моментально понижает давление. Человек отключается как холодильник, который выдернули из розетки. Спитамен-ака, пояснял, что люди потом плохо помнят, что с ними произошло. К примеру, один узбек, которого Усто ракс так ударил, говорил, что «на него упало небо».
«Шкаф» продержался чуть больше, чем полагалось. Верно, жировые отложения оказались слишком уж мощными.
Одной рукой подхватив оброненные Олегом продукты, второй Градов придержал самого мордоворота. Он не хотел членовредительства. Не было особого резона причинять вред человеку, который просто исполнял свой долг.
Поэтому журналист бережно опустил парня на пол, а затем, быстро оглянувшись на оторопевшую продавщицу, ткнул охранника пальцем за левое ухо. Небольшой провал в памяти «шкафу» гарантирован.
Подошел к прилавку и взял у Иры фальшивку, обменяв ее на две собственные пятисотки. С удовлетворением отметил, что девчонки из соседних отделов никак не отреагировали на инцидент. Ну, споткнулся Олег, и споткнулся. Да и покупателей не было в такую рань.
Хорошо. Чем меньше свидетелей, тем лучше.
— Ты уж извини, — улыбнулся девушке. — Ошибочка вышла.
Та часто закивала, переводя испуганный взгляд со стоящего на четвереньках охранника на Романа и обратно.
— Все в порядке? — поинтересовался на всякий случай.
— Да.
— Вот и славно. Спасибо за прекрасный сервис.
— Дерьмо! — выругался Олег, поднимаясь с пола и отряхиваясь. — Захламили торговый зал ящиками, пройти нельзя, чтоб не споткнуться!
Ну, теперь точно все о'кей.
— Я не понял, шеф! — шмякнул он на стол перед носом Ильича пакет с продуктами и тысячную. — Что это за шманцы?!
Яшин расплылся в довольной ухмылке.
— Ты там никого не покалечил? — ответил вопросом на вопрос.
— Нет, — огрызнулся Роман, падая в кресло. — Так что это за финт ушами? Откуда дровишки?
Брезгливо ткнул пальцем в сине-зеленую обманку. Пока шел обратно, успел рассмотреть фальшивую купюру.
Сработана была на совесть. Больше половины признаков подлинности на банкноте имелось. И только с помощью хитрой техники можно было определить, что это подделка.
— Из лесу, вестимо. А точнее — из пустыни. Между прочим, как говорят
— Так сразу? — для порядка побрыкался Роман, хотя сердце учащенно забилось. — А ознакомиться с материалами, то да се?
— Вот поэтому и предупредил, что разговор будет долгим, — с видом просветленного гуру развел руками Яшин, поудобнее устраиваясь в кресле и придвинув к себе принесенный Градовым пакет. — А для «того-сего» вызывай Елисееву. Сверхурочные я оплачу.
По-хозяйски накромсав батончик и изготовив пару бутербродов, сунул один в руки подчиненному.
— Итак, официально ты будешь собирать материал для статьи, посвященной юбилею открытия крепости Топрак-кала. Слыхал про такую?
— Обижаешь. Она ж в соседнем районе находилась. Даже на экскурсии был, правда, давно, еще в школе. А что?
— Да так, хрень всякая. Участились в тех местах некие аномальные проявления…
Плясун понимающе кивнул.
— Что? — удивился шеф. — И об этом знаешь?
Роман рассказал Ильичу байки, знакомые ему с детства.
Это странное место пользовалось дурной славой. Всем было известно, что там творятся непонятные вещи.
Бывало, отобьется овечка какая-нибудь от стада непутевого пастуха, забредет на развалины, и поминай, как звали. И сколько б безалаберный пастырь не искал ее, не зазывал бы — ни ответа, ни привета. А только потом еще несколько ночей из развалин слышалось душераздирающее блеяние несчастной скотины.
Прохожие всегда обминали высокие валы Топрак-калы десятой дорогой. Боялись попасться в лапы призракам, которые частенько напоминали о своем существовании одиноким путникам. Как выплывет из-за угла бестелесное облако и давай кружить возле бедолаги, который тут же пускается наутек.
Но это еще, как говорится, цветочки. Это все днем приключается. А вот по ночам…
Тут уж начинается настоящая жуть!
Над городищем разливается непонятное фиолетовое свечение, вокруг раздаются мистические песнопения, а то и вовсе ужасающие стоны и режущие, будто острый нож, ухо крики. Иногда над стенами даже пролетает человеческая фигура в белых облачениях и жуткой маске, словно пытаясь вырваться из своей жуткой тюрьмы.
Конечно, такое бывало не повседневно, но и пары-тройки таких случаев предостаточно, чтобы отвадить охотников за приключениями от зачарованных руин.
Старики рассказывали, будто Топрак-кала была проклята сотни лет назад злыми духами, которым отказали в кровавых жертвоприношениях, потому-то они и забирают к себе всякого, кто сунется в крепость в одну из этих самых колдовских ночей.
Дед Романова одноклассника, Мирзы Рахимова, рассказывал, что еще в его бытность ребенком забрел туда парнишка из соседнего аула… Долго его потом искали, да все безуспешно. Но вдруг, годика так через два, объявился. Но стал совсем не тем пареньком, каким его дед Карим знавал. Закрылся в себе, стал страшно агрессивным, о том, где был, ничего не говорит, только что-то непонятное про воронку какую-то бормочет да про то, что вроде как побывал в Древнем Хорезме. В общем, умом тронулся.
— Ты сам-то в это веришь?
— Не знаю. Вроде оно и выдумки, местный фольклор, так сказать. Но вот самому мне тоже довелось там увидеть что-то непонятное…
Во время той памятной экскурсии Роман со своим лучшим другом Мирзой, которого Градов за полноту и неуклюжесть дразнил «мишкой Гамми», отбились от одноклассников и пошли полазить по развалинам. Гуляли себе мальчишки по крепости, озорничали, оставляя на древних фресках свои автографы, и тут, откуда ни возьмись, котенок выскочил. Как из воздуха появился. Кругом пустошь, никаких селений поблизости нет, откуда ж ему вынырнуть-то? А котенок маленький, рыженький такой. Подбежал к ним и давай об ноги тереться. Ромка взял его на руки и начал гладить.
Вдруг неизвестно откуда выбегает пацаненок. Одет был как-то странно, будто из средневековой сказки материализовался. Лепечет что-то неясное невесть на каком языке и к животному ручонки тянет. А за ним мужик здоровый появился весь в сияющем свете. И тоже по-старинному наряженный. Пригрозил малому, отнял у Романа котенка и так же внезапно, как и появился, исчез вместе со своими спутниками в некой воронке, образовавшейся в воздухе.
— А сколько тебе тогда было? — подозрительно прищурился шеф сквозь бокал с коньяком.
— Девять… Не пил я тогда еще, Ильич! Сам бы не поверил, расскажи мне такое кто другой.
— Чудны дела твои, Господи! — закатил глаза шеф. — Но, похоже, что-то необъяснимое там таки есть. Вот, в местной прессе появилась информация, что в районе Бустона обнаружены следы… динозавра. Причем, вдумайся,
— Пипец! — только и нашелся ответить Градов, залпом выпивая благородную янтарную влагу.
— А я о чем? — согласился Яшин. — Так это еще не все. Десять дней назад в том же месте был замечен вооруженный всадник на верблюде. Экипированный так, как будто явился из древности. Местные за ним на джипе погнались, но мужик растворился в воздухе. Точь-в-точь, как твои глюки.
— Интересно… — загорелись профессиональным огоньком глаза Романа.
— На месте разберешься. Но особо мистикой не увлекайся. Главная твоя цель — вот это.
Ткнул пальцем в фальшивую купюру.
— Смотри у меня, будешь писать про нас всякие гадости — убью! — пригрозил Мирза Рахимов то ли в шутку, то ли всерьез.
Заметив, как вытянулось лицо бывшего одноклассника, рассмеялся, обнажив желтые, сильно порченые зубы.
А Роман усомнился, правильно ли сделал, когда по прибытии в Нукус набрал номер мобильника «мишки Гамми».
Впрочем, какой он теперь «мишка»? Из забавного увальня Мирза превратился в вальяжного подтянутого господинчика, по виду то ли бизнесмена, то ли госчиновника среднего звена. На лице намертво отпечаталась усталая брезгливая мина, призванная отпугивать надоедливых просителей. Но даже под протокольным (не по жаркому лету) костюмом угадывалось, что за своей физической формой жаноб[6] Рахимов таки следит.
— Ты продолжаешь заниматься? — поинтересовался, чтобы сгладить возникшую неловкую паузу.
— Нерегулярно, — покачал головой однокашник. — Некогда, работа свободного времени не оставляет. Но учителя не забываю. Раз в неделю непременно захожу.
— Как он там?
— Все такой же, — усмехнулся Мирза. — Его будто заговорили. Время идет, мы с тобой вон как постарели, а ему хоть бы хны.
Градов отметил, что, как ни странно, говорить по-русски друг детства не разучился. Даже расширил словарный запас. И это несмотря на показную тюркизацию культуры, проводимую официальной властью Узбекистана. Этот их чудной переход с кириллицы на латиницу в письменности, проведенный пару лет назад откровенно в пику России. Неужели полагали, что таким образом станут ближе к исламскому миру, и в ответ тот распахнет свои братские объятия и вывернет карманы? Как бы не так! Очевидно, это поняли и местные властители. Потому как уже начали раздаваться голоса, что, мол, не наломали ль дров с реформой правописания? Оно всегда так. Когда хотят отвлечь народ от явных промахов в политике, начинают муссировать языковые проблемы. Вон, как на братской Украине, которую не один год лихорадит вопрос о придании русскому языку статуса второго государственного.
— Брат мой младший у него сейчас учится, — сообщил Рахимов. — Темир. Усто ракс им доволен.
Брат?
А ведь точно. Был у однокашника младший братишка. Но Роман его совсем не помнил.
Через полгода после распада СССР, в 1992 году, отца Мирзы, Улугбека Каримовича, потерявшего пост секретаря горкома обанкротившейся после путча компартии, перевели из Бируни, где они жили, в Бустон — центр соседнего Элликкалинского района.
Поначалу было непонятно — понижение это или, наоборот, повышение. Мирза, который решил оканчивать старую школу, а потому ежедневно в сопровождении верного телохранителя Рафика приезжавший в Бируни, отвечал на расспросы об отце уклончиво. Дескать, работает, руководит чем-то. И все.
В девяносто четвертом семья начальника Бирунийского гарнизона полковника Валентина Петровича Градова вместе с остатками российских войск покинула Узбекистан. Но старые связи не порвались. Роман переписывался, а с распространением мобильной связи — и перезванивался с соучеником.
На пороге нового века, поздравляя приятеля с «миллениумом», Мирза к слову сообщил, что его отца назначили хокимом Бустона — чем-то вроде мэра. В этой должности Улугбек Каримович оставался по нынешнее время.
Так что, вызванивая Рахимова-младшего в Нукусском аэропорту, Градов не был уверен на все сто, захочет ли сын «хозяина района» общаться с приезжим журналистом…
Он, может, и не стал бы трезвонить попусту, да уж больно липучий таможенник попался.
Вообще-то странно, что страж порядка к нему прикопался. Роман летел не внешним, а внутренним рейсом, Ташкент-Нукус, в аэропорту узбекской столицы его уже прилично прошманали, заставив задекларировать всю имеющуюся у журналиста долларовую и евровую наличность. Но видно, так уж здесь повелось за время обретения республикой независимости. Таможенники за версту чуяли запах легкой наживы, исходящий от залетных российских енгилов.[7] (Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что не одни узбекские мытари славятся сребролюбием.)
Одетый в полувоенную форму душман предложил пройти в комнату для личного досмотра. Роман пожал плечами, но повиновался. Дразнить гусей с самого начала поездки в его планы не входило.
Спасибо, что таможенник попался не слишком заядлый и не предложил раздеться до плавок. Просто ограничился рытьем в чемоданах да изучением содержимого градовского бумажника. Надыбав журналистское удостоверение, поцокал языком и покачал головой. Однако прыть не поумерил.
— Э-э, уважаемый, — покончив с подсчетом наличных, лукаво заулыбался узбек. — Непорядок. Вот ты тут в декларации указал, что имеешь две с половиной тысячи долларов, а на самом деле у тебя их две тысячи шестьсот семьдесят пять! И сто евро лишних. Контрабанда! Что делать будем?
«Сигуранца проклятая!» — вспомнилось из «Золотого теленка». А на душе чуток отлегло. Потому как мытарь почти не удостоил своим вниманием рублевую наличность, среди которой имелись и пару
— Не знаю, — обронил простодушно.
Журналист, в принципе, знал, что делать. Пару пассов — и узбек будет в отключке. Если б не его коллеги, околачивающиеся поблизости, да не необходимость держаться тише воды, ниже травы, то…
— Валютная контрабанда, — гнул свое таможенник. — Это уголовное преступление, между прочим.
— Да нет, какое преступление, жаноб, — запротестовал Роман, иронично улыбаясь. — Просто забыл, что они лежат в «потайном» отделении, вот и не вписал. Мелочь…
— Та-ак-с, — нахмурился узбек, видя, что дело не идет. — Ты откуда будешь?
— Там же написано, — Градов кивнул в сторону удостоверения. — Из Питера… Петербурга, то есть. Бывшего Ленинграда.
— Умничаешь, да? — сообразил мытарь.
Его и без того узкие глазки превратились в недобрую щелку.
— А вот я сейчас запру тебя в зиндан. Обезьянник, по-вашему. Посидишь там пару суток до выяснения.
Толстый палец утопил в стол красную кнопку, торчавшую чуть ли не посредине гигантской, покрытой зеленым сукном столешницы. За стеной противно задребезжало, и в комнату ворвались двое дюжих милиционеров.
Молодой человек прикинул, что упаковать всех троих ему по силам. Но что будет дальше?
Примирительно поднял руки вверх.
— Спокойно, спокойно. У меня, по-моему, есть право на один звонок.
— Консулу вашему звонить станешь? — нагло осклабился мытарь. — Или прямо Путину?
Гафиры[8] дружно заржали.
— Значительно ближе. В Элликкалу.
— У тебя там что, родственники, да?
— Приятель, — не стал таиться парень. — Сын тамошнего хокима…
Таможенник как-то странно напрягся:
— Жаноба Рахимова?
— Ну да, Улугбека Каримовича. Наши семьи давно дружат.
Милиционеры переглянулись.
— Звоните, — вдруг перешел на «вы» мытарь.
Роман набрал номер, надеясь, что на том конце не нажмут отбой.
Мирза ответил сразу же. Мало того, самолично примчался в Каракалпакскую столицу за рулем «Hummer Н2», чтобы встретить гостя и доставить его драгоценную персону в Бустон. Гость отчего-то не удивился, заметив, что «молоток» Мирзы сопровождал эскорт еще из трех внедорожников. Причем в первом из них восседал неизменный Рафик, казалось, мало изменившийся за те тринадцать лет, что они с Романом не виделись…
— Кстати, когда учитель узнал о твоем приезде, — продолжил Рахимов, — то сразу же сказал, что хочет с тобой повидаться…
Недовольно скривился.
— Ему-то первому сообщил, а мне только тогда, когда тебя из дерьма вытаскивать понадобилось…
— Что? — искренне удивился Градов. — Не звонил я ему…
— Так откуда ж… — начал было однокашник, но тут же кивнул.
Водилось такое за Усто раксом. Мог предсказывать те или иные события. Особенно если они как-то были связаны с его учениками.
— Значит, о Топрак-кале писать будешь? — уточнил приятель.
— Ага. Помнишь нашу экскурсию?
Мирза снова кивнул, а Роман заметил, как по лицу «мишки Гамми» пробежала тень.
— Какие-то проблемы?
— Мало-мало есть, — подтвердил друг детства.
И, помявшись, добавил:
— Знаешь, в наших детских байках была-таки доля правды, нах…
— В каких? — сделал вид, что не понял, Градов.
— Ну… о том, что вокруг крепости творится всякое такое… — Он щелкнул пальцами свободной руки. — Миражи эти… Ладно, сам скоро все увидишь и узнаешь. Спитамен-ака очень этим всем интересуется.
Узбек надолго умолк, а журналист от нечего делать стал обозревать местные пейзажи.
Вокруг расстилались пески Кызылкума, поросшие полынью, саксаулом и еще какой-то порослью, названия которой Роман не знал.
Вдалеке, справа, сливаясь с песчаным морем, высились пологие склоны хребта Султануиздаг. Горы были невысокими, всего метров триста-четыреста, однако на общем равнинном фоне казались внушительными. Их цвет менялся от светло-коричневого до темно-фиолетового. Встречались массивы и холодных зеленых расцветок. Это все из-за покрывавших скалы лишайников. Отдельные их пятна имели серебристый или лиловый цвета. Все, вместе взятое, под лучами яростного ослепительного солнца создавало своеобразную неповторимую картину.
На градовские колени шлепнулся какой-то конверт.
— Это что?
— Типа извинения от таможни, — процедил сквозь зубы Мирза. — Шакалы, нах!..
И добавил грязную тираду по-узбекски.
В пакете оказалось пять долларовых сотен и какая-то евровая мелочь — почти в два раза больше, чем сумма обнаруженной мытарем «контрабанды». Круто работает друг-приятель, нечего сказать.
— Не мало? — осведомился Рахимов. — Извини. Выгреб все, что у этого придурка нашлось в карманах. Клялся Аллахом, что сегодня выдался «неурожайный день».
Даже так? Ну-ну…
Внезапно водитель ударил по тормозам.
— Шайтан!
— Что такое? — всполошился Градов, но тут же увидел причину остановки.
На шоссе, перегораживая проезд, стояла милицейская машина, а возле нее, сжимая в руках «акаэмы», топталось несколько стражей закона.
— Совсем оборзели, нах! — рявкнул Мирза, распахивая дверцу и вываливаясь наружу. — В чем дело, мать вашу?!
Стражи порядка его, по-видимому, узнали. Стразу вытянулись в струнку, козырнули. На их лицах отразился явный конфуз и растерянность.
— Жаноб Рахимов… — выдавил из себя парень с двумя лейтенантскими звездами на погонах. — Мирза-ака, вы же знаете…
— Что я знаю?! — брызгал слюной «мишка Гамми».
— Ну, это. — Офицер покосился в сторону пассажира рахимовского «Хаммера» и, понизив голос, перешел на узбекский. — Чрезвычайная ситуация. Приказано останавливать и досматривать весь въезжающий на территорию района автотранспорт.
— И что с того, нах?! — демонстративно продолжал говорить по-русски однокашник. — Ты не узнал мои номера, ишак?!
— Но, Мирза Улугбекович… — жалобно заблеял лейтенант. — Приказано было
Его речь прервала увесистая пощечина.
— Разумничался, кутак![9] В сержанты хочешь?!
Рядом с хозяином нарисовался Рафик. Слегка оттер Рахимова плечом от держащегося за щеку лейтенанта, то ли защищая работодавца, то ли желая предупредить назревающий конфликт.
Хотя какой уж тут конфликт. Остальные гафиры (все с сержантскими погонами) нерешительно топтались, напрочь забыв о висящих на их плечах автоматах.
Роман представил, как повели бы себя питерские менты в аналогичной ситуации, и усмехнулся. Зарвавшемуся чиновнику явно не поздоровилось бы.
Похоже, Узбекистан не меняется. Равно как и «мишка Гамми». Разве что в худшую сторону. Ишь как укоренились байские замашки.
— В чем дело, Саламбек? — обратился нукер к милиционеру. — Зачем шумишь?
Гм, однако, здесь все друг друга знают.
— Беда, Рафик Усманович! — развел руками лейтенант. — Стадо сбежало.
— Как?! — вмешался Мирза. — Со скотобойни?! Куда охрана, нах, смотрела?!!
— Они смяли охрану. Похоже, обезумели от страха. Там помещение кто-то разворотил.
— Как разворотил? Кто?!
— Не могу знать. Наверное, какой-то огромный зверь. Следы оставил. Трехпалые…
— Надо было стрелять!
— Так стреляли ж. Голов двадцать или тридцать успели положить…
— И что теперь? — нахмурился поутихший Рахимов.
— Высланы усиленные наряды милиции, перекрыты дороги, — отрапортовал офицер. — Два вертолета патрулируют в небе. По последним данным, стадо движется в этом направлении… С такой бешеной скоростью, будто за ними гонится кто…
— Ладно, — махнул рукой Мирза. — Поехали дальше.
— Но… — сказали одновременно Рафик с милиционером.
— У нас есть оружие, — напомнил нукеру шеф. — Поохотимся малость.
И осклабил желтоватые зубы.
Плюхнулся на водительское сидение и со злостью хрястнул дверцей. Гафиры переглянулись, пошептались между собой, и один из сержантов полез в милицейский «луноход».
Когда машина убралась с дороги, Мирза рванул с места в карьер.
— Что там стряслось? — поинтересовался Роман, не надеясь на ответ.
Рахимов сначала и не отозвался, но потом со вздохом молвил:
— Не вовремя ты решил наведаться в родные края, брат. Ох, не вовремя, нах. Тут у нас типа беда приключилась. Эпидемия, понимаешь. Коровья напасть.
— Бешенство? — встревожился Градов.
Больше ничего на ум не пришло, чем немочь, шаг за шагом уничтожавшая скотопоголовье Европы.
— Непонятно, — пожал плечами приятель. — Наши коновалы не могут определить. Говорят, типа какой-то неведомый науке штамм. Причем опасный и для людей тоже. Мы сейчас в срочном порядке начали массовый забой скота. И вот одно стадо с чьей-то посторонней помощью сбежало прямо из-под ножа. Впрочем, сам все слышал.
Роман не стал отпираться. За эти десять с хвостиком лет он не успел забыть узбекский. Даже чуток улучшил лингвистическую подготовку на своем факультете восточной филологии. Не случайно ведь выбрал иранистику. С его знанием узбекского фарси давался намного легче, чем с нуля, как это было у большинства градовских однокурсников.
— Это то, о чем ты упоминал?
— Точно, — подтвердил Мирза. — По всему выходит, что очагом эпидемии стали типа окрестности Топрак-калы. И откуда? Там же ничего, кроме развалин, нет, нах…
— Да ты не дрейфь, — вдруг натужно захохотал он. — Прорвемся. Даст Аллах, и не встретимся мы с этими дурными коровами.
—
— Вот-вот! — подхватил Рахимов и перевел. —
И рассмеялся уже от души. Но тут же поперхнулся и широко распахнул глаза.
— Оминиске![10] Накаркал!
Прямо по ходу машины, метрах в пятидесяти, шоссе перебегало пятнистое, бело-коричневое стадо.
У Мирзы затрезвонил мобильник.
— Да?.. Вижу, не слепой!.. Что делать, что делать?.. Вешаться типа!.. Конечно, будем преследовать! Готовь стволы! Ментам?.. А на хрен им звонить?! Сами управимся!
Сунув трубку в карман, Рахимов полез в бардачок и достал оттуда пистолет.
«Глок», — определил Роман. Неплохая машинка. И не боится же открыто ездить с таким снаряжением. Конечно, если запросто устраивать мордобой правоохранителям, то что уж там такие «мелочи».
— Поиграем в ковбоев? — заговорщицки подмигнул друг детства.
— Тогда «Смит энд Вессон» нужен, — подыграл Градов, одним глазом продолжая наблюдать за коровами.
Те шустро двигались, не обращая внимания на соседство автомобилей. Таких же вальяжных, ничего не боящихся буренок журналисту доводилось видеть в Индии, где он часто бывал по работе.
— Не вопрос. — «Мишка Гамми» выудил из загашника револьвер и пару раз прокрутил барабан, полный патронов.
Судя по внешнему виду, оружие не было раритетом. Скорее всего, хорошая копия, изготовленная современными умельцами где-нибудь в Китае.
— Я пошутил, — выставил ладони в отталкивающем жесте Роман.
Мирза хмыкнул.
— Смотри, как знаешь, — впихнул револьвер обратно. — А я вот погрею кровь…
Остальные внедорожники подтянулись и выстроились по обе стороны «молотка», образовав цепь.
Животные, видимо, заволновались. Их движение ускорилось. Тычась друг дружке мордами в хвосты, коровы словно подталкивали передних, чтобы те поторапливались.
В соседних джипах опустились стекла, и из салонов высунулись руки с зажатым в них оружием. Градов заприметил не только пистолеты и револьверы, но и пару охотничьих карабинов. Нормальный пацанский арсенал. Не хватает автоматов и какой-нибудь миниатюрной пушечки.
«Честь» первого выстрела досталась, само собой, жанобу Рахимову.
Он почти не целился.
Шмальнул навскидку. И естественно попал.
С такого расстояния и при подобной скученности буренок трудно было промазать.
Одна из коров застыла на месте, как бы в раздумьях, идти ли ей дальше. Задрала голову к небу, а потом зашаталась и свалилась на бок, дрыгая ногами. Ее ближайшие товарки, оглашая окрестности жалобным мычанием, шарахнулись в стороны. Однако за ними двигалась новая волна скота, которая через мгновение накрыла первую жертву.
За первым последовал второй выстрел, третий, четвертый… И вскоре стрельба перешла в неупорядоченную канонаду, сметающую на своем пути все живое.
Каждый хлопок болезненно отзывался в голове Романа. Умом он понимал, что эта бойня необходима, что пораженная недугом скотина представляет опасность для здоровья многих сотен и тысяч людей. И все-таки наблюдать за истреблением бессловесных тварей было гадко и противно.
Стадо между тем пересекло шоссе и устремилось в глубь пустыни по направлению к Султануиздагскому хребту. Что уж там привлекло рогатых — один Аллах ведает. Коровы — это не козы. Трудно представить, как они карабкаются по скалистым склонам.
Внедорожники ринулись следом.
— Обгони их и перекрой путь! — скомандовал кому-то Мирза по телефону.
Серебристый «Lexus LX 470», на котором, помнится, ехал Рафик, поддал газу и вырвался вперед. При этом палить из его окон не переставали.
Рахимовым, по всей видимости, овладел охотничий азарт. Он учащенно дышал, ноздри горбатого носа хищно трепетали, глаза горели, а лоб покрылся мелкой испариной.
— Шайтан! — сплюнул он. — На ходу стрелять трудно. Вот если б ты сел за руль…
— Давай, — согласился Градов.
«Хаммер» притормозил, вздыбив пелену песка. Однокашники одновременно покинули машину, намереваясь поменяться местами.
И тут какая-то белая тень рванулась к узбеку и сбила его с ног.
Роман застыл на месте.
Огромный бык с круто загнутыми рогами и горбом жира на спине склонился над поверженным Мирзой, обнюхивая и рассматривая противника. Когда его морда уткнулась в не успевший остыть пистолет, животное злобно фыркнуло и громко замычало. Мощная нога с тяжелым копытом поднялась, готовясь припечатать пахнущую смертью железяку, а вместе с ней и сжимающую ее руку. Одновременно голова склонилась немного набок, отчего рог-пика почти уперся в беззащитный живот Рахимова.
— Э-эй! — не помня себя, крикнул журналист и кинулся к зверю.
Животное на мгновение отвлеклось, но и этого хватило, чтобы Мирза откатился в сторону. После чего ящерицей юркнул под днище внедорожника.
Остальные машины были далеко впереди, продолжая преследование и отстрел. Никто из сидящих в них бодигардов не заметил угрозу, нависшую над охраняемым телом.
Градов же оказался один на один с быком.
Это был поистине великолепный экземпляр. Не иначе элитный производитель. От копыт и до холки в нем было почти два метра. И немногим больше от морды до хвоста. Мощный высокий лоб венчали рога, каждый из которых был длиной в локоть взрослого человека.
Странно, однако миндалевидные, опушенные густыми ресницами бычьи глаза не были налиты кровью, как это годилось бы в данной ситуации. Казалось, минотавр являл собой олицетворение спокойствия. Молодому человеку даже почудилось, что бык глядит на него с любопытством и даже какой-то иронией. Дескать, что ж ты, букашка, решил сыграть роль дуба и пободаться?
Что-то удивительно знакомое было в этом взгляде, да и во всем облике животного. Будто Роман где-то уже все это видел.
Ну да, точно. Если б не двусмысленная ситуация, то, наверняка, хлопнул бы себя по лбу.
Белый бык с горбом на спине и колокольчиком на шее. Это же Нандин — ездовое животное и друг Шивы Натараджи, неизменно сопутствующее богу в его космическом танце тандава.
Ну-ка, дружок, может и мы попробуем
Но отчего не стреляет Мирза?
— Оминиске! — послышалось из-под «хаммера». — У меня кончились патроны! Ромка, ты не достанешь из бардачка револьвер?
Вот идиот! Как Градов сможет добраться до этого самого бардачка, если путь к внедорожнику перекрыла гигантская туша?
И не ответишь же. Потому как нельзя отвести глаза. Так учил Усто ракс. Иначе нарушится некое зыбкое подобие моста, наведенного между человеком и быком. Зверь должен почувствовать твою силу и уйти или подчиниться.
— Хороший, хороший! — зашептал парень.
Бык шевельнул сначала левым, а затем правым ухом.
— Му-у! — пробурчал негромко.
Градов сделал плавное движение руками, возводя их к небу в жесте мольбы. И одновременно легонько топнул левой ступней.
То ли ему показалось, то ли гигант просто переступил с ноги на ногу, но правое переднее копыто ткнулось в песок. И кисточка хвоста маятником качнулась слева направо.
Кисти Романовых рук уподобились чашам с огнем, а пальцы — язычкам пламени. Стан выгнулся дугой. Ноги начали выбивать некий ритм.
— Му-у-у! — чуть громче фыркнуло четвероногое.
— Твою мать! — прошипел Рахимов. — Чем ты там занимаешься, ишак? Никак, показательные пляски затеял? Нашел время!
Бык, не поворачиваясь, лягнул задней ногой по машине. Металл дверцы, не выдержав, вогнулся.
— Кутак! — завопил благим матом Мирза. — Что творишь? Оно ж бешеных денег стоит!
За первым последовал второй удар. Жалобно дзынькнув, посыпались стекла.
Хозяин внедорожника благоразумно заткнулся.
— Ну-у? — подмигнул (или это показалось журналисту?) гигант.
Романа не нужно было подстрекать к пляске. Она являлась частью его организма.
Шаг влево, шаг вправо. Правая рука вверх, левая вниз, потом наоборот. Пальцы-язычки плещутся на ветру. Таз совершает медленные кругообразные движения. Дыхания почти не слышно, биения сердца тоже.
Зверь качает головой в такт ритму, задаваемому ступнями человеческих ног, попирающих песок. Людское ухо, наверняка, и не уловило бы этого звука. Но не бычье. Оно слышит все и вся.
Слышит удаляющиеся звуки выстрелов.
Предсмертный рев падающих под пулями невест-подружек.
И легкие шаги приближающегося к нему танцора.
Поворот тела вокруг оси.
Носок правой ноги едва не достает до бычьей морды.
Две пары глаз продолжают всматриваться друг в друга.
Ладонь правой руки Романа ложится на мощный лоб точно посредине между двух рогов.
Глаза в глаза.
Левая рука касается холки. Там, где начинает расти жирный горб.
По бычьему телу бежит волна дрожи.
Пальцы-лучики обжигают нежную кожу за ушами животного.
— М..? — короткий прерывистый звук, не успевающий перерасти в протяжное «му».
Вторая пара глаз закрывается. Передние и задние ноги сгибаются в коленях, и несколько центнеров пока еще живого мяса оседают на песок. Пальцы пробегают вдоль шеи, морды, касаются ноздрей, выбивая погребальный ритм и выпивая последние капли жизни…
— Вылезай! — хрипло скомандовал Градов, закончив пляску.
— Что ты с ним сделал? — отряхивая с одежды песок, поинтересовался Мирза.
На всякий случай он не стал подходить к белому зверю, напоминавшему застывшую мраморную скульптуру на фронтоне старинного индуистского храма.
— И они закололи ее, хотя готовы были не сделать этого… — тихо слетел с губ Романа аят.
Выстрелы вдали сначала умолкли, но потом вдруг затрещали с утроенной силой. Что такое? Или на горизонте появилось еще одно скотопоголовье?
И тут… Мама дорогая!
Из неверного сплетения воздуха и света вынырнула гигантская и жуткая фигура. Высокая, метра в три хвостатая тварь с длинной шеей и огромной головой, передняя часть которой напоминала утиный клюв, щедро оснащенный острыми зубами. Передвигалась она на двух мощных трехпалых нижних конечностях. Остальные две были «усохшими» и болтались в воздухе. Между пальцами имелись плавательные перепонки.
Не оно ли разрушило сарай и преследовало несчастных коров?
— Аузу би Аллах![11] — прошептал пораженный Мирза.
Монстр, заприметив прячущихся у «хаммера» людей, щелкнул зубами и издал угрожающий шипящий звук. Его тяжелый хвост вытянулся трубой и завилял из стороны в сторону.
С тыльной стороны зверя уже показались остальные машины, из которых продолжали раздаваться выстрелы. По какой-то непонятной причине ни один из них не достигал цели.
Ящер, потирая «ручки», стал приближаться к остолбеневшим Мирзе с Романом.
Когда он был уже в двух шагах от парней, которые даже ощутили зловонный смрад, вырывающийся из оскаленной пасти, в воздухе возникло сияние, и прямо перед мордой динозавра образовалась гигантская воронка, в считанные секунды проглотившая чудовище.
— Что это было? — переведя дух, уставился на бывшего одноклассника питерец.
— Мираж, нах, — неуверенно ответствовал «мишка Гамми».
Ага, фата-моргана обыкновенная. Отчего же тогда на песке глубоко отпечатались огромные следы трехпалых лап?..
— Ты снова спас меня, — протянул руку Мирза. — Как тогда, в детстве. Помнишь?
Плясун кивнул. Еще бы. С этого же все и началось…
…Они с Мирзой, тогда еще четвероклашки, в сопровождении Рафика отправились на рыбалку.
Парни сели в лодку, а нукер остался на берегу. Так настоял хозяйский сынок. Не успели отплыть от суши, как Рахимов набил кровавые мозоли и вверил управление плавсредством единолично однокласснику. Сам же извлек из-под скамьи маслянистый пакет и принялся за обе щеки уплетать сладости.
— Приятного аппетита! — сквозь зубы пожелал Роман.
— Рахмат![12] — как ни в чем не бывало поблагодарил «мишка Гамми».
— Ты, смотри, наживку не слопай. А то снова останемся без рыбы.
— Я червяков не ем, — резонно заметил Мирза и, прикинув расстояние до берега, скомандовал: — Все, суши весла. Будем якорь бросать.
Ишь, раскомандовался. Интересно, кто тут командирский сын?
Якорь булькнул в мутную воду, обдав парней холодными брызгами.
— Ну, ты, потише! — утерся Рахимов.
— Сам бы и бросал, — пожал плечами Ромка. — По такой жаре холодный душ — самое то.
Неспешно насадил на крючок своего спиннинга наживку и, забросив снасть, принялся ждать поклева. Спиной к нему устроился Мирза, решивший попытать счастья с другого борта. На добрых полчаса установилась тишина.
Первым не выдержал пончик.
— Вот же верблюжий кизяк! — выругался. — Ее что тут, отравили, что ли? Или всю выловили?
— Не кричи, — вполголоса предостерег Градов. — Рыбу распугаешь.
— Да что тут пугать?! Нет здесь никакой рыбы!
— Спокойствие, только спокойствие, — голосом мультяшного Карлсона призвал Ромка.
— Шайтан! Вот бы сюда толовую шашечку!
— Хе! А ты ею хоть пользоваться умеешь? Помнишь «Пес Барбос и необычный кросс»?..
Ответить Мирза не успел. У него как раз клюнуло.
— Давай, подсекай! — взволнованно крикнул Роман.
Удилище сильно прогнулось. Как видно, рыбка попалась немаленькая. Теперь главное — не сплоховать. Не делать резких движений, чтоб не сорвалась с крючка или не лопнула леска.
От нетерпения Рахимов затанцевал на одном месте. Даже лодка закачалась. Вот же медведь.
— Готовь сачок! — велел, а сам лихорадочно вертел ручку катушки, то наматывая, то отпуская леску.
Молодец, не мог не признать сноровистости друга Ромка. Когда только успел набить руку? Не иначе, дома тренировался. На игрушках.
— Ага! — возликовал увалень, когда из воды показалась длинная и узкая голова.
Судак. Неплохое начало. Так бы и дальше.
Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, — поплевал за борт.
Подвел сачок под самый хвост рыбины и почувствовал, что может не удержать улов. Тяжелый, зараза!
— Помогай, — попросил Мирзу.
Тот быстренько бросил спиннинг на дно лодки и обеими руками ухватился за длинную ручку сачка.
Вдвоём, конечно, лучше. Живо управились.
Видя, как трепыхается и подпрыгивает под скамьями судак, приятели довольно заулыбались. Хорош, нечего сказать. Жирный и крупный. Наверное, целый метр будет. И весит чуть ли не десять килограмм. По крайней мере, им так показалось.
— О-го-го-го!! — издал воинственный клич Рахимов. Чем перепугал оставшегося на берегу Рафика. Парень заметался по песку, не зная, в чем дело и что предпринять.
— Хаммаси джойдами?![13] — донеслось с той стороны. — Все нормально?
— Яхшиман![14] — прокричал Ромка в сложенные рупором ладони. — У нас все хорошо!..
И тут лодку дернуло.
Не удержав равновесия, мальчишки свалились на дно, пребольно стукнувшись лбами.
— Что это было? — растер ушибленное место Градов.
— Билмадим,[15] — испуганно простонал Мирза, — не знаю.
Новый рывок, и их суденышко угрожающе накренилось носом.
Присмотревшись, Роман заметил, что от носовой части вниз под воду уходит какой-то тонкий трос.
— Это еще что такое?!
Толстяк хотел было отделаться очередным «билмадимом», но на полуслове заткнулся и хлопнул себя по лбу.
— Так это ж…
— Что?
— Я велел Рафику донку поставить на всякий случай!
— Вот болван!
— Так ведь сработало же?! — шмыгнул носом «мишка Гамми». — Зачем бранишься? Лучше давай вытащить попробуем.
И первый с готовностью схватился за тросик.
— Ого! — закряхтел. — Там целый крокодил, однако!
Ромка пристроился рядышком и тоже попробовал потянуть. Не тут-то было. К тому концу словно двухпудовую (или даже тяжелее) гирю привесили.
Лодка же как будто взбесилась. Начала вертеться на одном месте по кругу. Это ей якорь мешал сорваться с места.
— Шип, — предположил Градов. — Или сом. Лишь бы не сорвался.
— Никуда он не денется, — убежденно заявил Мирза. — Знаешь, какой там крючок? Не крючок, а крючище! С мою руку толщиной.
Это он, положим, загнул. Не бывает таких крючьев. Шутит, наверное.
Через пару минут парням стало не до шуток.
Их суденышко рвануло вперед со страшной силой. Волны бешено забарабанили по деревянным бортикам, которые, как почудилось ребятам, вот-вот поддадутся невидимому врагу и разлетятся на мелкие щепки.
Но не тут-то было. Крепкая древесина стойко выдержала атаку речного чудища, полностью оправдав деньжищи, которые Улугбек Каримович выложил за подарок сынишке.
Перепуганные мальчишки прижались ко дну лодки, стараясь при этом удержать равновесие.
Краем глаза Роман глянул на приятеля. Мирза выглядел не лучшим образом. Пригретый жарким каракалпакским солнцем, упитанный узбек из последних сил держался за края их плавсредства.
Внезапно отчаянные всплески воды прекратились.
Из мутных глубин Амударьи поднималось что-то действительно огромное. Гигантская скользкая спина разрезала речную гладь, а спустя пару секунд рыба решила явить миру и свою морду. Два мутных глаза, размером с чайные блюдца, что «украшали» страшную усатую голову, уставились на Градова. Злобная пасть, усыпанная острыми, словно иглы, зубами, растянулась в подобии зловещей ухмылки. Куда-то в глубь разверстого зева уходил их трос. Как видно, страшилище глубоко заглотало наживку.
«Сом, — пронеслось в Ромкиной голове. — Но уж больно здоровый. Килограмм на сто, не меньше! Вот классно было бы его выловить. То-то Бахор удивится».
Чудище, а это был именно громадный сом, оценив ситуацию на поверхности, снова ушло под воду. Видать, задумало какую-то пакость.
И точно. Не успела ребятня оправиться от первого потрясения, связанного с явлением амударьинского Несси, как им был преподнесен очередной «подарочек».
На поверхности вновь возникло бревноподобное туловище. На глаз в нем было метра три — три с половиной. Почти с их лодку.
Полежав так чуток, словно собираясь с мыслями (или с силами?), рыбина с громким звуком, напоминающим выстрел, хлопнула по воде хвостом и устремилась вперед, к лодке.
Разгадав ее маневр, Роман схватил весло и принялся быстро подгребать, разворачивая суденышко параллельно курсу живой торпеды. Еле успел.
Сом все равно настиг цель, однако удар пришелся вскользь, по касательной. Не погасив разгона, монстр пронесся вперед, а затем ушел под воду.
— Чего ему от нас надо? — сквозь слезы пролепетал Мирза. — Он взбесился, что ли?
Градов пожал плечами.
— Говорят, такое бывает, когда кто-то оказывается около его гнезда…
— Гнезда-а? — широко раскрыл глаза пончик.
— Ну да. Когда по весне вода теплеет, сом устраивает из водорослей гнездо. Самка откладывает икру, а самец начинает караулить будущее потомство, не подпуская к нему врагов…
— Что же делать? Может, обрежем трос, а?
— Чем? Это же сталь, ее перочинным ножичком не возьмешь.
Рахимов вскочил на ноги и принялся, как полоумный, размахивать руками и орать:
— Ёрдамга![16] Ёрдамга! На помощь!
«Нукер» всполошился не на шутку.
— Нима ган?! Что случилось?!
Ответить пузан не успел.
Всего на миг отвлекся Ромка от наблюдений, пытаясь угомонить впавшего в панику друга, но и этого хватило безумной рыбине.
На сей раз лобовая атака сому удалась.
Лодка снова уцелела, но перевернулась, и мальчишки очутились в воде.
Градов плавал неплохо, а вот Мирза, как и большинство толстяков, держаться на воде не умел и почти сразу камнем пошел ко дну. Роман, не мешкая, нырнул следом за ним. Думая лишь об одном: чтоб сомяра не помешал и не напал на них под водой. Поэтому старался делать как можно меньше резких движений. Однако гигант куда-то запропал. Не иначе переусердствовал и, слишком сильно треснувшись лбом об их судно, теперь решил малость отдохнуть.
В воде было трудно что-то рассмотреть. Амударья вообще не очень чистая река. В ней много глинистой мути. Хорошо, что Рахимов был в ярком полосатом халате. По этим-то полоскам парень его и заприметил. Подцепил одноклассника за кушак и потащил за собой наверх. По правилам спасения на воде утопающего нужно вытаскивать за волосы, но пойди тут ухватись, если голова стрижена под «демократку»,[17] то есть практически лысая.
На суше Роман вряд ли сумел бы проволочь тяжелого Мирзу больше десяти метров. Но вода делает человеческое тело почти вдвое легче. Оттого подъем оказался не очень сложным.
Всплыли метрах в двух от перевернутой лодки.
Придерживая неподвижное тело Рахимова на плаву, Градов добрался до судна и после нескольких безуспешных попыток таки сумел вернуть плавсредство в нормальное положение. Натужно кряхтя, стал выталкивать Мирзу из воды, норовя перевалить его через борт челна. Из этого ничего не получалось. Лодка вновь и вновь опасно кренилась, готовая в любую минуту перевернуться.
А там еще и трос заходил, задергался. Это сом передохнул и опять загулял.
Мальчик в отчаянии завертел головой по сторонам.
И тут заметил, что к ним приближается еще один пловец. Присмотревшись, с облегчением узнал в нем Рафика. Верный «нукер», поняв, что у ребятни дела совсем плохи, ринулся вплавь на выручку.
На пару с молодым сильным мужчиной дела пошли быстрее. Роман придержал борт лодки, а Рафик забросил в нее сначала Мирзу, а потом и его приятеля, который, в свою очередь, помог молодому человеку забраться внутрь.
Не успели они отдышаться, как челн снова был атакован зловредной рыбой.
Чем бы ее таким огреть? Разве что веслом попробовать. Они прочные, стальные. Правда, одно при «кораблекрушении» выскочило из уключины и утонуло. Но второе осталось.
Выдернув его из гнезда, Роман решительно сжал весло в руках и замахнулся.
— Постой, — отстранил мальчика Рафик.
В его руке откуда-то появился пистолет.
«Макаров», — безошибочно определил командирский сын. Откуда он у охранника? Впрочем, отец не раз говорил, что, когда в стране начался «полный бардак», оружие стало попадать в руки гражданских.
Парень, почти не целясь, несколько раз выстрелил прямо в голову гиганта. Громко, так, что у Ромки аж уши заложило.
Рыба, казалось, сначала не поняла, что происходит. Потому как по инерции продолжила плыть, нацелившись на борт лодки. Затем вдруг дернулась и пошла ко дну, пуская кровавые пузыри.
Нос челна снова опасно накренился, но вскоре плавсредство опять обрело равновесие.
— Конец, — сплюнул Рафик и ткнул пистолетом куда-то вперед.
На речной поверхности всплыла кверху брюхом гигантская туша.
— Оминиске! — грязно выругался «нукер».
И тут же забыл о поверженном противнике, принявшись заботливой наседкой хлопотать над до сих пор не пришедшим в себя Мирзой. Стащил с него мокрый халат, стал массировать грудную клетку, делать искусственное дыхание, пока Рахимов-младший наконец не закашлялся, выпустив струйку воды, будто кашалот, и не открыл глаза.
— Слава Аллаху! — обрадовался Рафик. — Как вы себя чувствуете, Мирза Улугбекович?
— Где она? — игнорируя его вопрос, спросил толстяк, обращаясь к Ромке. — Где рыба? Мы ее не упустили?
Градов покачал головой и, внезапно почувствовав невероятную усталость, плюхнулся на скамью. Перед глазами все поплыло.
Как сквозь вату до него донеслись слова охранника:
— Тут нужен трактор, не иначе. Сами не справимся.
И капризное ворчание «мишки Гамми»:
— Вот и давай, быстренько плыви за подмогой. А то расскажу отцу, как ты меня тут оберегал…
Да уж, все повторяется…
Роман остановился и потер пальцами кончик носа. Вообще-то он не любил работать на наладоннике, предпочитая ему стационарный компьютер с нормальным монитором. Однако в командировках наладонник был незаменим. И для чтения чужих текстов, и для редактирования своих. Включил функцию диктофона и наговаривай себе, что в голову придет. Потом поправить можно. И вообще, вещица компактная, оснащенная мобильным Интернетом.
Естественно, что как бывалый журналист Градов имел в своем арсенале и более мощную технику. Но не таскать же за собой по городским улицам новенький ноутбук родной «эппловской» сборки.
И без того вон прохожие косятся на парня, подпирающего стену академического лицея имени Мухаммада Юсуфа и что-то вдохновенно нашептывающего в экран устройства, с виду напоминающего мобильный телефон, но отчего-то раза в два превышающего его размерами. Пару раз мимо проходил милиционер и красноречиво хмыкал. Роман не обращал внимания на сигналы, посылаемые стражем закона. В конце концов, порядка он не нарушает…
Бред, конечно. Напоминает материалы местной прессы, выдержанные в духе печати советских времен. Одни достижения, и никаких тебе проблем или, упаси Аллах, конфликтов.
Или заблудившихся во времени динозавров. При воспоминании о давешнем монстре журналист поежился. И правда, как говорят на Украине: «Шо цэ було?». Парк Юрского периода какой-то. Роман специально посмотрел справочные материалы. Такие утконосые звероящеры и впрямь водились в Узбекистане в допотопные времена. Недавно один американский палеонтолог раскопал здесь костяк гигантской твари. Надо будет на досуге подумать и по возможности разобраться. А пока закончить эту статью.
Подобная писанина должна понравиться Улугбеку Каримовичу. Достопочтенный хоким, гостеприимно приютивший Градова в собственном доме, постоянно интересуется его успехами в работе над статьей. Даже
Но вот этот материал непременно нужно будет выложить на самом видном месте. Чтоб удовлетворить любопытство главы семейства Рахимовых.
— Кхе-кхе!
Мент таки решил проявить бдительность.
— Зачем стоим, да? — вперил недреманное око в физиономию «праздношатающегося».
— А что, нельзя? — пожал плечами парень.
— Паспорт предъяви и стой, да.
Ругаться было неохота. Потому предъявил. Причем именно просимый документ. Журналистские корочки, как он уже успел заметить за эту неделю, вызывали у местных жителей, и прежде всего у правоохранителей, неоднозначную реакцию. Точно он шпион или агент ЦРУ какой.
— Из какой страны паспорт?
Будто бы двуглавого орла не видит.
— Российский.
— Сам вижу! — непонятно чего обиделся узбек. — А виза где?
— Мне не нужна виза.
— Сам знаю, да! — мотнул брыластой мордой гафир. — А как прибыл сюда?
— На самолете, потом машиной.
— Понятно, — попытался изобразить мыслительный процесс мент. — Как прилетел без визы?
Вот ведь сообразительный наш.
— Гражданам России, Украины, Белоруссии и еще семи стран СНГ виза в Узбекистан не нужна.
— Это как? — озадачился страж закона.
— Договор есть.
— И что, теперь можешь ездить к нам без визы?
Надо же, догадался.
— Могу. Верните паспорт.
— Слушай, да, — обрадовался городовой. — А я могу к вам в Москву без визы прилететь?
— А как же.
Паспорт по-прежнему оставался заложником в руках брата-мусульманина.
— И что делаем? — хитрющие глаза намертво прилипли к капекушнику.
— Работаем, — в тон ему ответил Градов. — Статью пишем о вашем распрекрасном городе.
— Да ну? Покажи!
Предъявил и экран наладонника. Сначала текст, а потом для форса включил медиа плеер, запустив веселенький клипчик с чернявой венгерской девчонкой по имени Ева Ангел. Девчонка была симпатичная, но больше походила на бесенка, чем на ангела. Выделывала со своим приятелем такие фортеля в бассейне, что ой-ой-ой…
Мент, наверное, впервые увидел этакое чудо враждебной техники. Заохал, зацокал языком, напомнив носатую птицу.
— Вах! — восхитился. — Ну и вещь, да! Дорогая, наверное?
— Пятьсот баксов.
— Полмиллиона сумов! — закатил глаза гафир, прикидывая, сколько ж это его месячных зарплат.
Судя по алчному блеску, появившемуся в ментовских зенках, и тому, что рука с Ромкиным паспортом потянулась к планшетке, узбек решил, что недурно будет поиметь с иностранца бакшиш. За что? А просто так. Надо делиться с ближними.
Может, дать ему на бедность пару тысяч сумов, и дело с концом?
Звук клаксона прервал человеколюбивые размышления журналиста.
У бордюра припарковалась «Toyota FJ Cruiser», из которой приветливо махал Роману Темир Рахимов.
Градов заметил, что в этом семействе внедорожники пользовались особой популярностью. У Улугбека Каримовича кроме служебного шестисотого «мерса» также был и «повседневный» «Hummer» (разумеется, классом повыше, чем у старшего сына хокима).
Странно, как это еще Матлюба Алиевна не обзавелась джипом. Да зачем ей машина? Разве что для поездок на базар. Жена хокима придерживалась строгих правил, регламентирующих поведение мусульманской женщины. В светской жизни почти не участвовала, за исключением того, что раз или два в месяц устраивала благотворительные приемы, сбор от которых шел на детские дома или больницы. Все остальное время посвящала семье, которая по узбекским меркам была небольшой — всего-то двое сыновей и пока неженатых.
Младший сейчас выступил в роли спасителя гостя из цепких объятий закона.
Бесцеремонно изъяв свой паспорт, Роман помахал им перед носом опешившего мента.
— Хайр,[18] почтенный!
— Хайр… — механически козырнул постовой непонятно кому-то ли отпускаемому им прохожему, то ли ожидающей последнего машине.
— Чего он от тебя хотел? — поинтересовался Рахимов-младший, когда журналист плюхнулся на сидение.
— Разве непонятно, чего они все хотят? Денег, конечно!
— Кутак! — ругнулся юноша. — Шел бы в нищие подаяния просить!
Градов покосился на парня.
Внешне Темир был полной противоположностью брата.
Мирза — невысокий, плотный и кряжистый, с бровями-кустиками, нависшими над маленькими глазами, вечно презрительно сжатым ртом. Одним словом, «Ворчун Гамми».
Этот же напоминал молодого леопарда. По-кошачьи грациозный, стройный и широкоплечий, с тонкими чертами по-девичьи смазливого лица. Под красиво изогнутыми бровями, обрамленные двумя рядами длинных пушистых ресниц, сияли глаза-колодцы весьма необычного для узбека небесно-голубого цвета. Вся осанка Темира выражала невиданную крепость духа, и в то же время женственность его лица придавала образу парня некую чувственность, сразу выдавая молодость. Казалось, будто Рахимов сошел с обложки глянцевого журнала, потому как в его внешнем виде практически не было изъянов. Вот только холодность и странное равнодушие васильковых глаз, да тонкие губы, искривленные в почти такой же, как у брата, ухмылке, как-то отталкивали от красавчика.
Темир достал из кармана золотой портсигар и вытащил оттуда тонкую дамскую сигариллу в пластмассовом мундштуке.
— Все никак бросить не могу, — улыбнулся он Роману, прикуривая. — Усто ракс ругается, но попробуй брось, когда рядом одни курящие. У нас ведь в модельном бизнесе практически не встретишь никого, как говорится, без вредных привычек.
— А ты что, моделью промышляешь? — удивился Градов.
Он что-то такое слышал во время семейных застолий в доме хокима, но особенно не заморачивался по поводу места работы младшего отпрыска Улугбека Каримовича, поскольку тот его не особенно интересовал.
— Нет, — скривился парень, — я что-то вроде менеджера. Отец устроил, рахмат ему за это. Веришь, не жизнь, а сказка. Круглосуточные тусовки, показы, клубы, выпивка рекой, девушки красивые… сам понимаешь.
Молодой человек многозначительно ухмыльнулся.
«Вот уж типичный представитель „золотой молодежи“», — отметил про себя Роман, наблюдая за тем, как Темир, закатив глаза, томно затягивался и, запрокинув голову, выпускал кольца сладко пахнущего дыма. Все его повадки и манеры выдавали желание Рахимова произвести впечатление на собеседника и выглядели какими-то наигранными и искусственными.
— Мы, собственно, куда? — таки решил поинтересоваться журналист, видя, что они выезжают за пределы города.
— К Усто раксу в гости.
Ну, наконец-то.
Роман уже начал думать, что никогда не доберется до учителя. По крайней мере в этот свой приезд.
Два года назад Спитамен-ака по приглашению Улугбека Рахимова переехал в Элликкалу, где для его школы было построено новое здание. Причем, по просьбе Усто ракса воздвигли его не где-нибудь, а рядом с Топрак-калой. Таково было условие, выдвинутое мастером танца. Дескать, в этом месте наиболее благоприятная для занятий аура. И именно здесь в давние времена находилось учебное заведение, заложившее традиции шиваната. Хоким не стал возражать. Раз надо, так надо.
За минувшую неделю Градову так пока и не позволили наведаться в то место, ради которого он по официальной версии и прибыл в Каракалпакию. Мотив отказа был один: запрет районной санэпидемстанции. Топрак-кала и ее окрестности до поры до времени объявлены закрытой зоной. Эпидемия пошла на спад, но угроза новой вспышки болезни еще остается. О непонятных миражах речь, само собой, не шла.
В принципе, Роман пока не шибко-то и рвался на древние развалины. Повидаться с наставником — дело иное. А в остальном… Чем дольше он туда не доберется, тем больше у него будет времени для сбора материала по основному заданию. Кое-что уже наклевывалось. И это
Некоторые подозрения закрались в душу уже на второй день пребывания в гостеприимном доме Рахимовых.
Нет, сомнения, конечно, возникли еще при первой встрече с другом детства. Слишком уж тот круто обошелся и с нукусским таможенником, и с ментами на дороге. Потом этот арсенал, которым до зубов оказались оснащены верные нукеры Мирзы. Зачем охранникам депутата, а старший Улугбекович значился председателем комитета по торговле Бустонского городского кенгаша народных депутатов, столько оружия? Кто выдал на него разрешение и прочее.
Потом случился некий казус.
По случаю прибытия дорогого гостя Рахимовы устроили пышный сабантуй. Был заколот барашек, сварены плов и бешбармак, приготовили много других блюд национальной кухни. И все это обильно оросили импортными и местными горячительными напитками. Узбекские арак и вина Роману не понравились. Да и хозяева больше ударяли по вискарику. В общем, укушались отменно.
Утром Градов обнаружил, что в его вещах основательно порылись. Причем следы обыска не сильно и маскировали, вероятно, надеясь на то, что журналист с бодуна не вспомнит, не сам ли он и устроил весь этот беспорядок. Может, так оно и вышло бы, если б не маленькое «но».
Из бумажника исчезла одна из двух фальшивых тысячерублевок. Вторую Роман надежно припрятал в своей «оргтехнике» (сунул под крышку фотоаппарата), а первую просто оставил среди прочей рублевой наличности. Вот ее-то и слямзили, заменив настоящей купюрой.
Откуда грабители узнали, что эта тысячная ненастоящая? И зачем она им понадобилась? Ну, не для коллекции же, в самом деле? Бывают ведь такие фанаты от бонистики для которых подделки представляют большую ценность, чем подлинные дензнаки. Но здесь явно не тот вариант.
Так что Роману было над чем поразмыслить.
Тем более, когда он заметил, что за ним
А еще эти постоянные налеты на его ноутбук…
Но чего опасаются Рахимовы?
Предположить нетрудно. Однако не заведут ли бог весть куда эти подозрения? Нужны факты, подтверждающие или опровергающие их.
— Куда он лезет, ишак?!
Вопрос Темира относился к серебристой «Subaru В9 Tribeca», пытавшейся обогнать их внедорожник.
Неплохой агрегат. И недешевый. Откуда только такие берутся в этом довольно-таки небогатом краю?
— Да что ему, места мало? — возмущался Рахимов.
«Subaru» пер напролом, прижимая «тойоту» к обочине.
Модельер попытался чуток притормозить, вежливо пропуская торопыгу вперед. Но ему, видать, не того было нужно. Сделав крутой вираж, своим бампером он тюкнулся в бок рахимовского джипа. «Тойота» взвизгнула и устремилась к кювету. Темир еле удержал тяжелый автомобиль, чтобы тот не спикировал в овраг.
— Ну, я ему сейчас! — рванул дверцу парень, вываливаясь наружу.
При этом не забыл прихватить бейсбольную биту, хоронившуюся под водительским сидением.
На всякий случай вылез наружу и Роман.
— Эй, козел, твою мать, выходи! — заорал что есть мочи Темир, примериваясь битой к вражескому капоту.
— Это ты кому, мальчик? — послышалось из открытого со стороны водителя окна «Subaru».
Говорили по-узбекски.
Вслед за этим одновременно распахнулись все четыре дверцы, и наружу выскочили пятеро молодых людей, выряженных, разумеется, в черные костюмы.
«Вот же азиаты хреновы, — подумал Градов, оценивая пятерку, — насмотрелись фильмов Такеши Китано…»
Первый, водитель, внешне очень напоминал Темира. Такой же кукольный красавчик чуть старше двадцати. Правда, по своим физическим данным явно не дотягивал до младшего Рахимова. Хлипковат, стать не та. В рукопашном бою ему надеяться не на что — с одного удара свалят. Потому, наверно, и компенсировал собственную слабость за счет силы «нукеров».
Эти четверо уж точно не были слабаками. Один — низенький и рыжий крепыш-мордоворот с пудовыми кулаками. Второй — с черной повязкой на правом глазу и странной прической — выкрашенные в голубой цвет волосы с помощью какого-то мусса были собраны во множество торчащих кверху косичек, отчего парень напоминал ежа. Третий — длинный, под два метра, с волосами, собранными в хвост. Глаза четвертого прикрывали черные изящные очки, гармонирующие с темной тканью костюма («модник», прозвал его про себя Градов). Все по возрасту были едва ли намного старше своего «босса». Двадцать три — двадцать пять.
— Твои конкуренты по модельному бизнесу? — с иронией спросил журналист Темира.
Юноша покачал головой.
— Че ты там шепчешь, гяур?! — вскинулся предводитель пятерки.
Красавчик явно чувствовал свою силу и искал драки. При более чем двойном численном перевесе это было нетрудно.
Мда, подумал Градов, а ребята ушлые. Совсем не подарок к Восьмому марта, как любил говорить Спитамен-ака. Вон как красиво заходят с двух сторон, медленно и уверенно. Ну, ничего, мы тоже не сахар. Темир, правда, ещё молод, опыта маловато, но шиванат даёт преимущество в бою даже при полном отсутствии опыта. Был бы Учитель хороший. А Учитель у Темира был замечательный.
— Че ты там шепчешь, оккуклок?![19] — повторил свой вопрос водитель.
— Не цепляйся к нему, Юнус, — с ленцой обронил «модник». — Не видишь, парень не при чем. Приезжий, да? Зачем ему в наши дела лезть?
Черные очки блеснули в сторону Градова.
Красавчик отмахнулся, но таки занялся исключительно Рахимовым.
— Пуллар бермок![20] — схватив Темира за грудки, прошипел он ему в лицо. — Бабки гони, понял?!
Потом затарахтел пулеметом по-узбекски, так что Роман еле успевал улавливать, о чем идет речь. А шла она о неких «сохта»[21] и «железках». Как понял журналист, Юнус требовал с Рахимова расчета за исполненную работу по гравировке клише. Младший сын хокима всячески отнекивался, кося под дурачка. «Херувимчик» заводился сильнее и сильнее.
В подобных ситуациях разговаривать нельзя. Спитамен-ака всегда учил: «Сначала ударь, а потом говори» или «Лучше один удар, чем двадцать слов». В принципе, такой подход зачастую создавал проблемы с уголовным кодексом, но здоровье сохранял, а это главное.
Темир и Градов сорвались вперёд практически одновременно. Каждый к своей цели.
На долю Романа пришлись модник в очках и верзила. На пути Темира стояли голубоволосый и крепыш.
Журналист преодолел три отделявших его от противников метра за долю секунды. Модник оказался тёртым калачом и совсем не растерялся, а сам рванулся навстречу, выбросив далеко вперёд правую руку с тускло блеснувшим лезвием ножа. Удар его был очень резким, но что такое этот его удар после стольких лет тяжелейших тренировок? На тренировках били гораздо быстрее.
Роман даже не успел сообразить, что произошло, рефлексы сработали мгновенно. Резкий рывок вправо и удар ребром левой ладони по сонной артерии противника произошли практически одновременно. Беспомощно звякнул по асфальту нож. Модник всё ещё падал вперёд бревном, медленно, как в кино, а журналист, не снижая скорости, разрядил левую ногу прямо в пах верзиле. Бить в пах надо как по мячу, говорил Спитамен-ака.
— У джаляб…[22] — прохрипел верзила, хватаясь обеими руками за своё повреждённое мужское достоинство и заваливаясь на бок.
«Почему-то они всегда заваливаются именно влево», — успел подумать Градов.
Он спрашивал Учителя, в чем причина, но это был один из очень немногих вопросов, на которые Спитамен-ака не смог дать ответа. Сказал, что не знает.
Роман резко развернулся влево.
Темир уже закончил с крепышом. Тот, изогнувшись дугой и обхватив своими руками левое колено, рычал от боли, дико выпучив глаза. Бейсбольная бита Рахимова скромно валялась рядышком.
Бедняга, подумал питерец. Что толку в твоих раскачанных мышцах, когда колено-то не накачаешь. «Китайская чашечка», — так называл колено Усто ракс. Китайская, потому что хрупкая, как фарфор. Не отжигать тебе на дансполе больше, дорогой крепыш.
В шиванате атаки по коленям были излюбленным приемом.
Оставались двое. Водитель и голубоволосый с повязкой.
Рахимов шёл на голубоволосого. Тот, выставив перед собой руку с длинным, как римский гладиус, ножом, прыгал вокруг и не давал к себе подойти. Он явно нервничал, после того как увидел, что произошло с его товарищами. В принципе, на его месте занервничал бы любой.
Вдруг Темир сделал явно неловкий и какой-то кривой выпад. Неловкий, как для непосвященного, но не бойца шиванат. Голубоволосый тут же воспользовался моментом и, резко вскрикнув, метнулся вперёд с ударом в расставленную ловушку. Рахимов налетел на него как мазендаранский тигр. Три удара последовали один за одним, каскадом, слившись в один звук: правой ребром изнутри по бьющей руке, левой удар по бицепсу второй руки противника и на подъёме снова правой в горло. Тра-ра-рах!
Красуется, подумал Роман. Хочет показать своё «усто-чилик», мастерство.
Чем старше становишься, тем более экономна твоя техника, тем меньше ударов тебе нужно на одного противника. Это суть шиванат, его основная идея. Это позволяет мастеру быть грозным бойцом даже в глубокой старости.
Спитамен-ака, к примеру, никогда не размахивает руками чересчур и никогда особо не прыгает. «Зачем мне двигаться? Пусть противник двигается», — говорит он. Бывало, дает указание ученикам на него напасть. Те, молодые, резкие, кидаются на мастера что есть духу. Он же чуть сдвигается в сторону, хватает их на лету за уши и сталкивает лбами. Треск, и два оболтуса валяются в пыли. Или же, случалось, бьешь его. Ну, думаешь, вот уже почти попал, а он тебя цап своими железными пальцами за точку на шее, вопьется как беркут и все, ты парализован, глаза на лоб, дыхание сперто. Да это, в общем, и называется техника беркута, «бургут-ураша», одна из любимых техник Учителя. Поэтому никакие мудреные серии ударов, прыжки и зубодробительные техники для победы не нужны. Хотя когда ты молодой, ты этого еще не понимаешь. Вот и рисуется Темир, мастерство свое выпячивает.
Вся их потасовка заняла от силы пару секунд.
Красавчик-водила даже не успел еще сообразить, что произошло. Так и стоял посреди побоища с широко раскрытыми глазами, когда последний из его «нукеров» рухнул на землю. Звук падения тела вывел его из ступора. Он сделал вдруг гигантский прыжок назад, одновременно выхватывая из-за пояса пистолет.
Тэтэшник, отметил Градов.
— Стоять! — Голос водилы сорвался на визг. — Не подходить! Замочу!
Он лихорадочно переводил ствол от Темира к Роману, глаза бешено вращались. Рахимов подобрался, словно барс перед прыжком.
Прыгнет ведь, дурак, рассудил журналист. Надо импровизировать.
— Опа! Менты! — Роман удивленно уставился куда-то за спину молокососа.
Тут главное верить самому в то, что ты говоришь, тогда ты будешь убедительным, учил Спитамен-ака.
Красавчик инстинктивно дернулся и посмотрел через плечо. Этого оказалось достаточно. Подскочив в долю секунды к противнику, Градов одной рукой ухватил его руку с пистолетом, резко задрав её вверх, а другой впился пальцами ему в точку под ухом. Юнец даже не успел нажать на курок. Глаза его закатились, и он рухнул как куль под ноги Романа.
Надо же, подумал тот, какой старый трюк, а до сих пор работает.
— Что с ними делать будем? — отдышавшись, кивнул питерец на распростертые в песке тела.
— Запакуем и позвоним, куда следует, — криво ухмыльнулся Темир.
Они быстро связали «якудза» по рукам и ногам их же собственными ремнями и загрузили, словно бессловесный скот, в «Subaru».
Рахимов вытащил мобильник и набрал номер.
— Рафик? — произнес, когда на том конце ответили. — Тут у нас были мелкие неприятности. Да, Юнус со своими. Нет, все в порядке. Помощь не нужна. Роман? С ним тоже все якши. Да, он молодец. Помог мне. Хотя я и сам бы управился.
«Вот же нахал!» — возмутился было Градов, но по здравом размышлении вынужден был признать правоту парня. Дрался он великолепно, мало в чем уступая самому журналисту. Немного выдержки и хладнокровия не помешало бы, но в принципе…
— Подъезжай на семьдесят пятый километр, прими «подарочек». А нам некогда. Итак задержались. Усто давно ждет. Ага… Ладно… Отбой!
— Вот и все, — повернулся парень к Роману. — Можем дальше ехать. О них
Последнее слово он произнес с такой гаденькой улыбочкой, что питерцу стало не по себе. Какого хрена, спрашивается, впутался в местные разборки? Герой!..
— Не знал, что в ваших краях кино снимают, — удивился журналист, глядя на странное видение, приближающееся к ним справа, со стороны Султануиздагского хребта.
— Какое еще?.. — скосил глаза Темир, да так и не закончил.
Резко ударил по тормозам, чтобы лучше рассмотреть диковинку.
Это был одетый во все черное всадник, скачущий на одногорбом верблюде с копьем наперевес. Морду и хвост животного украшали кокетливые кисточки, выдержанные в столь же мрачных тонах, что и одеяния наездника. Градов разглядел, что субъект был одет в длиннополый кафтан, доходивший до щиколоток и отороченный мехом по вороту и подолу. Широкие шаровары, невысокие узконосые башмаки, на голове высокая шапка. Лицо было невозможно разглядеть из-за прикрывающей его черной вуали.
Парниша двигался прямо на их «тойоту», воинственно потрясая в воздухе копьем и что-то крича. Причем не по-узбекски, а на каком-то ином наречии, показавшемся журналисту смутно знакомым.
— Что за фигня? — не понял юный узбек. — Какой-то дикий бербер.
— Это не из команды Юнуса? — предположил питерец. — Такой же черный цвет.
— Да нет, у тех мозги попроще работают.
В это время всадник, сделав резкий взмах, бросил свое оружие в автомобиль. Пассажиры «тойоты» не успели ничего предпринять, как стальная крыша над их головами была пробита острым наконечником, остановившимся в десяти сантиметрах от правой щеки водителя.
Красавчик побледнел и выскочил наружу, судорожно роясь в кармане. В его руке что-то блеснуло.
— Ты что делаешь, сука? — взвизгнул Темир, вытягивая правую руку.
Знакомая Роману яркая вспышка и гигантская воздушная воронка, жадно затягивающая добычу, стали ответом узбеку.
И снова тишина и ощущение нереальности происходящего. Если бы не торчащий из крыши «тойоты» шест, едва не убивший Темира, то снова все можно было бы принять за мираж.
Что же здесь делается-то, черт возьми? Может, Учитель объяснит?
Здание школы Роман заприметил издалека.
Высокие ворота, выполненные в традиционном для этого региона стиле и отделанные голубыми изразцами. Двухэтажное сооружение из желтого кирпича с большими окнами-арками. И та же небесного цвета облицовка.
Вообще постройка сильно смахивала на уменьшенную копию знаменитого бухарского медресе «Мир-Араб».
Градову представилось, что вот сейчас из-за толстых деревянных ворот, покрытых резьбой причудливых узоров, выйдет седобородый имам в белоснежном облачении и огромном тюрбане, возденет руки вверх и призовет гнев Аллаха на головы двух нечестивцев, дерзнувших нарушить покой святого места.
Врата таки скрипнули, а потом и широко распахнулись, позволяя автомобилю въехать во внутренний двор, закрытый с четырех сторон школьными постройками.
Двор был достаточно большим, мощенным квадратными мраморными плитами. Посреди его высился и журчал водой ажурный фонтан. По четырем углам, высаженные в кадках, шевелили негустыми длинными листьями молодые пальмочки, вероятно, привезенные откуда-то из жарких стран.
Журналист вышел из машины и поискал глазами того, кто открывал им ворота. Не сказочный же джинн, в конце концов? А что еще оставалось думать, глядя на это пустынное подворье?
Сердце громко стукнуло.
Прав был Мирза.
Он совсем не изменился, их Учитель.
Даже как будто помолодел.
Словно открыл тайну эликсира бессмертия, над которой не одно столетие бились средневековые алхимики.
Вспомнилось, как, кажется, уже целую вечность назад он впервые пришел к учителю…
…Это была школа, обычная школа.
Тогда отчего Ромка так волновался, словно шел первый раз в первый класс? Или готовился к поступлению в пионеры? Ведь Мирза сказал, что обо всем уже договорено. Причем не он просил за одноклассника, и даже не Улугбек Каримович, который уже и сам не знал, чем еще отблагодарить Градова-младшего за спасение своего сына. И золотые часы подарил, и к медали «За спасение утопающего» представил, и…
Нет, сам Усто Спитамен-ака пригласил юного героя посещать занятия в своей школе танца. Хоть туда вообще-то принимали исключительно детей узбекской национальности.
И все же сердце бешено колотилось в груди, когда он переступил порог кабинета Усто ракса — Мастера танца.
Странный это был кабинет, совершенно не похожий на те, что были в их школе. Ни стола, ни стульев, ни портретов Ленина и Первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана товарища Нишанова, ни грамот или почетных кубков за спортивные достижения. Всей мебели — одна деревянная полочка на стене, а на полке — статуэтка из позеленевшей бронзы, изображающая танцующего многорукого бога.
Шива, вспомнил Роман иллюстрацию из красивого двухтомника «Мифы народов мира», подаренного ему мамой на Новый год. Зачем оно здесь, это необычное божество из далекой Индии?
Рассматривая статуэтку, парень сначала не заметил самого главного — хозяина кабинета.
Да, признаться, и мудрено это было в полутемной комнате, куда сквозь плотно задернутые шторы почти не проникал дневной свет.
Только когда Рахимов дернул его за рукав и развернул лицом к дальнему правому углу, увидел, что в помещении есть еще кто-то кроме них самих.
Прямо на полу, на плетеной циновке сидел, по-восточному поджав под себя ноги, полуобнаженный обритый налысо узбек. Голова его была склонена к земле. Он то ли спал, то ли молился.
— Домуло,[23] — кашлянул Мирза и пихнул одноклассника в спину, подтолкнув его к мужчине. — Учитель… Простите, что потревожил ваш покой, но… Вот, я привел своего друга, как вы и велели.
Человек поднял голову. Улыбнувшись, поманил Градова рукой, чтоб тот подошел поближе.
Мальчик повиновался.
— Вы научите меня танцевать, домуло? — спросил Ромка, с надеждой всматриваясь в худощавое лицо Спитамена-ака.
Усто ракс долго не отвечал, тоже глядя в глаза мальчику, словно пытаясь проникнуть в самую глубину его души, а потом кивнул.
— Только не танцевать, — поправил. — А
… — Домуло! — низко склонил голову Роман перед наставником. — Салам!
И сразу же за этим приветствием добавил традиционное для школы шиваната:
— Ом!
— Ом! — вторя ему, молвил и Темир.
— Ом нама Шивайя, дети мои! — изрек в ответ Спитамен-ака зычным, совсем не старческим голосом. — Салам алейкум!
И вдруг, прищурив правый глаз, погрозил им пальцем.
— Опаздываете? У нас уже плов остыл, а вы озоруете почем зря. Зачем в драку ввязались?
— Но мы… — начал было оправдываться Рахимов, но тут же схлопотал от учителя «легонький» подзатыльник, от которого едва не сверзился на мрамор.
— Знаю, что не вы первыми начали, — крякнул Усто ракс. — Но это не оправдание. Вы же сильнее! А ты, Роман! Ладно у этого молоко на губах не обсохло. Но ты старше, мудрее. Неужели не мог миром уладить размолвку?..
Журналист глупо улыбался, чувствуя, как к горлу подступает комок. Учитель говорил с ним так, будто они расстались только вчера. И не было этих долгих лет разлуки.
— Мне не дали шанса, — виновато развел он руками. — Парни были настроены на войну, а не на мир.
— Ладно, — отмахнулся Спитамен-ака. — Будет им теперь мир.
— Тут еще одно, домуло, — замялся Темир, не зная, как сказать о втором инциденте.
Без лишних слов протянул старику копье, извлеченное из крыши автомобиля. Учитель, глянув на трофей, нахмурился и произнес пару ругательств. Питерцу показалось, что бранился наставник на фарси, что случалось крайне редко и служило явным признаком раздражения.
— Кто это был?
— Какой-то придурок в черном верхом на верблюде. У него там еще такое странное седло было…
— Якши, разберемся, — перебил учитель. — А пока идите-ка сюда. Я осмотрю, все ли с вами в порядке.
Повертел туда-сюда сначала одного, затем второго ученика. Осуждающе покряхтел, поцокал языком, но в целом остался доволен обследованием.
— Ничего, — констатировал. — Будете жить… До меры, положенной вам Всевышним.
Это уточнение отчего-то не понравилось Градову. На душе ни с того ни с сего сделалось тревожно. Как морозным ветром подуло среди знойного лета.
А Усто ракс, словно дразнясь, добавил:
Ох, уж эти его рубаи. Но что-то не помнил Роман у Омара Хайяма такого четверостишия. Не сам ли Мастер танца их и выдумывает, сообразуясь с ситуацией. С него станется.
— Живо в лазарет! — скомандовал учитель. — От зеленки и йода никуда не денетесь. А то помрете раньше времени от какой-нибудь ничтожной инфекции. Затем приведете себя в порядок — и за дастархан.
Он распахнул дверь одного из многочисленных зданий, расположившихся по периметру дворика.
За дверью оказалось белое, явно медицинского назначения помещение, на что указывали операционный стол, застекленный шкаф, на полках которого стояли коробки и пузырьки с лекарствами да кюветы с инструментами, и раскладная ширма, обычно скрывающая топчан для осмотра.
В кабинете на первый взгляд было так же пусто, как и во дворе. Темир успел шепнуть журналисту на ухо, что сейчас каникулы и в школе нет учеников.
Но тут из-за ширмы послышался стон, а затем невнятный говор. Голос был мужской. Ему ответил тихий и ласковый женский голосок, показавшийся Градову знакомым.
Снова заколотилось сердце. Тревожно и радостно.
Ширма немного сдвинулась.
Роман успел заметить металлическую больничную койку, на которой лежал бородатый мужчина средних лет с болезненно желтым лицом. К его руке змеилась пластиковая трубочка капельницы.
Потом внимание парня сосредоточилось на некоем видении, белой бабочкой выпорхнувшем из-за ширмы навстречу ему.
— Привет, — улыбнулось видение.
— П-привет, Бахор, — слегка запинаясь, ответил он.
Помните ли вы свою первую любовь? Сначала то непонятное и необъяснимое раздражение, которое вдруг стало возникать при виде соседской девчонки, несколько лет ходившей с вами в один класс и не замечавшейся из-за «серьезных мужских проблем», поминутно возникавших и нуждающихся в срочном решении. Чего она постоянно вертится перед глазами, кривляка? И невдомек, что это не
Потом вы обнаруживаете, что, оказывается, девчонка эта самая красивая в вашем классе. Да что там в классе, во всей школе нет ей равных.
Тощие косички, за которые вы еще совсем недавно дергали на переменках, а затем убегали, сопровождаемые возмущенными воплями и летящим в спину учебником, вдруг превратились в тугие канаты. Которые в распущенном виде превращаются в густую иссиня-черную копну, благоухающую какими-то немыслимыми и таинственными ароматами. Маленькие глазки, поблескивавшие из-за очков и все время источавшие соленую влагу, стали двумя озерами, куда хочется нырнуть и долго-долго не выбираться на поверхность. Нос после того, как с него волшебным образом исчезла неуклюжая пластмассовая оправа, перестал быть похожим на совиный клюв. На щеках появились две милые ямочки (или они и были, но как-то не замечались?). А уж о том, что находилось чуть пониже шейной впадинки, и говорить нечего. Едва взгляд натыкался на два бугрившихся под школьным передником холмика, как мигом начинало першить в горле, а сердце выбивало такой бешеный ритм, что куда там за ним угнаться самому искусному ударнику из самой знаменитой рок-группы.
И муки ревности при виде того, как ОНА разговаривает с другими парнями. Почему это им адресована
А мальчишеские потасовки? Те самые «рыцарские турниры», где главным и самым желанным призом становились смоченный под краном девичий платок, заботливо вытирающий кровь из твоего разбитого носа, да укоризненные слова, утверждающие, что ты самый глупый и притом еще и слепой парень на свете, раз мог подумать, что ей кто-то, кроме тебя, нужен.
И, наконец, зареванное лицо, уткнувшееся в твою раздираемую мукой расставания грудь. Тоненькая фигурка, бегущая по перрону вслед уходящему на север поезду и выкрикивающая обещания ждать твоего возвращения хоть всю жизнь…
В общем, над выполнением ответственного редакционного задания нависла серьезная угроза. И имя ей было — Бахор. Что в переводе с узбекского означало «весна».
Роман почувствовал, что пропал, едва услышал это ее «привет» и взглянул в такие непривычно светлые для узбечки глаза.
Хотя чего тут странного, ведь девушка являлась узбечкой лишь наполовину. Ее мать (увы, уже покойная) была родом из Белоруссии, училась вместе с отцом Бахор в московском мединституте, перед самым выпуском вышла за него замуж и приехала в Бируни. Дочка также пошла по родительским стопам, закончив медицинский, но уже в Ташкенте.
Надо же, и ямочки со щек никуда не делись. Вот только косы остригла. Но эта короткая задорная мальчишеская стрижка ей тоже ужасно идет, заставляя забывать о возрасте и серьезной профессии.
Не обращая внимания ни на отчего-то вдруг задумавшегося и приумолкшего наставника, ни на грозно нахохлившегося Темира, зыркающего на них с неприкрытым осуждением, молодые люди, точно голодные, накинулись друг на друга.
Это, конечно, фигурально. На самом деле Бахор, сыпля вопросами и слушая несвязные Ромкины ответы, ни на мгновение не забыла о своем долге медика. Деловито раздела обоих парней до плавок и приступила к ним с пучком ватных палочек, грозясь разрисовать молодых людей под «индейцев».
Рахимов не захотел «терпеть унижения» от рук женщины. Отобрав у медички пузырек с пиоктонином, напоминавшим чернила, он сам стал наносить «татуировку» себе на кожу. Девушка хмыкнула, пожала плечами и занялась исключительно Градовым.
Теплые ласковые пальцы пробежались по его спине, плечам и груди. Заметив, что Роман морщится, Бахор заволновалась.
— Где, где болит?
— Да ничего у него не болит, — хмуро прокомментировал Темир. — Здоров, как бык!
Но его слова пропали втуне. Девушка, смешно дуя на каждую прижигаемую антисептиком ссадину, попутно успокаивала журналиста, будто маленького:
— Потерпи, потерпи немного, Ромчик. Смотри, это совсем не больно. Ведь правда же?
— Угу, — неловко поглядывая на Спитамена-ака, подтверждал молодой человек.
Он и в самом деле не испытывал боли.
Наметанным глазом определил, что все царапины на его теле пустячные. Следовательно, не стоили внимания. Тем более что с ними уже поработал учитель. Но не говорить же об этом милому созданию, так заботливо хлопочущему над его «ранами», словно питерцу угрожала газовая гангрена.
Да, видно, Усто ракс сегодня в ударе. Так и сыплет цитатами из Хайяма. Подобное обычно случалось с ним в том случае, когда Спитамен-ака волновался. Казалось бы, что может вывести из душевного равновесия
Но что взволновало мастера?
Нападение на его учеников?
Он, по-видимому, не сомневался, что парни справятся с таким препятствием. Пятеро недругов против двух людей, практикующих шиванат, — это несерьезно.
Так, может быть, последствия стычки?
Бандюки, скорее всего, не утихомирятся. Если их не успокоят радикальным образом. С Рафика станется. Градов уже не сомневался, что верному нукеру Рахимовых все сойдет с рук.
Интересно, знает ли учитель о том, чем промышляет семейка его покровителя? Наверняка не без того. Хоть школа и расположена в малолюдном месте, но не на Марсе же. А земля, как говорится, слухами полнится.
Тогда из-за чего сыр-бор?
Неужели из-за их с Бахор встречи? Смешно. Если бы опасался, что двое бывших одноклассников увидятся, не стал бы приглашать их к себе в гости одновременно.
Из-за ширмы донесся стон, а затем последовала какая-то фраза.
Бахор, занятая градовскими синяками, не обратила на это внимания. Зато Усто ракс встрепенулся и подозрительно зыркнул на молодых людей.
Роман, возможно, ничего бы и не заметил. Не до того ему было. Мысли витали вокруг двух убийственных ямочек на милых щечках.
Если бы не одна странность.
Чуткое ухо филолога разобрало, что фраза была произнесена на фарси. Причем на некоем архаичном диалекте. Что-то слишком часто он стал слышать это наречие.
Во, точно. Тот придурок на дромадере ведь тоже им что-то орал на этом самом языке.
— Так, охламоны! — хлопнул в ладоши Спитамен-ака. — Ну-ка живо одевайтесь! Нечего здесь конкурс «Мистер Каракалпакстан» устраивать! Пора обедать!
Чуть ли не пинками он заставил молодых людей облачиться, приговаривая нараспев:
— Ты, дочка, приберись тут, — учитель скосил глаза в сторону ширмы, — и тоже перекуси. Надо бы и тебе отдохнуть…
Часа через три Темиру позвонили на мобильник, и юноша засобирался.
— Надо ехать, — категоричным тоном заявил он, обращаясь к Роману.
— Поезжай, — пожал плечами журналист, которому и здесь было совсем неплохо.
Но Рахимов, похоже, не собирался убираться в одиночку. Наставил на Градова лоб, как бы собираясь забодать, и чуть ли не копытом стал рыть землю.
— Я за тебя отвечаю! Раз привез сюда, значит, и назад отвезти должен.
Вот же обложили, скис питерец.
Словно подслушав его мысли, неожиданно вступился Усто ракс.
— Да пусть еще посидит! Давно не виделись же. Вон, через час его Бахор в город отвезет.
— Учитель, — встрепенулась девушка, — я не собиралась сегодня… Как же я вас одного оставлю?..
— Ничего, ничего, — успокоил ее Спитамен-ака, — как-нибудь справлюсь. На тебе и так вся городская медицина, а ты тут застряла. Порешаешь там все нужные вопросы, а послезавтра заглянешь на часок-другой сюда. Договорились?
Медичка кивнула и, глянув на Романа, смутилась.
Этот взгляд перехватил Темир, и его лицо сделалось холодным и злым. Он хотел было что-то возразить, но, видимо, постеснялся вступать в спор с наставником. Закусив губу, парень кивнул сотрапезникам и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало бы.
Чего он бесится? Из-за отказа Романа ехать с ним в город или неровно дышит к Бахор? Так он для нее слишком зеленый.
С уходом младшего Рахимова беседа как-то расклеилась. В комнате повисла неловкая пауза, время от времени нарушаемая Усто раксом, громко прихлебывающим чай из пиалы.
— Ладно, детишки, — пригладил Спитамен-ака усы, покончив с напитком, — собирайтесь-ка и вы тоже. Время позднее, до города не близко, а вам ведь еще поговорить нужно, да.
Проводил их до ворот, где была припаркована небольшая двухдверная «шкода».
— За дорогой присматривайте, не гоните, — напутствовал на прощание Мастер танца.
— Не беспокойтесь, домуло, — улыбнулась Бахор и чмокнула старика в щеку. — Послезавтра увидимся.
— Можно и мне приехать? — поинтересовался Градов.
— Зачем спрашиваешь? — нахмурился наставник. — Это твой дом. Вот только отпустят ли тебя радушные хозяева?
В его голосе слышалась неприкрытая издевка.
— Кстати, — как бы невзначай обронил Роман, когда они уже были на полпути и успели повспоминать школу, учителей и однокашников, — а что это за больной там был?
— Где?
— Ну, в медпункте, за ширмой.
— Гм, — задумалась девушка.
Она явно была озадачена.
— Не хочешь, не говори, — пошел на попятный журналист.
— Да нет, — тряхнула головой. — Просто я сама толком не знаю, кто он. Меня пригласил Спитамен-ака и попросил осмотреть своего, как он сказал, дальнего родственника. Вроде бы это пастух из какого-то горного селения.
— С Султануиздага?
— Кажется, других-то гор поблизости нет.
— И что с ним?
— Ну, — Бахор неловко замялась. — Он
— Это как-то связано со здешней эпидемией? — спросил прямо в лоб.
Девушка кивнула.
— Значит, угадал, — констатировал парень. — Сама не боишься заразиться?
— Жутко, — призналась она. — Ты же знаешь, я всегда была трусихой. Но еще больше боюсь, как бы кто не пронюхал. Беды не оберешься. Учитель просил сберечь все в тайне. Представь, что будет, если узнают, что главврач городской больницы укрывает разносчика эпидемии…
Главврач? Даже так. Вот что подразумевал наставник, говоря, что на ней вся здешняя медицина.
— А что известно о причине болезни? Откуда она взялась?
— Все оттуда же, — тяжело вздохнула врач, — с гор. Сначала заболели две коровы, их не успели прирезать, и они сбежали. Пастух отправился за ними, но в пути его самого подкосила болезнь.
— Это он тебе сам рассказал?
— Нет, домуло. Больной не говорит по-узбекски. Я его не понимаю. Общаемся через учителя…
— А насчет всяких аномалий он ничего не говорит? Вблизи Топрак-калы опять завелись призраки. В день моего приезда я, прикинь, видел практически живого динозавра. А сегодня явился еще один гость из прошлого.
Он рассказал девушке об атаке черного всадника.
— Не знаю, — нахмурилась Бахор. — По-моему, Спитамен-ака что-то знает об этом. Пару раз слышала от него что-то типа «темпоральной бури», вызывающей «искривление пространства». Я не поняла, что он имел в виду. Кстати, вот мы и приехали.
Машина остановилась возле нового многоэтажного дома, по всему видно, элитарного.
— Ты не спешишь? — посмотрела она на Романа в упор. — Зайти на кофе не хочешь?
И закусила губу.
Градову стало жарко.
— А удобно? — затянул старую, как мир, песню. — Муж, дети…
— Я в разводе. Муж был настолько учтив, что при расставании купил мне эту квартиру. Детей нет…
Сказано было достаточно жестко. С расстановкой всех точек над «i».
Журналист не стал разводить канитель.
…Аллах хочет обратиться к вам, а те, которые следуют за страстями, хотят отклонить вас великим отклонением. Аллах хочет облегчить вам; ведь создан человек слабым…
Признаться, Бахор его удивила.
Не ожидал, что в этом маленьком теле столько скрытой страсти. Как будто копилась там не одну сотню лет и вдруг вырвалась наружу мощным водопадом.
Да и как-то необычно. Привык думать, что восточные женщины более сдержанны в постели. Ну, разумеется, не те, для которых любовь стала профессией (взять хотя бы его впечатления от тайского массажа, ух!), а…
Стереотипы, сплошные стереотипы. Ломать их всегда тяжело. А когда это связано с кем-то, кто тебе небезразличен, то нелегко вдвойне.
Девушка, сперва взявшая инициативу в свои руки, умудрялась быть одновременно дикой и необузданной, словно тигрица, и ласковой и нежной, как домашняя кошечка. Вероятно, не забывала, что с нею рядом находится «раненый».
Но это только поначалу, пока Градову не надоела роль хрупкой фарфоровой вазы, с которой бережно сдувают мельчайшие пылинки. Он живо убедил Бахор, что «антиквариат» — это не о нем сказано.
Несколько движений шиваната (из разряда
Когда они наконец насытились друг другом, девушка удивила его еще раз. На этот раз неприятно. Оказывается, она курила.
Сам Роман табаком не баловался. Попробовал как-то в детстве, еще в четвертом классе. Не понравилось. А потом начались тренировки, и зелье стало вовсе под запретом. Это притом, что Спитамен-ака дымил, как паровоз. Но, как известно, что позволено Юпитеру, не позволено быку.
— Не одобряешь? — заметила она его недовольство. — Понятно. А что прикажешь делать, когда нервы сдают и хочется волком выть от тоски и одиночества?
— Все так плохо? — заглянул ей в глаза Градов.
— А ты думал, сладко все время жить под колпаком? Вроде бы и свободна, а шагу ступить нельзя.
Выпустила кольцо дыма.
Славно, однако, у нее это получается, не мог не отдать должное сноровке подруги парень.
— Даже представить не могу, что теперь будет, — призналась Бахор.
— Жалеешь?
— Что ты, — она ласково коснулась губами его виска. — Может, я все эти годы только об этом и мечтала… Но он не простит, если узнает…
— Твой бывший?
— Ага. А он точно узнает. Мне показалось, что всю дорогу от школы за нами кто-то ехал следом.
Журналист ей не сказал, чтоб лишний раз не тревожить, но «хвост» он вычислил сразу. Думал, что это его пасут, а оказывается, дело не в нем.
— И кто твой благоверный? Из местных авторитетов?
— Мирза…
Вот это финт ушами. Питерец даже не удержался и присвистнул.
— Он мне ничего не говорил о том, что был женат. Да еще и…
— А кто я для него? Так, пустяк. Попытка самоутвердиться, потешить уязвленное самолюбие.
— Не понял, — признался журналист.
— Эх, Ромка, — погладила она его по голове. — Ты всегда был таким наивным. Да Мирза же тебе с самого детства завидовал. Тому, что не он тебя, а ты его спас тогда на реке. Что именно ты, русский, стал любимым учеником Спитамена-ака. Что тебя, а не его, сына секретаря райкома, завидного жениха я полюбила…
— Зачем же ты пошла за него? Могла бы послать подальше со всеми его комплексами.
— Не могла. Он нам сильно помог, когда мама… заболела. У нее был рак. Рахимовы достали лекарства, обеспечили уход. Мирза же оплатил и мою учебу в медицинском. У нас это теперь дорогое удовольствие.
— Да и у нас тоже. А почему вы расстались? Если он такой… собственник, то как мог отпустить?
— Из-за детей. Мы прожили почти три года, а их все не было. А Улугбек Каримович хотел внуков. Он-то, собственно, и настоял на официальном разводе, чтобы Мирза мог еще раз жениться. У них, — она кивнула куда-то в сторону, — внешне все должно выглядеть благопристойно. Кутак!
Грязное ругательство из нежных уст показалось чем-то чужеродным, неестественным.
— Как же, святоши хреновы! Занимаются всем, на чем только можно сделать деньги! Наркота, работорговля, оружие. Вся местная милиция у них в руках!
— А насчет фальшивых денег ты ничего не слышала? — закинул удочку Роман.
— Да вроде с месяц назад Темир о чем-то таком обмолвился. С кем-то чего-то не поделили. Но ты в их дела не суйся, слышишь?!
Она сорвалась на крик. Девушку всю трясло, словно в лихорадке.
Градов притянул ее к себе, обнял покрепче, но Бахор никак не могла успокоиться.
— Не лезь, Ромка! Они тебя не пощадят! Это страшные люди, уж я-то знаю. Насмотрелась за три года. Да и потом не стала свободной, будто их собственность. А я ничья, я сама себе хозяйка. Мерин! — крикнула в потолок. — Никогда не будет у него собственных детей! Это он, а не я, бесплоден! Уж мне-то лучше знать!
И вдруг громко разрыдалась.
— Тише, тише! — гладил ее по спине журналист, пробегая ловкими пальцами по нервным окончаниям.
Всхлипы становились все слабее и слабее, пока, наконец, не перешли в мерное посапывание.
Журналист еще долгое время лежал без сна, обдумывая сложившуюся ситуацию, однако под утро и его таки сморило.
Проснувшись, он не застал хозяйку дома. Та уже ушла, успев сготовить легкий завтрак и оставив для него записку:
«Ромчик! Не забивай себе голову всякими глупостями. Все было чудесно. Ни о чем не жалею. Будешь уходить — захлопни дверь. Люблю, целую. Твоя (надеюсь на это) Бахор».
Парень улыбнулся и пошел принимать душ, но тут разухабистой петушиной трелью разразился домофон. И кто только додумался поставить столь мерзкий сигнал? Не иначе, Мирза.
Подойдя к двери, Градов посмотрел в глазок.
На лестничной площадке, переминаясь с ноги на ногу, стояла девочка-узбечка лет тринадцати.
— Тебе чего?
— А тетя Бахор дома? — спросило дитя, невинно теребя одну из многочисленных косичек, в которые были заплетены ее волосы.
— На работу ушла, — сообщил журналист.
— Да-а? — разочарованно протянула девочка. — А мне соль нужна. У нас кончилась, и мама меня к тете Бахор послала.
— Так ты соседка? — открывая дверь, поинтересовался Роман.
Узбечка, не дожидаясь приглашения, проскользнула внутрь квартиры и ткнула пальцем куда-то себе за спину.
— Да, из сорок седьмой. А почему вы голый?
Уставилась на него с каким-то непонятным выражением лица. То ли любопытства, то ли осуждения.
— Ну, вообще-то не совсем голый, — возразил, чуть смутясь, молодой человек. — Я душ принимать собрался, а тут ты со своей солью.
Дитятко по-хозяйски протопало на кухню.
— А вы, дядя, кто? Новый муж тети Бахор?
Наивный вопрос загнал его в тупик. Вот еще не хватало удовлетворять детское любопытство. Решил проигнорировать.
— Так-с, где тут у нас соль? — зашарил по полкам и банкам.
И тут в третий раз закукарекал домофон.
«Может, Бахор вернулась? — подумалось. — Так ведь у нее должны быть ключи».
— Подожди тут, — строго приказал он девчонке, выскальзывая в коридор.
Это была не Бахор.
Перед дверью столпилось четверо людей в милицейской форме. Двое были вооружены автоматами и одеты в бронежилеты.
Сердце тревожно екнуло.
— В чем дело? — отозвался осторожно.
— Откройте, милиция! — раздался властный голос.
Как будто он сам не видит.
— А что такое?
— Проводим досмотр помещений.
— Но с какой стати?
— Получена оперативная информация, что вы насильно удерживаете в квартире несовершеннолетнюю девочку!
Опаньки! Так это провокация! Вот же ж гадство. Попал, как кур в ощип.
В дверь забарабанили. Судя по мощности звука, били прикладами.
— Немедленно откройте, а то будем вынуждены сломать дверь.
Градов прикинул. Дверь хоть и бронированная, но если подойти умеючи, то выдержит недолго.
— Помогите! — раздался мерзкий вопль откуда-то со стороны спальни. — Дяденьки, помогите! Убивают!
Журналист метнулся на кухню. Выглянул в окно.
Однако! Десятый этаж! Прыгать накладно будет. Разве что по-обезьяньи спуститься балконами. Но где гарантия, что внизу его не ждет засада?
Входная дверь жалобно зазвенела, съезжая с петель. Ага, таки домкрат используют, умники!
Раздумывать было некогда.
Рванул на себя фрамугу.
Вот шайтан, застряла!
В коридоре загрохотал горный обвал.
— А ну стой! — заорали благим матом. — Стой, стрелять буду!
«А ведь выстрелит, — пронеслось в голове. — С него станется. И награду получит за верность долгу».
От греха подальше поднял руки к потолку. На запястьях тут же защелкнулись наручники.
«Профессионалы, — презрительно ухмыльнулся Роман. — Нет бы, выкрутить руки и заковать их сзади. А так плевое дело освободиться».
Его развернули лицом к себе, и Градов нос к носу столкнулся с зверомордым мужиком в милицейской фуражке.
— Ты чито же это, кутак, наших дэтей портыш? — зловеще осклабился он, показав зубы-гнилушки.
Ухватив Романа за шею, протащил его по коридору и запихнул в спальню. Там на кровати лежала, разметав руки и волосы (когда только успела косички расплести?) «соседская» девчонка. Совершенно голая. На руках и не по-детски развитой груди красовались свежие царапины.
— Ну, чыто сикажеш? — хмуро набычился мент.
— Это не я.
— А кито? Шайтан, да? Али, давай сюда понятых!
Еще один страж закона втолкнул в спальню двух перепуганных людей — мужчину и женщину. По всей видимости, эти-то были настоящими соседями. Одеты по-домашнему, не с улицы приволокли.
— Видытэ?! — Первый мент ткнул кривым пальцем сначала во всхлипывающую девочку, а затем в обнаженную грудь журналиста. — Попытыка ызынасылованя. Царапыны, сыняки у абоых. Дэвачика атбывалась. Высе панятно?
Понятые закивали. На их лицах застыл неподдельный ужас. Признаться, было отчего. Ситуация куда недвусмысленнее. И Градов это отчетливо понимал.
— Мне нужно позвонить, — попробовал он последнее средство. — Жанобу Рахимову. Улугбеку Каримовичу. Или кому-нибудь из его близких. Мирзе, Темиру…
На сей раз «сезам» не сработал.
Роман понял это по тому, как на лицах переглянувшихся между собой ментов нарисовались гнусные улыбочки.
— Абайдошися! — отрезал старший. — Тырывожыт из-за высякой падали уважаемых людэй. Пакуй его, Али!
Это был самый настоящий зиндан. Классическая восточная тюрьма, представлявшая собой колодец, прикрытый сверху решеткой, через которую внутрь узилища проникал свет и воздух.
Яма была достаточно глубокой, метра в четыре или даже пять, со стенами, облицованными камнем. Причем не валунами, как годилось бы, а гладким и скользким мрамором, не оставляющим арестанту ни малейшего шанса.
Будь диаметр колодца чуть поменьше, гладкость стен не имела бы большого значения. И не такие препятствия приходилось преодолевать. Однако тот, кто сунул Романа именно в этот каменный мешок, как будто знал о его потенциальных возможностях, предусмотрев все до мелочей.
Впрочем, почему
Любопытно, это личный зиндан семейства Рахимовых, или как? Судя по внешнему виду, тюряга была построена недавно. Иначе мрамор непременно покрылся бы мхом, а гладкая поверхность носила бы следы пребывания здесь «постояльцев».
Но все равно, не слишком ли круто все это даже для хозяев района? Беспредел также должен иметь свои рамки. Все-таки Узбекистан — это не Афган и не Чечня. Тут хоть видимость порядка, вроде бы, соблюдается.
Сунули, понимаешь, в подземелье без суда и следствия.
Он сильно озадачился, когда, будучи самым бесцеремонным образом выволоченным из квартиры Бахор (ему даже не дали одеться) и засунутым в милицейскую машину, понял, что никто его не собирается везти в отделение. «Луноход» свернул прямо на загородную, уже знакомую журналисту трассу. Попробовал было возмутиться, но получил пару ударов резиновой палкой по ребрам и шее. Затем ему сунули в рот кляп и накинули на голову пыльную торбу.
Везли не очень долго. Что-то около часа с копейками. Хотя он мог и ошибиться. Потому как весь путь провел в безуспешной борьбе с пылью, агрессивно норовившей проникнуть во все отверстия (вплоть до забитого тряпкой рта).
Все так же беспардонно парня извлекли из «ментовозки» и, активизируя его передвижение вперед грубыми подзатыльниками, куда-то повели.
Направо, налево, снова направо, вверх, вниз…
Когда наконец остановились, на Романа надели пояс, сняли наручники и легонько толкнули вперед. Молодой человек почувствовал, что из-под ног исчезает почва, инстинктивно задрыгал конечностями и… повис в воздухе. Над головой раздался противный гогот.
Привязанную к поясу веревку резко потянули вверх. Журналист смешно задергался, будто игрушечный паяц-марионетка.
Кто-то зло и громко выругался, после чего глупые забавы «кукловодов» прекратились, и пленник уже без всяких помех был опущен в яму.
Ощутив под ногами твердь, он первым делом сдернул с головы накидку и поспешил избавиться от кляпа. Сделав это, быстро огляделся и запрокинул голову вверх.
В круглой дыре торчали рожи тех самых ментов, которые взяли его на «месте преступления».
— Чито, сука, нэ ожидал?! — с издевкой поинтересовался «зверомордый». — Пасыдыш тут, астынэш. Болше нэ захочэш дэтэй насыльничат.
— Я требую встречи с российским консулом! — рявкнул Роман.
Кричал больше для порядка, ни на что особенно не надеясь.
— Пацэлуй миня в жопу! — глумливо предложил правоохранитель.
— Тогда с Мирзой Рахимовым…
Мент как-то странно дернулся и оглянулся.
— Мыного хочеш, — как-то неуверенно процедил сквозь зубы. — Сытанет с тобой уважаемый челавэк высытречатся…
Снова раздалась громкая брань.
— Мирза! — крикнул Градов. — Это ты там? А, Мирза?!
— Затыкныс! — прикрикнул зверомордый. — Быстро снымай рэмэн!
Парень повиновался.
Ремень с привязанной к нему веревкой взмыл вверх, а взамен на голову молодому человеку свалился ком его вещей. Футболка, брюки, пуловер — все, кроме обуви. Видно, холодом его никто донимать не собирался.
Равно как и морить голодом.
Минут через двадцать после того, как менты убрались, прикрыв отверстие колодца решетчатой металлической крышкой, кто-то снова поднял ее, лязгнув замком.
На тонкой бечевке сверху спустили небольшую корзинку, в которой журналист обнаружил пару лепешек, большой кусок вареной баранины, три яблока и тыквенную флягу с водой. Едва он забрал угощение, туесок был снова поднят на гора.
— Рахмат! — поблагодарил Градов, однако ответом ему был лязг решетки и запираемого замка.
Вот оно, значит, как.
Кто-то заботился о том, чтобы Роман не отощал. Порция была внушительной. Причем мясо оказалось неплохо приготовленным, со специями и чесночком, но без перебора, чтобы у узника не возникло проблем с пищеварением и не мучила жажда. Яблоки тоже были сочными и спелыми.
К вечеру (он определил смену времени суток по тому, что сквозь решетку перестал просачиваться солнечный свет) ему вновь предложили трапезу. Здешнее меню разнообразием не отличалось: лепешки, мясо, фрукты и вода. Но еды вдоволь и все свежее. Хлеб и баранина были еще теплыми, а алые яблоки тугобокими и не побитыми червями.
…Сегодня разрешены вам блага; и пища тех, кому даровано писание, разрешается вам, и ваша пища разрешается им…
Разве вот вода с легким сладковатым привкусом, напоминающим…
Что это был за привкус, пришлось анализировать с утреца пораньше. Накануне вырубился в одно мгновение.
На наркоту подсадить решили?
Вроде, не похоже.
Нутро отреагировало бы намного активнее. Мгновенным отторжением.
Курс обучения шиванату включает практику распознавания и нейтрализации организмом отравляющих веществ. Усто ракс пояснял, что своими корнями эта методика восходит к самому Шиве. Легенда гласит, что когда индийские боги взбивали мировой океан, пытаясь добыть из него напиток бессмертия амриту, образовался и побочный продукт, страшный яд калакута, грозящий смертью всей вселенной. Для спасения мира отраву выпил Шива. А чтобы не погибнуть самому, он волевым усилием не пустил яд в организм, заставив его застрять в горле. Именно потому Плясуна изображают с синим лицом.
Наставник уделял таким тренировкам особое внимание. Однако не у всех его учеников получалось. Иные, как выражался Спитамен-ака, имели «глухое брюхо». Тут уж, как ни старайся, проку не выйдет.
Роман относился к той немногочисленной группе счастливчиков, которые обладали
Значит, напоили обычным снотворным. Для чего? Чтобы дел не натворил ночью?
Ладно, нужно посмотреть, что дальше будет. Заодно и осмотреться не помешает. Хотя чего тут смотреть. За ночь в колодце ничего не изменилось. Вокруг мрамор, а наверху — решетка.
Парень сделал обычную утреннюю разминку, исполнив танец Шивы. Как всегда, это помогло сосредоточиться. Он попытался глянуть на стены с помощью «третьего глаза». Естественно, что ничего подобного на Романовом лбу не открылось. Просто иной раз становились очевидными вещи, как правило, игнорируемые в нормальном визуальном режиме.
Подойдя к стене, приложил к мрамору руки и коснулся прохладного камня лбом.
Параллельно попробовал мысленно связаться с учителем. Прежде, когда жил в Узбекистане, это иногда получалось. В Питере не удавалось ни разу.
Постарался представить себе лицо Спитамена-ака. Отчего-то не выходило. Вместо наставника мерещился иной лик. Бронзовая улыбающаяся маска с высокой прической-узлом, впалыми аскетическими щеками, двумя прикрытыми глазами и одним широко раскрытым — как раз посреди лба.
Натараджа.
Ух ты. Никогда прежде не грезился. Не иначе как побочное действие снотворного.
— Не надо! — донесся сверху окрик. — Отойди от стены!
Снова знакомый голос.
— Рафик, ты?
И опять остался без ответа. Только сверху спустилась уже знакомая корзинка. Что ж, тоже неплохо.
Мясо, хлеб, фрукты, вода.
И… платочек, остро пахнущий духами.
Знакомый запах. Так пахли расплетенные косички Бахор.
Кто подбросил платок в еду? И для чего? Напомнить о грехе?..
Что
Вопросы, сплошные вопросы.
И ни одного ответа.
И некому помочь.
Только стоит закрыть глаза, и загадочно улыбается небесный Плясун. То ли успокаивая, то ли что-то обещая.
Через три дня к ногам пленника был сброшен уже знакомый ему ремень с веревкой.
Не дожидаясь особого приглашения, Роман подпоясался, и его, как ведро, потащили из колодца наверх.
Очутившись на поверхности, журналист первым делом заметил дуло «глока». И уже потом, глянув чуть выше, встретился взглядом с глазами Рафика.
— Только без глупостей, Ромка, — попросил нукер. — Я выстрелю.
Сказано было просто и ясно, без каких-либо интонаций. Так что Градов сразу понял: точно выстрелит.
Глаз ему завязывать не стали, из чего можно было заключить, что путь этот, возможно, станет
Ты смотри, а он и не догадывался, что все это время находился на территории школы.
Пройдя по длинному коридору, они остановились перед одной из стрельчатых дверей.
Не убирая «глока» со спины арестанта, Рафик постучался. Дождавшись ответа, пнул дверь ногой и толкнул Романа в образовавшуюся щель.
— Ну, здравствуй,
Мирза.
Сидит на полу, поджав по-восточному ноги, за невысоким резным столиком.
Почему-то Градов не удивился такому повороту дел. И не только оттого, что сопровождающим стал именно Рафик. Просто почувствовал, и все.
— Салам, — ответил, принимая вызов.
Пару минут они сверлили друг друга глазами. Двое бывших однокашников, ныне стоявших по разные стороны пропасти.
Первым не выдержал безмолвной дуэли «мишка Гамми».
— Как ты мог, нах? — с горечью и какой-то детской обидой в голосе спросил он.
— Ты о чем?
— Не включай дурака! — рявкнул Мирза, громыхнув кулаком по столу так, что подскочил стоявший на нем плоский серебристый ящичек, в котором журналист признал портативный DVD-плеер. — Зачем ты трахал мою женщину?!
— Вы в разводе, — пожал плечами Роман.
Значит, речь пока идет о прелюбодеянии, а не о шпионаже.
— А ты типа свидетельство видел? — змеей прошипел Рахимов.
— Она сказала…
— Да слышал я, что тебе говорила эта б…! И своими глазами видел, что вы с ней вытворяли!
Здоровяк ткнул пальцем в плеер.
— Откуда… — не нашелся, что сказать, Градов.
— Думал, что я оставлю ее без присмотра, нах, даже если мы формально и не живем вместе? Нет уж, сейчас техника до того дошла, что камеру типа можно даже в туалет поставить…
— Ты или извращенец, или мазохист, — покрутил пальцем у виска питерец.
— Ну-ну, потише! — цыкнул Рафик.
— Нет, ответь мне, как ты мог? — гнул свое Мирза. — Я же тебя братом считал. Ладно там, выведывал насчет фальшивых денег…
Ага, и до этого добрались.
— В конце концов это твоя работа… — развел руками Рахимов. — Но трахать мою женщину… Это же… это…
Он задохнулся от возмущения и даже покраснел.
— Что ты с ней сделал?! — шагнул вперед Роман.
Нукер схватил его за плечо и с силой вдавил в бок пистолет. Градов сделал три неуловимых па, и оружие оказалось у него в кармане, а Рафик улегся на полу и мирно засопел.
«Мишка Гамми» никак не отреагировал на смену ситуации. Только краска отлила от лица.
— И чего ты этим типа добьешься? Все равно живым тебе отсюда не выбраться, тут полным-полно моих людей. Но даже если и выйдешь, то ей не поможешь, нах. Просто не найдешь… Разве что…
— Выкладывай, — сел на пол по другую сторону стола Градов.
Он уже был готов к тому, что услышит «выгодное предложение». И даже догадывался, какого оно будет рода. Не зря же его откармливали, как на убой.
— Сегодня у моего отца типа праздник, — откашлявшись, начал Мирза. — Здесь собралось несколько уважаемых людей. Надо бы сделать так, чтобы им не было скучно. Чтобы это торжество запомнилось достопочтенным надолго… Ты понимаешь, нах?
Проникновенно заглянул в глаза собеседнику.
— Мне придется развлекать гостей твоего отца? Фокусы показывать?
Рахимов криво ухмыльнулся.
— Зачем фокусы-покусы? Покажешь, чему тебя научил Усто ракс.
— Показательное выступление? В одиночку или в спарринге?
Тоже играл, оттягивая миг вынесения вердикта.
— В спарринге, конечно. Разомнешься чуток… Если победишь, уйдешь восвояси, нах. И девку твою освободят… Слово даю…
— А если нет?..
Улыбка стала еще более кривой и зловещей.
— На нет и суда типа нет. Так, кажется, у вас говорят.
— Что будет с ней?
— Тебе ль не все равно
Итак, его загнали в тупик. Не оставив выбора.
— Противник будет один?
Мирза отрицательно покачал головой.
— Одна пара? Вай! Не уважаешь ты моего отца,
— Бои без правил?
— Угу. Никаких ограничений. Победа
Сказал это с такой злобой, что Роман тут же вспомнил слова Бахор о том, что «мишка Гамми» всегда ему завидовал. Похоже, здесь и впрямь клиника.
Кивнул.
— Это согласие, нах?
— Да.
— Тогда разбуди Рафика, отдай ему оружие. Он тебя проводит в раздевалку. И… готовься к сюрпризам,
«Сюрпризы» начались уже в раздевалке.
Здесь готовилось к бою шестеро человек.
«Шесть? — подумал Роман. — Это же три пары. Либо кто-то из нас будет свободным бойцом, либо у Мирзы припасена „темная лошадка“».
Из шестерых разминающихся парней трое оказались старыми знакомыми. «Модник», «Верзила» и «Синеволосый» из той шайки, которая несколько дней назад напала на них с Темиром в пустыне. «Крепыша» и кукольного красавчика не было видно. Первому таки здорово досталось во время драки, так что он, наверное, еще не оклемался. Разбитая коленная чашечка — не цацки-пецки. А выставлять «херувимчика» против кого-либо из здесь присутствовавших было бы чистым издевательством. Разве что в качестве клоуна, чтоб посмешить гостей.
Трое незнакомцев производили впечатление тертых калачей. На физиономиях у всей троицы явственно читалось уголовное прошлое. Угрюмые бритые качки с квадратными челюстями и такими же квадратными плечами.
Наверняка тоже из какой-нибудь противоборствующей с Рахимовыми группировки.
Несколько не вписывался в общую картину один из них.
Здоровущий негр.
Откуда здесь взялось дитя знойной Африки? Темнокожих вообще в Узбекистане не так много. А такой монстр сразу бросается в глаза. Вон, все лицо исписано тонкой вязью причудливой татуировки. Не иначе, состоял при своем боссе в ближних телохранителях, выполняя заодно роль экзотического пугала.
Градова встретили настороженными взглядами. Особенно встревожились модник, где-то посеявший свои очки, и долговязый, которым уже приходилось сталкиваться с Романом в спарринге. Голубоволосый циклоп тоже не проявил восторга, хоть был бит Темиром, а не журналистом. Из остальной тройки дольше всех рассматривал питерца негр. Покончив с разглядыванием, одобрительно поднял вверх большой палец правой руки и осклабился.
Неужели он не понимает, зачем их всех сюда привели? Или просто таким уж дружелюбным уродился, что способен по достоинству оценить бойцовские качества соперника.
Особенно расслабиться (или, наоборот, собраться) им не дали.
— На выход! — взмахнув пистолетом, хмуро распорядился Рафик.
Во время своего первого посещения школы Роман, всецело поглощенный впечатлениями от встречи с Бахор, почти не обратил внимания на большой зал для тренировок и показательных выступлений. А зря не осмотрелся. Но кто ж знал, что самому придется показывать здесь, на что горазд.
Помещение было достаточно большим, с хорошим освещением и вентиляцией. В дневное время свет проникал сквозь большое овальное окно-иллюминатор в центре потолка и через несколько десятков окошек, расположенных по периметру под самым потолком. Несколько кондиционеров гоняли свежий воздух.
Бойцов провели в центр зала, прямо к рингу.
Там, где в подобных заведениях обычно находится судейская ложа, расположился богато накрытый стол, за которым восседали человек десять едоков. Все мужчины.
Судя по тому, что они были в одних рубашках с засученными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами (пиджаки небрежно висели на спинках стульев, а то и валялись на полу), что лица их раскраснелись, а разговор отличался излишней оживленностью, зиёфат[24] был в полном разгаре.
Градов осторожно огляделся.
Да, улизнуть отсюда без проблем не удастся. По углам и у стен жались, чтобы казаться незаметными и не мешать хозяевам расслабляться, верные нукера. И даже не наметанным глазом можно было заметить, как топорщатся их пиджаки от почти не скрываемого оружия.
При появлении «гладиаторов» люди за столом оживились, предвкушая нескучное продолжение праздника.
Бесцеремонно разглядывая бойцов, словно те были забавными диковинками, подвыпившие жанобы обменивались оценивающими репликами.
— Бикувват одам,[25] — одобрительно отозвались о негре.
— Арзонгаров даво,[26] — оценили модника.
— Кучиз,[27] — это уже о самом Романе.
Только двое не принимали участие в обсуждении.
Первый — виновник торжества.
Почтенный хоким сидел, как в воду опущенный. Не поднимая глаз, наливал рюмку за рюмкой виски и без видимого удовольствия выливал себе в рот, не закусывая.
Что угнетало Улугбека Каримовича в радостный для него день? Неужели предстоящая расправа над спасителем его наследника?
Вторым был Усто ракс.
Если Мирза рассчитывал, что присутствие на поединке учителя станет для Градова сюрпризом, то страшно ошибался. Само собой, что глава школы не оставил бы своим вниманием подобное событие. Тем более зная, что одним из сражающихся будет его ученик.
Вот и сейчас, не реагируя на ворчание Рафика, он встал из-за стола и подошел к выстроенным в шеренгу бойцам. Внимательно осмотрел каждого, пощупав руки, плечи и грудь. В зависимости от результатов обследования одобрительно цокал языком или озадаченно тряс головой. Особенно ему чем-то не понравился «синеволосый».
Последним внимания мастера танца удостоился Роман.
— Крепись, сынок, — негромко молвил Спитамен-ака, нажимая окончания нервных узлов на шее и ключицах ученика.
Журналист чувствовал, как с каждым прикосновением умелых рук наставника в его тело вливается новая порция силы и уверенности в себе.
— Что с Бахор? — поспешил он прояснить самую болезненную тему.
— Не беспокойся. Мирза решил спрятать ее здесь. Она в лазарете.
Заметив, как напрягся питерец, тут же успокоил.
— Ничего страшного. Присматривает за моим больным родственником. Я о ней позабочусь, сынок. Мирза не посмеет причинить вреда моим гостям. К сожалению, тебе самому придется пройти через это сложное испытание…
Возле стола нарисовался Мирза Рахимов. Рука об руку с ним был Темир, облаченный в бойцовскую форму.
Еще один
— Да, — подтвердил Усто ракс, — и это тоже.
Младший Рахимов прикипел глазами к ним с учителем. Мирза тоже недовольно сверкнул очами в их сторону и плюхнулся на свободный стул рядом с отцом.
— Тебе вообще приходилось раньше убивать? — спросил учитель в лоб и уточнил: — Убивать
Роман нахмурился. Вот и произнесены слова, от которых он пытался отгородиться, выставить блок в своем сознании.
— Я не служил в горячих точках…
— Понятно, — тяжело вздохнул Спитамен-ака. — Тогда вспомни, чему я учил тебя, и
«Первая, — невесело усмехнулся про себя Роман. — Она же и последняя».
— Постой-ка, я тебе помогу. Наклони голову.
Градов почувствовал что-то холодное на своей груди.
Скосив глаза, увидел, что это был серебряный медальон на серебряной же цепочке. Небольшой, с пятирублевик, трезубец — тришула Шивы Натараджи.
— Зачем?
Он не любил украшений, считая это «не мужским» делом.
— Пригодится, — буркнул Усто ракс, быстро ткнув указательным пальцем в основание черепа журналиста, а затем легонько хлопнул ладонями по ушам ученика.
В голове зашумело, глаза застлало алой пеленой…
— Итак, достопочтенные, — учитель почему-то находился уже между столом и рингом, — мы начинаем состязания. Путем жеребьевки определены четыре пары первого круга. Четверо победителей образуют две пары во втором круге. Наконец, в последний круг выйдут оставшиеся двое. Один из них и будет объявлен победителем.
Гости согласно закивали.
Мастер танца развел бойцов по парам. Негр стал напротив «Синеволосого», «Верзила» — напротив первого из «шкафов», Темиру предстояло сойтись со вторым мордоворотом, а Роману — с «Модником». Журналист с облегчением вздохнул. Хорошо все-таки, что не с Рахимовым-младшим. Не теперь.
Участники застолья принялись бурно обсуждать образовавшиеся двойки. Из карманов были извлечены бумажники, а оттуда — купюры. Азарт завладел разгоряченными спиртным умами. Святое дело — сделать ставку на кровь ближнего своего.
Первыми на ринг вышли чернокожий и циклоп с голубыми волосами.
Градову было интересно, каков негр в бою. О бойцовских качествах синеволосого он уже имел представление.
Оба противника находились в разных весовых категориях. На фоне глыбообразного темного узбек со странной прической казался легкой тростинкой. Однако в боях без правил комплекция не имеет решающего значения. Как дополнительный нюанс, да. Но главное здесь техника, мастерство.
И вот она-то у одноглазого подкачала. Это стало ясно уже после первых прыжков и серии молниеносных ударов, которая была проведена «Мальвиной» вхолостую. Выполнены они были технично, нечего грешить, но ни один из них не причинил негру видимого урона. Он только вяло отмахивался от наскоков узбека, будто отгонял назойливого комара.
Среди зрителей послышались смешки и подзадоривающие выкрики. Одни предлагали соплеменнику начистить рожу этому «немытому медведю». Другие, наоборот, призывали гиганта размазать узбека по асфальту. Где они нашли битумное покрытие на ринге, непонятно.
Голубоволосый раззадорился. Левой рукой, которая у него явно была сильнее, он попытался нанести удар в ухо, при этом правая нога устремилась прямехонько в пах «зулуса». Здоровяк слегка повернул голову, и первый выпад пришелся по касательной. Узбек не сумел совладать с вложенной в удар силой, которая повлекла его вперед, отчего он потерял равновесие и пошатнулся. Правая нога высоко задралась и оказалась прямо в руках негра.
Тот угрюмо усмехнулся, а затем, поудобнее ухватившись за нижнюю конечность синеволосого, одним махом сломал ее о свое колено. Раздался противный хруст, и вслед за ним послышался протяжный вой, который тут же и оборвался, потому что чернокожий закрыл широко распахнутый рот циклопа гигантской ручищей. И скривился — обезумевший от боли узбек впился зубами в его ладонь.
Негр страдальчески посмотрел на «судейский» стол, ожидая решения участи проигравшего. Зрители, разумеется, требовали крови. Пожав плечами, «зулус» тяжело вздохнул и положил вторую руку на затылок обреченного. Роману показалось, что гигант просто погладил по синим волосам, будто жалея парня. Потом бережно опустил тело на пол ринга и перелез через натянутые канаты. Оставшийся на поле брани не шевелился.
Рафик подал знак, и двое телохранов очистили ринг, освобождая пространство для второй пары.
Ею стали «Верзила» и мордоворот.
Они не уступали друг другу ни ростом, ни статью. Только у «Верзилы» на голове был длинный хвост, а его противник вообще не имел волос.
Скорее всего, оба занимались боксом. Причем, возможно, и в одной школе, поскольку знали друг друга — в начале поединка парни обменялись приветствиями, назвав соперника по имени.
Первые удары наносились ими нехотя, вяло. К вящему разочарованию раззадоренных первой кровью наблюдателей, которые тут же потребовали от Мирзы призвать лентяев к порядку.
«Мишка Гамми» подмигнул Рафику, и тот, не долго думая, пальнул из своего пистолета. Пуля пролетела прямо над головами горе-бойцов, срезав у «Верзилы» прядь волос.
Средство подействовало. Долговязый с воплем подпрыгнул и как заяц-энерджайзер быстро замолотил кулаками по гладкой голове соперника. Тот очумело выпучил глаза, которые тут же налились кровью, и резким движением стряхнул с себя разухабистого барабанщика. Повел тугими плечами вправо-влево, да как двинул правой прямо в нос нахалу, который мгновенно кровью умылся. Зашатался, как подпиленное дерево, и с открытым ртом повалился наземь, где задергался в конвульсиях.
Не удовлетворившись этим и не дожидаясь особого приглашения, мордоворот подскочил к лежащему и стал изо всей дури пинать его ногами по корпусу. Рахимовским гостям это не особо понравилось. Ничего технически красивого в таких ударах не было. Не то, что в нокауте, встреченном зрителями единодушным ревом одобрения. От «шкафа» потребовали прекратить безобразие. Он послушался и прекратил, ударив ребром ладони по шее бывшего соученика…
Роман созерцал все происходившее на ринге в каком-то тупом оцепенении. Словно глядел кино. Подмечал особо удачные выпады и атаки, а финалы поединков казались чем-то театральным, ненастоящим. Когда же лицо хвостатого «Верзилы» окрасилось кровью, произошло и вовсе непонятное. Из груди журналиста вырвался звук, похожий на звериное рычание. А ноздри хищно раздулись.
Еще сильнее затрепетали они, когда на ринг вслед за зеркальным подобием недавнего победителя взошел Темир Рахимов.
В голове запульсировало: «Враг! Враг!».
Словно прочитав Градовские мысли, юноша повернулся к журналисту лицом и, погрозив кулаком, глумливо улыбнулся.
Питерец снова заурчал. Захотелось тут же перепрыгнуть через веревки и разделаться с обидчиком.
Не дав сопернику собраться, Темир тут же перешел в атаку. Сгруппировавшись, молнией метнулся в ноги здоровяку, обхватил руками его колени и с силой дернул на себя. Взмахнув руками в воздухе, гигант мешком свалился на ринг, пребольно ударившись спиной.
Быстро, однако, оправившись, он встал на колени и сделал захват, сжав правой рукой шею юного Рахимова, а левой заколотив ему по ребрам.
При виде этого вышел из своего оцепенения хоким и начал подбадривать сына громкими выкриками. К отцу присоединился и Мирза.
Непостижимым образом извернувшись, Темир выскользнул из цепких рук крепыша и боднул его головой в грудь, одновременно вскакивая на ноги. «Шкафчик» отлетел в угол и повис на веревках, схватившись рукой за горло. Ему явно не хватало воздуха, он задыхался.
Закрепляя успех, Рахимов прыгнул на здоровяка. Сначала сел ему на грудь и нанес град мелких ударов кулаками по лицу. Потом, свернув крепыша калачиком, поставил его на голову и ударил ладонью в пах.
«Чего он возится?» — недоумевал Градов.
Со своей техникой боя Темир вполне мог управиться с противником уже на первой минуте. Правда, это было бы не столь зрелищно, как сейчас.
Бросив здоровяка бревном лежать на ринге, владелец модельного агентства стал картинно прохаживаться вдоль веревок, сотрясая кулаками и раскланиваясь перед рукоплещущей публикой. Особенно усердствовали в аплодисментах отец и брат героя.
«Шкаф» зашевелился и, опершись на локти, стал подниматься. И тут Темир, оттолкнувшись ногами от пола, взмыл в воздухе, пролетел несколько метров и плюхнулся задом прямо на грудь врага. Тот страшно захрипел, изогнулся и обмяк.
Все было кончено.
Изящно поклонившись зрителям, Рахимов снова нашел Градова и вытянул кулак сначала в сторону сраженного им здоровяка, а потом ткнул им в направлении журналиста. Угроза была красноречивой. Держись, мол, тебя ожидает такая же участь.
Роман пожал плечами и пошел на ринг.
По пути поискал глазами Спитамена-ака и, найдя, кивнул учителю. Тот ответил.
«Модник» выглядел жалко.
Вжавшись спиной в угол, затравленно смотрел на того, с кем ему придется сойтись в спарринге, понимая, что у него нет ни малейших шансов на победу.
А Градов тоже глядел на соперника и отчего-то не видел его. Вместо перекошенной от страха физиономии снова мерещилось все то же бронзовое, но теперь уже с оттенком синевы лицо. Новым было и то, что открытыми были два глаза Танцора, а третий, посреди лба, даже не различался.
Зато что-то обожгло грудь. Это подаренная учителем тришула отчего-то нагрелась.
Журналист сделал положенный жест поклонения и пустился в
Со стороны это выглядело завораживающе.
Полуобнаженный красавец-брюнет с дико горящими глазами бабочкой порхал по огороженному веревками квадрату, наворачивая круги и неумолимо приближаясь к замершей в углу и словно загипнотизированной жертве. Впрочем, какая же это бабочка? Самый настоящий паук!
Остановился в полушаге от цели и стал хищно втягивать носом воздух, ловя исходящие от несчастного флюиды животного ужаса.
«Муха», не желая принять и поверить в неизбежное, затрепыхалась и бросилась навстречу судьбе. И оказалась прямо в руках охотника. Но сколько же у него этих рук? Две, четыре или, может быть, шесть? Шевелятся, двигаются, бегают. Как будто плетут вокруг тела жертвы кокон из прочной паутины.
Сплели.
И принялись играть продолговатым мячиком, подбрасывая его вверх и ловя попеременно то одной, то второй, то n-ой рукой-щупальцем.
Да когда же прекратится эта жуть? Хватит! Довольно!
«Кокон» летит вперед, покидает пределы, очерченные веревками, и с грохотом плюхается прямо на пиршественный стол, обдавая оцепеневших зрителей брызгами разлитого спиртного и кусками развороченных кулинарных шедевров.
Бронзовое с синеватым отливом лицо исчезает.
Роман оглянулся по сторонам. Куда это запропастился «Модник»? И почему все как-то странно смотрят на него?
— Первый круг состязаний закончен! — торжественно провозгласил Спитамен-ака.
«Как так, закончен?» — не понял сначала питерец.
И тут его взгляд наткнулся на разгромленный стол, с которого трое нукеров поспешно убирали безвольный тюк человеческого тела. Еще несколько телохранителей мгновенно привели дастархан в порядок, принеся чистые приборы и блюда с яствами. Однако у гостей явно испортился аппетит, и образовалась жажда, которую они стали в срочном порядке заливать виски, коньяком и шампанским.
Мирза Рахимов тоже взял со стола бокал и, поманив Рафика, сунул напиток ему в руки. Кивнул головой, что-то негромко сказав.
Нукер переспросил, но, нарвавшись на грубый окрик, подался вперед. Сделал два шага и был остановлен Темиром, схватившим охранника за плечо. Младший брат стал по-змеиному шипеть на старшего. «Мишка Гамми» рявкнул и на него.
С чего разгорелся сыр-бор, журналист понял только тогда, когда бокал очутился у него в руках. И сразу почувствовал дикую сушь во рту.
Прильнул губами к хрусталю. В бокале оказалось не вино, а гранатовый сок.
Жадно осушив сосуд, Роман с благодарностью кивнул Мирзе. Бывший однокашник не принял благодарности, демонстративно отвернувшись к отцу. Чтобы подчеркнуть, что этот жест не был чем-то исключительным, Рахимов распорядился подать такое же угощение и негру с мордоворотом. Темир немного успокоился. Равновесие было восстановлено.
— Начинаем второй круг! — объявил Усто ракс. — Результаты второй жеребьевки…
Предугадать, как именно составят пары, было нетрудно.
Темиру достался негр, а Роману — бритый здоровяк.
И снова Градов обрадовался. Но не тому, что опять не бьется с отпрыском семьи Рахимовых, а потому, что не ему выпало драться с «зулусом». Отчего-то он нравился питерцу, и лишать чернокожего жизни не хотелось.
Видно, Темир решил больше не выпендриваться. Зачем зря расходовать силу, которая может пригодиться для финального поединка. Никто из присутствующих уже не сомневался, кто выйдет в третий, завершающий круг.
Как только чернокожий, перемахнув через веревки, разогнулся на ринге, он сразу был атакован «модельером».
Правая рука Рахимова, превратившись в живое копье, ткнулась в брюшной пресс гиганта. Из развороченного пупка полилась кровь. Негр схватился руками за живот, не давая внутренностям вывалиться наружу. Его лицо посерело.
Темир, оскалившись, ткнул указательным пальцем «зулусу» под кадык, а когда великан начал валиться на пол, сделал пальцами «козу» и вогнал их в широко раскрытые глаза сына черного континента и дернул на себя.
Темнокожий медленно опустился на колени и с глухим стуком ткнулся лбом в пол ринга. Да так, согнувшись под углом, и застыл.
Меньшой Рахимов понюхал окровавленные пальцы и брезгливо тряхнул ладонью. Алые брызги полетели в сторону следующей пары, приблизившейся к ристалищу. Одна из капель попала в лицо Градова, запачкав ему лоб. Журналист утерся, но только размазал кровь в большое пятно.
Так, с темно-красным пятном над переносицей, Роман и вступил в свой второй бой. Странно, однако парень готов был поклясться, что его лоб как будто горел огнем. Этот зуд раздражал, мешал сосредоточиться.
Ни с того ни с сего заслезились глаза. Словно туда кто перца насыпал.
Питерец потер их кулаками и пропустил тяжелейший удар в челюсть. Клацнул зубами, ощутив, как рот наполняется чем-то солоноватым.
Нужно сосредоточиться. Но головная боль становилась все сильнее, пока не разорвалась внутри черепа световой вспышкой.
Из света вынырнуло большое темное пятно, угрожающе двинулось на парня. Он присел, уходя с линии удара, а потом, выставив перед собой руки с растопыренными веером пальцами, устремился вперед, как утопающий, рвущийся из глубины на поверхность. Пальцы угодили во что-то твердое, преодолели сопротивление и завязли уже в мягком и горячем. Роман сжал кулаки и дернулся назад.
Поскользнулся на ровном месте и чуть не упал. Однако вовремя сгруппировался и всего лишь опустился на колено.
Туман в голове начал рассеиваться. Уже почти полностью оправившись, увидел, как сверху на него рушится соперник. Принял массивное тело на кулаки и с силой отшвырнул от себя. «Шкаф» долетел до веревок-ограничителей и повис на них.
Наконец-то организм Романа вновь обрел равновесие, и журналист сфокусировал взгляд на противнике.
Что это?!
Вся грудная клетка мордоворота была разворочена так, будто ее располосовал своими когтями хищный зверь. Градову как-то пришлось видеть в Индии человека, разорванного тигром. Картина не из приятных.
Неужели вот это сделал он? Похлеще, чем исход поединка с «Модником».
Так вот что имел в виду Усто ракс, говоря о необходимости
И все же когда Спитамен-ака подошел к нему с полотенцем, чтобы вытереть обильный пот, выступивший на теле питомца, Роман попросил:
— Домуло, верните мне человеческий облик. Пожалуйста.
Наставник заглянул ему в глаза и, невесело усмехнувшись, покачал головой.
— Ты и так уже обрел его. Самостоятельно. Иначе не просил бы меня об этом. Странно…
— Что?
— Что ты так быстро освободился от
Узбек дотронулся рукой до серебряного трезубца, висевшего на Романовой груди.
— Холодный, — нахмурился отчего-то.
Помолчав, спросил:
— Уверен, что справишься? — уловив в глазах ученика вопрос, пояснил: — Не с Темиром, с собой. На карту поставлено очень многое…
— Постараюсь, — пообещал журналист.
— Третий круг! — изрек Мастер танца. — И пусть победит достойнейший!
Роман и Темир медленно кружили друг вокруг друга и ждали.
Был бы противником Градова кто-то другой, этой заминки, этого бесконечного ожидания не было бы, всё решилось бы очень быстро. Но против него стоял боец шиванат. Боец талантливый, молодой, сильный, резкий. Неприятель, которого вне всякого сомнения стоило опасаться.
Как видно, подобные мысли посещали сейчас и Рахимова, потому что он тоже осторожничал.
Молодые люди вились на месте неспешно и аккуратно, стараясь не сделать ни одного лишнего движения, глядя друг другу прямо в глаза и пытаясь уловить там мимолётный проблеск неуверенности или замешательства. Проблеск, которого хватит для того, чтобы одной моментальной атакой решить всё.
Когда встречаются два сильных бойца, сказал как-то Спитамен-ака, то побеждает тот, у кого лучше техника. Когда у обоих техника на одном уровне, то побеждает тот, у кого больше опыта. Когда оба одинаково опытные, то побеждает тот, у кого сильнее дух. «А если и дух у них одинаково сильный?» — спросил тогда Роман наставника. Спитамен-ака усмехнулся и ответил: «Тогда победит тот, кому в тот день больше повезёт».
Журналист смотрел на Темира и понимал, что это именно тот самый случай. Их техника более-менее равна, опыта у Романа немного больше, но «модельер» моложе и быстрее. Дух? Да и с духом у его противника всё в порядке, отметил про себя питерец. Оставалось одно — надеяться на удачу. Ну, или чуть-чуть ей помочь.
Градов сделал неловкое движение и чуть подался вперёд, как будто споткнулся. Его противник не заставил себя ждать. Как стрела, выпущенная из тугого монгольского лука, он кинулся вперёд, далеко выбросив перед собой левую руку. Рука с раскрытыми подобно китайскому вееру пальцами летела прямо в глаза Романа.
Это был первый удар классической «Золотой связки Чертынхана». Связки, от которой нет защиты, если её не знать.
Давным-давно в свите хана Бабура, того самого основателя династии Великих Моголов, был нукер по имени Чертынхан. И однажды в бою с воинами коварного Шейбани-хана он бросил меч и стал драться голыми руками. Вечером того же дня, когда воины Бабура делили добычу и перевязывали раны, Хан подошел к своему верному нукеру и сказал: «Знаешь, когда ты бросил меч посреди сражения, я уже было подумал, что ты струсил, и хотел самолично отрубить тебе голову, но ты проявил недюжинную доблесть и дрался голыми руками, как настоящий лев». — «Да, о повелитель. Бой был очень жаркий, а я в своих тренировках всегда больше уделял внимания искусству руки, нежели искусству меча. Когда совсем тяжело, руками мне драться сподручнее».
Этот удачный прием Чертынхана вошел в шиванат лет четыреста тому назад под именем «золотой связки» и с тех пор непременно изучался всеми поколениями учеников. Роман ее тоже знал, и знал прекрасно, но дело в том, что у каждого бойца шиванат она своя. Первый удар всегда один и тот же, а вот что дальше… Дальше уже можно только гадать, какой сюрприз приготовил тебе твой противник. Если только ты сам не приготовил ему своего собственного, коронного сюрприза.
Градов точно просчитал этот выпад Темира. Сделал легкое движение вперед, как будто потерял равновесие, в надежде на то, что опытный боец, заметив оплошку противника, использует ее на все сто. Рахимов ее использовал. И Роман этого ждал.
Пулей вылетела рука Темира, но еще быстрее журналист метнулся наискосок влево, хватая своей левой рукой, как тисками, кисть противника у запястья, а правой подбивая того под нос.
Следующее произошло в мгновение ока.
Рывок вперед, запрокидывание головы Темира и подбив пяткой левой ноги под его колено — слились в одно движение. «Модельера» словно вихрем подхватило. Он беспомощно взбрыкнул ногами и со всего размаху рухнул на землю вниз головой. В его шее что-то очень нехорошо хрустнуло.
— Сочик![28] — заорал, вскакивая из-за стола, Улугбек Рахимов. — Сочик отмок![29]
Поняв, что от него требуется, Спитамен-ака подбежал к рингу и выбросил на него полотенце, требуя прекратить бой. Вслед за этим он сноровисто перемахнул через веревки и склонился над распростертым Темиром. Ловкие пальцы пробежались по шее и плечам юноши, ладонь легла ему на грудь в области сердца. Закрыв глаза, Усто ракс некоторое время прислушивался к тому, что происходит внутри организма его ученика.
— Ну?! — нетерпеливо поинтересовался Мирза Рахимов. — Что с ним, домуло?
— Нужно срочно везти его в город, — разогнувшись, сообщил учитель.
Однако в голосе его недоставало уверенности.
— Он будет жить? — теребя ворот рубахи, спросил хоким.
— На все воля божья, — уклонился от прямого ответа наставник.
Сам же подошел к безучастно стоявшему в стороне Роману и, взяв журналиста за руку, поднял ее вверх.
— Вот победитель соревнований! — объявил патетично. — А победителей, как известно, не судят! Будь моим гостем, сынок!
Тем самым Мастер танца давал понять, что отныне приезжий находится под его личным покровительством, и тот, кто посмеет обидеть парня, оскорбит и самого Спитамена-ака.
— Рафик, быстро готовь мою машину! — распорядился Мирза и повернулся к бывшему однокашнику. — А ты,
Согласно преданиям, родиной шиваната является Индия.
Основы его были будто бы переданы избранным брахманам самим Повелителем Танца Шивой у подножия священной горы Кайласа, где небесный Плясун обычно предается медитации.
Случилось это более двух тысяч лет назад, как раз в те времена, когда на разрозненные княжества Индии обрушилась мощь нашествия Александра Македонского. Носителям древней мудрости вед грозило физическое истребление. Чтобы не допустить подобного, Натараджа позволил нескольким посвященным созерцать ряд не самых сложных движений из его космического танца тандавы, а затем и записать впечатления от увиденного на пальмовых листьях.
Вооруженные сокровенным знанием, спустились святые отцы с гор и опробовали теорию на практике. Результаты были поразительными. Именно благодаря умениям первых бойцов шиваната магарадже Чандрагупте Маурье удалось изгнать захватчиков с территории Индостана. Результаты так впечатлили царя, что он начал подумывать о том, а не последовать ли ему примеру дерзновенного грека и с помощью непобедимых чудо-брахманов прибрать к своим рукам сначала близлежащие территории, а там и…
Кто знает, сколь далеко завели бы Чандрагупту мечты, однако через пару дней после блестящей победы умелые святые отцы исчезли из расположения царских войск. Беглецов, разумеется, искали, но не нашли. А по царству пошла молва, что не давал божественный Танцор позволения использовать его дар для недобрых целей. Лишь для защиты.
С тех пор искусство шиваната перешло в разряд сокровенных знаний, передаваемых из поколения в поколение в узком кругу посвященных. Сначала это были исключительно брахманы-шиваиты. Однако с годами жесткие кастовые принципы отбора смягчились, и в ученики стали набираться дети из других классов. Именно дети, потому что обучение начиналось с детства, лет с шести-семи.
На первых порах малыша учили выслеживать и загонять дичь, стрелять из лука и пращи, приручать диких животных, питаться подножным кормом, отличать съедобные растения от ядовитых, плавать и лазить по скалам и деревьям, изготавливать самому себе оружие из подручных предметов, ночевать в степи и горах, словом, всему тому, что требуется молодому воину. Затем начиналось изучение собственно искусства боя. Сражения в толпе и против толпы, боя с любым оружием, без правил и ограничений.
Теория и практика шиваната с веками углублялась и оттачивалась. Древнее искусство постепенно распространялось по землям Азии. Одна его ветвь достигла Тибета, а оттуда перекочевала в Синцзянь, к уйгурам. Уйгурские мастера присоединились к войскам Чингисхана и служили телохранителями монгольских ханов, в частности Бабура.
Вторая, более тайная и менее многочисленная ветвь шиваната, во времена расцвета Кушанского царства, то есть в I–II веках новой эры, пришла на земли древнего, еще домусульманского Хорезма и обосновалась здесь, открыв школу в окрестностях Топрак-калы…
Все это Роман, конечно же, знал с самого детства. С первых занятий в школе Спитамена-ака его обучали в том числе и истории шиваната. Так что он сначала и не понял, зачем учитель делает экскурсы в прошлое.
Признаться, он слабо представлял, насколько вообще нужен этот разговор. Голова журналиста была забита совсем иными мыслями. Еще неясна судьба Темира, а, значит, и Градовская судьба.
Младшего Рахимова срочно увезли в Бустон, а вместе с ним отправили и Бахор. Зачем-то понадобилось присутствие главврача горбольницы на «рабочем месте».
Вестей из города еще не было. Однако и Усто ракс, и его ученик понимали, что случай крайне тяжелый. У парня практически не было шансов выжить.
И чего он так нарывался, недоумевал питерец. Ведь мог же догадаться, что не выстоит против более опытного бойца, каким был Градов. Недооценил противника? Понадеялся на свою молодость и ловкость? Шел напролом как танк.
Прояснил ситуацию учитель.
Оказывается, Темир был по уши влюблен в Бахор.
Когда Мирза расстался со своей женой, его младший брат тут же подкатился к девушке с недвусмысленными предложениями. Та, не задумываясь, послала молокососа куда подальше. Он же вместо того чтобы остыть, затаил злобу и не давал Бахор прохода.
В питерце Темир увидел сильного и счастливого соперника. Вот и захотел устранить Романа физически. Ненависть — плохой советчик в сражении. Ум бойца должен быть трезвым, расчетливым и холодным.
— А ведь вы предвидели наш с ним поединок, Усто? — с подозрением уставился на учителя Роман. — Помните, когда мы вместе с ним приехали сюда после драки на дороге?
Спитамен-ака кивнул.
— Ничего чудесного здесь нет, сынок, — молвил наставительно. — Сложить два и два просто. Я всего лишь предположил, как отреагируете вы с Бахор, увидев друг друга, и каковой может быть реакция ревнивого парня.
— Могли бы и предупредить, — буркнул Градов.
— Вмешиваться в отношения влюбленных — неблагодарное дело. И скажи, что изменило бы мое предостережение?
Журналист задумался.
— Пожалуй, ничего, — выдавил из себя нехотя. — Но вот вы говорили о ненависти. Дескать, она плохой советчик. А я сам? Эти два моих первых поединка…
Парень, не договорив, махнул рукой. А потом схватился за лоб. Там снова что-то зачесалось.
Старый узбек вытащил носовой платок, смочил его водой из кувшина и заботливо, по-отечески вытер со лба ученика темное пятно, по форме поразительно напоминающее человеческий глаз.
— Тут иное. Нажав на определенные точки, я просто разбудил в тебе Зверя. Скажи мне, разве зверь, охотясь, испытывает к своей жертве ненависть? Нет, им движут инстинкты. Вот и ты на некоторое время стал хищником. Кстати, посмотри, вот эти точки.
Он показал их сначала на своем, а потом и на Романовом теле.
— Пригодится. Что ж до чудес, то… — Мастер танца сделал красноречивую паузу. — Вокруг случаются вещи более удивительные, чем те, о которых мы говорили… Вот, думаешь, я зря напомнил тебе об истории нашей школы…
Видя, что питерец хочет что-то возразить, поднял руку:
— Не перебивай. Твои мысли ясно написаны на лице. Уж меня-то не проведешь. То, что я тебе сейчас скажу, — величайшая тайна, хранимая мастерами шиваната уже несколько столетий…
В голосе Спитамена-ака зазвучали возвышенно-торжественные нотки. Градов напрягся. В такую минуту учитель действительно не станет говорить о пустяках.
— Искусство наше продолжает жить и совершенствоваться лишь потому, что не порвалась связь времен, что мы имеем возможность сверяться в нашей теории и практике с советами предков…
И, хитро прищурив око, стал ожидать реакции собеседника.
— Ну, это само собой, — промямлил журналист, лишь бы что сказать.
Куда клонит Усто ракс, он еще не понял.
— Хм, — удивился мастер. — Вроде бы по голове тебя сильно не били… Раньше ты на лету схватывал… Вообще-то я говорю о
— В смысле,
— Дай-ка, голову посмотрю. — Учитель с ворчанием протянул пятерню к его голове. — Буквальном, это значит вживую. Глаза в глаза.
В мозгах у Романа что-то щелкнуло.
— Вы хотите сказать, что где-то поблизости сохранились осколки цивилизации…
— Вах, вах, вах! — закудахтал наставник. — Тяжело доходит до этой молодежи. А еще книжки читают, фильмы смотрят! Фантастику, понимаешь! И невдомек, что жизнь почище любой фантастики будет!
—
Хотя, конечно, это объясняет появление здесь «гостей из древности».
— Вах, вах, вах! — теперь уже с издевкой заохал Спитамен-ака. — Не верит он! А кто тебя просит?
— Ты просто прими это как данность, сынок. Не грузя мозги вопросами, что да как… Есть такое дело, и славно…
— Ну, положим, есть, — в тон ему сказал журналист, хотя по-прежнему не верил ни единому слову. — Допустим, есть здесь воронка во времени, через которую сюда жалуют динозавры и средневековые воины. Мне-то что за дело? Или хотите посоветоваться с предками, как мне быть с бедою этой? Предок, посоветуй!
— Не дерзи! — погрозил пальцем Усто ракс. — Посоветоваться, не посоветоваться… А вот отправить тебя к праотцам — это то, что нужно.
— Спасибо на добром слове! — встал и картинно раскланялся парень. — Рахмат огромный-преогромный! Вот только, думаю, и без вас найдется много охотников отправить меня к предкам. Лучше давайте свяжемся с российским посольством или консульством, чтоб меня отсюда вытащили…
Спитамен-ака вздохнул и постучал себя пальцами по голове.
— И что с тобой делать? Вот такого посылать неведомо куда? Ох, чую, наломаешь ты дров, сынок. — Он словно разговаривал с самим собой. — А что делать? Иного выхода нет. Ничего, это всего на недельку. Отсидится в горах, а там и вернется. Фработак за ним присмотрит. Он малый толковый и рассудительный.
— Кто такой Фработак? — встрял в этот поток сознания Роман.
Имя было знакомым. Что-то из кушанской эпохи.
— Гость мой, — коротко пояснил мастер. — Так, некогда вести долгие разговоры! Поднимайся, одевайся, снаряжайся — и в путь! Дорога дальняя, а недобрые вести могут скоро прилететь. Глядишь, и не успеем…
Фработаком оказался тот самый больной родственник-пастух, которого Бахор пользовала в лазарете.
Надо сказать, что выглядел он гораздо лучше, чем при первой встрече. Исчезла нездоровая желтизна с лица. И передвигался горец довольно резво.
Чем это, интересно, его таким врачевали? Не живой ли водой? А что, со Спитамена-аки станется. Старый сказочник!
Все происходящее Роман воспринимал с изрядной долей иронии. Захотелось учителю на склоне лет ролевыми играми позабавиться? Бога ради! Лишь бы смыться отсюда побыстрее! А в каком прикиде — разве имеет значение?
Потому и не ерепенился, когда Усто ракс приказал ему переодеться в неновый, но достаточно удобный халат и кожаные сандалии с загнутыми носками. Пастух, одетый точно так же, помог новоявленному коллеге по-особому завязать платок вокруг талии и навертеть вокруг головы некое подобие чалмы.
— Якши! — широко улыбнулся Мастер танца, оценив маскарад.
Из всего, что было на Романе до переодевания, ему оставили только серебряную тришулу.
— Пригодится, — хитро прищурился Спитамен-ака. — Оберег сильный.
— А оружие разве не положено для пущей защиты? — в тон ему изрек Градов. — И деньжат бы подбросить не мешало. Мало ли чего.
— Я вот тебе покажу, «чего»! — передразнил ученика узбек.
Но все же смилостивился. Вручил горцу и журналисту по кривому кинжалу в простых кожаных ножнах. Роман тут же вытащил клинок и залюбовался. Надо же! Какая искусная имитация под традиционное хорезмийское оружие.
Кисет, в котором что-то позвякивало, Спитамен-ака отдал Фработаку.
— У него целее будут, — пояснил. — Да и цен ты тамошних все равно не знаешь, как и языка.
— Ладно-ладно, — обиделся выпускник факультета восточной филологии. — Я, между прочим, две курсовых по Кушанскому царству написал. Да и сюда меня прислали как специалиста по Хорезму.
— Хм, специалист, — фыркнул наставник. — Знаем уж, зачем тебя
— Так-таки и знаете, — усомнился Градов.
— Мне Мирза рассказал о твоих делах с поисками фальшивомонетчиков, разведчик хренов. Оно тебе надо было? Разворошил осиное гнездо.
Повернувшись к пастуху, Усто ракс сказал на знакомом Роману диалекте древнеиранского:
— Пора в дорогу, друг. Нужно успеть до рассвета, пока окно не закрылось.
— Ага, — радостно захихикал Роман, переходя на то же наречие. — Как только петух протрубит утреннюю зарю, сгинет наваждение, ниспосланное коварными дэвами Ангро-Майнью![30]
Фработак осклабился, а учитель воззрился на Градова с какой-то смесью изумления и уважения.
— Так ты и впрямь можешь говорить?
Журналист наставительно воздел к потолку указательный палец и процитировал Коран, ту же шестую суру, которую недавно вспоминал Мастер танца:
— Среди них есть такие, что прислушиваются к тебе, но Мы положили на сердца их покровы, чтобы они не поняли его, а в уши их — глухоту. Хотя они и видят всякое знамение, но не верят в него. А когда они приходят к тебе препираться, то говорят те, которые не веровали: «Это — только сказки первых!»…
— Уел! — развел руками Спитамен-ака. — Ты как заправский мулла. Однако и правда пора. Нам еще бычка разбудить надо. А он большой соня.
Бычка? Какого такого бычка? Еще одна деталь маскарада? Не слишком ли реалистично, почтеннейшие?
Как и следовало ожидать, бычок был белым. Точная копия того, которого усыпил Роман в пустыне по дороге из Нукуса в Бустон.
Или — не
Впрочем, нет. Тот был покрупнее. Это стало очевидным, когда ошалелое от внезапно поднявшегося вокруг него шума и толчеи животное, наконец, встало на ноги. Тупо уставив морду в пол, бычок тряс головой, пытаясь проснуться. Точь-в-точь как человек, мучимый похмельем.
Пастух поднес к ноздрям четвероногого пучок какой-то остро пахнущей травы. Бычок шумно втянул в себя воздух и вдруг резко дернулся. Густо опушенные ресницами веки часто-часто затрепетали. Еще один кивок головы, и на людей глянули очи, в которых, Роман готов был поклясться чем угодно, светился разум. Как у собаки. Что, в общем, странно для жвачного.
— Коровий нашатырь? — поинтересовался питерец, беря у Фработака траву, чтобы лучше ее рассмотреть.
Что такое «нашатырь», горец, естественно, не понял. Но догадался, что молодой человек спрашивает о чудесных свойствах растения.
— Трава Ахура-Мазды, — пояснил с благоговейным придыханием. — На ноги ставит, сил придает, дурной глаз отгоняет. Бо-ольшая редкость. Один день в год собирать можно.
— Прямо цветок папоротника, — буркнул Градов, возвращая пучок.
Фработак не взял, жестом показав, что парень может оставить траву себе. По его меркам это, наверняка, был царский подарок, и журналист оценил щедрость, с чувством пожав новому напарнику руку.
— Как выбираться-то будем? — с сомнением поглядел на бычка Роман. — Мирза, небось, везде своих нукеров расставил, чтоб птичка не упорхнула.
— А никуда выбираться и не нужно, — молвил Спитамен-ака. — Ход начинается прямо здесь, в хлеву.
Пройдя мимо стойла, в котором, мирно склонив головы, посапывала пара осликов, Усто ракс подошел к стене и нажал на какой-то одному ему ведомый кирпич. В полу, едва ли не под ногами Романа образовалось большое отверстие.
Журналист, присветив себе фонариком, увидел, что вниз ведет пологий спуск.
Фработак похлопал бычка по холке, повязал ему на шею алую ленту с колокольчиком и, взявшись за нее, повел животное вниз. Следом за ними двинулись и учитель с учеником.
— Это что? — оглядываясь по сторонам, дивился Градов.
Находились в просторном тоннеле, стены и потолок которого были отделаны кирпичом. Судя по состоянию кладки, сооружение было очень древним.
— Подземный ход, однако, — расплылся в довольной ухмылке мастер. — Думаешь, зря я это место выбрал? Рядом Топрак-кала, сынок. А вокруг нее таких ходов видимо-невидимо. Часть оборонительных укреплений бывшей столицы Хорезма.
— И что, так-таки никто о них и не знает? — усомнился журналист. — Экспедиция Толстова здесь не один десяток лет работала.
— Зачем не знает? Кому нужно, тот ведает. А археологи раскопали парочку полузасыпанных ходов и тем довольны были. Вот о чем писать надо, а не о каких-то фальшивых бумажках.
— И напишем! — с энтузиазмом согласился питерец.
— Я тебе напишу! — погрозил ему кулаком учитель. — Это не моя тайна, а всего нашего клана. Поищи себе другую сенсацию.
— А далеко еще идти? — осведомился Роман где-то через полчаса.
Ни с того ни с сего ощутил смертельную усталость. Храбрился, храбрился, а напряжение от давешнего турнира таки дало о себе знать. Чувствовал, что еще немного, и он будет не в состоянии сделать хотя бы один шаг.
— Об этом вон у него спроси, — пожал плечами Спитамен-ака и ткнул пальцем в белого бычка. — Он у нас Проводник.
— В смысле?.. — не понял парень.
— Да вот так. Думаешь, блажь в голову пришла старику — быка за собой тащить? Нет, сынок. Он здесь за главного. Когда колокольчик трижды зазвонит, тогда и пришли. Каждый раз иначе бывает. То пару шагов сделаешь — и на месте, а иногда и нескольких километров мало бывает.
— Этот ход такой длинный? — ужаснулся журналист.
При упоминании о «нескольких километрах» у него затряслись поджилки. Не хватало еще, чтобы прямо сейчас отказали ноги. И что тогда? Ехать верхом на быке, как Шива?
Попытался вызвать в памяти видение бронзового лика Плясуна.
Ничего не вышло.
Надо бы попросить о помощи учителя. Его умелые руки могут сотворить чудо.
Поймал себя на мысли, что понятие «чуда» стало для него каким-то обыденным, само собой разумеющимся. Неужели он и впрямь начал верить во всю эту чушь с волшебными амулетами, окнами в прошлое, быками-проводниками, одолень-травой?
Глупости!
«Дзень», — слабо тренькнул колокольчик.
— Ага! — кивнул Спитамен-ака. — Мы уже близко. Пора прощаться.
— Как?! — воскликнул Роман. — Вы не пойдете с нами, домуло?
— Нет. Мне дальше нельзя.
— Почему?
— Сегодня не мой день. Окно открыто для тебя. Да и надо же ваши спины кому-то прикрыть.
«Дзинь-дзень», — колокольчик звякнул уже гораздо громче.
— Все, все! — развел руками Усто ракс. — Прощаемся.
Пожал руку Фработаку.
— Береги парня, — попросил на хорезмийском. — Он мне вместо сына.
Горец кивнул. Дескать, понятно, о чем речь.
Настал черед Романа. Они с учителем обнялись.
— Не суйся на рожон, — похлопал его по спине Мастер танца. — Сиди тихо, как мышка. Через неделю я за тобой приду. Ну, может, через две. Пускай здесь все утрясется.
— Позаботьтесь о Бахор, учитель. Пожалуйста.
— А как же.
— И еще… Позвоните по этому телефону, — назвал номер своего шефа, — и скажите, что со мной все в порядке. Мол, скоро вернусь и сдам материал.
— Ладно уж. Ступай. И да пребудет над тобой благословение Натараджи.
— Ом нама Шивайя!
— Ом!
Белый бычок и двое мужчин пошли дальше по коридору, а старый узбек еще долго глядел им вслед, пока его глаза еще могли что-то различить. Потом он уже прислушивался, улавливая мерное цоканье копыт.
«Динь-дилинь-дилинь» — послышалось издалека.
Усто ракс удовлетворенно кивнул. Вроде, получилось.
Развернулся и медленно пошел в обратную сторону.
Не пройдя и десятка шагов, нос к носу столкнулся с небольшой группкой людей.
Впереди, пыхтя, несся Мирза. Отстав от него всего на полметра, трусил Рафик, а за ним маячило трое крепких парней, вооруженных автоматами.
— Салам алейкум, домуло! — волком оскалил зубы Рахимов. — А где эта падаль? В какую щель вы ее спрятали?
— Алейкум ассалам, дети мои, — величественно поклонился Спитамен-ака. — В чем дело? Что за ночной кросс?
— Темир… — потупившись, глухо выдавил из себя Мирза. — Он… умер…
—
— Омен! — заслышав слова из священной книги, пригладили руками подбородки мужчины.
— Где он? — после непродолжительной паузы взревел Рахимов. — Где эта сволочь? Я порву его на мелкие кусочки!
— Там, — неопределенно махнул себе рукой за спину мастер.
— Рафик, за мной! — скомандовал Мирза и повернулся к остальным. — Вы останьтесь здесь, составьте типа компанию учителю! Глядите, чтобы домуло не скучал, нах!
Парочка, размахивая пистолетами и фонариками, скрылась в темноте подземного хода.
Посмотрев им вслед, Усто ракс покачал головой и с грустью пробормотал:
—
Да, я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует?
Фработак в очередной раз отлучился «по делам», оставив Романа на хозяйстве. И куда его только дэвы носят? Такой таинственный и загадочный, словно Арамис из «Трех мушкетеров».
Ну какие могут быть дела у пастуха-горца? Знай, приглядывай себе за скотиной, чтоб была сыта да цела. Тем более что ее, этой самой скотины, под Фработаковым началом было немало. Разумеется, по представлениям жителя мегаполиса Градова, для которого и два десятка коров и тридцать-сорок овец уже были громадным стадом, требующим неустанного внимания. Иначе катастрофа.
Понаблюдав чуток за работой Фработака, журналист проникся невольным уважением к пастушьей профессии. До этого он как-то особо не вникал в тонкости подобного ремесла. Вероятно, потому, что не сталкивался с ним вплотную.
Эка невидаль, выпустил животину из загона и пусть себе пасется. Там сольцы положил, здесь водички в поилки налил. Вечером собрал всех, загнал и пересчитал, чтоб не было недостачи.
На поверку оказалось все намного сложнее. Горец почти не сидел на месте, скача по окрестным скалам не хуже того архара. Особенно тяжело было под вечер, когда солнце клонилось к закату, и в сумерках трудно было отыскать какую-нибудь особенно прыткую овцу, которую угораздило забраться в неглубокую яму (будто там трава слаще, чем на поляне) и там застрять копытом между двух камней.
Вообще-то Ромка читал, что в таких вот условиях, когда скот ежедневно не пригоняют домой, сдавая с рук на руки хозяевам, а выпасают вдали от населенных пунктов, должно быть несколько пастухов. И еще они вроде бы используют сторожевых собак. Прежде всего, для защиты от диких животных.
На расспросы «постояльца» Фработак неохотно ответил, что у него и впрямь были и помощники, и псы. Но из-за недавнего мора и те, и другие скончались. (Почему издохли собаки, Градов так и не понял. В вопросах ветеринарии он не был подкован так, как Бахор, но здраво полагал, что коровье бешенство для собак неопасно.)
— Впрочем, при таком молодце, хвала Ахура-Мазде, мне собаки не больно-то и нужны, — ухмыльнулся горец.
Питерец гордо расправил плечи, хотя и не совсем понял, за что пастух назвал его молодцом. Ведь пособлять хозяину он пока не пробовал. Потом до него дошло, что Фработак имел в виду не гостя, а… их недавнего проводника.
Белого бычка.
Животное своими повадками и правда отчасти напоминало пастушью собаку.
Утром, когда горец принимался за выгон скота на пастбища, бык выбирался из ограды последним, выпихивая то боком, то копытом, то рогом своих ленящихся собратьев. С блеющей «мелочью» он вообще не церемонился, вероятно, не считая овец ровней мычащей «аристократии».
На лугу Белый (таково было немудреное имя бычка) тоже держался верховодом, с глубокомысленно-меланхолическим видом пасясь особняком, чуть в стороне от остального стада. Порой какой-нибудь рогатый наглец, принимая за чистую монету смиренный вид Проводника, пытался вторгнуться на его личное пространство. Тогда оскорбленное животное мигом сбрасывало кроткую личину и, роя копытом землю и наклонив лобастую голову, увенчанную грозными орудиями, угрожающе фыркало. Этих проявлений недовольства хватало, чтобы хам тут же убирался от греха подальше.
Время от времени кто-то из стада удалялся на слишком большое, по мнению вожака, расстояние от остальной паствы. Вослед сородичам неслось уже не фырканье, а самый настоящий рев, заслышав который, те немедленно возвращались на исходную позицию. Если двигаться, так только всем вместе, не рассредоточиваясь на большой площади. Такова была «установка», которой руководствовался бык-надсмотрщик.
Вечером совместно с Фработаком Белый загонял притомившихся животных обратно в стойло. Здесь горец осматривал, ощупывал и охаживал своих питомцев. Задавал им воды, сена на ночь, доил коров.
Часть молока они с Романом употребляли в чистом виде, остальное пастух перерабатывал в специальных горшках, получая масло, сметану и творог. Мяса, следуя заветам Заратуштры, горец не употреблял. Хотя, памятуя о гостеприимстве, пару раз предлагал Градову специально для него заколоть молоденького барашка. Журналист проявлял благородство и неизменно отказывался, про себя думая, что на одном хлебе, овощах и кисломолочных продуктах он долго не протянет.
Конечно, не оставляла надежда, что все это долго не продлится. Спитамен-ака обещал, что игра в прятки продлится не дольше одной-двух недель. А Роман привык доверять своему наставнику. Почти во всем.
В душе он по-прежнему не верил, что угодил в прошлое.
Может, чуточку переместился в пространстве — это вероятно. Потому как окружающий его пейзаж вовсе не походил на унылые Кызылкумские просторы, среди которых затерялись развалины древней крепости Топрак-кала. И окрестные возвышенности больше походили на горы, и с растительностью дела обстояли иначе. Этакое-то разнотравье, а не чахлые кустики и сухие колючки.
Иным был и воздух. Журналист не мог объяснить, чем именно отличался местный от того, которым он дышал
Все попытки выяснить их месторасположение у Фработака оказывались безуспешными. То ли произношение Градова было таким скверным, то ли пастух был таким темным или просто не желал отвечать. Но одно горец отметал категорически. Они находятся не на территории Ирана (Парса, как именовал его хозяин).
Роман попробовал припомнить, где еще остались на Земле колонии огнепоклонников. Вроде где-то в Азербайджане. Однако и это географическое название ничего не говорило пастуху. И вообще он предпочитал отмалчиваться, ссылаясь на неимоверную занятость. Весь профессиональный напор журналиста только и позволил выудить, что поблизости находится Город, куда гостю, само собой, соваться не следует. Иначе дэвы утащат его в царство злобного Ангро-Майнью.
Зацепить горца на теологические беседы тоже не получалось. Филолог хотел блеснуть своим знанием священных текстов и зороастрийской мифологии. Не вышло. Едва Ромка, войдя в раж, стал разглагольствовать о прелестях Ардвисуры Анахиты[31] как получил ощутимый тычок пастушьего посоха и заткнулся. На его удивленный взгляд последовал совет не лезть в предметы, разуму недоступные.
Что ты с ним поделаешь? Ваххабит несчастный.
Так что питерец, привыкший к деятельному образу жизни, откровенно заскучал.
Спасали только наблюдения за Белым (забавный может выйти очерк о быке в роли сторожевого пса) да неустанные тренировки.
Вот здесь их с пастухом интересы отчасти совпали.
Фработак, когда не был занят (а занят он был с раннего утра до позднего вечера), не без любопытства глазел на Градовские занятия физкультурой. Сначала не вмешиваясь. Просто кряхтел, выражая то одобрение, то видимое неудовольствие.
Это немного бесило парня, выводя из душевного равновесия, того особого настроя, который полагался при выполнении
Пробовал сменить график упражнений и заниматься в то время, когда горец должен был исполнять свои непосредственные обязанности. Как бы не так. Тот словно нюхом чуял, когда его личный «паяц» начинал бесплатное представление. Быстренько заканчивал начатое, брал в руки плошку с подкисленным молоком и, прихлебывая, созерцал спортивное действо в свое удовольствие.
Как-то раз терпение Градова лопнуло. Он намеренно стал халтурить, искажая отлаженные годами тренировок движения. Это была пародия на шиванату. Так бы отплясывал обезьяний царь Хануман, пародируя танец Натараджи (если бы, конечно, решился на кощунство).
Сперва Фработак никак не реагировал на комедию. Возможно, не понял, что над ним издеваются, решил журналист. И ошибся.
Понял это, когда обнаженные плечи ожег удар все того же пастырского посоха с загогулиной.
— Ты чего, Ангро-Майнью тебя побери?! — возмутился молодой человек.
— Не святотатствуй! — наставительно молвил пастух и для вразумительности еще раз приложил гостя, на сей раз по филейным частям.
— В смысле?..
Не понял, что драчун имеет в виду. То ли упоминание имени нечистого, то ли представленный фарс.
Оказалось-таки второе.
Положив посох на траву, горец сбросил рубаху и стал напротив Ромки.
Да, это уже не был тот доходяга, каковым он показался питерцу при первом знакомстве. Такому рельефу мускулов мог позавидовать любой профессиональный качок.
И что он собирается продемонстрировать? Парочку приемов из арсенала здешних пастухов? Интересно, это с их помощью отгоняют дикое зверье?
Фработак расставил руки в стороны. Будто орел крылья раскинул.
От кончиков пальцев левой руки, через плечи и до ладони правой прокатилась волна. Пальцы десницы раскинулись веером. Сжались в кулак. Вновь распрямились в лодочку. Волна пустилась в обратный путь.
У журналиста челюсть отвисла.
Пастух исполнял… тандаву. Причем классическую, полного цикла, а не укороченный ее вариант, использовавшийся в школе Усто ракса в качестве гимнастики.
Так что, он тоже?..
Правильно, не случайно же Спитамен-ака имел с ним дело.
— Это движение нужно исполнять вот так, — продемонстрировал горец то па, которое собезьянничал Градов.
И не успокоился, пока парень не повторил в точности так, как ему было показано. Потом невозмутимо оделся, наполнил кисляком чашу и вновь превратился в зрителя.
После этого случая журналисту стало легче. Но только с одной стороны. Прошло раздражение. И все же теперь обычный зевака стал знатоком-эстетом. Поэтому Роману приходилось прилагать немало усилий, чтобы не ударить в грязь лицом и не посрамить свою школу. Он чувствовал, что неожиданно для себя оказался на положении ученика. Как в детстве и юности. И учитель, не в пример его домуло, попался суровый, готовый за малейшую оплошность пустить в ход нехитрое, но действенное оружие.
Попробовал несколько раз поставить против палки блок. Так, как учил Усто ракс.
Не сумел. Посох все время достигал цели.
Ничего себе!
Разленился он, однако, в Северной Пальмире. Так недолго и класс потерять.
С искренним почтением и смирением попросил Мастера (именно так, с большой буквы) преподать ему пару уроков палочного боя.
Пастух согласился.
Теперь они вместе выходили на пастбища.
Вверив стадо заботам Белого, принимались за упражнения.
Уже с самого начала тренировок Роман понял, что с наставником ему не тягаться. Тот был подобен громовержцу. Палка в его руках напоминала молнию. Разила так же мощно и неотвратимо.
Если он в учебном бою таков, размышлял Градов, отдыхая после очередной серии выпадов и блоков, то каков же в реальной битве?
Легенда о брахманах, способствовавших победе над войсками Александра Македонского, получала реальное подспорье.
Питерец жалел, что из программы школы Спитамена-ака были исключены некоторые приемы, которым учили молодежь в древности. Понятное дело, теперь уже не то оружие, что было прежде. Защищаться от стрел или копий не нужно. Пуля намного опаснее и надежней. И все-таки, все-таки…
Видно было, что и горцу пришлась по сердцу новая роль. Наверное, его таки цепляло вынужденное одиночество и однообразие занятий. Он жадно уцепился за возможность покрасоваться хоть перед кем-то своим умением. Тем более что работать пришлось далеко не с сырым материалом, а с молодым и перспективным мастером (про себя Фработак признавал уровень подготовки нечаянного ученика, но внешне это никак не показывал: хвалить — только портить).
— Как корпус держишь, бестолковый?
Тычок посохом в плечо.
— Что это за защита, бесстыдник?!
Удар по ребрам.
— Вялое, вялое нападение. Я тебя трижды уже достать мог!
Хлопок по затылку.
И так целый день.
Под вечер, когда донельзя вымотавшийся журналист оказывался в их хижине, Фработак из грозного тренера превращался в заботливого лекаря. Внимательно осматривал все ссадины, синяки и ушибы, полученные учеником во время занятий. При виде одних огорченно цокал языком и качал головой, созерцание прочих вызывало у него некое подобие одобрения. Заканчивался медосмотр сеансом доброго массажа и смазыванием некоторых не понравившихся участков Романовой кожи какой-то вонючей растиркой-бальзамом.
Ученик понимал, в чем дело. Его организм не был организмом новичка. Тело было способно реагировать на болевое воздействие и сопротивляться ему. Так что после иных побоев не оставалось даже следа. Но если удар наносился неожиданно и сила, вложенная в него, превышала положенный предел, то кожа «украшалась» отметиной.
Ну и, естественно, дыхательные упражнения. Как и в любом древнем восточном единоборстве, многое в шиванате было сопряжено с умением правильно дышать. Питерец был уверен, что в этом-то он настоящий ас. Однако полудикий пастух, не знавший наизусть половины «Авесты» и путающий спряжения глаголов и склонение существительных, и тут поставил жителя мегаполиса на место. Комплекс, развивающий дыхание, показанный Роману Фработаком, был до того прост и в то же время действен и эффективен, что Градову в очередной раз пришлось склонить голову перед мудростью предков…
Итак, жизнь на новом месте потихоньку налаживалась. Душа мало-помалу обретала внутреннее равновесие и гармонию с окружающим миром.
Произошедшее с ним недавно на «большой земле» стало все больше казаться дурным сном. Фальшивые деньги, кровавое кумете в усадьбе Рахимовых, безжизненное тело Темира на ринге…
И… Бахор…
Вот о ней отчего-то забыть было труднее всего.
Сдержал ли Спитамен-ака слово и позаботился о девушке? Эти сомнения не давали ему покоя. Днем, во время тренировок, еще ничего. А вот ночью, когда он оставался наедине со своими мыслями, порой становилось невыносимо. Хотелось сорваться с постели и бежать.
Куда бежать? Разумеется, назад. К Бахор. Вдруг ей плохо, вдруг ее нужно спасать. А он здесь, в горах прохлаждается. Дышит разреженным воздухом, понимаешь…
Позавчера, ближе к вечеру, Фработак сказал ему, что ненадолго отлучится. Велел приглядывать за стадом, никуда не уходить, ни во что не соваться — в общем, как всегда, одна и та же песня. А куда тут денешься, спрашивается? Вокруг одни горы да долины, коровы с овцами. Ну, может, какие хищники в округе шастают.
Пастух уже пропадал пару раз где-то на полдня. К закату всегда возвращался, принося невесть откуда кое-какую провизию из разряда той, которую нельзя было раздобыть на месте. Что он еще приносил в суме, кроме мешочков с солью и пряностями, Роман не знал. Только догадывался, что не за перцем или шафраном ходил загадочный горец. Как-то приметил, что наставник прятал в один из хранившихся в пыльном углу кувшинов некий кусок кожи, испещренный письменами. Разумеется, не стал совать нос куда не просят. Однако ж стало обидно, что его здесь за лоха держат.
Итак, на сей раз наставник отчего-то задержался. Роман не придавал этому большого значения. Мало ли какие могут быть дела у взрослого мужчины. Он ведь фактически ничего не знал о своем хозяине. Живет ли тот здесь постоянно или на зиму уходит в какое-нибудь селение, есть ли у него семья. Вот именно, здоровый парень. Мог и у знакомой красотки замешкаться. Выпить, в конце концов. Жизнь есть жизнь.
Да и недосуг было размышлять о том, где дэвы носят Фработака. Поскорей бы только возвращался. А то справляться одному с такой оравой четвероногих было сложновато. Несмотря даже на помощь всемогущего Белого, который взял над непутевым городским жителем шефство.
Наблюдал за всеми телодвижениями Градова не хуже Фработака. Только что говорить и драться не мог. Насчет последнего, правда, журналист сомневался, с опаской поглядывая, как бычок, недовольный тем или иным действием парня, рыл копытом землю, фыркал и наставлял на него рога.
Вот жандарм!
Особенно нервно проходил процесс дойки коров. Тут четвероногий отелло буквально сатанел. Не приведи Ахура-Мазда, чтоб Роман как-то не так дернул, причинив корове неудобство. Горячее дыхание из ноздрей Белого прямо обжигало журналисту затылок.
Не даст и расслабиться, не то что «о высоком помечтать».
Вот, например, сегодняшний день словно нарочно выдался для того, чтобы позагорать на солнышке, нежась на зеленой и густой травке. Так нет же. И присесть не даст. Только пятая точка Градова к земле потянет — рев, и топот, и скрежет зубовный.
— Ладно, ладно, успокойся! Я — сама бдительность!
А от кого бдеть, спрашивается? На добрый десяток километров вокруг ни одной двуногой твари не наблюдается.
Надо же! Никак сглазил?
Никогда прежде Роман не наблюдал за собой такой способности.
Из-за дальней скалы, у которой как раз и пасся Белый во главе шести своих товарок и одного будущего соперника, совсем еще молодого и «зеленого» бычка (даже не бычка, а так, теленка), показалось четверо людей, одетых по местной моде.
Питерец, памятуя наставления Фработака ни во что не лезть, прилег в траве и притаился, ожидая, что воспоследует дальше.
Четверка подошла ближе, и журналист разглядел, что это они только на первый взгляд показались ему одного поля ягодами с его хозяином. На самом деле
Не горцы, нет. Наверное, жители того самого Города, о котором упоминал Фработак и где он, наверняка, сейчас околачивается. Одежонка, конечно, не совсем городская, но это уж дело вкуса.
И чего они здесь забыли?
Не иначе как разбоем промышляют, соколики. Проведали, что владелец стада в отлучке, и решили прибрать то, что плохо лежит. Не кругло, парни, ой не кругло. Не боитесь вы гнева Ахура-Мазды. Или в кого вы там веруете? В Аллаха? Возможно. Вон, все темненькие и носатые.
Между тем ребята вели себя совсем по-хозяйски. Осматривали и ощупывали коровенок, качая головами и переговариваясь. О чем шла речь, Роман разобрать не мог — было далековато. В конце концов, все их внимание сосредоточилось на теленке, возле которого они и стали приплясывать, примеряясь, с какой стороны к нему лучше подступиться.
Тут решил обозначить свое присутствие Белый, которому не понравилась бесцеремонность гостей. Взревев изо всей дури, бык наклонил голову и помчался, что твой паровоз, вперед на врага.
Парни особенно не перетрусили. Рассыпались в стороны и загоготали, загалдели, видимо, довольные приключением. В руках у двоих блеснули длинные ножи, остальные двое извлекли из заплечных сумок сетки.
Ну-ка, ну-ка, охотнички. Посмотрим, кто кому задаст перцу.
Через пару минут Роман понял, что «горожане» вылеплены не из сырого теста. Свое дело они знали очень хорошо. Их движения были отшлифованы и слажены. Мастерство против грубой животной силы.
Профессиональные скотокрады?
В общем, вскоре Белый был спеленат и обездвижен.
Что они дальше собираются делать? Неужели думают своими силами утащить здоровущего быка?
Или?..
Роман откровенно встревожился. Пока шли игры в убегалки-догонялки, он еще мог себе позволить побыть в качестве стороннего наблюдателя. Однако развлечения на свежем воздухе приобретали все более тревожный окрас.
Вот один из чужаков поднял над головой быка нож и стал проделывать блестящим в лучах солнца клинком какие-то пассы перед глазами животного. Остальные трое расселись кружком и с интересом наблюдали за манипуляциями приятеля.
Э-ге-ге! Не шашлычком ли решили полакомиться, братцы-кролики? А как же неприкосновенность частной собственности? Или для вас закон не закон?
Тришула на груди ощутимо нагрелась.
Как
Плюнув на запреты Фработака, Роман метнулся вперед.
До раздумий ли тут, когда у тебя на глазах покушаются на Проводника, на единственное звено, связующее тебя с родной землей. Всего один взмах разбойничьего ножа — и тоненькая, эфемерная нить оборвется.
Подобного журналист допустить не мог.
Как джинн из лампы возник он перед онемевшими от неожиданности ворюгами и пустил в ход все свое умение.
Тычок большим пальцем в шею верзилы с ножом. Тот, по-рыбьи захлопав ртом, успел сделать пол-оборота корпусом и рухнул в траву, приложившись головой о копыто предполагаемой жертвы.
Не сбрасывая темп, Градов настиг и второго разбойника, не успевшего подняться с земли. Приложил его кулаком по темечку. Полежи, родной, подумай над своим поведением.
Тем временем двое оставшихся парней уже были на ногах. Выхватив свои ножи (ага, да это короткие мечи), они направили их в грудь питерца. Напугали попа чертями!
Обозначив нападение на левого, Роман сделал вид, что поскользнулся, и когда ликующий правый замахнулся, чтобы достать его (краем глаза журналист заметил, что клинок был повернут плашмя, но не успел удивиться), нанес серию коротких ударов в область живота атакующего, превратив врага в лягушку-квакушку — руладу именно таких квакающих звуков издал несчастный.
Остался последний, на вид сущий юнец. Худенький и щуплый юноша с большущими черными глазами.
Журналист просто выбросил вперед правую руку и сжал пареньку горло. Левой шлепнул по ладони, стискивающей меч. Оружие выпало.
—
При звуках полузнакомой речи питерец на секунду замешкался. Лишь на какое-то мгновение.
Почувствовал за спиной подозрительный шорох, но уже не успел обернуться и отразить сильный удар, обрушившийся ему на голову и вышибивший из него дух…
«Кто ты?» — этот обычный вопрос поверг Романа в минутное замешательство, что в конечном итоге обернулось для парня глубоким нокаутом.
Но все вполне объяснимо.
Услышать в этом забытом богом и людьми районе Узбекистана классическую латынь? Любой бы впал в ступор. Разумеется, если бы понял, на каком именно наречии говорит противник.
Как там у Пушкина: «Латынь из моды вышла ныне».
Градов, в отличие от Онегина, мог не только «эпиграфы разбирать» и «толковать о Ювенале».
В университете латынь им читалась несколько семестров. Преподавал ее очень въедливый и вредный старикашка, профессор Филькин. Настолько древний на вид, что, как шутили студенты, помнил не только Иосифа Виссарионовича Сталина, но, наверняка, и с самими Ромулом и Ремом был знаком. Попробуй у такого не выучи склонения и спряжения, зарежет на экзамене легко и безболезненно. И ведь не докажешь, что для их будущей специальности куда более важны арабский или фарси. «Procul este, profani!»[33] — один ответ.
Потом, уже на старших курсах, трудясь над курсовыми и дипломной работой, Роман не раз с благодарностью вспоминал Симона Марковича, к сожалению, тогда уже покойного. И его любимую фразу: «Я вас научу panis[34]от penisa отличать!». Множество источников было написано римскими авторами. Конечно, имелись переводы, но не всего. Да и вообще в филологической среде читать не первоисточники, а адаптации считалось дурным тоном.
Вот и сейчас Ромке пришлось поднапрячь серое вещество, чтобы вызвать из недр памяти уже давно пылившийся там материал, связанный с лексикой, грамматикой и орфоэпией латинского языка.
Потому как люди, к которым он попал в плен, изъяснялись на наречии Горация и Вергилия. Впрочем, далеко не у всех произношение было блестящим. Большинство парней (женского пола Градов пока не заметил) говорили на классической латыни, но некоторые объяснялись на вульгарном варианте этого наречия. Как понял журналист, эти последние не были соплеменниками первых.
Куда же это его угораздило вляпаться на этот раз?..
Очнувшись, он первым делом осмотрелся.
Понял, что находится в каком-то военном лагере, разбитом неподалеку от городских стен. Судя по всему, люди, размещавшиеся здесь, не были в состоянии войны. Слишком уж беспечно себя вели. Наверное, просто находились на постое.
Лагерь представлял собой квадратную площадку, огороженную со всех сторон невысоким деревянным частоколом из зазубренных бревен, между которых были вплетены ветви деревьев. У ворот над оградой возвышалась наблюдательная вышка метров четырех или пяти в высоту.
На некотором расстоянии от частокола были установлены большие палатки из какого-то материала, в котором питерец заподозрил шкуры животных. Насчитал их что-то около десяти или двенадцати. Два ряда по пять-шесть палаток и одна, чуть меньшего размера, нежели остальные, но изготовленная из более дорогого материала, посредине. Возле нее были воткнуты какие-то шесты с эмблемами и лавровыми венками из блестящего металла. Что было написано на этих эмблемах, молодой человек разобрать не смог. Слишком далеко он от них находился.
Сам Роман размещался в большой клетке из толстых бронзовых прутьев, стоявшей в нескольких метрах от частокола и в отдалении от палаток. Рядом находилась еще пара таких же клеток, в которых содержались либо такие же, как он, бедолаги, либо животные.
Заметив, что молодой человек пришел в себя, к его узилищу подошли четверо мужчин, вооруженных короткими мечами. «Гладиусы», — вспомнилось название оружия. Затем приспел еще один, в котором Градов узнал того самого глазастого парнишку, смутившего его вопросом, заданным на наречии квиритов. В руках юноша держал копье. «Пилум», — припомнил и это наименование. На первый взгляд, предметы вооружения изготовлены достаточно близко к оригинальным, виденным Романом в музеях и на иллюстрациях к книгам.
«Ролевики?» — подумалось.
Собрались на какую-нибудь очередную реконструкцию исторической баталии?
Или киношники прикалываются? Но вроде бы никакой информации о том, что в Узбекистане собрались снимать блокбастер из древнеримской жизни, ему не попадалось ни в прессе, ни в Интернете.
Ладно, по ходу дела разберемся.
Старший из парней, наверное, командир, знаками показал журналисту, чтобы тот выходил из клетки.
— И не балуй! — прикрикнул.
На всякий случай, вдруг пленный не сведущ в латыни, мужчина сделал угрожающе-красноречивый жест гладиусом у своего горла. Дескать, ежели что, зарежу.
Роман пожал плечами и, скрестив руки за спиной, покорно вышел. Решил особо не сопротивляться до выяснения обстоятельств дела. И не демонстрировать пока своих лингвистических познаний.
Его тут же взяли в плотное кольцо. А нахальный курчавый паренек даже кольнул Романа своим копьецом пониже спины.
— Давай, топай, — оскалил белые ровные зубы.
Вот неожиданность. Сказано это было на архаичном… арабском наречии.
Все страннее и страннее…
Привели Градова к еще одной палатке, возле которой находилась сложенная из кирпича небольшая печь с жарко пылавшим огнем.
К ним подошел ражий полуобнаженный детина в кожаном фартуке. Он для чего-то ощупал шею журналиста, поиграл бровями, что-то прикидывая в уме. Потом отлучился в палатку, погремел там какими-то железяками и вышел, держа в руках тяжелую металлическую пластину, согнутую в кольцо.
— Наклони голову, — приказал коротко.
Роман непонимающе развел руками. А сам лихорадочно соображал.
Ничего себе шманцы! Это на него, как на собаку, ошейник надеть удумали?! Что делать? Успокоить ребят и сделать ноги, пока не поздно?
В том, что он легко справится с пятью вооруженными мужчинами и этим кузнецом, Градов не сомневался. Чувствовал себя в прекрасной форме, несмотря на недавнюю контузию.
Но что делать дальше? Как добраться до стойбища Фработака, питерец совершенно не представлял.
Что ж, временно покоримся «грубой физической силе», а там видно будет. Лишь бы клеймить не вздумали.
Поэтому дал поставить себя на колени возле походной наковальни и лишь чуток дернулся, когда кузнец заклепал у него на шее бронзовое «ожерелье».
«Ну, вот ты и в рабство угодил, Роман Валентиныч, — горько усмехнулся про себя. — С чем и поздравляю».
— А как насчет прав человека? — на всякий случай поинтересовался на английском, продолжая надеяться, что вот сейчас откуда-нибудь выскочат режиссер с оператором и все прояснится.
Этого наречия, судя по недоумевающим выражениям лиц мужичков, здесь не понимали. Или делали вид, что не разумеют?
Попробуем арабский, специально для молодежи.
На этот раз «сработало». Носатый юноша удивленно захлопал длинными девчоночьими ресницами и залопотал:
— Ты кто есть?! Откуда? Сирия, Петра, Иудея? Отвечай, когда спрашивать!
Говорил, слегка коверкая слова. Это чтобы до Романа лучше дошло? Как наши разговаривали с пленными немцами на Великой войне.
Или просто арабский паренька был слишком архаичен, как это уже отметил Градов?
— Россия, — ответил, не особо рассчитывая на симпатию со стороны лиц национальности, похожей на кавказскую.
И не ошибся. Вернее, получил все те же удивленные выражения лиц.
— Руссия? — озадачился пацаненок. — Это где такой земля, и какой народ там жить?
— Сарматия, — решил подыграть питерец, вспомнив, как называли римские авторы земли славян. — А живут там склавины.
На этот раз ребята оживились и закивали головами.
— Склавины, — сказал один из «римлян» и, показав на ошейник Романа, добавил: — Рабы с Севера. Далеко-о…
— Сам ты раб! — огрызнулся журналист на родном языке, и его снова, само собой, «не поняли». — А вы-то кто и на кого работаете?
Это уже по-арабски.
Курчавый юноша гордо выпятил не сильно мускулистую грудь и, стукнув себя по ней кулаком, изрек:
— Вторая центурия третьей когорты Двенадцатого легиона Каппадокия!
Ишь, чешет, как по писанному.
— Допустим. А год, по-твоему, сейчас какой?
— Восемьсот семьдесят второй от основания Города! — без запинки, как на уроке истории, оттарабанил юноша сначала на латыни, а потом на ломаном арабском.
Его приятели снова закивали, подтверждая сказанное.
Так, прикинул журналист. Если ему не изменяет память, от прозвучавшей даты надо отнять то ли семьсот пятьдесят два, то ли семьсот пятьдесят три года. Это получается…
Ничего себе! Примерно сто восемнадцатый год от Рождества Христова.
Проверим.
— И правит сейчас император Адриан?
— Какой такой Адриан?! — возмутился носатик. — Ты хотел сказать Траян, склавин? Марк Ульпий Траян!
Значит, сто семнадцатый, или даже раньше.
— Ладно, парни, хватит прикалываться, — скривился Роман. — Надоело уже. Где ваш старший? Кто у вас там: менеджер, режиссер?
Ноль реакции на русскую речь. То же самое на английскую фразу с аналогичным смыслом.
Заигрались, однако.
— Где ваше начальство? Могу я видеть кого-то из старших?
— Центуриона сейчас нет на место, — покачал головой парень, похожий на араба. — Уехать в город. Есть только опцион.
— Ведите хоть к этому вашему… опциону, — потребовал Градов.
Юноша перевел старшему из «римлян» просьбу пленника. Мужчина пожал плечами и кивнул.
— Пойдем. Чего там? Все равно доложиться нужно, что разбойника поймали.
Ага, это он, Ромка, уже разбойником стал. А кто на чужое добро покушался?
Обступив его со всех сторон с оружием на изготовку, журналиста повели к палатке, стоявшей в начале одного из рядов.
— Слышь, склавин, — обратился к питерцу арапчонок, — тебя как зовут?
— Роман, — ответил честно, не видя причин для вранья.
Юноша захихикал, а старший «римлянин» хмыкнул. Чего это они? Нормальное имя. Хотя, конечно, если по латыни, так оно же созвучно имени основателя Вечного Города.
— А меня Садай, — представился курчавый. — Я из Европоса. А откуда ты сирийское наречие знать? Хоть и говорить смешно как-то.
Тараторил, как заведенный. Или соскучился по родной речи? Что, он один здесь такой?
— В универе учил.
— Где? — переспросил юноша.
— В университете. На факультете филологии. Я журналист.
Половина слов оказалась снова не понятой пареньком.
— А как здесь оказался?
— Командировка.
Непонимание.
— Задание.
— Так ты шпион? — дрогнул в руках Садая пилум.
— Я путешественник, — поспешил заверить парня Градов. — Материал для книги собираю.
— Умеешь писать? — поразился араб. — А разве у склавинов есть письменность? Они же совсем дикие…
Журналист хотел ответить дитю пустыни, кто из них на самом деле варвар, но их процессия как раз остановилась перед палаткой, из которой на шум вышел мужчина лет тридцати с небольшим.
Одет он был чуть получше, чем Ромкины конвоиры. Туника красного цвета, перехваченная в талии поясом, к которому был подвешен меч. На плечи наброшен войлочный темно-вишневый плащ с ниспадающими спереди длинными концами, украшенными гирляндами. На ногах были башмаки, в то время как остальные «ролевики» щеголяли в сандалиях. В руках офицер держал таблички и заостренную палочку-стило.
— Salve, Терций! — поприветствовал его старший, сначала ударив себя кулаком в грудь, а потом выбросив руку вперед, как какой-нибудь фашист. — Вот, поймали лазутчика.
Начальство, нахмурившись, вперило в Градова пронзительный взгляд серых очей.
— На кого шпионишь, мразь?
— Он говорит, что путешественник и писатель, — поспешил прогнуться Садай. — Хотя, по-моему, врет. Склавины все дикие и непросвещенные.
— Так он склавин? — удивился Терций. — Что-то не похож. Те все почти сплошь светловолосые, а этот… Больше на иудея смахивает. Или скорее на… дака. А то и на бактрийца.
— Ну, дерется он точно, как бактриец, — подтвердил старший конвоир. — Так нам навалял, что до сих пор кости болят.
— Как это случилось? — поинтересовался опцион (или кто он там был).
«Ом нама Шивайя!» — мысленно вознес молитву Ромка. Наконец дошло до нормального разбирательства.
Старшой начал излагать Терцию свою версию происшедшего. Из нее следовало, что он, Роман, напал на ни в чем не повинных солдат Великого Рима, когда те выбирали жертвенное животное для подарка местным жителям на праздник Митры. Они по-честному заплатили хозяину стада, но этот невесть откуда взявшийся варвар налетел диким львом и попытался отбить у легионеров законное приобретение. Пришлось применить силу.
— Интересно, кто к кому ее применил, — буркнул журналист, которого смутила не столько наглая ложь, сколько само содержание рассказа.
Уж слишком правдоподобно лгал «римлянин» и про покупку, и о празднике.
Разум упорно не хотел сдаваться и признать очевидное. Слишком невероятным оно было.
— Вы его обыскали? — спросил офицер.
— А то, — криво усмехнулся старший. — Не нашли ничего интересного. Разве что вот это.
Он протянул Терцию руку, в которой была зажата цепочка с медальоном-тришулой.
Россиянин схватился за грудь. Амулета, подаренного Усто раксом, не было. Зарычав, он дернулся вперед, но вовремя спохватился.
— Хм, — насупил брови опцион, рассматривая украшение. — Я же говорил, что бактриец. Знак этого их пляшущего бога. Чивас, или как его там?
— Сам ты «Чивас регалс», — передразнил его Роман. — Шива Натараджа, Повелитель Танца.
И тут же прикусил язык. Но было поздно.
— Так ты, варвар, понимаешь латынь? — выпучил глаза Терций.
Все остальные воины, включая и толмача, застыли с отпавшими челюстями. Казалось, заговори пойманный ими белый бык, и то было бы меньше удивления.
— А чего тут такого? — пожал плечами питерец, уже не таясь. — Каждый классически образованный человек должен знать наречие Горация, Овидия и Плутарха.
— Плутарх — это кто? — удивился опцион.
— Ну, был такой историк-биограф, — пояснил неучу Градов.
— А-а, — уважительно протянул офицер. — И ты продолжаешь утверждать… бактриец, что ты не шпион вашего императора. Как его там? Канишкус?
— Канишка, — машинально поправил журналист.
— Пусть так. Когда он месяц назад предлагал нам своих телохранителей, чтобы сопроводить имперского посла до границ своей державы, мы отказались. Выходит, ваш государь таки отрядил соглядатаев. Сколько вас?
«Канишка, имперский посол. Что за хрень?! И какая, однако, складная!»
— Я один, — решил подыграть малахольному ролевику парень.
— Ну да, — внимательно осмотрев его, кивнул Терций. — Таких, как ты, много не надобно. Видели ваше искусство там, в Бактрии.
В его голосе слышалось уважение, смешанное с затаенной завистью.
Опцион, что-то прикинув в голове, решительно отдал тришулу Градову.
— Держи. Ведь мы как-никак союзники.
— Может, ради такого дела, и от ошейника меня освободите? — бросил пробный шар журналист.
— Может быть, может быть, — согласно кивнул офицер. — Пусть это сенатор с центурионом решают.
Глянул на солнце.
— По моим прикидкам, уже пора бы им из Города вернуться. Давненько уже поехали. Сколько там делов-то — вручить правителю белого быка к празднику.
— Быка? — дернулся Роман.
— Ну да, — подтвердил старший, после выяснения личности «шпиона» ставший чуток дружелюбнее. — Того самого, из-за которого у нас спор вышел. И чего это, друг, тебе вздумалось за животину вступиться?
— Ох, Децим, — встрял Садай, — ты что, забыл, что у них, бактрийцев, животные священны? Как и у египтян.
— Да, — подтвердил Градов. — Белый бык — ездовое животное Шивы Натараджи. А сын Повелителя Танцев, слоноголовый Ганеша, ездит на крысе. Бог грома и молнии Индра — на слоне, бог-хранитель Вишну — на гигантской птице…
— Ха! — хихикнул арабчонок. — Ненормальные боги. Нет, чтоб, как все, на лошадях ездить. Или на колесницах…
— Не богохульствуй! — оборвал паренька офицер. — Кто знает, может, в связи с мирным договором с Бактрией наш божественный император издаст эдикт о причислении этих бактрийских богов к государственному культу Империи.
— Ага, — почесал репу Садай и сделал опасливый жест. — Да простят меня боги!
И снова в масть, подумал журналист. Подобная практика была обычным делом для веротерпимого Рима. Оттого в гигантской многонациональной империи практически и не было религиозной розни и войн. Всем богам всех народов находилось место в римском пантеоне. И египетским Осирису с Исидой, и зороастрийскому Митре, и индийскому Шиве, и даже нетерпимому ко всем другим богам иудейскому Яхве. Вот только Христос составил поразительное исключение.
— Ты, кстати, не голоден ли? — озаботился Терций.
— Есть немного, — не стал лукавить питерец.
— Так за чем дело стало? — рявкнул на подчиненных опцион. — Накормить гостя как следует! Разборки на потом отложим.
Походной кухни, привычной для армии нового времени, в лагере не было. Роман надеялся, что хоть в этом-то ролевики сделают себе послабление. Ведь гораздо проще готовить сразу на целую сотню, чем питаться раздельно.
Нет, они и здесь остались верны принципам исторической реконструкции.
Парни привели его в свою палатку. Как оказалось, все они принадлежали к одному и тому же контубернию. Это что-то типа современного отделения, включавшего восемь-девять легионеров. Командиром «отделения» был Децим Юний.
Питались члены одного контуберния вскладчину, что было проще и дешевле, чем находиться на индивидуальном харче. У них было заведено, чтобы каждый день кашеварил следующий солдат. И не надоест, и все по-честному. От кухонной повинности был освобожден лишь Децим. Не годится командиру с горшками возиться.
На средину стола, собранного из грубых досок, был торжественно водружен большой медный котел, в котором что-то побулькивало. Пахло, надо сказать, недурно. Какими-то восточными пряностями и бобовыми. Впрочем, с голодухи Градову даже черствый сухарь манной небесной бы показался.
Сухари тоже нашлись. Их достал из большой кожаной сумки Децим, придирчиво осмотрел, нет ли порченных, и раздал каждому из сослуживцев, а вместе с ними и журналисту.
Россиянин заметил, что когда кусок сухого хлеба лег перед ним, рука старшого дрогнула. Видно, пожалел сухпая.
Понятное дело. По римским традициям легионеры сами себя обеспечивали провизией, а не получали ее в централизованном порядке от государства.
В котелке оказалась каша, приготовленная из местного сорта гороха — нута, или, как его еще называют, «турецкого гороха». Приправленная кореньями, пряными травами и сдобренная кусками копченого сала.
— Извини, брат-бактриец, паштета из соловьиных язычков и фаршированных фиников нет, — шутливо развел руками Децим Юний. — А яйца припасены на праздник.
Ну, все как в Советской Армии, ухмыльнулся про себя Роман, вспомнив традиционные два яйца, выдававшиеся солдатам Бирунийского гарнизона по воскресеньям.
— Приступить к приему пищи! — скомандовал старшой.
Дважды повторять оголодавшим за день солдатам и их гостю не пришлось. Все девять парней дружно заработали ложками и крепкими молодыми зубами.
Горох был сварен правильно. Видно, готовил умелец, знавший, что нут полагается предварительно замочить. И даже избыток чеснока не портил вкус. А без естественного антисептика по такой жаре не годится. И кишечник может прихватить, и цинга приключиться.
Запивали весь этот скудноватый рацион поской — древнеримским безалкогольным напитком, представлявшим собой смесь винного уксуса и воды. Поска и жажду хорошо утоляла, и служила все тем же антисептиком.
Садай как самый молодой и нетерпеливый не придерживался здравой мысли, что во время еды нужно быть глухим и немым, и стал приставать к россиянину с расспросами. Причем предпочитал разговаривать не на латыни, а как повелось между ними с начала знакомства — на арабском. Надо признать, что латынь у арапчонка была ужасной. Даже хуже, чем у давно не имевшего языковой практики Романа.
Отвечая односложными «да» и «нет», Градов больше узнал сам, чем послужил источником информации.
Например, выведал, что «римляне» оказались здесь по воле императора Траяна, возжелавшего во что бы то ни стало установить дипломатические отношения с Кушанским царством (по-здешнему, Бактрией).
Имперский посол, сопровождаемый эскортом из восьмидесяти пяти легионеров Двенадцатого легиона, квартировавшегося в Каппадокии, провел в Бактрии без малого два месяца, подписал пару договоров о «вечном мире» с Римом и теперь возвращался домой.
По пути приходилось останавливаться то здесь, то там, чтобы не обидеть местное население, из кожи вон лезшее, дабы оказать римлянам должный почет и уважение. Так получилось и здесь, у города Топрак-кала (само собой, араб исказил название, но журналист правильно реконструировал его).
Римляне уже на днях собирались покинуть чересчур гостеприимное место, но тут, как назло, у аборигенов подоспел праздник в честь их бога Митры (кстати, чтимого и в самой Империи). Пришлось согласиться поучаствовать в затеваемом отцами Города празднестве. Благо, должно было получиться нескучным. Обещали обильные жертвоприношения, для центурии полезные тем, что наконец их ежедневный рацион пополнится мясом и жиром. Да и гладиаторские бои обещали.
Роман многозначительно кивал, подмигивал, делал важные физиономии, словно он сам был главным затейником всех перечисленных мероприятий. Юный араб смотрел на него с тем же благоговением, с каким какой-нибудь афганский талиб смотрит на шефа из «Аль-Кайды».
Громкий шум, донесшийся снаружи, прервал их мирную трапезу и беседу.
Легионеры, а вслед за ними и Роман вышли из палатки.
— Что случилось? — спросил Децим у однополчан.
— Сенатор ранен! — бросил озабоченный легионер, целеустремленно двигаясь к входу в лагерь.
— Как?! — взъярился старшой. — Кто посмел?
— Какие-то фанатики-колдуны! — послышалось в ответ.
В распахнувшиеся плетеные ворота стремительно влетел всадник, а за ним — носилки, влекомые восемью темнокожими великанами. На них возлежал бледный и худощавый молодой человек лет тридцати с небольшим, одетый в белую тогу с темно-красной окантовкой. Правое плечо мужчины и грудь были залиты кровью.
Следом за ношами бежали два человека в окружении группы парней, облаченных в древнеримские доспехи.
— Убийцы!! — гремело над головами парочки.
Роман присмотрелся к бедолагам, и сердце его учащенно забилось.
Первый из пары злодеев тоже заметил журналиста.
— Оминиске! — заклокотало в горле изувера. — Градов! Порву на куски, сука! Куда ты нас затащил?
«Мишка Гамми» был как всегда в своем репертуаре…
Мирза Рахимов давно вышел из детского возраста и уже не мог припомнить, когда в последний раз смотрел мультфильмы. Однако при виде всего того, что было вокруг, в голову так и лезла фраза Карлсона, которую толстяк с моторчиком на спине часто повторял своему юному приятелю: «Спокойствие, только спокойствие, Малыш!».
Но назвать «житейским делом» тот переплет, в который они угодили с Рафиком, язык не поворачивался. Скорее уж, выражаясь словами героини того же мульта, фрекен Бок, это было «безобразием».
А как еще прикажете назвать безумный марш-бросок по бесконечному коридору, полному ловушек и препятствий, закончившийся, ну, полнейшей задницей?!.
Когда они попрощались с учителем, оставив его под охраной троих парней, Мирза не думал, что все обернется такой лажей.
Догнать избитого и смертельно уставшего друга детства представлялось плевой задачей. И он, и Рафик в прекрасной физической форме, несмотря даже на то, что верному нукеру уже под полтяшок.
Но, как известно, человек предполагает, а Аллах располагает. И сегодня Всевышний явно не был расположен к двум своим грешным чадам.
Начать с того, что Мирзе как-то сразу не понравился этот странный туннель. Что-то в нем было не так. А что именно, ни он, ни Рафик, тоже заметно поеживающийся, причем явно не от холода, объяснить не могли.
Эти поросшие даже не зеленым или черным, а каким-то голубоватым мхом кирпичи источали враждебность, щерясь на людей выбоинами и сколами.
Прямо как крысы.
Тьфу, не любил Рахимов-младший этих тварей. И не понимал тех придурков, которые заводили себе жутковатых грызунов в качестве домашних питомцев. Вон, в Интернете куча специальных сайтов, дающих советы по уходу за «милыми зверушками». Делом бы лучше занялись, а не дурью маялись.
Как говорится у русских, не буди лихо, пока оно тихо. Стоило только подумать о хвостатых тварях, как они невесть откуда свалились им с Рафиком на головы. Причем в буквальном, а не переносном смысле.
В своде тоннеля обнаружился то ли колодец, то ли просто какое отверстие, из которого посыпались огромные, в полтора локтя длиной зверюги, хищно поблескивающие глазами-бусинами и противно скалящиеся и шипящие.
— Шайтан! — вскрикнул Мирза, в ужасе стряхивая с себя мохнатые клубки. — Стреляй, Рафик!
И первым открыл огонь по грызунам, даже не целясь.
Уши заложило от грохота выстрелов и от дикого визга поражаемых тварей. Они летели в разные стороны, точно бильярдные шары. Натыкаясь друг на друга и тут же отлетая. Иные, правда, почувствовав запах и вкус крови, забывали о родстве и тут же принимались за трапезу, закусывая плотью сородичей.
Смотреть на это было жутко и омерзительно. Но куда деться? Закрыть глаза? А как тогда стрелять?
Рахимов нажимал на спусковой крючок до тех пор, пока в пистолете не защелкало, сообщая о том, что патроны закончились. Расстрелял всю обойму и телохранитель, потому как и с его стороны стрельба прекратилась.
— Субхана-Ллахи ва би-хамди-хи![35] — воскликнул напарник.
— Что такое? — не понял Рахимов-младший религиозного рвения подчиненного, никогда особой набожностью не отличавшегося.
— Конец! — прохрипел нукер. — Кажется, отбились…
— Не может быть! — не поверил шеф, вытирая со лба холодный пот.
Посветил фонариком.
Точно.
Среди серо-буро-кровавого ковра, устилавшего землю вокруг них, не было никакого шевеления. Ну, ладно, они пристрелили пару-тройку десятков. И такое могло быть. Здесь, в закрытом помещении да при такой кучности нападавших одной пулей можно было сразу нескольких тварей укокошить. (Даже странно, как это напарники друг друга не ранили, ведь рикошет и все такое…) Но остальные? Неужели пали жертвой зубов собратьев?
Ну, не до лишних размышлений сейчас. Надо дальше двигать.
— Вперед! — скомандовал Мирза, перезаряжая пистолет.
Благо, запасная обойма всегда имелась при себе. Золотое правило человека с пистолетом: не имей сто рублей, а запаску всегда имей!
— Мирза-ака, — замялся подчиненный. — А, может, ну его к шайтану, этого русского?
— Ты… — не нашелся сначала, что и сказать парень, до глубины пораженный фактом того, что всегда беспрекословно подчинявшаяся машина-человек дала сбой. — Охренел, да?! Что мелешь, ишак? Это твоего брата убили, да? Давай, двигай вперед, а то ляжешь здесь рядом с крысами!
Ткнул пистолетом в лоб нукеру.
Тот всхлипнул и, опустив плечи, подался вперед. Рахимов пошел вслед за ним, по-прежнему продолжая держать бунтовщика на мушке.
— Смотри у меня! — предупредил. — Вдруг чего, сразу стреляю…
Мужчина ничего не ответил, лишь скрипнув зубами.
Так они прошли сотню или другую шагов. Мирза сначала считал их, но потом сбился и плюнул на это дело. Тем более что коридор не петлял, не имелось здесь и боковых ответвлений.
Топай себе по прямой и ни о чем не думай.
Странно, однако, что до сих пор не догнали Градова.
При воспоминании об убийце брата Рахимов едва не нажал на спусковой крючок. Ненависть желто-красным туманом заволокла глаза. Может быть, потому сразу и не заметил, как внезапно куда-то запропастился Рафик.
Просто почувствовал, что дальше под ногами нет тверди, и стал, как вкопанный, на месте.
Что за чертовщина?
Направил луч фонаря на пол и присвистнул.
Дальнейший путь перегородила большущая яма. Вширь она была в метра три или четыре. А вот вглубь…
Фонарный свет, поскакав со стенки на стенку, наконец, добрался до дна ямы. Там, стоя на четвереньках, ползал нукер, вероятно, отыскивая оброненное во время падения.
Слава Всевышнему, хоть живой.
— Эй, ты как там, — окликнул его Мирза. — Руки-ноги целы?
— Да, — отозвался телохранитель. — Только разбился немного. Коленку ушиб и руки в кровь разодрал.
— Ничего, потерпи. Скоро домой вернемся, зеленкой все замажешь. И «зеленью» вместо обезболивающего.
— Кстати, — спохватился вдруг. — А случайно там нет нашего приятеля?
— Нет, никого здесь нет, ака. Только пара каких-то вонючих костей. Не иначе, как собака или кошка свалилась.
И куда же это он делся, озадачился «мишка Гамми». Ведь слабый и разбитый. Как в таком состоянии перепрыгнуть широкую яму? Тут и не каждый здоровый преодолеет подобное препятствие.
Не шайтан же его проглотил, в самом деле?!
— Выбраться сможешь? — осведомился, надеясь на положительный ответ.
Потому как с помощью двух имевшихся у них ремней из ямы не выкарабкаться. Тут метров семь будет, а то и все десять.
Хорошо, что Рафик тренированный, тоже у Усто ракса пару лет занимался, присматривая за хозяйскими детьми. В шиванате преодоление подобных сюрпризов было в программе обучения. Что группировка при неожиданном падении, что лазание по практически отвесным стенам.
Стоп, а вдруг и Градов точно так же свалился в эту яму, а потом выбрался? Но должны же были остаться хоть какие-то следы.
Или все-таки они с Рафиком что-то проморгали, и по пути имелся некий боковой ход?
— Мне на какую сторону выбираться?
Вполне резонный вопрос вывел Мирзу из себя.
— Какого х… ты тут вые…шься?! — заорал парень с русскими матами. — Тебе, пи…ру сказано, что надо этого выбл…ка догнать! Вот и лезь на ту сторону, кутак! Потом мне руку подашь, подстрахуешь! Оминиске!
Как ни странно, грубая брань привела Рахимова в душевное равновесие.
Все правильно, как учил Спитамен-ака: «Вместе с руганью из тебя выходит злая энергия, мешающая рассудку трезво мыслить. Это как с перепою сунешь два пальца в рот для облегчения, выблюешься, и свободнее станет. Так и тут…».
Все-таки умный человек учитель, хоть и принял сторону русского. Но кто не ошибается? Простим ему, конечно. Немножко поучим уму-разуму и простим.
Кряхтя и охая, наверное больше для показа, чем на самом деле от боли, Рафик между тем добрался до противоположного края ямы и выбрался на твердую поверхность.
— Что дальше делать, хозяин? — опасливо поинтересовался, боясь новой вспышки гнева работодателя.
— Посмотри, нет ли там какой палки, — распорядился Рахимов, не особенно надеясь на везение.
Что-то ему подсказывало, что сегодня не его день. Ничего-ничего, когда-нибудь полоса невезения должна же закончиться.
Возможно, снаружи и впрямь наступили новые сутки, поскольку нукер живо обернулся с длинной и прочной жердью в руках.
— Давай сюда! — распорядился молодой человек.
Ухватившись за конец шеста, Мирза что есть сил оттолкнулся от кромки ямы и прыгнул.
Понятное дело, что до того края он не допрыгнул. Все-таки вес не тот, да и тренировки он в последнее время все чаще пропускал. Не до того было, семейный бизнес поглощал все его время без остатка.
Повис безвольной грушей на жерди. Но Рафик, молодец, не сплоховал. Устоял на ногах, удержав шест в руках, и потянул его на себя, вытаскивая мужчину на свою сторону.
Уже через пару минут Рахимов-младший восстанавливал учащенное дыхание рядом со своим верным оруженосцем.
«А ведь мог же и бросить…» — мелькнула в голове подленькая мыслишка.
Как будто бы прочитав его мысли, телохранитель пристально посмотрел в глаза напарника и нахально подмигнул ему.
«Чтоб тебя… совсем люди распустились!»
Еще какое-то время шли без происшествий.
Рафик даже начал шептать благодарственную молитву, и Мирза присоединился к нему, хотя и считал, что не самое удачное время выбрано для зикра.[36]
И зря богохульствовал, творя молитву не с чистым сердцем.
Ибо туннель заволокло невесть откуда взявшимся дымом.
Сначала люди не обращали на него внимания. Ну, дым себе и дым. Стелется клубами под ногами, как на какой-нибудь сцене во время выступления артистов. Безвредный же, идти и дышать не мешает.
Но постепенно дым поднялся им до колен, потом до пояса. И пришла тревога. Дышать стало намного тяжелее, да и пола не видно. Кто знает, может, там снова какая яма нарисуется. На этот раз шире и глубже предыдущей. Или гадость похлеще.
Невольно ускорили шаги.
А дым добрался уже до груди, начал протягивать ядовитые щупальца в ноздри, глаза и уши. Ушам ничего, а вот зрение и дыхание пострадали. На «вкус» дым оказался горьковатым и пряным, немного напоминая табачный. Но кто бы здесь умудрился зажечь гигантскую сигарету? Разве что пару тюков с никотиновым зельем. Не многовато ли для двух пар легких? Глазам же такое «угощение» и вовсе чистым ядом стало. Мгновенно началась резь, обильно полились слезы.
— Крыс они, что ли, выкуривают? — закашлялся Рафик.
— Ага, крыс, как же, — с сарказмом сплюнул Мирза. — И кто это — «они»?
— Я почем знаю. Может, те, к кому сбежал русский.
— Ну-ну, — скептически молвил Рахимов.
— Что делать будем, хозяин? — воззвал к начальственному уму нукер. — Подохнем ведь, как собаки! Вернемся, а?..
— Совсем тупой! Куда возвращаться?! Противогазы делать будем.
— Это как?!
— Носовой платок есть? — с сомнением полюбопытствовал «мишка Гамми».
— А как же!
Рафик сунул ему под нос ладонь, перевязанную окровавленной тряпкой. Молодой человек брезгливо отшатнулся.
— Тогда мочи, — велел коротко.
— Но… чем? — выпучил глаза телохранитель.
— Чем, чем… Подручными средствами…
И стал расстегивать ширинку, недобрым словом поминая учителя начальной военной подготовки с его лекциями по гражданской обороне.
— Поймаю Градова, в сортире утоплю! — пообещал громогласно, приближая к лицу вымоченный в урине носовик.
Майор Юлдашев, как ни странно, не халтурил на занятиях. Советы военрука оказались весьма здравыми. Хоть и несло от импровизированных респираторов, спаси Аллах, но они таки помогали, служа вместо фильтра.
Да вот надолго ль их хватит? Слишком уж быстро высыхают. Повторить же процедуру в ближайшее время вряд ли получится. Для этого хорошо бы воды напиться.
Идущий впереди Рафик вдруг стал столбом.
— Ты че, идиот? — напустился на него Мирза. — Давай, шевели копытами!
— Там… — вытянул вперед руку телохранитель, став похожим на памятник Ленину, стоявший еще лет пять назад на главной площади Бируни. — Там…
— Да что там? — обогнул его сын хокима.
И тоже увидел.
Впереди сквозь дым брезжил свет.
Не электрический.
Вполне себе обычный свет солнечного дня…
Ох, лучше бы они не выходили из этого проклятого туннеля.
Ход вывел их прямо к огромным двустворчатым воротам, вделанным в толстую кирпичную стену. Стена была тоже внушительной высоты, со сводчатым коридором поверху и то тут, то там торчащими сторожевыми башнями.
При взгляде на все это Мирзе тут же захотелось нырнуть обратно в туннель. Но, увы, как они с Рафиком не пытались найти вход, из которого вот только что выбрались, ничего у них не получалось.
Чертовщина какая-то. А ведь всего и отошли метров на пять или шесть.
Главное, Рахимов никак не мог сориентироваться, где они находятся. Стены ему что-то напоминали, но что именно, «мишка Гамми» понять не мог. То ли газа в подземелье надышался, то ли солнце слишком уж немилосердно жгло, однако голова отказывалась работать.
Ну, на частное владение, вроде, непохоже. Не могли же под самым носом у Бирунийского хокима и его людей незаметно и без разрешения отгрохать такую вот крепость.
Или он чего-то пропустил за всей этой нервотрепкой с фальшивыми рублями. Эх, напрасно они повелись на это дело. Да уж больно предложение заманчивое было. И большие люди попросили. Отказать им было неудобно. И что теперь? Младший братишка погиб, Градов же, раскопавший эту историю, наверняка успел стукнуть, кому надо…
На Рафика крепостные стены произвели еще большее впечатление, чем на его босса.
С выпученными глазами, широко открытым ртом и взмокшим лбом нукер озирал загадочное фортификационное сооружение.
Особенно его поразило гигантское бревно, служившее запором для ворот.
— Хватит зевать, давай осмотримся, — хлопнул Мирза по плечу телохранителя. — Хорошо еще, что мы по эту сторону ворот оказались.
Перед ними была широкая, метров в десять улица, устремлявшаяся вперед, к высокому зданию, украшенному тремя башенками. По обе стороны магистрали находились кварталы, состоявшие из больших двух- и трехэтажных домов, сложенных из кирпича-сырца и разделенных узкими улочками, выходившими на проспект.
Из одного такого переулка им навстречу выковылял дряхлый дедок, одетый в мешковатый балахон коричневого цвета. На голову старика был нахлобучен свернутый из тряпок тюрбан. Дед себе и дед, ничего особенного. Таких можно было в изобилии встретить на окраинах Бируни. В центре подобного типа точно отловила бы милиция. Уж больно неопрятен на вид.
— Салам алейкум, почтенный, — поприветствовал его Мирза. — Не подскажете, где это мы находимся?
Старик поднял на них взгляд, затуманенный возрастом, и принялся пристально разглядывать парочку, словно какое диковинное животное.
— Как называется это селение?! — уже громче поинтересовался Рахимов.
Вдруг дед глуховат и не расслышал.
Бомжеватый старикашка повернулся к ним спиной, ударил себя ладонями по бедрам, аж из балахона пыль поперла, и закудахтал что-то на непонятном наречии.
Мирзе показалось, что он разобрал пару слов, сказанных как будто на фарси.
На клекот дедка из той же улочки выскочили три женщины, а вслед за ними и стайка чумазых детишек. Вся компания была одета под стать аксакалу — в такие же свободные балахоны, только окрашенные в более яркие цвета. Правда, только взрослые. Что ж до карапузов, так те попросту щеголяли в чем мать родила.
Компашка обступила сына хокима и его нукера, бесцеремонно разглядывая их со всех сторон. Дамочки о чем-то переговаривались между собой на том же неведомом языке, похожем на иранский. Пацанята же и вовсе обнаглели. Подлетев к гостям, они принялись дергать их то за брючины, то за рукава пиджаков, при этом восторженно цокая языками и хихикая. Один, нащупав за поясом Рафика пистолет, попробовал завладеть им, но получил решительный отпор.
— Не балуй! — шлепнул его по чумазой ручке нукер.
Мальчуган тут же принялся реветь в три ручья. Одна из теток схватила детеныша на руки и стала успокаивать, зло сверкая черными очами в сторону узбека и что-то гортанно лопоча.
Среди потока слов можно было различить «дэв» и «Ангро-Майнью».
— Так, мне надоело! — решительно подвел черту под творившимся безобразием Рахимов-младший. — Кто-нибудь может мне объяснить, куда мы попали?
В ответ — молчание.
— Вы понимаете по-узбекски? — попробовал зайти с другой стороны.
Снова безмолвие.
— Слышь, Рафик, ты, по-моему, чуток знаешь фарси? Сам же хвастался, что сериал «Хазрати Юсуф» без перевода смотрел.
Нукер, забыв о всегдашней выдержке, вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.
— А я-то думаю, что мне все это напоминает! Точно, сериал «Хазрати Юсуф»![37] Наверное, кино снимают. А это массовка. Вон, смотрите, и храм точь-в-точь такой, как в кино.
Он ткнул пальцем в здание, напоминавшее двухступенчатую пирамиду.
— И что, иранцы получили разрешение на съемки у нас? — удивился «мишка Гамми». — Ничего об этом не слышал.
— У нас, наверное, дешевле снимать, — предположил телохранитель. — Так многие делают. Вот, русские почти все свои сериалы у хохлов снимают.
— Что, и массовку с собой надо было везти? — усомнился молодой человек. — Наши-то, наверняка, намного дешевле бы обошлись.
— А кто их, киношников, разберет? Они все с причудами.
Теперь, когда все стало на свои места, голова заработала четче. К Рахимову вновь вернулась обычная самоуверенность.
— Ладно, спроси у них, где их начальство.
С трудом подбирая слова, Рафик перевел артистам вопрос шефа.
Женщины и старик переглянулись между собой, кажется, что-то поняв.
Решительным жестом отодвинув дам в сторону, дедок выступил вперед и, хитро прищурившись, протянул вперед правую руку ладонью вверх.
— Ага, бакшиш требует! — удовлетворенно заулыбался Мирза.
Это был уже понятный и для него язык.
Достав из кармана портмоне, он раскрыл его и извлек пачку купюр. Выбрал достоинством поменьше, однодолларовую, и протянул старцу. Тот, взяв американскую валюту в руки, удивленно повертел ее, зачем-то понюхал и даже попробовал на зуб, отгрызя уголок. Потом решительно вернул доллар Рахимову и покачал головой.
— Тебе чего, мало?
Добавил еще пятерку.
Снова отрицательный кивок.
— Может, тебе сумы нужны, дед? — хихикнул «мишка Гамми», помахав перед носом деда радужной сотенной бумажкой.
И эта не произвела должного впечатления.
— Ну, я не знаю, чем тебе угодить, аксакал, — развел руками хокимов сын. — Евро у меня нет и ваших риалов тоже. Вот, сам посмотри.
Он развернул перед носом привередливого деда бумажник. Старик сунул туда свой нос, и вдруг лицо его расцвело беззубой улыбкой. С радостным клекотом он выудил из недр рахимовского лопатника четыре блестящих монеты. Две достоинством в двадцать пять сумов с портретом Джалолиддина Мангуберды,[38] одну — пятьдесят сумов и одну — сто. Полтинник и сотня ему не очень приглянулись, а вот четвертаки с лицом хорезмийского султана привели деда в непонятный восторг. Зажав один в кулачке, остальные три монетки он вернул на место.
Кивнул головой и сделал приглашающий жест. Мол, следуйте за мной. И засеменил по каменной мостовой шоссе.
— Вот чудик, — хмыкнул Мирза, пряча бумажник. — Позарился на четвертак, отказавшись от доллара. А ведь тот в сорок пять раз дороже.
По пути им попадались редкие прохожие. То ли из-за жары, то ли из-за занятости на съемках людей на улицах чудного города-крепости было мало.
Рахимов заметил одну странность. При всем том, что одеты люди были в духе среднеазиатской старины, внешне они мало походили на жителей Востока. Какие уж тут иранцы. Те все смуглые, темноволосые и горбоносые, а эти — светленькие, что волосами, что кожей. И черты лиц скорее европейского склада, чем азиатского.
И все, как один, с неподдельным изумлением разглядывали узбеков, тыча в них пальцами и перешептываясь между собой.
Что-то тут явно не так.
Попробовал поговорить со стариком на религиозные темы. Мусульман всех стран объединяет слово Божье. Вот и прочел пару подходящих аятов из Корана на тему гостеприимства и дружелюбия. Напевная арабская речь, равно как и упоминание имени Аллаха, не произвели на деда ни малейшего впечатления.
Странно, обычно люди его возраста отличаются набожностью. Особенно же иранцы, где вся власть находится в руках исламского духовенства.
Зашел с другой стороны, упомянув имена аятоллы Хомейни и нынешнего президента Ахмадинеджада. Тоже никакой реакции. Ишь, партизан нашелся.
А может, это никакие не киношники, а что похуже? Какая-нибудь новая секта, например. Построили себе ашрам или что там у них, и теперь вот спасаются, отказавшись от благ цивилизации.
Но все равно не ясно, как могло быть сооружено все это на землях, формально подчиняющихся Улугбеку Каримовичу Рахимову? Ничего, выясним.
— Спроси его, далеко ли еще идти, — велел Рафику.
Выслушав сбивчивую фразу нукера, которую пришлось повторить пару раз, аксакал махнул рукой вперед и засеменил дальше.
Вскоре они подошли к развилке.
Слева высился тот самый двухступенчатый храм (как его определил Рафик), перед которым лежала площадь. За храмом виднелся какой-то водоем, около которого расположился небольшой базарчик.
— Может, сходим, съестным разживемся, Мирза-ака? — жалобно проблеял нукер. — Жрать хочется. И пить тоже.
В его словах был резон. Да и вообще, где же еще раздобывать на Востоке информацию, как не на базаре?
— Начальство ваше где? — с помощью телохранителя осведомился «мишка Гамми» у провожатого.
Он махнул рукой, указывая направо.
Там стоял тот самый высокий трехбашенный дворец, который путники заметили еще у ворот.
— Ладно, отец, свободен, — распрощался с дедком Рахимов-младший. — Рахмат, спасибо, шукран. Уверен, что не хочешь доллар?
Помахал купюрой перед носом старика, но тот снова остался равнодушен к бумажке с портретом Вашингтона.
— Ну, как знаешь. Может, другие сговорчивее окажутся.
Старик повернулся к ним спиной и засеменил обратно по проспекту, а узбеки нацелились на базар.
Первым делом они, конечно, освежились у городского фонтана. Вода в рукотворном водоеме была теплой, но не застоявшейся и не воняла. Видно, ее меняли. Но как? Подводных труб не было видно. Неужели наполняли и вычерпывали такую махину вручную?
Сняв пиджаки и засучив рукава рубашек, Мирза и его телохранитель умылись, смочили водой головы. Пить не решились. Мало ли что…
Базар был по-восточному щедр, хоть и маленький.
Лепешки, присыпанные кунжутом, истекающая медом пахлава, зажаренные целиком на вертеле бараны, ароматный розовый шербет, копченая сомятина, орехи, желтобокие дыни, нежные персики, крупные сливы, тяжелые кисти винограда — все, чем богата каракалпакская земля.
Странным показалось отсутствие неизменных котлов с пловом и лотков с шаурмой. А еще нигде не было видно традиционных импортных товаров. Ни тебе жвачки, ни чупа-чупсов, ни банок с кока-колой и пепси, ни чипсов-сухариков-орешков.
Точно, сектанты, встревожился Рахимов-младший.
Облюбовав себе запеченную с приправами баранью голову, до которых был страшный охотник, пристрастившись к этому лакомству в Марокко, «мишка Гамми» ткнул в нее пальцем и поинтересовался у улыбчивого торговца:
— Сколько стоит? How much?
Перс, разумеется, не понял или сделал вид, что не понимает.
— Переведи! — распорядился Мирза, которого эта «безъязыкость» на родной земле уже начинала раздражать.
Выслушав вопрос, продавец показал им три пальца и что-то прокаркал.
— Три? Чего — три?
Пухлый бумажник ненадолго заинтересовал мужика. Казалось, ему было любопытно, из чего сделано портмоне. Больше всего порадовался отчего-то кнопке. Потыкал в нее пальцем и захихикал.
— Вот дебил, — пожал плечами Рахимов. — Итак, доллары, сумы, рубли?
Втайне со злорадством понадеялся, что иранец поведется на российскую валюту. Вот прикол будет расплатиться с ним рахимовской фальшивкой.
Однако мужик, как и провожавший их старикашка, отрицательно покачал головой, отвергнув все разновидности валюты. Скривился и вперил в узбеков взгляд, полный презрения и недоверия. И на всякий случай пододвинул к себе поближе глиняное блюдо с бараньей головой.
Тогда хокимовский сынок решил повторить эксперимент с мелочью. Вытряс из кошелька все имевшиеся там монеты и протянул мяснику.
У того сразу заметно улучшилось настроение.
Взял предложенные ему «железки» и высыпал перед собой на прилавок, ловко рассортировывая их по величине и, странно, цвету. Больше всего ему приглянулись желтенькие кругляши. Но и серебру тоже был рад.
Каждую из монеток он внимательно осмотрел, обнюхал и попробовал на зуб. При этом брови его удивленно вздымались.
Закончив, он обратился с каким-то вопросом к Рафику.
— Чего он хочет?
Верный нукер захихикал.
— Ну?! — напустился на него босс.
— Спрашивает, чистое ли это серебро и золото.
— Чего-о? — протянул Мирза, пуча глаза. — Да ты че, мужик, издеваешься?! Какое на хрен золото?!
Непроизвольно выхватил пистолет и сунул под нос иранцу, но вовремя спохватился и спрятал оружие.
Испуганный его реакцией продавец закивал головой, как китайский болванчик, и отсчитал себе пять монеток, среди которых три были все теми же, отчего-то так популярными у местных четвертаками, одна медно-никелевая гривна с князем Владимиром (привез как-то на сувенир из Украины) и стосумовик.
Взамен узбеки получили уже облюбованную Рахимовым голову, пару лепешек с сезамом и десяток персиков.
— Ни фига себе! — восхитился Рафик, впиваясь зубами в импровизированную шаурму. — За двести сумов получили жратвы тысячи на три! Что здесь творится, Мирза-ака?
— Хрень какая-то. — Молодому человеку отчего-то расхотелось есть от одолевших его дурных предчувствий. — Прикалываются они, что ли?
— А может, у них специальная акция сегодня? Помните, как недавно на день рождения Ленина коммунисты устроили хохму. Продавали товар только за советскую мелочь. Я тогда сам бутылку водки за три рубля шестьдесят две копейки купил.
— Откуда взял столько-то?
— Копилку свою нашел. Детскую.
Рахимов-младший с удивлением посмотрел на телохранителя. Надо же, и он когда-то был ребенком. Не верится. Сколько себя помнил Мирза, Рафик всегда был при нем уже взрослым мужчиной.
— Ну, разве что акция, — согласился. — Смотри-ка, они здесь все монетами рассчитываются.
И впрямь, понаблюдав некоторое время за вяло идущим торгом, узбеки отметили, что местные расплачивались и получали сдачу металлическими кругляшами. Преимущественно медными и серебристыми.
— Если Аллах хочет кого наказать, он отбирает у того разум, — вздохнул «мишка Гамми», наслаждаясь сочным и ароматным персиком. — Кстати, а у тебя мелочь есть? Моя почти вся разошлась.
— Мало-мало найдется. — Рафик похлопал себя по карману, в котором что-то зазвенело.
Перекусив, они продолжили свой путь к местному начальству.
— Что там такое? — прищурился Мирза, глядя на «дворец».
— Заварушка какая-то, — предположил нукер.
Перед трехбашенным зданием собралась большая толпа народа, среди которого особо выделялись парни, одетые в странные доспехи.
Римские, узнал Рахимов, недавно посмотревший по видику телесериал «Рим».
Наверняка, киношники.
Подошли ближе.
Дворец, или чем он там был, и впрямь производил впечатление. На высоком десятиметровом основании, облицованном разноцветной плиткой, было построено величественное сооружение размером с пятиэтажку. Правда, не из камня, а из дешевого сырцового кирпича.
Не могли нормальных стройматериалов достать, скривился Рахимов. Хотя, конечно, по стилю дворец вписывался и окружающий пейзаж. Сделай его из финского силиката да покрой металлочерепицей — выглядело бы чужеродно.
Ворота в платформе распахнулись, и из них вышла торжественная процессия.
Возглавлял ее деревянный паланкин, который несли на могучих плечах восемь здоровенных негров (ага, америкосы засветились!). В носилках возлежал на подушках худощавый парень, по виду чуть старше Мирзы. Смуглое лицо с крючковатым носом и тонкими, презрительно сжатыми губами обрамляли темные вьющиеся волосы, покрытые лавровым венком. Одет был молодой человек в длинную складчатую тогу белого цвета с алой полоской.
«В белом плаще с кроваво-красным подбоем…» — вспомнилось тут же из Булгакова. Читали, как же.
— Это типа римский сенатор, — пояснил он Рафику.
Рядом с носилками, чуть поотстав от них, ехал всадник в древнеримских доспехах. Судя по алому плюмажу на шлеме, такого же цвета плащу, золотой цепи на шее и каким-то значкам-щиткам на груди, офицер. Какого ранга, Мирза не разобрал. Не настолько хорошо он разбирался во всех этих трибунах, легатах и центурионах.
Следом за офицером, ощетинившись копьями и зыркая туда-сюда настороженными очами, топали с десяток солдат, тоже в римской военной амуниции.
Ничего так, реалистичненько. Хорошо работают парни. Стараются.
Вот только камер нигде не видать. Классно замаскировали.
Мирза нашарил рукой в кармане пачку сигарет, достал одну и щелкнул зажигалкой. С наслаждением затянулся ментоловым дымом.
— Можно и мне, ака? — попросил телохранитель.
— Так ты ж вроде как не куришь? — изумился Рахимов, но сигареты не пожалел, хоть у самого едва полпачки осталось.
Ничего, дело наживное. Вот у этих съемка закончится, потолкуют с ними, справятся о дороге домой и…
Внезапно процессия остановилась.
Парень в носилках привстал со своих подушек и, Аллах знает чего, уставился на узбеков в оба глаза. Затем что-то крикнул своей «страже». Причем явно на каком-то из европейских языков. То ли на испанском, то ли на итальянском, молодой узбек не разобрал.
— Чего ему надо? — удивился.
— Может, здесь курить не полагается? — предположил Рафик, скоренько туша сигарету. — Тогда ж, вроде, сигарет не было.
— А-а, ну, да…
Рахимов, сделав пару затяжек, погасил и бросил окурок на землю.
— Айм сори, айм сори, — примирительно поднял руки вверх. — Готовы оплатить испорченную пленку.
Но извинений, очевидно, было мало. «Солдатики» подскочили к ним и стали угрожать своими пиками и короткими листообразными мечами.
— Вы чего, парни? — удивился хокимов отпрыск. — Давайте уладим дело миром.
Повторил это по-английски, а Рафик перевел на фарси.
Не унялись. А один, самый наглый, даже ткнул Мирзу в пухлую ягодицу, что окончательно вывело из себя «мишку Гамми».
— Ладно, пид…ы!
Он выхватил из-за пояса пистолет и щелкнул предохранителем.
При виде оружия нападающие не особо испугались, продолжая теснить узбеков к стене.
— Рафик! Пару предупредительных, не больше! — приказал Рахимов. — Международные конфликты нам не нужны!
И первым бабахнул в воздух. К нему присоединился и нукер, тоже пальнув по облакам.
Звук выстрела, казалось, отрезвил молодчиков. Они испуганно шарахнулись в стороны. Но, повинуясь новому окрику парня в костюме сенатора, снова пошли в атаку.
Что ж, возьмем прицел пониже.
Мирза пустил пулю прямо над носилками. Кусочек свинца, срезав страусовый плюмаж с паланкина, попал в крышу близлежащего дома, отскочил от нее и рикошетом угодил… прямо в плечо сидевшего в носилках молодого человека.
Тот вскрикнул, схватился за рану. Из-под его руки обильно потекла кровь. Парень смертельно побледнел и упал на подушки.
Толпа вокруг разразилась испуганными криками, носильщики рванули вперед. За ними поскакал и офицер, на ходу что-то скомандовав пехотинцам.
— Пи…дец! — обреченно выругался Рахимов по-русски, глядя, как со всех сторон на него движутся острые копья и мечи. — Мы сдаемся! Сдаемся! Рафик, бросай оружие!
И сам первым бросил на землю пистолет, покорно поднимая руки вверх…
Носилки с раненым поволокли к самой большой палатке лагеря, украшенной султаном из страусовых перьев.
На шум оттуда выскочила симпатичная молоденькая брюнетка лет шестнадцати и, завидев окровавленного парня, тут же заломила руки и стала что-то причитать, Роман разобрал, что вопила девчонка на латыни.
И это окончательно убедило его, что все, происходящее вокруг, увы, не игра. Ну, не станет в такой драматический момент девчонка, какой бы повернутой на ролевке она не была, рыдать на мертвом языке. Это сродни тому, о чем предупреждал Штирлиц радистку Кэт накануне родов: «А ругаться и звать маму ты, девочка, будешь по-русски».
То же, что видимая им картина, — это отнюдь не хорошо прописанный и разыгрываемый актерами эпизод сценария, было ясно. Молодой человек был по-настоящему ранен и нуждался в срочной медицинской помощи. И кто виновники суматохи, тоже ясно. Вон они стоят, окруженные толпой разъяренных легионеров, готовых растерзать преступников на месте.
Всадник в доспехах с какими-то знаками спешился и принялся отдавать четкие команды. По его распоряжению раненого бережно приподняли с паланкина и внесли в шатер. За ним, продолжая всхлипывать, зашла и брюнетка, между делом бросившая на Романа и пленных узбеков пару оценивающих взглядов.
Ох, и глазищи, поежился журналист. Словно огнем обдала.
— Медикуса сюда! — рявкнул офицер. — Терций, ко мне! Взять этих под стражу, заковать по рукам и ногам и наблюдать неусыпно. Головой мне за колдунов отвечаешь!
Опцион тут же бросился выполнять приказ, а Градова заинтересовала формулировка «колдуны». Уж кем-кем, а колдунами Мирза с Рафиком не были. Так, мафиози районного масштаба. Хотя, если брать аферу с фальшивыми рублями, то можно повысить их ранг до «международного». Но не чародеи.
Легионеры скрутили лихую парочку и поволокли к кузнице. Наверное, проделать ту же процедуру, что и с Романом. С поправкой на приказ «по рукам и ногам».
Когда его волокли мимо питерца, Рахимов попытался вырваться и кинуться на врага.
— Градов, сука! Ты что творишь на моей земле?! Да я тебе руки-ноги повыдергиваю и спички вставлю!
— Остынь, — процедил сквозь зубы журналист. — Это не твоя земля.
— А чья, пид…р вонючий?! — продолжал вырываться из цепких рук римских вояк «мишка Гамми». — И где ты этих ряженых набрал? Нелегалы?! А-ну, отпустите, гниды! Больно же!
— Это не твоя земля, Мирза, — спокойно повторил Ромка скорее не для бывшего однокашника, сколько для самого себя, чтобы уяснить позицию. — Мы в Древнем Риме, приятель. Вернее, в Древнем Хорезме…
— Ты че, ё…нулся?! — От удивления сынок хокима даже перестал брыкаться, и его тут же поволокли дальше. — К-какой Р-рим, к-какой Х-хорезм нах?..
— Самый обычный, из учебника истории, — пробормотал ему в спину русский.
— Эй, склавин, или бактриец, кто ты тама есть?! — проорал Садай на своем архаичном арабском. — Тебя центуриона, доминус Марк Сервий звал!
— Иду, — отозвался журналист и строевым шагом направился к начальству.
Не доходя двух шагов, остановился, вскинул руку в древнеримском приветствии и возгласил:
— Аве Цезарь!
Офицер скептически глянул на него и хмыкнул.
— Ну-ну. Кто такой?
Роман прилежно повторил легенду, придуманную для него Терцием, Децимом и Садаем. Дескать, так и так, сами мы не местные, из Бактрии пробираемся по поручению великого царя Кушан Канишки. Велел великий государь за посольством приглядывать, оберегая новых союзников от всяческих неприятностей, пока гости находятся на территории Кушанской империи. И если что, упредить его, государя, через надежных людей.
— И много вас тут? — Скептицизм во взгляде старого вояки не исчезал.
— Я один был послан, доминус.
— Складно лепишь по-латыни-то, парень, — похвалил центурион. — Складно, да не ладно. Думаешь, я поверю, что тебя одного отправили приглядывать за без малого сотней здоровых и вооруженных мужиков? Не поверю. И никто из них не поверит.
Он ткнул пальцем в своих топчущихся неподалеку подчиненных.
— Я верно говорю, солдаты?
Те недружно ответили.
— Правильно.
— Вот! Значит, ты кто?
Палец Марка Сервия уперся в Романову грудь.
— Значит, ты шпион. Ищейка. Верно я говорю? А не заодно ли ты с этими колдунами, которые покушались на жизнь достойного сенатора Квинта Тинея Руфа?
— Никак нет, — по-военному четко рапортовал Градов. — Вы же сами видели, доминус, как они хотели наброситься на меня.
— Тоже верно, — согласился офицер, хитро щурясь. — Если б не это, сидел бы уже с ними на одной цепи. И все-таки, что ты делал в расположении гарнизона солдат великой Римской империи?
— Говорю же, присматривал.
— Чтобы нас никто не обидел? — оскалился центурион гниловатыми зубами.
— Так точно!
— Один? — опять уточнил вояка.
— Как есть один.
— Ты меня за идиота держишь? — спокойно осведомился Марк, хотя в голосе его уже прорезались металлические нотки угрозы.
Тут вмешался языкатый Садай.
— Осмелюсь доложить, доминус, этот склавин… бактриец… В общем, этот парень здорово дерется. Нас четверых так отделал, что…
— Как, отделал?! — рявкнул центурион.
Мальчуган понял, что сболтнул лишнего.
— Нет, ну, мы просто не ожидали нападения. И потому он смог кое-что сделать. Но мы быстро опомнились и сами ему накостыляли…
Роман кашлянул. Юноша бросил на него затравленный взгляд и густо покраснел.
— Понятненько, — процедил сквозь зубы офицер. — Жиром позарастали, бездельники! Одного вонючего пастуха вчетвером отделать не могли?! Да я вас! Да вы у меня!..
— Извините, доминус, — вступился за арапчонка Роман. — Они бы и вдесятером со мной не справились в рукопашном бою, если бы не застали меня врасплох. Можете проверить.
— Как это? — отпала челюсть у центуриона. — Ты понимаешь, парень, под чем подписываешься?
Журналист кивнул.
— Ну, смотри у меня! Как только сенатор поправится, проведем испытание. А сейчас мне не до того. Присматривайте за ним! — велел офицер Садаю и его приятелям, а сам подался в шатер, куда унесли раненого.
Одна мысль не давала журналисту покоя. С тех самых пор, как Марк Сервий назвал имя пострадавшего.
— Как, говоришь, зовут вашего посла? — спросил он у арапчонка.
— Я говорить? — опешил юноша.
— Ну, ты или не ты, не важно. Зовут его как?
— Квинтус Тинеус Руфус! — четко отбарабанил Садай.
Приплыли, почесал затылок Роман.
Вот не думал, что в этом захолустье доведется встретиться с кем-то из реальных исторических лиц.
Тиней Руф, или как его звали в Талмуде, Турнус Руфус, то есть Тиран Руф. Человек, ставший в 130 году нашей эры пропретором Иудеи и за два года своего правления наделавший столько глупостей, что местные жители не выдержали издевательств и подняли восстание, во главе которого стал Симон Бар-Кохба.
Из сенаторского шатра вышел центурион. Его хмурый вид не сулил ничего хорошего.
— Эскулап говорит, что надо руку резать, — сообщил Марк Сервий. — Но сенатор может не вынести операции. Помрет от болевого шока.
И что теперь, подумалось Градову.
Руф умрет, не станет иудейским наместником, не прикажет перепахать Храмовую Гору с руинами еврейской святыни. Следовательно, не будет никакого мятежа Бар-Кохбы, и история Земли пойдет совсем по другому пути.
Налицо тот самый хроноклазм, о котором писали фантасты, начиная с Рея Брэдбери.
Да фиг с ним, с искажением хода истории. Главное, что он сам, Роман Градов, уже не сможет вернуться в собственное время. А это слишком.
Надо что-то делать.
— Кстати, а кто та девица, которая рыдала над сенатором? — осведомился он у юного араба. — Жена, наложница?
— Да что ты! — замахал руками парнишка, и на лице его заиграла мечтательная улыбка, столь свойственная юношам, когда они думают о прекрасном поле. — Валерия Руфина его дочка.
— Дочь? — удивился питерец. — А сколько же лет сенатору?
— Тридцать или мало больше.
— Раненько же он стал папой, — покачал головой Ромка.
— Она приемный. Посол лет десять назад жениться на матрона из знатный род, старшей он сам. Жена потом умер. Сенатор очень заботится о дочка. Любит ее.
— Еще бы, — хмыкнул журналист. — Как не любить такую красавицу?
— Ты что хотел сказать?! — вскинулся молодым петушком Садай.
— Тише, тише! — призвал к порядку забияку. — Вон, центурион на нас смотрит.
Тем временем к Сервию присоединился медикус — толстый дядька с растрепанными длинными волосами, обрамляющими приличную плешь. Тоже отнюдь не радостный на вид.
— Сенатор потерял много крови, — крякнул «военврач». — Боюсь, даже операция не поможет.
Роман сделал пару шагов вперед.
— Позвольте мне осмотреть пациента.
Две пары глаз, в которых удивление смешивалось с презрением к наглому пленнику, уставились на молодого человека.
— Зачем? — коротко бросил центурион.
— Ты что-то смыслишь во врачебном искусстве? — усомнился медик.
— Мне приходилось сталкиваться с такого рода ранениями, — пояснил Градов.
— Где? — офицер был по-спартански лаконичен.
— Да какая разница? — перебил его врачеватель. — Тут надо человека спасать! Пойдем, поглядишь. А вдруг…
Сопровождаемые подозрительно рассматривающим Ромку Марком Сервием, члены «консилиума» прошли в палатку.
Навстречу им кинулась все та же брюнетка. Лицо ее было залито слезами.
— Вы его спасете? — схватила она за руку медикуса. — Делайте же что-нибудь!
— Делаем все, что в наших силах, — буркнул тот и, обращаясь к журналисту, ткнул пальцем в ложе, на котором распростерся смертельно бледный Тиней Руф. — Смотри, парень.
Молодой человек уловил умоляющий взгляд поразительных глаз красотки. Ради такого чуда стоило постараться. Ну, и ради спасения Истории, разумеется, тоже.
Подойдя к ложу, принялся осматривать пациента. Прерывистое дыхание, горячий лоб, пересохшие губы. Похоже, у больного сильный жар. Оценил мастерство наложенных жгутов, остановивших кровотечение. Потом перешел к самой ране.
В принципе, ничего страшного там не было. Пуля прошла навылет, сквозь мягкие ткани, не задев кости. Главная проблема состояла в кровопотере и возможности заражения, которое потенциально перетечет в гангрену.
Будь под рукой дезинфицирующие материалы и пара ампул с вакцинами от столбняка и каким-нибудь антибиотиком, проблем бы не было. Но все дело в том, что подобные медикаменты появятся почти через две тысячи лет. А здесь же даже элементарных йода и зеленки нет.
Насколько он помнил, главным средством практически от всех болезней у римлян была… капуста. Её натирали и затем прикладывали к ранам и нарывам. Вот и сейчас на столике у ложа валялось пару капустных листов, а в бронзовой ступке находилась кашица из того же растения, готовая для примочек.
Изучение искусства боя шиваната невозможно вне связи с его медициной. Хотя бы для того, чтобы знать, куда ударить и какие последствия вызовет этот удар, воин должен знать медицину на примитивном уровне. Медицина шиваната, берущая, как и само боевое искусство, свое начало в Индии, является уникальным сплавом классической китайской, тибетской и индийской медицин.
Если бой и философия шиванат преподавались изначально всем ученикам, то медицина делилась на два уровня. Самый простой, базовый, давался всем без исключения. Второй, продвинутый, — только Посвященным.
Первый уровень медицины включает в себя учение о распорядке дня, рациональном питании, полезных и вредных продуктах, сексе, правилах хождения в баню, употреблении табака и алкоголя. Посвященные же помимо всего этого учили также заболевания, их причины и профилактику, приготовление лекарств, настоев, мазей, лечебные травы, массаж, акупунктуру и акупрессуру, кровопускание, лечебную гимнастику, хирургию, приготовление ядов и противоядий, гипноз, искусство «смертельного касания» и искусство реанимации.
Романа Спитамен-ака готовил по программе Посвященных, хоть официально еще и не удостоил ученика столь высокого ранга (дескать, молод еще, пусть поучится, житейской мудрости наберется). Но это были пустые формальности. Главное, что Градов получал сокровенные знания.
Вот и сейчас ему необходимо было собраться и сосредоточиться, чтобы процесс реанимации больного дал нужные результаты.
— Ом! — зазвучали в шатре звуки древней мантры, настраивая душу и разум на слияние с Небесным Танцором. — Ом нама Шивайя!
Руки подняты высоко, к небу, скрытому материей палатки, и все равно такому огромному и бескрайне-бездонному. Готовые принять часть энергии, разлитой в Природе. Одна ладонь отделена от другой расстоянием не более половины ступни. Это чтобы получилась живая свеча. Ноги попирают твердь, стопы выбивают медленный ритм.
— Ом нама Шивайя! Ом! Ом! Ом!..
Окружающее растворяется в пестрой круговерти цветовых пятен. Уже не видно ни прекрасноокой брюнетки, ни удивленно хлопающего глазами центуриона, наполовину вынувшего из ножен свой гладиус, ни врачевателя, заинтересованно наблюдающего за манипуляциями новоявленного «коллеги».
Ни распростертого на ложе смерти римского патриция.
На его месте сплошное черное пятно, по которому бегают разноцветные искорки. Больше всего синих и алых, но есть и угрожающе-фиолетового оттенка. Эти последние сосредоточены в одном месте. Там, где у больного рана.
Между ладоней становится жарко. Словно держишь раскаленный уголь. Да, точно, уголек и есть. Надо побыстрее прижечь сенаторскую язву, чтоб не дать болезни распространиться по всему телу.
Такое же жжение разливается и по груди. Это пылает тришула.
Градов делает шаг к ложу, затем еще один.
И вдруг видит, что у изголовья черного пятна прямо из ткани палатки проступает большое овальное пятно темно-синего цвета. Через несколько мгновений оно принимает вид прекрасного лица, обрамленного густыми черными локонами. Два глаза закрыты, губы сжаты в страдальческой гримасе. Зато третий, расположенный в центре высокого лба глаз широко распахнут и горит тем же обжигающим пламенем, что и Романовы руки и грудь.
Нужно поскорее избавиться от жжения в ладонях. Молодой человек протягивает руки вперед и опускает уголь прямо в скопление фиолетовых искр. От соприкосновения золотистого шарика и лиловых звездочек происходит громкий хлопок, рвущий барабанные перепонки. И одновременно яркая вспышка слепит глаза.
На секунду журналист теряет зрение и едва не падает с ног от жуткого головокружения. Однако ясность ума и взора почти тотчас же возвращается к нему.
Он видит, что все темное пятно, представляющее собой тело сенатора, теперь усыпано только алыми и синими искорками. Да и вообще-то само оно постепенно светлеет, имея уже не мрачно-угольный окрас, а скорее светло-коричневый, вроде кофе с молоком.
Но самое главное, что прекрасный лик, склоненный над ложем, теряет скорбное выражение и тоже меняет цвет с темно-синего на золотисто-бронзовый. Глаз на лбу закрывается, а остальные два, наоборот, открываются. Не до конца, а в виде хитроватого прищура. И так же лукаво вздернуты уголки чувственного рта Плясуна.
Тришула быстро остывает, и когда становится совсем холодной, то исчезает и лицо на стене палатки.
Роман тяжело выдохнул. Подобные занятия отнимают слишком много энергии, ведь совсем не шутка — из воздуха сформировать поток абсолютной энергии и влить ее в живую материю.
Парень поднял глаза на пациента.
На еще минуту назад бледном лице умирающего человека заиграл еле заметный румянец. Градов взял сенатора за запястье и прощупал пульс.
«Слегка учащенный, — отметил он про себя, — но это ничего, так и должно быть с тем, кто еще миг назад стоял на грани между жизнью и смертью».
— Пустите меня к нему! Отец! — раздалось из-за спины Романа.
Валерия Руфина, расталкивая мужчин, протиснулась к ложу.
— Что с ним, он будет жить? — Девушка подняла свои ясно-голубые глаза на питерца.
Растрепанные смоляные волосы длиною до средины спины раскинулись по ее хрупким плечам. Тонкие прямые брови изогнулись дугой над ее волшебными очами, выдавая волнение.
«А она не так уж и юна, как показалось, — подумал парень, — наверно, ей что-то около двадцати».
— Ответь же, что с папой? — дрожащим голосом обратилась она к Градову, покусывая соленые от слез губы.
— Все в порядке, опасность миновала, — поспешил успокоить барышню целитель. — Сейчас ему важнее всего покой и здоровый сон…
— Ненавижу Восток! — вдруг отчетливо произнес сенатор.
Все присутствующие, как по команде, повернулись к нему.
— Что, достойнейший? — переспросил Марк Сервий.
Но патриций уже снова мирно посапывал, погруженный в объятия Морфея.
— Ты настоящий бог, чужеземец, — осмотрев посла, склонил перед Романом голову медикус, и в его голосе не было ни тени издевки.
— Да что там, — отмахнулся журналист. — Теперь главное сохранить положительную динамику. Больной ослабел от кровопотери.
— Ну, анемию мы давно научились лечить, — похвастался врач. — Кстати, я до сих пор не имею чести знать твоего имени, коллега.
Молодой человек назвался.
— Роман? — подивился эскулап. — Это ведь значит «римский»? А что такое «Градов»?
— Ну, это от слова «город». На латыни будет Урбино.
— Ромул Урбино? — покатал центурион на языке прозвище пленника. — Неплохо.
— А меня зовут Соран, Соран из Эфеса, — заметив, как дернулись брови собеседника, справился. — Тебе знакомо это название?
— Еще бы! У вас там стоит одно из семи чудес света — храм Артемиды.
— Рад, что слава о нашей святыне докатилась почти до окраины Ойкумены, — поклонился Соран. — Так вот, об анемии. Её успешно лечат чесноком. Можно сделать комбинацию с мясом черепахи. Эти рептилии здесь встречаются на каждом шагу.
— Согласен, — кивнул питерец. — Но я бы добавил еще несколько компонентов. Прежде всего, корень женьшеня и зеленый чай.
— Что? — не понял лекарь.
— Женьшень и чай — травы, применяемые в медицине китайцами. Цинами, — поправил на римский манер.
— Где же их тут взять? — обеспокоилась Валерия. — До Цина так далеко…
— Необходимые травы можно раздобыть у моего друга-пастуха. Если меня отвезут в то место, где я был захвачен…
— Э-те-те, — передразнил парня центурион. — Отвезти. Чтоб ты сбежал, да? Нашел дураков!
— Дядя Марк! — взмолилась Валерия.
— Ишь, дядя, — проворчал Сервий, но не строго, а больше для порядка. — Знаю, что дядя. Но порядок есть порядок! Ты хочешь, чтобы этот ценный раб сбежал? А кто станет присматривать за твоим папашей? И так после смерти твоей матери, а моей сестры, вожусь с вами обоими, будто с детьми малыми. А он как-никак патриций и сенатор, да и ты в девках что-то засиделась…
Брюнетка вспыхнула и стала нервно покусывать губы. Было видно, что сейчас может разразиться буря в пустыне.
— Пусть кто-нибудь из солдат съездит, — предложил Роман. — Хотя бы тот же Садай. Он знает место. Я передам на словах Фработаку, так зовут моего друга, что именно нам требуется…
— А если его не окажется дома?
— Ну, тогда опишу, что и где взять.
Однако в душе молодой человек надеялся, что пастух все-таки окажется дома. Надо же ему как-то подать весточку, чтобы выручал гостя из будущего.
— Идет, — буркнул офицер.
Роман вышел из палатки. Он понимал, что затратил на лечение слишком много сил и их необходимо срочно восстановить.
Главное, найти правильное место, такое, где сливаются энергетические потоки, способные пополнить недостаток в организме. Парень закрыл глаза и глубоко вдохнул. Вот оно, чуть правее от жилища.
Сделав пару десятков шагов, внезапно увидел лица своих старых знакомых, разъяренно взирающие на него сквозь прутья металлических клеток.
Градов усмехнулся.
— Чего ржешь, кутак? — завопил «мишка Гамми». — Как ты нас сюда затащил, мразь?
Главное, не обращать ни на что внимания, абстрагироваться от окружающего мира. Сейчас важно лишь выполнить тандаву, легендарный танец Натараджи, развивающий тело и разум.
Роман сбросил рубаху, распрямил плечи и раскинул руки в стороны, сделав глубокий вдох.
— Ом нама Шивайя!
— Ты глянь, Рафик, этот ублюдок плясать собрался! Ишачий сын, мать твою!
— Ом, ом, ом, — между тем повторял Плясун.
Запрокинул назад голову, подпрыгнул. Да так, чтобы пятки достали до ягодиц. Приземлился на корточки.
Еще один вдох.
Все должно быть ритмично и слаженно, как учил Спитамен-ака.
Затем снова прыжок, только теперь колени касаются груди. Мягкое приземление на обе ноги.
Первый блок окончен, дело осталось за малым.
— Ах, ты ж гад! Тандаву он удумал тут нам показывать, — разгадал намерения Градова Рахимов. — Бабенку повеселить решил, гнида позорная.
Танцор на мгновение отвлекся, не поняв замечания «товарища». Но, оглянувшись назад, заметил еще одного наблюдателя.
Валерия Руфина, гордо раскинув плечи, стояла чуть позади клетки с Рафиком. Сразу видно, благородная патрицианка — вон какой у нее прямой стан. Девушка без капли стеснения смотрела на пасы почти обнаженного пленника.
Не важно, сейчас для него никого не существует. Только танец и бесконечная сила, которая уже медленно пульсирует в кончиках пальцев и плавно течет к плечам.
— Ом нама Шивайя! — повторил Ромка.
Следующий блок.
Кари — ритмичная походка, образующаяся движением нижних конечностей до талии. Ни один шаг не должен происходить под влиянием минутного импульса или случая, все должно быть тщательно продуманно.
Легкий прыжок, левая нога, согнутая в колене, тянется к поднятой под углом девяносто градусов правой руке. Теперь то же самое, только в другую сторону. Еще раз, при этом немного увеличивая скорость танца.
Тепло идет дальше, распространяясь от плеч к шее, наполняя грудь силой. Сердце начинает биться чаще, входя в особый ритм, сливаясь с ритмом танца.
Теперь руки. Расслабленная левая рука качается, будто повторяя движения слоновьего хобота, — это Дола. В то же время правая вытягивается в сторону подобно ленте, развевающейся на ветру, — Ламба.
Глубокий вдох на полную грудь. Сила медленно перетекает из верхней части тела в бедра, разливается по ногам.
Градов опустил голову.
— Что, интересно? — усмехнулся парень, переведя взгляд на Руфину.
— Есть немного, — уклончиво ответила девушка, — а что это за танец?
— Это не танец, это искусство.
— Вот же позер долбанный, ты и этой мозги запудрить решил, верблюжий кизяк? — вмешался Мирза. — Мало тебе Бахор было?
— Я бы на твоем месте был потише, дружище, ты без меня здесь не сможешь, сам ведь уже, наверное, понял, — заметил журналист.
— Где это
— Я те дам — «ака», — рванулся к телохранителю Рахимов, забыв об оковах. — Ты кого так посмел назвать?!
— Остынь, Мирза, — осадил его питерец. — Не время сейчас ерепениться. Надо думать, как из этой задницы выбираться.
Девушка с интересом наблюдала за перебранкой мужчин, ничегошеньки не понимая. Рядом с ней нарисовался и вездесущий Садай, который тоже тайком наблюдал за завораживающим танцем «бактрийца».
— Что за жопа-то? — чуть остыл Рахимов. — Где мы?
— Если не узнал, то мы в Топрак-кале, брат. Помнишь нашу экскурсию в детстве?
— К-как-кая т-так-кая Т-топрак-к-кала, шайтан тебя побери?! Эт-тот город совсем не п-похож на наши раз-звалины!
— Это потому, что его только-только построили. Мы в Древнем Хорезме, Мирза. Сейчас примерно сто семнадцатый или сто восемнадцатый год.
— На какой язык они говорить? — полюбопытствовал арапчонок.
Заслышав знакомую речь, Мирза и Рафик оживились. Авось, не все так плохо, как врет этот русский.
— Салам алейкум, брат! — энергично поприветствовал юношу Рахимов на арабском. — Ля иллах иль Аллах, ва Мухаммат расул Аллах![39] Как тебя зовут, парень?
— Садай Зуль-Карнайн.
— Не тот ли самый, который установил преграду между Яджуджем и Маджуджем?[40] — хихикнул начитанный в Священном писании сынок хокима, намекая на эпизод из восемнадцатой суры Корана.
— Не понимать тебя, — пожал плечами красавчик.
— Ты же мусульманин? — справился Рафик.
— Парни, какой он там к Иблису мусульманин?! — вмешался Роман. — До хиджры[41] еще целых пятьсот лет! Он даже не араб в полном смысле этого слова. Вы лучше скажите, где все это время прятались?
— Какое такое время?
— Ну, вы когда в городе объявились?
Мирза с Рафиком переглянулись.
— Да сегодня утром.
— Как? — не понял Градов. — А в туннель когда вошли?
— Вчера и зашли, — ответил Рахимов. — Когда за тобой, кутаком ослиным, погнались. А что? Как ты сам тут успел так быстро освоиться?
— Быстро? — удивился журналист. — Я здесь живу уже без малого месяц…
Узбеки онемели от неожиданности, силясь понять, шутит русский или нет.
— Домина! — появился на площадке Соран Эфесский. — Тебя отец зовет.
— Он очнулся? — радостно встрепенулась Валерия Руфина.
— Да, — подтвердил толстяк и, приметив араба, нахмурился. — А ты что здесь прохлаждаешься? Тебя опцион по всему лагерю ищет!..
Парня как ветром сдуло. За ним подались девушка с эскулапом.
Своего настоящего отца Валерия не помнила.
Неоднократный консул, легат Британии, разгромивший в 76 году мятежное племя силуров,[42] смотритель городского водопровода Рима, в последние годы ставший жрецом-авгуром,[43] Секст Юлий Фронтин скончался в конце 103 года, через три года после появления на свет дочери.
Потом, уже подросши, девушка слышала, как рабыни шептались, что будто она не была родной Фронтину по крови. Дескать, Секст Юлий женился на матери Валерии, Сервии Присцилле, происходившей из знатного, но бедного римского рода, уже будучи дряхлым стариком семидесяти лет.
Понятное дело, что молодой матроне необходимо было не только положение в обществе и консуловы деньги, но и телесные утехи, чего старый патриций, больше интересовавшийся своими научными исследованиями, чем прекрасным полом, ей уже дать не мог. Поэтому и смотрел на шашни супруги с молодыми аристократами сквозь пальцы. А с некоторыми из жениных ухажеров даже сошелся довольно близко. Как, например, с Квинтом Тинеем Руфом, которого ценил за острый ум и за ту почтительность, с какой молодой человек выслушивал нудные лекции консула об устройстве водопроводов или о хитростях военной стратегии и тактики.
Что юный Руф усвоил знания по поводу осады крепостей, можно было убедиться, проследив за его успехами как в карьере, так и в личной жизни.
Добряк Фронтин не преминул представить способного патриция недавно ставшему императором Марку Ульпию Нерве Траяну. Такой же провинциал, как и сам консул, Траян искал поддержки в кругах старой римской знати, а потому приветил юношу. Сначала по протекции старого служаки, а потом, увидев в нем способности к дипломатии, и сам стал продвигать его на этом поприще.
Особенно отличился молодой человек во время войны с даками.[44] Там Квинт Тиней был ранен, причем перевязали его бинтами, изготовленными по приказу Траяна из собственных одежд императора.
Отправленный на поправку в Рим, он зачастил в дом своего благодетеля. Интересная бледность, дополнявшая прекрасную и благородную наружность, героический ореол, окружавший юношу, привлекли к нему сердце истосковавшейся по настоящей любви Сервии Присциллы. Молодые люди стали любовниками. Причем постепенно Руф устранил всех остальных соперников и безраздельно занял место в сердце хозяйки дома Фронтина.
Рабыни, прислуживавшие в доме, частенько слышали, как днем, когда старенький авгур исполнял свои обязанности на Палатине, из покоев госпожи доносились её крики, похожие на рычание молодой тигрицы. Потом они стали примечать, что стан госпожи Присциллы как-то подозрительно округлился.
То же самое увидел и сам Секст Юлий и страшно обрадовался скорому рождению единственного наследника. Когда на свет появилась девочка, как и положено по закону, отец вынес ее на порог дома, поднял высоко на руках и показал всем, представляя городу Валерию Фронтину.
Понял ли благородный муж, кто истинный виновник прибавления его семьи, осталось неизвестным. По крайней мере когда после его смерти вскрыли завещание, то все свое имущество консул отписал Сервии Присцилле и ее ребенку. При этом особо оговорив, что желал бы, чтобы опекуном дитяти до совершеннолетия был его лучший друг Квинт Тиней Руф.
Никто не удивился, когда после положенного по закону траура двадцатидвухлетний патриций женился на двадцатисемилетней матроне и удочерил ее малолетнюю дочь Валерию, дав ей свое имя.
Шептали, правда, всякое. Кто говорил, что юноша позарился на богатое приданое вдовушки и то положение, которое занимала её фамилия при императорском дворе. Кто слышал, что брат невесты, легионер Марк Сервий, немного тронувшийся во время войны с даками, пообещал парню отрезать ему причинное место, если он не сочетается законным браком с его сестрицей.
Так это или иначе, однако Квинт и Присцилла прожили в счастливом браке почти десять лет.
Возможно, супружество их было столь безоблачным потому, что отца семейства подолгу не было дома. Неугомонный император Траян взял молодого дипломата с собой на Восток, где проводил активную завоевательную кампанию. Руф участвовал и в аннексии Набатейского царства, и в войне против Парфии. Когда же повелитель начал наступление на северо-западную Месопотамию, из Рима пришло печальное известие о тяжелой болезни Сервии Присциллы.
Успев еще проститься с супругой перед смертью и похоронив её со всеми почестями, молодой проконсул не смог расстаться с уже повзрослевшей дочерью, бросив девочку на попечение сплетниц-рабынь (дядя, дослужившийся до чина центуриона, тоже находился в это время на Востоке, в Каппадокии), и взял её с собой.
Заняв Вавилон, Селевкию и Мезенское царство, Траян дошел до Персидского залива. Здесь, в портовом городе Хараксе, увидев плывущий в Индию корабль, император воздал хвалу Александру Македонскому и воскликнул: «Если бы я был молодым, то вне сомнений отправился бы в Индию». Потом взглянул на свиту и, заметив среди прочих Квинта Тинея, сказал ему: «Ты молод, Руф. Так кому же, как не тебе, ехать в Индию!».
И, не долго думая, отправил патриция с посольством в Бактрию, дав ему для охраны центурию, командиром которой был Марк Сервий. Дядя настоял, чтобы племянницу взяли с собой. Во-первых, под присмотром будет, потому как не оставлять же невинную девицу среди диких варваров, а во-вторых, свет увидит, край Ойкумены, понимаешь ли. Отец не возражал.
Путешествие их продолжалось почти два года.
Много дивного увидела Валерия Руфина за это время.
Причудливые, не похожие ни на прочие города Востока, ни на тем более Рим, селения бактрийцев (или, как они сами себя называли, кушан). Их богато украшенные росписями и скульптурами (надо сказать, порой довольно неприличными) храмы, великолепные дворцы знати и царя. Чудные животные, среди которых самыми замечательными ей показались мудрые, хотя и неповоротливые великаны-слоны, а также вертлявые забияки-обезьяны. Странные многорукие, многоголовые и многоглазые кушанские боги…
И конечно, люди.
Бактрийцы поразили юную римлянку не только своим внешним видом, но и разнообразными познаниями. Их женщины и мужчины были красивы, пусть и не той красотой, каноны которой сложились в римском обществе. Высокие, темноволосые, с выразительными глазами. Наверное, чуть полноваты. Однако ж, только состоятельные. Бедняки были до безобразия худыми. Такой худобы у самого последнего римского раба не увидишь.
Зато какие штуки они могли вытворять!
Зажигательные танцы, где каждый жест что-то означал и вызывал прилив жгучего неосознанного желания.
А эти их йоги и факиры, умевшие изогнуться, словно завязывая свое тело в узел. Владевшие непостижимым искусством ходить босиком по горящим углям или битому стеклу и лежать на подстилке, утыканной острыми гвоздями. Заставлявшие жутких ядовитых змей плясать под свою дудку…
Вот и этот удивительный парень был, наверняка, из их породы.
Еще в первый раз взглянув на него, Валерия почувствовала какой-то непонятный толчок в груди. Словно обожгло сердце жарким пламенем.
Потом лечение отца. Было что-то странное в движениях и взгляде молодого человека. Римлянка готова была поклясться, что, когда он протянул руки к ране сенатора, из них выскочил сгусток пламени, прижегший рану и заставивший её почти моментально затянуться. А на лбу Романа, или это ей только почудилось, на пару неуловимых мгновений проступил… третий глаз. Точь-в-точь как у кушанских богов.
И затем, во время своего танца, он снова напомнил ей одного из необычных небожителей Бактрии. Того самого, которого изображали танцующим.
Ух, эта пляска!..
Валерия и представить не могла, как возбуждающе может действовать на женское естество вид танцующего обнаженного мужчины.
Ей не раз, как хозяйке дома, приходилось принимать участие в пиршествах, устраивавшихся отцом для гостей. Обилие голых тел не смущало её. Видела она и то, чем обычно завершались эти оргии, хотя Руф оберегал целомудрие дочери и отсылал её еще до того, как гости начинали терять человеческий облик, превращаясь от вина и разожженной им похоти в диких зверей. Но ни разу не испытывала она ничего подобного.
На миг потеряла способность здраво соображать и почти уже сорвалась с места, чтобы вцепиться в это сильное, несказанно красивое тело, будто вышедшее из-под резца искусного ваятеля. Что бы она стала делать с ним, Валерия не знала, но… тут пляска закончилась, и девушка застыла, так и не сделав рокового шага.
С того дня она не находила себе места. И только забота о здоровье отца отвлекала её от мыслей об удивительном варваре.
Но это днем…
А ночью кошмар продолжался. Ей грезилось это смуглое танцующее тело, с которым она проделывала такое, о чем приличной незамужней девушке не то что говорить, но и думать не полагалось. О чем писал срамник Овидий в своей «Науке любви».
Занятно, что варвар, как оказалось, хорошо знал эту поэму. И не только её.
Он подолгу мог пересказывать сюжеты различных произведений греческой и римской литературы. Разбирался в вопросах живописи, скульптуры и архитектуры. Еще и побывал во многих местах. Но о своих путешествиях почему-то распространялся неохотно, чего-то явно не договаривая.
Ну и пусть. Валерия уже привыкла к тому, что у мужчин бывают важные тайны. Взять хотя бы её отца. Вот уж точно Двуликий Янус. Наверное, в его голове сосредоточены все тайны мировой политики Империи.
Сенатор, благодаря совместным усилиям Сорана Эфесского и пленного бактрийца, заметно шел на поправку. Уже на третий день он так окреп, что даже велел, чтобы его на носилках вынесли из палатки подышать свежим воздухом.
Марк Сервий, видя такое дело, решил развлечь начальника и родственника диковинным зрелищем.
— Ты что-то говорил о поединке против десятерых моих воинов? — напомнил он Роману.
Если бы бактриец отказался, центурион не стал бы настаивать. Уж больно пригодился парень. Буквально вытащил посла с того света.
По-хорошему, с него бы годилось снять рабский ошейник, но…
Ладно, сам ведь напросился на единоборство с римлянами. На всякий случай офицер предупредил своих парней, чтоб не усердствовали в избиении варвара. Так, поучили малость уму-разуму, но без членовредительства. Бактриец еще может пригодиться.
— Говорил, — подтвердил глупец.
— И как, готов?
— Конечно, — улыбнулся молокосос, щеря идеальные белые зубы.
— Не бойся, я отобрал самых слабых, — ободрил его ветеран.
— Достойнейший, — поклонился центурион консулу. — Вот этот варвар утверждает, что может выстоять против десятерых наших легионеров. Без оружия против невооруженных. Как, позволишь ли доказать ему свою удаль?
Руф, отхлебнув из кубка странного отвара под названием «чай», посмотрел, прищурившись, на своего спасителя. Ничего похожего на благодарность он к дикарю не испытывал. Тот выполнил долг перед великим Римом, и не больше. Как должен это делать любой носящий рабский ошейник по отношению к своему господину.
— Дозволяю! — кивнул милостиво и, услышав тревожный вскрик дочери, вздел брови. — Ты чего, дорогая?
— Нет, нет, ничего, — поспешно молвила девушка, метнув косой взгляд на варвара.
Взор этот был замечен сенатором и, надо сказать, весьма ему не понравился. Не хватало еще, чтобы девочка потеряла голову от этого самца, надо отдать ему должное, весьма породистого. Нет, надо быстрее отвезти ее в Рим и подыскать хорошую партию.
Десяток крепких мужчин. Пожалуй, даже слишком крепких для «самых слабых бойцов», как выразился центурион. Видать, специально отобрали.
— Хотите посмеяться над глупым варваром? — с улыбкой не то сказал, не то подумал Градов. — Так посмеемся вместе.
Легионеры стаскивали рельефные нагрудники и оставались в коротких рубахах и туниках. Каждый был обут в широкие сандалии на мягкой подошве. Журналист, наоборот, разулся.
— Здесь не борьба, — ухмыльнулся центурион. — Будешь драться босой?
— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил питерец.
Настоящий варвар.
Когда широкоплечие римляне построились в шеренгу, Роману стало не по себе.
Легкая неуверенность прокатилась по затылку, застучало в груди. Дыхание участилось, и парень с трудом удержал себя, чтобы не сделать успокаивающую гимнастику. Проклятые инстинкты!
Вышел на расчищенное для поединка пространство. Несколькими движениями размял затекшие от длительного стояния плечи. Взмахнул руками и глубоко вдохнул.
Римляне приблизились строем. Совсем как в пошлом анекдоте: «…и дружным строем отправились на…»
От глупого воспоминания стало очень весело. Журналист разулыбался в полный рот.
Легионеры непонимающе переглянулись. Мало того, что нашелся дурак, голыми руками собравшийся уложить десятерых. Так еще ухмыляется. Тут явно Бахус замешан.
— Ну что, начинаем? — спросил центурион.
Он обращался к Роману, и на лице офицера была написана готовность отменить поединок. Видно было, что жалеет глупого юнца.
Ну нет, решил Градов, демонстративно кивая головой. Раз захотели представления — тогда устроим.
— Вперед! — скомандовал командир легионеров, убираясь из круга.
Он понимал, что сейчас начнется заварушка и лучше держаться подальше.
— Дайте я сперва попробую, — тяжелым басом попросил самый здоровый римлянин.
Он почти на полголовы превышал любого присутствующего. В том числе и Ромку.
Остальные легионеры не возражали. Без сомнений, здоровяк пользовался немалым авторитетом.
Противник вышел вперед, поигрывая мышцами. Туника на груди затрещала, жалуясь на нелегкую судьбу.
Роман подступил на шаг и остановился. Больше никто не двинулся с места. Все с интересом наблюдали за разыгрывающимся зрелищем.
— Порвет он варвара, — сказал кто-то из толпы легионеров и добавил святотатственное: — Клянусь сосками Венеры — порвет!
— А ну, цыц! — рявкнул Марк Сервий.
И в тот же момент здоровяк накинулся на журналиста.
Еще до начала поединка Градов правильно оценил соперника. Слишком большой и сильный, чтобы двигаться быстро. Такая махина не станет уклоняться от ударов, а попытается подмять соперника под себя. Задавит весом.
Как и ожидал Роман, боец без ложных выпадов просто шагнул вперед и раскинул руки. В глазах так и читалось: дай только обнять тебя маленько — мигом ребра затрещат.
Вместо того чтобы уклониться, питерец и сам стремительно шагнул вперед. Никаких отступлений.
Раскрытая ладонь ударила здоровяка в солнечное сплетение. Пальцы левой руки будто невзначай скользнули по бедру противника.
Толпа издала дружный вздох.
Все случилось невероятно быстро. Никто даже не заметил движения Романа. Но результат увидел каждый.
Гигант удивленно распахнул глаза, мгновенно краснея от нехватки воздуха (удар под грудь всегда отличался особым цинизмом). Правая нога римлянина подкосилась, и сам он рухнул на землю.
У нескольких легионеров отвалились челюсти.
— Я думал, будет что-то интересное, — скучным тоном протянул сенатор, обращаясь к командиру римлян. — Твои солдаты пьяные?
Центурион сглотнул.
Его ответ потонул в обиженном рыке поверженного бойца.
Здоровяк поднялся с пыли и яростно массировал увеченную ногу.
Надо отдать ему должное — не стал сквернословить или сыпать угрозами. Размахнулся и ударил Градова в ухо. Вернее, попытался ударить.
Рука легионера скользнула по согнутому локтю Романа. Журналист продолжил ее движение, слегка пригибаясь и разворачиваясь вокруг своей оси. Свободная рука питерца описала длинную дугу и врезалась римлянину в затылок.
Громила запрокинул голову и издал что-то вроде: «ка-а-а».
Следующее мгновение он уже валялся на земле. Хлесткий удар в основание черепа — страшная штука.
— Неинтересно, — сенатор махнул рукой в подтверждение реплики. — Если варвар похвалялся, что одолеет десяток бойцов, почему они нападают поодиночке?
— Вперед!
Не успел еще затихнуть голос центуриона, римляне бросились в атаку.
Роман скользнул в сторону, уходя из-под направленного удара сразу троих. Основная масса нападавших пролетела мимо. Целью Градова стали те трое, кто двигался медленнее.
Для удобства подсчета журналист условно пометил каждого легионера порядковым номером. Первый — с большими ушами. Второй — носатый со шрамом над левой бровью. Третьему недостает передних зубов. И так далее.
Кулак одного из противников почти коснулся щеки. Русский приблизился к легионеру почти вплотную и поднял согнутую руку, заключая локоть бойца в замок.
Тычок головой в переносицу. Ногой — в лодыжку, и завершающий удар плечом в скулу.
«Ушастый» противник покатился под ноги бегущих товарищей.
Второй легионер отлично работал ногами, но ему изрядно мешал беззубый сослуживец.
Градов блокировал выпад коленом и слегка развернул Второго налево. Тот с удивлением увидел перед собой кулак приятеля.
Тресь!
— Ах ты… — успел закричать Второй.
И тут же обмяк — Роман двумя указательными пальцами ударил его в шею. Точки на гортани и яремной вене — замечательные мишени.
Пока Третий еще отдергивал сразившую однополчанина длань, журналист поднырнул под нее и провел подсечку. Римлянин не упал, но отклонился в сторону, размахивая руками для балансировки.
Ромка распрямился и треснул бойца под кадык. Тот захлебнулся и схватился за горло. Удар кулаком в висок оборвал его мучения.
Если бы Градов бил на полную силу — не обошлось бы без переломов и сотрясений мозга. Но парень не собирался обзаводиться новыми врагами. Благо, хватало тех, кто сидел в здешней клетке для рабов.
Потому Пятый легионер свалился на Четвертого, и оба они схлопотали коленями в ухо. Свалить сразу двоих — зрелищное представление. Роману пришлось поднапрячься и подпрыгнуть, обеими ногами грохнув обнявшихся противников в спины.
Оставшиеся римляне благоразумно держались на дистанции. Они своими глазами видели, как обычный в общем-то парень уделал шестерых, да-да, — шестерых профессиональных солдат, учитывая постанывающего громилу.
— Стена, — вдруг шепнул кто-то из них. — Посмотрим, как он теперь попляшет.
С такой манерой боя Градову еще не приходилось встречаться. Римляне прославились во все века и миры как лучшая дисциплинированная армия. В одиночку каждый легионер был обычным солдатом. Но объединенные силы нескольких воинов превращались в смертельную угрозу для любого врага.
Солдаты тесно прижались друг к другу плечами. Двое на полшага вышли вперед, образуя условную дугу. Изогнутая фаланга.
Весьма эффектно. Не надо разворачивать линию, бегая туда-сюда. Фланги прикрыты, центр наступает.
Вот только драться голыми руками римлян в строю не учили. Сжимая гладиусы или ксифосы, легионеры мигом бы разделались с Романом. Кулаками же сражаться несподручно.
Чеканя шаг, маленькая, но грозная фаланга двинулась вперед.
— Люблю такое! — донеслось со стороны сенатора. — Красота! Подлинное величие Рима!
Что-то гордо ответил центурион. В очередной раз охнула Валерия.
Этот вздох (или всхлип) девушки и решил все дело. Надо было показаться во всей красе.
Роман приготовился отразить удар. Он понимал, что противники будут поддерживать друг друга, и пока один станет блокировать выпады Градова, другие атакуют.
Глубокий вдох, пока хватало сил. Воздух наполнил легкие кислородом, взбурлила и до того разгоряченная кровь. Резкий выдох, чтобы ничего не осталось. Еще раз, и еще.
В ушах зашумело, перед глазами поплыли яркие пятна. Реакция ускорилась, движения журналиста стали резкими и очень быстрыми.
Он прыгнул вперед, нанося стремительный удар. Пятка с неприятным плотским гулом треснула левого крайнего в грудь.
Фаланга пошатнулась. Ближайший товарищ подхватил скрючившегося римлянина за плечи. И тут же получил локтем в надбровную дугу. Брызнула кровь.
После прыжка довольно тяжело рассчитать следующий удар. Но Роман порадовался, что не попал легионеру в глаз. Могли возникнуть неприятные последствия.
Добавил первому, еще не оправившемуся от потери дыхания бойцу. Хлесткий удар ладонью в шею. Резкий поворот, уход в тыл фаланги. Обеими руками схватил противников за шеи и стукнул их голова об голову.
Отряд поредел ровно наполовину. Оставшимся бойцам не осталось ничего лучшего, как разъединиться и попытаться затиснуть Романа в клещи.
Градов сделал несколько шагов вперед, минуя бойцов. Развернулся, хватая ближайшего за ухо, и двинул его локтем в ключицу. Противник выгнулся, ощерившись гримасой боли. И свалился спиной назад, угостившись пяткой с разворота.
— Останется только один, — тяжело дыша, пошутил Роман.
Римлянин не понял юмора двадцать первого столетия.
Он схватил Градова за плечи и ударил коленом. Но его нога вдруг наткнулась на бедро Романа.
Парень подцепил легионера за пятку и резко дернул ее наверх. Если бы еще ушел влево и приподнялся — не миновать врагу растяжки или перелома. А так только хрустнула лодыжка.
Римлянин замер в странной позе: с согнутой ногой, почти прижатой к ягодице, и откинувшись назад. Роман небрежно отклонил его плечом еще пониже. И завершил поединок эффектным хлопком раскрытой ладони по гортани противника.
— Поверить не могу, — хмуро выдавил центурион, глядя на своих побитых подчиненных.
— Я же говорил! — с торжеством воскликнул Садай и полез обниматься с победителем.
Надо сказать, что и побежденные повели себя по-мужски. А что, всё было по-честному. Поэтому, отряхнув с туник пыль, они также подошли к варвару, и кто обменялся с ним рукопожатием, а кто попросту легонько ткнул парня кулаком в плечо или бок, показывая, что зла не держит.
Квинт Тиней Руф был уязвлен, казалось, даже больше, чем его родственник. Откинувшись на подушки, он лежал, смертельно бледный, дыша так, словно ему не хватало воздуха. Заметив состояние высокого пациента, Соран принялся хлопотать вокруг него, быстренько сварганив компресс и поднося укрепляющее питье.
Медикусу помогала и Валерия, хотя больше всего ей хотелось сейчас оказаться на месте Садая, чтобы осмотреть, цел ли герой, нет ли у него каких ран и ушибов. Но следовало соблюдать приличия.
Отдышавшись, сенатор жестом подозвал к себе Марка Сервия и стал вполголоса что-то втолковывать ему.
О чем говорили родственники, девушка не разобрала. Видно было только, что центуриону не очень нравилось слышимое. Он пару раз энергично потряс головой, возражая послу. Но патриций настаивал, и в конце концов ветеран сдался.
Подойдя к Роману, он, не глядя ему в глаза, произнес:
— Тут это… Посол требует, чтобы ты выступил против еще одного бойца. Последний поединок…
— Так нечестно, доминус! — возмутился Садай. — Он же выиграл. Один против десяти.
— Рот закрой, щенок! — рявкнул офицер. — Давно розог не пробовал?
И неожиданно с виноватой заботой поинтересовался у пленника:
— Ты как, выдержишь, а?
Градов понимающе улыбнулся. Разумеется, он устал. Но не настолько, чтобы подводить этого, в общем, неплохого дядьку, вынужденного терпеть капризы спесивого аристократа.
— Постараюсь. А что за боец?
Центурион вздохнул.
— Это один из личных охранников проконсула…
Садай присвистнул. Негров-великанов, служивших носильщиками и одновременно телохранителями Руфа, среди легионеров никто не любил. Уж больно те кичились своим положением.
Еще бы, кормили, поили, одевали их не в пример простым римским солдатам. Мясо и вино у них не переводилось. И жалованье получали тройное. Преторианцы, понимаешь! Выделенные самим императором для охраны драгоценной особы посла.
— Ладно, пусть будет телохранитель, — пожал плечами журналист.
А что ему еще оставалось.
По знаку проконсула вперед выступил темнокожий богатырь гигантского роста.
При виде этого звероподобного чудища Валерия ойкнула. Вся восьмерка отцовских носильщиков отличалась физической силой и статью, но даже среди них Север выделялся. Это была поистине глыба, сплетенная из тугих клубков мышц.
Вот он каменной статуей замер напротив варвара, одетый лишь в набедренную повязку. Солнечные блики забегали по натертой маслом антрацитовой коже Севера. С легким презрением рассматривал он стоявшего перед ним пленника, словно тот был некоей букашкой, мешавшей полуденному отдыху великана.
Роман, оценивающе глядел на противника. В принципе, ничего особенного. Гора костей и мяса. Наверняка, привык массой брать, сразу сшибая соперника с ног. Где же у него слабые точки?
Ага, приметил русский, вот они. Пресс слабоват, подкачать бы не мешало и не жрать после шести вечера. И там, на шее парочку.
— Начинайте! — нетерпеливо махнул платком сенатор, которому не терпелось, чтобы с этим бактрийским наглецом поскорее было покончено.
Будто повинуясь его приказу, Градов сорвался с места.
На самом деле он применил обычную тактику шиваната, создававшегося как учение о нападении, а не обороне.
Великан опешил. Он не ожидал, что эта мелочь пузатая решится на атаку. Полагал, что самая лучшая тактика для варвара в этом бою — постараться как можно дольше уклоняться от прямого контакта с ним, Севером. Ладно, кроха, сам напросился.
Валерия увидела, как гигант, раскинув в стороны руки-бревна, пошел на бактрийца. Так движется неумолимая гигантская волна, сметающая все на своем пути. Девушке приходилось видеть такие в царстве кушан, на берегу великого океана.
То, что произошло потом, было поразительным не только для девичьих глаз, но и для взоров видавших виды вояк, с любопытством наблюдавших за поединком.
Варвар маленькой, но злобной собачонкой кинулся прямо на грудь Северу и провел серию молниеносных ударов-тычков. Сначала ткнул левой рукой в правое предплечье гиганта, затем клюнул правой в левое, а потом той же правой, как гладиусом, сделал выпад в живот, в область селезенки.
Север выпучил глаза, открыл рот, вывалив наружу язык, и согнулся пополам. Было видно, что он испытывает жуткую боль.
Зрители, за исключением сенатора, одобрительно загалдели. Валерия даже хлопнула пару раз в ладоши.
— Север! — гневно крикнул проконсул. — Север!
К чести гиганта, он довольно быстро собрался с силами и снова пошел в атаку. Громадный кулак взлетел над курчавой головой молодого человека, готовый размозжить её. Но не успел опуститься, перехваченный быстрым движением соперника. Пальцы варвара легонько прошлись по запястью негра, будто нащупывая пульс, а пальцы левой ноги впечатались в правое колено телохранителя. Тот охнул и осел на песок под издевательские улюлюканья легионеров.
Взревев диким зверем от боли и унижения, Север подхватился на ноги, но было видно, что его правая нога и левая рука плохо повинуются ему.
И тогда в его руке блеснул короткий клинок. Откуда он его взял, никто не успел заметить. Может, из складок набедренной повязки извлек. Или кто из его товарищей незаметно подбросил…
Центурион собрался было вмешаться в поединок, пошедший не по правилам, но был резко остановлен сенатором.
— Ты неправ, дружище, — осуждающе покачал головой Роман, глядя в налитые кровью глаза негра. — Ты очень неправ.
Невысоко подпрыгнув на месте, он провел серию ударов ногами, поразив второе колено, а затем и пах гиганта. Одновременно «пощупал пульс» на правой руке противника, отчего та сразу повисла плетью.
Нож упал на землю.
Ребром левой ладони Градов ударил по кадыку Севера, а его правая рука вонзилась в левый бок великана, прямо под ребра.
Телохранитель вытянулся во весь рост и медленно, как срубленное дерево, завалился на спину.
Журналист, смахнув со лба пот, повернулся лицом к сенатору, не выходя из боевой стойки.
— Кто-то еще желает? — осведомился, переводя дыхание.
Двое носильщиков по знаку проконсула кинулись к своему поверженному приятелю. К ним поспешно присоединился и Соран Эфесский.
— Мертв? — слабо справился Руф.
— Хвала богам, нет, — отрицательно затряс головой эскулап. — Пару ребер сломано, а так все в порядке.
— В порядке, — передразнил его посол и зло сплюнул.
— Ну, варвар… — обратился он к Роману, но договорить не успел, потому что на площадке появился дозорный с вестью о том, что к лагерю приближается процессия местных.
— Что им нужно? — пожал плечами проконсул. — Вроде, недавно виделись.
— Впустить? — поинтересовался Марк Сервий, одним глазом кося на племянницу, которая под шумок пробралась к бактрийцу и принялась обтирать его своим платком, что-то горячо нашептывая парню на ухо.
Патриций кивнул. Осложнять отношения с варварами не входило в их планы. Слишком уж мало было римлян. А до ближайших имперских провинций, ой, как далеко.
В лагерь медленным торжественным шагом въехала кавалькада из восьми всадников. Возглавлял её тучный мужчина с длинной, крашенной хной и завитой в мелкие кольца бородой. Из-под высокого клобука настороженно глядели серые умные глаза. Одет был всадник в богатый, шитый золотом халат, подпоясанный парчовым кушаком. На боку висел кривой меч в усыпанных драгоценными камнями ножнах.
Из сопровождавших его конников двое были одеты почти так же, но немного скромнее, четверо облачены в воинские доспехи (наверное, охрана), а последний — тощий старик, трусивший на смирной лошаденке, щеголял желто-пурпурной хламидой и такого же цвета колпаком. На груди «огненного» старца красовалась тяжелая золотая цепь с каким-то причудливым медальоном.
— Это Тутухас, — пояснял журналисту и девушке всезнайка Садай, — главный советник, местный малека… царя Артава. Тех двоих я не знать. А дед — верховный жрец Ахура-Мазды, Вазамар. Уй, какой вредный и злой! Я видать, как он собственный руки пытать два раба. Несчастные так кричать!
Как будто услышав его слова со столь нелестной характеристикой, жрец подозрительно зыркнул на арабчонка и стоящих рядом с ним молодых людей. На Романе его взгляд отчего-то задержался подольше. Градов почувствовал, что тришула на его груди начинает теплеть, что всегда означало присутствие поблизости неких посторонних сил.
Всадники остановились в пяти шагах от носилок, на которых возлежал посол.
— Ну ладно, — скороговоркой молвил Зуль-Карнайн. — Я побежал толмачить.
И умчался, через минуту оказавшись за правым плечом сенатора.
Нукеры соскочили с седел. Двое из них, согнув спины, образовали некое подобие живой лестницы, а еще двое, подхватив советника под локотки, помогли ему сойти с коня. Прочие вельможи справились сами. А вот служитель культа заартачился и что-то бурчал до тех пор, пока и ему солдаты не пособили слезть на землю.
Руф хлопнул в ладоши, и двое его телохранителей вынесли из сенаторской палатки по раскладному креслу и услужливо поставили их позади Тутухаса и Вазамара. Царедворец и жрец величаво уселись, на какое-то время на площадке возникла пауза.
Потом советник начал речь.
Для начала он справился о драгоценном здравии господина посла и его дочери и задал протокольную фразу о здоровье богоравного императора Рима Траяна. Вот уж чего Ромка не понимал в древней дипломатии, так это подобного лицемерия. Ну, откуда, скажите на милость, проконсул мог знать, в каком состоянии пребывает его повелитель, находящийся в это время за тысячи километров отсюда? По мобилке что ли позвонит государю, чтоб осведомиться о его драгоценном? Или у богов спросит? Те, конечно, все ведают, но не всегда и не со всеми разговаривают.
Сенатор через Садая поблагодарил царя Артава за такое внимание к своей ничтожной персоне и сказал, что, несмотря на тяжелое ранение, волею всеблагих богов и благодаря искусству римских лекарей он был спасен и теперь потихоньку идет на поправку. Правда, для скорейшего выздоровления необходимы некоторые лекарства, но есть надежда, что с помощью все тех же богов зелья раздобудут. Что ж касается домины Валерии Руфины и божественного цезаря Марка Ульпия Нервы Траяна, то они милостью высших сил пребывают в добром здравии.
— Хвала Ахура-Мазде! — возвел руки к небу жрец.
— Да пребудет над тобой благословение Просветленного! — кивнул головой советник.
В Древнем Хорезме времен Кушанской империи, насколько помнил Градов, сосуществовали буддизм с зороастризмом. Насколько мирным было это соседство, судить трудно. Но по тем взглядам, которыми обменялись оба местных «авторитета», вряд ли здешнее общество было излишне веротерпимым.
— Если достойному послу понадобятся какие лекарства или еще что, — пригладил бороду Тутухас, — прошу известить меня или даже самого светлейшего малека. Мы всегда готовы услужить. Со своей стороны наш божественный малек Артав предлагает господину проконсулу и его близким отдохнуть и набраться сил в его Нижнем Дворце, который находится вблизи вашего лагеря. Прохлада тамошних садов, сладкие и сочные фрукты пойдут на пользу драгоценному здравию благородного посла великого Рима…
— Благодарю его величество царя Артава за столь радушное предложение и внимание. Не преминем воспользоваться гостеприимством светлейшего.
— Малек также надеется, что это прискорбное происшествие не помешает нашим дорогим гостям принять участие в празднестве в честь бога Митры, как мы и договаривались ранее, — проблеял жрец.
Проконсул склонил голову в знак согласия.
Обмен протокольными любезностями завершился, и пора было переходить к делу, приведшему сюда хорезмийцев.
Советник замялся. Было видно, что ему неловко продолжать разговор. Тогда в переговоры вступил Вазамар.
— Его величество требует, чтобы злоумышленники, покушавшиеся на жизнь нашего высокого гостя, были выданы городским властям для свершения законного и справедливого правосудия.
Ничего себе, чуть не присвистнул Роман.
Вот влипли Мирза с Рафиком, так влипли. Еще не известно, чье правосудие окажется более справедливым, а наказание — более гуманным. Как-то в суматохе, связанной с заботами о здоровье сенатора, решение судьбы узбеков отошло на второй план. Они так и продолжали сидеть в рабской клетке, скованные по рукам и ногам.
Журналист ежедневно навещал их, следил за тем, чтобы однокашника и его бодигарда хоть как-то кормили-поили и особенно не обижали. Вместо благодарности, естественно, получал щедрые порции проклятий от Рахимова и настороженное молчание от нукера. И на том спасибо.
Что ж решит сенатор? Станет ли ссориться из-за такого пустяка с местными или упрется? Насколько Роман успел изучить за столь короткое время характер проконсула, то должен бы…
— Преступники, посмевшие посягнуть на жизнь и здоровье римского гражданина и посла, должны быть судимы по римским законам… — слабым, но твердым голосом провозгласил Квинт Тиней Руф.
Будто гвоздь забил.
Правильно. Нечего кому попало соваться со своим законом в чужой монастырь.
— Но злодеяние совершено на земле малека Артава! — вскочил с места зороастриец.
Видно было, что он не ожидал получить отказ в столь мизерной и очевидной просьбе.
— Речь идет о преступлении против должностного лица Империи, — гнул свое проконсул.
— Они колдуны! — возопил Вазамар, тряся в воздухе руками. — И должны быть переданы жреческой коллегии, ведающей такого рода злодеяниями!
— Успокойтесь, святой отец, — охладил его пыл Руф. — Ими уже занимается наш фламин.[45] Я сам, как член коллегии фециалов,[46] руковожу дознанием. Или вы сомневаетесь в том, что наши боги столь же прозорливы и могущественны, как ваши?!
В голосе посла зазвенел грозный металл.
Окружающие сенатора легионеры схватились за свои гладиусы. Столь красноречиво недружелюбный жест не прошел мимо внимания царского советника и его свиты.
— Что вы, что вы, достойнейший господин посол, — поспешил успокоить римлянина Тутухас. — Ваши боги несказанно могущественны. Как бы иначе римские войска совершали столь разительные победы?
В его медовом голосе чувствовался яд.
— Мы лишь хотим, — он тут же поправился, — малек Артав хочет, чтобы подлых колдунов постигла достойная их преступлений участь.
— Насчет этого не беспокойтесь, — заверил их патриций. — После разбирательства я лично прослежу за тем, чтобы убийцы были наказаны. В доказательство нашей дружбы я выставлю их на праздничных состязаниях в честь бога Митры…
— О! — воскликнул советник и переглянулся со жрецом.
Тот снова что-то буркнул себе под крючковатый нос, но утвердительно кивнул, принимая решение римлянина.
Хорезмийцы поднялись и, церемонно распрощавшись, подались восвояси.
У Романа отлегло от сердца. Хотя туманные намеки проконсула на какое-то расследование, а тем более обещание сделать из узбеков гладиаторов-смертников ему не понравилось.
Впрочем, время покажет.
Но почему до сих пор нет никаких вестей от Фработака? То ли он до сих пор не знает о судьбе своего гостя из будущего, то ли собственная судьба пастуха сложилась совсем не радужно.
После «избиения младенцев», как окрестил про себя свою потасовку с легионерами Роман, его положение в лагере заметно изменилось.
Нет, с него не сняли рабского ошейника. Это было бы слишком. Римляне, как уже уяснил себе журналист, не так легко расстаются со своим «имуществом», каким бы путем оно им не досталось.
Просто русскому (или бактрийцу — какая разница) позволили беспрепятственно передвигаться по всей территории укрепления и в его окрестностях. Последнее, разумеется, в сопровождении кого-либо из воинов. Чаще всего это был Садай, привязавшийся к старшему товарищу, словно собачонка.
Понятное дело, питерцу ничего не стоило расправиться со своим «конвоем» и сделать ноги. Однако куда и зачем? Он не знал пути до стойбища Фработака, поскольку был доставлен в лагерь в бессознательном состоянии. Но если бы и знал, что бы это ему дало? Где гарантия, что пастух уже вернулся домой? А вдруг нет, и что тогда? Положим, где находится туннель, Ромка помнил. А как он доберется «домой», в свое время? Техника перехода ему неизвестна. Белый бычок-проводник, похищенный римлянами, исчез неведомо куда, как и его хозяин.
Так что куда ни кинь — всюду клин.
Поэтому Роман особо и не рыпался. Тем более, когда еще представится вот такая уникальная возможность изучить жизнь и быт римских воинов на собственной шкуре? Это вам не ролевая игра. Здесь всё по-настоящему. И ежедневная муштра, и настоящий солдатский паек, и опостылевшая, но неплохо спасающая от жары поска.
Изменения в статусе пленника произошли потому, что к нему значительно подобрел и Марк Сервий. И не только оттого, что парень сдержал слово, накостыляв по шее его подчиненным, а также укоротил спесь сенаторовых телохранителей, за время посольской миссии ставших поперек горла всем бойцам центурии. Главным было то, что офицер, отбросив предрассудки римского превосходства над другими нациями и народами, увидел в варваре человека, равного ему и его соплеменникам-квиритам.
Возможно, решающую роль тут сыграло владение пленником латынью, поскольку язык тогда все-таки был определяющим фактором. Сервию льстило и то, что «Урбино» хорошо знал римскую историю и литературу. Намного лучше, чем сам центурион — выходец из древнего, но захудалого рода, восходившего корнями к этрускам. Поэтому при случае, когда выпадала свободная от службы минутка, офицер с удовольствием беседовал с молодым человеком, расширяя свой кругозор.
А еще он приметил, что красавцем-варваром интересуется его любимая племянница. Сервий этого не одобрял, но особенно и не осуждал. Девочку можно было понять. Что это за жизнь — скитаться по чужим краям вместе с сотней неотесанных грубых мужиков? Ей бы сейчас заниматься рукоделием, музыкой, изящными искусствами, развлекаться по термам, циркам вместе с веселыми сплетницами-подружками. А она вынуждена переносить все тяготы и лишения походной службы. Единственный достойный собеседник — собственный отец. Да тому все некогда.
Ничего, пусть развлекается ребенок. Лишь бы до глупостей дело не дошло. Но Валерия девушка разумная, настоящая римская патрицианка. Никогда не уронит фамильной чести.
А чтоб наверняка не уронила, центурион поручил приглядывать за ней и бактрийцем Садаю. Благо, паренек и сам неровно дышит к юной римлянке. Так что уж точно не позволит всякого там…
Дабы полностью успокоить свою подозрительность, Марк Сервий взял с пленника клятву, что тот никуда не сбежит. Оно, конечно, для варваров клятва — пустой звук, однако ж… Естественно, пожелай бактриец удрать, его можно было бы удержать на месте только таким образом, как тех двух колдунов, которыми занимается сенатор. Остается надеяться лишь на порядочность парня.
Признаться, были у центуриона еще кой-какие виды на этого ловкого и проворного молодого человека.
Не за горами праздник местных жителей, а посла, будь он неладен, угораздило связать себя некоторыми обязательствами.
— Сенатор обещал, что на состязаниях выставит от нас команда бойцов, — поведал Садай Роману. — Для драка с тупое оружие. Наши не хотят. Что они, гладиаторы какой-нибудь!
Градов кивнул. Сомнения легионеров ему были понятны. Сражаться на поле боя, где тебя не сдерживают никакие правила, и на ристалище, где нужно победить соперника, при этом не сильно его покалечив, — это две большие разницы. Сам вот недавно побывал в той же ситуации.
— Слышь, Урбино, — перешел на заговорщицкий шепот юноша. — Парни спрашивать, не согласиться ли ты позаниматься с ними. Ты так хорошо драться! Как Геркулес!
«Честь» выступить от лица гостей выпала как раз контубернию Децима Юния, гостеприимно принявшему русского в своей палатке и сделавшему его чуть ли не своим побратимом. Надо было платить добром за добро. Ребята делились с ним последним сухарем, а ведь и сами отнюдь не жировали.
Прежде чем согласиться, Роман на всякий случай договорился с десятником, что на время тренировок командиром контуберния будет считаться он.
— Так, друзья мои, — собрав весь десяток в кружок, начал выступление свежеиспеченный тренер. — Научить вас драться так же, как я, извините, не смогу…
Ответом ему был громкий гул разочарования, вырвавшийся одновременно из всех легионерских глоток.
— Не перебивать, когда я говорю! — рявкнул Роман и для пущей убедительности щелкнул близстоящего римлянина по лбу.
Легонечко так щелкнул, но двухметровый детина, неловко взмахнув руками, бухнулся на пятую точку, недоумевая, что же это с ним произошло. Двое сослуживцев, повинуясь Градовскому взгляду, подхватили верзилу под руки и поставили на ноги, поглядывая на новоявленного командира с видимым страхом и уважением. Да уж, этот дисциплину и без розог наведет.
— Продолжим! Не смогу потому, что этому учиться нужно не один месяц и даже не один год. А у нас с вами в запасе сколько времени?
— Семь дней! — заискивающим тоном записного отличника-зубрилы пискнул Зуль-Карнайн.
— Вот видите, семь дней. Мало, очень мало. За это время я ничему путному вас обучить не сумею. Но…
Он поднял указательный палец вверх и обвел римлян многозначительным взглядом.
— Но улучшить технику вашего боя, думаю, мне по силам. А для этого, парни, нам прежде всего нужно немного изменить распорядок дня и, главное, кардинально поменять ваш рацион. Ибо питаетесь вы хуже некуда.
Легионеры грустно потупились. Возразить было нечего.
— Сухарь да каша — вся еда наша. С такой диетой вы показательный бой заведомо проиграете.
— А что делать? — печально спросил Децим Юний. — Денег-то нет лишних.
— Лишних денег никогда не бывает! — урезонил его журналист. — Значит, будем питаться тем, что земля и боги посылают.
— Это как? — хмыкнул тот легионер, который получил щелчок в лоб. — Жареных кузнечиков есть станем?
— Я скажу, так ты у меня их сырыми есть будешь! — выпятив челюсть, зловеще пообещал Роман, смерив языкатого детину взглядом людоеда-профессионала.
Римлянин поспешно спрятался за спины однополчан.
— Когда приступим? — улыбнулся десятник.
Бактриец ему явно нравился. Чувствовалась в нем настоящая, мужская кровь. Прирожденный командир.
— Да прямо сейчас. Ну-ка, сжать кулаки, согнуть руки в локтях, прижать локти к телу! Начнем с марш-броска. Десять, нет, пятнадцать кругов вокруг лагеря… Бегом… По команде «бегом» корпус подается немного вперед! Бегом… Марш!
Контуберний шумно сорвался с места.
С поставленным заданием вояки справились на удивление легко. Еще бы — привыкшие к изнурительным тренировкам легионеры каждый месяц трижды совершали забег на длинные дистанции, да еще и в полном боевом снаряжении. А ведь совсем не шутка побегать с парой десятков килограммов железа. Бывало, даже после марш-броска требовательный командир заставлял парней возводить укрепленный лагерь со рвами и частоколом. Вот уж правда, тяжело в учении — легко в бою.
После пробежки приступили к отработке ударов.
— Ну что, ребята, кто будет «грушей»? — с улыбкой поинтересовался новоявленный тренер. — На ком технику показывать буду?
Не увидев на лицах боевых товарищей ни капли энтузиазма, Роман предложил:
— Ну, тогда скидывайтесь.
— Это как, Ромул? — заинтересованно заблестели глаза Садая.
— О, это древнейший обряд взывания к богине удачи, по-вашему — Фортуне. С помощью ужасно тайных магических жестов, секрет которых знают очень немногие, можно определить избранника удачи и тех, кого богиня обделит своим вниманием.
Градов вспомнил простейший способ найти «крайнего», которым часто пользовался с однокурсниками, если надо было определить, кому бежать за пивом. Да и в остальных случаях, когда был напряг с добровольцами, «камень-ножницы-бумага» тоже отлично помогали.
Вот и сейчас как раз похожая ситуация нарисовалась, почему бы юным бойцам не попробовать?
— Смотрите, есть три сакральных фигуры: камень, ножницы и бумага, — питерец показал на руках, как выглядит каждая. — Ножницы режут бумагу, камень бьет ножницы, а бумага побеждает камень. Понятно?
— Понятно, — пробубнил Зуль-Карнайн, — и что с того?
— А то, что волшебные жесты нужно складывать одновременно под счет раз-два-три всем, кто взывает к Фортуне. Чья фигура выиграет у остальных, тот и победил. Все очень просто. Приступайте!
«Крайним» оказался Луций, тот самый упрямец, которому «бактриец» отвесил щелбан. Огромный детина, особо не обремененный интеллектом. Это даже к лучшему: парень такого мощного телосложения легче выдержит показательные удары, чем, к примеру, тот же хлипкий Садай.
— Встаньте все в круг, — повелительным тоном указал Роман, — проигравший, то есть тот, кого богиня удачи сочла сегодня неугодным, — в середину.
Так, с чего бы начать? Чтоб и парни поняли, и здоровяка сильно не покалечить.
— Ну-ка, принеси мне пару учебных мечей, — велел арабу.
Тот молнией смотался в их палатку и вернулся с двумя комплектами тренировочного оружия: щитами, дротиками и мечами, изготовленными из дерева и прутьев.
Новый наставник взял в руки деревянный гладиус. Да уж, раза в два тяжелее против настоящего. Это было сделано намеренно, чтобы приучить легионеров к тяжести оружия и натренировать руку, дабы меньше уставала в реальном бою.
Приемы с оружием, как правило, отрабатывали на деревянных столбах высотой сто восемьдесят сантиметров. Причем основное внимание уделялось отработке умения эффективно прикрываться щитом и наносить мечом колющие, а не рубящие удары, поскольку этим способом противнику можно было нанести более глубокие раны. Тренировки с оружием проводились два раза в день.
Вручив меч Луцию, журналист приказал парню атаковать его.
— Э, нет, так дело не пойдет! — запротестовал, когда верзила вяло провел колющий выпад, пытаясь поразить учителя в живот. — Дерись по-настоящему, со злостью.
— Это как? — не понял парень.
— Вспомни, как получил от меня щелчок…
Гигант вспомнил и ринулся на Романа с прытью молодого бычка, увидавшего красную тряпку.
Ударил лезвием в правый бок Градову, метя под грудь. Журналист легко увернулся, так что гладиус поразил воздух, а сам в это время ухватил слегка потерявшего равновесие Луция левой рукой за затылок, а правой — за подбородок и резко крутанул голову легионера. Тот совершил пропеллерообразное движение, забавно дрыгнув ногами в воздухе, и оказался на траве.
У его коммилитос[47] вырвался вздох восхищения. Поднять в воздух и заставить вертеться волчком нелегонького здоровяка — это было что-то с чем-то. Причем все это было проделано молниеносно и без оружия.
— Вставай и нападай снова, — скомандовал тренер, беря в руки второй меч.
По роже Луция было видно, что он крайне нелестно сейчас думал о Фортуне, пославшей ему такой жребий. Уже дважды за день оказаться на земле, осрамившись перед всем контубернием. Ладно, еще никого из начальства рядом нет. А то получил бы на орехи от центуриона с опционом.
На этот раз он решил провести рубящий удар, наметив целью левое ухо обидчика.
Его рука только начала двигаться, как была остановлена левой, невооруженной рукой варвара, сжатой в кулак. Сильным толчком запястья он оттолкнул десницу Луция и завершил прием ударом в челюсть. Не прямым, конечно, чтоб не причинить ученику травму, а вскользь, изгибом кисти. И одновременно сделал колющий удар мечом в грудь, прямо в область сердца.
Гигант сложился пополам, стиснув зубы от боли. Хорошо, что на нем была лорика сегментата — кожаная рубаха с нашитыми на нее металлическими пластинками, а тренер сражался учебным мечом. Но все равно синяк обеспечен.
— Как-то так, парни, — раскланялся перед восторженными зрителями Роман. — А теперь присядьте в кружок и откройте свои уши пошире. Еще немного теории вам не повредит.
Принципы техники боя просты, как медный ас, и их всего семь: «безопасность для себя», «быстрые передвижения», «точные удары», «побеждать как можно быстрее и не оставаться под атакой», «делать только то, что удобно», «защищаться атакой» и последний принцип — «гармония движения». Прежде чем я объясню эти принципы подробней, мне важно, чтобы вы уловили саму суть системы. Пока все понятно?
Радостные кивки девяти голов в ответ. Особо усердствовали в кивании верный оруженосец Садай и битый Луций.
— Отличненько, — потер руки Градов, которому давненько не случалось читывать лекции.
— Итак, что такое «безопасность для себя»? Это значит, что никогда не стоит бить противника голой рукой в лоб или по зубам. В первом случае можно повредить себе кисть, а во втором пораниться о зубы противника. Но при этом ударить врага кулаком в висок, где кость очень тонкая, будет эффективно и безопасно. А ещё лучше ударить ребром ладони по горлу. Это и быстрее, и легче в исполнении.
Теперь о «быстрых передвижениях». В бою побеждает не более сильный и массивный, а более быстрый и ловкий. На человеческом теле существует огромное количество уязвимых мест, умение поражать которые сводит на нет любые преимущества в физической силе. Посему, нужно научиться «быстро двигаться и точно бить», что является третьим принципом. Это умение имеет огромное значение в бою против нескольких противников.
В групповой драке человек, умеющий молниеносно двигаться, используя движения противников себе на пользу, перехватывая инициативу боя и атакуя противников на большой скорости, получает неоспоримые преимущества перед нападающими и превращается, по сути, из жертвы в хищника. Это понятно?
По ярко горящим глазам легионеров видел, что парням его команды не только понятно, но и интересно. Наверное, плохо у них здесь поставлена «политическая» подготовка. Основной упор делается на «боевую», а это однобоко.
— Побеждать нужно как можно быстрее. Один удар за тебя, второй удар против тебя. Заканчивать бой надо минимальным количеством ударов, желательно одним. Чем дольше вы возитесь с одним противником, тем больше шансов, что его товарищ воткнет вам меч в спину. Поэтому старайтесь бить по наиболее уязвимым местам на теле противника.
Следующее — удобство. То, что нам удобно, мы делаем легко, просто и быстро. Неудобное движение всегда делается медленно. Поэтому из всего арсенала техник следует выбрать только наиболее удобные для вас приемы и удары. Тогда вы будете делать их легко и быстро. Ясно?
— Что мы, бараны, что ли? — обиделся Децим Юний.
— Это хорошо, что не бараны. Дальше — защита атакой. Если полагаться только на свою защиту, то противник всегда найдёт в ней брешь, так как будет чувствовать себя в безопасности и сможет спокойно оценить ситуацию. В то же время если защищаться атакой, то противник, находясь под ударом, будет думать только о том, чтобы не получить самому, запаникует, и его атака захлебнется. И чем яростней и агрессивней будет атаковать вас противник, тем неожиданнее будет для него ваша встречная атака.
И наконец, последнее — гармония. Она собирает все ваши навыки и умения воедино. Гармония удара, движения, положения тела, взгляда, мысли, момента, положения рук и ног — все это позволяет достичь изумительной легкости в бою. Легкость дает скорость, бесстрашие, точность и, в конечном итоге, дает победу.
А теперь, если вам все ясно и понятно, приступим к тренировкам… Я покажу вам парочку приемов, которые вам нужно будет заучить и отработать технику их исполнения до автоматизма.
— До чего? — распахнул оленьи глазищи рядовой Зуль-Карнайн.
— Разговорчики в строю! — рявкнул на любопытного тренер.
Составляя рацион питания для своей команды, Роман особенно не мудрил. В основу «диеты» легли принципы, которым учил Спитамен-ака.
В шиванате, как и в иудаизме, не рекомендуется сочетать молочные продукты и мясные. Кроме того, шиванат советует трехразовое питание. Завтрак должен быть плотным, и лучшее для него время — между девятью и одиннадцатью часами утра. В обед нужно есть пищу, калорийность которой в два раза меньше той, что ты съел на завтрак. Ужин же должен быть по калорийности в два раза меньше обеда. Очень важно не «перебарщивать» с едой.
Последнее легионерам не грозило из-за скудности харча. Равно как и сочетание молочного с мясным. В походе не до изысков, с молокопродуктами напряг. Журналист вспомнил, как он сам почти месяц обходился без мяса, живя в гостях у Фработака. И ведь не умер же. Но здесь другая ситуация. Ребятам нужно нарастить мышечную массу для боя на мечах и копьях. Тут хлебом с молоком да сыром с зеленью не обойдешься.
Зелень римляне покупали в городе на рынке. Там же можно было раздобыть крупы, масло и мясо. Однако мясо не в пример траве стоило немалых денег, которых в кошельках у солдат не водилось. Нет, бывало, купят вскладчину баранью тушу на неделю-полторы. Но чтоб каждый день есть отбивные, котлеты и шашлыки — этого ни-ни.
Потому Градов и предложил самый быстрый и верный способ пополнения запасов провианта — охоту. В окрестной местности, как он помнил по урокам истории родного края, должны были водиться зайцы, джейраны и кабаны. Они и через две тысячи лет не перевелись. О чем-то более крупном, вроде медведей или тигров каких, Роман не слыхивал.
Среди членов контуберния заядлых охотников, как и предполагал русский, не оказалось. Поэтому он вызвался сам выбраться на промысел. Разумеется, «под конвоем». А как же иначе?
Понятное дело, что кроме заботы о пище телесной для новых товарищей, журналист лелеял и свою тайную мысль. Прежде всего, он хотел провести разведку местности. Куда это его судьбинушка забросила? Опять же таки, если Фработак разыскивает его, то охота — это неплохая возможность для того, чтобы подать пастуху какой-нибудь знак.
Марк Сервий, для порядку покряхтев и порычав, согласился. Он и сам не прочь был полакомиться свежатиной. Но снова взял с бактрийца слово, что тот не станет искать средств к побегу. Вероятно, в продолжение этих мыслей центурион не стал перечить и тогда, когда племянница выразила страстное желание поучаствовать в охоте. (Дескать, раздобудет парочку черепах отцу на бульон.) Из-за того, что это опасно для юной девушки, воин не переживал. С такой-то охраной ее отпускать не страшно. А вот варвар вряд ли бросит Валерию одну на произвол судьбы посреди пустыни. Обязательно вернется хотя бы для того, чтобы вручить девушку горячо любящим родственникам.
Годилось бы испросить позволения и у отца. Но с послом приключилась некая странность. Он постоянно спал. Ненадолго просыпался, словно специально для того, чтобы толстяк-лекарь с варваром осмотрели его, накормили черепаховым супом и напоили лекарствами, порывался немедленно заняться допросом пленных колдунов и… погружался в объятия Морфея.
Соран дивился такому феномену, но осмотр пациента неизменно показывал, что сонное состояние его не было чем-то болезненным или результатом употребления каких-либо снотворных зелий.
Роман списывал сомнамбулизм сенатора на его анемию. Организм, потерявший много крови, вынужден был бороться за выздоровление. Сытная горячая пища, травяные отвары возвращают больному силы и заставляют его спать здоровым сном, что в его положении чрезвычайно полезно.
Медикус соглашался, да сам утроил бдительность, наблюдая за манипуляциями младшего «коллеги». Но где уж ему углядеть, когда и какие именно точки нажимал Роман во время сеансов лечебного массажа. Профессионал есть профессионал. Особенно когда речь идет о судьбе двух твоих современников, случайно оказавшихся в иновременье.
Едва солнце показалось над горизонтом, Роман и его небольшая команда охотников, состоявшая из Садая, Децима Юния, громилы Луция и увязавшейся вслед за ними Валерии, тронулась в путь. Ничего лишнего с собой брать не стали — только по комплекту оружия для каждого мужчины, немного провизии и воды.
Из-за непривычки пехотинцев к верховой езде (да и для того, чтобы не давать пленнику лишний повод к побегу) мужчины двигались пешком. Лишь племяннице заботливый Марк Сервий выделил ослика, дабы любимое чадо слишком не утомилось в погоне за черепахами.
Роман глядел по сторонам и удивлялся.
Древнехорезмийский пейзаж представлял собой резкий контраст с тем, к которому привык его глаз в родном двадцать первом веке. Унылые в «будущем» холмы Султануиздага покрывала густая растительность. Тут был и ковыль, и вереск, и еще много неизвестных Градову трав, которые, возможно, уже и не встретить в его родном времени. Кое-где проглядывали ярко-красные цветки степных тюльпанов. Среди кустов колючего терновника изредка виднелись невысокие акациевые деревья.
В воздухе веяло прохладой и свежестью. Наверное, река близко. В эти времена русло Амударьи еще не изменило своего направления, и воды в данной местности хватало.
— Ну что, достойнейшая, поможете нам? — помог Валерии спешиться «бактриец». — Здесь должны водиться черепахи, столь необходимые для выздоровления вашего родителя. Да и нам тоже похлебать черепахового супчика не помешало бы.
Он перемигнулся с легионерами.
— А как их ловить-то, этих черепах? — захлопала густыми ресницами римлянка.
Как их готовить, девушка знала. Но рептилии попадались ей обычно в уже разделанном виде. Она не думала, что сама бы смогла убить несчастное животное.
— Смотрите между кустарника и в высокой траве. Особенно хорошо, если обнаружите гнездо — в окрестностях обязательно должны быть взрослые особи. Только учтите, — дал напутствие товарищам питерец, — яйца есть не пытайтесь — они абсолютно не похожи на птичьи. Сам не пробовал, но, наверняка, гадость редчайшая…
Садай брезгливо скривился. Вот же неженка. Как девчонка.
— Разделимся на команды и устроим соревнования, — предложил русский. — Децим отправится на ловлю черепах с… Луцием…
Облегченный вздох здоровяка, опасавшегося находиться слишком близко к дикому варвару, от которого в любое мгновение можно ожидать какой-либо пакости.
— Я пойду с Садаем…
Носатая физиономия паренька засветилась удовольствием.
— Домина же Валерия двинется с…
Умоляющий взгляд прекрасных глаз. — …с нами.
…И плохо скрываемое торжество.
Хорошо, что они вышли из лагеря засветло.
Кто же знал, что гоняться по холмам за черепахами почти так же сложно, как ловить черную кошку в темной комнате.
Нахальные рептилии совсем не хотели ловиться. Словно заговор какой между собой устроили.
За несколько часов бесплодных поисков троице охотников попались пара ящериц да пяток тушканчиков и сусликов. Эти нахальные грызуны, застыв столбиками, сопровождали розыскные работы людей утонченно-издевательскими трелями. Дескать, искать вам, не переискать.
Одна ящерица, правда, оказалась довольно крупных размеров. Заправский варан. Хвостяра метра на полтора, толщиной в руку здорового мужчины. Голова кулака в четыре. Застыла на вершине бархана египетским сфинксом, с гордым презрением взирая на осмелившихся вторгнуться в её владения людишек и угрожающе шевеля длинным раздвоенным языком.
Садай предложил поймать монстра и зажарить на обед.
— Говорят, они вкусные…
И тут же стушевался под негодующе-изумленным взором девушки.
— Нет, сам я не пробовал, но…
Чтобы как-то сгладить неловкость ситуации, юноша схватил с земли увесистый булыжник и запустил в ящерицу. Не прицельно, а дабы только напугать.
Камень лег близко от надутой морды, вмиг ощерившейся острыми мелкими зубами. Вместо того чтобы, как положено, улепетнуть от греха подальше, зверюга стала в боевую стойку и зашипела на людей. Потом, взрыв песок когтями, кинулась прямо на обидчиков.
— Да она ненормальная! — взвизгнул арабчонок и, взяв ноги в руки, пустился наутек.
Ящерица, проигнорировав оставшихся на месте Романа и Валерию, припустилась вдогонку за юношей.
— Спасите! — вопил тот, как ужаленный. — Ромул! Она бешеная!
Римлянка, донельзя обрадованная комическим зрелищем, захлопала в ладоши.
Бедному же парню было не до смеха. Куда ему тягаться в скорости со злобной рептилией. Та в мгновение ока догнала его и намертво вцепилась зубами в кожаную сандалию незадачливого легионера.
— Ой-ой-ой! — возопил араб. — Она мне сейчас палец откусит! Ромул! Заклинаю тебя всеми богами, спасай!
Про себя посмеиваясь, Градов пошел выручать нового коммилито. Приблизившись к взбесившейся твари со стороны хвоста, он протянул руку и сжал двумя пальцами, большим и указательным, её шею. Не хотел причинить животине вреда, потому как чувствовал на себе взгляд дивных голубых очей Валерии и не желал заработать себе репутацию живодера.
Просто нажал две точки прямо в тех местах, где у ящерицы должны были располагаться уши. Монстр и обмяк, раскрыв пасть.
Журналист поднял его на вытянутой руке, попутно прикинув вес (приличная туша, килограмма на три-четыре потянет). Потом размахнулся и отшвырнул ящерицу прочь. Она с противным звуком шмякнулась на песок и…
От упокоившегося на земле тела рептилии в разные стороны рванули крупные и мелкие черепахи, черепашки и черепашата.
— О, да их здесь целая семья! — воскликнул питерец. — Ребята, не зевай!
И сам первым кинулся на промысел. Всего на шаг отстала Валерия Руфина. Замыкающим был хромающий на правую ногу рядовой Зуль-Карнайн.
За каких-то полчаса они насобирали более двух десятков черепах. Брали только крупных, ведь не браконьеры же, в самом деле. Пусть мелюзга подрастает. Да и какой, откровенно говоря, с нее толк, что в супе, что в виде жаркого?
Не заметили, как вышли в окрестности чего-то, напоминавшего оазис в пустыне.
Нет, вокруг не было безжизненных песков, чтоб резко контрастировать с увиденным. Но то, что открылось взорам троицы охотников, было воистину сказочным видением. Небольшое озеро с зеркально чистой водой окружали высокие финиковые пальмы. На неподвижной водной глади плавали нежно-белые водяные лилии. Позади озерца возвышался величественный дворцовый комплекс.
По периметру замок был обведен каменной стеной и неглубоким рвом, что затрудняло проникновение туда непрошенных гостей. Лишь только остроконечные башни, крыши которых сверкали золотом, полностью были видны путникам.
Возле тяжелых деревянных ворот, через ров, росли аккуратные кусты чайной розы, наполнявшие воздух своим легким ароматом. Между пальм то и дело пролетали маленькие яркие птички, с цветка на цветок порхали пестрые бабочки.
— Что это за замок Али-бабы? — поинтересовался Градов у Садая.
Паренек, пропустив мимо ушей незнакомое имя, ответил, что это и есть пресловутый нижний дворец местного правителя. Слухи о «скромности» сооружения облетели всю местность. Поговаривали, будто дороги внутри крепости были выложены чистым золотом, как и купола башенок.
— Ну что, — предложил в шутку Роман, — зайдем в гости к малеку Артаву, проверим? Звал же, вроде…
Ему не успели ответить, потому что внимание охотников отвлекла небольшая стайка животных, вылетевшая из-за ближайшего кургана.
Это были джейраны, два самца и три самочки. Грациозные животные, около метра длиной и сантиметров в семьдесят высотой. Верх тела и бока имели песчаный окрас, а низ был белого цвета. Головы самцов венчали лировидные рога черного цвета около тридцати сантиметров длиной.
Завидев людей, животные испуганно шарахнулись в сторону.
Следом за джейранами выскочили Децим Юний и Луций. Вероятно, они-то и вспугнули джейранов, пришедших на водопой к озеру.
— Лови, хватай! — задыхаясь, крикнул товарищам командир.
Да, где там угнаться за самым быстрым животным этих краев. Если бы они были на лошадях, да с охотничьими собаками и соколами, как и положено при охоте на джейранов, то еще был бы какой-то шанс. А еще лучше, чтобы вместо луков со стрелами да дротиков у них имелась пара ружей. А так…
Джейраны удалялись большими прыжками, высоко подняв голову. Стали видны белые пятна «зеркал», на которых четко выделялись черные кончики хвостов. Именно за это свойство, вспомнил журналист, их и прозвали «кара-куйрюк» — «черными хвостами».
Децим от досады взвыл не своим голосом.
И тут ему кто-то или что-то ответило с той стороны, куда удалялось столь необходимое контубернию «мясо».
Рев был дикий и громкий. В нем слышался грохот военных труб и стоны раненых, шум падающего водопада и раскаты грома.
Устрашенные джейраны повернули назад, кинувшись прямо на людей.
Тут уж главное не зевать.
— Садай, прими на пилум! — скомандовал Градов, а сам быстро снял с плеча лук, наложил стрелу и натянул тетиву.
Прямо на него неслась молоденькая самка. Лицевой узор в виде темно-коричневого пятна на переносице и двух темных полос, тянущихся от глаз к углам рта, еще не успел сгладиться от возраста. Большие миндалевидные глаза были налиты испугом. А еще Роман прочитал в них смерть.
Задержав дыхание, он отпустил тетиву. Стрела с комариным звоном устремилась вперед и впилась в шею джейрана, пробив её насквозь.
Животное споткнулось, покачнулось, упало сначала на поджатые передние ноги, а затем повалилось на бок. Градов подбежал к распростертой газели и достал нож.
— Отвернись! — велел Валерии, чтобы уберечь девушку от жестокого зрелища.
Римлянка не послушалась. В ней, наверное, наконец, проснулись охотничий азарт и кровожадные инстинкты ее соплеменников-квиритов, любящих наблюдать кровавые игры на цирковых аренах.
А еще ей нравилось наблюдать за тем, как ловко и споро получается все у этого красивого парня, буквально сводящего ее с ума. Отчего-то вид его, стоящего с окровавленным ножом над поверженной жертвой, самого забрызганного кровью, привел ее в необычайное возбуждение.
Ей вдруг представилось, что он совсем не дикий варвар, а жрец-гаруспик, готовящийся сделать какое-то важное предсказание по внутренностям жертвенного животного. Пророчество, которое касается ее, Валерии Руфины, будущего.
Девушка сделала пару шагов к парню, но тот внезапно сорвался с места и куда-то понесся. Что это его ужалило?
Роман поспешал на помощь арапчонку.
Малый, метнув свой пилум, только подранил самца джейрана, который теперь пробовал сбежать. Пика, торчавшая из его левой задней ноги, мешала передвижению животного. Оно утратило свойственную джейранам прыть, но все равно не сдавалось.
Наперерез ему метнулись Децим с Луцием, уже завалившие совместными усилиями второго самца.
Окруженный со всех сторон людьми джейран встал на месте, словно обдумывая план дальнейших действий.
А потом, воинственно наклонив голову, увенчанную острыми рогами, ринулся на Садая.
Зуль-Карнайн, уже второй раз за день атакованный взбесившимся животным, застыл на месте. Видно было, что парень парализован страхом и растерянностью.
Надо было срочно что-то предпринимать. Журналист приметил, что рога нацелены прямо в живот юноши. Как назло, в руках был только нож. Лук со стрелами валялись около забитой им самим газели. Пилума у него вовсе не было. Как и меча. Центурион посчитал, что чрезмерно вооружать пленника не стоит. Нож и то со скрипом выделил.
Остальные двое легионеров имели гладиусы, но не знали, что с ними делать. Метать мечи, словно боевые топоры, их не учили. Да и была опасность, что при такой диспозиции можно было невзначай ранить молодого араба.
Оттолкнувшись посильнее ногами от земли, Градов прыгнул вперед.
Со стороны показалось, что это скакнул не молодой человек, а большой и крупный хищник. То ли гепард, то ли пантера.
Сильное мускулистое тело в считанные мгновения преодолело расстояние до раненого животного и обрушилось на него сверху.
Джейран взбрыкнул ногами и попытался укусить напавшего за обнаженную руку. Но не успел. Горячая кровь хлынула из перерезанного горла, орошая траву.
Тяжело дыша, Роман встал на ноги и утер пот со лба, оставив на нем кровавую отметину. В этот момент он был похож на бронзовое изваяние какого-то зловещего божества, которому только что совершили жертвоприношение. Широко расставленные ноги победно попирали поверженную дичь, широкая рельефная грудь высоко вздымалась, крылья ноздрей трепетали, шумно вдыхая воздух, глаза горели неистовым огнем, а с острого, выставленного вперед ножа падали наземь темные, остро пахнущие капли.
Оттого ли, что так легла тень от набежавшей тучки, но Валерии померещилось, что фигура варвара отливала некоей синевой, а посреди лба, там, где темнело кровавое пятно, снова открылся третий глаз.
Да нет, привиделось, не иначе.
— Мне теперь, вроде, corona civica[48] причитается за твое спасение? — криво улыбаясь, справился русский у Садая.
Араб, нервно всхлипнув, повалился на коленки и, колотя кулаками по земле, стал бормотать то ли проклятия, то ли молитвы, поминая на своем языке неведомых божеств и демонов.
— Я тебе сама сплету, — пообещала римлянка, подойдя к парню и положив руку ему на плечо. — Из здешней травы и цветов.
— Во-во! — поддержал Децим Юний. — Травяной венок[49] — самое то будет. Он ведь не только Садая спас, но и нас всех от позора и голода.
Молодые люди переглянулись, и окрестности огласились громким смехом, в котором слышались нотки истерики. Охотники отходили от пережитого потрясения.
И тут, как бы в ответ на их вымученное веселье, вновь раздался тот самый громоподобный жуткий рев.
Боги! А они уже и забыли о своем нежданном союзнике.
Кто сейчас явится из-за холма требовать законную долю своей добычи?
Гепард?
Лев?
Руки парней судорожно сжали оружие. Кто выставил вперед пилум, кто гладиус. Роман натянул лук. И даже Валерия Руфина подобрала брошенный варваром нож и тоже стала в оборонительную позу.
Еще один рык. Уже совсем близко.
Сначала показалась длинная тень. И если судить по ней о размерах ее обладателя, то за холмом пряталось поистине гигантское и неведомое существо…
— Задница Юпитера! — богохульно выдохнул Луций, завидев чудовище.
И в сердцах бросил на землю свой гладиус, да так, что тот воткнулся лезвием в почву. Будто парень в детскую забаву «ножички» решил поиграть. Рядом с его мечом воткнулись клинки Децима и арапчонка.
Роман опустил лук и отобрал у девушки свой нож.
Раскаты молодого смеха вновь оглушили окрестные холмы. И на этот раз хохот был уже здоровым и жизнерадостным.
Серый ослик озабоченно смотрел на ржущих по-лошадиному людей и никак не мог взять в толк, отчего это им так весело, когда ему страшно и одиноко?
Выпотрошив, освежевав и разобрав добычу, легионеры стали думать, что делать с мясом. Нагрузить все это на бедного длинноухого ишака не получится. Во-первых, он вез другую «поклажу», а, во-вторых, мог заартачиться, напуганный острым мясным духом.
Решили нести поклажу на себе. Не случайно же захватили с собой сетки для ношения на спине.
Аккуратно уложили свежину в импровизированные ранцы, переложив куски мяса ветками нарванной окрест полыни. Поклажу взялись нести Децим, Луций и Роман. Садаю, как наименее физически развитому и перенесшему психическую травму, поручили нести сумки с черепахами, тоже, правда, не легонькие — обе группы набрали больше двадцати крупных рептилий.
Перед дальним походом решили освежиться в гостеприимно манящем прохладой озерке у нижнего дворца. Нужно было смыть кровь и пот.
Надеялись, что хозяин не сочтет их визит за дерзость и не спустит стражу покарать наглых пришлецов.
Либо малека Артава нынче не было в загородной резиденции, либо охрана «гособъекта» была предупреждена насчет возможных посещений иностранных гостей. Одним словом, четверых парней и девушку, приблизившихся к озеру, никто гонять не стал.
Легионеры, извинившись перед благородной Валерией за вынужденную нескромность, отошли за кусты и там, скинув туники, с гоготом и брызгами забежали в воду, которая, несмотря на жаркое солнце, оказалась довольно прохладной.
Парни принялись резвиться, что дети малые. Луций с Децимом стали применять к более слабому Садаю «неуставные взаимоотношения», стараясь понарошку утопить араба. Тот с громкими криками возмущения отбивался, как мог, барахтаясь и сплевывая набившуюся в рот воду.
Девушка с видимым интересом и удовольствием наблюдала за играми обнаженных парней, ожидая, когда же к ним присоединится и варвар. Тем более что арапчонок что есть мочи взывал к нему о помощи. Однако бактриец не торопился следовать примеру воинов. Наверное, стеснялся ее. Просто подошел к воде и, используя прибрежный песок, стал тщательно мыть руки, ноги и лицо. Не забывая при этом искоса поглядывать на патрицианку.
Или он надеется, что она тоже сейчас разденется и будет купаться? Ну, уж нет! Во-первых, вода холодная.
Хватит и того, что Валерия, обмакнув в воду платок, обтерла им почти все тело. Во-вторых, не в настолько свободных нравах она воспитана, чтобы купаться голой в присутствии молодых людей. В-третьих…
Что «в-третьих», она не успела придумать, потому что на берегу озера внезапно появилось четверо всадников. Одетые во все черное, с лицами, закрытыми куском темной материи, вооруженные до зубов, они выглядели зловещими выходцами из преисподней.
Завидев их, легионеры тотчас же стали выбираться из воды, стремясь как можно скорее оказаться у горки с оружием. Но быстрее всех там очутился, конечно же, варвар, схвативший в руки пилум.
Вот тут-то римлянка и поняла, что пленник был самым предусмотрительным в их компании, предполагая нечто подобное.
Он встал впереди неё, выставив дротик перед собою. За его широкой спиной было хоть и тревожно, но уже не так страшно, когда девушка была один на один с конниками.
Глядя на эту спину, покрытую капельками воды, поймала себя на несвоевременной мысли, что у варвара, оказывается, очень гладкая и нежная, почти детская кожа. Захотелось даже погладить, попробовать её на ощупь.
Всадники насмешливо заулюлюкали, увидев жалкие потуги полуголого человека защитить от них девушку.
— Чего вам надо? — крикнул Роман на древнеиранском наречии, на котором он общался и с Фработаком. — Это чужестранцы, гости малека Артава!
Люди в черном переглянулись, но по-прежнему не произнесли ни слова. Или боятся, что их речь обличит их?
В это самое время троица молодых солдат выбралась на берег. Нимало не стесняясь своей наготы, они попытались вооружиться. Однако всадники не позволили им сделать этого.
Окружив легионеров со всех сторон, они взмахнули своими нагайками и обрушили на парней град ударов. Наверное, кнуты были не простыми, а с вплетенными в концы камнями или кусочками металла. Потому что головы и лица несчастных юношей оросила кровавая роса, а воздух огласили их отчаянные крики. Потом конники достали из-за поясов нечто, напоминающее дубинки, и принялись охаживать ими римлян по головам и плечам.
Первым упал на землю и уже не поднялся с нее Садай. Децим и Луций еще некоторое время сопротивлялись, даже пытаясь стащить кого-либо из наездников с лошади. Но вскоре присоединились к арабу, потеряв сознание.
Как ни странно, ни топтать их лошадьми, ни пускать в ход висевшие на поясах мечи, чтобы наверняка покончить с бедолагами, нападающие не стали. Из чего Роман заключил, что убивать римлян не входило в их планы.
Все произошло слишком внезапно и быстро. Он страстно желал прийти на выручку новым товарищам, но боялся оставить без защиты девушку, осыпавшую его укорами в трусости и предательстве. Кто знает, сколько этих бандитов на самом деле, и не скрываются ли еще пару человек в густых зарослях, выжидая удобной минуты, чтобы напасть.
— Помолчи! — попросил умоляющим тоном патрицианку. — Сейчас настанет наш черед.
— Сделай хоть что-нибудь! — прошипела Валерия. — Ты же мужчина! И притом вооружен. Там наших друзей убивают, а ты…
— Положим, я метну сейчас копье и уложу одного из них, — спокойно ответил молодой человек. — И что нам это даст?
— По крайней мере мы хоть как-то отомстим за их смерть!
— Они живы. Видишь, лошади не шарахаются от тел так, как если бы это были трупы.
— И все-таки…
— Заткнись, а!..
Грубость подействовала. Девушка подавилась очередной гневной репликой и стала с ненавистью буравить взглядом его спину. Он физически ощущал её неприязнь. Пусть. Лишь бы под ногами не путалась и не мешала.
Трое всадников спешились и принялись вязать легионеров по рукам и ногам.
Воспользовавшись заминкой, Градов начал медленно пятиться к воде, тесня и Валерию. При этом выставив пилум вперед.
— Ты умеешь плавать? — поинтересовался сквозь зубы.
— Что?
— Плавать, говорю, умеешь?
— Конечно!
— Тогда беги в воду и заплыви на средину озера. Надеюсь, здесь глубоко.
— Ни за что! — возмутилась девушка. — Я не ты, я тебя одного не брошу!
— Мать твою! — выругался журналист по-русски. — Ты что, не понимаешь, что, вертясь у меня под ногами, будешь только мешать мне?!..
— Но…
— Беги же!..
Наконец, гордая патрицианка послушалась и, подобрав подол столы,[50] засверкала пятками по направлению к озеру. У самой воды незаметным, исконно женским движением сбросила с себя одежды…
Всплеск, решительные взмахи сильных рук, и вот она уже рыбкой плещется на средине царского озерца.
Питерец удовлетворенно кивнул головой и повернулся лицом к врагу. На его лице заиграла кровожадная ухмылка.
— Ну, соколики, вы попали, — изрек зловеще.
Всадники, покончив с легионерами, наконец обратили внимание на оставшуюся парочку.
Вернее, маневр девушки заметил сначала один из них, который остался в седле и, повернув лошадь, помчался к озеру. Прямо на Романа. Как видно, принял его за кого-то из местных жителей, насчет которых у бандитов, скорее всего, не было инструкций сохранять жизнь.
И не боится же копья, сволочь, поразился журналист. Небось, надеется на свой кожаный нагрудник, покрытый металлическими бляхами.
Ладно, родной. Держи саечку.
Когда конник почти поравнялся с ним, питерец быстро сделал выпад тупым концом пики, угодив «черному» в кадык, и отскочил в сторону.
Пролетев мимо парня, всадник, бросивший поводья и схватившийся за горло, не удержался в седле и рухнул на землю. Конь потрусил дальше, но потом остановился и подался к воде.
Роман подбежал к поверженному противнику. Тот, все так же продолжая держаться за горло, вертелся на затылке по кругу, роя ногами землю. «Вуаль» спала, и по его выпученным от страха покрасневшим глазам и такого же цвета лицу было видно, что человек задыхается.
Ничего, пускай помучается, решил Градов. Парням, которых он бил по головам, тоже не сладко пришлось.
Отвернулся и пошел было назад, приметив, что остальная троица «басмачей» уже опять в седлах. Но хрип несчастного стал уж вовсе похож на предсмертную агонию. Обагрять же свои руки кровью Ромка без крайней надобности не хотел. Потому на мгновение обернулся к падшему врагу и аккуратно ткнул его все тем же тупым концом пилума под левое ухо. Бандит дернулся и отключился. Но дыхание его стало спокойным и ровным, а не надсадным хрипом астматика.
Хорезмийцы (или кем они там были), подумав, что он прикончил их приятеля, разразились гневными криками.
Двое, идя грудь в грудь, вырвались вперед.
Не дожидаясь, пока они сомнут его, Градов метнулся в атаку.
Пробежав несколько шагов, русский прыгнул навстречу всадникам, крепко сжимая в руках пилум, будто держался за весла. Когда журналист оказался между двумя лошадиными крупами, он оттолкнулся от земли и резко повертел древком туда-сюда, как рулем. При этом один край попал в челюсть тому «басмачу», который скакал справа от питерца, а второй заехал прямо в пах левому.
Разумеется, оба свалились в траву. «Правый», треснувшись головой, так что аж зубы щелкнули по-волчьи, сразу вырубился. «Левому» повезло приземлиться на ноги. Но он тут же опустился на колени. При этом руки его, казалось, намертво приросли к причинному месту, проверяя, цело ли мужское естество. Тычок романового пилума под ухо выключил и его.
Четвертый конник летел на Градова, угрожающе размахивая клинком.
Роман тоже решил на этот раз не миндальничать. Примерился и метнул пилум прямо в грудь последнему из «басмачей». Наверное, этот мерзавец сегодня хорошенько помолился Ахура-Мазде, который простер руку над своим нерадивым сыном.
Дротик не пробил парню грудную клетку, отраженный панцирем. Однако таки вышиб вражину из седла, выбив заодно и дух. Питерец на всякий случай «пощупал пульс» конника, чтоб быть уверенным на все сто в его отключке.
Окинул поле боя горестным взглядом и пропел фразу из оперы Глинки «Руслан и Людмила»:
— О, поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?..
Да уж, живописное зрелище, нечего сказать.
Вон, шагах в пятидесяти лежат спеленатыми по рукам и ногам его «коммилитос». А вокруг, то здесь, то там, крестообразно раскинув ноги и руки, пялятся в небо пустыми очами четверо «басмачей».
А кони…
Кони преспокойненько себе пьют воду в компании длинноухого серого ослика, хитро посматривающего одним глазом на безобразие, творящееся на берегу.
Ну, это оно с точки зрения ишачка бесчинство. А для молодого, разгоряченного битвой парня зрелище обнаженной девицы, вылетающей из воды и бросающейся ему на грудь… В общем, можно считать, что это самый лучший утешительный приз.
— Как? — причитала Валерия, покрывая жаркими поцелуями лицо, плечи и грудь Романа. — Как ты сумел сделать это? Один против всех?!
— Да просто, — пожал плечами журналист и отшутился. — Ты же не мешала…
— Нахал! — ткнула его кулачком и тут же, охнув, поцеловала в «больное» место. — О, я знаю, — отстранилась и посмотрела серьезно в глаза. — Я видела. Ты — бог!
— Ладно тебе, — неловко усмехнулся парень. — Какой из меня небожитель? Видишь же, я весь из мяса и костей.
— Не спорь, — прикрыла ему рот ладошкой римлянка. — Можешь не открываться. Но ты точно Он!
— Кто?
— Этот ваш Танцующий бог. Как его, Шива?
«Ом!» — произнес про себя Градов, но дальше ваньку валять не стал.
— Давай-ка посмотрим, что там с нашими, — охладил богоискательский пыл римлянки. — И нужно поскорее уносить отсюда ноги, пока на помощь этим еще кто-нибудь не пришел. Средств передвижения у нас теперь на всех хватит…
Так мобедан мобеда[51] давно никто не унижал. С тех самых пор, как он из простого жреца-мобеда стал дастуром,[52] никто не смел разговаривать с Вазамаром в подобном тоне. А уже больше двадцати лет минуло.
Конечно, он виноват… Вернее, виноваты его люди, потому как верховный жрец непогрешим. И все-таки, кто дал царю право отчитывать, словно нашкодившего мальчишку-ученика, того, кто является глазами и голосом Ахура-Мазды?
Малек же как будто не понимает того, что играет с огнем. Священным огнем.
Жрец поднял глаза, до этого буравившие ковер, и вперил взгляд в повелителя.
Тот нервно прохаживался по своей опочивальне взад-вперед.
На царе был надет его любимый длинный кафтан красного цвета, доходивший до щиколоток, отделанный мехом по вороту, бортам и подолу. Широкие шаровары, невысокие узконосые башмаки с завязками, перехваченные на щиколотках круглыми пряжками. На голове круглая шапка с наушниками и назатыльником, украшенная бусинами и золотой бляхой в виде полумесяца.
Любит рядиться, молокосос. Почти полный царский убор. А ведь кто, казалось бы, его тут видит? Не из почтения же к сединам святейшего разоделся.
Вазамар знал, что малек его недолюбливает и не скрывает этого, пренебрежительно отзываясь о мобедан мобеде в кругу ближних придворных. Ему о том не раз доносили.
— Что теперь будем делать? — снова и снова спрашивал Артав, теребя кисти пояса. — Румы оскорблены. Они требуют расследования факта нападения на дочь посла и ее охрану.
— Требуют, так расследуем, — пробурчал жрец. — Хотя, напомню вашему величеству, что мы уже один раз предлагали им расследовать случай с покушением на самого посла. Тогда они отказались, сославшись, что это их личное дело.
— Но они грозят отказом от участия в празднестве и священных играх! — воскликнул молодой правитель.
— И навлекут на себя гнев богов! — пообещал слуга Ахура-Мазды, недобро прищурив око.
Кто знал святейшего, непременно бы устрашился, ибо это движение брови, как правило, предвещало грозу. Но владыка не обратил на него внимания, снова стал быстрым шагом прохаживаться по комнате, объятый страхами и тревогами.
Вазамар же, вздохнув, окинул взглядом покои. Это было обширное, богато украшенное помещение. Стены были покрыты барельефными стилизованными изображениями громадных бараньих рогов, символизирующих зороастрийского бога войны и побед Веретрагну, под ними — фигуры царей, стоящих на вершинах гор, между рогами — небольшие фигуры чернокожих воинов — трубачей. У одной из стен находился очаг-камин с горящим в нем священным огнем, посвященным все тому же военному богу. Время от времени здесь совершались обряды, связанные с войной и воинскими функциями царя.
Вообще, конечно, дворец, выстроенный отцом нынешнего малека, поражал своей роскошью. В полусотне его покоев выделялось несколько блоков помещений, изолированных друг от друга и отличающихся по своим функциям, и всего пару комнат являлись жилыми. Почти все залы дворца пышно украшены живописью и скульптурой. Живописцы потрудились, создавая многообразные по сюжету и технике росписи, выполнявшиеся на толстом слое белой штукатурки минеральными красками, растертыми на растительном клее, основные контуры намечались черной краской. Их палитра буйствовала цветами и оттенками: черный и белый, синий и голубой, розовый, ярко-красный и бордо, лимонно-желтый и оранжевый, бледно-и темно-зеленый, коричневый и фиолетовый.
Нет, что ни говори, старый малек был подлинным хозяином как своего дома, так и страны. Этот же… недоразумение богов какое-то.
Так трясется из-за недовольства горстки вооруженных чужеземцев, точно на Город напала стая дэвов.
Да напустил бы на них своих любимчиков-плясунов, и дело с концом. Кто спросит, куда делись румы со своим послом, так ничего же не видели, ничего не слышали. Приняли и проводили дорогих гостей честь по чести, а что с ними потом стало, о том только Ахура-Мазде ведомо.
Предложил вот он царю так-то поступить. Куда там! И слышать не хочет. Не о своих ли «танцорах» печется, прослышав о чудесном воине, появившемся среди пришлецов.
У Вазамара по поводу этого парня свои соображения имелись. Но делиться ими с царем он не спешил. Равно как и сведениями о двух других людях, оказавшихся в руках румов, чтоб их дэвы побрали. Румов, конечно, а не парочку колдунов.
Из-за них, собственно, и затеял мобедан мобед всю эту историю со взятием заложников. Хотел потихоньку, не от своего имени провести переговоры и обменять одних пленников на других.
Не вышло.
Если бы не этот странный Плясун…
— Ты слышишь меня, святейший? — прервал его размышления малек Артав.
— Да, конечно, ваше величество, — закивал жрец, хотя ничегошеньки он не слушал, думая о своем.
— Ничто не должно омрачить наш великий праздник.
— Разумеется.
— Поэтому ты должен как-то уладить нашу… размолвку с румами. Или тебе тяжело? Все-таки возраст уже не тот…
Щенок! О возрасте заговорил. Да еще тебя переживем.
— Тогда так и скажи. Я попрошу Тутухаса…
— Нет, ваше величество. Зачем беспокоить достойного советника? Ваш ничтожный слуга и сам справится. Прикажете найти злодеев и отослать румам их головы?
Артав содрогнулся. Не любил он этих крайностей.
— Зачем… головы? Пусть им покажут тела. Думаю, будет вполне достаточно.
— Как прикажет великий малек, — склонил седую голову мобедан мобед, в душе довольный таким решением.
«Портить» своих лучших воинов он не хотел. Сгодятся еще для завершения этого дельца.
— Как идет подготовка к празднеству? — перешел к более скучным и рутинным вопросам царь.
— Все готово, ваше величество. Сначала, как и водится, торжественная служба в большом храме. Потом шествие к ристалищу. Там танцы, парные поединки, травля преступников животными. Ну, все как всегда. Ближе к ночи — пиршество…
Выйдя из покоев малека, верховный жрец нос к носу столкнулся с ненавистным Тутухасом.
Соперничество между двумя высшими сановниками Царства за влияние на владыку, а значит, и на всю политику державы, тянулось не первый год.
Оба стали рядом с Артавом, едва молодой государь принял царство.
Тяжелые были времена, надо сказать.
Страна только-только освободилась от ига цинов, но лишь для того, чтобы вновь попасть под пяту кушан. Их новый повелитель Канишка затеял многолетнюю войну с государством Цин, и Артаву поневоле пришлось выступить в качестве союзника кушан, поставляя им воинов, лошадей и провиант.
Хозяйство пришло в упадок, поля не засеивались в течение нескольких лет. Как только выжили?
Но все проходит. Хвала великим богам, война оказалась непродолжительной, а Канишка — благородным и благодарным союзником. Перенес центр своей державы из Бактрии в Индию и занялся устройством обширных территорий империи. Не вмешиваясь в дела Артава и его царства.
Одно плохо. Все эти войны и походы привели к тому, что пошатнулось древнее благочестие. Казалось бы, есть у их народа свои, исконные боги. Ахура-Мазда, Ардвисура Анахита, Митра, прочие благие создания Пресветлого. Ужели мало для разных нужд?
Так нет же, иноземных богов завезли. Этого поджавшего ноги полуспящего мудреца Шакьямуни Будду, проповедовавшего благое недеяние и отказ от всех земных страстей. Пляшущее многорукое чудище Шиву-Разрушителя, чем-то отдаленно напоминающего злобного Ангро-Майнью.
Тутухас, побывавший с посольством в новой столице Канишки, и доставил из Индии эту еретическую заразу. Сам стал поклоняться танцующему божеству и своих родичей искусил. Так и пусть бы себе дурью маялся. На Суде у Ахура-Мазды всем зачтется и воздастся по тяжести грехов. Но он же и царю голову заморочил!
Особенно же укрепились позиции советника, когда он передал в дар Артаву от Канишки пятерых особых телохранителей. Которые сражались так, будто плясали.
За последние три года телохранители эти предотвратили пять покушений на священную жизнь царя, и это способствовало росту авторитета Тутухаса.
Ничего, ничего. Если недавние знамения правдивы, то недолго осталось торжествовать первому советнику. Равно как и его государю.
Мобедан мобед с наисладчайшей улыбкой раскланялся с вельможей, уступая ему дорогу в царскую опочивальню.
Вот ведь мерзкий червь! Еле склонил голову перед верховным жрецом. А ведь при прежнем-то государе подобного вольнодумства не допускалось.
Вон и его изображение. Малек, вылепленный из глины, сидел на троне и смотрел на своего верного слугу. Изваяние в два раза превышало натуральные размеры человека. И это правильно. Царь должен довлеть над остальными людьми. Вокруг государя находились стоящие фигуры женщин — цариц и принцесс, мужчин — принцев и приближенных вельмож и детей. Настоящая «портретная галерея»!
Государь замыслил этот покой как зал, посвященный владыкам царствующей династии. В их честь совершались обряды, ритуал поминовения.
Вазамар почтительно согнулся в низком поклоне перед царем и другом. Кстати, он приходился двоюродным братом покойному. Потому и его изображение скромно выглядывает из-за владыкиного плеча.
А вон, в двух шагах от семьи отца, уже расселся его неблагодарный отпрыск. Артав был изображен как раз в том одеянии, в котором принимал сегодня святейшего. На лице изваяния застыли гордость и самоуверенность. Талантливый скульптор смог довольно точно передать облик правителя.
Вот это излишнее самомнение и погубит молокососа. Нельзя так себя вести с представителями духовенства. Ой, нельзя!
Жрецы всегда и везде были главной опорой светской власти. Кто возносил богам молитвы, прося небожителей смилостивиться над народом той или иной державы, послав им дождь ли, мир, хороший урожай, исцеление от мора, богатство, тучный приплод скота и так далее? Кто усмирял бунты непокорных, грозившие смести верховную власть? Кто открывал свои житницы и сокровищницы во время глада или воен?
Жрецы!
Недооценивать их влияние и роль в стране может только слепой и недалекий государь.
Оглянувшись по сторонам, не видит ли кто, святейший плюнул под ноги статуе Артава и начертал перед нею в воздухе проклинающий жест.
Выйдя из зала хорезмийских царей, Вазамар попал в еще одни богато украшенные покои, стены которых украшали барельефы, изображавшие вакхические танцы. Вот еще один «чужой» бог. Этого почтенный жрец ненавидел еще больше, чем остальных. И чем он так пришелся по душе покойному малеку, что он даже посвятил иноземному божеству часть царского дворца? Бесконечные пляски да пьянство, покровителем которых являлся этот самый Дионис, только развращали ум да тело, что было недопустимо для общения с истинными, хорезмийскими богами.
Что это за противная рожа с черной бородой и козлиными ушами?! Бог называется. Ни благости, ни достоинства, ни грозного вида. Бог должен вызывать трепет и уважение, а не насмешки.
Эти богомерзкие румы тоже почитали оного поганого сатира, именуя его Бахусом.
Посылая проклятия злополучному богу, мобедан мобед свернул налево и попал в следующее помещение.
Вот здесь святейший чувствовал себя воистину прекрасно. Нежно-синие стены были расписаны изображениями пасущихся грациозных оленей, напоминавшими жрецу о его молодости. Когда-то, еще будучи простым мобедом, он тоже охотился возле стен крепости на этих дивных животных. Нарисованных ланей дополняли изображения деревьев, обвитых виноградными лозами, ветвей с плодами гранатов.
Как только посмели дерзкие чужаки охотиться в священных землях, принадлежащих его великому народу?!
Все это не к добру. Неспроста боги вот уже несколько лет посылали устрашающие знамения.
Вот совсем недавно в одном из окрестных селений кошка родила щенка. Вазамар сам видел это странное создание — не то щенок, не то котенок. На собачьей мордочке красовался нос котенка и кошачьи же уши. Долго дивное творение не прожило — напуганные недобрым знаком жрецы быстренько утопили его в священном озере.
А с некоторых пор новые беды послали небожители на головы хорезмийцев. Страшные дожди заливали урожайные земли, и молнии выжигали все живое. Как во времена, когда боги наслали великий огонь, уничтоживший всю живность на земле.
Луну назад вообще случилось небывалое. Заговорила статуя самой Анахиты. Никто не смог объяснить, чем вызвано столь чудесное явление.
Как раз после тех самых буйных гроз каменное изваяние богини и начало петь. Нет, это было не обычное человеческое пение — набор фраз и слов под музыку. Звуки, которые издавала скульптура, и отдаленно не напоминали членораздельную речь. «Пение» истукана походило на душераздирающее завывание, плач умирающего от дикой боли.
Толкователи говорили, что посланные богами знаки предупреждали о приходе дэвов — демонов, извергающих изо рта дым, а из рук пламя, которые принесут погибель царству.
Вот они и появились.
— Как нам найти способ его погубить? — забормотал старик стихи из священной «Авесты». — Он оружие против дэвов. Он противник дэвов, искоренитель друдж.[53] Повержен дэвопочитатель, трупная скверна, сотворенная дэвами, ложь неправдивая.
Так и он, Вазамар, подобно святому пророку Заратуштре, ополчится против демонов и уничтожит их.
«Ему в ответ прогнусавил злой дух злого творения: „Каким словом ты победишь, каким словом ты отвратишь, каким оружием доброизготовленным — мое творение, злого духа?“.
Ему отвечал Спитама Заратуштра: „Ступкой, чашкой, хаомой, словом, изреченным Маздой, — вот мое оружие наилучшее. Этим словом я одержу победу, этим словом я отвращу, этим оружием доброизготовленным, о злодетельный злой дух“».
Найдется и у добродетельных слуг Ахура-Мазды достойное оружие.
Верховный жрец вышел из царского дворца.
Завидев его насупленные брови, вельможи, собиравшиеся попросить у святейшего благословения, бросились врассыпную. Знали, что когда на лицо благочестивого Вазамара находит вот такая туча, то лучше ему на глаза не попадаться. В лучшем случае можно получить кучу проклятий на свою глупую голову или град ударов магического жезла по спине и плечам.
А в худшем… Ой, спаси Анахита, лучше не накликать лиха.
С двух сторон к мобедан мобеду неслышными тенями бросились люди, облаченные в темные одеяния.
Придворные с опаской наблюдали, как личная охрана святейшего обступила своего покровителя, взяв в кольцо. Сквозь такую живую изгородь и муха не пролетит. Поговаривали, что своих телохранителей Вазамар набирал из караганов — черных магов-идолопоклонников. Врут, наверное. Как может светоч праведности и хранитель веры осквернять себя сношениями с проклятыми колдунами?
Ощетинившееся мечами и копьями кольцо быстро переместилось к святилищу Ардвисуры Анахиты, находившемуся в пределах дворцового комплекса и бывшему личной резиденцией верховного жреца.
Едва владыка переступил порог, к нему подошли двое дастуров, неся на руках белые священные одежды, в которых и пристало находиться в жилище богини. Жрецы помогли Вазамару снять парадные желто-огненные ризы и переоблачиться.
Поблагодарив их кивком головы, мобедан мобед прошел в главное помещение святилища. Надо было очиститься от скверны, в которой он только что побывал.
Святилище представляло собой просторное помещение с алтарем в центре и четырьмя рядами колонн, поддерживавших плоскую крышу. В трех глубоких сводчатых нишах посередине стен располагались скульптуры Анахиты, сопровождаемой хищным зверем, Амертата — покровителя растений и Ахурватата — гения вод. Вокруг них — хоровод барельефных танцующих фигур в цветных одеждах, изображавших добрых духов-ахуров.
Подойдя к священному огню, святейший протянул вперед руки и подержал их над пламенем.
Потом опустился на колени перед изваянием богини и велел дастурам читать священный текст. Главные жрецы, разбившись на два голоса, принялись нараспев декламировать книгу «Вендидад», посвященную ритуалу изгнания дэвов:
— Спросил Заратуштра Ахура-Мазду, сидя на берегу Дреджьи, — начал первый священнослужитель, — у Ахура-Мазды Благого, Владеющего благом, у Аши Наилучшей, у Власти Желанной, у Святого Благочестия: «Ахура-Мазда, Дух Святейший, создатель живых творений плотских, Праведный, как мне уберечь их от этой друдж, от злодетельного злого духа? Как отвратить прямое осквернение и косвенное? Как мне отвратить трупную скверну от этого селения маздаяснийского? Как мне очистить мужа праведного?»
— И сказал Ахура-Мазда, — заговорил второй дастур. — Призови сюда, о Заратуштра, благую веру маздаяснийскую. Призови сюда, о Заратуштра, чтобы пришли бессмертные святые на землю, состоящую из семи кешваров. Призови сюда пространство самосозданное, время бесконечное, Ваю высокодейственный. Призови сюда, о Заратуштра, ветер бодрый, сотворенный Маздой, святое благочестие — прекрасную дочь Ахура-Мазды.
Призови сюда, о Заратуштра, мою Фраваши — Ахура-Мазды, её, величайшую, наилучшую, прекраснейшую, крепчайшую, разумнейшую, самую доброформенную, чьей душой является Мантра Святая. Сам призови сюда, о Заратуштра, это творение Ахура-Мазды…
Вазамар глянул в прекрасное лицо богини. Та, понимая, что речь идет о ней, благосклонно улыбалась.
Завершив обряд очищения, верховный жрец с кряхтением поднялся с колен. Годы, прожитые на бренной земле, давали о себе знать — проклятый радикулит совсем замучил. Придерживаясь рукой за больную спину, мобедан мобед направился в сторону подземелий, где располагались его покои для «особых надобностей». Здесь Вазамар встречался с теми, кого считал неугодными великому Ахура-Мазде.
Возле входа в покои стояло два светильника, призванные отгонять дэвов. В ссохшихся собачьих черепах — как известно, именно этого животного боятся злые духи, медленно тлели две свечи, отбрасывая на поросшие мхом стены зловещие тени.
Старик ласково погладил одну из «ламп», будто это взаправду был живой пес.
«Ничего, придет и наше время, малыш, мы еще покажем этому тупоголовому царьку, кто тут главный», — обратился он к костяному другу.
Не дождавшись ответа от немого собеседника, святейший двинулся дальше, прямо к покрытому черной скатертью столу, располагавшемуся в центре комнаты.
Надо получше изучить вещи этих дэвов. Кто знает, чего от них ждать, вдруг толкователи были правы, и двое пришельцев на самом деле принесут погибель в Хорезм, накличут на славное царство гнев богов.
Что же это за таинственные приспособления, с помощью которых колдуны переполошили полгорода?
На столе лежали три металлические монеты, две серебристые и одна желтая, да еще два неизвестных Вазамару устройства, из которых, по словам очевидцев, дэвы исторгали гром и метали огонь в воздух, а потом ранили румийского посла.
Жрец взял серебристый кругляш и покрутил его в руках. Провел пальцем по граненому ободку. Потусторонний кусочек металла на первый взгляд был похож на обычную монетку. Но ни одна из виденных святейшим монет не выглядела подобным образом. Что за дивная форма! Идеальный круг, без малейших изъянов. Сотворить такое не под силу обычному человеку, все это чужое, демоническое. Да и металл какой-то непонятный. Не серебро, это точно. Матовый блеск и вес, не свойственный кружку такого же размера, будь он отлитым из благородного металла.
Денежку, отчеканенную на монетном дворе злых духов, покрывали неизвестные символы. Буквицы напоминали румийские, но не складывались в слова языка великой империи-воительницы. На одной стороне диска был изображен портрет мужчины, судя по его мощным доспехам, воина. Значки вокруг лика, если их читать по-румийски, звучали бы как «Жалолилддин Мангуберди». Если это имя, то чье оно, какой земли? Еще некие закорючки, может, цифры, обозначающие достоинство деньги? И еще три буквы: «сом». С другой же стороны, вероятнее всего, выбит крылатый демон. Своими крыльями он пытался охватить восходящее солнце. Понятны его враждебные намерения. Великое дневное светило всегда мешает силам зла. Снопы колосьев, перевитые лентой. Никак, жертвоприношения дэву-погубителю. И над ним те же буквицы, складывающиеся в нелепицу: «Озбекистон республикаси». Что за белиберда?
Затем мобедан мобед взял следующий кругляш, столь же идеальной формы, но на этот раз желтого цвета. По виду он был похож на золотой. Жрец засунул монету в рот, решив проверить ее «на зуб». Металл оказался слишком твердым, так что старик едва не сломал об него челюсть.
Проклятый Ангро-Майнью, будь неладны его происки!
Так, что тут у нас? Опять портрет. Благообразный старик с длинными волосами и бородой, одетый в кафтан и накинутый на плечи плащ. В правой руке неведомый владыка сжимал посох с навершием в виде креста, а в левой держал здание с несколькими куполами, тоже увенчанными крестами. Возможно, какой-то храм. Хотя Вазамару не были известны обычаи иных народов украшать крыши своих храмов крестами. В узорах, да, встречаются. Еще у этих приверженцев нового иудейского бога Христа, гонимых румийцами, есть ритуал поклонения кресту, на котором, сказывают, был распят и умер их пророк, затем воскресший. Может, это он и есть? Но Вазамару неизвестно такое царство, где бы чеканили Христа на деньгах. Над стариком тоже буквы, на этот раз смахивающие на греческие. Но языка греков никто из подчиненных святейшему дастуров, мобедов и просто бехдинов[54] не знал.
С другой стороны тоже значки, орнамент, большая вертикальная палочка. Вроде, единица румийская. Над нею щиток, а в нем… Старик даже протер глаза. Да это же тришула проклятого кушанского бога-плясуна Шивы! Так вот откуда ветра дуют! Он и не сомневался, что дэвов вызвали приверженцы чужеземных лжебогов. Идолопоклонники непотребные!
Сказать, что Вазамар обрадовался, значит, ничего не сказать. Он просто возликовал, вознесся, воспарил.
У него в руках серьезные доводы, бросающие тень на Тутухаса и его приспешников.
Положив злополучную вещицу, едва не стоившую ему зубов, на место, верховный жрец перешел к магическим орудиям дэвов.
И из этих никчемных предметов можно метать гром и молнии? С виду ничего особенного, изогнутые металлические трубки, напоминающие баранью лопатку, с ручками и кучей маленьких деталей. Черный корпус, с каждой стороны рукояти вырезано по пентаклю. Движущиеся рычажки. Крючок, окруженный тонкой скобой. В длинной тонкой части зияет круглое отверстие.
— Вы разобрались, как они действуют? — справился он у главы храмовых мастеровых.
Щекастый мобед низко поклонился владыке.
— Пока не до конца, святейший, — развел руками. — У нас есть кой-какие догадки, но мы страшимся испытать демонские игрушки на деле.
— Я не так труслив, как мои слуги, — огрызнулся Вазамар. — Что надобно делать?
— Мне кажется, — почесал затылок жрец, — что все дело в этом крючке. Бехдины, бывшие на месте происшествия, видели, как демоны нажимали на них пальцами. После этого и появлялись гром с молнией.
— Да? — заинтересовался мобедан мобед, вертя в ручках странную «баранью лопатку».
Заглянул в дырку.
Потом понюхал.
Пахло неприятно. Серой. Верный признак преисподней, где царствует злокозненный Ангро-Майнью.
— Сюда говоришь, жать-то надо? — Мобедан положил палец на крючок, тыча узким концом в сторону щекастого.
— Именно, святейший, — опасливо отшатнулся жрец. — Причем, крючок почему-то движется лишь в одном изделии. В том, что у вас в руках. Во втором он еле-еле нажимается. Отчего так, мы не зна…
Оглушительный грохот, раздавшийся под сводами подвала, резко ударил Вазамару по ушам. Взор святейшего заволокло вонючим дымком. И что-то щелкнуло, отлетев из открывшейся и тут же закрывшейся дыры на железяке.
А вслед за громом и молнией последовал такой же громогласный рев, издаваемый схватившимся за левую ногу мастером. Из-под пальцев его руки на пол обильно текла кровь.
— Ага, — довольно усмехнулся в седую бороду владыка. — Вот как оно действует. Я же говорил, что без меня не разберутся. Эй!
Хлопнул в ладоши и, когда на пороге появился перепуганный до смерти дастур, велел:
— Лекаря сюда немедленно! А еще приведите этих, вояк недоделанных…
Пришедший врачеватель занялся раной начальника мастеров, которая, как успел рассмотреть святейший, была довольно странной. Маленькие аккуратные дырочки с двух сторон. Будто от стрелы или какого-нибудь тонкого кинжала-прутка.
Сам же мобедан мобед, усевшись в свое резное кресло за столом, сурово оглядел четверку провинившихся телохранителей. При этом он продолжал цепко сжимать в руках громоносное оружие дэвов.
Что и говорить, пришлась ему по сердцу демонская игрушка. Вот если бы такими оснастить всю его гвардию.
Тогда можно было бы не только сместить с престола молодого и недальновидного малека, но и подумать о смене династии.
Идеалом, конечно, было бы, чтобы верховная власть в стране сосредоточилась в руках жрецов. Слуги божьи, руководствуясь советами своих небесных покровителей, поведут народ к миру и процветанию. Ведь есть же примеры. В той же Иудее власть осуществляет патриарх рабан.
Однако нужно мыслить здраво. Кушаны не позволят так резко сменить форму правления в «союзном» государстве. Это грозит потрясением основ стабильности в империи.
Поэтому можно было бы ограничиться воцарением полностью лояльного к маздаяснийскому жречеству аристократического рода.
И для этого всего-то и нужно, что еще хотя бы штук двадцать или тридцать вот таких железных «бараньих лопаток». Да где ж их раздобыть?
Поручить, что ли, мастерам разобрать эти две и посмотреть, как они устроены. Вдруг получится по образцу наладить производство таких же. А вдруг, разобрав, не получится назад собрать? Не работает же второе оружие.
Может, демоны, оказавшись в Вазамаровых руках, разговорятся? Им, наверное, многое подвластно. Захотят и добудут из царства Ангро-Майнью сколько угодно таких вот мечущих огонь «лопаток».
Кабы не оплошность этих четверых безмозглых ослов, дэвы могли бы уже находиться здесь. Всего-то и надо было похитить девицу, чтобы потом обменять ее у румийского посла на парочку демонов. Небось, сговорчивее бы оказался отец-то, получи он, к примеру, локон с головы любимого чада. Или даже пальчик.
Понятно, что действовали бы не от своего имени. Никаких опознавательных знаков на нападавших не было, лица закрыты… Подбросили бы потом послание без подписи.
Теперь жди до священных игр. А там кто знает, как повернется. Одним ахурам про то ведомо. Не придумают ли дэвы чего коварного. Сбегут или, того хуже, призовут себе на помощь из преисподней еще армию злокозненных тварей.
А ведь мобеды святейшего уже и узилище специальное приготовили, опутанное мощнейшими заклинаниями против дэвов. И кандалы с выгравированными на них гатами Заратуштры.
Все зря!
— Что можете сказать в свое оправдание? — вонзил владыка тяжелый взгляд в старшего из ослушников. — Ты ведь всегда был самым расторопным из моей стражи, а, Хварзбанак?
— Я уже говорил, святейший, — еле шевеля разбитыми губами, молвил воин. — Если бы не этот невесть откуда взявшийся чужеземец, мы бы выполнили твою волю.
— Четверо вооруженных всадников не могли справиться с одним пешим? — скривил бледные старческие губы мобедан мобед. — Ни за что не поверю.
— Видел бы его святейший, — потупился телохранитель. — Он дрался, точно разъяренный барс. Столь же сильный, сколь и грациозный… Бился так, словно танцевал…
— Слышал я уже ваши россказни об этом таинственном Плясуне! — Верховный жрец раздраженно хлопнул рукой по столу, забыв, что в ней зажато оружие демонов.
В подвале прозвучал уже знакомый владыке грохот, и потянуло ядовитым дымком.
Хварзбанак сложился пополам и со стоном осел на пол.
Святейший грязно выругался, помянув уд Ангро-Майнью и задницы всех его дэвов.
— Эй, — обратился к лекарю, — глянь, что там с ним.
Целитель, закончивший возиться с главой храмовых мастеров, подошел к стражнику и осторожно перевернул его на спину. Затем склонился и стал щупать грудь, лицо и руки лежащего. Удивленно поцокал языком и покачал головой.
— Он мертв, святейший! — воскликнул, завершив осмотр.
Остальные трое телохранителей, взвыв, пали на колени, умоляя владыку пощадить их.
Не обращая внимания на их вопли, Вазамар встал с кресла и, подойдя к телу, склонился над ним.
На мертвом лице Хварзбанака застыло недоумение. Видно, он пытался понять, откуда настигла его смерть. Тело же стражника не носило видимых повреждений. Так, небольшая дырочка в панцире как раз напротив сердца. Похожая на отверстия, образовавшиеся на ноге начальника мастеров.
Получается, оружие дэвов разит и человека, защищенного доспехом? Невиданная сила! Что только не придумают демоны, стремясь истребить род людской.
Жрецу стало любопытно. Участь ротозеев и так была решена. Отчего же не провести испытания, чтобы увериться окончательно в своей правоте.
— Ну-ка, — распорядился он, — поставьте вон того на ноги. Да отведите подальше, в самый конец покоев.
Когда извивающегося и визжащего от ужаса парня поставили возле стенки, растянув его руки крестообразно, мобедан мобед навел на него «лопатку». Уставшая рука немного дрожала, потому как оружие демонов было для неё слегка тяжеловатым.
— Только не в голову поражай, святейший, — склонившись к уху Вазамара, прошептал лекарь. — Иначе я уже не смогу ничего с ним сделать…
Владыка понимающе кивнул и немного опустил руку.
Бух!
Теплый металлический цилиндрик, выскочив из открывающегося и закрывающегося отверстия, угодил прямо в лоб врачевателя. Тот испуганно схватился за голову, но ничего страшного не произошло.
Зато телохранитель безвольно повис на руках державших его мобедов.
— Посмотри! — коротко приказал святейший целителю.
Тот снова подтвердил смерть.
— Значит, это дэвово оружие поражает не только вблизи, но и на расстоянии, — удовлетворенно кивнул мобедан мобед.
Третьего стражника постигла та же участь.
Четвертому поверх нагрудника повесили бронзовый щит.
— Попробуем! — навел разошедшийся не на шутку Вазамар.
После грома и молнии ничего не произошло. Стражник по-прежнему стоял, распятый на стене мобедами.
— Что такое? — удивился владыка.
— У святейшего в последний момент рука дрогнула, — льстиво отозвался лекарь. — Удар пришелся выше головы.
Он показал глубокую царапину на стене, выковыряв оттуда сплющенный кусочек металла.
— Ага, ну, повторим.
После повторного выстрела приговоренный отправился на встречу с ахурами (или дэвами, чего он там заслужил). Сила демонского оружия пробила щит, нагрудник. А затем уже и грудь жертвы.
Но, о ужас! Отчего-то испортилась и «лопатка». После грома и молнии кусок узкой части оружия отъехал назад, а вперед выдвинулась тонкая трубочка, из которой воняло горящей серой.
— Что такое?! — всполошился мобедан мобед. — Немедленно почините мне оружие!
Однако глава мастеров, осмотрев железную «баранью лопатку», горестно развел руками.
— Скорее всего, закончилось то, чем оно плюется.
Щекастый подобрал с пола цилиндрик, один из которых угодил в лоб лекаря.
— Вот, это, наверное, что-то вроде стрелы.
— И что теперь? — волновался Вазамар, уже возомнивший себя новым повелителем царства.
— Надо думать… — почесал лоб мастер.
— Так думай быстрее! — топнул ногой святейший и, повернувшись к целителю, ткнул пальцем в трупы:
— Они твои. Делай, что знаешь. Но чтоб больше без ошибок. Эти дэвы мне позарез нужны…
Спустя некоторое время, когда в подвальном помещении уже никого не стало, туда просочилась какая-то невыразительная тень.
Оказавшись рядом со столом, она некоторое время постояла, рассматривая разложенные здесь монеты и оружие демонов (святейший велел оставить их на месте, а работы производить здесь же во избежание огласки). Потом собрала все это, завязала в узелок и, оглядевшись по сторонам, бесшумно выскользнула вон…
С начала, возмущенные вероломством горожан, римляне хотели вовсе отказаться от участия в священных играх, собрать лагерь и незамедлительно отправиться в поход. Таковым было первоначальное решение военного совета, поддержанное большинством легионеров.
И лишь когда в расположение явился сам Тутухас и провел несколько часов в переговорах с сенатором, центурионом и опционом, напряжение удалось немного снять. Да и то после того, как в довесок к извинениям и обещаниям поймать и примерно наказать виноватых, вплоть до заказчиков преступления (в том, что бандиты действовали по наущению кого-то, не сомневались ни гости, ни местный аристократ), вельможа поднес римлянам солидную денежную компенсацию.
Каждому воину центурии выплатили по тридцать денариев, что равнялось месячному содержанию простого солдата. Непосредственным участникам инцидента дали по сто монет серебром, оплатив тем самым пролитую ими кровь. Децим с Луцием и Садаем пришли в полный восторг. Никогда им не платили столько деньжищ сразу. Даже за ратные подвиги. Особенно совсем еще зеленому арабу, поступившему в легион всего за полтора месяца до похода. Центуриону и его заместителю поднесли соответственно триста и двести денариев. Несравненной домине Валерии Руфине Тутухас от имени малека Артава вручил золотой ларец, инкрустированный слоновой костью (явно индийской работы), наполненный драгоценными камнями. Здесь, видимо, был расчет и на посла, благосклонно воспринявшего щедрый дар.
С особым вниманием отнесся главный советник царя к особе Романа. Удивленно разглядывал молодого человека, будто какую редкую диковинку. Даже не поленился пощупать мышцы рук и торса, при этом цокая от восхищения языком и кивая головой.
Когда рука вельможи наткнулась на серебряную тришулу, Тутухас замер и пытливо поглядел журналисту в глаза. Смотрел долго, пока Градов первым не моргнул. Что уж там такого увидел советник, непонятно. Однако он вдруг отступил от парня на шаг, уважительно склонил голову и сотворил индийский приветственный жест намастэ.
«Ом нама Шивайя», — прочел по его губам питерец и беззвучно ответил тем же.
— Вы кланяетесь пленнику, достойный? — удивился Руф, не изменивший своего презрительного отношения к варвару даже после того, как бактриец спас его дочь.
Древняя кровь патрициев не позволяла сенатору признать варвара, почти раба, равным себе.
— Я кланяюсь доблести, высокий посол, — развел руками хорезмиец. — Она всегда от богов, кто бы ни был её носителем.
Проконсул кисло улыбнулся, зато его дочь зарделась, видимо довольная словами советника.
— Кстати, не позволите ли внести за него залог или выкуп? — вдруг предложил Тутухас.
— С какой стати?
Губы Квинта Тинея сложились в твердую упрямую линию.
— Он весьма отличился перед нашим царством, спасши жизнь доблестным воинам великого Рима, а вашу дочь от похищения. Тем самым спас и малека Артава от позора. Итак, я дам неплохую цену. Что вы скажете насчет, положим, двух тысяч денариев?
Переводивший его речь Садай даже запнулся, заслышав столь невероятную сумму. Восемьдесят золотых ауреусов.
Глаза Руфа хищно блеснули. Но лишь на короткий миг. Потом его лицо вновь стало каменно-холодным.
Он покачал головой.
— Нет. Это пленник Рима. Он, конечно, оказал значительную услугу. Но так бы поступил любой римский раб, спасая жизнь хозяина.
Роман легонько присвистнул. Вот уж, что называется, врет и не покраснеет. Забыл сенатор восстание Спартака. Да и сравнение с рабом Градову весьма не понравилось.
— Три тысячи, — попробовал поторговаться Тутухас.
— Мне кажется, у вас есть более важные дела, достойный советник, — прервал его посол. — Хотя бы для начала найти преступников.
Вельможа, прижав руку к груди, поклонился.
— Но хотя бы одарить его вы мне позволите? — справился он. — Жизнь нынче дорога, требует расходов.
— Ему дают все необходимое, — насупился Руф. — Однако чтобы доставить вам удовольствие… Извольте.
Махнул рукой.
Главный советник царя Артава вложил в Романовы руки увесистый мешочек, в котором что-то весело звенело, и на этом откланялся.
Уже придя в «свою» палатку, Градов вместе с ребятами из его «команды» проверил содержимое кисета. Там вместо серебра оказалось… золото. Пятьдесят новеньких полновесных ауреусов с благородным, увенчанным лавровым венком профилем императора Марка Ульпия Нервы Траяна. Среди этого богатства каким-то непонятным образом затесалась серебряная монетка неизвестной державы с правителем в воинских доспехах с одной стороны и некой птицей — с другой.
Зуль-Карнайн хотел ее выбросить, но бактриец не позволил ему сделать этого. Казалось, он обрадовался невзрачной серебрушке намного больше, чем всему кошельку с золотом.
— Двести денариев! — восхитился юный араб. — Ромул, ты прямо Крез!
— Живем, парни, — грустно улыбнулся Роман.
Он был подавлен своим впервые ясно осознанным статусом раба. Если бы не эти двадцать пять узбекских сумов, невесть откуда взявшихся, так и вообще бы пал духом. Но Джалолиддин Мангуберды дружески подмигивал ему с четвертака, давая надежду.
— С меня простава. Шашлык и вино гарантирую. А сейчас хватит шланговать! Марш на тренировку!..
Ситуация, в которой оказался тренер Градов, прямо сказать, была практически нереальной. Подготовить легионеров за десять дней к победному бою было почти что невозможно. Начинай он с нуля, так вообще вышло бы гиблое дело, но, хвала богам, его коммилитос имели определенную физическую подготовку, а некоторые из них и вполне конкретный боевой опыт.
В общем, Роман подумал, и единственным способом, каким можно было хоть как-то подтянуть римлян за это ничтожно короткое время, ему показался следующий.
Он узнал у каждого из них, какие технические элементы им ближе и какое оружие удобнее всего. Децим, например, любил драться вблизи и сбивать противника щитом, Луцию нравилось подсекать противника под ноги, Гай предпочитал держаться на дистанции, изматывая соперника.
Выбрав из всего личного арсенала легионеров их любимые связки и приемы с любимым оружием, тренер оставил каждому бойцу по одному-два самых надежных, отдавая предпочтение атакующим.
Каждый легионер должен был за первые пять дней сделать свои любимые «коронки» от семи до десяти тысяч раз по воздуху или на тренажерах, которыми служили деревянные столбы. В среднем по две тысячи раз в день. Это очень тяжело (сам Роман, к примеру, под руководством Фработака доходил только до тысячи двухсот), но вполне возможно, учитывая обстоятельства.
Вторые пять дней римлянам надлежало делать все то же самое, но с противником и деревянным, учебным оружием. Противнику давалось право делать все, что он захочет, атаковать, защищаться как угодно, а легионер обязан был использовать только свой коронный прием. Его сверхзадачей было сделать этот прием эффективным в любой ситуации. Партнеры должны постоянно меняться, то есть один легионер должен успеть поработать как минимум с несколькими разными противниками. Неприятели должны быть разными по комплекции, технике, вооружению. И тоже все это надлежало проделать минимум две тысячи раз в день.
Примерно после пяти-семи тысяч раз, как знал Градов, приходит автоматизм движения, возрастает скорость. После двадцати тысяч раз (в общей сложности) легионеры смогут выполнять свои связки очень быстро, почти молниеносно, на рефлекторном уровне и без всякого страха.
В процессе осуществления своих тренерских задач Роман попытался решить еще одну не дававшую ему покоя проблему.
А именно: что делать с его узбекскими «друзьями»?
Держать все время сенатора в положении спящей красавицы вряд ли удастся. Тем более что Руф уверенно шел на поправку и вновь усилил пошатнувшиеся было позиции своей темнокожей гвардии. Особенно старался в проявлении бдительности побитый журналистом Север. Он неотступно находился рядом с хозяином, чуть ли не на прикроватном коврике сенатора ночуя. В таких условиях продолжать гипнотерапию становилось все сложнее и сложнее.
Тогда Роман решил поговорить с Марком Сервием. Просто пришел к центуриону и напрямую заявил, что ему нужно «пушечное мясо». В смысле материал для тренировок его ребят. Легионеры из других контуберниев не очень подходили на эту роль, поскольку владели той же техникой боя, что и его бойцы. Лучшим вариантом было бы привлечь местных воинов, но это значило бы выдать им свои воинские приемы.
— К чему ты клонишь? — как всегда хитро прищурился офицер.
— Отдайте мне тех двух пленных…
— Колдунов?! — выпучил глаза Сервий. — Как это, отдать?
— Да не насовсем, — успокоил воина Градов. — Только на время тренировок.
— Ты думаешь, с них будет толк? — усомнился центурион, вспомнив жалких на вид людишек. — Мои парни их с одного удара в капусту посекут.
— Недооценивать противника — первый шаг к поражению, — процитировал чью-то военную мудрость русский. — Мне немного знакомы эти люди, я же говорил…
Сервий кивнул.
— Поэтому я знаю, о чем прошу. Обещаю, они сильно удивят вас, доминус. И еще… Вы ведь собираетесь выставить их на играх. Так вот, если отдадите их в таком виде, то, действительно, получится весьма печальное зрелище. В скованном состоянии, лишенные возможности хоть как-то двигаться, люди эти вообще потеряют физическую форму и будут неинтересны зрителям.
— А оно мне надо, заботиться о каких-то там колдунах?
— Но ведь вы цените хороший гладиаторский бой, доминус? — теперь прищурился и журналист. — Я гарантирую, что этот бой надолго останется в вашей памяти.
— Ладно, уболтал, — согласился командир. — Но смотри у меня…
Этот парень, спасший его любимую племянницу, мог уговорить Марка Сервия на что угодно. Кроме, разумеется, измены Отечеству.
Когда с узбеков сняли тяжелые цепи, заменив их более легкими узами, предоставлявшими возможность свободного передвижения и маневрирования, Мирза и Рафик подумали, что пришел тот самый пипец, о котором рассказывается в многочисленных анекдотах. Вот сейчас их доставят к месту казни, поставят на колени, взмахнут мечом (или что там у этих полоумных), и все.
Но ничего этого не случилось. Их просто заставили смотреть на то, как маются дурью молодые и здоровые парни, фиг знает зачем нацепившие на себя древнеримские доспехи.
— Градов, что все это значит? — завидев своего кровника, пристал к нему Рахимов.
— Тренироваться будете, — пояснил русский.
— За каким кутаком? — не понял «мишка Гамми», до сих пор не воспринимавший всерьез все происходящее с ними.
— Во-первых, побудете тренировочными столбами для парней из моей команды…
— Сам ты столб! — возмутился хокимов сынок. — И кто тебя поставил на тренерскую работу? Молод еще!
— Во-вторых, сами потренируетесь, чтоб не пойти на фарш в первые же минуты поединка.
— Какого такого поединка, Роман-ака? — полюбопытствовал и нукер, невзирая на грозные гримасы хозяина, как всегда разгневанного почтительным обращением к врагу.
— Вас собираются выставить на чём-то вроде гладиаторских боев в честь их бога Митры. Через восемь дней.
— Не хочу! — завопил Мирза. — Что я им, клоун?! Какого хрена я должен развлекать этих темных язычников? И вообще…
Тут он заткнулся, уловив на себе полный ненависти и презрения взгляд бывшего однокашника. Вспомнил, как тот вынужден был сражаться не на жизнь, а на смерть перед толпой упившихся и обожравшихся гостей его отца.
— Может, их выкуп устроит? — жалобно проблеял Рахимов. — Я попрошу отца…
— А как ты ему сообщишь? — не без издевки справился Градов. — Пошлешь весточку за две тысячи лет? Нет уж братцы. Давайте-ка тренироваться в полную силу. Поверьте, это хоть на какое-то время отдалит вас от смерти. Сейчас мы в одной команде, поняли? Оставим наши счеты до лучших времен. Тем паче, что делать предъявы вправе обе стороны. Согласны?
Рафик, не задумываясь, кивнул. Ему было все равно, кому служить. Лишь бы за хозяином была сила. А в этом русском она чувствовалась.
Чуть погодя ответил согласием и Мирза.
— И запомните, жанобы, здесь я главный, — особо подчеркнул журналист.
— Есть, домуло! — кривляясь, козырнул «мишка Гамми», за что сразу же получил от Романа подзатыльник.
Рванулся было, чтобы вдуть обидчику, но, уловив угрожающие взгляды окружавших их легионеров, сдержался и только выругался по-узбекски.
Сначала узники почти не принимали участия в тренировке. Молча наблюдали за тем, как разминаются римляне, примечая, что да как.
Потом сошлись в спарринге друг с другом, восстанавливая силу атрофировавшихся от безделья мышц. Градов, одним глазом поглядывая на коммилитос, другим присматривал за узбеками, с удовлетворением отмечая, что уроки Спитамена-ака ими не совсем забыты.
С интересом наблюдали за борьбой Мирзы и Рафика и римляне. Сначала с настороженностью (все-таки колдуны, ранившие их сенатора), а потом со все возрастающим одобрением и восхищением.
Когда Роман объявил «перерыв на обед», узбеков со всех сторон обступили солдаты и принялись наперебой выпытывать, каким это таким панкратионом они занимались. Переводил все тот же Садай с латинского на свой древнеарабский, с трудом разбираемый братьями-мусульманами. Журналист не вмешивался в процесс братания. Пусть идет, как идет.
Рахимов охотно рассказывал «иностранцам» о сущности шиваната, не касаясь, впрочем, запретных вещей. Сообщал только то, о чем в его время можно будет прочесть на любом Интернетовском сайте, посвященном экзотическим восточным единоборствам. В общем, пиарился по-черному. Рафик, не говорливый по природе, предпочитал отмалчиваться. Но при случае показал новым сокомандникам пару-тройку зрелищных приемчиков, заставив римлян пахать носом землю.
Неудивительно, что после всего этого узбеки были радушно приглашены к общему столу и впервые за время пребывания в плену по-человечески наелись и напились.
Разомлевшего от сытости Мирзу потянуло на душещипательные разговоры. Он, как, впрочем, и сам тренер, приметил, что арабчонок не шибко усердствовал на тренировке, предпочитая отработке силовых приемов упражнения, развивающие язык. То есть болтал без умолку то с одним, то с другим товарищем по оружию, а больше всего с Романом и узбеками.
— Слышь, брат, — начал «мишка Гамми» пропаганду солдатских масс, — ты в Аллаха[55] веруешь?
— В бог? — не понял юноша. — В какой именно бог? Их много… Баал, Митра, Артемида-Натайя, Атаргатис, Зевс Кюриос, Хубал…
— «И не призывай, помимо Аллаха, никого другого, не могущего ни помочь тебе, ни повредить тебе. И если ты сделаешь это, истинно, окажешься в числе несправедливых», — нараспев процитировал Священный Коран Рафик.
— Слышал? — поднял палец вверх «мулла» Рахимов. — И еще сказано: «Если вдруг припишешь ты сотоварищей Богу, истинно труд твой окажется тщетным, и, истинно, ты потерпишь ущерб, оказавшись в числе пропащих».
— Кто так сказал? — пришлись по душе красавчику чарующие строки писания.
— Бог и сказал, дав пророку Мухаммаду, да благословит его Аллах и приветствует, святую книгу Коран. Кстати, — спохватился Мирза-паёмбар,[56] — что это ты за Хубала поминал?
— Бог такой, — шмыгнул носом юноша. — В Кааба стоит, в Мекка.
— Так ты… вы в святой Мекке бывали?! — выпучил глаза вероучитель. — У Каабы молились?
— Не один раз, — подтвердил парень. — В Кааба заходить, Хубал молиться, ладан возжигать, жертва баран приносить…
— Святой ходжа! — воскликнул Рафик, благоговейно складывая руки лодочкой. — Благослови, достойный человек, и помяни меня в своих святых молитвах.
Рахимов и сам зазвенел цепями, молитвенно огладив проросшую в узилище бородку.
Юный легионер не понимал, что происходит. С какой это такой стати двое мужиков, явно старших его по возрасту, умильно глядят на него, точно на девку красную. Уж не хотят ли они, чего доброго…
— Я не по этот дело, — пискнул араб. — Я девушек любить!
— Да вы что, благородный ходжа! — погремел кандалами Рафик. — Я за вас удавлю любого! Пусть только попробуют обидеть святого человека, совершившего паломничество в Мекку!
— Пять раз быть в Мекка, — зачем-то уточнил юноша.
— О! о! — закатил глаза нукер, так и не сумевший пока получить визу в Саудовскую Аравию.
— И чего такой святой человек делает среди этих идолопоклонников? — склонился к уху Зуль-Карнайна Мирза. — Ибо сказано в «Коране»: «Повержены римляне в нижней земле». То есть нельзя с ними иметь дело особенно такому благочестивому юноше, как вы.
Рахимов благоразумно не дочитал аят до конца, потому что там говорилось: «Но после своего поражения они одержат верх».
— Ну-ка, прекратить пораженческие разговоры! — прикрикнул на узбеков Роман, уже давно с подозрением прислушивавшийся к доносившимся до его слуха обрывкам разговора.
— Мирза, Рафик, — перешел он на русский, — имейте совесть! Вы что, на место Пророка метите? Коран еще не написан! Фильтруйте базар! Так и до джихада Америке докатитесь.
— А что? — не понял Рафик. — Нельзя?
— Так Колумб её только через тысячу четыреста лет откроет.
— Тьфу ты! — возмутился Мирза. — Того нельзя, этого тоже нельзя. Про Коран молчи, про Америку не заикайся. О чем говорить тогда?
— О погоде, — отрезал Градов. — Ладно Рафик, но ты-то, Мирза, должен понимать, что такое хроноклазм, попросту говоря, искривление истории.
— А чё сразу Рафик? — оскорбился нукер. — Если я бодигард, то это не значит, что ничего не читаю, в кино не хожу, да. Я, может, тоже смотрел «И грянул гром», понимаю, что к чему.
Хокимов сынок часто заморгал, глядя на своего верного охранника.
— Значит так, кончайте вы эту игру в медресе, парни, а то плохо будет, — предупредил журналист. — Еще услышу что-то в этом роде, опять на цепь сядете.
Узбеки нахмурились. Воспоминания о клетке были не из приятных.
— Закончить прием пищи, — скомандовал тренер. — Продолжаем занятия в школе выживания.
А рядовой Зуль-Карнайн глубоко задумался. Недолгим был разговор с чудными колдунами, а отчего-то запал в сердце. То и дело в кудрявой голове всплывали отточенные и четкие слова, посланные Богом избранному человеку…
Спустя пару дней после визита Тутухаса из царского дворца прибыл гонец, посланный достопочтенным Вазамаром. Дескать, негодяи, посмевшие напасть на румийских гостей и тем самым нанесшие им глубочайшее оскорбление, пойманы и наказаны. Жестоко наказаны. Теперь необходимо срочно опознать трупы.
Поскольку никто из пострадавших, кроме Романа, толком не сумел разглядеть лица разбойников, да и просто идти в гости к противному старикашке желающих не нашлось, именно ему и выпала «честь» нанести визит мобедану мобед. А заодно купить на местном базарчике по просьбе медикуса барашка для совершения священных гаруспиций. Древний обряд гадания на печени животного должен был решить долю Мирзы и Рафика и предсказать исход игр, до которых осталось уже не так много времени. Ну, и, разумеется, надо было затовариться местными деликатесами для обещанной проставы. Мужик сказал — мужик сделал.
Сенатор долго колебался, можно ли доверять пленному варвару, отпуская его в город. Уж больно ему не понравились соблазнительные предложения царского советника. Вернее, они ему, разумеется, понравились. И в любом другом случае он, не раздумывая, обменял пленника на груду серебра. Но не теперь. Ведь в лице смазливого бактрийца он получил не только телохранителя, не уступающего в мастерстве и ловкости всей его чернокожей восьмерке, но и удивительного врачевателя, сотворившего подлинное чудо. Только сущий глупец может расстаться с таким сокровищем накануне трудного и долгого похода в римские провинции.
Однако дело было серьезное и государственной важности. Потому, скрепя сердце, Квинт Тиней Руф дал добро на участие пленника в опознании.
В очередной раз поклявшись всеми богами в том, что не вздумает бежать, и получив в сопровождение Садая, Градов двинулся в сторону хорезмийской крепости.
Слухи о золотой мостовой оказались явным преувеличением. Да, город действительно не выглядел бедным — высокие глинобитные дома с двух сторон от широкой центральной дороги выказывали в своих хозяевах отнюдь не бедняков. Между домами то и дело проглядывали аккуратные фонтанчики.
Роман вспоминал, как в детстве они с «мишкой Гамми» гуляли по развалинам древней крепости, ловили тут ящериц да жуков-рогачей и не могли поверить, что когда-то это был процветающий город с шумными оживленными площадями, колоритными рынками, веселыми детишками, бегающими со своими играми по мощенным камнем улочкам.
— А ничего городишко, правда, Ромул? — прервал его раздумья Зуль-Карнайн, глазевший по сторонам. — Ты ведь тоже здесь быть в первый раз?
— Можно и так сказать, — согласился питерец. — Но не будем заставлять ждать уважаемого дедушку, город осмотрим на обратном пути.
— А где располагаться храм Анахита? Надо спросить прохожий. Смотри, вон тот девушка с большими… гру… э-э-э… глазами точно должен знать. Я сейчас! — свернул молодой человек за ближайший угол, где собралась группка ярко одетых девиц.
— Иди к нам, красавчик, — обратилась приторным голоском одна из них, рыженькая пышечка, к питерцу, — развлекись в приятной компании. Всего за пару монет, дешевле не сыщешь.
Да уж, даже спустя века представительницы древнейшей профессии особо не меняют свои методы работы.
— Девушки, подскажите, пожалуйста, как нам попасть в храм богиня Анахита? — попробовал поинтересоваться у них Садай.
Не тут-то было. Ушлые дамочки уже схватили парня за руки и, навалившись на него толпой из пяти человек, потащили в узенький переулок. Пальчики одной аккуратно потянулись к кошелю, привязанному к поясу юноши. Последний, надо сказать, особого сопротивления не оказывал. Даже захихикал, когда шаловливые пальчики прошлись по его уж очень интимному месту.
Русские, как известно, своих в беде не бросают. Потому Роман заторопился парню на выручку.
Тучная женщина, напоминавшая своими чрезмерно пышными формами беременную бегемотиху, массивным бюстом преградила журналисту путь к товарищу.
— Ну что, милок, желаешь развлечься? — томным басом поинтересовалась она. — Чего молчишь, сладкий, тебе что, мои девочки не нравятся? А может, ты брезгуешь?
Откуда-то из-за ее спины появилась тяжелая дубина, которой эта гора сала поигрывала, словно пушинкой.
Судя по всему, это была местная «мадам».
Нет, в том, что он без проблем уложит это существо на лопатки и разгонит «дневных бабочек», плясун не сомневался. Но не бить же все-таки женщину. Да и не хватало ко всему прочему еще и стычки с местными жрицами любви. Надо бы объяснить им как-то по-доброму, что молодые люди спешат.
Как уже понял Градов, мобедан мобед не из тех, кто любит ждать, и если просил явиться как можно скорее, то именно так оно и должно быть.
— Простите, дамы, вы нас неправильно поняли. Ваша красота не знает границ, и мы с моим другом вовсе не хотели вас обидеть. Если бы обстоятельства сложились по-другому, мы бы обязательно воспользовались вашими услугами. Но мы действительно очень спешим в гости к многоуважаемому Вазамару, так что извините, в другой раз.
Имя верховного жреца произвело на женщин просто волшебный эффект. На полном лице «мадам» отразилась гримаса крайнего презрения, из толпы девушек донесся неодобрительный гул. Судя по всему, святейший был им хорошо знаком.
— Девочки, отпустите мальчишку. Пусть катятся отсюда подальше, чтоб глаза мои их больше не видели, — смачно плюнула она себе под ноги. — И передайте этому старому хрычу, разорви его задницу сотня дэвов, чтоб расплатился за прошлые пять раз. Мои красавицы больше не будут работать в долг, будь он хоть сам Ахура-Мазда.
Схватив за шкирку разочарованного Садая, Роман поспешил убраться подальше от посылающей жутчайшие проклятия на плешь святейшего «мадам», пока тетка не передумала.
— Ух ты, как ругается красиво, — восхитился араб. — Я так не уметь.
— Эти еще и не такому научат, — усмехнулся Градов, взяв курс на святилище.
Насколько он помнил по Топрак-кале своего времени, оно находилось на территории царского дворца, а это налево от цитадели.
На воротах их остановили стражники, поинтересовавшись, за какой надобностью чужеземцы хотят побеспокоить малека. Узнав же, что они приглашены святейшим Вазамаром, охрана как-то сразу стушевалась и поскучнела. Один из часовых отлучился на короткое время и вернулся, сопровождаемый суровым воином, облаченным в черные одежды. Как оказалось, гвардейцем верховного жреца.
Воин тоже справился, кто они и зачем пожаловали. Объяснили и ему. Реакция этого была еще выразительнее, чем у дворцовой стражи. Заслышав об опознании, гвардеец злобно выругался, помянув уд Ангро-Майнью (наверное, это было любимое ругательство местных жителей, потому как раздавалось буквально на каждом шагу и по любому поводу). Затем, ни слова не говоря, махнул рукой и, повернувшись спиной к гостям, зашагал в глубь дворцового комплекса.
Стража посторонилась, пропуская пришлецов, и они оказались на территории дворца.
Садаю уже неоднократно доводилось бывать здесь в качестве переводчика посла. Поэтому он ничему не удивлялся, идя себе прямо и не вертясь. Для Романа все вокруг было в диковинку. Он помнил дворец в виде живописного археологического памятника. А теперь мог сличить то, что «будет» (или для него уже «было»?), с тем, что было когда-то.
Видно было, что дворцу немногим более четверти века. Многие сооружения комплекса еще не были окончательно достроенными. Как, например, две из трех его башен. Только одна, сложенная из огромных глиняных кирпичей, гордо высилась, подобная финиковой пальме. Две её сестрички были готовы на две трети. Но тоже не отличались «низкорослостью».
Готовя заказанную Улугбеком Рахимовым статью к восьмидесятилетию открытия археологами Топрак-калы, Градов посмотрел в Бустонской библиотеке материалы по экспедиции профессора Толстова. Уважаемый ученый датировал постройку крепости концом II века нашей эры. А, получается, ее начали сооружать еще в конце I века. Впрочем, мнения по этому поводу существовали разные. Археология не относится к области слишком точных наук.
О, а вот эту часть дворца он хорошо запомнил. Здесь находится знаменитый «зал червонных дам», относившийся, вероятно, к гаремному комплексу помещений. Стены его были украшены изображениями женщин на светлом фоне, покрытом красными сердечками. Одна из девушек так напоминала Бахор, что Ромка не удержался и нацарапал ножичком рядом с картинкой дорогое его сердцу имя.
Интересно, где сейчас его подруга, что с ней? За время, проведенное здесь, образ женщины почти выветрился из его памяти. Ан, теперь вот вспомнилось. И не доставило ему радости. Тем более что мысли уже заполонил совсем другой девичий образ…
Между тем они подошли к большой двери, обитой бронзовыми бляхами, покрытыми типичным для зороастризма звериным орнаментом. Её охраняли воины, облаченные, как и их проводник, в черные одеяния. Традиционный осмотр недобрыми взглядами, совсем недружественные, больше похожие на болезненные тычки, похлопывания по телу, означавшие, видимо, обыск.
— Э, какого сатира?! — возмутился Садай, когда один из гвардейцев оказался уж слишком бесцеремонным, ущипнув юношу за задницу.
Стражник оскалил желтые, похожие на лошадиные зубы и заржал. Его поддержали и остальные воины.
— Вот я вас! — схватился за гладиус араб.
И тут же ему в грудь уперлось три или четыре меча гвардейцев. А воин, что их привел, жестом показал, чтобы оружие было положено на землю.
— Еще чего! — воспротивился Зуль-Карнайн.
— Делай, как велено, — процедил сквозь зубы Роман. — Видишь же, нам здесь не рады.
— То-то я и смотреть, что эти гады похожи на тех, который на нас нападал.
— Глазастый ты, — похвалил Роман, уже давно понявший, откуда ветер дует.
Значит, нападение было организовано местным духовенством. Только зачем? Хотели поссорить царя Артава с римлянами? А смысл? Что за игру ведет почтенный Вазамар?
Молодых людей в буквальном смысле отконвоировали в какое-то сырое подвальное помещение, освещенное несколькими жутковатого вида светильниками, сделанными из собачьих или волчьих черепов.
— Нас тут не будут пытать? — передернул плечами Садай. — Нехороший место!
— Это точно, — согласился с приятелем Градов.
— Проходите, гости дорогие, — послышался из сумрака скрипучий старческий голос.
Вслед за ним на свет вышла высокая фигура. В благообразном бородатом старце Роман узнал верховного жреца. Только сейчас он был не в огненно-желтом одеянии, а в белом, как и приличествует служителю зороастрийского культа. Цвет чистоты духа и тела.
Мобедан мобед приблизился, и журналисту впервые представилась возможность получше разглядеть его. Вазамару было лет под шестьдесят или чуть больше. Высокий, худощавый, но не болезненно. Лицо чистое, почти без морщин. Борода и усы седые, а брови, домиком нависавшие над глазами, черные.
Жрец тоже разглядывал питерца своими желтыми глазами старого тигра. Взгляд у святейшего был очень тяжелым. Пронизывающим до самых потаенных глубин души.
— Мир тебе, достопочтенный Вазамар! — пискнул красавчик, которому надоела эта странная игра в гляделки между жрецом и бактрийцем.
Святейший не ответил. Его занимал только один из этих двух чужаков.
— Так это ты расправился с разбойниками? — наконец осведомился он. — Один?
— Да, достойнейший, — подтвердил русский.
— Как твое имя, и откуда ты родом?
— Румийцы зовут меня Ромулом Урбино, а родом я из Бактрии, — по легенде отрапортовал журналист.
— Ну-ну, — прищурился старик. — Из Кушан, значит…
Сделал приглашающий жест рукой, показывая куда-то в темноту, и произнес пару слов. Каких, Роман не разобрал, поняв только, что таки влип. Потому как речь уж больно походила на индийскую, которая Градову не была знакома.
Кивнув, парень смело подался вперед, заметив ехидную ухмылку, мелькнувшую в усах Вазамара.
Пройдя шагов десять, молодые люди наткнулись на мужика с факелом. Тот вежливо поклонился им и осветил пол.
В паре метров от них, на полу, на расстеленном одеяле лежало четыре тела, одетые все в те же черные одежды. Присмотревшись, Роман понял, что эти люди уже несколько дней как мертвы. Тление уже слегка тронуло их. Если бы не процедура опознания, то по маздаяснийским поверьям покойников уже давно следовало бы отдать на растерзание орлам и хищному зверью, чтоб очистились кости, которые затем собрали бы и захоронили.
И еще одно увидел журналист, осмотрев трупы.
Этих людей убили… из огнестрельного оружия. Откуда оно здесь взялось? Хотя понятно, в руки жрецов попали пушки узбеков. Интересно, как неграмотные хорезмийцы научились так лихо обращаться с пистолетами и так метко стрелять?
— Это те самые люди, что напали на вас? — тигриные глаза старца не отлипали от лица Романа.
— Они, — засвидетельствовал питерец.
— Хорошо. Значит, рука Ахура-Мазды совершила справедливую месть. Вы удовлетворены? — обратился мобедан мобед к легионеру.
— Я доложу послу, — пообещал Садай.
— И ладно. Не стану вас задерживать, дети мои. К тому же мне пора к малеку, доложить его величеству о результатах вашего осмотра.
Молодые люди, испытывая большое облегчение от того, что их «не стали задерживать», поспешили откланяться.
Когда Садай уже покинул помещение, а Роман замешкался на выходе, Вазамар окликнул его.
— Постой, юноша.
Подойдя вплотную к русскому, святейший протянул ему руку.
— Вот, возьми в награду от меня.
В руке жреца была зажата увесистая золотая цепь с зороастрийским амулетом фраваши, представлявшим собой крылатый солнечный диск с возвышающейся над ним фигурой Ахура-Мазды. Точно такой же знак, только величиной почти в две ладони, висел на груди у самого мобедана мобед.
— Позволь, я сам одену тебе его, — попросил старец.
Молодой человек замялся.
— Спасибо, святейший. Однако я уже ношу на груди священный амулет, подаренный мне моим учителем…
Он вытащил из-под туники серебряную тришулу Спитамена-ака.
При виде её у старика затряслись губы. Протянутая рука с цепью безвольно опустилась.
— Ну, как знаешь, — сухо выдавил из себя Вазамар. — Ступай… бактриец.
По выражению желтых старческих глаз журналист понял, что нажил себе смертельного врага.
— …Эх, дурак ты, Ромул. Такой кусок золота не взять, — возмущался Садай по дороге к базару. — Дедушка от всей душа подарок тебе сделать, а ты… тьфу.
— Ты не понимаешь, я просто не мог этого сделать, — замялся Роман. — У меня уже есть амулет, тришула. Подарок моего учителя, который очень много для меня значит. Это что-то вроде веры, тайной истины. Принять дар от Вазамара означало бы предать самого себя, все то, чего я достиг и к чему стремлюсь.
— Тебя же никто не заставлять носить этот амулет. Мы могли бы его продавать и выручить столько ауреусов… — Юноша закатил глаза, что-то прикидывая. — Ух, я даже подсчитать не мочь! Можно было б гулять целый неделя, нет, месяц! А то и того дольше. Может, вернемся, а?
— Прекрати, если бы я взял ожерелье, это бы значило, что склоняюсь перед мобеданом мобед и признаю его могущество. Я не собираюсь преклоняться перед этим стариком, хотя и отлично понимаю, что, отвергнув его подарок, стал его врагом. Но в любом случае, поступить по-другому я не мог, просто не имел права. Так что тема закрыта.
С этими разговорами парни и не заметили, как дошли до базара.
Градов помнил о просьбе врачевателя купить барашка для гаруспиций, а также о том, что обещал коммилитос устроить пирушку.
— Пойдем-ка, разведаем, что почем.
— Оу, я любить базар, очень любить, — заулыбался араб. — Только смотри, без меня ничего не покупай, а то ушлый продавцы могут подсунуть гадкий товар.
Так, сначала бараны. Потом можно прикупить немного вина для товарищей, а еще зелени, сыру да лепешек на закусь.
Зуль-Карнайн, отчаянно жестикулируя, уже вовсю разговаривал с одним из торговцев.
— Да что ты говоришь! — возмущался он, щупая за бок упитанного барашка. — Это ведь сплошные кожа да кости. Больше двух денариев я тебе не дать.
Лицо щуплого мужичка, очевидно хозяина животины, удивленно вытянулось.
— Ты чего, парень, он же верных шесть серебрушек стоит. Посмотри, жирный какой. Самое оно, шашлык отличный выйдет, это я тебе обещаю.
Садай хитро прищурился, ткнув пальцем в скотину.
— Какой-то он больной у тебя на вид, — подмигнул он питерцу. — Глаза мутные, шерсть весь в колтунах, копытца облезлые. Ну, точно чумной, ты только глянь, Ромул.
Понятное дело, что никаких признаков той или иной болезни рогатый на самом деле не имел, поэтому Градов решил не участвовать в маленькой игре товарища, только хмыкнув себе под нос.
— Какая чума, упаси пресветлый Ахура-Мазда! — вытаращив глаза, испугался мужичок. — Думай, что говоришь, уважаемый. У меня самые лучшие бараны на весь Хорезм. Еще никто не жаловался. Всего пять серебряных монет! Замечательная цена! Только для тебя. С утра по восемь продавал, клянусь Анахитой!
— Э нет, так дело не пойдет. Три денария даю. За больной-то скотина.
Воспользовавшись тем, что торговец на мгновенье отвернулся, чтобы показать товар другим покупателям, Садай незаметно пнул животное по ноге, отчего последнее издало истошный вопль, подогнув ушибленную конечность.
— Слышите, люди добрый, он еще и кашлять! — завопил хитрый араб. — Да еще и хромой! А вот этот вот негодяй, — указал он на продавца, — хотеть сбить с честный гражданин полтора ауреуса за негодный скотина.
Собравшаяся вокруг толпа издала неодобрительный гул.
— Друг, друг, перестань кричать! — схватил за локоть красавчика торгаш. — Я ж говорю, ауреус, всего четыре серебряных монеты за такого роскошного барана, только клиентов не распугивай.
Зуль-Карнайн довольно улыбнулся, но вопить не перестал:
— Бегите все отсюда, тут чумной скотина! Баран-убийца! — разрывался паренек. — Даю полтора ауреуса за двух баранов и ни слова больше, — добавил он тихонько, так, чтоб услышали только Роман с продавцом.
— Это же грабеж, сжалься над честным человеком!
— Чума идти на славный город и начаться с этот баран! — гнул свое во всю глотку мошенник.
— Хорошо, по рукам. Два барана за шесть серебряных, — сдался торгаш. — Только, пожалуйста, не приходите ко мне больше.
Довольный удачной сделкой Садай потянулся к кошелю, но не тут-то было. Пояс, к которому обычно он привязывал кисет с монетами, был пустым. Увлекшийся торгами арапчонок не заметил, как проворный мальчонка аккуратно срезал мешочек.
Зато Роман не зевал.
Градов подался вперед, пытаясь поймать сорванца, но тот уже летел вперед, ловко перепрыгивая через невысокие прилавки.
«Экий ловкий, точно маленькая обезьянка, — отметил плясун. — Но ничего, мы тоже не лыком шиты».
Перескочив через лоток с рыбой, преграждавший путь, псевдобактриец побежал вслед за воришкой. В отличие от худенького паренька, который с легкостью перемещался по людному базару, широкоплечий питерец преодолевал препятствия с трудом, то и дело опрокидывая гору товара очередного «частного предпринимателя».
Лысая голова мелкого грабителя мелькнула где-то слева, и Роман тут же метнулся за ним.
Полная дама, предлагавшая покупателям спелые арбузы, встала поперек дороги.
— Купи арбуз, соколик, сочный, спелый, сахарный…
Взлетевший в воздух арбуз, задетый ногой догонявшего, смачно приземлился прямо на голову женщины.
— Ковры, великолепные ковры ручной работы! — слишком поздно донеслось до парня, поскольку он уже въехал боком в стопку паласов, свалив их на землю.
— Ах ты, мерзавец! Раздери тебя Ангро-Майнью, ты мне весь товар выпачкал! — закричал вслед уже улепетывающему Градову пострадавший продавец.
В надежде остановить нарушителя спокойствия раздосадованный мужчина бросил ему в спину небольшой коврик.
— Спасибо! — крикнул брюнет, перехватывая его на лету.
«То, что надо», — усмехнулся Роман. На ходу развернув «подарок» торговца, он выбросил его вперед прямо на вынырнувшего из-за угла мальчишку.
— Попался!
Тут и запыхавшийся Садай подоспел. Ухватил несовершеннолетнего грабителя за оттопыренное ухо, и ну трепать.
— Чтоб тебе, Хубалово отродье, пусто было! Да я тебя, Баалов хвост, в порошок стирать! Эй, стража, сюда!
— Дяденька, не надо стражи! — заныл малец. — Меня в узилище бросят, потом руку отрубят за воровство. Я больше не буду.
Ромка же по зареванным глазам видел, что врет. Обязательно будет еще промышлять воровством чужих кошельков. Тоже мне, Кирпич нашелся. Щипач недоделанный.
— Отпусти его, Садай, — велел. — Видишь, у него уже все ухо распухло.
— А пусть не воровать в другой раз, — упрямо продолжал воспитательный процесс новоявленный Макаренко.
— Я сказал, брось! — нахмурился Градов, беря воришку за руку.
Тот подергался, намереваясь сделать ноги, но понял, что не на того нарвался, и успокоился.
— Зачем воровал? — заглянул ему в глаза русский.
Пацаненок шмыгнул носом. Он был тощий, жалкий и оборванный. На вид имел не больше одиннадцати-двенадцати лет.
Не выдержал прямого взгляда, потупился.
— Есть хочется.
Понятно. Все они поют одну и ту же песню.
— Пойдем, накормим.
Купил парню лепешку с куском мяса, сыром и зеленью. Хорезмийский гамбургер или, точнее, шаурма.
— Лопай.
Мальчуган впился зубами в угощение, заурчав, как голодный щенок.
Араб тоже размяк. Приобрел налетчику-неудачнику кусок дыни и пару персиков на закуску. Отошли к городскому водоему и присели на краешек.
— Тебя как звать-то? — поинтересовался питерец.
— Питанак, — чавкая, сообщил пацаненок.
— И как ты докатился до жизни такой? — подождав, пока малец разделается с «основным блюдом», продолжал расспросы Роман.
Что-что, а допытываться он умел. Не зря же выбрал для себя стезю журналиста.
Обливаясь фруктовым соком, пацан поведал, что поллуны назад к ним в дом явились стражники мобедан мобеда и стали допытываться, где хозяин дома. Мать Питанака отвечала, что муж пасет стада в горах и наведывается домой раз или два в месяц. Но что-то его уже давненько не было.
Подлые караганы не отстали, а их старший, его звали, кажется, Хварзбанаком, стал приставать к матери, угрожая насилием. Женщина дала ему пощечину, а он оттолкнул её. Мать упала и ударилась головой о лавку. И больше не шевелилась, а из головы потекла кровь. Караганы испугались и убрались вон. На крики Питанака явились соседи и, осмотрев бедную женщину, увидели, что ей уже не поможешь.
Кто-то дал знать обо всем случившемся отцу, и он явился с пастбища. Тут-то его караганы и схватили и увели в темные подвалы Вазамара, поглоти его Ангро-Майнью.
Соседи помогли похоронить маму, и с тех пор парень бедствует. Денег в доме не оказалось. Отец не успел снабдить сына средствами. Еда тоже скоро кончилась…
— Постой, — забрезжило что-то в голове Романа. — А как зовут твоего отца?
— Фработаком, — шмыгнул носом мальчик.
Так вот куда запропастился его хозяин. А он голову ломал, что с ним да как…
— Слушай, малой, — погладил пацана по лысой головенке питерец. — Твой отец был моим другом. Хочешь, пойдем с нами? У нас тебе будет сытно и спокойно.
Зуль-Карнайн возмущенно фыркнул. Еще чего, привечать каждого малолетнего бездомного воришку. У них не приют, а военный лагерь.
— Его отец — мой друг, — пояснил Роман Садаю на арабском. — И даже больше. Я здесь без него что слепой. Мне очень, понимаешь, очень надо встретиться с этим пастухом.
— Моя понимать, — кивнул юноша. — Но что сказать центурион?
— Думаю, мы его вместе уболтаем, — подмигнул Градов. — Так что, орел, идешь с нами?
Паренек отрицательно покачал головой.
— Тут у меня дом, — совсем по-взрослому сказал он. — Надо за хозяйством приглядывать, пока отец не вернется. Да и вестей от него ждать надо. Он сам так велел.
— Как?! — не поверил журналист. — Ты хочешь сказать, что твоему отцу удалось подать тебе весть? Из узилищ Вазамара?!
— Ну да, — подтвердил мальчик. — Он передал, чтобы я ждал дома. Скоро, де, встретимся. После праздника. Он будет участвовать в состязаниях… По закону, победителю даруют жизнь и свободу.
— Вот оно что… — задумчиво протянул журналист.
Интересными должны быть эти соревнования, раз верховный жрец хочет столкнуть в них лучшего бойца царства с пришельцами из будущего.
— На-ка, — не обращая внимания на горестные стоны араба, Роман высыпал на ладонь большую часть полученного от Тутухаса золота и протянул пацану. — Я должен твоему папке за бычка. Не успел расплатиться.
Маленькие ладошки, дрожа, приняли желтые кругляши.
— Спасибо, дяденька! Благослови тебя Ахура-Мазда и Божественный Танцор!
— И тебя храни, парень, божественная сила! До скорой встречи!..
Распрощавшись с Питанаком, парни вернулись на базар.
Мясник, уже воссылавший молитвы Ахура-Мазде за благополучное избавление от разорения, при виде беспокойных покупателей скис и, кажется, даже немного позеленел.
Полный же энергии Садай, для которого рынок и торговля, как и для каждого араба, были вторым после войны утешением жизни, не ограничился простым завершением сделки. С особым тщанием он стал осматривать барана, предназначаемого для жертвоприношения. Не заостренный ли у того хвост, и не черного ль он цвета, не разрезано ли у круторогого ухо и тому подобное.
Несчастный торговец уже и сам был рад приплатить, лишь бы чужаки поскорее закончили. Вокруг снова стала собираться толпа, привлеченная священнодействиями темнокудрого красавчика. А тот, похоже, упивался своей небывалой популярностью.
Роман дивился такой придирчивости арапчонка. Какая разница, какова скотинка на вид. Все равно в расход пускать. Лишь бы пожирнее был, чтоб шашлык и котлеты вкусными вышли. Но, оказывается, внешний вид жертвенного животного имел большое значение. «Порченную», имеющую внешние изъяны жертву бог может не принять.
Поведение жертвы также имело значение. Если она спокойно ждала смертельного удара, значит, небожитель ее принимает. Если, напротив, её приходилось силой тащить к алтарю, то это означало, что божество отказывается от жертвы. Если же она вырывалась, то нужно было ее немедленно убрать.
Вообще-то троице богов — покровителей воинской доблести и охранителей римского государства — Юпитеру, Марсу и Квирину, которым и предназначался баран, положено было приносить в жертву вола или, на худой конец, белого быка. Но в походе такие ритуальные тонкости редко соблюдались, благо, Соран был в первую очередь медикусом, а уж затем жрецом. Но по части внешнего вида и поведения жертвенного животного врачеватель был непреклонен.
— Слушай! — пришла в голову араба блестящая мысль. — А давай-ка мы его напоим.
— Это как? — не понял журналист. — Водой? Тогда почему только этого? Давай обоих.
— Нет, — раздраженно отмахнулся юноша. — Я не о вода. Вином напоим. Чтоб вел себя хорошо.
Он лукаво подмигнул старшему товарищу.
— Я так иногда делать, когда жертва важный. Она ведь для тебя важный?
— Несомненно, — подтвердил Градов, озабоченный судьбой узбеков.
— Хе-хе, — потер руки Садай. — Тогда поить.
Они подошли к винным рядам.
— Какое берем? — спросил русский. — Белое, красное?
— Я больше красный любить, — заявил Зуль-Карнайн. — Но белый дешевле. Берем два бурдюк. Себе — с красный, богам — с белый вино.
— А боги не обидятся? — усмехнулся меркантильности приятеля Градов.
— Так это ж не мой боги, — развел руками юный прохвост. — Моя свои иметь. Скажем Соран, что красное было не подходящий для возлияний.
— Это еще почему?
Садай охотно пояснил, что по закону, приписываемому еще царю Нуме Помпилию, при возлияниях нужно было употреблять вино от не подрезанной виноградной лозы. Вино же от подрезанной лозы если и допускалось, то должно было быть непременно натуральным, то есть хорошо выбродившим, не переваренным, не испорченным ударом молнии, не смешанным с водой. При этом нужно было еще удостовериться, не повесился ли кто-нибудь в том винограднике, откуда брали виноград, не оскверняла ли его раненая нога и прочая, и прочая.
— Мы сказать, что красный вино от подрезанный лоза, а другой на весь базар не был. Только этот белый и подходил.
— Ну, если так… — почесал в затылке Роман.
Он был поражен всеми этими ритуальными заморочками. Вот, выходит, как тяжело было угодить древнеримским богам и богиням.
Араб и к выбору вина подошел не просто так, а с фантазией. Для начала он обошел с глиняной кружкой всех торговцев, заставив тех дать ему «по глотку-другому» своего товара для «дегустации». Нечего и говорить, что эти «пару глотков» оказывались чуть ли не полной до краев кружкой.
Если бы Садай по-братски не делился добычей с Романом, а местное вино было бы не сухим, а крепленым, быть бы парню в стельку пьяным. Но Градов зорко следил за товарищем, не давая ему увлечься дегустационным процессом. Глоток — и все.
Сам лишь мочил губы в напитке чисто из познавательного интереса. Любопытно ведь, что пили в Древнем Хорезме. Здешнее спиртное ему не понравилось. Слишком кислое и очень разбавленное водой, почти до безалкогольного состояния.
Остатки вина из дегустационной кружки без лишних разговоров выливались (вернее, заливались) в горло ошалевшего от подобного обращения барана. Тот поначалу сопротивлялся, отчаянно мотал головой, рыл копытами, отрыгивал пойло и все норовил поддеть озорников завитыми тяжелыми рогами. Потом, видимо, вошел во вкус и уже добровольно разевал рот, подставляя его под алую или белую струйку.
После пяти или шести кружек Зуль-Карнайн решил, что пора завязывать с угощением барана.
— А то печень плохой быть, — растолковал напарнику. — Соран подумать, что боги гневаться.
Не забыв прикупить зелени, овечьего сыра и лепешек, они погнали свою скотинку в лагерь. Трезвый барашек вяло трусил по дороге, стараясь найти какой-нибудь листочек для пропитания. Зато поддатый вел себя энергично и агрессивно. Все пытался забодать или укусить сородича. Потом принялся «распевать» лихие песни на своем бараньем языке. Зуль-Карнайн его еле угомонил.
Надо ли говорить, что жертвоприношение прошло на высшем уровне.
Соран, одевший для такого случая новую тогу, покрыл голову свободным куском одеяния. Вздев руки высоко к небу, он обратился к могущественным богам: Юпитеру, Марсу и Квирину, моля их принять подношение и явить свою волю.
Потом мигнул Садаю, исполнявшему сегодня при нем роль камилла — мальчика, помогающего при жертвоприношении, чтоб тот гнал барана.
Животное прошествовало к месту казни важно и с достоинством, словно не на заклание, а для восшествия на Царский трон. Потоптавшись на месте, оно что-то проблеяло и закивало головой, как будто артист после выступления.
Окропив барана люстральной[57] водой, врачеватель взял в одну руку жертвенный нож, а в другую — сосуд для жертвенной крови.
Взмах опытной руки хирурга, и теплая струя темной крови полилась в чашу.
Валерия Руфина отвернулась. Ей едва не сделалось дурно.
Хвала богам, твердое плечо бактрийца подвернулось. Девушка оперлась о него, чувствуя лопатками мускулистое тело мужчины.
О, Венера, сжалься над своей дочерью!
Девушка чувствовала, что теряет голову. Сон она уже давно потеряла.
Еще пару взмахов жертвенного ножа. На заботливо подставленный арабом поднос выпал парующий кусок темного мяса — печень, по которой следовало прочесть волю великих богов.
Соран незамедлительно приступил к гаруспиции, пока печень еще жила своей жизнью в отрыве от тела. Он внимательно осмотрел все линии, начертанные на органе природой и богами. При этом произносил положенные формулы, призванные облегчить гадание.
Юный камилл тоже сунул длинный нос в блюдо, но как не присматривался к бараньему ливеру, ничегошеньки там не разобрал. Только увидел, что печень явно расширена. Не иначе, сказался принятый круторогим алкоголь.
Хвала Баалу, Митре, Артемиде-Натайе, Атаргатису, Зевсу Кюриосу и Хубалу, что фламин не досмотрел. А то не миновать бы им с Ромулом взбучки.
— Боги изрекли свою волю! — наконец-то оторвавшись от созерцания бараньей требухи, торжественно возгласил Соран из Эфеса, обращаясь к послу и всем присутствовавшим.
При этом лицо врачевателя было встревоженным и озабоченным.
— Люди, покушавшиеся на жизнь и здоровье посла Квинта Тинея Руфа, не являются ни демонами, ни колдунами…
Три человека вздохнули с видимым облегчением. Сами подозреваемые, находившиеся здесь же и по такому случаю вновь закованные в кандалы (арабчонок перевел узбекам слова гаруспиции), а также их современник.
— …Однако, — продолжал врач, исполнявший роль фламина, — пребывание их в нашем мире грозит великими бедами и потрясениями. Поэтому лучше всего будет предать их смерти немедленно и не сходя с этого места…
Проконсул одобряюще кивнул. Север и еще несколько темнокожих охранников посла с готовностью обнажили мечи, ожидая приказа.
— Но можно и подождать несколько дней до игр, — закончил Соран Эфесский. — Все равно преступникам предстоит умереть на арене. Так отчего же не развлечься? Боги не возражают…
— Быть посему! — утвердил волю богов Квинт Тиней Руф.
Суровый приговор нимало не испортил «мишке Гамми» ни настроения, ни аппетита.
Все в руках Аллаха и в воле его, здраво рассуждал Мирза, ободряя чуть приунывшего Рафика. Совсем не обязательно, что во время «гладиаторских боев» (так он окрестил предстоявшие состязания) им выпадет печальный жребий. Не исключено, что они станут победителями. Тогда, по местному закону, их могут освободить (разумеется, журналист рассказал узбекам об этой традиции). Поэтому надо тренироваться. А пока есть возможность, то следует пить, есть и веселиться. Как писал любимый Спитаменом-ака Омар Хайям:
«Обреченным на смерть» позволили принять участие в дружеской пирушке четвертого контуберния второй центурии третьей когорты Двенадцатого легиона Каппадокия. Тем более что устраивал ее везунчик Ромул Урбино, известный двум жителям славного города Бируни как Роман Градов.
Рафик взялся куховарить. По всем правилам замариновал шашлык, используя для этого пожертвованное Садаем вино и душистые травы. Пока мясо напитывалось соками, нукер поставил в казане томиться жирный бешбармак.
— Нет, право слово, как же хорошо жить! — промурлыкал Рахимов с такой миной, словно только сегодня ему открылась эта удивительная истина.
Подняв кубок с плещущимся там красным хорезмийским вином, Мирза предложил тост.
— Давайте выпьем, друзья, за то, чтоб жизнь каждого из нас была долгой и счастливой!
Под одобрительный гул легионеров он осушил сосуд и тут же закусил ароматным шашлычком, который ему первому с пылу с жару поднес верный телохранитель. Вертела с жареным мясом пошли по кругу. Потом и бешбармак подоспел.
— Между первой и второй перерывчик небольшой! — потер руки Рахимов. — Ходжа, наливайте, не жалейте вина! Один раз живем!
И, не удержавшись, таки процитировал рубай Хайяма, отчего-то целый вечер приходившие ему на ум:
Что-то его на одну тему клонит, подумал журналист, а вслух сказал:
— Мирза! Побойся Аллаха. Пророк ведь запретил правоверным пить вино. А ты еще и праведников соблазняешь.
Мигнул в сторону разом насторожившегося Зуль-Карнайна, с сомнением поглядевшего на сжимаемый им в руках бурдюк с вином.
— Ай, брат, — философски рассудил Мирза. — Ты же сам говорил, что до хиджры еще целых пятьсот лет. Пророк еще не родился. Отчего бы не повеселиться напоследок? Наливайте, ходжа…
Словно сам Митра заказал погодку к своему празднику у творца Ахура-Мазды.
День выдался нежаркий и безветренный. В самый раз для священных состязаний.
С утречка пораньше посол с дочерью и малой свитой, куда, как всегда вошли офицерский состав центурии, толмач Зуль-Карнайн и медикус Соран Эфесский, посетили торжественное богослужение в главном городском храме. Валерия, само собой, упросила отца (не без содействия Марка Сервия) взять с собой в город и пленного бактрийца.
Службу проводил лично мобедан мобед Вазамар. На ней присутствовали малек Артав, придворная знать и лучшие люди города. Все, кому не хватило места в помещении, толпились снаружи. Причем те, которым посчастливилось хоть краешком глаза наблюдать за Ясной,[59] передавали по цепочке остальным, какое именно священнодействие сейчас совершается в храме.
Роману уже приходилось бывать на богослужениях зороастрийцев во время поездок в Иран и Азербайджан. В Питере тоже имелась достаточно большая община огнепоклонников. Но здесь — дело иное. Все-таки современные ему ритуалы — не более чем реконструкция.
В зороастрийском богослужении фигурируют три жертвенных предмета: хаома (сок растения эфедр, обладающего стимулирующими, возбуждающими свойствами), драунах и мйазда. Стебли хаомы растираются камнями, смешиваются с соком других растений и с молоком. Получаемая смесь носит название (очень древнее) заорта. Драунах («доля») представляет собой пресную лепешку, а под термином мйазда скрывается какая-то пища, возможно, и мясо (у современных иранцев — фрукты).
Ритуалы совершаются в храме перед огнем. Главный жрец носит имя заотар, другие — хаванана (растирающий хаому), фрабэрэтар (подносчик культовых предметов), атравахши (следящий за огнем). Необходимый культовый предмет — барсман. Первоначально это была подстилка, на которую якобы садились боги, слетающиеся на возлияния. Впоследствии он превратился просто в пучок ветвей (в строго определенном количестве), а современные персы заменили ветви металлическими прутьями. Как во время богослужения, так и в различных случаях жизни читаются молитвы.
Вообще-то смотреть на священный огонь иноверцам не полагалось. Но по специальному повелению царя римляне были допущены на церемонию, поскольку Митра являлся и их богом, причисленным к официальному пантеону империи.
Перед церемонией жрецы, одетые в белые одежды, с белыми тюрбанами на головах и такого же цвета повязками на лице, закрывающими нос и рот, прошли очищение. И заотар (естественно, им стал Вазамар), руководящий действом, и помогающий ему атравахши совершили омовение, приведя в порядок ногти и почистив зубы, чтобы тела их были полностью свободны от скверны. Чистой водой из специального колодца очистили и священные сосуды, и шесть каменных плит на полу, предназначенных для сосуда с огнем, сандаловых палочек и благовоний, сосудов с водой и жреческих орудий. Это ритуальные чаши, нож, ситечко из волос священного белого быка, жертвенный хлеб, свежее молоко, хаома, гранатовые ветви, ступка с пестиком, две подставки махруи в форме месяца с ветками для приготовления священного пучка — барсмана. Сам мобедан мобед восседал на еще одной плите, покрытой ковром.
Сначала прошла церемония предварительных ритуалов, парагны. Для начала приготовили барсман. Когда-то он состоял из травы. Нынче же — из веток тамариска или граната. В ходе Ясны используют двадцать три прута, в других службах — от трех до тридцати пяти. Вазамар облил прутья водой, что символизировало первоначальный дождь, посланный миру Ахура-Маздой, напитавший влагой растения. Освящая составляющие барсмана, верховный жрец четырежды окунул его в священный сосуд. Затем он связал прутья в пучок полоской из листьев финиковой пальмы и обрезал концы полоски. Все это сопровождалось чтением молитв.
Для службы также был приготовлен священный хлеб драунах. Он имел круглую форму (форму Земли) и девять насечек, которые символизировали три важнейших принципа зороастризма: «благая мысль, благое слово, благое дело». Во время проведения полосок на хлебе эти слова Вазамар повторил трижды. Кстати, драунах имел право печь только тот, кто принадлежит к жреческому роду. В хлеб добавляется коровий жир или масло.
Необходимое для жертвоприношения молоко получили от белой козы, жившей при храме, приведя ее для дойки прямо в храм.
Потом началась Ясна. Само это слово означает «поклонение», «почитание», а также «жертвоприношение». В ходе торжественного богослужения воспроизводится древний миф о трех жертвах, принесенных в начале времен, — растения, животного и человека. Согласно проповеди Заратуштры растения, Первобык и Первочеловек были уничтожены Ангро-Майнью. Говорили, что первоначально и хаома была божеством, которое убили другие боги и сделали из него напиток, преодолевающий смерть. Таким образом, в Ясне предпринимается символический акт творения и воскрешения мира, что помогает поддерживать мир в порядке и целостности.
Землю символизировало небольшое очищенное место на каменном полу в храме — пави, оно окружено предохранительными выдолбленными в камне бороздками. Небесную твердь — каменная ступка. В ней каменным пестом растирают стебли хаомы. В специальном сосуде — ритуально очищенная вода.
Собственно богослужение состояло из ритуального пития хаомы, вкушения драунаха и чтения семидесяти двух глав авестийской Ясны. Одновременно жрецы-помощники заотара подкармливали огонь сандаловыми палочками.
Закончилась служба обрядовым «поцелуем мира» между жрецами и перевязыванием пояса кушти. Кушти — отличительный знак, который носит каждый зороастриец, трижды повязан поверх нижней белой рубашки — судра — в ворот которой зашит маленький кармашек. Он напоминает верующему о том, что человек всю жизнь должен наполнять его благими мыслями, словами и делами.
Римляне, особенно военные, еле дождались окончания ритуала, затянувшегося с рассвета почти до полудня. Распрощавшись с хорезмийцами, они заехали в лагерь, где сенатор заставил Сорана провести дополнительную службу, посвященную на этот раз военной троице отеческих богов. Правда, ради такого случая Руф позволил провести все по сокращенной форме и без особых церемоний, ограничившись возлиянием и предложением Юпитеру, Марсу и Квирину жертвенных пирогов, приготовленных загодя.
Затем отряд, расширившийся за счет участников соревнований и зрителей (в их число вошло две трети личного состава центурии), выдвинулся по направлению к Нижнему дворцу, около которого и находилось ристалище.
Оно, как отметил Градов, имело достаточно внушительные для данной местности и культуры размеры. По форме представляло собой прямоугольник со сторонами примерно метров сто пятьдесят на тридцать. Со всех сторон площадку, посыпанную песком и огороженную невысоким, в рост человека плетнем, окаймляла глинобитная стена высотой метров пять или шесть.
— Колизей! — пошутил Марк Сервий.
Роман, видевший пару раз цирк императора Веспасиана собственными глазами, готов был согласиться с центурионом. Вот только скамеек, уходящих вверх амфитеатром, здесь не было. Стена была не наклонной, а отвесной. Деревянные скамьи располагались прямо под ней в один или два ряда, прикрытые сверху навесами.
«Царская ложа», а проще говоря деревянный помост, прикрытый парчовым балдахином, находилась по центру одной из длинных сторон прямоугольника. На ней располагалась пара десятков кресел, в которых разместились сливки местного общества. Разумеется, сам царь, царица, верховный жрец, Тутухас и еще пара людей, среди которых журналист отметил парочку уже знакомых лиц, встречавшихся ему в лагере и дворце. Охраняли высоких особ царские стражники вперемешку с черными гвардейцами мобедана мобед.
Разумеется, в ложу пригласили и Квинта Руфа с Валерией. К ним пристроился вездесущий Зуль-Карнайн на правах переводчика. Остальные римляне разместились на скамьях, расположенных поблизости.
Градовская команда уселась отдельно, как соревнующиеся. Им специально выделили несколько скамей, где можно было переодеться, сделать массаж и тому подобное. Царь даже любезно предложил гостям услуги своих личных массажистов, но тренер римлян отказался.
— Можно начинать, великий царь? — обратился к малеку Артаву его первый советник.
Повелитель важно кивнул головой.
С тем же вопросом Тутухас обратился и к верховному жрецу.
Мобедан мобед, как всегда сменивший белые ритуальные одеяния на свой любимый «кардинальский» (как его окрестил журналист) халат, встал со своего места и принялся читать положенные по такому случаю мантры.
Начал с главной зороастрийской молитвы «Ахуна Вайрья»:
—
Согласно священным писаниям зороастризма, Ахура-Мазда произнес эту мантру при создании мира. Она может отогнать все силы тьмы.
Потом была произнесена «Аша Вахишта» (Похвала святости). Эта мантра Огня и Света приносит при ее чтении человеку мир, покой, благодать, божественное просветление.
Затем последовала третья главная молитва маздаяснийской веры «Йенгхе Хатам»:
—
Наконец завершилось моление «Хем на Маздой» (На Премудрого уповаем) мантрой против демонических сил, мантрой-экзорцизмом:
Благословив всех присутствовавших, святейший величественно уселся в кресло. Состязания начались.
По плану, сообщенному гостям Тутухасом, игры должны были проходить в таком порядке.
Сначала шли дружеские поединки между римлянами и хозяевами, не предполагавшие кровавого исхода. Затем шли бои насмерть между преступниками, пожелавшими попытать счастья и таким образом вернуть себе свободу, а некоторым и жизнь. Завершаться действо будет схватками между людьми (все теми же злодеями, хотя никому другому участие также не заказано) и священными животными — гепардами и быками.
Все ясно, прикинул Роман. Значит, узбеки будут выступать во втором, а то и третьем отделениях «маралезонского балета». Тогда же на арене может появиться и его друг Фработак.
Но об этом после. А пока надо было дать последние напутствия коммилитос.
Журналист придирчиво осмотрел каждого из членов своей команды. Наибольшие сомнения вызывал у него Садай.
Мальчишка за последние дни вообще отбился от рук. Развесив уши, внимал богословским беседам Мирзы и Рафика вместо того, чтобы усиленно тренироваться.
Роман и так и этак увещевал братьев-узбеков, чтоб не пудрили парню мозги своим панисламизмом. Не время и не место. Но Рахимов и его верный нукер точно удила закусили. Почувствовав на своих затылках дыхание смерти, они стали какими-то сверхнабожными. Все их речи так или иначе сводились к поминанию Аллаха, милостивого милосердного, и к цитированию Корана.
Раздобыв где-то некое подобие ковриков для молитвы, morituri даже стали намазы совершать. Ну, не пятикратно, как положено, но раза два-три в день точно. Ориентир на Мекку с Каабой им «указал» «святой ходжа», неопределенно махнув рукой в одну из сторон света.
Сам Зуль-Карнайн еще, видимо, не созрел для принятия единобожия. Пристраиваясь рядом с вероучителями, он молился все тем же Баалу, Митре, Артемиде-Натайе, Атаргатису, Зевсу Кюриосу и Хубалу. Однако кое-какие процессы начали происходить в его уме. Все чаще взор его обращался к ночному небу, где таинственно желтел полумесяц. Да и против зеленого знамени Пророка он ничего не имел. А что, зеленый цвет — радостный, это цвет жизни.
Отчего-то Градов не удивился, когда заметил на левой руке юноши, вернувшегося на время из царской ложи, ленту изумрудного цвета.
— Домина Валерия на счастье повязала! — похвастался араб со счастливой улыбкой.
Питерец хмыкнул. Взревновал, что ли?
— Как, парни, настроение? — осведомился у своих подопечных.
Легионеры ответили ему сосредоточенными физиономиями. Переживали, не иначе. Не хотелось ударить в грязь лицом перед всем честным народом.
— Bo! — показал большой палец Зуль-Карнайн. — Кстати, Ромул. Тут от местных поступил интересный предложение…
Оказывается, Тутухас сказал, что первый поединок можно было бы провести верхом… на верблюдах. Два всадника сшибаются на середине арены и ведут бой на плетках и затупленных дротиках.
— Я бы не прочь! — засверкал белоснежными зубами красавчик.
Еще бы! Арабы рождались верхом на «кораблях пустыни».
В предложении царского советника содержалась скрытая ловушка. Но он же не знал, что среди римских легионеров есть те, кто знаком с повадками верблюдов. Ну, может, глядя на Садая, и догадывался. Однако не думал, что послов толмач может участвовать в состязаниях.
— Ты уверен? — с сомнением поинтересовался Градов, читавший, что поединки на верблюдах были не очень эффективными из-за медлительности и неразумности этих животных.
— Клянусь Хубалом! — стукнул себя кулаком в грудь юноша.
— Ну, дерзай…
— И помни о розгах! — на свой лад напутствовал подчиненного Децим Юний.
Араб скривился и чуть не показал командиру контуберния язык.
— Мы бы хотели помочь ходже, — ни с того ни с сего вызвался Мирза.. — Осмотреть животное там, еще чего. Ну, типа оруженосцев.
При этом его физиономия источала столько лукавства, что питерец заподозрил неладное.
— Вы имели дело с верблюдами? — скептически поглядел он на узбеков.
— А как же, — подтвердил «мишка Гамми». — Отец пару лет назад завел в своем имении пяток верблюдов. Специально из Афганистана выписал. Для боев. Такие злобные. В клочки противников рвут. Ни разу не проигрывали.
Подмигнул Садаю.
Роман хмыкнул. Слышал он о подобных забавах, но не одобрял их, равно как и собачьих боев. Что собаки, что верблюды — друзья человека, домашние животные, неутомимые помощники. Обращаться с ними подобным образом — сущее свинство. Иное дело коррида. Там хоть человек против быка. Да и то, если вдуматься, обыкновенная бойня.
Зуль-Карнайн не имел ничего против дружеской помощи.
На ристалище появилось двое животных, ведомых под уздцы хорезмийцем, облаченным в воинские доспехи. В свободной руке воина были зажаты две пики с затупленными концами и нагайки.
Он подвел верблюдов к месту, где расположились легионеры, и предложил Садаю выбрать себе «скакуна».
— Все по-честному, — похвалил хозяев юноша. — Молодцы.
Подойдя вместе с узбеками к кораблям пустыни, араб стал придирчиво рассматривать обоих животных.
Первый был бактриан — двугорбый верблюд темно-бурого цвета, вероятно, местный уроженец. Довольно крупный для этой породы. Достигал высоты в горбе двух с лишним метров. Горбы толстые, лохматые. Длинные волосы свисали с шеи, напоминая бороду. Видно было, что животное приспособлено к песчаным бурям, от которых его защищали кустистые брови, двойной ряд ресниц и заросшие шерстью уши.
Отчего-то двугорбый не понравился Зуль-Карнайну. Не потому ли, что губы верблюда были плотно сжаты, будто он презирал осматривавших его людишек?
Второе животное было одногорбым дромадером. Он был чуть помельче своего сородича, едва достигая в холке двух метров. Окрас имел песочно-серый. И вообще был настоящим красавцем. Длинная изогнутая шея, узкая грудь, гладкая шерсть, лишь слегка кучерявящаяся на шее, плечах и в области горба.
Но, как заметил парень, слишком уж печальный вид имело животное. На длинных миндалевидных глазах даже слезы выступили.
— Не быть с него прок, — тяжело вздохнул носатик. — Плакса какой-то, не боевой.
— Э, не скажите, почтенный ходжа, — покачал головой Мирза, ощупывая верблюду ноги и шею. — Всякое бывает. По-моему, так небо посылает нам знак. Ваш это верблюд. Вытрите-ка ему слезы.
— Зачем? — удивился красавчик.
— А вот послушайте. Однажды Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, отдыхал в саду одного из жителей Медины…
— Медина? Это где?
— Да рядом же с Меккой, — удивился Рафик.
— Ну, Ясриб, — назвал старое имя города Рахимов.
— Не знать, — покачал головой парень.
— Не важно, — махнул рукой рассказчик. — И в это время мимо сада прошел верблюд. Когда он увидел Пророка, у него потекли слезы. Пророк подошел к нему и вытер слезы, и верблюд успокоился. Затем Пророк, мир ему, спросил: «Кто хозяин этого верблюда?». Подошел один юноша и сказал: «Он мой». Пророк сказал этому молодому человеку: «Бойся Господа и относись хорошо к животному, которое дал тебе Аллах! Оно пожаловалось мне, что ты заставляешь его работать сверх его возможностей и плохо его кормишь». Затем он купил у юноши этого верблюда, и тот служил Пророку, мир ему, многие годы.
— И какова мораль? — заинтересовался Градов, даже не сделав бывшему однокашнику замечания, что тот снова занимался религиозной пропагандой, читая хадис.
— Если человек утешит животное, оно и служить будет ему верой и правдой.
— Ну-у… — колебался Садай, почесывая рукой затылок.
— Берите, берите, не сомневайтесь, — заверил Рахимов. — Мы и оседлать поможем.
Двое рабов как раз принесли тяжелые боевые седла. Без стремян, которые еще не были изобретены.
Рафик с Мирзой переглянулись. А не ускорить ли военно-технический прогресс? Всего-то дела приспособить к седлу пару веревочных петель.
Разгадав их намерения, Роман показал узбекам кулак. Те сдались.
Между тем Зуль-Карнайн подошел к верблюду и, не найдя под рукой ничего иного, утер животному глаза своей зеленой орифламмой. Дромадер сначала насторожился, а потом, оттопырив толстую нижнюю губу, обнажил крупные желтоватые зубы, словно улыбаясь.
Журналист испугался, что сейчас повторится знаменитая сцена из «Джентльменов удачи», когда собрат их корабля пустыни залепил физиономию Косого изрядной порцией слюны.
Но нет. Вслед за зубами показался розовый шершавый язык и ласково прошелся по смущенно-испуганному лицу араба.
Наблюдавшая за всем этим из ложи Валерия от восторга захлопала в ладоши. Вазамар нахмурился, а Марк Сервий удовлетворенно кивнул.
— Есть контакт! — одобрительно крякнул Мирза. — Полдела сделано.
Противник Садая, ражий кряжистый детина, соглашаясь с выбором соперника, стал седлать доставшегося ему бактриана. Тот оказался весьма норовистым типом. Ни в какую не хотел седлаться. Угрожающе щерил зубы и злобно фыркал. Хорезмийцу пришли на помощь рабы, принесшие сбрую. Лишь с их помощью кое-как удалось справиться с разбушевавшимся животным.
Легионер исподлобья глядел, как его ездовая скотинка покорно дала себя оседлать, нимало не стесняясь унизительного положения.
Правильно ли он сделал выбор? Время покажет.
А пока осмотрел оружие.
Плеть самая обычная. Кожаная, без всяких ухищрений, вроде вплетенных камней или кусочков металла. Но не наездничья, а боевая. Длинная.
Да и дротик без сюрпризов. Почти один в один римский пилум, к которому уже приноровилась рука за время службы.
Тем временем узбеки закончили снаряжать «скакуна». Воровато оглянувшись по сторонам, Рафик достал что-то из кармана и сунул верблюду в морду. Животное сначала дернулось, а потом с охотой слизнуло угощение с ладони нукера.
— Эй, — окликнул телохранителя питерец, — ты чего там ему дал?
— Крошки хлеба, однако, — невинно заморгал глазами узбек.
— Не переживай, брат, все будет хорошо, — захихикал Мирза.
Отчего-то Градов ему не поверил.
— Да, вот еще что, — спохватился сын хокима. — Хорошо бы почтенному ходже какие-никакие поножи соорудить.
— Это еще зачем? — удивился питерец, озадаченно посмотрев на обнаженные мускулистые ноги римского пехотинца.
— Всякое бывать, — согласился Зуль-Карнайн. — Верблюд иногда кусаться.
Он кивнул на своего противника, одетого в плотные кожаные штаны с вывернутым наружу мехом.
Да, кивнул Роман, соперники должны быть в равных условиях. Но где разжиться одеждой прямо посреди соревнований? Оно б заранее годилось подумать, да кто ж знал, что подвернется этакая напасть.
Пошел спросить совета у центуриона. И тут, спасибо ему, Тутухас выручил. Велел одному из царских стражников срочно раздобыть необходимую гостям амуницию.
Облачив Садая в косматые штаны, узбеки что-то там еще поманипулировали с мехом, потом заставили молодого человека повязать зеленую ленту на конец дротика и, наконец, остались довольны.
— Да поможет вам Аллах, святой ходжа! — напутствовал парня «мишка Гамми».
— Аллах акбар! — выкрикнул, вскинув кулак вверх, Рафик.
Умостившиеся в седлах поединщики направили своих верблюдов в противоположные концы ристалища.
Молодой араб ощутил, как его четвероногий приятель отчего-то стал на ходу взбрыкивать. Как будто наливался невесть откуда взявшейся энергией, которую ему надобно было тут же выпустить.
Ты смотри, а он еще сомневался. Правы оказались эти странные люди, знакомые Ромула. Не зря же о них ходит молва, что они колдуны. И даже гадание по бараньей печени и вердикт гаруспика не убедили большую часть легионеров в противном. Тем более Садая, знавшего, что ливер этого барана определенно мог дать и неправильное пророчество. Чародеи, они чародеи и есть.
Плакса, как Зуль-Карнайн назвал про себя своего скакуна, буквально не мог устоять на месте. Его длинная шея по-змеиному изгибалась то влево, то вправо. С толстых губ слетали непонятные звуки. Юноша готов был поклясться, что дромадер… пел. Да еще и пританцовывал при этом, припадая то на одну, то на другую ногу. Оно, конечно, славно, но вот Садаевой заднице, отвыкшей за время службы от верховой езды, было некомфортно.
Наконец прозвучал сигнал трубы, объявляющий о начале поединка.
— Га-та! — взвизгнул его противник, ударив верблюда ногами в бока.
Араб выбросил вверх свое копьецо и помахал в воздухе изумрудным вымпелом, показывая домине Валерии, что её подарок с ним и ведет его в бой.
— Аллах акбар! — ни с того ни с сего вырвался из его глотки боевой клич, подслушанный им у старшего годами колдуна.
— Аллах акбар! — послышалось со зрительской трибуны, где разместились римляне.
Удалой призыв магическим образом подействовал на Плаксу. Ему не пришлось и пяток в бока давать. Сам рванул с места, будто оводом укушенный.
Садай трясся и ерзал в седле, невольно щелкая зубами. А сам присматривался и примерялся к противнику.
Бактриан продолжал упрямиться. Он ни за что не хотел бежать навстречу собрату, все норовя отвернуть в сторону. И таким образом подставлял под удары противника самые уязвимые места своего седока. Хорезмиец пытался совладать с норовистым животным, дергая за узду и направляя его по прямой. Получалось плохо.
Тогда наездник, не долго думая, треснул космача дротиком по морде.
Верблюд негодующе взревел и стал на месте, как вкопанный. Причем, развернувшись боком к надвигающемуся сопернику.
— Хой, хой! — встревожился хорезмиец, осыпая четвероногого ударами плетки и проклятиями.
Однако бактриан ни на локоть не сдвинулся с места.
Неловким положением хорезмийца не преминул воспользоваться Зуль-Карнайн.
Выставив вперед дротик, он на полном бегу ударил им в левый бок наездника и промчался дальше. Задержать Плаксу в его неудержимом стремлении вперед было так же трудно, как и подвигнуть Двугорбого на какое-либо движение.
Только когда дромадер достиг плетня, отгораживавшего ристалище от зрительских скамей, он затормозил, встреченный громкими воплями восторга. Величественно оглядев зевак, верблюд грациозно раскланялся перед ними (Садай, не желая отставать от скакуна, победно потряс своим копьецом с зеленой лентой) и повернул назад.
К разочарованию арапчонка, соперник сумел выдержать его удар и удержаться в седле. Но лицо его перекосилось от боли.
Плакса снова бросился в атаку. Однако и хорезмиец таки справился с бактрианом и развернул его мордой к нападающему, хоть и не смог понудить к бегу. Поэтому следующая атака красавчика переросла в обмен ударами.
Араб угодил в правое плечо соперника, а тот едва не достал обнаженное горло легионера. Слава богам, Плакса дернулся, и удар пришелся в левую щеку, благо прикрытую височной пластиной. И все равно в ушах зазвенело, а глаза на пару мгновений заволокло красной пеленой. Если бы хорезмийцу удалось повторить удар, то не исключено, что тут бы поединок и кончился. Снова выручил умница-дромадер, умчавшийся в другой конец ристалища.
Во время верблюжьей скачки Садай немного пришел в себя. Как бы почувствовав его состояние, Плакса, развернувшись, не стал тут же рваться в противоположную сторону, а подался медленно, танцующей походкой.
Зато хорезмиец вынудил своего верблюда бежать вперед. Зажав дротик под правой рукой, он нацелил его прямо в грудь носатика. И надвигался быстро и неумолимо.
Зрители на скамьях заволновались. Особенно переживали за своего протеже узбеки.
— Давайте, ходжа! — вопил Мирза. — Уходите с линии удара!
— Аллах акбар! — неистовствовал Рафик.
Сын пустынь улыбнулся. И продолжал, все так же медленно труся, двигаться навстречу решительному удару.
— Не подведи, миленький, — ласково шептал он Плаксе.
Верблюд прядал ушами, насвистывая свою странную песенку.
Когда двух седоков разделял уже всего какой-то верблюжий корпус, Садай дернул узду, и дромадер лихо принял право, выводя наездника из-под удара. Одновременно легионер сделал резкий взмах и послал свой дротик прямо в лицо хорезмийца. Тот от неожиданности дернулся, дротик римлянина пролетел мимо, задев шлем и сбив с него перьевой султан.
Зуль-Карнайн же пустил в ход плетку. Взмах, и длинный хвост кнута оплелся вокруг копьеца соперника. Бактриан промчался мимо, унося хорезмийца вперед.
Резкий рывок, и дротик оказался вырванным из рук седока Двугорбого. А сам всадник зашатался в седле, потеряв равновесие.
Плакса, повинуясь твердой и умелой руке юноши, развернулся на месте и погнался за бактрианом. Догнав его, он неожиданно ощерил зубы и вцепился сородичу в ухо. Двугорбый сначала не понял, в чем дело, а потом заревел от обиды и присел на задние ноги.
Зуль-Карнайн же обрушил град ударов на голову опешившего хорезмийца.
Щелк, щелк! — извивалась змея кнута, охаживая противника по ушам, щекам и глазам.
Щелк, щелк! — клацали зубы Плаксы, кусающего то Двугорбого, то его седока.
И не ясно было, кто больше досаждал хорезмийцу. То ли хлещущий его кнутом легионер, то ли кусающий за ноги и руки верблюд.
Наконец, не выдержав издевательств, бактриан вскочил на все четыре ноги и стал стряхивать с себя всадника, мешающего ему разделаться с обидчиком. После двух или трех резких его движений хорезмиец вылетел из седла и, напоследок огретый по голове ногой собственного скакуна, затих на песке.
Не желая, чтобы поединок закончился кровавым исходом, Садай направил Плаксу подальше от того места, где лежал поверженный соперник.
Зрители оценили благородство юноши, разразившись приветственными криками. Громче всех вопили, конечно, Роман, коммилитос и узбеки. Но и среди сидящих в царской ложе нашлись такие, кто не жалел глоток. Особенно усердствовали Марк Сервий, Валерия и… Тутухас. Сенатор остался по-патрициански невозмутимым. Его солдат продемонстрировал отменную выучку, и не больше того.
Разъяренный Двугорбый преследовал победителей, продолжая бросаться на дромадера и сидящего на нем человека. Похоже, человек вызывал у животного даже больший гнев, чем сородич. Потому как он норовил укусить парня то за голову, то за ноги. Зуль-Карнайн возблагодарил небо, подсказавшее колдунам мысль раздобыть штаны. Иначе остаться ему изуродованным.
Плакса подбежал к барьеру и вдруг сел на землю. Повернув к юноше голову, лизнул его в нос. Потом ласково схватил губами за плечо и стал тянуть вниз. Арапчонок понял, что верблюд хочет, чтобы он спешился.
Выпрыгнув из седла, Садай быстренько перелез через ограду, оставляя поле боя двум животным.
С другой стороны поля к хорезмийцу подбежали двое царских стражников и поволокли его прочь с ристалища.
Легионер добрался до своих, которые тут же принялись поздравлять его с блестящей победой. Но Зуль-Карнайну было не до их приветствий. Он напряженно глядел на поле, где продолжался бой его Плаксы с Двугорбым. Казалось, без победы дромадера его собственный триумф будет неполным.
— Не переживайте, ходжа, — хлопнул его по-дружески по плечу Мирза. — Готов поставить свой пис… э-э… свои кандалы против двух денариев, что наш победит.
— Святая правда! — подтвердил нукер.
Колдуны словно на печень жертвенного барана глядели. Не успел Садай прийти в себя и отдышаться, как Плакса погнал Двугорбого с ристалища, поддавая ему под зад ногами и кусая за хвост. В конце концов, этот самый соперничий хвост оказался в его зубах.
Смотрители за животными еле поймали перепуганного бактриана и повели прочь, а дромадер гордо прошагал к тому месту, где стоял у плетня его новый друг, и положил ему в протянутые руки добытый в бою трофей. Затем так же гордо удалился с поля.
— Ну, ты даешь! — восхитился Роман, тормоша молодого человека. — Цирк Дурова, да и только!
— Почему это я суровый?[60] — не понял довольный араб.
— А, не обращай внимания, триумфатор!
— Я хотеть подарить это домина Валерия, — помахал верблюжьим хвостом Зуль-Карнайн. — Можно?
— Дело твое, — пожал плечами журналист, на лицо которого набежала тень.
— Я сейчас! — засиял, как новенький ауреус, паренек и помчался в царскую ложу.
Роман, нахмурившись, проводил его взглядом и обернулся к коммилитос.
— Ну, ребята, ваш выход!..
Под рев труб и приветствия восторженных зевак на поле появился небольшой отряд хорошо вооруженных и экипированных хорезмийцев.
Выбор оружия особо не оговаривался. Как гости, так и хозяева могли пускать в ход все, что им вздумается: мечи, дротики, трезубцы и тому подобное. С тем лишь условием, что все эти средства отнятия человеческой жизни должны быть затуплены, чтоб, сохрани боги, не убить и не сильно искалечить условного противника.
В принципе, синяки, ссадины, порезы и ушибы не исключались. Какая ж драка без увечий? Однако особо тяжких травм следовало избегать. Поэтому прямые удары в лицо запретили категорически. Нос, глаза, зубы — это не шутки. За порчу этих жизненно важных органов по закону положено выкуп платить. Не отошли от закона и здесь. Если что, покалеченному должно быть выплачено соответствующее вознаграждение.
Прозвучал еще один сигнал.
Калитка на левой от царской ложи стороне «Колизея» распахнулась.
Поднялась уже привычная пыль — вечная спутница сражений на арене. Медленно, красуясь перед зрителями, навстречу местным жителям зашагали римляне.
Кто-то приветственно выкрикнул с трибун. Кажется, из царской ложи. Одинокий голос вознесся ввысь и затих. Осталось только похрустывание песка под ногами легионеров.
— Наших местные не очень-то жаловать, — пробормотал вездесущий Зуль-Карнайн.
Роман, не заметивший, когда здесь появился недавний триумфатор, едва заметно пожал плечами. Чувствовал себя в шкуре Гуса Хиддинка, наблюдающего за игрой подопечной сборной на чемпионате мира по футболу. Да уж, тренеру не позавидуешь.
Действительно, хорезмийцы не спешили приветствовать гостей. Зрители молчали, расслабленно развалившись на скамьях и наблюдая за римскими бойцами с кривыми полуулыбками. Устали хлопать во время предыдущего поединка? Или полагали, что победа, добытая лихим римским наездником, — это случайность?
Подобная ситуация очень не понравилась сенатору. Квинт Тиней нахмурился и многозначительно посмотрел на опциона. Тот спохватился, вскочил со скамьи и куда-то убежал. В следующую минуту — не успели римляне остановиться перед рядом хорезмийцев — над ристалищем разнеслось громогласное:
— Слава Риму! Да здравствует цезарь Марк Ульпий Траян!
Римские легионеры в ответ сделали традиционный жест — кулаком к сердцу. Точно не зная, кого здесь приветствовать (в Риме обращались непосредственно к императору), новоявленные гладиаторы дружно выкрикнули:
— Ave Rome!
Проконсул удовлетворенно кивнул и поерзал на скамье, усаживаясь поудобнее. В толпе зрителей поднялся одобрительный гул.
Итак, семь римлян против… раз, два, три… девятерых хорезмийцев. Почему так, непонятно. Наверное, не учли того, что Садай, выигравший первую схватку, не будет продолжать борьбу.
Но шансы равны. Даже можно сказать, что гости имеют преимущество. Ибо хорошо подготовленный легионер в бою стоит двух, а то и трех «варваров». Если, конечно, эти варвары не были какими-нибудь чудо-ниндзя. Но это вряд ли.
Хотя…
Был бы здесь Фработак, журналист не поставил бы на свою команду и медного аса. Оставалось надеяться, что людей, владеющих шиванатом, среди противников контуберния Децима Юния нет. Но это можно будет определить лишь после того, как хорезмийцы начнут двигаться по полю боя. Кого-кого, а уж носителей Искусства Роман отличит с ходу.
«А я милого узнаю по походке…»
Еще один звук трубы возвестил начало поединка.
Противники стали сходиться. Стенка на стенку.
Градов с удовлетворением отметил, что плясунов среди местных нет.
Вот Децим подал своим короткую команду, и римский ряд рассыпался.
Время словно бы замедлилось для Романа. Общая картина сражения распалась на ряд картинок поменьше, будто на мультиэкране большого цифрового телевизора.
Показалось, что находится в зале своего любимого спорт-бара «Дон Кихот», что на Седьмой линии Васильевского острова. Частенько там сиживал с приятелями-журналистами, болея за любимую футбольную команду. Естественно, как и каждый приличный питерец, за «Зенит». Нравилось то, что обстановка заведения располагала скорее к спокойному, нежели к бурному «болению». Да и до дома близко. Когда не добирали у «рыцаря печального образа», всегда можно было догнать на Градовской квартире.
Жаль, что здесь не подают ни пива, ни закусок. А, кстати, отчего? Как-то не в традициях древности. Как говорят источники (если, конечно, не врут), обычно на подобных мероприятиях всегда бойко торговали снедью и выпивкой.
— Эх, пивка бы сейчас! — словно прочитав его мысли, потер рядом руки Мирза.
Журналист покосился на бывшего одноклассника. Странно, однако по внешнему виду Рахимова нельзя было сказать, что он волнуется перед предстоящей ему и Рафику схваткой. А ведь там будет отнюдь не церемониальный бой. Никто с узбеками церемониться не станет.
— Тебе совсем не страшно? — спросил, вдруг почувствовав острую жалость к другу детства.
— А, — махнул рукой «мишка Гамми». — Двум смертям не бывать, одной не миновать.
Естественно, Роман не поверил этой его браваде. Не иначе, на что-то надеется хокимов сынок.
— Пива бы… — мечтательно повторил молодой узбек.
Словно услышав последнее желание приговоренного к смерти, рядом с их скамьей нарисовался разносчик-хорезмиец с лотком, уставленным кувшинчиками с пенящимся хмельным напитком, кулечками с жареным нутом и чем-то, напоминающим шаурму.
— О, вот это сервис! — восхитился Рахимов, но тут же сник.
Денег в карманах не было.
— Бери, бери, — понял его колебания русский. — Я плачу. И ты, Рафик, угощайся.
— Богатенький Буратино! — проворчал «мишка Гамми», но выделываться не стал.
Сгреб с подноса и кувшинчик, и нут, и хорезмийский хот-дог. Аналогично затарились и журналист с нукером. Градов расплатился. За все про все хватило четверти денария.
«Нормальные у них тут цены».
— Пивко, конечно, дрянь, — оценил Мирза продукт местных мастеров, похрустывая каленым турецким горохом. — Не «Гиннес» и даже не наш «Юнусобод».
— Мне из наших больше «Нокдаун» нравится, — утер пенные усы Рафик. — С «Кириешками» или куртом.
— Ну, ты эстет, — оскалился его хозяин, подсыпая в кувшин какой-то порошок, что не осталось незамеченным острым глазом питерца.
— Это что?
— Допинг, — невозмутимо ответил Рахимов. — Надеюсь, здесь не принято проводить тестирование перед соревнованиями.
— Не тот ли, что вы подсунули и верблюду? — заподозрил неладное Роман.
— Смотри, смотри! — вскричал нукер. — Началось!
И правда, пока они закусывали и выясняли отношения, парни на арене закончили разминку и рванулись в бой.
Децим Юний, вооруженный, по обыкновению, щитом и гладиусом, ринулся на рослого хорезмийца, по всему видать, предводителя команды соперников.
— Одним ударом! — рявкнул Роман напутствие, стараясь докричаться до римлянина сквозь рев толпы. — Одной атакой!
Командир контуберния подскочил вплотную к противнику и изо всех сил заехал ему в правое ухо щитом. Голова воина дернулась влево, из носа брызнули кровавые капли. Но шлем немного ослабил удар, хотя предполагалось, что соперник сразу будет повержен наземь. Хорезмиец же только зашатался, нелепо взмахивая руками.
Слева набежал еще один местный, пытаясь закрыть собой начальника, однако тут же был перехвачен Луцием.
Децим же продолжил атаку командира, пока тот окончательно не пришел в себя. Следующий удар щита пришелся противнику в грудь, отбрасывая его на спину. И последней точкой поединка стал удар гладиусом (плашмя, само собой) по лбу и вслед за тем пинок ногой в пах.
Римлянин даже не стал смотреть, как, заливаясь кровавыми соплями и раскинув руки крестом, пал на землю недавний враг. Результат поединка и так был ясен. После таких ударов у бедолаги практически нет шансов в ближайшее время прийти в себя.
Поспешил на помощь Луцию, столь своевременно выручившему его.
У крепыша дела обстояли не лучшим образом. Его соперник был вооружен боевым цепом, которым, похоже, учился орудовать чуть ли не с пелен.
Металлический шарик на цепи, из соображений безопасности лишенный шипов, но от этого не ставший менее грозным оружием, молотил по щиту легионера, не давая тому и носа высунуть. О каких там подсечках по ногам могла идти речь!
— Щит! — крикнул ему командир.
Поняв, что от него требуется, Луций присел и прикрылся щитом, наклоненным под углом. При этом как-то умудрился отбить пару ударов цепа гладиусом. На третьем ударе цепь оплелась вокруг клинка, и меч оказался выдернутым из рук римлянина.
В это время Децим, оттолкнувшись левой ногой от земли, правой запрыгнул на импровизированный трамплин, изготовленный коммилито, и уже сверху прыгнул на хорезмийца, сминая его весом своего тела. Воин ударился затылком оземь, да еще и оказался припечатанным Юниевым щитом. Тут и Луций подоспел и добавил пару метких ударов.
— Лежачего не бьют! — возмутился было Мирза такому безобразию, но тут же прикусил язык, получив испепеляющий взгляд тренера римлян.
Гай применял свою излюбленную тактику изматывающего боя на дистанции. Он отказался от щита, предпочтя ему два гладиуса, и теперь сражался одновременно с двумя противниками.
Хорезмийцам, вероятно, была в диковинку тактика двуручного боя. Вооруженные небольшими круглыми щитами и длинными узкими мечами, они наскакивали попеременно на Гая, а тот, принимая удары то на левый, то на правый гладиус, метался из стороны в сторону быстрыми зигзагообразными движениями.
— Помочь? — осведомился пробегавший мимо Луций.
Парень покачал головой. Мол, сам справлюсь. Разве не видишь, какой противник попался.
Оно и впрямь, хорезмийские воины за исключением их предводителя, сраженного Децимом, не отличались физической мощью и завидной статью. Как, впрочем, и большинство местных жителей. Разве что черная стража верховного жреца была исключением. Там молодцы были на подбор. Но набирались ли они из жителей города или были иноземцами, разобрать было трудно из-за того, что их лица всегда были прикрыты черными шарфами.
И все равно, не послушавшись собрата по оружию, крепыш не удержался от того, чтобы не пнуть одного из наседавших на Гая ребят ногой в зад. Воин споткнулся и с гневным криком обернулся назад, ища обидчика. А того уже и след простыл.
Зато воспользовавшийся его ротозейством римлянин преспокойненько атаковал второго противника, сначала обрушив град ударов на его щит и расколошматив деревянный диск в щепки, а потом, соорудив из своих гладиусов некое подобие ножниц, «выстриг» меч из рук соперника. Тот только рот разинул.
Резким движением ноги Гай отбросил железяку врага подальше от места боя и успел принять на клинки второго хорезмийца. Применил к нему ту же тактику, что и к его товарищу: сначала «барабанный бой», а потом «ножницы». Снова сработало.
Добивать парней не потребовалось. Они покорно признали поражение и поплелись к выходу с арены, по пути подхватив двух соратников, уложенных Децимом и Луцием.
Зрители проводили побежденных негодующим улюлюканьем и свистом.
— Vae victis! — заорал Мирза, демонстрируя свои познания в древней истории. — Горе побежденным!
— Рановато, — оборвал его Роман, кивая на арену.
Там еще оставалось пятеро хорезмийцев против всё тех же семерых… Нет, уже шестерых римлян.
Одному из местных удалось обезоружить Теренция, загнав его при помощи трезубца в угол ристалища. Да уж, трезубец — это серьезное оружие. Берет длиной. Куда против него недомерку-гладиусу.
Это и пытался втолковать Градов понурому легионеру, с позором вернувшемуся на скамью. Теренций вполуха слушал тренера, а сам поглядывал на царскую ложу, откуда ему грозил кулаком опцион. Все понятно, розог не избежать. И ничего тут не поделаешь. Правильно, нерасторопного солдата следует наказывать, чтоб другим неповадно было. Одна надежда на то, что коммилитос выиграют. Тогда, может, и ему послабление выйдет, а то и вовсе простят.
Надежды побежденного оправдались.
Римляне гурьбой навалились на пятерку хозяев, окружив их со всех сторон щитами.
Децим сразу же отомстил тому парню, который опозорил Теренция. Вооружившись подобранным на поле брани хорезмийским цепом, командир легионеров подверг владельца трезубца граду сокрушительных ударов. Даже длина рукояти не спасла воина от поражения. Юний просто изгваздал трезубец в куски, а потом пришиб противника щитом. Зрители встретили очередную победу героя аплодисментами и свистом.
Пару раз хлопнул в ладоши сам сенатор, до этого сохранявший весьма кислую мину. А уж о Валерии Руфине и её дяде и говорить нечего. Девушка приветственно помахала командиру контуберния трофеем Садая. Зуль-Карнайн не обиделся. В Дециме Юнии он соперника не видел.
Шестерка римлян, как и можно было предположить, недолго возилась с четырьмя местными воинами.
Исход боя решили три сетки, наброшенные легионерами на хорезмийцев. Обездвиженные парни не могли оказывать нападающим должного сопротивления и, немного побарахтавшись для виду, признали свое поражение.
В общем, бой вышел достаточно коротким и, если не считать первой его половины с несколькими острыми моментами, не очень зрелищным. Сражение шло не ради жизни и смерти, а для обычной показухи. Поэтому публика была немного разочарована, хоть и отдала должное воинской выучке гостей.
Однако прошла только первая половина состязаний. Вторая обещала быть намного интересней. Зрители, уже достаточно разогретые, жаждали крови.
— Поздравляю с очередной победой, уважаемый посол, — улыбнулся малек Артав Руфу. — Она хоть и невелика, но и из таких вот небольших триумфов, равно как и из крупных побед, складывается воинская слава великой державы.
— Твоя мудрость безмерна, великий царь, — поклонился сенатор. — Равно как и снисходительность.
— Говорят, ваши воины перед состязаниями прошли неплохую выучку, — беря с золотого подноса кисть винограда, молвил Тутухас. — Вроде как ваш пленник отличился. Тот самый, который спас дочь достойного посла от разбойников…
Услышав такое, мобедан мобед насупился.
— Да? — Квинт Тиней посмотрел на центуриона. — Возможно. Я не интересуюсь, чем занимаются мои пленники.
— Отличный воин! — подтвердил Марк Сервий. — Сражается, как бог. Один десятка стоит!
— А отчего он сам не выступает на арене? — удивился царь. — Я бы хотел увидеть этого чудо-бойца.
— Он не римлянин, — поджал губы проконсул. — И не солдат армии Цезаря.
— Так пусть во втором отделении выступит! — с ехидцей предложил Вазамар.
— Посмотрим, — уклончиво ответил посол.
У Валерии Руфины тревожно забилось сердце.
— Ну, парни, не поминайте лихом, — прижав правую руку к груди, поклонился легионерам Мирза.
То же самое проделал и Рафик.
Римляне, за время совместных тренировок уже немного привыкшие к этой странной парочке, сочувственно похлопывали узбеков по плечам, жали руки и желали полной победы и оправдания.
— Мы еще не раз выпить и съесть этот ваш шышлык, — убеждал их чуть не плачущий Зуль-Карнайн.
— Все в воле Аллаха! — закатывал глаза Рахимов. — Молитесь о нас, святой ходжа.
Однако какого-то особого волнения на лицах приговоренных к смерти видно не было. Скорее какой-то веселый фатализм. Не иначе, зелье подействовало.
— Удачи, Мирза, — совершенно искренне пожелал Роман. — И тебе, Рафик, тоже.
Отчего-то он был почти на сто процентов уверен, что у его современников все сложится хорошо. Внутренний голос не предвещал опасности и не бил в набат.
— Рахмат, Роман Валентинович, — поблагодарил нукер. — Простите, если что не так бывало…
— Я извиняться не буду, — прошипел «мишка Гамми». — И прощать тоже ничего не намерен!
Градов понимающе кивнул. Слишком много всего было между ними.
— Береги спину, — посоветовал. — И вообще, у тебя левый бок ослаблен…
— Сам знаю! — огрызнулся хокимов сын.
Труба призывно пропела, возвещая о том, что пора начинать кровавые игры.
Узбеки перелезли через плетень и оказались на арене.
Из калитки на правой стороне ристалища показалась кучка полуодетых людей, в которых нетрудно было признать недавних арестантов. Обшарпанные, хмурые, злобно зыркающие исподлобья на сопровождавших их стражников и улюлюкающих зрителей.
Как ни присматривался журналист, своего приятеля и наставника Фработака он среди зэков не увидел. Наверное, на «десерт» приберегают.
Питерец насчитал десяток хорезмийцев.
Каждый участник состязаний получил в распоряжение три вида оружия. Пилум или серп с широким лезвием на полуметровой рукоятке. На поясе — гладиус. И, наконец, небольшой круглый щит из дерева или сеть. Никаких шлемов, подобий нагрудников или защитных поясов им не выдали.
Противники выстроились в два ряда, формируя пары для схватки. Узбеки стали бок о бок.
— Ай-я-я-я-я-я! — завизжал арестант, стоявший напротив Мирзы, бросаясь в атаку.
Он налетел на Рахимова, держа изогнутое лезвие серпа наперевес. «Мишка Гамми» успел извернуться. Острие ужасного оружия просвистело над его головой, пошло вниз. Металл чиркнул по боку парня, стоявшего слева от хокимовского сынка, оставляя глубокий алый след на коже. На какой-то миг серп застрял в теле несчастного. Этим незамедлительно воспользовался Рафик.
В руке нукера блеснул дротик. Хорезмиец заметил выпад и, повернувшись вспять, бросился наутек. Он почти выскочил из зоны поражения, когда его таки настиг удар. Острие пилума глубоко вонзилось в открытую спину сына пустыни, пробив тело насквозь и намертво пригвоздив его к арене.
— Вот это силища! — восхитился малек Артав. — Он точно не демон?
— Боги сказали, что нет, — развел руками Соран Эфесский.
А мобедан мобед на всякий случай начал бормотать себе под нос «Хем но Мазду».
— Первый! — Мирза победно воздел руку с импровизированной секирой к небу, радуясь победе собрата по оружию.
За что и поплатился. Следующий хорезмиец, не успевая нанести укол, хлестким ударом копья чиркнул его по левой щеке. Острие рассекло надбровную дугу, скользнуло дальше. Узкая рваная рана брызнула кровью.
— Ах, ты пи…р! — вскричал «мишка Гамми». — Ну, держись!
Кровь не только залила ему глаза. Темная волна ударила в голову, затуманив зрение. Он потерял связь с реальностью. Неприятели показались Рахимову маленькими и злобными тварями, которых необходимо уничтожить сию же минуту.
Рафик метнул в нахала, осмелившегося обидеть его хозяина, свою сеть. Хорезмиец попытался увернуться, но прочная паутина накрыла его, сковав движения.
В следующее мгновение смертоносный полумесяц Мирзы отделил голову недавнего заключенного от туловища. Окровавленный шар, опутанный сетью, покатился по песку, остановившись у ног обезумевшего узбека. Тот, едва не споткнувшись о голову, тупо глянул на нее и, видимо, приняв за футбольный мяч, наподдал, отправляя ее в толпу сражающихся друг с другом мужчин.
Дерущиеся застыли, с ужасом взирая на жуткий предмет. Эту заминку тут же употребил Рафик, подхвативший с песка дротик, оброненный обезглавленным хорезмийцем. Почти не целясь, метнул копьецо в человеческую массу. Естественно, смертоносное жало тут же нашло жертву, впившись в грудь совсем еще юного паренька, почти мальчика. За что он угодил в смертники? Украл ли чужой кошелек, подверг насилию девушку, убил ли человека? Кто его знает. Но, безусловно, рано было ему еще умирать.
Оттолкнув агонизирующего юношу, на лице которого застыло выражение крайнего удивления, смешанного с обидой: как, неужели это со мной такое происходит, Мирза ворвался в гурьбу хорезмийцев, размахивая серпом и кинжалом. Щит он уже давно отбросил за ненадобностью. Вернее, метнул им в ватагу противников, расшибив до крови чью-то голову. В кого попал, Рахимов даже не обратил внимания.
Роман жадно следил за тем, что происходило на арене.
Он видел, как вокруг Мирзы отчетливо сгущается темная аура, и понял, что узбека охватила волна кровавого безумия. Беспощадная богиня Кали — черная ипостась Натараджи овладела телом и душой его бывшего одноклассника. Совсем как тогда, во время кумете в имении Рахимова-старшего, было с самим журналистом. Но с ним было благословение Спитамена-ака и священный амулет Божественного Плясуна, а кто поможет «мишке Гамми»? Сумеет ли он вернуться после всего этого? И надо ли ему вообще возвращаться?
— Ом нама Шивайя! — закрыв глаза, предался питерец пылкой молитве. — Ом! Ом! Ом!
Съехавший с катушек узбек с наслаждением всадил гладиус в бедро ближайшего к нему хорезмийца. Тот завопил, пытаясь отбиться от Мирзы дротиком. Но Рахимов, отмахнувшись от пилума серпом, с одного удара перерубил прочное древко.
— Хат! Хат! — сзади на «мишку Гамми» понесся еще один противник.
В мутном облаке пыли ярко блеснул занесенный для удара серп.
Наперерез врагу ринулся Рафик, размахивая мечом.
Хорезмиец не успел притормозить и увернуться. Отсеченная рука с серпом упала наземь. Вслед за ней полетела и голова, снесенная Мирзой, успевшим покончить с предыдущим врагом и уже искавшим следующую жертву.
— Святые боги, что они творят! — охнула Валерия Руфина, теряя чувства.
— Демоны… — шептал побелевшими губами Вазамар. — Демоны…
Среди шестерых оставшихся в живых горожан не было профессиональных бойцов. Имелись недавние крестьяне, ремесленники, парочка воров и убийц. Никто не был обучен искусству боя. Какое оружие у обычного душегуба? Ну, нож, в лучшем случае цеп или копье. Ударить исподтишка любой сможет. А так, чтобы сражаться лицом к лицу, длительное время держать дыхание и противостоять методично наносимым ударам… Такого никто не умел.
Узбеки тоже были не ахти какими бойцами по меркам древности. В повседневной жизни многие вопросы им приходилось решать с помощью денег или автоматического оружия. Бывало, что и кулаки в ход шли, но это уже в самом крайнем случае. Однако необходимая физическая подготовка у них имелась. Благо, оба были адептами шиваната. Да и тренировки последней недели не прошли даром. Так что их шансы выжить на арене были чуть большими, чем у местных.
Если бы не количественный перевес.
Но эту беду отчасти поправил принятый каракалпаками «допинг». Особенно отчего-то сказавшийся на поведении Рахимова.
Одному из горожан удалось набросить на Мирзу сеть. Запутавшись в ней, тот рычал, как бешеный тигр. Воспользовавшись его беспомощным состоянием, тот же меткий хорезмиец пошел в атаку с серпом. Первый удар страшного оружия был отбит узбеком почти случайно. Просто нападающий промахнулся и рубанул как раз по секире «мишки Гамми». Рукоять оружия Мирзы оказалась перерубленной. Все-таки у хорезмийца, недавнего кузнеца, была силенка в руках. Но вместе с секирой была испорчена и сеть.
Рывок, и Рахимов вновь стал свободным. Два обманных движения, и меч противника, висевший у того на поясе, оказался в руках узбека.
— Я тебе уши обрежу! — осклабившись, пообещал он.
Хорезмиец, конечно, не понял смысла фразы, но тон произнесенного ему не понравился. Он стал делать своей секирой маятникообразные движения, не давая страшному дэву приблизиться. Однако демон, казалось, не замечал его трепыханий. Совершенно неожиданно для кузнеца он метнул один из своих гладиусов. Тот угодил хорезмийцу в живот и оставил длинный болезненный порез, не причинив особого вреда. Но внезапность и сила удара заставили мужчину согнуться пополам и схватиться свободной рукой за рану. Что пришлось на руку его сопернику.
Подскочив к кузнецу, Мирза мощным ударом перерубил ему правое плечо, обезоружив и повергнув в шок. Хорезмиец вскричал, разворачиваясь. Но его подбородок уже поддался стальным пальцам Рахимова. Острое лезвие меча начертило кривую полосу под кадыком. Соперник захрипел, заваливаясь вперед. Еще два молниеносных удара…
Безжизненное тело свалилось к ногам узбека, победно сотрясающего в воздухе зажатыми в руке двумя кусками окровавленной плоти.
— То же будет и с вами! — пообещал он оставшимся в живых хорезмийцам, швырнув в них отсеченные уши кузнеца.
Пока Рахимов сражался с мастером горна и наковальни, Рафику удалось уложить еще одного соперника. И снова при помощи копья.
Оценив «красоту» его удара, при котором копье вошло в рот и вышло чуть пониже спины жертвы, Мирза с хохотком осведомился у нукера:
— Э, Рафик, среди твоих родственников Дракулы не было, нах? Настоящий Влад Пронзитель, да…
Телохранитель угрюмо сплюнул.
— Это уже не сражение, — молвил малек Артав, у которого испортился аппетит, — а какая-то бойня.
— Люди хотят жить, — философски рассудил проконсул, наливая себе вина. — Для Рима это обычное зрелище.
— Да уж, — подтвердил Марк Сервий, хлопочущий над вновь сомлевшей племянницей. — Может отправить ее в лагерь?
— Нет, нет, дядя, — запротестовала Валерия, приходя в чувства. — Я останусь.
— Как знаешь, — ответил отец.
Мирза и Рафик пополнили свой арсенал, добавив к мечам подобранные с песка щиты.
Нукер тут же был атакован, едва не получив пилумом в левый бок. Он успел увернуться и подпрыгнуть, при этом сделав замах гладиусом. Сильный удар по щиту развернул противника спиной к нукеру, и узбек сделал выпад, вонзая меч в беззащитную плоть. Под правую лопатку. Острие вышло из груди хорезмийца. Тот, раскинув руки, опустился на колени, а потом уткнулся носом в песок.
Рахимов принял удар секиры на свой гладиус, отбросив руку соперника. Потом ударил по ней щитом, выбив оружие. Локтем правой руки, утяжеленной весом гладиуса, двинул хорезмийцу под сердце, опрокидывая врага на землю. Попытался достать его там мечом, но горожанин откатился из-под удара и попытался встать. Мирза шарахнул его пяткой в лицо и, когда противник вновь оказался в лежачем положении, прыгнул ему ногами на грудь. Хорезмиец дернулся, а затем изогнулся словно змея и сразу обмяк. Видно, прыжок врага оказался роковым для его грудной клетки и расположенных под ней органов.
Следующего своего противника Рафик для начала запинал ногами, направляя удар за ударом в нижнюю часть туловища. Хорезмиец пытался отмахаться мечом, однако нукер не дал ему такой возможности, принимая удары на щит. Когда местный оказался прижатым спиной к ограде, отделяющей арену от зрительских скамей, телохранитель принялся гвоздить бедолагу щитом, казалось, напрочь забыв о своем гладиусе. И лишь разделав лицо врага в кровавую маску смерти, он, словно сжалившись над несчастным, пригвоздил его ударом меча к плетню. Даже не выдернув оружия, повернулся и, пошатываясь, пошел прочь. К центру арены, туда, где его хозяин добивал последнего из приговоренных к смерти хорезмийцев.
Зрителям топрак-калинского «Колизея», наверное, впервые довелось увидеть, как безоружный человек убивает экипированного до зубов противника. Мирза напоследок решил щегольнуть парочкой зрелищных связок из арсенала Спитамена-ака. Стремительный удар правой руки, кисть которой была сложена в виде птичьего клюва, нацеленный в запястье соперника, лишил того дротика. Удар коленом в пах заставил хорезмийца согнуться пополам. Касание левой руки в левую ключицу имело последствием то, что парень выронил щит. Затем «мишка Гамми» схватился за уши недруга и сделал вращательное движение, ломая шейные позвонки жертвы.
Над ристалищем повисла звонкая тишина.
Все присутствующие, безмолвствуя, смотрели на покрытую темными пятнами и заваленную мертвыми телами арену, где стояли, устало покачиваясь, двое заляпанных своей и чужой кровью мужчин.
— И что теперь? — обратился Руф к царю и его приближенным. — По закону они оправданы и свободны?
— По закону — да, — подтвердил Тутухас.
— Не спешите, — усмехнулся мобедан мобед. — Боги еще не изъявили свою волю.
— Это как? — не понял сенатор.
— Смотри дальше, благородный гость, — святейший ткнул пальцем в арену.
Поманив пальцем одного из своих «черных» стражников, Вазамар прошептал ему что-то на ухо. Первый советник царя насторожился. Ему показалось, что он услышал знакомое имя.
Роман догадывался, что это еще не конец.
Состязания достигли своей кровавой кульминации, но не развязки.
Странно, но то, что сотворили на арене Мирза с Рафиком, не вызывало у него ужаса или омерзения. Привык он за эти пару месяцев к жестокости, что ли? Очерствел душой.
То, что для невротической и изнеженной европейской цивилизации начала XXI века казалось шокирующим, здесь было в порядке вещей. Впрочем, и в его время было (будет?) не все так благостно. Сравнивал сегодняшние игры с теми боями без правил, которые устраивал хоким Бустона, и не находил особой разницы. И даже ловил себя на мысли, что, доведись ему оказаться на месте узбеков, наверняка забыл бы о гуманизме и всяких там хроноклазмах.
Хотя, конечно, остается уповать только на великих богов, чтобы среди убитых его современниками парней случайно не оказался какой-нибудь хорезмийский Спартак или еще кто-то в этом роде. Вдруг бустонцы, сами того не ведая, переписали одну из славных и громких страниц Истории? Ладно, будем надеяться на лучшее…
И тут Роман почувствовал знакомое жжение в области груди. Снова дал о себе знать амулет Усто ракса, что обычно не предвещало ничего хорошего.
Ну, точно.
Из калитки на правой стороне ристалища показалась человеческая фигура.
Даже как следует не рассмотрев новое действующее лицо драмы, Градов уже понял, кто это.
— Фработак! — невольно вырвалось у Тутухаса.
Он с ненавистью уставился на мобедана мобед.
— Тебе знаком этот человек? — осведомился малек Артав, заметив реакцию своего любимца.
— Да, это один из моих доверенных людей, — подтвердил советник. — Я уже давно его ищу и не понял, отчего это столь достойный и почтенный человек оказался среди преступников? Может, святейший знает?
— Так это твой знакомец, благородный Тутухас? — Голос жреца налился сладостью, однако мед этот был явно диким. — Хорошо, что мы наконец смогли определить, кому он служит. А то ведь не проронил ни слова во время допросов…
— Пыток?! — вскинулся вельможа. — За что?
— Он подозревается в колдовстве, — с издевочкой молвил Вазамар. — Взят по доносу соседа, видевшего, как человек этот приносил жертвы Ангро-Майнью…
— Снова колдовство, — наклонившись к уху Садая, прошептала юная римлянка. — Я вижу, здесь это очень популярное обвинение.
— Эта пастух приятель наш Ромул, — также шепотом сообщил девушке араб. — Он жить в горах у этот человек. Там мы его и поймать.
— Он не может быть караганом! — взбеленился Тутухас. — Я за него ручаюсь, как за себя самого! Великий царь, вели его освободить!
Молодой государь заколебался. Встревать в распри жреца и советника ему не хотелось. Да еще и в присутствии римского посла.
— Ты боишься, что боги укажут на его злодейства? — с невинным тоном изрек святейший. — Праведному человеку нечего опасаться божьего суда… Вон, видишь, даже с этих убийц снято подозрение в том, что они дэвы…
— Да ничего я не боюсь! Он отличный боец и в два счета справится с этими…
— Тогда в чем проблема? — вмешался в местные дрязги проконсул. — Если это хороший воин, то нас ждет отменное зрелище. Пусть сразится с моими пленниками. Это и решит их участь окончательно.
Артав так умоляюще смотрел на своего друга и помощника, что тот сдался.
— Пусть будет так…
Садай тут же помчался к бактрийцу, чтобы сообщить ему о новостях международной политики.
Увидев перед собой безоружного, ничем не примечательного мужика средних лет, Мирза не поверил своим глазам и расхохотался.
После того, как они с телохранителем искромсали десяток местных, новоявленный противник показался издевательством. Или это не поединщик?
— Эй, брат, ты кто? — на всякий случай поинтересовался «мишка Гамми». — Пришел нас освободить, да?
Мужик ничего не ответил. Только посмотрел на Рахимова так внимательно и печально, что узбеку стало не по себе.
Действие наркотика, как по волшебству, закончилось. Резко наступило отрезвление и похмелье в виде осознания того, чего же они с Рафиком наворотили. То же самое происходило и с нукером, который с ужасом начал оглядываться по сторонам. Он брезгливо отодвинулся от лежащего у его ног трупа с отсеченной головой и забормотал молитву.
— Да кто вы, уважаемый? — заволновался Мирза, щупая голову.
— Это Азраил,[61] — прошептал убежденно нукер. — По наши души явился.
— А почему не Мункар или Накир?[62] — попытался отшутиться Рахимов, хотя на самом деле ему было не до шуток.
Взгляд незнакомца не давал покоя. Что-то он напоминал. Или кого-то.
— Потому что мы еще не умерли, — рассудительно выразился Рафик и добавил: — Пока…
— Эй, слушай, да! — затряс головой «мишка Гамми», желая отогнать наваждение. — Чего вытаращился, урод?! Сейчас как наваляем, мало не покажется, нах…
Так он накручивал себя, чтобы вернуть хоть каплю прежнего настроя. Неизвестный не реагировал.
Мирзе надоели эти игры в гляделки, и он перешел в атаку. За ним с тяжким вздохом последовал и телохранитель.
Роман подбежал к ограде и принялся махать руками, чтобы привлечь к себе внимание кого-нибудь из тройки.
Зачем?
Он и сам не знал. Но нужно было предупредить, объяснить…
Тщетно. Пастух уже сделал первое движение…
Хорезмиец встал на носки пальцев и вытянул руки в стороны.
— Ты чё, комплекс ГТО решил сделать? — решил поиздеваться Мирза, поигрывая гладиусом.
Тот, не ответив, подпрыгнул вверх, коснувшись во время прыжка пятками ягодиц. Приземлился на корточки. Подпрыгнул из этого положения, достав коленями груди, и приземлился, принимая положение стоя.
— Э-э-э… — только и вылетело из пересохшего горла «мишки Гамми».
Он, кажется, понял, кого напоминал ему чудной мужик.
Прыжок с выбросом левой ноги вверх и влево. Такой же прыжок на левой ноге с выбросом правой вверх и вправо. И так повторилось несколько раз с постепенным увеличением скорости движений.
— Хозяин, — прошептал Рафик, едва не роняя щит. — Это же…
— Без тебя вижу! — огрызнулся Рахимов-младший.
Стал воровато оглядываться по сторонам, ища, куда бы скрыться. Но вокруг был лишь запятнанный кровью песок. Даже трупы уже успели убрать служители ристалища.
Левая ступня хорезмийца ударила о песок, а правая рука — ладонью вверх — оказалась протянутой к узбекам. Пальцы красноречиво пошевелились, веля Рафику и Мирзе приблизиться.
Парни, будто зачарованные, сделали по нетвердому шагу вперед.
— Мы больше не бу-удем, Спитамен-ака, — загундосил Рахимов, как маленький.
Нукер легонько двинул его локтем в бок. Сын хокима затряс головой. И точно, какой еще домуло? Разве это Усто ракс? Что с того, что он танцует тандаву? Вон, и Ромка тоже умеет. Да и сам Мирза когда-то так плясал. В детстве…
— Слышь, брат, завязывай, короче, нах… — попросил «мишка Гамми».
Наглец по-прежнему молчал, маня перстами. Какие они у него грязные и заскорузлые. Совсем не похожи на тонкие, аристократические пальцы Спитамена-ака.
— Ну, сам нарвался!
Ударив плоской стороной меча по щиту, Мирза двинул деревянным кругляшом в бок мужика. И почувствовал, что левая рука не ощущает тяжести доспеха. Ну, да вот он валяется на песке под ногами мужика, отчего-то разломанный пополам. А левая рука повисла плетью.
Парализовал, гад.
— Рафик, коли его копьем! — скомандовал, а сам попытался хоть как-то восстановить работоспособность левой руки.
«У тебя левый бок ослаблен», — вспомнилось предупреждение Градова. Как в воду глядел бывший дружок.
Нукер не стал приближаться к хорезмийцу, чтобы не повторить ошибку хозяина. Он видел, как всего одним легким касанием руки противник разбил щит Мирзы. Поэтому Рафик прицелился и с силой запустил дротик, метя во вражье горло.
Когда копье было в каких-то десяти-пятнадцати сантиметрах от его туловища, местный хлопнул перед лицом в ладоши. Как комара бил. Но вместо комара ему попалась длинная деревянная «оса» с металлическим жалом. Это жало и застряло между сомкнутых ладоней незнакомца.
Хлоп, хлоп, хлоп. Ладонь о ладонь, ладонь о ладонь. И на песок одна за другой посыпались похожие на городки кусочки деревянного древка.
Танцор сделал еще один шажок навстречу. Теперь ударив правой пяткой о песок. И уже левая рука манит перстами. Эй, подходите. Я вас жду.
Нервы Рафика не выдержали. Выхватив из-за пояса гладиус, он бросился на чужака. Вжик, вжик. В голову, в грудь, в живот.
Вернее, в те места, где только что находились эти части тела хорезмийца.
И вдруг прямо перед собой нукер увидел глаза, полные печали и сострадания. Один, два… Мама дорогая, почему у него их три?!..
Легкая, какая-то невесомая рука коснулась Рафиковой шеи. Теплая волна разлилась по телу. Захотелось спать, спать, спать…
Со счастливой улыбкой нукер осел на песок и, прижавшись к земле, точно это была материнская грудь, затих в позе нерожденного пока младенца.
Левая половина тела по-прежнему не ощущалась. Мирза повернулся к безмолвному убийце правым боком. Меч он отбросил во время атаки нукером странного мужика, подхватив взамен серп. И ручка длиннее, и оружие посмертоноснее. Посмотрим, как эта сука справится с таким угощением.
Главное — не спешить. Вот Рафик, как всегда попер напролом и поплатился за это.
Мирза стал нарезать вокруг хорезмийца большие круги, пытаясь найти слабое место и улучить подходящую для атаки минуту.
Вскоре зрителям надоело наблюдать эти перемещения и бездействие участников поединка. Они стали подбадривать и подначивать соперников. Хорезмиец не реагировал, а Рахимов не разбирал, что они там кричат. И продолжал ходить осторожной рысьей походкой.
И не уловил того мгновения, когда подкарауливаемая дичь сама превратилась в атакующего хищника.
Бросок сильного тела сбил «мишку Гамми» с ног. Он даже не успел применить свое смертоносное оружие. Только дернулся в тисках стальных пальцев, пискнул придушенной мышкой и тоже, как и его верный нукер, замер на песке, свернувшись калачиком.
На арене тотчас же появились четверо стражников, одетых в черное. Они подхватили под мышки мертвые тела узбеков и поволокли их прочь с ристалища.
А победитель застыл, скрестив руки на груди и выразительно поглядывая на сидящих в царской ложе.
— Ну, это неинтересно, — скуксился сенатор. — Какие-то пляски, бескровные убийства. Мой пленник тоже так умеет. Скука смертная… Предыдущее отделение было намного веселее!..
— Кажется, Фработак доказал свою невиновность? — обратился к мобедану мобед советник. — И может быть свободен?
Святейший покачал головой.
— Состязания еще не закончены, достойнейший Тутухас. Еще одно маленькое, последнее испытание.
— Какое еще…
Его фразу заглушил грозный рык.
На арену выскочили четыре гигантские черно-желтые кошки.
Леопарды.
— Но это нечестно! — возмутился Роман, неотрывно следивший за поединком и увидевший все, что не могло зафиксировать око неподготовленного человека.
Пастух выиграл соревнования и должен быть освобожден.
Дикие твари бросились на человека.
И одновременно с их прыжком Градов перескочил через барьер и очутился на арене.
— Что он делает?! — возмутился Квинт Тиней Руф, вскакивая с места. — Как посмел?.. Зачем?..
— Там его друг, — пояснил араб и закусил губу, переживая за товарища.
Валерия вне себя от волнения схватила Садая за руку.
— С ним ничего не случится, — уверенно произнесла она, неизвестно кого успокаивая — парня или себя. — Он победит!
— Кстати, — вновь обрел невозмутимость посол, — нам самим ничего не грозит? Ограда довольно условная.
— Не беспокойтесь, дорогой гость, — поклонился ему Вазамар. — Зрители в полной безопасности. Гвардейцы государя наготове.
Он показал на лучников, расположившихся вдоль всего барьера и державших арену под прицелом.
Появление на сцене еще одного человека немного отвлекло хищников, сбив их атаку. Кошки занервничали, не зная, с кого начать.
Самый молодой из леопардов все-таки решил довести начатое дело до конца, вероятно привлеченный более острым запахом человеческой плоти, исходившим от пастуха. В два прыжка преодолев расстояние до намеченной жертвы, он на миг застыл, примеряясь, а затем с силой бросил свое длинное упругое тело вперед.
За свою недолгую жизнь он привык к тому, что при виде его парализованная страхом добыча, как правило, не сопротивлялась. Так что и здесь он ожидал легкой победы и скорого насыщения. Но его расчеты оказались неверны. Вместо животрепещущей мягкой плоти он наткнулся на нечто совершенно иное.
Фработак встретил летящего хищника молниеносным и метким ударом ноги. Пятка пастуха угодила леопарду прямо в нос — одно из самых слабых и уязвимых мест на теле этого страшного зверя. Кошка жалобно мяукнула и плюхнулась на песок. Не теряя времени, пастух вскочил ей на спину и нанес еще один удар. На этот раз локтем в голову, в точке соединения черепа с хребтом. Леопард обмяк, но еще был жив.
Захватив зверя мертвой хваткой, хорезмиец что-то шепнул ему в ухо. Животное брыкнуло лапами, сонно потянувшись, и при этом нечаянно поранило Фработака, слегка оцарапав ему ногу. Пастух увеличил давление на шею леопарда, и через мгновение с первым врагом было покончено.
Осмотрев рану, хорезмиец остался недоволен. Царапина оказалась отнюдь не пустячной. Глубокая, но самое главное, задета артерия. Скверное дело. Некогда заниматься врачеванием, да и подходящих условий нет. Однако ж оставлять это без внимания нельзя. Так и кровью истечь недолго. Запах же свежей крови делает хищников безумными.
Глянул в сторону Романа. Молодец, парень, сдерживает атаку сразу трех зверюг. Надо же, выжил. А ведь Фработак, говоря по правде, сомневался, что без его опеки гостю «оттуда» удастся уцелеть. Его счастье, что к румам попал, а не в лапы этого изверга Вазамара. Получив весточку от Питанака, что сын видел того парня, который жил у него в горах, и что с ним был румский воин, с которым молодой человек, судя по всему, находился в приятельских отношениях, пастух успокоился. Значит, не добрались до него караганы мобедана мобед.
Признаться, не ожидал его здесь встретить. Тем более не думал, что парень ринется на арену спасать его от хищников. Что ж, посмотрим, чему он успел научиться у него и почтенного Спитамена. Правильно, что орудует копьем и секирой. Драться с леопардами голыми руками ему еще не по годам.
Занявшись больной ногой, Фработак не заметил, как, привлеченный кровавым духом, к нему сзади подобрался старый и уже подраненный Романом самец. Только лишь когда грозная тень нависла над его головой, а безжалостные когти уже готовы были рвать плоть, пастух опомнился и успел схватить зверя за передние лапы. Резким рывком он швырнул тяжелую тушу, ударив ею оземь. Тело хищника буквально впечаталось в песок. Собрав последние силы, хорезмиец ударил кулаком по голове поверженного животного и буквально размозжил ее. Но затем дух оставил его, и он рухнул прямо на сраженного врага.
Тем временем Роман отбивался одновременно от двух гигантских кошек. Ему попались зрелые и опытные противники. Мускулы так и бугрились под гладкой желтой шерстью, усыпанной россыпью черных пятен. Острые когти, похожие на кривые кинжалы, в неистовстве рыли землю. Такие же острые клыки щерились, облепленные пеной, угрожая неминучей смертью.
Сначала, когда врагов было трое, плясун даже подумал, что не справится. Слишком уж экзотичным был противник. Еще ни разу не доводилось встречаться с подобным. То стадо коров, которое они с Мирзой и его охраной усмирили по пути в Бустон, не в счет. Там была просто бойня. С автоматическим оружием против взбесившихся буренок, да еще и на машинах — это детские игры (хотя тогда оно так не казалось). Эх, теперь бы ему парочку тех самых Рахимовских «глоков». Что там парочка, он бы и от одного не отказался. Мечты, мечты.
А в реале перед ним были одни из самых быстрых и кровожадных хищников Земли. И не важно, что вот эти самые конкретные особи сдохли две тысячи лет назад. Для него они вполне реальны. И с этим надо было что-то делать, причем срочно. Иначе все его телодвижения последних двух месяцев, направленные на то, чтобы выжить в этом дурацком Древнем Хорезме, пойдут коту под хвост. Вернее, леопарду.
Подобрав с арены не убранный служителями ристалища пилум и секиру (из серпа, привязанного к рукоятке), питерец стал держать оборону. Он видел, что его наставник ранен, но не представлял, насколько серьезна его травма. Поэтому нужно было отвлечь ярость хищников на себя.
Самым нетерпеливым, как ни странно, оказался старейший из леопардов. Или, наоборот, это почтенный возраст настолько притупил его внимательность и осторожность, что он сунулся прямо на копье. Но так или иначе острый наконечник прободал его шкуру у передней правой лапы. Зверь тут же и отскочил, обиженно ревя. И подался к тому сопернику, который показался ему более слабым.
Напрасно. Роман видел, чем закончилось очередное противостояние старого хищника с человеком. Равно как и то, что случилось с Фработаком. Однако помочь пастуху журналист сейчас ничем не мог.
Оставшаяся парочка действовала дружно и слаженно. Такому взаимопониманию даже люди могли бы позавидовать. Словно сговорившись, звери нападали поочередно, как будто желая взять жертву измором. При этом особо не подставлялись, памятуя участь своего старого соплеменника.
Градов чувствовал, что за этими играми вскоре последует атака. Причем нападать кошки станут одновременно. И тут будет важно каждое отыгранное мгновение.
Чутье не обмануло плясуна. Леопарды прыгнули синхронно.
Но буквально за пару секунд до нападения серебряная тришула на груди парня зажглась угрожающим сине-желтым сиянием. А перед глазами из раскалившегося за день воздуха явился знакомый темно-бронзовый лик Натараджи. Небесный Плясун по-отечески улыбался Роману. И все три его глаза были широко распахнуты миру.
Сердце журналиста наполнилось светлым спокойствием. Разум заработал четко, как хорошо отлаженный механизм.
Валерия Руфина увидела, как вокруг тела бактрийца возникает некий прозрачный кокон серебряного с синевой цвета. Длинные вьющиеся волосы рассыпались по крепким плечам, точно змеи. И на лбу вновь отчетливо проступило пятно, по форме напоминающее глаз.
Что-то такое почувствовал (или тоже увидел?) и верховный жрец. Он беспокойно заерзал в своем кресле. Потом позвал черного стражника и отдал короткий приказ. И вновь впился глазами в полуобнаженную фигуру, размахивающую копьем и секирой.
Когда звери бросились на него, Роман оттолкнулся ногами от земли и прыгнул навстречу леопардам. Выбрав при этом того, который находился чуточку, всего на полкорпуса, дальше от него.
Удачно приземлившись ногами на спину хищника, парень повалил его и, недолго думая, пришпилил леопарда пилумом к земле, пробив ему ребра и легкое, а второй удар обрушил на шею хищника. Силы удара хватило, чтобы отсечь леопарду голову. Струя крови, хлынувшей из раны, омыла грудь и лицо Градова.
Со стороны казалось, что это молодой бог принимает кровавое подношение. Зрители завороженно смотрели, как прекрасный атлет, едва поправ ногами труп одного врага, сразу же отбил атаку следующего.
Роман просто не успел выдернуть копье из тела убитого леопарда. Не хватило времени. Отмахнувшись от второго зверя секирой, он отпрыгнул назад и встал в оборону. Животное, зачуяв запах крови сородича, исходивший от человека, на миг задумалось, не понимая, что происходит. Этого мгновения было достаточно для того, чтобы плясун выровнял дыхание и сам напал на хищника.
Без копья было плоховато, но и секира обладала достаточной убойной мощью. Перебрасывая её из руки в руку, Градов наседал на испуганно пятящегося зверя. Тот словно почувствовал, что в противника вселилось нечто такое, с чем ему не совладать. Поэтому хищник превратился в обыкновенную испуганную кошку очень больших размеров.
В это время публика разразилась криками, в которых слышались испуг, восхищение и негодование.
Скосив глаза, журналист увидел, что со спины на него несется огромный белый бык. Голова с большущими рогами наклонена вперед, из носа брызжет пена. У распростертого тела Фработака он отчего-то остановился и стал принюхиваться к пастуху.
Испугавшийся быка леопард шарахнулся в сторону и попал под смертельный удар, перерубивший ему хребет пополам. По инерции зверь с секирой, торчащей из спины, пролетел еще пару метров, шлепнулся на песок и после недолгой агонии издох.
Толпа на скамьях разразилась рукоплесканиями герою.
Бык же, отойдя от хорезмийца, не подававшего признаков жизни, взрыл песок копытом и устремился вскачь на безоружного журналиста.
Садай, не выдержав напряжения, кинулся к ограде, готовый повторить безрассудный подвиг бактрийца. Он уже занес ногу, чтобы перелезть через плетень, как…
Не добежав до парня каких-то пару шагов, бык застыл на месте. Шумно втянул в себя воздух. Затряс головой и как будто задумался, поглядывая на Плясуна налитыми кровью глазами.
Зрители, онемев, наблюдали за этим безмолвным противостоянием грозного животного и человека. Само время будто застыло.
Но вот рогач медленно зашагал к ожидающему его атлету. Юноша протянул к животному руку, словно в мольбе. Понятное дело, устал, сражаясь с дикими кошками.
Бык грозно рявкнул и снова наклонил голову, нацелив острый рог прямо в сердце бесстрашного воина.
Нет! Что это?!
Он не поразить славного бойца хотел, а просто… подставил ему голову… для ласки.
Роман почесал животному за ухом, и Белый ответил ему довольным мычанием, в котором, между делом, звучало и осуждение. В чем ты это так изгваздался, негодный? И вообще, где ты так долго пропадал?
Положив быку руку на холку, журналист прошествовал бок о бок с четвероногим приятелем к Фработаку. Беглый осмотр пастуха показал, что тот, хвала небесам, жив. Только из-за кровопотери потерял сознание. Роман тут же наложил на ногу товарища тугую повязку, изготовив ее из обрывка валявшегося поблизости чьего-то плаща.
Градов погрузил тело друга и наставника на спину Белому и повел его вдоль ограды, указывая рукой на победителя соревнований.
Ристалище неистовствовало. Невиданное зрелище привело толпу в необычайное возбуждение. Даже царь поднялся в своей ложе, приветствуя Победителя.
— Слава Митре! — неслось со всех сторон. — Слава Ему! Он указал Избранника!
Если признаться, то на царском пиру Роман себя чувствовал не в своей тарелке. Не то что балагур и весельчак Зуль-Карнайн, который, казалось, с пеленок привык к роскоши, изысканным яствам и VIP-публике. Хотя, что, собственно, знал Градов о своем арабском приятеле? О прошлом Садай говорил с явной неохотой, обычно переводя разговор на другие темы. По обрывочным фразам было понятно, что происходил он из достаточно знатной и богатой семьи и что вынужден был сделать ноги из родного города Европоса и наняться в римский легион из-за какой-то скверной любовной интрижки.
Градову, конечно, тоже было не привыкать к светским раутам и коктейлям. На такие верхи российского и международного политикума заносила судьба, что о-го-го. Но между каким-нибудь вице-премьером или губернатором и древним восточным царем с его вельможами лежали такие дистанции огромного размера, что тому, кто не видал все это своими собственными глазами, не объяснишь.
По случаю праздника к государеву угощению было допущено множество народу. Поэтому столы разместились прямо под открытым небом, благо погода стояла знатная. Само собой, и здесь по обычаю, сохранившемуся до наших дней, существовала иерархия. На возвышении находился царский стол, за которым восседали малек Артав с царицей и высшие сановники державы. Здесь же расположился и римский посол с дочерью.
Чуть пониже был стол побольше — для прочих царедворцев и иностранных гостей. Именно здесь поместили римлян: центуриона с опционом, походного лекаря, легионеров контуберния Децима Юния, отличившихся на сегодняшних соревнованиях, ну, и, конечно, виновника торжества Ромула Урбино (он же Бактриец).
Эти два стола находились под пристальным вниманием охраны, состоявшей вперемешку из царских стражников и гвардейцев мобедана мобед. Ну, секьюрити, как секьюрити. Только вместо автоматического оружия у них имелось оружие холодное и луки со стрелами.
Прочие дастарханы помещались на некотором расстоянии от «виайпишных». Понятное дело, праздник праздником, но якшаться со всякой мелочью вроде купцов средней руки, а тем паче с чернью аристократии не годилось.
Угощение представляло собой смесь местной и иностранной кухонь. Взор поражали запеченные целиком быки, бараны, косули, а уж всякой жареной птицы, грудами наваленной на столах, было не сосчитать. В изобилии имелась жареная и вареная рыба. На длинных блюдах из золота и серебра возлежали жирные осетры, выловленные в Амударье. К мясу и рыбе подавали изысканные соусы. Очень много было зелени, овощей и фруктов, что естественно для Востока. Равно как и огромное количество разнообразных сладостей.
Романа удивило присутствие каш, в наше время не считающихся достойными блюдами для светских приемов. Это, скорее всего, было данью уважения римлянам. Специально для гостей царские повара постарались на славу. Марк Сервий и Соран удивлялись и ахали, когда рабы подавали очередное блюдо. Особенный восторг испытывал медикус, который был знатным кулинаром и как раз работал над сочинением поваренной книги римской кухни. Поэтому он не только называл Роману каждое кулинарное изделие, но как бы между прочим сообщал и рецепт его приготовления.
— Боги святые! — восклицал он. — Каша по-пунически! Моя любимая. Берешь фунт самой лучшей пшеничной муки, засыпаешь ее в воду и смотришь за тем, чтобы каша хорошо загустела. Затем надобно переложить ее в чистый сосуд, добавить три фунта свежего сыра и полфунта меда, одно яйцо и тщательно все перемешать, а потом снова переложить в новый горшок. Запомнил? Приедешь домой, обязательно приготовь своим близким… Ой, а это же наш знаменитый рыбный соус гарум! «Горделивый гарум», как его называет Марциал. Ты знаешь, кто такой Марциал, бактриец? Знаешь?! Откуда… Ну, ладно. А ведаешь ли, сколько стоит этот самый гарум? Нет жидкости, кроме духов, которая стоит дороже. За два конгия[63] первосортного гарума платят тысячу сестерций!..
От болтовни эскулапа журналист вскоре утомился и предпочел пересесть на другое место. Доктор этого не заметил и продолжал вдохновенно повествовать об отечественной кухне соседу, уже изрядно наклюкавшемуся, а потому не шибко сопротивлявшемуся кулинарпросвету Луцию.
Кстати, ассортимент вин тоже был на высоте. Белое, красное, сладкое, сухое — доставленное ко двору малека Артава из разных стран.
Не поскупился государь, одним словом.
Питерец сегодня вечером был в центре внимания.
Едва он выбрался с арены, так тут же и попал в водоворот славословий. Еле вырвался, чтобы хоть глазком посмотреть, что там с Фработаком.
Раненый пастух сразу же был взят под охрану людьми Тутухаса. Верховный жрец корчился от ненависти, однако поделать ничего не мог. Закон есть закон. Победитель в священных играх должен быть оправдан и отпущен на свободу. Так что, смирившись, Вазамар даже предложил услуги своего личного врача Фрийяхваша. Первый советник, криво улыбнувшись, отказался. Тем более что после осмотра больного Сораном из Эфеса увечья героя были признаны не смертельными и подлежащими скорому заживлению. Фработака незамедлительно увезли во дворец Тутухаса, а Градов остался в статусе единственного целого и невредимого героя дня.
Его постоянно приветствовали и поздравляли с блестящей победой. Каждый хорезмиец считал за великую честь прикоснуться к человеку, отмеченному благоволением Ахура-Мазды и Митры. Люди знатные, не церемонясь, обнимали и целовали Избранника. Так что за короткое время грудь и плечи «устали от дружеских тисков», а щеки были исколоты бородами и усами. Горожане победнее просто дотрагивались до руки или спины Градова, а потом прикладывали ладони к своим устам, как будто он, Роман, являлся какой-нибудь чудотворной статуей или иконой. Конечно, для этих людей так оно и было. Победить диких зверей уже было подвигом, а уж чтобы человеку поклонился белый бык, посвященный Митре, да еще и дал себя нагрузить, словно вьючную домашнюю скотину, — это небывалое и незабываемое событие, которое, естественно, было ничем иным, как знамением божьим.
Журналист улыбался и кланялся, не мешая людям праздновать. Чувствовал, что его пребыванию здесь приходит конец. Еще немного, и он навсегда покинет эту странную землю и людей, которые на самом деле умерли уже почти две тысячи лет назад. А все виденное, слышанное и пережитое здесь останется не более чем воспоминанием, яркой картинкой, похожей на голливудский исторический блокбастер или реалити-шоу. И ведь кому расскажешь, не поверят.
Почему у него была такая уверенность, предчувствие? А что, даром, что ли, он снова встретился с пастухом и белым быком-проводником? И не зря ему так заговорщицки ободряюще подмигивал первый советник малека, который, очевидно, в курсе того, чем занимается Фработак в «свободное от работы время». Монета в двадцать пять узбекских сумов, подброшенная Тутухасом в кисет с золотыми ауреусами, не лучшее ль тому подтверждение?
Только вот когда случится этот самый Переход? Роман надеялся, что это выяснится в самое ближайшее время. Само собой, сперва Фработаку надо встать на ноги.
Парень увидел, что первый советник подает ему знак приблизиться. Вот, наверное, и приходит время «ч».
Он подошел к царскому столу и церемонно раскланялся с сильными этого мира. Почтительно, но не раболепно. Как и подобает герою и кумиру публики.
Малек Артав рассматривал Романа с доброжелательным любопытством. Да и сам журналист впервые получил возможность вблизи посмотреть на человека, знакомого ему по учебникам истории и древним монетам. Там, на ристалище, Градов находился слишком далеко от царской ложи, да и не до смотрин, честно говоря, было. Теперь же он удивился, заметив, насколько еще молод хорезмийский повелитель. Немногим старше самого питерца. Вот только государственные заботы наложили видимый отпечаток на его лицо, избороздив высокое чело и веки под глазами сетью морщин.
Налив в золотой кубок вина, царь собственноручно поднес его победителю, и тот принял высокую милость с открытым сердцем.
— Что ж, герой, теперь ты свободен и можешь распоряжаться собой по своему усмотрению, — приветливо молвил Артав. — Что, если не секрет, намерен делать дальше? Вернешься ли в свою…
— Бактрию, — с ехидцей подсказал Вазамар.
— …Бактрию, или, может, захочешь послужить здесь, при моем дворе? Я готов щедро оплатить твою службу. Мне такие храбрецы нужны, не так ли, Тутухас?
— Погодите-ка, — вмешался сенатор. — О какой такой свободе идет речь? Может, по вашим законам он и должен быть освобожден, но по римским его свободой и судьбой распоряжаюсь я.
— Как так? — не понял малек, а, вернее, удивился, что кто-то может противиться его и божьей воле.
— Я не давал ему формального позволения на участие в соревнованиях, — ледяным тоном произнес Квинт Тиней Руф. — Этот пленник действовал по своей воле, а значит, заслуживает наказания за самоуправство и непокорность.
— Отец! — вскрикнула Валерия.
— Помолчи! — приказал ей проконсул.
— Уважаемый посол, — мягко попенял первый царский советник. — Сегодня такой большой праздник. Все мы стали свидетелями настоящего чуда. Боги явственно выразили свою волю, даровав этому юноше победу и отметив его особым знаком. Белый бык Митры склонился перед ним…
— Да этого быка мы вам и подарили! — возмутился сенатор. — Они с бактрийцем были знакомы!
— То есть достойнейший посол хочет сказать, — усмехнулся Тутухас, — что этот юноша и животное вступили в предварительный сговор и морочили всем нам головы? Но когда и каким образом они «договорились»? Молодой человек все время был у вас на глазах, а бык, откуда бы он ни был, прошел посвящение в храме Митры, став, таким образом, вместилищем частицы высшего духа. Или посол великого Рима отрицает божественное вмешательство в судьбы людские?
— Вам бы адвокатом стать, — огрызнулся Руф. — Отбоя от клиентов бы не было.
— Я подумаю над вашим предложением, благородный гость. А пока вернемся к судьбе этого юноши.
— Он поедет с нами! Я только что получил предписание от императора поскорее прибыть ко двору, расположенному сейчас в Парфии. Так что дней через пять мы выступим в поход. И этот пленник будет доставлен к императору. У меня есть веские основания считать, что он располагает ценнейшими сведениями…
— Ты противишься царской воле? — В голосе Артава послышались раскаты приближающейся грозы.
— У меня свой повелитель, великий государь.
— Какая дерзость! — возмутился кто-то из царедворцев.
— Неслыханно!
— Мне кажется, что эти разговоры не для посторонних ушей, — рассудил Тутухас. — Давайте удалимся во внутренние покои и там все обсудим. Позволите ль, ваше величество?
Малек кивнул, и посол с советником отправились во дворец.
— Не желаешь прогуляться? — предложил Валерии журналист, заметив подавленное состояние девушки. — Мне кажется, самое время сделать перерыв и подышать свежим воздухом.
Римлянка кивнула.
Проводив молодую пару пристальным взглядом, Вазамар поклонился царю, гостям и поспешил в здешний храм Анахиты, где у него имелось важное дело.
Сейчас как раз самое время нанести удар. Пока эти проклятые румы пируют, надо брать чужестранца, как говорится, со всеми потрохами. Другого удобного случая может не представиться. Вон что сказал римский посол. Дескать, отбывают восвояси. Если мальчишка исчезнет, долго искать его у румов не будет времени. Ну, сбежал и сбежал. Его воля. Формально он свободен. Царь вмешиваться не станет. Тутухас, наверное, тоже. Ишь как ратует за освобождение чужака. Не иначе, сам его заполучить желает…
В нос противно ударил запах разлагающихся тел. Как бы Фрийяхваш чего не напортачил. Хотя нет, в верном лекаре мобедан мобед не сомневался. Уже много лет он служил ему и ни разу не подвел святейшего.
Жрец вспомнил, как когда-то Фрийяхваш пришел к нему совсем еще мальчишкой.
Горбатый, с изуродованным шрамами лицом парень не пользовался популярностью у сверстников. Собственные родители выгнали бедолагу из дома. Зачем им ребенок-урод, ночами читающий страшные заклинания и насылающий проклятия на каждого, кто на него косо посмотрит? И ладно, если б просто слова на ветер бросал. Так нет, все, чего желал злой мальчишка людям, непременно сбывалось. То сдохнет коза соседки, которая, проходя мимо горбуна, скривила презрительную мину, то местный пекарь, плюнувший в уродливого парня, когда тот просил у него черствых хлебных корок, сломает ненароком шею.
В крошечном родном селении маленького колдуна все люто ненавидели и желали ему смерти. Но смерть пришла к ним. Накликанный проклятьями неизвестный мор выкосил всех, кто когда-либо обижал Фрийяхваша. Он был единственным, кто выжил.
Тогда-то слухи об одаренном мальчике донеслись и до Вазамара, бывшего еще только дастуром. Он взял его к себе в услужение, подкупив тем, чего юноша никогда не имел ранее. Нет, это были не деньги, вино и женщины. Простая человеческая забота порой творит куда большие чудеса, чем развратная роскошь. Маленький горбун всем сердцем привязался к жрецу, ставшему ему и учителем, и отцом. Того же, в свою очередь, радовал столь способный ученик, осмеливавшийся проделывать то, на что не пошел бы сам учитель.
Вот и сейчас Вазамар был уверен, что лекарь, как называли его прислужника при дворе (ведь Фрийяхваш действительно отлично разбирался в анатомии, что частенько использовал святейший в особых случаях), все сделал правильно.
Спустившись в храмовое подземелье, мобедан мобед подошел к четырем мужчинам, стоявшим у стены. Одним из них был Хварзбанак.
С первого взгляда они ничем не отличались от обычных людей. Но при ближайшем рассмотрении было заметно, что они мертвы. Трупный запах удушливо подкатил к горлу. Тела почти не тронуло разложение — слегка сероватые лица с запавшими щеками были практически живыми. Только ни один мускул на них не шевелился.
— Молодец, Фрийяхваш, поработал на славу, — обратился к появившемуся из-за спины лекарю. — Пора их поднимать, пусть исполнят свое предназначение.
Колдун готовился к заданию, которое поручил ему учитель, десять дней. Все это время он ел лишь лепешки, испеченные без соли, пил только очищенный виноградный сок, избегал смотреть на женщин. Его духовная оболочка должна была отделиться от физической, чтобы установилась связь между миром живых и миром мертвых, потому он уединился в подвале и все это время общался только лишь с богами, принося им щедрые жертвы.
Горбун подошел к клетке с черным козлом, стоявшей возле стола. Выпустив животное, он взял длинный серповидный нож.
— О Ангро-Майнью, прими сию жертву, жизнь за жизнь, смерть за смерть, око за око, зуб за зуб… — принялся шептать заклинатель.
Постукивая чем-то вроде костяных кастаньет, он стал приплясывать на одной ноге. Заклинание перешло в тихую монотонную песнь. В своей молитве Фрийяхваш прославлял солнце, землю, ветер, дождь и другие силы природы, пробуждающие и поддерживающие жизнь. Также он воспевал хвалу черным демонам и злым богам, тем, даже имя которых запрещено произносить вслух.
Затем он развязал кисет с волшебными травами, что был привязан к его поясу. Запахло гвоздикой, кориандром, шафраном, лавандой и еще каким-то зельем, аромат которого Вазамар разобрать не смог. У черного колдуна, карагана, как называли таких хорезмийцы, были свои секреты.
Фрийяхваш взял небольшую жаровню и налил туда оливкового масла, бросил пучок пахучих растений и щепотку черного порошка, зачерпнув в одной из склянок, что стояли на полке над столом.
«Земля с могилы отца вперемешку с пеплом врага», — отметил про себя Вазамар.
Он не знал, где раздобыл это страшное зелье ученик, но то, что без этого снадобья ритуал невозможен, было фактом. Лекарь же был мастаком по розыску необходимых для колдовства компонентов. Именно потому святейший и держал у себя этого уродливого горбуна, которого сам иногда побаивался. Черные обряды могли совершить лишь немногие, те, кто стоял на грани жизни и смерти и до сих пор ее не переступил. Так что, как бы мобедану мобед не хотелось, в одиночку он справиться никак не мог. Да и гнев богов на свою голову накликать не желал (грех ведь это страшный, Ахура-Маздой недозволенный), вот на чужую — совсем другое дело.
Караган разжег огонь, отчего составляющие, тщательно им смешанные, начали тлеть. Из жаровни повалил густой серый дым, обволакивая сырое подземелье.
Колдун практически без физических усилий уложил трупы четырех мужчин, подпиравшие стену, на пол. Вазамар удивлялся, как порой этот убогий проявлял такую силу, какой не мог похвастаться ни один из его воинов. Головы покойников были обращены на восток — к солнцу.
Затем Фрийяхваш взял за повод козла и подвел его к трупам. Одним резким движением он перерезал животному горло. Кровь хлынула волной на каменный пол. Горбун ласково погладил шею зверя, из которой фонтаном выплескивалась алая жидкость, смочив в ней пальцы.
Бормоча под нос какие-то непонятные, режущие слух шипящие и рокочущие звуки, он принялся чертить на полу круг кровью жертвенного животного. В центре идеально ровной окружности маг нарисовал аккуратную пентаграмму. В одном из ее лучей расположился нарисованный кровью знак солнца — небольшой круг с извивающимися, словно змеи, лучами. Следующий содержал символ луны. В остальных караган начертал дерево, три волнистые линии, обозначавшие воду и глаз — символ истинного видения.
Заклинатель вновь смочил руки в крови жертвенного животного и поставил красные отпечатки своих пальцев на лбах мертвецов. Его песнопения становились все громче и громче. Под конец они стали походить на лай собаки.
— Вставайте, поднимитесь, служите мне, заклинаю вас именем Ангро-Майнью и всех его дэвов! — только и смог разобрать верховный жрец из ужасного заклинания.
В спертом воздухе подземелья вдруг повеяло сыростью. Потом стало невыносимо холодно.
Святейший поежился и пожалел, что не взял с собой шерстяного плаща.
Лекарь устало осел в центр круга. Все было кончено.
Хварзбанак и трое его воинов открыли глаза. В пустых затуманенных глазницах не было ни малейшего намека на разум. Живые мертвецы поднялись с пола, внимая приказаниям мобедана мобед, которые он, увидев, что все идет точно по плану, тотчас же принялся раздавать.
Валерия неуверенно улыбнулась, взяв Градова за руку.
— Ромул, кто ты? — тихо, почти шепотом спросила она. — Только не надо снова рассказывать эти сказки, что ты из Бактрии. Я больше в них не верю.
— Почему это вдруг? — усмехнулся парень.
Неужели девочка оказалась умнее, чем он предполагал?
— Ну, во-первых, — замялась домина, — у тебя совсем не бактрийское имя. Да и внешне ты не очень на них похож. Я видела этих чужестранцев, мне посчастливилось побывать в Индии, их мужчины совсем не такие, как ты. Они либо слишком худые, либо слишком толстые. И черты лица у них гораздо грубее.
Такого расклада питерец совсем не ожидал. Наивная на первый взгляд девчонка оказалась на порядок смышленее, чем взрослые мужчины.
— Так кто же я, по-твоему?
— Я не знаю. Но то, что ты сотворил сегодня на арене, — чудо. Простому человеку такое не под силу. И этот глаз… я отчетливо видела, как он проступил на твоем лбу. Быть может, ты… — Девушка замолчала, стесняясь своих предположений.
— Ты что, считаешь, будто я бог? — догадался Роман.
Валерия робко кивнула. Градов облегченно засмеялся, ему совсем не хотелось рассказывать дочери сенатора сказки о межвременных петлях и путешествиях.
— Думай, как хочешь, — решил не развеивать девичьи грезы Плясун. — Я не буду ничего объ…
Он не договорил, прерванный шумом ломающихся веток. Из-за густых кустов шиповника вывалился человек. Руфина, резко бросив руку «бога», которую все еще продолжала сжимать, негромко вскрикнула.
Увидев, что домина Валерия куда-то направляется на пару с бактрийцем, Садай решил за ними непременно проследить.
Сенаторская дочь давно ему нравилась, но он никак не осмеливался ей об этом сказать. Не то чтобы он был по уши влюблен в девушку, но по крайней мере испытывал к ней сильную симпатию. Еще бы, ведь она была просто красавицей. Да и других девиц поблизости не было, а романтичному юноше позарез нужен был объект воздыхания. В чью честь он бы тогда совершал военные подвиги? А госпожа Руфина была вполне достойной дамой сердца. Неужели она всерьез увлеклась его товарищем, и теперь придется искать новый объект страсти?
Парочка направлялась к озеру у Нижнего дворца. Прячась за невысокими молодыми банановыми пальмами, Зуль-Карнайн проследовал за ними.
Дойдя до водоема, Ромул с Валерией остановились и стали тихо о чем-то разговаривать. К сожалению, ближайшая пальма находилась слишком далеко, так что араб ничего не мог расслышать. В надежде уловить нить разговора, он осторожно, боясь быть замеченным, перебрался в кусты, что росли всего в паре шагов от озера. И сразу же пожалел о содеянном, поскольку то были заросли шиповника, которые пребольно царапали ему кожу.
«Эх, говорила мне мама, что нехорошо подглядывать за влюбленными парочками, добром это никогда не заканчивается», — пронеслось в его голове.
Парень прислушался.
— …считаешь, будто я бог? — донесся до него обрывок фразы бактрийца.
Зуль-Карнайн заинтересованно заерзал в кустах. Наколовшись на очередную колючку, он решил оглядеться и поискать более удобное укрытие, поскольку его бедный зад уже порядком напоминал решето.
Ничего подходящего, к своему огромному сожалению, парень не обнаружил. Зато его взору открылась более интересная картина — к пруду приближалось четыре рослых человека. Они были ужасно похожи на тех, с которыми им с Ромулом уже однажды довелось биться.
То, что это, собственно, бактриец с ними сражался, а сам Садай оказался поверженным уже в самом начале схватки, дела не меняло.
— Не хотеть вас прерывать, — сквозь зубы процедил вдруг вывалившийся из-за кустов Садай, — но у нас гости.
Зуль-Карнайн был прав, всего в двух шагах от Градова неожиданно вырос, будто из-под земли, одетый в черные одежды мужчина с закрытым маской лицом.
Ба, недавний знакомый! Хотя нет, наверно просто парень из той же банды, ведь он своими глазами видел трупы напавших на них тогда воинов в подземелье у Вазамара.
За его спиной точно так же незаметно появились еще трое.
И как только Роман не заметил их присутствия, неужели он так увлекся беседой с девушкой?
Первый, по-видимому, главарь, резко бросился на питерца, пытаясь свалить его с ног. Тот еле успел уйти из-под удара, кувыркнувшись через левое плечо.
Ого, видимо, за прошедшие десять дней местных боевиков хорошенько натренировали.
— Хватай девушку и давай отсюда! — крикнул он Садаю. — Я тут сам как-нибудь разберусь.
Зуль-Карнайн не стал особо сопротивляться. Воспоминания о прошлой схватке еще были живы в его голове, ох и хорошенько ему тогда наподдали эти «закутанные». В боевом товарище он особо не сомневался, а после недавних боев так вообще был уверен в его непобедимости.
— Побежали, домина Руфина, надо уносить отсюда наш нога очень быстро. Мы очень скоро вернуться сюда с помощь, не волнуйтесь, — несмотря на сопротивления барышни, ему все же удалось оттащить ее подальше от Романа.
Поняв, что по своей воле девушка не уйдет, Садай схватил ее и, перекинув через плечо, благо благородная патрицианка была довольно хрупкого телосложения, помчался в сторону дворца.
Отметив, что хрупкие товарищи эвакуированы, Градов немного расслабился. Теперь можно и поразмяться.
Побег араба и Валерии особо не расстроил нападавших, потому как все их внимание было сконцентрировано лишь на питерце. Они не спешили нападать, пока только окружая его с четырех сторон и перекрывая путь к отступлению.
— Ом нама Шивайя! Ом, ом… — начал произносить мантры Плясун, набираясь божественной энергии.
Внезапно его прервали.
Тот верзила, что стоял справа, со скоростью гепарда бросился на него, и лишь только свист воздуха, разрезанного его телом, выдал практически незаметный выпад. Но и Роман был не лыком шит. Ловко присев, пропуская над головой удар и уйдя немного влево, он правой рукой со всей силы ударил здоровяка в солнечное сплетение. Предполагалось, что от такого удара бедолага должен был вырубиться просто на месте, но тот, отлетев на пару метров и ударившись о близстоящую пальму, тотчас же подскочил на ноги.
Плясун на мгновенье замешкался, удивленный реакцией противника на удар. Этим не преминул воспользоваться следующий бандит, напавший со спины. Он обхватил парня сзади за руки, давя с чудовищной силой. Градов попытался разорвать захват привычным приемом — ударить пяткой под коленной чашечкой и немного присесть, отступая вправо. Но намеченный выпад не увенчался успехом — журналист так и остался стоять, обхваченный сзади за руки верзилой. Человек в маске попросту не отреагировал на удар по болевой точке и не сдвинулся с места.
— Эй, парни, вы кто такие? — обратился питерец к соперникам.
Ему никто не ответил.
Собрав всю силу, Градов дернулся вперед, выводя державшего его «ниндзя» из равновесия, и таки скинул того с себя. Перевернувшись через голову, «закутанный» поднялся на ноги.
Два оставшихся бойца напали одновременно. Один бросился ему в ноги, обвивая руками колени, а второй решил схватить за горло. Роман уже догадался, что в намерения соперников не входит его смерть, тогда бы они действовали совсем иначе. Да и оружия при них не было, что было крайне удивительно.
Градову удалось предупредить прием второго разбойника, так что тот, получив локтем в челюсть, отправился подальше. При этом его голова, выдержав толчок, в который журналист вложил почти всю свою мощь, неестественно повернулась против часовой стрелки.
«Вот черт, не хватало еще трупов, что потом делать с временным коллапсом?» — ругнулся Роман, все еще удерживаемый за ноги одним из негодяев.
Руки были свободны, и, сложив правую ладонь ковшиком, питерец налаженным движением двинул его по сонной артерии. Однако противник не среагировал, продолжая спокойно сидеть в ногах у парня и крепко сжимая их.
Тем временем поднялся бандит с поломанной шеей. Судя по всему, травма ему не сильно мешала, так как он спокойно переминался с ноги на ногу, не спеша атаковать. Будто ожидал чьего-то приказа.
«Ни хрена себе, фокусы. Это что еще за киборги, у которых нет слабых мест?» — Градов начал немного волноваться.
Он нагнулся вперед, вытянув обе руки, и, подогнув голову, кувыркнулся, освобождаясь от туши, схватившей его за ноги.
Теперь на арену вышел самый первый, тот, что стукнулся о пальму. Он решил обхватить Романа спереди, но наткнулся на преграду. Вовремя выставленная «вилка» из двух пальцев воткнулась в его глазницы. Противная влага обволокла кисть плясуна, мерзкий запах ударил в нос. Ему еле удалось сдержать рвотный порыв, вызванный удушающей вонью. Это был запах гниющей плоти, разлагающегося тела.
«Живые так не пахнут, неужели… зомби?» — чудовищная догадка родилась в голове журналиста.
Нет, это невозможно. Хотя, учитывая то, что сам он находится в Древнем Хорезме почти за две тысячи лет до своего рождения, невозможность становится весьма размытым понятием.
Парень вспомнил свой любимый фильм, «Обитель зла». Ох, и лихо Мила Йовович мочила там живых трупов. Только там они, кажется, были ужасно ядовитые и питались человечинкой. Его же новые знакомые похожих симптомов пока не проявляли. Жаль, что под рукой, как в кино, нет парочки пистолетов, тогда бы он показал этим исчадиям ада.
Что ж, это меняет ход дела. Если его соперники уже мертвы, то временному балансу он не сможет сильно навредить. Хотя какой там «баланс» после всего того, что наворотили на арене его приятели-узбеки.
Теперь в атаку перешел Градов. Поняв, что воздействие на болевые точки в данном случае бессмысленно, он решил применить грубую силу.
В два прыжка подлетев к одному из таинственных соперников, Роман с силой рванул его за руку, выводя локоть из сустава. Хрустнула кость, треснула, будто по швам, кожа, и оторванная по локоть конечность осталась в руках плясуна.
Несмотря на то, что руку отсоединили от туловища, та продолжала извиваться и шевелить пальцами, пытаясь схватить парня за шею. Он с отвращением отбросил мерзкий кусок живой плоти подальше.
Следующий зомби попрощался со стопой, получив по суставу острым камнем, подобранным журналистом.
Градова удивлял ход этой странной битвы. Соперники тщательно старались не покалечить его, взамен чего расставались с частями собственных тел. Последнее их, видимо, особо не расстраивало — они абсолютно не замечали травм, не чувствуя боли.
Внезапно живые мертвецы подняли головы в небо, будто к чему-то прислушиваясь. Затем они резко обернулись к противнику, протянув к нему свои мертвые руки.
Не успев даже моргнуть, Роман оказался придавленным к земле тяжестью четырех тел. При этом он довольно больно ударился головой о камень, которым отсек часть ноги одному из живых трупов.
Похоже, хозяину тварей надоела эта игра в кошки-мышки, и он решил закончить задуманное.
Журналист почувствовал, как по его виску течет теплая струйка крови, и понял, что проваливается в забытье.
Роману казалось, что прямиком под нос ему положили дохлую кошку. Мерзкий запах гнили обжигал ноздри, сдавливал грудь. Что-то горячее пульсировало в затылке, жгучими иголками покалывало в позвоночнике. Запястья и лодыжки словно состояли из ваты — пальцами не пошевелить, ничего не ощущается.
Со стоном приоткрыв глаза, молодой человек не сразу понял, где находится.
Дурной сон? Не удержался и выпил лишнего на празднике во дворце? Не потому ли вместо выбеленного потолка или трепещущего полога римской палатки над головой раскинулись замшелые стены. Что произошло?
Следующий вдох принес немного воспоминаний. Вместе с неприятным воздухом вернулась память: четыре загадочных типа, нечувствительные к смертельным ударам. Проклятые зомби, вышедшие из кошмаров. Раньше Градов был уверен, что живых мертвецов на самом деле не существует. Уму непостижимо, так не бывает. Невозможно! Однако зомби оказались вполне реальными. И душок от них исходил вполне настоящий. До того реалистично, что слезились глаза.
Один из мертвецов стоял перед журналистом. Без маски, вполоборота. Сквозь сумрак проглядывало знакомое лицо. Убитый — в этом Роман не так давно убедился. И все же непоколебимо стоящий на своих двух, хотя ему бы полагалось покоиться в сырой земле.
— Что, болезный, — спросил журналист, с трудом подавляя рвотный порыв, — в могилке никак не лежалось? Решил выйти на белый свет, уродина? Себя показать, на людей посмотреть…
При звуке голоса мертвец едва шевельнулся. Подбородок чуть-чуть подвинулся в сторону питерца. Прямо в переносицу плясуну смотрела бесцветная пустая глазница. Зрачок уже успел разложиться и растекся по роговице, отчего казалось, что око залито мутным туманом. Холодные пальцы ужаса схватили Градова за горло. Он ощутимо содрогнулся. Одно дело — драться с живыми соперниками, пусть даже смертельно опасными. Другое…
— На каком языке ты говорил, чужеземец? — донеслось из полумрака.
Парень досадливо скривился. Как он мог забыть о конспирации? Понятное дело — очнувшись, сболтнул пару слов на родном языке, чтобы страшно не было.
Он находился где-то под землей. Ни лучика дневного света. Над головой довлели низкие каменные своды. На склизких от вечной сырости стенах коптили небольшие факелы, воткнутые в металлические держатели, выполненные в виде грифонов. Открытое пламя колебалось на слабом сквозняке. Черный дым стелился по воздуху, прижимаясь к холодным камням, обволакивая неровности.
Градов сидел на низкой каменной тумбе. Руки и ноги сковывали крепкие бронзовые браслеты; на каждой полоске металла, даже на звеньях тяжелой цепи, теряющейся где-то на полу, тускло поблескивали незнакомые письмена. Молодого человека сковали мастерски. Подняли наручные оковы так высоко, что он почти висел на широко расставленных предплечьях. Ноги разведены, цепь натянута — даже не шевельнуть коленом. Хорошо приготовились, нелюди. Еще и этот римский ошейник вместо воротничка.
В центре комнаты возвышался массивный стол. Его покрывала гладкая лоснящаяся скатерть, настолько черная, что края сливались с подземной темнотой. За столом клубился непроницаемый мрак. То ли выход из комнаты — еще глубже в подземелья, то ли какая-то завеса. Именно там обрывался другой конец цепей, сковывавших Романа.
— Прячешься? — спросил журналист уже на местном наречии. — Правильно, прячься. Обещаю: едва увижу твое трижды мерзкое лицо — мигом тебе голову откручу, святоша.
— На каком языке ты выражался? — Вазамар проигнорировал грубое обращение.
Он понял, что его голос узнали. Но выходить на свет не спешил.
Мобедан мобед стоял в самом темном углу, брезгливо прикрывая нос кулаком, чтобы не чувствовать запаха разлагающихся стражников, и внимательно разглядывал жертву. Ему очень не нравилось то, что, даже будучи связанным, неизвестно где и в присутствии живых мертвецов, этот воин не проявил и толики страха. Словно бы каждый день его швыряли в смердящие мертвечиной подземелья и опутывали кандалами.
Заносчиво приподнятый подбородок, лукаво прищуренные глаза… Какая сила может содержаться в странном человеке? Пришелец — Вазамар не сомневался, что «бактриец» на самом деле появился в Хорезме отнюдь не из Бактрии — обладал невидимой силой. Очень могущественной и, к глубокому сожалению святейшего, ему, верховному жрецу Ахура-Мазды, неподвластной.
«Пока что неподвластной! — думал старик. — Не даром, так хитростью. Не хитростью — так силой. Никто не устоит перед истинным владыкой этих земель».
— Вряд ли у нас получится достойный разговор, — предположил Роман. — И все же я хотел бы знать, зачем меня сюда приволокли? Неужто служитель богов оказался настолько злопамятным, что затаил на меня злобу из-за отклоненного предложения?
— О, нет, — ответил верховный жрец, выражаясь как можно более ласково, по-отечески. — Раз ты не захотел носить мое украшение — дело твое. Я позвал тебя совершенно по другой причине.
— Посчитаю за честь узнать эту причину. — Журналист держал себя в руках и говорил изысканно, точно находится на светском приеме.
Картину портили лишь цепи и мрачная обстановка. На четырех зомби, неподвижно стоящих вокруг Романа, пришелец из будущего внимания не обращал.
Мобедан мобед сделал шаг и вынырнул из темноты.
— Я хочу получить оружие дэвов, — требовательно произнес Вазамар. — Ты понимаешь, о чем я говорю, чужеземец? Огненное оружие, плюющееся смертью. То, из которого был ранен посол румов и которое у меня дерзко похитили из этих самых покоев!
Роман широко улыбнулся. Ясное дело, что речь идет о пистолетах узбеков. Хорошо, что кто-то догадался отобрать их у этого маньяка. С него бы сталось разобрать их на винтики и шпунтики и заказать своим умельцам изготовить аналогичные огнестрелы.
— И почему меня это не удивляет? Исключительной власти захотелось? Да, дедушка?
— Никто не смеет так разговаривать со святейшим! — из сумрака выскочил безобразный мужичок; хилый, сгорбленный от болезни, с перекошенным от ненависти лицом.
А, никак жрецов целитель Фрийяхваш объявился. Наслышаны, как же. Садай кое-что рассказывал, да и Соран Эфесский тоже. Причем, отзывался о коллеге очень нелестно.
Горбун несколькими короткими прыжками приблизился к Роману. Рывком поднял голову журналиста за подбородок. Замахнулся свободной рукой. Ударил изо всех сил.
— А еще лекарем называется. — Удар оказался не слишком сильным — Роман даже не поморщился от боли.
Улыбнулся шире.
— Да тут, оказывается, вместо жрецов и лекарей одни душегубы. Признавайтесь, кого еще вы тут пригрели? Уж не малека ли?
Вазамар молча всматривался журналисту в глаза. На его лице играла недобрая улыбка. Казалось, сейчас он в мыслях предает Романа немыслимым пыткам. Фрийяхваш пританцовывал в нетерпении, насколько позволял тяжелый горб. Лекарю хотелось побыстрее закончить с пленником. Он тоже чувствовал, что Градова поддерживают неведомые силы. И силы эти были столь неприятные, что горбуну хотелось сбежать. Не успокаивали даже четыре бездушных телохранителя, по мановению ресницы готовые разорвать пришельца на куски.
— Мы можем разговаривать с тобой годами, раб, — медленно прошипел святейший. — Ты будешь страдать от восхода и до заката, и даже ночью не будешь забыт. Следом за болью придут кошмары, и священный огонь Ахура-Мазды сожжет твой мозг.
— Весьма непрозрачный намек на пытки, черти бы вас побрали, — пробормотал Градов по-русски.
Заметил, что при незнакомых словах хорезмийцы дернулись как от удара хлыстом. Без сомнений, они сочли, что Роман читает какое-то заклинание. Дикари.
— Мне нужно огненное оружие, — повторил жрец.
— И все? — Градов решил немного подыграть.
Все время, пока глава местных зороастрийцев расхаживал по комнате, огибая бездыханных зомби, журналист искал пути отступления. Оковы держали на совесть: ни разорвать, ни перетереть; по крайней мере, не за пару часов. Невидимое в темноте крепление тоже не поддавалось. Эх, если его хотя бы рассмотреть! Возможно, нашелся бы какой-нибудь шанс. Оставались только внутренние резервы Плясуна.
— Нет, не все, — важно заметил Вазамар.
Поскольку парень не уклонялся от диалога, старик немного расслабился. У него имелись средства, чтобы сделать пленника сговорчивым и кротким. Не хватало только времени.
— Я хочу знать, где и каким образом ты научился так сражаться? Кто были твои учителя? И зачем ты пожаловал на нашу землю? Кем послан?..
Мобедан мобед собирался играть долгую партию. Это питерец видел по его глазам. Но также видел он и то, что жрец немало спешит. Наверняка Романа ищут. И римляне, да и Тутухас с Фработаком.
— Вижу, что ты очень разумный юноша, — вкрадчиво продолжал жрец. — Мы найдем общий язык, и ты окажешься более сговорчивым, чем эти… демоны.
Он кивнул головой, и по команде Фрийяхваша живые мертвецы извлекли из сумрака два безжизненных тела и положили у ног журналиста. Тот с содроганием узнал в них Мирзу и Рафика. Узбеки имели весьма неприглядный вид, мало чем отличаясь от зомби. Покрытые с ног до головы запекшейся кровью, грязные и дурно пахнущие.
Впрочем, все-таки живые. Присмотревшись (насколько это позволяло освещение в каземате), Роман заметил, что грудные клетки его приятелей вздымаются. Причем очень равномерно. Не так, когда человек находится в болевом шоке и обмороке, а так, когда он… спит.
«Э-ге-ге, — подумалось питерцу, — да ты, святой отец, блефуешь. Ничего-то ты не смог сделать с восточными братьями. Побоялся демонов. Спят они себе, как миленькие, утихомиренные Фработаком».
Еще тогда, во время состязаний, молодой человек увидел, что пастух не стал убивать противников, а всего-навсего усыпил их. Точно так, как он в свое время усыплял сенатора. Градов был благодарен наставнику за такой гуманизм, но не совсем понимал его природу. Теперь он все понял. Не иначе хорезмиец заключил сделку со жрецом. Его жизнь и свобода в обмен на «демонов». Но мобедан мобед не стал играть по-честному. Получив необходимое, он решил спрятать концы в воду, скормив пастуха хищным тварям. И если бы не вмешательство журналиста, кто знает, чем бы все кончилось.
Получается, хваленый лекарь Вазамара не может привести узбеков в чувства. Или боится?
Парень представил, какое впечатление произвели на этих людей древности пистолеты Мирзы и Рафика. После такого дива вполне понятен пиетет, испытываемый хорезмийцами к спящим «демонам». Думают, наверняка, что проснувшиеся дэвы смогут уничтожить все вокруг простым щелчком пальцев. Вон, и на арене они проявили подлинные чудеса, искрошив в клочья превосходящего противника.
— Вот, — тыча пальцем в спящих, молвил верховный жрец, — и с тобою то же самое будет, если не покоришься воле великого Ахура-Мазды.
— Кстати, ваше святейшество, — невинно поинтересовался Плясун. — А вот эти ваши художества с оживлением мертвецов разве не противны сути маздаяснийской религии? Уж больно дурно от этого всего попахивает. Узнает царь, вам точно несдобровать.
— Пугаешь? — скривил бледные губы в презрительной усмешке жрец. — Напрасно надеешься на помощь извне. Никто не знает, куда ты запропал. Что ж до твоего вопроса, то я скажу тебе так. Все, что свершается на пользу дела веры, творится во благо!
— Ну, да. Цель оправдывает средства.
— Не умничай! — рявкнул Фрийяхваш. — Святейший, позволь применить к нему средства устрашения?
Вазамар пронзительно посмотрел на пленника, словно пытаясь пробуравить его взглядом насквозь. Роман ответил ему бесстрашным взором человека, уверенного в своей правоте и грядущей победе. Сколько тянулся этот безмолвный поединок: минуту, две, три, десять? В конце концов старик сдался, скосив глаза на горбуна.
— Пожалуй, — дал он добро на пытки. — Но, смотри, не переусердствуй.
В глазах уродца заплясали зловещие огоньки. Не было для него ничего слаще истязаний человеческого тела. Особенно такого вот совершенного, как у этого парня. Таким образом лекарь как бы мстил злой судьбе, которая с ним самим обошлась столь немилосердно.
Подскочив к журналисту, Фрийяхваш ухватил его длинными сильными пальцами за подбородок и, поворачивая голову парня из стороны в сторону, рассматривал его лицо, словно ища на нем некие неведомые и таинственные знаки. При этом вроде бы и не глядел прямо в глаза, но все же явно пытался загипнотизировать жертву. Градов отчетливо чувствовал попытки некой силы прорваться в его мозг и всячески сопротивлялся этому ментальному насилию. Почувствовав отпор, горбун удивленно хмыкнул.
Холодные персты прошлись по шее питерца, потом по ключицам.
Ощущение было такое, что по телу ползают назойливые мухи. И вот же досада: от этих не отмахнешься и не прихлопнешь рукой или мухобойкой.
Никак нервные узлы нащупывает, догадался молодой человек. Надо же, невропатолог-самоучка. Еще б молоточком постучал.
«Мухи» пробежались по рукам, зачем-то задержавшись на кистях и запястьях, наследили на груди, затем на коленях и щиколотках.
«Грамотно работает, — отдал должное врагу Роман. — Кое-какие сведения об анатомии у него таки есть».
Но от осознания этого отнюдь не стало легче. Особенно когда лекарь вместо «молоточка» вооружился тонким длинным и остро заточенным кинжалом, похожим на хирургический скальпель. Попробовав его на ногте, Фрийяхваш остался доволен остротой клинка и принялся играть им, вертя в пальцах, словно четки. Так, поигрывая смертоносным жалом, подошел к пленнику. Роман напрягся, пытаясь вырваться из сдерживающих его оков. Его мускулы взбугрились, заходив ходуном под загорелой кожей.
Горбун вытянул руку, прищурив глаз и примериваясь. В несколько быстрых взмахов начертил на левой и правой сторонах груди парня какие-то знаки. Порезы были неглубокими, но болезненными и сразу закровоточили. Несильно. Видимо, палач не хотел, чтобы жертва сразу истекла кровью.
Скосив глаза, журналист увидел, что его грудь расписана арамейскими буквами, но прочесть надпись не сумел.
В это время неожиданно заворочался на полу Мирза.
— Кровь учуяли, демоны, — убежденно заявил жрец. — Ты это, полегче. Еще не хватало, чтобы они тут все разнесли.
Лекарь вытер губкой кровь с тела Градова и быстро нарисовал ею пентаграмму вокруг узбеков. Шевеления Рахимова прекратились. «Мишка Гамми» перевернулся на другой бок и мерно засопел.
Зато заволновались зомби. Шумно втягивая носами воздух, они стали нервно переминаться с ноги на ногу и защелкали зубами на пленника, как будто хотели сожрать его.
Вазамар, видя такое дело, начал читать отрывки из «Авесты».
— Узнать о том, что конец эпохи близок, можно по увеличившимся бедствиям и появлению сотен видов, тысяч видов, несметному числу косматых демонов — порождений Ужаса, вторгшихся в Арийские страны с востока, которые являются подлым народом и порождены Ужасом. Они вздымают знамена, они убивают живущих в мире, они растреплют их волосы по спине, и они, безбожный народ, уничтожают тех, кто добродетелен! Они безобразны, и они явились из бездны…
Тем временем горбун вооружился деревянным, длиной в полтора локтя жезлом, увенчанным серебряным набалдашником в виде головы быка. Этой дубинкой он сначала помахал перед грудью Романа, словно давая ему полюбоваться изящным изделием хорезмийских мастеров, а потом начал тыкать острыми бычьими рогами то в живот, то в плечо, то в ногу. Каждый тычок был очень болезненным.
— Злых духов изгоняете, почтенный? — попытался съязвить питерец.
И тут его скрутила волна жуткой боли. Порезы ни с того ни с сего невыносимо заныли. Захотелось почесать раны. Как соли на них кто насыпал.
Уловил злорадную ухмылку Фрийяхваша и понял, что его предположения насчет соли недалеки от истины. Палач для наглядности даже постучал себя набалдашником по руке, и на ладони оказался белый порошок. Горбун лизнул его и скривился. А потом вытер руку о «разукрашенное» им тело плясуна. Засаднило еще больше.
— Что ты делаешь, урод?! — не выдержал русский.
От его крика зашевелился Рафик, но тоже не очнулся.
— Злыми чарами они ворвутся в Арийские страны, — монотонно читал мобедан мобед, — созданные мной, Ахура-Маздой. И они будут жечь и уничтожать все вокруг: дома и пашни, процветание, благородство, законы, веру, правду, согласие, безопасность, удовольствия и все, что создано мной. И чистую веру маздаяснийскую, и огонь Вархарана, который установлен в надлежащем месте, они упразднят; страшные разрушения и несчастья станут символом этого периода. После них область станет городом; большой город — деревней; от деревни останется одна семья; а от большой семьи — единственный порог…
Как бы в ответ на слова из священного писания за стенами пыточной камеры что-то загрохотало и завыло. Старик испуганно оглянулся по сторонам и стал чертить в воздухе знаки, отгоняющие нечистую силу. На какое-то время жуткие звуки поутихли, но когда Вазамар попытался продолжить чтение, дэвова какофония разразилась с большей силой. Огонь факелов тревожно заколебался, колышимый неизвестно откуда взявшимся ветром.
В руках Фрийяхваша кроме жезла появилась и плеть, которую он тут же обрушил на голову, плечи и ребра несчастного узника.
— Будешь говорить? — приговаривал садист, нанося новый удар. — Будешь сознаваться?
Бил умеючи, с оттяжкой, чтоб больнее было. И после каждого свиста плети неизменно тыкал в ушибленное место бычьей головой-солонкой.
Роман молчал, до боли кусая губы, чтобы одним клином вышибить другой.
— Ну, ладно, — прошипел горбун, отбрасывая неэффективные орудия. — Попробуем другое. Что скажешь насчет священного огня Ахура-Мазды? Еще ни один преступник против него не устоял!
Просеменил к пылающему жаром алтарю и ткнул в него палку, обмотанную лохмотьями. Огонь жадно лизнул поживу и затрещал, пожирая угощение. Высоко потрясая факелом, лекарь вернулся к жертве. Когда он проходил мимо живых мертвецов, те в немом ужасе шарахнулись в разные стороны, косясь на благородное пламя, в котором заключалась частица божественной силы.
Журналист напрягся. Он почувствовал, что тришула на его груди снова запылала. Странно, что палачи не догадались снять с него священный знак Натараджи. Вроде бы, такие доки в вопросах магии и колдовства, а тут прокололись.
По телу прокатилась волна холода. Парень даже передернул плечами, отчего руки, скованные цепями, едва не вывернулись из суставов. Боль от порезов и побоев немного притупилась.
— Ну как, не передумал играть в молчанку? — поинтересовался Фрийяхваш, чертя перед глазами плясуна огненные фигуры.
Вместо ответа Градов по памяти стал читать авестийский текст, до которого не дошел Вазамар:
— Те, кто присваивает себе звание священников и последователей учения, будут желать друг другу зла, они будут нести чушь и говорить бессмыслицу, и так же невежественны будут их взгляды, которые нашептаны им Ангро-Майнью и его демонами; из пяти грехов, совершаемых людьми, священники и последователи учения подвергнутся трем грехам: они станут врагами добродетели, они будут ругать и поносить друг друга, обряды, предписанные для их выполнения, они забросят и забудут об ужасах ада…
— Замолчи! — зашелся в приступе ярости горбун, тыча в лицо парня факелом.
Едва коснувшись кожи Романа, огонь злобно зашипел… и погас.
У Фрийяхваша отпала челюсть от изумления. Он с выпученными глазами смотрел то на приказавший долго жить светоч, то на целого и невредимого пленника.
— Как ты это сделал, демон? — тихо пробормотал горбун, и в голосе его слышалась мольба и затаенный страх. — Кто ты? Откуда взялся?
— Ну, снова здорово, — скривился русский, сам, впрочем, ничего не понимавший во всех этих чудесах.
— Поторопись! — приказал мобедан мобед своему сатрапу. — Чую недоброе! Надо побыстрее заканчивать со всем этим.
Лекарь послушно кивнул и, застыв у стола с орудиями пыток, принялся перебирать их одно за другим.
— Попробуем это, — остановился он на бронзовом пруте, заканчивавшемся тавром в виде бычьего копыта.
Таким обычно клеймят скот и преступников.
Раскалив прут над огнем докрасна, горбун примерился, куда бы им ткнуть. Обошел журналиста и сделал выпад, намереваясь прижечь левую лопатку. Как раз напротив сердца, чтобы проняло и было особенно больно. Ожидал привычного запаха горящей плоти и оглушительного крика жертвы и даже уже привычно сморщился и прикрыл свободной рукой одно ухо…
И вновь стал свидетелем небывалого. Прикоснувшись к обнаженной спине узника, клеймо зашипело, словно его сунули в чан с ледяной водой, и из огненно-красного стало обычным, темным. Таким, каким было до того момента, когда его раскалили.
С проклятьями отбросив прут, жалобно зазвеневший на полу, Фрийяхваш стал ощупывать тело жертвы. Оно оказалось холодным и твердым, подобно мраморным изваяниям из царского дворца, привезенным из далекой земли румов.
— У-у-у!! — взвыл волком горбун и вне себя от злости, сжав кулаки, принялся молотить ими по корпусу журналиста.
— Ты не можешь развязать ему язык? — не верил глазам своим жрец. — Фрийяхваш, сын мой, что с тобой?!
— В эпоху Аушедар-маха, — припомнил лекарь пророчество о конце света, — человечество станет настолько сведущим в медицине и обретет и сможет использовать такие средства, что, даже находясь перед лицом смерти, они смогут её избежать, им так же не будет страшен удар меча и кинжала…
— Ты думаешь, — изумился мобедан мобед, — что он явился оттуда?.. Из последних времен?..
— Сейчас мы это проверим! — возопил калека, хватая со стола священный меч.
— Не вздумай! — прикрикнул на слугу святейший. — Он нужен мне живым!
Шум и вой за стеной усилился. Кто-то огромный и жуткий приближался к покоям, руша на своем пути все преграды.
— А-а-а!!! — наклоняя голову и вытянув вперед руку с мечом, направленным прямо в сердце пленника, бросился в атаку врачеватель. — Умри, демон!
Не добежав нескольких шагов до журналиста, лекарь грохнулся на пол, споткнувшись о вытянутую ногу Мирзы. Послышался сдавленный стон, тело горбуна забилось в судорогах.
— Что такое, Фрийяхваш? — склонился над ним жрец.
— Улиш табиб,[64] — мрачно сказал Рахимов, поднимаясь на ноги. — Сдох твой знахаришка, мулла. О собственный ножичек поранился.
Потыкал ногой в нукера.
— Эй, Рафик, вставай, короче, хватит придуриваться.
Телохранитель, кряхтя, встал рядом с хозяином.
— Ну что, хазрат,[65] зачем ты этот балаган устроил, да? — спросил «мишка Гамми», поднимая с земли окровавленный меч Фрийяхваша. — Зачем типа покойников поднял, нас похитил? Отвечай по-хорошему, а… А то мы с Рафиком здесь у вас шибко нервными стали, нах…
Кто-то с силой замолотил в дверь. Мощный удар, и обитая бронзой доска слетела с петель. В пыточную ворвались какие-то люди.
— Убейте их всех! — велел Вазамар живым мертвецам, скрываясь в клубящейся тьме.
Там у святейшего имелся потайной выход, ведущий за пределы города.
— Куда? — рванулся за ним Рахимов. — А компенсацию за моральный ущерб кто платить будет?
Но старика уже и след простыл. Зато со всех сторон надвинулись зловещие фигуры зомби.
— Парень, ты живой? — послышался взволнованный голос Фработака.
— Живой, живой, — отозвался журналист. — Не совсем здоровый, правда. И сражаться не смогу.
Пока бледный и нездоровый на вид пастух пытался освободить Градова от оков, узбеки и пришедшие с Фработаком хорезмийцы атаковали живых мертвецов.
— Бейте их, ребята, — напутствовал питерец, морщась от боли. — Они и так мертвые. Головы рубите. Обычные приемы на них не действуют.
На него самого вдруг навалилась страшная усталость. И накатила волна боли. Словно наркоз отошел. Запылало обожженное лицо. Заныли порезы. Но больше всего донимал ожог на спине.
Будто сквозь туман видел он, как четверо мужчин, по внешнему виду уроженцев Индостана, начали пляску Ямантаки — Шивы, побеждающего Яму, бога Смерти. Их движения были точны и отточены до совершенства. Еще никогда Роману не доводилось видеть столь безупречных носителей Искусства шиваната.
Узбеки почтительно стояли в сторонке, не вмешиваясь в происходящее. Словно понимали, что это не их битва. Что смуглые большеглазые парни с экзотическими прическами индийских йогинов пытаются очистить от скверны это некогда священное место.
Шаг вперед — легкий удар пяткой в пол; волнообразный изгиб ладони — так рыба рассекает воду; поворот головы — струя свежего воздуха оживляет раскаленный ад пустыни; взмах ноги — птица летит в поднебесье.
Зомби, сбившись в кучку, испуганно таращились на порхающих вокруг них людей. Со смертью Фрийяхваша куда-то делась сила, задержавшая их на этом свете, мешающая несчастным созданиям злого гения упокоиться с миром. Они стали тем, чем были на самом деле: кусками зловонной, разлагающейся плоти, медлительными и лишенными какого-либо разума.
С этим неразумным стадом уже не нужно было сражаться. Их следовало отправить на заклание.
Старший из плясунов знаками показал Фработаку и узбекам, что они должны удалиться. Не дело людям смотреть на таинства Ямантаки.
Пастух хотел было взять изувеченного пытками Градова на руки, но сил у него еще было недостаточно. Сам пока не оправился от ран. Тогда Мирза с Рафиком, сплетя руки в виде сидения, подняли на них журналиста и понесли прочь от этого жуткого места.
На пороге Роман обернулся и успел увидеть, что индусы подошли к священному огню и зажгли каждый по паре факелов. Правильно, скверну следовало выжигать. Только так и можно санировать язву…
… — И что теперь будет? — спросил журналист у пришедшего их проводить Тутухаса. — Не наделает ли он беды?
Первый советник как раз сообщил, что Вазамару с отрядом его «черных» стражников удалось сбежать в горы.
— С ним покончено, — успокоил парня вельможа. — Своими преступными деяниями он поставил себя вне людских и божественных законов. Причем попался на том самом черном колдовстве, обвинение в котором других было у него любимым средством расправы с личными врагами.
— Ну да, — согласился Роман, — беспокоить мертвецов — это мерзость перед лицом Ахура-Мазды.
— Верно. Однако я бы многое отдал, чтобы кое о чем расспросить Фрийяхваша. Сильный был караган. Но уже ничего не поделаешь…
— А что римляне?
— Подняли страшный шум. Обвинили меня в том, что я был организатором твоего похищения. Посол требует примерно меня наказать, а тебя найти и немедленно вернуть ему. И чтоб непременно до их убытия.
— Рабовладелец хренов! — выругался в сердцах русский. — Надают им по сапатке за их гордыню!
— Что? — не понял царедворец.
— Так, пророчествую.
— А-а, — понимающе кивнул Тутухас. — Лучше не надо. Знать свою судьбу — что может быть хуже и страшнее? Возвращайтесь с миром к себе. Погостили, и будет.
Взяв у одного из сопровождавших его плясунов-индусов котомку, советник извлек из нее два пистолета и горсть монет и протянул их узбекам.
— Это ваше. Наследили вы тут у нас, почтенные. Нельзя так себя вести в гостях-то.
Мирза с Рафиком неловко потупились. Что тут сказать, виноваты по самое не хочу.
— Ладно, ступайте, и да хранит вас Натараджа…
— Ом нама Шивайя! — ответил Градов.
— Хайр![66] — попрощались узбеки.
— Да, — вспомнил Тутухас. — Пусть Фработак тоже погостит у вас. Ему нужно немного подлечиться.
— Какие вопросы, уважаемый, — прижал руку к сердцу Рахимов. — Устроим в лучший санаторий. Будет как новенький.
— Не нужно сата… сана… ну, этого вашего. Почтенный Спитамен сам его на ноги поставит. Не в первый раз…
Тройка гостей из будущего вступила под мрачные своды уже знакомого им туннеля.
Здесь их уже ждали Фработак и Белый. При виде Романа бычок по-дружески мукнул и лизнул журналиста в лицо. На узбеков он отреагировал более нервно. Наклонил голову, попугав острыми рогами, и топнул копытом. Будто предупреждая: смотрите у меня, ведите себя смирно.
Мирза с Рафиком до сих пор с ужасом вспоминали свой поход по подземному коридору, а потому вели себя тише воды, ниже травы. Не приведи Аллах вновь пережить такое.
— А долго нам идти? — шепотом спросил «мишка Гамми», неизвестно к кому адресуясь, к пастуху или четвероногому проводнику.
— Пока колокольчик не прозвонит трижды, — с видом бывалого путешественника во времени отозвался питерец.
Узбеки переглянулись и синхронно пожали плечами. Причем здесь какой-то колокольчик?
Фработак погладил Белого по мощной шее, и бычок торжественно шагнул вперед. За ним, хромая, подался пастух. А вослед им и троица гостей.
Роман держался руками за шеи Мирзы и Рафика, еле волоча ноги. Ему бы отлежаться пару деньков, да хорезмиец сказал, что надо поспешать. Переход откроется именно сегодня. И вообще небо посылает зловещие предзнаменования.
— Какие? — попытался выяснить Плясун.
— Я не знаю в этом толк, — вздохнул пастух. — Но Учителя смотрели на звезды, воду и огонь. Им явилось нечто страшное. Могут наступить последние времена.
— Вот и Вазамар с Фрийяхвашем о том же толковали, — сокрушенно вспомнил парень. — А Учителя… кто они? Это у них ты постигал Искусство?
— У них, — подтвердил хорезмиец. — Они пришли издалека, из Кушан.
— Коллеги, — вспомнил свою легенду «бактриец».
«Дзень», — слабо тренькнул колокольчик.
— Во! — как дитя возрадовался Рафик. — Оно зазвонило!
— Тише, тише, — утихомирил его Плясун. — Еще два раза нужно. Не шуми.
Мирза сунул под нос нукеру увесистый кулак.
Дальше пошли молча. Тишину нарушал лишь треск факела в руках Фработака да громкое сопение Белого.
Рахимов опасливо озирался по сторонам, страшась какой-нибудь неприятной неожиданности вроде приснопамятных крыс или ям. Но все было спокойно…
До тех самых пор, пока за спиной не послышался топот.
— Ессе illi![67] — раздался радостный вопль. — Siste gradum![68]
— Романо! — позвал молящий голос Зуль-Карнайна. — Остановись!
«Дзинь-дзень», — колокольчик звякнул уже гораздо громче.
— Второй, второй! — зашептал, как заклинание, Градов. — Ну, миленький, ну, давай, позвони еще разок!
С тыла уже раздавался явственный звон оружия, и показались отсветы множества факелов.
— Бактриец, стой! — в требовании опциона слышалась явная угроза. — Мы будем стрелять!
Бык и четверо мужчин продолжали двигаться дальше. Еще немного, еще всего каких-то пару метров… Наверное…
Возле уха Романа, едва не задев его, просвистела стрела. За нею — другая. Ойкнул, хватаясь за левое плечо, Рафик…
«Динь-дилинь-ди…»…
Индийский религиозный поэт XVII или XVIII веков.
Во имя Аллаха милостивого милосердного
Слава Шиве
Мастер танца (
Танец Шивы (
Господин
Зевака, повеса (
Вооруженный охранник
Член
Вашу мать (
Да убережет нас Аллах
Спасибо (
Все в порядке?
Нормально
Не знаю
Помогите
Стрижка.
До свидания
Бледноухий, русский
Деньги давай
Фальшивые деньги
Твою мать
Учитель
Пир
Здоровяк, крепыш
Дешевка с претензиями
Худой, тощий
Полотенце
Бросай полотенце
Ab Urbe condita
Отойдите прочь, непосвященные
Хлеб
Слава Аллаху и хвала ему
Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммед пророк его!
В библейской традиции Гог и Магог — варварские племена.
Кельтское племя, занимавшее в эпоху железного века земли в современном южном Уэльсе.
Члены почетной римской жреческой коллегии, выполнявшие официальные государственные гадания.
Группа фракийских племен, проживавшая на территории современной Румынии.
Жрец какого-либо божества в Древнем Риме.
Древнеримская жреческая коллегия, ведавшая сакральным ритуалом объявления войны и частично курировавшая римскую дипломатию.
Товарищи по оружию
Венок из дубовых листьев, полагавшийся легионеру за спасение товарища в бою.
Венком, сплетенным из трав, собранных на месте боя, награждался римлянин, спасший от поражения целое войско.
Длинное, до лодыжек одеяние римских женщин, одевавшееся поверх туники.
Верховный жрец в зороастризме.
Главный жрец в зороастризме.
Злой дух-оборотень в зороастризме.
Правоверный, адепт зороастризма.
Пророк
Бог
Вода для жертвоприношений, в которую предварительно погружали горящие факелы.
Обреченные на смерть приветствуют тебя
Зороастрийская литургия.
В исламе ангел, забирающий души умерших людей.
Ангелы, являющиеся в могилу после погребения и вопрошающие умерших об их вере.
Древнеримская мера жидких тел, равная приблизительно 3,283 литра.
Умер лекарь
Уважительное обращение к человеку с высоким религиозным статусом
До свидания
Вот они
Стой, ни с места