Пророчества о конце света в 2012 году начинают разом сбываться. Складывается впечатление, что Земля во что бы то ни стало решила избавиться от надоевшего ей человечества. Одна за другой обрушиваются природные и техногенные катастрофы. Необратимо изменяется климат. Люди сходят с ума. Ученые тщетно бьются над разгадкой немилости природы. И только русский археолог Игорь Аркудов, всю жизнь посвятивший изучению тайн древних цивилизаций, сумел доказать, что все происходящее укладывается в один трагический сценарий. Внезапно он умирает, оставляя зашифрованный дневник и письмо, полное смутных намеков на способ предотвращения глобальной катастрофы. Его сын Антон берется расшифровать дневник отца и сразу же попадает в круговорот смертельно опасных приключений. Спецслужбы, преступники и просто таинственные силы устраивают на него охоту. Антон в недоумении: неужели у него в руках единственное средство спасения человечества?! Рискуя собой, он находит ключ к разгадке…
Апокалипсис тем временем приближается…
1.0 — создание файла Kortes_10.
Эта книга посвящается тем замечательным людям, кто принимал участие в создании проекта «Нибиру»: Игорю Авильченко, Ростиславу Гельвичу, Евгению Гирному, Марине Ждановой, Наталии Затеевой, Юрию Изоркину, Вадиму Корниленко, Олегу Кузнецову ака Клещу, Владимиру Ларионову, Дмитрию Малкину, Алексею Мельникову, Ивану Сенникову, Татьяне Панюковой, Александру Тимофееву, Савенкову Андрею ака Savva002, а также писателям-фантастам Константину Бояндину, Алексею Волкову, Антону Первушину и Андрею Чернецову, военному летчику 1 класса майору Владимиру Чернявскому и консультанту по вопросам внешней разведки полковнику Игорю Иванову за консультации и ценную информацию.
Особенно благодарю Марину Рыбицкую — за солнце и веру в автора. Михаила Рашевского — за спокойствие, точность и твердый кулак. А еще Елену, Александра, Анну, Любовь, Петра Михальчука и Кристину — за то, что не мешали, когда не надо, и всегда поддерживали в трудный час.
Примите от автора самые искренние пожелания теплоты, здоровья и настоящего человеческого счастья. Пусть, если Апокалипсис действительно наступит, он будет у вас веселым и очень коротким.
Есть ли кто-нибудь в Сети? Хоть кто-нибудь! Ответьте!
Напишите хотя бы один комментарий!
Постучитесь ко мне! Ответьте!
Господи, я всегда верил в тебя. Помоги мне, Господи!
Что случилось? Что делается на этой проклятой планете?
Люди! Где вы?!
А пропадите вы пропадом! Люди…
Пусть даже это последняя запись в Интернете, но я сделаю ее! Будьте вы прокляты!
Сейчас ночь с 28 на 29 декабря 2012 года. Это мой дневник. Это мой крик!
В Сети остался хоть кто-нибудь?!
Я молюсь, чтобы все это оказалось глупой шуткой. Но с каждым часом утверждаюсь в мысли, что все происходит на самом деле.
Google и Yandex еще работают. В другие поисковые системы я не лезу — страшно… Очень больно понимать, что везде творится то же самое. Надеюсь, что вижу какой-то системный глюк. Хотя… Не может быть Такого глюка! Мать вашу, не может!
По всему получается, что Интернет умер. Раньше я думал, что такое невозможно. Сейчас смотрю в монитор… Нет, не верю!
Кто-нибудь! Напишите хоть какой-нибудь комментарий!
В Сети остались только боты и вирусы. Большинство сайтов не работает. Подозреваю, что отключились почти все серверы. Да, это невозможно… Однако не работает ничего. Загружаются только кэшированные страницы Гугла и Яндекса. И еще, со скрипом, этот вот Livejournal. Остальные ресурсы — «експлорер не может открыть указанную вами страницу». Никогда раньше не видел подобной пакости.
Я за компьютером уже четвертые сутки. Все жду, чтобы кто-нибудь откликнулся.
Господи, да у меня уже истерика!
Черт…
Попробую по порядку.
Люди, если вы увидите эту запись, не считайте меня психом! Или даже считайте — мне плевать! Только проснитесь! Поднимитесь, мать вашу! И напишите хотя бы одну букву, чтобы я понял, что не остался один.
Последней «живой» новостью, опубликованной в Сети, остался маленький комментарий на страницах Твиттера (я проверял). Какой-то парень из Британии кричал, обильно разбрасываясь восклицательными знаками, что заметил в космосе громадный астероид. На сайте NASA за полчаса до этого появилась подобная заметка. Только они называли его не астероидом, а «небесным телом, идущим по перпендикулярной орбите относительно Солнечной системы, афелий которого находится между Землей и Солнцем». Кто-то из ученых написал, что это «тело» может рухнуть на Землю. Еще кто-то возразил и осмеял паникера. «Это не тело, а обычное скопление газа и пыли, предположительно образованное взрывом сверхновой звезды. „Упасть“ на Землю оно не может хотя бы потому, что находится на очень большом расстоянии от нашей планеты — примерно в 0,87 астрономической единицы».
Ничего не рухнуло! Никаких ударов. Никаких репортажей по телевизору. Даже в Сети ничего об этом не написали.
Только тот парень. Как же его зовут?.. Черт, забыл. И Твиттер открыть не могу — не загружается.
Молодой астроном из Британии сообщил, что к Земле приближается громадная глыба. Народ переполошился, наверное, в целом мире. Признаюсь, я тоже выскочил из квартиры и побежал смотреть на небо.
Ничего. Обычный зимний вечер 20 декабря. Все праздновали приход Новой эры по версии майя — спасибо за это сайтам NIBIRUPLANET.ru, 2012.GOD.ru и киностудии «Avalon pro». Лупили фейерверки, двенадцать часов ночи во всех городах отпраздновали не хуже Нового года. И ничего не случилось. Слышите, ни-че-го!
Пишу о той последней заметке астронома, потому что думаю: может, виноват этот «астероид-скопление»? Ведь почему-то все закончилось именно им.
Сейчас все спят. Родные, соседи, продавцы в супермаркетах. Даже полицейские дрыхнут в своих патрульных машинах. На улицу страшно выходить. Никогда ранее не видел стольких спящих людей. Беспорядочно валяются где попало — на тротуарах, газонах, в дверных проемах. Каждую минуту ожидаю, что кто-то из них поднимется и начнется кошмар.
А Сеть умирает.
Единственный оставленный мне комментарий оказался ботом. «Хочешь со мной познакомиться?» — и ссылка на порносайт. Лучше бы сдохли спамеры!
Каждую минуту отключается по нескольку сайтов. Наверное, серверы остаются без электричества — их никто не обслуживает. Интернет-радио тоже не работает.
Телевизионные каналы исчезли почти в один и тот же миг. Сейчас смотрю на телевизор и вижу только снежинки помех. Помехи на всех каналах! Двести сорок шесть каналов чертовой пустоты. Даже автоматические рекламные блоки не показывает.
Мобильный тоже не функционирует. Нажимаешь на кнопку, а там даже гудка не слышно. И дисплей как-то странно помигивает.
Господи, помоги мне!
Наверное, я все же сошел с ума. Сейчас придет небритый мужик в белом халате и сделает мне укол.
Люди! Да отзовитесь вы наконец!
Хочу застрелиться. Был бы только ствол…
Надо пойти в оружейный магазин и обзавестись автоматической винтовкой. Тогда бояться буду меньше.
Но, черт возьми, выходить из комнаты? Не-е-е-е! Никуда не пойду! Там в коридоре спит моя сестра, лыбится как сумасшедшая. Седьмые сутки спит… (А что, если проснется и вцепится мне в горло? Вдруг это какой-то вирус, который заставит людей убивать друг друга?) Не может человек храпеть так долго! И все же спит. И на лестничной площадке, не шевелясь, лежит какой-то хмырь (сосед с верхнего этажа?). И на улице спят. Не проснулись даже тогда, когда асфальтовый каток врезался в мусоровоз. И когда я вышвырнул в окно пустую банку из-под пива, тоже никто не проснулся. Тормошить их не имеет смысла — все равно не просыпаются.
Господи, ну почему все вдруг погрузились в сон?! Неужели я единственный, кто бодрствует?
Боюсь уснуть. Вдруг я тоже не смогу проснуться?
Скулы сводит от мерзкого привкуса кофе. А сколько я выпил энерджи-дринков! В ушах шумит. Руки дрожат как у старого маразматика. Под глазами во-от такие мешки. Но спать не буду. Не усну, пока кто-нибудь не ответит.
Ну напишите же, что все вдруг закончилось! Вызовите мне «Скорую» и заберите в психушку! Только бы все оказалось плодом моего воображения…
Люди! Ответьте мне! Слышите? Да оставьте хоть один чертов комментарий! Не дайте мне сойти с ума!
Незваный гость не выглядел дружелюбным. Широкоплечий, с военной выправкой, на вид слегка за шестьдесят; стандартного военного покроя форма с полковничьими погонами сидела на нем как вторая кожа. На гладко выбритом лице ни намека на улыбку. Характерное высокомерие, какие встречаются только у представителей силовых структур.
Однако в мужчине также чувствовалась и некоторая позитивность. Доброта? Или, может быть, неуверенность? Или, вполне возможно, Валентин был настолько пьян, что просто недооценивал собеседника.
— Предлагаю добровольно выдать своих сообщников, — сказал полковник.
За сухим тоном чувствовалась угроза.
— Что ж, — Валентин скрестил руки на груди, — не имею ничего против. Выдавайте.
Военный прищурился. До него дошла суть сказанной им двусмысленности.
«Уел тебя? — ехидно думал Валентин, сохраняя каменное лицо. — Ты предложил сдать сообщников. А я тебя уел. Ха-ха!»
— Желаете корчить идиота? — спросил полковник. — Вам же хуже.
— Нет, это вам хуже, — парировал Валентин. — Вы ворвались ко мне в квартиру… частную собственность, надо отметить… Ваши прихвостни отвесили мне пинков и разбили губу. Обесточили компьютер, запаковали и куда-то унесли системный блок. Но даже ордера не показали. Вам это с рук не сойдет. Я сегодня же пойду и напишу заявление в прокуратуру. Тут вам не Союз. У нас демократическое государство.
И зачем он сказал про Союз? Ответить самому себе Валентин смог не сразу — немалое количество светлого пива отяжеляло желудок и надавливало на мочевой пузырь, из-за чего мысли путались в вязкой дымке — «хорошо хоть язык не заплетается». Чуть позже программист догадался, что грозный гость невероятно похож на главу всесильного советского КГБ Юрия Андропова (случалось видеть фотографию где-то в Сети).
— Так. — Полковник откинулся на спинку кресла.
Оно жалобно заскрипело, явно не радуясь расположившемуся на нем весу. Военный порылся в кармане кителя, извлек пачку французских Guitanne, вытащил сигарету. Зажигалка появилась так молниеносно, что Валентин не успел заметить, откуда ее достали. Окрашенный зеленой подсветкой огонек лизнул кончик сигареты.
— В моем доме не курят.
Полковник невозмутимо затянулся и выпустил клубящуюся струю в лицо Валентина.
— Знаешь, сколько я таких сломал? — спросил гость. — Таких вот самоуверенных сопляков, считающих себя пупами земли?
— Наверное, сотню, — предположил Валентин.
Он еще не успел испугаться — все произошло с немыслимой скоростью.
Полчаса назад парень сидел за компьютером и активно дискуссировал в своем блоге. Прихлебывал холодненькое пиво, хрустел солеными орешками. И совершенно не был готов к тому, что дверь «тайного логова инет-берсеркера» внезапно слетит с петель, а внутрь устремятся здоровенные дядьки в масках и бронежилетах; один солдат до сих пор торчал у окна, поигрывая короткоствольным АКСом (ну, или чем-то похожим — Валентин разбирался в оружии не лучше рядового обывателя).
— Откуда у тебя эти документы? — Полковник указал взглядом на стопки бумаг и фотографий, беспорядочно разбросанных вокруг сканера.
— Бабушка прислала, — ответил Валентин. — Из села. Можете проверить — село Мусоривцы Збаражского района Тернопольской области. У них там этими бумажками печи разжигают. Вот она мне и написала по электронной почте. Мол, Валик, в Киеве сейчас прохладно — мерзнешь небось. Пришлю тебе немного бумаг на растопку. Печь растопишь, погреешься.
— Продолжаешь валять дурака, — заключил полковник. — А ведь тебе, брат, светит двенадцать лет. Будешь на зоне свои анекдоты рассказывать: про бабушек и камины.
— В Мусоривцах Тернопольской области нет каминов. Там только печи. Внимательнее надо быть, товарищ из органов. Я вам говорил о печах…
— Заткнись, — оборвал Валентина полковник. — Давай тебе вкратце обрисую ситуацию. Ты квалифицирован как опасный террорист, разжигающий ксенофобию и межнациональные конфликты путем публикаций в сети Интернет поддельных правительственных документов. Твой компьютер зафиксирован как основной ресурс, с которого исходят письменные угрозы в адрес Республики. Могу зачитать, — «силовик» опустил взгляд на тонкую папочку, лежавшую на столе перед ним. — «Куда смотрит правительство? Эти подонки, наживающиеся на бедняках, совсем совесть потеряли…» Знакомый текст? Кроме того, в твоем доме найдены вещественные доказательства…
Горячая волна поднялась откуда-то из груди и ударила в голову. Горло внезапно пересохло, стало трудно дышать.
— Террорист? — сквозь силу хмыкнул Валентин, надеясь, что полковник не заметил его слабости. — Это был обыкновенный крик души. Пьяный сынок министра насмерть сбил своим «Поршем» молодую девушку и отделался за это административным штрафом плюс лишением прав на три года. Что за флуд вы несете? Какая ксенофобия? Послушайте… Разве я призываю к революции?
— Призываешь-призываешь, — благожелательно покивал военный. — А также публикуешь глупые бредни о том, что якобы на нашу планету готовится вторжение инопланетян, чем вносишь смуту в умы добропорядочных граждан.
— Так вот оно что. — Валентин покосился на документы.
Ближайший к нему черно-белый снимок, распечатанный на принтере, запечатлел размытое пятно неопознанного летающего объекта, висящего над Крещатиком.
— Сразу бы сказали, что принеслись ко мне из секретной правительственной службы, скрывающей правду об инопланетянах.
Полковник глубоко затянулся, медленно выдохнул. Кудрявая волна сигаретного дыма повисла над столом, сползла по безжизненным мониторам распотрошенного компьютера, растворилась в воздухе.
— Ты действительно веришь в эту чушь? — Гость криво ухмыльнулся, не сводя взгляда с Валентина.
— А как же не верить? На бабушкиных документах четко зафиксированы НЛО.
— Придется привлечь и твою бабушку, — вздохнул полковник. — Раз ты настаиваешь, что других сообщников у тебя нет.
— На здоровье, — огрызнулся Валентин. — Только будьте с ней понежнее. Она уже второй год лежит парализованная.
Собеседник снова заулыбался. Тонкие губы расплылись так широко, что обнажились ровные прямые зубы. Улыбка — нет, ухмылка — напоминала собачий оскал.
«Мент поганый!»
— Стало быть, — сказал полковник, по-прежнему улыбаясь, — бабушка твоя лежит больная, но все же находит силы, чтобы порыться в государственных архивах и украсть оттуда целую кипу разнообразных бумаг.
— Недавно вы говорили, что документы поддельные, — заметил Валентин. — А теперь сознаетесь, что их украли из госархива.
Улыбка исчезла, потонув в сигаретном дыму. Кустистые брови полковника поползли к переносице, лоб прорезала глубокая морщина.
— Это ты должен сознаваться! — рявкнул он. — И не корчь героя!
— Я не виноват, что вы ставите логические западни и сами в них попадаетесь, — вздохнул Валентин.
Диалог продолжался уже двадцать минут. За это время молодому человеку удалось несколько раз серьезно «ранить» противника. Полковник сам виноват — нужно следить за тем, что говоришь, нечего расслабляться. Думал небось, что раз парень невысокий и щуплый, то можно его без труда к ногтю прижать?
— Сейчас ты у меня по-другому заговоришь, — пригрозил полковник.
— Могу даже спеть. Или сплясать.
— И спляшешь тоже. И закукуешь, когда тебя к петухам на зону швырнут.
— Только после вас, — тактично пригласил Валентин.
В следующую секунду щека вспыхнула от боли — полковник неуловимым движением перегнулся через стол и влепил Валентину кулаком.
На глаза навернулись слезы.
«Лучше бы молчал…»
— Откуда у тебя документы?! — громыхнул гость из секретной службы.
«Так я тебе и сказал, что взломал ваш отдельно стоящий и сверхзапароленный комп. Держи карман шире, а в кармане — фигу. Гнида ментовская!»
— От бабушки…
Его ударили снова. Голова мотнулась, слезы брызнули на столешницу. Очки съехали набок, одно стекло раскололось.
— Плакать — это хорошо, — по-отечески приговаривал полковник.
Его кресло лежало на полу, а сам он возвышался над парнем. Прижал Валентина за шею к столу, свободной рукой ухватился за ухо подозреваемого и с наслаждением это ухо выкручивал.
— Оторвете!..
— Как тебе удалось пробраться через файервол?!
— Какой фай… больно!.. Какой файервол?
Еще удар — в печень. Рот наполнился горьким, нёбо обожгло, словно к нему прижали раскаленную иглу.
— В одиночку систему безопасности обойти невозможно. Кто тебе помог?!
«Именно в одиночку! Но как же вы меня нашли? Ведь взламывал я через интернет-кафе, перейдя через десяток анонимайзеров и сотню проксей… И блог свой писал через подложные сервера. Таки проследили, шакалы… Интересно, а они про банки знают? Или пришли исключительно из-за этих фотографий с отчетами по препарированию тарелочек? Хорошо хоть квартиру не успели обыскать. Может, еще удастся выбраться…»
В висках громогласно бухало, желудок судорожно сжимался, но выпитое пиво изрядно сглаживало ощущения. «А говорят еще, что пиво плохо влияет на организм. Вон как мне помогло», — кружилась глупая мысль. Ушибленные места болели не настолько, чтобы парень — даром что хлипкого телосложения, — завыл от боли и ударился в слезы. Игнорируя сигналы организма о том, что завтра будет хуже, Валентин упрямо не сдавался.
— Да не ломал я ничего. И сообщников у меня нету. Уй!.. Мне на мыло прислали письмо с документами. Можете проверить — забрали же винчестеры. Неизвестный прочитал мой блог Сумасшедшего Астронома и прислал это все дело. Ищите его! Меня-то зачем?
— Простите… — в дверь просунулась голова в черной маске. — Там соседка вызвала милицию — нам передали. Просят не шуметь.
«Ты смотри, а бабка с верхнего этажа не такая уж и вредная. Кроме визга по поводу громкой музыки и стука шваброй в пол, она может сделать и кое-что толковое…»
Сжимавшая шею рука исчезла. Валентин поднялся, облокотился на стол, исподлобья посматривая на полковника.
— Придется потолковать у нас. Можешь не собираться — так поедешь. Зубную щетку мы тебе обеспечим.
— Меня арестовали? — слабым голосом справился молодой человек, лихорадочно выискивая пути для отступления.
Он прекрасно понимал, что крепко влип. Седой полковник не слишком походил на добренького милиционера, гоняющего бомжей на вокзале. Интуиция подсказывала, что в тюрьму Валентина не посадят. Скорее грохнут, считая, что он перекачал все данные из закрытого компьютера и кому-нибудь продал: попробуй объяснить, что свистнул только маленькую папочку под грифом «Контакт» и не трогал директории, подписанные «Разработки оружия ПО-317» и «Система ВООП». Или, если он пойдет на сотрудничество, могут предложить работу в органах.
Ни один из двух вариантов (включая и третий — за решеткой) Валентина не устраивал. В ближайшем будущем парень видел только пытки, отливание водой, допросы с пристрастием и много-много боли.
— Арестовали, — кивнул полковник, потрясая перед лицом Валентина желтоватой бумажкой с гербом Украины. — Валентин Валентинович Лихутов, двадцати двух лет, не женат, без высшего образования, не привлекался, беспартийный, известный в сети Интернет под разными псевдонимами, в том числе и Mad_Astro, вы обвиняетесь в государственной измене…
— Только что был терроризм! Я никому ничего не изменял! — воскликнул парень. — Вы издеваетесь? Я требую адвоката!
— Будет тебе адвокат, — согласился полковник.
Он кивнул стоящему у окна бойцу. Тот двумя шагами пересек комнату и, коротко размахнувшись, ударил Валентина прикладом автомата под дых.
От резкой боли молодого человека скрутило. Он упал на четвереньки, хватаясь обеими руками за живот. Стукнулся лбом о ковер. Сквозь слезы и трещину в очках смотрел на приоткрытое окно и сожалел, что живет на восьмом этаже.
Валентина подхватили за плечи, рывком поставили на ноги. Толкнули в спину.
— Отправьте на ментограмму, — приказал полковник.
При других обстоятельствах парень посмеялся бы над глупым названием. Подумаешь, «ментограмма» — от слова «мент», что ли? Но сейчас было не до шуток. Сквозь боль и ужас Валентин чувствовал: попал в очень скверную переделку. Его схватили не обычные милиционеры — зацапали специалисты из Службы безопасности или какой-то другой подобной организации; такие могли сделать с ним все, что угодно. И отмолчаться не получится. Ведь «ментограмма», как подумал молодой человек, — не что иное, как сканирование мозга: с 2011 года в новостных системах Сети часто писали об этом загадочном приеме службистов.
«С одной стороны, — думал Валентин, — они убедятся, что кроме информации об НЛО я ничего не трогал. С другой… Если они в самом деле смогут просканировать мысли — вот тогда полный эррор. Узнают о парочке счетов на Кипре, о том, что некоторое количество денег из Нацбанка перекочевало в мои закрома…»
Вояка спецподразделения поволок парня к двери, полковник остался на месте. Он явно намеревался повторно перерыть квартиру Валентина и поискать дополнительные улики. Перспективы не радовали: под раковиной на кухне, в полиэтиленовом пакете хранились полторы сотни тысяч долларов, а припрятанный на балконе лэптоп содержал расписание всех финансовых махинаций молодого хакера. За такое могли засудить по-взрослому — шитые белыми нитками обвинения в терроризме и государственной измене, которые удалось бы разорвать любому толковому адвокату, отошли бы на задний план.
«Дались мне эти НЛО с пришельцами?» — про себя ругался Валентин.
Понимая, что по самые уши нырнул в дерьмо, он решился на глупейший в своей жизни шаг.
Парень развернулся и изо всех сил двинул оперативника в пах.
— Н-на тебе!
Боец, даром что тренированный, никак не ожидал от хлипкого очкарика такой прыти — блокировать не успел. Сдавленно застонал и, уронив автомат, схватился за причинное место. Валентин оттолкнул его и бросился к лоджии. Краем глаза заметил, что полковник вытаскивает из-под кителя громадный пистолет.
— Стоять, тварь!
Пинком отбросил пустую алюминиевую бочку из-под пива. Схватил маленькую сумочку с лэптопом, занес над головой. Бросить компьютер с высоты. Пусть разобьется на мелкие осколки, ударившись об асфальт! Чтобы никаких доказательств…
Выстрел показался Валентину взрывом атомной бомбы. Что-то горячее ударило в плечо. Удар развернул молодого человека лицом к полковнику. Валентин успел заметить дымящийся ствол и напряженное лицо, с прищуренными от яркого дневного света глазами.
Вторая пуля чиркнула по шее. Третья вонзилась в левую сторону груди. Валентин отшатнулся, размахивая руками. Пальцы судорожно вцепились в ручку сумки с лэптопом, уже не в силах разжаться.
Оглушительный звон. Маленькое тело выскользнуло из разбившегося окна. Этажи со свистом устремились к небу.
На улице кто-то изумленно заматерился.
«Пробки» — третье проклятье любой страны, и Россия не является исключением. К извечным дуракам и дорогам, современники добавили еще одну беду — затор.
Каждый день мосты Санкт-Петербурга показывают гонор. Величественные сооружения из металла и камня, тяжело парящие над водой, способны вместить не одну сотню машин. Но утром, от восьми до десяти, и особенно вечером — в шесть, широкие полотна мостов отчего-то превращаются в узкие дорожки, не способные пропустить даже маленький автомобильчик. Заунывно гудят клаксоны. В некоторых ощущается гнев, остальные демонстрируют усталость и желание отдохнуть после трудового дня. Большинство водителей сигналит не ради конкретной цели, а просто так — по привычке. Старенькие «Жигули», неповоротливые тяжеловесы-грузовики и дорогие иномарки теснятся, со скоростью усталого верблюда едва продвигаются вперед. В густое облако смога, окрашенное разноцветными огнями вечернего города, вливаются тысячи кубометров сожженного топлива.
Четверг — один из самых активных трудовых дней. Люди чувствуют приближение выходных и стараются завершить свои дела поскорее. Машины носятся по проспектам города, везут документы, разгружают товары в подвалах супермаркетов и магазинов. Когда летнее солнце клонится к закату, кипящая жизнь понемногу затихает. Автомобили перекочевывают в уютные гаражи или на зябкие открытые стоянки. Однако большинство застревает в «пробках» на мостах и улочках в центре.
Пасмурное небо моросило капельками дождя. Над шпилем Адмиралтейства поблескивали далекие зарницы. Издалека доносились почти не слышимые раскаты грома — на востоке бушевала гроза.
Благовещенский мост, величайший из бетонно-металлических исполинов Санкт-Петербурга, напоминал обмелевшую речку. Внизу, под громадными опорами, неспешно катили волны Невы. На устилавшем мост дорожном полотне еще медленней двигались машины. Визг автомобильных сигналов стоял немыслимый. Водители то и дело высовывались из окон и, яростно жестикулируя, выкрикивали угрозы и ругательства. Мост молчаливо внимал, только стальные крепления слегка позванивали на сильном ветру.
— Почему две полосы закрыли?! — бесновался кто-то, ударяя в такт словам по клаксону. — Откройте полосы, нелюди!
— Я тебе открою! — ответил унылого вида толстый регулировщик, многозначительно поигрывая полосатым жезлом. И тут же пояснил одним, но отсекающим любые претензии словом: — Правительство.
— И долго там? — полюбопытствовали из миниатюрного красного «Фольксвагена».
Милиционер, как их называли встарь, или полицейский — по новым законам, скорчил озадаченную мину.
— Насколько надо, настолько и перекроем. Ждите, барышня.
— Совесть надо иметь! — перекрикивая рев потрепанного «КамАЗа», вопил его шофер. — Почему своих папаш перевозите вечером, а не утром?! Нюх потеряли!
— Люди домой едут, а тут… — Голос очередного «оратора» утонул посреди дребезжащего рева мощных двигателей.
Клаксоны приумолкли. Водители, не сговариваясь, дружно повернули головы в сторону источника звука.
Набережная Лейтенанта Шмидта исторгала темно-зеленую ленту бронетранспортеров. Боевые машины слаженно катились, мелькая полосами автоподкачки колес. Над башенками трепетали антенны, темно-бурые номера военной части на кузовах едва виднелись под серым пологом небес. Под камуфляжным брезентом прятались, нахохлившись, стволы станковых пулеметов. Люки в лобовых листах открыты по-походному — техника была явно не новой, оставшейся еще с прошлых времен.
— Ого, — присвистнул кто-то. — На учения едут, не иначе.
Полицейский не ответил. Отступил в сторону, чтобы получше рассмотреть угловатые туши БТРов.
Транспортеры выехали на мост. Бетон и асфальт задрожали, но с достоинством выдержали испытание. По мосту потянулась змея цвета хаки — автоколонна передвигалась очень плотно. Притихшие горожане наблюдали за рокочущей массой, все больше напоминавшей толстого дракона с плоской головой в виде переднего БТРа. Больше никто не сигналил.
— Это же сколько их едет? Много-то как! — подсчитал шофер грузовика. И добавил с нескрываемой гордостью: — Вот она — мощь России!
Кто-то из водителей хмыкнул.
— Подуставшая мощь. Техника дряхлая, что бабки твоей валенки…
— Ты роток свой закрой! — погрозил кулаком шофер грузовика. — Нашу армию никому обижать не позволю!..
Следом за десятком бронетранспортеров потянулись крытые тентами грузовики. Вопреки традициям, из кузова не выглянул краснощекий солдат и не сделал горожанам ручкой. Щиты бортов были подняты, тенты наглухо закреплены — ни щелки, ни просвета.
Замыкали шествие еще десятка два БТРов. Когда колонна свернула на Английскую набережную, на мосту опять закипела жизнь. Несколько машин тут же вывернули из затора и понеслись по свободным полосам. Остальные принялись надрываться клаксонами.
— Куда полез?! А ну вернись?!
— Ну, дайте же проехать!
— Сдай назад немного! Не то сброшу тебя в канал!
— Ездить сперва научись, буква «У» на лбу!
Полицейский не стал ничего предпринимать.
Отошел на пару шагов и взобрался на тротуар. Вызвал по рации напарника, приободрился — скоро его заберут.
Практика показывает, что стихийные «пробки» наиболее эффективно «рассасываются» тоже стихийно. Попытка их регулировать — гиблое дело. Водители сами находят наиболее выгодный путь разрешения проблемы. При условии, что не возникнет новых неприятностей.
— Гена, стопани козла! Просвистел мимо — я даже палку поднять не успел, — зашипела рация. — Останавливай!
— Где он?
— Да позади тебя, разуй глаза!
Регулировщик повернулся, всматриваясь.
Со стороны 6-й линии Васильевского острова стремительно вылетело размытое пятно. По ушам ударил неистовый рев мотоцикла. Зеркальный шлем, толстая кожаная куртка и черные наколенники на пятнистых армейских штанах. Низко пригнувшийся к рулю мужчина несся, выделывая немыслимые повороты и огибая автомобили.
Патрульный довольно ухмыльнулся, пригладил усы. Махнул мотоциклисту жезлом. «Превышаем, гражданин. Придется выписать квитанцию», — уже представлял он. «Может, так договоримся, шеф? Двух сотен хватит?»
Никелированный болид приблизился к регулировщику. Толстяк опустил руку и нетерпеливо похлопал жезлом по ноге. Сейчас этот «гонщик Спиди» остановится. И явно не отделается жалкими двумя сотнями рублей. На прикидку скорость не меньше сотни.
Мотоциклист и не подумал останавливаться. Полицейского окатило волной горячего воздуха.
— Стой! — закричал он, в сумасшедшем порыве намереваясь схватить нарушителя за локоть.
Водитель слабо отмахнулся: едва заметный тычок ладонью — и патрульного отшвырнуло спиной назад. На высокой скорости любое движение грозит переломом конечности или аварией. Но гонщик оказался тренированным парнем. Мотоцикл даже не покачнулся — продолжил движение и устремился следом за колонной БТРов.
— Урод! — полицейский лежал на асфальте и, затейливо матерясь, бормотал в рацию: — Пошел по Адмиралтейскому… Да… Блокируйте! Плевать на военных — он меня ударил. Блокируйте, кому говорю. Я ему покажу, как при исполнении толкать!
Нарушитель догонял неспешно ползущую колонну. Он не обращал внимания на включившиеся полицейские сирены. Его больше интересовала предстоящая выволочка от старшего по званию.
— Ох, и влетит, — бормотал мотоциклист из-под шлема. — И за опоздание влетит, и за этого — с моста…
«Сузуки» натужно рыкнул выхлопной трубой и наконец догнал замыкающий колонну БТР. Обогнал, заскрипел тормозами. От резкой остановки едва не перекувырнулся. Покатился, сравнявшись скоростью с военной машиной. «Всадник» взмахнул рукой. В БТРе открылся командирский люк, и над ним появилась голова усатого военного в танкошлеме.
— Чего тебе? — сквозь рокот двигателей пробился недовольный вопрос.
— Группа Свистюка в какой машине?!
— А ты кто?!
— Конь в сиреневом манто, твою телогрейку! В какой машине майор Свистюк, тебя спрашиваю?!
— Так ты из наших, что ли?!
Мотоциклист поднял затемненное забрало шлема: русые волосы, серые глаза, лоб без единой морщины — парень лет двадцати пяти, может, чуть больше. Одной рукой придержал вырывающийся вперед «Сузуки». Слегка вильнул в сторону, но сумел сохранить равновесие. Снова приблизился к БТРу.
— Ромка, — прокричал гонщику усатый из бронированной махины. — Остап тебе обещал ноги бубликом завязать!
— Иди ты… — беззлобно ответил тот, кого назвали Романом. — Так где наши парни?
— Ваши — в трех первых бортовиках.
— Благодарствую!
Мотоцикл заревел пуще прежнего и легко — играючи — обогнал замыкающую машину. Стрелой пронесся мимо БТРов. Те приветственно засигналили — видимо, недавний собеседник передал по рации: вернулся блудный сын. Игнорируя насмешки, что так и сыпались из «броников», Роман перегнал длинную вереницу грузовиков, притормозил, дожидаясь, пока с ним не поравняется кабина «газона».
— Товарищ майор! Старший лейтенант Ветров из увольнительной явился! — громко доложил он в сторону кабины.
— Сдурел совсем? — Стекло приспустилось, и оттуда показалась седая непокрытая голова представителя фирмы, отвечающего за снабжение спецназа. — На кой хрен ты мне сдался?
— Пусти, Михалыч, — попросил Ветров, добавив веско: — С меня причитается.
— Ищи другого дурака, — не согласился Михалыч. — Мне моя работа еще не надоела.
Стекло поехало вверх, отсекая просьбы Романа от слуха старшего по машине. И кой черт занес представителя бизнеса в кабину, где полагалось находиться командиру?
Фирмачи достали. Раньше, когда тыловики были своими, на них хоть можно было найти управу — в лице командира. Сейчас же «штатские» как бы образовали свое государство в государстве и вели себя, будто они и являлись хозяевами в части.
Во всяком случае, в отличие от солдат и офицеров, деньги они явно наваривали немалые, представляя порою такие счета — хоть волком вой.
— Старый черт! — ругнулся парень.
Он рывком развернул мотоцикл и крутым виражом подъехал к закрытому тенту.
— Хлопцы! Возьмите меня!
Тент не шевельнулся, но Роман почувствовал, что его рассматривают через щелочку в прорезиненной ткани.
— Батя Остап, помилуйте! — шутливо попросил мотоциклист, двигаясь следом за грузовиком. — Бес попутал, ну!.. Сам не заметил, что мобильник не работает. Каюсь! Ну, пустите же, братцы!
Тент распахнулся так резко, что Роман от неожиданности охнул. Парня ухватили за шиворот и за плечи целых три пары рук. Еще трое солдат подхватили бесхозно катившийся мотоцикл. С натугой крякнули и взвалили машину в кузов. Кто-то выключил зажигание; заднее колесо «Сузуки», с силой рассекавшее воздух, будто бензопила, остановилось.
Идущий позади грузовик насмешливо продудел несколько раз. Водитель что-то крикнул, но его не расслышали.
Опоздавший свалился на пол. Мотоцикл жалобно звякнул, падая рядом. Кто-то сорвал с Ветрова шлем и отбросил его к мотоциклу.
Прямо перед собой Роман увидел суровое лицо своего командира.
— Товарищ майор… Батя… — прохрипел Роман. — Простите, ради бога!
— Бога он зовет, — хмуро сказал высокий черноволосый мужчина, одетый в стандартный камуфляж с полевыми майорскими погонами. Почти в каждом его слове чувствовался украинский акцент. — Получен приказ, а его нет, и на связь он не выходит. Тебе что, погоны надоели?
— Никак нет! — твердо ответил Ветров. — Погоны мне не надоели. Разрешите доложить! Срок увольнительной истекает ровно в двенадцать по московскому. Моя вина лишь в том, что не заметил — мобильник оказался отключен.
— И про казарменное положение забыл, — сурово напомнил майор. — Я тебя отпустил, как человека. А если бы не успел?
Чувствовалось: если бы не офицерская этика, сказано было бы столько!..
Роман смотрел на командира твердо. Полностью признавая вину и готовый понести за нее наказание. Остап Свистюк, он же Батя, он же — отец и командир отряда специального назначения, медленно покачивал на уровне пояса кулаком. Словно намеревался «съездить» непутевому подчиненному. Приподнял левый краешек верхней губы, цыкнул зубом. Нахмурился. В сердцах сплюнул себе под ноги и отвернулся. Только буркнул:
— Автомат ему дайте. Расселся тут, понимаешь, как штатский фраер. Руки в брюки, только бутылки колы не хватает и плеера в ушах.
Остальные сидели в полной экипировке, словно готовились прямо с ходу вступать в бой.
Черноволосый армянин, обладатель замечательных густых бровей, соскочил со скамьи, засуетился. Вытащил оттуда «Калашников», бронежилет с разгрузкой, каску и прочие ветровские вещички.
— Спасибо, Молодой, — кивнул новоприбывший, торопливо облачаясь.
— Очэн Бата сердит был, старшой, — хриплым шепотом ответил армянин. — Всэм от него досталось. Рвал и метал, как звэр. Вай-вай! Страшно было.
Роман потупился и уселся на скамью, не поднимая головы. Автомат разместил между ног, как делали его товарищи.
— Слышь, Ветруха, ты как? — толкнул его улыбчивый жилистый парень.
Новенький армейский комбинезон висел на нем, словно лохмотья на пугале. Лицо лейтенанта покрывали темные кляксы веснушек; брови и тоненькие усики колосились золотым. Из-под берета выглядывала зеркальная лысина: не бритая, естественная — эхо бактериологической атаки на Магадан в прошлом году. На белесой коже головы ютились бурые пятна. Нетрудно догадаться, что парня этого звали Рыжий.
— Гляжу, увольнительная тебе в масть пошла.
Спецназ — это не какая-то обычная часть. Все бойцы — контрактники, и дисциплина в обычное время — понятие весьма относительное. Будь ты офицер, будь — сержант, отношения вполне дружеские, без традиционного деления вне службы на начальство и подчиненных.
— Да отстань, — отмахнулся Роман. — И без тебя тошно.
— Нет-нет, расскажи, — внезапно отозвался майор Свистюк. — Мне тоже цикаво,[1] каким таким важным делом занимался наш Ветров, чтобы оправдать свое опоздание?
Роман выглядел так, будто желает в один миг умереть на месте.
— Небось по бабам шлялся? — пытливо склонил голову Батя. — Ответь-ка, сынок, по бабам? Законной супруги у тебя нет, а потребность в женщинах имеется. Ну? Чего молчишь? Вот скажи своим товарищам: я, старший лейтенант Роман Ветров, вчера ушедший в увольнительную, зная, что родному отряду предстоит важное задание и приказ может прийти в любой момент, взял да пошел по бабам. Небось еще и водку жрал.
Роман отрицательно мотнул головой. Промычал что-то невразумительное.
Батька жег его взглядом, но уголки губ под антрацитово-черными усами так и норовили разъехаться. Майор в душе смеялся. Вздыхал про себя: такой толковый парень, этот Ромка, только слишком уж распутный в свободное от службы время. Но это-то как раз пройдет. Не страшно. Сумел сориентироваться, разобраться в обстановке и догнать отряд по пути. Не растерялся, не стал подыскивать оправданий. Молодец!
— Нет? — снова спросил Свистюк. — Не по бабам? Ай-яй-яй. Куда теперь молодежь катится? Я, когда молодым был, — только к девкам и бегал, едва свободная минутка выпадала. А эти куда теперь? В казино? В ночной клуб? А может, — ужаснулся он, яро осеняя себя крестом, — не приведи Господи, по мужикам?
Кузов грузовика содрогнулся от дружного смеха. В заднем окошке кабины приподняли дерматиновую шторку, и внутрь с интересом заглянул шофер.
— За дорогой следи, — прикрикнул майор. — Нечего пялиться.
Шторка упала обратно.
— Я в кафе хожу на увольнительную.
— В кафе? — искренне удивился Свистюк. — Боишься исхудать на казенных харчах? Помимо военной, ищешь себе и цивильную сиську? Только за забор — и сразу чавкать! Даже не боишься чирьев на зад заработать? Чем тебе мать солдатская кухня вкупе с офицерским доппайком не угодила?
Напускной гнев имел реальные причины. Три месяца назад военнослужащим России запретили есть пищу вне территории частей, к которым они были приписаны. Виной тому послужили массовые отравления, необъяснимые мутации генно-модифицированных организмов и два десятка вирусов, с начала года терроризировавшие Восточную Европу и северную часть Азии. За два прошедших квартала с момента первого зарегистрированного случая только в Российской Федерации от отравления умерло около двадцати тысяч человек; в Украине, Белоруссии и странах Прибалтики — в общем количестве более тридцати тысяч.
Между пищевыми эпидемиями существовали так называемые окна неделя, а то и две — без единого отравления. Пока ученые не смогли объяснить загадочное явление и склонялись к тому, что причина всему — некачественные продукты из Китая. Потому, если военный вкушал плоды национального урожая, то есть выращенного на грядке внутри страны, на это поглядывали сквозь пальцы. Роман уставился на дуло своего автомата. Конечно же, он ходил в увольнительную к девушке. Прекрасной Елене, двадцати лет от роду. Стройной и очень страстной особе. К любимой Ленуське…
Неизвестно отчего, но Ветров стыдился признаться в этом товарищам. За годы службы в отряде за ним закрепилась репутация матерого бабника и гуляки. Сказать перед всеми, что влюбился как мальчишка? Что не смог оторваться от замечательного тела, не смог отвести взгляд от бездонных голубых глаз? Не сумел отказаться от лишнего часика в пылких объятиях — потому и отключил чертов мобильник, дабы никто не мешал… Засмеют! Так что лучше отмалчиваться. Только бы Грифон не сдал.
— У него девчонка работает в кафе, — вместо Ромки ответил Паша Грифович. Еще и подмигнул, подлец. Мол, не боись: Батька едва про девушку услышит, сразу подобреет. — Ветер наш пожрать не любит. Он на другое дело падок.
— Ну, раз к парням не ходил — за это ему часть и хвала. Но едва прибудем, такого задам, чтобы век на заднице сидеть не смог, — угрожающе произнес майор. — Спасибо хоть колонну догнал. Получишь на десять нарядов меньше…
Роман вздохнул.
— …из ста, — продолжил Батька.
Сокрушенный стон Ветрова растворился в негромком гомоне. Бойцы поняли, что больше ничего интересного не произойдет, и вернулись к обсуждению насущных солдатских проблем.
— Ты вот скажи только, — вспомнил вдруг майор Свистюк. — Откель мотоцикл и куртку такую модную взял?
Роман густо покраснел. Даже видимое Батьке левое ухо налилось пунцовой краской.
— Украл небось, — грустно констатировал майор.
Впрочем, без уверенности.
Ветров побелевшими пальцами сжимал автомат.
— Украл?! — взревел командир, приподнимаясь на скамье и рушась обратно. — Да что же ты вытворяешь?!
Поскрипывая зубами приказал:
— Выбросить немедленно! Он же нас под военную прокуратуру утащит!
Роман содрал куртку, стараясь не смотреть на майора. Бросил ее под открывающееся сиденье мотоцикла, шлем повесил на рукоятку. Рыжий, сидевший у заднего борта, украдкой выглянул на улицу.
«Настоящие бандиты — вон как слаженно работают, без слов друг друга понимают. И покрывают… — думал майор Свистюк, мысленно выдирая волосы из макушки. — Бандиты, а не бойцы. И я их прикрываю, дурак старый… Еще и радуюсь, что ради службы подчиненные идут на преступление. Ничего у них святого нет… Ну ладно, приедем на станцию — такого Ветру отвешу!..»
— Давай, — кивнул Рыжий, убедившись, что грузовик проезжает мимо канала. Откинул краешек тента, придержал.
Ветров и турок подняли «Сузуки». Дружно выдохнули и вышвырнули мотоцикл за борт. Никелированная махина несколько раз перевернулась в воздухе. С жалобным писком грохнулась в воду. Следом за фонтаном брызг зашипел густой пар — мотор еще не остыл.
— И концы в воду. — Рыжий довольно отряхнул руки и свалился на свое место. Приветственно сделал ручкой соседям из другой машины.
Идущий следом грузовик на этот раз не сигналил. Шофер только мигнул фарами в молчаливой солидарности с товарищами.
Не прошло и пяти минут после прощания с двухколесным другом, как грузовик остановился. Майор недоверчиво посмотрел на часы.
— Рановато, — пробормотал он. — До объекта еще пару часов ходу. — Постучал в окно кабины: — Михалыч, чего встали?
— По шоферской передали, что менты дорогу перекрыли. Ищут кого-то…
— Моли бога, — сквозь зубы выдавил Свистов, тыкая мясистым пальцем в сторону Романа, — чтобы полковник о твоих погонях с перестрелками не узнал! Каскадер хренов!..
— Какими перестрелками? — озадаченно спросил Ветров. — Не было перестрелок.
— Будут, — пообещал майор, похлопывая по прикладу автомата. — Если тебя сейчас хапнут — будут тебе и перестрелка, и погоня… с направлением в гроб!
Батя на расправу был ох как крут. Если пригрозил стрельбой — обязательно сделает.
Роман сглотнул и плотнее прижался к борту грузовика. Впрочем, опасность миновала. К полицейским из головного БТРа выскочил разъяренный полковник Орлов. Несколькими красочными эпитетами, вперемешку с активной жестикуляцией и отборным матом объяснил работникам автоинспекции: задержи они военную колонну еще на три секунды — пешком пойдут в Москву, чтобы доложить в Кремле о таком вопиющем «профессиональном идиотизме». Открывать машины полковник также отказался. «Какой преступник? — бесновался он, брызжа слюной. — В армейской машине?! Да я тебя!..»
Полицейские благополучно убрались. Колонна зафырчала двигателями и поползла дальше. По внутренней связи передали, что если по прибытии на объект у кого-нибудь в кузове найдут мотоцикл, цивильную одежду или шлем, «то все найденные предметы перекочуют в задни…».
Беда подкараулила колонну там, где не ждали. Шли объездной дорогой (кто же пустит военную колонну на главную магистраль), и на узком — две машины едва разъедутся — мосту через безымянный ручей что-то случилось с одним из бэтээров. На большой скорости водитель не справился с управлением. Тяжелую машину занесло, развернуло поперек. БТР протаранил ограждение, завис передней парой колес, но каким-то невероятным чудом удержался наверху.
Следующий бронетранспортер едва не протаранил собрата, застыл в полуметре от подставленного под удар борта.
Наружу торопливо выскочили перепуганные бойцы. Колонна встала. От головной машины торопливо бежал Орлов, и по дороге к нему присоединялись офицеры.
— …Под суд… захотели? — все прочие слова полковника к цензурным не относились.
В горячке замахнулся было на водителя, однако молоденький солдатик представлял собой настолько жалкое зрелище, что Орлов лишь плюнул ему под ноги.
С первого взгляда было ясно — задержка надолго. Время между тем поджимало, в приказе был указан точный час, и полковник раздосадованно махнул рукой.
— Голова хвоста не ждет. На все и про все вам сорок минут. Но если прибудете хоть на секунду позже…
Он мрачно посмотрел на концевые бэтээры. Из замыкавших колонну броневых машин мост успели проехать лишь три.
Что ж… Придется так. Лучше явиться хоть частью сил, чем опоздать всем вместе.
— Вперед!
Дальнейший путь прошел без происшествий. Грузовик, где разместились спецназовцы, застучал колесами, подпрыгивая на неровностях, когда асфальтная дорога сменилась древней бетонкой. Пространство кузова наполнилось свежим запахом хвои. Несмотря на пасмурный день и высокую влажность, стало душно.
— Сосновый Бор, — прочитал Молодой, легонько отодвигая тент. — Приехали, да?
— Ленинградская атомка, — кивнул майор. — Готовьтесь к высадке, хлопцы.
Колонна двигалась по необъятной бетонированной территории атомной электростанции. Позади осталась ветхая будка КПП, полуразрушенная еще со времен Союза. Потянулись приземистые клумбы, хаотически засаженные неопрятного вида растениями. Дорогу окружал серебристый подлесок, щедро присыпанный пылью и обмываемый мелким дождем. За деревьями возвышались несколько серых конусов, внушительных размеров. Один из них скрывал садящееся солнце, потому окрестности станции тонули в сумраке, освещаемом редкими прожекторами.
За поворотом показалась широкая площадка для парковки. На ней теснились несколько потрепанных грузовичков, десяток легковых автомобилей и три ярко раскрашенных фургона со спутниковыми тарелками на крышах. Площадку замыкали два трехэтажных здания со стеклянными фасадами. У двери одного из них поблескивала золотистая табличка «ЛАЭС-1 Администрация». Второе являлось управлением второй атомной электростанции. Парковка и административные здания выглядели ухоженными. На краешке тротуара через каждые десять метров встречались громоздкие урны с пепельницами на верхушках. Бордюр бережно выбелен и разрисован желтыми полосами — «парковка запрещена».
БТРы обогнули администрацию ЛАЭС-1 с левой стороны. Вклинились в узенькое жерло между двумя бетонными стенами. Покатились ко входу в основной комплекс электростанции.
— К выходу готовьсь! — приказал майор бойцам. — Сейчас по-быстрому схлопочем от полковника, и за работу.
Дорога впереди засияла под лучами прожекторов. Из полумрака появились гигантские ворота, высотой в четыре метра, с кудрями колючей проволоки наверху. Под звук сирен и мигание оранжевых ламп ворота открылись. Колонна медленно втянулась в длинный коридор-прихожую, в дальнем конце которого тускло светились вторые ворота. Завыли сервомоторы. Второй блокпост впустил военный транспорт в утробу электростанции.
Транспортеры выкатились на квадратную площадь. Чуть дальше за последними, третьими воротами дорога делилась на три — к каждому энергоблоку отдельно. Взгляд профессионала мгновенно отметил бы скрытые за бетонными выступами в стенах пулеметные гнезда. В каждом углу, над воротами и рядом с домиком КПП красными огоньками помигивали камеры. Именно здесь проектанты ЛАЭС установили последний рубеж охраняемого периметра.
С грохотом захлопнулись вторые ворота. Передний БТР остановился рядом с толстыми створками третьих. Но последнюю преграду между внешним миром и атомной электростанцией открывать не спешили.
— Транспорт не покидать! — коротко гавкнула рация в руке майора. — Ждать приказа.
— В чем дело? — встревожился Свистюк.
Он слыл довольно нервным человеком и терпеть не мог каких-либо задержек. Обычно, едва колонна останавливалась, бойцы незамедлительно покидали машины и строились на перекличку. Такого еще не случалось — даже на базе тактических ядерных ракет, — чтобы приходилось сидеть на месте и не высовывать нос до приказа; ведь не секретная же операция.
Батя взвесил рацию в руке, размышляя: не поинтересоваться ли происходящим? Передумал. Повесил машинку на пояс и продолжил начатый ранее инструктаж:
— Все помнят задачу?
— Так точно, — рявкнули подчиненные, с трудом удерживаясь, чтобы не вскочить со скамей.
— Повторяем вводную. Для усва-я-ивания, так сказать, — в привычной манере пошутил Свистюк. — В течение неизвестного мне периода наша часть дислоцируется на территории новой Ленинградской АЭС-1-2. Задача — охрана объекта. Непосредственно этим должна заниматься пехота. Мы лишь приданы ей на усиление. На месте выберем скрытные позиции для снайперов и маршруты патрульных групп. Проживаем во внутренней казарме на станции.
Сенька по прозвищу Бой скривился.
— Неуютно мне как-то, — поведал он. — Жить над атомным реактором…
— А чего, девочка, ножки трясутся? — хохотнул кто-то из парней.
— Трясутся, — согласился Сенька. — И у тебя должны трястись — после Чернобыля и Нью-Йорка.
— Разговоры! — прикрикнул майор. Но все же отвлекся для пояснений: — Тоже мне, спецназ. Мирного атома испугались, как телки пугливые. Да на этой АЭС меры безопасности покруче, чем в Кремле. Тем более что ее охранять будем мы.
— В Нью-Йорке тоже охрана была хоть куда. А все ж ее взорвали…
Сенька умолк под тяжелым взглядом командира. Свистюк лишь несколько месяцев назад принял командование отрядом строптивых бойцов, и хотя случались небольшие оказии с субординацией, заставил подчиненных себя уважать.
— Нашу не взорвут. Конечно, если ты будешь добросовестно автомат держать, а не бегать за юбками-любками, как этот…
Майор кивнул в сторону Романа. Тому надоело все время сидеть, понурившись. Он вызывающе поднял голову и прямо посмотрел на Батю. Свистюк поиграл бровью и отвернулся к карте.
— Смена охраняемых секторов не предусматривается. Каждое подразделение изучает подшефное хозяйство вплоть до квадратного сантиметра. И сидим, покуда не отзовут, — продолжил он. — Дежурный первой смены у нас…
— Отставить разговоры в машинах! — напомнила о себе рация. Майор покосился на нее и умолк. Творилось что-то загадочное. И глупое в придачу.
— Может, комбриг вечернюю дозу принял? — предположил кто-то из бойцов, тихо посмеиваясь.
Все знали, что полковник Орлов не в ладах со спиртным. Не выпьет — становится очень вспыльчивым и непредсказуемым. По слухам, высшее командование подумывало отправить Орлова в самую отдаленную часть. Но приказ о переводе все не поступал — уж слишком хорошим тактиком считался полковник.
— Заткнись, — шепнул Рыжий, прислоняя пятнистую голову к едва колышущемуся тенту. — Там разговаривают.
Во внутреннем дворе между вторыми и третьими воротами активно переговаривались. Шумели десятками голосов. Жужжали разматываемые кабеля, топотали ногами, вертели металлическими рукоятками. «Раз-раз, — бормотал кто-то. — Раз-раз».
— Спутник готов?
— Погоди еще секунд двадцать — заканчивают калибровку.
— Проверьте звук еще раз.
— Бу-сдел-но, — бойким мальчишеским голоском, что, вероятно, означало «будет сделано».
Опять повторили:
— Раз-раз.
— Подними фонарь повыше! Еще немного. Теперь левее. Да левее, тупица! Не знаешь, где право, а где лево?
— Фонари и спутники, — присвистнул Молодой, с видом мыслителя потирая брови. — Там у них действитэлна охрана высшего разыряда.
— Не охрана это, — поправил его Грифович. — Охрана — это мы. А на дворе лишь безголовые цивильные, которым не доверю охранять даже собственный ночной горшок.
— У тебя есть горшок? — хмыкнул Рыжий. — Не знал, что твоя мамаша…
— Тихо, вашу машу! — сдавленно цыкнул Батька. — Сказано молчать! Там, кажется, репортеров понаехало. Не хотят нас с ними знакомить.
Во внутреннем дворике станции было полно журналистов… Матерые журналюги в разноцветных рубашках и футболках над объемистыми животами, бородатые операторы, слегка пригибающиеся под весом камер; несколько мальчишек-помощников и парочка симпатичных девиц-телеведущих из вечернего онлайн-шоу.
— Людка, давай! — важно скомандовал кто-то. — Три, два, один…
— Добрый вечер, дорогие интернет-телезрители! Снова в эфире срочная лента новостей «Гром-инфо»: едва в мире блеснет молния событий, как мы, подобно грому, доносим эту новость до всех подписчиков канала. С вами за происходящим наблюдаю я — Людмила Батурина…
— Видел эту девчонку, — многозначительно округлил глаза сержант Грифон, поднял большой палец вверх. — Во! Там такие… кхм… — закашлялся, столкнувшись взглядом с майором. — В общем, посмотреть бы на нее вживую.
Бойцы, сидевшие под правым бортом грузовика, не сговариваясь повернулись к тенту. Только двум удалось найти малюсенькие отверстия в пологе и посмотреть на легендарную телеведущую. Остальные с молчаливой завистью поглядывали на затылки счастливчиков.
На фоне ворот ЛАЭС-1-2 стояла симпатичная блондинка. Замечательные формы прикрывала лишь коротенькая юбочка и не менее короткий белый топ с надписью «Веб-ТВ». В левой руке девушка сжимала микрофон, обтянутый оранжевым поролоном. Рядом с ведущей толпились ученые в традиционных халатах и шапочках белого цвета. Каждый старался ненавязчиво попасть в кадр, вытягивая шею и пялясь на толстого оператора с камерой.
— Я нахожусь перед главным входом в святая святых Ленинградской объединенной атомной электростанции один-два, — вещала Людмила. — Информация для тех, кто не успел посмотреть утренние новости: российским инженерам и ученым удалось завершить часть усовершенствованного проекта АЭС-2006. Благодаря новейшим разработкам в области атомной энергетики, всего за полтора года удалось возвести и протестировать три дополнительных энергоблока, прежде предназначенных для отдельно расположенной ЛАЭС-2. Изобретение и сверхсрочное введение в эксплуатацию новейших реакторов, в том числе и экспериментального ВВЭР-1500, позволило объединить две атомные электростанции в одну, намного превосходящую мощности европейских аналогов. Технология применения балансирующих кремнезем-дейтериевых стержней пока еще засекречена, но завтра нам удастся увидеть рождение новой легенды российской науки.
Сегодня каждый энергоблок тестируется отдельно. В шесть утра запланирована генеральная репетиция одновременного запуска всех реакторов. Я собираюсь провести здесь целую ночь, мои дорогие телезрители. Вместе мы сможем наблюдать за стартом самого мощного генератора страны, предназначенного для реактора ВВЭР-1500! Ведь завтра состоится торжественное открытие новых реакторов ЛАЭС-1-2. По словам главного инженера электростанции, Дмитрия Всеволодова, теперь жители Ленинградской и нескольких других областей смогут вовсю пользоваться благами цивилизации. Больше никаких простоев на заводах, никаких перебоев связи! Возобновится каждодневная работа метро! Старые неполадки устранены. А кроме того, в ближайшее время атомная станция сумеет «прокормить» даже бытовые приборы и освещение россиян. Санкт-Петербург и близлежащие города получат дополнительные три тысячи пятьсот мегаватт электрической мощности, причем совершенно безопасной для окружающей среды.
— Постойте, гм… Людмила, — перебил телеведущую высокий старик, не по сезону одетый в дутый ватный комбинезон. — Вы слегка ошиблись. Ваши сведения о ЛАЭС не соответствуют действительности. Во-первых, желательно не акцентировать внимание на реакторе ВВЭР-1500. Наибольшее благо составляют три менее мощных. На самом деле они…
Старик что-то бубнил в подставленный девушкой микрофон. Присутствующие не слишком прислушивались — больше глазели на красавицу ведущую.
— Насколько я понимаю, Дмитрий Иванович, — госпожа Батурина тщательно пыталась изобразить активный диалог, — аналогов нашей ЛАЭС-1-2 в мире не существует?
— Совершенно верно, — подтвердил старик. — Есть мнение, что многие государства готовы заплатить приличную сумму, чтобы обзавестись подобной технологией. Эффективность работы обновленной станции воистину ни с чем несравнима, а по мощности может дать фору даже Белоярской АЭС, последний энергоблок которой открыли два месяца назад. Если бы еще и начали вывозить отходы, обещают с прошлого года…
— Убирай комментарий! — сдавленно крикнул оператор «Веб-ТВ», яростно жестикулируя Людмиле. — Убирай!..
Всеволодов осекся, покосился на оператора. Тяжело вздохнул и отступил в ряды инженеров.
— Остается только порадоваться за наш потенциал, — ничуть не смутившись, телеведущая повернулась к объективу. — Россия возвращает пальму первенства на мировой арене. Несмотря на кризисы 2008–2010 и 2011–2012 годов, страна активно развивается в сфере инновационных технологий. Вторым шагом после беспилотного модуля, достигнувшего пояса Койпера, стало развитие атомной энергетики…
— …известно, — донесся голос другого ведущего — коренастого мужчины в сером костюме-«тройке», — что запуск реакторов состоится несмотря на угрозы. Все помнят страшные события прошлого года, когда сумасшедшие активисты организации «Зеленый дом» осуществили диверсию на атомной электростанции города Нью-Йорк «Indian Point». По официальным данным, только в августе 2011 года погибло свыше четырех тысяч человек. Северные пригороды мегаполиса превратились в зону отчуждения площадью около ста километров. Эвакуировали почти шестьсот тысяч жителей, у неизвестного количества граждан нескольких штатов Североамериканского Содружества развилась лучевая болезнь.
Из мирной экологической организации «Зеленый дом» превратился в сборище анархистов и убийц. По неподтвержденным данным, члены «Зеленого дома» в течение этого года не раз угрожали правительствам нескольких государств, в том числе и Российской Федерации. Боевиками «зеленых» были атакованы четыре АЭС на территории Североамериканского Содружества. Из Европейского Союза также поступали сигналы; в кулуарах ведутся разговоры, что в Польше, Франции, Испании и в ряде других государств из-за террористических актов остановили работу несколько атомных электростанций. К счастью, обошлось без жертв. Нетрудно предположить, что в каждом отдельном случае за проблемами с АЭС стоят руководители «зеленых». В открытом письме к несуществующему «мировому правительству», опубликованном на сайте «Зеленого дома», говорится: «Если вы не прекратите уничтожать природу — природа уничтожит вас. Ваши методы вернутся к вам смертоносными катаклизмами. Глобальное потепление, извержения вулканов, техногенные аварии — неполный список опасностей, которые из-за вас угрожают человечеству. Откажитесь от власти, забудьте жажду денег, иначе Бог однажды отвернется от вас. И пожалеют ваши дети…» Еще одна цитата менее туманно рассказывает о планах «Зеленого дома»: «Мы будем взрывать по одной атомной электростанции в квартал, пока не выполнят наши требования». Самое интересное, что конкретные требования «Зеленый дом» так и не выдвинул.
Напомню: трагедия на АЭС Нью-Йорка произошла ровно через месяц после попытки вывести ЕМВ Ворлдер на мировой рынок. Многие аналитики уверены, что на самом деле за членами «Зеленого дома» стоят владельцы нескольких частных банков, которым претит замена доллара как резервной валюты бывшего США Единой Мировой Валютой. Финансовые магнаты всеми силами пытаются остановить глобальную интеграцию межнациональной монетарной системы. И лично я считаю, что преступления «Зеленого дома» спонсируют именно они.
— Кончай отсебятину! — крикнул корреспонденту оператор. — Твою теорию всемирного заговора и так вырежут из эфира.
— Разве мы не в прямом? — удивился ведущий, опуская микрофон.
— Нет. Шеф строго запретил выводить тебя в прямой эфир после того случая.
— Проклятые депутаты, — пробормотал корреспондент, строя мученическую мину. — Ладно, запускай машинку. Буду читать с монитора.
— Пошел!
Мужчина с микрофоном приосанился. Продолжил:
— Правительственная программа по реконструкции атомных электростанций работает на полную мощность. Президент Российской Федерации показывает завидную отвагу. Террористы не в силах помешать развитию страны. Однако на всех атомных электростанциях введены жесткие меры предосторожности. Частную охрану усиливают военными соединениями. Как видим, на открытие Ленинградской АЭС-1-2 прибыла целая дивизия военных. Без сомнений, солдаты появились здесь по причине угрозы, исходящей от «Зеленого дома»…
— Какая к чертям дивизия?! — снова заорал оператор. Осветительный прибор на камере погас. — Что ты несешь? Ты в армии не служил? Трудно посчитать машины?
— Что написано — то и несу, — недовольно откликнулся ведущий. — Ты мне сам сказал с монитора читать!
— Да? — Оператор сделал полшага вперед и заглянул на маленькое табло, установленное перед журналистом. — Действительно… Ладно, продолжай.
Бойцы в машинах безнадежно скучали. Подчиненные Свистюка в силу приказа не могли даже подымить сигареткой, на что вполголоса жаловались друг другу.
— Батя, — спросил Рыжий, — а чего нас внутрь не пускают?
Майор оторвался от рации, по которой шепотом переговаривался с начальством.
— Да из-за этих вшивых буквовтыков: налезли сюда, чтобы все заснять. А тут мы им не с добра подвернулись. Если вылезем — по телевизору тут же покажут наше снаряжение и даже подсчет сделают. И той машине ехало столько, в БТРе тряслись — столько-то. Как раз на руку возможному противнику, если он, собака, решил станцию атаковать.
— Так один говорил, что запись идет не в прямом эфире, — впервые за долгое время отозвался Ветров. — Вырежут секретные данные — и все дела.
— Не вырежут, — вздохнул Свистюк. — Тут половина коррпс… тьфу ты… корреспондентов ведет трансляцию онлайн. Таким роток не заткнешь. Потому сидим. И будем сидеть, пока зубатых не отгонят. Знать бы, какой дурак спланировал наш приезд на последний день перед открытием этой АЭСы…
— Батя! — громко, с придыханием, почти крикнул Рыжий. — Тут это… а… ну…
И вдруг во дворе рвануло. Это было так неожиданно, что люди в кузове невольно вздрогнули.
И — еще раз…
Мари все время не покидало чувство нереальности происходящего. Очень хотелось проснуться. Вынырнуть из наваждения: выбраться на сушу настоящего мира, отдышаться и оглянуться назад — на бурные волны ночного кошмара, совершенно не страшного, если смотреть с берега. Но проснуться не удавалось.
Девушка находилась в царстве неясных образов и невнятных звуков. Монотонных, резких, пугающих. Кап-кап, хлоп-хлоп-хлоп, «быстрее!». Гулкое эхо шагов приближалось, стучало в такт биению сердца. Горячее дыхание невидимого человека, шлепок резиновой подошвы о мокрую поверхность. Далекий шум падающей воды. Сотни приглушенных звуков переплетались между собой, создавали пугающую симфонию. И тьма — целая вселенная зыбкой темноты. Она накатывала со всех сторон, прикасалась незримыми пальцами. Хлоп-хлоп. Опять шлепок подошвы. Ожидание чего-то ужасного, смертельно опасного, цинично топчущего сознание коваными сапогами. Из сумрака к тебе приближается кровавый убийца — персонаж из просмотренного на ночь триллера…
Перед глазами — рябь: желтоватые пятна стремительно проносятся сверху вниз. В ушах бешено колотится сердце. Губы щекочет ледяной ветерок. К обнаженной ступне прикасается что-то прохладное и оттого неприятное.
Дурной сон? Норовит спутать настоящее с вымышленным, хочет испугать до холодного пота и вскрика. Бррр. Надо просыпаться. Сию же минуту!
Мари изо всех сил вонзила ногти в ладони. От боли сознание чуть прояснилось. Но глупый антураж страшного сна и не думал исчезать: обрел более контрастные формы, слегка налился красками.
Под высоким потолком мелькали прямоугольные лампы. Слабый апельсиновый свет едва разгоняет полумрак. Пахнет кисловатой сыростью и гнилью.
— Что это? — спросила Мари, со стоном приподнимая голову. Содрогнулась от ледяной боли в затылке. — Эй, что происходит?
Вопрос остался без ответа — никто не услышал.
Звук ее голоса тонул в громком топоте сотен башмаков.
— Где я?
Перед глазами проносилась бесконечная лента близкого потолка. Темнота — лампа — темнота — поворот…
Поскрипывали металлические шарниры каталки. Сквозь перестук поспешных шагов пробивалось едва ощутимое гудение воздуха. Запах, подсказывающий, что Мари везут по тоннелям городского коллектора, набивался в ноздри, мешал глубоко вдохнуть.
Кто-то, толкавший каталку, на которой лежала Мари, изредка задевал пряжкой ремня ее босые пятки. Каталка грохотала на выбоинах в бетоне, шелестела простыня.
— Быстрее! — крикнули из темноты.
Топот шагов усилился. К нему добавилось тяжелое дыхание сотен невидимых людей. Мари успевала выхватить взглядом словно бы отдельные фрагменты исполинской живой мозаики. Пятнистый комбинезон армейского покроя, еще один, и еще. Белая рубашка с трепещущими полами. Женское платье, разорванное от плечика и до пояса. Опять темно-коричневая солдатская куртка.
Мари потрясла головой. Поморщилась от колючей боли в висках. В ушах гремело приглушенное эхо, звуки доносились волнообразно — то набирали силу, то ослабевали. Веки нестерпимо жгло, как при длительной бессоннице.
Девушка обнаружила, что привязана к каталке. Ей удалось освободить руку, протереть глаза.
— Быстрее!
Ощутимо тряхнуло. Мари сильно ударилась затылком о хлипкую подушку. Боль так стремительно прокатилась от затылка к вискам и темени, что из глаз потекли слезы. Девушка выругалась, отказавшись от попыток приподняться.
В скором времени стало заметно светлее. Ламп на потолке прибавилось, в стенах появились широкие дверные проемы, наглухо закрытые стальными перегородками. На вертикально задвинутых створках ни табличек, ни надписей — лишь широкие красные линии.
Мари повернула голову, по-прежнему морщась от боли и щурясь в надежде что-нибудь рассмотреть.
В полуметре справа поскрипывала еще одна каталка. На ней, до подбородка укрытый простыней, лежал какой-то парень. Лица не рассмотреть — голову парня укутывали бинты, из-под них выбивались черные курчавые волосы.
Рядом с каталкой бежали солдаты. Дутые штаны, камуфляжные безрукавки, светлые рубашки. У каждого стальной шлем с поднятым забралом и прибором ночного видения. За спиной — автомат или винтовка, высокий походный рюкзак, увенчанный тщательно свернутым спальным мешком.
На формах военных виднелись знаки отличия израильской армии. Это немного успокаивало.
«Война? — подумала Мари, тщетно роясь в памяти, стараясь найти подсказку. — Что же здесь происходит? Где я?»
Последнее, что смогла припомнить девушка, — взрывы на центральной улице Иерусалима. Какой-то араб обвязал себя поясом с динамитом и бросился под колеса школьного автобуса. К счастью, шофер успел заметить смертника. Автобус вильнул и, ударившись передним бампером о витрину, заехал внутрь торгового центра «Бэйт Хедар».
Мари завизжала, вжимая педаль тормоза. Старенький «Ситроен» занесло. По лобовому стеклу пробежала горящая волна; язычки пламени ворвались в салон. Боковое зеркало снесло осколком шрапнели.
Машину Мари закружило и отшвырнуло взрывной волной. Лицо ударилось о шипящую подушку безопасности. Руль согнулся, оставляя на бедрах широкие полосы, мгновенно наливающиеся синевой.
Целое облако разлетающегося стекла. Свист серебристых шариков, которыми была начинена взрывчатка. Испуганные крики прохожих — люди искали укрытие; в дверях торгового центра возникла давка. Стонали раненые, истекая кровью, тут же лежали несколько погибших от взрыва.
Дрожа от страха и понимая, что лишь чудом осталась жива, Мари выбралась из покореженного автомобиля. Истошный вой сирен оглушал. Хотелось рухнуть на тротуар и залиться слезами, размазывать гарь по лицу. Но вид обугленного бока школьного автобуса, покрытого волдырями оплавившейся краски, заставил Мари сдержать себя в руках.
Она обежала машину, дрожащими пальцами попыталась вставить ключ в замок багажника. Удалось. Достала кожаный сундучок аптечки, ринулась к разбитой витрине.
Взрыв зацепил только заднюю часть автобуса. Мари надеялась, что никто из детей не пострадал.
Шофер ошалело мотал головой, видимо, оглушенный взрывом.
— Вы в порядке? Вас осмотреть? — спросила Мари. — Я врач, — пояснила она, встретившись с непонимающим взглядом водителя; мало кто верил, что столь молодая особа является доктором.
— О детях позаботьтесь. — Шофер откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Девушка бросилась внутрь салона. В автобусе плакали перепуганные дети.
— Мама! Мама! — тихо подвывал маленький толстоватый паренек, побелевшими пальцами сжимая плечо. Из-под ладони сочилась кровь.
— Сволочь, — тихо выругалась Мари, адресуя слова неизвестному террористу.
Опустилась рядом с мальчиком на колени.
Громко спросила:
— Кто-нибудь еще ранен?
В ответ детишки чуть притихли и замотали головами.
Мари улыбнулась, успокаивающе зашептала какую-то ерунду пострадавшему ребенку. С трудом отвела его руку от раны. Убедилась, что ничего серьезного, обычный порез от осколка стекла. Извлекла из аптечки антисептики и бинт.
Откуда-то из-под земли донесся монотонный рокот. Единственное уцелевшее стекло автобуса мелко завибрировало. В супермаркете с грохотом завалился стеллаж. Со стуком покатились какие-то коробки. С потолка упала тяжелая балка перекрытия. Раздался жуткий крик — кого-то придавило. На улице громко щелкнуло, послышался шум воды — видимо, прорвало водопровод.
Немногочисленные оставшиеся поглазеть на автобус посетители торгового центра бросились на улицу.
— Всем из автобуса! — закричала Мари, распознавая признаки землетрясения.
Она схватила своего пациента за шиворот и поволокла его к двери. В проеме исчезал шофер.
Земля ожила. По отполированным плиткам пола пробежала змеистая трещина. Отовсюду раздавался скрежет, будто невидимый великан сдавил супермаркет в объятиях. Стеллажи падали один за другим. Разбивались стеклянные сосуды, лопались пакеты с молоком и кефиром. С маленького фонтана свалилась гипсовая статуя ангелочка. Белая голова откололась, покатилась к выходу.
— Стой! — Мари схватила шофера за рукав, понимая, что церемониться не следует. — Помоги вывести детей!
На бледном лице мужчины появилось виноватое выражение. Он обогнул девушку и исчез в салоне.
— Беги на улицу, — приказала Мари мальчишке, благо выход — разбитая витрина — находился всего в нескольких метрах. — Сразу беги к людям из «Скорой помощи» или полиции. Давай!
Несильно подтолкнула школьника в спину. Схватилась за приоткрытую дверь и заскочила на ступеньку. Приняла в руки еще одного малыша, выволокла его из автобуса.
Зубодробительный гул усилился. Трещина в полу разрослась до размеров анаконды. Один ее край начал подниматься. Каменная крошка посыпалась в образовавшуюся щель. Одинокий стеллаж, неведомо как оставшийся нетронутым, медленно наклонился и съехал вниз.
Обнажилось серое нутро исковерканного бетона. Каменная стена приподнялась до уровня двух метров. Крышу перекосило, вниз со стуком падали балки перекрытия и армированные колонны, поддерживающие потолок. Казалось, что супермаркет переломили напополам.
И вдруг все закончилось. Дрожь земли исчезла так же внезапно, как и началась.
— Шесть или семь баллов, — сообщил шофер, передавая девушке очередного малыша. По лицу водителя стекали градины пота. — Уже восьмое за этот год. Прямо-таки конец света. А я уже подумал…
Он еще о чем-то рассказывал — налицо последствия стресса. Но исправно помогал детям выбраться.
— Слава богу, закончилось… — пробормотала Мари.
Звуки паники постепенно утихали. На улицу выходили люди — до этого прятавшиеся в дверных проемах. Раздались звуки сирены «Скорой помощи». Где-то невдалеке загрохотали танковые гусеницы. Военные спешили к месту теракта.
К автобусу бежали медики. Из приоткрытых дверей с шестиконечными звездами доносились визгливые звуки готовящегося к разряду дефибриллятора.
— Заносите этого, — командовал кто-то властным голосом. — И в первую очередь займитесь детьми.
— Девушка, — на плечо Мари опустилась теплая рука, — позвольте поработать специалистам.
Спустя полчаса Мари, все еще содрогаясь от воспоминаний, сидела на мостовой, сжимая горячую кружку.
— Спасибо за кофе, — поблагодарила она врача — краснощекого мужчину неопределенного возраста, слегка растрепанного после происшествия. — Очень вкусный.
— Жена варила, — похвастался врач. — Она у меня просто ребе по обхождению с кофейниками и турками. Но не беспокойтесь — в больнице у нас кофе не худшего качества.
— В больнице? — сделала вид, что не поняла Мари. — По слухам, нет ничего хуже, чем кофе из автомата в израильской больнице. Никогда в жизни не буду его пробовать.
— И все же придется, — хитро прищурился врач, поправляя воротник халата.
— Вы намекаете, что собираетесь забрать меня в госпиталь?
— Не намекаю, — хмыкнул собеседник. — Требую! Причем уже в четвертый раз.
— Но я здорова, — не согласилась девушка. — Со мной все в порядке.
— Вы же доктор, не так ли? — убеждал врач. — Вам ли не знать, что вы могли обзавестись сотрясением мозга, внутренними кровоизлияниями или…
— Я в порядке, — повторила Мари.
Врач нахмурился.
— Прошу, — он требовательно махнул рукой в сторону приоткрытых дверей «Скорой помощи».
Мари пробормотала что-то сердито-невразумительное и влезла на переднее сиденье. Врач уселся рядом.
Шофер загремел ключами, взревел мотор. Машина медленно двинулась сквозь толпу зевак, по обычаю, наводняющих любые места происшествий.
— И почему каждый праздношатающийся считает своим долгом посмотреть на человеческие страдания? — заворчал доктор, извлекая из нагрудного кармана наполненный шприц. — Это обезболивающее, — пояснил он. — У вас ведь еще болит голова?
Мари позволила сделать себе укол. На нее накатила истома. Боль отошла, а вместе с ней стихли звуки. Даже стоны раненого, лежащего в кузове, унеслись куда-то вдаль. А вскоре и совсем утихли.
Больше девушка ничего не помнила.
— Эй! — позвала Мари, очнувшись от воспоминаний. — Мне кто-нибудь скажет, что происходит?
— Я бы тоже хотел это узнать.
Говорил тот самый парень, на каталке справа.
— Как вы здесь оказались? — спросила девушка — прокричала, чтобы громкий топот сотен тяжелых ботинок не унес ее слова.
— Если бы смог — пожал бы плечами! — прокричали ей в ответ. — Попал в больницу! А оттуда — сюда!
— Я тоже!
Кажется, парень не услышал.
Рокот человеческого прибоя — двигавшихся едва различимых в полумраке людей — внезапно усилился. Потолок унесся куда-то в невообразимую высь. Темнота сгустилась, упав так стремительно, точно Мари швырнули в колодец.
Девушка завертела головой, напрасно напрягая зрение. Она смогла разглядеть только широкоплечего солдата, толкавшего ее каталку.
— Где мы? — без надежды на ответ снова спросила Мари.
— Включить генератор! — глухая команда принеслась откуда-то сверху.
Что-то заклокотало, раздался вибрирующий металлический звук. На стенах, ближайшая оказалась в нескольких сотнях метров от девушки, замигали, раскаляясь, лампы дневного света.
— Ого! — Мари округлила глаза, пытаясь добиться малейшей реакции солдата, которого успела окрестить Конвоиром. — Нас привезли в секретную правительственную пещеру и теперь на мне и на Перевязанном, — кивнула в сторону недавнего собеседника, — будут ставить запрещенные опыты?
Помещение действительно напоминало пещеру. Высокие своды, скорее всего, образовывали купол, не видимый в темноте. Холодные стены покрывала мелкая изморось влаги. Вот только не хватало сталактитов и сталагмитов — вечного атрибута пещер. Кроме того стены явно изготовили, «отлили» из армированного бетона. По ощущениям Мари, помещение имело не меньше двух километров в диаметре. Впрочем, она могла и ошибиться.
Сквозь десятки овальных входов в пещеру вливались сотни людей: солдаты в полном обмундировании, мужчины в деловых костюмах, перепуганные женщины, некоторые прижимали к груди хныкающих детей; многие тащили сумки и чемоданы. Большинство людей было едва одето. Кажется, их загнали сюда, принудительно вытащив из постелей.
Самым странным для Мари оказалось то, что все молчали. Никто не перешептывался, не бубнил. Только шорох ботинок, туфель и босых ног.
— Активировать подъемник.
В центре пещеры загрохотало. Пол ощутимо завибрировал, сверху посыпалась бетонная крошка. Кто-то вскрикнул от неожиданности — за шиворот попало каменное крошево.
Мари приподнялась, насколько позволили ремни, и уставилась на громадный каменный круг, медленно уходящий в бетон; диск вращался, ввинчивался в пол, затем ушел куда-то в сторону. Из образовавшейся дыры еще сильнее потянуло затхлостью. В шахте заскрипели крепления подъемного механизма, скрывавшегося за люком.
Платформа остановилась в полуметре ниже уровня пола. Солдаты подволокли к ней тяжелые металлические сходни. Поднимая искры и нещадно лязгая, они упали вниз.
Военные слаженно построились кольцом вокруг платформы. За ними расположились десятки каталок, в точности таких, на какой лежала Мари. За каталками толпились люди. Из арочных отверстий в стенах появлялись все новые и новые. Если бы Мари удалось окинуть пещеру взглядом сверху, она бы удивилась: здесь собралось уже не менее десятка тысяч израильтян.
— Первая группа — вперед! — скомандовал тот же голос.
«Интересно, — подумала Мари, — как они ориентируются здесь, где и какая группа?»
На полу появились фосфоресцирующие линии. Пробежали через все пространство пещеры, очертили платформу ровными лучами.
Каталку толкнули, провезли между рядов солдат, с грохотом спустили по трапу.
— Ожидание — сорок минут, — сообщил кто-то.
Зашипели невидимые пневматические трубки.
Где-то внизу заревел исполинский мотор. Платформа содрогнулась и поплыла вниз, с каждой секундой наращивая темп движения. Бетонные стены колодца, разделенные на четыре сектора направляющими механизмами лифта, плавно заскользили вверх. Вскоре от пещеры осталось лишь воспоминание — слабое пятнышко света наверху.
— Кто-нибудь скажет мне, что происходит? — не стерпела Мари. — Я наблюдатель ООН и имею право знать.
— Не ори! — ответили из темноты. — Внизу тебе все объяснят.
— Что за долбаная секретность?! Куда меня приволокли?! Почему привязали?
— По-видимому, — предположил знакомый голос, — нас привязали, чтобы мы не свалились при движении с каталок. Наверное, мы больны.
— Говорите за себя, — облегченно, поскольку хоть кто-то поддержал разговор, произнесла девушка. — У меня отличное здоровье. Но да черт с ней, с этой больничной телегой. Мне больше интересен тот фарс, в котором мы сейчас участвуем. Что все-таки, мать вашу, происходит?
— Вы русская? — В тоне собеседника угадывалось, что он улыбается. — Ругаетесь совершенно по-русски.
— Бельгийка, из Валлонии.
— О, горячая кровь!
Мари хмыкнула и призналась:
— Впрочем, вы отчасти правы. Я успела побывать замужем за русским.
— Ух. Голос такой молодой, а уже успели…
— К чертям любезности! — огрызнулась девушка. — Мы с вами где-то у черта на рогах, вокруг немые солдафоны. Может, лучше подкинете пару версий происходящего?
Парень некоторое время молчал.
— Полагаю, мы стали свидетелями конца света.
— Да вы что? — преувеличенно удивилась Мари. — Потому нас упрятали глубоко под землю? Чтобы спасти остатки человечества, переждать Апокалипсис в укрытии, а потом возродить цивилизацию?
— Думаю, так. Других объяснений у меня нет. С начала года и до этого момента лишь на нашем полуострове произошли тридцать два землетрясения.
— Сколько? — изумилась девушка. — На моей памяти их было восемь. Откуда такая цифра?
— Из новостей. Если верить побасенкам политиков и ученых, матушка Земля решила всех нас наказать. Ну, знаете, за вырубку лесов, убийство фитопланктона в океанах…
— Вы тоже смотрели фильмы «2012» и «Послезавтра», — сделала вывод Мари, пока не вдумываясь, куда же из ее памяти девалось время, за которое столько всего произошло. — Но что-то мне не верится в глобальное потепление.
— Мне тоже не верится, — поддержал ее сосед, — ведь я — климатолог. И все же не могу поспорить с фактами. За последние несколько лет на страну обрушивались страшные ураганы, запад изрядно затапливало десятками цунами. А сколько людей лежит в больницах с солнечными ударами и ожогами. Или лежало…
— Эй, Конвоир, — позвала Мари солдата. — Что, действительно началось светопреставление? Планета гибнет от солнечной активности?
Вместо ответа со дна шахты поднялась сильнейшая вибрация. В недрах земли загрохотало, будто там бушевала гроза. Со стен посыпались камни. Сверху раздался истошный вопль. Что-то со свистом рухнуло вниз с такой силой, что платформа содрогнулась. На щеку Мари упали горячие капли.
— Не удержался солдат, — грустно прокомментировали из темноты. — А по протоколу должен был стоять в десяти метрах от края. Хорошо хоть с собой никого не забрал…
Ему не ответили. Зашуршали одеждой, оттаскивая труп разбившегося человека подальше от каталок.
Перевязанный молчал. Мари билась в беззвучной истерике. Все указывало на то, что на поверхности планеты бушует некий страшный катаклизм. Иначе зачем все эти люди так глубоко под землей?
Платформа бесшумно скользила вниз. Рокот моторов приближался, а вместе с ним подземный холод сменялся несмелой теплотой.
Для простого обывателя археологи сродни древним жрецам — кажется, что их жизнь соткана из неизведанного. Конечно, все это стереотипы, выработанные в нашем сознании фильмами об Индиане Джонсе и компьютерными игрушками о лихой девице Ларе Крофт. Но все же доля правды здесь имеется. Так что даже уход крупного археолога в мир иной становится поводом для появления всевозможных ненаучных гипотез. После смерти ученого в его квартире остаются исполненные загадок недописанные трактаты, интригующие записки, книги с таинственными заметками на полях. В опустевшем кабинете пылятся древние свитки, ксерокопии ценнейших исторических документов, старинные вазочки и гипсовые копии величественных статуй, альбомы по старинной архитектуре, картотеки с тысячами кусочков картона, исписанных неровным почерком, напоминающим древние письмена. А вместе с ними в воздухе витает какая-то недосказанность, хитроватая интрига: вот она — разгадка — перед тобой, сумей только собрать все осколки вместе, и получишь изумительной красоты витраж.
Со стены на тебя взирают фотографии и портреты известных мыслителей. Кажется, они с подозрением следят за тобой, соображая, что же будет делать гость в этом хмуром кабинете? Неужели продолжит дело своего отца? Тогда пусть помнит две цитаты, вырезанные на лакированной табличке над дверью: «Зри в корень» и «Постигни истину в целом».
— Да-да, — рассеянно пробормотал Антон.
Облокотился на стол, сминая локтями россыпь документов. Взгляд рассеянно блуждал по комнате.
Щербатая фарфоровая ваза немыслимых размеров, Китай. Кажется, настоящая, эпохи Мин или начала Цин. Почерневшее от времени копье австралийских аборигенов в углу. Рядом, на груде гончарных инструментов, окаменелый бумеранг из той же Австралии. Запыленная репродукция «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Деревянный тотем из Северной Америки с огромными ушами и носом-клювом. Нефритовая статуэтка Кецалькоатля из Мексики. Несколько глиняных табличек, испещренных загадочно переплетенными трещинками. Скифский шлифовальный круг, на нем — золотые браслеты, позеленевшая бронзовая пектораль, бусы и наколенники неизвестного происхождения. И тут же в рамочке старая фотография, где сын и отец Аркудовы запечатлены в некрополе Саккара у пирамиды фараона Унаса. Одна из сотен других, пылящихся в пухлых фотоальбомах.
— Что же ты мне оставил, папа? — грустно спросил Антон, глядя на фотографию. — Сумасшествие какое-то.
Встал, походил по комнате, огибая стол, загроможденный книгами по археологии. Остановился у окна, устало потер виски.
Над Ужгородом поднималось солнце. Карпаты озарялись рассветом и набирали контраст на фоне колеблющейся ярко-желтой дымки. В ущельях еще царила полутьма. Редкие звезды спешили окутаться туманом и скрыться в глубинах космоса.
У подъезда слышалось монотонное шарканье метлы. В проулок заехало потрепанное такси. Прогрохотало разболтанными колесами и неспешно закатилось за поворот.
Если ученый в течение долгих лет исследует тайны майя, ацтеков, шумеров, египтян, древних греков и десятков других цивилизаций, на каком-то этапе он перестает быть ученым. И превращается в мистика. Или… сумасшедшего. Слишком уж много всяких недосказанностей в легендах и мифах. Еще больше их в разнообразных рисунках, ритуалах и верованиях. Сумей, попробуй постичь все это великолепие и остаться в здравом рассудке.
— Предлагаешь обратиться к психиатру? Может, он разгадает твою шараду? — хмыкнул Антон, взяв со стола фотокарточку.
Из застекленной рамочки ему улыбался высокий толстяк, обнимающий за плечи парнишку лет тринадцати. Прищуренные глаза, паутина морщинок на лбу, переносице и щеках. Коротенькая бородка, широкие скулы и оттопыренные уши. Копна седых волос под примятой панамкой. Приветственно поднятая рука с короткими пальцами. На безымянном — широкое золотое кольцо, посеченное маленькими крестами. И насупившийся мальчик, в котором с трудом можно узнать нынешнего Антона Игоревича Аркудова.
Сквозь открытую форточку легонько задувал горный ветер. Во второй руке Антона находились, трепеща уголками, старые рецепты и история болезни. Отец страдал обсессивно-компульсивным расстройством и принудительно годами лечился. Потому в необходимость решить папину задачу сын не верил.
— Возможно, я делаю глупость, — сам себе признался Антон, грустно улыбаясь.
Вернулся за стол, склонился над открытым блокнотом. Бумаги, завалившие покрытую зеленым сукном столешницу, тихо шелестели на ветру.
— Но ты попросил — и я должен подчиниться.
Несмотря на свои причуды, старик заслужил любовь и добрую память. Последнюю волю покойного археолога надлежало исполнить.
Отец скончался от воспаления мозга ровно год назад. Но только сегодня сыну впервые за долгое время удалось проведать старика. Поехать на могилу, в знак скорби оставить небольшой букет полевых цветов — папа обожал такие. Прижаться к холодному мрамору, помолчать, глотая неожиданные слезы. А потом, запасшись в супермаркете пузатой бутылкой местной водки, своим ключом открыть обтянутую дерматином дверь. Пройти по коридору, снять простыни с зеркал (после смерти старого археолога в квартиру никто не входил). Зажечь в каждой комнате свет, вдохнуть неприятный запах запустения. Тяжело рухнуть в отцовское кресло, поднимая пыль. Свинтить крышечку, влить в себя немыслимое количество выпивки. Всхлипнуть, глотая слезу, и, уткнувшись в локоть, задремать на столе. В полночь проснуться и вытащить из верхнего ящика стола пухлый картонный конверт с надписью «Сын, открой его после моей смерти». Внутри обнаружить старый потрепанный блокнот, исписанный мелким почерком; никакого построения предложений — беспорядочные наборы слов и каких-то цифр. И только на последней странице несколько осмысленных абзацев:
«Раз уж тебе попала в руки эта книжечка, значит, я наконец убрался на покой. Считай эту запись глупой старческой прихотью, но ты должен узнать…
С чего бы начать, сынок?
Давай сначала о жизни, хорошо? Я очень тебя люблю. И внучку тоже. Как жаль, что старому дураку за все эти годы не удалось побаловать маленькую Свету. К большинству людей понимание приходит с возрастом. Я же оказался в никчемном меньшинстве. Понял, что надо жить настоящим, а не копаться в прошлом. Но слишком поздно. Болезнь перечеркнула все мои желания, оставив Игоря Аркудова лишь одиноким археологом, который никогда не держал свою внучку на руках. Ученый, а не дедушка, которым мог бы стать, если бы захотел…
Ты уж прости меня, ладно? Знаешь же мой несносный характер. Вернее, знал… Наверное, иначе бы ничего и не вышло… Ну да оставим этот разговор. Ты же простишь меня. Ты всегда был очень добрым мальчиком. И умным. Помню твой первый студенческий доклад… Как он мне тогда понравился, как я гордился тобой, надеясь, что ты пойдешь по моим стопам…
По давай вернемся к абракадабре, которой заполнен этот дневник. Помнишь, в детстве мы с тобой играли в шпионов? Ну, тогда — на острове Пасхи, когда задерживался вертолет. Очень надеюсь, что помнишь. Я рассказывал тебе о методах шифрованного письма, которое использовали древние жрецы Шумера и Египта, чтобы сохранить свои знания и оградить их от невежественного плебса.
Вспомнил? Если нет — держи небольшую подсказку.
Каждое слово или буква в шифре может означать любую другую букву или цифру. Слова могут образовываться в любом направлении или состоять из отдельных букв, разбросанных по строкам. Чтобы интерпретировать зашифрованное в удобоваримый текст, необходимо знать ключ. С помощью ключа можно создать дешифровочную таблицу. А дальше останется только прочесть написанное.
Подсказку найдешь в кабинете. Только присмотрись. И помни, что ключ — имена тех тринадцати, на которых ты обожал смотреть. Ну, тех самых, кто в неполном комплекте не более десяти лет назад родился между Берингом и Енисеем! Ты обязательно вспомнишь.
(зачеркнуто)
Но тебе ведь, наверное, не терпится узнать, зачем мне эта таинственность? Узнаешь из записей. Хотя…
Знаю, насколько ты занят работой и ребенком. У тебя ведь может не найтись времени, чтобы заняться бумажками старика. Ведь правда?
В таком случае, чтобы время нашлось, придется тебя заинтриговать. Держи!
Ты же знаешь, что я занимался вопросами возникновения человеческой цивилизации. Где я только ни был, и тебя с собой возил, мой мальчик. Наверняка ты вспомнишь коридоры и надписи пирамид в Саккаре. Или холодную пещеру в Челябинской области (ты, совсем крошечный, тогда еще здорово испугался, когда упали камни с утеса). Впрочем, не о том я сейчас… Ворошение старых костей в африканских пустынях и много где еще позволило сделать мне важнейшее открытие в жизни. Причем не только в моей, но и в жизни всего человечества! Веришь, а? Возможно, что на момент моей смерти, уже продается книга „Первый шаг“, автор — Игорь Аркудов. Возможно, она даже стала в ряд с бестселлерами таких авторов, как Захария Ситчин, Алан Элфорд и Эрик фон Деникен.
Если книгой не пахнет, значит, я не успел. Или меня опередили.
Сын, в этом блокноте собраны все факты и выведена теория того, как на самом деле на планете Земля возникла цивилизация. Причем теперь я точно знаю, каким образом обустроена жизнь человека и что происходит с планетой на данный момент. Скажи, ведь землетрясения и наводнения продолжаются? А метеоритные дожди уже начались? А полярные сияния на экваторе?
Очень надеюсь, что моя теория неверна. В ином случае…
Послушай, сын, к сожалению, это знание невероятно опасно. Блокнот, который ты держишь в руке, буде я прав, может навлечь на тебя страшную угрозу!
Знаешь, лучше сожги эту чертову книгу. У меня рука не поднялась, а у тебя поднимется.
Вот перечитал и сам над собой хохочу. Выглядит как бред сумасшедшего. Ну, прости старика. Возьми, да и брось в камин. Даже не сомневайся!
Но, если я все же прав, ты должен (слышишь меня?), должен узнать обо всем!!!
Прости за сумбурные строки. Но открытым текстом написать тебе не могу. Подозреваю, что записи уничтожат. Или уже уничтожили, и весь мой труд пошел насмарку. На всякий случай эта книга некоторое время будет храниться у Толика (помнишь его?). После моей смерти, когда минует опасность, он сунет ее в верхний ящик стола и сообщит тебе о моей просьбе. Кстати, когда все прочтешь, Толика не трогай. Он совершенно не в курсе происходящего. Я не хочу, чтобы его убили. Он хороший человек и старается все делать правильно.
Итак, если ты добрался до моего стола и взял в руки конверт… Пожалуйста, расшифруй эти записи и постарайся их опубликовать. Можешь считать это моей последней волей.
Если и тебя накрыли колпаком… Сын! Просто забирай семью и убегай! На последней странице дневника указаны координаты места, где я построил убежище. Обязательно забери с собой Юлию и Светлану — для них места хватит. И не высовывайте нос до 2015 года! Уж лучше сидеть взаперти, чем увидеть то, что предсказывает моя теория на 2012 год.
Обнимаю.
Любящий тебя отец!
P.S. Возможно, ты опоздал, и Это уже началось. Тогда беги в горы. Расшифруй только последнюю страницу — и беги! Когда все закончится, расскажи всем и каждому об этой трагедии. Если останется хоть кто-то, способный дышать и слушать…
Я люблю тебя. Живи!»
Ночь была исполнена похмельем и удивленным непониманием. Антон ломал голову над проклятым блокнотом и никак не мог найти подходящий ключ. Зная постоянную манеру отца интриговать и недоговаривать, он не слишком изумился, прочитав «завещание». Но атмосфера таинственности его бесила.
Несколько раз Антон в ярости вскакивал. Хватал дневник обеими руками и размахивался, собираясь вышвырнуть записи в окно. Несколько секунд напряжения и злости. Затем взгляд падал на фотографию. Сын вздыхал и садился обратно за стол.
Потирал лицо, моргал и, задумавшись, подолгу смотрел в потолок. Никак не мог вспомнить путешествие на остров Пасхи. Антону казалось, что на самом деле отец не брал его на тот маленький островок, утыканный головами каменных великанов. Возможно, поездка была лишь плодом больного воображения Игоря Аркудова. Была еще одна версия: Антон мог позабыть путешествие; к сожалению, кое-что из психических проблем отца передалось и сыну.
Антон рано потерял мать. Кажется, он еще не умел разговаривать, когда Ирину Олеговну Аркудову увезла «Скорая помощь», и мама больше не вернулась. Уже всемирно известный археолог, сорокасемилетний Игорь Аркудов постарался сделать все, чтобы компенсировать сыну отсутствие материнской любви. Он всюду брал мальчика с собой. В воспоминаниях Антона звенел чистотой холодный воздух Альп, струились узкие тропинки в Аппалачах, скрипели знойные пески Ливийской пустыни. А еще были хрустальное небо над Аркаимом и грозовые тучи вокруг вершин полуострова Юкатан, и шумные воды Анхеля, быстрины Амазонки и Оби. Все это стало для ребенка огромным и бесконечно красивым домом.
К восьми годам Антон Аркудов побывал в семнадцати странах и бегло разговаривал на девяти языках. Взрослые поражались, слушая, как кудрявый мальчишка, запинаясь и водя пальцем по строкам, читает древнеегипетские и арамейские тексты. Многие называли Антона «вундеркиндом», что в более поздние времена стало обозначаться как ребенок-индиго.
Отец не нарадовался. Глядите, люди! У известного ученого растет сынишка-гений. Весь в отца. Скоро войдет в зенит науки и будет пачками делать открытия.
Парень действительно обладал воистину могучим интеллектом. Он запоминал невероятные объемы информации, легко учился и все схватывал на лету. В десять — его диковинные познания включали уже шестнадцать языков, в том числе четыре мертвых. На горизонте уже маячили разнообразные премии и дипломы. «Самому молодому ученому в мире», «Самому любознательному», «Самому гениальному»… Но в тринадцать Антон Аркудов внезапно изменился. Куда и девалась жажда к открытиям? Мальчик перестал интересоваться наукой. Говаривали, что сработала шутливая формула — «на детях гениев природа отдыхает»: аномально развитый мозг Антона словно выключили — он стал обыкновенным ребенком. Знания куда-то испарились, притупилась проницательность. Исчезла потребность накапливать информацию. Из гениального сына известнейшего археолога, к сожалению отца, получился обычнейший пацан. Игорь Аркудов тяжело пережил такую метаморфозу сына: все чаще мальчик оставался дома, а звездный отец с тяжелой душой отправлялся на раскопки очередного храма; какой смысл брать с собой отпрыска, если тому не интересна древность? Кстати, эта самая поездка в Саккару и была их последним совместным путешествием.
Кроме того, в стране бесновалась перестройка. Научно-исследовательские институты закрывались, фактически разграбляли музеи, и государственные дотации на науку изрядно оскудели. К 1991 году финансирование археологов упало почти до нуля. Даже «номер один отечественной археологии» — Игорь Аркудов — был вынужден прозябать в нищете. Заграничные поездки прекратились, и ученому пришлось искать другую работу. У него осталась только трехкомнатная квартира в Киеве, «не приватизированная», — потому ее отобрало государство; семья Аркудовых перебралась на Закарпатье, где отцу удалось заполучить «двухкомнатку по смешной цене» и «в счет заслуг перед наукой».
Антона определили в среднюю школу. Там он с удивлением отметил, что кроме бородатых археологов и лысоватых научных сотрудников на свете есть и дети. Такие же, как он, ребята и девчонки. Возможно, менее умные, зато жизнерадостные. Невероятно интересные новые увлечения. Футбол и «казаки-разбойники» вместо: «скажи-ка, что означает во-он тот иероглиф в углу погребальной камеры». Детские анекдоты и девчоночьи смешки на лавочках в парке — отличная замена ночевкам под раскаленным египетским небом. Как хороша незамысловатая радость общения со сверстниками!
Реальность настоящей детской, а затем и юношеской жизни увлекла Антона. Он почти не обращал внимания на отца, который, безуспешно пытаясь выбить финансирование хоть на какие-либо раскопки, отстраненно работал с книгами.
Школу Антон окончил не ахти (у многих вундеркиндов с учебой случаются проблемы). Идти «на вышку» не собирался. У него начался тот нездоровый период, когда молодежное тунеядство скрывает горизонты будущего. В этом возрасте пенный хмельной напиток и схематичный секс на чердаке многоквартирного дома видятся лучшей перспективой, чем стезя ученого. Но повзрослеть пришлось.
От безделья помог излечиться отец. Игорь Аркудов грохнул пухлым кулаком по столу и сказал, что либо сын его станет образованным человеком, либо пусть катится к чертовой матери. «Меня хоть не позорь! Ведь был такой умный мальчик. А стало длинноволосое чмо в нестираных джинсах…» В общем, крепко поссорились.
Антон ушел из дома. Но, самое странное, решил доказать отцу, что длинноволосым чмом не является: отправился учиться.
Высшее образование Антон запланировал получить в столице. Причем не собирался идти по стопам «осерчавшего бати» — вместо археологии избрал обычную историю. Поехал в Киев и некоторое время жил у знакомых отца. В первый год экзамены успешно провалил; оказалось, что вместо хронологии раскопок в Междуречье и особенностей датировки по глиняным черепкам необходимо знать обыкновенную историю Украины. Отправился снашивать солдатские сапоги в Одессу. В периоды между нарядами и караулами, нехитрыми армейскими ритуалами и знакомством с «дедовщиной» упорно осваивал науку.
С годами к молодому человеку начал возвращаться интеллект одаренного ребенка. И стимулом служили команды ротного напополам с ежеутренними криками «подъем!» — сам признавался.
Поступил и экстерном окончил Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко с красным дипломом. Сперва попробовал себя учителем в школе. «Слава богу, что только год!» Затем работал в государственном архиве и в обновленной Национальной академии наук Украины. Познакомился с красивой студенткой-биологом того же КНУ, мечтавшей о полетах в космос. И вместе с нею полетел в супружескую жизнь. К молодой семье со временем прибавилась крошечная девочка. Чуть позже убавилась жена. Юлия Аркудова умудрилась попасть по обмену опытом в российскую космическую программу и вырвалась за пределы планеты. Антон, весьма далекий от реальной жизни, обнаружил, что в нагрузку к работе на кафедре истории прибавились обычные домашние хлопоты: подгузники-присыпки, грязная посуда и целая куча не менее важных дел. Хотя и любил жену и дочь, но в глубине души, а зачастую и в беседах с друзьями он сознавался, что хуже него на белом свете никто не живет.
За долгие годы Антон ни разу не приезжал к отцу. Только звонил дважды в год — на именины и на день рождения Игоря Васильевича. Старая глупая ссора из-за учебы образовала между родными людьми пропасть.
Игорь Аркудов тем временем из бывшего советского ученого превратился в личность мирового масштаба. Стал директором какой-то археологической группы по линии ЮНЕСКО и снова заколесил по миру. Он был настолько увлечен наукой, что совершенно не интересовался жизнью сына и внучки. Увидеть последнюю так при жизни и не успел. На день вернувшись из раскопок в Сирии и направляясь на симпозиум в Шотландию, Игорь Васильевич тихо скончался. За час до смерти, как оказалось, вспомнил о родне.
— Какое, твою мать, убежище? — совершенно не похожий сейчас на беспристрастного ученого, шипел Антон. Развернул блокнот вверх тормашками. — Или ты витал в своих фантазиях, когда писал эту хренотень? И что за ключ? Тебе бы в больнице лежать — остался бы цел и невредим. Синдромы, переутомления, вояжи по миру… Убил ты себя, татку…[2] И вместо прощального письма подсунул мне какую-то чертовщину.
Перед глазами мелькнули картины детства. Длительные поездки, утомительные путешествия по горным перевалам: рюкзаки, палатки, костры, люди в комбинезонах цвета хаки. Но остров Пасхи упрямо не желал появиться в памяти.
Отец оставил после себя немыслимое количество загадок. Те несколько абзацев буквально обжигали таинственностью. Антон был заинтригован, к тому же с похмелья и очень хотел побыстрее разгадать послание сумасшедшего отца.
Блокнот не поддавался. Строчки оставались бессмысленным набором символов. Ни рисунка, ни дополнительной подсказки, кроме упоминания о загадочном числе тринадцать. И при чем здесь его студенческий доклад? Какое отношение закарпатские предания о песиголовцах в сопоставлении с древнеегипетским культом Анубиса имеют к разгадке тайны? Но ведь не зря же любитель загадывать ребусы о нем вспомнил. Ой, не зря.
— Что же это такое? — спросил Антон у фотографии. — По-моему, ты просто решил пошутить. Вот только зачем?
Игорь Аркудов добродушно улыбался с фотокарточки. Такой же, как и когда-то — из детских воспоминаний. Добрый, слегка наивный и забывчивый. Бесконечно любимый отец маленького гения. Вот еще, кстати, шарада. Почему из всех их совместных фотографий удосужилась чести быть отобранной именно эта? С пирамидой Унаса?
— Ну не вундеркинд я больше! — в сердцах простонал Антон. — Позабыл я твою науку. Никаких больше инков и Болон Окте с попольвухами и бхагаватгитами. И остров твой не помню.
Однако что-то подсказывало необходимо расшифровать странное послание во что бы то ни стало. Уж слишком от него разило обреченностью. Папа был не из тех, кто мог поддаться так называемой «Панике-2012», благодаря которой десятки сумасшедших выстраивали себе подземные схроны. Кто-то боялся падения на Землю метеорита, кто-то грезил смертоносным вирусом, словно пожар охватывающим человечество. Кого-то волновали солнечные штормы. А кто-то старался запрятаться подальше от цивилизации на всякий случай. Но только не отец. Несмотря на легкое «профессорское» сумасшествие, Игорь Аркудов был трезвомыслящим ученым.
— Как бы там ни было, — проворчал Антон, хватая со стола ручку и чертя на чистом листке бумаги пустую «дешифровочную» таблицу, — ты меня уговорил, отец. Но не дай бог в твоем блокноте окажется набор старинных рецептов по вострению бронзовых наконечников!
Внешне взрыв выглядит просто. Короткая вспышка — и земля будто вскипает, становится дыбом. А следом по ушам бьет такой грохот, что даже не слышно посвиста разлетающихся осколков.
— Покинуть транспорт!
Рация разразилась коротким истерическим возгласом и надолго замолчала.
Вокруг ревели взрывы. Так часто, словно началась новая мировая война. Грузовик содрогался от звуковых колебаний.
«Бах!.. Бах!.. Ба-бах!..»
Кто-то кричал и звал на помощь; не сразу разобрать, женщина или мужчина. На тент упало что-то тяжелое. Металлические крепления застонали, но выдержали.
Рыжий первым скрылся за трепещущим брезентом. Следом в объятия летнего вечера выскочил Грифович. Бойцы привычно посыпались из грузовика, заученно рассредоточиваясь, насколько это было возможно в довольно тесном пространстве между воротами.
Внутренние ворота ЛАЭС оставались закрытыми. Военных зажали в узком проходе между стен; змея колонны замерла. Башенки бронетранспортеров беспомощно вертелись, выискивая врага. Солдаты окружали транспорт, беспорядочно рассеявшись по территории. На двоих грузовиках откинули тенты. Над бортами поднимались вороненые стволы крупнокалиберных пулеметов НСВ-12,7 «Утес». И лишь стрелять было не в кого.
В воздухе висел густой мат. Люди орали, словно от криков могла проясниться ситуация.
Рядом с командирским БТРом у переносной рации суетился связист. Рядом с ним, сотрясая воздух кулаками, бесновался полковник Орлов.
— Дай мне связь, мать твою! — потребовал он. — Быстрее!
— Помехи…
— Замуровали, сволочи! — Полковник разразился длинной матерной тирадой. Стукнул связиста по плечу: — Дуй к замыкающим. Пусть таранят задние ворота. Вынырнем оттуда и рассредоточимся — покажем уродам, где…
Перед высадкой некоторые солдаты успели обзавестись личными коммуникаторами, называемыми «воки-токи». Большинство бойцов не успело. Однако этот факт уже не играл какой-то важной роли: во-первых, воинство снабжали личной связью во время построения, которого не было, а во-вторых, неизвестный противник глушил любые радиосигналы, пусть даже особо мощные или сверхкороткие. Потому ни Орлов, ни кто-либо из журналистов не могли воспользоваться даже банальным мобильником, чтобы сообщить об атаке на ЛАЭС и вызвать подкрепление. А лучше — сообщить о происходящем отставшей бронетехнике. По расчетам она должна находиться близко. Одна надежда — там поймут и нанесут удар в тыл неведомому противнику.
Ба-а-бах!
С опоясывающей электростанцию стены брызнул град отломанных кусков бетона. Громадная глыба ударилась в дорогу всего в полуметре от Орлова. Полковник, побагровев, замахал кулаками.
— Где эти суки?! — заорал он. — Рассредоточиться, мать вашу! Определить противника! Террористы с ракетными установками, блин! Да кто это такие?
Везде царила неразбериха. Воздух вскипал серебристыми осколками каменной крошки. Кружились облака пыли. Беспорядочно валялись треножники камер и микрофоны. Камеры и фонари, впрочем, бесперебойно работали, рядом суетились операторы. Даже в момент смертельной опасности мало кто бросил свой инструмент. Бесстрашные служители десятой музы пытались заснять каждый миг происшествия. Им в противовес метались по дороге журналисты; этим не чуждо было чувство самосохранения. Некоторые благоразумно лежали, уткнувшись лицами в бетон. Только Людмила Батурина, то открывая, то закрывая рот, стояла под светом прожекторов. Ветров подумал, что на следующий день все новостные системы будут громко вопить о «героической отваге молодой телеведущей».
— Лежи, дуреха! — откуда-то выскочил майор Свистюк.
Батька несколькими широкими шагами подбежал к девушке. Подхватил ее за талию и зашвырнул между стеной и корпусом БТРа. Людмила только жалобно пискнула. Прижалась белоснежной спинкой топика к грязному колесу.
Над высокими стенами разбухали огненные шары. Некоторые долетали со стороны средних ворот, с жужжанием проносились над армейской колонной и исчезали за мрачной тушей ЛАЭС.
— Снайперам и пулеметчикам, тля! — разносились приказы полковника. — Занять позиции, мать вашу!
— Где? — спросил кто-то.
— В п…де! Хоть на вон тот микроавтобус залезь.
— Я лучше на стену. Там лестница вверх…
— Лестница? Что ж ты, сосунок, мне голову моро…
Ба-бах! Пронзительный визг осколков.
Территория вокруг центра управления атомной станции, окруженная двумя стенами, выглядела довольно целой — большинство снарядов невидимого противника ложились поближе к энергоблокам. Со стороны ЛАЭС ответа не было. Никто не мог и предположить, что для потенциальной атаки на электростанцию могут использовать тяжелое оружие.
— Ни хера не видно, — пожаловался Грифон, полуприсевший недалеко от Романа. — Со всех сторон стены. И еще, падлы, все телевизионные прожектора в нашу сторону поставили.
Точно расслышав его, полковник отдал приказ «стрелять по осветительным приборам». Кто-то из журналистов запротестовал, но тщетно. Воздух раскалился от скупых очередей «Калашниковых» и «винторезов». Короткое «трак-трак», и лопнул первый прожектор. «Так-так-так» — сразу два взорвались горячими осколками.
Дополнительная подсветка погасла. До поздней летней ночи оставалось еще далеко, но еще вопрос, что лучше — бой в кромешной темноте или бой при свете?
— Хрэн пападут, — обрадовался Молодой.
Раньше он никогда не принимал участия в боевых действиях. Смуглая кожа армянина налилась зеленоватой белизной; пальцы судорожно сжимали автомат.
— А если у них тепловое наведение? — спросил кто-то невидимый за тушей бронетранспортера.
— Высе равно нэ пападут, — с плохо скрываемой надеждой в голосе ответил Молодой.
По небу прочертила дымно-огненный след ракета. Снаряд перевалил через стену и рухнул прямо в угол между дорожным покрытием и последними воротами; в то самое место, где минуту назад находилась госпожа Батурина. Кажется, там также стояли ученые-инженеры. Кроваво-апельсиновые языки потекли по стали ворот. Развороченный бетон застучал по створкам.
Телеведущая сдавленно охнула, догадавшись, какая участь ее ожидала, если бы ни майор.
Еще один снаряд угодил во внутренние ворота чуть повыше предыдущего. Сталь прогнулась, по горячему металлу побежали разводы растопленной краски. Брызги раскинуло на добрый десяток метров.
— Бля-я-я! — орал какой-то журналист, схватившись за обожженное краской лицо. — Помоги-те-е-е!..
Щуплый снайпер, которого продолжал поносить Орлов, преодолел последнюю ступеньку металлической лестницы. Упал на колено у края стены — там пролегал невидимый снизу бортик. Рывком привел в боевое положение невероятно длинную В-94, положил ее на кромку стены, замер на несколько секунд. Еще трое стрелков уже поднимались за ним, когда паренек резко отклонился назад. Сухой выстрел винтовки на миг заглушил остальные звуки. Пуля ушла в неизвестность.
— Есть контакт! — не меняя позиции выкрикнул снайпер. — Снял одного!
— Молодец, мать твою! — похвалил полковник. — АГС туда тащите! И хоть один «печенег»! И ворота мои где? Где мои ворота?..
Отряд находился в ловушке, и требовалось как можно быстрее вырваться из нее на оперативный простор. Как для того, чтобы дать отпор неведомым нападающим, так и чтобы избежать общей гибели в тесноватом для такого количества людей закутке.
Взрыв потряс стеной, точно обрывком газеты. Бетон проломился вперед — чуть ниже удачливого снайпера. Из громадной трещины, повитой согнутыми зубьями арматуры, лишь на миг вырвалось пламя. Стрелка отшвырнуло. Его тело в мгновение покрылось кровавыми пятнами. Кувыркаясь и уронив винтовку, снайпер пролетел многометровую высоту и замер на дороге.
Следом за первым снарядом в стену вонзился второй. Ракета ударилась в край разлома. Огненная волна накрыла карабкающихся вверх солдат. Те замерли. Когда огонь погас, медленно двинулись вперед, прижимаясь спинами к бетону.
— Валят как, уроды, — шипел майор Свистюк. — Продохнуть не дают.
Майор поглядывал на раздающего приказы полковника. Орлов заметил его взгляд. Нахмурился, побагровел:
— А вы, бля, что здесь делаете? Бегом к последним воро…
Приказ полковника оборвался громким ударом. Одновременно раздался рокочущий скрип — замыкающему БТРу удалось развернуться и удариться бронированным лбом в ворота. Промежуточный заслон был явно хрупче ворот, оберегающих электростанцию. Но бронетранспортеру не удалось набрать скорости на коротком пятачке, и удар получился несильным. Металлические створки прогнулись вперед — к проезжей части, но остались на месте, повиснув на верхних петлях.
Рядом с воротами расцвело облако пламени. Внутрь залетели комки земли и обломки бордюра — снаряд угодил в цветочную клумбу. Невзирая на опасность, «таран» пополз обратно, стукнулся в стоящий за ним бронетранспортер и снова ударил в ворота. На сей раз обычный металл поддался броне. Створки рухнули на крышу БТРа, удерживаемые тяжелой щеколдой; боевая машина устремилась вперед, таща за собой бесполезные железяки. Башенка торчала из-под створок, словно узелок галстука из воротника, ствол КПВТ поворачивался с трудом. Но все же работал. На ходу из башни полился расчерченный трассирующими пулями шквал.
Вокруг замыкающей машины, вырвавшейся на свободу, вскипали огненные вихри. По бронированным бокам и раскачивающимся створкам ворот барабанили осколки. БТР отстреливался наугад, продвигаясь вперед и выискивая противника. Стоящие в середине колонны грузовики заревели двигателями. Не щадя бамперов и кузовов, они притирались к стенам — давали дорогу боевым машинам. БТРы протискивались между ними, высекая искры и натужно ревя моторами.
— Чего стоишь, второй?! — орал полковник, тыча пальцем в бронетранспортер, перекрывавший проход между воротами и колонной. — Выезжай!
Неизвестно, смогли ли услышать приказ водитель и стрелок БТРа. Но машина завращала колесами и выехала во внешний двор электростанции. Рьяно отстреливаясь, она расположилась левее «тарана» и сбавила ход.
За «вторым» БТРом поползли остальные. Бронетранспортеры выезжали задом; пока водители разворачивались, башенки кружились, громыхая очередями во все стороны.
— Вперед! — скомандовал полковник Орлов. — Всем за мной! Сразу за воротами рассыпаться цепью! Боровцев — правый фланг, Иванов — левый! Снайпера спецназа остаются на местах, двое — занимайте позицию у ворот! Свистюк, охраняешь сектор! И чтобы ни одна шавка тут не пробежала …б вашу мать! Берегите журналистов. И откройте станцию наконец, уроды недоделанные! Эй, ты куда погнал, мудак? Куда погнал? Правее держись! Там у них угол огня похуже будет.
— Выполнять приказ! — взревел майор Свистюк.
Маленькое войско в полном беспорядке двинулось к разрушенным воротам. Там было страшно, но находиться в ограниченном пространстве было еще страшнее.
— А мы туты астанымса? — спросил Молодой.
— Воевать охота? — прищурился Свистюк. — Так иди вон, с журналистами воюй.
— Чего?
— Того! Видишь тех троих гражданских? — Майор указал на двух репортеров и оператора с тяжелой камерой на плече, которые бежали следом за колонной, надеясь заснять боевые действия на внешней территории ЛАЭС. — Мигом их верни сюда. И чтобы волос не упал.
— Есть! — Молодой опустил автомат, пригнул голову и с места ринулся за журналистами: — Сытой, мат тываю! Сытой!
Спустя минуту он догнал работников СМИ и схватил оператора за шиворот.
— Пусти! — заорал оператор, с азартом вырываясь. — Там Пулитцеровская премия!
— Да хот баба голая, — не согласился Молодой. — Вам пыриказано вэрнуться!
— Имею право! — возразил оператор. И тут же остановился, с ужасом поглядывая на ствол «Калашникова», упирающийся ему в живот. — Э-э-э…
— Вы не военные журналисты! — перекрикивая шумы стрельбы, проорал ему майор Свистюк. — Возвращайтесь назад!
Оператор, понурившись, поплелся обратно. Впрочем, не забыл заснять эпизод с автоматом.
Журналисты в нерешительности остановились. Один проскрипел зубами, оценивая невысказанную угрозу. Сплюнул, но пошел назад. Второй вдруг развернулся и припустил со всех ног.
— Есыли Бата гаварит вазвращаться, — поучающим тоном заметил Молодой, от волнения коверкая русские слова еще больше, — зыначит, нада вазвращаться.
Тяжелый кованый полуботинок догнал журналиста прямо в копчик. Репортер завизжал, прикрыв руками ушибленное место, и покатился по бетону. Турок схватил его за ногу и потащил обратно.
— Ветер, — шепнул майор, — писака заснял некультурные действия нашего товарища. Он имел в виду разговор между Молодым и оператором. — Разберись.
Роман кивнул, криво улыбаясь.
Когда пригнувшийся под весом стационарной камеры оператор проходил мимо, Ветров неосторожно поскользнулся. На ровном месте, увалень такой! И прямо под ноги оператору.
— Осторожнее, старлей! — прикрикнул Свистюк.
— Извините, — пробормотал Роман, когда оператор не смог удержаться на ногах и перелетел через него.
Камера с грохотом стукнулась о бетон, превратившись в бесформенную кучу пластика и стекла.
— Ты что наделал, мудак! — завопил журналист. — Она же стоит больше однокомнатной квартиры в Москве!
Сразу несколько взрывов громыхнуло по другую сторону стены. Настолько близко, что майор немедленно заревел:
— Всем укрыться! Не изображать героев, мать вашу!
Ветер подхватил остолбеневшего оператора под локоть, потащил его к ближайшей машине…
— Куда?! — в расстроенных чувствах выкрикнул тот. — Ты мне камеру разбил, скотина!
Он размахнулся и ударил Ветрова в ухо. Роман инстинктивно блокировал удар. Новый близкий залп заставил старшего лейтенанта оставить журналиста и упасть под прикрытие грузовика.
— Урод какой! — злобно крикнул ему оператор. — Ты у меня…
Целая серия взрывов наполнила собой все пространство между стенами. Били явно из чего-то наподобие «Василька». Не слишком мощные, однако кучные и весьма действенные в замкнутом пространстве. Кузов соседней машины вспух от прямого попадания. Три другие мины вздыбили землю и бетон. Только что стоял журналист — и вдруг валяется окровавленное, изорванное осколками тело. Нескольких солдат и репортеров подхватило воздушной волной и швырнуло на стены. Копоть смешалась с кровью.
Люди кричали, не в силах услышать себя.
У многих из ушей и носов лилась кровь, глаза покрылись сеточками разбухших капилляров. Контузило всех.
Солдаты лежали вперемешку с журналистами. Многие на какое-то время лишились сознания.
Роману показалось, будто кто-то огромный со всей силы ударил его с двух сторон могучими ладонями по голове.
Перед глазами плыла мутная кровавая пелена. В ушах ревел замедленный оглушительный гул, сердце стучало прямо в висках. Рот заполнился горечью и рвотой. Окружающее завилось в беззвучный и непроницаемый для зрения кокон. Почерневшие машины, покрытые гарью бетонные стены, окровавленные тела вертелись в медленном вальсе. Земля уплывала куда-то к роскошным зарницам артиллерийского огня.
Время закуклилось вместе с пространством. Механизм биологических часов остановился, перестрелка и крики остались где-то за пределами ощущений.
За стенами ревели взрывы. Кто-то стонал, булькая горлом.
— Эй, ты меня слышишь?
Ветрова похлопали по щекам.
Роман не отреагировал. Невидящими глазами смотрел сквозь небо и космос — в непостижимые дали неизвестности.
— Очнись же, пожалуйста, очнись! — Его подняли за воротник. Потрясли.
Из тумана показалось бледное лицо, окруженное ослепительно-золотым нимбом. Насколько прекрасное, что казалось: вот-вот за спиной божественного создания раскроются крылья.
— Чт… — пробормотал Роман.
Мысли перемешались и спутались. Не удавалось сконцентрировать взгляд на одной точке. Липкая мерзость текла по шее, пробиралась под рубашку на груди.
— Вставай! Там ваших бьют!
Ветрову с трудом удалось понять, что тормошит его Людмила Батурина. Она говорила о чем-то страшном. Об атомных взрывах на территории России, о проклятых террористах, завладевших тяжелой артиллерией, об угрозе для Ленинградской АЭС. О том, что Ветер едва ли не единственный на побоище, кто выглядит живым.
— Слышишь меня? Там ваших почти перебили!
— Как? — опомнился Роман.
С помощью девушки приподнялся на локте. Затем с трудом, в несколько приемов, сумел встать.
Вытянутый двор между воротами изменился до неузнаваемости. Несколько грузовиков горели, отравляя воздух смрадом коптящей резины. Повсюду валялись изуродованные тела бойцов и журналистов — вперемешку, где кого застала смерть. Но еще кто-то носился в дыму, что-то старался делать. Свистюка не было видно, и Роман тяжело, пошатываясь, направился к внешним воротам.
Снаружи в уходящем свете позднего северного вечера бушевала настоящая война. Один БТР коптил багровым темным пламенем. Остальные застыли, поврежденные, а может, просто брошенные. Понять что-либо на расстоянии было решительно невозможно.
Хотя… Кажется, один еще огрызался, а другой спешно удирал куда-то прочь с поля боя. Или же — выполнял какое-то задание. Откуда знать? Видимая из ворот часть прилегающей территории сплошь была изрыта дымящимися воронками. Над зданием администрации поднимались огненные языки. Вражеские залпы поредели и реже ложились в цель — видимо, бойцам полковника Орлова удалось уничтожить немалое количество неизвестных противников. Но стрельба продолжалась. А вот пехота, кажется, оттягивалась в стороны, стараясь уйти из сплошного ада.
Домики и пристройки превратились где в решето — от шквального огня БТРов и пулеметов, а где в разворошенный хлам — после попадания ракет. Территория напоминала большую, объятую пламенем помойку. Казалось, даже небо над ней горит, исходя вонючими запахами жженой резины и плоти. Поодаль полыхал и краешек соснового леса. Хвойные красотки в бору потрескивали, кивая горящими головами, над ними расстилались тучи маслянистого дыма.
На фоне вакханалии метались солдаты. Большинство бойцов полностью потеряли ориентацию. Молодой солдатик, наверное, контуженый, повернулся и начал стрелять в товарищей, засевших позади него. Не попал. И тут же свалился под ответной очередью.
Из люка застывшей неподалеку от ворот машины вылез водитель. Тут же пошатнулся. Схватился руками за грудь и полетел на землю.
— Держитесь, сосунки! — безадресно орал где-то вблизи полковник Орлов. — Вали их всех! Мать!.. Держитесь! Скоро помощь придет!
Из-за кирпичных построек, беспорядочно рассыпанных вокруг ЛАЭС, выдвигались фигурки врагов. Неизвестные бойцы, кто в маскировочных комбинезонах, кто вообще в штатском, перебежками приближались к заветной цели. Раз за разом они отплевывались вспышками очередей, падали под ответным огнем, но упорно продолжали атаку. Откуда-то из-за леса их поддерживали минометы и ракетные установки.
Роман попытался понять, кто же это напал на станцию? Понятно, что террористы, но не слишком ли их много? Да еще с тяжелым вооружением. Такого расклада изначально не предполагалось. Откуда неведомый противник вообще мог взять ракеты и прочее? Захватить где-нибудь? Но не настолько это легко. Не Кавказ — сравнительно спокойные места, да еще поблизости от одного из крупнейших городов.
Не ко времени. Рассуждать можно долго, только гораздо важнее отбиться, и уж потом выяснять, кто это сумел организовать подобное событие.
Сквозь шум стрельбы и канонаду взрывов прорезался басовитый рев. Со стороны городка к электростанции ползло приземистое чудище. Бесшумно повернулась носатая голова. «Пу-бум!» — громада отодвинулась назад. В здание администрации ударила тяжелая болванка. Чудом уцелевшие стекла брызнули осколками. Треснула увечная стена, обвалилась крыша. На засевших у здания солдат посыпались обломки кирпича и клочья рубероида.
— Танк! — заорал кто-то.
Двое солдат огрызнулись из гранатометов. Но подготовка нынешней пехоты явно хромала, может быть, гранатометчикам вообще не доводилось использовать штатное оружие в целях экономии драгоценных боеприпасов, и обе гранаты прошли мимо цели.
— Отступаем к станции! — тщетно силясь перекричать раскаты взрывов, крикнул полковник. — И по триплексам ему бейте, по триплексам!
Появление у неведомых террористов танка было последней каплей для мало что понимающих, ошарашенных внезапным боем бойцов. Любой стойкости есть предел. Ладно, какая-нибудь мелкая стычка, но настоящее сражение, да на практически открытом, насквозь простреливаемом месте! И еще грозная махина, так и норовящая подойти поближе, да пройтись гусеницами по нежной человеческой плоти. Тут у кого хочешь нервы не выдержат, тем более, молодые солдатики даже не понимали, за что им приходится умирать.
Многие просто разбегались или сидели в полной прострации, и лишь сохранившие самообладание пятились к воротам. Последние, наверное, слышали про закон любой войны: хочешь уцелеть — дерись до последнего.
Роман машинально провел руками по разгрузке, взглянул на висевший на ремне автомат. Против танка его снаряжение ничего не стоило.
В голове все еще гудело. Подташнивало, пусть не столь сильно, как в самом начале. Да и не до того сейчас было. Следовало найти какое-то действенное оружие, и парень сделал несколько шагов к ближайшему, с виду почти целому, грузовику.
По другую его сторону среди нескольких безжизненных тел обнаружился Свистюк. Майор сидел, обняв почерневшего от копоти Молодого, судорожно гладил турка по непокрытой голове:
— Сейчас, малыш. Сейчас станет легче. Ты открой пошире рот — чтобы уши отошли. А тогда мы с тобой поднимемся и покажем сраным террористам, что такое российские войска специального назначения.
— Вы живы? — спросила появившаяся невесть откуда Батурина.
— Более приятного вопроса мне в жизни никто не задавал, — вдруг расхохотался майор. В глазах его светилось что-то безумное. — Если все мои хлопцы в таком же состоянии, как я, то сегодняшний день — просто праздник какой-то.
— Ну, я к нашим пойду, — растерянно пробормотала телеведущая.
— Йды, дытятко, йды,[3] — отечески согласился майор. — А мы тут воевать продолжим…
В живых осталось пятеро журналистов. Еще двое были тяжело ранены: одному оторвало руку, второй едва дышал, сипя пробитыми осколком легкими. Репортеры сбились в тесную группу за наклоненной взрывом кабиной здоровенного «КрАЗа». Без слов перебинтовывали раненых обрывками одежды и бинтами из чудом обнаруженной аптечки. Девушка бросилась помогать.
Оператора «Веб-ТВ» безудержно тошнило. Он сидел, обняв руками колени, и харкал желчью. Бормотал что-то о конце света.
— Рехнулся, — заметил журналист, которого руководство отстранило от выступлений в прямом эфире.
— Весь мир рехнулся, — ответила Людмила, стараясь не смотреть на обугленные тела.
Невероятным усилием сдержала рвотный порыв, отвернувшись от оператора.
Вспомнила вдруг, затряслась:
— А Ира где?
«Запрещенное» светило журналистики молча кивнуло в сторону. Под оторванным колесом грузовика лежало бесформенное нечто. Чуть поодаль, из воронки под дальними воротами ЛАЭС, виднелись халаты инженеров Дмитрия Всеволодова. Больше никому не удалось уйти от смертоносных разрывов.
Людмила без сил рухнула на бетон. Вцепилась себе в волосы и зарыдала.
Не найдя поблизости никакого гранатомета, Роман торопливо вернулся к проему ворот. Пехота отступала, некоторые бойцы уже торопливо вбежали во двор, но хватало и оставшихся на простреливаемом пространстве. И почти никто не думал, что заветный двор в настоящее время является настоящей ловушкой. Пока он казался спасением, и почти никто даже не пытался отстреливаться. Просто бежали, падали, вновь вскакивали… Напрасно уцелевшие в бою офицеры стремились восстановить подобие порядка. Их просто не слушали.
Ветров пристроился у краешка разломанной рамы ворот и попытался прикрыть отступавших. Короткими очередями поливал выдвигавшиеся из-за здания администрации тени. Крепко стискивал зубы, стараясь проигнорировать нарастающий рокот двигателей танка.
Еще кто-то засел неподалеку. И лупил откуда-то сверху пулемет. А так — даже не понять, есть ли еще кто живой и готовый драться до последнего — раз ничего другого все равно не остается.
Кому-то повезло миновать проем ворот, но очень многие полегли по дороге. Хотя некоторые из упавших еще продолжали ползти. Не каждого достала пуля — некоторые сообразили, залегли и теперь пытались достичь цели более медленным, зато менее опасным способом. Кто-то даже повернулся и стал отстреливаться.
Если бы не танк!
— Ты как? — Свистюк припал рядом с Романом, взглянул на поле боя.
Пули выбили каменную крошку рядом с ними. Пришлось пригнуться. Ветров воспользовался паузой, сменил магазин.
— Нормально.
До «нормально» было явно далеко, но раз жив, все прочее пока мелочи, не стоящие внимания. Или — пока жив?
На стене засели двое уцелевших снайперов. Длинные стволы В-94, потомков легендарных ПТР Великой Отечественной войны, шумно рыкали, посылая пулю за пулей. Тяжелейший снаряд калибра 12,7x108 миллиметров играючи пробивал бронежилеты врагов, доставая атакующих даже сквозь кирпичные стены полуразрушенных домов. Но против танковой брони снайперские винтовки были бессильны. Танк, обычная «семьдесят двойка», даже без активной защиты, — видно, цеплять ее не было у террористов времени, — неумолимо подкатывал ближе. Под прикрытием его брони двигалась вражеская пехота. К счастью, Т-72 пер под изрядным углом к воротам и не мог выпустить снаряд прямо во внутренний двор. Большая группа террористов скопилась у стен горящего административного здания.
Ба-бах!
Часть корпуса администрации рухнула, погребая под завалами пытавшихся укрыться там нападавших. Из-за облака пыли в небо устремилась очередь — погибший после смерти не перестал стрелять.
— Молодцы! Хорошо дали! — неизвестно кого похвалил Свистюк. — Знать бы, кто стрелял.
Вопрос был резонным. Тяжелого оружия выступившие на охрану ЛАЭС не имели.
Бах! Ба-бах! Луп! Луп!
Ракеты посыпались на обезображенный двор. Наступавшие разбежались.
— По своим стреляют, — удивленно заметил приползший к проему Орлов. — Хвала тебе, Господи, что умных террористов не бывает! А может, наши подошли?
Полковник был покрыт пылью и крошкой, но, кажется, каким-то чудом так и остался невредимым посреди всеобщей бойни.
Снаряды беспорядочно взрывались за внешней стеной. Ни один не попал в строения электростанции. Казалось, противники решили перестрелять друг друга. Даже танк застыл, пока танкисты решали, то ли двигаться дальше, то ли переключиться на нового противника.
В отдаленном лесочке, из которого перед тем велся огонь, вспыхнула громкая перестрелка. Там явно шел бой. Не легкая стычка, настоящее сражение.
— Ребята! Наши! — проорал Орлов со всех сил.
Чувствовалось, он бы с готовностью поднял уцелевших бойцов в контратаку, чтобы зажать террористов между двух огней. Только против танка на открытой местности любое наступление бесполезно.
У ворот стало чуть полегче. Пули продолжали свистеть, но в сравнении с тем, что было пару минут назад, их посвисты казались редкими.
Ветров воспользовался передышкой, высунулся и осмотрел ближайшие окрестности. Неподалеку, в какой-то сотне метров, рядом с убитым бойцом лежала самая дорогая вещь на свете — труба гранатомета. Вот только добраться до нее…
Если добежать до воронки, потом — до небольшого бугорка…
— Прикройте! — Роман вздохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и бросился к желанной находке.
— По триплексам бей! — кричал позади снайперам полковник. — Слепи его, гада! И пехоту отсекай! Пехоту!
Пули вздыбили фонтанчики чуть в стороне, но старший лейтенант уже достиг спасительной воронки и упал в нее. Перевел дух и, прижимаясь к земле, пополз к намеченному бугорку. Лучше уж медленнее, но целее.
Танк постоял и снова медленно двинулся вперед. В мужестве террористам отказать было нельзя. Даже с необеспеченным тылом они пытались достичь поставленной цели. А что им еще оставалось? Меньше двух часов до Питера — кто знает, вдруг оттуда пришлют подмогу? Пусть даже нет связи. Тянуть в любом случае не стоило.
В лесу тем временем стало немного тише. Ракеты перестали падать на станцию. Но передышка могла означать что угодно.
— Станцию откройте… — Полковник ругался самыми грязнейшими конструкциями. — Где, бля, обслуживающий персонал?
Ленинградская «атомка» молчала. Все, кто смог бы ответить на этот вопрос, погибли вместе с главным инженером еще во время первых взрывов. Молчали и пулеметные гнезда, установленные над воротами.
— Может, взрывчатку заложить? — прохрипел, обращаясь к полковнику, майор Свистюк.
Батю все-таки зацепило. Бронежилет на боку был разорван и окрасился кровью.
Орлов приподнялся на локте:
— У нас есть взрывчатка?
— У меня, старого хохла, все есть, — попытался улыбнуться майор. — Лишь бы машина целой была. Там имелось трошки.
— Лады! Взрывайте! Здесь все поляжем! — Полковник оглядел остатки своего воинства.
Оказавшись вне зоны обстрела, бойцы потихоньку приходили в себя. Перевязывали многочисленных раненых, кто-то извлек из уцелевшей машины цинки с патронами и теперь набивал опустевшие магазины.
На глаза Орлову попалась Батурина, и полковник немедленно приспособил журналистку к делу.
— Майора перевяжи! Не хрен без дела ошиваться!
Зажимая рот ладошкой, чтобы не стошнило, телеведущая занялась Свистюком. Батя скрипел зубами, но терпел, пока холодные женские пальчики опоясывали его живот обрывком бинта. Промедол Батя вколол себе сам.
А танк тем временем надвигался. Но и Ветров наконец дополз до вожделенной цели. К его немалому удивлению, гранатомет оказался «Вампиром». Каким образом новое оружие попало в войска, старший лейтенант не знал. Просто привык к гораздо более старым моделям, наследию предыдущей власти, а тут…
Судя по чистоте трубы, солдатик воспользоваться гранатометом не успел. Еще странно, что не бросил во время бегства. Гранаты, целых две штуки, так и покоились в чехлах на спине.
Зарядить грозное оружие было делом нескольких секунд.
Т-72 двигался уже не столь уверенно, словно на ощупь. Видно, выстрелы снайперов достигли цели, разбили триплексы, и экипаж не мог контролировать местность. Пехоты за махиной не было. Вернее, кто-то суетился у внешних стен электростанции, но находился далеко от грозной машины.
Танковая пушка с невероятным грохотом выпустила снаряд. Еще не отошедший от прежней контузии Ветров невольно дернулся.
Ничего. Враг проходил мимо, подставляя лежащему старлею борт. Нельзя упустить такой случай!
Пули иногда посвистывали над полем, и пришлось приложить некоторое усилие, чтобы оторваться от спасительной земли.
Двум смертям не бывать. Роман встал на колено, прицелился, благо до танка было-то с полсотни метров, и плавно спустил курок. Комбинированная граната впилась в не защищенный дополнительными экранами борт. Как раз туда, где под башней в автомате заряжания должен был храниться боекомплект.
Старший лейтенант машинально упал, потянул вторую и последнюю гранату, но она не понадобилась.
Несколько мгновений ничего не происходило. Танк продолжал все так же двигаться вперед, а затем словно вспух изнутри.
Грохот был такой, что заложило уши, а по голове словно ударили чем-то очень тяжелым. Башня «семьдесятдвойки» оторвалась, взлетела вверх, кувыркаясь, и рухнула на землю.
Ветров не слышал восторженных криков засевших в воротах и на стенах бойцов. В ушах у него стоял звон, мучительно хотелось немного полежать в тишине, однако нужно было уходить. Ветров подхватил гранатомет: вдруг еще понадобится. Где ползком, где — короткими перебежками, стал отступать к электростанции.
Он не мог знать, что бойцы Свистюка добились еще одного немалого успеха. Благодаря взрывчатке удалось приоткрыть одну из створок последних ворот, и первыми во внутренний двор электростанции ринулись Рыжий, кое-как оживший Молодой и сам майор.
— Давайте сюда — все чисто, — крикнул Рыжий, высовываясь из щели в воротах.
Полковник распорядился «впихнуть журналистов» и лишь затем занялся бойцами.
— Раненых туда заносите! Раненых! Патроны не забудьте! Куда «Утес» бросили? К теще на именины приехали, что ли? Да пошевеливайтесь, мать вашу тридцать три раза через колено!
Если бы кто еще объяснил, почему опустела станция, и что за враг вдруг атаковал ее, не считаясь с потерями! Если бы!
Тема: Глобальное потепление или?..
Подтема: Катаклизмы и природные бедствия в 2012 году
Планируемый выход — 10 сентября 2012 (запрещена к трансляции в эфир как провокационная)
…по сравнению с любым годом нового или прошлого тысячелетий количество необъяснимых природных аномалий ужасает. Катаклизмы происходят с пугающей частотой. Кроме того, землетрясения, цунами, извержения вулканов, грозы, торнадо и другие природные бедствия обладают невероятной мощью и продолжительностью. Только ураган «Селеста-2», бушевавший на восточном побережье Североамериканского Содружества, унес жизни 4017 человек.
Мы можем проследить краткую хронологию самых масштабных бедствий, начиная с 1 января 2012.
3 января — так называемое ледяное мегацунами, или «Санта», вызванное землетрясением в Северном Ледовитом океане. Волна высотой в 62 метра обрушилась на северное побережье Евразии. Точное число погибших неизвестно, однако счет шел на десятки тысяч.
4 января — землетрясение разрушило береговой шельф неподалеку от города Мурманска, Российская Федерация. Часть суши ушла под воду (в том числе южный берег полуострова Рыбачий и северо-западный берег острова Кильдин), образовались два новых острова. Несмотря на то, что землетрясение было несильным для таких масштабов — всего шесть баллов, во время обвала береговой линии погибло 162 человека.
8 января — в Европейском Союзе зарегистрирована рекордная минусовая температура. Ртутный столбец упал до отметки 35 градусов по Цельсию, что на четыре градуса превышает рекорд 2010 года, зарегистрированный в Польше (31 °C). Морозы держались пять дней. От обморожений умерли девятнадцать человек, более двух тысяч британцев попали в больницу с диагнозом «переохлаждение».
14 января — дожди и резкое потепление на Британских островах. Пострадали двенадцать городов. Наводнения унесли жизни 3245 человек. Примерно столько же пропали без вести.
29 января — окрестности города Нук, Гренландия, заволокло паром, предположительно вызванным резкой активизацией гейзеров.
31 января — после нескольких масштабных бурь в канадской части Североамериканского Содружества начались наводнения. Погибли примерно 200 человек.
Как видим, в январе 2012 года были зарегистрированы аномальные колебания температур, причем по всему Северному полушарию планеты. Ученые не сумели однозначно объяснить этот феномен. Кроме версии глобального потепления выдвигались десятки гипотез. Некоторые из них порой — самые фантастические. Вот одна из них.
Говард Лавербах из Института погоды в Ньюкасле, Британия, предположил, что в океане формируется новое теплое течение, масштабами почти приближенное к Гольфстриму. Подводный поток тепла (от неизвестных действующих вулканов, разломов земной коры или из-за резкого вливания пресной воды в океан) привел к катастрофическим последствиям: ледники продолжили стремительное таяние, а холодный воздух, «вытолкнутый» из воздушного пространства над океанами, «вышел» на побережья Евразии и Северной Америки.
Лаборатории, осуществляющие наблюдение за подводными течениями, не подтвердили гипотезу доктора Лавербаха. Согласно их данным, изменения температур в океанах не выходили за среднестатистическую норму.
Как бы то ни было, начиная с января этого года, масштабы стихийных бедствий увеличиваются. Практически каждый день синоптики регистрируют один-два урагана в Северном и Южном полушариях. На вопрос, что происходит с планетой, никто не может дать однозначного ответа. Фонд Альфреда Бернхарда Нобеля даже учредил отдельную премию и пообещал вручить ее тому, кто первый разгадает загадку природы-2012.
Перейдем к февралю…
На поверхности планеты никогда не бывает тишины. В горах слышны перестуки камней и трели ветра. В океане шумят, накатываясь на берега, волны. В полях колышутся колосья. Леса полны шелеста листвы и птичьих голосов.
Настоящая тишина царит только под землей. Изредка можно услышать падение камней или странное шуршание за бетонными стенами. Кто-то из охранников закашляется, притопнет, и короткое эхо скользнет по коридорам. Но ненадолго. Подземный мрак поглотит любые звуки. Миг, и вновь наступит безмолвие. Навалится на сознание, почти осязаемо прижмет к кровати невообразимо тяжелыми пластами земли.
Мари плотнее укрылась одеялом и обняла подушку. Мысли лихорадочно метались, по лбу стекали горошины холодного пота. Сдерживать истерику казалось безнадежным делом. Проклятая память все время подсовывала обращение Управляющего Четвертым сектором.
Девушка выбрасывала из монолога наиболее заунывные цитаты, пыталась рассмотреть картину в целом. Но безнадежно сдавалась на милость панического страха.
— Крепчайте, — сказал он, несокрушимым бастионом возвышаясь на сцене Комнаты Развлечений. Фосфоресцирующий свет, льющийся из полосок-светильников на стенах, обволакивал его фигуру мистическим ореолом. — Это все, что нам осталось…
Напыщенность, пафос и шаблонные фразы. Деланое сочувствие. Фальшивое сопереживание. Вот как видела Мари этого высокого старика. Девушка чувствовала исходящее от него спокойствие, но принять его не могла. Оно казалось уж слишком навязчивым.
— Держитесь и сумейте осознать тот факт, что Земля превратилась в разоренную пустыню, на девяносто пять процентов покрытую морями. Смотрите, — на белоснежном экране поплыли полосы, затем появилось изображение какой-то местности, сфотографированной со спутника. Кусочек горящего леса. Выжженное поле. Руины маленькой фермы. Одинокие зубцы частокола. Полусгнивший труп собаки у разрушенного крыльца. — Это окрестности Хайфы. — Изображение мигнуло и сменилось фотографией, сделанной с высоты птичьего полета. Нагромождение разломанного бетона и камня. Изогнутые колья толстой арматуры. Оплавленный асфальт, покрытый копотью. Громадные трещины в земле, в одной из них плещется оранжевое пламя. — А это Хайфа… Здесь произошел разлом земной коры…
Кто-то из зрителей застонал.
— Я понимаю, — помолчав несколько секунд, продолжил Управляющий. — Мне тоже больно, и эту боль не передать словами. Все мои родственники остались там… — короткое движение пальцем вверх. — Их не успели спасти… Но сам я выжил. И пришел вместе с вами сюда, чтобы пережить этот ужас. Чтобы, когда все успокоится, мы вышли на поверхность и создали новое человечество. И сделали все, чтобы наши дети не наделали тех же ошибок, что и мы в начале этого тысячелетия. Держитесь, братья и сестры!..
«Заученные фразы. Ничего не значащая болтовня. Да он сам не верит в то, что говорит! Вроде и лицо поднял, и смотрит прямо. Чем же он мне не нравится? Мерзкий старикашка, пытающийся говорить о том, чего почувствовать не в силах».
Мари казалось, что в этот самый момент в других секторах со сцены вещает вот такой же представительный мужчина. Пронзительный взгляд, почтенная седина на висках, волевой подбородок. Человек, которому нельзя не поверить. Но она не верила. Не могла осознать, что все кончено.
«Агей не умер! — кричала она, не слыша, о чем говорит Управляющий. — Это все неправда!»
— Что случилось? — через силу спросила Мари, не чувствуя, что повторяется. — Почему это произошло? Как такое случилось?
Управляющий поднял руки и сомкнул кончики растопыренных пальцев перед солнечным сплетением. За очками блеснули полные боли глаза. Или показалось? Быть может, он просто прищурился?
— Я не ученый — всего лишь администратор, — скромно начал он. — Однако постараюсь ответить на ваш вопрос. Видите ли, человечество совершенно не следило за экологией. Политики и бизнесмены больше заботились о месте под солнцем, чем о сохранности окружающей среды. В прошлом году, согласно правительственным сводкам, стремительное развитие глобального потепления стало необратимым. Уровень кислорода в атмосфере упал до критической отметки в девятнадцать процентов; еще немного, и на открытом воздухе не смогла бы загореться свеча. Химические выбросы, ранее опускавшиеся в почву, начали подниматься в верхние слои атмосферы. Возросла концентрация парниковых газов. Дыры в озоновом слое уже не успевали затягиваться — поблагодарим за это также и наших китайских товарищей, которые, начиная с лета 2011-го, каждый месяц отправляли в космос по десятку ракет. Четыре нефтяных пятна — результат терактов против North American Patrol — погибло более половины всего планктона в океанах…
При этих словах в зале хмыкнул Давид — тот самый парень, с которым Мари разговаривала, путешествуя на каталке. Он сидел чуть левее, на три ряда ближе к сцене. Повернул голову, глянул на Мари. Вопросительно поднял брови.
«Что я говорил?!» — спрашивали его темно-карие глаза. В них светился детский восторг. Словно Давид не думал о том, что мир погиб. Он радовался тому, что оказался прав.
— …и другие неблагоприятные факторы прибавились к росту солнечной активности, который наблюдался с начала этого столетия, — продолжал Управляющей. — Солнце расплавило лед в полярных областях. Северные Европа, Азия и Америка частично оказались под водой. Начиная с две тысячи одиннадцатого, мировая общественность наблюдала наводнения и бури разрушительной силы. Только в Израиле за два последних года произошло более четырех десятков катаклизмов…
Мягкий голос оратора убаюкивал. Сознание отключалось, не в силах осознать правдивость слов Управляющего. Хотелось свернуться калачиком в этом мягком кресле. Уснуть, и чтобы сильные руки бережно накрыли тебя шерстяным пледом. А потом проснуться и узнать, что все приснилось. Глаза закрывались. «Спать. Тебе надо поспать. И все будет хорошо. Хорошо!..»
Но страшная реальность никуда не уходила. Слова Управляющего прорывались сквозь полудрему. Каждый новый звук врезался в подкорку головного мозга. Тупым ножом кромсал сознание. «Ураган „Идальго“ прошел через Гибралтар. Теперь на территориях от Кадиса до Рабата образовалось новое море. Города Алжир, Тунис и греческие острова под водой… — Хочу уснуть. Хочу уйти отсюда хотя бы во сне! — …и обрушился на северные побережья Африки и Аравийского полуострова… — Спать. Уйти отсюда в грезах. И никогда не просыпаться! Пусть все будет хорошо!.. — Высотой около сорока метров… на десятки километров прошел в глубь страны… Все, кто обитал в прибережной зоне Израиля, погибли… — Ну дайте же мне уснуть! Заберите меня. Лучше сдохнуть, чем пережить этот ужас! — …после землетрясения. Между городами Ашдод и Бейт-Шемеш образовалась гигантская трещина… — Хочу уйти. Заберите меня! — …прошла к заливу Акаба через окрестности Беэр-Шева…»
— Скажите? — Мари очнулась от бархатного голоса Давида. — На месте Хадеры также хозяйничает океан?
Управляющий заворошил бумагами, которые сжимал в руках. Нашел необходимую страницу, уперся в нее взглядом.
— К сожалению, — вздохнул он. — Хадера под водой.
— Спасибо, — кивнул Давид без каких-либо эмоций. — Теперь я знаю…
Управляющий продолжил рассказывать. Он ни разу не переступил с ноги на ногу, ни разу не кашлянул. Даже старался смотреть в одну точку. Словно боялся нарушить обреченное спокойствие зрителей.
«Только бы народ не вспугнуть? — думала Мари. — А ведь мужик боится! Вдруг люди опомнятся и ударятся в панику? Дрожит от одной мысли о том, что „зэки“ с воплями бросятся вон из Убежища — в попытке вернуться на поверхность и разыскать погибших родственников. Интересно, каким образом военным удалось так спокойно доставить сюда столько народа? Если верить фильмам, люди частенько устраивают сцены и гибнут в давке, спасаясь от катаклизма. А наши тихо позволили уволочь себя под землю и даже шума не поднимали…»
На стенах мерцали, то наливаясь силой, то угасая, горизонтальные полосы фосфорных светильников. Зал периодически погружался во тьму и вновь озарялся, высвечивая высокую фигуру на сцене.
«Пророк недоделанный, — зло подумала Мари. — Лучше бы сказал, как дальше жить. Не могу я больше слушать эти кровавые цифры. Там погибло столько, тут — еще больше… Зачем мне это?»
— …никто не успел спастись. Восемь миллионов жителей всего за несколько минут, пока расширялся разлом, пропали без вести. Нам удалось спасти единицы. Но вы, друзья, — сильные личности. Нам с вами удастся выйти из Убежища и построить новое государство. Настоящую Землю Обетованную, заветный рай на земле, обещанный Моисеем. И даю вам слово, спасенные, мы преодолеем все трудности. А пока отдохнем. Расслабимся. Пусть сон восстанавливает силы. И теплота…
Сон заливал сознание, поглаживал волосы, утяжелял ресницы. Несмотря на гнетущую атмосферу, спать под землей хотелось постоянно. Лежать, прижавшись к мягкой подушке. И пусть себе время летит, уносит все беды в глубокое прошлое.
— И что нам теперь делать? — спросила Мари, борясь с сонливостью и едва сдерживая зевоту. Очень странно: тело дрожит от нервного истощения, душу терзают муки, а сознание сворачивается клубочком. «Неужели я такая бессердечная? Или просто устала? И почему рядом со мной все дремлют?» — Какова теперь программа партии? Будем долбить камень и строить подземные города? Начнем питаться землеройками и лизать кристаллики соли? А потом придумаем технологию переработки кала, и вперед — цикл вечного питания?
Управляющий улыбался, взирая на девушку поверх очков.
— Давайте для начала избавимся от мешающих мыслей. Отдохнем. Расслабимся. Прислушаемся к дыханию. Оно очень ровное… ровное… ровное! Ровное и спокойное. Наши руки расслабляются. Мышцы шеи расслабляются. Мы дышим ровно и спокойно. Мы успокаиваемся. Мы чувствуем себя замечательно. Нам легко и спокойно. Нам спокойно. Нам тепло и спокойно. Легкость и теплота разливаются по телу. Мы спим. Забудем горести и несчастья. Представим новое будущее, легкое и беззаботное…
«Что за чушь он несет?» Веки налились невероятной тяжестью. Мари с трудом держала их открытыми. Она ничего не понимала, забыла, где находится. И страх перед подземной темнотой действительно отступил. В ушах звучало только ровное дыхание четырех сотен зрителей. Все спали. Вкрадчивый и одновременно сильный голос Управляющего монотонно напевал:
— Мы спим. И будем спать до тех пор, пока не успокоится планета. Будем отдыхать. Вдоволь есть и пить, чтобы сохранять здоровье. Мы начнем новую жизнь. И наши дети будут намного счастливее нас. Они исполнят предначертанное Отцами…
Мари очнулась от наваждения. Ошарашенно таращась в полумрак, потрясла головой.
«Сколько прошло времени? Миг? Минута? Час?..»
— А сейчас отдыхайте, — мурлыкал Управляющий. — Идите ужинать и ложитесь спать. Хвала Всевышнему: у нас почти неистощимый запас продуктов и воздуха. Мы можем прожить целую жизнь в этой теплой пещере. Когда придет время, мы возьмем наших детей за руки и выйдем под мягкий солнечный свет. Перед нами откроется новое будущее. Лучшее! Доброе! Счастливое.
«Я уж думала, он никогда не закончит свою проповедь, — мысленно хмыкнула Мари. — Ан нет — закруглился. Странный мужик. Какой-то скользкий».
Она помнила каждое слово Управляющего. Но, к своему удивлению, больше не чувствовала терзаний. Кровавая история, в которой погибло человечество, превратилась в маленький осколок прошлого. Небольшая соринка на бесконечной магистрали будущего.
— Скажите, — обратилась девушка к Управляющему. — А что нам надо делать сейчас?
— Вы уже спрашивали, — улыбнулся тот, спускаясь по ступенькам сцены. — Сейчас мы должны отдыхать. Заниматься физическими упражнениями, чтобы сохранять тела в отличной форме. И ждать, чтобы исчезли последствия стресса.
— Ждать, — задумчиво протянула Мари. — Сколько ждать? Нам ведь долго придется сидеть под землей, ожидая выхода на поверхность.
— Нет, дитя, — Управляющий приблизился к, девушке и положил почти невесомую ладонь ей на плечо. — Ждать осталось недолго. Скоро мы выйдем отсюда.
Мари почувствовала, что к горлу подкатывает комок. Захотелось прижаться к этому мужчине, зарыться лицом в его рубашку (единственную рубашку в Комнате Развлечений). Облегченно вздохнуть полной грудью. И… заснуть.
— Спасибо, — не зная зачем, поблагодарила девушка.
— Отдыхайте, — кивнул Управляющий. Его улыбка была невероятно искренней и теплой. — Идите ужинать и отдыхайте.
И Мари пошла. Вдоволь наелась в Столовой. С аппетитом проглотила гречневую кашу. С восторгом прожевала курицу (а раньше куриное мясо терпеть не могла!). Отдала должное горячему чаю. Вместе с остальными жителями Четвертого сектора отправилась на покой. А «ночью» проснулась и расплакалась от жалости к себе.
«Может, лучше было сдохнуть там, наверху?»
— Сколько мы уже здесь? — из темноты спросила Лиза.
Эти несколько слов, произнесенные хрипловатым контральто молодой тучной женщины, привели бельгийку в чувство. Мари вспомнила, что не брошена на пару со своей бедой. Что есть еще тысячи, заживо погребенных на страшной глубине под Иерусалимом. Что все они находятся в таком же неведении. Что всем не по себе.
Напрягла голосовые связки. Только бы не дрогнуть! Пальцы бессильно заскребли по простыне.
— Сколько мы здесь? — хмыкнула через силу. — Посмотри на часы.
— Шутишь? — тут же отозвалась из темноты собеседница. — Их же у всех отобрали. И мобильники, и лэптопы. Даже косметички. Кто-то говорил, что одной девице из Третьей Комнаты удалось припрятать электронную книжку. Но у нее подсел аккумулятор, а зарядить-то негде.
— Небось читали Тору весь день напролет, вот и посадили, — пошутила Мари, сохраняя тот же ироничный тон. — Ты точно бы читала. Правда, Лиза?
— Читала бы, — с вызовом ответили ей. — В отличие от тебя я Книгу каждый день в руках держу! И в синагогу хожу… ходила. А тебе должно быть стыдно. Побойся Бога, а не ругайся через каждые два слова. И не говори, что если бы Бог существовал, то не засунул бы всех сюда.
— Но я же права, — без уверенности возразила Мари. Она считала себя прожженным атеистом, хотя иногда, в моменты нервного напряжения, на Бога уповала. — Армагеддон случился. И где ваше хваленое Второе Пришествие? Почему никто не пришел, чтобы забрать наши души?
«Сил больше нет. Не хочу жить в одиночестве среди всех этих бедняг. Выпустите меня отсюда! Хочу домой! Пусть даже умру, но на чистом воздухе! Под солнцем…»
Лиза рассмеялась в ответ.
— Чему вас там учат, в этой Бельгии? Если бы ты, дорогая, хоть капельку ориентировалась в религиях, то знала бы, что всякие пришествия обещает христианство. В нашей же,
Мари промолчала, уткнувшись носом в подушку. Ей было страшно и одиноко. Даром что в Семнадцатой Комнате, как они называли свой новый дом, кроме нее находилось еще одиннадцать женщин. В кромешной тьме, озаряемой светильниками лишь на пару часов в день, каждый был предоставлен самому себе. После прибытия подавленные горем люди даже не пытались общаться. Кто-то рыдал, кто-то в душевном порыве колотил руками по стенам. Многие звали пропавших без вести родственников — тех, кто остался где-то там, наверху.
Со временем (прошел день или полгода — какая разница?) всеобщая истерика закончилась. «Человек привыкает к любым лишениям. Было бы чего пожрать и где помочиться, — думала Мари». Люди притихли. Погруженные в апатию мужчины и женщины бессловесно шаркали ногами, продвигаясь к Столовой, справляли естественную нужду, позванивали тренажерами в Спортивном зале, затем ложились спать в холодные постели.
Лиза ворочалась на кровати, шурша одеялом. Она бормотала что-то о Боге и о выборе. Вещала о том, что надо жить вопреки всем невзгодам.
«Ну да, — улыбалась во тьме Мари. — И тогда твой Боженька пришлет тебе облегчение. Ты, дуреха, родственников не теряла. Все они там — во Втором секторе. Сытые и глупые, как ты».
У Мари наверху остался гражданский муж; его имя в списках спасенных не обнаружилось. Нескладный крепыш, служивший в каком-то секретном правительственном ведомстве. Немногословный и всегда ужасно занятой. Но все же теплый и ласковый, когда прижимаешься к нему, приподнимая лицо для поцелуя. Любимый. И… мертвый. Наверное…
«Послушать их, так все погибло. Аравийский полуостров почти целиком нырнул под воду. А вместе с ним ушел Агей… Мне будет не хватать его сильных рук. И мягкого певучего голоса… И… Я больше так не могу! Агей! Забери меня к себе! Уж лучше умереть, чем жить вот так!..»
Мари попыталась вспомнить Агея. С ужасом поняла, что вместо любимого лица память услужливо подсовывает безликий овал. С силой впивалась ногтями в простыню, но тщетно. Затем, кажется, задремала ненадолго, а когда открыла глаза и снова встретилась с темнотой, ощущение утраты навалилось снова.
— Чего-то ты умолкла, — напомнила о себе Лиза. — Спишь?
Мари лишь крепче стиснула подушку. Ужас и боль терзали мозг. Грудь обжигало изнутри. Хотелось вскочить с кровати, разбежаться и броситься на стену. Она бы смогла. Она видела, как таким образом покончил с собой один мужчина из Первого сектора. Просто нагнул голову и прыгнул. Крепко сцепил руки за спиной, чтобы не сработал естественный рефлекс защиты. И ударился со всего размаху. Тихо застонал. Сполз, окровавленный, на бетон. Затрясся в конвульсии и мучительно долго умирал.
«Страшная смерть. Но еще страшнее сидеть в этих казематах. Чего они ждут? Чего от нас хотят на самом деле?»
Мари без оглядки доверяла своей интуиции. «Мамин подарок, — вспоминала с улыбкой, — красота, умение предчувствовать и ум — вот тебе, доченька, на свадьбу». Благодаря шестому чувству бельгийка когда-то сумела избежать страшной аварии. Во время учебы в Брюссельском свободном университете всегда вытаскивала нужный билет. Ушла от первого мужа, догадавшись о его измене. В самые тяжелые моменты жизни интуиция была для девушки опорой. И сейчас она нашептывала, что с Убежищем не все так просто. Косые взгляды охранников, постоянная тишина и отсутствие света, атмосфера таинственности и ожидание беды. Множество мелких нюансов подсказывало Мари: должно произойти что-то ужасное. Намного более страшное, чем Армагеддон на поверхности планеты. Почему? Откуда такое чувство? Поди пойми этот женский дар.
— Если хочешь спать — так и скажи, — громко прошептала Лиза. — Не хочешь? Тогда я расскажу тебе о Боге. Могу поклясться, если ты примешь Бога, то больше не будешь орать спросонья. Надо только поверить и принять Его. Тогда все прошлые трудности превратятся в опыт, а все грядущие — в надежду. Будет не так больно. Слышишь? Только поверь.
«Пошла ты, — мысленно откликнулась Мари. Сомкнула глаза — все лучше, чем таращиться в пугающую тьму. — Поверю, когда над головой вновь засияет солнце».
— Ты что, действительно заснула?
«Чтоб ты так засыпала, болтушка пустоголовая!»
Ловко подкрался тихий сон. В нем был муж — большой и сильный. Агей взял Мари за руку, повел за собой, под ногами шелестела темнота. Впереди, улыбаясь, ждал еще кто-то. Маленький и слабый, но необычайно теплый. И ослепительно белый, как солнце. Любимый. Мама!
Бельгийка зарыдала во сне.
Лиза что-то пробормотала. Пластиковые пружины кровати заскрипели под весом тучного тела.
Комнату внезапно наполнили мотивы румбы. Мобильный телефон поерзал на столешнице, остановился, снова зажужжал виброзвонком. В утренней поволоке замигал цветной дисплей.
Антон оторвался от изучения рукописи и поднял мобильник к лицу. Склонился, близоруко прищурился, разбирая номер звонящего. Боком свалился на подлокотник кресла и прижал телефон к уху.
— Тебе не совестно звонить в полшестого утра? — спросил он грозно.
— Полшестого? — ужаснулся слегка нетрезвый голос. — Да ладно!
— Порядочные люди еще спят, — заметил Антон, — а мудаки вызванивают.
— Сам такой, — хмуро буркнули в ответ. — Подумать только: я звонил уважаемому ученому, а трубку поднял настоящий хам. Нет бы — обрадоваться старому приятелю.
— Привет, Олежка. Давай на миг представим, что я твоему звонку очень рад. Так лучше?
— Вроде того, — согласился звонящий. — Но мудака я тебе еще припомню. И другие обиды тоже, профессор недо…
— Слушай, — коротко гавкнул Антон, — ты чего хотел? Давай быстрее говори — я занят.
— Как дела? — поинтересовались деликатно.
Олег Матвиенко был старым другом детства.
Программист, трудоголик, зануда и великий охотник до тайн, как сам себя характеризовал. Работал системным администратором в государственной конторе, обслуживал несколько правительственных серверов в Администрации Президента Украины. Трудился исключительно в темное время суток, днем перманентно спал или пьянствовал с приятелями. Почти не имел любовных связей, признаваясь в единственной и на всю жизнь любви к компьютеру. Кроме асусов, айбиэмов и элджишек любил кого-нибудь достать по телефону, например — Антона. Мог позвонить в три часа пополуночи и пожаловаться, что «упал второй сервер, не знаю, что делать». Возражения в плане «я историк, а не хакер» его не волновали. Главное — моральная поддержка, твердил он.
— Ты звонишь мне с утра пораньше, чтобы спросить, как дела? — фальшиво удивился Антон. Он привык к неожиданным звонкам Матвиенко и воспринимал их как должное. Настоящий друг ведь — один, можно и потерпеть. — Или у тебя опять какой-то там роутер-ресивер полетел?
— Фу, глупости городишь, — ответил Олег таким тоном, будто поморщился. — Не бывает роутеров-ресиверов. Бывают…
— Повторяю, я занят, — оборвал его Антон. — Если у тебя проблемы — можешь мне поплакаться в жилетку чуть позже. Если просто так позвонил — отвали. Мне сейчас своих хватает.
— Малая достает? — участливо справился Матвиенко.
— Вопрос глупый и неверный. Я ведь тебе говорил вчера, что малышку оставил у Юлькиной матери. А сам я сейчас в Ужгороде. Наконец смог вырваться и проведать могилу отца.
— В Ужгороде? — после некоторой паузы поинтересовался Олег. — В доме у Игоря Васильевича?
— А то ты не знаешь, — буркнул Антон. Держа трубку около уха, поднял со стола блокнот и продолжил его изучать. Уже прошло немало времени, но исследование не продвинулось и на шаг. — Так чего ты хотел?
В нем крепчала мысль: выбросить записи к такой-то матери и забыть о глупых загадках. Дома ждало пятилетнее солнышко — Светлана. Настолько любимая, что не видеть дочку даже несколько дней Антону было больно. В душе Антона еще побаливал детский шрам: он отлично знал, что такое жить в неполной семье и недополучать родительского внимания. Антон призадумался. Часть его сознания упорно пыталась вспомнить остров Пасхи, другая часть прислушивалась к звонящему другу.
— Я как раз по поводу твоего отца и звоню, — сообщил Матвиенко.
В трубке послышалось бульканье — вероятно, Олег приканчивал бутылку пива.
— Утренняя свежесть? — спросил Аркудов, посмеиваясь.
Он помнил, что перед сном (а ложился Матвиенко примерно в десять утра) друг предпочитает «лизнуть немного пива».
— Она самая. Забугорная — «Хольштын», — подтвердил Олег. — А ты что, даже не удивился?
— С чего бы это?
— Я говорил о твоем отце, — напомнил программист.
— Ну?
— Какой ты непробиваемый, — вздохнул Матвиенко. — Я-то думал, ты удивишься.
— Слушай, — рявкнул Антон, у которого с похмелья раскалывалась голова, и разговаривать не хотелось. — Говори уже, чего надо!
— Ты Вальку Филатова знаешь?
— Это который Сумасшедший Астроном, поборник идеи летающих тарелочек? Отчего ж не знать. Ты же вроде нас и познакомил.
В динамике зашипело от глубокого вдоха.
— Давно его видел? — спросил Олег. В голосе, даже искаженном помехами мобильной сети, чувствовалось напряжение.
— Иногда переписываемся. Он интересуется древней историей. Просил у меня некоторые фотографии глиняных табличек из Шумера. О фараонах египетских несколько раз болтали. Об Унасе, кажется. А что?
— Тут, понимаешь, какое дело… — пробормотал Матвиенко, видимо, не зная, с чего начать. — Пропал Валька. Возможно, его убили… И в этом, кажись, виноват твой отец.
Антон расхохотался. Даже прихлопнул рукой по столу.
— Ну, ты завернул. Мой старик если в чем и виноват, так в нелегальном вывозе нескольких статуэток да десятка глиняных табличек из древних развалин. А ты его обвиняешь в каком-то исчезновении. Куда твой Валька мог пропасть? Разве что запил. А ты мне — убили… Как же, как же. Мой бедный покойный старик замешан в его исчезновении. Неужели вернулся с того света, до смерти споил твоего Валентина и обратно вернулся на небо?
— Поражаюсь твоему умению из трех предложений собеседника вывести целую теорему, — отозвался Олег. — Не выслушал до конца, а все туда же — предположения строить.
Антон пристыженно умолк.
— Тут такое дело, — довольным тоном начал Матвиенко. — Год назад наш Mad_Asto получил от твоего отца какие-то документы — еще хвастал, что владеет информацией о том, что якобы в раскопках на Старр-Карре обнаружены обломки НЛО…
— Саккаре, — машинально поправил ученый.
— Ни один ли фиг? Стар-Карра, Саккара… У него даже вещдок имелся: стальной прут двухсантиметрового диаметра и длиной в шесть сантиметров — тоже папа твой прислал. Сказал, что этой хреновине более одиннадцати тысяч лет!
Аркудов-младший едва сдержался, чтобы не засмеяться вновь. «Вот уж действительно, — подумал он, — две родственные души нашли друг друга. Мой сумасшедший отец и придурок, снимающий тарелки на камеру мобильного. Представляю, как они этот прут обсуждали, переписываясь в Сети. Кстати, а почему это я не вижу папиного компьютера? Должен ведь он был на какой-нибудь машинке работать».
— В общем, — продолжил Олег, — Валька эти документы хотел выложить в Сеть. А потом запил и забыл о них.
— Разумное решение, — согласился Антон, широко улыбаясь. — Запить и забыть — вот решение всех проблем. Валентин показал себя с лучшей стороны. Мой бедный папа, светлая ему память, вероятно, очень расстроился. Ай-ай, окаменелую ветку, похожую на ржавый болтик от НЛО, не покажут на самом известном уфологическом блоге.
— Да погоди! — повысил тон Матвиенко. — Дай договорить, а потом стебись себе, покуда не треснешь.
— Ну?
— Недавно Валька хакнул один из госсерверов…
— Поздравляю.
— Ты можешь заткнуться наконец?!
— Молчу.
— Так вот, Валик залез в какой-то особо засекреченный комп. Государственный. Но не такой, как у меня, а необычный — органовский.
— Чуть не оргазмовский, — не стерпел Антон.
— Вот умный ты мужик, — вздохнул Олег, — но совершенно невоспитанный. Дипломов масса, а юмор дебильный. Плохо тебя отец воспитал.
— Уж принимай как есть, — пожал плечами Аркудов, забывая, что разговаривает по телефону.
— Так ты будешь слушать?
— Буду. Но учти, у меня уже появилась версия о пропаже твоего дружка. Если он взломал правительственную машину — тут его и закрыли или кокнули. Времена такие… И не надо на известного археолога валить. Тем более что папа уже больше года лежит в сырой земле, упокой, Господи, его душу.
— Я сейчас трубку брошу, — заявил Олег. Притих, ожидая реакции Антона. Но Аркудов молчал, продолжая рассматривать отцовский дневник. — Рассказывать дальше?
— Угу, — кивнул Антон. — Я тебя внимательно слушаю.
— Короче, на том компе Валик нашел совершенно убийственную информацию. Но вот что самое главное: позаимствованные у эсбэшников данные как братья-близнецы сошлись с предоставленной твоим отцом информацией. Валик, понятное дело, обалдел и тут же выложил все эти милые бумажки-фотки в Интернет. Но блог его не работал — заблокировали. Он, конечно, сразу мне позвонил. Мол, так и так, житуха пахнет керосином. Кажется, меня спецслужба какая-то заметила. Собираюсь удирать из города. Ну я спрашиваю: а что так? Он и отвечает: Сеть в доме вырублена, свет пропал, даже в мобильном помехи странные. И вдруг исчез — «абонент недоступен». Я хмыкнул и к пиву вернулся. А через два дня мне его кореш, Сашка Бобрюк, по секрету шепнул, что Валика вроде как убили…
— Вроде как? — переспросил Антон.
Смеяться уже не хотелось.
— Ну, — замялся Олег, — точно неизвестно. Брешут, что видели, как Валька из окна выпрыгнул. А через минуту «Скорая» приехала. Увезли. И квартира опечатана. Так что…
— А кто говорит? — полюбопытствовал Антон.
Он внезапно понял, что не успокоится, пока не расшифрует отцовские записи. Хотя бы потому, что к делу прибавилась еще одна загадка. Пусть еще более странная и, возможно, глупая, но, без сомнений, относящаяся к маленькому расследованию Аркудова.
— Понятия не имею. Мне Сашка рассказал. Он сам не видел — в Америке живет. Но ему трагедию в деталях расписали по Фейсбуку.
— Это что такое?
— Социальная сеть вроде наших славянских Вконтакте и Одноклассников, только проще намного, — забугорники у нас идею сперли и у себя там внедрили. Представляешь? На несколько лет быстрее наших! И теперь говорят, что это мы у них, а не наоборот, идеи воруем…
— Знаешь что? — решил Аркудов. — Давай ты мне эту историю дома расскажешь? Я послезавтра вернусь в Киев — можешь вечерком зайти. Пива попьем, с малой поиграешь. Ты ведь давно уже Светку на плечах не таскал, а она все спрашивает.
— Погоди! — воскликнул Матвиенко, чувствуя желание Антона нажать на «отбой». — Перед тем как исчезнуть, Валька говорил, что теперь и тебе грозит опасность.
— Чего? — удивился Антон. — Мне? Опасность? Да вы, господа хакеры, там совершенно от пива с катушек слетели. Один ужрался и из окна выпал, а другой…
Динамик телефона отозвался короткими гудками. За окном шелестели деревья. Вспорхнула стайка голубей.
— Идиоты, — пробормотал Антон. — Еще и обижаются.
Он бросил мобильный на стол и склонился над дневником. Ключ по-прежнему не находился. Кроме того, в мыслях теперь проносились эпизоды из услышанного. «Странное совпадение, — думал Аркудов. — Сначала в отцовских записях предупреждение об опасности, а теперь и это. Чертовщина какая-то… И снова Саккара выплыла. Да и Валик же вот пирамидой Унаса интересовался… Ну-ка, ну-ка, глянем, что там такое…»
Он подошел к полке и снял оттуда пухлый том «Египетской мифологии». Открыл раздел, посвященный Древнему Царству и, в частности, Пятой династии и ее последнему фараону Унасу.
Ага, вот. «Кровь раненых воинов выпивалась, и считалось, что пьющему передается их ловкость и боевые навыки. Точно так же царь Унас пирует после смерти, поедая „духов“, которые были известны в Гелиополе как „матери и отцы“, тела людей и богов. Он проглатывает их души и тайные имена, содержащиеся в их сердцах, печени и внутренностях, в результате чего становится великим и всемогущим. Его сходство с европейскими гигантами-людоедами просто поразительно…»
И ниже подчеркнутые отцом строки из надписей на стене пирамиды Унаса:
Ну, и что нам дает это предание о боге-царе-каннибале? Жутковатую, конечно, картинку нарисовали древние, но что из того? И все-таки при чем тут его доклад о песиголовцах? И кто такие эти тринадцать между Берингом и Енисеем? Голова просто пухнет. Вот-вот взорвется…
Трель электрического звонка-соловья оказалась такой неожиданной, что Антон вскинулся с места. Больно ударился коленями о край стола, выругался. Удивленно посмотрел на приоткрытую дверь коридора.
Квартира уже год пустовала. Соседи, знакомые, дальние родственники — все знали: Игорь Васильевич скончался, и теперь здесь никто не живет. Получив квартиру в наследство, Антон первым делом оплатил коммунальные услуги, рассчитался за свет, воду и отопление. Прийти сюда не мог никто.
И все же пришел. Причем не средь бела дня, а едва рассвело.
— Без двадцати семь, — прикинул Аркудов, посматривая на часы. — Кто-то явно желает, чтобы ему Боженька дал.
Дверной «колокольчик» еще несколько раз заявил о себе. Затем невидимый гость крепко нажал на пуговицу звонка, и трель полилась без передышки.
— Назойливый, — отметил сын археолога.
В душе оставался неприятный осадок — после чтения дневника и сообщения Олега. Что, если над головой действительно повисла загадочная опасность? Антон неспешно прошел по коридору, приблизился к двери. Осторожно заглянул в глазок и содрогнулся.
На лестничной площадке стоял крепко сбитый мужчина в военной форме; даже погоны разглядеть удалось — полковник. Позади военного торчали двое амбалов-рядовых в бронежилетах и с автоматами наперевес. Лица всех троих изображали хмурое недовольство.
Вечер медленно перетекал в ночь. Бой почти стих. Перестали сыпаться с неба мины и ракеты, лишь редкие очереди или отдельные пули впивались в полуразрушенные стены или уносились куда-то вдаль.
В тылу противника тоже успокоилось. Скорее всего, это свидетельствовало о перевесе в пользу вражеских сил. В противном случае неизвестные давно бы зачищали пространство перед станцией, а то и уже присоединились к ее немногочисленному гарнизону.
Техника потеряна, большинство людей — тоже. Ветров был последним, кому удалось добраться до заветной щели в воротах. Остальные остались на поле боя или успели разбежаться — если повезло.
Из всего тяжелого оружия уцелел лишь один «Утес» и АГС, но к последнему была одна лента. Хорошо хоть имелись цинки с патронами. Не так много, но на какое-то время должно хватить. А после, может, уже и стрелять станет некому.
Рыжий, войдя на территорию станции и крича «все чисто», изрядно покривил душой. На самом деле за воротами чисто не было. Ни в военной терминологии, ни в любом другом понимании.
Внутренний двор выглядел кошмарным местом. Настолько страшным, что даже нашумевшие фильмы ужасов 2012 года — «Резня в Антверпене» и «Кровавый ливень» — по сравнению с ним считались бы легкими триллерами.
Фасад ЛАЭС покрывали глубокие вмятины и трещины. Из внушительных пробоин в бетоне выглядывали оплавленные агрегаты компьютеров, обломки мебели и груды битого стекла. Но устрашало не это. В гнетущей тишине, под легкой поволокой дыма, расстилавшегося после обстрела, лежали исковерканные тела. Весь обслуживающий персонал электростанции. Или — предположительно весь. Инженеры, рабочие, охранники. Пятьдесят четыре трупа. Съежившиеся, с широко раскрытыми от ужаса глазами, свернувшиеся калачиком, прижимая одеревенелые руки к груди. Кровь заливала дворик широкими черными пятнами. Струилась за решетки ливнестоков. Осколки костей, комочки вырванных пулями легких, мозговая жидкость. Жуткое панно работы неизвестного садиста.
— Все мертвы, — констатировал один из солдат. — Расстреляли…
— Кто?! Подонки ё…
Ругань полковника осталась без ответа.
Работники ЛАЭС были цинично убиты во дворе электростанции. Словно их собрали здесь, выстроили в ряд и расстреляли с близкой дистанции: у некоторых на одежде виднелись пятна копоти — стреляли явно в упор. Большинство убитых покоились на бетонной площадке перед крыльцом. Двое лежали на лестнице, еще один — у входной двери. Выглядело так, будто они убегали. Но пули оказались быстрее. Причем ударили не со спины, а изнутри коридоров ЛАЭС.
— Всем приготовиться! — рявкнул полковник. — В коробке — враг! Не дай вам бог, сосунки, нарваться на выстрел — собственным руками удавлю!
Солдаты, растерянно взирающие на убитых, встрепенулись. В отличие от бойцов Орлова, спецназовцы, кроме разве что Молодого, уже участвовали в войне — на Камчатке, в степях Казахстана и в бою под Магаданом. Они прошли сквозь боль утрат, не единожды хоронили товарищей. Но никому еще не приходилось видеть такую страшную картину.
— Безоружных, бля… — пробормотал кто-то.
— Наверняка расправу учинили, когда началась канонада, — предположил внешне спокойный майор Свистюк. — Пока мы прохлаждались в гробах и тазиках, а репортеры трепали языками, этих бедняг вели на заклание. Мы даже и не услышали…
— Сука, кто?.. — повторил полковник, вытирая со лба несуществующий пот. — Впрочем, странный вопрос…
Офицеры ранее успели посовещаться и сошлись на мысли, что за атакой на ЛАЭС-1-2 стоят террористы из «Зеленого дома». Этому мнению весьма способствовал «запрещенный» журналист — единственный из присутствующих репортеров, кто был в состоянии говорить. Он добрых десять минут распинался о том, что «в мире больше не найдется настолько сумасшедших, способных позариться на атомную террористическую акцию». Даже обосновал свою теорию тем, что «внушительное оружие нападавших может быть куплено только за деньги нескольких американо-швейцарских банков, которые стоят за всем этим, чтобы удержать доллар на мировом рынке…». «Каким образом военная мощь террористов просочилась через границы и вплотную подобралась к стратегически важным точкам России», репортер объяснить не смог. «Но когда узнаю — обязательно скажу…»
Орлов повернулся к Свистюку:
— Ну что, майор? Ты у нас спецназ, тебе и карты в руки.
— Понял, товарищ полковник.
Выглядел Батя неважно, в лице — ни кровинки, однако крепился, как мог. Не та ситуация, чтобы командиру выходить из строя. Держаться — до конца. Каким бы он ни был.
— Найди этих ублюдков! — все же пояснил Орлов. — Пока нас в спины не перестреляли или чего хуже не натворили! Найди! Я пока тут обороной займусь.
— Рагузов, ко мне! — крикнул Свистюк.
Слегка пригибаясь под весом приведенной в боевое действие винтовки, подбежал боец.
— Следишь за окнами! Рыжий где?
— Тут я…
— Лезешь вон туда. — Майор указал на металлическую винтовую лестницу, которая начиналась у самой земли, рядом с левым углом ЛАЭС, и тянулась до самой крыши. — И не смей геройствовать! Когда займешь позицию — просигналишь, чтобы этот, — повел бровью на снайпера, — поднимался следом. Если все чисто — спускайся. А если нет… — вздохнул, понимая, что на крыше может затаиться противник…
Впрочем, тогда уже были разные варианты.
Подумалось, может, послать Ветрова, но старший лейтенант обессиленно сидел у стены и курил, явно даже не понимая толком, что делает. Рядом с Романом лежал гранатомет.
Ладно. Пусть немного переведет дух. Без того вернулся каким-то чудом.
Впрочем, курили, пользуясь временным затишьем, многие. И пехотинцы, и спецназовцы, и журналисты. Люди нуждались хоть в какой-то разрядке, а что успокаивает лучше табачного дыма?
— Мне одному за ним идти? — спросил Рагузов, когда пятнистая голова спецназовца уже мелькнула за перилами лестницы. — Или взять еще Степашина?
— Возьми, — недолго подумав, согласился майор. — Но чтобы не сразу. Прикрывайте друг друга.
Рагузов кивнул и побежал к засевшему рядом с воротами снайперу. Передал приказ и залег под стеной, прицелившись в сторону электростанции.
— Я вам еще пулемет дам, — пообещал полковник, прикидывая, насколько хороша позиция на крыше; туда бы «Утес»… если все в порядке будет. Пожаловался: — Хреново без связи. Ничего не понять.
— Может, я первым полезу? — предложил Свистюк, хотя его боец уже проделал половину пути. — Меня не жалко. Я старый пердун.
— А задницы твоим сынкам кто потом подтирать будет? — блеснул глазами Орлов. — Ты мне тут — на этом свете пока нужен.
— Дело твое, — уклончиво ответил майор.
Он неотрывно следил за маленькой фигуркой спецназовца, карабкавшегося по лестнице. Молчал, как и все остальные. Облегченно вздохнул, когда Рыжий выбрался на крышу, исчез, а через какое-то время появился над кромкой и помахал рукой.
— Крышка пустая.
— Двигай внутрь. И тоже давай там… без геройства, — Орлов заметно ожил.
Крыша пустовала, и это значило, что враг не успел занять выгодную позицию. Или — не смог. Вряд ли их тут было много. Иначе встретили бы пробирающихся сюда бойцов шквальным огнем, да положили между оградой и корпусом станции. Скорее всего, неведомый противник спрятался внутри ЛАЭС. Или подбирался к залам реакторов, в чем полковник почти не сомневался.
— Есть без геройства! — Майор повернулся, взмахнул рукой, призывая своих бойцов: — По одному, с прикрытием! Работаем тихо.
Спецназовцы двинулись вперед. Окружили крыльцо, притаились у стеклянной двери электростанции. Осторожно приоткрыли ее, выждали какое-то время. Затем в коридор стремительно ринулся Ветров. За ним исчезли турок, Сенька Бой и чуть позже спустившийся Рыжий.
И откуда только силы взялись? Словно и не выдержали только что долгое и трудное сражение.
Майор присел у дверного косяка, посматривая внутрь. Услышав возглас Ветрова, который держал под прицелом весь коридор, поднялся и шагнул вперед. В двери оглянулся.
— Слухай,[4] Орлов…
— Попрощаться решил, спецназ? — хмыкнул полковник. — Тогда до свиданья. Зачистите помещение и захватите зал управления. Тогда появится шанс, что станцию не взорвут.
— Ты не понял, — покачал головой Свистюк. — Свое задание я прекрасно помню. И прощаться с тобой не буду. Мы еще выпьем, старый ты алкаш.
Орлов проигнорировал вопиющее нарушение субординации на глазах у подчиненных. Свистюк был его давним другом и боевым товарищем; друзья обращают внимание на количество звездочек только в случае, когда необходимо подчиняться приказам. Потому полковник лишь вопросительно поднял брови.
— Я тут прикинул в уме… Стреляли с трех точек. — Майор обвел взглядом расстрелянные тела. — Один стоял у ворот, другой — на правом краю построения. А третий вот здесь — где я. Эффективно сработали, раз всех положили. Причем работали только тремя автоматами.
Слова Свистюка оборвались, неслышимые за грохотом снайперских винтовок — стрелки заметили врага.
— Вали уже, следопыт! — крикнул полковник. — Раз их всего трое — легкая у тебя сейчас работа. Чтобы мне ушей принес. Свежих! И желательно, чтобы один с языком остался. Понял?
Майор кивнул и скрылся за дверью.
— Эй, орлики! — уже кричал своим бойцам Орлов. — «Утес» на крышу тащите! Сверху видать лучше будет! Да быстрее, если жизнь дорога! Боровцев! Сколько у тебя осталось людей?
Лейтенант, весь перепачканный, совсем молодой, привычно вытянулся.
— Пятеро со мной. Все с автоматами. Двое — легко ранены, но остались в строю.
— Пятеро… — крякнул полковник. Пять уцелевших от взвода бойцов — это даже не поражение. Это настоящая трагедия для командира. — Пулемета нет?
Взводный вздохнул.
— Ладно. Возьми вон у Иванова. Вместе с пулеметчиком. Задача — обогнуть здание и прикрыть его с тыла. Не идиоты же они, все время переть в лоб! Действуй! Удачи, лейтенант!
Орлов вздохнул и втайне от всех перекрестился. Сейчас хлебнуть бы грамм двести, да только нельзя. И почему-то в памяти вдруг всплыла знакомая с детства строка. «Это есть наш последний и решительный…»
Даже на первый взгляд было ясно, что при массированной атаке противника горстка бойцов не продержится и часа. Оставалось надеяться, что власти заметят пальбу в окрестностях большого города и прибудет подмога. И что у противника уже тоже нет сил — проредили его изрядно, а еще и нападение с тыла должно было повлечь немалые потери. Не зря же стрельба настолько вялая.
— Неужели никто хотя бы не вызвал полицию? — прошептал полковник, посматривая на затянутое дымами ночное небо. — Должны же слышать стрельбу! Где помощь, бля?!
Махнул в сердцах рукой. Рыкнул что-то нелестное сидящим у стены журналистам. Засел напротив ворот, плечом к плечу со своими бойцами.
Густые щупальца дыма стелились над ЛАЭС. Объятая пламенем земля исходила седым курчавым паром. У стен кто-то кашлял, задыхаясь от ядовитого смрада. Не понять, надсаживается ли там вражеский боец или умирает раненый свой.
Враг не двигался. Изредка кто-то лениво постреливал, скорее напоминая о себе, чем целясь по снайперам на крыше электростанции. Ракетные установки и минометы больше не плевались смертью. Казалось, вместе с ночью на землю опустилась апатия. Все заснуло, окунувшись в холодные объятия смерти и боли.
Так плохо было разве что в Первую чеченскую, когда демократические политики преступно бросали солдат на убой, дабы скрыть собственные преступления. Но там шла война, и вокруг был Кавказ, а здесь — можно сказать, окрестности второго по значимости из российских городов. По идее, как раз здесь власть должна стремиться защитить себя.
Но и армия стала намного слабее, чем была даже в эпоху развала. Без тыловых служб, почти без штабов… В этих условиях, даже если в Питере уже знают о нападении, пока смогут организовать новую колонну, наметят маршруты движения, подберут все нужное, в самом лучшем случае уже наступит утро. То самое, до которого еще надо дожить.
Довольно скоро из здания ЛАЭС появился Свистюк и с заметной гордостью доложил, что можно перебазироваться на первый этаж.
— На первом чисто. Хлопцы занимаются вторым, — сказал он. — Тоннели к энергоблокам контролируем.
Теперь практически весь отряд срочно перебрался под защиту стен. Организовали некое подобие круговой обороны — насколько хватало людей. Солдаты выволокли из комнат в коридор тяжелые, еще советские, столы. Соорудили баррикаду перед дверью в комплекс. Двое с автоматами засели по обе ее стороны. Остальных бойцов старательно распределили так, чтобы по возможности перекрывать все подходы к зданию.
В одной из комнат организовали подобие штаба напополам с лазаретом. Здесь положили раненых, рядом беспомощно хлопотали журналисты, сетуя на отсутствие бинтов и медикаментов. Тут же расположился полковник, уселся рядом с бесполезной рацией. Задумчиво уставился в окно, поблагодарил провидение за то, что эту сторону здания прикрывает высокая внешняя стена.
Расставленные на крыше снайперы то и дело давали о себе знать сухими щелчками — звуки выстрелов крупнокалиберных винтовок были слышны даже здесь, за многослойным пирогом из бетона и железа. Изредка в работу включался крупнокалиберный пулемет. Давал короткую очередь и сразу умолкал. Патронов к «Утесу» было немного, и следовало по возможности приберечь их до возможного приступа.
Периметр вокруг ЛАЭС простреливался почти полностью. Территория внизу — голое пространство, усыпанное телами, — раскинулась перед прицелами снайперских винтовок как на ладони. Единственное «глухое» место, куда не могла добраться пуля, располагалось у последних ворот. Там нависала стена, а вход защищали бронированные створки. Противник было попробовал штурмовать — короткими перебежками двинулся мимо развороченных грузовиков. Но после неспешного методичного гавканья двух В-94 и басовитого пулеметного лая отступили, оставив восемь тел в маскировочных комбинезонах.
Больше не лезли, засев где-то под стенами внешнего двора.
Орлов постоянно выглядывал из окна. Не замечал в звездном небе вертолетов и грязно ругался.
Но какие, к чертям собачьим, могут быть вертолеты? Откуда?
— Продержимся до утра, — с деланой надеждой в голосе успокаивал солдат. — Главное, чтобы сюда не ворвались до рассвета. Не ссыте, сынки! Помощь уже на подходе. Только бы внутрь не прорвались…
Связист, который знал, что связь блокирована и подмогу вызвать не удалось, лишь горестно качал головой. Нервно положил ладонь на автомат — успокаивался. Остальные бойцы отворачивались.
Через десять минут после заявления полковника в здании послышались первые выстрелы. Нервы у некоторых не выдержали. Связист дернулся и непроизвольно нажал на спусковую скобу АКМа. Автомат коротко крякнул, и пара пуль вонзились в пол. Людмила Батурина завизжала, остекленевшими глазами вытаращившись на круглые дырки в полу, и выбежала из комнаты.
— Стой, идиотка! — закричал Орлов, бросаясь за ней. — Убьют!
Мужик с автоматом засел на полтора пролета выше. Изредка можно было увидеть кусок запятнанного кровью халата. За выкрашенными в синий цвет металлическими перилами мелькали потертые летние сандалии. Мужик расхаживал туда-сюда — от двери, за которой находился зал управления энергоблоком, до выступа стены, примыкавшей к лестнице. Высовывал руку над перилами и давал короткую очередь, отгоняя спецназовцев.
— Гнида! — выругался Сенька Бой, уже в который раз отрываясь от прицела. — Юркий подонок! Спрятался на самом верху — никак его не снять. Мешают перекрытия. Да и угол для стрельбы никакой.
— Ты же всегда считался стрелком! — напомнил Сеньке Рыжий.
— Так не в таких же условиях! Если бы обзор чуть лучше…
— Да мишень в рост и неподвижную… — дополнил его товарищ.
Сенька скорчил недовольную мину и отвечать не стал. Снова уткнулся в прицел. Привычно ругнулся, когда за перилами на миг показались и исчезли черные мужские штаны. Враг надежно «окопался» у зала управления реактором и позицию сдавать не желал. Равно как и подставляться под выстрел.
«Обойти паршивца и дать ему с тыла», как выразился майор Свистюк, было невозможно. Проектанты, словно предвидя осаду обновленной ЛАЭС-1-2, сделали к ее сердцу только один проход. Главный коридор, разветвляющийся тоннелями на четыре направления — к реакторам, заканчивался широкой лестничной клеткой. Второй этаж занимали служебные помещения, сейчас пустые. Далее лестница вела к третьему и четвертому этажам, выходы из которых располагались в шахматном порядке: одна площадка по диагонали нависала над второй. Сюда, на пятачок перед коридором третьего этажа, и добралась группа майора Свистюка. И тут же застряла, наткнувшись на автоматную очередь.
— Может, гранату ему швырнуть? — вслух подумал Ветров.
Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и нервно дымил сигаретой. Сказывалась контузия, и каждое чересчур резкое движение отдавалось в голове дополнительной болью.
— Отставить гранаты! — хрипло скомандовали с дальнего конца коридора.
К бойцам, пригибаясь и поглядывая на лестничную клетку, приблизился майор Свистюк. Он шел тяжело, с явным трудом, повязка на боку побурела от крови. Но майор сохранял на лице свирепое выражение: знаю, мол, что серьезно ранен, но сил моих хватит, чтобы отвесить пинков каждому, кто ослушается приказа.
Позади едва плелся Молодой, все еще бледный после контузии. На фоне старавшегося казаться бравым майора турок выглядел эдаким болезненным гоблином — темнокожий, с ядовито-желтыми и белесыми пятнами на физиономии.
— Батка, он дэло гаварит, — слабым голосом отозвался Молодой. — Кинут ему парочку гранат — толко бэмс — и нэту праблэмы.
— Я тебе дам парочку! — набычился Свистюк. — Вы что, приказа не слышали? Запрещено пользоваться взрывчаткой на территории станции!
— Можно подумать, от одного небольшого взрыва пострадают реакторы, — протянул Рыжий. — Мирный атом прячется за толстенными слоями бетона. Чем мы ему навредим?
— Хочешь обсуждать со мной приказы полковника, сопля? — Майор прищурился и исподлобья посмотрел на Рыжего.
— Молчу, молчу! — миролюбиво поднял руки тот. Раздвинул тонкие губы в ухмылке: — Только не стреляйте, Батьку!
Майор повел носом, словно принюхиваясь, и отвернулся. Уставился на выкрашенную белым и зеленым стену лестничной площадки. Он понимал, что надо штурмовать — иначе враг имеет шанс взорвать реакторы. Но подставлять своих бойцов под пули не хотел.
«Уж больно точка у противника хороша. Мигом положит одного или двух сынков… Самому пойти? И так ранен, могу до утра не дотянуть… Но проворность не та. Или плюнуть и действительно гранатами забросать? Что этой станции сделается от пары лимонок, раз не бабахнула после артобстрела?..»
— Так что теперь, нам здесь вечно сидеть? — спросил Ветров. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым себе на куртку, сипло кашлянул. — Будем ждать, пока у придурка, — кивнул в сторону лестницы, — патроны не кончатся?
— Ты бы помолчал, самоволка, — прикрикнул майор. — Если надо — будем ждать хоть до второго пришествия.
— Судя по всему, оно уже наступило… — Рыжий не стал по своему обычаю саркастически улыбаться. Ограничился коротким взглядом и отвел глаза.
— Это что за депрессии в строю?! — замычал Свистюк. — Нарядов захотелось? Почему насупились аки бабки-плакальщицы?
— А что, нам лыбиться до ушей? — не стерпел Роман. — Как рванут — всем мало не покажется! Полетим к дому радиоактивными облаками.
— Вот и радовался бы, что не взорвали, — вздохнул майор.
Понятно, все были на нервах. Это нападение, чересчур масштабное и подготовленное. Да еще удар с тыла. Тут кто угодно вразнос пойдет. Но лишь бы вслепую не начали соваться под пули.
А поддержать добрым словом?.. Все добрые слова остались еще там — во внутреннем дворе электростанции.
«Староват я стал для этой работы. Да и Орлов совершенно расклеился. А он ведь ох как крут бывал. В той же недоброй памяти Чечне… Молодые нам даже в подметки не годятся. Тот же Ветер — и парень самоуверенный, и подготовка отличная, а нет в нем такого внутреннего стержня. Да и откуда, когда армию собственное правительство не любит? Мельчает народ…»
Роман заметил задумчивый взгляд майора. Распознал мимолетное презрение, напрягся.
— Товарищ майор, — предложил он вдруг. — А может, с ним… с ними переговоры провести? — кивнул в сторону лестницы. — Может, этот псих откажется станцию взрывать? Кто их поймет, этих психов?.. Какого-нибудь хачика пообещаем из тюрьмы выпустить — пусть расслабятся. А мы штурмовать пойдем. Им же тоже жизнь дорога.
Майор прищурился. Решил до поры до времени проигнорировать предложение Романа.
— Чего ж раньше не штурмовали? — ядовитым тоном спросил Свистюк. Понимал, что Ветров дело говорит, но очень хотелось слегка отыграться. — Кишка тонка подставиться?
— Хоть сейчас, — буркнул Ветер, насупившись.
— Ну ладно, погоди с атаками, — отмахнулся Свистюк. — Вам удалось определить, сколько их там?
— Только один под прицелом вертится, — вместо Ветрова ответил Сенька Бой. — Больше никого не видать. И тишина стоит — хоть спать ложись.
Свистюк прищелкнул языком. Пробормотал:
— «Специалисты…» Судя по результатам работы расстрельной команды, их было трое, — спустя минуту сказал он. — А…
— Батя, у вас, конечно, глаз на такое дело меток, — вклинился в размышления майора Ветров. — Но где гарантия, что террористов не больше?
Он явно давал Свистюку понять: да, я даже старшим лейтенантом стал едва ли не вчера; да, бойцы меня пока воспринимают товарищем, а не начальником; но я не позволю вам в себе усомниться. Голова у меня работает, а бездействую только из-за осторожности.
— Что ты имеешь в виду? — спросил майор, вскипая, но виду не подав.
«Ох, и нравы у нынешней молодежи! Боец старшего по званию перебивает! И ведь не доходит, что я его не гружу, потому что жалею. Ну, получит у меня, когда все закончится! Закончилось бы…»
На офицеров с интересом посматривали. Молодой привычно заглядывал Свистюку в рот, Рыжий украдкой щерился, а Сенька скосил глаза.
Ветров приободрился:
— Соглашусь: три человека могут завалить полсотни безоружных противников. Но смогут ли они в таком количестве взорвать ЛАЭС?
— Я слышал, Чернобыль всего вдвоем развалили, — ни к селу ни к городу добавил Рыжий. Понял, что не в тему, и заткнулся.
— А все ж их трое, — уверенно сказал Свистюк. — Ты бы дослушал, Ветров, вместо того чтобы старших перебивать и напрашиваться на неприятности.
— Но…
— Встать! — заорал майор, у которого лопнуло терпение. — Смирно!
Ветров поднялся, щелкнул каблуками и замер, прижавшись спиной к стене. Смотрел прямо, все время, пока Свистюк угрожающе раскачивался перед ним.
Батька был столь же отходчив, сколь и вспыльчив. Сперва хотел угостить Романа в ухо, но затем передумал.
«Стольких товарищей потеряли, но держатся. Как ни крути, а молодцы мои хлопцы. Еще бы уважения им немного — совсем хорошо стало бы. Спецназовцы, мать их…»
— Пока вы тут в кисейных барышень у лестницы играли, мы с Молодым этаж исследовали, — отвлекся от размышлений Свистюк. — И теперь точно знаем, что противников было трое, — сделал ударение на последнем слове.
Ветров благоразумно молчал. Лишь слегка приподнял брови в беззвучном вопросе: «как?»
— Нашли мы одного из супостатов, — продолжил майор. — Совершенно неживого — глотка перерезана от кадыка до бровей. Рядом — дед в форме охранника станции. Грудь разворочена очередью, но в руке здоровенный десантный нож. И все лезвие в кровищи. Смекаете?
— Не убили всех! — догадался Рыжий. — Одному доброму парню повезло, и он напал на террористов.
— Не парню — деду, — поправил его майор. — Причем очень старому. На вид ему под сто — наверняка пожалели и не стали стрелять.
— Вот это молодец, — восхитился Сенька Бой.
— Уж получше вашего, — вздохнул Свистюк. — Причем дедок за жизнь держался, точно бультерьер за ягодицу. Сумел перед смертью сказать, что расстрел персонала произвели свои.
— Свои?! — выдохнул Ветров.
— Я тебе «смирно» сказал! — громыхнул майор, забывая, что неподалеку находится враг. Кивнул и добавил вполголоса: — Станцию захватили ее же работники — помощник главного инженера и двое охранников. Одного из них и удалось обезвредить нашему герою. Так что над вашими головам засел, предположительно, типок из охраны. Второй, который сраное светило науки, сейчас колдует за пультом.
— Давайте прощаться, — сказал Рыжий и без тени улыбки прокомментировал: — Сейчас бабахнет.
— А ты уверен, что станцию точно взрывать хотят? Может, у них другие цели? — спросил Сенька.
— Об этом думать позволь старшим по званию, — отрезал майор. Повернулся к вытянувшемуся Роману. — А ты, раз предложил, — иди разговаривай. Но учти, если на пулю нарвешься, я тебя даже в аду достану. И времени тебе не больше пяти минут. Осознал?
— Есть!
Ветров козырнул и медленно двинулся к лестнице. Сенька Бой прильнул к «винторезу». Остальные спецназовцы заняли позиции у дверного проема. Едва противник высунется для удобного выстрела — воспользуются в тот же момент.
— Эй, — крикнул Роман. Высунул голову из-за поворота лестницы и тут же спрятался. — Мы можем поговорить?
Короткое «так-так». Две пули чиркнули по штукатурке.
«Наверное, глупо было предлагать переговоры, — мысленно пожурил себя Роман. — Лучший выход из положения — граната, а за нею шквальный огонь из всех стволов. Глядишь, и пробились бы в комнату управления».
— Слушайте, ну зачем вам это? — сделал еще одну попытку Ветров. Он тщательно уклонялся от слов «взорвать», «атомная» и «теракт», чтобы не подстрекать террориста к действию. — Жить надоело?
Выстрела в ответ не последовало.
Приободренный результатом, Ветер продолжил:
— В новостях говорят, что вы хотите добиться экологической чистоты на планете. Так разбирайтесь с американцами или импортерами нефти. Это их промышленность убивает жизнь. Почто вам далась обнищавшая страна, разграбленная олигархами?
Сделал паузу, ожидая реакции. Ответа не дождался.
— Хотя бы скажите ваши требования. Поверьте, правительство России пойдет на все, чтобы сохранить жизни людей. Вы хоть понимаете, скольких обрекаете на гибель?
— А ты? Ты понимаешь, что несешь? — раздался каркающий голос. — «Правительство России»… Хэх, сколько лет живу, но еще не видел, чтобы те, кто в Кремле, о людях заботились. Даже Сталин, мать его, страну поднял, а миллионы угробил. Остальные помельче него будут. И всё — в одни ворота. Даже хуже. Только бы шишей побольше накопить да жить хорошо. Дачи правительственные, бани, масредесы… На людей им пердеть с высокой колокольни.
Надтреснутый голос свидетельствовал о том, что террорист — седой старик. К тому же Роман мгновенно уловил манеру собеседника выражаться. В речи отсутствовал какой-либо акцент — чистейший русский язык жителя Санкт-Петербурга. Это немало удивило Ветрова. В его воображении террористы представали либо мусульманами, либо обвешенными динамитом японцами из тех, кто воевал на острове Сахалин и на Камчатке. Чтобы русский, а тем более старый человек занялся грязным делом?!
Впрочем, удивление не помешало Роману держать себя в руках. Он не стал перечить террористу. Попытался разговорить собеседника:
— А сколько лет живете? Долго, видать.
— Подольше твоего, — ответили сверху. — И еще жить буду.
Автомат молчал, и приободренный Ветров немного высунулся из-за укрытия. Ровно настолько, чтобы в любой момент нырнуть обратно.
— Я тоже жить хочу, — наугад сказал парень.
— Все хотят. Но никто в правительстве и репу не почешет, чтобы жилось еще и хорошо, чем просто существовать.
— Вы хотите хорошо жить? — осторожно поинтересовался Ветров. — Уверен, вы сможете получить немалые деньги за то, что…
— Ты меня не понял! — прикрикнули с лестницы. — Я не о своем личном благе говорю, а о народе! Про народ никто не думает — лишь про себя.
— Уже понимаю, — ответил Роман, вопросительно поднимая брови и поворачиваясь к майору. Тот махнул рукой, мол, продолжай.
Ветров снова выглянул на лестничную площадку:
— Значит, вы что-то имеете против правительства?
— А ты не имеешь? — засмеялся невидимый собеседник. Вдруг оглушительно закашлялся, засипел.
— Вперед! — прошипел Свистюк, бросаясь на первую ступеньку. За ним побежал Молодой.
— Куда?! — к выкрику добавилась автоматная очередь.
Противник стрелял наугад — высунув руку над перилами. Но пули прошли в устрашающей близости над головой Свистюка.
— Назад! — майор спрыгнул с лестницы и спрятался в коридоре.
Молодой стремглав покатился за ним.
— О-о-ох, сосунки, — захрипели сверху. — Вы меня не злите. В Отечественной я немчуру с полтора километра сбивал. У деда, конечно, легкие не в порядке, но дырок вам насажать успею.
— Послушайте, — взмолился Ветров, проклиная поспешность майора. — Давайте не совершать ничего опасного и просто поговорим.
— Это ты мне говоришь? — изумился террорист. — Я, что ли, на вас бросался?
— Вы всего лишь захватили атомную электростанцию, — горько заметил Роман. — А мы пытаемся ее освободить.
— Уважаю честность, — похвалили с лестницы. — Ты наверняка очень честный парень. Только вот служишь не тем.
— Я служу России.
— Так ведь и я служу. И служил еще тогда, когда твой папа мамы твоей в глаза не видел, потому что она еще не родилась. И защищал эту страну, когда ваших министров и на свете не было.
— Могу себе представить… — пробормотал Роман.
— И буду защищать, пока не уйду на тот свет, — закончил мысль собеседник.
— Вы считаете, что, взрывая атомную электростанцию, защищаете Россию? — с горечью спросил Ветров.
— Я?! — искренне изумился террорист. — Да чтобы я взорвал эту дрянь, которую уже десятки лет охраняю? Никогда!
— Вы хотите сказать, что не собираетесь устраивать атомный взрыв? — не поверил Роман.
— Ни в коем случае!
— А зачем тогда сидите там и стреляете в защитников станции?
— Ну, какой ты, к чертям, защитник? — за перилами мелькнули черная штанина и потрепанная сандалия.
— Какой уж есть.
— Да что ты врешь?!
«Трак-так». По штукатурке скользнули пули. Посыпалась крошка.
Ветров испуганно прижался к стене.
— Знаешь, что? — крикнул старик. — Иди-ка отсюда, пока цел. И дружкам своим передай, чтобы не совались. Можете даже валить к себе в логово — преследовать не буду, силы уже не те.
— Мне кажется, что вы сошли с ума, — несмотря на необходимость заговаривать противнику зубы, Ветров решил: надоело! — Вы сидите там, в то время, как ваш напарник саботирует работу электростанции, и предлагаете нам отступить. Вы понимаете, что мы сейчас закинем вам гранату и пойдем на штурм?..
Майор Свистюк рассерженно заматерился. Рыжий громко хлопнул себя по лбу.
— Вы захватили атомную электростанцию, убили массу солдат и гражданских. Организовали взрывы в нескольких городах России. Вы что-то желаете доказать? Очернить правительство?.. Молчите? Да я тебе горло зубами перегрызу, старый ты пердун! На твоей совести, может быть, миллионы погибших! А ты отойти предлагаешь? Ты же вместе с нами сдохнешь, когда наглотаешься радиоактивного пара!
— Молодой человек, — отозвался старик, — твой номер не пройдет. Считаешь, раз я старый, меня можно обвести вокруг пальца?
— Почему? — непонимающе спросил Роман, в котором клокотала ярость. — Я обрисовал вам истинное положение вещей. Вы псих! Или думаете, что можете спастись от атомного взрыва? Не верите, что правительство выполнит ваши требования? Тогда нажимайте свою чертову кнопку. Но помните, что я доберусь до вас прежде, чем поднимется взрывная волна!
— Скажи своим, чтобы отошли. И пугач свой отложи — стрелять не буду, — вдруг громко приказал террорист. — Хочу на тебя посмотреть. Если увижу еще кого-то — и глазом не моргнешь, как окажешься на небесах.
— Отойдите, — шикнул на спецназовцев Роман.
— Убьет же! — сделал круглые глаза Сенька Бой.
— Отойди, я сказал! — Ветров обращался ко всем, но смотрел только на майора Свистюка.
Тот молчал, елозя зубами по усам. Батька не хотел оставлять Романа без прикрытия. Но если был малейший шанс, что переговорщику удастся ослабить бдительность врага…
— Сенька — в сторону, — очень медленно, с трудом проговорил Свистюк, снимая с пояса гранаты. — И ты, Рыжий, не рыпайся без приказа.
Бойцы отодвинулись от выхода на лестницу.
Дрожащей рукой Ветров положил автомат на устеленный кафелем пол. Закрыл глаза, вознося молитву. Он понимал: возможно, это последние минуты его жизни. При этом твердо верил, что умрет не напрасно — едва послышится выстрел, майор швырнет на лестницу два смертоносных цилиндра. Тогда убийца погибнет следом за Романом, а затем придет черед второго, прячущегося в комнате управления.
Ветер шагнул вперед и оказался на лестничной площадке:
— Я тут. Безоружный.
Правда, под бронежилетом был пистолет. Небольшой ГШ-18, легкий, компактный, смертоносный, пробивающий любой бронежилет. Но удастся ли его извлечь или дед среагирует первым?
У перил мелькнуло лицо. Невероятно быстро — деталей не разобрать. Только серебристая челка затрепетала в воздухе.
— Гранатой вы бы меня не достали. Я тут же спрятался бы в управленческой, — наверху показался невысокого роста дедок в залитой кровью форме охранника. Положил на широкие перила автомат «Калашникова», но узловатые пальцы с рукояти не убрал, готовый выстрелить в любой момент. Слегка наклонился, пристально рассматривая Романа.
Ветров в свою очередь глядел на старика.
Очень старый, наверное, годков под сто. В крайнем случае — без малого. Сморщенный и сгорбленный временем. Голова чуть заметно вздрагивает от нервного тика. Кустистые брови сходятся к переносице, и кажется, что старик постоянно нахмурен. Губы плотно поджаты, слегка приподнимаются к расплюснутому носу. Серая кожа густо покрыта веснушечными пятнами. Мочка левого уха не то отстрелена, не то оторвана в стычке — по шее и плечу стекают густые капельки крови. Мутноватые, но отчетливо синие глаза смотрят внимательно и настороженно. И ни грамма сумасшедшего блеска.
— У тебя лицо не такое, как у этих… — спустя минуту-две заключил старик. — Кроме того, ты не выглядишь человеком, который часто врет.
— Я никогда не вру, — правдиво ответил Роман. — Спросите у любого из моих сослуживцев. Жаль, что многие не ответят — убиты вашими людьми.
Старик помолчал. Затем вздохнул и провел свободной рукой по стволу автомата.
— Наверное, я таки схожу с ума, — заметил он. — Однако Юра подсказывает, что ты действительно честный парень.
— Честный, — согласился Ветров.
На короткий миг он даже забыл о страшных событиях ночи, о смерти и пламени, обрушившихся на землю. Старик вызывал у Романа симпатию — такой дряхлый, а держится молодцом. Очень напоминает погибшего под Берлином прадеда, которого увековечила полустертая черно-белая фотография.
— Я все размышлял, зачем ты мне, молодой человек, лапшу на уши вешаешь, — сказал старик. — Жаль, не догадался. По всему получалось, что ты, — взгляд охранника скользнул по погонам Романа, — старший лейтенант, хочешь меня надуть и захватить командный пункт.
— Какой пункт? — Ветров все же решил, что разговаривает с умалишенным.
— Извини, ошибся, — виновато улыбнулся старик. — Память уже не та. Не командный пункт, а зал управления.
— Понятно…
— А затем ты стал говорить о правительстве и требованиях, — продолжил террорист. — И начал о захвате атомки. Да так убедительно, что я заслушался. По твоим словам получалось, что это я, а не вы ворвался сюда и начал всех убивать. Ты, сынок, ошибся. Я никуда не врывался. Лишь защищал это здание от тройки шпионов НАТО.
— От тройки? Э-э-э…
У Романа от неожиданности едва не отпала нижняя челюсть.
— Конечно, есть вероятность того, что ты и дальше хочешь меня обдурить, — вздохнул старик. — Но Юра говорит, что ты парень честный, и я ему верю.
— А кто такой Юра? — спросил Ветер. — Это он сейчас в комнате управления?
— Нет, — улыбнулся охранник. — В управленческой только трупы захватчиков. А Юра рядом с тобой стоит.
Роман отпрыгнул так стремительно, что ударился о стену. Сжавшееся от страха горло не позволяло дышать. Он смотрел в пустое пространство, где только что стоял. Никого. Лишь бело-зеленая штукатурка лестничного пролета.
Спецназовцы заволновались, но с места не сдвинулись — сдержал майор.
— Не туда смотришь, — захихикал старик. — Он улыбается у твоего правого плеча.
Ветер медленно повернул голову. Уставился на бетонные ступени лестницы. И снова никого не увидел.
— Ты не переживай, — успокоил парня охранник. — Мой давний фронтовой товарищ очень умело маскируется. Его больше никто не видит кроме меня. Юра это может.
— Вот как, — Ветров начал понимать, что умело замаскированный противник — лишь плод воображения старика. Нервно оправил на себе одежду. Поднял голову и спросил: — А чего ваш Юра такой молчаливый?
Охранник замер. Недоверчиво поглядел на Романа. Улыбнулся:
— А мы с ним шепотом по рации переговариваемся.
— Понятно. — Ветер кашлянул, не зная, как дальше продолжать разговор. Он подозревал, что после таких «переговоров» Батька с него снимет скальп и повесит на флагштоке в части.
Выручил старик:
— Вы ведь пришли, чтобы оборонять станцию? Мы с Юрой правильно уразумели?
— Правильно. Мы пришли, чтобы защищаться и никому не позволить ее взорвать.
— И я никому не позволю, — рассмеялся террорист. Блеснули ровные белые зубы — наверняка вставной протез. — Если ты говоришь правду, то мы по одну сторону баррикад. Это вас обстреливали во дворе, а потом пытались взять нахрапом?
— Да, — кивнул Ветров. — И танком пытались…
— Точно. Я вспомнил! — дед затоптался на месте. — Это ведь ты танк разнес! Я видел. Сидел на втором этаже, поджидая… Когда ворота взорвались, отошел с Юрой сюда — здесь легче обороняться. Молодец! Хорошо сработал, парень! Даже готов поверить, что ты не враг.
— У вас отличное зрение, — заметил Роман. Махнул за спиной майору: не бросайте гранаты. — Рассмотрели мое лицо с такого расстояния, да еще в сумерках.
— Снайпером я всегда был хорошим, — с невероятной гордостью промолвил старик. — И не только снайпером. Всю войну в особом диверсионном отряде. Полный кавалер ордена Славы, если тебе это что-то говорит. И с Германией воевал, и с Японией. А потом еще сколько лет лесных бандитов по Прибалтике отлавливал. Это сейчас они борцами против коммунистов стали. Бандиты, бандиты и есть. Сколько своих положили!.. Но от меня при встрече никто не уходил. Я своим убитым даже счет потерял. Муху за пятьдесят метров различаю. Но дальнозорок стал, к сожалению. Иногда и пальцев на руке не пересчитаю…
— Погодите, — остановил словоизлияние охранника Ветров. — Вопрос, наверное, прозвучит очень странно. Однако ответьте мне честно: вы принимали участие в расстреле во внутреннем дворе?
— Нет, — сказал старик так уверенно, что Роман поверил.
— У тебя еще минута, — прошептал за спиной майор. — Убедись, что дед не террорист. Или приготовься прыгать спиной вперед.
Ветров кивнул. Сделал вид, будто подтверждает ответ охранника.
— Нам известно, — сказал он, — что людей расстреляли три человека. Два охранника и помощник главного инженера.
— Так точно, — подтвердил охранник. — После тестирования реакторов Дмитрий Иванович пошел во двор к журналистам. Забрал с собой наиболее толковых — на вопросы отвечать. Зама вместо себя поставил. Говорил, что Петька хоть и туповат, но на полчасика его в управленческой оставить можно.
— Петька — это заместитель главного инженера?
— Он самый, — кивнул старик. — Он же весь народ на улицу и вывел. Созвал по селектору общее собрание, якобы по указу Дмитрия Ивановича. Мол, общий смотр. Народ слегка пороптал — нельзя надолго оставлять все эти датчики без присмотра. Но на улицу вышел. А мы с Зеньком и Юрой в это время сидели в дежурной. Это первая дверь слева по коридору — у пропускной вертушки. Не поверишь, сынок… О нас с Зеньком и Юрой забыли, гады! Мы тут едва ли не с самого основания работаем. Нас практически мебелью считают. М-да…
— Дальше началась перестрелка?
— Какая перестрелка? — подрагивающие плечи охранника опустились. — Расстрел! Едва только все вышли из здания, как началась стрельба. Уж откуда они автоматы взяли… А за стеной так вообще пекло разверзлось. Всюду мины, взрывы, огнем залито. Прямо как на Курской дуге. Мы в окно увидели, что Петька с двумя охранниками — Захаром и этим… забыл, как звали… людей убивают. Юра бросился на выручку. Молодой, горячий. Не чета старикам. Но его не увидели… А мы с Зеньком запаниковали. Старые уже. Куда нам воевать? За телефон — не работает. Эта диавольская машинка — мобильник — молчит. Осталось отступить. У Зенька хоть трофейный ножик, на Второй захваченный, остался. А я, как назло, безоружный. Даже берданка дома…
— Вы же охрана, — удивился Роман. — Вам что, оружия не положено?
— Нам с Зеньком давно кроме зарплаты и пенсии ничего не дают. Старые мы. Из жалости Дмитрий Иванович нас на вольные хлеба не отправил, когда пора пришла. Куда нам? Квартиры есть, а семей-то нету. У Зенька сын как разбился в восьмидесятых, так никого и не было. А я не женился никогда. Потому как умный.
— Запомню на будущее, — улыбнулся Ветров.
— Запомни-запомни, — поддакнул старик. Приосанился: — Полный кавалер орденов Славы Иван Петрович Сохан дурного не посоветует. Не женись до тех пор, пока не влюбишься. Влюбишься — все равно не женись. Девушку замуж веди только в том случае, когда она тебе через два года не надоела. Ну, или после войны дождалась…
— Иван Петрович, — обратился из коридора майор Свистюк, — не поймите неправильно. У нас каждая секунда весом со свинец — золото прячется. Чем вы можете доказать, что не имеете отношения к террористам?
— Двумя террористами, — просто ответил старик. — Юра мне подсказывает, что вас там, в коридоре, четыре человека. Выходите, не бойтесь. Стрелять не стану, — умолк на время, добавил: — Пока сами не дернетесь. Идемте, посмотрите на этих змеев.
— Я один подойду, — частично согласился Свистюк. — Мне за подчиненных боязно.
— Пожалуйста, — пригласил Сохан.
Майор вышел на лестничную площадку и остановился рядом с Ветровым.
— Идем, — подтолкнул он парня.
Ветер последовал за Свистюком, отмечая, что напряженные ноги перестают дрожать.
«Ох, и напугал же меня старичок, — думал Ветров. — До потери пульса и всех продуктов пищеварения. Точно Еленку брошу! Сделала из меня сентиментальную тряпку!»
Охранник держался чуть позади спецназовцев. «Калашников» в его подрагивающих руках выглядел бы комично, если бы не странная манера старика держать оружие. Одного взгляда было достаточно, чтобы осознать: этот человек с автоматом в руках родился и немедленно им воспользуется в случае необходимости.
Комната управления атомной электростанцией оказалась просторным светлым залом. Здесь без труда мог бы разместиться и бронетранспортер, и даже танк. Белоснежные стены рябели экранами разнообразных датчиков. Под потолком, на прямоугольных мониторах, мерцали непонятные спецназовцам диаграммы, формулы и схемы. Через каждые десять метров — электронные часы. У каждой стены, окружая комнату правильным полукольцом, обрывавшимся за полметра от дверного косяка, располагались компьютерные столы. Вернее, выполненные в виде столов агрегаты, напичканные электроникой. Везде никелированные ручки, разноцветные переключатели, таблички и мириады цифр в маленьких окошках.
Три пустых стола и два десятка офисных кресел, расставленных в центре управленческой, выглядели совсем неуместно в этом царстве вычислительных машин. Ветрову представилось, будто на этом месте должны бы гудеть мощнейшие генераторы или какая-нибудь голограмма из фантастического фильма.
Блестел новенький кафель на полу. В одной из полукруглых стен что-то деловито пощелкивало. Электронная утопия, сияющая чистотой и порядком.
Вот только пахло здесь не очень приятно. Роману запах напомнил о поликлинике или о военном госпитале. Кроме того, в воздухе витал привкус свежей крови и мертвечины.
— Вот, — старик указал себе под ноги.
На блестящих плитках, слева от двери, лежали два тела. Молодые мужчины. Один в запятнанном кровью халате с табличкой «Петр Афанасьевич Кац, зам. глав. инженера». Второй одет в красную с бурыми пятнами форму, «Бернов Олег, охрана». Рядом с трупами валялся обломок пожарного багра. Вокруг — загустевшая лужа крови.
Роман лишь мельком посмотрел на рваные раны поперек горла инженера и на груди охранника. Отвел глаза.
Майор восхищенно охнул.
— И как вы их так?
— За дверью стоял. — Взгляд старика рассеянно блуждал по комнате. — Когда вошли, первого по горлу полоснул. А второй и вовсе сам подставился. Бросился грудью, и нет его. Кто прошел штыковые бои в Сталинграде, еще не на такое способен.
— Таких бы хлопцев побольше, — мечтательно протянул Свистюк. — Мы бы весь мир в кулаке держали.
— Не держали бы, — отрезал господин Сохан. — Жили бы все в мире и спокойствии. А пенсия была бы две тысячи евро в месяц.
— Действительно, — согласился майор. Добавил: — Все сходится, Иван Петрович. И мои наблюдения, и ваши слова, и краткий рассказ вашего сослуживца.
— Это какого сослуживца? — полюбопытствовал старик. — Юрки? Да вы его не слушайте. Он часто байки травит, когда водки выпьет. Я вот не пью — всегда серьезно говорю.
— Юрку не видел. Я про Зенька, — поджал губы майор. Ему было неприятно сообщать охраннику о гибели его товарища.
— О, вы с Зеньком познакомились? — обрадовался Иван Петрович. — И как он там?
— Погиб, — играя желваками на скулах, сказал Свистюк. Кратко рассказал о том, что второй охранник в неравном бою зарезал одного из террористов.
— Ох ты, незадача какая. — Старик медленно прошаркал ногами в центр комнаты. Рухнул в кресло. Сгорбился, будто на него вдруг навалилась тяжелая ноша прожитых годов. — Что же он там Нинке про меня наговорит! Слышишь, Юра, может его догнать? А то ведь расскажет, что мы с тобой за той девицей с Прибалтики в шестьдесят втором ухаживали…
— Зови парней, — вполголоса скомандовал Роману майор. — И доложи полковнику, что в случае необходимости можем отступать сюда.
— Есть.
Ветер бросился на лестницу.
Старик все время бормотал себе под нос. Поднимался с кресла, нервно расхаживал по комнате. Когда в управленческой появились спецназовцы, сообщил:
— Нет, Зенек мужик правильный. Он Нинель ничего не расскажет. Ляжет себе в котел и будет меня дожидаться. Она от него и слова не добьется, пока я не приду и сам все не расскажу…
Когда застучал автомат, Роман уже приблизился к выходу на первый этаж. Ветров схватился за оружие и выглянул с лестничной клетки.
Вдалеке, на другом конце коридора, бежали солдаты, охранявшие выход. Даже гранатометчик оставил позицию; закинул РПГ за спину и схватился за «винторез».
— Откуда стреляют? — крикнул солдатам Роман.
— Из штаба! — ответил один из бойцов.
«Штабом» называлась комната в глубине коридора, куда перебазировался полковник Орлов с журналистами и ранеными. Из приоткрытой двери тянулся пороховой дымок.
«Трак-трак», «трак-так-так». Очереди не смолкали.
Ветров достиг цели чуть позже солдат. Но те посторонились, давая ему дорогу — спецназ всегда впереди; желательно… Прицелились на дверной проем.
Роман пинком распахнул дверь и нырнул в задымленное пространство. Перед ним предстала отвратительная картина.
Раненые и репортеры лежали вперемешку. У каждого во лбу зияло пулевое отверстие. Под окном, схватившись пальцами за батарею центрального отопления, сползал связист. Его куртку на спине покрывало пятно, фонтанирующее кровью. Посреди комнаты, стоя вполоборота, возвышался «запрещенный» журналист. В его руках дымился «Калашников» — из тех, которые бойцы складировали в «штабе» по приказу полковника.
— Сука! — заорал Ветер, до боли вжимая спусковую скобу.
Обернуться противник успел. Но и только. Пули прочертили на груди журналиста неровную линию. Террориста бросило прямо на убитых. Голова безвольно мотнулась из стороны в сторону. На губах распух и лопнул кровавый пузырь.
— Тварь! — Ветров пустил еще одну очередь, которая прошила убийце живот.
Журналист откинулся назад, непроизвольно уперся локтями на тела погибших. Лицо поднялось, исказилось в гримасе. Умиротворенное лицо, осмысленный взгляд. От боли зрачки, казалось, превратились в вертикальные — кошачьи.
— Атомная электростанция… — прохрипел журналист. На подбородок хлынула пузырящаяся кровь. — Должна быть уничтожена…
Урод! На тебе еще одну очередь! На! Получи, собака! За невинных! За сотни погибших этой ночью! На!
Пули с отчетливым шлепаньем вонзались в рубашку репортера, проходили насквозь, застревали в телах расстрелянных людей. «Запрещенный» превратился в месиво, лишь издали напоминающее человека.
Затвор отщелкнул последний раз. Машинальным движением рука отсоединила рожок, сунула его в «лифчик», вставила новый магазин.
Ветров опомнился. Солдаты за его спиной безостановочно матерились.
— Где полковник?! — заорал Ветров, стараясь утолить свою ярость.
Хоть на ком-нибудь! Здесь! Сейчас! Чтобы все ответили за предательство журналиста, за расстрел раненых и безоружных! Чтобы смерть! Смерть!
— Он за девахой погнался, — ответил стоящий в дверях боец. Пересекся взглядом с Романом и отступил на два шага. — Сказал не преследовать — сам догонит.
— Куда побежали? — одним прыжком Ветер очутился в коридоре.
Солдаты посторонились.
— Вроде сюда — ко второму энергоблоку. Слышь, Ветруха, а ты чего такой?.. — поинтересовался какой-то смутно знакомый сержант-контрактник из пехоты.
— А ну, всем на свои места! — рявкнул Роман. — Я тебе не Ветруха и не Ветер, а товарищ старший лейтенант! Осознал? Бе-егом на позиции! Если не хотите, чтобы сообщники этого гада снаружи вас всех на тот свет отправили!
Бойцы, не сговариваясь, ринулись обратно к баррикадам.
— Псих… — донеслось до Ветрова.
Странно, однако эти слова охладили разгоряченного Романа.
— Офицер, — пробормотал он про себя. — Вот, что такое офицер!
Вернулся. Мельком осмотрел тела. С горечью убедился, что живых в комнате нет. Цивильная сошка — журналист — оказалась невероятно метким стрелком. Стрелял очередями, но каким-то образом сумел точно «посадить» все пули. Не иначе, профессионал. И не самый слабый.
— Полковник! — вспомнил Роман, укоряя себя.
Если один репортер оказался террористом, девица из «Веб-ТВ» могла быть с ним в сговоре. Куда она побежала? Понятное дело — к энергоблоку. Зачем? Чтобы сделать что-то ужасное и взорвать электростанцию! Первый смертник отвлекал, а второй, вернее — вторая, отправилась учинить большее зло.
Под грифом «Секретно»,
«Методы управления массами»,
лекция для сотрудников службы национальной безопасности,
…Кроме вышеперечисленных методов влияния через идеологию, историю, религию, экономику и генное модифицирование, также используются методы прямого контакта. Их применение оправдывается, если необходимо воздействовать на ограниченное число индивидуумов. Наиболее подвержены влиянию группы однородных особей (пол, равный интеллект, расовая принадлежность, проживание в конкретной области, прочее — детальный список методологий управления преподается в следующей лекции). Вводную информацию можно варьировать для достижения более глубокого эффекта, отталкиваясь от принадлежности индивидуумов к конкретной группе. Без труда как массовому, так и персональному программированию поддаются: злоупотребляющие алкоголем и наркотическими веществами, особи профессий, связанных с тяжелым физическим трудом, малообразованные, депрессивные и лица с неустойчивой психикой. Некоторые трудности могут возникать при работе с беременными женщинами, представителями творческих профессий, религиозными фанатиками (их мы рассмотрим позже, в разделе «Кодировка») и лицами в состоянии аффекта. Совершенно не поддаются влиянию так называемые феномены, которым посвящена тридцать вторая лекция.
Совокупность методов форсированного влияния (МФВ) позволяет получить желаемый контроль над массами в кратчайшие сроки. Правильное использование методологии обеспечит надежный эффект, необязательно ограниченный временем.
Поскольку система работы в деталях описывается ниже, сейчас приводим только перечень характерных признаков, с помощью которых сотрудник СНБ определяет присутствие МФВ в персональном разговоре или на публичном выступлении:
— используются часто повторяемые «чувственные» предложения (подбираются под темперамент собеседников);
— активная жестикуляция, подчеркивающая необходимые сигналы;
— отсутствие пауз в речи;
— приемы эриксонианского гипноза или суггестии (лекция 41);
— производится периодическое тактильное воздействие (в персональной работе);
— звучит монотонная фоновая музыка или монотонный шум;
— используется пульсирующий свет;
— предложения резко прерываются, сопровождаемые изменениями звукового или цветового фона;
— для концентрации внимания предлагаются картинки или предметы.
В зависимости от целей воздействие может производиться на любые чувства: от сексуального желания, страха, ненависти и любви до гражданской ответственности, алчности и возникновения определенной потребности. Лекция 39 посвящена подбору аудиальных, кинестетических, визуальных и дискретных сигналов, предназначенных для работы.
Защититься от влияния практически невозможно. Наилучший метод избежать внушения — выйти из «зоны влияния». Определив, что он находится под воздействием МФВ, но не имеет возможности покинуть опасную территорию, сотрудник СНБ должен применять следующие действия: напевать про себя, считать в уме, вспоминать о просмотренных фильмах или прочитанных книгах — максимально отдалиться от сути беседы или выступления; как можно меньше смотреть на источник вводной информации; занять неудобную позу, причинять себе боль, сохранять неровное частое дыхание и не двигаться в такт мелодии…
7
Вообще в Убежище имелось много странного. Возможно, лишние вопросы исчезли бы при более детальном исследовании, но «лазить за пределами вашего сектора» бельгийке запретили. Пришлось довольствоваться воспоминаниями дня прибытия.
Беспорядочную толпу спасенных от Апокалипсиса построили в шеренги. Вперед, как и ранее, выкатили тележки с «пострадавшими», в число которых входила Мари. Девушку наконец отвязали и позволили ступить на каменный пол. Группа испуганных людей в белоснежных пижамах выглядела забавно на фоне испуганной же разношерстной толпы в пиджаках, вечерних платьях и штормовках.
У всех отобрали электронные приборы, одежду, металлические предметы, даже зеркала. Сообщили, что мобильные телефоны и ноутбуки должны храниться в специальном помещении, где на них не сможет повлиять сырость. Насчет перочинных ножей, заколок и косметических мелочей объяснений не дали. Отобрали, и всё — так надо.
Каждый человек получил «спасательный набор». Две пары сменного белья, шерстяная пижама или ночная рубашка, упаковка бритвенных принадлежностей, лезвия которых, ко всеобщему удивлению, оказались пластиковыми; зубная щетка, гигиенические ватные палочки, несколько тюбиков с пастой, кремом для депиляции, шампунем и спиртовым раствором; ботинки из тонкой коричневой кожи и матерчатые тапочки той же расцветки. На закономерный вопрос Мари, полагаются ли женщинам прокладки, сержант из группы материального обеспечения пожал плечами. Буркнул: «Зачем?» Но протянул пузатый целлофановый пакет с соответствующей надписью.
Убежище представляло собой бесконечную сеть узких коридоров, завитую в спираль и уходящую глубоко в недра Земли. Четыре улицы со сводчатыми потолками образовывали крест, в центре которого находилась громадная пещера. В ней возвышалась громоздкая на вид коробка, единственное место, вокруг которого постоянно горели огни. Близко туда не подпускали, и в полумраке казалось, что центральное строение необычайно велико и стены его возносятся до самой поверхности земли. Называлось сооружение Бункер. Там, говаривали, живет премьер-министр и несколько государственных мужей — все, что осталось от державы Израиль.
В пещере было достаточно тепло, чтобы не чувствовать дискомфорта в тонких пижамах. Верхнюю одежду имели только военнослужащие. Они же обладали оружием, причем вели себя довольно агрессивно и настороженно. Словно ожидали, что кто-то из толпы бросится на них. Также Мари заметила, что на выходах из коридоров стоят бойцы в бронежилетах. Эти почти не обращали внимания на гражданских. Они явно, по мнению девушки, охраняли комплекс от атаки извне. В узких нишах на каждом повороте располагались пулеметные гнезда. В конце каждого коридора, на стыке с гигантским кольцом, опоясывающим Убежище, возвышались массивные двери из толстолистой стали. Что творилось около платформы, доставившей ее сюда, Мари могла только гадать. Ей почему-то представлялось, что рядом с колодцем пофыркивают двигатели танков. «Как там это называется? А, „враг не пройдет!“. Или как-то так… Знать бы только, кто этот враг, если над нами лишь безлюдная пустыня…»
Странным казалось и то, что солдаты не пользуются рациями. Приказы передавали курьеры, снующие между постами и Бункером премьер-министра. Возможно, в толще земной коры передатчики просто не работали? Но почему не использовалась обычная телефонная связь?
Центральная пещера делилась на четыре сектора. В каждом находилась обнесенная кирпичными стенами Столовая, ванные комнаты, тренажерные залы и несколько площадок для спортивных игр. По соседству ютились вереницы туалетов: два ряда по сорок кабинок в каждом. И еще Комната Развлечений — широкий зал, уставленный мягкими сиденьями перед громадным белым экраном. Слева прижимались старомодные карточные и шахматные столики, справа располагались длинные стеллажи, уставленные всевозможными настольными играми. Сектора вмещали в себя несколько узких коридоров, разделенных тонкими стенками. Здесь и ютились выжившие — в полукруглых ячейках, так называемых Комнатах, включавших дюжину кроватей, дюжину тумбочек с личными вещами жильцов и двенадцать же стульев.
Кажется, ничего особенного. Но Мари очень не нравилось то, что Четвертый сектор, брат-близнец трех других, предназначен только для четырех сотен людей — тех самых, кого доставили на каталках. Первый, Второй и Третий секторы едва вмещали остальных счастливчиков, вырванных из лап Армагеддона. К обеду в тамошних Столовых выстраивались очереди, даже несмотря на то что существовал распорядок — «каждые десять Комнат приступают к принятию пищи с интервалом в двадцать минут». Странно, однако никому из жильцов не позволялось свободно разгуливать по чужим секторам. В обеденные залы «чужих» не пускали особенно ревностно.
Столовая сектора также вызывала у Мари живейший интерес. Длинная стойка вдоль противоположной от входа стены всегда изобиловала пищей. Люди, которых Мари в шутку называла «зэками», имели возможность набить свои пластиковые подносы несколькими видами салата, жареной рыбой, мясным рагу и разнообразной снедью. На десерт предлагали мороженое, фруктовое ассорти или печенье. Всегда присутствовал чай, лимонад и минеральная вода. Однако в помещении не ощущался характерный запах кухни. Словно еду готовили не здесь, а доставляли откуда-то извне. Это, впрочем, никого не волновало.
Странно, но Мари никогда не видела в Убежище детей. А ведь она отчетливо помнила, как взрослые волокли по иерусалимским пещерам немалое количество несмышленышей в пеленках. Самым младшим обитателем Убежища был тощий Ави — мальчик восемнадцати лет. Он казался немым и в разговоры не вступал. Говаривали, что родители Ави погибли у него на глазах. К нему с расспросами Мари подойти не решалась.
В Четвертом секторе никто не имел детишек. На вопросы бельгийки, куда девались дети, соседи по сектору лишь пожимали плечами. Кто его знает? Может, для младших построили отдельный бункер?
Вообще на Мари поглядывали косо. На фоне молчаливых и подавленных людей активная девушка выглядела как клоун на похоронах. Пыталась донимать солдат: что нового на поверхности; не слыхали? Набрасывалась на мрачного повара: а где вы готовите еду, еще ниже под землей? А куда девались дети? Вы их съели? Или мы?.. Шаталась по коридорам и норовила сунуться в чужие сектора.
Память изменяла Мари, и от этого хотелось плакать. Сознательно она понимала, что находится в Убежище всего пару дней. Но подсознание противилось. Казалось, прошло не меньше нескольких недель, а каждый день, почти неотличимый от предыдущих, приносит колдовское забытье.
Девушка просыпалась от собственного крика. Долго лежала, всматриваясь в невидимый потолок. Беззвучно рыдала, уткнувшись в подушку.
Странно… Волосы отросли, а она и не заметила. А ногти как отполировала! И когда это успела? Хм, не помнит…
Первое время распорядок дня в Убежище казался Мари обыкновенным. Утром зажигались светильники на стенах. В каждую жилую ячейку заскакивал солдат и неумолимо расталкивал спящих. Удостоверялся, что все проснулись. Без слов разворачивался и шагал в следующую Комнату. Мари удивляло одно: зачем терять время и будить каждого «зэка» по отдельности? Проще ведь включить какой-нибудь звуковой сигнал, как это делают в тюрьмах и армейских казармах.
Девушка тащилась вместе со всеми — обитателями «женских» и «мужских» Комнат — в туалет. Затем душ и — в Столовую. После обеда часть «зэков» отправлялась обратно на боковую. Остальные, в том числе и Мари, — в тренажерный зал. За физическими упражнениями следовал обед и послеобеденный сон. Далее — опять тренажеры и дрема. После выступал Управляющий. Рассказывал о том, почему и как погибло человечество. Рисовал безоблачное будущее и призывал всех к спокойствию. «Мы должны устоять, чтобы наше зерно пустило ростки нового, чистого и безгрешного мира», — говорил он.
Мари слушала с некоторым испугом. Ей казалось, что подобное рассказывали вчера — тот самый высокий старик, теми же словами. Быть может, и два дня назад. И ранее. Или нет?..
«Разлом в центре Аравийского полуострова… Алжир под водой… Фотографии руин величественной когда-то Хайфы… Он говорил об этом еще в первый день, когда меня привезли сюда! Первый день?.. Когда это было?..»
«Тело расслабляется, — вкрадчиво напевал Управляющий. — Нам спокойно и тепло…»
Мари выныривала из дремы. «Что за наваждение? Почему я уснула в такой важный момент? Он ведь рассказывал о будущем. Эх, что-то я совсем расклеилась». Трясла головой, пытаясь ухватить ускользающую деталь. А потом с восторгом в голосе благодарила Управляющего за спасение. «Как хорошо, что вы нас вытащили. Будь у вас сын — я мигом выскочу за него замуж!» Управляющий широко улыбался и трепал Мари по плечу. «Когда у меня появится сын, — кивал он, — обязательно вас познакомлю».
День за днем. Одно и то же. В ночных кошмарах приходили умершие. Они взывали пойти за собой. «Идем с нами! Наверх! — шептали безликие тени. — На поверхность! Оставь сырые катакомбы. Твой мир — не здесь». «Пошли, — знакомый голос манил из полумрака. В сияющей точке, пронзавшей тьму, возникало улыбающееся лицо Агея. — На поверхности не страшно. Там есть мы. Ты хочешь с нами? Со мной?» Мари протягивала руки и тянулась к мертвому супругу. «Забери меня! Мне здесь так одиноко…»
Утром приходил угрюмый солдат и хлопал девушку по спине — она всегда спала на животе. Прогулка в душевую. «Что сегодня будет вкусненького? Ой, а что было вчера? Забыла…»
Мари проснулась, дрожа, в холодном поту. Порылась в мыслях, тщетно пытаясь извлечь из памяти что-то очень важное. Но вспомнить ничего не смогла.
«Странный день. Или ночь? В этих вонючих пещерах не понять. Почему мне кажется, что длится один бесконечный унылый вечер? Я ведь здесь уже долго, судя по колючей щетинке на ногах… Какой кошмар! Ноги колючие! Быстрее в ванную — устранять безобразие!»
Пошевелиться на постели означало потревожить Лизу. Это, в свою очередь, повлекло бы за собой новые нравоучения толстушки. Сколько прошло времени после разговора с еврейкой, Мари не знала. Потому напряженно прислушивалась к дыханию соседки.
В той стороне, где стояла Лизина кровать, было тихо. «Вот и отлично! Не будет надоедать. А я пойду наводить марафет. Пребывание в грязной дыре не оправдывает мой страшный вид. Займусь ногами, помою волосы, надушусь. И буду чувствовать себя как жена олигарха на свадьбе. Тогда плевать на всякие бункеры. Как-то оно срастется…»
Мари достала из тумбочки — лишь протяни руку — пакетик с косметическими хитростями. Поднялась. Осторожно, чтобы не задеть бедром спинку невидимой кровати, засеменила к выходу. Странно. «Когда это научилась передвигаться в темноте на ощупь? Откуда помню, что планировка комнаты и коридоров очень проста?».
Кто-то заворочался в дальнем углу. Протяжный горестный стон — обычное дело, все уже привыкли.
Девушка ощупала гладкий камень стены на уровне груди. Чуть дальше пальцы не встретили сопротивления. Так, это дверной проем, понятное дело — без двери. Зачем здесь дверь — под землей? Температура везде одинаковая, воровать нечего. Разве что гигиенические пакеты.
Мари покрепче стиснула сверток и вышла из ячейки.
В дальнем конце коридора мертвенным безжизненным светом мерцала зеленая полоска. Неяркая, но хватало, чтобы не потеряться или не упасть. Система освещения в Убежище состояла из таких вот запаянных трубок, слегка напоминающих порошковые лампы. Через едва заметный катетер внутрь светильника подавалось какое-то химическое соединение. Возникшая реакция высвобождала энергию, которая заставляла фосфор излучать слабый свет.
Мари не спеша отправилась к зеленой полосе. Окружающая темень прикасалась к затылку невидимыми губами. За спиной, казалось, возникают дымчатые тени. Они текут по стенам, обгоняют, пытаются закрыть собой несмелый изумрудный луч у поворота. Протягивают руки без пальцев, хотят схватить. «Наверх! — навязчивый шепот. — На поверхность! Исполни свой долг!»
— Да что такое? Какой долг? — поежилась Мари. Остановилась, зажмурилась. Когда открыла глаза, наваждение исчезло. Пробормотала сама себе: — Чрезмерная сонливость может стать причиной галлюцинаций. Справочник психических заболеваний. Параграф, кажется, шестой. «Галлюцинации и галлюциногенные препараты». Или психоделики? Тьфу. Не помню…
Дотронулась кончиками пальцев до холодного пластика светильника. «Светит, но не греет. Фу, какая гадость!» Свернула за поворот. И лицом к лицу столкнулась со здоровенным солдатом.
Военный испуганно шарахнулся и ударился спиной о стену. Поднял короткоствольный пистолет-пулемет, нацелил его на девушку.
— Стой!
— Стою, — миролюбиво подняла руки удивленная Мари. Она уже привыкла к неожиданным встречам в темноте — спасенным все время приходилось передвигаться во мраке; вот военнослужащие с этим никак не могли свыкнуться. — Только не стреляйте. А то описаюсь со страху.
Солдат даже не улыбнулся. Его лицо брезгливо перекосилось.
— Вы куда идете? — спросил он, с видимым усилием опуская автомат.
— В бассейн, — пошутила Мари. — В наше время очень модно писать в бассейны, знаете ли.
Военный шутку юмора не понял. Нахмурился.
— В Убежище отсутствуют бассейны, а вниз верховикам идти запрещено… — запнулся. Понял, что сболтнул лишнего.
— Верховикам? — с интересом спросила девушка. — Это кто такие? Живущие здесь? А что, под нами существуют еще какие-то уровни?
— Куда вы направляетесь? — проигнорировал вопросы солдат.
Мари молча ткнула пальцем в сторону двери, рядом с которой под зеленоватыми отсветами лампы виднелась надпись «Туалет».
— Пожалуйста, — после некоторых раздумий не то попросил, не то приказал военный, — идите в туалетную комнату на другом конце коридора.
— Это почему? — удивилась Мари. — Там же вроде как Третий сектор. А мне туда ходить запрещено. Как и вниз. Кстати, не скажете, почему вы назвали меня верховиком и что…
— Спать, идиотка! — рявкнул солдат, звонко щелкая пальцами левой руки. С расстановкой прошипел: — Не-мед-лен-но от-прав-ляй-тесь в сво-ю ком-на-ту и ло-жи-тесь спать! В туалете производится санитарная очистка. При-хо-ди-те че-рез час. И-ди-те спать!
Девушка почувствовала, как веки наливаются свинцом. Руки безвольно опустились.
— Спать, — послушно повторила она.
Развернулась и нетвердо шагнула во тьму.
Сквозь сонливость услышала, как солдат пробормотал «овощи проклятые». Фраза очень не понравилась Мари. Из живота поднялось негодование, наполнило грудь и ударило в голову. Гипнотический приказ утратил силу. Через несколько шагов девушка остановилась, намереваясь высказать хаму все, что про него думает. «Это же надо?! Сперва обозвал меня идиоткой, а затем… затем сказал что-то об овощах».
— Ты ду… — начала Мари, но военного за поворотом не было, его спина виднелась в двери уборной.
Девушка стиснула кулаки. Решила подбежать и крепко пнуть вояку в зад. С детства ненавидела, когда ее обзывают. Уж тем более не выносила, если обида исходила от мужчины.
Солдат тем временем занимался чем-то странным. Хрипя и сдавленно ругаясь, он вытаскивал из туалета большой бесформенный мешок. Внутри пакета что-то слабо шевелилось.
— Неси в Бункер, — от стены рядом с туалетной дверью отлип еще один солдат. — И побыстрее, а то там уже панику подняли.
— Ты бы помог, — прохрипел тот, кто вытаскивал мешок. Присел, крякнул, взваливая ношу себе на плечо. — Тяжелая бестия.
— Неси-неси, — успокоил его собеседник. — На то ты младший сержант. А я старший — мне носить не положено.
— Шел бы ты… — пожелал ему подчиненный, — поглубже со своими приказами.
«Старший» рассмеялся. Подсобил напарнику со спины, и вдвоем они поволокли мешок в сторону главного коридора, ведущего к Бункеру.
— Санитарная очистка, говоришь? — шепотом спросила Мари, бочком продвигаясь вперед — чтобы не заметили. — Много же вы там нагребли, если вдвоем пришлось тащить.
В туалете царил порядок. Даже запах не ощущался.
Девушка стала невольной свидетельницей какой-то тайны. Желание раскрыть ее вытеснило из головы Мари воспоминания о ночных кошмарах.
«Что же они несли?» С этой мыслью бельгийка вернулась в Комнату. С нею и заснула. Даже утром тайна не утратила свежей привлекательности. Когда включились светильники и девушку разбудили прикосновением к плечу, первое, что вспомнилось, — тяжелый мешок на плечах невоспитанного солдата.
«Происходит что-то странное».
Позже Мари обнаружила, что из комнаты пропала Лиза. Соседка не появилась на завтраке. В тренажерном зале ее тоже никто не видел. И к обеду место Лизы за столом пустовало. Неубранной кроватью с прошлой ночи никто не пользовался. В тумбочке стояли флаконы с казенной косметикой, лежало белье. Еврейка пропала так внезапно, что после расспросов Мари разволновались даже меланхоличные матроны, проживавшие в одной Комнате вместе с девушками.
— Кажется, — предположила Жанна — вторая после Лизы болтушка, — я слышала, как ночью скрипела ее кровать. Ну, вы же знаете, как она скрипит, бедняжка, от такого веса. Это я о кровати, если кто не понял. А Лизка, хм… Она, по-моему, вчера откушала несвежего бульона. Перед сном жаловалась, что мается животом. Вот и пошла себе по делам.
— Вы не слышали, она возвращалась? — спросила бельгийка.
— Нет, — покачала подбородком Жанна. — Такое я бы точно услышала. Она опускалась на постель, точно бомба на Палестину. Не то что ты — хоть прыгай на кровати, а я не услышу.
Лиза была очень тучной девицей. Причем по размерам весьма могла уместиться в тот мешок, который вытаскивали из туалета.
«Ошибки быть не может — Лизу выносили! — уверилась Мари. — Знать бы зачем и куда…»
После обеда в комнату зашел невзрачный солдатик. Не отвлекаясь на разговоры и игнорируя расспросы, он несколькими движениями упаковал Лизины пожитки. Смахнул в образовавшийся ворох всю косметику из тумбочки. Со скрипом развернулся на каблуках и ушел.
Женщины молча проводили его удивленными взглядами.
Больше информации не удалось получить. Даже во время ужина никто ничего не рассказал. Мари приставала ко всем солдатам (а кого еще спросить?), но они отмахивались. Только охранник у двери Комнаты Развлечений смилостивился:
— Управляющий сможет утолить ваше любопытство, милая барышня, — ответил он.
«Какой обходительный, — заметила про себя Мари. — Тот олух из туалета ему в подметки не годится».
В условленный час обитатели Четвертого сектора собрались перед экраном. Все знали: ожидается речь Управляющего, затем, если сегодня выходной, покажут какое-нибудь кино.
Мари очень часто задумывалась над тем, что никто из «зэков» не составил календаря. Она знала, что даже в тюрьмах люди рисуют на стенах черточки, отмечая прошедшие дни. Здесь же даже не старались определить время. Зачем? Есть завтрак, обед, ужин и время для отдыха. Никакой работы, никаких забот. В древней поговорке, помнила Мари, было сказано: счастлив тот, кто не знает времени.
Усаживаясь в мягкое кресло, девушка смотрела на счастливчиков. Осунувшиеся заспанные лица совсем не светились радостью.
«К чертям такое счастье, — думала Мари. — Тут творится что-то недоброе. У меня проблемы с памятью, болезненная сонливость, галлюцинации, страх. Я сама на себя не похожа, до того нервы расшатались. Еще и Лиза пропала. И этот странный мешок… Остальные этого не замечают — их проблемы. А я должна со всем разобраться. Что, если мы попали в какую-то зловещую правительственную программу и над нами ставят опыты? Возможно, распыляют по коридорам психотропные вещества… Или наблюдают за тем, как будет вести себя человек в условиях полной изоляции от окружающего мира. Так сказать, маленькое сонное общество под землей…»
Мари захотелось поделиться с кем-то своими мыслями. Из четырех сотен «зэков» только Давид казался ей лучиком света в сумрачном колодце. Молодой человек выглядел явно бодрее остальных. Ни с кем не болтал, но часто улыбался, погруженный в собственные мысли.
«Какой красивый, — невольно думала девушка. — Крепкий, сильный, настоящий мужчина. Даже нелепая пижама смотрится на нем, словно туника на древнеримском легионере. И смотрит вызывающе — будто хочет заглянуть прямо в душу. Глаза приятные, добрые. Раньше я могла бы влюбиться в такого…»
— Тут творится что-то странное, — с ходу сказала молодому человеку Мари, подсаживаясь рядом.
— Только сейчас заметили? — изобразил насмешливое удивление Давид. — Я уже месяц наблюдаю за здешними кошмарами и диву даюсь — больше никто этим не интересуется.
— Месяц?! — ахнула бельгийка. — Я-то думала, что мы здесь… — со всхлипом заглотила воздух, машинально провела пальцами по горлу. — Этого не может быть!
— Может, — коротко кивнул Давид. — Смотрите.
Он поднял руку, и Мари рассмотрела на левой его ладони множество красных черточек.
— Ногтем делал. Некоторые пришлось обновлять… — пояснил молодой человек. — Тут ровно тридцать одна. Не учитывая тридцать второго дня, когда нас сюда привезли.
— Господи! — Мари прижала руки к груди. — Мне казалось, что прошла от силы неделя. Но почему?..
— Будете слушать нашего родного демагога Четвертого сектора — так никогда и не узнаете. Он же всех гипнотизирует. Каждый день бубнит про одно и то же. Светлое будущее, то, сё. Переживем катаклизм — выберемся на поверхность, и тогда всем наступит счастье. Уж тогда-то мы порадуемся, дорогие друзья, братья и сестры. М-да, — вздохнул Давид и поджал губы: — Эриксонианский гипноз высочайшей категории. Подозреваю, для усиления эффекта нам в пищу подмешивают какие-то добавки.
— Но зачем? — ужаснулась Мари, чувствуя, что парень прав. Она вспоминала странный привкус воды и чая. Даже сок казался ей слегка солоноватым — явный признак добавки чего-то минерального.
— Очень надеюсь узнать. Думаю, весь этот цирк придуман для того, чтобы не поднимать в народе панику. Чем спокойнее живут подчиненные — тем крепче спит правительство. Один из важнейших законов политики.
— Все равно не понимаю, — призналась девушка, ерзая в кресле.
— Я тоже, — блеснул ровным рядом зубов Давид. — Все присматриваюсь, стараюсь высмотреть странности. Но цельную картину постичь не могу. Главные мои вопросы, на которые хотелось бы получить ответы Управляющего: зачем электорату необходимо постоянно спать? Почему разделили взрослых и детей? Куда исчезают люди из Комнат?
— Постойте. — Мари не заметила, что положила Давиду руку на колено. И в мыслях не было ничего такого… — Я тоже много думала о странных правилах Убежища. Но вы сказали, исчезают люди?
Молодой человек прижмурился от удовольствия. Дыхание участилось, бледные щеки слегка порозовели.
Мари не обратила на это внимания. Ее интересовала разгадка тайны.
— Я слышал, что за последнюю неделю в нашем секторе пропали две женщины и трое мужчин. Все из разных Комнат. Куда они делись — неизвестно. Солдаты молчат, как воды в рот набрали. Что, впрочем, неудивительно. Они ретиво несут свою службу и обращают на нас не больше внимания, чем на комнатную растительность.
— У нас тоже девушка пропала, — сообщила Мари, округлив глаза. — Вы считаете, их забирают для каких-то опытов?
— Итак, у нас три девочки и трое мальчиков, — медленно, раздумывая, проговорил Давид. — Для опытов? Кто знает? Возможно, их просто переселили в другие сектора?
— Думаю, их затащили в Бункер, — предположила бельгийка. Она в деталях рассказала о ночной встрече с солдатами.
— Действительно, — согласился молодой человек. — Пахнет из Бункера нехорошо.
— В смысле? — задала вопрос Мари. Ее обоняние никогда не улавливало из бетонной коробки каких-либо запахов.
— Фигуральное выражение, — улыбнулся Давид. — Я имел в виду, что в Бункере нечисто.
— Ох уж этот иврит, — шутливо посетовала девушка. — Попробуй пойми.
Откинулась в кресле. Парень с сожалением проводил взглядом ее руку, соскользнувшую с его колена.
— Вы говорили о гипнозе, — вспомнила Мари. — Хотите сказать, что кроме вас никто больше этого не замечал?
— Вы же не заметили.
Бельгийка медленно кивнула. Она с трудом припоминала заунывные речи Управляющего, оканчивающиеся забытьём.
— Я очень мало знаю о гипнозе, — призналась Мари. — В медицине к нему относятся как к разновидности шарлатанства. Но моих знаний хватает, чтобы точно знать, что невосприимчивых к гипнозу людей не существует. Тем более, если нас потчуют психоделиками.
— А моих сил хватает, чтобы противостоять внушению, — с некоторой гордостью в голосе сообщил Давид. — Много интересовался данным вопросом… Ой, фюрер идет. Давайте продолжим нашу беседу после выступления.
— А что же мне делать? — прошептала девушка, когда мимо скользнул мягкий ветерок, поднятый одеждой Управляющего. — Он же меня сейчас загипнотизирует, и я все забуду. Завалюсь спать и даже не вспомню о Лизе. И о…
— Здравствуйте, братья и сестры, — зычным голосом поприветствовал «зэков» Управляющий. — Вас, несомненно, беспокоит вопрос: что же мы с вами делаем здесь, глубоко под землей?
Присутствующие синхронно кивнули: четыре сотни голов послушно склонились и приподнялись. Все неотрывно смотрели на Управляющего.
— Жуть какая, — голос Мари задрожал. — Не хочу, чтобы меня гипнотизировали.
— Тише! — Давид взял ее за руку в свою. — Я попытаюсь помочь.
— Спасибо.
Девушка наслаждалась теплотой его тела. Тыльной стороной ладони чувствовала, как пульсирует жилка на его предплечье. Черные завитки его волос восхитительно пахли. Тем самым казенным шампунем, что и волосы Мари, но как-то особенно, неповторимо. От молодого человека девушке передавался заряд мужской энергии. Очень спокойной и властной. Такой, что ощущаешь себя, будто находишься за стенами неприступной твердыни. И никто-никто, ни один злобный враг, ни беды окружающего мира не смогут тебе навредить.
— Мне больно говорить об этом, — монотонно вещал тем временем Управляющий, — но человечество погибло…
Предложения падали на толпу, словно капли азота. Публика застывала. Мужчины и женщины обмякали в креслах. Склонялись подбородки, смыкались ресницы. Ровное дыхание четырех сотен человек затихало и вновь воспаряло, вторя беззвучному мерцанию светильников на стенах.
— Вы расслабляетесь…
Мари непреодолимо захотелось уснуть. Плечи опустились. Вдох. Грудь наполнилась сладковатым воздухом. Выдох. Казалось, девушка парит в невесомости. Голова стала вдруг легче пушинки. Сознание плавно скользнуло куда-то вверх.
Океан спокойствия принял ее в баюкающие волны. Тело закачалось на перине горячего воздуха. Вперед-назад, вверх и вниз. Вдох-выдох. Как хорошо!
Резкая боль уколола в предплечье. Мари опомнилась, и первое, что увидели ее глаза, — напряженное лицо Давида. По скулам стекали блестящие струйки холодного пота.
— Что ты… — выдавила бельгийка. — Что вы себе позволяете?
Она многозначительно уставилась на широкую ладонь, побелевшими пальцами вжимающуюся в ее запястье.
— Тихо, — простонал Давид. — Ты испортишь все!
— Когда это мы перешли на «ты»? — возмутилась девушка.
И вспомнила. От щек отхлынула кровь. Стало очень страшно.
На сцене, задавая ритм, покачивался Управляющий.
— Вы спите. Спите. Блаженство окружает вас. Вы неспешно плывете по теплому течению. Спите. Вы слышите только мой голос. Тело полностью расслаблено. Вы слышите только мой голос. Утром вы подниметесь с кроватей и пойдете принимать пищу. Съедите, наберетесь сил. Высвободите ненужную энергию в тренажерном зале. И снова сон. Выше тело расслаблено. Вам хорошо и спокойно. Вы слышите только мой голос…
— А зачем он читает наш распорядок дня? — тихо спросила Мари.
Давид ощутимо вздрагивал. Видимо, он тяжело переносил влияние гипноза. Глаза были полузакрыты, голова откинута на спинку кресла. Грудь и живот колебались следом за пульсацией ламп.
— Давид? — девушка подергала его за мизинец. Молодой человек не отреагировал.
На Мари накатила такая волна нестерпимого ужаса, что она едва не обмочилась. Стараясь не закричать, впилась ногтями в подлокотники кресла. Даже не заметила, как высвободила руку и провела по смуглой коже Давида четыре кровавых полосы.
Мужчина дернулся и открыл глаза. «Я тоже поддался?» — спросил его испуганный взгляд. Бельгийка кивнула. Едва удержалась, чтобы не броситься Давиду на шею. На глазах стояли слезы, грудь распирало от рыданий.
«Что здесь происходит? Заберите меня отсюда!»
Несколькими километрами выше Убежища шумел океан. Поднималось самое большое цунами, когда-либо виданное в Средиземном море.
Открывать неизвестным воякам Антон категорически не хотел. В голове по-прежнему пульсировало хмельное, но после разговора с Матвиенко опасность ощущалась особенно остро. Она исходила от малоприятного типа в мундире полковника. И от тех двоих — с автоматами — внешне более грозных, но интуитивно менее страшных, чем седой крепыш в погонах.
«Хорошо, что они за дверью», — Антон подумал, что ведет себя не как ученый муж, а как нервный ребенок. Такое с ним иногда случалось — отголоски времен, когда гениальный мозг теснился в черепной коробке десятилетнего пацана; эмоции вдруг брали верх над аналитическим мышлением, а из запыленных чердаков подсознания выбирались детские страхи.
Аркудов знал, что когда-то встречался со стоящим на лестничной площадке человеком. Но так давно, что память наотрез отказалась предоставить хоть крохотную частичку информации. Было лишь невнятное чувство. «Видел, общались. Опасность!» Причем желание не вспоминать подробности ощущалось едва ли не сильнее, чем нежелание открывать.
Полковник, наверняка не подозревая, что за ним наблюдают в глазок, снова приблизился к двери. Электрический звонок вновь заставил Антона содрогнуться.
«Да что это я?»
Поднял руку, пальцы сомкнулись на дверной задвижке. Милиция пришла. Ищут кого-то, наверное…
Но дверь открыть не успел. Поскольку мужчина в военной форме вдруг заулыбался и отступил в глубину лестничной клетки. Его сопровождение не сдвинулось с места, но, будто повинуясь телепатическому сигналу, перестало излучать угрозу.
— Антон Игоревич, — громким голосом, в котором сквозила беспрекословная командирская уверенность, обратился полковник. — Будьте любезны, откройте.
Это стало для Аркудова полной неожиданностью. Он даже замер на миг, словно примерзнув пальцами к двери.
— Кто там? — спросил он первое, что пришло на ум.
— Да откройте же наконец, — продолжая улыбаться, попросил полковник. — Или вы предпочитаете, чтобы старый друг вашего отца прозябал на лестнице?
Щелкнула задвижка. Антон неспешно приоткрыл дверь и, не двигаясь с места, оглядел нежданных гостей. Оценил ширину доброжелательной улыбки полковника, кургузые стволы знакомых с армии автоматов.
— Тут не так уж холодно. Май на дворе, — заметил он спустя некоторое время. — Чем обязан столь раннему визиту властей?
— Вижу, у вас отличное настроение, Антон Игоревич. И выглядите вы неплохо. Очень похожи на того восьмилетнего сорванца, которого я таскал на загривке по склонам Уральских гор, — сказал полковник.
С завидной для своего возраста грацией он как-то плавно, подобно крадущемуся хищнику, перетек к двери и встал перед Антоном. Молодой человек отметил, что плечистый вояка почти с него ростом — не ниже ста девяносто.
— А вы не очень похожи на доброго дядюшку из моего светлого детства, — возразил Антон.
Указал бровями на вооруженных громил:
— Зашли проведать моего отца, прихватив по дороге друзей? Или непосредственно ко мне?
Полковник оглянулся на бойцов, словно увидев их впервые. Прищурившись, повернулся к Антону.
— Игорь часто рассказывал мне о вас. Кстати, упоминал, что с вами невозможно разговаривать.
— Согласитесь, не слишком комфортно беседовать в компании двух типов в масках и бронежилетах. У меня может сложиться впечатление, что сейчас на улице тридцатые, а у подъезда поджидает черный «воронок».
С недавних пор в Украине события стали развиваться не самым приятным образом. Известный политолог Мавриков, говоря на телевидении о том, что украинцы — тихий народ и ничего громче Оранжевой революции сделать не смогут, досадно ошибся. Изначально мирные митинги недовольных непопулярными реформами правительства людей зачастую перерастали в мордобои с милицией. Кое-где и вовсе слышались призывы к путчу. Не успело отгреметь первое скандальное дело о сепаратизме в Закарпатье, как запылали пожары в неспокойном Крыму. Чтобы удержать страну, ее руководству пришлось ожесточить систему внутренней безопасности, иными словами — вернуться к понятию «полицейское государство» и сделать шаг к тоталитаризму. К новому, 2012 году за решеткой оказались два десятка наиболее ярых оппозиционеров, фигуры покрупнее были мастерски «уличены в определенного рода преступлениях» и публично очернены, сменились владельцы двух влиятельных медиакорпораций. «Наверху» начали косо поглядывать на многих предпринимателей, общественных деятелей и даже ученых, осмелившихся проявить хоть малую толику вольномыслия. Потому, говоря о черных «воронках», Антон явно дал понять, что вместо папиного знакомого видит перед собой представителя государственных силовых структур, несущего скрытую опасность.
Полковник хмыкнул и расцвел еще больше. Он вел себя так, словно позади него не топталась парочка вооруженных мордоворотов, а как дальний родственник, приехавший погостить. Но Антон все равно ощущал напряженность. Он не помнил никакого похода по Уральским горам и уж тем более того, кто мог носить его на плечах в то время.
Видя, что хозяин квартиры не собирается приглашать его внутрь, полковник наклонился к Антону и доверительно изрек, скорее не спрашивая, а констатируя:
— Вас, несомненно, интересует цель моего визита.
— Несомненно, — подтвердил Аркудов.
— Позволите? — Полковник придвинулся еще ближе, оттесняя ученого плечом.
Антон не поддался — встал нерушимо, для равновесия уперся локтем в дверной косяк. Его совсем не радовала мысль о том, что улыбчивый мужик, пусть даже друг покойного отца, войдет в квартиру. Это казалось Аркудову кощунством. Кроме того, какой здравомыслящий человек без веских причин и соответствующих бумаг впустит в дом непонятного типа при погонах?
— Это частная собственность, — стараясь не замечать автоматчиков, сухо заметил Антон.
Он и представить себе не мог, что участвует в событиях, весьма напоминающих те, при которых погиб его знакомый — хакер Валентин.
— У моего отца было не так уж много друзей, чтобы я не знал каждого из них. Простите, но вашего имени в их списке я не видел. Кстати, как вас зовут?
— Павел Геннадиевич. — Улыбка полковника поблекла, вокруг глаз углубились морщины. — Я мог бы и догадаться, что вы не запомните меня. Последнее время мы редко виделись с Игорем. Собственно о нем я хочу с вами поговорить.
— Так заехали бы ко мне на кафедру. В худшем случае — по месту прописки. По глазам ведь вижу, что вы столичная птица.
— Правильно видите, — подтвердил гость, продолжая несильно, и в то же время упрямо напирать. — Но дело не терпит отлагательств. Как только я получил все необходимые данные — сразу отправился к вам домой. Любезная госпожа Байлюк сообщила о вашем отъезде.
Упоминая фамилию старенькой няни, живущей по соседству с Аркудовым и иногда присматривающей за Светланой, полковник едва заметно скривился. Это значило, что он действительно побывал у Антона в гостях и успел пообщаться со старушкой. «Любезная» на самом деле являлась воплощением вселенской недоверчивости. Можно было не сомневаться: нянюшка не сказала, куда именно уехал Антон. Скорее всего, отправила незваного гостя куда подальше от квартиры Аркудовых.
— И вот я уже перед вами, готов предложить вам ответственное дело на благо страны.
Антон посторонился и отступил в глубь захламленного старой мебелью коридора. Приглашающе повел рукой — коротко, без особого желания. Буркнул насмешливое: «Надевайте тапочки». Мог бы поёрничать и продолжить беседу на пороге. Да что толку не дать вкрутиться в свой дом одному из винтиков могучей государственной машины? Пусть даже без санкции прокурора, с одной лишь корочкой, такой винтик может наделать много беды, застряв у тебя на пороге; глядь, а следом за ним тебя придавливает невообразимым весом самой державы. Говоришь, отцовский товарищ? Ну, тогда необходимо проявить уважение и, скрипнув зубами, «забыть» на время, что товарищ этот — из органов.
Ступая по истоптанному паласу в комнату и чувствуя за спиной тяжелые шаги, Антон даже не пытался угадать, в какое русло направится разговор. Говорить могли о чем угодно: о раритетных безделушках, припрятанных папой при жизни; о политической обстановке в университете на фоне милых воспоминаний о путешествиях по Уралу; о дневнике; о погибшем хакере, в конце концов…
— Как вы узнали, что я стою у двери, Павел Геннадиевич? — полюбопытствовал Антон, усаживаясь в кресло за рабочим столом отца. Положил руки на дневник и, надеясь, что незаметно, сжал его за корешок. Отметил про себя, что автоматчики остались где-то в недрах квартиры или, возможно, даже не входили внутрь. С трудом подавил отчаянное желание встать и пойти посмотреть, не роются ли службисты среди антикварных статуэток и книг. — Полагаю, слух у вас отменный.
— Слух у меня самый что ни на есть обычный. — Полковник хотел было опуститься на краешек стола — доминирующая поза, давление на собеседника, но в последний момент спохватился и скользнул на маленькую скамейку у стены. — Но техникой похвастаюсь.
Он поднял руку, и на его ладони Антон увидел маленький полый прямоугольник. Корпус из серого пластика цветом весьма напоминал обычный булыжник. Под тончайшей серебристой пленочкой, натянутой между стенками, находился плоский цветной экран. Изображение на нем периодически будто отряхивалось, всколыхивалось ершистыми помехами, вновь обретало контуры разноцветного силуэта сидящего нога на ногу человека.
— Новинка, — с заметной гордостью заметил гость. — Видит и распознает любые предметы и живые организмы на расстоянии до метра сквозь любую преграду. Я не специалист, точно не могу сказать, как работает. Кажется, излучает радиоволны вроде радара.
— Слышал о таком. Мечта археолога! — Антон с завистью поглядел на приборчик. Он со школы увлекался безделушками, имеющими отношение к высоким технологиям. — Это ведь у вас сканер, который, испускает сверхширокополосные импульсы высокой частоты?
— А вы действительно знающий человек, — приподнял бровь полковник. — И умный… Не сомневаюсь, что мы договоримся.
— Смотря о чем. — Антон Игоревич на время уснул, уступив место любознательному всезнайке восьми лет от роду.
— Это вам, — гость перегнулся через стол и вложил приборчик в руку Антона. — В знак будущего сотрудничества.
— Да-да, — рассеянно пробормотал ученый, сжимая неожиданно тяжелый подарок. На какой-то миг все проблемы реального мира — дочка, работа в университете, улетевшая на орбиту жена — свалились с его плеч. Остался лишь маленький кусочек серого пластика с экраном в центре. — Смотрите-ка, он видит сквозь столешницу! Если повернуть его стрелочкой к вам, то станет виден ваш силуэт. Больше того, даже пистолет под мышкой обрисовывается… кхм. Так что вы хотели?
Полковник какое-то мгновение испытующе смотрел на Антона. Точно хотел удостовериться: действительно ли собеседник столь непосредствен или только притворяется? Увиденное заставило его расслабленно вздохнуть и опереться локтями на стол.
— Пожалуй, — сказал он как можно более значительно, — сразу перейду к делу.
— Мудрое решение. — Антон, спохватившись, на всякий случай прикрыл дневник родителя кипой пожелтевших газет.
И помимо воли принялся рассматривать диковинку. На покатых боках радара не обнаружилось ни одной кнопки. Предположив, что имеет дело с сенсорным дисплеем, Антон ткнул в него пальцем и удивленно поднял брови — подушка пальца свободно вошла в экран, у ногтя заколебалось пестрое изображение сидящего полковника. Неужели голографическая проекция? Ничего себе, как далеко в будущее шагает прогресс, пока изучаешь прошлое.
— Скажите, Антон, Игорь Васильевич рассказывал вам о своей работе?
— Да.
— Что именно?
— Я на допросе? — отрезал ученый. Отложил — хорошая вещица! — радар в сторону. — Если вы пришли в этот дом задавать вопросы — предъявите какую-нибудь официальную бумажку. Если вы прибыли как старый друг покойного, извольте выражаться в ином тоне.
— Положим, «бумажка» у меня есть. — Полковник вытащил из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист. Поверх него появилась ламинированная корочка сотрудника СБУ. — И удостоверение имеется. Но я здесь исключительно в роли доброго друга. И лишь поэтому беседую с вами наедине. Поверьте, если бы я не знавал вашего родителя, вас доставили бы ко мне под конвоем.
— Угрожаете?
— Нет, констатирую факт, — слегка пожал плечами гость. — Я собираюсь предложить вам важное дело. Настолько важное, что буде наш разговор не потечет в мирном русле, я готов обратиться и к силовым методам убеждения. Потому ответьте на несколько вопросов, и приступим к самому главному.
— Намек понятен, — вздохнул Антон.
Сегодня был не его день. Трудная ночь, похмелье, сообщение о гибели знакомого. А тут еще и эсбэшник приперся.
— Благодарю вас за честность и подарок. Кнут я увидел, пряник принял. На всякий случай осведомлюсь: яйца для тисков готовить?
Полковник больше не улыбался:
— Что конкретно Игорь Васильевич рассказывал вам о своей работе?
— А что может рассказать эксперт по вдумчивому рытью земли и шевелению кисточкой? Черепки, осколки, обломки, мшистые плиты, окаменевшие экскременты — ничего интересного. В детстве я только и слышал, что о раскопках то тут, то там. Благодаря этим занимательным, — хмыкнул, — рассказам я отказался от предначертанной дорожки и вместо того, чтобы стать археологом, стал обычным историком.
— Детство, значит, да? Советские времена… — Полковник немного отодвинулся. — А в более зрелом своем возрасте вы расспрашивали отца о его деле?
— Нет, — честно ответил Антон. Он не имел понятия, насколько информирован гость. Вполне вероятно, полковник знал о семье Аркудовых очень многое и предвидел ответы на двадцать вопросов вперед. — После того как я уехал покорять столицу, — вздохнул, — мы редко разговаривали.
— Понятно, — кивнул полковник. Он смотрел в сторону окна, явно что-то вспоминая. На левом его виске пульсировала неприятного вида серо-бордовая жилка. — Когда вы в последний раз общались с Игорем Васильевичем?
— За несколько недель до его смерти. А что?
— О чем вы разговаривали?
Антон проглотил неожиданно накативший комок горечи.
— Если не изменяет память, папа о Светланке расспрашивал. Как обычно: не болеет ли, когда в школу пойдет.
— И все?
— Вы спрашиваете о событиях годовой давности, — повысил голос Антон. — Неужели думаете, что я могу в деталях воссоздать тот разговор?
— Очень на это надеюсь. — Уголки губ полковника немного приподнялись. — Игорь часто расхваливал вашу, как он говорил, исключительно цепкую память.
— К сожалению, моя суперпамять ушла вместе с детством, о чем ни на йоту не жалею. Да ваши же коллеги это проверяли, когда я учился в университете. Уверен, отчет об этом имеется где-то среди ваших архивов.
Несмотря на некоторую инфантильность, присущую многим ученым, Антон наивным не был. Он не понаслышке знал, что во времена Советского Союза активно наблюдали за детьми известных людей — система любого государства-тяжеловеса должна иметь более существенные рычаги влияния на граждан, чем идеология и законы. Мерзкий и зачастую скрываемый пунктик в документах спецслужб. Зато действенный. Вспомнилось, как его, первокурсника, только что выступившего на заседании студенческого научного общества с блестящим и отчего-то так запомнившимся отцу докладом о закарпатских песиголовцах, вызывали в мрачное здание на улице Владимирской. Осторожно интересовались тем-сем, главным образом отношениями со знаменитым отцом. Под конец ненавязчиво намекнули, что были бы рады, если бы такой подающий надежды и талантливый юноша находился с ними «в хороших отношениях», что, несомненно, способствовало бы его карьерному росту. Аркудов-младший тогда их попросту послал. Утерлись и скушали. Без плачевных для Антона последствий, благо времена не те уже были.
Полковник не принял во внимание слова Антона об архивах. Задал еще несколько нейтральных вопросов, безучастно посматривая по сторонам. Владелец квартиры, у которого сложилось стойкое впечатление, что гость прибыл за дневником, послушно отвечал.
— Да, папа разрабатывал какую-то новую теорию возникновения человеческой цивилизации. Нет, даже не догадываюсь, какова ее суть. Нет, не интересно. Повторяю, у меня другое направление исследований. Да, веду факультатив по странам Центральной Америки, но давно перестал интересоваться новостями из этой области. Почему? Скажите, м-м-м… Павел Геннадиевич, у вас есть дети? Ну, тогда вам не понять, что такое приходить с работы после шести пар и вместо отдыха заниматься стиркой, уборкой, декоративной лепкой, рисованием и игрой в куклы с пятилетней егозой. Многие увлечения уходят прочь, когда приходят дети. На данном этапе жизни я не нахожу времени, чтобы заниматься еще чем-либо кроме основной своей деятельности.
— Вы знали, что ваш отец долгое время работал на комитет госбезопасности? — вдруг вкрадчиво спросил полковник.
— Догадывался, — бросил Антон, снова поднимая диковинный подарок со стола. — Иначе откуда все это? — небрежно мотнул подбородком, указал на забитые папирусами стеллажи и скопления сакральных изваяний на полу. — Вокруг отца всегда кружились раритетные вещи, большинство которых даже известному ученому никогда не позволят утащить домой. Да и путешествия за границу для советского археолога во времена холодной войны были практически невозможны. А мы катались с ним то в Каир, то в Дели, то еще куда-нибудь. Жаль, что я многое забыл — было бы о чем рассказывать дочке.
— Меня вы точно не помните? — В голосе полковника читалось с трудом распознаваемое чувство: не то сожаление, не то облегчение.
И тут на ученого накатило.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Тема: Единая мировая валюта
продолжение выпуска от 10 сентября 2012
…Февраль стал едва ли не самым спокойным месяцем в этом году. Глобальных бедствий не было зарегистрировано. Однако в связи с трагическими происшествиями января последний месяц зимы сделался точкой отсчета нового экономического кризиса. Страны, столкнувшиеся с необузданной стихией, понесли невосполнимый урон как человеческих, так и финансовых ресурсов. Только потери Североамериканского Содружества насчитывали миллиарды долларов и ЕМВ.
Европа также столкнулась с нехваткой средств, ликвидируя последствия Ледяного цунами в Британии и на Скандинавском полуострове. Из-за значительного роста международных кредитов многие страны были вынуждены поднять налоги и отменить государственные дотации крупным компаниям. Это вызвало стремительный рост цен на промышленные и товары широкого потребления. Обанкротились корпорации, занимающиеся страхованием государственных финансов. Филиалы многих банков, среди которых был и ОМВБ, на время прекратили выдачу кредитов и в течение последующих трех месяцев не выплачивали проценты по депозитам. Также кризис не удалось пережить многим мелким производителям продуктов питания, в том числе и тем, кто обслуживал большие города. В некоторых странах, особенно развивающихся, в конце февраля ощущалась нехватка продовольствия. Польша была вынуждена перейти на поддержку населения: продукты поставлялись из государственных резервов и распределялись по талонам.
Западную Европу наводнили беженцы из Британии и Северной Африки. В считаные дни, в сравнении с аналогичным месяцем прошлого года, в два раза увеличился уровень преступности. Участились вспышки насилия на межрелигиозной почве. Властям Испании и Франции пришлось принимать суровые меры: для беженцев, согласно национальной принадлежности, организовали лагеря в пригородах столиц; некоторые круглосуточно патрулировались войсками, чтобы не допустить религиозных конфликтов между мусульманами и радикально настроенными верующими из «Ново-Крестового Посольства» (образованная в 2011 году церковь на тот момент насчитывала 54,9 миллиона человек; сейчас — более 93 миллионов по всему миру).
23 февраля в Лиссабоне (Португалия) вспыхнули массовые беспорядки, подстегнутые нехваткой продовольствия. Новокрестовый священник Диего Перо призвал своих верующих к сожжению мечети неподалеку от центра города. В стычке погибло более двух тысяч человек, были сожжены четыре десятка домов, в том числе и памятники архитектуры. Португалия получила немыслимый урон, только по предварительным подсчетам составивший 40,6 млн евро, или 29 млн ЕМВ.
Активная поддержка Североамериканского Содружества помогла Европе справиться с последствиями бедствий. К примеру, уже в июне этого года показатель роста ВВП Испании поднялся на полтора процента.
В отличие от Европейского Союза, страны Северной и Южной Америки сумели избежать кризиса (знаменательно, что СС всего за два квартала оправилось от валютного кризиса «dollar fall» 2011 года и благодаря ЕМВ сумело сохранить позиции на международном рынке). Это можно объяснить малыми последствиями катаклизмов, произошедших в этих странах, и неизменно стабильной единой мировой валютой, поддерживаемой не только золотовалютным, но и алмазным запасом государства-эмитента.
В конце февраля в Европе состоялись несколько слушаний по ЕМВ как единственной эффективной валюте, способной пережить кризис и удержать разрушение экономики. Был ратифицирован договор «Об интеграции ЕМВ на европейский рынок до 2014 года».
Благодаря активной поддержке Объединенного мирового банка экономика ЕС не подверглась коллапсу и уже к середине года вернулась к предыдущим темпам роста…
Проклятая девчонка бежала точно настоящий марафонец. Ладная фигурка легко неслась вперед, в то время как полковник с трудом пробивался сквозь воздух.
«Экую тушу себе откормил! Форму потерял, недоносок. Даже хрупкую девицу догнать не могу».
Орлову давно не приходилось столько бегать. Сердце ухало как рассерженный филин. Громко и непрерывно. Глаза щипало от пота, тяжелые градины стекали со лба на скулы, оттуда — на подбородок. Полковник пофыркивал, отряхиваясь. Заглатывал воздуха полную грудь. Матерился про себя, даже мысленно задыхаясь на каждом слове.
— Чтоб тебе лопнуть! — выдал он первую цензурную фразу за показавшееся долгим время погони. — Стой! Дура сопливая!
Мимолетом подумал о том, что с возрастом изрядно сдал. Раньше без труда пробегал изрядные дистанции на плацу и по пересеченной местности и не отставал от молодых подчиненных. А вот в последние годы поизносился. Печень часто постреливает — выпить охота. Колени дрожат, руки. Еще годок-другой — и можно в гроб ложиться. Эх, где ты, молодость!
И притом Орлов не смог бы объяснить, зачем вообще бросился за журналисткой? Не его дело — ловить дутую знаменитость, да еще в такой момент. Он обязан командовать уцелевшими, обеспечивая оборону объекта до подхода подкреплений — даже имеющимися куцыми силами. И даже командование не передал, отдавшись нелепому порыву.
Наверное, свою роль сыграл общий шок от нападения в мирное время. Нападения с применением тяжелого оружия в таких количествах, какое полковнику не доводилось видеть даже во время редких показушных учений.
Нет, Орлов не исключал возможностей стычек с террористами. Атомные электростанции взрывались во всем мире, но что такое террористы? Группа прекрасно подготовленных смертников, этакий спецназ, и ни в коем случае — целое войсковое подразделение с ракетами, минометами и даже танком.
Понятно, в нынешнем мире продается все, были бы деньги купить. Но сколько же надо средств даже не на оружие — на приобретение молчания всех, кто обязан был заметить сосредоточение весьма немалого прекрасно вооруженного отряда рядом с огромным городом! Ни у одного олигарха состояния не хватит.
Мозг отказывался анализировать информацию. Полковник словно напрочь вышел из реальности и лишь зачем-то продолжал гнаться за девчонкой, хотя какая разница, догонит он ее или нет? Убьют ее, не убьют, на фоне нынешнего количества трупов, фактически — полного разгрома, одна судьба не играет никакой роли. Да и не отвечал Орлов за ее судьбу. Вот за судьбу станции…
Но поведение Орлова не поддавалось логике. Как не поддавалось логике все происшедшее сегодняшним вечером.
Путаница лестниц, коридоров, мелькание дверей по сторонам… Телеведущая слепо ткнулась в металлическую преграду на пути. Развернулась, испуганно прижимая руки к груди. Сжалась, затряслась. Бледное лицо перекосилось от ужаса.
— Да успокойся же наконец! — Орлов остановился перед девушкой и согнулся, уперев руки в колени.
Мечтательно подумал о том, чтобы развалиться на полу, отдышаться. Хоть на минутку! Но где-то там, на другом конце тоннеля ожидают солдаты. Испуганные не меньше этой сопливой девчонки, подавленные гибелью товарищей. Зачем было бежать за этой истеричкой?
— Отойдите от меня! — срывающимся голосом попросила девушка. — Мне плохо.
— А еще командиром называюсь, — не услышал ее потрясенный новой мыслью полковник. — Бросил своих людей, чтобы за тобой угнаться, глупая. Что будет, если их всех убили? Из-за тебя, между прочим. Из-за меня тоже…
— Не приближайтесь! Я… я…
— Да что с тобой? — Орлов сделал шаг вперед и вытянул руку. — Ты совсем мозгами поехала? Думаешь, я за тобой побежал, чтобы изнасиловать?
— Не…
— Дура ты позорная! Голову морочишь!
Полковник схватил ее руки и притянул к себе.
Обнял дрожащую девушку, погладил по голове. Морщины на его лице разгладились.
— Ну, все, все. Успокойся. Все хорошо будет. Постреляли сегодня немного. Больше ничего страшного не произойдет. Поплачь — легче станет. Слышишь? Поплачь. Ты извини, что на тебя наорал. У меня дочка есть. Совсем как ты! Такая же красивая. Даже не представляю, как бы она себя повела в такой обстановке… Держись, моя маленькая. Поплачешь немного, и мы вернемся наверх. Там безопасно. До утра как-нибудь продержимся. Там и подмогу пришлют. А ты потом репортаж напишешь о моих парнях. Что выдержали внезапную массированную атаку противника и спасли миллионы жителей от лучевой болезни. Герои! Хорошо? Ну, поплачь. Успокойся.
И надо срочно возвращаться к солдатикам, и нельзя бросить беззащитную девушку, чем-то напоминавшую полковнику собственную дочь. Орлов застыл, не зная, что предпринять.
Убаюканная словами Орлова, девушка немного пришла в себя. Она обмякла, повисла на плечах полковника и облегченно разрыдалась. Мужчина неприятно пах водкой и потом. Но излучал непоколебимую уверенность и силу, какая бывает только у профессиональных военных. Как хорошо!
Людмила не понимала, что с ней происходит. Помнила расстрелянную ракетами ночь. Перед глазами проплыли окровавленные тела, клочки черного дыма, кровавые пятна. Потом прозвучал выстрел, и пуля раскрошила кафель на полу. Стало так страшно! Паника захлестнула сознание, и мимо, под топот каблучков потекли белоснежные стены тоннеля. В самом конце коридора — дверь. Что-то подсказывало: надо войти туда. Но что дальше? Спрятаться от взрывов и криков? Или что-то другое?..
До вчерашнего дня телеведущая и не подозревала о существовании ЛАЭС. Не знала, что в бетонных артериях исполинского монстра, снабжающего электричеством несколько регионов, может таиться смертельная опасность. Дело у девушки маленькое — читать с монитора написанный журналистами текст и улыбаться в объектив телекамеры. Очень легко. Даже не обязательно запоминать или вдумываться в суть. Каждый день интересное приключение: поездка в Мадрид на корриду, полет в Вашингтон на ежегодный карнавал в честь Новой Демократии, еще куда-нибудь. Работа как раз для дочери Тимура Батурина, воротилы массмедийного рынка — выпускницы МГИМО с красным дипломом за папины деньги. Главное, не забывать: держи осанку, делай умное лицо, поддакивай в диалогах. И улыбайся. Всегда улыбайся!
Вчера небольшому уютному мирку Людмилы пришел конец. Она впервые увидела, как убивают людей. Раньше ей приходилось рассказывать в прямом эфире о наводнениях в Закарпатье и землетрясениях в Китае; во время «трагических» эфиров она должна была слегка поджимать губы и делать сочувствующее лицо. «Погибли восемнадцать тысяч человек…» Но если раньше печальные события развивались где-то там, в ничего не значащей дали, то сейчас они ворвались в реальность телеведущей.
После страшного вечера Людмила думать не могла про улыбки. Ее трясло, хотелось немедленно убраться из кошмара. Закрыться на все засовы, включить сигнализацию в квартире, шмыгнуть в кровать и с головой накрыться одеялом. «Все забудется после бокальчика мартини. Или не забудется?..»
Уровень интеллекта госпожи Батуриной колебался где-то между понятиями «глупая кукла» и «симпатичная дурочка». Она об этом знала, но не слишком беспокоилась: о чем волноваться, если внешность и папины ресурсы поддержат на плаву в любых условиях? Но сегодня…
Сегодня с ней случилось непоправимое. «Кошмарное. Неописуемое. Выстрелы, крики, смерть». Девушка держалась. Неосознанно закрылась безразличием, перестала обращать внимание на беснующихся вокруг людей.
«А полчаса назад произошло что-то еще…» Выстрел ударил по ушам, и… Людмила вдруг, испугавшись, осознала, что начала мыслить по-другому. Отчетливо поняла разницу между собой вчерашней и собой сегодняшней. Раньше ей думалось очень легко, без напряжения: «Сегодня надену вон ту зеленую кофточку…» «Хм, офицерик довольно симпатичный, только напряжен что-то…» «Ирки больше нет…» После выстрела же, когда накатил внезапный ужас, мысли стали вдруг какими-то другими. Чужими, что ли? Одновременно и принадлежали ей, и совершенно неожиданно зарождались где-то в голове, звуча, как приказы.
«Но я же не знаю, где он находится!»
«А зачем?»
Мысленный диалог между Людмилой и ее сознанием оборвался, когда она оказалась в объятиях полковника. Нараставший ужас — «Он прав — у меня едет крыша. Я о чем-то разговаривала сама с собой! Шизею от стресса?..» — сменился умиротворением.
Мышцы расслабились, стало очень тепло и приятно. В груди разрастался облегченный стон. Как хорошо! Сейчас ее отведут к другим мужчинам. Будет еще теплее и в сотни раз приятнее. Какое отличное слово — «безопасность»!
Мысль на этот раз была настолько чужеродной, что телеведущая содрогнулась. Подняла голову и уставилась на полковника.
— Успокоилась уже? — с облегчением поинтересовался он. — Идем?
— Что вы сказали? — удивилась Людмила.
— Я спросил, пришла ли ты в чувство.
— Вы умеете разговаривать, не открывая рта? — подняла брови Людмила.
Она осознавала, что голос не принадлежит Орлову, но хотела убедиться.
— Нет, — полковник немного отодвинулся и с интересом посмотрел на девушку. — Чревовещанием не владею. Ты почему спрашиваешь?
«Я сама с собой разговариваю? Откуда я знаю о каких-то протоколах? Наверное, это от нервов», — ответила себе Людмила.
«Хочу, — мысленно подтвердила Батурина. — А что надо сделать?»
— Забудется… — пробормотала девушка, плотнее прижимаясь к Орлову.
— Конечно, — подтвердил полковник. — Все пройдет, и ты даже не вспомнишь о сегодняшней ночи. Только держи себя в руках.
— Хорошо, — кивнула Людмила.
По телу, от пяток до горла, поднималась теплота. Необычайно яркая, напряженная, прекрасная. Словно нагрелась вдруг каждая клеточка. Так бывает во время оргазма. «Как с тем одноклассником…»
— Ох, мне приятно! — простонала телеведущая, сильнее прижимаясь к мужчине. — Вы тоже должны это почувствовать!
Полковник замер, посмотрел настороженно. Увидел поднятые для поцелуя губы, томно закрытые глаза. Резко отодвинулся, вытянутыми руками придерживая девушку за плечи:
— Деточка, с тобой все нормально?
— Со мной все отлично! — с придыханием отозвалась Людмила. — Никогда в жизни так хорошо себя не чувствовала! А вы? Вы чувствуете это?
Орлов скосил глаза, прислушиваясь к себе. Пожал плечами:
— Я должен что-то ощутить?
— Тепло! — выдохнула девушка, подаваясь вперед. — Оно наполняет меня изнутри!
Полковник, продолжая удерживать ее, отступил на полшага.
— Слышал я, что некоторые женщины в момент опасности теряют голову. Но никогда прежде не видел. Ты что, решила меня соблазнить?
— Тепло! — повторила телеведущая. Ее лицо светилось блаженством. Грудь возбужденно вздымалась. — Вам ведь тоже тепло?
— Теплее, чем наверху, — сказал ничего не понимающий полковник. — Наверное, из-за близости к реактору. А ты лучше оставь эту идею. Побереги себя для кого-то помоложе. Хорошо?
— Хорошо! — простонала Людмила. Спросила вдруг, указывая взглядом на дверь в реакторный зал: — А вы не хотите войти и посмотреть, что там?
— Так, — сухо сказал Орлов. — И думать забудь об этой двери. Туда нам вход заказан.
— Но я бы хотела посмотреть. Там очень интересно, — металлическим тоном известила телеведущая. Она совершенно запуталась в мыслях. Секунду назад было тепло и приятно, а теперь прекратилось, словно внутри нее кто-то нажал выключатель. Но собственный голос, независимо от желания, продолжал нашептывать.
«Не хочу. Там страшно».
«Не буду я куда-то ходить! — прикрикнула на себя девушка. — Потому что не хочу!»
— Товарищ полковник, осторожно! — услышала Людмила.
Повернулась к источнику звука. По коридору бежал, разъяренно оскалившись, тот симпатичный офицер.
Но офицер почти без замаха нанес удар, и девушка рухнула на руки Орлову.
— Ветров?! — от негодования забыл ругнуться полковник. — Ты сдурел? Женщину бить?
Госпожа Батурина пребывала без сознания.
— Она террористка, — пояснил Ветров, останавливаясь и переводя дух. Прислонился к стене, утирая пот. — Ее дружок всех наших раненых застрелил. И связиста тоже.
Орлов побледнел. Разжал руки, и телеведущая сползла на пол.
— Как это произошло?
— Не могу знать — прибыл, когда все закончилось. Солдаты рассказали, что стрельба началась, едва вы бросились за этой… — Роман несильно пнул Батурину носком полуботинка. — Возможно, девка умышленно отвлекла вас. Или рассчитывала пробраться к реактору.
— Не верю, что соплячка способна на такое. Да ты посмотри на нее — полная дурочка. Болтала какую-то чепуху. Соблазнить меня пыталась, на реактор посмотреть хоте… Твою мать! Ты можешь быть прав. Деваха явно перестаралась.
— Предлагаю разобраться наверху. — Ветров поднял телеведущую и закинул себе на плечо.
Полковник не колебался:
— Вперед! Они наверняка запланировали нас раздробить и перебить по одному. Наших же могли атаковать, пока я здесь с этой лярвой маялся! Вот те на, как меня угораздило.
— Выстрелов не слышно, — сообщил Ветров. — Но поторопиться стоит.
Орлов оглушительно фыркнул и сорвался с места. Но не успел Роман сделать и двух шагов следом за ним, как полковник внезапно остановился. Наклонил голову, прислушиваясь к чему-то.
— Странно, — пробормотал он.
Ветров молчал. Нахмуренно поглядывал на Орлова. Ему не терпелось поскорее вернуться к своим — за это время могло произойти много неприятного. Но у командира был такой ошарашенный вид, что стоило подождать. Вдруг он нашел выход из опасной ситуации?
Полковник тряхнул головой, несколько раз моргнул.
— Ты чувствуешь тепло? — обратился к лейтенанту.
— Как же не почувствовать, после такого-то бега, — удивился тот. — Мы с вами за девицей добрых полкилометра по коридорам и тоннелям намотали.
— Нет, это другое. Точно бутылку водки вылакал залпом. Греет изнутри. Не чувствуешь?
Роман помотал подбородком.
— У меня есть подозрение, что один из реакторов бабахнул, — задумчиво произнес Орлов, поднимая руку и глядя на ладонь. — Кажется, внутреннее жжение возникает от радиационного воздействия. Мать твою, печет, точно в кислоту нырнул.
Ветров поежился, и сам прислушиваясь к ощущениям. Ни теплоты, ни жжения он не чувствовал. Обычное состояние — разгорячен после физических упражнений.
— Если деваха — террорист… — вслух подумал полковник. Взглянул на Романа: — А ну-ка, проверь вход к реактору. Докладывали, что дверь герметично закрыта аварийной системой — даже ПТУРом не пробьешь. Уж не знаю, кто закрыл…
— Дедок один, — подсказал Роман. — Единственный уцелевший работник электростанции. Сейчас сидит вместе с ребятами и майором Свистюком в управленческой комнате. Мировой дед! Полный кавалер Славы.
— Будет ему еще и Герой, раз станцию обезопасил. Но дверку ты проверь. Что-то нехорошее там, чувствую, происходит.
Ветров небрежно свалил девушку с плеча и подошел к двери. Идеально круглая створка с виду напоминала сплюснутый танк и весила не меньше. В движение ее приводил наверняка мощнейший механизм, который включался маленьким пультом у двери. Пульт не работал. Однако дверь поддалась и с тяжелым грохотом отъехала в стену, едва Роман надавил плечом.
— Вот тебе и заблокировал, — присвистнул полковник. — Получается, твой мировой дедок заодно с террористами.
— Быть того не может, — не поверил Роман. — Нутром чую, что дело в другом.
—
— Неплохо я ее стукнул, — пробормотал Ветров.
После такого удара человеку полагается полчаса находиться в отключке. Или не смог ударить женщину в должную силу?
Девушка тупо смотрела в потолок и не пыталась подняться. На лице блуждала кривая ухмылка — то ли от боли и стресса, то ли признак психического расстройства. Губы снова разжались:
—
— Кому? — спросил полковник, приближаясь к Людмиле.
—
— Это ваши дебильные борцы за экологию?! — гавкнул Орлов.
—
— Кто это такие? — нахмурился полковник. — Кто такие Отцы?
—
— Спрошу по-другому: чего они хотят?
—
— Конкретнее! — приказал Орлов.
Людмила молча смотрела в потолок.
Полковник сорвал с плеча «винторез» и приставил дуло к груди девушки:
— Говори, тварь тупорылая! Не то насквозь прошибу!
Молчание. Беззаботное лицо, детская улыбка.
— Чего хотят Отцы? У них есть требования, конкретные задачи, цели?
—
— Слишком уж дурно пахнет это твое «обезопасить». Скорее воняет террористической идеологией и завоеваниями, — заметил Ветров.
Он немного отошел от двери и облегченно вздохнул — желания входить в реакторную и «проверять» не испытывал.
Полковник это заметил. Ругнулся неопределенно. Спросил, яростно взирая на телеведущую:
— От чего твои е…ные Отцы хотят нас обезопасить?
—
— Говори! — прошипел Орлов, надавливая винтовкой. — Застрелю ведь! Неужели не боишься умереть?
—
— Да что с тобой такое? Хочешь сдохнуть за идею? — Полковник сильно ударил девушку стволом в солнечное сплетение.
Людмила не шелохнулась. Только дрогнули уголки губ, будто девушке невероятно смешно. Казалось, перед Орловым лежит улыбающаяся восковая фигура.
— Говори, мразь! — Полковник со щелчком передвинул плашку «винтореза» в режим автоматической стрельбы. — Ты ведь не хочешь разлететься дерьмом по полу! Нет? Что тебе известно?
—
— Да это же робот какой-то, — решил Роман. — Слышали о Белом Братстве? Я тогда очень маленьким был, не все помню… Зомбированная. Странно, что проявилось только сейчас. Или какой-нибудь код сработал?
— Слышали, — рявкнул полковник. Схватил телеведущую за волосы и приподнял. — Что такое ген-изменение? Много ваших херовых Отцов рыщет вокруг станции?
—
— Кто-то помогал Отцам? — внезапно осенило Ветрова.
—
— Кто, козел тебя дери?! — потряс девушку полковник.
—
— А что это такое?
— Вы повторяетесь, — напомнил полковнику Ветров. — Она же говорила.
—
— Сучка закодированная! — Орлов бесцеремонно швырнул телеведущую на пол. Ее голова со стуком ударилась об кафель. Глаза закрылись. Ни стона, ни возгласа, только глупая полуулыбка на губах.
— Может, мы реакторную проверим? — предложил Роман.
Полковник бросил на него полный ярости взгляд. Наклонился и приблизил лицо к Людмиле.
— Что с реактором? — спросил он громко.
Девушка немного помолчала, под закрытыми веками забегали глазные яблоки. Ответила, не открывая глаз:
—
— То есть никакой утечки радиации?
—
— Что вы собиралась делать с ним?
—
— Затрахала уже своим хренением! — завопил полковник.
Даже не обратил внимания на укоризненный взгляд Романа. «Да, сорвался. Да, кричу. Моих людей поубивали! За пару месяцев до пенсии. Жить не могу!..» Левой рукой схватил телеведущую за горло; загорелая кожа Людмилы побледнела под пальцами. Правую приподнял для удара.
— Убью тебя, сука!
— Так мне проверять реакторный зал? — напомнил о себе Ветров.
Он, в отличие от Орлова, понимал, что странная девушка может пригодиться в бою с загадочными Отцами — полезна даже самая маленькая крупица информации. Но мешать полковнику не хотел. Тот намного выше по званию — ему виднее.
— Что? — опомнился полковник. В глазах, смотрящих куда-то сквозь Романа, плескалась ярость. Прошло немало времени, пока во взгляде не появилась осмысленность. Напряженная рука, подрагивая, медленно опустилась. — Проверяй.
«Неохота оставлять их наедине, — подумал Ветров, погружаясь в пугающую атмосферу реакторного зала. — Еще действительно убьет. Старик наш совершенно рассудок потерял. Ему бы выпить не помешало — вон как руки дрожат».
Реакторная представляла собой гигантскую коробку, отчасти похожую на зал управления, но без циферблатов и датчиков. На выбеленных стенах ярились лампы дневного освещения. Слева от входа, как и рассказывала телеведущая, пощелкивал единственный компьютер — металлический шкаф с наклонной лицевой панелью, на которой пестрел жидкокристаллический монитор. Похожий на затаившегося паука, под потолком раскорячился массивный полярный кран. Его транспортные кабели, сложенные аккуратными дугами, занимали добрую часть стены с правой стороны. В углах помещения вздувались внушительного вида стальные трубы, о предназначении которых Ветров мог только догадываться.
В центре громоздкого бетонного кольца на полу располагался диск — «крышка» реактора. Множество крошечных пластинок с порядковыми номерами.
— И что я тут проверю? — спросил у себя Ветров. — Цифры вроде на месте. Пластинки никто не трогал… Тут бы физика-ядерщика.
Пол под ногами слегка вибрировал. Там пульсировали невидимые жилы, под высоким давлением неся от реактора к турбогенераторным залам, запрятанным в глубине ЛАЭС, кипящую воду. Ветров смутно помнил школьную лекцию об обустройстве водо-водяных энергетических реакторов. Но представить себе работу ВВЭРов, даже находясь прямиком над одним из них, не мог — не хватало знаний.
— Чего ты там встал на пороге? — ударил со спины голос полковника. — Там кто-нибудь есть?
— Нет никого, — ответил Роман, чувствуя, что голос дрожит. Он застыл в дверном проеме, не в силах сдвинуться с места. Приближаться к реактору, ярко залитому серебристым светом, не хотелось ни за какую коврижку. «Лучше бы Орлов сходил…»
— Не стой тогда, — прикрикнул полковник. — Проверяй!
— А что мне тут проверять, Пал Сергеич? — ощетинился Ветров, повернувшись к Орлову. — Это же не зенитная установка, по которой визуально можно определить, сломана она или нет. Это же реактор! Я о таких ничего не знаю. Помню только о нескольких циклах круговорота воды.
— Я вообще ничего про реакторы не помню, — парировал Орлов. — Так что иди — посмотри, что там не так.
«Железная армейская логика, — подумал Роман, про себя матерясь. — Иди и проверь, пусть даже не знаешь, какая лампочка может мигать не в тему».
— Да чего там может быть не так?.. — старательно держа себя в руках, спросил он.
— Реактор исправен, — вдруг отозвалась телеведущая. — Благодаря отрицательной обратной связи авария практически невозможна.
— Вы заметили? Она отвечает, когда ей задают конкретный вопрос, — ляпнул Ветров.
— Заметил, — взорвался полковник. — А ты все еще здесь?! Бегом в реакторную! Пройдешься от входа в дальний угол и доложишь, если заметил что-то странное.
— Есть, — козырнул Роман и переступил порог.
Шагая, он думал, что ни один здравомыслящий человек не будет вот так — просто — разгуливать над емкостями с ураном и плутонием. На всякий случай перехватил автомат поудобнее и прикрыл свободной рукой промежность. Старательно обошел блестящую поверхность реактора, дотащился до противоположной от входа стены. Ничего подозрительного не увидел — кубометры свободного пространства, несколько световых табло с надписями «Работа» и «Инициация», кафель на полу, какие-то агрегаты.
Пусто, ни намека на опасность. Но в груди расселся и ворочался склизкий страшок. Казалось, из-под пластинок реактора вдруг вылезет покрытое волдырями чудовище. Раскинет длинные щупальца, разинет бездонную пасть. И с ревом набросится, засосет в клокочущую утробу.
Роман проделал последний шаг и остановился у стены. Дотронулся пламегасителем автомата до свежей побелки. Вздохнул и перекрестился.
С ним ничего не случилось. Не началась лучевая болезнь, руки не отвалились. Да и чудище, слава богу, не выскочило из-под свинцовой крышки реактора.
«Четверть столетия, — кружилось в голове. — А страхи, как у маленького ребенка. Боец, супермен, крутой мужик… Но поджилки трясутся».
Ветров развернулся, чтобы сделать шаг в обратную сторону. И содрогнулся всем телом.
Реакторный зал мерцал всеми цветами радуги. Стены стали прозрачными, сквозь них проступили толстые вены, наполненные бурлящей кровью. За ними — еще одни, потолще и с более светлой жидкостью внутри. Они побежали куда-то в сизо-голубое марево, из которого вырос шевелящийся медный конус. Чуть дальше, в полутьме свивались кольцами ярко-золотые змеи. Они взбухали толстенными удавами, стремились в неизвестность, почти на грани видимости ломались и рассыпались более мелкими змейками; уносились вверх — под колеблющуюся сиреневую пелену, превращались в тоненькие паутинки растопленного золота. Под ногами вихрился исполинский комок, пронзенный сотнями тонких розовых иголок: сплюснутые капельки невероятных раскрасок и оттенков, блеклые снежинки, угловатые многогранники мерзко-черного цвета плясали в безумном хороводе. Шар то увеличивался, то уменьшался, словно дыша. Каждая частичка пульсировала вместе с ним, неспешно вращаясь. Капельки, шарики и многогранники, а также темно-желтые треугольники и зеленые пирамидки сбивались по несколько штук в более крупные комки — по несколько сразу, разгонялись и сталкивались между собой. С невероятной скоростью пульсирующий шар выстреливал маленькими черными точками. Крупинки темноты беззвучно преодолевали пространство. Несколько даже пролетело сквозь Романа.
Ветров охнул и посмотрел на себя. Полупрозрачная жижа, лишь издали похожая на человеческие ноги, живот и грудь. В ней — скопление шевелящихся сгустков янтарного цвета. По прозрачным капиллярам от ослепительно-алого центра неспешно текла темно-бурая жидкость.
Роман поднял голову. Оцепенел — на него стремительно падала бесформенная серая клякса. За ней опускалась расчерченная золотыми нитями сиреневая мгла. Она занимала все — от зыбкого серого горизонта на востоке до темно-синей волны на западе. Едва видимые, во мгле рассыпались серебряные иголочки. «Небо… И звезды?..»
Между фантастическим небосводом и темной громадой земли, внутри которой рождалась непостижимая Роману жизнь, возвышались прозрачные бетонные стены. Беспорядочные снопы арматуры, балки, груды щебня, прямоугольники, трапеции, колонны и арки. Бесцветное, унылое, медлительное.
Слева, в горизонтальной прямоугольной коробке — возможно, в коридоре — проступили контуры нескольких живых существ. Такие же, как и Роман, образования из желтого и красного. Четверо.
Над ними, за более плотной овальной преградой, — еще пять силуэтов.
Старшему лейтенанту удалось закрыть глаза. Но видение не исчезло. Из полумрака, казалось, под самым куполом сиреневого океана над головой, проступили очертания еще двух существ. Одно из них упало, пронзенное миниатюрным сгустком черноты. Спустя полмига силуэт померк.
«Что это?!»
Совсем неподалеку от Романа по темному контуру земли проползла кровавая волна. Она обогнула призрачные стены электростанции. За ее пределами рассеялась полумесяцем, обступила невысокий тусклый куб. Нахлынула на строение и вонзилась в него.
В кубе дремала чернота. Намного более пугающая, чем комочки у ног лейтенанта. От нее разило злобой. Нечеловеческой, тошнотворной. Черной!
Волна медленно таяла, превращаясь в скопление знакомых силуэтов. Они напоминали Ветрову тех маленьких существ, которых он видел на станции. Но эти — из волны — вместо желтого цвета излучали алый и светло-розовый цвет. Много, несколько сотен «индейцев», как невольно назвал их Роман. Высвободившись, они бросались в черноту куба и медленно растворялись в ней, теряя окраску.
Ни звука, ни запаха. Только ощущение страшной опасности. Будто видение вдруг превратится в того омерзительного монстра. Но сожрет не только Романа — поглотит весь мир, затащив его в пучину безмолвной смерти.
Ветров закричал бы от ужаса, если бы не сдавило горло. Он бы выбежал вон, сумей сделать только шаг.
Человек окаменел на пороге неизвестного. Скованный ужасом, смотрел на беззвучное бурление энергии.
— Ты там застрял? — в реакторную заглянул полковник.
Вопрос подействовал как выстрел. Ветров моргнул. На мгновение показалось, что падает с большой высоты. Наваждение пропало, будто никогда и не видел. Опомнился и с детским восторгом посмотрел на Орлова.
— Уже иду.
«Ф-фу!.. Показалось? От страха какой только галён не увидишь…»
Чтобы приблизиться к двери, полковнику пришлось закинуть автомат на плечо и подтащить Батурину. Девушка не сопротивлялась, по-прежнему смотрела в потолок. Не произнесла и звука, когда Ветров забросил ее себе на плечо.
— Побежали, боец. Там мои соколики меня уже с командования сместили, — сказал Орлов, стараясь не смотреть на лейтенанта. Без заминки сорвался с места. — Все проверил?
— Все, — подтвердил Ветров, отводя глаза.
Он бежал рядом с полковником и наслаждался. Левой-правой, левой-правой. Хорошо! Напряжение всегда помогало ему освободиться от ненужных мыслей.
«Что там на меня нашло, в этой реакторной?..»
— И как? — Орлов сосредоточенно работал ногами и смотрел вперед.
— Чисто все, — сквозь зубы выдавил Роман. — Никаких признаков поломки или радиационной утечки.
— Молодец! — похвалил полковник, на ходу отряхивая пот.
— Еще бы счетчик Гейгера, — тихо пробормотал Ветров.
Орлов искоса посмотрел на него и покачал головой.
найден в Дании,
восстановление из резервной записи от 20 декабря 2012
Премьера фильма обещала стать настоящей сенсацией. Сотни миллионов человек наводнили кинотеатры и презентационные 3D-залы. Северная Америка извлекла запасы попкорна и затаила дыхание. Южная ее соседка позвонила в колокола, приготовилась. Азия восторженно запищала девичьими голосками и затрепетала косичками. Ближний Восток манерно развалился на коврах и милостиво разрешил монтировать экраны. В Австралии, от Брисбена до Карнарвона и от Дарвина до Джелонга, резко возросли продажи слабоалкогольных напитков и панорамных очков. Южная и Центральная Африка привычно не отреагировала, погруженная в пожары междоусобиц, но отсутствие интереса с этой стороны компенсировала Европа. В небе над Евросоюзом расцвели фейерверки, понеслись восторженные крики.
«Погрузись в Апокалипсис!», «Стань свидетелем Последнего Суда!», «Ты увидишь настоящий Конец Света!», «Последнее предсказание майя пришло за тобой!», «Три часа настоящего ужаса! Ощути его!» Так вопили бесчисленные плакаты, биллборды и ситилайты на улицах и динамические баннеры в Сети.
«Ждем!» — извещали красочные наклейки на дорогих спортивных машинах. По окрестностям больших городов с веселыми возгласами «Все погибнут!» колесили рекламные снегоходы. «Тебе не скрыться! Приходи посмотреть!»
Самый загадочный фильм в истории кинематографа. Ни одного трейлера, никаких фотографий со съемочной площадки. Только новости и слухи. Целый ворох, бесконечный поток новостей, сдобренных пустыми домыслами, обрушился на обывателей еще летом 2012 года. Интернет, телевидение и газеты пестрели будоражащими воображение заметками. Каждодневно звучали повторы о том, что по качеству графики фильм намного превосходит хваленый «Аватар», а главный режиссер, имя которого умалчивалось, как и название фильма, круче Джеймса Камерона и Джорджа Лукаса вместе взятых.
Воистину, в ленту вложили немыслимые деньги. Финансовую информацию окутывала еще более плотная завеса тайны, чем любое нерекламное упоминание фильма, но, судя по масштабам пиар-кампании, счет производился на сотни и сотни миллионов ЕМВ. Чего только стоила наружная реклама! Это был настоящий денежный ливень, каких до того не видывал мировой кинематограф: затронули каждую страну и каждый мало-мальский городок — везде звучали интригующие новости и блистали трехмерные стенды. Многие эксперты отмечали, что столь значительные вложения в очередной фильм-катастрофу могут не окупиться. Но вопреки любым толкованиям и диагнозам к 20 декабря 2012 года (мировой премьере загадочного фильма) нигде на планете не осталось и одного свободного билета на первые десять сеансов. Даже в России, охваченной пожарами на атомных электростанциях и занятой двумя вооруженными конфликтами, люди стремились прийти на премьеру. В день первого показа ленты везде, казалось, замерла жизнь.
Нельзя не отметить, что режиссерская задумка этого фильма оправдала себя задолго до премьеры. Люди ждали Этого уже не первый год и, без сомнений, были готовы поддаться магии числа 20122012 — вечер накануне Апокалипсиса 21.12.2012. Мне кажется уместным привести здесь настолько же смешное, насколько и правдоподобное утверждение кинокритика Грегори Гартьюза: «Пиарщики готовили человечество к показу „Последнего фильма“ еще с середины двадцатого столетия». Надо ли вспоминать бум постапокалиптической прозы в научной фантастике шестидесятых-семидесятых годов прошлого столетия? Или, может быть, леденящие слухи и обычаи времен холодной войны, как, например, всемирно известные Часы, стрелки которых указывали на близость ядерного Апокалипсиса? А сотни астрологов, гадалок и мистиков, взращенных хитрецом-Нострадамусом, предсказывающих неизбежную кончину человечества? А целые тонны компьютерных игр, романов-бестселлеров и фильмов-катастроф конца прошлого и начала этого тысячелетия?
Людям приятно видеть глобальные разрушения и массовые смерти. Ведь это так масштабно! У-ух, обрушился исполинский кусок скалы. Да прямо на здание парламента. Вот здорово! Жаль, что в настоящей жизни так не бывает… Или бывает, но очень далеко. Особенно приятно смотреть кровавую картину, осознавая собственную безопасность. И верить: в случае чего погибнут те, другие, по другую сторону экрана, меня же лихо обойдет стороной. По-другому не бывает.
Невзирая на высокую стоимость билетов, практически каждый жаждал увидеть сверхразрекламированное чудо. Толпы собирались даже на открытых футбольных стадионах обледенелой Британии, где установили гигантские экраны и специальную аппаратуру. Непогода оказалась не в силах сдержать ажиотаж. Зрителей не остановил ни крепкий мороз, ни частые горячие ливни, вызванные плевками вулканов Геклы и Эйяфьядлайёкюдля (жизнь на какой-то миг возвратилась и в пустынные сислы[5]Исландии, где были объявлены военное положение и всеобщая эвакуация). Вместо того чтобы осаждать аэропорты и железнодорожные станции, люди зябли перед экранами на стадионах или теснились по кинозалам. Каждый верил, что во время киноволшебства с ним ничего не случится.
Должен признаться, такого зрелища мир действительно еще не видал. Причем мистерия началась не на широком экране, а за несколько часов до премьеры. Когда мы с Эдмундом подъехали к зданию кинотеатра, то просто онемели. Такого раньше мы не видели ни в Берлине, ни в Венеции, ни даже в Каннах. Тысячи подростков облепляли металлические заграждения вокруг стадиона, рядом с которым располагался передвижной кинотеатр для vip-персон. Девицы визжали так, будто ожидалось воскрешение Элвиса. Некоторые, кстати, вполне прилично одетые люди штурмовали полицейские заслоны перед кинотеатром и входом на стадион. Невероятно! Они не боялись водометов, направленных в их сторону. Невзирая на жуткий холод и готовность полицейских обстрелять толпу водой, из людского вала то и дело выскакивали тщедушные пареньки и полуголые — на таком-то морозе! — девчонки. «Пустите посмотреть!» — кричали они. Многие предлагали полицейским деньги и сексуальные услуги, некоторые пытались прорваться силой, но кордон невозмутимо сдерживал людей. В толпе постоянно вспыхивали драки и мелькали резиновые дубинки. Мы с Эдмундом даже обеспокоились, чтобы не включили водометы и нас не окатило вместе с беднягами, не сумевшими купить билет на сеанс. Нам повезло, что для счастливых владельцев билетов был проложен огражденный коридор.
Кутерьма у стадиона оставила неизгладимое впечатление. Уже войдя в уютный зал, я постоянно оглядывался. Все ждал, что шум на улице вдруг усилится, толпа прорвет заслон и хлынет в интригующий полумрак кинотеатра. Признаюсь, я весь кипел от адреналина. Хотел и сам оказаться среди безбилетников, броситься грудью на полицейских. Отшвырнуть кого-то с дороги и побежать к белоснежному экрану, где притаилось настоящее чудо кинематографа. Тогда я еще сказал, что стал свидетелем и участником лучшей в истории предпросмотровой подготовки зрителя. Эдмунд согласился со мной. Добавил, что многое отдал бы, чтобы посмотреть этот фильм на стадионе. Мы даже загрустили от мысли, что не увидим более масштабного представления. Действительно, есть минус в статусе киноэксперта — ты зачастую не можешь оценить ленту с точки зрения обычного зрителя.
У нас с Эдмундом поднялось настроение. Ведь мы, признаться, были слегка недовольны тем, что нас не пригласили в городской павильон или даже в захудалый 3D-зал. Беседовали о том, что нельзя простить организаторов просмотра в Дании, пригласивших в более комфортные условия государственных мужей и финансовых магнатов, а не истинных ценителей кино. Тем не менее простили. К счастью, зал передвижного кинотеатра практически не отличался от кинотеатров нашего города.
А дальше было не до бесед. События развивались с необычайной скоростью, и спустя минуты я вовсе позабыл о мирской суете.
Нас посадили в центре восьмого ряда, слева от известнейшего кинокритика Польши — господина Михала Качека. «Большая честь для нас!» — сказал я Эдмунду о Михале, когда выключили свет. «Скорее для него. Ты ведь шишка куда поважнее», — ответил Эдмунд.
Мы рассмеялись, но смех внезапно потонул в громких жутких звуках. Заклокотало, забулькало, захрипело. Не то стон, не то вопль доносился отовсюду, он заполнил весь зал и, кажется, даже стадион по соседству.
Десятки людей, до этого сидящих на первых рядах, вдруг начали валиться на землю. Несколько человек вскочили, схватившись за горло, забились в конвульсиях и тоже упали. Никогда не забыть мне тех пожелтевших лиц с искривленными губами и ввалившимися щеками. Люди умирали мгновенно — глаза стекленели, из ушей и ртов истекала черная жидкость. Мне на щеку брызнуло что-то горячее. «Кровь!» — закричал я в ужасе, и вместе со мной завопили от страха остальные зрители. «Вирус цыганки!» — предположили самое страшное. Поднялась невообразимая паника. В надежде найти спасение от загадочной смерти все бросились к выходу. А там нас ждали скрюченные в судорогах тела. И целые лужи крови. Я подумал, что всем нам суждено здесь умереть. В закрытом помещении цыганка не пощадит никого. Спасения нет и не будет.
Но спасение пришло, причем незамедлительно. Дверь вдруг отворилась, и в ослепительном прямоугольнике появился Генри Крепс, один из самых видных продюсеров Европы, совладелец кинокомпании «Avalon-pro». Он хохотал, как сумасшедший, указывая на нас пальцем. Позади него стоял оператор с телевизионной камерой. Он тоже смеялся.
«Это розыгрыш! — воскликнул Крепс, хватаясь за живот. — В Голливуде были совершенно правы. Я готов заплатить еще столько же, чтобы повторно увидеть эти рожи, господа!»
Больные цыганкой со смехом поднимались и вытирали лица влажными салфетками. Куда и делись впалые щеки и окровавленные губы! Дрожащие беглецы, в числе которых были и мы с Эдмундом, молчали и приходили в себя.
Оказалось, что сцена с умирающими людьми — всего лишь рекламный трюк. В первую минуту премьеры в каждом зале мира «скончались» зрители на первых рядах. Подобное же творилось и на стадионах. Там падали наземь целые сектора. Смешно, не правда ли? Кстати, «мертвецы» даже не были актерами, поскольку никогда не напасешься столько денег, чтобы обучить и нанять такое количество профессионалов. Гениальные продюсеры «Последнего фильма» предложили некоторым зрителям немалую скидку на стоимость билетов за то, чтобы те, едва начнется показ, загримировались и исполнили роль в очаровательном рекламном действе.
Я совру, если скажу, что не испугался. Каковым же было мое облегчение, когда я понял, что попался на рекламный ход. А Эдмунда вообще едва не хватил сердечный приступ. Но мы облегченно вздохнули и, оправившись, сами приняли участие в задумке продюсеров ленты. И даже отговорили нескольких знакомых критиков подавать на Крепса в суд. Если честно, то организаторам просмотра надо еще и доплатить за зверский выброс адреналина у зрителей до и во время премьеры.
Кстати, несмотря на некоторую «пролонгированность» шутки, Крепс держал интригу до конца просмотра. С серьезным видом, немного озадаченный, он сообщил, что продюсерская группа «Последнего фильма» не имеет отношения к небесным явлениям в виде лика Иисуса Христа на тучах над Европой и указывающего перста Магомета на фоне луны над Азией. «Что бы то ни было, но киношники не занимаются спецэффектами такого масштаба, — пожал он плечами. — Наверняка эти явления настоящие». Зрители поддержали его слова бурными овациями. Все, в том числе и мы с Эдмундом, были уверены, что появляющиеся в небе знаки, всю прошлую неделю вызывавшие панику среди верующих большинства стран, — дело рук затейников «Последнего фильма». Кто, как не они, способен на такую глобальную мистификацию?
Сейчас я пишу эти строки, улыбаясь. Не думаю, что раскрытие тайны с моей стороны нанесет какой-либо урон сумасшедшим прибылям «Последнего фильма» (наверняка о «мертвецах» проболтался каждый второй, кто побывал на премьере). Через несколько часов я опубликую свою заметку в утренней ленте новостей, когда на нашем кинопортале будет наибольшее посещение, и с замиранием сердца буду ждать комментариев от киноманов. Ну как, друзья, вы тоже в восторге от выдумок сценаристов «Последнего фильма»? Готовы перейти по ссылке и прочитать мои впечатления от самой грандиозной ленты тысячелетия?
Примечание:
Погляжу, затейники Крепса никак не успокоятся. Наверняка они задались целью пригласить на просмотр «Последнего фильма» каждого жителя планеты. Вижу из окна, как на улице у витрины супермаркета падают люди. Жаль, бутафорской крови с такого расстояния не рассмотреть. Трудно поверить, но продюсеры никак не успокоятся. Невероятная реалистичность! Валятся, совершенно не беспокоясь о здоровье. Вон та девушка в украшенной лампочками шубке упала очень неосторожно: сильно ударилась головой о бордюр.
Вот только зачем они демонстрируют это в четыре часа утра? Ведь большинство празднующих уже поукладыыыыыыыыыыэдпгрпоыижоли…
(запись обрывается, последнее автосохранение датировано 4:18:02 AM)
Им несказанно повезло. Противник взял паузу, и в окрестностях станции было сравнительно тихо. Лишь изредка постреливали залегшие на крыше снайперы, когда кто-то на той стороне неумело подставлял себя под крупнокалиберную пулю.
Даже если террористы действительно были зомбированы (хотя как раз тут сомнений не было, кто же в здравом рассудке полезет взрывать атомную станцию), им все равно было необходимо время, чтобы зализать раны, перегруппироваться, наметить новый план действий, раз уж нахрапом взять станцию не удалось. Пусть успевшая к станции часть отряда была фактически рассеяна, но и террористы понесли огромные потери.
Вдобавок неведомая подмога, скорее всего, отставшая колонна, ценой своей гибели явно уничтожила если не все тяжелое вооружение нападавших, то большую его часть — обстрел ракетами и минами полностью прекратился. Теперь пехота выступала против пехоты, — а это совсем иное дело.
Из непосредственных подчиненных Орлова уцелело лишь два лейтенанта. Оба достаточно молодые, неопытные, впервые побывавшие в серьезном деле. Зато командовавший спецназом Свистюк оказался на высоте и успел наладить оборону — насколько это можно было сделать в нынешнем положении и имеющимися в распоряжении силами. На крыше главного здания еще оставалось немало целых прожекторов, сейчас выключенных, но в случае штурма достаточно опустить один рубильник, и весь двор будет залит светом. Останется лишь прицельно бить по появившимся фигурам — пока не закончатся патроны или все защитники станции не полягут под ответным огнем.
Летние ночи в северных широтах коротки. Сколько осталось до рассвета? Часа два, не больше. Почему-то каждому из солдат казалось — с появлением солнца ситуация изменится, подойдет долгожданная помощь, и случившееся вечером и ночью исчезнет, как исчезают под утро кошмары. Главное — выстоять до того момента. Тем более — ничего иного и не остается.
И лишь полковник стал задумываться: будет ли утром помощь? Раз жители городка, по словам журналистки, оказались поголовно зомбированными, откуда власть вообще узнает о сражении? Связи, ни спутниковой, ни проводной, нет, донесения не посланы, местные жители тоже ничего не сообщат. Словно не двадцать первый век на дворе, а какое-то дремучее Средневековье.
Имелась крохотная надежда, что отставшая колонна, прежде чем вступить в последний бой, успела доложить о происходящем. Только вряд ли. Раз тут связи не было, вряд ли она была чуть дальше.
Следовательно, требовалось кого-нибудь послать до ближайшего населенного пункта, откуда можно будет позвонить в штаб. А то и до самого Питера — в зависимости от обстоятельств. Иначе маячила перспектива всем дружненько превратиться в радиоактивное облако, пусть и посмертно.
— Доложить надо, — озвучил мысли Орлов. — И о нападении, и об этих… хрен-модифицированных. О зомбях, короче.
В новой, выбранной под штаб комнате их было пятеро. Полковник с майором на правах старших офицеров, пленница, дед — старожил все-таки, и Ветров. Последний так и остался с Орловым и журналисткой.
Иногда хочется побыть ближе к начальству — быстрее узнаешь, что тебя ждет.
— Дожили, — вздохнул Свистюк. Его опять стала мучить рана, но он старался держаться изо всех сил. Все равно ни о какой эвакуации в госпиталь речи быть не могло. — Откуда они-то взялись на нашу голову? Обычные ведь люди! И как это проделали эти… Отцы? Никто же не заметил!
— Думаю, довольно просто, — подал голос Ветров. Он что-то порою читал, когда было время, и уже потому обладал хоть каким-то багажом дополнительных знаний. Пусть чтение давно стало немодным и на человека с книгой порою поглядывают, словно на юродивого, но для мозгов вещь более полезная, чем лишнее посещение бара. — Скорее всего, телевидение. Пресловутый двадцать пятый кадр, набор слов или еще какая-нибудь хитрая телевизионная штучка. Не зря телевизор называют зомбоящиком. Люди внушаемы. Исподволь, потихоньку, а затем прозвучали кодовые слова — и вот результат. Во всяком случае, не требуется общих предварительных собраний, вербовки в секты, еще чего-то в том же духе. Даже Интернет — не каждый ведь заглядывает на нужный Отцам сайт. А ящик смотрят фактически все.
— Но если это правда, то… — Орлов не договорил.
Остальное было ясно без лишних слов. Телевизор действительно смотрит подавляющая часть населения, без малого — фактически все, и где гарантия, что происходящее у атомной станции не повторяется в иных местах?
— Это правда? — взревел полковник, грозно нависая над пленницей.
Батурина, связанная, с заклеенным скотчем ртом, безучастно смотрела в потолок. Словно не она, оказавшись в комнате, вдруг попыталась вырваться с такой силой, что Ветров едва сумел справиться с внешне хрупкой, отнюдь не производящей впечатления спортсменки женщиной.
— Говори, сука!
— Ей-то откуда знать? — справедливости ради заметил Ветров. — Она же шестерка, такая же, как те, за воротами. Что внушили, то и делает. Кто же будет тайнами делиться?
— Она не просто шестерка, она с телевидения. Значит, принимала участие во всех делах!
— Даже если принимала, использовали втемную, — не согласился старший лейтенант. — Те, кто все это придумал, сюда не полезут. Да и светиться без необходимости не будут.
Орлов засопел. Ему очень хотелось расправиться не просто с зомбированным террористом, но с кем-нибудь, кто затеял нынешнее нападение. И тем не менее даже в гневе полковник признал правоту слов Ветрова. Рисковать и погибать обязаны бойцы, виноватые всегда находятся в безопасном месте. Так было почти во все времена, и так будет в последующем.
— Хорошо хоть наши солдатики ящик не смотрят, — подал голос майор. — Все шанс, что…
— Я тоже никогда не смотрю, — вздохнул дед. — Показывают всякую гадость, прости Господи! Сплошные пидоры да пустой треп. Взглянешь — и нервы шалят.
И тут опять началось. С крыши басовито залаял «Утес», одно из окон в комнате разлетелось от ответной очереди, и стало не до размышлений, почему, отчего и кто виноват?
В свете вспыхнувших прожекторов нападавшие казались ожившими мертвецами. Многие были одеты в камуфляж, но хватало и иных — облаченных в обычные джинсы и рубашки. Разного возраста, разной подготовки, они упорно старались преодолеть забор, вырывались из приотворенных ворот и стреляли, стреляли…
Тяжелого оружия действительно больше не было, и его отсутствие отчасти искупалось гранатометами. Взятыми ранее или подобранными на поле первого боя — тут уж никакой разницы. Несколько гранат ударили в здание, и это не считая лавины пуль.
Но и остатки отряда не оставались в долгу. Бойцы сражались за свои жизни. Каждый понимал: дрогнешь — и погибнешь, а пока борешься, есть шанс уцелеть.
Грохотали пулеметы, били автоматы, два последних снайпера деловито посылали пулю за пулей, даже АГС подключился к работе, сразу изрядно проредив ряды атакующих.
Потери не остановили террористов. Они словно не замечали падающих вокруг товарищей и упорно продолжали стремиться к яростно огрызающемуся огнем зданию.
Магазины и ленты стремительно пустели. Стволы накалились. Пороховая вонь забила все прочие запахи. В ушах стоял непрерывный грохот. И уже никто из бойцов не обращал внимания на отлетавшую под ответным огнем штукатурку, кое-кто даже не почувствовал, что ранен, а чувство времени куда-то ушло, и казалось, происходящему не будет конца…
А потом вдруг все кончилось. Остатки нападавших бросились назад с той же энергией, с которой перед тем пытались добраться до здания. Дружно, будто вдруг прозвучала команда, хотя никаких иных слов, кроме обычных в бою криков, никто не слышал. Но расстояние от здания до забора было невелико, цели давно пристреляны, а остановить стрельбу бойцов могло лишь отсутствие патронов.
— Отбились, — вздохнул Орлов и невольно покосился на лежавшую в углу комнаты журналистку.
Взгляд Батуриной оставался безучастным, словно ее с какого-то момента происходящее абсолютно не касалось.
— Отбились, — эхом повторил Свистюк.
Двор был буквально завален трупами. Даже прикинуть на глаз было так сразу невозможно. Вдобавок дежурный боец опустил рубильник, и все вокруг немедленно погрузилось во мрак. Неприятный, зловещий, однако половина прожекторов была разбита стрельбой, и оставшиеся следовало поберечь на случай повторного штурма.
Сколько же в городке населения, машинально подумал Ветров. Пальцы его сноровисто и привычно набивали пустые магазины. Не отступи террористы, и, вполне возможно, у них появился бы шанс добежать вплотную до здания — просто из-за невольного прекращения огня.
Неподалеку цветисто и многословно выругался дед. Он вел огонь наравне со всеми, разве что более тщательно целясь, словно не в бою находился, а стрелял на полигоне. Хорошо хоть зарубок на прикладе не делал. Судя по количеству трупов, тут никакого приклада ни у кого не хватит.
В комнату заглянул Рыжий, чья позиция находилась неподалеку.
— Целы, товарищ… полковник? — Он явно хотел спросить про своего командира, но армейская субординация…
— Мы-то целы, — буркнул Орлов. — Вот что, пробегись по позициям, узнай про потери и прочее. И немедленно доложи.
Он как раз уже хотел посылать Ветрова, как младшего по званию, но раз появился еще кто-то…
— Слушаюсь! — Рыжего словно ветром сдуло. Лишь протопали по коридору ботинки.
— Хорошо хоть, при всем внушении подготовки у большинства нет. — Орлов посмотрел на темный Двор.
— Подготовку не внушишь, — согласился с командиром Свистюк. Он явно едва держался, и даже обычно громовой голос звучал слабо. — Ею овладевать надо. Шаг за шагом упорным ежедневным трудом. И никакие разговоры не помогут. Это только желторотые мальчишки мечтают оказаться крутыми. Раз — и стал. А для того послужить надобно.
Вещи для офицеров были очевидными. Но из них вытекало и иное, и Орлов первым озвучил вывод:
— Значит, были среди них и настоящие террористы. И немало. А местные так, привлечены в качестве пушечного мяса.
— Но среди них наверняка хватило людей служивших, — дополнил майор. — Это сейчас взяли моду косить. А кто постарше, все прошли через армейскую школу.
Полковник выругался опять и в конце добавил почти цензурно:
— Выйти бы…… на тех, кто… руководит!
Но то было явно из области фантастики. С другой стороны, разве не фантастична была вся нынешняя ночь? Обстрел, нападение, многочисленные жертвы… Внезапная война посреди всеобщего мира.
Или никакого мира в мире уже нет?
— Может, на нас напали? — задал риторический вопрос Ветров.
— Кто и зачем?
— Не знаю. Но очень уж сложно для террористов.
— Доложить надо, мать их всех за ногу! — вновь вернулся к прерванной мысли Орлов. — Должны же власти знать! Да и мы без помощи долго не продержимся.
Но тут проще сказать. Связи нет, а пройти — электростанция в осаде, и никому не ведомо, сколько врагов вокруг и где они находятся. Да и потом, не пешком же топать непонятно до какого пункта!
Это если вообще кто-то сможет вырваться в безопасные места.
Полковник посмотрел на майора. Мол, вы — спецназ, такое дело как раз для вас. Пробраться, выползти, доложить… Не пехоте же подобным заниматься!
— Ветров, — вздохнул Свистюк.
Старший лейтенант вздрогнул. Он уже догадывался, на кого падет выбор. Но не хотелось покидать станцию, когда каждый боец здесь на счету. Словно дезертируешь с поля боя.
Орлов оценивающе посмотрел на предложенную кандидатуру. Будто можно было что-то разглядеть во тьме комнаты!
— Да. Понял, старлей? Твоя задача — дойти и доложить. Откуда сможешь. Есть где-то за пределами связь, тогда по связи. Нет — придется добираться до Питера. Каким образом — решишь по обстановке.
Лежащий под прикрытием стены Свистюк чуть улыбнулся и даже, кажется, подмигнул. Мол, ты у нас мотоциклы красть мастер, вот тебе и предстоит повторить свой же подвиг, но уже вполне официально, ради общего дела. Или не мотоцикл. Любой вид транспорта, вплоть до самой навороченной тачки. Лишь бы ехала.
— Надо, Рома, — тихо сказал майор. — Без этого поляжем, и гады станцию взорвут. А тогда всем мало не покажется. Питер под боком, тут такое заражение будет! Хиросима отдыхает. Да и кто еще пройдет? Тебе-то я верю. Еще деда возьми. Вы как, сможете? — обратился к деду Сохану майор.
— Смогу, — в отличие от сомневающегося Ветрова, дед уход со станции бегством не считал. Опыт подсказывал — кто-то обязан предупредить остальных. Вдобавок какое бегство, когда опасностей на пути просто немеряно? И еще вопрос — удастся ли выбраться или придется лечь по дороге?
Полковник в свою очередь взглянул на старика с явным сомнением. Возраст — помеха для многих дел. Можно хорохориться, выглядеть бодрячком, но выносливость уже не та, и сил совсем немного.
— Я тут каждую кочку знаю, каждый кустик, — хмыкнул понявший сомнения Орлова дед. — Пройдем, даже если половина населения области в зомбях ходить стала. Тьфу ты, Господи! Довели страну олигархи!
— Хорошо, — согласился Орлов. Помолчал и добавил: — Еще эту бы с собой взять, — он кивнул на Батурину. — Все-таки язык. Но уж с ней точно не выберетесь.
— А то мало я языков в свои времена перетаскал! — возмутился дед. — И все они идти не хотели. Надо — доставим в лучшем виде.
— Товарищ полковник, — прервал беседу появившийся Рыжий. Докладывал он тихо, словно боясь, что услышит кто посторонний. — В строю вместе с вами двадцать семь человек. Некоторые ранены. Шестеро тяжелых двухсотых. Их я не считал. Один «Утес». Второй разбили, сволочи, из гранатомета. Два ПК. К АГСу ни одной гранаты. И у снайперов с боеприпасами негусто.
— Хорошо, — кивнул Орлов.
Хотя что тут хорошего?
Он как раз подумал, не дать ли Ветрову в помощь кого из бойцов, очень уж важная задача стояла перед старлеем, но по количеству уцелевших выходило, что некого. Здание огромное, людей мало, тут бы как-нибудь продержаться несколько часов!
Полковник был реалистом. Рассвет, конечно, наступит в положенный час. А вот хорошего он принесет с собой навряд ли. Раз дело не в обычных террористах, то никто в Питере знать ничего не знает и ведать не ведает. Не те времена. Как говорит дед, довели страну! Это раньше все становилось известно едва ли не мгновенно. Конечно, не обычным гражданам, так ведь решения принимают не они. И вряд ли кто решит проверять, почему вдруг прервался прямой репортаж и пропала связь? Ночью — во всяком случае, точно. Да и утром пока появится кто-нибудь, имеющий право принять решение, пока найдут, кого послать сюда для выяснения, в любом случае будет уже поздно. И держаться придется еще долго — пока сил хватит, и даже больше, ибо конец защитников будет концом не только для них.
Угораздило же! И на кой хрен он лично решил отвести на объект сводный отряд бригады? Послал бы начштаба, а то и доверился комбату!
И совсем не думалось — если бы не подошли сюда сегодня, вполне вероятно, ничего бы не было. Ни города, ни окрестностей. По большому счету, все равно, что именно взорвалось — атомная бомба или атомный реактор.
— Все понял, Роман? — вступил в разговор Свистюк.
Старший лейтенант был его подчиненным, и последнее слово оставалось за командиром.
— Понял, Батя. — Ветров деловито проверил разгрузку.
Хотелось взять боеприпасов побольше: что такое восемь связанных между собой попарно магазинов — на хороший бой и не хватит. Только как раз в бой сейчас ввязываться ему было противопоказано. Нарвешься на толпу, все равно в поле не отстреляешься. Тут надо скрытно, незаметно. Главное — побыстрее дойти. Патроны нужнее будут во время непредвиденной стычки. Сколько цинков оказалось с собой? Три или четыре? Так это ерунда.
— Что это? — вдруг встрепенулся Орлов и сам же себе ответил: — Музыка. Сдурели зомби, что ли?
Откуда-то из-за забора действительно зазвучала мелодия. Вернее, вначале один ритм, и уж затем к рокоту ударных добавился назойливо повторяющийся рефрен синтезатора.
Происхождение музыки угадать было нетрудно. Кто-то приволок колонки с аппаратурой, причем колонок довольно много, так что звук шел из многих мест одновременно. Было в мелодии что-то знакомое, напоминавшее многочисленные примитивные хиты, в обилии звучащие каждый день по радио, разве что сейчас не звучали слова, и потому никто из офицеров не смог бы назвать первоначального исполнителя или исполнителей. Да и многие похожи настолько, что сплести из нескольких песен одну — и не скажешь, что имеешь дело с попурри.
Ритм завораживал, вызывал какие-то глубинные ассоциации, и задержавшийся в штабе Рыжий невольно обронил:
— В транс они вгоняют себя, что ли? Как берсерки или кто там еще?
— Или нас гипнотизируют, — дополнил Роман. — Марши бодрят, многие вещи вызывают грусть. Почему не предположить, будто некоторые ослабляют волю? Не одно же телевидение виновато. Вдруг здесь комплекс психотронного оружия? Не получилось справиться обычным, решили попробовать таким.
— Я им покажу оружие! — встрепенулся полковник.
Как истинный военный, он вполне определенным образом реагировал на некоторые слова.
Повел головой по сторонам. Двое, даже трое, если считать пленницу, должны были уйти, майор ранен, командир должен оставаться на месте…
— Как тебя? Рыжий? Давай на крышу. Любым способом заткни им пасть! Хоть камнями, хоть гранатами. Приказ понял?
— Так точно, товарищ полковник! — Рыжий небрежно бросил руку к кепи.
— Подожди, — остановил его Свистюк. — Давай махнемся, — он протянул лейтенанту свой автомат с подствольником. Добавил сумку с гранатами. — Только гранат осталось шесть штук, — предупредил на всякий случай. — Может, еще у кого есть? Пошукай там у ребят.
— Пошукаю, — согласился Рыжий, хотя и знал, что подствольников больше ни у кого нет. Мотострелкам их не выдавали: то ли из экономии, то ли из-за отсутствия на складах, а спецназ старался взять «винторезы» — кто же знал, что вместо небольших групп, пытающихся скрытно проникнуть на территорию объекта, тут начнется настоящая война? Ладно хоть, «калаши» дополнительно взяли по привычке. Иначе совсем труба. И снайперы явились с положенными по штату недавно введенными на вооружение крупнокалиберными дурами. По понятным причинам.
Еще патронов бы взять с собой догадались побольше…
Полковник тем временем прислушивался к вновь возникшей теплоте внутри. И это ему не нравилось. Словно кто-то пытался взять под контроль бывалого, битого жизнью вояку. А музыка все звучала, и теплота разливалась по телу. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно, но все же…
— Да дайте же им! — Орлов не выдержал, послал очередь в сторону забора.
Знакомый грохот автомата вкупе с пороховой вонью чуточку отрезвил, даже вместо тепла объявилась легкая дрожь.
— Сама пойдешь? — Ветров развязал пленнице ноги и легко оторвал ее от пола.
— Подожди. — Свистюк тяжело поднялся.
Ранение сказывалось. Майор слабел на глазах.
— Держи «винторез», а мне «калаш» отдай. Тебе шум будет излишним. А так…
Определенный резон в словах Бати был. Автомат в большом бою понадежнее. А «винторез» работает почти бесшумно. Если противников будет пара человек, имеется шанс снять их незаметно.
Батя второй раз за какую-то пару минут совершил обмен и теперь нежно погладил самое знаменитое русское оружие.
Зато боекомплект Ветрова теперь составлял лишь четыре магазина по десятку патрон. Почти ничего, если вспомнить о полчищах врагов.
— Теперь иди. И обязательно чтобы живым дошел и доложил. Понял? Любой ценой, даже если сдохнешь при этом, — не слишком логично закончил Свистюк.
Смерть не является оправданием неисполнения приказа — старая добрая русская истина.
Полковник тем временем выпустил еще одну очередь. Кто-то из бойцов в другой комнате немедленно поддержал стрельбу — больше от нервов, чем потому что увидел цель.
— Давай, иди. Мы как раз чуть пошумим, а вам все легче будет. И не прощаемся. Иди.
Старший лейтенант вздохнул, постоял мгновение, словно собирался обнять Батю, а затем решительно отправился прочь.
До восхода оставалось часа полтора, и требовалось использовать последнее темное время.
Батурина послушно, словно робот, двинулась за спецназовцем. Замкнул шествие дед Сохан. Едва выберутся, дальше первым предстоит идти уже старику. Раз он единственный, кто знает окрестности.
Свистюк вздохнул. В отличие от Орлова, никакой теплоты он не чувствовал. Лишь противную слабость. Но надо держаться. Все равно ничего другого не остается.
Главное — чтобы Роман дошел и помощь не промедлила. Раны — пустяк. Будем живы — заживут.
Из обращения Главы Совета Безопасности Североамериканского Содружества Джеймса Эллоди,
…потому в который раз уверяю народы Америки: нет никаких причин для волнения. Последние исследования климата Северного полушария показали, что атмосферное давление возвращается в норму. Температура уверенно повышается и уже в ноябре этого года достигнет стандартной отметки для этого сезона. Больше ничего катастрофического не произойдет — это не только мои слова, но и заявления тысяч экспертов-климатологов по всему миру. Мы рекомендуем всем гражданам, покинувшим свои дома во время катастрофы, обратиться в Объединенный Мировой Банк и оформить заявки на компенсацию. Зарегистрировавшись, они могут спокойно возвращаться домой. И будьте уверены — опасность больше не угрожает Северной Америке. Находившиеся в зоне бедствия территории совершенно безопасны!
Кроме того, мы делаем все возможное, чтобы устранить последствия катаклизма. Для борьбы с обледенением задействованы армия и флот, полиция также принимает активное участие. Населению Северных Штатов больше ничего не угрожает…
Управляющий умолк. Развел руки в стороны, а затем резко хлопнул себя ладонями по бедрам. Над креслами для зрителей пролетело звонкое эхо.
«Словно пистолетный выстрел, — подумала бельгийка. — Обрывает контакт, или как там это называется в гипнозе?.. Надо понимать, сеанс окончен».
Давид несильно толкнул Мари.
— Вставай, — шепнул он, почти не размыкая губ. — И скажи ему спасибо.
— Зачем? — приподняла брови девушка.
— Ты тридцать дней подряд после сеанса подбегала к нему, — не поворачивая головы, молодой человек скосил глаза на сцену. — Ему покажется странным, если ты не сделаешь этого сегодня.
— Я его благодарила? — удивлению бельгийки, казалось, не было границ. — За что?!
— Тише! — прошипел Давид. — Просто встань, когда он приблизится. И скажи: «Спасибо вам за все, что вы делаете для нас. Я так вам благодарна. Если бы у вас был сын, я бы, не раздумывая, вышла за него замуж».
— Никогда не подозревала, что меня так легко загипнотизировать. — Девушка прикусила губу. — Я действительно несла такую чушь?
Давид слабо улыбнулся. Коротко пожал плечами, словно поежился.
Управляющий спустился со сцены и пошел вперед. Напротив Мари он остановился. С некоторым удивлением посмотрел на нее.
«Черт возьми! — выругалась бельгийка про себя. — Надо было раньше!..»
Она вскочила и бросилась к Управляющему. Схватила его за руку, горячо пожала. Напустила на лицо выражение крайнего восторга. Очень надеялась, что выглядит восторженной дурой. Кажется, удалось.
«Ужас какой! Эта роль мне подходит», — невесело подумала Мари, с придыханием повторяя озвученные Давидом слова.
— Отдыхайте, — с видимым удовольствием промурлыкал Управляющий.
Он приблизился на полшага и вдруг положил ладонь на ягодицу бельгийки.
«Что ты!..» — мысленно закричала Мари. Но сдержалась, сделала вид, будто ничего не произошло.
— Обязательно познакомлю вас со своим сыном, — пообещал Управляющий. — Он у меня очень скоро появится.
Пальцы Управляющего были невероятно холодны, это чувствовалось даже сквозь одежду. Мускулы Мари непроизвольно сократились. Захотелось отшатнуться и что есть мочи заехать похотливому старикашке в подбородок. Девушка сделала невероятное усилие, чтобы ничего не предпринимать.
«Холодный как змея… Чтоб ты сдох, пердун!»
— Буду рада знакомству, — одними губами промолвила Мари.
«Никто не смеет касаться меня без моего разрешения!»
— Вот и чудненько, — улыбка Управляющего ослепляла. — Теперь усаживайтесь, милая девушка. И благодарите Всевышнего за то, что он послал нам субботу. Сегодня покажут презанятнейшее кино. После него, — он сделал заметную паузу и наклонился к девушке, интонация сменилась, — будьте любезны, зай-ди-те ко мне. Сперва посетите ду-ше-ву-ю. И обязательно зай-ди-те!
Мари кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не стукнуть проклятого деда. Гипнотический приказ она поняла весьма недвусмысленно.
«Этот пенек желает меня поиметь! — вскипела бельгийка. — Ну, я ему!..»
Управляющий убрал руку, развернулся и растворился в полумраке за дверью Комнаты Развлечений.
Мари со стоном рухнула в кресло.
— Какой мудак! — по-русски процедила она. Добавила особо пикантное французское словечко, распространенное на севере Валлонии. Призналась на иврите: — Если бы не мое желание разведать тайны Убежища — валяться Управляющему с расквашенным носом. Руки он распускает!
— И еще если бы не солдаты с автоматами, — хмыкнул Давид.
Мари повернулась к нему и заметила, что ее общение с Управляющим тоже не доставило молодому человеку удовольствия. У Давида слегка подрагивали ноздри. Верный признак волнения.
Бельгийка внезапно успокоилась. Ей пришлось по нраву внимание Давида. В нем она видела единственного человека, которому может доверять. Остальные — сонные зомби, способные только жрать и ворочать тяжести на тренажерах. Девушка боялась даже взглянуть на них. Ей казалось, что в любую минуту люди поднимутся со своих мест, вытянут руки со скрюченными пальцами и нападут на нее.
Раньше Мари хотелось завопить во весь голос. Броситься вон из погруженной в тишину Комнаты Развлечений. Бежать по коридорам, насколько бы хватило сил. Забиться в самый-самый темный уголок. Не видеть тошнотворного сияния фосфорных ламп — закрыть лицо руками. И уснуть. Да так, чтобы не просыпаться, пока этот кошмарный сон не закончится.
Теперь же теплое плечо Давида не позволяло ей с визгом кинуться к дверям. Понимающие глаза молодого человека согревали испуганную девушку. Они же помогали ей держаться за реальность.
— Ты представить себе не можешь, насколько я хочу сбежать отсюда, — доверительно сказала Мари, придвигаясь к Давиду.
Она прислушивалась к себе: близость приятного мужчины успокаивала. Хорошо чувствовать себя уверенной и самостоятельной, как раньше!
— Только погляди на эти каменные лица. Словно из фильма ужасов. А при виде наглой рожи Управляющего на меня вообще нападает столбняк. Кто знает, что этот хмырь собрался делать со мной… со всеми нами.
Молодой человек склонил голову. Его губы почти дотрагивались до виска Мари:
— Я тоже не против того, чтобы покинуть эти мрачные стены. Но пока это вряд ли получится. Поэтому полагаю, неплохо было бы хотя бы узнать, что здесь творится.
Мари кивнула, с восторгом ощущая, как кожу ласкает теплое дыхание Давида.
— Давай немного включим логику, — предложил молодой человек. — Вернемся назад во времени и вспомним, с чего началось наше приключение. Возможно, в путешествии на каталках обнаружится подсказка. Вспоминай все необычное, что случилось с тобой с того момента, как ты очнулась.
— Стоп, — задумалась бельгийка. — Как понимаю, ты тоже пришел в себя под простыней… Погоди. А куда это направляются солдаты? По-моему, они никогда не выходили из Комнаты Развлечений перед киносеансом?
Давид бросил взгляд на длинный проход между кресел. Прищурился.
— Ты делаешь успехи, — шепнул он Мари. — Всего лишь недавно вышла из транса, а гляди — память уже возвращается.
Девушка слабо улыбнулась:
— Лучше успехи делать в жизни или карьере…
Солдаты всегда дежурили во время «сеансов».
Двое около двери, еще четверо — у стен. Вели они себя очень тихо, и загипнотизированные зрители не обращали на охранников внимания. Когда последний «зэк» выходил из помещения, эти солдаты запирали Комнату и становились на стражу. Сейчас же они медленно двигались к выходу, без резких движений — видимо, чтобы не нарушить гипнотический транс присутствующих.
— Впервые вижу, чтобы они уходили не после нас, — признался Давид, удивленно глядя на ссутулившегося солдатика, ползущего спиной по стене к выходу. — Такое впечатление, что они боятся чего-то.
— Может, фильма? — предположила Мари. — Наверняка это кино зомбирует еще покрепче нудного речитатива Управляющего.
— Наверное, — согласился Давид.
Он напрягся и скрипнул зубами. Губы поджались, вокруг глаз появились морщины.
Бельгийка поняла, что молодой человек, так же как и она, борется с желанием выбежать из Комнаты Развлечений. Снова положила ему руку на колено — на этот раз осознанно. Улыбнулась про себя, видя, как Давид мгновенно приосанивается.
«Хочет произвести на меня впечатление!»
— Давай отвлечемся, — шепнула Мари. — Будем говорить о чем-либо несущественном. За разговором и не заметим, что фильм закончился. А позже встретимся в коридоре у моей комнаты и будем разматывать наш клубок загадок.
— А клубок-то увеличивается, — Давид побарабанил ногтями по подлокотнику кресла, смотря на пустой экран. — Не успеем моргнуть — мигом превратимся в зомби. Полезем спать, а утром, возможно, не вспомним об этом разговоре.
— Не паникуй! Ты же умеешь противостоять гипнозу, — напомнила она. — Попробуй и меня научить.
Парень вздохнул. Накрыл руку девушки своей ладонью:
— Не получится. Слишком долго учиться.
— Тогда поговорим! — потребовала бельгийка, сжимая колено Давида. — Больно смотреть, как из симпатичного парня ты превращаешься в слабака.
— Ладно. — В голосе молодого человека послышалась обида. Он явно был уязвлен словами девушки. — Хочешь поговорить? Тогда давай вернемся к истокам. «Что происходит?» — главный вопрос этого года. Вспомни только многочисленные катаклизмы: Африка в снегу, пожары в Австралии…
— Это меня сейчас не интересует, — оборвала его Мари.
— А должно бы! — с некоторой обидой заявил Давид. — Ты же хотела поговорить.
Он смотрел прямо, не отворачиваясь, и это очень нравилось девушке. В карих глазах молодого человека читалось многое. И сдерживаемая тревога, и отголоски страха, и… нежность. Мари еще с детства был знаком этот взгляд.
«Кажется, кое-кто в меня влюбился», — подумала она.
Тот миг, когда черноволосый парень посмотрел на нее посреди загипнотизированной толпы, стал для Мари спасательным кругом. Кошмары и галлюцинации отошли, спрятались в глубинах сознания. Мерзкие влажные стены Убежища, настороженные солдаты и сцена возле уборной поблекли. Даже боль от утраты Агея внезапно притупилась. Бледный овал печального лица, черты которого Мари никак не удавалось вспомнить, померк. Вместо покойного мужа на девушку смотрел другой мужчина. Бледный, утомленный борьбой с гипнозом, но такой внимательный и все-все понимающий.
— Давай сначала разберемся с Убежищем, — сказала Мари. Позабыв о муже и подземных лишениях, положила голову на плечо Давиду. — Я ведь чувствую, что ты собираешься начать вводную лекцию по климатологии. Мол, с начала года случилось много бедствий. Мир погибает или даже погиб… Давай не будем о том, что творится наверху. Только не об этом. Не хочу я сейчас…
Едва лицо молодого человека исчезло из поля зрения, тяжелые воспоминания опять нахлынули на девушку. Она расплакалась, зарываясь носом в воротник пижамы Давида.
— Тише, — по волосам бельгийки скользнула теплая рука. — Не надо плакать. Я понимаю. Все понимаю, слышишь? Говори сначала о том, что тебя волнует. А потом я выскажу свои соображения. — Парень замолчал, а потом добавил нервно-шутливым тоном: — Что-то не клеится у нас разговор.
Мари еще раз всхлипнула и собралась.
«Еще подумает, что я истеричка».
— Если бы не ты, я так и осталась бы в этом странном мороке. Погляди на них, — неопределенно мотнула головой — четыреста сонных человек неотрывно следили за экраном над сценой, никто не поворачивался, в зале царила тишина. — Это же зомби. Читал о таких? Или фильмы смотрел наверняка. Я когда-то тащилась от этого. «Обитель зла» помнишь?..
Он кивнул.
— Страшно подумать, что и я подверглась такому внушению. — Мари прижала пальцы к губам, чтобы снова не заплакать. — Зачем правительству превращать нас в послушные машины?
— Я уже говорил — чтобы мы не поднимали бучу. Никому не нужны сотни перепуганных психов, рыскающих по подземельям. Уж лучше держать нас на коротком поводке. В этом я Управляющего понимаю и даже могу оправдать. Можно сказать, исполнилась главная мечта правительства — иметь тотальный контроль над всеми. Вот и балуются…
— Но зачем такие бесчеловечные меры?! Солдаты называют нас овощами и относятся к нам соответственно. Такое впечатление, что мы действительно диковинные растения, высаженные здесь, чтобы своими ростками возродить жизнь на планете.
Глаза парня говорили вместо него: «Ты совершенно права». Но ответил Давид по-другому:
— Пусть даже овощи, — без особой уверенности сказал он. — Однако мы остались живы. И будем дальше жить — держаться подальше от зомбирования и ждать, пока…
— Пока нас всех не пустят на салат или выбросят в виде компоста, — заключила Мари. — Вспомни, что делают с ненужными растениями.
— Не надо фатализма. Ты насмотрелась фильмов ужасов. Сама говорила мне там, наверху.
— Надо! — тряхнула волосами девушка. — Если бы люди не пропадали, я и слова бы не сказала. Просто согласилась бы с тобой и жила себе потихоньку. Но они пропадают! И где гарантия, что завтра-послезавтра не уволокут в неизвестном направлении меня или тебя?
— Мы должны сбежать, — вдруг решил Давид.
«Никогда бы не подумала, что он такой паникер. Да я спокойнее его! Хотя лучше было бы наоборот — я стала бы трепыхаться в истерике, а он бы меня успокаивал».
— Надо узнать, что делается в Бункере. Думаю, там мы найдем ответы на все интересующие нас вопросы, — как можно более спокойно заключила Мари. — После решим: сидеть и ждать или делать ноги.
Он стукнул кулаком по подлокотнику. Девушка на какое-то время залюбовалась правильным абрисом волевого подбородка. Скользнула взглядом по гладко выбритой скуле, покрытой блестящими капельками пота. И, сама не понимая, что делает, приподнялась для поцелуя. Мельком подумала, что хочет успокоить Давида.
Парень замер, недоверчиво глядя на бельгийку. Моргнул, прочистил горло. И наклонился.
«Он совершенно не похож на Агея… Черт! Да что на меня нашло? Еще не похоронила мужа — и сразу запала на первого попавшегося красавчика. Нет, это слишком!»
Мари рывком отодвинулась. Закинула ногу на ногу и обняла себя за плечи.
— Что случилось? — Давид почувствовал смену настроения девушки. Пугливо согнул руку, не зная, куда ее девать.
— У меня там муж, — простонала она. — Я даже не знаю, что с ним. Жив ли, умер. Извини, если ты подумал…
— Все нормально. — Давид поморщился. — В тяжелые минуты люди часто делают глупости.
Девушка помолчала немного, потупившись. Она разозлилась на себя. За то, что по сути изменила Агею. За то, что сделала неприятное Давиду.
«Ведь сделала?..»
Украдкой глянула на него. Молодой человек глубоко дышал и смотрел вперед.
Рама вокруг белоснежного экрана, состоявшая из фосфорных ламп, потонула во мраке. Полотно над сценой зарябило графитовыми линиями. Застрекотало, появился звук.
Воздух наполнился мелодичным перезвоном.
Последний солдат выскочил из зала и с облегченным возгласом захлопнул дверь. Никто из зрителей не повернулся.
Экран заполнили разноцветные полоски. Они беспрестанно мигали, то наливаясь красками, то бледнея. В самом центре возникло черное пятно. Под визгливые рулады звоночков оно стремительно увеличилось. Заняло примерно одну треть экрана, превратилось в прямоугольник. На нем, словно выплывая из глубины, появилась ослепительно белая цифра «1». Завертелась и расплылась десятком фраз: «Внимательно смотрю сюда!»
— Не смотри! — сквозь непрерывную мелодию пробился голос Давида. — Говори со мной.
«Опять мы поменялись ролями, — подумала Мари, ощущая, что от неведомо откуда взявшегося ужаса не может пошевелиться. — Теперь я — паникер, а он меня успокаивает».
Перед глазами промелькнуло что-то бесформенное, серое. С трудом бельгийка догадалась, что сосед машет перед ее лицом рукой.
«Мое состояние — спокойствие» — проявилось на прямоугольнике.
— Мое состояние — спокойствие, — словно издалека услышала Мари свой голос.
«Я живу, чтобы выполнить Программу».
— Я живу, чтобы выполнить… — голос затих. Девушка больше не могла говорить — голосовые связки стиснуло невидимой удавкой.
«Моя задача — подчинение».
Где-то за пределами сознания она понимала, что появляющиеся предложения написаны на нескольких языках и даже цифрами — двоичным кодом; идиш, арабский, английский, французский, немецкий, русский и какие-то иероглифы. Наверняка их составили для того, чтобы внушению подвергался любой — не только еврей.
«Я живу, чтобы выполнить желание Отцов!»
Лампы на стенах погасли.
«Я здесь, чтобы воспроизводить потомство!»
Фосфорные полосы снова налились матовым светом.
«Я должна рожать! Я должен воспроизвести себя!»
Зал окутала непроглядная тьма. Только экран сверкал всеми цветами радуги:
«Я хочу!»
Свет.
«Я желаю!»
Темнота.
«Я отдаю себя ради высшего блаженства!»
Зеленоватые отблески бесшумных светильников.
«Я подчиняюсь!»
Свет.
«Я хочу!»
В груди поднимался восторженный вздох. Промежность наполнялась приятной теплотой. Кончики пальцев задрожали. В голове зашумело от сладкой истомы. Язык непроизвольно скользнул по губам. На полоске трусиков проступила влага. Бедра сжались.
«Я ощущаю непреодолимое желание».
Глаза сузились от яркой световой волны.
«Я желаю получать удовольствие!»
Внезапно в мозг Мари поступил тревожный сигнал. Нервные окончания сигнализировали, что колено повреждено. Невероятная боль прокатилась по ноге, устремилась по позвоночнику, поглощая эротическую расслабленность. Запоздало сработали рефлексы — правая нога напряглась и лягнула пальцами вперед. И тут же новый прилив боли расколол щиколотку.
«А-а-а-а!» — беззвучно закричала девушка.
Вынырнула, словно из бассейна, из мигающего сумрака. Со стоном ухватилась за увечную ногу.
Рядом сидел, белее листа бумаги, перепуганный Давид. С кулаком, занесенным над коленом Мари для повторного удара.
— Ты снова меня ударил, — прохрипела девушка. — С… Спасибо тебе.
На экране мелькали предложения-приказы:
«Я хочу!», «Я желаю!», «Я подчиняюсь!», «Я выполню…»
— Что это? Новая доза зомбирования? — Мари едва могла говорить.
Не столько от боли, сколько от…
Сексуальное возбуждение стучало в висках. По жилам вместо крови текло чистейшее вожделение. Бледные щеки налились румянцем, глаза блестели. Горячий язык прижимался к пересохшему нёбу.
«Как же я хочу! Немедленно! Сейчас!»
Она до боли в пальцах схватилась за подлокотники.
— Нас программируют на секс, — медленно проговорил Давид.
Он старался не смотреть на экран. От девушки, впрочем, тоже отворачивался.
— Зачем? — сдавленно спросила Мари. Больше не нашла, что сказать, хотя помнила тезис о «воспроизведении». — Чтобы у зомбированных родителей жили дети-зомби? Ведь каждый, кто родится здесь, станет таким же, как мы.
«Хочу!», «Желаю!», «Жажду!» — проносилось на черном прямоугольнике. Вокруг насмешливо пестрели пульсирующие линии.
— А что еще? — воскликнул парень. Его нервный голос потонул в переливах звоночков. — Наверху нас ждет неминуемая гибель! А здесь сидеть — подписать себе приговор и стать вечно сонным дебилом!
Даже сквозь гипнотическую пелену Мари ощущала, что молодой человек на пределе. Он не подвергся влиянию, но, кажется, дошел до критической точки. Крепко стиснутые кулаки, оскаленный рот, сдвинутые брови. Он был готов сорваться. Броситься из Комнаты Развлечений, бездумно атаковать солдат. И погибнуть от пуль.
— Решено, — шепнула ему девушка. Она в который раз схватила его за руки, потом обняла. — Сегодня же узнаем, что творится в Бункере и почему исчезают люди. Этот хмырь пригласил меня, и я пойду. А ты будешь ждать. Если к завтраку не вернусь — поднимешь скандал. Они не посмеют скрыть от людей мое исчезновение.
— Еще как посмеют. Наши зомби все забывают после «промывки» Управляющего. А меня просто упакуют следом за тобой, куда бы тебя ни затащили.
— И все же предлагаю рискнуть. Что нам осталось? Прошлый мир покоится под руинами памяти. Новый мир — сплошной ужастик. Тебя устраивает сонная жизнь под властью неизвестности?
Давид нахмурился.
— Красиво сказала. Цитата из любимого фильма? Давай пойду я. Постараюсь пробраться в Бункер незамеченным. Если пойму, что нам угрожает опасность, — мы убежим.
— Нет, дорогой. — Мари легонько, скорее как брата, чем как постороннего мужчину, потрепала Давида по щеке. — И так ясно, что опасность нам угрожает. И ясно, что ты в Бункер не войдешь — там на подходе десятки солдат. В лучшем случае они тебя завернут обратно. В худшем…
Девушка отчетливо услышала звук выстрела. Увидела окровавленное тело Давида.
«Только бы это не случилось наяву», — горько подумала она.
Мысли о том, что может погибнуть сама, не допускала. Боялась, но прятала страх подальше.
— И что ты собираешься делать там, внутри? — обреченно спросил парень.
— Как там в детективах говорят? Буду действовать по обстоятельствам, — небрежно махнула рукой.
— Киноманка, — молодой человек прижал ее к себе. — Пропадешь ведь.
Запах мужчины сводил с ума. Мари хотелось плотнее прижаться к Давиду. Сорвать с себя намокшие трусики. Вскочить на парня верхом. Схватить его за пылающее жаром естество. Вобрать в себя, опуститься так сильно, чтобы трепещущая плоть вонзилась в самую глубину…
Мари боролась с желаниями. Одеревенелыми пальцами впилась парню в плечо. Отвернулась, чтобы не видеть его замечательных глаз.
Громкое биение сердца заглушало даже мелодии гипнотизирующих звоночков. Но кроме звуков «кино» угадывался еще какой-то странный шум. Девушка прислушалась. И едва не сползла на пол от непреодолимого приступа желания.
Люди вокруг вели себя очень… Очень неестественно для такой обстановки.
Не отворачиваясь от экрана, следя за гипнотическими приказами, зрители стонали. Публика плавно раскачивалась, словно визуализируя звуковые колебания. Сотни вспотевших лбов. Вздрагивающие плечи. Безумно блестящие глаза.
— О-о-о-ох! — стонала толпа.
Руки мужчин и женщин прятались под мятыми полами пижам. Локти мелькали туда-сюда. Зрители приподнимались, напрягая и расслабляя бедра. Женщины широко разводили и смыкали ноги. Мужчины низко нагибались к спинкам передних кресел, не отрывая взглядов от экрана. Спины горбились, на тонких тканях пижам проступали влажные разводы от пота.
— О-о-о-о-х!
— Пойдем отсюда! — взвизгнула Мари, до крови прокусывая губу.
Она чувствовала, что еще миг, и не сможет контролировать себя. Напряглась до предела, проклиная неистовое жжение в промежности. Хотелось наполнить себя. Двигаться в ритме чертового перезвона. Соединиться с пульсирующим светом, льющимся от ламп.
— Идем. — Давид тяжело поднялся и рывком потащил ее за собой.
Они двинулись к центральному проходу между рядов, стараясь никого не задеть.
«Хорошо хоть никто не пристает. Страшно подумать, но я ХОЧУ, чтобы ко мне пристали!»
Мари зажмурилась, позволяя Давиду вести себя вперед. Но по ушам ударял многоголосный стон:
— О-о-о-о-ох!
Молодой человек молча шагал вперед. Девушка, спотыкаясь, продвигалась за ним. Дотронулась обнаженным коленом до чего-то упругого. Кажется, это было плечо какой-то женщины.
— О-о-о-о-ох!
По телу разлился ядовитый жар. Колени подогнулись. Мари упала, и следующих два шага Давид проволок ее по холодному полу.
— Да что же с нами делают! — Голос девушки сорвался на хрип.
Мелодия внезапно оборвалась. Лампы погасли. Картинка на экране сменилась колеблющейся чернотой.
— Закончилось. — Давид облегченно сел на пол рядом с нею. — Сейчас кто-нибудь войдет и погонит нас спать.
Но никто не пришел.
Полотно над сценой опять засветилось; на этот раз фосфорные лампы не сработали. Включилась другая музыка: веселые мотивы гитары и скрипки. Экран заполнили барашки облаков на фоне голубого неба. На них появилась обнаженная девушка с поднятыми к солнцу руками. Из-под потолка прорезался гнусавый голос:
— Компания «Порно-галакси» представляет фильм «Бесконечная жажда-2».
В кадре появилась загорелая женская грудь. Темно-бордовый сосок окружали маленькие капельки пота. Грудь возбужденно вздымалась, дрогнула, когда к ней прикоснулись требовательные мужские пальцы.
По залу прокатился новый стон. Сильнее предыдущего, переплетенный со звуком невидимых динамиков, дружный выкрик четырех сотен человек:
— А-а-а-ах!
— Скорее! — Давид рванул Мари за руку; она попыталась встать, не отрывая взгляда от экрана. — Поспеши, а то я не выдержу! Мари! Ты снова поддалась?
— Ничего я не поддалась, — простонала девушка. — Я просто… Ты повторил мои мысли.
Давид, словно обессилев, сполз спиной по стене и сел рядом с Мари. С трудом понимая, что делает, она прильнула к нему.
— Хочу! — воскликнула Мари.
Оседлала мужчину, крепко сжимая его бедрами.
— Как же я хо-чу!
«Он тоже хотел! Но держался. А я… слабачка!»
Немного отодвинулась, просунула руку между ног. Слабая преграда белья не остановила юркие пальчики. Ткань соскользнула.
Мари с восторгом села на обнаженную плоть.
«Какой крепкий! Он ждал меня!»
Давид больше не упирался. Схватил девушку в объятия и крепко стиснул ее ягодицы.
«Что же я делаю! — застонала Мари, отдаваясь во власть разгоряченного Давида. — Прости меня, Агей… О… Как хорошо…»
Раскатистый стон зомбированных людей поглотил сладострастные всхлипы бельгийки. На экране двигались вспотевшие тела. Женщина оглушительно кричала, имитируя оргазм. Двое мужчин — невысокий афроамериканец и плотный скандинав — пылко терзали ее в объятьях.
Невидимая во мраке под потолком, пульсировала каменная полусфера. Как голодный вампир, она поглощала исходящее от людей тепло. Сексуальная энергия, высвобожденная стонами и движениями, вливалась в камень, устремляясь куда-то в неизвестность.
Тема: Встреча с автором «Мира под замком», тайные сообщества (часть 1)
видео отсутствует из-за сбоя работы сервера, предоставлена аудиодорожка
Бархатный, слегка картавый голос ведущего: — Ну что же, друзья, давайте порадуемся окончанию рекламного блока и поблагодарим за предоставленное нам время компанию Freeline. Программное обеспечение компании Freeline дарит нам безопасность и свободу передвижения по сети Интернет. Freeline Firewall — чистая дорога к дому и домену каждого пользователя!
Без излишних отступлений хочу представить вам нашего замечательного гостя. Перед вами не кто иной, как Патрик Бёрквунсдт, один из самых, не побоюсь этих слов, известных и скандальных журналистов нашего времени. Сейчас он скромно присел в наше студийное кресло и мало напоминает того человека, кто месяц назад ворвался в теле — и сетеэфир большинства мировых инфоканалов. Но внешний вид обманчив! Напротив меня сидит действительно тот самый парень, перед которым дрожат правительства самых мощных государств нашей планеты. Здравствуйте, Патрик. Рады видеть вас. И перестаньте же скромничать. Покажите настоящего себя!
Довольно тихий хрипловатый голос. За каждым словом чувствуется пылкая энергия и самоуверенность:
— Приветствую, Костя. Признаюсь, я рад не меньше вашего. Между нами говоря, — сдержанный смешок, — приглашение в студию самого продвинутого канала русскоязычной сети… э-э… немного меня смутило…
— Да ладно, Патрик! Переставайте корчить недотрогу и покажите нашим сетезрителям настоящую акулу журналистики.
Короткая пауза. Возглас зрителей и смех в зале.
— Так лучше?
— Браво, Патрик! Когда вы улыбаетесь вот так, то действительно напоминаете акулу. Всякие сомнения отпадают перед вашим очарованием. Теперь даже я могу поверить в то, что вы раскрыли так называемый Заговор Тысячелетий и перевернули вверх тормашками целый мир.
— Хотите поговорить об этом?
— Ах-ха! Да вы шутник, господин Бёрквунсдт. Конечно же, все присутствующие — я, зрители в зале и миллионы сетезрителей, — все мы просто жаждем услышать столь занятную историю из первых уст. Будьте любезны…
— Пожалуйста, обращайтесь ко мне, как и раньше. Просто — Патрик. Никаких господ, мистеров и товарищей. Я испытываю неловкость и дискомфорт, когда ко мне обращаются в официальном тоне.
— Хорошо, Патрик, договорились, — немного смущенный голос ведущего. — Давайте же поговорим о вашем журналистском расследовании.
— Не имею ничего против, Костя. Что именно вы бы хотели узнать?
— С вашего позволения осмелюсь сделать паузу и замечу, что отсутствию рекламных блоков мы обязаны компании Freeline. Детальную информацию о файерволах и антивирусах компании Freeline можно получить, «кликнув» по ссылке, расположенной у моего плеча. Вернемся же к нашему гостю. Вы спрашивали, Патрик, что именно нас интересует в вашем расследовании.
— До краткого перерыва на нерекламную паузу, — насмешливым тоном, — я действительно спрашивал об этом.
— Кхм. Давайте представим, что сетезрители совершенно ничего не слышали о скандальных событиях месячной давности. Не могли бы вы рассказать нам обо всем с самого начала?
— Попытаюсь, конечно, — в голосе гостя ощущается усталость. — Но давайте договоримся…
— Согласен на любые условия, Патрик, — насмешливым тоном.
— Последние четыре недели я только и делаю, что рассказываю свою историю и предъявляю доказательства. Честно вам скажу — надоело! Я журналист-международник, а не говорящий попугай. Кроме того, если верить статистике, практически каждый человек, имеющий доступ к Сети, уже знает о Заговоре тысячелетия. Давайте не будем испытывать мое знание русского языка и я расскажу о расследовании вкратце?
— А…
— Вопрос о гонораре я уже утряс с вашим продюсером.
— Ну тогда…
— И вы перестанете каждые десять минут трещать о надоевшей всем и каждому компании Freeline. У нее действительно неплохие файерволы, но я готов отказаться пользоваться ими, если еще раз услышу это навязчивое название!
В зале бурные овации. Крики: «Молодец!», «Давно бы так!»
— А в виде дополнительного поощрительного приза сетезрителям сегодня я назову имена организаторов Заговора. Имена тех самых подлецов, которые скрываются за масками разоблаченных мною тайных обществ. Как вам такое предложение?
Все звуки погибают под лавиной криков. Зал захлебывается от восторга.
Голос ведущего:
— Все в порядке, Патрик. Можете начинать.
В зале наступает тишина.
— Знаете, еще со студенческих времен у меня было одно любопытное наблюдение. Я никак не мог его объяснить. До тех пор, пока не занялся проблемой так называемого Всемирного заговора.
Почему-то все люди считают, что живут во вселенском бардаке. Открываешь практически любую книгу, а там — «вокруг творится сущий беспредел», по телевидению — «хаос на международном валютном рынке», в Сети орут о нечестной политике. А в личных разговорах так вообще нецензурной бранью отзываются о работе правительства, международных отношениях и даже собственной жизни. Каждый считает — от матерого политика до распоследнего бродяги: мы живем в бардаке, причем со временем этот бардак станет еще большим.
Вспомните только последнее повышение цен на нефть и соответственно на бензин! Сплошной ужас. Беспорядок и бедлам.
На самом деле все в нашей жизни упорядочено. Сменяется поколение, изменяются нравы, улучшаются технологии, перекраивается одежда. Казалось бы, каждый работает — елозит лопатой или стучит по калькулятору — зарабатывает деньги, создает семью и пытается построить семейный уклад. Разве это не порядок? Самый что ни на есть порядок! Но помимо него и вместе с ним почему-то существует всеобщий бардак. В парламенте любой страны — ссоры. В бизнесе — кровавая конкуренция. Человеческая жизнь — чистая война за выживание в человеческой же среде. Спрашивается: почему? Мы ведь не дикие звери, которым необходимо убивать, чтобы не быть убитыми. Мы же цивилизованные люди. Но почему-то, при всей своей цивилизованности, никак не можем ужиться друг с другом! Вы согласны?
— Наверное, — в голосе ведущего ощущается растерянность. — Должен отметить, что вы неплохо говорите на русском языке.
— Спасибо, Костя. Говорю я действительно неплохо, слава великому МГИМО! Но я начал рассказ не с той стороны. Хотел как можно более кратко, а получается как всегда…
Смех в зале.
— Давайте так… — задумчиво. — Спросим у наших зрителей, хотят ли они услышать общеизвестное введение?
Громкий крик:
— Нет! Не хотим! Назовите имена!
— Стоп-стоп, — голосом ведущего. — Патрик, не делайте из нашей программы балаган. Вы обещали рассказать сокращенную историю своего расследования. Так расскажите же ее. Без философствований и отступлений. — Шепотом: — Вы понимаете, что может подняться вопрос о вашем гонораре?..
— Не суетитесь, Костя. А сетезрителей прошу меня простить. Я всего лишь показал на практике, как двумя-тремя вроде бы незначительными предложениями из упорядоченного процесса можно сделать — как вы там сказали? — балаган. Я понимал, что делаю, и ненавязчиво влиял на публику. Зрители же, ничего не понимая, поддались влиянию. Разъяснения нужны?
— Вы меня немало удивили, Патрик… Вашей целью было создать беспорядок в нашей студии?
— Именно! Каждый присутствующий до моего прихода подчинялся каким-то своим личностным законам и правилам поведения в обществе. Когда же пришел я и бросил несколько слов, публика вдруг забыла о старых правилах и перешла под мое временное управление.
— Не слишком приятно слышать такое.
— Дальше будет еще неприятнее. Все присутствующие смотрели серию моих программ «Мир под замком. Тайные общества»?
Шум в зале:
— Да! Все смотрели!
— Вы уже убедились в том, что миром управляют кланы финансовых магнатов и учредителей транснациональных корпораций?
— Да!
— Вы понимаете, что за кланами могут стоять еще более могущественные личности?
— Да…
— Вы хотите, чтобы каждый, кто распростер свои когти над миром, был наказан?
— Да!
— Есть ли в зале хоть кто-нибудь, кто этому не верит?
(Запись обрывается. Студия интернет-канала была уничтожена взрывом. Установить заказчиков и исполнителей следственным органам пока не удалось.)
Воспоминание об Уральских горах лопнуло, разбившись мелкими брызгами о твердую грань реальности.
— К сожалению, — вздохнул Антон, — я вас не помню.
— В таком случае я расскажу вам небольшую историю.
— Неужели допрос окончен? — изумился хозяин квартиры.
— Допроса не было. Я лишь проверял, являетесь ли вы тем, за кого себя выдаете.
— Я?! — Антону показалось, что полковник неудачно пошутил.
Но лицо гостя было совершенно серьезным, а в глазах не нашлось и намека на хитрый взблеск.
— Ваше счастье, — кивнул службист, поднял руки и указал на толстый ремешок на правом запястье; крошечный мониторчик мерцал зеленым. — Техника показала: передо мной настоящий Антон Аркудов, а не засланный казачок. Казачку я бы не позавидовал. — Повысил голос, обращаясь, по-видимому, к вооруженным помощникам: — Отбой, парни. Программа два, пассивное сопровождение.
Ученый даже не стал притворяться понимающим. Он демонстративно положил согнутую в локте руку на стол, уперся в ладонь подбородком. Протянул «да-а-а» и добавил:
— В последний раз меня так интриговали два года назад. Студент пришел сдавать экзамен под тяжким наркотическим опьянением. Слышали бы вы, как на самом деле прошла декабрьская революция!..
Полковник наклонился поближе к Антону, сминая предплечьями бумагу. Пахло от гостя одеколоном из разряда тех, какие можно купить только в самом дорогом бутике; сотрудники спецслужб из года в год жили все лучше. К запаху примешивалось еще что-то, дискомфортное. Неосознанное понимание, почему восьмилетний мальчик недолюбливал здоровяка Павла. Антону было неуютно сидеть так близко от этого человека. Он слегка подвинулся назад, но запах, казалось, преследовал его.
— Сейчас я заинтригую вас еще больше, — сказал полковник без каких-либо эмоций. — Игорь Васильевич действительно занимался поисками настоящей колыбели человечества и сопутствующими разысканиям теориями. Но главная его задача заключалась в другом…
— А где интрига? — видя, что полковник сделал паузу и испытующе смотрит на него, заметил Антон. — И над чем же трудился папа-разведчик? Неужели перерисовывал в планшетку чертежи вражеских аэродромов? Трепещите, враги! Вооруженный лопатой смертельно опасный археолог идет на «вы»!
У полковника дрогнула нижняя губа.
— Постарайтесь воспринимать мои слова серьезно, Антон Игоревич. Ваш сарказм сейчас неуместен.
— А мне кажется неуместным ваше пребывание здесь. Я вас не вышвырнул из этого дома только по двум причинам. Тем, которые с автоматами.
— Ваш отец участвовал в войне против мирового правительства.
Антон шумно выдохнул и недоверчиво поглядел на собеседника. Увидел его серьезное лицо, поджатые губы. Не выдержал и расхохотался, похлопывая ладонью по колену.
— Теперь мне все понятно. Скрытая камера у вас где-то в пуговице? Или из окна снимают? Я-то думаю все время: ну что за глупая ситуация?! Неужели сделали новое телешоу? Разводите ученых? Браво! Вам удалось произвести на меня впечатление. Подумать только, мировое правительство…
— Не делайте поспешных выводов, Антон.
— Игоревич.
— Пусть будет Игоревич. — Полковник подвигал челюстью, будто прожевывая что-то горькое. — Папа ведь рассказывал вам о том, что миром пытаются управлять?
Ученый посерьезнел и задумался. Вопрос не то чтобы вывел его из равновесия, но оказался неожиданным.
— Да, — наконец ответил он. — Мы несколько раз говорили с ним об этом.
— Стало быть, — довольно констатировал полковник, — вы в курсе его теории происхождения человечества.
— Не полностью, — уточнил Антон. Он никак не мог разобраться в себе. То ли к правдивости его обязывает воспоминание о долге перед полковником, то ли неприятный запах действует как сыворотка правды. — Кое-что знаю, на остальное не обращал внимания. Всегда считал его идеи результатом болезни, — взгляд ученого упал на подшивку рецептов, которыми при жизни не успел воспользоваться отец.
— Как должностное лицо гарантирую — Игорь Васильевич Аркудов сумасшедшим не был, — понял его сомнения полковник. — Как его друг подтвержу — да, Игорь абсолютно сгубил себе нервы. Но все же он был в здравом уме и рассудке, когда после обнаружения первого Звена создал свою теорию. Что конкретно вы знаете о ней?
Антон действительно знал очень мало. Намного меньше, чем полагалось бы профессору истории и родному сыну Аркудова.
— Папа предполагал, что возникновение человека было неким симбиозом между божественным творением и естественной эволюцией. Что-то о том, якобы человеку помогли осознать себя человеком.
— Не помогли. — Полковник резким движением пальца, словно нанизывая на него воздух, указал вперед. — Заставили! И обратили в рабство. Причем тысячелетия назад.
— Вы хотите сказать, что все мы — рабы?
— В данный момент доподлинно известно, что некие силы скрытно управляют человечеством. Их мы и называем мировым правительством. И пытаемся бороться в меру своих возможностей и ресурсов.
— Погодите, — спросил Антон, хотя и не собирался этого делать. — Так, если кто-то управляет или собирается управлять людьми, у него должны быть мотивы. Правильно?
— Я мог бы ответить, что мотивов нет, — задумчиво протянул полковник. — Во всяком случае, явных мотивов. Но можно с уверенностью предполагать, что в ближайшее время они появятся.
— Это когда же?
— До конца текущего года.
— Откуда такая уверенность?
— Да все оттуда же, — блеснул зубами полковник. — Из теории Игоря Аркудова. Она состоит из десяти пунктов, по пятнадцать вех истории человечества в каждом. Возникновение и падение могучих цивилизаций, великие открытия, катаклизмы и войны, всколыхнувшие мир, — все собрано и подбито в небольшую табличку. Сто сорок восемь событий, два из которых были предсказаны Игорем, но произошли уже после его смерти. Представляете? Четкая система нашего развития под пятой таинственных правителей.
— Как по мне, — заметил Антон, — маловато фактов для громоздкой теории. Ну да ладно… И кто, на ваш взгляд, управляет человечеством?
Полковник молча выудил из кармана сложенную гармошкой бумагу. Прошелестев, на стол улеглось широкое полотно, тщательно разграфленное лазерным принтером. На ее шапке, расположенной по соседству с государственным гербом Украины и несколькими печатями из разряда «совершенно секретно» и «фотокопия, архив СБУ ном…», красовалась надпись «П-1. Конец Второго Цикла, „Размножение“ (малоизучен) — начало Третьего, „Условный контроль“: Шумер, Аккад, Ассирия, Вавилон».
— Хм, — пробормотал ученый и углубился в чтение. — Это настоящие данные?
— Думаете, внутренний документ моей службы может нести ложную информацию?
— Легко, — не отрываясь, хмыкнул Антон. — У вас там деза на дезе сидит и дезой погоняет.
Полковник что-то ворчливо сказал, но Аркудов уже с головой нырнул в лавину информации.
Простенький с виду документ рассказывал о невероятных вещах. Множество фактов имели отсылки не только к общедоступным, но и к массе неизвестных Антону документов, помеченных грифом «Архив № 12». Безвкусный официальный язык, присущая советским временам скрупулезность. Обывателю таблица показалась бы скучнейшим набором хроник древности. Антон читал ее, словно захватывающий детектив. Даже не заметил, что за окном стало заметно светлее, городские шумы усилились, а полковник, невозмутимо сбивая пепел в горшок с засохшим кротоном, успел прикончить три сигареты.
— Итак, — сказал Аркудов, откладывая бумагу. Покрутил головой, чтобы размять затекшую шею. Постарался выглядеть как можно более спокойным. — Признаюсь, я думал, что вы начнете рассказывать мне о каких-нибудь розенкрейцерах, иллюминатах и масонах. Даже приготовил гневный спич на тему того, что существование мирового правительства — миф, чепуха и провокация. Любые упоминания о Бильдербергской группе, тайных обществах вроде «Черепа и костей», «Лиги плюща» и «Принца Холла», как и указания на тамплиеров и бенедиктинцев, я оспаривал бы до появления пены на губах. Ну не верю я в мировое правительство.
— Нетрудно заметить, что ваше мнение изменилось, — вновь улыбнулся полковник, устраиваясь поудобнее.
— Больно уж все гладко описано, — нахмурился Антон. — К тому же подпись моего отца и правительственная виза в углу заставляют задуматься.
— Вас что-то беспокоит? — поднял брови Павел Геннадиевич. — Хотите, чтобы я прокомментировал составленные вашим папой пункты?
— Нет. — Антон задумался.
Таблица была настолько же фантастической, насколько и реальной. Исторические факты, если смотреть через призму только что полученных знаний, идеально переплетались, формируя невероятно сложную, но в целом стройную и непротиворечивую систему жизни человека на планете. С четко различимым стержнем…
— С этой минуты забудьте все, что вы знаете об истории, — пристально глядя на собеседника, сказал полковник. — Потому что это все — большая ложь.
— История никогда не была идеальной наукой, — начал было Антон. Остановился, прихлопнул ладонью по столу. — Да что же такое?! Это преступление — вываливать на человека такую лавину информации. Дайте мне отдышаться. Поверить не могу… Это не может быть правдой.
— Почему не может? — прищурился гость. — Перед нами иерархическая модель управления обычным городом, только раздутая до размеров планеты. Причем подчиненные даже не подозревают, что их весьма успешно используют. Очень удобно для исполнения коварных планов.
— Каких планов? — едва не простонал Антон. Прочитанное никак не желало укладываться в голове. — Извините, Павел Геннадиевич, мне надо прийти в себя.
— Приходите, а я тем временем подобью итог. С начала летописной истории существует очень могущественная организация, под властью которой находится целый мир. Предположительно, она зародилась в древнем Шумере и затем распространилась оттуда по всей Земле. Вполне допустимо и ее существование задолго до начала известной нам истории. Что бы ни представляло собой это образование, от его внимания не ушла ни одна народность нашей планеты. Тайное правительство дергало за ниточки глав первых государств от Египта и Месопотамии до Индии и Китая, а затем появилось на Американских материках. Сердцем и мозгом его была каста жрецов, обладавших высшим и тайным знанием… Ну, это-то вам должно быть знакомо по книгам? Даже открытые источники утверждают, что древние цивилизации достигли своего расцвета благодаря руководству служителей культа.
— Разумеется, — подтвердил очевидные вещи ученый. — И вы полагаете, что все эти жрецы были как-то между собой связаны, действуя по некому единому централизованному плану?
— Безусловно, — кивком подтвердил силовик.
— Чистой воды идеализм! — возмутился Аркудов-младший. — Теория всемирного заговора!
— Браво! — восхитился полковник. — Не в бровь, а в глаз! Раньше мы полагали, что на каком-то этапе цивилизации возникла группа лиц, воспринимающая человеческую жизнь как игру. Было мнение, что землевладельцы, цари и жрецы — правящая верхушка — на протяжении всей истории собираются в сообщества с целью играть между собою судьбами подчиненных — для настроения. Такой себе заговор сильных мира сего. Производились рокировки государствами, изменялись политические уклады. В междоусобицах погибали могущественные роды, передавая эстафету другим, еще более могущественным. Вроде бы казалось, что истинная сила кроется в тех родах и династиях…
— Вы это серьезно? — с иронией вздел брови ученый. — А как же быть с народными массами? Ведь марксизм, адептом которого вам бы полагалось быть в силу того, что ваша служба являлась опорой коммунистического режима, утверждает, что именно народ является движущей силой истории…
— Бросьте! — нервно отмахнулся офицер. — Эти сказки были придуманы партийными идеологами, чтобы польстить толпе, которой нужно было как-то управлять… Игорь Васильевич открыл страшную правду: с помощью некой Системы всеми событиями на планете управляют два десятка человек.
— Человек ли? — переспросил Антон. В памяти всплыла цитата из давно прочитанной книги. — Может, это какие-то бессмертные существа? Падшие ангелы, обреченные на вечную тоску, чтобы не зачахнуть, перемешивают жизни смертных в адском коктейле жизни на земле. И живут они, ой-ой, например, в Пентагоне, Кремле и Токийском парламенте.
— Не ерничайте! — хмуро отозвался полковник. — В любом случае я не смогу ответить на ваш вопрос, потому что практически все записи, касающиеся работы вашего отца, были уничтожены.
— Позвольте — я догадаюсь, — предположил ученый. — Вы приехали сюда, чтобы убедить сына известного археолога продолжить дело его сумасшедшего папаши. Поройся, дорогой дружок, в архивах, отколупни кусочек известки от камня в Гималаях и громко заяви на весь мир о том, что этот самый мир находится под пятой двадцати злоумышленников. У тебя ведь известная фамилия и определенная репутация — тебе народ поверит… Знаете, попахивает грязной политической игрой. Желаете устроить очередной холивар и снова затеять погромы мелких предпринимателей? Или уже пришла пора добраться и до неугодных олигархов?
Полковник тяжело дышал. Левая щека подрагивала от нервного тика, словно он только что перенес сердечный удар.
— Послушайте, Антон, у нас очень мало времени, — отозвался эсбэушник, со свистом заглатывая воздух. — Вы слышите сам себя и не позволяете договорить мне. Согласно расследованию вашего отца, пята, как вы сказали, злоумышленников давно и крепко попирает планету. Но некоторые страны пока не захвачены. Не захвачены полностью.
— И вы с моей помощью предлагаете их захватить? — картинно расширил глаза Антон.
— Нет. Я предлагаю вам возобновить расследование Игоря Васильевича, точно указать на тех, кто формирует мировое правительство, и найти их загадочную Систему.
— На миг представим, что это мне удалось. Я создаю на базе отцовской теории свою, и в ней четко просматривается непонятная мне схема управления человечеством. Что вы собираетесь с ней делать?
— Ликвидировать каждого члена этого правительства, — сказал полковник уверенным тоном.
На этот раз Антон ему поверил. Однако добавил от себя:
— Ликвидировать и вместо убитых засунуть на престол «своих»?
— Нет. Если умрут кукловоды, ниточки исчезнут вместе с ними.
— И лишенные ниток куклы упадут бездыханно, — закончил ученый. — Логично?
— Логично. Но вместе со злоумышленниками мы уничтожим их Систему. Никаких кукол не будет. Будут нормальные люди, не связанные вековыми денежными обязательствами, не принадлежащие к ограниченным в действиях классам. Свободные!
— Корочка коммуниста у вас во внутреннем или во внешнем кармане куртки?
Полковник выглядел очень нездорово. Под глазами образовались круги, кожа побледнела, на лбу блестела влага. Он уже не производил впечатление несгибаемого вояки, а походил на старого больного человека, чуть постарше покойного Игоря Аркудова. Антон на миг проникся сочувствием к силовику. Уж не он ли довел гостя до такого состояния?..
— С вами все нормально? — спросил Антон. — У вас что-то с сердцем?
— Сейчас идет война, — хрипло выдавил тот. — Ужасающих масштабов война между частью наших спецслужб и сторонниками мирового правительства. Причем мы даже не знаем, кто противостоит нам, а наши противники не догадываются, что исполняют чужую волю. Вы упоминали телевидение. Это одно из главнейших орудий нашего врага. Нас оболванивают, одурачивают и связывают грязными путами политики и экономики. Их задача — подчинить нас своим ценностям и ввести в игру на своем поле. Вы хотите жить не как свободный человек, а как заложник чьей-то злой воли? Кх-х-х…
При виде того, как нежданный гость внезапно схватился за горло и упал лицом вниз, Антон остолбенел. А офицер уронил голову на столешницу, на его скулах взбугрились темные вены, левая бровь оказалась рассечена. По истертой картонной папке на полированную столешницу и на пыльный паркет покатились горошинки крови. Спина изогнулась правильной дугой, задрожали в конвульсиях плечи.
— Павел Геннадиевич? — позвал, растерявшись, Антон.
Он по-прежнему не сдвинулся с места, намертво вцепившись в подлокотники кресла. «А если те двое амбалов войдут сюда и подумают, что это я с ним что-то сделал?» Выдавил, глядя на потемневший от пота воротник рубашки, словно удавкой сжимающий горло полковника:
— Какие только психи не работают на государство. Пересажать бы вас всех по уютным дурдомам, взамен поставив нормальных трудолюбивых людей. Может, тогда работали бы, а не искали мировое пра…
— Антошка, — внезапно севшим, едва слышимым голосом произнес «припадочный». — Антошка, ты где?..
Зрелище было не из самых приятных. Полковник не сменил позу, но неестественно — любой другой давно взвыл бы от боли — вывернул шею и, выкатив покрытые кровавыми жилками глаза, уставился на Аркудова. Зрачки превратились в крошечные точки, едва заметные на грязно-сером фоне роговицы. Не глаза — пятна, а в них бездушная пустота.
Ученый задохнулся в испуге. Не будучи медиком и совершенно не зная, что делать в подобных ситуациях, он запаниковал. Лучшим вариантом показалось напряженно обронить:
— Да здесь я, Павел Генна…
— Послушай меня, Антошка, — тем самым хриплым голосом известил полковник. Слова звучали глухо, казалось, они доносятся из невероятно глубокого колодца. — Этот урод не говорит тебе всей правды и отчасти врет, но опасаться его не стоит.
— Какой урод? — В этот момент Антон был готов сигануть через стол, отшвырнуть силовика со стула и выскочить в дверь — авось автоматчики прозевают.
Ну не в окно же прыгать — третий этаж!
— Ты говорил не с настоящим Павлом, — не сводя с ученого пугающих глаз, пояснил полковник. — Он ген-изменен, его разум и тело больше не подчиняются ему. Но все, о чем он рассказывал, — правда. Пусть без доказательств и фактов. Но правда. Мир никогда не принадлежал людям. Все мы — выведенный из пробирки результат противоестественных опытов. Мы — животные, уготованные на убой для Них!
— Кого? — шевельнул пересохшими губами Антон.
Каким бы невероятным ни было происходящее, но оно происходило. Здесь. Сейчас! На самом деле.
— Ты даже не представляешь, чего мне стоило вернуться сюда. Сколько перенести… Вернуться с Ретранслятора невозможно, а все ж сумел. Меня не сожрали, Антошка… — стонал полковник. — Скоро за тобой придут те — другие…
— Да кто же? — Ученый почувствовал, как на затылке шевелятся волосы.
Что-то было в интонациях полковника. Что-то знакомое. И… родное.
— Он не соврал. Они действительно контролируют все и везде. Мир уже подготовлен к Возвращению, остались считаные месяцы… Они как вампиры, Антоха. Пьют нашу жизнь, сжигают наши умы. Но есть и те, кто противостоит Им. Павел много лет сражался, чтобы не допустить Их торжества. Своими, жестокими методами, часто бесчеловечными. И я согласен с ним: лучше жить хоть как-то, чем не жить совсем. За Ретранслятором нет ничего, ты растворяешься…
Антон никак не мог оправиться от оцепенения. Затылком чувствовал холодную стену кабинета, в груди отчаянно стучало сердце — все происходит наяву. Искаженный голосовыми связками полковника, с детства знакомый голос раздирал все Антоново естество:
— Сделай вид, что помогаешь Павлу. У него есть все ресурсы, чтобы найти Систему. Возможно, с ее помощью тебе удастся предотвратить их возвращение. Запомни: ищи
Антон не выдержал. На столе перед ним, истекая потом и роняя слюну, в оболочке другого человека был…
— Папа! Ты же умер, — ученый бросился к полковнику и обнял его за плечи. — Это ты, папа?! Я узнал. Не понимаю, как такое может быть, но это же ты! Ты прости меня, папа. Я ведь давно хотел приехать, извиниться… Прости, отец!
— Они уже очень близко. Если не успеть, сюда придет забвение, и грядущего не будет. Тогда спрячься вместе со Светой. Крылатые змеи… — Полковник неподвижно лежал, не смыкая век и почти не шевеля губами. — Расшифруй дневник, Антоха… И… это ты прости меня. Я жалею о годах, проведенных без тебя… — Зрачки существа, назвать которое человеком Антон уже не мог, на какое-то мгновенье словно блеснули — увеличились и снова превратились в черные точки. — Прощай. Я так рад, что мы смогли попрощаться… Ретранслятор забирает меня…
— Папа…
Руки полковника ожили. Будто существуя отдельно от тела, они согнулись в локтях и хлопнулись ладонями о стол. Распрямились, поднимая безвольно склоненную голову и плечи. Изо рта вывалился язык.
Антон отскочил, дрожа всем телом. Полковник некоторое время сидел, елозя лбом по бумагам. Следом за рассеченной бровью тянулся кровавый след.
— Дать вам салфетку? — порылся в карманах ученый.
— Что? — потряс головой ген-измененный. Зашипел от боли, прижал пальцы к ушибленному лбу. — Мне стало плохо?
— Хуже некуда. — Антон был спокоен и обходителен. — Вы так эффектно упали в обморок — любая девица обзавидуется. Я даже испугался: ну неужели мы не закончим увлекательную беседу на тему козней мирового правительства.
— Так… — Гость шумно задышал и поправил воротник рубашки. — На чем мы остановились?
— На том, что всех правителей необходимо поставить к стенке и расписать им задницы из пулеметов.
— Про вашего друга я спрашивал?
— Какого друга? — насторожился Антон.
— Малые крохи информации, которая осталась от вашего отца, были украдены несколько дней назад неким Валентином Лихутовым. Вы его знаете?
— Да. Мы несколько раз переписывались с ним по Сети. Умный парень, ведет какой-то уфологический блог, интересуется историей. Кстати, он и с отцом моим общался когда-то. Не на тему мировых заговоров, а что-то насчет летающих тарелочек.
— Вам известно, что Валентин Лихутов помимо интереса к истории и археологии был одним из лучших хакеров современности?
— Был?
— Он покончил с собой, когда мы приехали к нему, чтобы конфисковать документы. Предполагается, наш противник хорошо заплатил хакеру или даже взял над ним контроль, только чтобы уничтожить данные.
Скрывая волнение, Антон зашагал по комнате. За поясом холодил отцовский дневник, вовремя спрятанный от греха подальше. Папа, каким-то образом вернувшийся с того света, оставил сыну последнее прости. Почему оно столь загадочно и от него становится больно в груди?
— А что означает «взял над ним контроль»? Вы имели в виду, что Валентином могли управлять без его ведома? — спросил ученый и не удивился, услышав ответ.
— Мы полагаем, что наш противник обладает сверхсовременными технологиями, позволяющими влиять на сигналы человеческого мозга. Проще говоря, их загадочная Система делает из людей бездушные машины.
В памяти Антона возникло упоминание о «ген-изменении». Происходящее закружилось, складываясь в невозможный для реальности калейдоскоп, полный неизвестности. Крепчало желание стремглав броситься вон из квартиры, подальше от пугающего полковника и его людей, подальше от загадок отца, поближе к дочке и любимой работе. Ученый больше не хотел и слышать о всемирном правительстве и тайной войне. Домой. По дороге выбросить дневник в урну и позабыть о какой-то Системе и ее носителях. Пусть все вернется на свои места.
— Извините, Павел Геннадиевич, — едва вымолвил Антон. — Я не хочу вам врать. Меня очень пугает эта тема. Особенно упоминания о древней сверхцивилизации, возможность существования которой я не отрицаю, но принять не могу. Ее в природе быть не может. На сегодняшний день вся древняя история разложена по полочкам и обсуждению не подлежит. Давайте лучше забудем о нашем разговоре и вернемся каждый к своей работе. Я — на кафедру, а вы — к поимке шпионов, врагов государства или этой вашей войне.
— Вряд ли получится. — Полковник встал. Подошел к окну. Рукава на предплечьях затрепетали от сквозняка. — Только вы можете расшифровать дневник Игоря и найти требуемое.
— Какой дневник? — В порыве испуга вскочил из-за стола Антон. — Ничего я искать не буду.
— Будете, — сухо провозгласил полковник. — В противном случае к концу этого года весь род человеческий погибнет.
— Что? — предел ошеломляющих новостей для ученого оказался достигнут. В груди забилось сердце, щеки обдало жаром. Последняя реплика гостя поразила Антона покрепче всех неприятностей на сегодня. — Вы рехнулись? Решили припугнуть меня сказочкой о конце света?
— Вовсе нет, — сказал силовик уверенно. — Если мы не уничтожим тайных правителей и не найдем их Систему, человечеству полный и безоговорочный конец. Исход ровнехонько по теории Игоря Васильевича.
Он не врал. Не врал, будь он проклят! Антон смотрел на полковника и понимал, что не сможет отказаться. Хотя бы ради памяти отца, с которым не смог нормально пообщаться при жизни. И ради дочери, если ее будущее действительно под угрозой.
— Я… — начал Антон.
На улице что-то большое гулко ударилось во что-то более мелкое. Раздался оглушительный взрыв и звон разбитого стекла. В панике закричали несколько голосов, в основном мужские. Ученый не сумел отреагировать вовремя. С удивлением смотрел, как лопается окно, и в комнату, окруженные крошевом пластика, влетают рассерженные пули. Затем по ушам резанули раскаты очередей. И лишь потом Антон упал рядом с батареей центрального отопления, отброшенный рукой полковника.
Впереди трепетали огни — на месте вечернего боя все еще горели обломки подбитых машин и зданий. От далеких отблесков здесь, во дворе, казалось еще темнее. Ветров то и дело останавливался, чтобы не наступить на обломок бетона и не наделать шума. И несказанно радовался, что имеет хорошего проводника. Дед не обманул. Повел маленькую группу в кромешной темноте так легко, словно в мире царил солнечный день.
Вышли каким-то черным ходом с противоположной от ворот стороны. Музыка продолжала звучать, вбивать повторяющийся ритмический мотив в головы, но ее то и дело глушили короткие очереди, а пару раз прозвучали и небольшие взрывы. Вроде бы количество колонок уменьшилось. Если Ветров не ошибался, поток звуков стал меньше, но, может, это только казалось.
Слегка подташнивало, контузия не прошла даром, и хотелось закурить. Вдруг от табачного дыма станет полегче? Но огонек сигареты виден издалека, и о простейшем способе прийти в себя приходилось забыть.
Открытое место преодолели бегом, пригнувшись, в постоянном ожидании выстрелов. Хорошо хоть журналистка не мешалась, бежала наравне со всеми, словно была напрочь лишена своей воли и потому четко выполняла приказания.
Зато дальше стало полегче. Тут имелся небольшой парк, видный едва не насквозь, но все-таки какое-то укрытие. Как ни странно, не занятый зомбированным врагом. Вдобавок рядом имелась большая площадка для автомобилей, практически пустая, лишь пара гигантских фур застыла безжизненными грудами.
Нападавшие явно не имели во главе нормального квалифицированного офицера. Иначе ударили бы одновременно со всех сторон. Похоже, план был составлен заранее, без учета прибытия охраны, и затем уже не менялся в связи с новыми обстоятельствами. Противнику не хватило гибкости, и лишь поэтому станция до сих пор стояла. С разбитыми окнами, с грудами трупов во дворе, но не взорванная, а выбоины на стенах и мертвецы на работу реакторов не влияли.
Парк миновали очень осторожно, до рези в глазах всматриваясь в каждый клочок задымленной тьмы. Затем дед кивнул, указывая куда-то влево, чуть в сторону от первоначального маршрута.
Забор, сколько помнил Ветров, был капитальным, разве что крупнокалиберный снаряд возьмет, и преодолеть его было нелегко. Но в каждой преграде обязательно имеются свои лазейки. За одним из кустов, росшим у самой стены, обнаружилась яма. Глубокая, словно в ней не имелось дна, и даже непонятно, как такая могла образоваться? Ручья рядом нет, но не работники же станции ее тут копали!
Может, и работники. Из тех, кому порою надо незаметно уйти с охраняемой территории. Домой ли, к любовнице, в магазин за водкой… Все мы люди.
Как вариант — первоначальное углубление в земле осталось от строителей и было затем доделано, приспособлено для чьих-то нужд. Если уж в армейских частях в заборах всегда имелись какие-то дыры, почему таковым не быть на атомной станции?
Фундамент уходил далеко в землю, бетона здесь явно не жалели, но как раз здесь была зачем-то проложена большая труба, и пролезть по ней не составляло проблемы. Оказавшись на той стороне, не спешили выбраться наружу, вслушивались в тишину, если можно было назвать тишиной редкую перестрелку и прорывающиеся сквозь выстрелы клочки мелодии.
По ощущениям вокруг не было никого. То ли нападавшие не знали о лазе, что было странно для местных жителей, из которых кто-то наверняка был связан с АЭС, то ли в первоначальном плане думали ворваться через ворота, а в горячке боя просто забыли о дополнительных возможностях. Зомбированные, что с них взять? Хотя какая-то группа террористов и пыталась преодолеть забор с этой стороны. Но подальше, за автостоянкой.
Музыка почти прекратилась. Колонки были «накрыты» снайперами, лишь последняя кое-как еще хрипела, но теперь уже кроме ритма было ничего не разобрать.
Ветров первым высунулся из ямы. Напряженно вглядывался во тьму, но никто не сторожил возможных посланцев случайного и осажденного гарнизона.
Хотя, нет. Метрах в ста, не меньше, кто-то, кажется, был. Роман взглянул через оптику «винтореза». Точно. Трое, четверо… Двадцать человек, что-то волокли к самой стене. Лестницу?
Палец лег на спуск. Друзьями неведомая группа быть не могла. Сейчас устроят атаку!
Нельзя. Нескольких террористов он завалит наверняка, но каким бы бесшумным ни было оружие, все равно рано или поздно будет обнаружен сам. А у него четкий приказ: дойти. Оборона круговая, обязаны обнаружить противника. Не слепые же!
Но насколько паршиво на душе! Будто он, офицер, предает своих товарищей. Пусть предательством сейчас будет, если он не дойдет и все жертвы окажутся напрасными.
Война сама по себе крайне жестока, но не назвать же миром нападение вблизи второго по величине города России!
— Ползком надо, — тихо шепнул Роман деду. — Они недалеко.
И с сомнением посмотрел в сторону журналистки. Идти-то она шла, а вот сумеет ли перемещаться по-пластунски, даже если согласится? Вроде пока выполняет распоряжения. Почему — не понять. Завод кончился, что ли? Или удар и последующий шум хоть отчасти перебороли вложенную неведомо кем программу? Знать бы! Но по-любому доверия к пленнице Ветров не испытывал. Ведь взорвать всех хотела, сука!
— Ничего. Я ее дотащу, — понял сомнения старшего лейтенанта Сохан. — Мало ли я на собственном горбу языков перетаскал? Ты не смотри, сил у меня хватит. Там ползти-то метров с полсотни. А я в старые годы километрами порою на брюхе двигался. Ты лучше прикрывай.
Так и двинулись. Роман головным, непрерывно всматриваясь вперед и в стороны, дед с пленницей — следом. На счастье, Батурина вела себя вполне покладисто, не шевелясь. Совсем как кукла, на которую была чем-то внешне похожа.
Дальше опять шли кусты, деревья. Не лес и даже не лесок, просто территория, которой никто не старался придать вид ни поля, ни парка. Что выросло, то выросло.
Но под прикрытием можно было встать и дальше уже нормально идти. Пусть осторожно, в готовности к самому плохому, однако главное — время. А ползком все равно быстро не получается.
— Уф! — Дед едва слышно перевел дух.
Он действительно перетаскал когда-то немало врагов, и опасность нависала не меньше сегодняшней — та же смерть, что и сейчас, куда больше для конкретного человека, однако был Сохан в далекие годы молодым, полным сил. Пусть и сейчас последний из охранников станции совсем не походил на развалину и мог дать фору некоторым из обленившейся молодежи, да годы все равно взяли с него неизбежную плату. Как берут плату с любого вне зависимости от его прошлого и от образа жизни.
— Пошла, — тоже очень тихо произнес Роман, подталкивая журналистку стволом «винтореза».
Женщина, симпатичная и все такое прочее, но одновременно — враг. Потому никаких поблажек на пол и внешность. Один раз чуть не облажались, второго позволить нельзя.
Хорошо хоть перед самым выходом, когда Орлов уже заканчивал краткое донесение командованию, разумеется, без упоминаний о зомби и прочих вещах такого же толка, на Батурину натянули камуфляжную куртку. Как ни измазался некогда белоснежный топик, но в темноте бы он был заметен издалека.
— Тут небольшой овражек, — потянул в сторону дед.
Поневоле подумалось о каком-нибудь ручье, но на дне действительно небольшого овражка, скорее даже, некоего подобия широкой и неглубокой петляющей траншеи было сухо. Зато темно — того и гляди, споткнешься.
Позади раздались выстрелы. Частые, означающие, что замеченная группа смогла преодолеть забор и наткнулась на преграду стократно худшую — автоматный и пулеметный огонь. Даже прожекторы загорелись. Сюда долетали лишь отблески света, делающие тьму еще глубже.
Овражек попетлял метров сто с лишним и внезапно закончился.
Ветров вновь выглянул первым. На сей раз картина была не столь безобидной, как в прошлый. Чуть поодаль, преграждая дальнейший путь, шла небольшая насыпь, а на ней с некоторыми промежутками застыли силуэты мужчин. Ни дать ни взять — оцепление вокруг штурмуемой станции.
Один из часовых был фактически прямо по ходу движения, но и справа и слева виднелись его товарищи. Роман видел двоих, но наверняка их было больше. Между мужчинами был промежуток метров в сто двадцать, сто тридцать. Можно, конечно, рискнуть, попытаться проползти, благо не ровное поле: хватает бугорков, кустиков и прочих помощников разведчику. Но вдруг заметят?
Часовые отнюдь не стояли совсем уж на одном месте, как показалось вначале старшему лейтенанту. Тот, который был по курсу, чуть повернул и прошел шагов тридцать влево. Затем двинулся назад.
Судя по всему, за насыпью располагался лес. Во всяком случае, темнели какие-то заросли. Ветров уточнил у деда.
— Довольно приличный лесок. Правда, все больше сосны, да все ж не поле, — обнадежил Сохан. — Слева несколько домов, там еще всегда самогоном торгуют, справа ничего нет. И до дороги отсюда с километр будет.
— В дома нам не надо, — пробормотал Роман.
Раз уж жители поголовно зомбированные, вряд ли тут окажутся нормальные люди. И даже без мужчин — еще придется воевать с детьми и женщинами!
Казалось странным — неподалеку шоссе, цивилизация, а позади кипит бой. И все словно так и должно быть. Никому ни до чего нет дела. Каждый сам за себя, и в итоге даже Бог отвернулся от всех.
Будем прорываться, раз иного пути нет. Роман тщательно прицелился. «Винторез» — оружие практически бесшумное, а тут еще перестрелка сзади. Плавное нажатие курка, и мужчина молча повалился на землю.
Доворот вправо. Враг был на прицеле, однако Роман немного помедлил. Было интересно, заметит ли террорист гибель товарища? Но мишень стояла спокойно. Возможно, внушение делало людей абсолютно неинициативными. Сказано никого не пускать, а что там происходит с соратниками…
Еще один. Теперь левого. Вообще-то с места последнего намеченный путь просматривался едва-едва, но уж лучше перестраховаться.
Есть третий! И всего три патрона на всех.
— Пошли!
Был бы Роман один, припустил бы бегом, а так… Как ни хорохорился Сохан, рывок был уже не для его лет. Да и журналистка еще вопрос — побежала бы? Ладно, хоть идет сама да молчит.
И как бы ни клял Ветров спутников, все же признавал: без древнего охранника вряд ли бы удалось выйти так точно и незаметно.
Шли, ежесекундно ожидая выстрела или хотя бы окрика, однако все сошло на удивление гладко. Насыпь, а дальше — лес, действительно сосновый. И, главное, совершенно безлюдный. С какой стати террористам прятать здесь какие-то резервы, когда в их полном распоряжении огромная территория? Да и не миллионы же зомбированных в данный момент осаждают станцию.
Ближе к шоссе задержались еще раз. После всех ночных происшествий в безопасность верилось слабо. Вон даже здесь слышны выстрелы. Не слишком сильные, штурма в данный момент явно нет, да любому сведущему понятно — у станции идет настоящий бой. Учений со стрельбой в таких местах отродясь не проводилось.
Дорога была такой же безжизненной, как и пройденный лес. Ни людей, ни машин. С другой стороны, половина третьего ночи — не лучшее время для поездок и прогулок. Вряд ли магистраль бывает оживленной в такой час. Да еще на этом направлении.
Жаль. Пешком отсюда до Питера — два дня, не меньше. И то, если не сдаст дед и не свалится журналистка. Нужна попутка. Любая, лишь бы имела колеса и работал мотор. И не попутка тоже сойдет. Кто бы на ней ни ехал, хоть всесильный олигарх. Чай, тоже не хочет впоследствии светиться от радиации.
— Туда. — Сохан довольно бодро зашагал по самому краю дороги.
— Пошла. — Старший лейтенант уже привычно подтолкнул журналистку.
Невольно подумалось — папа бы не одобрил. Отец воспитывал в Романе иное, истинно офицерское отношение к женщине. Никакой ругани, повышения голоса, мата, физического воздействия. Исключительно вежливость, которую можно было бы назвать старомодной, рыцарственной. Вопреки телевидению, прессе, порою — самой жизни с ее равноправием, феминизмом, густо перемешанным с развратом.
Но отец воевал. Может, понял бы сына, вдруг оказавшегося в такой ситуации, где вежливость способна лишь погубить. Причем — всех. Враг, лишь по недоразумению оказавшийся в женском теле. Довольно привлекательном, пусть о последнем подумалось вскользь.
— Тут в паре километров должен быть пост ГАИ, — с облегчением выдохнул Сохан.
Нынешнюю дорожную полицию он назвал по-старому, как привык за долгую жизнь.
Дед откровенно стал сдавать после затянувшегося марша. Удивительно, как человек, которому чуть не сто лет, еще оказался способным ползти по-пластунски с ношей, волоча языка, идти по ночному лесу, теперь по дороге и ни разу не пожаловаться при этом.
— Так, может, я один быстро сбегаю, пока вы будете туда идти? — предложил Ветров. — А потом мы за вами подскочим на машине?
— Обрадуются тебе там, как же! Вылез из лесу неведомо кто с автоматом. Камуфляж сейчас все носят. Вот примут за бандита. Выстрелы-то, чай, досюда долетают. Так встретят — никакая подготовка не спасет. Меня-то хоть там знают.
Определенный резон в словах Сохана имелся. Действительно, как бы сам Ветров в нынешней беспокойной обстановке отреагировал на появление вооруженного человека? Военные пешком не ходят. Во всяком случае, поодиночке и с оружием. Или спрятать «винторез» до установления контакта?
Но мысль расстаться с оружием показалась абсурдной. Ветров еще не остыл от боя, плечо чувствовало бьющий отдачей приклад, указательный палец словно продолжал жать на курок, а в нос все бил кисловатый запах пороха.
Сверх того, повеяло легкой тревогой. Вдруг полицейские тоже зомбированы? Совсем уж исключить такое было нельзя, следовательно, держаться надлежало до предела осторожно.
— Уговорили. — Роман даже улыбнулся.
— Больно надо тебя уговаривать! — буркнул Сохан, разглядев в темноте улыбку Ветрова. — Тебе приказ дан, так потрудись исполнить его в лучшем виде. Как говорили когда-то, по духу и букве присяги. Ты ж офицер, не абы кто!
— В четвертом поколении, — неизвестно зачем признался Роман.
— Потомственный, значит? — резко подобревшим тоном прокомментировал дед.
— Значит, да.
— Дед, поди, на Отечественной воевал? На каких фронтах?
— Не дед, прадед, — уточнил Ветров. — В его честь назвали. Он…
Вот где связь поколений! Сохан вполне мог знать далекого прадеда, которого сам Роман видел лишь на поблекшей от времени фотографии.
Тот далекий Ветров гордо взирал в объектив. Командирская, еще не офицерская форма, шпала в петлице… Весна сорок первого года. А в сорок втором участник обороны Москвы капитан Ветров погиб подо Ржевом, поднимая в атаку свой поредевший батальон. То фото осталось единственной вещественной памятью об одном из многих, кто отдал жизнь в долгой и трудной войне. Даже похоронка затерялась при каком-то переезде.
— Подо Ржевом я не был, — качнул головой Сохан. — А дед-то твой что?
— Дед был тогда мальчишкой.
Старший лейтенант сам вдруг ощутил себя мальчишкой по сравнению со своим спутником.
Второму в поколении профессиональных военных Ветровых, деду Романа повезло. Он служил в мирные годы, и хоть немало помотался по отдаленным гарнизонам, зато не пришлось хоронить погибших друзей. Да и сам благополучно вышел на пенсию. Как говорил, всего лишь подполковником, — так армия держится не на генеральских плечах.
Помнил его Роман несколько смутно. Оставшись сиротой, дед, который был тогда не дедом, разумеется, а пацаненком, был отправлен в Суворовское училище. А дальше накатанная колея. Училище общекомандное, служба, сегодня здесь, завтра — там. Все как у всех в те благополучные в сравнении с нынешним годы. Одна дыра, другая, третья…
Зато неожиданно повоевать пришлось отцу. Два афганских года в рейдовом мотострелковом батальоне — там уж точно насмотрелся всякого. И никому не надо объяснять, что такое ротный на войне. Ранение, контузия, возвращение по замене. Затем — женитьба, надежда на лучшее, подготовка к поступлению в Академию, благо к концу восьмидесятых капитан Ветров уже исполнял должность начштаба батальона. Но — угар перестройки, понимание: власть разрушает страну, которой присягал. Следовательно, служить такой власти — преступление перед честью. И подающий надежды капитан ушел в запас и даже никогда больше не надевал полученные награды.
Он и сына отговаривал, убеждал, что служить получужому правительству и олигархам — себя не уважать. Продадут и предадут, да еще заставят идти против интересов народа и государства. В общем, Роман был согласен. В частностях — все-таки хотел стать офицером, пусть даже на время, испытать себя, стать таким же, как отец, дед, неведомый прадед, и лишь затем выбирать дальнейший путь.
Идиот, одним словом. Не послушался умного, много повидавшего человека. Насмотрелся на такое — лучше бы не видеть. Прав отец — этой власти лучше не служить. Единственный плюс — кое-чему научился. Теперь, о чем не ведали ни товарищи по отряду, ни даже Батя, для Ветрова было предназначено теплое местечко — начальником одного из отделов охраны в весьма солидной фирме. С перспективами роста и зарплатой, даже на первых порах на порядок превышающей скромное жалованье российского офицера. Оставалось дослужить до октября, а там смело подавать рапорт на увольнение. Аккурат Новый год удастся встретить в ином качестве.
Конечно, Сохану Роман говорить ничего не стал. Случайный попутчик, и только. Можно позавидовать цельности натуры деда. И пожалеть в то же время. Служил, заслужил, а итог — наверняка полунищенское существование, да работа в охране, в таком-то возрасте, чтобы свести концы с концами.
И ничего. Старается казаться бодрым, несмотря на усталость. Ветров ощущал себя ненамного лучше. Если бы не адреналин, вообще бы свалился. Увольнительная прошла с толком, надеялся отоспаться по прибытии на объект, а тут вон как повернулось. Да еще контузия, будь она неладна!
Первой стала спотыкаться Батурина. Не привыкла, видно, к дальним пешим переходам.
— Давай за мной. — Сохан решительно свернул с дороги прямо в лес. — Тут тропинка имеется. Изрядно путь сократим.
Сократить хотелось, да и надежды на едущую машину уже не было. Зато вдалеке продолжалась редкая стрельба, оповещающая: случайный гарнизон АЭС еще держится. Пальба за спиной успокаивала. Зато когда выстрелы раздались спереди, с той стороны, куда вела слегка петляющая лесная тропка, Роману стало не по себе. И хотя было их совсем немного по сравнению с буйством у станции, всего-то короткая автоматная очередь и три или четыре хлопка из «Макарова», Ветров и Сохан синхронно напряглись.
Обычно многогранный неоднозначный мир вечером разделился на два понятия — свои и чужие, и никаких полутонов в нем больше не было и быть не могло.
Кто и в кого?
И оба невольно посмотрели на пленницу. Внешне Батурина оставалась по-прежнему безучастной, но как знать, каким образом и когда в ней снова сработает программа? Нет ничего хуже, чем вмешательство в самый неподходящий момент.
— А ну-ка, красавица!
Роман сноровисто связал девушке руки, подумал и проделал ту же процедуру с ногами.
Судя по звукам, пост был совсем рядом, а гоняться за пленницей по предутреннему лесу, да еще вблизи от вероятных врагов…
— Полежи пока, а мы сейчас.
Еще подумалось — не оставить ли караулить деда, но вспомнились аргументы Сохана.
Осторожно продвинулись дальше и, стараясь не дышать, выглянули из придорожных кустов.
Пост, высокая стеклянная будка, был ярко освещен. Внутри никого не было. Зато снаружи трое в форме дорожной полиции занимались весьма нелегким делом — оттаскивали в сторону явно безжизненные тела.
На небольшой площадке рядом с постом застыли две большегрузные фуры и четыре легковушки — от видавших виды «Жигулей» одного из первых выпусков до тоже не слишком нового, но с виду довольно приличного «Опеля». И нигде никаких следов водителей, словно весь транспорт появился здесь сам собой по мановению волшебной палочки.
Вариантов было всего два. Или полиция исполнила свой долг, не пропустив дальше зомбированных террористов — вдруг в фурах находилось оружие, — или трое в форме сами относились к зомбированным и обеспечивали прикрытие операции.
Последний вариант казался более логичным. Если у тех, кто втайне организовал нападение, достало сил подчинить население небольшого города, есть ли им смысл вызывать подкрепление в лице нескольких человек? И уж по любому не верилось в героизм полицейских, честно выполняющих долг вплоть до открытия стрельбы.
Нет, в каких-то случаях могли и пострелять. Но есть ответственность перед законом — правых больше, чем виноватых. Где подкрепление, которое обязательно бы вызвали при первых признаках нападения?
— Что делать будем? — едва слышно прошептал Сохан.
Видно, те же мысли пришли в голову и ему.
Надо было бы одному выйти, убедиться, узнать… Вернее — не одному, а конкретно Роману. Пусть деда здесь знали, пусть, возможно, дед быстрее сумеет понять, остались ли полицейские полицейскими или превратились в зомбированных, выполняющих чужое задание врагов, но реакция у старика уже не та. На ровном месте от пули не уйдешь, а убрать всех троих старший лейтенант просто не успеет. Вон двое не расстаются с «сучками» — автоматами АКСУ, укороченными, но на небольшой дистанции надежными и действенными.
Однако и сам Ветров права на риск не имел. Слишком многое поставлено на карту. Сколько еще продержатся ребята? Возможно, счет идет на секунды. А если не дойдешь, даже жертвы окажутся напрасными. Радиоактивное облако накроет Питер, и количество заболевших, пораженных, будет таким…
Начальство что? Оно успеет смыться. Как водится, не сообщив ничего простым людям — чтобы не поднимать паники. А потом будет уже поздно. Рентгены ловятся быстро. Сколько жителей пострадало в Нью-Йорке? Даже число не оглашается — в самой демократической стране мира. А уж у нас-то…
Да и что значит — эвакуировать население огромного города? Раньше хотя бы была служба Гражданской обороны, а сейчас? Кто вообще сможет организовать подобное мероприятие с нуля?
Ответ однозначный, без каких-либо вариантов. Соответственно, у него, старшего лейтенанта Ветрова, иного решения тоже нет. По долгу присяги. Там Батя ждет, Рыжий, Молодой, мотострелки, наконец. Страшно оказаться перед таким выбором, но если на одних весах совесть, а на других долг…
— Думаете, зомби? Или все-таки люди? — вместо прямого ответа спросил Роман.
— Тут думать нечего. Эти, как их? Зомбя, — убежденно отозвался Сохан. — Прикрытием работают, гады.
— Тогда… — Роман припал к «винторезу».
Ох, придется ему ответить и не на том свете — на этом. Начальство вряд ли убедишь в существовании ген-измененных. Получишь вместо награды срок — и все.
Если узнают, конечно. Бой списывает многое. А уж такой, где число трупов измеряется чуть не тысячами… Какие следственные действия?
И все равно было немного неприятно. Что значат сомнения!
Вдох, выдох, выстрел.
Первый полицейский завалился сразу и молча. Его товарищи повернулись, кажется, что-то сказали, еще не врубаясь в ситуацию.
Еще выстрел. Надо отдать должное третьему полицаю. Его товарищ еще падал, когда уцелевший «гаишник» уже рухнул на землю, и третья выпущенная пуля пропала напрасно.
— Эх! — шепотом прокомментировал дед.
«Калашников» в его руках смотрел в сторону противника, однако открывать огонь Сохан не решался. Это не бесшумное оружие спецназа, тут без грохота не обойтись. Да и неприятель залег так, что его фактически не было видно.
Три человека всматривались в предутренний полумрак до рези в глазах. Легче всего было Роману — в оптику «винтореза» видно получше, да и из стеклянной будки изливалось достаточно света.
И уж совсем плохо приходилось менту. Вряд ли тот понял, откуда ведется стрельба. Зато упал для себя весьма удачно, случайно скрывшись за каким-то небольшим холмиком.
Интересно, ген-измененные так реагировать умеют? Судя по бою перед станцией — вполне. Но даже в случае ошибки ликвидировать последнего полицейского следовало хотя бы как свидетеля.
Роман осторожно передвинулся чуть в сторону. Уже лучше. Отсюда была видна нога, даже не нога — ступня противника. А если еще дальше? Нет, похоже, ничего это не даст. Или стрелять в ногу, или ждать, пока высунется. Должен же он попытаться обозреть окрестности! В снайперском поединке побеждает более терпеливый. Нога — на крайний случай.
— Идите за пленницей, — шепнул Роман.
Возражать дед не стал. Как перед тем не стал просить винтовку, чтобы вспомнить прежнюю воинскую специальность. Удалился так скрытно, ни одна ветка не дрогнула. Старая школа.
За холмиком словно ничего не происходило. Но вот что-то шевельнулось, стало приподниматься над кромкой.
Ветров терпеливо ждал. Не обязательно же голова, шапка на какой-нибудь ветке — способ, настолько набивший оскомину, даже говорить не хочется.
Тень застыла. В оптике был виден край форменного полицейского кепи.
Голова или?..
Ага! Вот и он сам! Точно — вот белеет лоб. Обмануть хотел… Никогда не стоит доверять людям.
«Винторез» чуть дернулся. Старший лейтенант буквально почувствовал, как пуля прочерчивает короткую трассу, а затем пробивает подставленный лоб.
Все. Голова исчезла.
Теперь немного выждать на всякий случай. Тишина.
Но как не хочется покидать укрытие! И деваться некуда.
Самое трудное — это первая перебежка. Все ждешь, не притворился ли кто, не попытается ли влупить в тебя очередь?
Пост был уже рядом, когда Ветров не столько зрением, сколько инстинктом почувствовал — один шевельнулся.
Старший лейтенант немедленно отпрыгнул в сторону, перекатился, наставил «винторез» на недобитого противника.
Последний был ранен тяжело, потому и не успел выстрелить. Лишь повел стволом автомата, и тут же Роман послал пулю и сразу — еще две. Для полной гарантии, хотя не очень и промахнешься с четырех десятков метров.
Магазин опустел, и несколько мгновений ушло на его замену. И лишь тогда подумалось — надо было хоть одного взять живым. Пусть информации с гулькин хвост, а вдруг?
Увы! Тот, шевельнувшийся, был единственным, кому сравнительно повезло. Двое других были сражены наповал. Не зря Ветров столько времени проводил на стрельбище. Да и условия сложились — лучше не придумаешь. Не бой, а натуральный расстрел. Было бы стыдно не попасть.
Но если свои!..
Сомнения отпали почти сразу — когда Роман стал обходить пост. На дальней от дороги стороне были свалены трупы. Одиннадцать, включая двух женщин и даже одного паренька лет восемнадцати. И все — с контрольными выстрелами в голову. Тут уж точно зомбированием проезжающих убийства не объяснишь. Ладно, взрослые, но мальчонка чем виноват?
К приходу Сохана и пленницы Ветров успел убедиться — живых поблизости нет. Связь в будке тоже не действовала, как не действовала рация в патрульной машине. Как ожидалось — раз нападение планировалось тщательно, не за один день, и удалось каким-то образом создать целую закрытую зону для спутников, то явно не диаметром в три-четыре километра. Перестрелка и канонада слышны дальше. А мало ли кто окажется поблизости! Совершенно случайно — ночные путешественники, туристы, еще кто…
— Хорошо сработал, даже в нашем отряде цены бы тебе не было, — похвалил Романа дед.
Трупы его не смущали. Даже те, лежащие за постом. Лишь головой покачал, и все.
Батурина оставалась безучастной. И даже не пыталась удрать, хотя Сохан развязал ей и ноги, и руки. Но следил старик за ней непрерывно-мало ли?
— Ехать надо, — пробормотал Ветров.
Извлек сигарету, щелкнул зажигалкой и с наслаждением закурил, машинально прикрывая ладонью огонек. Пальцы слегка подрагивали, уж не понять: от пережитого напряжения или вследствие недавней контузии?
Машины стояли годными к потреблению, если так можно выразиться. Постовые явно самым незамысловатым способом останавливали их, указывали на площадку, а затем предлагали жертвам выйти — под любым предлогом. И уж потом открывали огонь. В итоге даже ключи были на своем месте. Заводи да поезжай.
Фуры отпадали. Тяжелые, неповоротливые, вдобавок еще прицепятся обычные, незомбированные, работники дорожной службы — куда да зачем? И объясняй им еще!
И вообще, брать так брать!
Ветров лишь убедился — бак «Опеля» почти полон, и приглашающе махнул рукой.
— Полезай, милая. — Сохан предупредительно открыл заднюю дверцу. Пропустил журналистку, сам сел рядом. Так оно надежнее.
Автомат дед положил на колени.
— Ну, что? Поехали? — риторически спросил Ветров.
Небо на востоке ощутимо светлело. От станции все еще доносились выстрелы.
Держатся ведь ребята! Продержитесь еще! Сколько тут до Питера? Меньше часа. Да там по улицам поколесить. Но, может, хоть ближе к городу связь появится?
Спаси и сохрани!
Нет ничего хуже, чем одновременно бороться с чувством стыда и влюбленностью. Это Мари поняла еще на полпути к Бункеру. Каждый новый шаг из глубокой темноты, где прятались спальни Четвертого сектора, к едва различимому пятнышку света приносил все больше страданий. Сейчас бельгийку не интересовало сомнительно приятное будущее в компании Управляющего. Все ее сознание занимала только одна мысль. Настолько навязчивая и болезненная, что хотелось завыть.
«Я изменила своему мужу! Какая я сволочь! Ничтожество! Мразь!»
Было и оправдание.
«Агей погиб вместе с человечеством и моим прошлым, его больше нет. А Давид… Он ведь такой нежный, сильный, отзывчивый. Он не бросил меня в беде, я нужна ему сейчас. Без меня Давид сломается и поддастся влиянию этого старого пня. Мы связаны прочнее, чем просто отношениями. Нам нужно выжить, разобраться в здешнем кошмаре. Мы остались одни на целый мир, населенный загипнотизированными роботами с телами людей».
Мари слепо обвела взглядом покрытые влагой стены. Позвоночником ощутила взгляд того осязаемого ужаса, чье присутствие чувствовала все время. Хрипло вздохнула, почти задохнулась и обхватила себя за плечи. Под тонкой тканью пижамы мелко подрагивало тело. Пальцы были настолько холодны, что казалось, будто они принадлежат чужому человеку.
«Можно ли назвать это изменой? Агея ведь нет? А есть Давид. И жуткий мрак, в котором пропадают люди…»
Воспоминание о том, как солдаты выволакивают из туалета мешок, предположительно вместивший Лизу, немного отрезвило. Мари встряхнулась и зашагала быстрее. Центральная пещера, а вместе с ней и Бункер приближались со скоростью неуверенной женской поступи. Мимо внешнего кольца притушенных светильников. Совсем рядом с размещенным в стене пулеметным гнездом, где сидели молчаливые солдаты. Через высокую арку: нырок из коридора под невидимые своды пещеры. В робкой тишине — охранники центрального зала, равно как и любые другие обитатели Убежища разговаривали очень редко. Словно боялись привлечь на звук неведомую беду, скрывающуюся в подземельях.
Но вдруг тишина оборвалась. Из морока за линией света выступил молоденький солдат. Раньше, до побега под землю, Мари сочла бы его довольно симпатичным — высокий, с широкой грудью и сильными плечами. Покопавшись в задурманенной происходящим памяти, девушка вспомнила, что этот солдат недавно общался с ней у Комнаты Развлечений. А раньше, кажется, он вез ее на каталке. Да, точно, тот самый Конвоир! Или нет? Они здесь все на одно лицо…
— Куда идем, красавица? — спросил военнослужащий, молодцевато засовывая большие пальцы за крылья камуфляжной безрукавки; автомат небрежно висел у него за плечом.
— В Бункер, — ровным тоном ответила Мари.
— А зачем? — солдат приблизился, разглядывая девушку почти вплотную. — Вы же после просмотра фильма? Вам необходимо спать.
— Меня попросили, — продолжая играть зомбированную дуру, бесцветно произнесла Мари. — Я должна зайти к господину Управляющему.
Военный помрачнел, отступил на шаг.
— Мы предупреждены, — с видимым напряжением сказал он. — Вы посетили душевую?
— Нет, — тем же тоном ответила удивленная Мари.
Едва сдержалась, чтобы не спросить «зачем?» — вряд ли зомбированный человек способен на диалог. В следующую секунду догадалась, к чему этот вопрос. Это вызвало легкую панику: хотя и знала, на что идет, но готовой не была.
— Идем со мной, — приказал солдат.
Нервно оглянулся на своих товарищей, сидящих на скамье у входа в зал. Те хранили молчание. Один — может быть, Мари показалось во мраке — глумливо заулыбался.
Внутренне сжавшись, девушка пошла за военным. Если раньше, после близости с Давидом, она сдерживала эмоции, то сейчас… Ноги словно прилипали к полу, по всему телу разливалась истерическая усталость. Сбежать бы. Но куда? Над головой миллионы тонн земли и бетона, а над ними — смертоносная стихия. Куда-нибудь в подземелья? Но там, если вспомнить выражение одного из похитителей Лизы, есть другие уровни, возможно, более страшные, чем здесь. И надо же было самой придумать авантюру и согласиться на нее?! В объятиях близкого человека становишься такой беззаботной, что даже не возникает мыслей об опасности. «Пойду к Управляющему и разведаю обстановку» — ее слова. Ну почему она раньше не подумала о том, что без Давида Убежище станет логовом всевозможных страхов? Дура такая!
Они углубились к центру пещеры, миновав еще четыре поста солдат. Мари частенько смотрела фильмы про войну и любила боевики, потому на миг задалась вопросом: почему не останавливают и не спрашивают пароль? Когда во тьме обрисовались монструозные контуры Бункера, к девушке пришло понимание. «Здесь все знают, куда я иду! Эти шелудивые псы знают, что Управляющий хочет меня…» Если бы не смертельная бледность, щеки давно горели бы краской. Кулаки сжимались от бессильного бешенства, грудь раздирало от сдерживаемых рыданий. Но Мари упрямо шла за военным. Прищуривалась, чтобы не расплакаться, и с ненавистью глядела ему в спину.
Полос-светильников стало немного больше. Их скудного света хватало, чтобы рассмотреть неровный каменный пол, изредка имеющий следы полировки. Показался так называемый перекресток — нарисованный фосфоресцирующей краской громадный круг. На нем толстыми стрелками отметили направление к коридорам секторов. Здесь также дежурили молчаливые солдаты. Они, не сговариваясь, повернули головы и посмотрели девушке вслед. Знают!.. Мари отчаянно захотела взвизгнуть и позвать на помощь. Но кто сюда придет? Помощь — вот она, в камуфляже и с автоматами. Не проронит и слова, с ехидностью следя за тем, как ведут несчастную зомбированную девушку.
— Теперь налево, — тихо сказал «проводник».
Он вел ее не к общим душевым — предназначенные для «зэков» строения остались далеко позади. В сотне метров от сумрачной стены Бункера возвышался кирпичный домишко с дверью из легкого пластика. Сопровождающий потянул створку на себя и жестом пригласил Мари. Внутри оказался короткий коридор с четырьмя дверями по бокам и широким камнем в конце. Горели сразу два светильника — невероятное расточительство, учитывая, что даже в столовой не размещали больше одной лампы на сорок-пятьдесят шагов. Отвыкшая от такого обилия света бельгийка прикрыла слезящиеся глаза. Едко пахло сыростью и какой-то косметикой, над полом стелился едва заметный пар.
— Для кого, а? — спросил похожий на большой пончик солдат.
Он сидел на стуле у дверей и небрежно поигрывал автоматом. Света в помещении хватало, чтобы читать книгу, но служивый явно предпочитал пищу для тела пище для ума.
— Из Четвертого, — ответил Конвоир Мари.
Для толстого, по-видимому, это что-то значило.
Он удивленно поднял брови и насмешливо причмокнул, глядя на девушку:
— Не на растопку, значит. Повезло бабенке. Хоть лично мне было бы жалко портить такую фигуру. Вон — бедра такие, что ух! А не…
— Это дело главных — кого в растопку, а кому — на стол, — заметил Конвоир. — А твое — открывать заслонки.
Пончик обиженно засопел. Сверля глазами сопровождающего, поднялся и двинулся по коридору. Дорогой бормотал что-то о несправедливом распределении обязанностей.
— Я ведь капитаном был, — пожаловался он, не поворачиваясь. — Четыре операции прошел. А ты — долбаный сержант. Вот почему судьба так распорядилась, что всего лишь за какой-то месяц ты стал главнее меня, а?
— Можешь у Отцов спросить, — предложил «проводник». — Они тебе все популярно объяснят.
— Как же, спросишь, — заворчал толстяк. — Они любого, кто лишний раз кашлянет, на растопку отправляют.
— Значит, не спрашивай.
Мари к диалогу почти не прислушивалась. Холодный ужас захлестнул ее еще при первых словах. «На растопку? На стол? Бедра им мои понравились?!» Ее обсуждали даже не как породистую собаку на выставке (некоторые шовинисты иногда позволяют себе такое), а как предмет мебели. Некачественный стул — в печку, качественный… куда? Желание сбежать сменилось спокойным и циничным «умереть на месте». Свалиться просто здесь, на полированный камень, и отдать концы. И никогда больше не увидеть этого странного пугающего места.
Толстяк тем временем загрохотал чем-то тяжелым. Под полом заклокотало. Из ближайшей двери раздался шум воды, он показался Мари ангельской музыкой. Какие невзгоды ни преследовали бы ее в жизни, душ и ванная всегда наилучшим образом лечили последствия стрессов. Войти под прохладную — в Убежище вода никогда не была горячей — струю. Поднять лицо, отряхнуть потяжелевшие волосы. Пусть бежит щекотливый ручеек: по груди, в ложбинку, на живот. Счастливо охнуть, едва вода заскользит по спине и ягодицам. Забыть обо всем на свете. Оставить для себя только монотонную мелодию звенящих капель.
— Раздевайтесь, — скомандовал Конвоир.
Мари содрогнулась и обратила свой взор на него. Она никогда не была особо застенчивой. Но приказ раздеться в присутствии двух мужчин застал ее врасплох. Даже помня, что должна казаться «зомбированной», бельгийка не смогла бы заставить себя обнажиться. Особенно после произошедших в Комнате Развлечений постыдных событий.
Пауза затянулась, и Мари чувствовала это. Что будет, если они поймут, что девушка не загипнотизирована?
— Раз-де-вай-тесь, — повторил солдат.
Пончик глазел, не скрывая похотливо взблескивающих глаз. Даже на расстоянии виднелся пот на его верхней губе и щеках.
Лицо Мари превратилось в безжизненную маску. Очень медленно — каждая мышца боролась со слабостью — руки легли на пуговицы пижамы. Пальцы двигались рывками, не желая сгибаться. Верхняя пуговица высвободилась из петлицы, зашелестел воротник. Еще одна. Обнажился простенький казенный лифчик. Кожа покрылась пупырышками, лопатки непроизвольно сжались. Закинув руку за спину и нащупав застежку, Мари была уверена, что расстегнуть ее не сможет. Прошла секунда, вторая, и белая тряпочка упала на пол. Толстяк возбужденно задышал, «проводник» внешне остался спокоен, но отчего-то отвел глаза. Живот свело, когда резинка штанов прокатилась по бедрам и соскочила со щиколоток. Самым тяжелым было сдержать рефлекс и не прикрываться руками.
— А она красивее вчерашней, — констатировал толстяк, приближаясь на опасную дистанцию. — У вчерашней складки были на животе. Фу! Не люблю таких. А эта — ничего. Я бы с ней…
— Ты бы с ней ничего не сделал, — закончил фразу Конвоир. — Это Четвертый сектор.
— Да знаю, — вздохнул дежурный. — Суй уже свою дамочку под воду и катись отсюда задницу Отцам лизать.
Он прошел мимо девушки и как бы невзначай задел ее ладонью по ягодице. От соприкосновения с потливой кожей мерзавца Мари едва не стошнило. Хорошо, что «проводник» приказал ей следовать в душ.
Вип-душевая почти не отличалась от общественных. Здесь, так же как и везде в Убежище, вода лилась из широкого бетонного раструба под потолком; ни металлических, ни пластиковых труб видно не было, словно жидкость подавалась по невидимым желобам. Имелось только два отличия. Во-первых, под привычным светильником на стене размещалось не маленькое, размером с дыню, а большое, в человеческий рост зеркало. Во-вторых, присутствовали дорогие гели, шампуни и туалетная вода европейских производителей. Это немало удивило бельгийку, успевшую привыкнуть к спартанским условиям Убежища. Наверняка таинственные Отцы, о которых болтали солдаты, не обделяли себя плодами погибшей цивилизации.
Наличие косметики привело девушку в восторг. Как иногда мало нам надо, чтобы позабыть о горестях, ожидающих всего в шаге от нас. Единожды Мари едва не запела, пританцовывая под игривой струей. И чуть не завизжала, увидев, что дверь в душевую открыта, а на нее таращится толстяк.
— Ты не бойся, — быстро сказал он. — Дружок твой отошел проверить посты. Так что у нас с тобой есть несколько свободных минут. Не пойдешь же ты прямо к Отцам в таком состоянии. Надо тебе немного спустить пар, а?
Мари хранила молчание. Вода тяжелым каскадом разбивалась о ее волосы.
— Молчишь, а? — Пончик шагнул вперед и, вытянув перед собой руку, схватил бельгийку за грудь. — Все верно. Тебе и надо молчать, кукла безмозглая. Поворачивайся ко мне спиной! Быстро!
Бельгийка словно приросла к полу. Скользкая рука на груди обжигала похуже раскаленного тавра. Истерика била ее мелкой дрожью. Сжать бы кулак, дать этому борову в висок, полоснуть ногтями!..
— Не хочу тебе личико портить, — прошипел толстяк. Мясистая харя наклонилась к Мари. — Фингал заметят. А вот то, что ты более готова к процедуре, чем после промывки мозгов на фильме, этого никто не поймет. Поворачивайся!
Бельгийка медленно развернулась. Из горла вырвался неопределенный хрип. Мысли беспорядочно заметались, ища выход. К сожалению, в душевой не нашлось ничего, чем можно было бы огреть урода.
Ее схватили за шею, с силой надавили. Вода хлестала по незащищенным плечам, сглаживая дрожь от рыданий. По лицу покатилось колючее, щеки обожгло таким стыдом, что переживания из-за связи с Давидом показались детскими. Но она осталась стоять, боясь, что, если упадет на колени, потеряет последнюю связь с реальностью. Стерпеть! Перенести позор. И выбраться отсюда…
Лязгнул язычок армейского пояса. Прожужжала «молния».
— Оставь ее, — сквозь шум воды пробился знакомый голос.
Конвоир вернулся! Мари была готова, как есть голышом, броситься ему на шею. Пусть он разобьет этой жирной свинье всю морду! Пусть вырвет ему глаза! А потом придет Давид и сломает этим сволочам ноги! И унесет ее на край света, где будет светить яркое солнышко и никогда не наступит темнота…
— Ну что ты за человек, а? — сказал толстяк, словно сплевывая. Мягкая ручонка убралась. — Не мог хотя бы пять минут побродить, а? С жирненькой не дал поразвлекаться, а теперь и с этой не даешь. Совести у тебя нет, а?
— Четвертый сектор неприкасаем для низших, — отрезал спаситель. — Изменишься до конца — тогда и приходуй пленниц. А сейчас отвали к себе на пост. Воду пока не отключай.
Толстяк вышел из душевой, на ходу застегивая мокрую одежду. Мари покорно стояла, смотря в стену и ожидая приказа. Вопреки ее надеждам, что солдат сейчас предложит полотенце; произошло нечто худшее.
Девушку пнули под колени, отчего она упала лицом вниз. Сверху навалилось тяжелое тело Конвоира. Грудь прижалась к холодному камню, зубы вонзились в нижнюю губу, и проскользнула мысль: «Я здесь — никто, меня используют и убьют».
— Сам ты кто после этого, а? — донеслось со стороны двери.
— Возвращайся на пост, — хрипя, скомандовал солдат. — И не вздумай подглядывать.
Дверь захлопнулась, остался лишь шум воды. Мари скривилась, уже не сдерживая рыдания.
— Теперь кричи! — шепнули ей на ухо. — Завопи погромче!
Кричать оказалось очень легко. Мари забилась под насильником, пытаясь отползти. Царапнула ногтями по мокрому полу.
К ноге прижалось что-то очень холодное. Стальное? Какой-то жуткий инструмент садиста!
— Спрячь, когда я поднимусь, — одними губами приказал солдат. — Да что же ты умолкла? Кричи, тебе говорят! И спрячь!
Безмерно удивленная бельгийка заорала пуще прежнего. Невероятно, но Конвоир и не собирался воспользоваться ее беспомощностью. Просто лежал, придавливая ее к полу, а пальцы его подсунули под тело девушки десантный нож с лезвием длиной в ладонь.
— Больше ничего дать не смогу… Кричи погромче!.. Пистолет некоторые из них почувствуют, а вот ножик — вряд ли. Когда окажешься внутри коробки, — он, вероятно, имел в виду Бункер, — помочь себе можешь только ты сама. Помощи ни от кого не жди. Туда не пускают никого кроме модифицированных или Отцов. Даже ген-измененные должны проходить проверку, а мне ее не выдержать. И, слышишь, постарайся ничего не бояться. Если повезет, то выберешься живой и здоровой. Ну, почти здоровой…
— Кто ты? — только и смогла выдавить Мари.
— Да какая разница? — хмыкнул неожиданный помощник. — Просто считай, что тебе повезло. Сможешь в ближайшее время выбраться из коробки — поблагодаришь. А не сможешь, тогда извини. Не держи зла.
Он характерно задвигался, выбивая из девушки остатки воздуха. Впрочем, было это понарошку.
— Ты чего? — пискнула бельгийка.
— Кричи!
Мари закричала опять.
— Жирдяй пусть посмотрит — я уверен, что он подглядывает. А ты запоминай: сделай, что хочешь, но доберись до самого центра коробки. Ищи большую красную сферу. Если ее удастся отключить…
— Эй, — в двери появился толстяк. — Там твою милашку зовут. Совсем, видать, соскучились.
Он удалился, противно хихикая — давая понять, что обязательно доложит кому следует о случившемся.
— Ты должна повредить красную сферу! — прошипел солдат, скатываясь на пол. — Тогда Система Инкубатора не сможет функционировать.
— Какая система? — переспросила Мари.
— Одевайся, шлюха! — Конвоир рывком поднял девушку и встряхнул ею, словно манекеном. — Погляжу, Комната Развлечений хорошенько тебя раззадорила. Покажи им, что такое горячая еврейская девушка!
— Я бельгийка, — прошептала Мари. — Из Валлонии…
— Да какая разница? — вполголоса ответил союзник. — Главное — останься собой, здоровье побереги. И о сфере не забудь. — Добавил громко: — Одевайся! Вперед!
— Ты объяснишь мне, что здесь происходит? — взмолилась девушка. — Зачем зомбируют людей?
— Вперед!
Переход от не слишком приятной и малопонятной беседы к дальнейшему был настолько резок и неожидан, что в первые мгновения Антон ничего не понял. Он был сугубо мирным человеком. Если и знал опасности, то те, которые подстерегали любого человека на улице. Но там максимум могли ограбить, да избить, а тут…
Когда же пришло понимание, не рассудочное, животное, на археолога накатил страх. Вязкий, всеохватный, начисто лишающий способности соображать. Вжаться в пол рядом с батареей, да лежать, пока над головой проносится свинцовая смерть.
У полковника были иные соображения на этот счет. Он легко отодрал Антона от пола и забросил мужчину в коридор. После чего влетел туда сам, даже успел захлопнуть дверь. Хорошую, из натурального дерева. И почти в ту же секунду в комнате грохнуло, да так, что заложило уши.
— Гранатомет! — выдохнул полковник и помянул легкомысленных в половых вопросах женщин. Выхватил из кармана мобильник, что-то торопливо забормотал в него, только этих слов оглушенный Антон почти не слышал. Что-то о нападении и необходимости подмоги.
С кухни, где начальника ждали сопровождавшие его бойцы, донеслись короткие — на два патрона каждая — очереди. В отличие от противников, стремящихся подавить массированным огнем, автоматчики полковника явно били на выбор. Профессионалы.
Нападение в городе среди бела дня казалось абсурдом. Ладно, если бы еще попытались войти в квартиру и уже здесь убрать неугодного человека. Намного более простой вариант, опыт последнего двадцатилетия показал: соседи в таких случаях делают вид, будто внезапно ослепли и оглохли. Но так, на виду у случайных прохожих, ничуть не скрываясь…
Кто-нибудь из жильцов наверняка звонит сейчас в милицию — из простого инстинкта самосохранения. Но поспешат ли доблестные стражи порядка туда, где запросто можно нарваться на пулю? Как-то не было доверия родным органам.
Но если под прикрытием огня какая-то другая группа как раз сейчас поднимается по лестнице?
Мысль обожгла, заставила Антона с ужасом покоситься на входную дверь. Вдруг сейчас она вылетит от мощного удара? Не убежать, ибо снаружи еще страшнее, чем в квартире! И тут не укроешься. Кем бы ни были неведомые убийцы, за дело они принялись всерьез.
Да что же это происходит, Господи? Грохот выстрелов, тревожное завывание автомобильной сигнализации…
— В ванную! — рявкнул полковник.
В самом деле, там хотя бы не было окон. Да и дополнительная преграда, если даже убийцы сейчас будут вламываться в коридор!
Сам полковник укрываться не стал. Вместо этого он рванул назад, в разгромленную комнату. Выхватил пистолет, осторожно выглянул из лишенного стекол окна и пару раз выстрелил по какой-то цели.
Господи, пронеси!
Антон сжался рядом с ванной, даже закрыл голову руками, словно это могло хоть чем-то помочь. Один лишь ужас да ожидание конца. Вот сейчас хлипкая, едва не бумажная дверь слетит с петель, в проеме возникнет силуэт боевика, а дальше очередь от бедра, боль в терзаемом пулями теле и избавление — контрольный выстрел в голову.
Полковнику и его людям было легче. Они хотя бы видели врагов, могли влиять на события, а не ждать в полной безвестности — когда же?
Нападающих на деле было немного. Они бы наверняка не стали действовать так грубо, у всех на виду. Зачем шуметь в деликатном деле? Просто, на их беду, во дворе стоял микроавтобус, на котором прибыл полковник, и водитель заметил подозрительных личностей, успел встретить их огнем. Правда, ценой собственной жизни.
Этого хватило, чтобы поломать не слишком сложные первоначальные планы. Вместо тихой ликвидации получился шумный штурм прямо в городе.
Уцелевшие боевики, поняв бессмысленность дальнейшего боя, стали отходить прочь от двора туда, где стояли их машины, на прощание не жалея патронов, ведя огонь по окнам. Один из боевиков деловито всадил в раненых товарищей по несколько пуль. Раз уж забрать тела не представлялось возможным.
Где-то, невидимый из квартиры, чуть взвыл мотор, и наступила тишина. Лишь методично завывала сигнализация, но эти звуки уже не вызывали тревоги. После всего предыдущего грохота…
Дверь в ванную действительно резко открылась, и Антон вздрогнул. Вот она, смерть! Однако свидание с костлявой пока откладывалось на некоторое время. В проеме застыл не боевик в маске, почему-то археолог представлял нападавших именно в таком виде, а уже знакомый и даже ставший едва не родным полковник.
— Уходим!
Он явно переоценивал силы своего подопечного. Антон впал в прострацию, и даже подняться сейчас был неспособен.
Бывает, чего уж там?
— Шевелись! — рявкнул полковник. — Тащить никто не будет! Ну!
Короткий замах, и голова археолога дернулась от удара. «Лекарство» подействовало. Антон поднялся, пусть со второй попытки, увидел, как полковник замахивается еще раз, и торопливо сказал:
— Не надо!
— Раз не надо, то давай! Сейчас тут такое начнется! — Павел Геннадиевич явно имел в виду не вторичную попытку нападения, а запоздалое явление доблестных стражей порядка. И точно, словно в подтверждение, прозвучала фраза: — С милицией потом разберемся. Не исключено, у противника там тоже есть свои люди. Попадешь из огня да в полымя. Ценное в доме есть?
— Нет. — Дневник был спрятан сзади под ремень, а прочее сейчас было неважным.
— Уходим! — повторил полковник.
Антон даже не стал заглядывать в разгромленные комнаты. Его дорожная сумка так и стояла в коридоре, нераспакованная, даже не тронутая. Подхватить ее, и скорее отсюда!
Вот только выходить оказалось страшно. Вдруг кто-то все же затаился на лестнице и ждет появления жертвы?
Оба бойца полковника вынырнули из глубины квартиры. Перемазанные, словно бой шел на перепаханном поле, один раненый: защитного цвета бинт на голове напитывался кровью. Но автоматы по-прежнему были в руках, и Антон, на собственное счастье, понятия не имел, что патронов в каждом оставалось по полмагазина. Никто же не рассчитывал на серьезную стычку.
— Давай! — Полковник взмахнул рукой, и его подчиненные, прикрывая друг друга, выскочили наружу.
— Чисто!
Лестница — полбеды. Гораздо страшнее оказалось выйти на улицу. Если нападавшие, уходя, оставили хотя бы одного снайпера!
Не оставили. Просто не ожидали подобного поворота и не позаботились о запасных вариантах. Думать, на кого была объявлена охота, на него или полковника, Антон сейчас не мог. Он мельком взглянул на ближайшее распростертое тело с пробитой пулями головой, на вытекшие мозги в кровавой луже и едва удержал в себе позывы рвоты.
Неподалеку от подъезда еще дымил развороченный микроавтобус. Рядом с дверкой водителя валялся мужчина в камуфляже настолько окровавленный, что даже не имело смысла проверять, жив ли он?
Автоматчики на ходу пополнили боекомплект взятыми с трупов магазинами. Чужая кровь оставила бойцов равнодушными. Даже шага не замедляли, лишь нагибались, хватали рожки, если те были на виду, и продолжали настороженное движение. Полковник чуть задержался, взглянул на убитых, явно пытаясь определить, кто они такие. Об успехе сказать было трудно. Лицо Павла Геннадиевича оставалось бесстрастным, а выводы, если таковые имелись, полковник предпочитал держать при себе. Единственное — он тоже довооружился, взяв себе трофейный автомат. Мало ли?
Вышли со двора. Антон успел мельком подумать — уж не на автобусе ли им придется ехать? Картинка была бы! Но откуда-то на скорости вынырнул зеленый «уазик», резко затормозил, и сидевший за рулем водитель кивнул. Следом за ним появился раздолбанный микроавтобус, в котором сидело трое в накинутых прямо поверх штатских рубашек бронежилетах.
— Долго возитесь, — недовольно буркнул полковник. — Все осмотреть, попытаться установить принадлежность нападавших. Доложите мне лично. Я — в контору.
Он кивнул своим бойцам, и последние, вместе с Антоном, полезли в «УАЗ». Машина немедленно рванула прочь.
— Почему так долго?
— Никак нет. Сразу по получении сигнала… — начал оправдываться водитель. В отличие от прибывших в микроавтобусе, в камуфляже и даже кепи защитного цвета.
— Сразу! Нас бы всех положить могли! — Дальше последовало несколько весьма емких слов.
— Но кто же знал?.. — робко заявил водитель.
— Действительно. Днем прямо в городе… — саркастически хмыкнул полковник. — Работнички! Гнать таких в три шеи! Чтобы всем прочим неповадно было! Совсем распустились, мать вашу через коромысло!
А глаза оставались настороженными. Да и сидевшие по бокам от Антона бойцы молча всматривались каждый в свою сторону. Словно не по мирному городу ехали, а по вражеской территории, где за любым кустом и в любой подворотне могла скрываться засада и неведомый противник мог предугадать их маршрут.
Ужгород продолжал жить своей жизнью, и никому не было дела до происшедшей в одном из дворов стычки. Лишь раз навстречу торопливо пронеслись две милицейские машины с мигалками, а следом — одинокая «Скорая помощь». Но, может, прочие двигались по другому маршруту.
«Уазик» торопливо въехал во двор Управления, застыл.
— Пошли. — Полковник вылез первым, чуть не поволок за собой Антона.
Какие-то коридоры, переходы, лестница вниз…
— Посиди пока тут.
В комнате фактически ничего не было. Старый массивный сейф в углу, обшарпанный стол, три стула, окошко почти под потолком…
Антон устало уселся, лишь машинально отметив, что оба стража остались дежурить по ту сторону двери. Присутствие вооруженных людей успокаивало — впервые в жизни.
Только закончилось ли все на этом? Сомнительно. Неужели в словах полковника заключалась правда? Иначе чем объяснить внезапное нападение? Но как они нашли?…
Вопросы крутились в голове почти несвязными отрывками, всплывали, исчезали никуда, появлялись вновь…
И вдруг резко, заставляя едва не подпрыгнуть от неожиданности, грянул мобильник. Антон не сразу понял происхождение звука. Лишь спустя долгие секунды сообразил, извлек телефон, нажал, даже не разглядывая высветившийся номер.
— Да.
— Антон, привет! Ты где?
— Я? — переспросил археолог.
Говорить, не говорить? Есть вещи, которые однозначно не стоит доверять телефону. Да и поверят ли!
— Не я же! Мне сказали, будто ты уехал.
И лишь сейчас до заторможенного сознания Антона дошло, кому принадлежал знакомый голос. Звонил Валентин Лихутов, хакер, поборник идеи летающих тарелочек. Намедни убитый.
— Валька, ты? А мне сказали… — дальше говорить археолог не мог.
На том конце повисла пауза. И лишь затем послышалось:
— В общем, говоря по правде, где-то так оно и было. Хотя неважно. Мало ли чего бывает? — Валентин хохотнул, но сразу стал серьезным. — Слушай сюда. Если, конечно, не хочешь повторить мою судьбу.
Слушать толком вконец ошарашенный Антон не мог. Слишком многое навалилось за какой-либо час. Сил едва хватило, чтобы выдохнуть вконец неопределенное и глупое:
— Валька… Ты хоть откуда?
— Откуда? — переспросил друг и очень серьезно ответил. — Оттуда… С того света.
Как им удалось вписаться в поворот, не сбрасывая скорости, знает лишь Господь Бог. «Опель» едва не вынесло за обочину, еще мгновение — и машина вылетела бы прямо в стену леса, услужливо росшего в опасной близости, но Ветров неведомым способом справился, вырулил. Может, не он, а неведомая Судьба, которая порою помогает то одному человеку, то другому.
— И какой же русский… — пробормотал Сохан, переведя дух.
— Стараемся оправдать цитату классика, — чуть улыбнулся в ответ Роман.
Он не отрывал взгляд от дороги, вернее, от той ее небольшой части, которую высвечивали фары.
— Как навернемся!..
Роман промолчал. Говорить было нечего. Да и зачем о плохом? Старший лейтенант чувствовал, как уходят драгоценные секунды, и выжимал из машины все возможное и невозможное.
И лишь Батурина оставалась совершенно безучастной. Сидела прямо, смотрела куда-то перед собой, но сознавала ли что-нибудь? Вряд ли. То ли программа не предусматривала инстинкта самосохранения, и это скорее всего, то ли вообще произошел сбой, и журналистка превратилась в бездушную куклу. Ни одного слова за довольно долгое время, ни одной попытки что-то сделать или не сделать.
Дорога оставалась пустынной. Лишь раз промелькнул еще один пост дорожной полиции. Кто-то в форме выставил было вошедшую в анекдоты полосатую палку, но «Опель» пронесся настолько быстро, что сделать что-либо еще полицейский не успел.
Сохан обернулся на всякий случай, не будет ли погони, да куда там! Разве догонишь? Шею свернешь без малейшей пользы для закона и собственного кошелька. Или — для неведомых хозяев, если тут практиковались те же методы расправы, что и на уничтоженном посту.
— Тебя бы с дружком моим познакомить. Тот тоже лихачом был, — вздохнул дед.
— С Юриком? — машинально переспросил Роман.
— Зачем же с Юриком? С Димкой. Вот где страха у человека перед скоростью не было! Одно слово: истребитель! И в войну его фрицы сбить не могли, шустрый был очень и потом столько на реактивных летал! А уж по земле гонял — лучше любого гонщика. Этого, как его? Ну, на Ш… Шишмахера, что ли?
Откровенно говоря, Ветрову сейчас было не до ушедших друзей старика. Все внимание занимала дорога. Тут действительно, как навернешься, и все. Приказ останется невыполненным. А поедешь тише — опоздаешь ко всем чертям!
Раз воевал, то ровесник бывшего диверсанта, а много ли их осталось? Все, в общем-то, понятно и не нуждается в словах.
— Умер? — односложно спросил Роман, просто заполняя паузу.
— Почему умер? Жив курилка! — оповестил дед. — А вот гонять, как в старые годы, уже не может. Зрение не то. Вам, молодым, не понять, сколько болячек появляется с возрастом! И глаза видят плохо, и сердце стучит, и руки подрагивают. Утром, бывает, спина так болит, встать не можешь. И силушка давно не та. Это вас, молодежь, хоть колом бей, и все без толка…
С точки зрения старшего лейтенанта, старик немного кокетничал. Как тащил журналистку! А террористов замочил? Интересно, машинально подумал Ветров, каким же Сохан был во время бесконечно далекой войны? Полный кавалер ордена Славы — говорит само за себя.
Но ему было во многом легче. Имелась цель, была Родина, а сейчас… Служишь не столько стране, сколько каким-то проходимцам. Сегодня у них в голове одно, завтра — другое. Выполнишь приказ, так тебя же сделают козлом отпущения.
Прав был отец. Надо будет уходить из армии. Вот только покончить с этим делом…
И не потому, что воевать страшно. Обычная мужская работа. Но когда опять пошли разговоры об отправке контингента на помощь НАТО в Афган… Живой человек за тонну заморской капусты с водяными знаками, твоя смерть — да в чужой кошелек. Пушечное мясо для добрых заокеанских дядей, которые сами воевать давно отвыкли.
Хотя и мы…
Мысли промелькнули и исчезли. Не было в них ничего нового, все думано-передумано. И не ко времени размышлять о банальных и всем известных вещах, когда надо следить за дорогой.
Рассвело. В проносившихся за тонированными стеклами полях у самой земли стлался туман. Белые языки на черном фоне. День наверняка будет солнечным — если небеса не затянет радиоактивным облаком.
Сохан еще что-то говорил о друге-летчике, но слова не доходили до Ветрова. Потом. Все потом. Успеют, справятся, как следствие — отразят, и можно будет на досуге побеседовать с неожиданным союзником. Интересный же мужик, рудимент иной, более славной эпохи. Если верить пропаганде, ничего хорошего в его жизни быть не должно, а вот гляди ж ты!..
Машина подлетела на очередном холме, прямое на данный момент шоссе отнюдь не было ровным, и порою езда напоминала плавание по небольшим волнам. Полет, приземление… Как только выдержала подвеска? Хорошо еще, что Сохан как раз прервал монолог, иначе рисковал бы прикусить язык.
Даже Ветров коротко ругнулся про себя.
— Где я? — неожиданно изумленным голосом спросила Батурина.
Словно очнулась от спячки или опьянения.
— В машине, милая, — охотно поведал дед. — В Питер едем. Али забыла?
— Зачем в Питер? — Похоже, журналистка действительно ничего не понимала. — Мне же репортаж об открытии станции вести! Этой, которая атомная!
— Уже. Открыли, так сказать. С шумом, грохотом и салютом.
— Как? А я где была?
— На станции. Ты что, ничего не помнишь?
— Нет. — Батурина в растерянности провела рукой по форменной куртке, посмотрела на нее внимательнее. Распахнула, убеждаясь — некогда белоснежный топик под ней. — А это?..
Какая-то мысль смутно забрезжила в голове Ветрова. Что-то происходящее могло означать. А вот что… Внезапное прозрение пленницы, явно ведь не притворяется, действительно не помнит, что же было. Словно вдруг кончился завод или перестала действовать вложенная программа.
Программа… А перед тем? Ведь не сразу женщина оказалась под властью этого самого ген-изменения! Прежде вела себя вполне нормально…
— Слушайте, а нападение было? — В голосе журналистки прорезался ужас. — Взрывы, бомбы, стрельба, трупы? Боже!..
— Было, — жестко ответил дед. — И бой тоже был.
Разумеется, сейчас никакой стрельбы не было слышно. Но, хотелось бы верить, гарнизон продолжал держаться.
— Как?..
А вдруг?.. Мысль наконец оформилась. Если предположить: внушение действует в некотором радиусе от станции, не столь важно, где именно находится эпицентр и как все осуществляется практически, может, за пределами действует связь?
Ветров обошелся без внешних эффектов. Нет, затормозил он довольно резко, но все же именно затормозил, а не ударил по тормозам. Даже к обочине пристроился по въевшейся привычке.
Машинальный взгляд в зеркальце. Лицо Батуриной выражало целую гамму чувств — тут и растерянность, и непонимание, и откровенный ужас…
Явно ведь не врет. Сейчас, во всяком случае. Как будет дальше — кто ж его знает?
После ночных кошмаров только от каждой тени шарахаться…
Мобильник Романа был разбит ночью. Он сам точно не помнил когда. Не до сохранности было. Но перед самым отправлением Орлов отдал свой телефон, а там в памяти хранились все нужные номера. Так много лучше. Высветится номер Романа у неведомого дежурного — а толку? Кто знает какого-то старшего лейтенанта? А вот полковник уже фигура. Хотя бы в довольно замкнутом мире округа. Командир бригады, шутка ли? Одной из немногих уцелевших. Все равно что раньше командир дивизии. Даже больше, учитывая былое количество дивизий и нынешнее — бригад. Даже в сравнение не идет.
— Что? — не понял причину остановки Сохан.
Роман извлек «нокию», другой рукой спешно вытащил сигарету. Закурил, не спрашивая разрешения. Какие при таких условиях манеры?
— Думаешь? — старик смотрел, как Ветров просматривает память.
— Дайте и мне, — попросила Батурина, и старший лейтенант не сразу понял — речь идет не о телефоне, а о сигаретах.
— Сейчас, — пробормотал он, нажимая кнопку вызова.
Господи, если ты есть!..
Тишина. Долгая, на целую затяжку. Даже две. И вдруг показавшиеся прекраснейшей музыкой длинные гудки.
Дед с чувством перекрестился. Роман поступил бы так же, только руки были заняты.
— Дежурный по штабу, — наконец послышался сонный голос.
— Старший лейтенант Ветров. Отряд, прикомандированный для охраны АЭС.
— А… — протянули на том конце. — Почему не было доклада?
— Докладываю. Станция атакована превосходящими силами террористов с применением тяжелого вооружения. Техника потеряна. Имеем много «двухсотых». В настоящий момент идет бой за удержание главного здания АЭС. Все виды связи в районе не действуют. Срочно необходима помощь.
— Ты что, старлей? Обкололся? Какие превосходящие силы? Откуда они здесь? За такие шутки погоны снимают!
— Никак нет. Не шутки. Повторяю — немедленно по прибытию подверглись нападению. Проникшими перед тем на станцию террористами уничтожен весь гражданский персонал. Срочно требуется помощь.
О ген-измененных Ветров предусмотрительно промолчал. Тогда точно ничего не докажешь.
— Какая помощь? Вас же там целый сводный батальон! Дай полковника Орлова!
— Полковник Орлов руководит обороной станции. Я послан с донесением. В данный момент нахожусь в тридцати километрах от Питера. Дальше — связь не действует.
Пока кого еще организуют! Поднять какую-нибудь часть по тревоге, а идти своим ходом — долго. Лучший вариант — срочно послать на помощь летчиков. Чтобы проутюжили все окрестности АЭС, а тем временем на вертолетах перебросить десант. Морпехов ли, обычную пехоту…
Только насколько это реально — даже в лучшем случае? А время неумолимо уходит, и с каждым мгновением уменьшаются шансы.
— Тебе что? Двух уничтоженных станций мало? Третью захотели? — с каким-то отчаянием в голосе произнес дежурный.
Ни о каких уничтоженных станциях Ветров не слышал. Но никакого удивления новая информация не вызвала. Похоже, неведомые люди стоявшие за террористами, решили нанести одновременный удар по всем атомным объектам.
— Я доложу командующему. Оставайся на связи.
— Слушаюсь! В случае необходимости могу прибыть в Штаб в течение максимум часа.
До города минут пятнадцать, но вот дальше начнутся проблемы. Там уже не помчишься, словно никого вокруг нет. Да если еще мосты разведены…
— Пока жди на месте, старлей! — категорично объявил дежурный и отключился.
Интересно, имелись ли какие-то варианты, кроме личного доклада? Например, возвращение назад?
Ветров переживал, насколько можно предаваться чувствам, что вынужден был покинуть ребят в такой момент. И — прекрасно понимал — его одинокое возвращение ничем и никому не поможет. Один «винторез» с тремя магазинами — почти все равно, что явиться с парой камней. Толку в серьезном бою. Тут подкрепление требуется, и надо убедить начальство — никто не шутит. Вокруг АЭС действительно идет серьезный бой, и противником выступают отнюдь не пара десятков боевиков. Уж с таким количеством отряд бы справился.
— Дайте сигарету! — вновь подала голос Батурина. И добавила смиренным тоном: — Пожалуйста. Если не жалко.
— Чего тут жалеть? — Ветров отбросил за окно окурок, протянул женщине пачку. Себе взял тоже. Повернулся к Сохану. — Вам дать?
Дед потянул сигарету заскорузлыми пальцами, пояснил:
— Уже несколько лет, как бросил. Не по карману стали. Ядрить его! Все говорят, мол, о нашем здоровье пекутся. Верю, как же! О кармане своем! Чем меньше людей, тем им меньше проблем.
Закурил и почти сразу закашлял. Отвык, сразу видно.
Зато затем вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:
— Забыл! Совсем из головы вылетело! Неподалеку от станции же хранилище отходов есть!
— И что с того? — не понял Роман.
— Разговор слышал. Давно, тогда значения не придал. Мало ли? Будто их вполне можно взорвать при некотором желании и времени. А вот как — не скажу. Понятия не имею.
Ветров тоже не знал. Лишь предполагал — дозу при этом схватишь такую, что жильцом уже не будешь. Но ген-измененные и без того явно — смертники. Какая разница — при взрыве, от пули, от радиации? Инстинкт самосохранения у них отсутствовал начисто. Раз уж все прочее удалось внушить…
На какой-то миг Роман припомнил видение в зале реактора. Маленькие фигурки алого и светло-розового цвета, черный куб… И понимание чего-то необычайно важного, разгадка тайны. Мысль промелькнула, не успев закрепиться в сознании. Ветров скрипнул зубами по сигаретному фильтру.
Знание о хранилище ничего не давало. Остаткам отряда Орлова едва хватало сил для удержания здания. По-любому без помощи — никуда…
Но небо в той стороне пока обычное, не подсвеченное вспышкой атомного взрыва, а там…
Телефон разродился бравурной мелодией «Встречного марша».
— Старший лейтенант Ветров!
— Вот что, старлей! Дуй срочно в штаб, — донесся голос дежурного. — Запоминай маршрут, чтобы перед мостами не стоять…
Роман прикинул, как все будет на практике. Вроде не слишком.
Эх, только время с ожиданием потеряли! И ведь не спросишь — принимаются ли меры? Субординация, чтоб ее!
В такое раннее утро над Петербургом исходит сладкими дымами хлебопекарен полусонная тишина. Все жители спят, наслаждаясь кратким перерывом между дневной суетой вчерашнего и нового дня. Кажется, у самой воды каналов, на крышах домов, над проспектами и в гривах каменных львов уютно свернулась комочком счастливая ленца. Разумеется, кое-кому приходится трудиться — в ночную смену, там, где она есть. В хлебопекарнях, в порту, в органах правопорядка, еще где. Но общественный транспорт еще не работает, частный стоит по дворам и стоянкам, на улицах безлюдно и пустынно. Лишь одинокое такси попадется как-то на каком-то перекрестке — и все. Даже дворники еще смотрят сны и в ближайший час, а то и два просыпаться не собираются.
Ветров остановил машину у Главного штаба. Как ни странно, по городу доехали почти без происшествий. Если не считать патрульную полицейскую машину, попытавшуюся было рвануть в погоню, но отставшую уже на второй улице.
Некоторое оживление было лишь у подъезда. В том смысле, что рядом с ним застыли несколько дорогих иномарок, в каждой из которых подремывал шофер. Понятно, сами владельцы, будь то полковники, генералы или чиновный люд, уже находились в здании: горели несколько окон — между прочим, едва не первые в городе, где был зажжен свет. Хотя небо уже бледно-голубое, и тьмы на нем нет и следа, в комнатах еще темновато. Наверное.
— Я пошел. — Ветров испытал секундное колебание.
Неудобно являться в штаб с оружием. И оставить «винторез» казалось невозможным. Позовут старика с пленницей — и что? Оставлять все в машине? А если угонит кто? Вместе со снайперской винтовкой и автоматом деда. Пусть оно и не записано на Романа, только отношение к стреляющим игрушкам у офицеров вбивается в голову еще в училище. Или по-современному — в институтах.
О том, что он пойдет один, решили еще по дороге. Вернее, это вытекало из самой логики службы. Старший лейтенант являлся единственным военнослужащим из троицы, соответственно, доклад все равно примут лишь от него. И если понадобится, позовут остальных. Для уточнения каких-либо деталей.
Винтовку он все-таки прихватил. И чтобы не оставлять в угнанном, по большому счету, «Опеле», и потому, что за показавшиеся бесконечными вечер и ночь остаться безоружным было хуже, чем неодетым.
После всех реформ последних лет штаб занимал лишь часть здания. Причем — не самую большую. Штабных работников оставили самый минимум, такой, что, собственно, они уже не могли эффектно выполнять свои функции, просто не успевали все отследить, составить планы, оформить их в приказы или хотя бы просто отдать распоряжения. Зато сколько помещений было продано официально — с аукциона, злые языки говорили — по блату. Место ведь прекрасное, самый центр. Негоже ему пустовать. Или быть занятым какими-то военными. Ходили разговоры, будто штаб вообще скоро переместят куда-то на окраину, но к лучшему ли, к худшему, они пока оставались разговорами.
— Куда?!
В вестибюле расположились двое мордоворотов с эмблемами какой-то охранной фирмы. Тоже веяние времени — сказано, солдат использовать только непосредственно в частях, а везде, где можно, шире использовать частные структуры. Чтобы военнослужащие не отвлекались на всякого рода ерунду.
— В штаб.
— Пропуск!
Вертушка оставалась наглухо заблокированной.
— Какой пропуск?! — мгновенно вспыхнул Ветров. — Меня вызвал оперативный дежурный!
— Кто? — переспросил мордоворот.
Его счастье, что он располагался за пуленепробиваемым стеклом, и лишь небольшое окошечко соединяло дежурную комнату с подобием коридора.
Хотя так ли непробиваемо стекло? Или «винторез» сможет его взять практически в упор?
— Хрен в пальто! — гаркнул выведенный из себя Роман. — Позвони, если не веришь! И учти — дело абсолютно срочное, государственной важности.
При последних словах мордоворот лишь хмыкнул. Государство он не ставил и в грош, а на всякие срочности ему было наплевать.
— Вали отсюда, камуфлированный! Прежде себя в порядок приведи! Еще требует!
Фраза оказалась прерванной на полуслове. Ствол «винтореза» внезапно возник в окошке и едва не уперся в охранника. Выражение лица Романа ясно говорило — стоит мордовороту рыпнуться, и палец тут же надавит на спуск. А уклониться в подобном положении не сумеет ни один киношный супермен.
У обоих охранников имелись кобуры со слегка торчащими из них рукоятями пистолетов, однако как извлечь?
— Может, это попробуете? — Старший лейтенант извлек из разгрузки старомодную «эфку». — Так сказать, лимончик к чаю?
Чашки и чайник действительно прочно обосновались на столе. Вместе с какой-то открытой пачкой печенья.
Роман коснулся зубами кольца, примерился вытянуть его.
— Ты что, мужик?
Голос у мордоворота стал хриплым, едва не превращаясь в шепот. Напарник вообще молчал, лишь пытался пятиться, да неудачно взял направление и сразу уперся в ближайшую стену спиной.
Наверное, только сейчас они сполна оценили вид посетителя. Лицо грязное, камуфляж ничуть не лучше, даже хуже — в паре мест слегка порван, а некоторые пятна на нем наводят на мысль не о заурядной грязи — о крови. Скорее всего, чужой. Но главное даже не пятна — глаза посетителя. Посмотришь в них, и сразу понимаешь — ЭТОМУ убить человека ничего не стоит. Спустя секунду даже не вспомнит об очередном трупе на пути.
— Вертушку открывай, — пробормотал Роман, не выпуская кольцо из зубов. — И не зови никого. Не надо.
— Сейчас… — Охранник торопливо надавил на педаль.
Хотел на тревожную кнопку, расположенную рядом, да нога сделала выбор словно вне зависимости от сознания.
— Вот так-то лучше. — Откровенно говоря, Ветров испытал мимолетное желание все-таки забросить гранату мордоворотам.
Ну, не любил старший лейтенант подобную породу людей! Очень не любил. А тут еще раздражение…
Несколько шагов к лестнице. Каким-то шестым чувством Роман уловил движение за спиной и резко обернулся.
Давешний мордоворот вынырнул следом и теперь целился из пистолета. Начинал целиться — на свое счастье. Иначе последствия были бы намного хуже.
Выстрел «винтореза» был едва слышен. Зато охранник вполне разобрал свист пули вплотную с ухом. И сразу желание отомстить куда-то пропало. Понял, не умом, каждой клеточкой вдруг ослабевшего тела — следующий кусочек свинца ударит точно в лоб.
Двое стояли напротив друг друга, и пистолет мордоворота опускался все ниже.
Почти одновременно с выстрелом звякнул селектор. Спустя полминуты в коридор выглянул второй из охранников.
— Приказано пропустить этого…
И бросил полный ненависти взгляд на старшего лейтенанта.
— Я ведь еще назад тем же путем пойду. Смотрите у меня, — предупредил Ветров, демонстративно ставя винтовку на предохранитель.
Говорить охранники ничего не стали. Хотелось, и наверняка, покрыть незваного гостя по матушке, но вдруг начнет стрелять? Не похоже, чтобы он шутил хоть в чем-то. От таких психопатов лучше держаться подальше.
— Ветров? — какой-то подполковник в аккуратной, не чета Роману, форме, объявился на лестнице.
— Так точно.
— Идите за мной. Вас ждут, — и когда они уже поднимались вместе, с некоторой брезгливостью добавил: — Могли бы хоть себя в порядок привести. Стыдно являться на прием к начальству в таком виде.
— Виноват, товарищ подполковник. Не успел переодеться, — не стал спорить Роман. Обычная армейская картина. Тут уж нервы ни к чему. Разве может старший по званию не сделать глубокомысленного замечания? — Прямо из боя, а потом — дорога сюда.
— Все равно, — покачал головой штабной чин. — Офицер должен служить примером…
Развить мысль ему не удалось. Подполковник остановился перед добротной деревянной дверью, оправил форменную куртку и кивнул.
— Сюда.
Миновали приемную, где на секретарском месте восседал коротышка в форме капитана — очевидно, временно, до прибытия законной обитательницы, а затем вошли в большой кабинет. Или небольшой зал — если кому так нравится больше.
По обе стороны длинного стола восседало десятка полтора человек. Половина в форме, но и гражданских для подобного заведения было как бы не в избытке. Причем гражданские — не по одежде, тут было бы понятно, а именно люди, никогда мундир не надевавшие. Такие вещи любой военнослужащий видит сразу. Именно гражданские. А кто, руководители области и города, какие-нибудь ученые советники, а то и представители Контор, не столь важно. Судьба оставшихся на станции соратников зависела не от управляющих менеджеров.
Губернатора здесь не было. Его Ветров визуально знал по разным плакатам. В отличие от всей прочей чиновной братии. Не было и командующего. Зато имелся заместитель. Вид у собравшихся был несколько тревожный и весьма недовольный — штатские вообще не привыкли что-то делать в такую рань, успели отвыкнуть от этого и военные. А тут вдруг ни свет ни заря, солнце еще толком не выкатилось из-за горизонта, пришлось не только подняться, но и срочно мчаться в штаб. Да еще что-то решать, не абстрактное, конкретное, в условиях цейтнота.
Вместо завтрака перед большинством стояли пластмассовые стаканчики с кофе или чаем. Очевидно, из автомата на первом этаже. Время работы всевозможных буфетов и кафе еще не наступило.
Появление Ветрова, грязного, с «винторезом» на ремне, явно из боя, немедленно привлекло всеобщее внимание.
— Донесение от полковника Орлова. — Старший лейтенант прошелся строевым шагом до заместителя, вручил тому исписанный листок.
Потом, подчиняясь закономерному распоряжению генерала, по возможности коротко доложил обо всем, чему стал свидетелем. Не забыл помянуть про ген-измененных и про гибель сотрудников станции.
— Вы что же, фантастики насмотрелись, э… молодой человек? — спросил какой-то вальяжный гражданский с одутловатым недовольным лицом. — Придумаете тоже!
— Никак нет. Информация о зомбированных получена от журналистки Батуриной. Нуждается в дополнительной проверке, однако времени и возможностей на таковую не имелось.
— Подождите, Борис Степанович, — остановил вновь попытавшегося что-то сказать старшего заместитель. — В конце концов, наука не стоит на месте. Я охотнее поверю в психотропное оружие, чем в то, что неведомым противникам удалось скрытно сосредоточить ударную группировку. Мы успели связаться с пограничниками, с моряками, с летчиками — никаких отрядов на нашу территорию не прорывалось. ФСБ в свою очередь не располагает информацией о каком-нибудь подполье и перемещениях большого количества людей. Можно принять данный факт за рабочее предположение — до тех пор, пока не получим дополнительную информацию. Во всяком случае, на действия с нашей стороны он не повлияет.
— Вы уверены, что нападение вообще имело место? — задала вопрос молодящаяся женщина в строгом костюме.
— По-вашему, два сегодняшних взрыва — тоже газетная «утка»? — раздраженно перебил ее генерал.
— Имело. Я привез с собой сторожа. Единственного уцелевшего из персонала станции, и ту самую журналистку, — вставил Роман. — К сожалению, к моменту появления связи, Батурина позабыла о программе. Такое впечатление, что зона радиомолчания и зона воздействия напрямую связаны между собой.
— Зона радиомолчания — это факт, — подтвердил какой-то морской офицер. — Связь с моей парой вертолетов утеряна.
— Где они? — спросил штатский, чей костюм не мог скрыть выправку.
Речь, понятно, шла не о посланных в разведку летательных аппаратах.
— Внизу. В синем «Опеле».
— Слышали? — заместитель повернулся к тому подполковнику, что встречал Ветрова. — Доставьте сюда обоих.
— Слушаюсь!
Но покинуть кабинет офицер не успел. Буквально в дверях он столкнулся с бледным как снег майором.
— Товарищ генерал-лейтенант! Только что получено сообщение. Спутники зафиксировали атомный взрыв большой мощности в районе Соснового Бора.
И в кабинете повисла тишина. Та самая, которой часто навешивают эпитет «мертвая».
обращение ученицы 9 «Б» класса 4-й средней школы Дашховуза,
наклеено на Стене Памяти разрушенного дома
Кому вы служите, солдаты? Какому богу или господину? Зачем вы нападаете на наши города? Зачем сжигаете поселки? Почему навязываете свое? Мы не хотим ни вашей валютной демократии, ни ваших супермаркетов, ни ваших солдат на наших улицах! И не хотим ни ваших грязных долларов, ни ЕМВ, ни евро, ни рублей. Мы ничего не хотим от вас!
Здесь живет простой народ. Нам не нужны ваши законы. Не нужны ваше лживое телевидение и грязные политики. Нам не нужна ваша вера — у нас есть своя. Мы не посягаем на чужие богатства и не просим дать их нам. У нас все свое! Мы не хотим ничего. И никому ничего не навязываем.
Вы говорите, что пришли сюда, чтобы освободить нас. От чего освободить? От кого? Мы и раньше были свободны. Мы жили пусть небогато, но мирно. Мы не хотим существовать под вашей опекой: богато, но никак не свободно.
Вы — чужаки! Уходите из наших городов! Идите делать свою демократию в какое-нибудь другое место. Вам тут не рады!
Вы пришли сюда, чтобы проливать нашу кровь. Разве мы приглашали вас? Вы смеетесь, стреляя в детей и стариков, и снимаете пытки на мобильные телефоны. Миротворцы! До вашего прихода тут не было войны. Никто не звал вас, чтобы вы принесли свой лживый «мир».
Зачем не даете вы жить простым людям? Зачем вы пришли? Вы не воюете против государства! Вы убиваете мирных жителей. Уходите! Уходите!
— Что скажете, Юрий Петрович? — Подполковник Подколзин, холеный, явно знающий себе цену, с погоном согласно нынешней форме где-то едва ли не на пузе, вопросительно смотрел на приглашенного пожилого эксперта, поднятого раньше времени с постели и потому недовольного, раздражительного.
Дело происходило в почти опустевшем штабе. Главное военное начальство не стало медлить после известия о взрыве и отправилось за город, туда, где глубоко под землей размещался прекрасно оборудованный командный пункт. Куда делось начальство штатское, сказать вообще было невозможно. Оно ни перед кем не отчитывалось, и что сказало военным, Ветров понятия не имел. Однако тревогу в городе никто не объявлял, наверняка уже позабыли, каким образом это делается, и утро тянулось, как тянется обычное утро рабочего дня. Словно ровным счетом ничего не произошло и нет никакой угрозы спешащим на работу жителям.
Но Подколзин об угрозе прекрасно знал, такое не забывается, и потому сквозь холеность пробивалась тревога. Одно дело — привычно лебезить перед начальством, соглашаться с высказанными и угадывать тайные желания во славу карьеры, и другое — вдруг убедиться, что начальство ценит тебя весьма своеобразно. Само отправилось в безопасное местечко, тебя же оставило в обреченном городе. Мол, надо установить истину и все такое прочее, а уж потом…
Хорошо, ветер пока дул в другую сторону, и радиоактивные тучи до Питера пока дойти не могли. Но ветер меняет направление быстро, сейчас дует отсюда, через пять минут сюда, и Подколзину было неспокойно. И не сбежишь. Сиди и жди приказа или же ухудшения обстановки.
— Чушь! Полная и откровенная чушь! — отмахнулся эксперт, не обращая внимания на сидящих напротив свидетелей.
Только что был заслушан рассказ о несостоявшейся диверсии Батуриной — прямо в ее присутствии, ибо сама журналистка по-прежнему практически ничего не помнила. Лишь страдальчески морщилась, когда старший лейтенант напополам с дедом пересказывали ее выражения и ее стремление покончить жизнь самоубийством, унеся при том тысячи неповинных жизней. После чего журналистку увели в соседнюю комнату, где она поступила в распоряжение врачей и двух молчаливых субъектов не то из контрразведки, не то из ФСБ.
— Как — чушь? — даже чуточку оторопел Ветров. — Я сам слышал, и полковник Орлов говорил об ее словах.
— А то и чушь! — пояснил эксперт. — Говорите, девушка рассказывала о ломающей опоры системе «Крен» и протоколах «Экстра»? Так вот, нет на ЛАЭС никаких опор под реакторами, как нет и названных вами систем и протоколов! Это явная ложь. Вы вообще представляете, как можно организовать взрыв на современной атомной станции?
— Наверное, стержни из реактора вынуть, — без особой уверенности ответил старлей.
— Они, молодой человек, к вашему сведению, полностью не вынимаются, — оборвал эксперт. — Защита от дурака, если слышали такое выражение. Смею вас уверить: уже давно предусмотрены самые маловероятные ситуации. Проще говоря — ни при каких обстоятельствах ни один из реакторов станции взорваться не может. Даже в теории. Ни по технической неисправности, ни по халатности обслуживающего персонала, ни в результате террористического акта. Не мо-жет, — по складам повторил специалист.
— Но взрыв ведь был, — робко вставил Подколзин.
А Ветров с дедом, напротив, переглянулись с внезапно вспыхнувшей надеждой. Вдруг спутники узрели нечто иное, и там, в здании рядом с Сосновым Бором, все еще дерутся ставшие родными люди?
— Взрыв был, — уничтожил надежды голос эксперта. — По всем представленным мне данным — настоящий, если так можно выразиться. С грибом в атмосфере, вспышкой, радиацией и прочими прелестями. Тут двух мнений быть не может. И фотографии из космоса, и данные сейсмических станций, и замеры радиоактивности — все говорит о трагедии.
— Но как же так?.. — вопросил Роман.
Нет ничего хуже мгновенно возродившихся и сразу безжалостно убитых надежд.
— Мало ли? Скажем, доставить туда готовый ядерный заряд.
— А смысл? Тогда уж гораздо эффектней довезти его прямо до города, — возразил Ветров. — И жертв будет больше. Зачем обязательно взрывать рядом со станцией?
— Хотя бы для того, чтобы вывести ее из строя, — ответствовал Подколзин, но сам понял абсурд сказанного и умолк.
— С ядерным зарядом не было необходимости ввязываться в бой, — Роман не удержался, указал на противоречие в гипотезе. — Какая разница, взорвется он непосредственно на территории или в километре? К чему лишние трудности? Рисковать, гнать толпу на убой, что-то кому-то внушать, создавать зону молчания… Взорвали бы — и вся недолга.
— Ну, не знаю, — с нотками раздражения бросил эксперт. — Я в тактике террористов ничего не понимаю.
— Скажите, — после некоторой паузы спросил Роман. — Хранилище ядерных отходов взорвать было можно?
— Хранилище? — ненадолго задумался эксперт. — Пожалуй, да. Правда, для этого следовало бы провести массу работы. Как понимаете, это же не сваленный в кучу уран. Все отходы помещены в специальные герметичные контейнеры и расположены они друг от друга на полностью безопасном расстоянии. Но если их извлечь… Конечно, такая работа граничит с самоубийством, но, насколько понимаю, кроме самоубийц среди террористов никого не было. Но, повторюсь, проделать это очень трудно. А уж проделать незаметно — вообще невозможно.
Подполковник бросил в сторону Ветрова недобрый взгляд. Мол, умного из себя корчишь, старлей? Чином еще не вышел.
— Незаметно — как раз нетрудно, — отдельные картинки мозаики стали вставать в голове Романа на свои места. — Мы же все были заняты удержанием главного здания и непосредственно прилегающей к нему территории. А уж после попытки Батуриной… Мы же не знали, что это липа.
Помолчал и добавил:
— Да и журналистка, думаю, не знала тоже. Ей вложили в голову программу, мол, должна сделать то и то, и в результате получится это. А мы купились, как последние придурки. Очень убедительно смотрелось со стороны, да в горячке боя.
— И для этого неведомые организаторы даже пошли на разоблачение? — недоверчиво покачал головой подполковник. — Решились обнародовать свое тайное оружие — пси… — но выговорить слово не смог. — Ну, в общем, что умеют внушать? Или это вы придумали? Надо же как-то оправдаться!
— Нас они уже списали со счета. Вряд ли рассчитывали, что кто-то останется в живых. Атомный взрыв — и никаких свидетелей и подробностей.
— А была ли девочка? — вдруг спросил Подколзин. — Или вы все придумали в свое оправдание? Скажем, дезертировали, когда поняли, что долго не удержаться.
Роман промолчал в ответ на обвинение. Уж не этому холеному штабнику, время от времени поглядывающему за окно, упрекать кого-то в трусости.
Зато не выдержал дед. Благо, к числу подчиненных не относился. И вообще давно не состоял ни на каких учетах.
— Ты что сказал, драный батон? Думаешь, погон на пузо нацепил и шишкой стал? Ты там был, гаденыш, чтобы кого-то обвинять? Люди долг выполнили — как его понимали, жизней не пожалели, а ты что делал, холуй генеральский? Кофе тем, кто в чины вышел, подносил? Придумали мы? Я сейчас тебя самого придумаю! На всю свою поганую жизнь запомнишь!
И так грозен был привставший старик, что довольно молодой еще подполковник, годившийся не в сыновья — во внуки, — невольно попятился.
Эксперт посмотрел на разошедшегося деда с нескрываемым удовольствием. Когда еще увидишь такое?
— Да что вы? — пошел на попятную утративший последние следы лоска Подколзин, вид которого был жалок, и даже погон словно выцвел и сполз еще ниже. — Сейчас другие эксперты разберутся, составят заключение…
— Да тебя самого в заключение надо! Лет на десять, чтобы вежливости научили!
— Кого в заключение? — бодренько спросил объявившийся в комнате один из фээсбэшников — уже в годах и, судя по уверенности в себе, наверняка в немалых чинах. — Сейчас организуем!
— Вот этого, с погоном, — не принял шутку Сохан.
— Этого? А оно надо? В общем, психиатры утверждают — женщина подвергалась глубокому внушению. Настолько глубокому, что принцип его непонятен. Однако сам факт сомнения не вызывает. К сожалению, что именно было внушено, установить также не представляется возможным. Разве в стационарных условиях, да и то психиатры весьма сомневаются. Там еще какой-то блок стоит. Но факт налицо.
Факт был явно не из тех, которые способны радовать. Неведомый противник располагал некими возможностями воздействия, а вот насколько далеко они простирались… Страшно сказать, но ведь ген-изменениям теоретически могли быть подвержены все. А как определить, кто перед тобой, до момента срабатывания программы?
— У нас тоже все закончено. Правда, больше предположений. Даже на месте сейчас ничего не определишь. — Подколзин не столько рассказывал фээсбэшнику, сколько докладывал, что подтверждало гипотезу о чине.
— Хорошо. По факту взрыва доложите своему командованию. По журналистке пока не надо. Понятно?
— Так точно! — едва не вытянулся в струнку подполковник. Не сдержался, осторожно полюбопытствовал: — Контора решать будет?
— Нет, — скупо улыбнулся «чин». — Тут даже не наш уровень. Сейчас позвоню советнику президента.
Подколзина фраза впечатлила. Романа и деда — не слишком. Им было не до верховной власти.
— Разрешите? — Подполковник отправился звонить. Не в присутствии же посторонних связываться с начальством!
— А нам куда? — спросил Сохан.
А вот Ветрову было все равно. На него накатила апатия и усталость. Мучительно хотелось курить, но в здании штаба это было категорически запрещено.
— Подождите здесь, — отмахнулся фээсбэшник.
Они вообще тут был фактически ни при чем.
Старший лейтенант состоял на действительной службе и подчинялся своему командованию, дед вообще на данный момент являлся человеком вольным. Раз уж рабочее место испарилось в сиянии атомного взрыва. А эксперт по энергетике уже успел куда-то уйти. Вот у него-то дел было по горло.
— Отчего же не подождать? — Дед смерил взглядом Романа и понимающе вздохнул. — Что, тяжко?
— Есть немного. — «Немногого» было столько, что старший лейтенант едва не тонул в нем.
Все же погибли, и только он…
— Ничего, паря. Мы большое дело сделали. Теперь доставят нашу пленницу в какую закрытую клинику, да хорошенько разберутся, чем зомбя от обычных людей отличаются. И как с этими гадами лучше бороться. Они же маскироваться могут — не отличишь.
— Разберутся. — Роман сам понимал — доставленная информация настолько серьезна, что за нее не жалко отдать жизнь. Но жизни отданы чужие, а он-то тут. Сидит, ждет невесть чего. Военнослужащий без собственной части. Погибла родная группа. В полном составе. И Молодой, и Рыжий, и Батя…
Куда-нибудь да пошлют. Без дела не оставят. Если перед тем душу не вытрясут: как, чего и не превратился ли в зомби он сам?
В отличие от старшего лейтенанта, Сохану не сиделось на месте. Он встал, прошел к окну, долго смотрел на городской пейзаж, а затем покачал головой.
— Вот тревогу что-то не объявляют. Пока тут народ эвакуируешь… Хотя от нынешней власти всего можно ждать.
— Шила в мешке не утаишь, — машинально пробормотал Ветров. — А организованно они все равно ничего делать не умеют.
В его представлении, как и в представлении большинства, власть существовала отдельно от народа. Лучшее, что она могла делать, — это не мешать. А уж совершить нечто полезное для государства — не в сказке же живем!
— Почему же? А разрушать? — не согласился дед. Но вслед за тем его мысли повернули в сторону личного. — Тебе-то полегче. Мне еще решить надо, куда теперь? Дома больше нет, возвращаться некуда…
У Ветрова дома тоже не было. По другой причине. По малости чина не получил, обитая в офицерском общежитии. Туда вернуться он мог, а вот когда… Человек подневольный, не ведающий, что решит начальство. Да в нынешних условиях. Как бросят обратно, и детей потом иметь не сможешь.
Дверь открылась, пропуская вернувшегося фээсбэшника. Вид у работника Конторы был весьма задумчивый. Странновато для человека, по работе и должности своей обязанного скрывать эмоции. Такой не задумываться обязан, а одним волевым усилием видеть врага насквозь и сразу же принимать контрмеры. Без пауз, по наитию.
Кстати, вернулся-то зачем? Судьбой Романа обязан заниматься какой-нибудь кадровик, дед по возрасту своему вообще давно никому не нужен. Времена почета для стариков миновали вместе с прошлой властью.
Въевшаяся в плоть привычка заставила Романа встать. Старший по званию все-таки, пусть и не в форме, и вообще принадлежит другому ведомству.
«Чин» вел себя несколько странно. Словно был обескуражен полученными новостями. То пристально смотрел на Романа, словно пытался оценить, то, напротив, отводил взгляд. Неожиданно, вопреки всем нынешним запретам на курение в штабах, извлек сигарету, задымил, стряхнул пепел прямо на пол.
— Слушай сюда, старлей. — Фээсбэшник явно принял какое-то решение. — Сейчас вы с дедом выйдете отсюда, пока бардак, сделать это не трудно, — и уберетесь на все четыре стороны. Словно вас никогда здесь не было. Мобилу выкини. Можешь оставить здесь. И нигде, слышишь — нигде не светись. Заляжешь на дно, будто тебя вообще на свете не было. И во всяком случае — ты нигде никогда не служил. Уезжай отсюда, чем дальше, тем лучше. Спрятаться есть где?
Родители Романа проживали в Калининградской области. Перед тем как уйти из армии, отец служил в Советске. Там и остался, пока не удалось перебраться в сам Калининград. Обычная армейская судьба — дома-то никто не ждет, и податься просто некуда. Если же вспомнить про некоторую удаленность анклава, и что при следовании туда на поезде как минимум необходима транзитная виза…
— Разрешите доложить! — До Ветрова только сейчас стал доходить смысл прозвучавшего предложения. — Я нахожусь на службе и дезертировать с нее в такой момент не имею права.
— Какое дезертирство, старлей? — «Чин» поискал, куда деть окурок, не нашел, и затушил его в стоявшем у выключенного компа горшке с кактусом. — Тебе что, жить надоело? Короче, вот тебе вводная. На самом верху не все ладно. Подробностей пока не знаю, а тебе они вовсе ни к чему, но там явно кое-кто связан с нынешним делом. Даже не с делом — с этими вашими ген-измененными. И этот кто-то очень заинтересован, чтобы информация не всплыла. Короче, поступил приказ — соответствующие страницы из дела удалить, а вашу троицу как ненужных свидетелей убрать.
— Как?!
— Способ на мое усмотрение, — хмыкнул «чин». Только взгляд у него по-прежнему оставался пристальным. — Думаешь, после всех этих взрывов и трупов кто-то вспомнит о каком-то старшем лейтенанте? Погиб вместе с отрядом на станции — и точка. В общем, это все, что я могу для вас сделать. Надеюсь, они сами про все забудут и поисков не объявят.
— Но… — сказанное просто не вмещалось в голове.
— Времени мало. Я постараюсь разобраться кто и что, только на это требуется время. И понятия не имею, хватит ли сил? С системой порою бороться бессмысленно. Мы не в голливудском кино. В общем, беги, старлей. Будем надеяться, настанут лучшие времена. Чем дальше убежишь, тем лучше для всех. Если потребуется, я постараюсь тебя найти. А пока… Но запомни: я тебе ничего не говорил. Понятно?
— Так точно, — понятным пока ничего не было, более того, все напоминало театр абсурда, однако не похоже, чтобы фээсбэшник шутил.
Не та организация, чтобы высокопоставленные сотрудники занимались розыгрышами.
Только наверху — это как?
— А раз понятно — действуй, мать твою! Если пожить еще хочешь. Считай, твоя служба отныне — сберечь себя и объявиться, только когда потребуешься. Это — приказ. И девицу с собой захвати.
— Слушаюсь! — все так же оторопело отозвался Ветров.
Зато явно не удивился Сохан. Словно подсознательно ждал какого-то подвоха. Потому шагнул к старшему лейтенанту, положил руку тому на плечо. Сказал Ветрову, почему-то повернув голову и глядя на фээсбэшника:
— Пошли, сынок.
Автомат, валявшийся на стуле, дед тоже не забыл прихватить. Будто имел полное право разгуливать с оружием в руках.
— Поторопитесь. Пока город не перекрыли, — бросил на прощание «чин». — И — удачи! Давайте.
— Спасибо, — машинально отозвался Роман.
Случившееся не помещалось в голове, однако он уже начал действовать. Приказ для военного человека свят.
Самое странное — им действительно удалось выбраться из штаба без затруднений. Охранники, та самая пара амбалов, лишь вздрогнули, увидев Ветрова, и сделали вид, будто ничего не замечают. Им явно не хотелось связываться с нервным спецназовцем еще раз.
«Опель» так и стоял чуть в сторонке, где был оставлен. Да и кого заинтересует машина? Мало ли кто и когда подъехал? Имеет право. Наверное.
— Дела… — пробормотал Сохан, привычно усаживаясь на заднее сиденье рядом с безучастной журналисткой.
Ожившая было Батурина после общения с психиатрами словно наглоталась наркотиков и теперь снова не реагировала на окружающее.
— Надо деньги в банкомате снять. — Роман действовал во многом на автопилоте, но голова потихоньку начинала работать, намечая ход ближайших действий.
Он еще поблагодарил судьбу, что на счету имелись кое-какие сбережения. Трат в последнее время особых не было, образовалась небольшая сумма, которой должно было при удаче хватить месяца на два. А если экономить — на три, а то и четыре.
Но это уже будет видно.
Город все еще был сравнительно пустынным. Уже заработали дворники, появились автобусы и машины, но до часа «пик» оставалось не меньше часа.
Еще бы решить, куда ехать! Что из города — понятно, а потом? И видок у всех троих еще тот! Перемазанные, журналистка вообще в форменной куртке с чужого плеча…
В общагу бы заскочить. Взять кое-какую одежду в дальнюю дорогу.
И вновь тот же вопрос — куда?
Улицы проплывали мимо, и только ответа все не было.
— Есть у меня одно местечко, — словно понял сомнения Ветрова Сохан. — Помнишь, я о дружке-летчике рассказывал? Вот к нему и надо отправиться. Он в Белоруссии живет, там нас вовек не найдут. Только я и Юрик туда дорогу знаем. Кругом лес, глухомань… Только б добраться…
Знать бы, где упасть…
Но город остался за спиной, никто не задерживал и не останавливал одинокую машину, и только не исчезал вопрос: «Да что вообще происходит? Конец света, что ли? По крайней мере, очень похоже».
Так близко к Бункеру Мари еще никогда не подходила. Издалека он выглядел нескладной бетонной коробкой с несколькими узкими окошками, где редко зажигали свет. Вблизи же оказалось, что стены здания на самом деле возведены из массивных каменных блоков, каждый размерами со средний грузовик. Архитектура чем-то напоминала Медумскую пирамиду в Египте, где Мари нередко бывала по делам. Такой же покатый фасад, сужающийся кверху на торцах и переходящий в более узкую секцию. Причем видела девушка только левую сторону одной из стен Бункера и даже не могла себе представить истинных его размеров. «Окошки» оказались прямоугольными нишами в стенах без намека на стекло. Да и зачем оно так глубоко под землей? Верхушка строения, сужаясь, терялась где-то в угрюмой вышине. Мари почему-то представила, что крыши у Бункера на самом деле нет, что он поднимается на километры вверх и вздымается где-то над поверхностью в виде полуразрушенной ветрами настоящей пирамиды.
Скрывая периметр от взглядов любопытных «зэков», прогуливайся такие неподалеку, строение окружал бетонный бордюр полутораметровой высоты. Позади него дежурили солдаты. Девушка с удивлением отметила несколько крупнокалиберных пулеметов и без числа более мелкого оружия. Каждый охранник Бункера имел прибор ночного видения, хотя и не пользовался им — света здесь хватало. Часть бойцов отдыхала в спальных мешках и палатках, размещенных вблизи от стен «коробки». Там царило некоторое оживление. Парни разгуливали под натянутыми тентами, тихо переговаривались и прихлебывали чай. Кто-то даже смеялся, но прерывисто, точно боялся, что его накажут, и закрывал себе рот.
Их окликнули.
— Из Четвертого сектора, — скучным голосом сообщил «проводник».
— Снова голова болеть будет, — посетовали ему в ответ из маленькой группы военных. — Слушай, а у тебя тоже башка болит, когда этих девок «фаршируют»?
Сопровождающий оставил вопрос без внимания. Коротко рявкнул Мари «вперед» и зашагал дальше. Вооруженная и оттого осмелевшая бельгийка проплыла мимо солдат с гордо поднятой головой. Теперь она могла постоять за себя. По крайней мере, она старалась в это верить.
Позади военного лагеря располагалась площадка шириной метров в пятьдесят. Здесь и далее светильников не было. Пришлось идти, не отрывая взгляда от спины сопровождающего. Осторожно ступая в кромешной темноте, Мари заметила, что на самом деле площадка не совсем пуста. Каждые несколько шагов здесь торчали мелкие, высотой до колена, обелиски — заточенные каменные зубья. О том, каково их предназначение, можно было только догадываться. Ближе к центру пещеры все больше ощущалась аура древности, захватывало дух, словно при виде храма или величественного памятника. В целом, даже еще не войдя на широкую террасу, где начинались ступени к Бункеру, Мари утвердилась в мысли, что Убежище не создано правительством Израиля с нуля, а построено на базе какого-то сакрального сооружения. Каким образом удалось утаить от общественности наличие такой громадной пещеры и здания в нем, девушку не интересовало. Если надо, держава спрячет и слона на квадратном сантиметре.
— А почему голова должна болеть? — как можно более тихо спросила Мари, вспомнив разговор военных. — И что значит «фаршируют»?
Конвоир не ответил. Он размеренно шел вперед, не глядя под ноги, словно вокруг не сгущалась темень, а ярко светило солнце. Что-то в его поведении показалось странным. Недавно помог советом, подсунул нож и вдруг стал молчаливым. Вокруг же — никого!
— Я должна молчать? — еще тише прошептала Мари. Сделала маленький шажок и потрогала спутника за локоть.
Солдат вдруг повернулся, и девушка сжалась в панике. Дрожащие пальцы нащупали под резинкой пижамы нагретую от тела рукоятку.
Конвоир улыбался. Искренне и открыто, как маленький ребенок. Глаза горели настолько неподдельной радостью, что Мари не сомневалась: перед ней душевнобольной. Она отступила назад, и тут же подверглась приступу нового ужаса. О Господи!..
Под ногами раскинулась бездна: Мари и сопровождающий стояли буквально в пустом пространстве, вокруг плескался холодный воздух. В пяти шагах позади виднелся край каменного выступа. Там заканчивался пол центральной пещеры. За спиной Конвоира высилась площадка, еще дальше вырастала исполинская стена Бункера. Между выступом и площадкой — совершенная пустота. Ни намека на твердый пол или хотя бы узенький мостик. Они парили, не падая, словно тьма вдруг сгустилась и придерживала их за плечи. Далеко внизу, куда не хватило духу посмотреть, слабо отсвечивали зеленые огни — привычные светильники-полосы, только более мощные. Наверняка там располагался другой уровень.
Меньше всего Мари сейчас хотелось думать про загадки Убежища. Голова закружилась, окруженная пластами темноты. Душа ушла в пятки, и следом незамедлительно появилось чувство стремительного падения. Ноги словно провалились, если можно провалиться, повисев сначала в воздухе без каких-либо приспособлений для полета. Мари захлебнулась беззвучным вскриком и обеими руками вцепилась в солдата. Тот безучастно смотрел на нее, кончики раздвинутых в улыбке губ даже не дрогнули.
— Господи… — простонала Мари, не чувствуя опоры под ногами и судорожно цепляясь за изменившегося Конвоира. — Господи…
В глазах осклабленной маски счастливого идиота появилось осмысленное выражение. Сначала испуг, затем соболезнование.
— Смотри только на меня, — не переставая улыбаться, промычал «проводник». Говорил он сквозь зубы, как будто был в силах контролировать только голосовые связки, но не лицо. — Закрой глаза и иди за мной. Еще один шаг, и я не смогу тебе помочь. Твои эмоции оттесняют изменение, забудь о них. Мы слишком близко…
Не найти такой тяжести в мире, какую Мари пришлось поднять на рычаге своей паники и чувства самосохранения. Нижняя челюсть перестала слушаться, заплясала, мелко стуча о верхние зубы. Мышцы ослабли, и девушка не обмочилась только потому, что справила нужду минутами ранее. Все силы она перенесла на скрюченные пальцы, раздиравшие солдату одежду. Подняла голову вверх и, стараясь не видеть бесконечную стену Бункера над головой, на цыпочках сделала шаг вперед, прижалась к солдату. В ноздри ударил запах мужчины. Далеко не такой приятный, как у Давида, но успокаивающий.
«Не упала! Господи, я не упала! Если ты есть на самом деле, я готова поверить в тебя. Только забери меня из этого ада!»
— Что это?.. — прохрипела бельгийка, когда мир перестал кружиться и оказалось, что ни Бункер, ни края пропасти никуда не унеслись.
— Их защита, — выдавил сквозь улыбку солдат. — Первый барьер их уродской защиты. Пропускает только ген-измененных.
Мари постаралась игнорировать мысль о том, что ее могли не пропустить. Тогда упала бы? Пролетела бы чертов километр сквозь чертово подземелье и разбилась бы в бифштекс у основания чертового Бункера? Или под ногами какой-то оптический фокус? На самом деле они идут по зеркалу, а очерчивающие дистанцию огоньки резвятся сверху… Нет, далекие светильники видны только на глубине, а подошвы казенных тапочек действительно висят в слегка пружинящей, точно вылитой из идеально прозрачного желе, пустоте.
С губы сорвалась капелька слюны. Чудом удалось заметить сквозь тьму, как она пролетает мимо ноги и растворяется в мутном воздухе. Мари сглотнула.
— Пошли, — донеслось до оглушенного ужасом сознания. — Если заметят, что ты вышла из транса, тебе ничто не поможет.
Солдат повернулся, двинулся к Бункеру. Сейчас он уйдет! А она останется в этом месте, куда более страшном, чем Комната Развлечений и душевая. Нет!..
Отчаянно зажмурившись и уцепившись теперь за куртку провожатого со спины, Мари подалась за спутником. Надо идти настолько близко, чтобы щекой чувствовать тепло его тела. Тогда не так страшно. Тогда он будет ответствен, если что-нибудь случится.
В мысли неожиданно вкралось безразличие.
«Все равно, что сейчас произойдет. Я упаду и разобьюсь. Или меня изнасилуют и убьют. Возможно, меня „нафаршируют“, и охранники заработают головную боль. Все равно… Хуже быть не может. Я обречена. Я готова принять то, что уготовило для меня Убежище. Умру. Но у меня есть нож… Нож!»
Воодушевившись, Мари и не заметила, как ступила на твердую поверхность. Терраса плавно поднималась вверх, ведя к узкому проему, рядом с которым неподвижно застыли двое солдат. Несмотря на то что здесь не было никаких светильников, девушка сумела разглядеть мельчайшие черты лиц постовых. Оба щерились такими же аномально счастливыми улыбками. Остекленевшие глаза без движения смотрели вперед.
Конвоир уверенно подтолкнул бельгийку под локоть и вернулся назад. Входя в темный коридор, Мари не удержалась и посмотрела на своего «проводника». Неожиданный помощник (помощник ли на самом деле?) удалялся, затянутая в камуфляж фигура спускалась по ступеням все ниже. Скоро темнота сомкнулась над черноволосой головой. Он ни разу не повернулся. Сказал бы хоть одно слово, приободрил… А был ли он вообще тем самым человеком, кто помог Мари в душевой кабинке?
Коридор наполняла такая тишина, что было слышно, как снаружи посвистывают ноздри охранников. Вдалеке виднелся слабый огонек. Гранитные стены и потолок (девушка почему-то не сомневалась, что Бункер построен из тесаного гранита) угрюмо сдавливали пространство. Казалось, пройди немного дальше, блоки сомкнутся с плотоядным чавканьем, пережуют твое тело и выплюнут вон — к ненавистному Убежищу. Кое-как поборов свой страх, Мари попыталась войти поглубже. Но коридор, к удивлению, не пустил.
Темнота вдруг стала твердой и упругой, совсем как пространство у подножия Бункера. Девушку сдавило со всех сторон, в висках заломило. Не осталось даже сил закричать — воздух мгновенно вышибло из легких. Чувствуя, что теряет сознание, Мари послала проклятье чертовому солдату и ненужному теперь ножу. Затем пришла лишь дурацкая мысль: «Как я выгляжу со стороны? Наверняка нелепая смерть застанет меня вот так — с вытаращенными глазами и отвратной прической». Ноги налились премерзкой слабостью.
— Система не пускает? — спросили удивленно у самого уха. — Ну, это мы предвидели.
Что-то ледяное коснулось руки. Хватка невидимых тисков мгновенно исчезла, словно и не было ничего. Каким-то чудом удалось устоять на ногах и даже не прислоняться к едва наклонной стенке коридора.
Сквозь кровавый туман перед глазами девушка разглядела неправильный овал, увенчанный серебристой дугой. Целая минута ушла на то, чтобы осмыслить — перед ней физиономия Управляющего. Он гладил ее по свободному от рукава пижамы предплечью — холодными пальцами, которые сперва показались ледяными.
Старик улыбался, но не фанатически, как охранники, а по-обычному. По-человечески, что ли? Гладко выбритое лицо прямо лоснилось от чувства собственной значимости. Разило дорогим, но абсолютно неприятным Мари одеколоном.
— Не обращайте внимания, милочка, — сказал Управляющий, доверительно наклоняясь. — Вас не пускало потому, что вы еще до конца не изменились. Так что пришлось подсобить. Ах, вам сделали больно? Давайте не обижаться. К сожалению, Система ошибок не приемлет. У нас тут все на таком уровне, что даже НАСА позавидует. Вы ведь помните НАСА? Аэрокосмическое агентство почивших в мире США. Могущественнейшая организация, доложу вам. А как бесславно капитулировала, изменив название и слившись с европейской сестрой. Ну да что я, вправду, болтаю на пороге. Проходите, милочка. У нас еще будет несколько часов, чтобы наговориться. Вы ведь не против?
Все время, пока из старика извергался поток слов, Мари хранила молчание. Мрачное удовольствие наполняло ее. Тот, кого она считала виновным во всех своих злоключениях, стоял в каком-то шажке. Только вынь смертоносную полоску металла — и вонзи что есть мочи ему… куда-нибудь. Но не было пока ни нужных сил, ни требуемой злости. Как и того неизвестного науке толчка, который заставляет женский мозг не подчиняться логике. Кроме того, несмотря на исходящую от Управляющего опасность, Мари терзалась неожиданно возникшим в ней любопытством. Ведь интересно же, черт бы побрал этого старикана!
— Вот сюда, сюда, — бормотал одетый в белые рубашку и штаны Управляющий, продвигаясь в потемках. Он без опаски подставлял девушке спину, не подозревая, насколько рискует. — Идите за мной. Да что вы остановились? И-ди-те за мной!
Коридор внезапно вывел их в квадратную комнату с низким потолком. Светильников здесь не было, но казалось, что стены испускают слабый зеленоватый свет. По крайней мере, можно было рассмотреть скудные детали интерьера. По углам стояли широкие каменные скамьи, без намека на мягкие сиденья или подголовники. В центре — пустой бесхитростный стол и стул с высокой спинкой, также вырубленные из камня. Потолок над ними выгибался, образуя правильную сферу. К сожалению, не большую и красную, как запомнила Мари, а обыкновенную, сходного цвета со стенами.
— А вот и мои апартаменты, — с некоторой гордостью изрек хозяин странного «кабинета». — Да вы не обращайте внимания, что здесь все так просто. На самом деле эта комната — верх мечтаний каждого измененного. Представляете?
Девушка представляла что-либо с трудом. Она видела обыкновенную конуру, обставленную недвижимой мебелью из гранита или песчаника (при таком освещении не разберешь). Из разряда тех, какие видела когда-то внутри египетских пирамид. Управляющий казался ей сейчас доисторическим троглодитом в миниатюрной пещере. Глядишь, вытащит кривой зазубренный нож и перережет горло. Необходимо нанести упреждающий удар!
Но удара не последовало. Мари не могла атаковать хотя бы потому, что до конца не разобралась в происходящем. Убьешь его, и что? Как потом отсюда выйти, если воздух в коридоре раздавит тебя, словно букашку? Подумала и ужаснулась: еще несколько дней назад даже предположить не могла, что вот так скрупулезно будет планировать убийство.
— Да вы не стойте. — Управляющий указал жестом на скамью. — Располагайтесь. Могу предложить вам выпить. Молчите? Ах, да что это я? Вы ведь под влиянием… Жаль, милочка, жаль. Мы отлично поболтали бы, будь вы изменены, как я.
Мари бережно подхватили под локоть и, пробормотав «усаживайтесь», опустили на твердое сиденье. Она замерла в напряженной позе, тупо глядя вперед. Краем глаза следила за Управляющим, готовая выхватить свое нехитрое оружие.
Старик взгромоздился в кресло у стола. Тяжело вздохнув, сложил руки на коленях — словно фермер, уставший после дел по хозяйству. Помолчал, переставляя ногу с пятки на носок и обратно.
— Знаете, — признался он тихим голосом; куда и девалась похвальба, — мне никогда не везло с женщинами. Жена не в счет, конечно. Я даже рад, что это вечно ноющее бесхребетное создание попало на растопку. Я первое время горевал… да. Но позже уяснил: да это же мой шанс. Понимаете, о чем я?
Мари внимательно разглядывала стену.
— Вы уж извините, что я с вами вот так… В иное время могли бы попробовать по-другому. Выпить вина, поболтать. Ну, как обычные люди…
Управляющий неуверенно поерзал. Все время он старался не смотреть на девушку прямо. Бросал неловкий взгляд и тут же опускал глаза.
— Вы первая, с кем я решился поговорить за этот месяц. Что-то во мне осталось… неприятное. Какая-то мелочь от прежнего меня. Свербит, понимаете? Никак не могу блокировать это ощущение. Думал, когда Ева растворится, мне станет легче. Так нет, все равно иногда беспокоит… Вот смотрю в Убежище на подготовленных к ген-изменению особей, а оно все свербит, словно и не знаю, что они лишь расходный материал и годятся только для растопки. Б-р-р… Особенно мешает, когда начинается работа Инкубатора. Излучение так и хлещет, до ломоты в висках. Так тоскливо становится, будто я еще человек. Возможно, даже жалею этих девочек, съедаемых заживо своими детьми. Даром, что Систему наладили всего пару дней назад. Ужасное чувство, милочка. Уверен, именно из-за него я колебался, и первые три роженицы получили материал от более низких по изменению мужчин… Хоть и знаю, насколько важны эти дети в судьбе нашего мира. — Он прикрыл глаза и шумно выдохнул. — Трудно, милочка. Мне очень трудно… Остальные работают с группами по десять тысяч человек, а я всего лишь с несколькими сотнями. Но, думаете, от этого мне легче? Ведь думаете?!
Мари едва не подскочила, когда старик внезапно повысил голос.
— А вот не думайте! — прикрикнул Управляющий. Кулаки его сжимались, постукивали по коленям. — Остальные ведь только с Накопителями работают. Закинули особь в растопку — ж-жух — и подзарядились. У меня же задача совершенно другая. Вывести новый вид Защитников! Это вам не шуточки. Я более тонко изменился, чем остальные. Можно сказать, я почти к Отцам приблизился! Представляете?
Голос его снова стих.
— Когда меня нашел т-импульс Отцов, я влачил свои дни в одном из департаментов при министерстве. Никчемный клерк, не в силах даже накопить на приличный дом. Да… С женой-неумехой, без детей. Полный ноль, если быть откровенным. Признаться, это меня немного смущало, но я всегда чувствовал, что могу достичь невероятных высот, недоступных обычному смертному. И, не поверите, достиг. Всего-то надо было иметь определенный набор хромосом! Хоп — запустилось ген-изменение. А дальше все как по маслу. Опустим всякие мелочи вроде оптимизации мыслей и физиологического моделирования. Главное — это подсоединение к Системе! Сегодня вам на краткий миг удастся почувствовать, что это такое. Вы ведь не возражаете?
Бельгийка возражала изо всех сил. Еще больше требовалось, чтобы не сдвинуться с места.
— А хотите, я вам покажу, что вас ждет? — спросил Управляющий, сверля Мари пламенным взглядом. Ответа, конечно же, не получил.
Что сделал старик, девушка не поняла. Но каменная полусфера на потолке вдруг стала прозрачной. К ней из головы и солнечного сплетения Управляющего потянулись тонкие лиловые дымки. Вместе с тем комната стремительно расширилась до размеров футбольного поля, мимо пролетели контуры стен и десятки комнат-ячеек, где находились призрачные тени. Мари показалось, что ее сознание взрывается мелкими осколками и становится ничтожной частичкой чего-то… невозможного, бездушного, но живого… Бункера, действительно оказавшегося пирамидой. Мозг не воспринимал визуальную картинку, он словно стал вдруг всевидящим и всезнающим в пределах этой пирамиды. Время потеряло свой счет, девушка даже перестала дышать. Она потонула в величии и мощи комплекса, назначение которого оставалось для нее загадкой. Кажется, вскрикнула от неожиданности, но вряд ли была услышана — старик всецело отдался контакту с полусферой. Его лицо буквально излучало восторг, губы расползлись в знакомой уже идиотской ухмылке. Противясь, хотя и не зная чему, Мари невольно осознала, что также дрожит от счастья.
Истинные размеры Бункера угнетали воображение. Даже один его уровень, отделенный от остальных иссиня-черными пятнами какого-то вещества, оказался невероятно большим. За гранями пирамиды шевелилось бесцветное пламя. Оно пахло — не выглядело и не воспринималось, а именно пахло — влажной после дождя сиренью. От него тянуло бесконечностью и молчаливой угрозой — наверняка система защиты. Пространство вне было совершенно черным, никаких светильников. Однако в нем проступали скопления разноцветных точек (некоторые двигались), расположенные идеальным кругом. От них к Бункеру текли мириады паутинок, завивались в более плотные нити, растворялись в стенах. Здесь, между каменными блоками, ползла цветастая ткань, образованная паутинками и нитями. Она обволакивала грани пирамиды, бежала вверх, к острой вершине, где свивалась в плотный кокон с центром в красной сфере.
С ленцой пришла мысль о чем-то важном. Мари некоторое время не понимала, где находится и что происходит. Затем кое-как припомнила слова Конвоира. А ранее что-то говорил Давид…
Растворяться сознанием в утробе каменного исполина было необычайно приятно. Где-то вдалеке осталась физическая оболочка, теперь ненужная. Словно лезвием гильотины отрубило все проблемы и страхи. Стало уютно, как у мамы под сердцем. Как в те дни, когда еще не родилась. В теплом чреве, досыта накормленная пуповиной…
Мари соединялась с Бункером, становилась его частью. А он становился ею — бездумный гигант, направленный вершиной куда-то в вечность. Маленькая испуганная девушка, заблудившаяся в темноте среди злых мужчин. Живая плоть и камень. Незримый сгусток энергии, танцующий в граните.
Серая тень в одной из комнат-ячеек вдруг потянулась к ней. Хлестнула колкая молния. Иди сюда — я тебя съем! Что-то потащило девушку вниз. Там было очень страшно: вместо парения и теплоты из камня оскалилось небытие. Тень призывала ее к себе. И в планах тени были явно недружественные отношения.
Мари могла бы закричать, если бы имела тело. Заметалась в ужасе, осознав, что бесплотна и превратилась в одну из резвых паутинок. Обреченно подумала, что умирает. И в тот же момент, перед смертью, вспомнила.
Я должна понять, что здесь происходит. «Ищи большую красную сферу». Вокруг творится странное. «Мне больно говорить об этом, но человечество погибло…» Надо сделать так, чтобы Система Инкубатора не смогла работать…
— Жаль, что вы не в силах оценить этой красоты, — сказал Управляющий. В похожем на кресло образовании прямых линий полулежала его тень противной серой окраски. Несло от него как из помойной ямы: подлостью, похотью и смертью. — Очень жаль, милочка. Наверное, видите только черноту, отчего вам искренне соболезную. Вы не изменились до конца. Вас потому и отобрали — благодаря генетическим мутациям особи из Четвертого сектора частично невосприимчивы к колебаниям т-энергии. Ах, знали бы вы, как это прекрасно — чувствовать единение с Системой! Забываешь обо всем, даже атрофированные остатки человека в тебе умолкают. А хотите посмотреть, насколько прекрасен процесс инкубации?
Сознание стремглав полетело сквозь пространство. Комнаты-ячейки, тени в них, паутинки и разноцветные точки снаружи слились в беспорядочно разбросанный калейдоскоп. В его хаотической неправильности действительно было что-то завораживающее. Но в самом полете было мало приятного. Мари твердила себе: «Выбраться отсюда! Сфера! Выбраться отсюда…» — и за те крошечные отрезки секунды, пока Управляющий тащил ее куда-то на экскурсию, уже в который раз пожалела о своем решении забраться в Бункер. Она уже рассталась с надеждами осознать себя в физическом теле и возносила молитвы к Богу, в которого не верила, чтобы все поскорей разрешилось.
— Замечательно — мы успели! Как раз заканчивается первый этап, — прокомментировал Управляющий. — Некоторые называют его фаршировкой.
Внизу, в одной из комнат-ячеек, на каменном столе находилось размытое ярко-желтое пятно, очень теплое. С выпуклого потолка к нему тянулись разноцветные паутинки. Тоненькие, они утолщались, перевиваясь там, где у пятна были напоминающие руки, ноги и голову отростки. Чуть выше соединения отростков-ног кружился мелкий красный шар.
— Вам повезло, милочка, — промурлыкал Управляющий. — Вы станете свидетельницей зачатия новой жизни.
К пятну приблизилось другое — темно-синее. Крупное, с более массивными отростками. Мари ощутила, что веет от него как от старика — похотью и злостью. Вместо красного шара оно обладало ядовито-зеленым треугольником.
— Замечательно! — заметил Управляющий, когда темно-синий силуэт навалился на желтое пятно.
Мари с отвращением поняла, что там, внизу, бесстыже раскинув ноги, лежит неподвижная Лиза. И делит каменный стол с нею кто-то из тех, кого программировали в Комнате Развлечений. Программа воспроизведения потомства. Для чего?
Бункер молчаливо успокоил девушку. Не все ли равно? Ведь скоро и твое тело окажется там, повитое цветными паутинками. Сознание вольется в могущественные грани пирамиды. И будет легко. Будет беззаботно.
— А теперь самое интересное, — с явным удовольствием распинался Управляющий.
Темно-синее пятно куда-то внезапно исчезло, причем настолько быстро, словно испарилось в янтарном свечении Лизы. Паутины заиграли, задвигались, впитывая исходящую от Бункера силу.
На задворках сознания Мари заметила, что в четырех комнатах-ячейках — Накопителях, размещенных по углам пирамиды, бьются в конвульсиях десятки других пятнышек — таких же по цвету, как те — из Убежища. По гранитным стенам прокатилась волна предсмертного спазма. Там в страшных мучениях умирали люди. Их уходящие силы, клокоча и беснуясь, текли по гранитным артериям Инкубатора в комнату Лизы.
— Для инкубации необходим хороший приток энергии, — пояснил старик. — А во время смерти одной слабоизмененной особи высвобождается больше т-потенциала, чем при одновременной работе тысячи спортсменов на тренажерах. Представляете? Всего-то надо вырезать сердце у одного человека, чтобы получить потенциал огромнейшей мощи. К сожалению, вы не в состоянии оценить величие этого процесса. А ведь т-энергии мы получаем так много, что с избытком хватает для наших целей. И, что самое главное, роженица расходует ее очень быстро — наши противники даже не успевают засечь излучение.
По сравнению с инкубацией даже процесс преобразования т-энергии в банальное электричество для Комнаты Развлечений — детская забава. Глядите! Началось!
Вокруг Лизы клокотали целые леса паутинок. Тело еврейки обволакивало плотным разноцветным коконом, со временем он утончился и исчез. Мари отстраненно наблюдала, не найдя в себе сил, чтобы удивиться или ужаснуться, как у Лизы стремительно растет живот. Внутри него нестерпимо сияло что-то золотое.
Видение прошло. Бельгийка обнаружила, что неподвижно сидит на скамье в «комнате» старика. Управляющий находился рядом. В данный момент он занимался тем, что гладил Мари по груди и заглядывал ей в глаза.
— Чудные дела творятся, вы не находите? — шептал воздыхатель. — Отцы еще и не на такое способны. Вот ступили под эти своды обычные люди, каких на Земле — миллиарды. Зато теперь… Нет, тела внешне такие же, только что значит тело? Даже генетически здесь совершенно другие существа. Хотя что я вам говорю? Вы же слов таких наверняка не знаете. А уж представить себе… И если бы только это! Например, сейчас вы забеременеете — прямо как та девица. Понесете, как говорят набожные евреи. Думаете, будете девять месяцев вынашивать в себе новую, во всех смыслах, заметьте, жизнь? Вот и нет. Мы ждать не можем. Простое ускорение темпорального поля — и через несколько часов ваша миссия выполнена. Последствия? Ерунда. Отработанный материал никому не нужен. Даже такой привлекательный материал.
Руки Управляющего медленно легли на бедра девушки. Замерли, словно приберегая сладкое напоследок.
В ушах Мари нестерпимо грохотало сердце.
— Вы уж простите меня, милочка. Я немного соврал, когда мы говорили с вами о моем сыне. Вы уже поняли — да? — мальчика для меня придется родить именно вам. Но должен признаться, что пока не готов для этого. И дело даже не в Еве, которую еще помнит моя человеческая часть. Видите ли, для инкубации необходим весь заряд самца, то есть полное его растворение. А я не слишком хочу раствориться во благо Отцов. Честно сказать, я планирую, и к тому же весьма недалек от этого, к ним присоединиться. Представляете? Я стану одним из Них! Ну а с сыном получается некоторая неувязка. Вполне, впрочем, решаемая. Сейчас я передам вам свою память человеческим методом. Вы же не против, правда? А потом, когда толстушка растворится, на ее место ляжете вы вместе с назначенным для этого низшим измененным. Получится, что генетически ребенок будет мой, а т-энергию он почерпнет от другого. Как вам моя идея? Хороша?
Идея Мари понравилась до икоты. Почувствовав на коже грязные лапы сумасшедшего ублюдка, она содрогнулась и вернулась к реальности. Ладонь легла на бугорок под резинкой пижамы.
— Твоя идея? — хрипло переспросила бельгийка таким тоном, что сама не на шутку испугалась. — Ничего отвратительнее в жизни не слышала.
Лезвие вонзилось старику в плечо. Управляющий пискнул и отшатнулся, ударившись затылком о стену. Влага расползлась по рубашке, коверкая белизну грязно-бурым пятном.
— А тебе — нравится? — зашипела Мари, крепко зажимая рукоятку и склоняясь к старику. Теперь еще удар — на сей раз поточнее. — Нравится вырезать сердца у людей? Для чего? Для ускорения родов? Хочешь использовать невинных детей для чего-то еще более страшного?! Или просто желаешь побыстрее заселить планету по-новому?
К изумлению девушки, старик очень быстро оправился. Скорее всего, его испуг был реакцией на неожиданность, чем на ранение. Он даже не прикрылся рукой, чтобы зажать кровоточащую полосу. Спокойно наблюдал, как Мари заносит руку для второго удара и тут же опускает, не в силах этого делать.
— Вы ведь сами это чувствуете, да? — ровным голосом спросил Управляющий. — Чувствуете, что дети нам необходимы. Ведь они — ключ к спасению! Без них…
— Я чувствую одно, — призналась Мари. — Желание, чтобы вы катились в ад вместе со своими Отцами! Раз миру пришел конец, дайте ему спокойно погибнуть.
— О, — как ни в чем не бывало заметил старик, — мир не погиб. Он пока еще относительно цел. Но в ближайшее время наступит такое, чего ваши маленькие женские мозги будут не в силах постичь. А мы с вами постараемся этому помешать. Поэтому будьте добры, вернитесь в состояние транса. Вер-ни-тесь.
Позвоночник налился колкой усталостью. Руки задрожали. Стало так же гадко, как в Комнате Развлечений.
«На меня опять влияют! Нет!..»
В течение какой-то микросекунды длилась внутренняя борьба. Не потревожить совесть и не убивать или превратиться в зверя… Затем последовал точно выверенный удар. Для того чтобы вновь не оказаться во власти Бункера, смотрящего на нее глазами старика. Чтобы остаться собой.
Нож провел широкую полосу на щеке. Ударился о твердое и глубоко вошел в глазницу Управляющего. Руки обагрились горячим. Старик остался сидеть — ровно, будто прибитый затылком к стене. Уцелевший глаз полузакрылся, зрачок смотрел вниз. Никаких конвульсий, свидетельствующих о смерти.
Мари была хорошим медиком и без труда нашла бы, куда ударить точнее. Причем так, чтобы не видеть последствий своего поступка. Однако она проделала это впервые, дрожа и стараясь не закричать. Эмоции взяли верх над сознанием, и, чтобы не смотреть в залитое кровью лицо своей жертвы, девушка бросилась вон из комнаты. Даже не заметила, что в пальцах сжимает липкую рукоятку.
Речушка была мелкой. Курица перейти ее вопреки пословице не смогла бы, но вот корова — вполне. В самом глубоком месте вода доходила Роману до пояса, хотя спецназовец отнюдь не мог похвастаться высоким ростом. Шириной речка была — доплюнуть до противоположного берега. Пожалуй, даже против несильного ветра. Ни поплавать, ничего. Разве что комаров покормить.
Рыбы здесь не было — это Ветрову сказали еще в первый день. Откуда ей взяться на таком мелководье? Хоть бы омуты какие попадались.
Но, как известно, смотреть на текущую воду человек может без конца. Особенно если других дел у него нет. Или — почти нет в сравнении с предыдущей жизнью. Поколоть дрова, помочь с огородом, приготовить обед. Опять-таки больше помочь с его приготовлением… И все равно остается время, которое просто некуда девать.
Сиди на небольшом взгорке да смотри, как медленно утекает куда-то вода…
Ветров сидел, вспоминал в очередной раз да курил. Благо, сигареты еще имелись.
Как ни странно, добрались беглецы сюда относительно благополучно. Власти явно не спешили объявлять о катастрофе. Город лишь просыпался, не ведая о постигшей его беде. Дорожная полиция не обратила никакого внимания на уезжающий «Опель». Правил Роман старательно не нарушал, останавливать его не было причины. Едут люди куда-то, и хрен с ними. Всех проверять никакого здоровья не хватит. Суета придет позднее, когда станет известно о предутренней катастрофе, и толпа решит ломануться подальше от обжитых мест. А пока… Все тихо, скромно, благополучно…
Имелось какое-то неприятное чувство. И Ветров, и Сохан впервые оказались в роли нарушителей закона и каждую секунду ожидали каких-то эксцессов. Погонь, перекрытия магистрали — всего того, что щедро демонстрируют в подобных случаях фильмы. Но то ли оставшийся неведомым благодетель из органов рапортовал о выполнении приказа, то ли в общей сумятице, которая в отличие от мирных горожан наверняка царила среди людей служащих и государственных, все позабыли про какого-то старшего лейтенанта…
В противном случае Роман не знал бы, что делать. Документов на «Опель» нет, оправдания, мол, спецназовец едет по служебной надобности, примут вряд ли, а прорываться с боем…
И машину не бросишь. Перекладными всяко выйдет намного дольше, уже не говоря, что лишаться оружия явно глупо. С ним хоть чувствуешь себя человеком в нынешней непонятной обстановке.
Лишь после полудня бесконечные развлекательные программы по радио были прерваны, и диктор взволнованным голосом сообщил о взрывах на атомных электростанциях — сразу трех. Следом, как полагается, прозвучала речь президента. Тот тоже старательно изображал волнение, говорил о неизбежности наказания для тех, кто стоял за терактами, скорбел о многочисленных жертвах, призывал уцелевших оставаться на местах, так как дальнейшие опасности сильно преувеличены, вещал о принятых мерах, а в довершение объявил сразу две вещи — траур по погибшим и режим чрезвычайного положения для живых.
Режим — это особые права для органов правопорядка. Только объявить его — одно дело, а наладить — совсем другое.
В общем, Господь не без милости. Проскочили. Под конец — всякими объездными дорогами, а то и проселками.
Путь их завершился в небольшой деревне на самой границе с Белоруссией. Деревня умирала, как многие исконные российские деревни. На два десятка дворов приходилось два жителя — тот самый приятель Сохана, к кому держали путь, да живущая через два дома полуглухая бабулька. Бабка держала корову, так что молока хватало, а вот за хлебом, если не печь самим, приходилось идти десяток километров до соседнего села, где каким-то чудом уцелел магазинчик.
Обычно летом несколько изб занимали горожане. Из тех, кто хотел напрочь отрешиться от обычной суеты. Но сейчас, после всех терактов, приезжих как ветром сдуло, и деревня стояла пустая, практически заброшенная. Даже онлайн-телевидение со своими вездесущими веб-камерами сюда не добралось. Или, что вернее, убралось. Вот уж точно — идеальное место для схрона. Пустые избы, заросшие лебедой поля, да дремучие, словно первозданные, леса вокруг.
Дед Дмитрий был чем-то похож на спутника Романа. Не внешне. Намного ниже ростом, согбенный, в очках, но имелся в нем некий стержень. Такой же, как у Сохана. Живя один, он имел немалое хозяйство. Огород, сад, свиней. Даже трактор, старенький «Беларусь», стоял на заднем дворе рядом с совсем уж древним «газиком». Причем оба раритета были на ходу.
А уж глухомань тут была! Словно на дворе не двадцать первый век, а в лучшем случае какой-нибудь двенадцатый. И даже о Батые еще никто не слыхал.
Ветров каждый день несколько раз слушал новости по старому, с неведомых времен оставшемуся приемнику, все ждал, не передадут ли обстоятельства расследования? Не передавали. Если против кого с самого верха — так дело настолько трудное, почти невозможное, какие доказательства ни найди… И вполне возможно, что доброхота из ФСБ уже самого давно на свете нет. Или же — все его слова — откровенная липа с целью убрать свидетелей куда подальше. Но тут-то зачем? Ветрова без лишних заморочек можно было услать куда по приказу, Батурину — залечить, ее без того так лекарствами накачали, до сих пор в себя прийти не может, а дед… Да кому он нужен и кто ему бы поверил?
Зато постоянно шла речь о все новых катастрофах по всему земному шару. На заговор против России списать недавние взрывы, как ни крути, не получалось. Тогда уж на заговор против человечества. Но кому оно надо? Кто может задумать такое, да еще встать во главе?
На беду, Ветров был типичным военным. Распутывать тайны он не любил. Предпочитал четкие приказы. И сейчас остро чувствовал свою несостоятельность. Не понимал он происходящего. Не понимал, и все.
Нынче Роман снова сидел все на том же взгорке. В обычных джинсах и майке, с небольшой, лишь начинающей расти бородкой. Курил, бездумно смотрел на воду. Пустота…
Ладно, хоть Елене перед выездом из Питера успел звякнуть из автомата. Предупредить, чтобы срочно срывалась из Питера, пока это возможно. Может, успела? Вроде девица неглупая, должна понимать — с атомом шутки плохи. Теперь о ее судьбе не узнаешь. Тут родителям боишься позвонить.
— Можно?
От голоса Батуриной старший лейтенант невольно вздрогнул. Спецназ, твою мать! Так и приближение смерти проворонишь!
И лишь затем дошло, что журналистка впервые стала походить на живого человека, а не на зомбированную куклу. Еще сегодня за обедом даже ела, словно подчиняясь командам, не ощущая вкуса, не понимая, с кем сидит за столом, говорила, почти не понимая значения слов. А тут даже подобие румянца появилось на щеках. Словно вдруг стала оживать, выходя из долгого лекарственного транса.
Как-то странно — журналистка, по самой профессии своей просто обязанная вести себя раскованно и свободно, а тут смущается, как красна девица. Вот что порою медицина с людьми делает…
— Конечно. — Ветров по въевшейся в плоть привычке поднялся.
Отец с этой стороны воспитывал строго и на эмансипации и феминизм плевал с высокой колокольни. В присутствии стоящих представительниц слабого пола не сидеть, при выходе из транспорта обязательно подавать руку, ни в коем случае не материться…
Батурина села прямо на траву. Была она в том же наряде, в котором вела злополучный репортаж со станции, — джинсы, топик, только все давно постиранное. Все лучше, чем великоватые штаны и рубашка из скудного гардероба Романа. Еще ладно, кое-что из женского белья было прикуплено по дороге, вдали от Петербурга в каком-то магазине сразу позабытого городка.
— Река… — Журналистка вздохнула, словно никогда не видела небольших речушек.
— Сразу скажу — мелкая. — Ветров присел рядом.
Не вплотную, чтобы чего не подумали, но и не далеко. Надо сказать, при всей внешней привлекательности женщины никакой тяги к ней он не испытывал. В памяти были свежи ее попытки уничтожить станцию. Пусть заведомо ложные, отвлекающие внимание, но все-таки…
Раз она ген-измененная, проще говоря — зомбированная, кто знает, чего вообще ждать? Не человек, робот с неизвестной программой. Да еще вложенной непонятно кем. О том, кто такие Отцы, телеведущая так и не вспомнила, да и не знала, наверное, равно как и причин своего, как говаривал Сохан, «недуга». Судя по всему, в истинном положении вещей кроме тех самых загадочных Отцов не разобрался еще никто. Даже по радио официальные лица до сих пор не назвали каких-либо предполагаемых виновников нападений. Как не рассказали и подробностей. Обычное дело. Полное впечатление — все было устроено небольшими группами террористов, пробравшихся на территорию Федерации. И ни слова о погибших там солдатах. Иначе надо будет признать — предпринятые меры не дали результатов, и хваленая армия отнюдь не блещет мощью. Проще уж свалить на то, что приказ об усиленной охране был дан, но по халатности дошел слишком поздно, и войска просто не успели достигнуть намеченных объектов.
— Мелкая? — переспросила журналистка. Она вообще постоянно переспрашивала, а то и просто повторяла, следуя профессиональной привычке, последние слова диалога.
— Вам по пояс будет, — улыбнулся Роман, вспомнив старый фильм.
Фильма Батурина явно не смотрела, юмора не поняла, но все же ее губы чуть расплылись в робкой и очень трогательной улыбке.
— Мелко… — и без всякого перехода. — Я болела, да? Почему я здесь? Вы ведь доктор? Нет, не доктор. Я что-то смутно вспоминаю…
На лице Людмилы возникло мучительное выражение. Она пыталась увидеть кусок прошлого, но пока не могла. Даже жалко ее стало — несмотря на случившееся на станции. Но много ли там ее личной вины? И вообще, когда журналистка была собой?
Бедная женщина!
Может, виновата расслабленность, однако Роман действительно впервые после боя взглянул на спутницу не как на монстра в прекрасном теле.
— Здесь тихо, — вздохнул парень.
Судя по перечню погибших журналистов — в отличие от военных таковой список опубликовали, — его собеседницы уже не было в живых. И в то же время — вот ведь она. Можно даже потрогать, убедиться. Если подобное не будет воспринято как сексуальное домогательство. Хотя ничего подобного старший лейтенант пока не хотел. Разве можно желать больную?
Батурина кивнула, но как-то машинально. Мыслями она находилась где-то далеко.
— Ой! — Лицо Людмилы исказила гримаса ужаса.
— Вот именно, — подтвердил ее худшие опасения Роман и добавил: — Станция взорвана.
— Взорвана?
Пришлось в нескольких фразах пересказать то, чему Батурина была не только свидетельницей, но и участницей. Второй раз, считая Питер. Потому странным это уже не казалось. Разве что событий прибавилось.
— Я погибла? — уяснила из сказанного журналистка.
Даже глаза стали влажными.
— Нет, что вы? — улыбнулся Ветров, хотя сам не знал, сколько от подлинной Батуриной осталось после зомбирования и вмешательства врачей.
Вдруг одна оболочка с едва заметными следами прежней личности? Что такое человек — тело или таинственная душа?
— Это так объявили. Мы же здесь. Сидим, на реку смотрим, беседуем. Разве что налоги не платим. Но оно надо? Мне, к примеру, нет.
— А отец? Мама?
— Не знаю. Если хотим жить дальше, на связь лучше не выходить.
Мобильник Роман выбросил, как и советовал фээсбэшник, но и по простому телефону звонить не отваживался. Мало ли? Умерла, как говорится, так умерла. Лучше действительно некоторое время на дне полежать, а там невольно забудут. Проблем куча, даже неведомым кукловодам не до того, остался ли кто в живых. В памяти все не удержишь.
— Вы действительно ничего не помните? — после некоторой паузы задал довольно жестокий вопрос Роман.
— Не знаю, — потерянно проговорила женщина. — Какие-то куски, отрывки… Кровь, тела убитых… А дальше…
Ветров терпеливо ждал. Вдруг что-нибудь всплывет в памяти? Если же вновь включится программа, то взрывать здесь нечего, а уж с журналисткой он как-нибудь справится. Все равно надо когда-то выяснять. Постоянно ждать подвоха… Вряд ли Батуриной внушали что-нибудь кроме простейших действий, и знать она, по идее, ничего не должна, но вдруг?
— Не помню. — Людмила закрыла лицо руками. — Ничего не помню. Кажется, я должна была что-то сделать. А что — не помню.
— Вы должны были отвлечь наше внимание. И отвлекли. Мы действительно подумали, будто вы можете взорвать объект. А потом один специалист сказал, что таким образом навредить станции вообще невозможно, там нет никаких опор, которые можно сломать. Вы тоже были обмануты. Вам просто внушили. А вот кто…
— Не знаю, — в третий раз повторила Батурина. — Я должна была провести репортаж с открытия. А потом…
Роман не торопил. Хотелось рявкнуть, вдруг подействует, но вдруг эффект будет обратным? Тут ведь не угадаешь.
Батурина наконец выпрямилась, посмотрела на Ветрова. Пусть она выбилась благодаря родителям, пусть не отличалась умом, однако характер у женщины был. Иначе ее давно бы съели, не посмотрев на все связи. С волками жить… И то же можно было сказать про память. Настоящий репортер может не разбираться в предмете, а вот помнить кучу фактов и имен просто обязан. Чтобы с умным видом при случае и без случая вставить их в речь.
На лице женщины отражалась борьба. Она пыталась вспомнить и не могла. Кто бы ни ставил ей программу, дело он знал мастерски. И уж конечно, позаботился о том, чтобы весь процесс улетучился из памяти навсегда.
Даже жалко ее стало. Она же не виновата, что подверглась внушению. И если бы она одна! Целый город, пусть и небольшой.
— Это изменяет тебя изнутри, — растерянно сказала Людмила таким ровным тоном, будто не сама воспроизводила речь, а пересказывала слова, нашептываемые кем-то извне. — Сначала подавляют психику, затем с помощью Звена тело носителя подвергается глубинному ген-изменению. Результат гарантирован стопроцентно, при условии, если носитель не подвергался ген-изменению чужеродной Системы или не мутировал во время Создания.
— Что еще ты вспомнила? — нашелся Ветров, придвигаясь ближе.
— Их Система совершенна, — произнесла Батурина. Глаза ее закатились, на шее запульсировали вены, словно каждый новый слог дается ей с большим трудом. — Против нее не устоять… Отцам необходимо больше т-энергии, чтобы вскормить свою Систему.
— Кто такие Отцы? — задал Ветров самый волнующий вопрос.
— Они — защитники, — девушка мелко затряслась. — И спасители всего сущего. И вовеки они будут. И веков…
Людмила упала на траву. Под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки, прокушенная нижняя губа брызнула кровью.
Не успел Роман что-либо предпринять, припадок миновал. Телеведущая коротко простонала и села, открыв глаза. Она смотрела на Ветрова с нескрываемым ужасом. Спустя минуты молчания, наконец произнесла:
— Они знают, что я здесь. И знают, что я смогла войти в их Систему. Они придут за нами. Я им нужна.
— Да кто же такие — они? — не стерпел Роман. — И где этих угарков можно найти?
— Мое Звено отошло по морю, — с некоторым сомнением ответила девушка. — То самое, которым воздействовали на Сосновый Бор. Наверное, они — там.
Она указала куда-то на север, где за многие сотни километров отсюда перекатывались морские волны.
Словно в силах разглядеть что-то на таком расстоянии, Ветров посмотрел туда. И вдруг перед его глазами замельтешили какие-то смутные силуэты. Совсем как на злосчастной электростанции. До этого видения не посещали Романа, и старший лейтенант успел решить; что они были вызваны исключительно контузией. Голова — предмет темный.
Но реальный мир вдруг исчез, лишь разноцветные фигурки людей, счастливо улыбающихся мужчин и женщин, толпились вокруг, и на их лицах словно читалось: «Мы придем! Мы скоро придем!» Фигурки окрасились разными цветами — алыми, грязно-розовыми, ярко-желтыми, — приобрели пугающие очертания каких-то немыслимых тварей. Они танцевали. И медленно приближались. В Их движениях угадывалось что-то змеиное, плавная грация, колебания голов. Каждый Их шаг отмерял одну минуту. Каждый скачок — целый час. Неумолимо продвигаясь сквозь время, Они наступали. «Мы уже близко!» Прежде это воспринималось беззвучно, на уровне эмоций, но вот возник шелест, и в нем отчетливо зазвучали все те же слова. «Мы скоро придем, мы сметем вас, уничтожим».
Ветров вздохнул раз, другой. Наваждение исчезло.
— Защитники, говоришь? Видел я, как они защищают…
И тут до него дошел смысл сказанного.
— Они придут за тобой?
— Да, — потерянно отозвалась журналистка.
Сейчас она явно стала сама собой. Не запрограммированный неведомыми Отцами автомат, а обычная женщина, охваченная тревогой.
— Ерунда, — попытался утешить ее Роман. — Здесь нас никто не найдет. Замудохается.
—
И проявить слабость старший лейтенант просто не имел права.
— Найдут? — Парень вдруг ощутил здоровую злость.
Он ведь был военным и защитником по призванию. Встретиться с теми, кто стоял за нападением на станцию, кто виноват в гибели друзей… Даже указательный палец на правой руке невольно зачесался. Жаль, патронов маловато, но уж на Отцов как-нибудь хватит.
— Пусть находят. Им же хуже будет.
И такая от него исходила уверенность, что Батурина поверила. Пока Ветров жив, никто ничего ей не сделает. А поверив, невольно потянулась к защитнику, чисто по-женски норовя отблагодарить.
— Все будет хорошо, — успел прошептать Роман, прежде чем наступило неизбежное.
Что ж, до прихода таинственных Отцов еще было время…
Куда бежать, Мари не имела представления. Но память, благодаря бестелесному путешествию по Бункеру, сама подсказывала дорогу. Мари отгоняла мысль о том, что в каком-то смысле породнилась с пирамидой, прикоснувшись к ее противоестественному сознанию. Но так оно и было. Гранитные блоки чувствовали приближение бельгийки, темнота озарялась зеленоватым светом. Коридоры перестали излучать смертельную опасность. Воздух меж стен уже не давил — стал обычным, с едва ощутимым привкусом пыли.
Девушка испытывала лишь одно желание: спрятаться так далеко, чтобы подземные кошмары обошли стороной и больше не было страшно. Бункер услышал. Мари забилась в какой-то угол и просидела там, пока плечи не перестали дрожать. Иногда из гранитной глубины доносились пугающие звуки, но каким-то чудом удалось избежать встречи с серыми тенями; кто такие Отцы и как они могут выглядеть, девушку интересовало в последнюю очередь.
Кожа прочно приклеилась к рукоятке ножа, пришлось отдирать. Сплюнув на руки, один раз, второй, Мари кое-как оттерла их о полу пижамы. Поправила волосы, стараясь не думать, что и на них осели мелкие спекшиеся капельки. Тряхнула головой. Надо что-то предпринимать! Чем дольше торчишь на одном месте, тем больше вероятность, что Отцы нашли тело своего подхалима и теперь занимаются активными поисками убийцы.
Идти оказалось очень трудно, словно два удара ножом высосали из организма все ресурсы. В голове кружилась унылая пустота. Страх куда-то потерялся, Бункер дружелюбно открывал перед ней дорогу, уводя опасности стороной. На какое-то мгновение Мари даже поверила, что скоро окажется в полной безопасности. Очнется на свежем воздухе, в шезлонге где-нибудь у Красного моря, а дни в Убежище сгинут в обрывках воспоминаний.
Ноги привели в большое, идеально круглое помещение: несколько высоких колонн, опутанных каменной вязью, похожей на скопление гельминтов. Рельефные полоски бежали по колоннам вниз, струились по полу к широкому столу с изящно выгнутой поверхностью. Напротив стола, словно первобытный пюпитр, возвышалась в виде раскрытой книги стела на тонкой ножке.
Остановившись во входном проеме, девушка вернулась к действительности. Первым ее ушей коснулся слабый писк. Тоненький и несмелый, словно где-то в потемках Бункера потерялся щенок. Над выпуклым краем стола что-то двигалось.
Лишь здесь Мари с обреченностью прислушалась к себе. Ведь знала, где выход из Бункера. А примчалась сюда — в эту страшную комнату. Взыграло любопытство? Или что-то большее? Возможно, хотела убедиться в том, что все произошло на самом деле: бедняжку-Лизу использовали во сомнительное благо бесчеловечных уродов. Или, если покривить душой, желала помочь практически незнакомой девушке?..
На залитом кровью граните, в кипе влажных простыней, покоилась обессиленная женщина. Высохшая, бледнее листа бумаги, совсем не похожая на пышущую здоровьем еврейку, еще вчера (вечность назад!) без устали говорившую о боге и преодолении препятствий. На впалом животе, шевеля крепко стиснутыми кулачками, лежал… Мари готовилась увидеть мутанта. Какое-нибудь многорукое двухголовое существо, демона с оскаленной пастью… Обычный ребенок. Мальчик, очень красный, почти до синевы — по-видимому, Лиза рожала с трудом. Закрытые глазенки, носик с алым пятном на кончике, поджатые губы. Он тихонько скулил, двигал губами в сосательном рефлексе.
— Помоги… — почти неслышно попросила роженица.
Мари осталась там, где стояла. Все естество ее запротестовало при виде Лизы. Даже приняв во внимание все ужасы Убежища… ТАКОГО быть не могло! Забеременеть и родить в считаные часы? Это не просто невозможно — это противоречит всем законам природы.
— Я чувствую тебя, — шевельнулись искусанные губы. — Помоги…
Мари проглотила горький комок. Подступила, нависнув над еврейкой. Малыш пошевелил ножкой, перестал скулить.
— Чем тебе помочь? — едва вымолвила Мари.
— Возьми… его. — Лиза повернула к ней голову. По высохшему белому следу на скуле проползла слезинка. — Возьми… это! Убей… меня.
— Держись, — поладила ее по плечу Мари. Осеклась, понимая тщетность своих усилий. Скрипнула зубами. Соврала. — Что бы там ни было, держись. Я как-нибудь вытащу тебя отсюда. У тебя же родственники во Втором секторе?..
— Убей меня… Больно! Сил больше нет. Меня больше нет. Убей… Забери… это. Спаси… Пока они не вернулись.
Мари подумала, что даже если хватило сил пырнуть ножом сумасшедшего старика, то ударить обессиленную женщину — не хватит.
— Что мне с ним делать? — спросила она растерянно. — Его же кормить нужно.
— Забери… — выдохнула Лиза. — И убей… меня. Пока они…
Грудь еврейки почти не колебалась. Казалось странным, что она вообще в состоянии говорить — Мари определила, что жить Лизе осталось недолго.
— Извини, — бельгийка отступила. — Я так не могу. Я должна выбраться отсюда. И потом, кто знает, кого ты родила.
— Это ребенок… маленький. А меня…
«Как легко уходить от ответственности, — сквозь вихрь эмоций проскочила неожиданная мысль. — Родить кого-то и тут же бросить, умерев. Перевалить все проблемы на другого… Но это действительно ребенок, хотя и рожден при диких обстоятельствах. Эй, неужели она?..»
— Лиза? — позвала Мари.
Еврейка не дышала. Мальчик дернулся всем тельцем, головка едва качнулась на слабой шейке, и громко заревел.
Мари решилась. Подняла какую-то влажную тряпку; лучше бы сухую и теплую, да не нашлось. Завернула в нее малыша. Ребенок оказался очень легоньким, не больше двух килограммов. Прижала к себе, заботливо придерживая головку. Скривилась от внезапно подступившего приступа тошноты. Что теперь делать?
— Положите, откуда взяли, милочка, — заявили из-за плеча. — Будет неприятно, если он упадет и разобьется — нам с ним еще работать. Впрочем, как и с вами. Не знаете, случайно, куда девались акушеры?
— Черт бы его побрал, этот ножик! — выругалась бельгийка. Она уже устала бояться. — Короткое лезвие — не достало до мозга? Или он у тебя такой маленький, что я попросту не попала?
— Фи, некрасиво так разговаривать со старшими, — пожурил ее Управляющий. Он опирался плечом на одну из колонн, скрестив руки на груди. Поврежденный глаз закрывала корка засохшей крови. — А я еще от такой мерзавки сына хотел.
— Ты мне зубы не заговаривай. — Мари покрепче прижала к себе ребенка и выставила нож.
— Пока вы носились по коридорам, милочка, я все думал, — тоном преподавателя протянул старик, — почему же на вас не подействовало влияние? И лишь теперь догадался — в Бункер проникли враги! На вас же печать одного из них, я ее почуял, — он картинно постучал себя по носу. — Как вы могли сговориться с теми, кто собирается уничтожить ваш род?
— Разве его уничтожаете не вы? — удивилась девушка, медленно обходя Управляющего по кругу. До выхода оставалось каких-то два шага.
— Нет, мы оберегаем. Знаете, как хороший хозяин оберегает овец от волков. И за безопасность, конечно же, снимаем некоторую дань с поголовья.
— Вот как? Я своими глазами видела, что у людей вырезают сердца. Десятки смертей ради каких-то экспериментов! Вы, сволочи, притащили всех нас сюда, чтобы систематически убивать, а потом что-то делать с нашими детьми! Это у вас называется данью? Убийцы!
— Должны же мы чем-то питаться, — пожал плечами Управляющий. — Вы ведь не осуждаете мясников, которые забивают скот на кошерное мясо? Или они, по-вашему, тоже убийцы?
— Я не еврейка, — ответила Мари, — и осуждаю метод кошерного убоя.
— Плохой пример, — согласился старик. — Но вы же едите мясо или любую другую пищу, пусть даже неживого происхождения. Вы лишаете свою еду энергии, чтобы она перешла к вам. Причем заботитесь о том, что едите, — выращиваете, разводите, удобряете и вскармливаете. А кто-то разводит и вскармливает вас. Этот процесс называется трофической или — для вас, милочка, — пищевой цепочкой. Причем, заметьте, мы не съедаем ваше мясо, а используем исключительно энергию, как для еды, так и для работы наших агрегатов. Признаюсь, я еще не до конца разобрался в этой системе. Возможно, кто-нибудь из Отцов ответил бы вам более исчерпывающе.
— К чертям ваши ответы!
Мари успела заметить короткое движение. Несмотря на ранение и возраст, Управляющий передвигался невероятно быстро. Коротким прыжком он переместился к девушке. Нечеловечески холодные пальцы дотронулась до локтя, на котором лежал малыш. Но бельгийка оказалась готова. Косой взмах снизу вверх, и сталь воткнулась в рубашку, пробив брюшную полость и диафрагму. Затем еще два удара: между ребер — в легкое, и более точный — в сердце.
На этот раз, кажется, удалось. Старик хрипло охнул и повалился на колени. Мари замерла над ним, готовая то ли сорваться с места, то ли ударить еще.
— Что же вы наделали, милочка, — с горечью сказал Управляющий. — Теперь я, вероятно, растворюсь. А вы наверняка убежите и с помощью ваших новых друзей уничтожите нас. Одумайтесь, пока не поздно! Лучше бы послужили Отцам и родили. Поверьте, от этого мы все только бы выиграли. Вы же хотите теперь сбежать? — Под ним расползалась черная лужа. — Зря. Если убежите, пожалеете. Там, наверху, вам придется намного хуже. Вы уж поверьте. Сейчас еще — полбеды. Катастрофы, гибель… Мелочи, небольшое изменение популяции. Но вот чуть попозже, когда прибудут другие… Они не только энергию потребуют. Вспомните тогда наш разговор о мясе… Впрочем, для чего я это вам рассказываю? Вы ведь все равно не поймете. Молодежь! Какие-то месяцы — и всей вашей истории придет конец. Погибнет каждый, не останется никого. Скот ведь разводят с вполне определенной целью. Кроме Отцов никто не пожалеет какую-нибудь корову, когда настает очередь ее стада идти на убой.
— Сдохнешь ты наконец, псих недорезанный?! — взвизгнула Мари. Уже не в силах ударить еще раз, пнула Управляющего в живот. Старик согнулся и уперся головой в пол.
Он еще бормотал, когда бельгийка выскочила в коридор и побежала, доверившись памяти, к выходу. Убаюканный свистом подземного воздуха, мальчик уснул. Он досыта наелся энергии умирающего старика.
Стены Бункера мелко завибрировали. Изменилось свечение — с изумрудного на грязно-лазурный. Сначала из коридоров не доносилось и звука, но затем Мари почудился протяжный вой. Наверняка включилась какая-то система безопасности. Это муторный старец, перед тем как скопытиться, поднял тревогу. Или кто-то нашел его тело.
Воздух излучал напряжение. Девушке казалось, что можно, прищурив глаза, увидеть паутинки-следопыты, испускаемые серыми тенями. Стоило такой паутинке прикоснуться к Мари, как обитатели пирамиды узнали бы о месте ее пребывания.
Откуда в памяти оказалось понятие «следопытов», бельгийка не знала. Ее занимало только одно — желание выжить и вытащить отсюда мальца. Ребенок не заслуживал стать пищей или чем-то еще более ужасным для чертовых Отцов. И шанс на спасение был. Ведь Управляющий сказал, что мир не погиб! А значит, оставался путь — наверх из Убежища.
Полумрак за спиной беглянки полнился преследователями. То и дело слышался какой-то шорох. Интуиция подсказывала: их очень много. Быстрее, пока не поздно! Бежать что есть духу!
Она не боялась ген-измененных вроде старика или охранников. От них можно спрятаться — пирамида поможет, запутает следы. Но безликие твари вселяли ужас. Было страшно даже предположить, как они выглядят. Еще страшнее — обернуться и увидеть.
Стоп! Во входном проеме торчали зомбированные типы. Чтоб они сдохли все разом, эти ген-измененные… Мари ударилась плечом о гранитный косяк на повороте, захрипела, останавливаясь. Ребенок — вот молодец! — не проснулся.
— И что теперь? — спросила себя бельгийка. — Похоже, надо срочно уверовать в Бога. Его придумали как раз для таких случаев…
Чувствуя через рукав тепло маленького тельца, она понемногу успокаивалась. С ней уже случилось все, что только могло случиться. Биться в истерике надоело. Если бы не первобытный страх перед неизвестным, было бы неплохо. Даже занятно — Бункер атмосферой напоминал ей пятисерийный цикл фильмов «Обитель зла». Жаль только, что Мари не умела сражаться как ее любимая героиня. Впрочем…
Мари закрыла глаза и сконцентрировалась. Она не совсем понимала, что делает, но в памяти было еще свежо «подключение» к пирамиде. Вдруг удастся? Бункер, догадывалась девушка, одновременно был каким-то сложным механизмом и частично живым существом. По крайней мере, в нем ощущалось примитивное сознание.
«Я знаю, почему ты помогаешь мне, гранитный верзила. Вряд ли от хорошей жизни с этими Отцами. Они тебя мучают, да? Наверняка несладко впитывать и перерабатывать всю эту кровавую гадость. Хочешь, теперь и я тебе помогу? Всего-то надо вернуться к людям и привести сюда войска. Пускай размажут Отцов тонким слоем вместе с их кодированными болванами. Тебе станет легче — я уверена».
Услышала! Пирамида услышала, черт побери! К большому удивлению бельгийки, сознание мгновенно переключилось на другой уровень восприятия. Каменные лабиринты превратились в слюдяные полотнища, строение оказалось словно сотканным из марева. Сердце вновь замерло, прикоснувшись к таинству загадочной пока т-энергии. Текли плетения энергетических паутин. Внутри кишмя кишело серыми тенями. Двигались они странными прыжками, то исчезая, то появляясь. Кое-где пламенели тускло-желтые точки ген-измененных.
«Как они близко…»
Ответом был мягкий толчок. Словно поднялся сильный ветер и направил девушку в сторону от выхода. Стена расползлась каплями тумана, впуская в себя. Это не вызвало страха, лишь трепет. Мари на толику секунды вернулась к человеческому восприятию и удивилась. Тело неведомым образом срослось с монолитами. Но одновременно осталось чувство свободы: к коже прикасался сверток с малышом, тяготил дрожащие пальцы нож. Также можно было пошевелиться. Девушка без труда повела плечами и не почувствовала сопротивления. Пахло здесь вековой пылью. На языке отчего-то появился огуречный привкус.
«Я вошла в стену. Я сейчас в стене. Умереть просто… Я умею ходить сквозь стены! Мамочки мои: как отсюда выйти?!»
Туман перед лицом тотчас растворился. Мимо пронеслась размытая тень какого-то существа. Хорошо, что не присмотрелась. Успела заметить только непропорционально большую голову, увенчанную, кажется, обросшими шерстью ушами. Через мгновение стена сомкнулась опять. Энергетические ищейки, следовавшие за тварью, бессильно хлестнули по граниту. А ведь свободно могли пройти сквозь преграду.
«Бункер их не пустил. Спасибо! — обрадовалась бельгийка. — Теперь я точно знаю, что ты на моей стороне, верзила».
На уровне «соединения» с Бункером Мари видела, как силуэт врага сблизился с парой точек-охранников. Те склонились перед ним. Завязался странный разговор. Безмолвный, нереальный. От неподвижных солдат к существу потянулись паутинки. Оно приняло их, коротким движением головы всосало в себя. Отмахнулось длинной рукой, бросилось в ответвление коридора. Ген-измененные вытянулись в струнку, около них зазмеились ищейки — подарок от твари. Неподалеку промелькнула еще одна серая тень. Этим путем не выбраться.
«Спокойно, — шепнула Мари пирамиде. — Найдем какой-нибудь другой лаз. У твоих египетских сестриц, верзила, есть запасные выходы. Почему бы и тебе не обладать такой прелестью?»
Сознание нырнуло сквозь дымчатые коридоры. Бельгийка обрадованно охнула, потом вздохнула. Было еще два выхода: уровнем выше и далеко внизу, куда Мари не полезла бы ни за какие коврижки. Но даже если бы и решила спуститься, то явно без особого успеха. Везде были серые тени и силуэты охранников.
«А теперь покажи мне, как отсюда сбежать».
В памяти услужливо возник разговор с Конвоиром. Ну, конечно же! Большая красная сфера, чтоб ей…
«Она находится у твоей вершины? — спросила Мари. — Что это?»
Пролетела следом за видением по острой грани пирамиды. Вынырнула из волны энергетических нитей, текущих из Убежища. Почувствовала неистовый жар — громадный камень красного цвета, идеально отполированный на выпуклых сферических боках. Это было сердце и мозг Бункера. Место, куда стекались потоки т-энергии, уже не загадочной, но необычайно сложной по определению. Мари лишилась речи, наконец рассмотрев построенную вокруг пирамиды Систему.
Бункер служил накопителем. Он вбирал в себя малейшие образования — паутинки, линии, нити, извилистые клубки. Но чего?!
Маленькие точки десятков тысяч зомбированных людей излучали целую гамму т-энергии. Спящие ворочались во сне, видя кошмары. Ужас и душевная боль поднимались над их головами в виде латунных дымков. Кто-то видел эротические сны. Сексуальное влечение и похоть выпускали на волю струйки кармазина и персикового. В тренажерных залах трудились источники морковной и ядовито-желтой паутин. Несколько женщин, скорбящих по своим мужьям и детям, дышали волнами гелиотропа и черноты.
Любая эмоция или действие высвобождали в человеке немного т-энергии. Даже больше! Даже самая маленькая человеческая клетка излучала ее. Т-энергия — это жизнь, чувства, переживания. Душа…
Именно так все поняла Мари. Закрыла глаза в приступе гнева.
Отцы нещадно использовали людей. Кормились, как муравьи доят тлю. И убивали, пожирая жизнь, чтобы поддерживать ее в своих безжизненных — бездушных! — телах. Поглощали, с помощью Бункера. Разводили, точно скот, создав Инкубатор: нижний уровень пирамиды, где, согреваемые т-энергией, находились человечески дети.
Мари просто взбесилась. Нет! Человек никогда не будет пищей для тварей! Никто больше не станет ген-измененным — генетически перекроенным пирамидой существом, в роли безмозглого полицая предавшим свой род.
Вспомнилось изречение сумасшедшего старика, что Отцы на самом деле оберегают человечество. Ха! От кого? Кто может быть ужаснее призрачных фигур с большими головами?
«Как прекратить все это?»
Перед глазами вновь появилась красная сфера.
«Я хочу приблизиться к ней!»
Девушку мягко подтолкнули вверх. Крепко прижимая дремлющего ребенка, она прошла сквозь стены и перекрытия. Уже не удивляясь — полная злости в желании освободить узников Убежища. Никто из ген-измененных не заметил ее. Паутинки-ищейки также остались безучастны к дружественному сгустку пламени, протекшему к сердцу пирамиды. Преобразовывать энергию и материю умели только Отцы. Враг не смог догадаться, что перепуганная истеричная девица вдруг научилась делать то же самое. Иначе немедленно двинулся бы в погоню. Серые тени беспорядочно метались по уровням Бункера. Пищевой элемент бесследно пропал.
Мари тем временем стояла перед сферой и рассматривала ее на человеческом уровне восприятия. Обыкновенный булыжник, ни тепла, ни свечения. Мертвый монолит — точь-в-точь как любой другой, коих во множестве разбросано по Аравийскому полуострову. Идеально круглый и гладкий, но и все. Не обладай девушка необычайными способностями, то никогда бы не обратила на него внимания. Да и вряд ли она смогла бы добраться сюда без загадочного умения проходить сквозь стены. В замурованную комнату могли входить только избранные. Только они могли управлять Бункером и пользоваться его силой.
— Я хочу, чтобы мучения людей прекратились! Больше никаких убийств! — вслух приказала бельгийка, радуясь своей непоколебимости. — Как тебя выключить?
Из пола перед сферой выросла гранитная стела на тонкой ножке. Точь-в-точь как в «родильном» зале. Пульт управления — догадалась Мари. Поверхность камня едва заметно колыхалась, будто состояла из жидкой амальгамы. Где-то внутри его находилось нечто, способное отсоединить сердце от артерий исполина.
Вместе с тем девушка прислушивалась к пирамиде. Громада всячески помогала Мари, но одновременно не желала отключаться. Ведь лишиться связи со сферой-сердцем означало смерть. Камни вибрировали в ужасе. Рыщущие в коридорах Отцы почуяли это волнение.
Малыш пошевелился в свертке и тихо заплакал. Мари опустила глаза, укачивая младенца. Положила нож к нему в сверток. Протянула свободную руку к «пульту управления». Но не успела прикоснуться к монолиту и ногтем, как интуиция просигнализировала: опасность!
Из стены за сферой выплыли два переливающихся красками пузыря. Бельгийка вскрикнула, поскольку рассмотрела их с помощью обычного зрения. Видеть излучение т-энергии на обычном уровне восприятия было страшно.
В пузырях находились младенцы. Наверняка дети тех бедняг, кого Отцы отобрали из «стада» перед Лизой. Мари подсчитала, что это происходило день и дня два назад. Однако увиденное не вязалось с логикой. Первому малышу, мальчику с шоколадной кожей, было не менее месяца. Его светловолосой соседке насчитывалось около шести-восьми недель.
«Темпорально ускоренные Защитники. Они прибыли сюда из Инкубатора, чтобы уничтожить вредителя Системы», — подумала Мари. Мигом позже догадалась, что это подсказала ей пирамида. Впрочем, догадаться о чем-то подобном можно было без труда.
Пузыри летели неспешно и плавно. Но было в их ленивом движении что-то повергающее в трепет. Широко раскрытые глаза младенцев поражали чернотой. За ней читалась не злоба или угроза, как сперва представила себе бельгийка, но вселенская скука. Ужасно — безвинные ангелочки, лишенные человечности. Биороботы, запрограммированные на убийство каждого, кто не подчиняется воле Отцов.
Мари посмотрела на них сквозь призму т-видения или т-восприятия, как обозначила для себя это странное умение.
Два сгустка пепельно-стального цвета. Совершенно пустые, без эмоций и характерных для младенцев первичных рефлексов. Пахли они чем-то до невозможности кислым. Девушку едва не стошнило.
— Что же с вами делали, бедные? — прошептала она.
Вместо ответа из пузырей ударили грязно-лиловые лучи. Они полоснули Мари по лицу, зашипело. Бельгийка почувствовала, как обугливаются волосы и брови. Под кожей вспыхнули каскады раскаленных игл. Энергетический толчок заставил отшатнуться, ухватившись за краешек «пульта».
Еще один спаренный луч прошел над головой и растворился в стене. Каменный мешок содрогнулся.
Необходимо было что-то срочно предпринимать. Даром, что выглядели враги обычными младенцами. Слишком болело обожженное до волдырей лицо. И, несмотря на то что душа взорвалась обиженной женской яростью, воевать с детьми сил не хватало.
Ее малыш заплакал еще громче. Мельком бельгийка отметила, что он не похож на тех — других. Вместо отблесков стали его энергетический сгусток излучал мягкое золотое свечение. С каждым мгновением он светился все ярче, обнял бельгийку, образовав перед ней некое подобие щита.
«Мой малыш!»
Лучи противников бессильно шипели, растворяясь в золотистом экране. Младенцы-Защитники замерли, словно не зная, что делать дальше.
А Мари уже действовала. Выхватила из пеленок нож и швырнула им в нападающих. Железяка не долетела, звякнула, ударившись об пол. В ответ полоснули еще несколькими лучами. Девушку ощутимо качнуло, но она устояла и удержала своего малыша. Ее рука опустилась на гладкую поверхность «пульта». Пальцы без труда проникли в камень, нащупав там какой-то небольшой предмет.
Мальчик заревел так, что зашумело в ушах. Его тельце задергалось под все еще влажной пеленкой. Мари почувствовала, что ребенку очень больно.
Крик малыша резко оборвался хрипом. Экран стал необычайно ярким, а затем пропал, сопровождаемый лопающимся звуком. Ужасный визг расколол пирамиду. Тварей в телах детей отбросило волной энергии. Настолько сильной, что они ударились о стену и растворились в ней. Что-то подсказывало: в ближайшее время вряд ли вернутся, если вернутся вообще.
Сверток потяжелел. Мари задохнулась в отчаянии. Она прижала ребенка к себе, прислушиваясь, бьется ли его сердечко. Даже не глянула в сторону Защитников. Слезы побежали по щекам, омывая розовые пятнышки там, где минуту назад были ожоги и волдыри.
— Спасибо тебе, маленький! — всхлипнула бельгийка, слыша, как слабо и беспорядочно, но — двигается! — маленькая грудь. — Ты меня спас и вылечил. Настоящий ангел. Супермальчик!
Младенец не издал ни звука, но стал дышать ровнее.
Воодушевленная, Мари сунула руку обратно в камень. Схватилась за скользкое
В то же время закричали серые тени. Протяжно и дико, надрывая мощные связки. Брызнули в стороны паутины-ищейки. Они прошили теперь безжизненное тулово Бункера, разлетелись по Убежищу. Пятна ген-измененных побледнели. Издалека донесся панический рев: какофония плача, взываний о помощи, визга и истерического смеха. Там просыпались, очнувшись от навеянного сна, тысячи растерянных людей. Многие сходили с ума, осознав себя в полной темноте, изредка озаренной фосфорными светильниками, в обществе таких же испуганных людей. Кто-то вопил о конце света.
Бельгийка криво улыбнулась. Как это было знакомо — уже в который раз услышать об Армагеддоне.
— Ну что, малыш, — подмигнула она спящему ребенку, — идем отсюда?
Но выйти не смогла, ослепшая и оглушенная. Вместе с аномальным сознанием Бункера ушло и т-восприятие, и умение проходить сквозь стены.
Утекло, как вода из клепсидры, едва бельгийка отступила от «пульта».
Мари оказалась замурованной в глухой каменной коробке. Выхода нет, кирпичик не сдвинуть — каждый блок весил не менее тонны. Оставалось только надеяться, что серые тени также лишились возможности добраться до сферы.
Через минуту исчезло зеленоватое свечение стен. Комната погрузилась в такой кромешный мрак, что девушка не смогла рассмотреть пальцев на руке, даже вплотную приблизив их к глазам. Снизу почудилось шуршание камней. Никак подбирались Отцы. Вдалеке грянул взрыв. Кажется, пронеслась пулеметная очередь.
Мари напряглась и сосредоточилась. Чертово т-видение не вернулось. Камень, сквозь который ранее можно было выбраться наружу, в дымку превращаться не желал.
Малыш нервно всхлипнул во сне и отчетливо зачмокал губами. Бельгийка выругалась. У нее оставалось последнее средство — вернуть тревожащий ладонь цилиндрик на законное место.
Шаг назад. Еще один. Спиной почувствовала выступ «пульта управления». Щелкнула в сердцах языком и опустила руку на камень. Как и подозревала, донесся только стук цилиндра о булыжник.
Секретных ходов и потайных пружин здесь никогда не было — это девушка поняла, перещупав комнату вдоль и поперек. Те, кто построил Бункер тысячелетия назад, не нуждались в открытых проходах к заветным местам.
— Ну что, Господи, — насмешливо произнесла Мари в темноту, усаживаясь на пол. — Принимай непослушную дочерь свою. Каяться не собираюсь, верить в тебя — тоже. Но принимай, как положено у нас в Валлонии. Только ребенка пожалей.
— Зачем его жалеть? — ответила тьма знакомым голосом.
От неожиданности бельгийка подскочила. Пристально вглядывалась перед собой, пока не рассмотрела движущийся силуэт. Казалось, в комнате немного посветлело. Малыш трижды тоненько застонал и утих.
— Давид? — не веря своему счастью, ахнула Мари. — Но как ты сюда?..
— Клановый секрет, — из сумрака проступило улыбающееся лицо. — А если честно, то я здесь только благодаря тебе.
— Не понимаю, — призналась девушка.
— Сейчас объясню, — он внезапно схватил ее за руку и потащил. Одной ногой растворился в монолите.
Т-восприятие к Мари так и не вернулось, но тем не менее она пошла следом за парнем. Целых пять шагов сквозь гранит. Девушка внутренне сжалась, поняв, насколько безнадежным было ее положение. Младенец подвигал ножками, и по руке Мари побежала теплая струйка. Девушка не обратила на это внимания.
Они стояли на ступенчатом склоне пирамиды. Высоко над кольцами Убежища, почти под самым куполом исполинской пещеры. Внизу кипела неразбериха.
Освобожденные из-под влияния «зэки» превратились в беснующуюся толпу. Люди хотели знать, что происходит. Они жаждали понять, где находятся и как отсюда выйти. Но ответа не было ни у кого. Народ кричал и ругался в темноте. Тысячи падали, слепо пытаясь удержаться за подземный воздух, еще больше сбивались в плотные группы и бежали… Вперед! Поближе к кольцу света в центре Убежища! Ведь где свет, там, вероятно, и выход.
Взбудораженные охранники, спрятавшись за бетонным кольцом, то и дело выкрикивали приказы остановиться и вернуться в койки. Но ошалелый люд не слышал слов. Толпа громадной волной неслась на заграждение.
— Спасите меня! — захлебываясь, умолял кто-то на бегу.
Солдаты начали стрелять, выполняя приказ: не подпускать никого к пирамиде. Когда Мари с Давидом выбрались из Бункера, перед кольцом уже лежали трупы. Следующую минуту их стало в десятки раз больше.
Заговорили пулеметы и штурмовые винтовки. Горящие трассы расчертили пространство затейливыми полосами, оставляя за собой исковерканные тела. Первые ряды бегущих рассыпались: кто убит — на пол, кого миновало — в сторону. Сзади напирали новые паникеры. Они теснили товарищей по несчастью ближе к смертоносному кольцу.
— Спасите…
Лишь когда в толпе взорвалось несколько гранат, «зэки» поняли, что их убивают. Невыносимый раскатистый гам протек по коридорам, словно густой кисель. Люди бежали кто куда. Пускай подальше от «спасительного» света, но только бы не в могилу. Многие, так и не разобравшись в ситуации, продолжали подступать к пирамиде. И оставались убитыми лежать на граните. Бельгийка, не видя, казалось, чувствовала, как из них вытекает т-энергия.
— Напоминает стадо диких животных, — заметил Давид. — Посмотри только на них. Несутся, сломя голову и не зная куда.
— А ты сам бы что делал, если бы вышел из гипнотического ступора? — срывающимся голосом спросила Мари.
— То же самое, что и сейчас, — поиграл он бровями. — Дождался бы отключения Звена и позвал на помощь братьев.
— Кого?
Давид указал подбородком.
Позади бегущей толпы мелькали рослые фигуры. Словно дрессированные псы-загонщики, они настигали «зэков» и разворачивали их поближе к Бункеру. Люди выли в отчаянии, пугливо отшатываясь, неумолимо следовали под пули ген-измененных.
— Что происходит? — взвизгнула Мари. Она своими глазами видела, но не могла понять: — Почему все боятся твоих…
Догадка многотонным весом опустилась на плечи. «Братья» Давида двигались рывками, как серые тени из пирамиды. Ближайший, которого удалось рассмотреть, прыгнул в стену и растворился в ней. В следующий миг уже выскочил на много метров далее. Навис над истошно закричавшей женщиной. Длинная когтистая… конечность разорвала половину лица и, будто не ощутив преграды, впилась в грудную клетку. На дистанции детали не были видны. Но Мари очень красочно представила себе, как из развороченной груди тварь вытаскивает содрогающееся сердце.
Мгновение, и фигура Давидового «брата» появилась у выхода из Третьего сектора. Несколько беглецов столкнулись с ним в надежде повалить, но отлетели, точно резиновые мячики. Не успели смельчаки прикоснуться к полу, как по ним пробежало бронзовое сияние. Тела скорчились в судорогах и… лопнули мелкими брызгами, частичками дробленой плоти и костей. Существо замерло, задрав непропорционально большую голову.
— Что они делают?.. — пересохшими губами прошептала Мари.
— Кормятся, — улыбнулся недавний любовник. — Им необходимы силы для сражения с твоими дружками…
Из стен пирамиды с видимым трудом просачивались те, кого бельгийка называла серыми. Монолит нехотя выпускал их. Но все же Отцы упрямо лезли. Задирали невидимые отсюда подбородки, завидев врага, издавали приглушенный вой. Им отвечали протяжным шипением, заглушавшим даже звуки перестрелки.
Бездна, где находились неизвестные девушке уровни, исторгала цветастые пузыри. Целую сотню, не меньше. В каждом колеблющемся мешочке находилось смертельно опасное существо, недавно звавшееся младенцем.
Достигнув края платформы, первый пузырь-Защитник разразился пучком лиловых плетей. Видимая даже человеческим зрением энергия не щадила никого. Умирали и ген-измененные охранники, и беспомощные «зэки». Заорав, растворился дымным пятном один из «помощников».
— Спасибо тебе. — Давид схватил Мари за плечо и сжал так сильно, что у девушки выступили слезы. — Ты отключила их Инкубатор и системы защиты. Теперь Убежище наше, Звено больше никогда не прикроет вас. А ваших Защитников так мало, что мы их играючи растопчем. Правду говорили древние: «Зверь загоняет себя сам». Стоило лишь немного подтолкнуть тебя на подвиги, как твоя маленькая глупая головенка тут же загнала гвоздь в крышку гроба вашего племени.
— Отпусти, — завопила бельгийка и безуспешно попыталась засадить мерзавцу коленом в живот. — Управляющий был прав, да? Серые тени — меньшее зло, питаются нами, чтобы защищать? А вы…
— Аннунаки, — подсказал парень.
— Вы хотите уничтожить нас? Зачем?!
— Есть притча одного шумерского царя. «Зачем», — спросила груша у садовника, пытаясь вывалиться у него изо рта. «Затем, — ответил он, — что я тебя посадил и вырастил для себя. Ты — моя пища. Не пристало груше спорить со своим создателем».
— Да отпусти же! Мудак!
— Звучно, — хмыкнул парень. — Но бесполезно. Спасти вас, недоразвитые, могли только нифелимы, — кивнул он в сторону серых. — Но теперь уже — все. Они просчитались, планируя противостоять нам, создав армию животных. Да, радость моя, — вашу армию, батальон которой не остановит даже одного из нас…
Солдаты стреляли по нападающим, но безнадежно промахивались. Твари прятались в стенах, избегая пуль. То и дело сверкали искры, высеченные из гранита. Свистели осколки.
Из бездны поднимались все новые пузыри. Темнота, раскаленная очередями и располосованная лучами энергии, превратилась в кровавый хаос. Крики умирающих людей слились в один обреченный стон.
— Так стонет определенный на бойню скот, — довольно протянул Давид. — Есть в этом определенная толика юмора. Ведь первым всегда стараются убить вожака, а нашем случае, — подмигнул, — вожак постарался уничтожить себе подобных.
Малыш внезапно открыл глазенки и внимательно посмотрел на аннунака. Мари ощутила веяние горячего воздуха. Блеснуло.
Давида отбросило пучком невидимой бельгийке энергии. На какое-то мгновение он завис над бездной, отчаянно размахивая руками. Чудом ухватился за выступ гранитной ступени. С его телом, по-видимому из-за удара, происходили странные метаморфозы. Голова увеличилась. Теменная и затылочная части черепа раскрылись в виде зонта, под натянутой кожей взбугрились иглоподобные наросты. Выпучились громадные глаза, зрачки расползлись капельками ртути, превратившись в вертикальные. Лицо покрыли темные пятна. Волосяной покров исчез.
Мари видела достаточно фантастических фильмов, чтобы не испугаться. Весь ее страх остался в молчаливой громаде пирамиды, паника рассеялась над трупами погибших товарищей по несчастью. Всему есть предел, даже человеческому страху. Девушка достигла этого предела. Эмоции сжались в неощутимый комочек под грудью. Осталось безразличное спокойствие. Девушка знала, что это когда-нибудь наступит. Не только для нее — для каждого живущего на свете.
Давид протянул руку. Удлиненные пальцы оканчивались заостренными ороговелостями.
— Бэ, — сморщила нос Мари. — Еще бы пасть тебе пошире — будешь вылитая плащеносная ящерка.
Тварь бросилась вперед. Мальчик заплакал, шевеля ножками. Сил на новый удар у него не нашлось.
Мари спокойно оттолкнулась от ступеней и прыгнула.
— Не бойся, малыш. Никто нас больше не обманет и не обидит, — весело сказала она, прижимая младенца к груди.
Бездна ждала, чтобы защитить.
В Убежище ревела кровавая бойня. Род человеческий ожидал своей смерти, ему не было места в войне двух загадочных народов.
Старое здание вдруг ощутимо вздрогнуло. С потолка щедро посыпалась штукатурка. Тренькнули толстенные — пулей не пробить — стекла. Словно случилось землетрясение — большая редкость в здешних местах.
Внушительные стены почти не пропускали звуков, однако Антону показалось, будто где-то едва слышно стучат автоматы. И сразу стало страшно. До полной, какой-то запредельной слабости.
Неужели снова? Да что это, Господи?!
— Ты что молчишь? — пробился в сознание встревоженный голос Валентина. А что он говорил перед тем, пролетело мимо. — Сам-то ты жив?
— Пока жив, — едва смог выговорить Антон.
— Что у тебя происходит? Эй! Не пропадай!
— Я не пропадаю, — фраза получилась двусмысленной.
Нет, кажется, точно стреляют!
— Слушай! Я тебе потом позвоню! — вдруг точно очнулся Антон. — Тут какие-то проблемы…
— Лады. Только телефончик мой запомни. Лучше запиши куда-нибудь. Мало ли что?
Антон совершенно машинально взглянул на экран. Записывать? Зачем? Есть же в мобильнике!
Дверь резко распахнулась, заставив Антона дернуться в испуге. В проеме застыл полковник. С автоматом в руке, кажется, встревоженный, несмотря на привычку держать себя в руках.
— Пошли отсюда!
— Что случилось?
Теперь автоматы лаялись весьма отчетливо.
— Нападение. Уходим! — Павел Геннадиевич покосился на мобильник. — А это что?
— Телефон…
— Сам вижу! Выбрось! — Полковник не говорил, а выкрикивал.
— Почему? — не понял Антон.
— Не почему, а куда! — И емкое уточнение места. — Да шевелись, коли жить охота!
Он схватил ученого, поволок за собой. Откуда-то возник один из автоматчиков, занял место позади крохотной группы. Выстрелы, казалось, гремели со всех сторон. В здании явно шел нешуточный бой, хотя кто и с кем воевал, было непонятно. Да и вообще, ладно квартира, но нападение на здание СБУ!.. Тут же народу!
До Антона в горячке не дошло: СБУ — всего лишь контора. Не казарма, не боевое подразделение. И нападений отродясь не было. Потому достойного сопротивления застигнутые врасплох сотрудники оказать не могли. Часть их отправилась на место недавнего боя, часть моталась по другим делам, а оставшиеся не ожидали подобного поворота событий.
Нет, они отстреливались, даже толком не понимая происходящего, только общий итог не вызывал сомнений. И полковник понял все сразу.
Коридоры, повороты, лестницы, грохот выстрелов, подстегивающий лучше любого обещанного приза…
Вместо ожидаемого и уже знакомого внутреннего дворика путь привел в какой-то заброшенный полуподвальный коридор. Находящийся в ступоре Антон не заметил, была ли дверь в самом конце без замка, или полковник поворачивал ключ? Наверное, все же последнее. Вряд ли в серьезных учреждениях держали открытыми входы и выходы. Но не мог же полковник оказаться настолько предусмотрительным!
Или — мог?
Но мысли эти явились уже позже. В тот момент Антону было не до размышлений. Бежал, куда тащили, иначе наверняка просто бестолково бы метался, пока не нарвался на шальную или прицельную пулю.
Снаружи их ждала узенькая улочка, скорее даже — переулок, которых много в старой части города. Почти смыкающиеся друг с другом дома, булыжная мостовая, с виду вроде выглядящая весьма романтично, но на деле губительная для ног и машин… И — грохот боя. Отдельные выстрелы, очереди, крики… Даже громыхнул приглушенный стенами взрыв. Но людей, к счастью, не было, и полковник сделал отмашку влево.
— Туда!
По прямой бежали недолго. Миновали один поворот и, повинуясь взмаху полковника, свернули в следующий.
И тут же напоролись на двоих вооруженных мужчин. Один — в обычной куртке и джинсах, но с охотничьим карабином, второй — милиционер с АКСУ в руках. Реакция незнакомцев была неоднозначной. Оба вскинули оружие, готовое для стрельбы; «джинсовый» лязгнул затвором. Смотрели они при этом только на Антона.
Время для ученого остановилось. Если раньше Аркудов еще считал происходящее глупым недоразумением, то сейчас убедился: все это было на самом деле. Красочная картинка в памяти про восхождение в горы, отцовский голос устами полковника, выстрелы и взрывы — явь! Пронеслось растерянное с детской обидой: «Меня хотят убить. За что?..»
Ученый даже не заметил, что Павел Геннадиевич толкнул его в плечо и прикрыл своим телом. Полковник не колебался даже мгновение. Широкая очередь от бедра, словно перед ними находились враги. Антон впервые увидел, как пули отбрасывают людей, рвут на них одежду, как конвульсивно дергаются руки в напрасной попытке прикрыть тела от горячего свинца…
Противники еще падали, когда беглецы проскочили мимо. Сама быстрота происходящего не оставляла места на рефлексии, переживания, какие-то мысли. Во всяком случае, это в полной мере касалось впервые попавшего в переплет ученого. Ему было страшно, а прочее лишь воспринималось в виде ярких картин — и не более. Запах пороха оказался с привкусом крови. Антона едва не стошнило.
Зато Павел Геннадиевич явно не терял головы. Или держался так, что складывалось впечатление: он прекрасно отдает себе отчет в происходящем и не столько бежит, сколько движется к заранее намеченному месту.
Еще поворот, пробежка, затем — опять… Они выскочили на улочку пошире и почти уткнулись в серый бок автомобиля. От колес до крыши заляпанного грязью и оттого неприметного. Но это был BMW 750 Li, мечта всей жизни Антона. Настоящий шедевр начала десятилетия.
— О, — успел сказать ученый.
— Давай! — Полковник открыл заднюю дверь и буквально впихнул его в салон.
Сам он плюхнулся на сиденье рядом с водителем. И лишь сейчас, подавленный происходящим и ошарашенный красотой машины, ученый понял, что за рулем сидит второй из уже знакомых ему автоматчиков. Его товарищ скользнул на заднее сиденье, потеснив профессора.
BMW рванул с места не хуже гоночного «Феррари». Пассажиров невольно отбросило назад, вжало в кресла. Машину затрясло. Все-таки булыжная мостовая — не лучшее место для рекордов скорости даже для таких автомобилей.
Никаких правил и ограничений водитель не соблюдал. Со стороны это выглядело подобием голливудского боевика с его вечными погонями. Взвизгивали тормоза на поворотах, мелькали по сторонам невысокие дома, кто-то изредка сыпал проклятьями им вслед. Разве что не хватало каких-нибудь лотков с фруктами, в которые обязательно надлежало врезаться для пущего эффекта.
Хотя лотки были бы явным перебором. Антону без них ежесекундно казалось, что путь завершится в ближайшие мгновения — и не самым лучшим образом.
К счастью, сидевший за рулем боец явно знал свое дело. BMW протрясся по старому Ужгороду и, торжествующе взвыв двигателем, вырвался на простор новых улиц. Теперь водитель вообще вел себя, словно вокруг был не город с его движением и светофорами, а роскошный германский автобан.
Как никого не задавили и ни во что не врезались, осталось тайной. Кажется, кто-то попытался их остановить, но куда там! Город промелькнул, словно его никогда не было на свете.
Чуть дальше от города от застывшего у обочины милицейского автомобиля отделились две фигурки. Одна повелительно вскинула жезл, вторая опустилась на колено и вскинула автомат.
Зря. Полковник сразу стал стрелять через боковое окно, а мгновение спустя к нему присоединился боец с заднего сиденья.
Попасть в кого-либо из несущегося с сумасшедшей скоростью автомобиля по всем правилам фактически нельзя, но тем не менее оба милиционера рухнули еще до того, как BMW стремительно пронесся мимо них. То ли подготовка Павла Геннадиевича была запредельной, то ли ему невероятно везло. Антон случайно увидел лицо полковника в зеркале и поразился его безучастности. Ни азарта, ни страха, одна лишь уверенность в себе.
А спустя какое-то время ученый осознал главное — полковник без колебания убивал не кого-нибудь — милиционеров, то есть фактически объявлял войну государству. Пусть он представлял гораздо более крутую контору, только факт все равно оставался фактом, и наверняка совсем скоро против него ополчатся все силовые структуры страны. С соответствующими последствиями для беглецов. На что можно рассчитывать при подобном раскладе?..
Точнее — на что вообще можно рассчитывать? Кто бы ни стоял за всей чередой нападений, силы были задействованы такие, что хоть сам ложись в гроб. Долго ли можно бегать по современному государству с его оперативными коммуникациями? Наверняка уже известно, в какую сторону направляется автомобиль, и перекрыть ему пути — всего лишь вопрос времени.
Кто вообще стоит за нападением? Не столь велика фигура — какой-то профессор истории, чтобы ради него устраивать подобные бойни. Кому он может быть опасен? Никаких страшных тайн не знает, тем паче — открывать глаза народу на что-нибудь этакое никогда не собирался, пути сильным мира сего не переходил… А тут — словно из пушки по воробьям.
Или все-таки прав полковник и в руки Антону действительно попало нечто неведомое, но чрезвычайно важное для судеб мира? Та самая тетрадь, оставленная в наследство отцом? Иначе происходящее не имеет смысла.
Антон словно вновь увидел, как пули входят в человеческое тело, и содрогнулся. Вроде настолько просто и в то же время окончательно… А ведь и его дорога рано ли поздно завершится подобным образом. Сколько веревочке ни виться…
BMW свернул с магистрали на какой-то проселок. Попетлял, следуя прихотливой колее, а затем вывернул на затерянную поляну. В дальнем ее конце застыл небольшой пузатый вертолет с соосными винтами. Кажется, Камова, но тут уверенности у историка не было. Не разбирался он настолько в авиационной технике. Лишь мог сказать: такие машины попадались довольно часто. В том числе и у милиции. Но этот имел обычную светлую окраску, и невозможно было определить его принадлежность.
— Грузимся!
Похоже, полковник предусмотрел все. То ли он заранее припас тут вертушку, то ли вызвал ее, однако положение беглецов несколько улучшилось.
Пилот лишь кивнул и сразу запустил двигатель. Земля ушла вниз. Шли невысоко, прижимаясь к горам, и Антон с невольным облегчением привалился к борту.
Хоть на какое-то время он смог ощутить себя в относительной безопасности.
— Не вспомнил? — Полковник покинул место рядом с пилотом и уселся вплотную к ученому.
— Что?
— Место, где спрятан дневник твоего отца, — терпеливо пояснил Павел Геннадиевич. — Вдруг сможем махнуть сразу?
Несмотря на то что полковник дважды спас ему жизнь — в далеком детстве и недавно, не более часа назад, ученый не собирался распространяться о тетради. Помогать, как посоветовал папа (в том, что с ним действительно разговаривал Игорь Аркудов, Антон не сомневался), — да. Но не раскрывать все карты. Была перестрелка и погоня. А еще — мистические события, совершенно не поддающиеся человеческому пониманию. Однако слепо идти на поводу судьбы — распоследняя глупость.
Ученый решил немного подыграть. Авось произойдут события, которые помогут во всем разобраться. А там и видно будет — знакомить полковника с пока еще зашифрованным текстом блокнота или нет.
— Место… — протянул Антон.
Кое-какие мысли родились у него еще в Управлении службы безопасности, как раз перед звонком внезапно ожившего приятеля. Но были они смутными, неопределенными. Что-то связанное с его докладом о песиголовцах — раз отец столь упорно намекал на него.
Что могло заинтересовать там Аркудова-старшего?
Вот разве что… Ну да! Как же он раньше не догадался!
Материал для своего доклада он собирал в селе Горинчево. Именно там, по преданиям, в немереных количествах водились легендарные собакоголовые чудища. Причем еще не так давно. Время создания текстов, записанных там Антоном, относилось примерно к концу восемнадцатого — началу девятнадцатого столетия. А что, почему бы и не рискнуть? Все равно других идей больше нет.
— Нам нужно в Хустский район, — сообщил историк полковнику.
— А поконкретнее? — одарил его серьезным взглядом офицер. — Хустский район великоват.
— Село Горинчево, — уточнил информацию Антон.
Павел Геннадиевич кивнул и, обратись к пилоту, справился:
— Как далеко до этого Горинчева, знаешь?
— Час с хвостиком.
— Хорошо, летим.
Антон уставился в иллюминатор. Он всегда любил во время полетов смотреть вниз. Обычно — из салона самолета. Но с тех высот, на которых парили международные авиалайнеры, много разглядеть не удавалось. Облака, голубые линии рек, рябь гор, желтые пятна пустынь. Это всегда его успокаивало и будило любопытство.
Сейчас же все было видно, как на ладони. Вертолетик летел довольно низко.
Под ними раскинулись шири горных долин, или, как их тут называют, полонии. Густая зелень, то здесь, то там изукрашенная ягодными кустами и горными цветами. Неширокая горная речка куда-то бурно несла свои воды. Слева молчаливо высились горные вершины. На пологих склонах — россыпи зелени. Кое-где огражденные плетеными частоколами, украшенные миниатюрными хатками горцев, сдобренные раскосыми линиями огородиков. Там, где виднелись кручи, словно парили величавые головы изумрудных смерек и ярко-лазурных ялиц.
Вертолет начал снижаться.
— Что, уже прилетели? — удивился Антон.
До нарядных беленьких домиков Горинчева (или что оно там было за селение), как заметил ученый, было еще довольно далеко. Километров пять, наверное. Сели они ближе к горам, сразу же за рекой.
— А туда как доберемся? — поинтересовался Аркудов, выбираясь из вертолета и кивая в сторону села.
— Всем туда идти необязательно, — хмуро отрезал полковник. — И средство передвижения незачем светить.
Решили, что в деревню отправятся Антон и один из автоматчиков. Само собой, автомат был оставлен в вертолете. С собой боец прихватил табельный «Макаров» и пару запасных обойм к нему.
Едва отошли от вертолета на пару сотен метров, как неподалеку раздалось дребезжание колокольчика. Автоматчик насторожился и знаком показал ученому остановиться и спрятаться за кусты. И сам рядышком пристроился, выставив из зарослей черемшины ствол. Через минуту, показавшуюся обоим вечностью, боец выругался, спрятал пистолет обратно за пояс и вышел из-за кустов.
Виновником переполоха оказался старик пастух, гнавший к водопою отару овец. Завидев незнакомых людей, дед остановился и стал настороженно позыркивать на них из-под широкополой соломенной шляпы-брыля.
— Здравствуйте, дедушка! — поприветствовал аборигена Антон.
— Слава Иисусу Христу! — отвечал по местным традициям пастух.
Присмотрелся к профессору, и вдруг морщинистое лицо его залучилось радушной улыбкой.
— А, здоров будь, парень! Все сказки собираешь?
Аркудов удивился. Какие еще сказки?
Вероятно, его недоумение так ясно отразилось на лице, что пастух захихикал.
— Хе, а говорят, что у стариков да девок память короткая. Не помнишь, что ли, как гостевал у нас? Давно это было, да я помню, как ты еще угощал меня паленкой да все про песиголовцев расспрашивал. Сколько ж я тебе тогда всего порассказал…
Заинтересовавшийся их беседой, к ним подошел от вертолета и полковник и стал внимательно прислушиваться к словам старика.
— А батюшка твой как поживает? — вдруг спросил дедок.
Антон встрепенулся.
— Вы знали моего отца?
— Эге ж, — подтвердил пастух. — Справный мужчина. И обходительный какой. Тоже паленки привозил и коньяка.
— Отец… — хотел было огорчить неприятной вестью старика ученый, однако вмешался Павел Геннадиевич:
— А когда вы видели его отца, вуйко?
Пастух задумался, почесав лоб.
— Да когда ж? — развел руками. — Недавно, год с небольшим назад. Все интересовался старой колыбой.
— Какой колыбой? — уточнил полковник, в глазах которого загорелись хищные огоньки.
— Йой, да есть у нас развалины в горах. Когда-то там была колыба. Еще при цесаре. А потом ее разорила стая песиголовцев. Напали, всех поубивали, а колыбу сожгли. Говорят, там где-то было их гнездовье, и люди им помешали…
— А не согласились бы вы показать нам эти развалины? — вкрадчиво попросил силовик.
— Тю, сынку, — хитровато прищурился дед. — Я ж как-никак при деле. Худоба вот у меня. Как ее тут одну бросишь?
— За худобой вон наш хлопец присмотрит, — кивнул на автоматчика полковник.
— Да и далеко это. А на машине не доберешься…
— У нас кое-что побыстрее есть, — махнул офицер рукой на маячивший неподалеку вертолет. — Смотаемся по-быстрому туда-сюда…
— Ну-у… — В глазах пастуха встал немой вопрос, который сразу же был верно понят Павлом Геннадиевичем.
Он полез в карман и, достав оттуда портмоне, извлек из него две серо-зеленые бумажки по пятьсот гривен. У деда разве что слюнки не потекли. Для бедных горцев это была поистине фантастическая сумма.
Полковник протянул ему одну купюру, которую пастух принял дрожащими руками.
— А вторую на месте получите. Идет?
Старик кивнул, всучил автоматчику свой кнут, велев делать то-то и то-то, и засеменил к вертолету. Все время, пока взлетали и неспешно придвигались к лесистому уступу безымянной горы, дед глядел в иллюминатор.
— Ты ж гляды, ач, сбрехал Колька — не конопачена у него крыша, не конопачена, — хлопнул себя по коленке и покачал головой.
Когда хатки Горинчева исчезли из виду, посерьезнел.
— Дурное там место, хлопчики. Наши, если ночь застанет, никогда в тех местах спать не будут.
— Так и мы ложиться не собираемся, — успокоил старика Антон. Он понемногу приходил в себя. — Посмотрим, чего мой папа ею интересовался, и улетим себе.
Полковник молча кивнул.
— Ну, вы смотрите, — дед авторитетно задрал подбородок. — Бо если кто там ночевать остается, живым не вернется. Никакое оружие не поможет. Даже топирцем[6] не всегда песиголовца убьешь.
— Запомним на будущее, — поддакнул Антон.
У полуразрушенной колыбы долго не могли найти места для посадки. Наконец удалось бережно опуститься на маленький пятачок голой скалы. Пилот, высовываясь из кабины, то и дело поглядывал вниз — обрыв начинался почти у вертолетного колеса.
Пробраться к кособокому домику — бесформенной груде обугленных сосновых стволов — заняло добрых полчаса. За двадцать шагов до колыбы проводник остановился и наотрез отказался приближаться к «логову чертяк». Полковник отправил его обратно в вертолету, а сам, требовательно подталкивая Антона под локоть, двинулся вперед.
Внутри колыба выглядела не приличнее, чем снаружи: Антон не без опаски перебрался через груду камней у входа. Заметил, что полковник, входя, не убирает руку с пистолета под мышкой.
— Боитесь песиголовцев? — громким шепотом поинтересовался ученый.
Павел Геннадиевич неопределенно фыркнул. Подвинул Антона и углубился под низкие своды.
У дальней стены, всего за шесть шагов от входа, обнаружилась широкая нора, явно умышленно присыпанная сухим ельником и комками земляного мусора, какие в достатке можно обнаружить в горах.
— Не слишком скрывали, — заметил полковник.
— Вряд ли папа рассчитывал позвать сюда в гости старых друзей из КГБ. Ой, извините, СБУ, — возразил Антон. — Ой, еще раз простите. Теперь, вероятно, вы уже не на службе.
— Ты слишком быстро отживаешь, — проворчали в ответ. — Полезай за мной.
Павел Геннадиевич вытащил из предусмотрительно захваченного рюкзака мощный фонарь. Широкий луч пробил затхлый воздух. Где-то в глубине падали капли воды.
Первые несколько шагов пришлось преодолеть едва ли не ползком. Дальше лаз расширился и раздавался до тех пор, пока исследователи не смогли подняться во весь рост. Зыбкие грунтовые стены плавно перетекли в прорубленный в камне проход. Туннель круто опускался вниз.
— Господи, — выдохнул Антон, когда под ногой что-то затрещало. Окутанный отблесками фонаря полковник стремительно развернулся. Золотистое пятно остановилось на груде желтых костей. Скелет весьма был бы похож на человеческий, если бы не внушительные габариты — примерно раза в три массивней. Особенно будоражила воображение голова. Очень большая, с далеко выдавшимися челюстями и длинным разрезом носа. Лицевая часть имела заметный уклон, словно у собаки. Часть зубов отсутствовала, как и добрая четверть черепа. Кажется, существо убили тяжелым тупым предметом.
— В чем дело? — недовольно справился Павел Геннадиевич. — Скелетов никогда не видел, историк?
— Таких — не видел, — благоговейно прошептал Антон. Прикоснулся к холодной кости. — Толщина самого мелкого ребра примерно такая же, как у моей стопы.
— И что?
— Судя по всему, перед нами песиголовец, — растерянно произнес ученый. — Никогда не думал, что они могли существовать.
— Пошли.
— Да погодите вы! Это же настоящее научное открытие. Конечно, необходимо проверить, не подделка ли это…
— Пока мы не найдем Игорев дневник, и думать забудь о каких-либо открытиях. Тебе же сказано: на кону судьба многих и многих.
Антон обреченно двинулся за полковником дальше, то и дело озираясь, словно боясь, что скелет исчезнет. Пустые глазницы черепа неотрывно смотрели ему вслед.
Через двадцать шагов звуки падающих капель стали более слышны. Потянуло сыростью и гнилью. Откуда-то сверху, из маленькой щелочки в камне, пробивался лучик полуденного солнца.
— Кажется, пришли, — сказал Павел Геннадиевич, останавливаясь в центре вместительной пещеры.
Туннель уперся в высокую глыбу. Широкая в основании, она сужалась кверху, теряясь в каменном потолке. На гладкой поверхности красивыми рядами располагались символы, глубоко вырезанные в граните.
— Поверить не могу, — едва вымолвил Антон. — Египетский обелиск в Карпатах! Древнеегипетский язык!
— Какой возраст этой каменюки? — напряженно спросил полковник. Он все время прикасался к пистолету, словно боялся, что ученый может его атаковать.
— Так сразу и не скажу. Надписи похожи на письменность первой династии. Основатель Менес, он же — Нармер. Это примерно третье тысячелетие до нашей эры. Но саму надпись могли сделать и позже.
«Например, написать это мог мой отец», — пришло на ум.
— Перевести сможешь?
— Наверное, — без уверенности ответил Антон.
Он нашел несколько знакомых иероглифов. Затем еще парочку. Строки появлялись в его сознании, казалось, быстрее, чем удавалось вспомнить перевод.
Гонимые теми, кто их создал, шли они сквозь мировой океан,
Вечно голодные, отвратительны даже Неумолимому Разрушителю,
В утробе его затаились,
Пока не прибыли, куда не ступала нога их предков.
Жаждой отягощенные, искали пищу,
Но не могли насытиться плодами обетованного Острова.
Решили по образу предков создать себе подобных,
Чтобы пить из них силу и никогда больше жажды не знать и голода.
Первыми были ни-фе-ли-мы, наместники проклятых,
Их оставили, когда вернулись гонимые к путешествию,
Вторыми сделали Слабых, чей род человеческим зовется.
Загнали в города под небесными домами и больше не были голодны.
Когда по Четвертому кругу Неумолимый Разрушитель вернулся,
Не в силах найти утраченный дом,
Узрели, что ни-фе-ли-мы обрели рассудок и породнились со Слабыми.
Обетованный Остров не захотел быть добычей охотников.
Отверженные в ярость пришли,
Слуг нечестивых на пытку и кровавый пир засудили,
Но первые дети не желали склониться.
И ужас царил над водой и над сушей.
Красное око Неумолимого Разрушителя вечность горело.
Камень воспылал, и города нифелимов под землю ушли.
Вернулись вечно голодные, занялись делом кровавым,
На трупах слуг и Слабых зверей пируя.
Кто выжил из первых детей, спрятался от хозяев.
Ночью, когда все спали, вышел он из норы и убил.
Много охотников больше не спустятся к добыче.
Сестра Неумолимого Разрушителя — Ти-а-мат, известная всем,
Погибла в осколках камней, затмив собой солнце.
В страхе бежал Разрушитель, оставив на Острове семя свое.
На Пятый круг он вернется.
И вздрогнут Слабые и их покровители Острова,
Ибо спустятся крылатые змеи и не будут знать голода,
А восставших не останется больше в пепле.
Вернутся гонимые обратно и найдут когда-нибудь тех, кто их создал.
Тогда остановится время.
Пока же мы, потомки остановивших Разрушителя первых детей,
Ждем прихода охотников, создавая Звенья Цепи,
Надеемся, что она никогда не порвется.
И Остров наш всегда защищен будет от гнева тех, кто создал нас.
За дверью находится Звено,
Применяй его мудро.
— Примерно вот так переводится, — заключил Антон, переводя дух. — Однако не могу понять, о чем здесь речь. Есть два знакомых мне понятия — «нифелимы», падшие ангелы из библейской истории, и «Тиамат» — мать богов из шумерской и более поздних мифологий. Судя по всему, перед нами дверь, — ему внезапно снова вспомнилось видение из детства — горная тропинка и громадный камень на склоне. — Но как эту дверь открыть и надо ли это делать — не имею представления.
— Отойди подальше. — Голос полковника был напряжен до предела. По лицу Павла Геннадиевича щедро стекали градины поты. Смотрел он прямо на обелиск.
Ученый машинально отшагнул и охнул. Из монолита беззвучно проталкивалась серая тень. Воздух пропитался смертельной опасностью.
Солнце еще не поднялось и до половины высоты диспетчерской башни. Электронное табло над выходом из терминала, небрежно померцав рекламой особо стойкого мужского дезодоранта, показало четверть шестого утра. Со стороны Чесапикского залива задувал холодный ветер, но от забитой неподвижными автомобилями стоянки и длинного стойбища автобусов до выхода к грузовой платформе сновали целые толпы в футболках и шортах. Даже в такую рань Вашингтонский аэропорт имени Даллеса пожирал пассажиров сотня за сотней.
У раздвижной двери бранились несколько афроамериканцев. Они угрожающе размахивали руками, отгоняя какого-то паренька азиатской внешности, настырно лезущего в компанию. Один в сердцах отпихнул ногой металлическую урну, и она с тяжелым грохотом покатилась по пандусу для багажа. Азиат коротко взвизгнул и ретировался в здание. Его обидчики сменили гнев на восторженные выкрики, но вскоре вернулись к словесной перепалке. К возмутителям спокойствия издалека, из приоткрытого окна патрульной машины, присматривался полицейский. Он, впрочем, не спешил наводить порядок, поскольку был один и всем своим видом показывал, что смена скоро закончится.
Под аккомпанемент возбужденных выкриков из терминала вышел невысокий светловолосый парень. Дорогая одежда, небольшой рюкзачок и безразличный вид свидетельствовали о том, что он не принадлежит к беженцам. Кроме того, он выходил из аэропорта, а не входил туда.
— Раше? — залепетал один из афроамериканцев, самый худой из компании. Кинулся к парню. Заискивающе глядя на него, несмело тронул за лямку рюкзака. — Рашэн мэн? Ты хотэт такси? Такси нэ хочишь?
Тот отрицательно покачал головой. Пошел вперед, намереваясь обойти.
— Мистер, пожалуйста, я отвезу вас куда надо всего за пять хлебных талонов! — взмолился по-английски тощий.
Его товарищи немало возмутились и зароптали.
— Ты сволочь, Сэм! — пробасил кто-то.
— Сейчас моя очередь! — выкрикнул тощий, поворачиваясь к остальным. — Мой клиент. Ну как, мистер? Договорились? Всего пять талонов на хлеб, и вы доедете куда захотите.
— У меня нет талонов, — со славянским акцентом ответил парень. — Только евро.
— Ох! — Глаза афроамериканца округлились. — Никому не говорите об этом! Двести евро-и мы с вами будем хоть на Аляске.
— Слишком много, — покачал головой прибывший.
Однако остановился и с интересом посмотрел на таксиста.
— Другие как минимум полштуки попросят.
— Ладно. Поехали, — проигнорировав протянутую руку, парень крепче стиснул рюкзак и последовал за афроамериканцем. — На Аляску нам не надо. В центр давай, а по дороге покажи мне ваш хваленый Белый дом.
— Далековато, — засомневался таксист. Открыл скрипучую дверь старенького «Форд Гренада» модели 1980 года, от капота до багажника увешанного солнечными батареями.
— Пусть будет триста.
— Отлично! Скажите, как вас зовут, мистер? Сегодня мои дети будут молиться за вас!
— Валентин, — ответил пассажир, удобно располагаясь на заднем сиденье.
Он задумчиво глядел на разрисованный похабными рисунками фасад терминала. Обрывки темно-алых транспарантов «Верните нам США», «Мы хотим ЕСТЬ» и флаги в темно-синюю полоску со звездочками трепетали на ветру. Над парком — скопищем обугленных стволов, заваленным мятой пластиковой посудой и другим мусором, — пролетел вертолет. Под днищем махины расстилался лозунг «Наша свобода еще с нами!». Откуда-то издалека донесся сухой звук выстрела. Может быть, просто лопнула покрышка — не разобрать.
«Я хорошо сделал, что сбежал в эту страну, — подумал Валентин. — В здешнем хаосе меня они вряд ли найдут».
— Чем занимаетесь? — спросил таксист, когда под колесами загрохотали выбоины — машина перебралась через разрытый взрывами тротуар.
— Компьютеры починяю, — сказал Валентин и неопределенно хмыкнул. Он с ленцой поигрывал в пальцах коротким цилиндриком стального цвета. Подарок Игоря Васильевича Аркудова приятно ласкал фаланги и дарил странное чувство.
«Интересно, — думал хакер. — Что ты такое, железяка? Это ведь ты меня оживил, ведь правда?»
С громадным трудом, но все же можно было вспомнить полет по длинному темному туннелю с сияющим пятном впереди. Затем резкий рывок, словно тебя хватают за несуществующие ноги и тащат обратно, подальше от пятна. Пробуждение, забитые глиной ноздри и уши. Сломанные ногти, жгучая боль в груди от недостатка кислорода. Воздух! Пальцам удалось пробиться сквозь вязкую преграду.
Свет в конце туннеля, ах-ха… Ведь раньше думал, что это все — враки. А вот как оказалось — действительно существует. Сомнительно, что после падения с восьмого этажа, имея два сквозных и одно касательное пулевое ранение, можно выдраться из-под земли, куда тебя заботливо прикопали двое эсбэушников. Сном такое не назовешь, реально был мертв. И влил в тебя жизнь этот самый кусочек металла.
Таксист бормотал о чем-то со счастливыми интонациями. На триста евро здесь, оказывается, можно неплохо прожить. Хватает на восемь хлебных талонов, плюс — три на молокопродукты, один мясной и один — на спиртное. Ему сегодня явно повезло с клиентом.
Валентин слушал вполуха. Местные новости его, конечно, интересовали, но не до такой степени, чтобы отвлекаться от более насущных дел. Он чувствовал. Не концентрировался на какой-либо определенной эмоции — ЧУВСТВОВАЛ. Все, что творится вокруг. Жужжание мелких снежинок-электронов на зеркальной поверхности солнечных батарей, пульсирующую жилку внутри афроамериканца, который выглядел не живым человеком, а тощим четырехруким тараканом. Темно-серую тучу волнений и недовольства, бурлящую над Североамериканским Содружеством, ярко-белые вспышки ненависти, холодно-синие запахи убийства.
И злое колючее тепло, обжигающее кожу, ревущее где-то поблизости. Такое же, как внутри цилиндрика, но более мощное, практически всеобъемлющее. И, кажется, неизбежное, словно взрыв падающей атомной бомбы.
Валентин бережно опустил цилиндрик в карман. Едва загадочный артефакт перестал дотрагиваться до кожи, хакер четко ощутил направление. Откинулся на спинку сиденья и посмотрел вверх — сквозь крышу автомобиля и солнечные батареи, мимо облаков, сквозь грязно-лазурную грань между тропосферой и экзосферой. За многие миллионы километров в космосе к Земле двигалась исполинская туша. Даже на такой невероятной дистанции Валентин почувствовал исходящую от нее угрозу. Очень злую и настолько колючую, что заслезились глаза.
«Кажется, сбегать надо было не только с Украины, — прикинул хакер, — но и с этой планеты. Вот это да…»
Одновременно с тем на другом материке заворочался на кровати Роман Ветров. Приподнялся несмело, стараясь не разбудить Елену, вытер холодный пот. Он тоже чувствовал Ее. Неумолимую смерть, вечную странницу, подступающую все ближе. Чувствовал, задолго до событий в Сосновом Бору. «Надо Ленуську бросать, — подумал он в который раз. — Вечно в ее кровати какая-то дрянь приснится». Вздохнул и прижался щекой к подушке.
Антон Аркудов на тот момент не чувствовал ничего, кроме страха за собственную жизнь. По извилистому туннелю в недрах горы его преследовала кровожадная тварь. Нечто, умеющее лишь убивать и кормиться энергией смерти. Антон беззвучно кричал, оглушенный выстрелами пистолета полковника. Пока интуитивно, но теперь он знал: близится война, которая захлестнет всю планету. Во что бы то ни стало требовалось вырваться из этой войны и сохранить отцовский дневник. На хрупких страницах блокнота хранилось то единственное, что могло ненадолго отсрочить гибель человечества. Или уже не могло? Слепая воля судьбы гнала его вперед.
Мари отложила книгу и улыбнулась вслед уезжающей машине. Любимый муж направлялся на работу; рядом с ним, скрываясь от любопытных взглядов за тонированным стеклом, на месте шофера сидел Давид. Мужчины разговаривали о Мари, а она даже не догадывалась, что является предметом разговора. Также не знала она и того, что вскоре будет держать на руках маленького мальчика, которому уготована роль стать одной из причин самой страшной трагедии, каких не знала современная история.
Из озаренного миллиардами звезд пространства приближалась планета-гигант. Планета-разрушитель. Нибиру, проклятая веками. Она несла с собой забвение.
Цiкаво — интересно
Татко — отец
Иди, дитя, иди
Слухай — слушай
Сисл — административный округ в Исландии.
Топирец — вид топора с узким длинным лезвием.