Тема данной книги — завоевание Англии, задуманное и осуществленное герцогом Вильгельмом Нормандским. Ни один великий переворот в мировой истории не совершался в одиночку, но лишь некоторые из них в такой степени зависели от замыслов и руководящих действий одного человека, как это знаменательное событие. Именно характер Вильгельма и принятые им решения обусловили поразительный успех вторжения в Англию, которое он предпринял с, в общем-то, весьма незначительными силами. Кроме того, Вильгельм был типичным нормандцем, и, изучая его достижения, мы начинаем понимать тот уклад жизни, который он и его последователи принесли в Англии, ту культуру, которой суждено было повлиять на развитие этой страны на протяжении средних веков.

Многие исторические вопросы, связанные с этим завоеванием, уже давно являются предметом споров, и ситуация не меняется и поныне. Особенно это касается вопроса, какие общественные институты нормандцы уничтожили, а какие — учредили. Автор книги предлагает свою собственную трактовку событий и их последствий.

Профессор Фрэнк Барлоу, магистр гуманитарных наук, доктор философии, преподает историю в Эксетерском университете. Он является автором книг «Англия как феодальное королевство» (The Feudal Kingdom of England) и «Английская церковь в 1000–1066 гг.» (The English Church, 1000–1066), а также редактором книги «Жизнь короля Эдуарда Исповедника» (The Life of King Edward the Confessor).

В течение нескольких лет я вел курс «Нормандское завоевание Англии» в качестве специального предмета для выпускного экзамена по истории, и данная книга дает мне возможность изложить сформировавшиеся у меня взгляды. Я благодарен своим студентам за то, что из года в год они требовали от меня истолкования некоторых основных текстов, касающихся данной темы, так как своей настойчивостью они заставляли меня глубже понять важнейшие источники. Кроме того, монологи, в которые обычно превращаются семинары, хотя и стимулируют мыслительные процессы и при этом даже некоторую склонность к преувеличениям, все же очищают материал от всего лишнего, ведь повторение одних и тех же глупостей — занятие довольно утомительное. После того как я закончил первый черновик моей книги, вышел в свет монументальный труд профессора Дэвида Дугласа — «Вильгельм Завоеватель». Я с благодарностью воспользовался шансом сверить с ним все детали и, при расхождении в трактовке, пересмотреть свои взгляды. Надеюсь, что я извлек необходимую пользу из предоставленной мне возможности. Много хороших советов дал мне главный редактор данной серии книг, но, боюсь, я не всегда следовал им так, как подобает специалисту. Я также благодарю своих коллег, г-на Дж. У. Гринуэя и г-на Л. Дж. Ллойда, за поддержку и содействие, и г-жу Валери Хогуд за любезно оказанную помощь в чтении корректуры.

В раннем германском обществе самым желанным вознаграждением была земля. Сокровища, будь то слитки, монеты или драгоценности, не приносили прибыли. С их помощью можно было кое-что получить: скажем, привлечь юношей на военную службу или заслужить внимание со стороны поэтов, — но это было не так легко сделать. Когда поэт Гуннлауг просил у короля Этельреда разрешения покинуть двор, он сказал: «Я должен погостить у трех принцев и двух эрлов, так как дал им, владеющим землями, обет. Я не вернусь, пока даритель золота не призовет меня. Пожалуй же служителю богини острия копья алое ложе драконов [золото], чтобы он украсил им свои рукава». Тогда Этельред подарил поэту золотой браслет весом в шесть унций^{1} и наказал ему возвращаться следующей осенью.

В основном сокровища добывались в результате военных побед, грабежей или сборов дани. Только правящие сословия могли позволить себе такую роскошь — любоваться этими богатствами, щедро их раздаривать, накапливать в сокровищницах и церквях и выставлять напоказ на удивление и зависть прочих. И хотя в сагах золото, называемое «огнем дороги Лейфи», и является в прямом смысле слова блестящей наградой, однако мы часто встречаем в эпосе воинов-героев, «разжигателей войны», «товарищей в буйстве огня, сжигающего трупы», которые, пусть и временно, ставят себя выше забот мирской жизни. Они воюют ради удовольствия, почестей, славы и благословения небес. Жизнь мимолетна, слава непреходяща. Как сказал Беовульфу король Хротгар: «Своими подвигами ты стяжал себе славу навеки». В этом обществе повелителем часто становится «владелец земель», причем тот, кто «заставляет своих соседей подчиняться и платить ему дань» и поэтому может даровать своим людям мечи, кольчуги, шлемы, лошадей, перстни и драгоценные камни. Он «милостиво жалует дорогие дары», «раздает золото», «сеет лед с ладони»^{2}, «хранит сокровищницу воинов». Чтобы первым начать битву, он прерывает сон воронов, а потом ведет своих людей на бой и делит между ними добычу у себя во дворце.

В тех же сагах есть все-таки один подвиг, которому нет равных, — завоевать королевство, ибо так можно и стяжать почести, и получить добро, и захватить земли. В поэме «Видсид» («Странник»), внесенной в «Эксетерскую книгу» около 1000 г. и повествующей о подвигах героев-язычников во время Великого переселения народов, упоминается Оффа, король Ангеля^{3}, предок королей Мерсии, живший в IV в.: «…государь разных народов, он еще юношей (cniht) покорил величайшее из королевств. У Фифельдора [современная река Айдер] он провел границу с Мюргингами^{4}. Никто в его возрасте не совершал более доблестных подвигов одним мечом». Королевский титул ценился очень высоко. В «Саге об Олафе Харальдсоне» рассказывается о том, как король Кнут, завидовавший Олафу, которого он взял к себе на службу, сурово укорял епископа Сигурда за то, что тот оказывает этому воину слишком большой почет. «Правда ли, — спросил он, — что этой зимой ты провозгласил Олафа королем? Как ты ответишь за свои слова, когда у него нет ни государства, ни короны?» На это Сигурд ответил: «Это правда, мой господин, что у него нет здесь земли и он не носит ни золотой, ни серебряной короны, но он был избран Богом, чтобы править Норвегией».

К XI в. королей в Европе было уже гораздо меньше и королевский титул стал куда более значительным. Разница между почестями, оказываемыми герцогу, графу (эрлу) и королю, была огромной. В обществе, где происхождение значило очень много, право называться королем из древнего рода служило предметом величайшей гордости. В Северной Европе самой прославленной королевской династией была английская, так как в роду Эдуарда Исповедника насчитывалось двадцать королей — первый из них, Сердик, около 519 г. «унаследовал королевство западных саксов».

Помимо этого, к XI в. завоевать новые земли стало не так легко. Да и немного осталось малонаселенных или слабозащищенных областей, которые можно было завоевывать. В феодальном обществе, само устройство которого подразумевало непрестанные междоусобицы, значительное нарушение равновесия сил происходило нечасто. Феодальные правители — граф, герцог или даже король — редко использовали свои ресурсы, чтобы полностью уничтожить другую феодальную группу, также имевшую замки и воинов для своей защиты. Завоевателями прослыли только две нации. Германские короли время от времени собирали многочисленные армии и, вторгшись в Италию, возлагали на себя итальянскую корону в Павии и императорский венец в Риме. А скандинавские народы, викинги, чьи опустошительные походы и захваты земель давно приобрели широкий размах, в ту эпоху добились последних крупных успехов: в начале XI в. сначала датский конунг Свейн, а затем его сын Кнут покорили Англию; в течение нескольких десятилетий после 1038 г. нормандские охотники за богатством вторгались в итальянскую Апулию; и, наконец, состоялось завоевание Англии герцогом Вильгельмом.

На данном этапе скандинавской экспансии наибольшей власти достиг король Кнут Великий, правивший одновременно тремя государствами. Однако его деяния затмили великие норвежские герои Олаф Трюггвасон и Олаф Харальдссон, а его восхождению к власти недоставало драматизма, присущего достижениям Вильгельма. Более того, круг почитателей у герцога был иным, и их у него было больше. Он был завоевателем, которого уважали все — даже, пусть и неохотно, побежденные. Будучи сиротой-бастардом, он вопреки всему сначала унаследовал отцовское графство, а потом корону и королевство своего дальнего родственника. Чтобы сесть на английский трон, он в ожесточенном бою разбил войско противника, в котором погиб его соперник, а после коронации и миропомазания, собрав награбленное добро и увозя с собой множество заложников, вернулся обратно в Нормандию всего через полгода после начала кампании. Это был триумф, почти не имевший равных, и многие его приветствовали. К тому времени норманны Нейстрии уже превратились в настоящих французов, и в армию Вильгельма стекались отряды со всей Галлии. Церковь также благословила поход, и после победы Вильгельм осыпал ее богатыми пожертвованиями. После 1066 г. в течение десяти лет произошло одно из крупнейших перераспределений богатств на памяти средневекового человека. Поэтому, хотя современники и не спешили заменить прозвище Бастард на какой-либо более благозвучный эпитет, Вильгельма вскоре провозгласили Победителем (Triumphator) и Завоевателем (Conquestor), т. е. успешным претендентом на престол и, с небольшим изменением в значении, победоносным военачальником. Таким образом, в конечном счете, несмотря на скромное заявление самого Вильгельма, будто он завладел лишь тем, на что имел законное право, люди увидели в его заслугах нечто достойное самого пышного восхваления.

Типичной для того времени является посвященная ему эпитафия Бодри де Бургея, строки которой, написанные в стиле размеренных латинских элегий, совершенно не похожи на кеннинги северной поэзии:

Сами того не заметив, мы уже покинули пространство саг и оказались в мире литературного эпоса и рыцарского романа. В «Саге о Гуннлауге» читаем: «[Во времена Этельреда] …язык в Англии был такой же, как в Норвегии и Дании, но он изменился, когда Вильгельм Бастард завоевал эти земли. С тех пор в Англии стал преобладать французский язык, ибо Вильгельм был по рождению французом». Потомок воинственных викингов, он также был воином, но феодального типа (miles), т. е. рыцарем, а его сыновья еще более отдалились от скандинавских военных традиций. Как и все феодалы, он сначала научился воевать, а потом уже править — искусство управления становилось естественным продолжением искусства войны. Почти всю свою жизнь Вильгельм провел в военном обществе. Будучи одареннее большинства своих современников, он, так сказать, всегда умел ловить попутный ветер. Однако, хотя ему и удалось заплыть дальше остальных, в его личности не было ничего исключительного. Не обладая какими-либо выдающимися особенностями ни во внешности, ни в характере, которые нельзя было бы найти среди людей его круга, он производит впечатление типичного представителя своего века.

Часто ошибочно считают, будто значительные события происходят вследствие значительных причин, будто великие завоевания обязательно являются результатом великих сражений и будто выдающиеся достижения должны совершаться выдающимися людьми. Однако в нашем случае главную роль сыграла скорее замечательная удача Вильгельма, чем его гений. Изучая жизнь этого рыцаря, севшего на королевский трон, мы должны представить себе особенности феодальной культуры XI в. и проследить за тем, как происходило ее внедрение в Англии после нормандского завоевания и какое влияние она оказала на местное общество, пустив корни на этом острове, являвшемся очагом древней цивилизации. В основном мы будем говорить о войне и о социальной структуре воинского сословия, а также об обществе, придавашем огромное значение религии. Верхний слой этого общества составляли аристократия (bellatores — «сражающиеся») и духовенство (oratores — «молящиеся»), а низшее положение занимали крестьяне (laboratores — «трудящиеся»), которые производили блага, за счет которых прочие сословия могли позволить себе предаваться менее общественно полезным занятиям. Кроме того, наше повествование может дать определенное представление о самой эпохе, поскольку люди XI в. изображаются хронистами в самых общих чертах. Если они и появляются на страницах хроник, то скорее в виде типажей, чем живых людей из плоти и крови, а если их действиям приписывают мотивы (а это бывает редко), то относят их за счет простейших эмоций. Цитируемые источниками слова героев редко внушают доверие, а их мысли остаются для нас сокрытыми. Вот почему письменно зафиксированные поступки этих людей часто нельзя объяснить — разве что постараться воспроизвести все это в воображении, что, при отсутствии доказательств, больше подходит для романа, чем для исторического труда. Однако, хоть мы и не можем проникнуть во внутренний мир современников Вильгельма и полностью осознать причины, побуждавшие их совершать деяния, прославленные потомками, не стоит думать, будто перед нами кукольный театр. Сочинения Ансельма Кентерберийского свидетельствуют, что люди были способны на самые проницательные размышления, а замысловатый характер дипломатических отношений показывает, что правители часто вели искусную политическую игру. Историк может лишь создать свою собственную картину, опираясь на факты, отобранные и обобщенные благодаря знаниям и опыту. Читатель же вправе дать волю своему воображению.

В 1027 или 1028 г. Герлева, младшая дочь скорняка Фулберта, зажиточного фалезского горожанина, родила сына. Она стала любовницей Роберта, младшего сына графа Ричарда II Нормандского, в те времена, когда тот управлял графством Иемуа под началом своего старшего брата Ричарда III, занимавшего нормандский престол крайне недолгий срок. От Роберта Герлева родила двоих детей — уже упомянутого нами сына, названного Вильгельмом, и дочь Аделаиду.

Нормандцы были крайне безнравственными в межполовых связях даже по меркам того времени. Христианского брака, с его обязательствами и надзором со стороны церкви, они часто избегали, отдавая предпочтение браку скандинавского типа — союзу, который заключался без благословения церкви и мог либо оставаться в силе, либо быть отмененным, если в государственных интересах необходимо было вступить в брак по христианскому обряду. Иметь конкубину в то время также было обычным делом. Со строго церковной точки зрения законнорожденность многих представителей правящей династии в Нормандии вызывала серьезные сомнения. Однако общество не пожелало относиться к детям Роберта и Герлевы со своей обычной терпимостью. Вильгельма так часто называли бастардом (nothus, bastardus), что это прозвище стало почти фамилией. Столь презрительное отношение было обусловлено несколькими причинами. В 1034 г., перед тем как отправиться в паломничество, Роберт, по-видимому, решил обеспечить будущее Герлевы, выдав ее замуж за своего вассала Герлуина, виконта Контевиля. Если к тому времени Роберт уже успел жениться на Эстрид, сестре короля Англии Кнута, а то и развестись с нею, то он действительно вряд ли мог сделать для Герлевы что-то большее. Так или иначе, его поступок как бы официально закрепил за ней статус конкубины, да еще в такое время, когда церковь все ожесточеннее противодействовала любым внебрачным отношениям. К 1028 г. некоторые священнослужители уже не стеснялись в выражениях: Вильгельм был бастардом, и слово nothus подходило к нему как нельзя лучше, так как, согласно энциклопедии Исидора Севильского «Этимологии» (кн. I, гл. VII), оно означает того, кто родился от союза людей неравного положения. Кроме того, большинство членов правящего рода были разочарованы и рассержены, узнав, что граф Роберт объявил Вильгельма своим наследником. Мальчик был бастардом и в их глазах, и их презрение можно понять. Герлева носила благородное германское имя: ее тезка, например, вышла замуж за Роберта, архиепископа Руанского и графа Эвре, приходившегося дядей отцу Вильгельма. Однако в среде молодой нормандской аристократии уже становилось все заметнее социальное расслоение, и поэтому непрестанное подчеркивание незаконнорожденности Вильгельма входило в интересы других претендентов на графский престол.

Однако Вильгельм не был рожден просто от случайной связи и поэтому мог сблизиться с родственниками своей матери и особенно со своими сводными братьями Одоном и Робертом. Когда Вильгельм собрался жениться, граф Болдуин, отец его невесты, Матильды Фландрской, вверил ее заботам Герлевы и Герлуина, а их младший сын Роберт, граф Мортенский, богатый английский феодал, находился возле Вильгельма, когда тот лежал на смертном одре.

Вильгельм родился примерно в то же время, когда его отец унаследовал все Нормандское герцогство после смерти Ричарда III. Хронология описываемых нами событий точно не известна и не вполне достоверна, однако, по-видимому, больше свидетельств говорит в пользу того, что вступление Роберта на престол пришлось на 1027 г., а рождение Вильгельма — на 1028 г. Если это правда, то Вильгельм обладал одним существенным преимуществом, которое он мог противопоставить своей незаконнорожденности, ведь по представлениям того времени сын, рожденный во время правления своего отца, обладал правом наследования.

После восьми лет правления Роберт решил совершить паломничество в Иерусалим. Хотя за этот срок ему пришлось столкнуться с заговорами родственников, в общем, он был хорошим правителем. По-видимому, его совесть не отягощали какие-либо особо тяжкие грехи, а слухи, будто он отравил своего брата с целью занять его место, распустили, вероятно, его враги, чтобы поставить под сомнение его благочестие. Паломничество в Иерусалим в начале XI в. было достаточно обычным явлением. Фульк, граф Анжуйский, совершил его по меньшей мере дважды. В 1026 г. в Иерусалим со своей свитой отправился граф Ангулемский. Путешествия были сухопутными — выезжали в начале октября, достигали места назначения в марте и возвращались к концу июня. Отправился в путь и Роберт, однако лучше всего рассматривать этот его поступок только как слегка экстравагантный религиозный жест, который должен был вызвать восхищение, а не удивление.

Хотя большинство паломников благополучно возвращались из странствий, путь был отнюдь не безопасным, и считалось благоразумным предварительно составить завещание. Свои распоряжения на будущее оставил и Роберт. Он убедил нормандских баронов принять в качестве наследника своего единственного сына, бастарда Вильгельма, которому на то время было семь или восемь лет, и добился поддержки в этом со стороны своего сюзерена — Генриха I, короля Франции. Хотя это решение, вероятно, воспринималось всеми как временное — так как Роберт вполне еще мог заключить подобающий брачный союз и произвести на свет законного наследника, — оно оказалось окончательным и не подлежащим изменению, когда в июне 1035 г. граф скончался на обратном пути из Иерусалима. Выехав из Святой земли, он, не добравшись до Константинополя, умер в Никее, где и был похоронен своими спутниками в церкви Св. Марии. Согласно Вильяму Мальмсберийскому, на закате жизни король Вильгельм послал в Никею своих людей, чтобы те привезли тело его отца, но когда в Апулии их застала врасплох весть о смерти господина, они там же и захоронили останки Роберта.

Хотя люди, жившие в феодальном обществе, и устали от сильной руки власть имущих, мысль о правлении ребенка также не вызывала у них восторга. Отсутствие необходимости подчиняться имело бы свои плюсы, но обязательно должны были появиться и минусы — неизбежно начались бы массовые волнения и произвол, повысилась бы вероятность внешней угрозы. Кто смог бы защитить слабых от сильных, а все графство — от соседей, вздумай они опустошить страну? Если бы в 1035 г. нашелся какой-нибудь подходящий претендент, взрослый мужчина из правящей династии, вопрос о наследии был бы, безусловно, решен в его пользу. Однако такой кандидатуры не оказалось. Среди многочисленных потомков Ричарда I не было никого, кому не препятствовали бы духовный сан, незаконнорожденность, вассальная зависимость от другого сеньора или неумение заручиться всеобщей поддержкой. Пришлось принять в качестве нового графа Нормандского Вильгельма, и все приготовились к неизбежному ослаблению власти.

Во французское графство, столь неожиданно унаследованное Вильгельмом, входили области на северо-западе Галлии, которые в течение IX–X вв. захватили и населили пришедшие с севера викинги. В 911 г. в городе Сен-Клер-сюр-Эпт король Карл III Простоватый заключил с одним из этих захватчиков — Хрольфом, или Роллоном, очевидно, норвежцем — соглашение, пожаловав ему Руан с его окрестностями, в том числе, вероятно, и земли, клином вдающиеся в междуречье Эпты и Сены. По-видимому, Карл назначил его маркграфом, чтобы тот защищал эту область от других скандинавов. Однако Роллон и его потомки распространили свою власть на все поселения викингов в округе и создали свое феодальное княжество, ставшее могущественной политической силой. Затем, самовольно или получив королевское разрешение, они приняли графский титул, который не только свидетельствовал о сюзеренитете французской короны, но также и узаконивал их собственную власть. В 965 г. в городе Жизоре на Эпте король Лотарь признал власть графа Ричарда I над областями Бессен, Котантен и Авраншен. Таким образом, рубежи Нормандии определились в общих чертах (а точными границы феодальных владений бывали редко) за столетие до Нормандского завоевания Англии. Начинаясь от Ла-Манша на севере, граница тянулась вдоль реки Брель от Э до Омаля, пересекала Эпту, доходила до Сены, затем шла на юго-запад, охватывая Мортань и Алансон, и наконец поворачивала на запад, отделяя Нормандию от Бретани. Графство по своей серповидной форме напоминало вытянутый береговой плацдарм, а также почти совпадало с территорией Второй Лугдунской (Лионской) Галлии (Lugdunensis Secunda), римской провинции, превратившейся позднее в церковную епархию со столицей в Руане. Возможно, эти древние рубежи облегчили викингам экспансию на этих землях и, несомненно, компенсировали отсутствие видимых естественных границ.

Подобную форму Нормандия сохраняла также из-за давления со стороны соседей. На севере лежало графство Фландрия, граничившее с графством Понтье; на востоке — герцогство Франция, домен королей-Капетингов; на юго-востоке и юге — графства Шартр, Блуа, а также Анжу (с Мэном, за власть над которым велась непрерывная борьба); и, наконец, на юго-западе — Бретань. Не имея на то особых исторических обоснований, графы Нормандии выдвигали притязания на Мэн и Бретань, заявляя, будто они были переданы им во владение французскими королями. Нужно сказать, что путем военного давления и заключения брачных союзов им периодически удавалось вовлекать Бретань в сферу своего влияния; вся эта ситуация весьма напоминает то, как складывались взаимоотношения между английскими королями и Уэльсом. Совершенно другие вопросы возникали в связи с графством Мэн, игравшим важнейшую роль в деле обеспечения безопасности Анжу и честолюбивых замыслах графов Анжуйских.

Таким образом, в отличие от своих соотечественников, поселившихся в Англии, норманны во Франции создали свое небольшое княжество, и хотя после 987 г. границы Нормандии подступили вплотную к жизненно важным королевским владениям, французские короли вовсе не стремились уничтожить это новое феодальное образование. Франция почти полностью состояла из подобных графств и герцогств, и короли требовали от их правителей лишь безусловного выполнения феодальных обязанностей и принесения оммажа. Возможно, граф Нормандии изначально считал себя вассалом французского короля, относившегося к нему как к своему леннику, получившему это графство из его рук. Однако характерной чертой этого периода была, по-видимому, некоторая бессистемность феодальных отношений, и поэтому они, естественно, могли меняться в зависимости от обстоятельств. Очевидно, короли редко требовали от графов чего-то кроме лояльности и военной поддержки, а графам, которые пользовались теми полномочиями, что полагались им по праву (и теми, которые им удалось, подобно прочим крупным феодалам, присвоить сверх того), было позволено назначать виконтов (заместителей графов) и епископов, чеканить свою монету и вершить суд, причем подавать королю апелляцию по вынесенному в графском суде приговору разрешалось лишь в исключительных случаях. Несмотря на свою гордость и фактическую независимость, графы оставались на удивление верными вассалами французских королей. Между ними сложилась даже традиция взаимопомощи в случае необходимости. Со времени прихода к власти короля Гуго Капета в 987 г. и до 1052 г. благодаря союзу, основанному на общих интересах, политические и феодальные отношения короны и Нормандии не оставляли желать ничего лучшего.

Поскольку власть графов Нормандии над графством практически ни в чем не уступала королевской, в XI в. их начинают именовать более высоким титулом. Английские хронисты называли графа этой области «эрлом», скандинавы — «ярлом Руанским». Гильом де Пуатье в книге о деяниях Вильгельма Бастарда, написанной в 1073–74 гг., называет своего героя то графом (comes), то герцогом (dux), то правителем или принцепсом (princeps), а Ордерик Виталий, закончивший свою «Церковную историю» (Historia Ecclesiastica) около 1141 г., часто титулует Вильгельма маркизом (marchio). Титул «герцог норманнов» (dux Normanorum) свободно использовался хронистами при описании ратных подвигов этого народа, так как граф обычно выступал в роли военного предводителя (dux). Хотя в источниках Вильгельма часто называют графом, вполне возможно, что сам он предпочитал титул герцога, поэтому, чтобы избежать путаницы, впредь мы будем называть его именно так.

Графы Нормандии имели соответствующую своей власти материальную базу. Почва Нормандии плодородная, а климат благоприятный — в этом она имеет сходство с Англией, — и в XI в. она была весьма процветающей областью Франции. Однако правильной эксплуатации ее природных ресурсов серьезно повредили набеги викингов, неизбежно сопровождавшиеся разрушениями и оставлявшие за собой хаос и запустение. Кроме того, хотя через Нормандию и протекает судоходная Сена и проходят важные дороги, она находилась в стороне от главных торговых путей Европы. Руан, по всей видимости, был оживленным портовым городом, а Кан, как, возможно, и некоторые другие города, расширился во время правления Вильгельма, но в Нормандии, в отличие от Фландрии, имевшей более выгодное географическое положение, не было стимула к развитию ремесел с целью расширения рынка. Монета в Нормандии чеканилась, по всей видимости, не в таком количестве, как в Англии. Однако были потенциальные возможности для накопления богатств: многие аббатства, основанные при Вильгельме, и большинство восстановленных церквей прекрасно подходили для крупных капиталовложений, да и сами графы, видимо, никогда не были стеснены в средствах. Это были государи, которые, конечно же, позволяли себе некоторую роскошь. Они были богаче бретонских графов и, возможно, многих других феодалов, равных им по положению, а уж те богатства, которые нормандцы нашли в Англии, вообще опьянили их — на одно поколение.

Даже если согласиться с тем, что викинги, как считают многие историки, отличались творческими способностями, интересом к законодательству и торговле, а также социальной активностью, они все же были более примитивны в культурном отношении, чем покоренные ими южные народы. Хотя вопрос о том, что норманны переняли у покоренного населения, а что привнесли в его жизнь, и поныне остается спорным, сейчас уже ни один историк не станет категорически утверждать, что они на корню уничтожали общественные институты других народов, чтобы взамен насаждать свои. Поселения викингов в Галлии некоторое время были беспорядочно разбросаны, но они не были изолированы, и поэтому норманны вскоре стали испытывать влияние как со стороны местных уроженцев, так и со стороны путешественников, державших путь через земли графства. Хрольф и его наследники научились вести себя так, как подобает графам, и сохранили большую часть старой системы управления, а став французами, норманны переняли местные феодальные обычаи и христианскую веру.

«Феодализм», как и другие подобные термины вроде «капитализма» или «коммунизма», является несколько расплывчатым понятием. Даже если ограничиться описанием условий, существовавших на территории между Луарой и Рейном, скажем, с IX по XIII в., то все равно еще нужно учитывать большое количество местных различий и, конечно же, стремительные перемены, происходившие в определенные периоды. Мы вернемся к этой проблеме в седьмой главе, когда будем обсуждать внедрение нормандских обычаев в Англии после завоевания. Тем не менее понятие «феодализм» существует и является общепринятым. Далее мы расскажем о социальных и экономических явлениях, которые считаются характерными для феодализма. Итак, среди представителей свободных сословий были сеньоры и вассалы, которых связывали отношения власти и подчинения — но не публичного, а частного характера. Что касается социальной стороны, то у сеньора было свое войско, связанное клятвой верности и обязанностью исполнять повинности, а также сплоченное моралью военного общества, особенно ценившего храбрость и преданность. Экономическая же сторона такова, что вассалы либо состояли на довольствии непосредственно у сеньора, либо содержали себя сами на доходы от земель, которые он им жаловал во временное пользование (такой земельный участок назывался «бенефицием» (beneficium) или «феодом» (feudum) — отсюда слово «феодальный»), тогда как сеньоры жили за счет своих имений и требовали от вассалов различной службы — главным образом, военной.

Викинги уже и раньше образовывали военные группы, руководствовавшиеся кодексом чести, поэтому без труда могли свыкнуться с феодальными порядками. Надо сказать, что смертность среди представителей военной аристократии всегда была очень высокой, а в начале XI в., в основном благодаря графам Ричарду II (996–1026 гг.) и Роберту (1027–35 гг.), возникло сословие баронов-феодалов, укрепивших свое положение после завоевания Англии в 1066 г., хотя именно Вильгельму, главным образом, были обязаны своим благосостоянием некоторые из его сторонников, воспользовавшиеся выгодной ситуацией, сложившейся после 1035 г., когда после периода анархии, мятежей и войн они смогли захватить владения старинных семейств. В основном графы одаряли своих фаворитов богатствами, конфискованными у других аристократов и религиозных общин — особенно пришедших в упадок монастырей, — но не землями, входившими в их собственные владения. Так как феодальные порядки еще только находились в стадии становления и не были четко определены законодательством, как в более поздние века, мы не знаем точно, на каких условиях жаловались бенефиции; однако понятно, что в то время графы не могли ни принудить своих вассалов нести повинности, ни увеличить их. История Нормандии в период до 1053 г. показывает, что наиболее жизнеспособные феодальные группы состояли из баронов и их вассалов-воинов, живших, как правило, по соседству и воевавших с дружинами других сеньоров. Отношения между баронами и графом были не настолько близкими и поэтому гораздо более зыбкими. Время от времени бароны бывали при дворе графа, иногда сопровождали его в походах, но часто они держались независимо и игнорировали графа, а подчас и восставали против него. Таким образом, ничего похожего на идеальную феодальную систему в Нормандии не существовало.

Когда в 911 г. Хрольф принял крещение, христианство как общественный институт уже почти исчезло в этой местности, и должно было пройти еще почти полвека, прежде чем были достигнуты значительные успехи в возрождении опустошенных и зачастую заброшенных аббатств и кафедральных соборов. Что касается монастырей, начало их восстановлению положили граф Ричард I (942–946 гг.) и, в большей степени, его сын Ричард II (996–1026 гг.). Постепенно набирало темпы монашеское движение, получившее мощный импульс к развитию благодаря деятельности фламандских и клюнийских реформаторов: в 961 г. в Нормандию из Гента прибыл Майнард, ученик Герарда Броньского, а в 1001 г. здесь появился Вильгельм, монах из Вольпиано или Дижона. Хотя нормандское монашество возродилось уже после проведения аналогичных реформ в Англии и до 1066 г. так и не достигло таких культурных высот, как в вышеупомянутом островном королевстве, но, вероятно, оно дольше и лучше сохраняло свой нравственный облик. В более примитивном, в каком-то смысле более варварском графстве — во всяком случае, беспорядок и насилие были для него более привычными — духовный пыл монашества какое-то время сохранял свой подъем уже после того, как в более цивилизованном королевстве религиозное рвение стало угасать. Графы покровительствовали всем монастырям, основанным до 1030 г., и хотя строго следили за тем, как в них велись экономические и административные дела, но не упускали из виду и вопросы религии.

Была восстановлена и церковная иерархия. В Руанском архиепископстве, практически совпадавшем по территории с границами графства, насчитывалось шесть диоцезов с центрами в городах Эвре, Лизье, Байе, Кутанс, Авранш и Сез. Все эти епархии, кроме последней — находившейся во владении графа Беллемского, — подчинялись непосредственно графу Нормандии, который обычно назначал на епископские кафедры своих родственников. Таким образом, поскольку нормандские епископы принадлежали к высшей аристократии, они, как правило, были решительны и честолюбивы. И хотя среди них иногда встречались достойные люди, все же в целом они не проявляли глубокого интереса к духовной жизни. При этом епископы и аббаты в Нормандии, как и вообще на континенте, в отличие от Англии, не очень жаловали друг друга.

К XI в. нормандцев стали воспринимать как всего лишь одну из народностей, населявших Францию. Более древнее и цивилизованное население относилось к ним еще с некоторой холодностью, однако было очевидно, что они уже полностью романизировались и, переняв многие обычаи того времени, отличались от остальных французов только теми небольшими особенностями, которые с трудом поддаются определению, но всегда вызывают интерес. Известно, что национальные и региональные типажи изображаются обычно в карикатурном виде, однако не думаю, что мы впадем в сильное преувеличение, если в целом охарактеризуем представителей нормандской знати как людей исключительно грубых и свирепых — правда, когда дело касалось веры, они проявляли искреннюю набожность. Страстные воины и охотники, они заслуженно пользовались репутацией великолепных солдат. Простая жизнь, исполненная тягот и еще не испорченная благами цивилизации, порождала такие качества, как храбрость, выносливость и предприимчивость. Как и их предки, это были безрассудно смелые искатели приключений, всегда готовые совершить набег или выступить в поход, какое бы расстояние им ни пришлось для этого преодолеть. Кроме того, они умели приспосабливаться — смешивались с другими народами и, если предоставлялась благоприятная возможность, успешно селились даже в самых непривычных условиях.

Однако, хотя нормандцы и отличались предприимчивостью, у нас нет свидетельств того, что они были изобретательны или одарены особыми административными способностями. С трудом можно указать на какой-либо аспект нормандской культуры, который был бы чисто скандинавским по происхождению. Все те знания и умения, которыми владели нормандцы, за исключением разве что столярного ремесла, появились у них благодаря покоренным ими народам или другим нациям. Свои социальные и политические порядки они, видимо, в существенной мере заимствовали у своих соседей. Бретонцев они вскоре стали считать другим народом, и это само по себе уже подразумевает, что нормандцы стали осознавать себя составной частью французского народа. И хотя ввиду их успешного правления Англией нормандцам часто приписывают административные способности, политическая история Нормандии опровергает эту точку зрения. Не считая тех редких случаев, когда Нормандией правили действительно исключительные люди, жизнь в графстве в основном была беспокойной, а бароны и графы использовали примитивные методы управления. У нормандцев, несомненно, были обычаи и общественные институты, которые могли в дальнейшем получить развитие, — и Вильгельм достиг в этом некоторых успехов, — но система управления, которая, возможно, и была лучшей во всей Франции, по сравнению с Византией, Германией или Англией оставалась недоразвитой. Лучше всего нормандцы чувствовали себя тогда, когда от них требовалась физическая деятельность, и так как при этом их нередко подстерегала опасность, они отличались особой религиозностью — нормандские воины чрезмерно часто обращались к богу и святым, моля сохранить им жизнь и принести победу в битве, а из-за того, что иногда зверства войны в конце концов пробуждали чувство вины, в Нормандии нередко случалось так, что какой-нибудь старый воин жаловал церкви щедрые дары во искупление совершенного зла или даже отрекался от мирской жизни, становясь монахом. Одним словом, здесь были распространены обычаи, характерные в целом для феодального общества того времени, но нормандцы довели их до крайностей.

Все современники сходятся на том, что нормандцы неохотно подчинялись чьей-либо власти. Им был необходим правитель еще более свирепый, чем они сами. С 1035 по 1042 г., когда Вильгельм был еще ребенком, в Нормандии отсутствовало эффективное централизованное управление. Двоюродный дед Вильгельма, архиепископ Роберт Руанский, оказывал ему неоценимую поддержку вплоть до своей смерти в 1037 г., однако его преемник, архиепископ Можер, дядя Вильгельма, уже не проявлял такого бескорыстия. Граф Роберт назначил опекунами Вильгельма своих двоюродных братьев — Алана III, графа Бретонского, и Жильбера, графа Брионнского, — а также еще одного, более дальнего родственника — Осборна, своего сенешаля или управляющего. Все они погибли насильственной смертью еще до того, как Вильгельм достиг совершеннолетия. Был убит также и домашний учитель мальчика. Запутанные рассказы об этом периоде, которые мы находим в более поздних хрониках, не дают нам ясной картины — разве что становится понятно, что Вильгельму посчастливилось пережить крах законности и правопорядка благодаря защите со стороны семьи своей матери и нескольких верных вассалов и слуг.

Феодалы захватывали герцогские замки и возводили собственные для защиты своих владений, а затем воевали друг с другом. Некоторые из них нанимали солдат из других областей Франции. Вереница убийств влекла за собой кровную месть. Повсюду царили заговоры и предательство. Что касается Вильгельма, то непосредственно его эти беспорядки, которые следует воспринимать скорее как отказ соблюдать верность графу, чем заговор против него, едва ли затронули. Однако в эти междоусобицы были втянуты его опекуны, поэтому всегда существовала опасность, что Вильгельм может погибнуть вместе с одним из них. Само же Нормандское графство избежало нападений — его соседи были поглощены другими заботами. Алан Бретонский выполнял обязанности опекуна, а после его смерти в 1040 г. Конан II, его сын и наследник, был еще ребенком. Старый Фульк Нерра, граф Анжуйский, умер в том же году — после многолетних неприятностей, источником которых был его сын Жоффруа Мартелл, прекрасный воин, в то время воевавший с Аквитанией и вскоре вступивший в войну с графом Блуа и Шартра. Согласно нормандским хронистам, самая серьезная угроза исходила от человека, более всех прочих обязанного хранить мир и оберегать интересы своего подопечного и одновременно вассала, — от сюзерена Вильгельма, короля Генриха. Однако хотя и возможно, что Генрих не устоял перед шансом извлечь выгоду из кризиса власти в Нормандии, вполне вероятно, что на самом деле он действовал в интересах Вильгельма, а впоследствии его поступки были просто неправильно истолкованы. В 1042 г. Вильгельму исполнилось пятнадцать лет; примерно в это же время он был посвящен в рыцари и стал принимать больше участия в управлении графством.

Этот жизненный опыт, должно быть, и выковал характер Вильгельма. Его незаконнорожденность, которая всегда служила предметом насмешек для врагов, вполне могла породить повышенное честолюбие. Она также могла вызвать и отвращение к сексуальной распущенности, и поэтому, став герцогом, Вильгельм начал преследовать безнравственных и женатых священнослужителей. Но самые первые почитатели Вильгельма не были склонны прославлять его целомудрие, а если еще упомянуть и Гильома де Пуатье, столь много написавшего о нравственных и религиозных качествах своего героя, то данное умолчание представляется нам красноречивым. В любом случае, он женился в молодости и больше не был женат. Кроме того, у нас нет никаких сведений о том, что у него были дети вне этого брака. По крайней мере внешне он соблюдал все правила приличия, так что в XII в. эта черта, столь несвойственная правителям того времени, стала предметом оживленного обсуждения. Нравственную сторону жизни Вильгельма разбирает, например, Вильям Мальмсберийский. Он сообщает, что необычная воздержанность Вильгельма в юности послужила поводом для слухов о его половом бессилии, и, лишь для того, чтобы подвергнуть данное утверждение сомнению, приводит один случай, когда он якобы изменил своей супруге. Возможно, Уильям прав. Вполне вероятно, что одной из черт характера Вильгельма был аскетизм. Однако если вспомнить, что в монашеских и военных кругах распространенным явлением был гомосексуализм, что этот порок был свойственен любимому сыну герцога Вильгельму Рыжему, что его четвертый сын Генрих также имел не вполне нормальные сексуальные наклонности, то возможно, что Вильгельм, подобно Эдуарду Исповеднику, просто не питал особого интереса к женщинам.

Вероятно, еще большее влияние на характер Вильгельма, нежели его незаконнорожденность, оказали опасности и предательства, с которыми он столкнулся в детские годы. Его обучение, вероятно, носило еще более прикладной характер, чем это в основном бывало даже в то дикое время. Он совершенно не умел читать и писать, а к любому произведению искусства проявлял интерес не более чем какой-нибудь разбойник. Его воспитывали как солдата, и он прошел суровую школу военного искусства. Он учился выживать в обществе, пронизанном интригами и обманом. Наученный горьким опытом, он стал человеком, полагающимся на хитрость и, если она не удавалась, прибегавшим к насилию. Он был подозрительным и скрытным, и почти все его доверенные лица были из тех, кого он давно знал и верность которых была не раз проверена в суровых испытаниях, — в основном друзья детства. Он ненавидел беспорядок и раздоры и отличался деспотичностью в — любой области жизни. Опасения за свою безопасность в ранние годы способствовали его любви к богатству и власти. Одни из этих черт характера, вероятно, еще только зарождались в 1042–43 гг., другие постепенно сформировались позже. В возрасте пятнадцати лет он был уже в состоянии с оружием в руках отстаивать свое наследство, чтобы вернуть себе права, утерянные после смерти отца. В общем, Вильгельм был по натуре типичным представителем своего сословия.

Первые самостоятельные шаги Вильгельма в управлении графством неизбежно должны были вызвать раздражение знати и особенно герцогских чиновников, отвыкших от надзора. В 1046 г., незадолго до того, как Вильгельму исполнилось девятнадцать лет, на западе Нормандии вспыхнуло серьезное восстание. Во главе мятежников стоял претендент на графский престол — Ги, граф Брионнский и Вернонский, двоюродный брат Вильгельма и его товарищ по детским играм, второй сын графа Бургундского. В свое время Вильгельм пожаловал ему Брионн в знак особого расположения. На его стороне выступили два высокопоставленных феодала — Нигель, виконт Котантена, и Ранульф, виконт Байе, — а также многие другие представители знати. Оказавшись бессильным против этого мощного союза, Вильгельм бежал из Нормандии, чтобы обратиться за помощью к своему сюзерену. В 1047 г. король Генрих вторгся в область Иемуа, а затем они с Вильгельмом встретили мятежников у города Валь-де-Дюн, к юго-востоку от Кана, и обратили их в бегство, загнав многих в реку Арну. Одержав победу, Генрих вернулся к себе, а Вильгельм осадил Брионн, который после длительной осады сдался. Хотя Вильгельм еще не был достаточно могущественным, чтобы сурово покарать потерпевшую поражение аристократию, он все же захватил заложников и приказал разрушить множество замков. Таким образом, он вызвал мятеж и подавил его, показав, что способен принять действенные меры по устранению беспорядков. Более того, он проявил свой полководческий дар. Он доказал свое благоразумие, заручившись поддержкой сильного союзника, а решимость и терпение — добившись полного разгрома противника. И хотя мы не обязаны верить таким излишне рьяным поклонникам герцога, как Гильом де Пуатье, утверждающим, что Вильгельм одержал победу практически самостоятельно, пользуясь лишь небольшой поддержкой короля, все же следует признать, что он храбро сражался в своей первой решающей битве.

Осада Брионна, расположенного почти в центре Нормандии, длилась, возможно, до конца 1049 г., и в течение этого времени Вильгельм был явно в наиболее уязвимом положении. Последнее крупное восстание против герцога было подавлено в 1053 г., но только начиная с 1060 г. он заявил о себе как о реальной силе на севере Франции. После битвы при Валь-де-Дюне Вильгельм начал постепенно налаживать дипломатические отношения со своими соседями, а также вести против них военные действия. Вероятно, сначала он шел на поводу у короля, и нам трудно сказать, когда именно он начал строить свои собственные планы и вообще проводил ли он когда-либо последовательную внешнюю политику. До 1060 г. он явно был чаще жертвой обстоятельств, чем хозяином своей судьбы. Когда Вильгельм стал вести военные действия за пределами герцогства, опасность возросла, поскольку недовольные его правлением нормандцы получали таким образом новых союзников, а также шанс извлечь выгоду в случае поражения герцога. Не менее важно и то обстоятельство, что нарастала вражда между Нормандией и Анжу, подогретая вспыхнувшими спорами из-за графства Мэн, за обладание которым Вильгельма боролся в течение всей своей жизни и передал эту борьбу в наследство своим потомкам, которые не могли добиться успеха вплоть до 1154 г., когда Генрих II, герцог Нормандский и граф Анжуйский, стал преемником английского короля Стефана.

Анжуйское графство было не более древним, чем Нормандия, с которой оно имело много общего. Предки правящего дома были изначально виконтами Анжера, назначавшимися графами из рода Робертинов, которые в свою очередь стали герцогами, а после 987 г. — королями Франции, приняв родовое имя Капетингов; постепенно, с повышением статуса их сеньоров, виконты стали графами, подчинявшимися герцогу, а потом и непосредственными вассалами короля. Новые анжуйские графы были так же свирепы и амбициозны, как нормандские. Раньше они уже пытались расширить свою территорию, захватив Турень и Блуа на северо-востоке и Пуату на юге, но Нормандию не затрагивали, удовлетворившись сюзеренитетом над графством Мэн. Однако нормандцы тоже притязали на эту «буферную» территорию и хотели заставить местных графов приносить им оммаж, чтобы иметь возможность оказывать более сильное давление на Бретань и предотвратить вмешательство анжуйцев в дела этой политически нестабильной области.

Общая политическая ситуация на северо-западе Европы после 1047 г. складывалась под знаком восстания лотарингцев против императора Генриха III, в которое был вовлечен Балдуин Фландрский (1035–67 гг.). Балдуина поддержал его шурин, французский король Генрих, а император заключил союз с Эдуардом, королем Англии, и Жоффруа Мартеллом, графом Анжуйским. В период между 1047 и 1053 гг. Вильгельм предпринял несколько шагов, которые в значительной степени предопределили его успехи в будущем. Он развязал войну с Анжу, заключил союз с Англией и Фландрией и сильно осложнил отношения с королем Франции. Все эти события не поддаются точной датировке, но с самой последовательностью, в которой их приводит Гильом де Пуатье, мы вынуждены соглашаться, пока не будет доказана ее ошибочность.

Когда Вильгельм впервые напал на Анжу, что произошло, вероятно, в период между 1048 и 1050 гг., он просто служил своему королю. В 1044 г. в ходе сражений за Турень Жоффруа Анжуйский взял в плен и заключил в темницу Тибо III, графа Блуаского и Шартрского, а зимой 1047–48 гг. захватил Гервасия, епископа Мэна. Король Генрих был возмущен такими деяниями своего непокорного вассала и повел войско, включавшее феодальное ополчение из Нормандии, Блуа и Шартра, на анжуйский город Мулиэрн. Вильгельм, по всей видимости, охотно воевал, но в данном случае он первый раз возглавлял воинский отряд, подчиняясь другому полководцу, и наверняка командовать таким военачальником было нелегко. Ему нравилось совершать небольшие набеги и осуществлять разведывательные операции вместе со своими рыцарями, а однажды его воины приняли за врага отряд графа Тибо и чуть не вступили с ним в бой. В общем, репутация Вильгельма-воина росла. Гильом де Пуатье даже утверждает, что противник герцога великодушно признал Вильгельма лучшим рыцарем на свете, а его старшие и умудренные опытом соратники упрекали его лишь в излишнем безрассудстве и в том, что он подвергал себя опасности без особой в том необходимости.

Примерно в то же самое время, в 1049 г. или чуть раньше, когда Вильгельму уже исполнился 21 год, он предпринял свой первый известный нам по документам дипломатический шаг — вступил в переговоры с Балдуином V Фландрским, чтобы просить руки его дочери Матильды. Возможно, что заключить этот союз его, своего вассала, убедил король Генрих. Однако не исключено, что Вильгельм руководствовался своими мотивами. Нельзя сказать, что в 1049 г. он пользовался большим военным или дипломатическим влиянием, особенно если считать, что главная кампания против Анжу имела место позже, но его вмешательство в дипломатические отношения в Европе вызвало бурную реакцию. Император Генрих III был недоволен тем, что Балдуин приобретает сторонников, а союзник императора, папа Лев IX, на Реймсском соборе в октябре 1049 г. запретил этот брак — предположительно из-за кровного родства. Однако Вильгельм настолько желал союза с Фландрией, что еще до конца 1053 г., а возможно, уже и в 1052 г., после Донфронской и Алансонской кампаний, женился на Матильде, невзирая на папский запрет, чем и навлек на себя осуждение церкви.

Так как Вильгельм почти наверняка женился не по любви — вероятно, он никогда не видел своей невесты до тех пор, пока ее не привезли в Нормандию, — его упорство в заключении договора с Фландрией, несмотря на все препятствия и опасности, доказывает, насколько сильно он им дорожил. Прежде всего его женой должна была стать представительница более знатного рода — Гильом де Пуатье довольно красноречиво распространяется о ее исключительно высоком происхождении, — и нельзя не принимать во внимание то, насколько привлекательным был такой брак для бастарда. Кроме того, становится понятно, в каком направлении Вильгельм стремился распространить свое влияние. Нужно, например, отметить, что он добился, чтобы все супруги его сестры Аделаиды владели соседними с Фландрией областями. В 1052 г. или раньше она вышла замуж за Ангеррана, графа Понтье и сеньора Омаля — владений, расположенных у северной границы герцогства. Когда в 1053 г. Ангерран погиб под Арком, она заключила брак с Ламбертом, графом Лансским из Артуа, младшим братом Евстафия II, графа Булонского. Сам Евстафий был женат на Годиве, сестре Эдуарда Исповедника, дочери короля Этельреда и Эммы Нормандской. В 1054 г. Аделаида снова овдовела, когда Ламберта убили в битве при Лилле, и в третий раз — и, вероятно, лишь некоторое время спустя — она вышла замуж за Эда, уже после того как дядя лишил его графства Шампани. Интерес Вильгельма к северным пограничным областям заслуживает особого внимания — он подводит нас к его отношениям с Англией, вопросу довольно сложному, так как мы располагаем в основном лишь текстами, в которых представлена официальная версия нормандской дипломатии, а они были обнародованы — даже если считать, что их не сочинили позже, — только через несколько лет после завоевания.

При написании своей книги биограф герцога Гильом де Пуатье видел своей главной целью оправдание завоеваний Вильгельма. По мысли автора, Вильгельм, образец добродетели, никогда не принимал участия в несправедливой войне, и в соответствии с этим он доказывает, что поведение Вильгельма по отношению к королю Гарольду и вторжение в Англию имело законные основания и может быть оправдано с нравственной точки зрения. По всей видимости, Гильом черпал сведения из документа, составленного, вероятно, в 1066 г. советниками герцога и предназначавшегося для официального уведомления папы римского и других европейских правителей о завоевании. Согласно этому сочинению, Эдуард сам объявил Вильгельма своим наследником — по причине их родства, политического союза, а также в благодарность за ту помощь, которую оказывали нормандские герцоги ему и его семье. Это решение Эдуарда было одобрено английским уитенагемотом^{5}, поклявшимся его соблюдать, и было подкреплено выдачей заложников со стороны Годвина, эрла Уэссекского. Поскольку также сообщается, что доверенным лицом Эдуарда в этом деле был Роберт, архиепископ Кентерберийский, то произошло все это, должно быть, в 1050 или 1051 г. По утверждению одного английского хрониста, Вильгельм побывал в Англии в 1051–52 гг. (хотя это невозможно, если в это время герцог осаждал Донфрон), и нет сомнений, что осенью 1051 г. английский двор посетил Евстафий, граф Булонский, вассал графа Фландрского и шурин Эдуарда. Интересно также, что примерно в это же время третий сын Годвина Тостиг женился на сестре графа Фландрского.

Истолковать данные события, если они действительно имели место, с точки зрения Вильгельма, не представляет большой сложности. Эдуард был уже семнадцать лет женат на женщине моложе его, но детей у них не было, и поэтому место наследника английского престола пустовало. Мать Эдуарда Эмма, умершая только в 1052 г., приходилась Вильгельму двоюродной бабкой, и герцогу, должно быть, представлялось, что он, как родственник Эдуарда, обладает не меньшими правами на трон, чем все остальные потомки Этельреда или Кнута. В любом случае, мы можем предположить, что он еще до смерти Эдуарда начал готовиться к тому, чтобы впоследствии выдвинуть притязания на английскую корону. Заключив морской союз с Балдуином Фландрским и, возможно, с Евстафием, а затем с Робертом Булонским и Годвином, эрлом Уэссекским, он существенно упрочил свое положение. Кроме того, он наверняка считал, что создавшаяся ситуация вполне стоит того потенциального риска, на который он шел. Возможно, Вильгельм даже был заинтересован в заключении кратковременного договора с Англией, так как в 1049 г. германский император заручился военно-морской поддержкой англичан в борьбе с Фландрией, и Вильгельм, должно быть, хотел нейтрализовать эту угрозу.

Куда менее очевидны замыслы и намерения Эдуарда. Вряд ли все было настолько просто, как пытались представить нормандские источники, утверждавшие, будто Эдуард всегда хотел сделать Вильгельма своим наследником в знак благодарности и уважения к нормандскому герцогскому дому. В 1013 г., когда датское вторжение в Англию достигло своего пика, королева Эмма, мать Эдуарда, забрала его вместе с другим сыном и дочерью и отправилась искать убежища у своих нормандских родственников. Однако в период между 1017 г., когда Эмма вышла замуж за Кнута, севшего на престол вместо ее первого мужа, и 1035 г., когда Кнут умер, нормандский двор не вмешивался в дела Английского королевства, которое Эдуард, должно быть, считал своим законным наследством. Впрочем, возможно, граф Роберт незадолго до того, как отправился в Святую землю, обратился к Кнуту, заявив о своей поддержке прав Эдуарда, и вероятно, нормандцы оказали Эдуарду некоторое содействие в походе в Англию в 1035–36 гг., но когда в 1041 г. Эдуард наконец вернулся на родину, Вильгельм, которому было всего четырнадцать лет, еще не был в состоянии как-то ему помочь. Должно быть, Эдуарда призвала мать, чтобы тот занял место Гартакнута, ее сына от брака с Кнутом, находившегося при смерти и вскоре скончавшегося. Однако Эдуард не чувствовал никакой благодарности к матери за ее запоздалое внимание и вскоре после своей коронации в 1043 г. явился с несколькими высокопоставленными эрлами в Винчестер, отобрав у Эммы все ее богатства в наказание за то, что она так долго пренебрегала его интересами. Тот факт, что мать с сыном вскоре помирились, вовсе не доказывает, что именно тогда у Эдуарда могло возникнуть желание возвысить своих нормандских родственников. Мы располагаем только утверждением Гильома де Пуатье, что Эдуард любил Вильгельма как брата или сына, но, как можно предположить, даже если Эдуард и питал симпатию к своему более юному родичу, то десятилетняя разлука, должно быть, охладила эту привязанность.

Действия Эдуарда легче объяснить, исходя из его собственных интересов. Постоянной проблемой для Англии была вражда с Фландрией — это графство могло стать форпостом для викингов и прибежищем для мятежных англичан. Самый надежный способ решить эту проблему состоял в заключении союза с Нормандией. С 1043 по 1051 г. Эдуард мог, вероятно, положиться на благожелательность со стороны нормандских графов благодаря влиянию своей матери. Однако в этот же период английский король выступил на стороне императора Генриха III в борьбе с Балдуином Фландрским. Поэтому, когда в 1049 г. Вильгельм заключил альянс с Фландрией, Эдуард оказался в затруднительном положении. И если согласиться с утверждением нормандцев, что Эдуард действительно предложил Вильгельму стать наследником английского трона, мы можем с большой вероятностью трактовать это как попытку избежать возникшей опасности. Возможно, Вильгельм шантажировал короля, чтобы вынудить его принять это решение. Как бы то ни было, англо-нормандский союз был выгоден для обеих сторон, и английские вельможи, несомненно, осознавали это. Он был залогом защиты от пиратства в Ла-Манше, и так действительно было вплоть до 1066 г. В то же время не обязательно воспринимать обещание Эдуарда слишком серьезно — было ли оно дано добровольно или вынужденно. Он просто умело соблазнял претендентов на свою корону; для бездетного короля это было замечательным дипломатическим орудием. В 1050 г. будущее Вильгельма, видимо, было еще туманным. Датский конунг Свейн Эстридсен также утверждал, что Эдуард объявил наследником именно его. После 1054 г. Эдуард вел переговоры с Германией и Венгрией о возвращении английских принцев, изгнанных Кнутом. В общем, в дипломатии обещания даются, чтобы их нарушить. Тем не менее Вильгельм, возможно, уже составил план дальнейших действий.

Вероятно, сразу же после завершения переговоров с Англией и во время переговоров с Фландрией Вильгельм начал свою вторую, более серьезную кампанию против Анжу, но вряд ли по своей инициативе. 26 марта 1051 г. скончался Гуго IV, граф Мэнский. На территорию графства вторгся Жоффруа Анжуйский и, угрожая Нормандии, захватил два замка — Донфрон и Алансон, пожалованные нормандскими графами знатному роду Беллемов, чьи владения, принадлежавшие разным сеньорам, простирались вдоль границы Нормандии от Вексена до Бретани. Двор Вильгельма стал приютом для беженцев из Мэна — вдовы Гуго Берты, ее детей Герберта II и Маргариты, а также епископа Гервасия, который уже был освобожден из плена. Кроме того, верный вассал Вильгельма, Рожер Монтгомери, виконт Иемуа, женился (или собирался жениться) на Мабель, наследнице Беллемов. Естественно, судьба Рожера не могла оставить Вильгельма безучастным, так как на ненадежных землях Мэна ему нужен был верный человек.

Маловероятно, что Жоффруа собирался напасть на Нормандию, но Вильгельм отреагировал мгновенно. Он построил вокруг Донфрона четыре укрепления и некоторое время довольствовался нападениями из засады и вылазками, вносящими разнообразие в любую осаду. Когда наступало затишье, он охотился. Однажды, когда Вильгельм со своими людьми отправился грабить окрестности, об их передвижениях узнал кастелян крепости. Солдат, напавших на них с тыла, было больше, но Вильгельм сумел отбить нападение и преследовал вражеский отряд до самого замка. Воины гарнизона считали, что находятся в безопасности, и просто ожидали, когда к ним на помощь придет граф Анжуйский. Узнав, что приближается армия Жоффруа, Вильгельм послал на разведку Рожера Монтгомери и своего сенешаля Вильгельма Фиц-Осборна. Действительно ли Вильгельм решил дать бой графу, как утверждает Пуатье, мы не знаем. Во всяком случае, необходимость в этом отпала, когда к нему на помощь пришел, предположительно по просьбе самого Вильгельма, король Генрих — он вторгся в Турень и отвлек внимание Жоффруа. Получив свободу действий, Вильгельм оставил осажденный Донфрон и умчался со своими людьми в ночь, направляясь к Алансону. Видя приближающихся нормандцев, некоторые горожане стали выкрикивать: «Скорняк! Скорняк!», колотя при этом по шкурам. Вильгельм поджег и захватил город, а затем приказал на виду у всех обитателей замка отрубить тем, кто насмехался над ним, руки и ноги. Такая жестокость вынудила гарнизон замка сдаться. Защитники Донфрона, пораженные не меньше, также решили уступить силе. После этого герцог продвинулся немного вглубь Мэна и, возведя замок в Амбриере, возвратился в Руан.

Так как Гильом де Пуатье не упоминает в своих записях об этой печально известной «алансонской резне», можно с уверенностью утверждать, что даже по меркам того времени деяния Вильгельма считались варварскими. Более того, вполне вероятно, что нормандские предания смягчили происшедшее и на самом деле все было гораздо ужаснее, так как шкурами обычно накрывали крепостные валы в целях защиты, в особенности от пожара. А свидетельством того, что нормандские воины имели пристрастие к поджогам, может служить судьба, постигшая впоследствии некоторые бретонские и английские города. Итак, Вильгельм повел себя отнюдь не по-рыцарски. Теперь это был человек, очень быстро — даже слишком — усвоивший уроки жизни. Он узнал, что короткой вспышкой жестокости можно достичь того же, что и годами военных действий. Гильом де Пуатье часто обращает наше внимание на милосердие Вильгельма. Однако мы видим, что в политической борьбе его герой мог проявлять не только снисходительность, но и суровость. Конечно, однажды продемонстрировав свою способность внушать ужас, он произвел неизгладимое впечатление, и поэтому часто прибегать к подобным жестокостям уже не было необходимости — тем более что Вильгельму обычно удавалось сдерживать свой гнев. Теперь люди знали, какой дьявол в нем сидит, и относились к нему с большей осмотрительностью.

Согласно Гильому де Пуатье, после этой кампании Вильгельм добился, чтобы нормандские бароны принесли клятву верности ему как герцогу, а также его еще не рожденному наследнику, что, вероятно, было одним из условий его брачного договора. Несомненно, Балдуин Фландрский хотел быть уверенным, что вверяет свою дочь человеку, прочно держащему в руках бразды правления, и что графство унаследуют потомки только этого союза. Вильгельм явно намеревался основать свою династию. Будучи сравнительно молодым — тогда, в 1052 г., ему еще не исполнилось 25 лет, — он, возможно, вступал в христианский брак не только из своей преданности религии, запрещавшей конкубинат. В отличие от своего отца Роберта и дальнего родственника Эдуарда он хотел быть уверенным, что у него будут законнорожденные наследники. Как известно, брак этот оказался не бесплодным. В течение примерно шестнадцати лет у Вильгельма родилось четверо сыновей: Роберт (будущий герцог Нормандский), Ричард (умерший молодым), Вильгельм Рыжий (наследник отца на английском престоле) и Генрих (наследник Вильгельма Рыжего), — а также несколько дочерей. Балдуин умер в 1067 г., но к тому времени его надежды оправдались уже сверх ожидания. Да, ему было суждено стать дедом королей.

В 1051–52 гг. Вильгельм добился выдающихся достижений, но последовавшие за этим крупные неудачи словно остерегали его от излишнего упоения успехом. Вероятно, зимой 1051–52 гг. влиятельный нормандский барон Гильом Аркский покинул своего герцога во время осады Донфрона, и еще до 15 августа 1052 г. король Генрих и Жоффруа Анжуйский заключили мир. Этот неожиданный дипломатический ход, возможно, никак не был связан с действиями Вильгельма, поскольку Генрих попросту мог устать от войны с Анжу, но такому повороту событий вполне могли способствовать честолюбивые планы герцога. Генриха начинала беспокоить все более возрастающая власть и независимость его вассала и бывшего союзника, поэтому отныне он стремился извлечь выгоду из каждого восстания в Нормандии (если не вступал в роли тайного подстрекателя) и смог убедить вести такую политику и соседей Вильгельма. Нам известно, что, помимо Жоффруа, короля поддерживали Тибо, граф Блуаский и Шартрский, а также Гильом VII, герцог Аквитанский и граф Пуату. Кроме того, снова стала проявлять враждебность Бретань, управляемая регентом Эдом де Пороэ, графом Пентьеврским, а после 1055 г. — его племянником, графом Конаном II. Нормандские хроники, написанные после завоевания Англии, представляют французов и их короля как самых непримиримых врагов Нормандии. Однако эта точка зрения основывается лишь на спорадических событиях, случившихся незадолго до написания этих хроник, — это относится к ситуации после 1070 г. и периоду 1053–60 гг.

Предательство Генриха в 1052 г. привело Вильгельма в смятение, так как он остался без сильных союзников. Ни Фландрия, ни Булонь, ни Понтье, насколько нам известно, не оказывали ему никакого содействия — Булонь предоставляла приют беженцам из Нормандии, а графы Понтье активно помогали нормандским мятежникам. Сложившуюся ситуацию сложно объяснить, но следует помнить, что графы всех этих северных земель были также и вассалами Генриха, а Балдуин был его зятем. Феодальные отношения всегда оставляли свободу для маневра. В любом случае, после 1053 г. Балдуин был полностью поглощен своим очередным восстанием против германского императора. Однако Вильгельм защищался от врагов если не с легкостью, то, по крайней мере, вполне уверенно. Нападения извне очень часто носили карательный и грабительский характер, но, благодаря тому, что большая часть Нормандии хранила верность своему герцогу, а также потому, что Вильгельм всегда мог собрать сильное войско, врагам никогда не удавалось достичь своей цели и посеять серьезную смуту. Однако в то же время Вильгельм, вероятно, осознавал, что на кону стоят его жизнь и его земли.

Во-первых, возникла угроза потерять нормандские владения за Сеной. Во время осады Донфрона дядя Вильгельма, Гильом Аркский, граф Талу, предал племянника и поднял мятеж. При этом ему, вероятно, удалось заручиться, по крайней мере, сочувствием своего брата Можера, архиепископа Руанского. Нужно сказать, что оба феодала уже успели воспользоваться несовершеннолетием Вильгельма, чтобы укрепить свою власть. Вильгельм Аркский, например, женился на сестре своего северного соседа, Ангеррана де Понтье, и, вполне возможно, вознамерился превратить свой феод в пограничное княжество наподобие Беллема. Альянс герцога с Фландрией, видимо, и послужил причиной его мятежа. Граф Талу, должно быть, посчитал, что ему грозит опасность быть раздавленным двумя союзными державами. Есть сведения, что против этого союза выступал и Можер. Восстание несло тем большую угрозу, что земли Гильома Аркского граничили с доменом французских монархов, так что королю Генриху, при желании, существенно облегчалось вторжение в Нормандию.

В 1053 г. Вильгельм осадил Арк, и несмотря на то что в октябре Генриху удалось прорвать окружение, пополнив гарнизон солдатами и подвезя припасы, крепость в конце концов была взята, когда люди стали умирать от голода. Во время боя был убит один из влиятельных противников герцога — граф Понтье. После падения Арка Вильгельм предложил дяде свои условия, которые тот, по всей видимости, не принял, предпочтя удалиться в изгнание в Булонское графство. В 1054 г. (или, возможно, в 1055 г.) герцог добился низложения другого своего дяди, архиепископа Можера, после чего сослал его на остров Гернси.

Внезапное нападение Генриха в 1053 г. преследовало лишь разведывательные цели. А уже в следующем году король начал крупномасштабное вторжение во главе феодальной армии, в которую входили отряды из герцогства Аквитанского и графства Бургундского, а также, возможно, анжуйцы под командованием Жоффруа Мартелла. Генрих разделил свои войска на две части. Сам он через графство Эвре отправился в поход на Руан. Вильгельм решил принять вызов. Вторая армия, под началом Эда, младшего брата короля, вместе с Ги, графом Понтье, ставшим преемником своего брата после его гибели под Арком, продвигалась на север от Сены, но у Мортемера была разбита армией Роберта, графа д'Э, и других северных баронов. Среди знатных пленников оказался Ги, граф Понтье. Когда Вильгельм уведомил Генриха об этой победе, король отступил. Благодаря захвату пленников Вильгельм извлек из этой кампании двойную выгоду: во-первых, граф Понтье стал его вассалом, и, таким образом, герцог снова распространил свое влияние на области, граничащие с Фландрией, а во-вторых, король, видимо, пообещал ему сохранять нейтралитет в случае нападения Вильгельма на Анжу.

В период между 1054 и 1060 гг. Вильгельм вел военные действия против Анжу с переменным успехом. В ответ на его вторжение в Мэн, которое он провел в 1054 г., король Генрих и Жоффруа Анжуйский в 1057 г. напали на Нормандию, причем это нападение носило гораздо более опасный характер, так как их войска продвинулись далеко в глубь нормандских владений. Они вторглись с юга в область Иемуа, прошли через все герцогство и разорили прибрежную область к западу от реки Орн. По-видимому, Вильгельму пришлось остаться безучастным наблюдателем вражеских бесчинств. Однако когда армию захватчиков, переправлявшуюся через реку Див у Варавиля, застиг врасплох прилив, Вильгельм атаковал ее отрезанный от основных сил арьергард и полностью его разгромил. Последовавшая за этим война то затихала, то разгоралась, не принося решающего успеха ни одной из сторон. Очевидно, что до 1060 г., когда умерли и граф Анжуйский, и король Франции, Вильгельм оборонял свои владения, и поэтому они пострадали больше, чем земли его противников. Однако, по всей видимости, это не мешало ему систематически расправляться со своими внутренними врагами — членами собственной семьи. Примерно в 1056 г. он устранил своего родственника — Гильома Герлана, графа Мортенского, — обвинив его в подготовке мятежа и вынудив бежать в Апулию, а на его место назначил своего сводного брата Роберта. Другого родственника — Вильгельма Бюсака, второго сына графа Э, — он изгнал, заставив его искать убежища во Франции. Герцог не устраивал кровавых расправ, однако ему удалось избавиться от немалого количества своих старших родственников.

Смерть в 1060 г. двух наиболее могущественных внешних противников стала поворотной точкой в судьбе герцога Вильгельма. Наследник Генриха I, Филипп I, был еще ребенком, и ему назначили опекуна — тестя Вильгельма, Балдуина Фландрского. В 1060 г. Вильгельм принес оммаж своему новому сюзерену в городе Дре, расположенном недалеко от границы между Нормандией и Францией, и до совершеннолетия Филиппа между ними сохранялся мир. Анжуйское графство перешло к племяннику Жоффруа Мартелла — Жоффруа Бородатому, слабому правителю, с которым вскоре вступил в борьбу за власть стал соперничать его брат Фульк Глотка (Rechinus). Вильгельму представилась благоприятная возможность осуществить свои давно вынашиваемые планы относительно Мэна, на который Вильгельм, по словам Гильома де Пуатье, обладал столь же законными правами, как и на Англию. Таким образом, дипломатическая сторона присоединения Мэна напоминает покорение Англии: в обоих случаях герцог терпеливо дожидался удобного случая для военного вторжения, исподволь стремясь придать как можно больше веса и легитимности своим притязаниям.

Чтобы подготовить для этого почву, Вильгельм и его советники создали легенду, будто в незапамятные времена король Франции даровал графам Нормандии сюзеренитет над Мэном и они якобы действительно им когда-то владели. На самом же деле — по крайней мере, с 1025 г. — анжуйцы установили над графством строгий и эффективный контроль. Как нам уже известно, в 1051 г. Вильгельм радушно принял у себя изгнанников — графиню Мэнскую и ее детей Герберта II и Маргариту. Он принял от Герберта оммаж и, как только у него самого появились дети, обручил с Гербертом одну из своих дочерей, а с Маргаритой — своего сына и наследника Роберта, по прозвищу Коротконогий. Как сообщается, Герберт признал Вильгельма своим наследником, если он умрет, не оставив потомства. Утверждают, что Герберт подтвердил это свое решение на смертном одре. Таким образом, до смерти Герберта в 1062 г. Вильгельм мог вмешиваться в дела Мэна от имени своего вассала. После этого Вильгельм оказался в двойственной роли наследника Герберта и опекуна Маргариты. Это привело к неизбежным осложнениям. После смерти Герберта появился еще один претендент — Готье III, граф Вексенский, племянник Эдуарда Исповедника и муж Биоты Мэнской, тети покойного графа. Заметим, что Готье был возможным претендентом и на английский трон. Вильгельму пришлось также столкнуться с враждебностью, правда пассивной, со стороны графа Анжуйского и с недовольством Жоффруа, графа Майеннского, который предпочел бы сохранять статус-кво и не был в восторге от усиления соседа. В 1063 г. Вильгельм, опустошив Мэн, добился капитуляции Ле-Мана, столицы графства, а затем, спалив город Майенн, захватил Майеннский замок. Готье Вексенский и его жена были взяты в плен и заключены в тюрьму в Фалезе. По словам Ордерика Виталия, Вильгельм впоследствии приказал их отравить, но это утверждение бездоказательно, хотя точно известно, что они умерли в заточении. Кроме того, поскольку Маргарита Мэнская скончалась примерно тогда же, когда герцог вторгся в графство, — причем провести церковную церемонию ее бракосочетания с Робертом Коротконогим так и не успели, — прямая линия графского рода оборвалась, и Вильгельм принял титул графа Мэнского.

Приобретение Мэна и затишье в Анжу позволили Вильгельму обратить свои силы против Бретани. Предпринятый им поход нашел художественное отображение на ковре из Байе, так как эти события имели прямое отношение к истории Гарольда. С другой стороны, эта экспедиция лишь продемонстрировала ограниченность возможностей нормандского герцога. Поводом для похода послужили действия молодого графа Конана II, родственника Вильгельма, который к тому времени достиг совершеннолетия, отказался принести герцогу оммаж и совершал набеги на приграничные нормандские земли. Вильгельм прошел со своей армией по всей Бретани, но, в конце концов, был вынужден отступить — из-за нехватки продовольствия и из-за того, что Конану на помощь пришел Жоффруа Бородатый, граф Анжуйский. Возможно, эта экспедиция и возымела определенный эффект в качестве акта устрашения, и бретонцы, особенно сыновья Эда де Пороэ, внесли значительный вклад в экспедицию Вильгельма 1066 года, но в целом эту кампанию вряд ли можно назвать победоносной. Гарольд, сопровождавший Вильгельма, вполне возможно, имел определенные основания проникнуться к герцогу презрением, тем более что он сам недавно провел в похожих обстоятельствах поход против Уэльса и добился гораздо больших успехов.

К 1064 г., когда Вильгельму исполнилось 37 лет, его репутация воина и правителя была, наверно, столь же высока, как у Жоффруа Анжуйского десятилетием ранее, и, возможно, выше, чем, например, у Тибо III, графа Блуаского, Шартрского и Шампанского. Однако вряд ли его престиж мог сравниться с авторитетом Балдуина Фландрского. Нужно сказать, что самые значительные достижения герцога относились к тому времени, когда некоторые феодалы старшего поколения уже находились в преклонном возрасте или ушли из жизни. Должно быть, в глазах современников Вильгельм достиг вершины своего могущества и едва ли мог достичь большего в мире, полном как опасностей, так и соперников.

С отроческих лет и до самой старости Вильгельм и большинство его вассалов почти все свое время проводили в войнах или в приготовлениях к ним, и немалое их число, включая самого герцога, погибло в походах. Поэтому, чтобы понять жизненный путь, деяния и взгляды этих людей, мы должны внимательно изучить устройство и основные идеи военного общества того времени. Это может показаться несложной задачей, так как хронисты повествуют о войнах достаточно подробно, и, к сожалению, так думали очень многие исследователи, но на самом деле при освещении этого вопроса возникает много трудностей. Хронисты писали для аудитории, знакомой с характерными деталями; они редко объясняют структуру армий или используемую ими тактику; к тому же писали они по-латыни. Они не только прекрасно знали сочинения Цезаря и других классических авторов, писавших о войне, и временами намеренно пытались придать древнеримский лоск военачальникам XI в., но и использовали лексику, совсем не подходившую для их эпохи. Например, совершенно ясно, что слово miles, которое в классической латыни означало «пехотинец», приобрело два разных смысла: во-первых, к середине XII в. оно получило значение «рыцарь». Однако, с другой стороны, обычно так называли любого воина независимо от рода службы, ранга или социального положения, т. е. солдата в современном значении этого слова.

Нормандские хронисты различали: во-первых, нерегулярные герцогские силы — личную свиту герцога с подкреплением в виде отрядов, предоставленных друзьями и сторонниками; во-вторых, герцогскую армию, созываемую по приказу; и, в-третьих, более многочисленное войско, набираемое для более крупных военных операций. Первый тип войска состоял главным образом из конных воинов, причем самых лучших и отборных. Герцог и его бароны ехали верхом вместе с придворными и рыцарями-ленниками, людьми, близкими по социальному положению, — как правило, друзьями и постоянными соратниками. Эти воинские части составляли элиту любой армии.

Структура войска второго типа — герцогской армии — гораздо менее ясна. Мы можем предположить, что все бароны Вильгельма, включая большинство прелатов, должны были присылать в войско герцога свои отряды, но нам достоверно не известно, была ли это конница, были ли четко определены численность этих отрядов и сроки и условия их службы. Есть некоторые свидетельства того, что Вильгельм, жалуя феоды и назначая на церковные должности, устанавливал, какую военную повинность должен исполнять каждый из его вассалов. Однако воинов, по-видимому, он требовал немного, и феодалам это было весьма выгодно. Чтобы набрать большую армию, Вильгельму, скорее всего, приходилось обращать взгляд за пределы герцогства. Когда Ги, граф Понтье, был взят в плен в битве при Мортемере в 1054 г., Вильгельм продержал его в заточении в Байе более двух лет и освободил только при условии, что тот станет его вассалом. Ги принес оммаж и поклялся нести феодальную службу, дав обещание, помимо всего прочего, каждый год предоставлять герцогу сотню воинов по первому же его требованию. Вильгельм обратил внимание на земли, еще более далекие от его границ, и стал ежегодно выплачивать графам Фландрии сумму, известную как «денежный феод», взамен чего они должны были присылать в его армию своих воинов.

В связи с вышесказанным вполне вероятно, что, когда Вильгельм рассылал приказы, чтобы собрать войско, большинство его вассалов знали, сколько воинов они должны с собой привести, и мы, скоре всего, не ошибемся, предположив, что обычно это были всадники. Правда, наверное, были и исключения — например, в отряды из Понтье и Фландрии, возможно, входила пехота. Кроме того, нужно обратить внимание на то, что после завоевания Англии, когда английская армия или ее часть под командованием нормандских баронов королевства была отправлена в Нормандию, в ее состав входили коренные англичане, которые, наверное, не умели сражаться верхом.

К XII в. условия службы в войсках королей и герцогов постепенно становились все более четкими, и это касалось всех деталей. Однако маловероятно, что это имело место в армии Вильгельма. Существовали, должно быть, какие-то обычаи, и, похоже, герцог рассчитывал, что его бароны со своими отрядами будут сопровождать его до окончания похода или до тех пор, пока он их сам не отпустит. Вот почему, когда Гильом, граф Аркский, самовольно покинул армию герцога во время Донфронской кампании 1051–52 гг., Вильгельм пришел в ярость.

Так как численность армии из воинов, присланных во исполнение воинской повинности, не могла быть очень большой (вероятно, их количество исчислялось сотнями), герцогу приходилось прибегать к другим способам набора, если требовалось провести любую крупную кампанию. То же самое делали и отдельные бароны, строившие свои собственные военные планы. Прежде всего дополнительные силы можно было найти в самом герцогстве; кроме того, воинов можно было нанять за пределами герцогства — в Бретани, Фландрии, Франции, Оверни и Аквитании. Когда Вильгельм намеревался начать масштабные военные действия, он часто вербовал под свои знамена бретонских воинов под предводительством местных графов. Нередко Вильгельм также нанимал отряды отдельных родов войск — арбалетчиков и инженерные части. Последние состояли главным образом из саперов, которые должны были делать подкоп под городские стены, как, например, в 1068 г. во время осады Эксетера. Нескольким предводителям инженерных отрядов Вильгельм пожаловал феоды в Англии. Тем не менее нет однозначных доказательств того, что Вильгельм прибегал к каким-либо осадным орудиям, несмотря на то что их применение было известно тем, кто получил хорошее образование.

К услугам наемных войск прибегали на определенный период — возможно, на сорок дней, причем договаривались о конкретном ежедневном жалованье. Эти солдаты могли надеяться получить свою долю добычи — и есть сведения, что в этом отношении Вильгельм отличался щедростью, — и если их действия строго не контролировали, они вполне могли поджечь город, чтобы было легче его грабить. На земельное вознаграждение тем не менее они не рассчитывали. Правда, однажды, когда шло завоевание Англии, Вильгельм, оказавшись в отчаянном положении, предложил своим взбунтовавшимся воинам феоды в этой стране на том условии, что они продолжат участвовать в его затянувшейся кампании, однако, по всей видимости, в итоге они дождались лишь сурового наказания. Не ожидали солдаты и того, что у них будут просить совета, поэтому, когда Вильгельм спросил у своих войск, стоит ли принять предложенную ему английскую корону, они были поражены таким вопросом. Можно вполне предположить, что большей частью это были головорезы, решившие заняться привлекательным ремеслом наемника по самым разным обстоятельствам — в основном безрадостным — и по самым разным причинам — зачастую постыдным.

Прекрасное изображение военного снаряжения того периода можно увидеть на ковре из Байе. Всадники были облачены в кольчужную рубаху — byrnie (по-древнеанглийски) или hauberk (по-французски), — которая была сделана из соединенных железных колец и покрывала туловище, плечи и бедра, а также, при наличии защитного капюшона, шею и голову. На ногах иногда носили кольчужные чулки, однако запястья, кисти и ступни оставались незащищенными. На голову надевали конический железный шлем со спускающейся вниз полосой — наносником, защищавшим верхнюю часть лица от рубящих ударов. Лошади были без попоны и какой-либо другой экипировки. У всадника же был деревянный, обтянутый кожей каплевидный щит, который обеспечивал некоторую защиту с левой стороны. Поскольку изготовление доспехов из железных пластин (так, кстати, изготовлялись шлемы) доставляло ненамного больше хлопот, чем кольчужных, мы можем без сомнения утверждать, что защитное снаряжение того времени предназначалось для участия в стремительных атаках и схватках, и поэтому полной защитой сознательно жертвовали в угоду скорости и свободе движений.

Кольчужная рубаха весила, вероятно, примерно 20 фунтов^{6} и несильно обременяла всадника, когда он был в седле. Однажды случилось так, что после одной из вылазок у Гастингса (еще до сражения) Вильгельм, спешившись на труднопроходимой тропе, вернулся в город пешим и при этом не только нес, на себе или с собой, собственную кольчугу, но еще и взвалил на плечи кольчугу Гильома Фиц-Осборна. Кроме того, следует сказать, что доспехи обеспечивали достаточно хорошую защиту против многих видов оружия, за исключением наиболее тяжелого, вроде боевого топора. Стрелы и копья не могли пробить кольчугу и редко пронзали щит. Тем не менее риск получить серьезные травмы был, конечно, велик.

Однако гораздо более уязвимым, чем всадник, был его конь. А так как боевые кони были дорогими и ценились очень высоко, отсутствие защитного снаряжения для них свидетельствует о том, что сражаться верхом против пехоты или атаковать укрепленные позиции, где могли быть заостренные колья и другие препятствия для лошадей, было не принято. Для нападения у всадника из рубящего оружия был длинный прямой меч, а из колющего — копье. Впрочем, чаще копье метали, подобно дротику. Некоторые рыцари вместо копий были вооружены палицами, более пригодными для рукопашного боя. Вероятно, у каждого был нож или кинжал. На копьях военачальников развевались знамена — гонфалоны, а их щиты украшали различные изображения. Например, в 1064 г. при Динане на щите герцога были изображены крест, составленный из цветов, и звезда. Популярностью пользовались также драконы и геометрические узоры. При этом рисунки ни на знаменах, ни на щитах не являлись геральдическими в полном смысле слова — никаких девизов, принадлежавших лично воину и его роду, на них не было. Если человек желал быть узнанным, то всегда необходимо было давать описание доспехов и щита, которые будут у него в тот или иной день. У Вильгельма, вероятно, было много щитов, каждый из которых был украшен различным изображением.

Ковер из Байе, по всей видимости, дает идеализированную картину снаряжения войск. Наверное, точно так же не следует преувеличивать их дисциплинированность и сноровку. Маловероятно, что наемная конница всегда обладала всеми необходимыми навыками или успевала пройти военную подготовку в более профессиональных частях. Иногда отряды вспомогательных и наемных войск возглавляли командиры, но также есть множество упоминаний о солдатах, которые отправлялись искать счастья на войне в одиночку или с несколькими товарищами. Не было в армии той эпохи и строгой специализации. Несмотря на то что в походном порядке войска передвигались верхом, сражались они на лошадях не всегда. Поскольку всадники предположительно получали более высокое жалованье, чем пехота, — ведь им было еще необходимо содержать лошадей, — то, безусловно, было невыгодно использовать их в пешем строю. Однако, когда того требовала военная необходимость, всадники, вероятно, спешивались, забыв о своей рыцарской спеси. В конце концов, лошади стоили дорого, и ни один рыцарь не пожелал бы рисковать своим боевым конем в неподходящих условиях.

Главную роль в военной стратегии того времени играли замки и города. Захватить вражеские крепости и удержать собственные было главной задачей каждого военачальника. Замки, были ли это простые сооружения вроде «башни на холме», изображенные на ковре из Байе, или же каменные твердыни, надежно защищенные природным ландшафтом — холмами, скалами или реками, — не мешали захватчику, проникшему в страну. Он мог их обходить, свободно передвигаясь по открытой местности, но всегда существовала опасность, что воины из замка устроят вылазку, неожиданную атаку с тыла или засаду. При этом основная цель нападавшего заключалась в опустошении местных поселений и захвате добычи. Многие походы действительно только этим и ограничивались и являлись не чем иным, как карательными набегами. Однако если целью кампании было завоевание, то приходилось брать замки и города, размещая в них затем свои гарнизоны.

Замок типа «башни на холме» в самом простом виде представлял собой насыпь, сделанную из земли, выкопанной из рва, окружающего укрепление. По устройству он напоминал детский песочный замок. На этом холме находились деревянный частокол и донжон, войти в который можно было по лестницам. А у подножия холма располагался двор — участок, защищенный рвом и крепостным валом, а также, возможно, еще одним частоколом, окружавшим жилые помещения и мастерские, обслуживавшие гарнизон. Если двор захватывали, то оборонявшиеся укрывались в своем последнем убежище — в башне на вершине холма. Вероятно, самые могущественные бароны владели также замками более совершенной конструкции, которые часто располагались в укрепленном или, по крайней мере, удобном для обороны месте, так что нападавшим приходилось сначала захватить город, посреди которого высился замок.

Военные действия того времени носили довольно вялый характер, потому что защищаться было легче, чем нападать. Вильгельм, не имея никаких осадных орудий и располагая небольшими инженерными частями, никогда не мог взять город или же замок какого-нибудь знатного лица штурмом. Приходилось прибегать к самой простой тактике. Сначала он стремился проникнуть в замок или город внезапно, в надежде захватить гарнизон или местных жителей врасплох и прорваться внутрь до того, как поднимут мост или запрут ворота. Если это не удавалось, в ход шли угрозы или подкуп. При этом всегда подразумевалось, что город, отказавшийся сдаться на предложенных условиях, будет отдан на разграбление, и данная угроза, как правило, приводилась в исполнение. Однако до массового убийства жителей или воинов местного гарнизона дело обычно не доходило. Когда в 1063 г. Вильгельм взял Майенн, победители нашли там богатую добычу — превосходных лошадей, оружие, доспехи и различные предметы обихода. Все это, равно как и то, что было захвачено в других местах во время этой кампании, Вильгельм — «ибо он был исключительно выдержанным и щедрым правителем» — в основном раздал своим воинам, а не оставил себе. Помимо этого, производилось опустошение окрестных земель, что не только лишало осажденных продовольствия, но и напоминало им о скорой гибели. Зверства допускались редко, хотя в 1051–52 гг., как мы помним, Вильгельм жестоко покарал жителей Алансона, после чего ему сдались два города вместе с цитаделями. Подкуп был более милосердным способом добиться капитуляции, и время от времени он удавался, однако, как правило, гарнизоны хранили верность своему сеньору, что типично для того времени. Так как в городах и замках всегда были деревянные сооружения, поэтому часто воюющие стороны прибегали к поджогам. Зимой 1051–52 гг. Вильгельм предал огню город Алансон, в 1063 г. — город Майенн, а в 1064 г. — Динанский замок (что показано на ковре из Байе). Однако поджог, как и жестокость, вероятно, считался чем-то предосудительным, и оправдать его в глазах людей могли только особые обстоятельства. Если ни один из вышеперечисленных приемов не достигал цели или же от какого-то из них просто отказывались, оставалась только блокада. Обычно, как это было в Донфроне зимой 1051–52 гг. и в Арке в 1053 г., нападающие быстро возводили одну или несколько простых башен, в которых могли укрыться осаждающие отряды, тогда как основное войско могло продвигаться дальше или рассредоточиться. Так было безопаснее и людей требовалось меньше, ведь осаждающая сторона едва ли должна была превосходить численностью местный гарнизон.

Пример вышеописанного можно найти в рассказе Гильома де Пуатье о взятии Вильгельмом Ле-Мана в 1063 г. Вот что он пишет: «Герцог обладал ловкостью и силой, достаточными для того, чтобы незамедлительно поджечь город, полностью разрушить его и жестоко умертвить виновных. Но по своей обычной сдержанности он предпочел не проливать кровь людей, какая бы вина на них ни лежала, и оставить целым и невредимым этот прекрасно укрепленный город — главную крепость земли, завоеванной им. Чтобы заставить людей покориться, он выбрал другой путь — принялся сеять ужас с помощью частых нападений и длительного пребывания в окрестностях, опустошать местные виноградники, поля и поместья, захватывать все замки в округе, размещать гарнизоны везде, где это было необходимо, и непрестанно держать врага в страхе».

Подобная тактика оказалась успешной, и Ле-Ман сдался. Из политических соображений никто не подвергся наказанию: ведь еще предстояло заставить сдаться замок в центре города. Готье Мантский, испугавшись угроз, согласился капитулировать, и Ле-Ман перешел под власть Вильгельма. Чтобы устрашить горожан, герцог приказал соорудить в городе новые укрепления.

В основном все военные кампании сводились к осадам замков или попыткам их прорвать и, как правило, принимали вид небольших стычек. Обе стороны — осаждающие и осаждаемые, силы прикрытия и отряды, пытающиеся снять блокаду, — имели массу свободного времени для того, чтобы продумать различные военные хитрости и тактические приемы, которые не давали воинам бездельничать и вместе с тем не подвергали их большой опасности. Однако случались также и более крупные сражения — как, например, при Валь-де-Дюне (в 1047 г.) и Мортемере (в 1057 г.), — когда необходимо было помешать многочисленным силам мятежников или захватчиков беспрепятственно передвигаться по нормандской территории. Обычно перед тем, как дать генеральное сражение, необходимо было бросить вызов и дождаться, когда его примут. Существовали различные традиции, которые редко нарушались. Вероятно, в 1054 г., перед вторжением в Мэн, Вильгельм послал Жоффруа Мартеллу, графу Анжуйскому, официальный вызов, предупредив, что через сорок дней в силу ряда причин он намеревается построить в Амбриере крепость. Этими причины, вероятно, заключались в намерении Вильгельма захватить графство. Зимой 1051–52 гг., когда Жоффруа, стремясь снять осаду с Донфрона, отправился туда с войском, он известил разведчиков Вильгельма, что подойдет к городу на рассвете следующего дня, и дал описание лошади, на которой он будет ехать, а также своей одежды и щита. В ответ на это Вильгельм прислал описание своего снаряжения. Заметим, что ни один из этих вызовов так и не привел к сражению. Можно еще вспомнить о Конане II Бретонском, который обычно давал знать, в какой день он совершит нападение на пограничные земли Нормандии. По-видимому, официальный вызов считался в феодальном обществе единственно возможной манерой поведения, приличествующей благородному человеку.

Крупные сражения не сильно отличались от мелких стычек: разница заключалась только в масштабах. Поскольку в бою было довольно сложно контролировать действия феодального войска, заботы командования сводились к тому, чтобы расставить войска на позиции. От военачальника требовалось следующее: быть храбрым, служить примером и при благоприятной возможности уметь вмешаться в ход событий — в особенности вовремя послать подкрепление. Хотя, вероятно, командование в заранее условленных сражениях не требовало каких-то особенных качеств или подготовки, следует заметить, что у Вильгельма в 1066 г. не было и такого опыта. Он уже сражался при Валь-де-Дюне и разгромил арьергард Генриха Французского при Варавиле, но его собственная армия еще никогда не встречалась лицом к лицу с такими крупными силами противника, как войска англичан.

Обычная тактика заключалась в том, чтобы выстроить в линию конницу, состоявшую из отрядов под командованием сеньоров и военачальников, и двинуть ее навстречу противнику. Главнокомандующий часто оставался в тылу вместе с резервом, состоявшим из отборных воинов. По мере сближения бойцы метали копья, а потом сходились в рукопашной, нанося удары копьями, мечами и палицами. Сторона, действовавшая с большей стремительностью, слаженностью и решительностью, заставляла противника отступить и спасаться бегством. Затем начиналось беспорядочное преследование — самая опасная часть сражения. Всадников могли выбить из седла, и те ломали кости при падении. Так как речных переправ было мало, конных бойцов могли загнать в воду или перебить на переполненных мостах. За исключением наиболее крупных сражений, пехота редко погибала в больших количествах, тогда как для рыцарей битва зачастую заканчивалась гибелью. В общем, в войнах, которые вели нормандцы, распростилось с жизнью немало знатных людей.

Вильгельм, его бароны и другие рыцари проводили каждый день своей жизни верхом и под открытым небом. Если они не сражались, то были в пути и охотились по дороге. Их понятия о военной стратегии можно считать примитивными, и даже понимание ими боевой тактики было весьма поверхностным, однако в искусстве ведения боев небольшого масштаба они знали все, что было нужно, а хорошо командовать наемниками и союзными войсками им, вероятно, помогали некоторые черты характера. Эти достоинства и недостатки военных сил, имевшихся в распоряжении Вильгельма, не следует упускать из виду, когда мы дойдем до обсуждения его вторжения в Англию и всех последующих кампаний.

Феодальный сеньор правил самолично. Он не мог обойтись без тех, кто ему служил, — многочисленных соратников, советников, дружинников, священников, капелланов, придворных слуг и чиновников на его землях, — однако для личного свидания с ним не чинилось никаких придворных или бюрократических препон. Напротив, он жил в простом мире и был у всех на виду, постоянно находился в движении, был доступным для других. От него ожидали, что он будет лично отправлять правосудие над мужчинами и женщинами, над простолюдинами и знатью, и если он вел себя мудро, то мог сосредоточить все бразды правления в своих руках. Нужно сказать, что система феодального правления начала приходить в упадок с тех пор, как стали невозможны личные взаимоотношения между сеньором и его вассалами, а также — правда, тут связь всегда была слабее — его народом.

Нормандия по величине приблизительно равна юго-восточным графствам Англии — возьмем, например, Кент, Суссекс, Суррей, Гемпшир и, для большей точности, Беркшир. Она целиком находилась под бдительным надзором герцога и не требовала сложной системы управления. Приказы могли передавать гонцы. Какие земли кому пожалованы, у кого какие привилегии и повинности — все это можно было держать в голове. В связи с этим совсем неудивительно, что мы почти не располагаем подробными сведениями о системе герцогской администрации до 1066 г. — вероятно, мало что заслуживало упоминания. Иногда эту систему называют централизованным управлением, однако данное определение является ошибочным. Управление герцогством находилось в руках герцога, и Вильгельм держал своих вассалов под жестким контролем, потому что он был человеком сильным и решительным, а Нормандия была невелика. Однако совершенно нелепо полагать, будто в герцогстве существовала централизованная власть со всеобъемлющими полномочиями, которой было подчинено все и вся. Прежде всего Вильгельм управлял своим собственным доменом — своими баронами, епископами, монастырями, двором и личными владениями. Подобным же образом его бароны, епископы и аббаты управляли своим имением. Как и в любом феодальном обществе, здесь сложилась по сути децентрализованная структура — иерархическая система, в которой каждый феодал интересовался только собственными слугами и вассалами — теми, кто подчинялся непосредственно ему.

Время от времени бароны Вильгельма бывали при его дворе, особенно по большим церковным праздникам и тогда, когда нужно было обсудить важные дела. Здесь становилось известно о недовольстве герцога каким-либо вассалом или о разногласиях между баронами. Обязательно следовало выносить на общее обсуждение вопросы, требовавшие единодушного одобрения, — например, объявление войны, — так как успех зависел от скоординированных действий баронов. Нам известно, что герцог Роберт именно на таких собраниях баронов добился признания Вильгельма своим наследником, а сам Вильгельм, вероятно, предложил вторгнуться в Англию. Все же в то время очень большое значение имела общественная сторона жизни феодального двора. Вассалы ожидали от сеньора, что тот задаст им пир, что им представится возможность поговорить со своим господином, попросить об услуге, донести на соперника, убедить в своей точке зрения. Сеньор в свою очередь желал встречаться со своими баронами, не выпускать их из виду и из-под контроля, вершить справедливый суд и добиться того, чтобы все остались довольны. В сущности, письменных свидетельств, касающихся двора Вильгельма до 1066 г., у нас мало. По-видимому, он был бережливым в отношении собственного имущества и, не считая торжеств в 1067 г., избегал роскоши и пиршеств. Даже если он и не был деспотичным, то щедрым его тоже вряд ли можно назвать.

Самым значительным достижением Вильгельма в сфере правления стало постепенное обеспечение правопорядка в герцогстве; впрочем, произошло это не в результате административных мер. Наиболее могущественные бароны, которые, как и их господин, носили титул графа, были изначально близкими родственниками правящей семьи. Но поскольку первые графы Нормандии были довольно неразборчивы в связях с женщинами, мало кто из баронов не мог притязать на почетное родство с ними. Как мы уже видели, независимость и амбиции родственников Вильгельма доставили ему много неприятностей. Однако со временем герцоги становились все менее плодовитыми, и, после того как старшие родственники Вильгельма погибли или умерли, осталось совсем мало тех, кто действительно состоял с ним в близком родстве. Сам он облагодетельствовал только двоих из них — сводных братьев, один из которых получил епархию Байе, а другой — графство Мортен. Таким образом, почти исчезло сословие баронов, имевших когда-то благодаря высокому происхождению право на независимость, и вместо него осталась только общность людей одного круга, между которыми часто вспыхивали раздоры, но которые в основном жили в согласии и признавали герцога своим сюзереном. Герцог был не только землевладельцем и сеньором для своих вассалов, но также и главой рода. Все его предшественники на герцогском престоле пытались помешать баронам вести междоусобные войны — либо вмешиваясь лично, либо поощряя так называемое «перемирие Божье». Они стремились к тому, чтобы все разногласия между баронами разбирались при герцогском дворе, а не решались путем войны. Однако в этом преуспели только самые могущественные герцоги. Вильгельм приветствовал «перемирие Божье», церковное установление, которым запрещалось вести военные действия в особые дни и на определенные сроки; что очень важно, это перемирие было сначала провозглашено на церковном соборе сразу после битвы при Валь-де-Дюне (в 1047 г.), а потом и на большинстве нормандских соборов. Таким образом, Вильгельм превратил «перемирие Божье» фактически в «герцогское».

В конце концов, Вильгельм добился наиболее стабильного внутреннего порядка, который когда-либо знало герцогство. Он пытался не придавать значения некоторым осложнениям, возникшим из-за того, что некоторые вассалы служили нескольким сеньорам, но, по-видимому, при возможности герцог настаивал на том, чтобы его бароны признавали сюзереном только его одного. Например, когда в 1054 г. нормандская армия под командованием Роберта, графа Э, и Рожера Мортемера разбила французскую армию у города Мортемер-сюр-Ольн, граф Ральф де Мондидье мог оказаться в плену, но Рожер решил помочь ему. Когда-то Рожер принес Ральфу оммаж — предположительно за земельное владение, которое тот ему пожаловал, — и поэтому укрывал его три дня в своем замке, а затем сопроводил домой. Рожер, отказавшись взять в плен своего сеньора, вероятно, повел себя благородно по понятиям того времени. Герцог же воспринял его поведение иначе и изгнал его из графства. Позднее он вернул Рожеру его феод, но столицу (caput) онора^{7}, Мортемерский замок, отдал Гильому де Варенну, своему верному вассалу и родственнику Рожера. В Англии то ли тому же Гильому де Варенну, то ли его сыну и тезке был пожалован онор Льюис, а позже, вероятно при Вильгельме Рыжем, титул эрла Суррейского. Мортимеры закрепились в Англии под покровительством Гильома Фиц-Осборна, сеньора Бретея и эрла Герефордского, и сами стали эрлами лишь в XIV в.

Помимо этого, Вильгельм нанес удар по военной независимости своих вассалов, взяв под контроль их укрепления. После каждого восстания он разрушал новые, построенные без его разрешения баронские замки и, если верить впечатляющему рассказу Ордерика Виталия о реакции некоторых баронов на весть о смерти Вильгельма, ввел практику размещения своих гарнизонов в баронских замках — по крайней мере, в случае чрезвычайного военного положения, — а также в замках тех вассалов, которым он не доверял. И в Нормандии, и в Англии это герцогское право вошло в обычаей и вызывало у многих возмущение. Из более поздней истории обоих государств мы знаем, как высоко любой барон ценил замок, символ своего общественного положения, и каким униженным он себя чувствовал, лишаясь его. Возможно также, что Вильгельм начал более четко определять, какую феодальную службу должны нести его вассалы, — что могло быть приемлемым для обеих сторон, — и, как можно было ожидать, он пытался установить строгую дисциплину в войсках, которыми командовал. Гильом де Пуатье в двух местах своего повествования пишет: «Крестьянские коровы и овцы мирно паслись на полях и пустошах. Хлеба оставались нетронутыми для жнеца и его серпа, так как ретивые копыта боевых коней их не топтали и не срезал фуражир. Люди, слабые и безоружные, с песнями ездили верхом там, где им хотелось, не дрожа от страха при виде рыцарских отрядов». От наихудшего произвола, на который были способны воины Вильгельма, их, вероятно, удерживали герцогские указы, но, как мы еще увидим по их поведению в период между 1066 и 1070 гг., картина, нарисованная Пуатье, является идеализированной.

В отличие от Англии, в Нормандии XI в. еще не было писаного закона. Однако на основании более поздних сводов законов мы можем предположить, что в то время здесь действовала разновидность германского обычного права, по которому каждый человек имел свою цену в зависимости от положения в обществе и в которое внесли некоторые видоизменения феодальные обычаи. Герцог по своему статусу был верховным блюстителем закона и высшей судебной властью (это называлось «тяжбы меча») над нарушителями общественного порядка. Среди преступлений, за которые предусматривалась смертная казнь, наиболее часто упоминаются убийство, поджог и грабеж. Помимо этого, герцог брал на себя ответственность за безопасность земледельцев и путников на больших дорогах, а также защиту вдов и сирот. Как нам известно со слов почитателей Вильгельма, он очень не любил уничтожать то, что было создано Богом, и поэтому милосердно заменял смертную казнь нанесением увечий. Мы точно знаем, что он действительно предпочитал увечить людей, и единственным, кого Вильгельм приговорил к смерти, был эрл Вальтоф, казненный в 1076 г., — это был исключительный случай. Герцог не обладал монополией на правосудие, хотя и был верховным сеньором. Бароны и церкви, имевшие свои судебные права, вряд ли согласились бы признать свои полномочия делегированными, хотя, вероятно, пусть и с неохотой, признавали верховенство герцога в качестве высшей судебной инстанции.

О судебной или финансовой стороне жизни как герцогского двора, так и герцогской администрации мы знаем мало, да и то лишь в общих чертах. Нормандский двор, по-видимому, ориентировался на королевский двор Каролингов и Капетингов и, кроме того, почти не отличался от английского двора, разве что наименованиями должностей. Главный пост в придворной иерархии занимал сенешал Осборн, а затем сын последнего Вильгельм Фиц-Осборн, которого герцог позже щедро одарил поместьями в Англии. Высшие придворные должности исполняли также казначей, дворецкий и, возможно, коннетабль. В ведении казначея находились герцогские покои (camera ducis), в которых, как и в Англии, вероятно, хранилась казна. При дворе также состояли священники, церковнослужители, капелланы, однако, как и в Англии, но в отличие от Франции, здесь не было канцлера. От английского короля герцог тем не менее отличался тем, что у него не было ни печати для засвидетельствования подлинности грамот, ни постоянного штата писцов. Его двор не издавал никаких документов и не вел архивов.

Самыми важными должностными лицами в герцогстве были виконты. Эта должность уже превратилась в наследственную. Ее занимали многие могущественные бароны, и Вильгельм достиг крупного успеха, добившись фактического подчинения виконтов герцогской власти и, возможно, даже увеличив их количество. То, что после нормандского завоевания английские шерифы были переименованы в виконтов, по всей видимости, говорит о сходстве этих должностей; в их компетенцию входили самые разные обязанности — финансовые, судебные и военные. Виконты, как и шерифы, брали на откуп прибыль со своей должности, т. е. не отчитывались в собранных для герцога налогах, а выплачивали ему назначенную по обоюдному согласию фиксированную сумму. Они также обладали судебной властью и отвечали за некоторые военные вопросы, особенно касавшиеся обороны, при этом часто являясь комендантами герцогских замков. Возможно, Вильгельм обладал большими финансовыми и судебными правами, чем многие французские графы, но, что более важно, он постепенно добивался их претворения в жизнь. Возвращая свои права после анархии, царившей до его совершеннолетия, Вильгельм приобрел опыт, оказавшийся весьма полезным впоследствии, когда он воцарился на английском престоле.

Управление Нормандией по-прежнему осуществлялось по обычному неписаному праву. Общество, которое, в сущности, не вело записей и обходилось без письменных документов, действительно можно назвать примитивным, но только в этой сфере; его вовсе не следует считать отсталым. Нормандские владения Вильгельма были не настолько обширны, чтобы ему понадобился сложный государственный аппарат. Однако, став королем Англии, он без особого труда возглавил более совершенную администрацию, состоявшую из более образованных людей. Равным образом не стоит расценивать управление по обычному праву как признак задержки общественного развития. Своды законов, сборники обычаев, наставления по судопроизводству и т. п. точно так же могут иметь сдерживающий эффект. Неписаное обычное право было в высшей степени гибкой системой, и нет сомнений в том, что за время своего полуторавекового существования нормандское общество претерпело огромные изменения.

Само собой разумеется, в Нормандии существовал слой образованных людей — священнослужители, — и именно они создавали Вильгельму ореол цивилизованного правителя, почти монарха. Встав во главе церкви, Вильгельм получил возможность лучше познакомиться с более прогрессивными методами управления, поскольку церковь уже пользовалась письменной документацией, издавала соборные постановления и имела развитую административную систему. Кроме того, он оказался в кругу людей, знакомых с современными идеями и ведущих интеллектуальные споры. И хотя у герцога не было склонности к отвлеченным размышлениям, ознакомление с церковными порядками и общение с духовными лицами, в сочетании с искренней набожностью, могло принести ему только пользу. Церковь платила за великодушное покровительство Вильгельма взаимностью, поддерживая его политику, находя моральное оправдание некоторым его довольно сомнительным поступкам и поставляя ему опытных и верных слуг.

Нормандская церковь существенно изменилась во время правления Вильгельма. Побудительной причиной послужило проникновение в Нормандию идей различных религиозных движений, зародившихся в других уголках христианского мира и принесших с собой более аскетический взгляд на монашескую жизнь, возрождение интереса к богословию, стремление к бессребреничеству и требование более всестороннего и совершенного образования. Прививались также новые стили церковной архитектуры. Вильгельм не был инициатором всех этих перемен, но, будучи богобоязненным человеком, приветствовал их в той мере, в какой он их понимал. Такова была обычная роль мирянина-покровителя церкви, — а чего еще церковь могла требовать от светской власти, кроме защиты, поддержки и пожертвований? А так как Вильгельм и защищал церковь, и поддерживал ее нововведения, в Нормандии обосновались некоторые выдающиеся представители духовенства, которых в других графствах и королевствах встретили бы по-иному. В Руане (аббатство Святой Троицы), Сен-Пьер-сюр-Диве и Сен-Вандриле аббатами стали германцы, а один анжуец занял пост настоятеля в Грестене. Еще большую славу нормандской церкви принесли итальянцы и бургундцы.

Однако в этот период изменения затронули скорее сущность церкви, нежели ее внешний облик. Члены герцогской семьи были архиепископами Руанскими с 987 по 1087 г. (за исключением периода между 1055 и 1067 гг.), а также епископами Байе — с 1015 по 1099 г., Лизье — с 1049 по 1077 г. и Авранша — с 1060 по 1067 г. И даже если в 1055 г. Вильгельм назначил в Руан монаха-иноземца Маврилия, то о своей родне он не забыл — в 1049 г. епископскую кафедру в Байе получил, будучи еще юношей, его сводный брат Одо. Эти епископы вовсе не были праведниками, лишь немногие из них могли вызвать уважение своим высоконравственным поведением, но они очень высоко ценили свой сан и свои права, активно занимались строительством, часто были хорошими организаторами и, как правило, образованными людьми. Например, Иоанн, епископ Авраншский (1060–67 гг.) и впоследствии архиепископ Руанский (1067–87 гг.), даже написал требник.

Родство герцога с некоторыми епископами хотя и вызывало определенные неудобства, но, по крайней мере, содействовало образованию пирамиды церковной власти по аналогии со светской иерархией. Кроме того, в целом епископы были более послушны герцогу, чем графы. Хотя епископы и принадлежали к светской знати и поэтому имели вассалов, а иногда и феодальное войско, они все же были склонны обращаться к герцогу за защитой от соседей. Они с радостью предоставляли ему место председателя на соборах и одобряли его интерес к церковным делам. Соборы, или синоды, которые с 1042 г. устраивали архиепископы Руанские и на которых присутствовали нормандские епископы и аббаты, свидетельствуют о том, что прелаты в то время пытались прибрать власть в Нормандии к своим рукам. На соборе, проведенном примерно в 1042 г., председательствовавший архиепископ Можер позволил себе сделать некоторые критические замечания относительно поведения своего племянника-герцога, а ожесточенные нападки на все виды симонии (продажи церковных должностей и духовного сана) были, вероятно, косвенно направлены против Вильгельма. Однако соборы, созванные архиепископом Маврилием в 1063 г. в Руане и в 1064 г. в Лизье, на которых главным образом обсуждалось непристойное поведение священников и случаи вступления их в брак, целиком соответствовали желаниям Вильгельма и получили полную поддержку с его стороны. На этих соборах осуждали и другие нарушения церковных установлений; очевидно, главная их цель состояла в попытке принудить низшее духовенство вести жизнь по уставу. И это было только началом кампании — главное наступление было предпринято после 1067 г., когда архиепископом стал Иоанн Авраншский. Судя по всему, нормандские прелаты становились все более восприимчивыми к некоторым сторонам реформаторского движения, распространявшегося по всему христианскому миру, и хотя нормандская церковь обычно не отличалась строгостью, ее верхушка явно не собиралась довольствоваться существующим положением вещей.

Принимать соборные постановления было бы бесполезно, если бы у епископов не было должностных лиц и церковных судов для проведения в жизнь их решений. Главными судебными исполнителями епископа были его архидиаконы — эту должность иногда жаловали своим вассалам. Епископ и архидиаконы вершили суд по закону церкви — каноническому праву. Согласно нормандскому обычаю, епископ и его слуги обладали исключительным правом устраивать ордалии^{8}, с помощью которых можно было разрешить большинство правовых споров, и, кроме того, епископу предоставлялись юридические полномочия, которые можно разделить на три вида: юрисдикция над святыми местами и их жителями, право карать преступников и грешников в рядах духовенства, а также сходное, но гораздо более ограниченное право подвергать наказанию согрешивших мирян (включая принятие решений по матримониальным вопросам). Все эти юридические полномочия входили в число феодальных прав епископа (leges episcopates), и вовсе не рассматривались в свете идеологического разделения власти между Богом и кесарем, и поэтому герцог относился к ним как к любым другим юридическим правам своих вассалов, контролируя, ограничивая или расширяя их так, как он считал разумным или целесообразным. В 1080 г. в Лильбоне он внес в них радикальные изменения, мало считаясь с вышеупомянутым принципом. В то же время он всегда выступал в защиту епископских прав, когда это было в его интересах. Он оказывал всемерную поддержку при обуздании преступности и порока, особенно среди духовенства. Он даже подвергал наказанию церковных судей в случае их недобросовестности. Однако у Вильгельма не было ни малейшего намерения позволять церкви посягать на его собственные права или на права его баронов. Исполняйте свои обязанности и как можно лучше, не вмешиваясь в дела других, — вот какова была его позиция.

Гильом де Пуатье утверждает, что Вильгельм регулярно посещал мессу, был внимателен к наставлениям духовенства и особенно благоволил к монахам. Анонимный автор — возможно, монах из Кана, — повествуя о смерти Вильгельма, просто переписал несколько фраз из 26-й главы книги Эйнхарда «Жизнь Карла Великого», чтобы воздать хвалу набожности Вильгельма. Этот плагиат не стоит воспринимать всерьез. Все эти писатели просто идеализировали отношение воинов к церкви. Рыцарь — человек, избравший опасное ремесло, — часто просил у Бога помощи и защиты, но обычно презирал священников из-за их рода занятий, а также из-за их «лицемерия» — ведь это были люди, которые порицали чужие пороки, но сами вели грешную жизнь. В отличие от вассала, хранящего верность своему сеньору, они сошли с праведного пути. Однако монахи избежали такого презрения. Они были «воинством Христовым» (militia Christi), и всем было очевидно, что они мужественно и преданно сражаются, служа своему господину — Богу. Поэтому до начала правления Вильгельма бароны гораздо чаще, чем герцоги, основывали монастыри, поселяя в них праведных монахов, чтобы те ходатайствовали перед Богом за основателя их общины и членов его семьи и молились о его безопасности и благосостоянии. В битве при Гастингсе среди воинов присутствовали Одо, епископ Байе, и Жоффруа, епископ Кутана, а также множество других священнослужителей и монахов. Они находились там, как нам напоминает Гильом де Пуатье, чтобы сражаться своим оружием — молитвами. После победы Вильгельм, со свойственным ему чувством справедливости и благодарности, ограбил английскую церковь, чтобы вознаградить те нормандские монастыри, которые, как могли, радели о его благе. Однако монахов Бретани он в основном обошел наградами — вероятно, из-за того, что бретонцы обратились при Гастингсе в бегство.

Хотя Вильгельм унаследовал от отца девять аббатств и один женский монастырь, он проявил довольно мало рвения, чтобы умножить число этих обителей. Он основал два монастыря в Кане в качестве покаяния за кровосмесительный брак, а также аббатства в Монтебуре и английском Батле во искупление убийств, совершенных в битве при Гастингсе. Тем не менее эта мода распространилась среди вельмож: бароны и рыцари Вильгельма построили в герцогстве примерно семнадцать мужских и шесть женских монастырей, при этом иногда возвращая церкви земли, отобранные когда-то у более древних аббатств. Далее мы увидим, что герцог вовсе не собирался жертвовать своими наследственными владениями. И действительно, основывая монастыри, в большинстве случаев он ограничивался минимальными затратами. Когда Вильгельма хоронили в стенах церкви Св. Стефана в Кане, некто Асцелин Фиц-Артур заявил, что герцог незаконно лишил его отца земли, на которой была построена эта церковь. Среди присутствовавших оказались свидетели, поддержавшие обвинение Асцелина. Было ли оно истинным или ложным, неизвестно, но Вильгельм, должно быть, действительно получил эту землю не без некоторого самоуправства, так что от Асцелина пришлось откупиться, чтобы продолжить церемонию. Недорого обошлось и аббатство в Баттле. Однако Вильгельм все-таки считался набожным человеком, и именно благочестием объясняли то обстоятельство, что он позволял своим баронам жертвовать средства на основание монастырей и подтверждал их хартии, хотя, с точки зрения человека военного, это была совершенно ненужная трата денег.

Гильом де Пуатье считает, что при Вильгельме монастыри Нормандии могли сравниться со знаменитыми в прошлом египетскими обителями. Однако из-за нехватки свидетельств мы мало знаем о том, какова была жизнь внутри этих монастырей. По-видимому, позднее нормандцы придерживались мнения, что в 1035 г. монастыри находились в плачевном состоянии, а во время правления Вильгельма во всех отношениях был достигнут значительный прогресс. В Нормандии существовала давняя традиция врачевания и образования, восходившая к Вильгельму Дижонскому, и вполне естественно, что к 1066 г. в святых обителях стали появляться монахи, чьи литературные труды или доброе имя остались в веках, — например, Вильгельм Калькулий из Жюмьежа, вскоре после 1070 г. написавший запутанную и бедную по содержанию историю герцогов Нормандских, и Дюранд из Сен-Вандриля, ученик германца Иземберта и впоследствии аббат Троарнский, сочинивший на довольно изысканной латыни богословский трактат, направленный против Беренгария Турского. Прославленные итальянцы Иоанн Равеннский, Ланфранк Павийский и Ансельм Аостский возглавляли монастыри в Фекане, Кане и Беке соответственно. Однако высокая репутация, которой Ланфранк пользовался в герцогстве, лишь является доказательством того, что уровень образованности здесь был сравнительно низким, а один из наиболее одаренных летописцев того времени, Гильом де Пуатье, был не монахом, а представителем белого духовенства — архидиаконом, получившим образование в Пуатье. В общих чертах ситуация, по-видимому, была такова, что старые монастыри повышали свой культурный уровень в области литературы и искусства, тогда как в новых эти направления только начинали зарождаться. Основным идеалом все еще было благочестие, а не ученость. Ярким примером является аббатство Бек — эта бедная община, сначала знаменитая только своей искренней набожностью в сочетании с неграмотностью, в итоге превратилась в прославленную колыбель учености и стала украшением не только Нормандии, но и всего западного христианского мира.

Нам известно кое-что о ранней истории Бека, потому что один из его монахов, Гильберт Криспин, ставший аббатом Вестминстерским, с любовью писал о его основателе Герлуине и о Ланфранке — еще одном прославленном деятеле, сыгравшем решающую роль в судьбе монастыря, — так как они оба были его наставниками. Герлуин, отпрыск знатной семьи, рыцарь Жильбера, графа Брионнского, дяди герцога Вильгельма, еще в молодости отрекся от мирской жизни по не вполне ясным причинам. Получив разрешение своего сеньора, он пожертвовал церкви свои наследственные имения и примерно в 1034 г., незадолго до того, как герцог Роберт отправился в Иерусалим, собственными руками построил на своих землях в Бонвиле часовню. По ночам он учился читать псалтырь. Он посещал соседние монастыри, чтобы изучить их устав, и, несмотря на то что остался ими недоволен, сровнял с землей прежнюю часовню в Бонвиле и построил на ее месте монашескую обитель. Монастырскую церковь освятил Герберт, епископ Лизье (1026–50 гг.), он же постриг Герлуина и двух его спутников в монахи, позже рукоположил его в священники, а затем, когда община выросла, назначил его аббатом. В Бонвиле монахи жили, возделывая землю, словно крестьяне, а тот факт, что мать Герлуина выполняла у них работу и прачки, и кухарки, только лишний раз свидетельствует об их крайне бедственном материальном положении. Место, выбранное Герлуином для монастыря, было уединенным, почва здесь была неплодородной, а ближайший источник воды находился в двух милях. В связи с этим было решено перенести обитель в другое владение Герлуина — Бек, расположенный на реке, давшей ему свое название, в одной из лесистых долин возле Брионна. Здесь монахи соорудили деревянную церковь и монастырь, но Герлуина снова ждала неудача — местность оказалась нездоровой, и вскоре среди монахов стало назревать недовольство, а некоторые из них даже спасались оттуда бегством. Около 1042 г., словно посланный Богом, в аббатстве остановился Ланфранк Павийский, который здесь же решил постричься в монахи. Он тоже едва не сбежал — этому ученому мужу внушали отвращение столь суровые условия жизни и дикие нравы монахов, — но все же остался, а три года спустя вернулся к своему ремеслу преподавателя.

Благодаря славе Ланфранка как ученого у монастыря появился скромный достаток, однако стало не хватать свободного места. Ланфранк был назначен приором и следил за порядком в монашеской общине, тогда как в ведение Герлуина перешло монастырское хозяйство. Вскоре Ланфранк стал настаивать на том, чтобы обитатели аббатства переселились в какое-нибудь более благоприятное и просторное место неподалеку. В 1060 г. здесь со своими спутниками побывал Ансельм Аостский, и некоторое время спустя Герлуина удалось убедить в необходимости очередного переселения, после чего началась постройка новой обители. В 1063 г. Ланфранк покинул монастырь и стал аббатом Канским, а впоследствии — архиепископом Кентерберийским. Однако в октябре 1077 г. он вернулся во всем своем великолепии, уже как «примас всей Британии», чтобы освятить новую церковь. Бекское аббатство к тому времени уже обладало богатыми земельными владениями, было знаменитым, а монашеская община значительно выросла в числе. На освящение пришло столько народа, да еще и пребывавшего в таком восторге, что многие монахи не смогли найти свободного места, чтобы принять участие в торжестве. Хотя король Вильгельм вместе с супругой находился в это время в Нормандии, на церемонию они тем не менее не приехали. Вероятно, Вильгельм так и не смог в полной мере понять, какое значение имел Бек для духовной жизни его подданных. Прожив совсем немного после самого счастливого дня в своей жизни, Герлуин скончался в 1078 г. в возрасте 84 лет, а его преемником стал Ансельм. За 44 года, пока аббатство возглавлял Герлуин, оно подверглось коренным преобразованиям. Этого рыцаря, научившегося читать лишь в зрелом возрасте, монахи любили и уважали больше всех на свете.

Гильберт Криспин говорит о Герлуине и Ланфранке почти с равным почтением и любовью, и то, что он преклоняется перед обоими своими наставниками, несмотря на все их различия в характере и уровне культуры, только свидетельствует о благоприятной атмосфере в аббатстве. Тот колорит, которым позднее прославился Бекский монастырь, придал ему не кто иной, как Ланфранк. Уроженец ломбардского города Павии, деятельный юноша, жаждавший знаний, он прошел обучение в итальянских школах, а затем стал странствующим ученым и отправился в Нормандию, где и основал в Авранше свою собственную школу. Его провозглашали величайшим знатоком свободных искусств в Европе и особенно ценили как диалектика, так как он был настоящим мастером диспутов. Однако, став монахом, Ланфранк отказался от мирской науки, ибо теперь он считал языческих писателей непристойными, веру и вероучение — понятиями, не имеющими отношение к упражнениям в диалектике, а риторику — занятием, неподобающим для монаха. Он занялся изучением двух основных для монахов предметов — Библии и канонического права, — но не оставил заметного следа ни в той, ни в другой области. При толковании Священного Писания он — и по необходимости, и по собственной склонности — ограничился простым объяснением значений слов, поэтому его комментарии вскоре стали считаться примитивными и скучными. Составленный им свод канонического праву и устав Кентерберийского аббатства оказали влияние на английскую церковь после нормандского завоевания и часто использовались друзьями и собратьями при разрешении различных правовых, литургических и теологических вопросов, но его труды и взгляды все же быстро устарели. Выступив против одного из своих учителей, Беренгария Турского, в защиту консервативных взглядов на таинство евхаристии от более отвлеченных и, по утверждению Ланфранка, еретических воззрений диалектической школы, он вызвал в Нормандии всплеск интереса к богословию. Нормандия гордилась Ланфранком, тем более что Беренгарию покровительствовали графы Анжуйские. В свою очередь, Вильгельм подверг сторонников Беренгария гонениям, тем самым показав свою приверженность ортодоксальному учению. Однако настоящих успехов Ланфранк добился не в сфере творческого мышления, а на поприще преподавания. В свое время он основал в Беке школу, чтобы обеспечить Бекское аббатство доходом. В эту школу стекалось множество учеников, а некоторые из них впоследствии прославились гораздо больше своего учителя. Кроме того, надо упомянуть, что Ланфранк был духовным наставником Вильгельма и поэтому мог оказывать влияние на церковные дела.

Хотя Ланфранк и стал аббатом Канским в 1063 г., а в 1070 г. архиепископом Кентерберийским, отказавшись занять епископскую кафедру в Руане в 1067 г., он все же был не карьеристом, а просто пытался найти свое место в жизни. Своими успехами в миру он был в значительной степени обязан тому, что, так сказать, всегда плыл по течению — причем то одной реки, то другой, — а не против него. Он оказался человеком, прекрасно подходившим для того, чтобы стать советником правителя, благожелательно настроенного по отношению к церкви. Он всегда стремился к власти и чувствовал себя прекрасно в роли второго человека в государстве. Если не считать одного случая, когда между ним и герцогом возникли острые разногласия — по всей видимости, в связи с браком Вильгельма, — он никогда не вступал в конфликт со светской властью и действительно преданно служил Вильгельму, занимаясь многими мирскими делами. Он также поддерживал реформаторские устремления папства и во многом соглашался с целями, которое оно преследовало. Как монах, он был ярым сторонником безбрачия духовенства и противником распущенности. Вряд ли он задумывался над тем, к каким политическим последствиям могут привести некоторые идеи, выдвигаемые папской курией, а всякий раз, как возникал правовой или политический спор, он прятался за спину герцога и, позже, короля. Как бы то ни было, союз Ланфранка и Вильгельма мог быть очень успешным и плодотворным.

Вильгельм всегда оставлял за собой последнее слово. Он не выносил никакого противодействия, в том числе и со стороны аббатов и монахов. Подобно тому как раньше он добился низложения своего дяди Можера, архиепископа Руанского, в 1061 г. он избавился от другого родственника — Роберта де Гранмениля, аббата Сент-Эвру, — из-за неосторожных слов, произнесенных им во время восстания, в котором был замешан род этого церковнослужителя. Согласно Ордерику Виталию, Роберт отправился в Рим и вместе с папскими легатами привез грамоты, подтверждавшие его восстановление в сане. Однако когда он встретился с герцогом в Лильбоне, Вильгельм заявил, что с почтением примет нунциев папы, чтобы обсудить любой вопрос, касающийся веры и религии, но если какой-нибудь монах из его собственных владений выдвинет против него ложное обвинение, он, уже без всякого почтения, прикажет повесить его на самом высоком дубе в ближайшем лесу. Возможно, эта история вымышлена, но Вильгельм, несмотря на значительное давление с разных сторон, все же категорически отказался вернуть Роберта на прежнее место. Как обычно, он руководствовался несколькими мотивами. Во-первых, он устранил аббата, который был родственником основателя монастыря, и назначил на его место Осборна, человека добропорядочного и творческого; во-вторых, тем самым он наказывал мятежный род. Вильгельм мог быть жестоким. Когда Ланфранк вступил с ним в конфликт — вероятно, из-за его брака, — герцог приказал ему покинуть страну, а своим слугам повелел сжечь одну из деревень, принадлежавших его монастырю. Ланфранк все-таки получил прощение, но к тому времени селение уже было уничтожено.

Отношение Вильгельма к папству было тесно связано с его взглядами на то, какое место в жизни человека должна занимать религия. Нет причин сомневаться в том, что герцог, особенно под влиянием Ланфранка, с должным почтением относился к преемнику св. Петра, который был для него духовным владыкой, обладающим бесспорной властью в сфере духовной жизни, и даже более — богоданным отцом. Он признавал, что папа является решающим судьей в вопросах веры, — о чем ему напомнил актуальный в то время спор по поводу религиозных воззрений Беренгария Турского. Он знал, что папа с особым вниманием следит за нравственностью государей, ведь церковь запретила его собственный кровосмесительный брак. Он понимал, что папа может перестать оказывать ему содействие, поскольку архиепископ Можер Руанский так и не получил от Рима паллия. Он видел, что в последние годы папы проявляли все большую активность в реформах, потому что Лев IX призвал представителей нормандской церкви участвовать в Реймском соборе в 1049 г., где они, кстати, показали себя в выгодном свете. Будучи хорошо осведомлен о положении дел нормандцев в Италии и Сицилии, он знал, что папа может быть как союзником, так и врагом, может даже возглавить армию — и попасть в плен. Другими словами, папа имел права и притязания, как и любой другой правитель, и с ними иногда можно было соглашаться, а иногда нет. Когда это было удобно, герцог вспоминал о власти, которой обладал папа, и обращался к нему за помощью. В 1054–55 гг. Вильгельм принял у себя папских легатов, чтобы придать законность смещению архиепископа Можера, а в 1067 г. он заручился согласием папы, когда решил перевести епископа Иоанна из Авранша в Руан. В 1066 г. он представил папе свои доказательства виновности короля Гарольда. С другой стороны, папские прерогативы можно было не принимать во внимание, если они препятствовали его замыслам. Так, Вильгельм женился на Матильде, несмотря на папский запрет, и отказался развестись с ней, однако в 1059 г., когда Ланфранк добился примирения с папой, герцог охотно согласился подвергнуться епитимье. Он также отказал папе в праве вмешиваться каким-либо образом в дела нормандской церкви, находившейся под его покровительством, ведь это были его епархии и, что особенно было важно, его монастыри. В общем, Вильгельм был готов противостоять любым действиям, которые, как он считал, подразумевали посягательство на его права. В сущности, такая позиция мало чем отличалась от взаимоотношений Вильгельма с его сюзереном — королем Франции.

Нормандцы прекрасно знали Англию. Викинги — а они приходились родней нормандцам — совершали набеги на Англию и Нейстрию в IX–X вв., и только случай распоряжался тем, по какую сторону Ла-Манша они решали осесть. Область датского права была своего рода «английской Нормандией». Однако с тех давних пор две страны стали неуклонно развиваться в разных направлениях. В тот же самый период, когда Англия под властью Свейна Вилобородого, его сына Кнута и его внуков приобретала все более скандинавский облик, нормандцы перенимали французские обычаи. И в 1066 г. английский король с датским именем Харальд (Гарольд) сошелся в бою с нормандским герцогом, носившим французское имя Гильом (Вильгельм). Родство двух народов, вероятно, постепенно уходило в небытие. Однако сохранилась память о той добыче, которую можно было захватить на английской земле. И если одни нормандцы отправлялись на поиски богатства в Апулию, то другие знали, что не так далеко от их берегов есть богатства куда более ценные, пусть даже и охраняются они более бдительно.

Англия была одной из богатейших стран Западной Европы. Благоприятный климат для земледелия и животноводства и обилие природных богатств, свободный доступ к морю и прекрасные порты — все это способствовало раннему развитию городов, живших за счет торговли, для которой они сами же создавали все условия. Серебряными монетами, не говоря уже о сокровищах, которые викинги вывозили из Англии в начале X в., восхищалась вся Европа. В более мирные времена, особенно при Эдуарде Исповеднике, английский королевский двор привлекал разных охотников за богатством — и мирян, и священнослужителей — со всех уголков христианского мира. Среди них были и нормандцы. Поскольку Роберт, аббат Жюмьежский, был епископом в Лондоне, а руанские купцы вели с этим городом оживленную торговлю, то вполне можно быть уверенным, что в герцогстве хорошо понимали, какая богатая добыча может достаться им в Англии.

Напомним, что в 1052 г. Англией правил стареющий и бездетный король, у которого не было прямого наследника. Вот так шанс для солдата удачи! И хотя церковная легенда, созданная вокруг Эдуарда в XII в., ныне развенчана, все же он остается загадочной фигурой. Сын английского короля Этельреда и нормандки Эммы, выросший в Англии в эпоху викингских нашествий, а затем вынужденный скрываться в Нормандии и соседних землях, он унаследовал свое королевство слишком поздно, да еще и неожиданно. Его царствование, пришедшееся на время между правлениями датчанина Гартакнута и полуангличанина-полудатчанина Гарольда, стало периодом неожиданного затишья в английской истории; так как в нем было что-то от славного древнеанглийского прошлого, позднее его стали расценивать как золотой век. Сомнений нет — Эдуард был удачливым королем. Он решительно преодолел все первоначальные трудности, искусно нашел выход из множества сложных ситуаций, возникших позднее, и подарил своей стране 23 спокойных года. Большинство ранних авторов уподобляли Эдуарда Соломону, чье имя означает «мир».

Однако сомнительно, что Эдуард на самом деле был миролюбивым человеком. Он происходил из воинственного рода, всегда был готов взяться за оружие и неустанно охотился. Хотя Эдуард часто выбирал самый легкий путь решения проблем, а осуществляя внутреннюю политику, обычно предпочитал сталкивать одну заинтересованную сторону с другой, чтобы получить возможность пойти своим собственным путем, он все же был беспощаден с врагами, если никто и ничто ему не препятствовали. В первые годы пребывания на троне он изгнал нескольких вождей скандинавской партии. В 1051 г. он отправил в изгнание своего тестя, эрла Годвина Уэссекского. Изгнания продолжались и в 1065 г. Один из современников писал, что в гневе Эдуард был ужасен, словно лев.

Однако после 1052 г. Эдуард начал слабеть. На смену годам интриг, перемежавшихся всплесками насилия, пришел период, когда он все больше возлагал обязанности, касающиеся управления и военных действий, на детей эрла Годвина, особенно на королеву Эдит, Гарольда, эрла Уэссекского, и Тостига, эрла Нортумбрийского. Королева управляла двором, а вышеупомянутые эрлы — двумя важнейшими пограничными областями страны. Такое разделение власти послужило лишь усилению английской монархии. Другие эрлы были еще молоды, и в стране не было партии, которая бы представляла угрозу для этого правительства — если оно сохраняло внутреннее согласие. Кстати, восстание 1065 г., в результате которого Тостиг был изгнан из Нортумбрии, увенчалось успехом лишь потому, что Гарольд отказался выступить против мятежников, а возможно, и сам подстрекал их к бунту.

Единственным недостатком этой политической схемы было отсутствие наследника престола. У нас нет достоверных свидетельств того, что в юности Эдуард дал обет безбрачия, и существует множество причин, чтобы сомневаться в этом. Однако, видимо, он все же не сильно интересовался женщинами и все еще не был женат, когда унаследовал трон в сорокалетнем возрасте. После этого он незамедлительно женился, что было мудрым решением, но так и не смог зачать детей, которых все от него так ждали. После 1052 г. проблема наследника престола становилась все острее.

За годы, проведенные в изгнании, Эдуард стал отличаться от своих соотечественников, а сев на трон, благоволил к иноземцам. Скандинавов он не любил — вероятно, этому мешали давние воспоминания, — но зато радушно относился к уроженцам западноевропейских стран — германцам, лотарингцам, фламандцам, французам и бретонцам. Из-за того, что впоследствии Англия была завоевана нормандцами, историки иногда не могут устоять перед искушением особо подчеркнуть якобы привилегированное положение выходцев из Нормандии. Однако германцев среди духовенства было значительно больше, чем нормандцев, а что касается мирян, то своим родственникам по материнской линии Эдуард уделял крайне мало внимания, в основном вознаграждая своих друзей и других родичей. В первые годы своего правления Эдуард был в особенно близких отношениях с Робертом, аббатом Жюмьежским, однако с ним в Англию приехали и лотарингские священнослужители, которых он жаловал никак не меньше. Кстати, в 1052 г. он принес непопулярного Роберта в жертву своим интересам — и, очевидно, без особых угрызений совести. Единственным иноземцем, получившим титул эрла в Англии, был Ральф, племянник Эдуарда, но он был не нормандцем, а сыном графа Вексенского. Даже если нормандцы в Англии блюли интересы своего герцога — а достаточных подтверждений этому у нас нет, — не может быть, чтобы Эдуард нанимал их с этой целью. Они просто были частью той группы придворных иноземцев, которыми король, долго живший в изгнании, предпочел себя окружить и которых он иногда вознаграждал бенефициями или фьефами на территории Англии. Однако двор, как и все королевство, во всех основных чертах оставался англо-датским.

Типичным примером подобного сочетания является Гарольд, сын Годвина, эрл Уэссекский с 1053 г. Его отец вышел из низших слоев английской знати, а мать Гита была чистокровной датчанкой из более благородной семьи. Нам известно, что родители строили насчет своих детей амбициозные планы и дали им основательную подготовку к государственным делам. Гарольда, например, обучали военному искусству. Он всегда предстает перед нами среди хускэрлов и тэнов^{9}, спокойный и уверенный в себе военачальник, открытый и жизнерадостный человек, физически сильный мужчина, любитель женщин, богатый и щедрый — в общем, пользующийся популярностью лидер. Его последующие достижения показывают, что он не был лишен и честолюбия. Все современники сходятся на том, что он был мудр, а также расчетлив, проницателен и никогда не страдал опрометчивостью. Особой набожностью Гарольд не отличался. Он построил одну коллегиальную церковь и совершил традиционное паломничество в Рим, но при этом он вторгался в церковные земли и благоразумно откладывал вступление в христианский брак до тех пор, пока не взошел на престол. Однако ни один прелат его не избегал, и даже св. Вульфстан Вустерский гордился тем, что был его исповедником. Люди верили, что в основном намерения у него добрые и что, став королем, он будет собюдать хотя бы внешние правила благочестия. Прежде всего в нем признавали решительного и справедливого правителя. Когда он был вторым лицом в королевстве после Эдуарда, Англия находилась в надежных руках.

Собираясь отвоевать область датского права, Альфред Великий и его прямые наследники реорганизовали военные силы королевства, создав флот, армию и систему обороны, основанную на укрепленных городах. В X в. слава Англии в военном деле достигла своего апогея. Короли завоевали Восточную Англию и Нортумбрию, разбили норвежских захватчиков, продвинулись в глубь Шотландии и навели страх на Уэльс. Позднее, при Этельреде, английские войска потерпели унизительные поражения от новых агрессоров, датчан, поскольку командование было хаотичным, а верность солдат своему государю вызывала сомнения. До 1066 г. повысить такой неустойчивый боевой дух англичан до нужного уровня так и не удалось. Кнут полагался в основном на свою датскую армию и флот, поэтому у Эдуарда не было необходимости держать многочисленные вооруженные силы. Вместо этого король и эрлы, как и их датские предшественники, нанимали для собственной охраны профессиональные отряды — главным образом, скандинавских хускэрлов, которые вместе со своими английскими дружинниками создавали небольшие частные войска. Помимо этого, до 1051 г. Эдуард содержал скромный наемный флот. В случае крайней необходимости или для проведения крупной кампании армию можно было усилить, призвав все военнообязанное население. Однако так как во время правления Эдуарда особой необходимости в многочисленной армии не было, простые воины, тэны, постепенно забывали свои боевые умения и традиции.

В своей основе английская военная организация была похожа на нормандскую. Однако было одно отличие в способе ведения боя: хотя англо-датские войска и передвигались верхом, сражаться они предпочитали спешившись, укрывшись за стеной из щитов. В 1066 г. английских отрядов, которые можно было назвать конницей в истинном смысле слова, было мало, если они вообще существовали. Что касается обороны, то тут англичане по-прежнему полагались на укрепленные города, поскольку частных замков — за исключением тех, что находились на землях, граничащих с Уэльсом, — в Англии не было. Боеспособность английского войска в 1066 г. оставалась загадкой, поскольку ее не подвергали испытанию при жизни двух поколений.

Тем не менее существовавшая военная система вполне справлялась с обеспечением порядка внутри страны. Единственную угрозу несли междоусобицы эрлов, но во время правления Эдуарда их почти всегда удавалось избежать. Англия была, без сомнения, самой мирной и хорошо управляемой страной Западной Европы. Чтобы платить наемным войскам, Эдуард почти со всего королевства собирал налог — гельд. Чеканилась исключительно качественная монета. Повсюду царило правосудие. Существовала развитая система управления: Эдуард был единственным королем, который жаловал права на владение землей, издавая указ, заверенный двухсторонней печатью, подвешиваемой внизу документа. В общем, Англия обладала некоторыми чертами цивилизованного государства. Однако Эдуард не интересовался искусством управления и не стремился ни к чему большему, кроме как спокойно пользоваться тем положением, которое он с таким запозданием занял. Административная система продолжала функционировать в том виде, в какой он ее застал; он лишь влил в нее новую кровь.

Что до английской церкви, то она неизбежно должна была подвергнуться суровому осуждению нормандских завоевателей. Даже если мы сделаем скидку на предубежденность захватчиков по отношению к покоренным и их заинтересованность в том, чтобы хоть как-то оправдать незаконное присвоение чужого добра, все-таки обвинения нормандцев были отчасти справедливы. Церкви всегда нуждаются в реформах, но, к счастью для них, редко предстают перед таким беспощадным судом, как это случилось с английской церковью в 1070 г. К концу правления Кнута великая английская церковная реформа X в. постепенно сходила на нет. Люди процветали и были поглощены мирскими заботами, а церковь примирилась существующим положением вещей. Монастырей было достаточно, и новых почти не возникало. Священнослужители не были замечены в вопиющих злоупотреблениях, так что по общеевропейским меркам английская церковь более чем заслуживала уважения. Однако ее духовенство не отличалось религиозным рвением. Более того, из-за своих римских корней, примеси кельтских обрядов и долгого периода изоляции от всего остального мира она приобрела некоторые особенности, которые могли вызвать неприятие у иноземцев.

Эдуард почти не старался улучшить сложившийся облик церкви. Несмотря на то что его благочестие восхвалялось следующими поколениями, он, по-видимому, не проявлял интереса к реформированию церкви. Он пожаловал некоторым доверенным священникам епархии и приблизил нескольких монахов. Кто-то из них был талантливым, кто-то — добропорядочным. Некоторым честолюбивым прелатам он позволил управлять несколькими епархиями, и далеко не всегда это были самые плохие епископы. По меркам того времени Эдуарда вряд ли можно было обвинить в каких-либо серьезных грехах. Хотя в начале царствования его иногда и подозревали в симонии, продаже церковных должностей, он не ввел это в обыкновение. Король радушно принимал при своем дворе иноземных аббатов, а к концу жизни искупил свои грехи, восстановив Вестминстерское аббатство, в стенах которого повелел себя похоронить. Эдуард был верующим человеком, однако никакой определенной церковной политики не проводил. Английской церкви не хватало четкого руководства ни со стороны короля, ни со стороны тех архиепископов, которых он назначал в Кентербери.

Церковь, предоставленная самой себе, превратилась в крайне разнородную общность. Насчитывалось несколько активных центров реформистского движения, таких как Йорк и Вустер. Некоторые монастыри — например, аббатства в Восточной Англии или Шерборне, — все еще сохраняли свое доброе имя. Была проведена реформа нескольких коллегиальных церквей, в которых был введен устав, превращавший представителей белого духовенства в общину каноников, следующую правилам общежития и отсутствия частной собственности. По меньшей мере один епископ перенес столицу своей епархии в более подходящее место. Однако реформы не были согласованными. Кроме того, стремительный упадок некоторых доселе прославленных общин пагубно сказался на репутации английской церкви в целом. В епархиях Кентербери и Винчестера, славившихся своими монастырями, дисциплина явно понизилась при архиепископе Стиганде, управлявшем ими обеими. Последним ударом по доброму имени Англии стало отлучение Стиганда от церкви папой римским за то, что он был назначен на архиепископскую кафедру Кентербери после низложения Роберта Жюмьежского. Стиганд так и не получил паллия. В общем, английская церковь не вполне заслуженно приобрела дурную славу в христианском мире.

Отсутствие взаимопонимания с Римом часто встречалось в церковной истории, однако для староанглийской церкви подобные разногласия являлись нетипичными — все-таки ни в одном другом государстве церковь не переживала таких периодов развития науки и образования и не была более верна делу св. Петра и «апостольским вратам»^{10}. Среди англичан уже укоренился обычай совершать паломничество в Рим. Добровольную подать Риму, «денарий св. Петра», впервые введенную в VIII или IX в., все еще продолжали платить, пусть и нерегулярно. Когда реформированное папство стало критиковать традиции английской церкви и возмущаться какими-нибудь несущественными нарушениями нормы, священнослужители Британии решили, что о них просто сложилось неправильное представление, ведь они по-прежнему были верны идеалам христианства, хотя в самом Риме царила безнравственность.

Рим с признательностью принимал не только английские деньги, но и английские произведения искусства. Английские книги, изделия из металла, да и любая английская церковная мебель, в основном изготавливаемая в монастырях, высоко ценились в Европе. Иноземцы, принявшие духовный сан в английской церкви, обычно посылали в дар к себе на родину какое-нибудь изделие местного изготовления. Во время правления Эдуарда в монастырях продолжали заниматься искусством, а церкви накапливали многочисленные сокровища. Однако литературная традиция слабела. Достойного преемника у Беды Достопочтенного не оказалось. В некоторых монастырях все еще продолжали составлять англосаксонскую хронику — летопись на национальном языке. В других местах по-прежнему переписывали образцы религиозно-дидактической литературы, также на древнеанглийском, особенно этим славился Вустер. Однако при этом была почти забыта латинская культура. Хотя все монахи и большинство епископов изучали латынь, пастырская традиция в Англии была настолько сильна, что большую часть написанного составляли указания для священников и их паствы, естественно, на местном наречии. Сложившаяся в Англии ситуация привлекала сюда тех, кто умел писать на латыни. Так, два монаха из аббатства Сен-Бертен во Фландрии, Фолкард и Госелин, нашли покровителей из числа английских епископов и стали трудиться над житиями английских святых. Тот энтузиазм, с которым их приветствовали в почтенных монастырях Британии, свидетельствует о том, что людей, хорошо знавших латынь, в стране действительно недоставало. Однако, как это ни парадоксально, здесь мы имеем дело не с проявлением невежества, а с редкой устойчивостью национальной традиции, из-за которой английская церковь казалась провинциальной, по-деревенски простой и даже неграмотной в глазах представителей других европейских церквей, где гораздо больше внимания уделяли латыни.

Богатство и утонченность, в сочетании с социальной, политической и церковной нестабильностью, давали повод народам, жившим в более простых и суровых условиях, презирать Англию. В общем, вполне естественно, что Британия стала жертвой своих соседей-агрессоров. В 1066 г. было невозможно предсказать, насколько угасли славные военные традиции англичан, сможет ли Гарольд, имеющий весьма шаткие права на королевский трон, сохранить верность своих воинов и насколько упорно британский народ будет сражаться с чужеземным захватчиком, если будет лишен своих полководцев.

Наши источники довольно четко и последовательно рассказывают о дипломатических шагах, которые привели к завоеванию Англии Вильгельмом. Что бы ни произошло в 1050–52 гг. на самом деле, нормандцы настаивали на том, что Эдуард подтвердил избрание Вильгельма своим преемником, прислав к нему в 1064 г. эрла Гарольда, чтобы окончательно договориться о наследовании престола герцогом. Именно это посольство Гарольда, послужившее важнейшим оправданием для дальнейших действий нормандцев и изображенное на ковре из Байе, приближает нас к событиям, непосредственно предшествовавшим завоеванию. Хотя о посольстве не упоминается ни в одной английской хронике, все же надо признать, что основные события, связанные с ним, действительно имели место, тем более что рассказ Гиль-ома де Пуатье и представленная на гобелене версия в общих чертах совпадают (правда, последняя все же имеет некоторые отличия, будучи, так сказать, специально отредактированной для жителей Байе, ведь на гобелене были изображены давно забытые события и люди, которые, впрочем, вряд ли были плодом воображения художника). Что же касается интерпретации событий, предложенной Гильомом, то мало кто из английских историков безоговорочно признавал ее достоверность. Стоит также обязательно обратить внимание на то, что хотя создатель гобелена, возможно, и следовал — пусть и неявным образом — общепринятой нормандской версии, он все же не слишком старался выразить и подчеркнуть ту мысль, которая красной нитью проходит через повествование нашего главного летописца.

В общих чертах Гильом де Пуатье излагает события следующим образом. Эдуард, чувствуя приближение смерти и помня о том, что он завещал свой трон Вильгельму, послал к герцогу самого могущественного вассала — Гарольда, эрла Уэссекского, — чтобы тот своей клятвой подтвердил обещание короля и, таким образом, взял на себя обязательство перед Вильгельмом, что тот вступит в права наследования без каких-либо препятствий. Гарольд без затруднений переправился через Ла-Манш, но, высадившись в графстве Понтье, попал в плен к графу Ги, надеявшемуся получить за него выкуп. Узнав об этом, Вильгельм угрозами и посулами добился освобождения Гарольда и с почестями принял своего гостя в Руане. Затем герцог созвал совет в городе Бонвиль-сюр-Тук, недалеко от Лизье, где Гарольд — по словам множества присутствовавших при этом честных и достойных доверия свидетелей — добровольно поклялся, что будет блюсти интересы Вильгельма при дворе Эдуарда, а после смерти короля приложит все усилия, чтобы Вильгельм получил английскую корону. Помимо этого, он обязался передать войскам герцога Дуврский замок и другие крепости по приказу Вильгельма. После этого Вильгельм принял от Гарольда оммаж и утвердил своего нового вассала в его английских владениях. Далее хронист также сообщает, что Гарольд обручился с одной из дочерей Вильгельма. После всех этих церемоний Вильгельм взял с собой Гарольда в поход на Бретань, в котором тот храбро сражался, а когда, одержав победу, они вернулись в Нормандию, герцог не только преподнес гостю множество даров, но и освободил его племянника, взятого в заложники в 1051 г.

В данной истории главными являются два сюжета: во-первых, Эдуард отправил Гарольда, чтобы тот подтвердил право Вильгельма на наследование английского престола, и, во-вторых, Гарольд, чтобы гарантировать осуществление этого решения, стал вассалом Вильгельма за свои английские владения. Британские историки никогда не считали эти сведения достоверными, скорее склоняясь к тому, что Гарольд попал в руки к Вильгельму по несчастливой случайности, и указывая на крайнюю сомнительность условий договора, заключенного Вильгельмом и Гарольдом, и оммажа, якобы принесенного последним. Чтобы составить более или менее взвешенное мнение об этом, следует рассмотреть версию событий, представленную на ковре из Байе. Считается, что он был вышит по заказу Одо, епископа Байе и эрла Кентского, сводного брата Вильгельма Завоевателя, для украшения восстановленного им кафедрального собора, освященного в 1077 г. До сих пор ведутся споры, кем был создатель ковра — англичанином или нормандцем, — ив мастерской какой страны его соткали. Вполне вероятно, что родиной данного произведения искусства является Кентербери. События, изображенные на нем, складываются в следующий сюжет: великий герой Гарольд погиб, потому что нарушил клятву, данную им на святых мощах в Байе, и забыл о благодеяниях Вильгельма, но погиб не с позором, а как герой, сражавшийся против воли небес.

На ковре изображено отплытие Гарольда из суссекского города Бошама. Если мы согласимся с этой деталью, то получится, что Гарольд почти наверняка плыл в Нормандию или Бретань и сбился с курса из-за юго-западного ветра. Если бы он направлялся не к северо-западному побережью Франции, а куда-то еще, ему нужно было обязательно отплывать из Дувра. Версия создателя гобелена отличается от повествования Гильома де Пуатье тем, что Гарольд приносит оммаж и клятву на святых мощах после бретонского похода; причем недвусмысленно показано, что клятву Гарольд принес именно в Байе. Хронологическую последовательность изображаемых событий иногда изменяют в композиционных целях или ради драматического эффекта. Возможно, это как раз тот случай. Оправдывая действия Вильгельма, нормандцы делали особенный упор именно на клятве Гарольда, поэтому представляется довольно странным, что в источниках упоминаются три разных места, где она была якобы дана: Гильом де Пуатье говорит о Бонвиле, на ковре изображен Байе, а Ордерик Виталий — хронист, хотя и живший в XII в., но тем не менее хорошо осведомленный о данных событиях, — пишет о Руане. Что было на самом деле, узнать уже невозможно. Главная дорога из Руана в Мон-Сен-Мишель не проходит через Байе, но чтобы попасть туда, не нужно делать большой крюк. Возможно, святые мощи отвезли из Байе в Бонвиль или же клятва была принесена дважды: в Бонвиле на пути в Бретань, а потом в Байе, так как Вильгельм провожал своего гостя до самого побережья. В общем, вся эта путаница наводит на мысль, что клятва Гарольда первоначально не имела такого значения, которое ей стали придавать позже.

Клятва на святых мощах подразумевала обязательство перед Богом. Оммаж и клятва верности — еще и перед герцогом. Любой претендент на престол всегда стремился быть введенным во владение как можно скорее и желательно еще при жизни своего благодетеля. Например, в 1135 г. Жоффруа Анжуйский потребовал, чтобы король Генрих I, его тесть, позволил ему вступить во владение землями, входившими в приданое его жены, и принять оммаж от нормандских баронов, чтобы тем самым обеспечить себе беспрепятственное наследование Нормандского герцогства. Генрих отказался, и Жоффруа пришлось отвоевывать Нормандию у короля Стефана. Когда в 1153 г. Стефан признал Генриха Плантагенета, сына Жоффруа, своим наследником и преемником на английском троне, было заключено соглашение, по которому сын Стефана Вильгельм должен был держать свои английские феоды от Генриха, а самые могущественные вассалы с обеих сторон должны принести оммаж главе соперничающей партии, не снимая при этом с себя обязательства хранить верность Стефану. На примере этих более поздних событий можно увидеть, какое значение имела для нормандцев вся эта история с Гарольдом. Правда, остается открытым вопрос, является ли она достоверной.

Через два года после поездки Гарольда, в связи со смертью Эдуарда, Вильгельм оповестил о своих притязаниях на английский трон самых могущественных государей Европы, включая папу римского и германского императора, и привел доводы в свою пользу — причем, вероятно, в том виде, в каком мы их уже обсуждали. Нельзя исключать возможность того, что Вильгельм сфабриковал два основных аргумента — завещание ему английского престола в 1050–51 гг. и посольство Гарольда. Вспомним, что в XIII в. Филипп Август представил папе сфабрикованные им обвинения против короля Иоанна Безземельного. Однако более вероятно, что Вильгельм просто придал общеизвестным историческим фактам тот смысл, который соответствовал его целям. Так было надежнее. Кроме того, нам известно, что в 1066 г. Вильгельм и папская курия скрывали друг от друга свои истинные намерения. У нас нет причин полагать, что в XI в. дипломатические хитрости были в меньшем ходу, чем в наше время. Вильгельм прибегал к любым уловкам и интригам, чтобы достичь своих целей, поскольку ставки были высоки. То же самое можно сказать и о Гарольде. По словам одного панегириста эрла, это был ловкий, умный и предусмотрительный человек, который прекрасно умел скрывать свои мысли; он упорно стремился к цели, но всегда получал удовольствие от самого процесса; к сожалению, он слишком охотно давал клятвы. Гарольд лично познакомился с французской политикой и составил настолько хорошее представление о самых могущественных сеньорах Франции, что его не могли обмануть никакие их предложения, даже самые заманчивые. Итак, по всей видимости, в 1064 г. два претендента на английский трон, один из которых действовал открыто, а другой пока не раскрыл карты, хотели разузнать намерения друг друга и стремились извлечь максимальную выгоду, совершая поступки, которые можно было толковать двояко. Когда в 1066 г. Вильгельм получил посланное из Рима папское знамя, Александр II и кардинал Гильдебранд надеялись, что герцог завоюет Англию как папский вассал, хотя Вильгельм был далек от подобных мыслей. Приняв от Гарольда в 1064 г. оммаж, Вильгельм создал ситуацию, которую в дальнейшем можно было использовать в своих интересах. Однако, быть может, Гарольд в свою очередь вел хитроумную игру, стараясь избегать ловушек, расставленных Вильгельмом, и переиграть своего гостеприимного хозяина. Все это лишь бездоказательные предположения, которые вполне могут быть ошибочными; но они, по крайней мере, основываются на тех чертах характера, которыми наделили двух главных героев всех этих событий их современники.

У нас нет сведений, что по прибытии в Англию Гарольд начал активно ратовать за дело Вильгельма. Наоборот, судя по всему, он умело преследовал собственные интересы. Осенью 1065 г. младший брат Гарольда — Тостиг, эрл Нортумбрийский, — вынужден был бежать из своих владений, спасаясь от мятежников, и нам известно, что в королевском суде он обвинил Гарольда в подстрекательстве к мятежу. Гарольд снял с себя это обвинение, под клятвой заявив о своей непричастности, однако не подчинился приказу короля вернуть Тостигу Нортумбрию силой оружия, а позволил занять его Моркару, брату Эдвина, эрла Мерсийского. Вскоре после этого Гарольд женился на их сестре. Создается впечатление, будто Гарольд намеренно избавился от потенциального соперника или противника, а заключив союз с мерсийским родом и оказав ему помощь, обеспечил себе поддержку всех наиболее видных эрлов Англии. Короля очень расстроили эти события. Оказавшись вынужденным изгнать Тостига, своего фаворита, он повредился в рассудке и вскоре умер.

Уже к Рождеству 1065 г. Тостиг был изгнан из страны. На Рождество в Вестминстере наметили торжественный прием, на который уже были разосланы приглашения. Поводом стало освящение построенной Эдуардом церкви при этом аббатстве. Мы можем предположить, что на приеме присутствовали оба архиепископа, большинство епископов, многие аббаты и все видные представители знати — кроме Эдуарда, лежавшего при смерти. Церковь при Вестминстерском аббатстве освятили 28 декабря, а через неделю, 4 или 5 января 1066 г., Эдуард скончался. У английских вельмож было достаточно времени, чтобы спланировать дальнейшие действия. Последующие события не позволяют усомниться в том, что, каковы бы ни были их обязательства перед Вильгельмом, они не хотели видеть на английском престоле иноземца. Насколько нам известно, они пришли к единодушному решению, что унаследовать престол должен Гарольд — шурин Эдуарда. Более того, хотя это иногда и оспаривается, есть все основания полагать, что, уже на смертном одре, Эдуард сам объявил Гарольда своим наследником. Гильом де Пуатье несколько раз допускает такую возможность, тем самым противореча самому себе, ведь, в сущности, он подтверждает, что завещание действительно могло быть составлено в пользу Гарольда. Анонимный автор «Жития Эдуарда», ярко описывающий последние часы короля, намекает на то же самое. На ковре из Байе изображено, как на смертном одре Эдуард протягивает руку человеку, которого принято считать Гарольдом. Таким образом, все английские хронисты полагали, что перед смертью Эдуард завещал трон Гарольду.

Возможно, Эдуарда уговорили это сделать, но нельзя утверждать, будто Гарольд закрыл доступ в королевскую опочивальню. Помимо него, здесь присутствовали Эдит, дочь эрла Годвина, которую считали сторонницей Вильгельма, нормандец (или бретонец) Роберт Фиц-Вимарх и Стиганд, архиепископ Кентерберийский, один из приверженцев Гарольда. Вероятно, правда и то, что Эдуард не был в здравом уме. Однако это обстоятельство, из-за которого в наши дни любое завещание признали бы недействительным, в XI в. только придавало ему еще большую законную силу. Эдуард пришел в себя как раз перед самой смертью, после длительного забытья, утверждая, что ему было видение. В связи с этим его последние слова приобрели глубокое значение, ведь он уже был необычайно близок к потустороннему миру, к небесам. Итак, Эдуард умер. На следующее утро, 6 января, его похоронили, а Гарольда провозгласили королем.

Подобная поспешность была вполне благоразумной, и не стоит считать ее нарушением приличий или признаком государственного переворота. В свое время самого Эдуарда, официального наследника своего сводного брата Гартакнута, все лондонцы признали королем еще до погребения предшественника. Однако, получив благословение архиепископа Стиганда, Гарольд невольно дал своему нормандскому сопернику еще один козырь. Поскольку Стиганд не получил от папы паллий, то его архиепископский сан не признавался римской курией. Из-за того, что он возглавил Кентербери вопреки церковным правилам, и из-за других нарушений в некоторых кругах ставилась под сомнение законность отправления им даже епископских обязанностей. В то же время, с точки зрения Гарольда, все вышло как нельзя лучше. Он унаследовал престол без какого-либо противодействия и, возможно, с общего согласия и короновался, получив благословление церкви. Теперь ему оставалось лишь выстоять в борьбе с соперниками, и, очевидно, он был уверен, что ему это удастся. Он уже оценил их возможности и не испытывал опасений. На ковре из Байе коронация занимает центральное место. Король Гарольд величественно сидит на престоле, в короне, со скипетром и державой, препоясанный королевским мечом, и принимает приветствия народа. В общем, герцог Вильгельм полностью обманулся в своих ожиданиях.

Трудно сказать, действительно ли Вильгельм имел серьезные основания надеяться, что после смерти Эдуарда получит от английских вельмож приглашение занять освободившийся трон. Он знал, что Эдуарда, почти такого же чужеземца, призвали из Нормандии в Англию при сходных обстоятельствах. Однако как бы ни был герцог уверен в успехе, он, вероятно, не мог не знать, что в его случае есть одно существенное отличие. Эдуард был законным сыном короля Этельреда — претендентом, которому скандинавские захватчики не позволили унаследовать то, что принадлежало ему по праву. Что же касается Вильгельма, то в его жилах не было ни капли английской королевской крови. Более того, английским эрлам не очень бы понравилось его происхождение, ведь он был сыном графа и дочери скорняка. Однако, вполне возможно, он ожидал, что его соперником будет кто-то из английского королевского рода — например, правнук Этельреда Эдгар Этелинг, — но уж никак не Гарольд, и, по-видимому, Вильгельм был искренне возмущен таким вероломством.

Также трудно с уверенностью сказать, насколько Вильгельм верил в обоснованность тех доказательств, которые выдвигали его сторонники. В сущности, они действительно весьма умело оценили создавшуюся ситуацию и, соглашаясь, что налицо конфликт законных прав — ведь притязания Вильгельма и Гарольда основывались на совокупности различных доводов в их пользу, — убедительно доказывали свою правоту. Герцог ссылался на завещание 1050–51 гг., подтвержденное в 1064 г., а эрл — на кодициль, дополнение к этому завещанию, внесенное в момент смерти (in articulo mortis). Дело было не только в том, что Гарольда, в отличие от Вильгельма, Эдуард назначил своим преемником совсем недавно, при этом, вероятно, совершенно законно аннулировав прежнее завещание, и, к тому же в гораздо более торжественной обстановке, так как назначение наследника состоялось у его смертного одра. В ответ нормандцы указывали на то, что предсмертное распоряжение Эдуарда все равно не имеет законной силы, так как Гарольд в свое время принес клятву отстаивать интересы нормандского герцога. По мнению нормандцев, Гарольд не должен был соглашаться с таким завещанием, поскольку в таком случае он становился клятвопреступником и вассалом-изменником. Была еще одна проблема, с которой столкнулись нормандские правоведы, — Гарольд позаботился облечь себя всеми атрибутами законного государя. Его избрали правителем Англии, короновали и миропомазали, его восторженно приветствовал народ, и он эффективно распоряжался полученной властью. В условиях феодального права сместить законного правителя всегда было трудно. Поэтому нормандцы заявляли, что Гарольд получил власть незаконно. Кроме уже упоминавшихся аргументов, не на руку Гарольду играли еще два обстоятельства: он вступил на престол, не будучи избранным, а архиепископ, короновавший его, не был признан папой. Это был не законный король, а безжалостный тиран, уничтожить которого был обязан любой добропорядочный человек, не говоря уже о претенденте, имеющем на трон все законные права. Гильом де Пуатье резюмирует отношение нормандцев к Гарольду в полном скорби, но также и осуждения кратком некрологе, который он поместил в своей книге после описания его бесславного погребения: «Теперь ты уже не блистаешь в короне, которую ты захватил, злоупотребив доверием, и уже не сидишь на престоле, на который ты взошел в своей гордыне. Твоя гибель — свидетельство того, насколько законным было твое возвышение благодаря предсмертному дару Эдуарда».

Вильгельм был готов отстаивать свои права на английскую корону оружием. Однако реальность была такова, что ему предстояло сражаться с королем, уже вступившим во владение английским королевством. На ковре из Байе Гарольд везде именуется королем (Haroldus rex), и Гильом де Пуатье также признает за ним этот титул, за исключением тех случаев, когда выступает с обоснованием прав нормандского герцога. Нельзя также сказать, что нормандцы недооценивали нового короля. Нет сомнений, что Гильом де Пуатье восхваляет Гарольда, чтобы тем самым вознести на еще большую высоту достижения Вильгельма, однако хорошо известно, что нормандские бароны считали вторжение в Англию опасной затеей, а Вильгельм видел в нем одно из главных свершений своей жизни. Чтобы пойти войной на богатую страну, вступить в бой с ее флотом и армией — над которыми, конечно, насмехались, упрекая в давнем отсутствии побед и полудикости воинов, но которых тем не менее уважали, — и бросить вызов могущественному и отважному Гарольду, нужно было тщательно приготовиться.

Кроме того, нельзя было медлить. Эдуард скончался в неблагоприятное для Вильгельма время. Лучше всего для военных кампаний подходили лето и осень, поскольку для безопасной переправы через Ла-Манш необходимо было спокойное море. Если бы Эдуард умер на один-два месяца раньше, шансов на успех было бы больше, но если Вильгельм решил начать вторжение в июле (а это вполне вероятно), то у него было еще полгода для подготовки. Напасть на Англию нужно было в текущем 1066 г. Отложить эту военную экспедицию до следующего года значило бы дать Гарольду время укрепленить свои позиции, а нормандцы могли бы растерять весь свой боевой пыл. Перед Вильгельмом стояли три военные задачи: собрать армию, подготовить флот и обеспечить защиту герцогства на время своего отсутствия. Чтобы выполнить все это и заручиться активной поддержкой других правителей или, по крайней мере, добиться их благожелательного нейтралитета, Вильгельм предпринял также дипломатическое наступление. Прежде всего он, вероятно, потребовал от Гарольда уступить ему престол и, получив отказ, составил документ, в котором изложил свои законные притязания так, как их представляют нам нормандские летописцы — главным образом, Гильом де Пуатье. Этот документ можно было использовать в переговорах с другими державами. В нем доказывалось, что Вильгельм имеет все права на английскую корону и что Гарольд — вассал-изменник и клятвопреступник-узурпатор.

Так как Вильгельм вербовал воинов в Бретани и Аквитании, он, должно быть, пришел к соглашению с правителями этих областей. Принять участие в походе, вероятно, стремился и Евстафий, граф Булонский, но, как зять Эдуарда и потенциальный претендент на трон, он был вынужден по требованию герцога отдать в заложники своего сына. Содействия в походе на Англию также можно было ожидать от тестя Вильгельма — графа Фландрского, регента Франции и опекуна юного короля Филиппа I. Нормандские послы побывали и в более далеких странах. Есть сведения, что дружественный прием им оказал Свейн Датский. Он, вероятно, знал, что его старый соперник Харальд Суровый, норвежский конунг, тоже готовится к вторжению в Англию, и так как Свейн сам мог претендовать на английский престол, он, вполне возможно, возлагал большие надежды на то, что нормандцы и норвежцы истощат свои силы в боях друг с другом, облегчив ему путь к короне. Утверждали, что Вильгельма поддерживал и император Генрих IV (или его регентский совет), хотя трудно понять, какую выгоду надеялась извлечь из победы нормандцев Германия.

Однако самые важные переговоры Вильгельм вел с папской курией. Достоверных письменных свидетельств об их тайных переговорах у нас нет, но скорее всего, посол Вильгельма, архидиакон Лизье, пообещал папе, что герцог реформирует английскую церковь и возобновит выплату «денария св. Петра», а также будет владеть завоеванными землями на правах папского вассала. Впрочем, последнее условие было, вероятно, сформулировано в самых туманных выражениях. Мы знаем, что в папской курии не было единодушия по этому вопросу, причем сторону герцога принял кардинал Гильдебранд, будущий папа Григорий VII. Впрочем, вне зависимости от того, внес ли требование папского сюзеренитета кардинал Гильдебранд или же с таким предложением выступил сам архидиакон, символическим выражением покровительства папы стало знамя, которое Александр II послал Вильгельму. Сам Вильгельм негласно принял условия папского престола, когда решил сражаться под этим стягом. Вероятно, в то время Вильгельм думал, что ради папского благословения вполне стоило дать обещание, которое потом можно нарушить. Гарольд был клятвопреступником, и Вильгельму была нужна помощь свыше. Он приказал нормандским монахам молиться о его успехе, а когда ступил на английский берег, повесил на грудь святые мощи, на которых когда-то поклялся Гарольд. Твердая вера герцога и его солдат в то, что дело их правое, убежденность в том, что Бог, святые и наместник Божий на земле сражаются вместе с ними, придавала им мужества в этом опасном предприятии.

На протяжении всей кампании Вильгельму помогали его сводные братья — Роберт, граф Мортенский, и Одо, епископ Байе. Хотя Уильям Мальмсберийский и называет Роберта беспросветным глупцом, оба брата были главными военными советниками герцога. В армию, вероятно, принимали всех желающих. Вильгельм несколько раз устраивал советы с участием своих вассалов и убедил их поддержать рискованное предприятие, но он хотел, чтобы в герцогстве остались бароны и военные отряды, и поэтому поставил перед собой задачу привлечь к участию в кампании наемников. Нормандские бароны, по-видимому, обычно посылали на войну одного представителя своего рода (часто сына) во главе собственного отряда. Например, среди одиннадцати рыцарей, которые, по свидетельству Гильома де Пуатье, участвовали в битве при Гастингсе, по крайней мере четверо замещали своих отцов. Для Роберта де Бомона, о подвигах которого во время битвы пишет Гильом, это было первое в жизни сражение. Нормандские бароны поступили благоразумно. Если судить по рассказу о битве при Гастингсе, нормандцы составляли не более трети армии Вильгельма. Больше всего иноземных воинов явилось, вероятно, из Бретани, так как там жило множество плохо обеспеченных рыцарей, и в сражении бретонцы составили костяк левого фланга. Остальные воины пришли из Мэна, Аквитании, Фландрии и Франции — они образовали правый фланг войска Вильгельма. Герцог нанял также и пехотинцев — главным образом лучников, в меньшем числе арбалетчиков и инженерные части, — но нам неизвестно, откуда они прибыли. Кроме активных участников битвы, было еще множество оруженосцев, слуг, фуражиров и разного сброда, но командовать ими столь же успешно, как своими солдатами, Вильгельм не мог.

Не меньшее значение имел и флот. Можно преположить, что Вильгельм реквизировал и нанял столько судов, сколько было возможно. Многие могущественные феодалы пообещали предоставить ему корабли. Однако их требовалось очень много, так как Вильгельм решил переправить свое войско через Ла-Манш в один прием, не проводя никаких отвлекающих маневров. Этот план наводит на мысль, что лишних людей у Вильгельма не было. Поэтому в Нормандии начали строить корабли, в конструкцию которых к тому же предположительно вносились небольшие изменения, чтобы на них можно было перевезти лошадей. На ковре из Байе в ярких красках изображены суда и собранная на берегу поклажа — кольчужные рубахи, шлемы, мечи, копья, топоры, мехи и бочки с вином, мешки с провизией. Средневековая армия всегда была готова жить за счет грабежей, но в ответ на это обороняющаяся сторона могла опустошить свои земли. Как бы то ни было, ни одна французская армия не смогла бы долго протянуть лишь на пиве или воде.

К августу Вильгельм был готов выступить в поход. Он назначил регентский совет под управлением своей жены Матильды и Рожера де Бомона, так как оставлял на родине детей, которые должны были продолжить его династию, если бы он, как когда-то его отец, не вернулся из похода. Он собирался осуществить переброску конницы через море, и вряд ли кто-то на севере Европы до него предпринимал подобную операцию в столь крупных масштабах. Для викингов лошади были роскошью, желанной и дорогой добычей. В боевых действиях они конницу не использовали. Для нормандцев же боевые кони были крайне важны, поэтому, планируя любое вторжение, следовало предусмотреть их транспортировку. Примеры успешной перевозки лошадей были, вероятно, хорошо известны. В 892 г. армия викингов вместе с лошадьми переправилась через Ла-Манш из Булони в Лимпн. Транспортировка конницы была вполне привычным делом для византийцев, у которых для этой цели были специальные корабли. В 1038 г. они переправили через Мессинский пролив скандинавских наемников под командованием Харальда Сурового (теперь уже ставшего норвежским конунгом), и норманнских рыцарей, чтобы те отвоевали у мусульман Сицилию. А в 1060–61 гг. сами итальянские норманны на местных кораблях с местным же экипажем совершили несколько успешных высадок в окрестностях Мессины, переправив на берег сначала разведывательные отряды, а затем и основное конное войско. Итальянские норманны и нормандцы поддерживали непрерывную связь, и Вильгельм, должно быть, слышал об их успешном нападении на Сицилию. Есть даже вероятность, что в его армии были также норманны из Италии. Познакомившись с самой идеей, его люди вполне могли самостоятельно продумать технические детали. Лошади — хрупкий груз, но их можно легко поставить в стойла или привязать веревками.

Воины Вильгельма собрались в устье реки Див. Нам ничего не известно о стратегических планах герцога, и, вообще, мы очень плохо знаем о том, как планировались кампании в средние века. Должно быть, в отсутствие карт и прочих атрибутов военной разведки в нашем понимании этого слова стратегия той эпохи не отличалась особой сложностью. Можно предположить, что Вильгельм и его советники были знакомы с легендой о том, как их предки завоевали Нормандию, и располагали кое-какими сведениями о походах в Англию Свейна, Кнута и других авантюрах скандинавов, а также о вторжении норманнов на Сицилию. Несомненно, у Вильгельма были моряки, которые плавали в южные английские порты, а также, вероятно, проводники, которые могли указать ему путь к главным городам Англии. Поэтому единственный план, дающий шансы на успех, должен был заключаться в следующем: высадиться на побережье, создать на территории противника плацдарм, попытаться захватить небольшие города, внезапно напав на них с моря или на суше, и дальше действовать по ситуации. Захватчику с небольшим маневренным войском детально разработанные планы едва ли нужны. Если его оттеснят с одного побережья, то можно отступить, а потом сделать еще одну попытку. Так случилось, когда в мае в Англию вторгся Тостиг. Однако у Вильгельма был большой флот, нагруженный лошадьми. Он не мог напасть, а потом отступить. По-видимому, главный вопрос состоял в выборе места высадки. Более того, поскольку Вильгельм собрал свое войско в устье реки Див, мы можем сделать вывод, что он намеревался пересечь Ла-Манш по прямой линии и пристать к берегу где-то у Саутгемптона. В 1035 или 1036 г. подобную экспедицию предпринял Эдуард, высадившись в Саутгемптоне или где-то неподалеку. В мае 1066 г. Тостиг совершил успешное вторжение на остров Уайт. А поскольку после этого Гарольд разместил на острове свою личную ставку, то становится понятно, что и он ожидал нападения Вильгельма на этом же участке.

Не считая неудобств, связанных с очень долгой переправой, такой план, вероятно, был лучшим из того, что мог придумать Вильгельм. Если бы ему удалось захватить остров Уайт, в его распоряжении оказался бы удобный плацдарм, откуда можно было бы совершать набеги в сторону Винчестера, а потом и в область Темзы, одновременно расширив зону высадки внезапными атаками с моря на прибрежные земли. Таким образом, если у герцога и был какой-либо стратегический план, то он заключался в том, чтобы осуществить внезапное вторжение и, возможно, завоевать юго-восточные графства Англии до наступления зимы. Из Саутгемптона он мог двигаться в различных направлениях. В худшем случае, он, вероятно, без труда удержал бы остров Уайт и некоторые земли, расположенные на побережье, готовясь тем временем к повторному вторжению в 1067 г., после окончания зимы.

Если таков был первоначальный план, то он провалился — встречные ветры задержали войско Вильгельма в устье Дива на целый месяц. Должно быть, это было самое тяжелое испытание для нормандских военачальников. Армия была большая и разношерстная. Нужно было платить воинам жалованье, обеспечить их продовольствием, а также поддерживать строгую дисциплину — а тем временем они теряли драгоценные недели. В сентябре Вильгельм передвинулся со своими кораблями вдоль побережья на север — возможно, из-за очень сильного западного ветра — к городу Сен-Валери, лежащему во владениях Ги, графа Понтье, того самого, который в свое время взял в плен Гарольда. Было ли это перемещение запланированным маневром, желанием воспользоваться изменившейся ситуацией или вынужденным шагом, во всяком случае, оно дорого стоило герцогу. Некоторые корабли потерпели крушение, их команды утонули, некоторые отряды дезертировали. Только выдающийся военачальник способен сплотить изнуренную и потерявшую боевой дух армию. Однако впереди нормандцев ждало еще одно разочарование, поскольку и в Сен-Валери ветер оказался неблагоприятным. Было решено взять из местной церкви святые мощи и устроить торжественное шествие, а солдаты тем временем молились о попутном ветре. 27 сентября ветер изменил направление и подул с юга, так что вечером воины Вильгельма наконец сели на корабли и взяли курс на Пять Портов^{11}.

Этот план, если он послужил заменой предыдущему, может показаться менее удачным. С другой стороны, раз Вильгельм потерял так много времени, возможно, в связи с этим он решил сузить сектор атаки. Единственным преимуществом нового плана было сокращение расстояния морской переправы. Но если Вильгельм преследовал именно эту цель, он мог бы отвести армию еще дальше на север вдоль побережья, к Булони; из этого следует вывод, что расстояние не играло решающей роли в замыслах Вильгельма. К явным недостаткам плана относилось то, что нормандцы собирались напасть на территорию со множеством портов, известных своей преданностью семейству Гарольда, и что плацдарм оказался узким и неудобным, так как к побережью примыкал большой Андредский лес. Если считать, что дальнейшие события развивались в соответствии с замыслом Вильгельма — а поверить в это практически невозможно, — то, вероятно, он намеревался осуществить всего лишь пробное вторжение, которое должно было ограничиться захватом Пяти Портов и последующей подготовкой к более масштабной кампании в следующем году.

Время отплытия армии Вильгельма определялось попутным ветром, а не данными военной разведки. Однако в тот момент ситуация складывалась вполне благоприятно, хотя герцог об этом и не догадывался. После своей коронации Гарольд привел к присяге всех своих подданных и лишь потом начал готовить страну к обороне. В феврале — мае 1066 г. в небе ярко сияла комета, позже названная в честь Галлея. Все считали, что она предвещает войну — правда, она не могла предсказать, кто именно выйдет победителем из схватки. Комета исчезла, и в то же время из Фландрии приплыл брат Гарольда — Тостиг. Он совершал набеги на английское побережье, но местные ополчения повсюду оказывали ему успешный отпор, поэтому ему пришлось отступить на север в Шотландию. Гарольд знал о военных приготовлениях Вильгельма, и, вероятно, в скором времени до него дошли сведения, что норвежский конунг Харальд Суровый плывет со своим флотом на юг мимо Шетландских и Оркнейских островов. Гарольд доверил оборону северных земель братьям-эрлам Эдвину и Моркару, а сам со своими двумя братьями Гиртом и Леофвином приготовился защищать страну с юга. Очевидно, Гарольд собрал свои войска сразу после нападения Тостига. Он разместил вдоль южного побережья целую армию или несколько крупных отрядов, а сам принял командование флотом, который по его приказу бросил якорь у острова Уайт. В Нормандию были отправлены разведчики и шпионы, поэтому вполне вероятно, что военачальники Гарольда были неплохо осведомлены о действиях и планах противника.

Однако неудача Вильгельма обернулась бедой и для Гарольда. Сильный западный ветер, в сентябре отнесший герцогские корабли к Сен-Валери, в то же время отогнал флот английского короля по Ла-Маншу к Темзе, и Гарольд, по-видимому, потерял еще больше кораблей, чем Вильгельм. Более того, если в войске Вильгельма из-за вынужденной затяжки времени началось дезертирство, то Гарольд по той же причине потерял большую часть местных оборонительных сил. В начале сентября и в стане нормандцев, и в стане англичан царила неразбериха. Тем не менее, хотя войско Гарольда и понесло большие потери, у него было очевидное преимущество, так как время года, наиболее удачное для проведения военных кампаний, подходило к концу, а Вильгельм еще не отправился в плавание.

В это же время Харальд Суровый достиг реки Тайн, где к нему присоединился Тостиг с подкреплением. Норвежский флот численностью от 300 до 500 кораблей поплыл вверх по течению рек Хамбер и Уза. Сойдя с кораблей в Рикколле, армия Харальда двинулась на Йорк. 20 сентября они нанесли тяжелое поражение эрлам Эдвину и Моркару у города Гейт-Фулфорд и, пройдя через него, встали лагерем на реке Дервент у Стамфорд-бриджа. Король Гарольд уже спешил на север со своей армией. 25 сентября он совершил бросок к Йорку и напал на лагерь викингов. В жестокой битве, весьма скупо освещенной в источниках, погибли Харальд Суровый, Тостиг и один из ирландских вождей, после чего Гарольд позволил остаткам вражеского войска уйти восвояси. Таким образом, когда 27 сентября Вильгельм отплыл к берегам Англии, все правители королевства находились на севере — Эдвин и Моркар пополняли свои отряды, а Гарольд с армией отдыхал в Йорке.

За одну ночь флот Вильгельма благополучно переплыл через Ла-Манш, и утром его воины высадились на берег вблизи Певенси в Суссексе. По-видимому, города Певенси и Гастингс сдались без боя, после чего в Гастингсе, а возможно, и в обоих городах были возведены «башни на холмах» для защиты лагеря. В течение двух недель, оставшихся до решающей битвы, Вильгельм со своим войском успел, вероятно, только создать и укрепить небольшой плацдарм. Нормандцы провели несколько разведывательных набегов, но, видимо, решили не продвигаться ни на восток в Кент, ни на запад в Гемпшир. Как мы уже упоминали, их свобода передвижения была ограничена холмами и большим лесом, так что они не имели сведений о противнике. Вероятно, Вильгельм был растерян и не знал, что ему предпринять. По свидетельству Гильома де Пуатье, сначала Вильгельм получил послание от Роберта Фиц-Вимарха, а позже принял посла от Гарольда. Роберт, родственник как покойного короля, так и герцога, занимавший важный пост при дворе Эдуарда, дал презрительный совет:

«Король Гарольд только что сразился со своим братом и с норвежским конунгом, который считался самым сильным воином под солнцем, и в одной-единственной битве убил их обоих и уничтожил их огромные войска. Ободренный этим успехом, он стремительно движется на тебя со своей мощной и многочисленной армией. По моему мнению, против Гарольда твои солдаты все равно что жалкие псы. Говорят, ты здравомыслящий человек и до настоящего времени в делах и мира, и войны поступал здраво. Поэтому я советую тебе и сейчас действовать благоразумно, а иначе твоя опрометчивость навлечет на тебя такую опасность, от которой тебе не будет спасения. Оставайся же в своей крепости и до поры до времени избегай битвы».

Герцог вручил вестнику такой ответ:

«Передай мою благодарность своему господину за совет соблюдать благоразумие — хотя совет без оскорблений был бы уместнее — и передай следующее послание: я не буду лишь обороняться, оставаясь в траншеях и за стенами, а дам Гарольду бой как можно скорее. И я уверен, что даже будь у меня только десять, а не шестьдесят тысяч таких же прекрасных воинов, каких я привел с собой, благодаря их храбрости и с Божьей помощью мы уничтожим Гарольда и его армию».

Конечно, в войске Вильгельма не было 60 тысяч человек. Сомнительно и то, был ли он в состоянии привести с собой даже 10 тысяч. Во время победоносной кампании в 1061 г. норманны, используя корабли, на которых можно было перевозить примерно по двадцать солдат вместе с лошадьми, в несколько заходов переправили через Мессинский пролив в общей сложности около тысячи конников. Если верить создателю ковра из Байе, у Вильгельма были корабли такой же вместимости; получается, что для каждой тысячи всадников потребовалось бы пятьдесят кораблей. А ведь были еще слуги, пехотинцы и грузы. Впрочем, какова бы ни была численность армии Вильгельма, послание Роберта Фиц-Вимарха, хотя и содержало важные сведения для герцога, вряд ли можно назвать утешительным. Вильгельм на самом деле не стал покидать своих укреплений — во всяком случае, не уходил от них далеко, пока его не вынудили к этому.

Послания, которыми обменялись Роберт и Вильгельм, вполне правдоподобны. А вот недолгая переписка, завязавшаяся, по свидетельству Гильома де Пуатье, между Вильгельмом и Гарольдом, гораздо больше напоминает литературные опыты самого хрониста. Гильом утверждает, что оба соперника еще раз повторили свои притязания на престол и Вильгельм предложил разрешить дело в суде — согласно английскому либо нормандскому праву. В качестве альтернативы герцог предложил поединок. Вполне возможно, что Вильгельм действительно пытался вступить в переговоры. Но, скорее всего, противники напрочь отрицали всякую возможность правоты своего соперника. Как бы то ни было, окончательный ответ Гарольда, по крайней мере, созвучен его характеру. Когда монах из Фекана, посланник Вильгельма, настойчиво попросил ответа, Гарольд был немногословен. «Мы немедленно выступаем, — сказал он и прибавил: — Чтобы победить».

Узнав о вторжении Вильгельма, Гарольд оставил Йорк и вернулся по Большой северной дороге в Лондон. Там он ждал около недели — вероятно, надеясь, что к нему вновь присоединятся эрлы с севера, — но в конце концов выступил против захватчиков со своими братьями — эрлами Гиртом и Леофвином. Гарольд шел форсированным маршем, своей стремительностью и смелостью напоминавшим его поход на^ Уэльс. По словам Гильома де Пуатье, король, увидев опустошения, произведенные нормандцами вокруг их лагеря, пришел в ярость и решил напасть на вражеский плацдарм врасплох, одновременно отправив многочисленный флот, чтобы отрезать нормандцам путь к отступлению. Действительно, возможно, план Гарольда был именно таким. Он только что успешно осуществил подобный замысел на севере против викингов, и, безусловно, страха перед нормандцами он также не испытывал. Отборные воины, составлявшие костяк его армии, т. е. профессионалы хускэрлы, тэны и дружинники из его собственного отряда и отрядов его братье, вероятно, утомились после долгой скачки верхом и короткой битвы, но, должно быть, боевой дух у них был высок, и вряд ли Гарольду требовалось пополнение. Видимо, он был одного мнения с Вильгельмом, что в битве важнее качество войска, нежели его численность. Правда, если бы в один из переломных моментов предстоящей битвы он смог задействовать какие-нибудь самостоятельные или резервные силы, это могло бы сыграть решающую роль. Впрочем, едва ли Гарольд вдавался в такие тактические нюансы. Скорее всего, он был полон решимости дать бой. Тем не менее нельзя с уверенностью заявлять, что он намеревался сражаться, не считаясь с боевой обстановкой. Решение подвести свои войска вплотную к противнику и помешать ему ускользнуть по морю давало Гарольду все преимущества. В крайнем случае, Вильгельма можно было взять измором. Нужно признать, что герцог расположился в весьма невыгодном месте, заняв очень слабый плацдарм. Инициатива была полностью в руках Гарольда.

Однако случилось так, что впоследствии Вильгельму удалось ее перехватить. Вечером 13 октября воины Гарольда вышли из леса у Гастингса и решили сделать привал. Это было безлюдное место, которое англичане запомнили по серой яблоне, а нормандцы называли Сенлак (искаженное слово «sand-lac», означающее «песчаный ручей»). Оба полководца послали людей на разведку, после чего стали разрабатывать план действий. Выбор у Вильгельма был не велик — ему оставалось либо ожидать нападения, либо напасть самому. Как и подобает хорошему военачальнику, он предпочел пойти в наступление. Рано утром на следующий день после обедни он повесил на шею святые мощи, на которых когда-то поклялся Гарольд, приказал своим воинам вооружиться и обратился с краткой речью к своим командирам. Он напомнил нормандцам о тех победах, которые они уже одержали под его предводительством. Он напомнил воинам других национальностей об их родных землях и уже совершенных ими подвигах. Он сказал, что им предстоит или победить, или умереть, так как они заперты противником. Он призвал войско не страшиться численности вражеской армии, ибо только ловкость и отвага имеют значение, а англичане слывут плохими воинами. И наконец, он напомнил воинам, что они сражаются за правое дело и что Бог их не оставит. После этого нормандская армия снялась с лагеря, чтобы дать бой. Вильгельму просто чудом удалось завладеть инициативой — войско Гарольда было совершенно не готово к сражению. Возможно, англичане думали, что нормандцы не осмелятся пойти в атаку. Вильгельм заставил Гарольда действовать немедленно, вопреки желанию, и король, не имея другого выбора, кроме как сражаться или отступить, выстроил свои отряды и приготовился отражать атаку.

Наиболее приближенными к времени описываемых событий источниками, по которым мы можем составить представление о битве, являются Гильом де Пуатье и создатель ковра из Байе. Биограф Вильгельма не присутствовал при сражении, но мог узнать подробности у его непосредственных участников. Кроме того, он был прекрасно осведомлен о походах Вильгельма, а до принятия духовного сана был рыцарем, так что вряд ли мог сильно ошибиться в деталях. Более того, хотя он несколько пристрастен в своих суждениях, у него не было стремления умалить достоинства противника. Что касается Одо, епископа Байе, по заказу которого, как полагают, был соткан ковер, то он находился в самой гуще схватки. Так как оба источника в основном не противоречат друг другу, можно считать, что они сообщают достаточно достоверные сведения. Впрочем, едва ли следует принимать на веру оценку численности обеих армий, которую предлагает Гильом де Пуатье — по его мнению, в битве сошлись десятки тысяч воинов. Что касается нормандцев, несомненно, нужно сбросить со счета все вспомогательные и специальные части. Современные специалисты обычно сходятся на том, что в тот день с каждой стороны непосредственно в битве участвовало по 7 тысяч человек, но даже эта цифра, возможно, слишком завышена. Значимость сражения обычно наводит на мысль о большой численности армий. Однако следует принять во внимание следующие соображения. По всей видимости, войско Гарольда не было многочисленным — оно состояло из остатков частей, собранных им в северный поход, закончившийся битвой при Йорке. К ним присоединились подкрепления — армия по крайней мере одного из его братьев и отряды, постепенно подтягивавшиеся под его знамена. Нормандское же войско не превосходило числом английское, а, по мнению некоторых ученых, возможно, даже уступало ему. Более того, так как и герцог Нормандский, и король Англии обычно задействовали в своих походах только несколько сотен человек, даже четырехтысячная армия по тем временам представляла собой выдающееся явление.

Если верить тому, что изображено на ковре из Байе, оснащены обе армии, в сущности, были одинаково и в равной степени хорошо. Битва двух опытных полководцев, командующих соизмеримым числом войск, но различающихся стилем ведения боя, всегда интересна специалистам по военному делу. Что касается битвы при Гастингсе, то она вызывает тем больший интерес, так как оба главных военачальника перед тем, как вступить в бой, несомненно, провели тщательный анализ ситуации. Точно известно, что на боевую тактику Гарольда повлияла, главным образом, стремительность наступления нормандцев, но есть вероятность, что король, сопровождавший когда-то Вильгельма в его бретонском походе, решил, не сумев атаковать вражеский лагерь врасплох, противопоставить легкой феодальной кавалерии герцога оборонительные силы пехоты, построенной в фалангу. В таком боевом порядке, особенно если учесть особенности ландшафта, они были практически неуязвимы для вооруженных копьями и мечами рыцарей с их совершенно незащищенными лошадьми, а потом, когда, ослабев от потерь и утратив боевой дух, атакующая сторона перешла бы в беспорядочное отступление, обороняющаяся сторона могла бы начать преследование. Однако Вильгельм, вероятно, был готов к подобной тактике и уже знал, как ее обезвредить. Он задействовал пехотные подразделения — главным образом, лучников, и хотя может показаться, что он — несомненно, из-за недостатка опыта — командовал этими отрядами недостаточно уверенно и умело, его пехота, оснащенная метательным оружием и подкрепленная конницей, успешно действовала против скопления пехотинцев с оружием ближнего боя.

Разведчики продолжали осведомлять обоих полководцев о действиях противника, но нормандцы, снявшиеся с лагеря и впервые увидевшие армию Гарольда, все же оказались не готовы к увиденному. Объединенные англо-датские силы сосредоточились вокруг одного холма, а неподвижность и дисциплину хускэрлов и тэнов, стоящих на боевых позициях, еще долгое время после битвы с удивлением вспоминали победители. В это время Вильгельм — вероятно, без всякой спешки и не видя угрозы со стороны английских застрельщиков — развернул свое войско. На передние позиции он отправил легкую и тяжелую пехоту — по большей части, лучников (Гильом де Пуатье утверждает, что среди них были и арбалетчики, однако на ковре их изображения нет), — и дал им в подкрепление конные отряды. Сам он находился в центре, где были сосредоточены нормандские части, в то время как на левом фланге располагались в основном бретонцы, а на правом — все остальные французские союзники. Атака не удалась. Вероятно, лучники, подгоняемые нетерпеливыми всадниками, приблизились к врагу слишком близко, так что на них обрушился град метательных снарядов англичан — копий всех видов, топоров, стрел, а также палок с привязанными камнями. Рыцари промчались сквозь ряды лучников и стали метать дротики, а затем, обнажив мечи, атаковали стену из щитов. Итак, началась тяжелая битва. Судя по тому, как представлена очередность событий на ковре из Байе, именно тогда погибли двое братьев Гарольда — Гирт и Леофвин. Однако первый натиск врага англичанам удалось отразить. Щиты и доспехи нормандцев не очень хорошо защищали от двуручных боевых топоров, и, кроме того, на атакующую сторону градом посыпались стрелы и дротики, которые англичане метали из тыла. Необходимый темп наступления был утерян, конница дрогнула, и все воины, пехотинцы и конники — а бретонцы на левом фланге в первую очередь, — пустились в бегство, преследуемые англичанами, которые решили, что победа уже у них в руках. Вильгельм, вероятно, сражался спешившись — во время битвы под ним пали три коня, — и все решили, что он погиб. Однако он остался в живых и сумел выправить положение. Когда волна бегущих с холма войск чуть не увлекла его за собой, герцог с непокрытой головой, громко крича, что он жив, стал гнать их обратно и не прекратил панику, но и собрал достаточные силы конницы, чтобы отрезать английским преследователям путь к отступлению, а затем окружить и уничтожить их.

Вероятно, Гильом де Пуатье прав в том, что превратить поражение в победу герцогу удалось благодаря своему хладнокровию и решительности, ибо, как писал автор «Беовульфа», «судьба всегда благоволит к человеку, еще не обреченному на гибель, если он сохраняет силу духа». Гарольду была предоставлена прекрасная возможность для всеобщего наступления, но он ее упустил. Если бы он пошел в контрнаступление со всем войском, то наверняка бы сломил всякое сопротивление нормандцев. Однако то ли нерешительность, то ли упрямое нежелание отступиться от задуманного плана, то ли осторожность, то ли неспособность воодушевить своих обескураженных воинов, привели к тому, что он не предпринял никаких активных действий, а просто ждал, что будет дальше. Тем самым он дал Вильгельму время перестроиться и напасть в любом пункте и в любой момент. Вильгельм второй раз пошел в наступление, но хотя правый фланг и особенно конница под командованием Роберта де Бомона сражались очень храбро, а в стене из щитов были пробиты бреши, сама стремительность нападавших помогла англичанам сомкнуть ряды. Давка была такой, что даже убитые не могли упасть на землю. Нормандцы снова были вынуждены отступать, но на этот раз они, возможно, умышленно увлекали за собой англичан, чтобы безжалостно рубить их на открытой местности. Эту хитрость, примененную когда-то норманнами в битве при Мессине и нормандцами при Арке, конница повторила несколько раз. Вильгельм уже понял слабость англичан. Одну за другой он стал посылать против сокращавшейся в численности фаланги противника свои конные части и уже более разумно использовал лучников. Битва была, как писал Гильом де Пуатье, действительно странная — одна сторона постоянно перемещалась, а другая оставалась стоять как вкопанная на одном месте.

Ближе к вечеру англичане были уже не в состоянии сражаться. Многие военачальники пали, в том числе и сам король. Где и как погиб Гарольд, нормандские источники не сообщают. Тело короля, найденное среди трупов, было так обезображено, что его с трудом можно было опознать. Более поздние хронисты, которые, вероятно, пытались объяснить несколько неясную картину на ковре из Байе, считают, что Гарольд был убит стрелой, попавшей ему в глаз. Со смертью короля английская армия обратилась в бегство, преследуемая нормандской конницей, и гибла под копытами лошадей. Тем не менее битва еще не закончилась. Некоторые английские части восстановили строй, собравшись на удобной холмистой местности, и граф Евстафий Булонский, оказавшись в трудном положении, стал убеждать герцога дать сигнал к отступлению. Однако, произнося эти малодушные слова, он получил такой удар в спину, что у него изо рта и носа хлынула кровь и его пришлось унести с поля боя. Тем временем герцог снова спас положение, хотя стремительное преследование обошлось ему слишком дорого — в этой последней схватке погибли некоторые из его наиболее прославленных воинов.

Нормандцы, видимо, не особенно ликовали. Да, они победили в ожесточенной битве, но при этом понесли тяжелые потери и на первых порах не представляли, какие стратегические и политические выгоды извлекли. Победа в битве не означала победы во всей кампании, а победа в кампании еще не означала завоевания всей страны. Герцог, подобно своим предкам-викингам, радовался победе, но был готов к дальнейшей суровой борьбе. Однако когда среди убитых были найдены тела Гарольда и его братьев, Вильгельм, должно быть, даже несмотря на усталость, осознал, что одержал победу, которая может открыть перед ним все двери.

Все имеющиеся у нас описания битвы составлены победившей стороной, а Гильом де Пуатье вообще склонен слишком преувеличивать роль Вильгельма, хотя в данном случае он, по-видимому, не очень сильно искажает факты. Малодушие проявили только бретонцы и чуть позже — граф Евстафий. Безусловно, нормандцы сражались храбро, но едва ли они держались более стойко, чем воины Гарольда. Гильом считает, что Бог даровал победу тем, кто сражался за правое дело. Хронист прекрасно знал, что при Гастингсе произошло столкновение двух различных стилей ведения боя, однако тактику англичан открыто не критикует. Не имея возможности высказать свое мнение о лидерских качествах Гарольда, он восхваляет Вильгельма — не столько за полководческий дар, сколько за проявленное мужество. Герцог часто оказывался в самой гуще сражения, рискуя своей жизнью, но ни на мгновение не переставал руководить войсками. Он поистине сам стал кузнецом своего счастья, своей победы — и никто бы не посмел это оспаривать. Гарольд не смог превзойти герцога в военном искусстве. Его нежелание двинуться с места, стремление не уступить ни пяди земли, может быть, и достойны восхищения, но хороший предводитель остается в живых, чтобы сражаться дальше. Может быть, смерть настигла его до того, как он почувствовал необходимость выйти из боя. Может быть, он слишком долго ждал подкреплений. Может быть, он слишком устал, пал духом и перестал понимать, что происходит. Как бы то ни было, погиб не только король, чьи права на престол вызывали сомнения, но и все королевство английского народа.

Уильям Мальмсберийский завершает рассказом о битве при Гастингсе второй том своего труда «Деяния английских королей», написанного в 1124–25 гг. Он объясняет, что, помимо наемников, воинов у Гарольда было мало, и далее пишет:

«Говоря это, я не умаляю доблести нормандцев, в которой, памятуя об их происхождении и подвигах, я ничуть не сомневаюсь. Однако я думаю, что те люди, которые преувеличивают численность английских войск и преуменьшают их храбрость, совершают ошибку, ибо, вставая на эту точку зрения, весьма далекую от восхваления нормандцев, они только покрывают их позором. Как же можно отдавать дань уважения непокоренной нации, полагая, что она одержала победу над большим войском, скованным собственной неповоротливостью и нерешительным из-за своей трусости, а не над врагом малочисленным, но рвущимся в бой и готовым поставить на кон свою жизнь и умереть за родину?»

После сражения Вильгельм похоронил своих убитых и позволил англичанам забрать тела соотечественников. Однако он отказался отдать останки Гарольда его матери, которая умоляла об этом герцога и была готова даже выкупить тело, и поручил похоронить короля Гильому Мале. Нормандцы даже шутили, что Гарольд отныне будет охранять море и побережье, которые он так отважно оборонял, и полагали, что он действительно был похоронен на берегу рядом с лагерем Вильгельма; среди англичан же вскоре распространились более романтические легенды. Вильгельм, безусловно, поступил мудро, не оставив никаких следов могилы короля, которая могла бы стать центром поклонения, но если герцог еще и отказал своему сопернику в погребении по христианскому обряду, то он совершил недостойный поступок, которого обстоятельства вовсе не требовали.

Одержав победу при Гастингсе, нормандцы получили в свое распоряжение по меньшей мере несколько недель, чтобы извлечь из нее как можно большую выгоду. Вильгельм знал, что эрлы на севере готовы к вооруженному сопротивлению, и понимал, что добровольно ему пока никто не подчинится. Поэтому, получив подкрепление, он сразу же начал стремительно продвигаться к юго-восточным графствам, собираясь их покорить. Пройдя через Ромни и покарав жителей города за то, что они уничтожили несколько отрядов, оторвавшихся от основной армии захватчиков, Вильгельм добрался до Дувра, население которого, устрашенное примером Ромни, решило сдаться на волю победителей. Однако это не помешало нормандцам поджечь город. В Дувре Вильгельм провел неделю, укрепляя свои позиции и давая отдохнуть своему войску, часть которого ослабела от дизентерии. Жители Кентербери, под впечатлением опустошений, производимых нормандцами, также капитулировали — и этот город захватчики пощадили. Однако в это время заболел сам Вильгельм. Нужно было как можно быстрее пожинать плоды своих побед, но нормандцы продвигались все медленнее, а англичане уже стягивали силы для борьбы с врагом. В Лондоне собрались самые влиятельные лица государства: архиепископы Стиганд и Эльдред, эрлы Эдвин и Моркар, а также Эдгар Этелинг, который хотя и являлся прямым потомком короля Этельреда по линии Эдмунда Железнобокого и Эдуарда Исповедника, но был еще слишком юн, и к тому же ему мешало его иноземное происхождение. По всей видимости, об Эдгаре после смерти Эдуарда никто и не вспомнил, однако сейчас он был единственным претендентом на трон, которому, возможно, удалось бы сплотить англичан, поэтому — очевидно, по инициативе Эльдреда — было решено сделать королем именно его. Однако случилось так, что коронация еще не состоялась, а Вильгельм продолжил поход. Английская знать находилась в нерешительности, а затем эрлы и вовсе отказались сражаться. Герцог напал на окрестности столицы южнее Лондонского моста, предав их огню, но сам город оставался неприступен. Тогда Вильгельм, продолжая опустошать местность, сделал марш-бросок вверх по Темзе к Уоллингфорду, где к нему с изъявлениями покорности явился архиепископ Стиганд. Этот переход на сторону противника стал предзнаменованием будущих событий и обеспечил нормандцев сильным сторонником. Воодушевленный этим успехом, Вильгельм переправился через Темзу и приблизился к Лондону с северо-запада. В Беркампстеде Вильгельма встретили самые влиятельные лица королевства, которые принесли заверения в своей верности и сдали столицу. Среди них были архиепископ Эльдред, епископы Вульфстан Вустерский и Вальтер Герефордский, эрлы Эдвин и Моркар и избранный ими, но еще не вступивший в свои права король Эдгар. Они предложили Вильгельму корону, но хотя герцог и взял на себя некоторые обязательства, его армия, к их негодованию, продолжала разорять окрестные земли. Тактика, примененная Вильгельмом еще в 1063 г. для захвата Ле-Мана, пригодилась ему и в Англии.

Английская знать и граждане Лондона предложили Вильгельму престол, так как, вероятнее всего, понимали, что им не удастся найти вождя, за которым пойдет английский народ. То были одновременно и трусость, и реализм. Они сошлись на мнении, что в сложившихся обстоятельствах благоразумнее всего как можно быстрее прийти к соглашению с герцогом, пока они еще могли предложить этому завоевателю своеобразную сделку, признав его своим законным королем. Однако Вильгельм, по вполне понятным причинам, колебался. Он раздумывал, не искушает ли он судьбу, не окажется ли его власть призрачной. Он опасался, что, если его жена не будет коронована одновременно с ним, в дальнейшем будут поставлены под сомнение права его сыновей. Кроме того, он, возможно, понимал мотивы англичан и не желал обременять себя никакими сделками. Он уже принял некоторые обязательства — например, пообещал признать архиепископа Стиганда своим духовным отцом, — но, конечно же, собирался от них отказаться. В конце концов Вильгельм преодолел свои сомнения при содействии советников, несомненно, убеждавших его в том, что, изменив свой статус, он выбьет почву из-под ног у возможных мятежников. Его армия захватила Лондон, и уже на Рождество архиепископ Эльдред Йоркский провел в Вестминстерском аббатстве коронацию Вильгельма, который произнес обычную для подобных церемоний клятву, обещая оберегать церковь, быть праведным королем для своего народа, принимать и соблюдать справедливые законы, бороться с грабежами и любыми неправомерными судебными решениями. Итак, в возрасте 39 лет Вильгельм был помазан на царство, возложив на себя всю ответственность такого положения. Однако во время коронации его охрана подожгла соседние дома, приняв одобрительные возгласы людей за крики мятежников.

По утверждению Гильома де Пуатье, отражающему официальную точку зрения нормандцев, герцог унаследовал английское королевство по дарственному акту Эдуарда, подкрепленному клятвами, а затем утвердил свое законное право, завоевав страну. Его короновали с согласия и, возможно, даже по желанию английских вельмож. К тому же он был близким родственником Эдуарда. В этой версии всегда как-то с трудом уживались два противоречивых суждения — Вильгельм был и законным наследником Эдуарда, и в то же время настоящим завоевателем. Хотя лейтмотивом в книге Гильома проходит оправдание притязаний Вильгельма и утверждение, что герцог просто хотел лишить власти узурпатора, неправомерно захватившего его собственность, хронист с трудом сдерживает свое ликование по поводу завоевания Англии.

Эту двойственность можно обнаружить также и в отношении самого Вильгельма к новым владениям. После коронации он сделал некоторые шаги, достойные настоящего государя — например, утвердил в Лондоне таможенные пошлины и приказал, чтобы для купцов были открыты порты и некоторые дороги. Считается, что он принял всевозможные меры ради обеспечения благоденствия всей страны и ее церкви, и возможно, что некоторые из его законодательных актов, собранных позже вместе и получивших название «статутов», — например, те, что разрешали всем гражданам жить по законам короля Эдуарда и регулировали правовое положение англичан и французов, — относятся в основном к этому раннему периоду его правления. Первый из этих статутов гласит: «Превыше всего я желаю, чтобы во всем королевстве люди почитали Бога, чтобы вера в Христа оставалась неоскверненной и чтобы между англичанами и нормандцами сохранялись мир и чтобы они чувствовали себя в безопасности». Тем не менее если у него и были намерения реформировать английскую церковь, то он отложил их на более позднее время, решив, что в настоящий момент более выгодным политическим шагом будет поддержка епархий у него на родине. В любом случае, церковь, не подвергнувшуюся реформе, было легче разорять. Имеются сведения, что Вильгельм сам поступал по справедливости и требовал того же от своих главных сподвижников — тем более что угнетать побежденный народ слишком сильно было бы и несправедливо, и неразумно. Он осуждал всякий разбой и незаконный захват земельных владений в своем королевстве. Он издавал строгие указы, пресекавшие жестокость, насилие, разврат и пьянство в тавернах среди рыцарей и солдат, а также назначал судей, чтобы те карали преступников. При этом к нормандцам он проявлял не больше снисходительности, чем к аквитанцам или бретонцам.

Гильом де Пуатье, возмущенный политическими событиями между 1066 и 1071 гг., произносит филиппику, гневно заявляя, что англичане просто сошли с ума, раз не пали с радостью к ногам Вильгельма и не проявили любовь к своему истинному, добродетельному королю. Они должны отбросить свои предрассудки, оценить его добродетели и признать его самым великим правителем из всех, кто когда-либо у них был. Кнут Датчанин убил самых благородных сыновей Англии, чтобы обеспечить себе и своим сыновьям английский престол. Вильгельм же не желал смерти даже Гарольду, а, напротив, хотел дать ему богатства и высокий титул в государстве. Более того, герцог освободил Англию от тирана, и лучшим ответом на вполне обоснованную недоброжелательность англичан должны стать благодеяния в мудрое правление Вильгельма, которые сделают Англию великой страной. Таково было мнение нормандцев. Правда, при этом они с сожалением признавали, что Вильгельм не пользуется в королевстве популярностью. Епископы, среди которых были и иноземцы, вполне смирились с государственным переворотом, видя в нем небесную кару за грехи своего народа. Большая часть знати, которой удалось выжить, покорилась только потому, что не видела другого выхода. Тем не менее, насколько нам известно, никто особо не приветствовал завоевателя. Англичане предпочли бы правителя из своей среды, и нормандцы это понимали.

Мы можем согласиться с тем, что Вильгельм вел умеренную политику. Самым ярким доказательством является то, что он пощадил Эдгара Этелинга — претендента на престол, которого многие другие завоеватели лишили бы жизни без промедления. Однако следует учесть, в каком двусмысленном положении очутился Вильгельм, будучи одновременно и наследником, и завоевателем. Зимой 1066–67 гг. он правил страной при пассивной поддержке нескольких представителей местной знати и не обладал достаточным могуществом, чтобы осуществить полномасштабное завоевание всей страны и довести тем самым свое предприятие до конца. Образно говоря, он ехал сразу на двух норовистых лошадях и пока думал, что на двух он держится гораздо лучше, чем на каждой по отдельности, хотя они и тянули его в разные стороны. Однако нормандцы были слишком наивны, если полагали, будто английский народ, несмотря на свой горький опыт, радушно примет своего «освободителя». В глазах англичан последние события представлялись совершенно иначе: «дьяволы с огнем и мечом прошлись по земле, неся войну и опустошения»; «карающий бич Божий погубил многие тысячи наших людей и предал королевство огню и разорению»; «чего еще нам ждать, кроме ужасной гибели в этой резне, если только Господь в своей бесконечной и несказанной милости… не простит нас». Тот же самый, а возможно, и другой современник завоевания пишет: «Сколько тысяч людей пало в эти мрачные дни! Сыновей королей, эрлов, знатных мужей… держат в кандалах и цепях… Сколько человек потеряли руки и ноги от меча или от болезни, скольких лишили глаз, чтобы после выхода на волю свет земной казался им той же тюрьмой!» Последний из статутов Вильгельма гласит: «Я запрещаю, чтобы кто-либо был обезглавлен или повешен за свое злодеяние, но пусть преступника оскопят и вырвут ему глаза». Многие женщины знатного происхождения, спасаясь от домогательств нормандцев, искали приюта в монастырях. Что ж, на войне зло становится обычным делом, а во время военной оккупации насилие часто путают с правосудием. За совершенные грехи на солдат налагалась епитимья. Однако всегда должно пройти какое-то время, чтобы покоренный народ забыл о причиненных ему страданиях.

После коронации Вильгельм пробыл в Англии всего два месяца. Он обладал такими же атрибутами королевской власти, как Эдуард в 1042–43 гг. и Гарольд в 1066 г. — его признали королем самые влиятельные лица государства, у него не было вооруженных соперников, и он полновластно распоряжался королевским доменом. В одном отношении он был даже могущественнее обоих своих предшественников, так как в пользу короны были конфискованы, в качестве выморочного имущества, все земли, которые принадлежали ранее семьям противостоявших ему феодалов, в том числе роду Годвина. Вильгельма признали, подчинившись его власти, эрл Мерсийский и Нортумбрийский. Формально ему принадлежало все королевство, и в начале Вильгельм, возможно, был доволен своим положением, так как он уже привык повелевать полунезависимыми графствами и онорами у своих границ, такими как Понтье, Вексен, Беллем, Мэн и Бретань. Вполне возможно, что, если бы в Англии в целом сохранялось спокойствие, а эрлы Эдвин и Моркар снискали благорасположение короля, правление Вильгельма могло бы стать похожим на правление Кнута. Однако Вильгельм отличался от своих предшественников, в том числе и от Кнута, тем, что пользовался гораздо меньшей поддержкой англичан и своими действиями довольно быстро заставил скрытое противостояние или равнодушие перейти в активную враждебность.

Очень трудно сказать, насколько умышленно Вильгельм провоцировал недовольство англичан. Тут вполне можно впасть в одну из двух крайностей и либо считать Вильгельма циничным политиком, предложившем мир вельможам королевства, в то же время стремясь уничтожить их при удобном случае, либо думать, что он был вынужден отказаться от первоначальной благожелательности из-за интриг и заговоров своих английских вассалов. В Нормандии Вильгельм иногда навлекал на себя подозрения в том, что он намеренно преследует какую-нибудь «неугодную» семью — как в том случае, когда он передал своему сводному брату графство Мортен. Кроме того, в 1070 г. он — видимо, по заранее составленному плану — низложил английских епископов, независимо от того, насколько верно они ему служили. Однако в 1067 г. события развивались настолько стремительно, что у Вильгельма, вероятно, еще не было тщательно продуманного плана дальнейших действий, и, видимо, правы те, кто считает, что именно 1067 год предопределил дальнейший ход английской истории.

Если это так, то к Вильгельму полностью подходит пословица «Что посеешь, то и пожнешь». После коронации он в основном, видимо, стремился закрепить за собой королевский домен владения и конфискованные графства и захватить побольше добычи, чтобы вознаградить свою армию и с триумфом возвратиться на родину. Он завладел землями Гарольда (южные и юго-западные графства, а также Герефордшир), Леофвина (юго-восточные графства) и Гирта (Восточная Англия). Благодаря им Вильгельм вознаградил (или пока что пообещал вознаградить) своих самых главных соратников. Своему сводному брату Одо он отдал Кент, его сенешаль Гильом Фиц-Осборн, вероятно, получил остров Уайт, а графу Бриану, второму сыну бретонца Эдо де Пороэ, графа Пентьеврского, возможно, был обещан полуостров Корнуолл. Все остальные родственники и друзья Вильгельма, вероятно, все еще ожидали милостей. Восточную Англию или только Норфолк король пожаловал англичанину бретонского происхождения Ральфу де Гаэлю, сыну Ральфа Знаменосца, по-прежнему здравствовавшего слуги короля Эдуарда. Кроме того, Вильгельм переправил из Франции новые конные и пехотные войска, разместил их в замках и наделил их предводителей фьефами, после чего предпринял несколько военных экспедиций в глубь страны. Можно предположить, что, преследуя стратегические цели и в то же время намереваясь завладеть королевской сокровищницей, он продвинулся на запад по меньшей мере до Винчестера, однако у нас мало оснований считать, что область военной оккупации расширилась на запад от Гемпшира или намного северней Темзы. Гильом де Пуатье утверждает, что ни один француз не обогатился за счет несправедливо обобранного англичанина, и хотя его понимание справедливости является совершенно предвзятым, с формальной точки зрения он, возможно, и прав. Для защиты оккупированных территорий на время своего отсутствия Вильгельм назначил двух военачальников — Одо, епископа Байе, который обосновался в Дуврском замке и должен был оборонять южные земли, и Гильома Фиц-Осборна, епископа Винчестера, который был обязан охранять северные границы.

Вильгельм также продолжал прибирать к рукам добычу. Мы с уверенностью можем утверждать, что он захватил богатства Гарольда. Все источники сходятся на том, что он обложил всю страну налогом (гельдом), однако из-за нехватки времени и из-за того, что большая часть королевства непосредственно им не управлялась, Вильгельм, вероятно, брал все, что мог, под видом «даров», и больше всех от этого пострадала, по-видимому, церковь. Гильом де Пуатье восхищается великолепными сокровищами — вышивками и церковной утварью, — которые монастыри якобы охотно и по своей воле дарили своему новому королю, и здесь его апология Вильгельма переходит всякие границы приличия, так что у читателя возникают сомнения в ее искренности. Кроме того, в качестве заложников Вильгельм выслал из Англии очень многих влиятельных лиц: архиепископа Стиганда и нескольких аббатов, Эдгара Этелинга, эрлов Эдвина, Моркара и Вальтофа (сына Сиварда, бывшего эрла Нортумбрийского) и других представителей знати. В феврале 1067 г. в Певенси Вильгельм расплатился с наемниками, которые отправлялись домой, а затем и сам с триумфом отплыл в родное герцогство. Как уверяет Гильом де Пуатье, Вильгельм во всех отношениях превзошел Юлия Цезаря.

Новый король оставался в Нормандии до декабря. Возможно, это было самое счастливое время в его жизни. Приученный с детства к бережливости, он в течение нескольких месяцев расточал богатства. Посещая монастыри, в благодарность за победу он раздавал им награбленные сокровища. Великолепные дары он отправил и в Рим, в том числе — вместо знамени Св. Петра — флаг Гарольда, на котором золотой нитью было вышито изображение воина. Есть сведения о том, что многие церкви Франции, Аквитании, Бургундии и Оверни получили золотые и украшенные драгоценными камнями кресты, золотые чаши, кружева с золотой нитью и богатое церковное облачение. Большая часть даров, несомненно, досталась нормандским церквям, а когда Вильгельм устроил на Пасху в Фекане придворный прием, который своим присутствием удостоили иноземные гости, он просто ослепил всех непривычными богатством и пышностью. Однако наибольшее любопытство возбудили, очевидно, английские пленники — эти длинноволосые аристократы казались даже красивее девушек.

Накануне Нормандского завоевания в числе тех, кто осуждал некоторую женоподобность англичан, был Вульфстан, епископ Вустерский, монах, родившийся еще в начале XI столетия и канонизированный папой Иннокентием II в 1203 г. По словам его биографа Колмана, епископ, посетив в 1066 г. Нортумбрию вместе с Гарольдом, убеждал своего господина искоренить в королевстве безнравственность, появившуюся, по его мнению, вследствие мира и достатка. Более всего Вульфстана возмущала мода носить длинные волосы, и тем, кто отказывался стричься, он говорил, что мужчины, стыдящиеся выглядеть мужеподобно и в подражание женщинам отращивающие пышные волосы, будут и так же слабы, как женщины, когда им придется оборонять свои земли от иноземных захватчиков. Далее Колман заявляет, что это пророчество сбылось, «ибо так немощен был несчастный народ, что после первой же битвы так и не осмелился сплотиться и восстать во имя свободы, будто бы с гибелью Гарольда исчезла и вся сила страны».

Бедствие, постигшее Англию, давало богатую пищу морализаторству. Однако те, кто с осуждением говорит о пороках и вырождении нации, обычно не способны ни видеть события в исторической перспективе, ни здраво рассуждать. Длинные волосы, вероятно, носили и воины-викинги. Кроме того, сами нормандцы, оказавшись в Англии, вскоре переняли местные обычаи и подвергались не меньшему осуждению, хотя, по всей видимости, сражались ничуть не хуже. Гораздо уместнее было бы сказать, что вследствие мира, установившегося в королевстве в 1016 г., англичане отвыкли от войны, а после битвы при Гастингсе у них просто не осталось вождя, способного возглавить сопротивление. Тем не менее, хотя нормандцы и оккупировали Англию, в период между 1066 и 1071 гг. их ожидали суровые испытания, а подчас и серьезные опасности. Вильгельм был готов к мятежам, поэтому назначал эрлами и кастелянами людей, способных вселить страх в непокорное население.

В последние годы среди историков принято считать несколько неадекватными доминировавшие ранее воззрения об исключительной жестокости Нормандского завоевания. Ныне входит в моду точка зрения, будто это была всего лишь смена одной династии другой с несколькими неприятными, но временными политическими последствиями. Английское сопротивление сводится к минимуму, и даже само существование национального самосознания в ту эпоху подвергается сомнению. Спустя продолжительное время исторические перемены часто кажутся неизбежными или незначительными, однако тот, кто прочитает хроники современников тех событий, никогда не согласится с таким мнением, весьма далеким от истины. В течение нескольких лет после 1066 г. в Англии царил беспорядок. И победители, и побежденные прекрасно осознавали свою национальную принадлежность. Конечно, и в самой Англии существовали межнациональные различия, но они не идут ни в какое сравнение с разрывом между англичанами и нормандцами. Однако это вовсе не означает, что между 1066 и 1071 гг. в королевстве шла война, которую вели истинные патриоты или даже весь английский народ. Большую часть земледельцев и их работников, вероятно, мало заботило то, кто сидит на троне, а вот опустошая или забирая под постройку замка их земли, посягая на их ренту и таможенные пошлины, их можно было легко вывести из себя. Тэны, служилая знать, восприняли перемены более эмоционально, так как большинство из них были вассалами короля или эрлов. Впрочем, если их новые сеньоры поступали в точности так же, как и прежние, роптать они, вероятно, должны были не слишком долго. В любопытном положении оказались аббаты и, особенно, епископы. Хранители островной культурной традиции, они часто были сторонниками реформы и, возможно, иногда ожидали ее проведения от нормандцев. Иноземные епископы, по-видимому, приветствовали перемены, так как были приучены подчиняться мирской власти, невзирая на лица. Что касается эрлов и представителей высшей знати, то они либо погибли, либо утратили свои позиции. В такой ситуации и речи быть не могло о какой-либо сплоченной борьбе с захватчиками. Однако там, где новая власть проявляла излишнюю жесткость, не могли не возникнуть сопротивление и мятежи в местных масштабах, да и заложники знатного происхождения, несомненно, имели возможность устраивать заговоры. В конце концов, лишенные собственности и недовольные своим положением люди неминуемо искали помощи за пределами своей страны.

С опустошениями и грабежами, последовавшими за битвой при Гастингсе, возможно, вскоре бы смирились как с неизбежными последствиями войны, если бы Вильгельм не покинул свое королевство так быстро, да еще и на столь долгий срок. Он задержался в Нормандии более чем на девять месяцев и, вероятно, остался бы еще на зиму — что составило бы уже целый год, — если бы не тревожные вести из Англии. Такое долгое отсутствие, безусловно, дает ключ к пониманию занятой Вильгельмом в то время позиции. Так как в Нормандии его присутствие не требовалось — в герцогстве царил мир, и никакая опасность ему не угрожала, — то выходит, что Вильгельм относился к Англии точно так же, как к Мэну — владению, находиться в котором после его приобретения требовалось лишь в неспокойное время. В связи с этим напрашивается вывод, что если бы в Англии сохранялся мир и ее жители по-прежнему обеспечивали королевской казне доходы по всем статьям, то короля здесь видели бы крайне редко. Кроме того, приходится признать, что Вильгельма обманула легкость, с которой он с самого начала добился в Англии таких успехов. В любом случае, избавив англичан от страха, который внушало его присутствие, и доверив дела правления своим ставленникам, он способствовал возникновению такой ситуации, которая в дальнейшем потребовала его неотлучного пребывания в стране в течение 4 лет и полностью изменила саму сущность Нормандского завоевания.

По словам Ордерика Виталия, комментирующего в данном случае записи Гильома де Пуатье, заместители Вильгельма — Одо и Гильом Фиц-Осборн, — как и их войска, не следовали указам короля и в его отсутствие нарушали все законы и установления. Кастеляны угнетали поборами и несправедливо оскорбляли и богатых, и бедных. Военачальники отличались крайней жестокостью и отказывались выслушивать жалобы угнетенных и выносить справедливые решения; при этом они не только покрывали солдат, занимавшихся разбоем и насиловавших женщин, но еще и наказывали тех пострадавших, которые имели глупость пожаловаться. Жителям Кента, к которым, по общему мнению, среди всех англичан менее всего было приложимо наименование варваров, пришлось обратиться за помощью к Евстафию Булонскому, чтобы тот вторгся в страну и избавил их от Одо. Граф, поссорившийся когда-то с Вильгельмом, предположительно по поводу своего вознаграждения, попытался взять Дувр, однако его поход, хоть англичане его и поддержали, закончился полным провалом. 6 декабря 1067 г. Вильгельм был вынужден вернуться в Англию, взяв с собой подкрепление, в том числе и воинов Рожера Монтгомери. Лестью, похвалами и даже одним своим присутствием он отчасти умерил общее негодование. Его жена, носившая под сердцем будущего короля Генриха I, прибыла к нему накануне Троицына дня в 1068 г., после чего архиепископ Эльдред короновал ее в Вестминстере. Матильда оставалась в Англии до рождения сына, а в следующем году снова вернулась на родину.

Если мы правильно поняли позицию Вильгельма, в 1068 г. его единственным намерением было устранить беспорядки в Англии, с которыми с трудом справлялись его заместители, и провести несколько военных операций, чтобы навести страх на все королевство. Возможно, он так и не понял, что же произошло, — при отсутствии всеми признанного или пользующегося популярностью короля политическое единство Англии, будучи и без того непрочным, в конце концов просто исчезло, а во многих отдаленных областях и районах набирала силу анархия. Юго-западный полуостров, бывший некогда частью графских владений Гарольда, стал убежищем для женщин из его рода и его незаконнорожденных детей, однако среди них не было никого, кто уже раньше выступал в роли предводителя или же мог бы им стать, и, по-видимому, здесь смирились с судьбой и равнодушно ждали, что будет дальше. Восточной Англией, вероятно, успешно управляли епископ Этельмер, брат Стиганда, а также Ральф Знаменосец и Ральф де Гаэль. В Мерсии эрла не было, но, по крайней мере, в делах западной ее части Вильгельм полагался, видимо, на Этельвига, аббата Ившемского, и Вульфстана, епископа Вустерского. В плачевном состоянии находились земли на границе с Уэльсом. Вряд ли Гильом Фиц-Осборн мог найти достаточно времени на управление Герефордом; нам ничего не известно и о деятельности местного епископа; но мы знаем, что вустерский тэн Эдрик Дикий тогда вел локальную войну против Ричарда Фиц-Скроба и других нормандцев, обосновавшихся в Герефордшире еще в правление Эдуарда, и сумел заручиться поддержкой валлийских князей.

Особый случай представляла собой Нортумбрия. Ее жители помнили свою прежнюю независимость, а также норвежских правителей Йорка и гордились тем, что в 1065 г. им удалось успешно изгнать эрла Тостига. В общем, это графство, отличавшееся по своему национальному составу и общественному устройству от остальных земель королевства, полностью откололось от остальной Англии. Тот факт, что Вильгельм держал эрла Моркара и несколько других представителей нортумбрийской знати в заложниках, не имел большого значения. Моркар не был уроженцем этой области, зато здесь было много потомков эрлов, раньше управлявших ею, а также полно знатных храбрецов, охотно готовых сражаться. Более того, нортумбрийцы могли призвать на помощь королей двух других держав — Шотландии и Дании. Первый из них с радостью бы расширил свое королевство до реки Хамбер, а второй сам имел притязания на трон Эдуарда. К тому же они оба были не такими уж чужеземцами по сравнению с Вильгельмом. Противопоставить такой военной угрозе новый король мог только влияние архиепископа Эльдреда Йоркского, проведшего большую часть жизни на юге Англии, и отвагу некоторых солдат удачи — и из Нортумбрии, и чужестранцев, — предлагавших Вильгельму вмешаться в ситуацию, представляя его интересы. Управление северными землями было доверено Копсигу, бывшему представителю эрла Тостига в Нортумбрии, который встал на сторону Вильгельма и снискал его расположение. Правда, в марте 1067 г. — или, возможно, в 1068 г. — он был убит.

Тем не менее такая ситуация не могла устрашить типичного государя XI в. Этельред управлял Англией в похожих условиях, а у Вильгельма в Нормандии дела когда-то обстояли и хуже. У англичан не было ни общей согласованной цели, ни признанного лидера, ни замков. Их единственными укреплениями были окруженные крепостными стенами города и местечки, тогда как Вильгельм обладал надежным плацдармом, профессиональной армией и, кроме того, непреклонной решимостью сломить любое противостояние. Борьба, начавшаяся в 1068 г., длилась фактически беспрерывно вплоть до 1071 г. Представители английской знати предавали Вильгельма один за другим. В свою очередь, бунтовали разные области. Однако именно такая разбросанность и прерывистый характер мятежей позволили Вильгельму разрядить напряженность. По мере того как росла волна возмущения, король задействовал несколько армий — свою собственную, а также войска самых надежных родственников и друзей — главным образом, Одо Байеского, Гильома Фиц-Осборна и Бриана Бретонского. Эти военачальники располагали личными дружинами и вассалами, но в качестве рядового состава использовали наемников. Из-за длительности кампании и неблагоприятных обстоятельств эти войска трудно было постоянно держать в одном месте, и их ряды, по-видимому, достаточно быстро поредели. Кроме того, возникла проблема рассредоточенности вооруженных сил, так как в ходе войны Вильгельм соорудил по всей Англии множество крепостей, в каждой из которых требовалось оставлять отдельный гарнизон. При любой возможности Вильгельм призывал на службу англичан, обязанных исполнять воинскую повинность, и они оказались весьма полезны в борьбе с мятежниками, особенно в южных областях. Однако для того чтобы окупить военные затраты, Вильгельму приходилось облагать страну тяжелыми налогами и захватывать добычу, и, несомненно, эти поборы и грабежи вызывали еще большие волнения.

В начале 1068 г. Вильгельм подчинил себе юго-запад. Выполнить его требования покориться отказался только Эксетер, жители которого решили, очевидно, создать оборонительный союз городов. Когда Вильгельм явился со своим войском к городу, его население разделилось по вопросу дальнейшего плана действий. Высокопоставленные лица предложили сдаться и выдали заложников, в то время как большинство горожан объявили о своем несогласии с подобными действиями, закрыв ворота. Тогда на виду у всего города Вильгельм приказал ослепить одного из заложников, и после восемнадцати дней осады, во время которой солдаты пытались сделать подкоп под городские стены, Эксетер был вынужден капитулировать. Вильгельм запретил солдатам заниматься грабежом, не допустил никакого насилия и даже не покарал жителей. Он только потребовал, чтобы в пределах города была возведена крепость, в которой разместился бы его гарнизон. После этого он объехал земли Корнуолла, чтобы оценить ситуацию, и на Пасху вернулся в Винчестер. Семья Гарольда вынуждена была отправиться в изгнание, и впоследствии вернуться попытались только его сыновья.

К лету восстание охватило Мерсию и Нортумбрию. Эрлы Эдвин и Моркар покинули Вильгельма и примкнули к валлийцам, однако когда король построил замок в Уорике и доверил его Анри де Бомону, эрлы снова покорились и получили прощение. Более важным событием для Вильгельма оказалось бегство в Шотландию Эдгара Этелинга с матерью и двумя сестрами. Их принял король Малькольм III, впоследствии женившийся на Маргарите — возможно, в 1069 г. После захвата Йорка нортумбрийцами Вильгельм выступил против них в поход. Он укрепил Ноттингем, доверив крепость Гильому Певерелю, а затем вторгся в Йорк, где также построил замок. Этельвин, епископ Даремский, решил сдаться и, став посредником между Вильгельмом и шотландским королем, сумел предотвратить вооруженное вмешательство последнего. В это же время или чуть позже Вильгельм пожаловал графство Дарем фламандскому рыцарю Роберту де Комину и повернул на юг, по пути заложив крепости в Линкольне, Хантингдоне и Кембридже. Между тем сыновья Гарольда, нашедшие приют в Ирландии, напали на Бристоль и Сомерсет. Однако в Англии их посчитали просто пиратами, и местным отрядам удалось их отбить. Из-за событий этого года некоторые нормандцы пали духом. По словам Ордерика Виталия, жены нормандских воинов, которые остались дома, побоявшись отправиться с ними в Англию, требовали возвращения своих мужей. Впрочем, ситуация была такова, что равным образом не устраивала ни английских, ни нормандских женщин. Вильгельм предлагал недовольным солдатам богатые поместья, обещая, что они получат земли еще лучше после покорения всей Англии, а его верные соратники взывали к их чести. Несмотря на это, очень многие дезертировали из армии, в том числе, по некоторым данным, и Гуго де Гранмениль, сражавшийся при Гастингсе, а затем управлявший областью Винчестера. Таким образом, Вильгельму пришлось набрать еще наемных солдат, пообещав им еще более крупное вознаграждение.

1069 год начался с того, что в Дареме вместе со своими людьми был убит Роберт де Комин, а в Йорке — кастелян Роберт Фиц-Ричард. Затем из Шотландии явился Эдгар Этелинг — собрав под своим знаменем предводителей нортумбрийцев и встретив теплый прием в Йорке, он напал на королевские замки. Гильом Мале, местный военачальник, оказался в большой опасности, однако еще до Пасхи Вильгельм снова заставил Эдгара уйти, разорил город и оставил его на своего заместителя, преданного Гильома Фиц-Осборна. Летом в Северный Девон вторглись — на этот раз, вероятно, с более крупным флотом — сыновья Гарольда, однако их разбил граф Бриан. Беспокойство нормандцам причинил также ряд локальных мятежей на западе. Жители Дорсета и Сомерсета напали на замок Роберта Мортенского в Монтакуте, однако их усмирил Жоффруа, епископ Кутанский. Честерцы и валлийцы атаковали Шрусбери — поддержку им оказали жители городов графства Шропшир и Эдрик Дикий. Эксетер, оборонять который вновь осталось только его население, подвергся нападению мятежников из Девона и Корнуолла. Для подавления этих восстаний король отправил своих военачальников — Вильгельма Фиц-Осборна с севера и графа Бриана с юго-запада. Они обнаружили, что враг сжег Шрусбери дотла и уже покинул его, но у Эксетера им удалось нанести противнику серьезный удар.

Осенью в ситуацию вмешался новый претендент на престол — датский конунг Свейн Эстридсен. Сын сестры Кнута и дальний родственник покойного короля Гарольда и королевы Эдит, вдовы Эдуарда, он заявлял, что Эдуард завещал трон именно ему. Действуя не так быстро, как Вильгельм, он подготовил к этому времени для похода войско, в которое входили отряды из Польши, Фризии, Саксонии и даже Левтиции (возможно, Лаузица), приплывшие, как утверждали, на кораблях числом до трехсот, и которым командовали его брат Осборн — принц, изгнанный из Англии в 1049 г., — и двое его сыновей. Кроме того, армию сопровождали епископы. Эта экспедиция, вероятно, не отличалась таким размахом, как кампания Вильгельма три года назад, но, безусловно, была вполне сравнима с ней по масштабам. Опустошая прибрежные земли, захватчики проплыли вдоль побережья от Дувра до Хамбера, где к ним присоединился Эдгар и другие представители английской знати. Объединенные войска овладели крепостями в Йорке и уничтожили или захватили в плен воинов гарнизона (среди которых был и Гильом Мале), а город вновь был предан огню. Во время боев погиб старый архиепископ Эльдред. Та Англия, которую он знал, была превращена в руины. Когда Вильгельм в очередной раз выступил на север, датчане отошли к берегам Хамбера, а предводители англичан опять отступили. В отличие от захватчиков, явившихся сюда в 1066 г., — Харальда Сурового, Тостига, а потом и Вильгельма, — Осборн и Эдгар боялись решающей битвы. Правитель часто может позволить себе избегать генеральных сражений, претендент же должен делать это крайне редко. Эта нерешительность, а возможно, и трусость союзников делала честь военной репутации Вильгельма и означала, что, если он не совершит ошибку, победа достанется именно ему.

Так как датчане прятались среди притоков Хамбера, король не мог до них добраться. Однако в ответ он стал систематически опустошать окрестности, мешая им запастись провизией и лишая мужества английских союзников. Он вошел в Линдсей, а затем направился в Йорк, поручив своему брату Роберту Мортенскому и Роберту, графу д'Э, приблизиться к врагу и наблюдать за ним. На переправе через реку Эйр у городка Понтефракт мятежники задержали короля на три недели, но, в конце концов, ему удалось добраться до Йорка. Он решил остаться и уничтожить северных повстанцев раз и навсегда. Сначала Вильгельм приказал доставить из Винчестера на Рождество королевские регалии, а после праздника начал зимнюю кампанию в крайне тяжелой местности и в наиболее суровых погодных условиях. В январе 1070 г. Вильгельм прошел на север до реки Тис, разоряя окрестные земли, и принудил покориться эрлов Вальтофа и Госпатрика — двух наиболее влиятельных английских предводителей. Затем он сделал марш-бросок еще дальше на север, к городу Хексем на реке Тайн, и снова вернулся в Йорк. Не собираясь останавливаться на достигнутом, он решил напасть на честерцев и валлийцев. В разгар зимы Вильгельм перешел через Пеннинские горы. Часто приходилось идти пешком, и многие наемники из Бретани, Анжу и Мэна взбунтовались, жалуясь, что король требует от них невозможного, и дезертировали. Однако Вильгельм все же достиг Честера, где построил крепость, и опустошил Мерсию. В случае победы он пообещал своим воинам отдых после таких трудов и дал им понять, что вознаграждение можно получить только в результате тяжелой работы. Прибыв перед Пасхой в Солсбери, Вильгельм выплатил своим верным солдатам жалованье и поблагодарил их, а мятежников и дезертиров приказал покарать, заключив их под стражу на сорок дней. Теперь король считал, что благодаря своим усилиям он подорвал сопротивление в Англии. Нортумбрия была разорена и страдала от неизбежного голода и чумы. Прибывшие на кораблях датчане были обескуражены, а английские повстанцы совершенно упали духом. В 1070 г. нормандцам подчинился Эдрик Дикий. Есть письменные свидетельства, что в феврале Вильгельм разграбил все английские монастыри. По всей видимости, собрать налоги и ренты было трудно, а военные расходы короля оказались немалыми.

Несомненно, перелом в борьбе уже произошел, но война отнюдь не закончилась. Весной 1070 г. конунг Свейн, присоединившись к своему флоту на Хамбере, решил вторгнуться в Восточную Англию. До сих пор здесь все было спокойно, но на Пасху Вильгельм сместил архиепископа Стиганда и епископа Этельмера, которые, возможно, были самыми крупными землевладельцами в данной области. Датчане вновь встретили радушный прием местного населения, и Свейн отрядил армию под командованием своего брата в Или. В этом городе находились сокровища аббатства Питерборо, которые, не желая, чтобы они достались какому-нибудь нормандскому аббату, вывез оттуда местный тэн Гервард Бдительный. Вероятно, к этому времени Свейн вслед за своим братом убедился в том, что Вильгельм слишком упрочил свое положение, чтобы его можно было вытеснить из страны, поэтому единственной целью конунга стал грабеж. Вильгельм предложил ему беспрепятственно отправиться домой вместе с сокровищами Питерборо, однако после отплытия флот Свейна попал в сильный осенний шторм — корабли были разбросаны, а значительная часть добычи потеряна.

Или остался во владении Герварда, а в 1071 г., когда уже исчезла всякая надежда на успех восстания, эрлы Эдвин и Моркар спаслись бегством, покинув двор Вильгельма и став на дорогу, которая в итоге привела их к бесславной гибели. Как бы мы ни рассматривали события между 1066 и 1072 гг., очевидно, что поведение этих эрлов приносило только вред. По своему происхождению и социальному статусу они должны были возглавить английскую знать после уничтожения династии Годвина, но вот в качестве примера для подражания они не годятся — из-за того, что не смогли ни оказать смелого и решительного вооруженного сопротивления, ни признать с честью свою полную капитуляцию, — и поэтому именно на них следует возложить большую часть ответственности за печальную участь их графств и всей страны. В 1071 г. они, вероятно, намеревались бежать в Шотландию, однако Моркар свернул с дороги и направился в Или, а Эдвина убил один из его людей. В Или, из Питерборо, сбежал также епископ Этельвин Даремский, а остров среди болот на востоке страны стал последним убежищем для мятежников и других англичан, объявленных вне закона. Окружив этот район и с суши, и с моря, Вильгельм взял в плен многих людей, в том числе Этельвина и Моркара. Предводителей заключили в тюрьму, менее влиятельных лиц изувечили и отпустили на свободу, однако Герварда и его людей среди них не было — преступник сбежал, оставив по себе только легенды.

В конце концов Вильгельму удалось покорить все английское королевство. В 1072 г. он отправился в военно-морскую экспедицию против Шотландии. Любопытно отметить, что в его армии теперь служил Эдрик Дикий. Достигнув города Абернети на реке Тей, король вынудил покориться Малькольма, который принес ему оммаж и выдал заложников. Эдгар Этелинг был вынужден бежать из Шотландии во Фландрию. Битва при Гастингсе, которая совсем не была такой уж масштабной, навсегда запомнилась потомкам, а вот шестилетней войне, последовавшей после нее, временами не придают должного значения. Если при Гастингсе Вильгельм доказал свою решительность и отвагу, то последующие кампании убеждают нас в том, что он обладал всеми важнейшими качествами военачальника — твердостью, хладнокровием, терпением, чутьем, позволявшим ему безошибочно определять центры возможных беспорядков, храбростью, с которой он на свой страх и риск вторгался в мятежные области, и — главное — властью, заставлявшей его солдат воевать в сложнейших условиях. О политических способностях Вильгельма по этим событиям судить почти невозможно, так как мы точно не знаем, в чем именно заключалась его политика. Если он был убежден, что английская знать только делает вид, что подчиняется ему, и осознанно играл с ними в «кошки-мышки», то в этой рискованной игре победу он одержал дорогой ценой. Однако если он хотел лишь править в Англии подобно своим предшественникам, то в политических качествах Вильгельма следует очень сильно сомневаться, так как для этой цели его правление было слишком суровым. К 1072 г. Вильгельм полностью завоевал королевство. Ранее такое завоевание изнутри осуществили сын и внуки короля Альфреда, что на некоторое время значительно укрепило королевскую власть. Теперь подобное деяние повторил герцог Нормандский, однако ценой огромных человеческих жертв и масштабных разрушений он вписал в историю королевства еще более важную страницу.

После того как Вильгельм завоевал Мэн, нормандцы не стали заселять графство, а когда герцог притязал на сюзеренитет над Бретанью, он совершенно не думал о захвате ее земель. В равной степени можно сказать, что если бы Вильгельм занял трон Эдуарда мирным путем, то — по крайней мере, на первых порах — он получил бы только королевский домен — кстати, до 1066 г. он вел переговоры с английскими эрлами именно об этом. Однако Вильгельм захватил престол силой оружия, конфисковав при этом графские владения и поместья Гарольда и его родственников, а также собственность других феодалов, оказавших ему сопротивление, и уничтожив к 1072 г. большинство других крупных держателей имений. В 1066 г. Вильгельм и его соратники знали, что в случае поражения Гарольда их добычей станет земля, но то, что они почти полностью истребят феодальную верхушку Англии, было, вероятно, за пределами их мечтаний.

Положение в Англии было таково, что король, церковь и светская знать обладали поместьями, с которых они, главным образом, получали ренту, выплачиваемую управляющими, откупщиками или арендаторами. Эти держатели имений собирали для сеньора ренту и пошлины с населения местечек, деревень и других земледельческих хозяйств — нормандцы называли их манорами, — естественно, не без выгоды для себя. У сеньора были еще субарендаторы — вассалы, которые несли феодальную службу, а иногда, вместо или помимо этого, выплачивали ренту за поместья. Договоры между сеньором и его субарендаторами, арендаторами, откупщиками и управляющими носили индивидуальный характер и значительно различались во многих деталях, но заключали их в основном для того, чтобы обеспечить доход и исполнение повинностей. Эта феодальная надстройка исчезла вместе с английской аристократией, и на смену ей пришла новая система ленов, введенная Вильгельмом. У нас нет свидетельств того, что нормандские крестьяне также пересекли Ла-Манш, поэтому заселение нормандцами Англии следует считать аналогичным тому, что произошло в Апулии и Сицилии или при более поздней колонизации англичанами Ирландии, т. е. мы имеем здесь дело с чужеземными землевладельцами, которые стали управлять коренным населением.

Себе Вильгельм оставил довольно крупную земельную собственность, составлявшую, возможно, пятую часть посевной площади Англии. По «Книге Страшного суда», представляющей собой перепись английских земель к югу от рек Рибл и Тис, земли короля (terra regis) имеются в каждом центральном графстве, кроме Шропшира и Честера. Таким образом, Вильгельм обеспечил английскую монархию новым постоянным доходом и восстановил положение в стране, ухудшившееся еще со времен короля Эдгара^{12}. Из-за того, что в средние века от каждого нового короля требовали даров и пожалований, королевские имения обычно быстро уменьшались, а увеличивались они лишь со сменой династии (за счет личных владений пришедшего к власти рода) или посредством, так сказать, внутренних завоеваний — истребления крупных держателей земли каким-нибудь безжалостным королем. Вильгельм обогатил и себя, и монархию. Он наделил крупными поместьями достаточно узкий круг лиц. Очень хорошо он вознаградил своих старых соратников и тех, кто в значительной степени тем или иным образом способствовал завоеванию Англии. Это были его сводные братья, некоторые из его вассалов-нормандцев, фаворитов и верных товарищей, такие как Жоффруа, епископ Кутанский, Гильом Фиц-Осборн, Рожер Монтгомери, Гильом де Варенн, Гуго Авраншский, Ричард Фиц-Жильбер, а также несколько феодалов равного с ним общественного положения, большинство из которых состояло с ним в родстве, такие как графы Алан Рыжий и Бриан Бретонский, Евстафий Булонский, Роберт д'Э и Гильом д'Эвре. Кроме того, именно их Вильгельм в основном назначал военачальниками при ведении различных операций. Феодами обеспечили также массу людей не столь высокого происхождения: военных командиров низших чинов, кастелянов, некоторых воинов — в особенности имевших дело с военной техникой, т. е. арбалетчиков и саперов, — и личных слуг — экономов, управляющих, поваров, лекарей, брадобреев, лесничих, егерей, плотников и т. д. Наград от короля и его главных бенефициариев ожидало достаточно приличное количество материально зависимых от них людей, но никаких особых трудностей здесь не возникало, так как их требования можно было легко удовлетворить.

Главные ленные пожалования проводились постепенно в период между 1066 и 1072 гг. Из-за отсутствия статистических данных и стремления в любом случае остаться в выгоде у Вильгельма не могло быть генерального плана действий, но тем не менее ему все же удалось разрушить английские порядки и насадить нормандские. Вместо крупных пограничных графств он создал небольшие графства-марки. Кольцо, идущее по границам Нормандии и составленное из графств Понтье, Омаль, Вексен, Эвре, Беллем и Мортен, нашло в Англии отражение в виде аналогичной системы графств Кент, Корнуолл, Герефорд, Шрусбери, Честер, Нортумберленд, Ричмонд и Норфолк. Вильгельм пожаловал эти фьефы самым преданным соратникам. На первом этапе Одо Байеский получил Кент, граф Бриан Бретонский — Корнуолл, Гильом Фиц-Осборн — остров Уайт и Герефорд. Около 1071 г. Рожер Монтгомери, владевший Арундельским замком и городком Чичестером, стал эрлом Шрусберийским. В начале 1070 г. титул эрла был пожалован фламандцу Гербоду, ранее получившему значительную часть Мерсии и город Честер, однако он отказался от этой хлопотной должности, и в 1071 г. эрлом Честерским вместо него стал нормандский барон Гуго Авраншский. Что касается Алана Рыжего, графа Бретонского, брата Бриана, то не позже 1086 г. в его владение перешел Ричмонд, а его преемниками стали по очереди два других его брата, причем сын последнего из них получил титул эрла не позднее 1136 г. Нортумберленд и Норфолк, созданные на землях бывших Нортумбрии и Восточной Англии, остались во власти местных феодалов: в Норфолке англичанин бретонского происхождения Ральф де Гаэль сменил Гирта, а эрлом Нортумберлендским в 1072 г., после ряда неудачных назначений, стал Вальтоф, эрл Хантингдонский и Норттгемптонский, сын служившего еще Кнуту эрла Сиварда, впоследствии женившийся на племяннице Вильгельма Юдифи. В 1075 г. оба вышеупомянутых эрла и, возможно, Бриан Корнуоллский были подвергнуты опале. Очевидно, в Норфолке должность так и осталась вакантной, а вот с Нортумбрией, где происходили волнения и существовала угроза со стороны Шотландии, Вильгельму пришлось помучиться. Сначала он назначил туда лотарингца Вальхерия, нового епископа Даремского. После убийства Вальхерия в 1080 г. позволение испытать себя в той же должности получил нормандский рыцарь Обри. Когда же и он быстро сдался, добиться успехов там, где не повезло другим, сумел Роберт Маубрейский, племянник епископа Кутанского.

Вильгельм намеренно сделал так, чтобы в руках владельцев новых пограничных оноров были сосредоточены крупные земельные владения. Каждый такой эрл или сеньор был обычно крупнейшим землевладельцем в одном из центральных графств и иногда чуть ли не единоличным королевским держателем. В других областях Вильгельм, как правило, жаловал новому бенефициарию земли одного или нескольких прежних владельцев-англичан, так что сеньоры пограничных территорий обладали подобными имениями и в других частях королевства. В результате такого распределения появились феодалы с фьефами, разбросанными по всей стране. Такую систему иногда считали неудобной, однако она закрепилась и лишь все более совершенствовалась благодаря обмену землями или субарендаторству феодальных владений.

Если мы обратимся к «Книге Страшного суда», дающей список главных держателей земли, т. е. тех, кто получил свои феоды непосредственно от короля, в каждом центральном графстве, то мы сможем насчитать около 300 светских владельцев. Это те, кого Вильгельм вознаградил до 1086 г. Обширные владения были лишь у избранных — наиболее приближенных к королю лиц. Их можно разделить на две основные группы — те, кто получил пэрское имение, и все остальные. Всего чуть больше сотни этих феодов были впоследствии признаны баронствами, а их владельцы — баронами короны; другие же принадлежали дворянам менее высокого ранга.

У каждого барона, получившего феоды от Вильгельма, были родственники, друзья и сторонники, ожидавшие вознаграждения, а некоторые из этих материально зависимых лиц, в свою очередь являясь сеньорами со своими вассалами, сосредотачивали в своих руках обширные владения. В «Книге Страшного суда» приводятся имена главных держателей земли и их непосредственных вассалов из каждого графства. Вполне возможно, что здесь записаны имена большинства иноземцев, получивших земельные пожалования. Однако сосчитать субарендаторов чрезвычайно трудно, так как у многих из них были очень распространенные имена, но не было фамилий; поэтому одного человека, получившего земли от нескольких сеньоров в одном единственном графстве, а также земли от того же самого или других сеньоров в нескольких графствах, вполне могли внести в список несколько раз.

Чтобы получить некоторое представление о том, кто завладел английскими землями, рассмотрим одно из центральных графств. В качестве примера может послужить Девоншир — крупное графство, которое быстро покорилось захватчикам и не подверглось разорению; кроме того, оно являлось частью графских владений Гарольда, поэтому, несмотря на смену хозяев во всех крупных имениях, сама структура, судя по всему, осталась неизменной. Итак, в записях об этом графстве перечисляется 53 главных держателя земли. Менее половины из них являлись баронами, а остальные — духовными лицами, тэнами и сержантами^{13}. Восемь наиболее влиятельных баронов — например, Гуго Авраншский, эрл Честерский, его будущий зять Гильом д'Э, второй сын Роберта, графа д'Э, и Ричард Фиц-Жильбер (граф Брионнский), сеньор Клера (в Суффолке), — обладали в Девоне лишь небольшими земельными участками. Другие же имели в этом графстве обширные поместья, но основные земли этих баронов были не в Девоне — тут можно упомянуть, например, Жоффруа Маубрейского, епископа Кутанского, Роберта, графа Мортенского, Гильома Фалезского и Готье де Дуэ. Только у нескольких феодалов главные поместья находились в Девоне — среди них были Балдуин Фиц-Жильбер, шериф Девона и брат Ричарда Фиц-Жильбера, Гильом Капра, Роберт д'Омаль и бретонец Жюэль де Тотн. Фактически землями в графстве владело не больше пятнадцати человек, имевших вес не только в Девоншире, но и во всей стране, и только двое из них — Жоффруа Кутанский и Роберт Мортенский — принадлежали к числу самых высокопоставленных сановников королевства. Большинство из них часто находилось за пределами графства, и вполне вероятно, что самым могущественным и влиятельным лицом здесь являлся шериф (виконт) Балдуин, родственник короля.

Количество иноземных субарендаторов в этих баронских поместьях составляет примерно 140 человек — явно кого-то из них посчитали дважды. Пожалования землей повсюду значительно отличались друг от друга. Некоторые крупные феодалы, такие как эрл Гуго, вообще не отдавали никому ни одного из своих небольших поместий в Девоне. Епископ Кутанский и граф Мортенский передали свои имения одному крупному держателю-вассалу и нескольким мелким (9 и 14 соответственно). Шериф Балдуин почти поровну распределил феоды между 24 вассалами. Также можно отметить, что почти во всех поместьях в числе держателей, являвшихся одновременно вассалами и сеньорами, были англичане, сохранившие владения еще со времени правления Эдуарда или же получившие феоды сравнительно недавно.

Сделать приблизительный подсчет иноземцев, поселившихся в Англии с 1066 по 1086 г., на основе данных «Книги Страшного суда» крайне тяжело. Иноземцев, получивших пожалование английскими землями, было, вероятно, примерно полторы тысячи. Следовательно, их общий приток составлял, возможно, от 5 до 10 тыс. мужчин и женщин. Может быть, эти цифры занижены, так как следует помнить о том, что эти поселенцы, если не считать иноземных священнослужителей, горожан и купцов, были в основном людьми высокого происхождения — преимущественно дворянами, которые привезли с собой вассалов, слуг и челядь. Общее население страны на то время оценивают в пределах 1–2 млн человек, однако в результате Нормандского завоевания это число наверняка на какое-то время сократилось, ведь новые поселенцы вряд ли могли возместить людские потери англичан, понесенные вследствие сражений, голода и болезней.

Король щедро раздавал своим приближенным фьефы, а те в свою очередь наделяли землей своих людей. Каждому предоставлялась возможность получать с поместий доходы благодаря ренте, повинностям и юридическим полномочиям — в общем, всем правам, которыми обладали прежние сеньоры. Традиционной стоимостью земли (в «Книге Страшного суда» — «valuit»^{14}) была сумма, которую управляющие, арендаторы и откупщики обычно выплачивали эконому сеньора. Из-за опустошений, причиненных в 1065–71 гг., пошлины не всегда можно было собрать в полном объеме, поэтому фактическая стоимость (в переписи — «valet»^{15}) могла быть ниже. С другой стороны, часто были и такие землевладельцы, которые могли взимать просто грабительскую арендную плату, иногда даже постоянно повышая ее. Если мы рассмотрим обстоятельства, при которых жаловались имения, то мы должны будем признать, что их раздача во многом напоминала лотерею. Перечисляя некоторых крупнейших бенефициариев, Ордерик Виталий, из-за своего англо-нормандского происхождения относившийся ко всему этому двойственно, отмечает, что Вильгельм из самых ничтожных нормандских солдат сделал «трибунов» и «центурионов». С другой стороны, в драматическом описании событий 1075 г. тот же самый летописец вкладывает в уста мятежных графов полные горечи слова о том, что Вильгельм не вознаградил надлежащим образом тех, кто помог ему осуществить завоевание; что этот неблагодарный человек обманул тех, кто проливал свою кровь у него на службе; и что раненым ветеранам он дал неплодородные и опустошенные войной участки, а после того как они восстанавливали эти земли, иногда даже забирал их обратно. Хотя эти обвинения и противоречивы, но они показывают следующее: среди тех, кто верил, что у них есть право на получение награды, вероятно, были и завистники, и недовольные.

Как мы видим, в стране существовала напряженность, но она не затрагивала саму устоявшуюся экономическую систему, сохранявшую стабильность. Свидетельств того, что новые сеньоры проводили коренные преобразования, у нас нет. Поначалу, конечно, был распространен произвол: землевладельцев изгоняли, чтобы отдать их феоды новоприбывшим или же чтобы построить на этих участках усадьбы или замки; помимо этого, можно отметить случаи посягательств на чужие поместья, неправильного понимания староанглийских принципов феодального землевладения, а также нерадивости и грубости со стороны чужаков, неуверенных в своих правах и часто презиравших местное население. Однако, устроившись на новом месте, эти держатели земли не имели особых причин нарушать порядки, перенятые от англичан. Они стали богаче, чем когда-либо; обладатели крупных поместий большей частью не жили в своих новых владениях; и, кроме того, в самом начале у них, вероятно, не было ни желания, ни времени, ни знаний для того, чтобы вмешиваться в хозяйственные дела. Любой из них мог потребовать от своих откупщиков и управляющих, чтобы они предоставили рабочую силу для постройки замка или усадьбы, или назначить более высокую ренту. Однако только самые непреклонные и безжалостные могли упорствовать в своих требованиях, если им говорили, что земля не может дать больше, или если они наталкивались на пассивное сопротивление жителей деревень. После всех подобных беспокойств сельские общины, имевшие своего священника и судью, и небольшие деревушки во многом продолжали жить так же, как и раньше, соблюдая прежние обычаи. Вильгельм — возможно, под влиянием нормандских священнослужителей — не приветствовал систему рабского труда, и после завоевания статус раба в поместьях постепенно исчез. Однако в 1086 г. рабов в Англии было еще очень много.

Итак, нижний уровень экономической системы королевства характеризовался значительной преемственностью. Однако сословие землевладельцев, как мы видим, подверглось немалым изменениям. По подсчетам, сделанным согласно переписи «Книги Страшного суда», в 1086 г. примерно пятую часть английских земель составляли королевские владения, четверть принадлежала церкви и половина находилась в руках главных держателей королевских земель. Что касается английских землевладельцев, которые занимали низшую ступень на общественной лестнице, то их очень часто лишали владений. Представляется немыслимым, что эта стремительная и масштабная замена англо-датской знати французской аристократией не привела к социальным, правовым и экономическим переменам, однако из-за отсутствия точных сведений этот вопрос так и остается противоречивым и неясным.

Можно с уверенностью сказать, что новые правители — главным образом, король и его бароны — отдавали вассалам поместья в качестве ленных владений, а те в свою очередь исполняли феодальные повинности, приносили оммаж, а также обязывались нести различную службу. У нас нет необходимости подробно заниматься проблемой преемственности англосаксонских порядков. «Книга Страшного суда» дает ясное представление о том, что принципы землевладения Старой Англии обычно без труда можно было описать с помощью нормандских феодальных понятий, и очевидно, что новая система довольно легко уложилась в рамки старой. Также можно не сомневаться, что сеньоры и особенно король взамен на пожалование ожидали, что будут получать освященные традицией ренты, налоги и услуги. Вильгельм не отменял никаких прав и привилегий, унаследованных от Эдуарда, и «Книга Страшного суда» это подтверждает. В ней записаны размеры пошлин с городов и графств, а также гайдаж (hidage) — оценочная стоимость поместий по гайдам^{16}, определявшая выплату гельда и несение воинской службы. Зафиксированы только давние повинности, и нет указаний на то, что нормандцы внесли большие изменения.

Тем не менее следует признать, что «Книга Страшного суда» не дает всех подробностей. От лиц, уполномоченных проводить перепись, не требовалось собирать сведения о личных повинностях, которые вассалы должны были выполнять для своих сеньоров. И именно из-за того, что принципы феодального землевладения не зафиксированы письменно, у историков возникают сомнения. Эрлы и тэны Эдуарда обязались хранить верность королю и не предавать его, нести службу в его армии, бывать у него при дворе и выплачивать некоторые виды налогов, такие как налог на наследство^{17} — гериот (heriot). Зависели ли эти повинности от их социального положения или земельных владений, это в то время имело мало значения и едва ли представляет большой интерес для нас. Обязательства вассалов Вильгельма в его герцогстве, видимо, были аналогичными. В связи с этим нет никаких оснований полагать, что переселение нормандцев в Англию могло привести либо к фундаментальным изменениям в нормандских обычаях, либо к полному отказу от английских традиций. Некоторое время (с 1066 по 1071 г.) две сходные системы общественных установлений существовали бок о бок, однако, поскольку нормандцы вытесняли английских феодалов, постепенно стали преобладать нормандские обычаи. Отношения между нормандским сеньором и его нормандскими вассалами в Англии должны были формироваться согласно нормандским традициям (то же самое относится к бретонцам, фламандцам и представителям других народностей, поселившимся в Англии), но, вероятно, новые порядки были похожи на староанглийские, отличаясь от них лишь в некоторых нюансах. Более того, скорее всего, следует предположить, что во время правления Вильгельма общественное устройство оставалось английским, а французским оно было только с виду, и эта внешняя сторона просто скрывала истинное содержание.

Так как в Англии отношения между сеньором и вассалами определялись традиционными устоями, не было никаких документов, фиксировавших условия пожалований новых земель. И действительно, поскольку обязанности баронов стали предметом прений в XII в. и еще яростней обсуждались в XIII в., то, очевидно, в те времена, когда Вильгельм жаловал барону онор или барон наделял имением одного из своих вассалов, никаких детально проработанных условий не ставилось. Считалось, что обычаи слишком известны, чтобы их фиксировать, и слишком разнообразны, чтобы им можно было дать точное определение.

Однако со времени появления не подтвержденной фактами теории Дж. Г. Раунда и до сего времени обычно считалось, что все-таки в одном отношении Вильгельм решил самовластно нарушить традиции и установил при пожаловании земли своим баронам определенную повинность — он определил число рыцарей, которое его вассалы должны будут предоставить в королевскую армию для несения воинской службы, — и такой квоты в староанглийском обществе действительно не было. Тем не менее здесь далеко не все ясно. Если Вильгельм на самом деле установил такие же воинские квоты, какие он, по общему мнению, требовал от некоторых епископов и баронов в Нормандии, то все равно ни король, ни его вассалы не вели никаких записей по учету таких наборов. В 1166 г. Генрих II поинтересовался у своих английских баронов, скольким рыцарям до и после 1135 г. они и их предки пожаловали феоды и сколько лиц находится у них в материальной зависимости теперь — очевидно, король думал о налогах, которые бароны должны были ему платить, включая налог, освобождавший от военной службы. Бароны часто затруднялись с ответом, а приведенные ими цифры были, вероятно, произвольны. Как бы то ни было, есть причины сомневаться в том, что представленные данные, составившие в сумме 5 тыс. рыцарей, можно соотнести со временем правления Вильгельма I, тем более что в более поздний период, о котором у нас сохранилось достаточно записей, величина налогов часто менялась. Более того, между солдатами, исполнявшими воинскую повинность (servitium debitum) в XII в., и войсками Вильгельма в том виде, как их изображают современники, по-видимому, мало общего. Всякий раз, как описывается королевская или баронская армия во время боевых действий, мы обнаруживаем весьма пестрый состав — бароны, тэны, рыцари, наемники, воины союзников, при этом представители разных национальностей. Английские войска (в отличие от нормандских) упоминаются в описании либо борьбы с повстанцами в королевстве, либо сражений Вильгельма в Мэне или при Жерберуа. Можно еще вспомнить о том, что, когда епископ Вальхерий, эрл Нортумбрийский, отправился на одну опасную встречу в Гейтсхеде, его родственник Жильбер, второе лицо в графстве, предоставил ему в качестве сопровождения вооруженный отряд, в котором было по меньшей мере два тэна-англичанина. Таким образом, проводить абстрактное различие, подобно некоторым историкам, между феодальным войском (иноземными рыцарями) и тем, что по-английски называлось «fyrd» («дружиной», в которую входили тэны, а некоторые историки включают сюда еще и керлов), не только некорректно, поскольку такого различия в те времена, очевидно, не было, но и бессмысленно, так как оно не показывает реального положения вещей.

Поскольку нам неизвестно, действительно ли Вильгельм издал указ, точно определявший, сколько солдат каждый барон должен был предоставить в королевскую армию или, если такой указ действительно вышел, каким было это число, любая теория, касающаяся данного вопроса, не должна приниматься за непреложную истину. Тем не менее мы можем предположить, что в правление Вильгельма все же сохранилась староанглийская система феодальных обязательств. Из нескольких упоминаний в «Книге Страшного суда» нам известно, что она основывалась на количестве гайд — как правило, один воин с каждых пяти, — и так как это отображено в переписи, то, должно быть, этот принцип оставался в силе и в 1086 г. Здравый смысл подсказывает, что когда от английского барона требовали подавить восстание или присоединиться к королю вместе со своим войском, он призывал под свои знамена всех военнообязанных солдат баронства, и среди них, конечно же, были и те англичане, которые ранее набирались в войска либо прежнего барона, либо эрла или шерифа в правление Эдуарда. На основании того, что нам известно сейчас, мы можем только сказать, что Вильгельму постоянно нужны были солдаты и поэтому он при необходимости требовал от баронов собирать максимально возможное количество воинов. Когда несколько лет спустя кризис был преодолен, стороны, возможно, изменили условия договора. И нормандские короли, и последующие монархи не особо рассчитывали на разношерстные отряды, предоставляемые их баронами. В основном они предпочитали иметь определенное количество элитных рыцарей-профессионалов и деньги, которыми можно было оплатить услуги подходящих наемников.

Нам следует обратить особое внимание на военный кризис 1085–86 гг., когда угроза датского нашествия повергла Англию почти в паническое состояние. Вильгельм находился на континенте, а в стране, вероятно, остались только гарнизонные отряды. По совету Ланфранка король набрал наемников во Франции и Бретани, перевез их в королевство и распределил по различным фьефам. Перед нами мельком предстает картина: наемники, доставшиеся епископу Вустерскому, объедают монастырь и напиваются до одури, так что Вульфстан вынужден закрыть кладовую. За чей счет содержались эти отряды, не сообщается, но известно, что по окончании сезона военных кампаний Вильгельм сам расплатился со многими солдатами. На Рождество он распорядился составить перепись, данные которой вошли позднее в «Книгу Страшного суда». Вот что пишет Ордерик Виталий: «Он получил отчет о военной мощи английского королевства и обнаружил в наличии 60 тыс. солдат, которым приказал быть готовыми, когда бы ни возникла необходимость». Ордерик прожил первые десять лет в Англии, будучи приближенным эрла Рожера Монтгомери, одного из главных военачальников армии Вильгельма, однако в сентябре 1085 г. его послали в нормандское аббатство Сент-Эвру, где он, оставаясь мирянином, посвятил себя монашеской жизни. Вероятно, будущий историк что-то неправильно понял, однако он — или те, кто давал ему эти сведения, — полагал, что в 1086 г. любая земельная перепись предназначалась лишь для выяснения числа военнообязанных и что гайдаж служил для установления этой повинности.

Хотя обычно утверждается, что феодализм — это общественная система, главные черты которой определялись состоянием перманентной войны, на самом деле у нас нет подробных сведений о военной службе в XI в. К XII столетию, веку документации, прежняя английская феодальная армия отживала свой век, и ее обычаи мало говорят нам о более ранних военных порядках. У нас есть некоторая информация о гарнизонах, охранявших королевские и баронские замки, но такие важные моменты, как ежегодная продолжительность службы в королевской армии или территория, в пределах которой бароны были обязаны служить, остаются неизвестными. Есть вероятность, что эти условия не были четко определены. Позднее бароны настаивали на том, чтобы срок службы длился не более 40 дней. Этот промежуток времени часто встречается при описании феодальных обычаев — возможно, солдат традиционно нанимали именно на такой срок. Несомненно, что в 1070 г. Вильгельм удержал своих взбунтовавшихся наемников еще на 40 дней. Кстати, нужно отметить, что это был достаточно удобный период для подведения баланса. Если ежедневное жалованье солдата составляло 3 пенса, то его общее вознаграждение равнялось 10 шиллингам; если 4 пенса — в сумме выходила одна марка серебра; если 6 пенсов — получался 1 фунт^{18}. Вполне возможно, что при рассмотрении военных порядков феодальной системы слишком большое значение до сих пор обычно придавалось вассалу-рыцарю, тогда как роль наемного воина недооценивалась.

Помимо службы в королевской армии со своими людьми, бароны, видимо, должны были выполнять все остальные феодальные повинности того времени: бывать при королевском дворе и разрешать там свои споры, преданно содействовать королю в борьбе с его соперниками, оказывать ему поддержку и давать советы, если он об этом просил, консультировать его по вопросам брачных союзов, отчуждения земли, основания монастырей и по другим важным делам. Король имел право назначать денежную сумму («освобождение», relief), которую ради разрешения вступить в свои права должен был выплатить наследник фьефа, а если к тому же наследник был несовершеннолетним, король мог притязать на место опекуна и на право выбора для него жены. Хотя среди баронов Вильгельма преобладали нормандцы, было также достаточно выходцев из Бретани, Фландрии и других французских земель, со своими собственными традициями. Однако с течением времени в результате долгих споров постепенно выработалась развитая система обычного права и были четко определены феодальные обязанности, связанные с пребыванием в какой-либо должности («инциденты»).

Феодалы низшего ранга, которых Вильгельм наделял фьефом, обычно обязывались в свою очередь оказывать ему профессиональные услуги. Другими словами, Вильгельм вознаграждал некоторых своих рыцарей и слуг за их службу, а они и их потомки продолжали выполнять свои служебные обязанности. Так, делались пожалования должностью привратника, капитана королевского корабля и т. д. Люди, получившие их, позже стали называться «сержантами» (serjeants), а их феоды — «сержантствами» (serjeanties).

Бароны устанавливали в баронствах такие порядки, словно они были королями в своих королевствах. У них тоже были свои бароны (в онорах), рыцари, сержанты и двор. Они также даровали своим людям феоды на условиях, подробности которых нам неизвестны. Кроме того, в каждом баронстве или оноре, как и в королевстве, нужно было разрабатывать систему феодальных законов. Вообще, можно считать, что у каждого барона по отношению к его вассалам были примерно такие же права, как у короля по отношению к баронам. Однако следует сказать о двух важных исключениях. Во-первых, Вильгельм не позволял вести в Англии (не считая территорий, граничащих с Уэльсом) войны частного характера и настаивал на том, чтобы баронские войска сражались только в королевской армии. В Англии — как это часто бывало и в Нормандии — бароны использовали рыцарей, живших при дворе, и тех, кто имели свои феоды, для разных целей — они, вероятно, составляли вооруженный эскорт, исполняли обязанности посыльных и несли гарнизонную службу в замках. При отсутствии почтовой службы и других технических средств сообщения обязанности посыльного были очень тяжелыми. Мы знаем, что Жильбер, граф Брионнский, часто посылал своего рыцаря Герлуина, основателя Бекского аббатства, с поручениями к другим дворам, и когда Герлуин отказался доставить герцогу Роберту сообщение, которое он посчитал неоправданным с нравственной точки зрения, Жильбер лишил его феода. Другим качественным отличием между баронством и королевством было то, что король не имел над собой более высокого по положению сеньора, а Вильгельм, напротив, оказывал на своих баронов сильное давление. Вассалы барона могли обращаться в королевский суд с жалобами на отказ в правосудии или какие-либо незаконные деяния, и существуют свидетельства, что нормандские бароны в Англии считали, будто Вильгельм слишком активно вмешивается в их дела. Об отношении короля к правам вассалов много говорит тот факт, что в 1086 г. в Солсбери, собираясь покинуть Англию, вероятно уже навсегда, он заставил всех крупных держателей земли, независимо от их ранга и статуса их феодальных владений, присягнуть ему на верность. Вильгельм намеревался быть одновременно и королем, и сеньором, но даже как сеньор он был готов пренебрегать обычаями и в особых обстоятельствах обращался напрямую к влиятельным вассалам низшего ранга. Ни один нормандец в Англии не чувствовал себя в безопасности, и большинство из них некоторое время предпочитали поддерживать между собой необычайно тесные связи. Они составляли воинский класс, оккупировавший другую страну, и в их обязанности по-прежнему входило сохранение дисциплины.

Считается, что именно пожалования землей, сделанные королем и баронами после 1066 г., положили начало феодальному строю в Англии. Однако этот взгляд не является общепринятым по двум основным причинам: одним историкам не нравится такая терминология, другие же оспаривают достоверность фактов, сообщаемых источниками. Хотя «строй» — это важный и даже базовый термин в социологии, его часто неправильно понимают те, кто эту науку не изучал, поскольку у них создается ложное представление о жесткой и неизменной структуре. Историки имеют дело больше с частностями, чем с обобщениями, и так как общественные формации, традиционно называемые феодальными, подвергались с годами значительным изменениям и к тому же во многом отличались друг от друга в любой конкретный период времени, каждый историк склонен определять феодализм по-своему, принимая во внимание его локальный характер. Однако это только приводит к бессмысленным спорам. Особенно часто подобное расхождение во мнениях возникало при обсуждении Нормандского завоевания Англии: к концу XIX в. утвердилась точка зрения, что до завоевания Англия в корне отличалась по своему общественному строю от Франции и что в Нормандии был феодализм, а в Англии — нет. С тех пор взгляды изменились: некоторые историки считают, что к XI в. англосаксонское королевство в своей основе или, по крайней мере, отчасти было феодальным, и возникает все больше сомнений в том, что Нормандия того времени действительно была такой «идеально феодальной», как часто полагают. Поэтому мы имеем основания считать, что феодальный строй, в том смысле, как его понимают социологи, был уже характерен и для английского, и для нормандского общества, и обсуждать различия между ними, не вступая в споры относительно терминологии.

Впрочем, в данном контексте нас не интересуют незначительные расхождения между феодализмом Старой Англии и Нормандии. Основное отличие заключалось в том, что новые пожалования были сделаны за очень короткий период времени и поэтому основывались на одних и тех же условиях. Эта особенность привела к появлению общественного класса, необычно однородного по своей структуре. В «Книге Страшного суда» английское землевладение представлено исключительно как система, основанная на феоде. Все поместья были — или вскоре должны были стать — феодами, и каждый участок земли был получен одним человеком от другого, причем эта цепь, так или иначе, в конце концов приводила к королю. Однако наличие общих законов и правил не привело к возникновению простой структуры, и те, кто изучает все реально существовавшие нюансы английского землевладения и сталкивается с различными сложностями, обычно склонны в шутку говорить о «феодальных дебрях». Большинство влиятельных баронов получали земельные участки друг от друга и даже от своих или чужих вассалов, являвшихся одновременно и сеньорами. Некоторые мелкие держатели королевской земли могли получать крупные поместья от разных сеньоров. В течение двадцати лет после завоевания землевладение в Англии отличалось крайней запутанностью. Это была не иерархическая лестница с отдельными ступенями, а скорее сложная цепь, которая в конечном счете связывала всех людей с королем, так что никакой упорядоченности, свойственной пирамиде, с которой эту структуру иногда сравнивают, и в помине не было.

В результате новых земельных пожалований при Вильгельме в Англии сосуществовали две основные нации — французы и англичане. Хотя разобщенность иноземных сеньоров и коренного населения и имела место, но сама по себе она вряд ли была значительной. Дело в том, что знать и сельское население всегда существовали обособленно. Гораздо более важным для будущего страны оказалось то, что по Англии были рассеяны крупные феоды, на которых оставалось довольно много мелких землевладельцев — они составляли промежуточный слой между баронами и крестьянами. Именно на этом уровне вскоре стали возможны браки между представителями двух народов. Эти люди быстро становились двуязычными, в результате чего образовалось сословие сельских помещиков, соединявших в себе две культуры. После 1066 г. в Англии наблюдался небольшой наплыв иноземных торговцев и ремесленников. Иногда они образовывали общину в небольшом городе или рядом с ним, порой поселялись возле нового главного поселения, часто замка. Тем не менее они не оказали сколько-нибудь значительного влияния на будущее страны. Англия и Нормандия всегда торговали друг с другом, но герцогство никоим образом не представляло собой какой-нибудь важный рынок сбыта. Однако вот что пишет о периоде после 1070 г. Ордерик Виталий — вероятно, вслед за Гильомом де Пуатье:

«Англичане и французы мирно жили вместе в городах и местечках и заключали между собой браки. Рынки и другие места были переполнены торговцами-французами и товарами из их страны. Везде можно было заметить, что англичане, чье национальное одеяние французы считали неуклюжим, теперь предпочитали следовать чужеземной моде».

Такую же идеализированную картину дает обычно и Гильом. В любом случае, за пределами городов всё, вероятно, было не так благопристойно. Некоторое понятие о нравах новых баронов, соратников короля Вильгельма, можно получить из контрастных описаний двух людей с разными характерами. Ордерик сделал их уже самостоятельно, не опираясь на труды предшественников. Вот что он пишет о Гуго Авраншском, эрле Честерском:

«Этот человек при содействии множества жестокосердных баронов пролил немало валлийской крови. Он был не столько щедр, сколько расточителен. Его свита больше напоминала войско, нежели двор, и он не вел счета тому, что отдавал, а что получал. Каждый день он опустошал собственные владения, а землепашцам и служителям небесного царства предпочитал сокольничих и егерей. Он до такой степени стал рабом своего брюха, что с трудом мог передвигаться из-за своего ожиревшего тела. От блудниц у него было множество детей обоих полов, и почти всех из них постигла печальная участь».

Позднее Ордерик делится с нами еще одним впечатлением от двора Гуго:

«Он любил мирскую суету и роскошь, ибо считал, что именно она — главное для счастья человека. Он активно участвовал в сражениях, неумеренно расточал дары, получал большое удовольствие от азартных игр и кутежей, обожал шутов, лошадей, охотничьих собак и другие суетные развлечения. Его огромный двор, наполненный шумной толпой молодых людей — и знатных, и простолюдинов, — всегда притягивал гостей. Жили там и некоторые добропорядочные люди — как священники, так и рыцари, — которые с радостью делили со своим господином и заботы, и богатства. В его часовне служил Герольд, священник из Авранша — честный, набожный и высокообразованный… Этот человек прилагал все усилия, чтобы привить придворным основы нравственного поведения, ставя им в пример предков. Видя во многих похотливость, он осуждал их, а также глубоко сожалел о крайней небрежности, которую они проявляли при почитании Бога. Он предостерегал влиятельных баронов, рядовых рыцарей и знатных юношей от подобной жизни, говоря с ними о спасении, и сделал большую подборку текстов из Ветхого Завета и более современных ему христианских летописей о походах святых рыцарей, чтобы показать, как следует поступать. Он прекрасно рассказывал о полной борьбы жизни Димитрия и Георгия, Феодора и Себастьяна, герцога Маврикия и Фиванского легиона, полководца Евстазия и его солдат — все они были мучениками и заслужили почетное место в царстве небесном. Он также говорил о святом воине Вильгельме, который после множества походов отказался от мирской жизни и, дав монашеский обет, славно сражался во имя Господа».

В другом месте мы находим яркий портрет Рожера Монтгомери, эрла Шрусберийского, покровителя отца Ордерика, Оделерия Орлеанского, также упоминающегося в данном повествовании:

«Он был человеком мудрым и воздержанным, чтившим справедливость и любившим общество умных и здравомыслящих людей. Долгое время с ним было трое мудрых священников — Годебальд, Одерелий и Герберт, — к чьим советам он прислушивался, извлекая из этого для себя пользу. Барину Лысому, который не вышел телом, но зато имел храброе сердце, он отдал в жены свою племянницу Армейру и замок Шрусбери, после чего Барин восстановил порядок во всей доверенной ему области, смело разгромив валлийцев и других врагов. Другими военачальниками в графстве он сделал… вассалов, каждый из которых был храбрецом. Благодаря взаимопониманию между ними и их достоинствам Рожер во многом преуспевал по сравнению с другими влиятельными вельможами».

Некоторое время две нации жили врозь. Тем не менее вера у них была одна, а их культуры не настолько отличались, чтобы не могли сблизиться. На первых порах их будущее было непредсказуемым. Наиболее вероятным исходом мог быть следующий: великие и богатые традиции коренного населения поглотят обычаи и образ жизни новых хозяев. Подобное уже произошло с норманнами во Франции, и так бы вскоре получилось и здесь, если бы Англия отделилась от Нормандии, а нормандские поселенцы оказались бы оторванными от родины. Как и король, могущественные бароны, ставшие правителями в Англии после 1066 г., едва ли полностью переселились в свои новые владения. Например, Евстафий Булонский, Бриан Бретонский, Роберт Мортенский, Одо Байеский, Гильом Фиц-Осборн, Гуго Авраншский и Рожер Монтгомери не намеревались прерывать связи с землями, откуда они были родом. И хотя некоторые солдаты удачи, такие как Гербод Честерский, отказывались от своих приобретений, близость их родины к завоеванному острову позволяла им свободно перемещаться между своими поместьями, так что в Англии они могли вполне свободно оставаться иноземцами. Однако когда у них появлялся второй сын, то, естественно, появлялся соблазн добиться от короля разрешения разделить земли, т. е. наследник мог вступить во владение родовыми имениями на континенте, а младший сын — территориями, «завоеванными» в Англии. Так были разделены поместья Гильома Фиц-Осборна после его смерти в 1071 г. и Рожера Монтгомери — в 1094 г. Сам король принял подобные меры в 1087 г. Если бы после смерти Вильгельма I Англия полностью отсоединилась от Нормандии, а обычай разделения земель сохранился, то нормандцы в Англии, вероятно, очень скоро бы ассимилировались. К тому же помимо высокопоставленных лиц было еще множество таких, чьи приобретения в королевстве значительно превышали размеры их мелких феодов в Нормандии, так что они, по-видимому, с самого начала решили здесь обосноваться.

Тем не менее полная ассимиляция пришельцев в Англии не была чем-то неизбежным. Народы-завоеватели могут сохранять свою культуру в относительной чистоте, имея возможность и оказывать давление на покоренную нацию, и подавать ей пример для подражания. Самой отличительной особенностью новой аристократии был французский язык, который, вероятно, иногда использовался и при дворе Эдуарда, где на нем могли говорить даже англичане. Есть свидетельства того, что сам Вильгельм пытался выучить английский, однако после 1071 г. у него не было для этого особого стимула. Придворных, говоривших только по-английски, осталось мало — разве что какой-нибудь епископ или аббат. Светский же двор говорил почти исключительно на французском. И уже в связи с этим становится ясно, что если бы английская знать не погубила себя сама, то обе стороны по необходимости быстро сблизились бы одна с другой.

Помимо французского языка, пришельцы принесли с собой свою систему законов и общественных порядков, которым они следовали с рождения и от которых не собирались отказываться. Эти нормандские обычаи во многом отличались от английских, но часто только внешне. В то время подобные различия имели большое значение, и было бы ошибочно недооценивать признаки даже малейшего несходства. В достаточно устойчивой классовой системе разница иногда обнаруживается лишь по неуловимым оттенкам поведения в обществе. Однако когда отличия поверхностны и зависят от моды, происходят изменения, которые могут иметь важные социальные последствия. К примеру, всегда существовала возможность, что английские привычки станут популярными среди нормандцев — взять хотя бы то, что английские женщины казались им особенно желанными. Эта тенденция получила определенное развитие при жизни второго поколения англичан нормандского происхождения. Тот факт, что различия не были настолько велики, чтобы исключить возможность компромисса, можно показать на примере феодального рыцаря, считающегося символом новой культуры. Французский всадник (chivaler^{19}) в королевстве стал вскоре называться cniht^{20} (домашний слуга староанглийского дворянина), и это значение закрепилось в языке. Отсюда мы можем с уверенностью заключить, что между словами cniht и chiualer не было принципиальной разницы, и когда люди видели, как граф Роберт Мортенский скачет в сопровождении своих chivalers, то он мало чем отличался от их воспоминаний о Гарольде, едущем верхом со своими cnihtas. Вероятно, более всего нормандцы в Англии оставались французами по своему духу в период между 1066 и 1087 гг.; некоторым их обычаям было суждено укорениться в Англии и обогатить это общество; их превосходство в некоторых аспектах — прежде всего в военном деле — было очевидным, однако, кроме языка, ничто не мешало им постепенно стать одним целым с местным населением и перенять его традиции.

По воле исторических судеб английская аристократия оставалась франкоязычной еще несколько столетий. Однако задолго до того, как французский язык стал оказывать максимальное влияние на жизнь в Англии, язык перестал быть признаком, отличавшим одну нацию от другой. Французский язык просто стал частью культурного общества, и способность говорить на нем широко распространилась повсюду и среди разных слоев населения. В то же время в высокопоставленные сословия просачивалось и знание английского языка. Все, кто родился и воспитывался в королевстве, так или иначе говорили по-английски, и только для высшей аристократии этот язык не становился родным. В угнетенном положении, если такое вообще было, английский язык находился очень недолго. Вклад нормандцев в культуру в большинстве других аспектов имел второстепенное значение. Иноземцы принесли— и в дальнейшем приносили — с собой распространившиеся во Франции новые моды и тенденции — вроде архитектурных стилей, обычаев военного искусства, религиозных и просветительских движений, — большинство из которых рано или поздно оказало бы влияние на королевство — хотя, возможно, в некоторых случаях и не так быстро — независимо от того, произошло бы завоевание или нет. Нормандцы были и разрушителями замкнутой островной цивилизации, обладавшей высокой самостоятельной ценностью, и носителями новых идей, имевших большой исторический потенциал. В связи с этим пытаться точно определить, какие влияния были положительными, а какие — отрицательными, означает лишь вступать в бесплодные и бессмысленные споры.

Вильгельм был воином по натуре. Ничто не указывает на то, что у него были интеллектуальные интересы или что он изучал искусство или методику управления как государством в целом, так и его административно-хозяйственной сферой. Управлять для него значило, помимо сохранения мира, проводить в жизнь свои права, добиваться верности своих подчиненных и обеспечивать выполнение своих приказов. Как и его старших сыновей — Роберта Коротконогого и Вильгельма Рыжего, — «чиновником» его назвать нельзя. Вильгельм понятия не имел, что значит уединение, и возможностей поразмышлять в одиночестве у него было мало. Несомненно, он мог интересоваться вопросами применения законов на практике, но даже в этой сфере, видимо, предпочитал пользоваться услугами юстициариев^{21}. Если сравнивать Вильгельма, например, с его младшим сыном Генрихом I или правнуком Генрихом II, то мы прекрасно видим, насколько невелико было его рвение в управлении государством и насколько примитивными были его достижения в этой сфере. Безусловно, было бы несправедливо сравнивать его с будущими поколениями — людьми, выросшими в другом, быстро меняющемся мире. Однако, с другой стороны, с полным правом можно сказать, что Вильгельм никоим образом не опережал свой век и, пожалуй, даже несколько отстал от него под конец своей жизни. Тем не менее он обладал одним качеством, которое часто встречается у хорошего воина, — способностью отдавать четкие простые приказы и доверять их успешное выполнение подчиненным. У нас есть все основания считать, что Вильгельм всегда знал, чего он хочет, располагал верными людьми, готовыми исполнять его волю, и умел добиться реализации своих планов.

Итак, Вильгельму было свойственно достаточно простое отношение к управлению, но, помимо этого, ему, возможно, также не хватало и новых идей. Из наших скудных сведений об управлении Нормандией становится достаточно ясно, что он не был знаком с тем, каким образом следует распоряжаться верховной властью, и поэтому не мог воспользоваться подобными знаниями на королевском троне. При герцогском дворе и в населенных пунктах Нормандии не было ни искусных администраторов, ни соответствующих процедур и чиновничьих должностей — ничего такого, что могло бы послужить образцом для создания системы управления в Англии. Более того, Вильгельму не хватало времени, чтобы управлять королевством. Как только он навел в стране порядок, он стал бывать здесь лишь в том случае, когда его вынуждала к этому какая-нибудь угроза или народные волнения. В промежутках между войной и охотой ему приходилось принимать разные решения, но он, должно быть, обычно действовал сообразно тем сведениям, которые ему предоставляли другие. Неоспоримо, что Вильгельм пользовался величайшим авторитетом и не просто держал в своих руках бразды правления, а умел быть властным, но в такой же степени очевидно, что он, как правило, ставил себя выше забот административно-хозяйственного характера — он просто отдавал приказы, а уж его слуги должны были найти способ претворить их в жизнь.

Взойдя на трон, Вильгельм в первую очередь, вероятно, пожелал узнать, каковы его права и полномочия. Для этого у него были опытные наставники. Никто не был так хорошо осведомлен о секретах правления Эдуарда, как архиепископы Стиганд и Эльдред, а Годвин, Моркар и Вальтоф были эрлами уже не в первом поколении — этот титул носили и их отцы, и деды. Кроме того, при дворе находились люди, помнившие, какие королевские права установил еще Кнут, а также какими правами обладают епископы, аббаты, эрлы и тэны. Хватало и тех, кто мог указать Вильгельму на то, чего ему не следует делать. Эльдред, принимавший клятву короля во время коронации, был отважным человеком, и легенда гласит, что он не боялся противостоять государю. Несомненно, Вильгельм не преминул вступить во все права, которыми пользовались его предшественники, а так как по меркам того времени эти права были очень большими, то маловероятно, что он был неудовлетворен своим наследием или намеревался расширить королевские полномочия. Хотя между 1066 и 1071 гг. в королевстве царило смятение, а управление носило в сущности военный и деспотический характер, Вильгельм нуждался в поддержке со стороны английской церкви и поэтому действовал в рамках английских обычаев. Когда в 1070 г. произошла «чистка» епископата, преемственность власти была уже в основном достигнута, а так как король вскоре перестал бывать в своем королевстве, то сложившаяся система вряд ли подверглась коренным изменениям. Однако каждый король обладает индивидуальными чертами, и повышенный интерес при изучении каждого отдельного царствования вызывают именно особенности использования королевских прав.

Безусловно, Вильгельм правил не так, как Эдуард. В связи с рядом вполне понятных факторов после 1070 г. его власть в королевстве значительно превосходила власть его предшественников. «Он был очень суровым и несдержанным человеком, так что никто не осмеливался противостоять его воле… В его время люди сильно страдали от угнетения и весьма многочисленных случаев несправедливости». И дальше, уже скорее в поэтической форме, английский летописец добавляет: «Так свиреп был король, что бессильны были его враги. Все, кто хотел жить или сохранить свою землю, должны были полностью подчиниться его воле». Мы вполне можем допустить, что Вильгельм правил твердой рукой и иногда, при необходимости, прибегал к жестким мерам. Однако если более внимательно рассмотреть его деяния, особенно те, которые вызывали недовольство, то часто нельзя с уверенностью сказать, следовал ли он примеру предыдущих королей или же был действительно новатором.

Одним неоспоримым нововведением было создание королевских лесных угодий. Эдуард, равно как и его предшественники, очень любил охоту, но, по-видимому, охотился лишь на своих собственных землях, а в чужих владениях — только по приглашению. Вильгельм в бытность свою герцогом Нормандским, должно быть, обладал более широкими охотничьими правами, поскольку в Англии заявил, что может охотиться там, где ему угодно, и издал законы, защищавшие его дичь — благородного оленя, лань, косулю, дикого вепря и, возможно, зайца — вместе с растительностью, среди которой она водилась. Он расширил свои угодья вокруг Винчестера, где предпочитал охотиться чаще всего, а для этого выселил часть населения Гемпшира и создал так называемый Новый Лес. Однако еще более важным является то, что он распространил королевское монопольное право и охотничьи законы на обширные пространства в сельской местности, независимо от того, чьи владения в них входили.

Множество людей, чьи хозяйства оказались на территории королевских лесных угодий, попали в неприятное положение. Убивать королевскую дичь, какой бы вред она ни приносила, было запрещено, и к тому же налагались ограничения на вырубку леса, расчистку зарослей и содержание собак. Более крупные феодалы, даже если они и привыкли к такой монополии в Нормандии, находили крайне неудобным то, что они могут охотиться на своих землях только с позволения короля. В связи с этим можно отметить, что каждый король, правивший после Вильгельма Завоевателя, при восхождении на престол давал согласие уменьшить эти угодья. Однако больше всех не одобряла такие охотничьи законы церковь — несомненно, отчасти потому, что они распространялись и на духовенство, которое в данном случае не могло сослаться на свою неприкосновенность. Хуже того, по каноническому праву священнослужителям запрещалось охотиться, и поэтому никаких тяжб по поводу столь одиозной королевской политики они вести не могли. Конечно, Вильгельм едва ли позволил бы увечить духовных лиц за нарушение охотничьего законодательства, однако опасность такая существовала. Помимо этого, церковь считала неподобающим, что король любит оленей так, «будто он их отец», и угрожает изуродовать руки и ноги тому, кто убьет какого-нибудь зверя. Поэтому, когда Вильгельм разрушил несколько поселений в Гемпшире, это посчитали еще более гнусным деянием, чем масштабные опустошения во время войны, а когда в Новом Лесу погибли двое его сыновей — Ричард и Вильгельм Рыжий, — церковь заявила, что их настигла небесная кара.

Подобно тому как Вильгельм ввел в Англии свои права и порядки, собственные законы привез с собой и каждый новый поселенец, в результате чего возникла ситуация, которая могла легко привести к конфликту правовых норм. Одно из постановлений Вильгельма, подлинность которого вызывает меньше сомнений, чем другие, регламентирует процедуру разрешения споров между людьми разных национальностей, главным образом касаясь введенного нормандцами способа доказательства своей правоты — испытания поединком. Однако считалось несправедливым, что англичан принуждают к чуждому им обычаю, поэтому особым указом было решено, что француз не может принудить англичанина к такому единоборству, тогда как англичанин, если это уместно, вправе потребовать его от француза или сам воспользоваться этим средством. Нужно также упомянуть о том, что после назначения иноземных прелатов на важные посты в английской церкви Вильгельм должен был определить их статус и особые права, поэтому он повелел внести соответствующие изменения в судопроизводство (о чем мы поговорим в следующей главе). Однако завоевателям всегда угрожают не только тяжбы, но и насильственная смерть, поэтому Вильгельм пытался защитить своих сторонников, налагая штрафы на феодального хозяина убийцы, а затем и на сотню^{22}, в которой было найдено тело убитого, до тех пор пока преступника не предадут в руки властей. На поверку получилось так, что, кроме тех редких случаев, когда устанавливалась личность убийцы, этот штраф (murdrum) стал взиматься со всей округи.

Вильгельму приписывают и другие изменения в законодательстве, но здесь сомнений возникает еще больше. Например, бытовало мнение, что он полностью упразднил смертную казнь, заменив ее членовредительством. И хотя известно, что Вильгельм питал отвращение к убийствам, если они имели место не во время войны, он едва ли внес в закон столь существенное изменение. В 1076 г. по его приказу был обезглавлен эрл Вальтоф, и, несомненно, до правления Генриха I в стране в большом количестве вешали воров и грабителей. Более вероятно, что этот мнимый указ приписали Вильгельму позже. В своем отношении к политическим преступникам Вильгельм отличался от своих предшественников — возможно, потому, что в его правление восстания вспыхивали гораздо чаще, чем ранее, и ему приходилось иметь дело с бо́льшим количеством военнопленных. Казнь представителей аристократии по судебному приговору была очень редким явлением в донормандской Англии (в 1017 г. такая участь постигла Эдрика Стреону, что стало одним из немногих зафиксированных в документах случаев), и в нашем распоряжении нет ни одного упоминания о тюремном заключении. Что касается Эдуарда Исповедника, то всех, кто навлекал на себя его гнев, он объявлял вне закона или отправлял в изгнание. У английских королей не было замков, а следовательно, и тюрем. В отличие от них Вильгельм — в бытность свою и герцогом, и королем — располагал замками, которые часто были просто переполнены узниками. Однако содержать заключенных было дорого, и поэтому незначительных политических преступников обычно просто увечили. Ярким примером такой политики Вильгельма является его обращение с английскими мятежниками в 1075 г.

Наконец, считалось, что Вильгельм запретил продажу рабов в другие страны. По свидетельству Уильяма Мальмсберийского, короля с трудом убедил принять это решение или епископ Вульфстан, или архиепископ Ланфранк. Однако тут снова возникают сомнения, действительно ли Вильгельм ввел такой закон, тем более что Вульфстан, движимый соображениями нравственности, возглавил, по некоторым сведениям, в Бристоле борьбу против работорговли с Ирландией, но делал это посредством проповедей, а не с помощью судебных разбирательств.

В общем, Вильгельм внес совсем немного изменений в английское право, и, не считая охотничьих законов, они почти полностью ограничивались процессуальными нормами. Он никогда не изменял законы без необходимости. К примеру, несмотря на то, что в Нормандии Вильгельм был активным сторонником «Божьего перемирия» — церковной меры контроля над военными действиями, — он не видел причины для его введения в английском королевстве. Так же, как и Эдуард, но в отличие от Кнута, Вильгельм не был законодателем. Он оставил в силе английские законы и суды, в которых действовало английское право, в графствах и сотнях. Подобным же образом он принимал как должное то, что собственными обычаями будут пользоваться и французы. Однако поскольку нормандское право мало отличалось от английского, они могли существовать бок о бок до тех пор, пока не слились бы в единое целое или их не вытеснило бы что-то новое. Точно так же скандинавское право уживалось раньше с английскими законами и местными обычаями, и в определенном отношении они еще продолжали сосуществовать и при Вильгельме. «Каждый человек — сам себе закон» — такова была основная посылка того времени.

Так как Вильгельм присвоил права Эдуарда Исповедника, лишь немного их расширив, нам остается рассмотреть, изменил ли он саму концепцию королевского правления в Англии — своими действиями или общим подходом, — т. е. создал ли он новую монархию. Иногда считается, что благодаря Вильгельму английская монархия приобрела новую черту — власть феодального сеньора — и что после Нормандского завоевания слились воедино два разных типа отношений — между королем и его подданными и между сеньором и его вассалами, — о чем напоминают изображения на двух сторонах печати Вильгельма: на обратной стороне он величественно восседает на престоле как король Англии, а на лицевой — скачет галопом на коне как герцог Нормандский. Придерживаясь этого взгляда, можно впасть в различного рода крайности и сделать тем самым грубую ошибку. Дело в том, что тот же король Эдуард равным образом был и сеньором, а одной из основополагающих особенностей германской монархической формы правления были личные взаимоотношения между королем-сеньором и его спутниками и соратниками. Однако можно допустить, что подход нормандского герцога все же несколько изменил монархическую форму правления в Англии, и вполне вероятно, что в совокупности индивидуальные отношения между королем и его баронами, а также между баронами и их вассалами, в каждом случае подкрепленные клятвенным обязательством исполнять феодальные повинности и соблюдать верность, привели к появлению новой системы, основанной на взаимной договоренности и подготовившей почву для создания в будущем конституции. Каждый человек имел права и обязательства по отношению к другому; каждый вассал мог отказаться от присяги на верность своему сеньору и на законном основании оспаривать действия и приказы господина, если нарушались права вассала; каждый сеньор мог лишить своего вассала его владений, если тот не выполнял обязательств. Таким образом, Нормандское завоевание положило начало процессу, который впоследствии напрямую привел к коронационной Хартии привилегий Генриха I, а затем и к Великой хартии вольностей. Жизнь в королевстве стала более динамичной — ее сущность теперь составляли действие и противодействие, в конце концов приведшие к принятию конституции.

Такой взгляд на историю конституционной монархии имеет право на существование, однако это всего лишь абстракция, едва ли подходящая для объяснения описываемых нами событий. Ни сам Вильгельм, ни его преемники не давали своим баронам права противодействовать монарху. Если бароны поднимали восстание, то, какими бы причинами они ни руководствовались, их просто обвиняли в мятеже и карали как мятежников. Также нельзя утверждать, что принесение оммажа обязывало вассалов к большей преданности, чем староанглийские церемонии, официально подтверждавшие отношения господства и подчинения. Против Вильгельма и его сыновей бароны восставали даже чаще, чем против английских королей до 1066 г. Более того, у Вильгельма не было четко определенных требований к вассальным обязанностям. В 1086 г. в Солсбери он принял присягу у всех влиятельных землевладельцев, независимо от их феодального статуса. Вероятно, так было заведено в Англии, а, возможно, также и в Нормандии. Тем не менее все это как бы издевательство над теорией происхождения конституции, которая основывается на представлении об идеальном английском феодализме. Мы можем с уверенностью сказать только то, что каждое новое поколение баронов считало политику короля чересчур жесткой, потому что он слишком сильно настаивал на своих правах и ущемлял их собственные, и при любом ослаблении королевской власти — особенно при восхождении на престол нового короля — бароны требовали отменить неприемлемые порядки и признать их вольности. Эти протесты оказали существенное влияние на появление в будущем конституции. Однако возможно, что они были скорее реакцией на типично сильное королевское правление в Англии, чем следствием появления здесь новых отношений, основанных на взаимной договоренности.

В целом создается впечатление, что монархия Вильгельма немногим отличалась от монархии Эдуарда, разве что новый король стал пользоваться своей властью «на полную мощность». Действительно, изменения касались лишь некоторых частностей, несколько преобразился сам характер отношений, но придавать этому особое значение, преуменьшая общую преемственность государственной власти, значило бы искажать реальную картину.

Налогообложение и воинская служба — вот две сферы, в которых Вильгельм, несомненно, усилил давление. Англия была единственной страной в Западной Европе, где король мог взимать налоги почти со всех земель. Ради того чтобы система королевского налогообложения работала эффективно, было установлено, сколько гайд, карукат^{23} или сулунгов^{24} занимают владения в каждой области, графстве и сотне, после чего в соответствии с этими данными взимались пенсы и шиллинги. Гельд напоминает современные налоговые ставки, поскольку это был налог на собственность, выплачиваемый согласно определенной оценочной стоимости имущества. Традиционно гельд собирали для содержания королевских наемников в армии и флоте, необходимых для защиты от грабительских набегов викингов, но в 1051 г., когда Эдуард расформировал свои наемные военно-морские силы, его отменили. Вильгельм, широко использовавший наемные войска, заново ввел этот налог, при этом сильно повысив его и, вероятно, взыскивая его каждый год. Неудивительно, что английский хронист сетует на короля, ведь он «отнял у тех, кто ему подчинялся, множество марок золота и больше сотни фунтов серебра, силой и совершенно неправосудно, и мало что могло оправдать такие его деяния. Он стал алчным и превыше всего обожал богатство».

Воинская повинность, видимо, также зависела от гайдажа, и нет сомнений в том, что в некоторых областях бароны должны были предоставлять одного солдата за каждые пять гайд. Благодаря тому что в правление Эдуарда в государстве царил мир, этот обычай почти вышел из употребления, но Вильгельм возродил его к немалой своей выгоде. Английские войска, находившиеся под командованием нормандцев с 1068 г., сражались даже в Мэне и Вексене. Ордерик Виталий несколько раз утверждает, что Вильгельм располагал 60 тысячами английских солдат — в основном благодаря переписи «Книги Страшного суда». Как бы то ни было, он изыскивал новые источники военной силы и приказывал своим баронам обучать и использовать воинов. В противном случае в королевской армии никогда не было бы достаточного контингента.

Хотя сейчас и принято рассматривать «Книгу Страшного суда» только как описательный документ — т. е. король, движимый любопытством, пожелал побольше узнать о королевстве, которое он завоевал, — многое говорит в пользу устаревшего взгляда, согласно которому главной целью переписи 1086 г. было установление и запись гайдажа всех поместий для выяснения обязательств их владельцев касательно гельда и воинской службы. Перепись также служила многим вспомогательным целям, но лиц, уполномоченных Вильгельмом ее проводить, прежде всего интересовали два вопроса — во-первых, выплата гельда и оценочная стоимость каждого поместья (а именно количество гайд) и, во-вторых, его бывшая, текущая и потенциальная рыночная стоимость. Именно последнее и делает эту перепись такой значительной и интересной, так как для определения рыночной стоимости было собрано и частично записано много статистических данных (посевная площадь, рабочая сила, поголовье скота, сельскохозяйственный инвентарь и используемые природные богатства). Факт исследования этих двух вопросов — оценочной и реальной стоимости — должно быть, означает, что цель Вильгельма состояла не только в стремлении соблюсти свои интересы — он хотел узнать, можно ли увеличить отчисления в казну, как-то упорядочить систему налогообложения или же повысить требования к вассалам в этой связи. Замысел переписи заключался в том, чтобы установить случаи уклонения от уплаты налогов в прошлом и предотвратить их в будущем, а также предоставить экономические сведения, на основании которых будут пересматриваться суммы взимаемых налогов.

Перепись обеспечила короля и другой полезной информацией. В ней часто перечислялись королевские права по отношению к графствам и городам. Вильгельм впервые получил полное представление о площади и ценности своих собственных владений, а также поместий своих главных держателей. Теперь он обладал кадастровым реестром, которым можно было воспользоваться при необходимости пожаловать новые фьефы. Кроме того, теперь король располагал исследованием землевладельческих отношений в королевстве — он узнал, кому и на каких условиях принадлежит тот или иной участок земли. По мере получения дальнейших сведений обнаружилось, что в королевстве множество спорных земель, и эти вопросы следовало решать посредством тяжб. Таким образом, «Книга Страшного суда» также является и перечнем прав на владение землей.

Перепись «Книги Страшного суда» является самым значительным достижением Вильгельма в административно-хозяйственной сфере. Ничего подобного не встречалось ранее ни в одной другой стране, и еще не скоро похожее мероприятие было проведено где-либо еще или повторено в Англии. Инициатива, несомненно, исходила от Вильгельма — осуществляли ее королевские чиновники, и выполнить подобное стало возможным из-за того, что само существование государства было под угрозой. Бытует мнение, что для проведения переписи в страну были привлечены королевские представители (missi dominici) из Франции, каждый из которых объезжал определенное количество округов, собирая, по французской практике, сведения у местных жителей, которые клялись правдиво отвечать на вопросы и сообщать все, что им было известно. Однако последние исследования — главным образом, работы профессора Гэлбрейта — показывают, что это весьма упрощенное представление, а на самом деле «бумажной работе» придавалось гораздо более важное значение, чем опросам населения для подтверждения полученных статистических данных. По-видимому, эту перепись лучше всего рассматривать как уникальное административное достижение, проведенное в жизнь благодаря совместным усилиям мудрых советников Вильгельма. Тут можно привести хорошо известные строки английского хрониста, описывающего прием при дворе Вильгельма в Глостере на Рождество 1085 г.: «…король много размышлял и весьма основательно обсуждал со своим советом положение дел в стране, а именно: как она заселена и какие люди в ней живут. Затем он разослал своих людей по всей Англии, во все графства, чтобы они узнали, сколько сотен гайд есть в каждом из этих графств…» Поскольку ранее никто не пытался проводить такое исследование ни в Англии, ни в Нормандии, то, по всей видимости, архиепископ Ланфранк вместе с епископами и баронами, получив приказ выполнить это задание, был вынужден приложить максимум усилий, используя весь свой опыт и знания, чтобы без подготовки изобрести новую административную методику. В основном они собирали сведения, записывая данные, полученные от главных держателей королевских земель, которые, в свою очередь, созывали свои собственные советы и опрашивали своих подчиненных — экономов, управляющих и откупщиков, — а затем сверяли все факты — особенно сомнительные или спорные вопросы, — устанавливая их соответствие друг другу и выбирая для определения истины нескольких местных жителей в качестве присяжных. Для сбора информации были задействованы все чиновники в государстве — и королевские, и баронские. Сначала статистические данные обрабатывались в главных городах областей («Эксетерская книга Страшного суда» — один из примеров таких отчетов), а затем, за исключением переписи в Восточной Англии, в более сжатом виде окончательно оформлялись в Винчестере.

Невозможно представить, чтобы такая работа была приведена в исполнение герцогской администрацией. Это был результат труда английского королевского правительства, опиравшегося на административное деление, принятое в Англии, и, возможно, использовавшего английскую методику. Однако основные идеи могли исходить от кого угодно — от прелатов, которые постоянно вели записи и благодаря изучению книг обладали лучшей памятью и были осведомлены больше о других странах, от светских баронов с их практической смекалкой и знаниями о том, какую работу можно осуществить в графствах. Некоторые идеи могла подсказать и норманнская Сицилия, в которой сохранились остатки системы имперского управления и следы арабского влияния. Однако точно установить, какому примеру следовали при использовании каждого конкретного метода, пока не удалось, и, возможно, никогда не удастся. Трудно также определить значение этой переписи в качестве прецедента для подобных мероприятий, так как подобные исследования, и к тому же гораздо меньшего масштаба, возобновились только ближе к концу XII в. В любом случае, очевидно, что перепись «Книги Страшного суда» является доказательством наличия некоторых выдающихся качеств как у самого Вильгельма, правителя Англии, — его впечатляющей решительности и дальновидности, — так и у его администрации, а именно: их компетентности и изобретательности. Перепись сама по себе была, видимо, осуществлена в период между январем и августом 1086 г., но какие-то сведения Вильгельму предоставили еще до того, как он в последний раз покинул королевство. Действительно ли этот замечательный описательный документ пригодился королевской администрации и в какой мере его использовали, это уже другой вопрос. Прекрасная сохранность рукописи говорит, возможно, о том, что к ней чаще обращались ученые, чем чиновники.

Из-за своеобразных черт, свойственных правлению Вильгельма, особый интерес вызывают его заместители. Когда король покидал Нормандию, герцогством, по-видимому, обычно управлял неофициальный регентский совет из нескольких преданных баронов, номинально возглавляемый королевой Матильдой или Робертом Коротконогим, наследником короля. В Англии дело обстояло несколько иначе. В 1067 г. для управления королевством Вильгельм назначил двух военачальников — Гильома Фиц-Осборна и Одо Байеского. Однако после 1071 г. страной обычно управлял небольшой баронский совет, возглавляемый епископом. Председателем его, как правило, признавали или же назначали Ланфранка. В его отсутствие обязанности председателя брали на себя Одо Байеский, Валкелин Винчестерский или какой-нибудь другой прелат. Важную роль в управлении Англией играл также Жоффруа Кутанский. Эта политическая система, вероятно, была вызвана к жизни несколькими причинами. У Вильгельма не было желания создавать апанажи^{25} для своих сыновей, и хотя после 1077 г. он, должно быть, решил завещать Англию своему второму сыну Вильгельму Рыжему, он все же предпочитал видеть его при себе. Равным образом королю было необходимо, чтобы в Нормандии военную службу несли самые влиятельные английские бароны, поэтому он часто брал их с собой. Однако в королевстве Вильгельм в основном больше доверял прелатам, чем баронам. Так, он незамедлительно передал широкие местные полномочия Этельвигу, аббату Ившемскому, и Эльдреду, архиепископу Йоркскому, а в 1076 г. назначил Вальхерия, епископа Даремского, эрлом Нортумбрийским. И всякий раз, когда Англию охватывал кризис, Вильгельм рассчитывал именно на епископов. Он сделал Ланфранка «примасом всей Британии» и всегда настаивал на том, чтобы архиепископ Йоркский подчинялся архиепископу Кентерберийскому. Можно сделать естественный вывод, что Вильгельм хотел пожаловать Ланфранку титул, который бы подчеркнул его явное превосходство и тем самым подтвердил его статус главного наместника короля. Кроме того, Ланфранк обычно жил в Англии, и король с большой неохотой позволил ему посетить Рим, когда в этом возникла неотложная необходимость. В общем, когда армией командовал брат короля Одо, а политические вопросы решал верный слуга Вильгельма Ланфранк (Одо и Ланфранк, кстати, не сильно жаловали друг друга), лучшей защиты от заговоров и мятежей в королевстве нельзя было и представить. Как раз это и стало одной из причин, почему Вильгельм так рассердился, когда в 1082 г. Одо обманул его доверие.

С 1072 по 1087 г. управление Англией в целом находилось в руках церкви — правда, Вильгельм давал руководящие указания и в любой момент мог вмешаться в ход событий. Вопрос о том, как отразилось такое влиятельное положение духовенства на самой английской церкви, мы рассмотрим позже, а что касается светской власти, то она не испытала ни положительного, ни отрицательного воздействия. Хотя прелаты и были достаточно умны и дальновидны, чтобы стремиться к новшествам, они также щепетильно берегли традиции и почти всегда были послушны королю. Трудно указать на какое-либо из светских мероприятий Вильгельма в Англии, за которые бы отвечала церковь, зато легко привести некоторые примеры, когда духовенство могло быть ими недовольно. В основном же английские епископы, видимо, поддерживали главное направление политики Вильгельма, заключавшееся в его стремлении самовластно управлять мирной и покорной Англией.

Вильгельм привез в Англию основную массу своих придворных слуг, однако те немногие, кто сопровождал его в военных походах, и даже те, кто, возможно, присоединился к нему после первых успехов на британском острове, едва ли могли помочь ему управлять королевством. В связи с этим между 1067 и 1071 гг. Вильгельму приходилось действовать по ситуации. Подобно тому как Вильгельм просто присвоил права Эдуарда, он также принял к себе на службу тех слуг Гарольда, которые были ему полезны. Однако у нормандских, а затем и анжуйских королей был только один двор, сколько бы областей ни находилось под их властью. Для нескольких административных единиц могли быть созданы отдельные органы управления, но король, путешествуя из одного района в другой, в основном не менял своих личных слуг. По этой причине воины и придворные слуги Эдуарда и Гарольда в скором времени стали не нужны. Вильгельм не желал, чтобы в его окружении были англичане, поэтому он оставил и при необходимости нанимал экономов, дворецких, управляющих, комендантов и конюших из числа нормандцев. В то же время во многих усадьбах и замках в некоторой мере сохранился штат местных слуг. К церковникам Эдуарда Вильгельму пришлось относиться иначе. У герцога были когда-то свои священники и церковнослужители, но не было ни своей печати, ни постоянного штата секретарей, ни архивов. Вероятно, архиепископ Стиганд предложил Вильгельму услуги священников Эдуарда, и так как король с самого начала намеревался принять существовавшую систему управления, ничего не меняя, то он не стал отказываться от такого предложения. Вскоре после этого Вильгельм вознаградил земельными владениями одного из самых влиятельных священнослужителей Эдуарда — Регенбальда Сисетерского. При англосаксонском королевском дворе священники издавна принимали участие в государственных делах. Духовные лица знали секреты королевского правления, а также права короля и способы их претворения в жизнь. Они могли составлять и скреплять печатью «предписания» — уведомления о пожаловании земли и привилегий. Вероятно, они могли также содействовать составлению «земельной книги» — более официального документа, закреплявшего права на землю, гарантированные церковью и уитенагемотом. Они умели оформлять хирографы — рукописные документы, необходимые для заключения частных, особенно арендных, договоров. Кроме того, они разбирались в вопросах сбора гельда и соблюдения воинской повинности, в английском законодательстве и судопроизводстве. В этот переходный период новый король просто не мог обойтись без английских священников (правда, не все из них были по происхождению англичанами).

После 1071 г. Вильгельм обычно находился в Нормандии, и английское духовенство несколько утратило свою значимость. Представители других наций в клире уже приобрели необходимые знания и умения, и присутствие англичан при выездном дворе Вильгельма требовалось уже не в такой степени. В некоторых из них не было необходимости, другие же, возможно, состояли в регентском совете. Во всяком случае, сохранялся один двор и постоянный штат путешествующих с королем секретарей. К этому времени явно уже произошли некоторые перемены. Приученный к порядкам французской монархии, Вильгельм рассматривал своих церковников как капелланов, служителей при герцогской или королевской капелле, и вскоре после восхождения на престол ввел должность канцлера (нововведение из Франции, а не из Нормандии) — лица, ведавшего при капелле делопроизводством. Канцлер или его заместитель не только был хранителем королевской печати, но и был старшим над капелланами, поэтому на эту должность Вильгельм назначал своих доверенных людей: Герфаста (получившего более высокий сан епископа Эльмхемского в 1070 г.), Осмунда (епископа Солсберийского с 1078 г.), Мориса, архидиакона Ле-Манского (епископа Лондонского с 1085 г.), и, наконец, Жерара, регента церковного хора из Руана (также сделавшего успешную карьеру, поскольку он был назначен Вильгельмом Рыжим епископом в Герефорд, а затем Генрихом I в Йорк). Эта реформа стала важным шагом, так как она обусловила дальнейшее развитие в данной сфере. Однако вначале это были всего лишь изменения в названиях. В первую очередь Вильгельм взял к себе на службу английский секретариат, так как он был гораздо более опытным, чем его собственный, и просто придал ему французский облик. Едва ли в правление Вильгельма в секретарском деле появились какие-то нововведения. Также ничто не говорит о том, что новые слуги придерживались каких-либо передовых идей или же вносили те или иные усовершенствования. Издавались традиционные предписания (хотя на латыни гораздо реже, чем на английском языке), а в епархиях продолжали составлять уже устаревшие земельные книги. Печать и монеты Вильгельма также были сделаны по английскому образцу. К тому времени, когда Вильгельму удалось освободиться от некоторых забот, связанных с Англией, на острове почти без особых изменений закрепились старые традиции, так что заместители Вильгельма были уже не в состоянии их. нарушить.

Помимо придворного окружения, у короля был еще совет — непостоянная коллегия должностных лиц, которые сопровождали его, консультировали по различным вопросам и помогали разбирать тяжбы. Суд был таковым, что исполнительные лица в нем менялись в зависимости от обстоятельств. Где был король, там был его суд и его совет. Ничто не говорит о том, что суды Вильгельма существенно отличались от судов Эдуарда, за исключением их состава. До 1071 г. в королевском суде еще были представители английской знати, но Вильгельм больше всего доверял своим епископам и нескольким наиболее приближенным баронам. Возможно, под влиянием Ланфранка иногда светские и церковные дела разделялись более четко. Например, после приема при дворе на Рождество 1085 г., когда было принято решение провести перепись, данные которой вошли потом в «Книгу Страшного суда», прелаты еще три дня проводили закрытое заседание. Однако так, вероятно, им было просто удобнее, ведь они обсуждали вопросы, вряд ли представлявшие интерес для баронов, так что никаких принципиальных выводов из этого делать не следует.

Уильям Мальмсберийский, истолковывая записи Колмана, дает нам описание королевского суда на реке Паррет в Сомерсете, который проходил, вероятно, в Северном или Южном Петертоне, одном из поместий короля, в 1070 или 1071 г. Слушалось дело Вульфстана, старого епископа Вустерского, выступившего против нормандца Фомы, нового архиепископа Йоркского. Вульфстан требовал возвращения двенадцати деревень, которые предшественник Фомы, архиепископ Эльдред, сохранил за собой после того, как его перевели из Вустера в Йорк. Нам известно, что на этом большом собрании вельмож Фому поддержали Одо Байеский и все бароны, а Вульфстану благоволил только Ланфранк. Стороны заняли свои места, и началось разбирательство дела. Сначала истец Вульфстан, вероятно, изложил свои доводы, а Фома удалился со своими советниками, чтобы сформулировать ответ. Во время этого перерыва Вульфстан заснул, так что его советникам пришлось будить своего патрона по возвращении Фомы, но он не стал внимать резкой и продолжительной речи оппонента, которую тот произнес в свою защиту, а просто читал вслух псалмы. Затем наступила очередь Вульфстана удалиться со своими советниками, чтобы подготовить свою речь (т. е. формально истец Вульфстан должен был возразить ответчику Фоме), но, покидая зал суда, он принялся читать литургию девятого часа службы^{26}, а когда помощники поторопили его, сказав, что их ждут более неотложные дела, вверил справедливое решение Богу и святым из числа бывших епископов Вустерских. Таким образом, когда он вернулся в суд и король спросил, к какому решению пришли его советники, Вульфстан ответил: «За меня решать тебе». Тогда Вильгельм, под влиянием Ланфранка, сразу же вынес приговор в пользу истца. Отрешенность св. Вульфстана и его уверенность в справедливом вердикте, бесспорно, преувеличены для того, чтобы ярче подчеркнуть характерные черты его натуры, однако можно не сомневаться, что симпатии суда были на стороне нормандца. Тем не менее Вильгельм поддержал Вульфстана. Судьей был король, и никакого голосования проводить не стали.

Вильгельм ввел обычай отмечать три величайших церковных праздника — Пасху, Троицын день и Рождество, — устраивая торжественный прием, который для совершения необходимых религиозных обрядов проводился обычно в каком-нибудь монастыре. Это была французская традиция, которую соблюдали как английские короли, так и нормандские герцоги. Король величественно сидел на престоле в короне и со всеми регалиями, архиепископ служил торжественную мессу, а церковный хор пел хвалебные гимны (laudes) королю: «Вильгельму наисветлейшему, Божьему помазаннику, могущественному и миролюбивому королю, [желаем долгой] жизни и победы!» (Willelmo serenissimo, a Deo cotisecrato, magno et pacifico regi, vita et victoria!). Эти приемы служили сразу нескольким целям: придворные выказывали почтение миропомазанному королю, Божьему наместнику на земле, устраивался пир в честь собравшихся вельмож (архиепископов и епископов, аббатов и эрлов, тэнов и рыцарей — по свидетельству английского хрониста, писавшего не позднее 1087 г.) и, наконец, здесь же решались важные дела. Хронист, коренной англичанин, рассказывает нам, что, когда король бывал в Англии, он праздновал Пасху в Винчестере, Троицын день — в Вестминстере, а Рождество — в Глостере (везде в монастырях). Нет сомнений в том, что на Пасху Вильгельм стремился побывать в Винчестере — предположительно для того, чтобы выслушать отчет главного королевского казначейства о доходах со всех земель, — и что в последние месяцы пребывания в Англии — с Рождества 1085 г. до Троицына дня 1086 г. — он в точности следовал по этому маршруту, однако его визиты в Вестминстер и Глостер в целом были далеко не регулярными.

Во время отсутствия Вильгельма в Англии там не было ни королевского двора, ни, вероятно, королевской печати. Но так как текущие вопросы решались на местах, никаких осложнений не возникало — множество людей, стоявших у власти, продолжали выполнять свои обязанности, которые у них зачастую пересекались и накладывались друг на друга. Существовал регентский совет, который, возможно, получал приказы от короля и передавал их соответствующим местным чиновникам, а в случае крайней необходимости действовал по собственной инициативе. Были епископы, которые исполняли распоряжения Ланфранка. Пограничные территории находились под контролем эрлов, а власть в центральных графствах была сосредоточена в руках шерифов, смотрителей королевских замков и иногда местных юстициаров. Помимо этих должностных лиц были бароны, каждый из которых управлял своим онором и обладал некоторой долей королевской власти, судебными полномочиями в сотне и другими юридическими правами, которые официально признавались за феодалами и были делегированы или уступлены им королем. Не считая введения должностей кастелянов и, вероятно, юстициаров на местах, ситуация в значительной степени оставалась такой же, как при Эдуарде. По-видимому, Вильгельм не вводил никаких значительных изменений. Он назначал на различные должности своих людей, время от времени действовал по обстановке и благодаря своему опыту и осторожности создал, вероятно, сам того не ведая, систему разделенной власти, приведшую к равновесию сил в государстве.

Сбор денег в казну с королевских владений, небольших городов, а также со многих должников и данников короля по-прежнему входил в обязанности шерифов и их помощников, при этом в королевских казначействах продолжали использовать традиционные методы счетоводства. Можно считать, что перепись «Книги Страшного суда» в некотором роде заключала скрытую критику принципов ведения финансовых дел и, вероятно, служила первым шагом на пути к крупной реформе. Однако Вильгельм умер, не успев что-либо сделать в этом направлении. Вначале более насущной задачей представлялось обеспечение в королевстве надлежащего отправления правосудия. В результате нормандского завоевания система судов в графствах была нарушена. Многие истцы, знавшие законы, были лишены своего имущества и вытеснены чужестранцами. А радикальные перемены в сфере землевладения только увеличили количество тяжб. Повсеместный беспорядок, наступивший с приходом нормандцев, разногласия по поводу границ, земельной собственности и различных прав легко могли привести к своевольным действиям, если суды были не в состоянии безотлагательно разбирать дела. Кроме того, возросла преступность. Все хронисты того времени подчеркивают стремление Вильгельма утвердить в стране порядок и правосудие. Он живо откликался на эту проблему, создавая суды и назначая судей, а также проявил немалую изобретательность в вопросах осуществления судебной власти. Однако его целью было не реформирование старой судебной системы, т. е. судов в графствах и сотнях, а обеспечение ее работы в исключительно сложных условиях. В основном он приноравливался к текущему моменту, поэтому особые меры, предпринятые Вильгельмом Завоевателем, в большинстве случаев не послужили примерами для его преемников.

Если мы взглянем на общую ситуацию, то заметим характерное для эпохи значительное рассредоточение власти, а также отсутствие у множества чиновников четкой специализации. Новые шерифы иногда являлись и юстициарами, а часто еще и кастелянами. Назначенные королем, эти представители низших слоев баронства обладали обширными полномочиями в своих графствах. Однако Вильгельм часто замещал их — «Книга Страшного суда» нередко отмечает смену одного шерифа другим, — и, кроме того, за их деятельностью осуществлялся строгий надзор. Например, Урс д'Абито, шериф Вустершира, был отлучен от церкви архиепископом Эльдредом и иногда вызывал негодование епископа Вульфстана. Слишком большой властью шерифа в графстве возмущались и местные бароны. Рожер, эрл Герефордский, взбунтовался, когда Вильгельм послал королевских шерифов для слушания судебных дел в его графстве. Многие предписания Вильгельма, касавшиеся землевладения, повинностей и вольностей, были обращены одновременно и к шерифу, и к какому-нибудь высокопоставленному барону в графстве. Что касается кастелянов, то они, по-видимому, не выполняли административных функций, но вместе с шерифами контролировали военную власть баронов. Это равновесие между различными органами власти было типичным для Старой Англии, и тот факт, что оно сохранилось в несколько видоизмененном виде и при Вильгельме, не является случайным. Благодаря этому разграничению полномочий последнее слово всегда оставалось за королем.

Подчеркивание тех или иных достоинств и достижений Вильгельма во многом зависит от личных симпатий исследователя. Если придерживаться мнения, что англосаксонское королевство находилось в упадке, то, естественно, на передний план выходят изменения, внесенные Вильгельмом. Если же, напротив, считать Вильгельма варваром, завоевавшим вполне цивилизованное королевство, то тогда значение его реформ недооценивается, и он удостаивается лишь скупой похвалы за свой консерватизм. Разумнее всего определить, насколько Вильгельму удалось достичь своих целей. Если допустить, что он не имел особого желания преобразовывать систему государственной власти в Англии, что он не был в состоянии предложить более подходящие для королевства методы управления и что его доверенные лица, обладая определенным талантом, в качестве управленцев все же не были гениями, то мы, вероятно, должны признать его неоспоримый успех в том, что он сохранил действующую форму правления, обеспечил приток доходов в королевскую казну, надлежащим образом отправлял правосудие и утвердил вполне приемлемый правопорядок, несмотря на общественные волнения, пошатнувшие страну в 1066–71 гг. Хотя временами Вильгельм и допускал ошибки и подчас проявлял нетерпение и даже раздражение, он в основном стремился приобрести, а не разрушить. В обстоятельствах, при которых было завоевано королевство, многие нововведения были неизбежны. Поначалу страну захлестнула огромная волна перемен, которая вполне могла привести к полному ее преобразованию. Однако когда эта буря утихла и удалось во многом восстановить разрушенное, стало очевидно, что старая система не подверглась коренной перестройке, и хотя сферы, пострадавшие в результате завоевания, восстанавливали чужестранцы, новые обычаи не были абсолютно чуждыми. Чтобы сберечь королевство в целости и сохранности и обеспечить себе доход, Вильгельму приходилось импровизировать на каждом шагу. Одни меры он принимал, исходя из своего опыта на герцогском престоле во Франкском королевстве или следуя советам своих помощников-нормандцев; другие, видимо, были просто следствием находчивости при решении отдельных проблем. Сумев предотвратить крах своего замысла завоевать Англию, Вильгельм проявил все свои умения. Военачальник незаметно стал королем, причем в короле по-прежнему жил — правда, несколько обузданный — военачальник. Средневековое общество обладало огромными ресурсами для своего восстановления — в основном благодаря простоте экономики и незрелости социальной структуры. А для такого общества военное управление было типичным и, как правило, необходимым.

Вместе с Англией под властью Вильгельма оказалась древняя церковь, обладавшая богатыми традициями и пользовавшаяся уважением и влиянием во всем королевстве. Внешним обликом она была совершенно не похожа на нормандскую церковь. Ее постройки в архаичном стиле были маленькими и тесными, но хранили поразительные сокровища; ее священники большей частью были сторонниками местных культурных традиций, а ее святые носили имена, непривычные для нормандского уха. Помимо этого, существовало множество тех тонких отличий в обычаях и обрядах, которые обычно и вызывают самые бурные споры. Кроме того, в последнее время для английской церкви были характерны небрежное отношение к различным уставам, некоторые нарушения нормы и, как следствие, отсутствие взаимопонимания с Римом. Хотя в 1066 г. английская церковь переживала не лучшие времена, она сохраняла ортодоксальность, пользовалась почетом и не была чужда искусству. Если она и не находилась на пороге реформ, то, во всяком случае, вполне была готова принять их из чужих рук. Ее представителями были некоторые выдающиеся прелаты: Стиганд Кентерберийский, архиепископ без паллия, чья несколько загадочная карьера тогда уже подходила к концу, но который тем не менее был одаренным человеком и оказывал влияние на государственные дела еще со времен Кнута; Эльдред Йоркский, еще один опытный в мирских делах епископ, который довольно быстро добился известности и уважения среди нормандцев благодаря своим познаниям в управлении и военном деле; и, наконец, Вульфстан Вустерский, яркий представитель островной цивилизации, заслуживший доверие Завоевателя своим стремлением к простоте и благочестием, благодаря которым он был канонизирован в XII в.

Теперь эта церковь досталась Вильгельму. Английское духовенство привыкло подчиняться королям и, за очень редкими исключениями, было готово безоговорочно покориться завоевателю. Епископы убедительно доказали свою верность новому господину в годы беспорядков — разве что лишь епископ Даремский имел отношение к мятежам, — а аббаты, несмотря на то что они чаще проявляли недовольство и были менее надежны, в целом также оставались преданными королю. В качестве вознаграждения за свои услуги самые влиятельные епископы, возможно, ожидали, что человек, покоривший их страну, проявит хотя бы терпимость, однако это была тщетная надежда. В определенной мере Вильгельм проявлял к ним благосклонность лишь для того, чтобы ввести их в заблуждение. Из-за целого ряда причин его вмешательство в дела церкви было неизбежным — нужен был только удобный повод. Он рассматривал герцогскую, а затем и королевскую церковь как часть своей собственности и привык контролировать ее деятельность. Так как в управлении государством Вильгельм намеревался во многом полагаться на епископов, ему было необходимо ближе познакомиться с этими людьми. От аббатов он требовал, чтобы они занимались мирскими заботами в меньшей степени, чем епископы, и служили, таким образом, примером для подражания, однако вскоре осознал, что английские аббаты в этом смысле многое утратили. Он был горячим приверженцем реформ и знал, что монашество нуждается в серьезных преобразованиях. Вильгельм принадлежал к числу тех христиан-традиционалистов, которые с неодобрением относились к незнакомым обычаям, и, кроме того, по своему темпераменту он неприязненно воспринимал присущую английской церкви снисходительность. Наконец, нужно упомянуть о давлении, которое на него оказывали все те, кто хотел получить свою долю церковной добычи, т. е. герцогские священнослужители, требовавшие получения лучших английских приходов, и монахи — сторонники реформы, жаждавшие привести в порядок здешние обители. Если Стиганд полагал, что он справится с таким клубком проблем, а, по-видимому, так оно и было, то просто память о прошлых успехах затмила ему разум, мешая рассуждать здраво.

До 1070 г. Вильгельм в большой степени полагался на английскую церковь и ее самых высокопоставленных представителей, попирая ее права только при конфискациях, с помощью которых он хотел вознаградить церкви, посодействовавшие его экспедиции в Англию, и покрыть свои военные расходы. Король всецело доверял Эльдреду Йоркскому и по крайней мере одному аббату — Этельвигу Ившемскому, а к Стиганду относился с глубоким уважением. Когда в 1067 г. место главы Дорчестерской епархии оказалось вакантным, Стиганду было даже позволено рукоположить в епископы человека, назначенного Вильгельмом, и тот факт, что им оказался монах из Фекана, нисколько не удивил и не встревожил архиепископа. В 1070 г. Вильгельм решил отказаться от такого своего отношения к местному духовенству. Нажим с различных сторон возрастал, побуждая его к действиям, и теперь наступил подходящий момент. Эльдред Йоркский умер, восстания почти сошли на нет, множество нормандцев получили в надел английские имения, поэтому чистка верхушки английской церкви не могла бы ни ослабить положение Вильгельма, ни привести к более сильным волнениям.

Было решено для начала низложить некоторых епископов-англичан. С новыми людьми во главе церкви путь для реформы был бы открыт. Чтобы провести в жизнь свои планы, Вильгельм попросил папу прислать легатов — так же, как и в 1054–55 гг. в случае с архиепископом Можером. Хотя Александр II и был плохо осведомлен о происходящем и получал искаженные сведения, он послал в Англию своего опытного слугу Эрменфрида, епископа Ситтенского, в сопровождении двух кардиналов-священников. Епископ был в какой-то степени знаком с делами нормандской и английской церкви, так как участвовал в отстранении Можера, а в 1062 г. был, вероятно, направлен в Англию вместе с архиепископом Эльдредом для проведения инспекции церкви и осуществления с общего согласия некоторых реформ. Прибыв в Англию в 1070 г., легаты созвали всех епископов вместе с аббатами их епархий на собор в Винчестере 7 апреля, чтобы «искоренить все то зло, что произрастает в вертограде Господа Саваофа, и насадить то, что будет благотворным для здоровья и души, и тела». Вполне вероятно, что епископы и аббаты явились на собор в страхе и трепете.

Видимо, легаты прибыли с указаниями сместить архиепископа Стиганда и всех рукоположенных им епископов. Однако такой поворот событий был не нужен Вильгельму, так как Стиганд посвятил в сан первых священнослужителей, назначенных королем, и, кроме того, в этот черный список попали епископы, заслужившие в церкви безупречную репутацию. И Вильгельм добился своего. Впоследствии Александр II не был вполне уверен, что все было сделано по справедливости или, по крайней мере, что были соблюдены все необходимые формальности. Однако его полные беспокойства послания не принесли никакого эффекта. Возможно, из-за того, что политические мотивы в этом деле преобладали над церковными, точная формулировка обвинений против низложенных впоследствии клириков нам так и не известна. По-видимому, самого Стиганда тоже обвинили в узурпации чужих прав, поскольку паллий ему пожаловал антипапа, а также в обслуживании нескольких епархий. В случае со смещенными епископами мы можем предположить только политические причины: Этельмер из Восточной Англии был братом Стиганда, Этельвин из Дарема когда-то встал на сторону мятежников-нортумбрийцев, а Этельрих из Селси возглавлял стратегически важную епархию. Чтобы избежать отстранения, от своего места сам отказался Леофвин, женатый монах из Личфилда. Из двенадцати епископов Эдуарда Исповедника, здравствовавших в 1070 г., осталось семеро, причем только двое или трое из них были коренными англичанами.

Для заполнения образовавшихся вакансий Вильгельм назначил на эти места в 1070 г. пятерых, в 1071 г. — одного и в 1072 г. — двоих епископов (один из них стал преемником умершего епископа Эксетерского). Впоследствии при Вильгельме появилось еще девять вакансий. Умерли два епископа Рочестерской епархии, находившейся под покровительством архиепископа Кентерберийского, и Ланфранк оба раза назначил туда монахов из своей старой обители — Бекского аббатства. Всего же Вильгельм определил шестнадцать человек в двенадцать диоцезов. Так как среди них не было ни одного англичанина, мы можем предположить, что его политика заключалась именно в вытеснении англичан, а судя по тому, что он выбрал тринадцать священников из своей капеллы и только троих монахов, Вильгельм считал, что епархия — это естественное вознаграждение за личные заслуги перед королем и что монахи для управления ею непригодны. В правление Вильгельма выходцы из монашеской среды составили примерно треть от общего числа епископов, а при его сыновьях их стало даже еще меньше. Сан епископа получали в основном нормандцы, однако расположение Вильгельма снискали также два лотарингских священника — Вальхерий, ставший епископом Даремским в 1071 г., и Роберт Лозинга, назначенный в Герефорд в 1079 г., — и мэнский монах (но, вероятно, нормандец по происхождению) Гильом из Сен-Кале, получивший Даремскую епархию в 1080 г. Король устранил епископов-англичан достаточно быстро, поскольку оставшиеся церковники, служившие в этом сане еще при Эдуарде, большей частью были иноземцами. В 1072 г. в епископате было восемь нормандцев, четыре лотарингца, два англичанина и один итальянец. К 1078 г. количество нормандцев возросло до десяти, а к 1087 г. — до одиннадцати, тогда как лотарингцев осталось трое и затем двое, а англичанин был уже только один. Однако устранение сподвижников Эдуарда происходило медленнее. Из пятнадцати епископов в 1072 г. осталось восемь человек из тех, кто служил Эдуарду, — шестеро в этом сане, а еще двое просто в качестве священников. К 1080 г. их число уменьшилось наполовину, а в 1087 г. их было уже трое. Таким образом, Вильгельм достиг своей цели, не нарушая в целом преемственность власти.

Так как Вильгельм почти без исключений обеспечивал местами только своих придворных священников, становится ясно, что новых епископов он избирал лично сам. Никаких признаков влияния Ланфранка, не считая назначения в Рочестер, не видно, хотя, возможно, он обладал правом вето. Вильгельм не только избирал своих епископов, но также и жаловал им эту должность как сеньор, вручая им епископское кольцо и посох. Какому порядку следовал в этих делах Эдуард, нам достоверно неизвестно. Его взаимоотношения с епископами, вероятно, почти не отличались от принципов, которым следовал Вильгельм, но, возможно, именно такая форма инвеституры была нормандским нововведением. Реформаторы осуждали ее как нежелательный символ господства светской власти над церковью, так что сын Вильгельма Генрих I был вынужден отменить подобный обряд. Выбирая своих епископов (правда, вряд ли можно сказать, что имели место настоящие выборы), Вильгельм только следовал нормандской и английской традиции — и фактически широко распространенной практике. Подобным же образом, совершая инвеституру после избрания епископов и принимая от них, как от своих вассалов, оммаж и клятву верности, он пользовался своими наследственными правами и в сущности едва ли отходил от английского обычая. Однако некоторые пороки, распространенные среди светских правителей, Вильгельму были не свойственны. Он, например, не оставлял церковные должности вакантными как можно дольше, чтобы самому получать доходы от епархий. В 1085 г. количество епископов снизилось до двенадцати, однако ситуация была быстро исправлена. В этом отношении политика Вильгельма была образцовой. Еще более важно, что он не продавал епархий, а ведь именно симонию как ересь, а не другие нарушения религиозных норм больше всего преследовали в то время реформаторы из числа последователей Гильдебранда. Они были готовы во многом терпеть вмешательство и даже господство светской власти при условии, что правитель действует по справедливости и благосклонно относится к церкви. Мы не знаем, насколько Вильгельм был осведомлен о неодобрительном отношении к старому порядку, которое все больше проявлялось в некоторых церковных кругах на континенте. Однако мы можем быть уверены, что он не придал бы подобным взглядам никакого значения — он знал свои права и не собирался отказываться ни от одного из них.

Судя по назначениям, осуществленным Вильгельмом в Англии, мы можем понять, какие качества в епископах он искал. По меньшей мере он требовал благопристойного поведения, благожелательного отношения к церковной реформе, наличия административных и желательно военных способностей, а также верности новому порядку и, особенно, королю. Безусловно, нельзя было допустить, чтобы епархии были отданы на откуп нормандским баронским родам, ведь они должны были стать вознаграждением для герцогских и королевских слуг. Назначения епископов, сделанные Вильгельмом в 1070–72 гг., представляют для нас особый интерес, потому что именно тогда он старался зарекомендовать себя с лучшей стороны. Все избранные им епископы были королевскими священниками, и мы можем заметить, что они весьма отличались друг от друга по своим духовным качествам. Добропорядочным по любым меркам был епископ Валкелин, назначенный в Винчестер, однако дурную славу снискал безнравственный и своенравный Герфаст, канцлер Вильгельма, получивший место в Эльмхеме. Остальных четверых можно поместить между этими двумя полюсами. Назначая священнослужителей таким образом, Вильгельм вряд ли бы заработал репутацию настоящего реформатора церкви. Можно предположить, что от архиепископов король требовал более высоких моральных качеств. Со времени низложения Можера особое внимание он уделял именно Руану. В 1067 г. Вильгельм перенял существовавший в Англии обычай возводить в сан архиепископа тех епископов, которые заслужили его доверие. Однако в 1070 г. Вильгельм отказался от этой традиции — возможно, по той или иной причине он не видел среди нормандских епископов ни одной достойной кандидатуры. Тем не менее к выбору ставшего архиепископом Йоркским королевского священника Фомы, каноника из Байе и протеже епископа Одо, придраться, что называется, нельзя — этот весьма образованный человек, увлекавшийся музыкой, пользовался такой же хорошей репутацией, что и Валкелин.

Однако более всего объяснений требует назначение Ланфранка в Кентербери. Этому монаху было по меньшей мере под шестьдесят, высокие должности он всегда принимал неохотно, а в 1067 г., как считается, отказался от места в Руане и поэтому не имел опыта управления епархией. Судя по всему, он едва ли подходил для такого сана. Многое говорит о том, что подобного закономерного апогея своей карьеры ожидал сводный брат Вильгельма Одо, епископ Байе и к тому времени уже эрл Кентский. Будь все это примерно на четверть века раньше, такое назначение было бы очевидным. Однако в 1070 г. это было невозможно по нескольким причинам: Вильгельм не хотел повторения ситуации, аналогичной той, что сложилась с Можером Руанским, ведь папа Александр II, вероятно, наложил бы вето на выдвижение Одо, поскольку тот не подходил для такой высокой церковной должности. Возможно, сам папа и предложил кандидатуру Ланфранка. Во всяком случае, вполне вероятно, что отсутствие у Ланфранка интереса к светской стороне жизни и его уступчивость были как раз теми качествами, которые искал Вильгельм, ведь тогда церковью смог бы управлять сам король; и, кроме того, Вильгельм, видимо, считал, что громкая слава Ланфранка как богослова и педагога станет идеальным прикрытием недостатков некоторых новых епископов. К тому же Ланфранк как знаток свободных искусств вызывал восхищение папы; нормандские монастыри, конечно же, приветствовали такой мудрый поступок короля, а полемика Ланфранка с Беренгарием сделала этого монаха символом ортодоксальности. Более ясно заявить о своих идеалах, которые он хотел бы привить на английской почве, Вильгельм просто не мог. Ланфранк, как и ожидалось, не очень-то желал брать на себя такой груз ответственности. Поначалу он часто испытывал замешательство, тревогу и нерешительность, однако пережил своего господина и пусть медленно, но все же свыкся со своим высоким саном. Он стал лучшим архиепископом Кентерберийским со времен Дунстана, которого он в некоторых отношениях напоминал.

Определяя на самые важные церковные должности своих лучших людей, Вильгельм проявил по меньшей мере здравомыслие, и все его современники одобряли такую политику. Если мы взглянем в целом на епископов, назначенных Вильгельмом в Англии, то мы можем признать, что из шестнадцати человек трое приобрели славу, которая надолго пережила их самих, а именно: Ланфранк; Осмунд, епископ Солсберийский с 1078 г., канцлер Вильгельма и литургист, впоследствии канонизированный; и лотарингец Роберт Лозинга, епископ Герефордский с 1079 г., видный ученый и близкий друг св. Вульфстана Вустерского. Также в их число следует включить Гундульфа, монаха и зодчего, назначенного Ланфранком в Рочестер в 1077 г… С другой стороны, только один из священнослужителей Вильгельма оказался совершенно недостойным человеком, а несколько епископов — совершенно бесцветными личностями, не оставившими по себе долгой памяти.

Можно считать, что Вильгельм в этой сфере добился бо́льших успехов, чем Эдуард, хотя бы уже потому, что он проявил находчивость, сделав Ланфранка архиепископом Кентерберийским. Однако едва ли будет правильным назвать избранников того и другого короля людьми совершенно разного сорта. Фома вполне выдерживает сравнение с Эльдредом, а Валкелин или Осмунд — с Германом Шерборнским. Правда, никого, кто бы мог сравниться с Вульфстаном Вустерским, Вильгельм так и не нашел. Выдвигая священников главным образом из королевской капеллы, Вильгельм сам ограничил себе выбор. Так как новая метла чисто метет, а пришельцы часто обнаруживали, что их епархии, включая главный город, разорены войной, приведены в беспорядок из-за смены аристократии и сильно запущены в связи с событиями, последовавшими вслед за завоеванием, они должны были заняться реорганизацией и реформами. А поскольку прошлое Англии их мало беспокоило, они совершенно не задумывались о местных традициях. Некоторых не устраивало местоположение их кафедрального собора, и они искали более крупный город, который можно было сделать новым центром их епархии. Почти все, подражая примеру друг друга, были готовы разрушить свои старые соборы и построить новые в более привычном им стиле. Даже Вульфстан со слезами на глазах был вынужден снести церковь Св. Марии, построенную его всеми почитаемым великим предшественником — св. Освальдом. Подобные изменения происходили и с кафедральными капитулами^{27}. Первое, что желали сделать священники-чужестранцы, получавшие место аббата, — это либо порвать все отношения с кафедральным приоратом, либо даже распустить собрание. Валкелин, например, угрожал закрыть старый кафедральный собор в Винчестере, и ему помешало только упорство монахов-каноников, которых поддержали Ланфранк и папа. Нормандцам также не очень нравилась полумонастырская организация общин при соборах, где уставом предусматривались общие денежные средства, совместное проживание и питание, и они отменяли подобные обычаи — у каноников появлялись индивидуальные постройки и пребенды^{28}, и постепенно устанавливалась четырехчастная структура церковного начальства — настоятель, казначей, регент хора и ректор (руководитель церковных школ).

Когда мы рассматриваем эти изменения — независимо от того, можно ли считать их улучшениями или нет, — перед нами предстают энергичные люди, которые знали, чего хотят, и поначалу изо всех сил пытались воссоздать привычную для них обстановку, чтобы чувствовать себя как дома. Иногда перемены наталкивались на серьезные препятствия, иногда первоначальное сопротивление и инертность удавалось преодолеть. Было бы ошибкой считать, что среди епископов произошел раскол по национальному признаку. У Колмана можно прочитать историю о Вульфстане и Жоффруа Кутанском, которая передает весь колорит этого разнородного общества. Вульфстан был всегда скромно одет, и однажды Жоффруа — возможно, при дворе — решил добродушно подшутить над святым отцом и спросил, почему тот носит овчину, когда мог бы облачаться в соболий, бобровый или волчий мех. Вульфстан ответил, что даже если Жоффруа и всем тем, кого переполняет светская ученость, подобает носить мех зверей, известных своей хитростью, он сам, не желая прибегать ни к каким ухищрениям, доволен и овечьей шкурой. Жоффруа, продолжая шутить, посоветовал ему надеть тогда хотя бы кошачью шкуру, тогда Вульфстан ответил: «Поверь мне, мы воспеваем агнца Божьего чаще, чем его кота». Подобный ответ немало развеселил Жоффруа. Как можно заметить, хотя оба епископа и обладали противоположными характерами и принадлежали совершенно разным культурам, они уважали друг друга и могли позволить себе в некоторой степени дружеское подшучивание, в котором, впрочем, содержалась определенная критика поведения противной стороны. Эти люди проявляли терпимость, потому что хорошо знали друг друга. Кроме того, Вульфстан был очень близок в духовном отношении с Робертом, епископом Герефордским, и именно Роберту при дворе явилось видение, вынудившее его поспешно уйти, чтобы провести заупокойную службу по Вульфстану. С другой стороны, из книги, повествующей о церковных чудесах, ясно, что из-за происхождения Вульфстана многие нормандцы требовали особых доказательств его святости.

По английскому обычаю, король должен был издавать церковные указы, советуясь со своим уитенагемотом, в который входила и светская, и духовная знать. Однако после удивительно насыщенного в этом смысле периода 942–1023 гг. наступило затишье — необходимый свод законов был принят. Тем не менее, возможно, было выпущено несколько епископских запретительных норм, поскольку мы знаем, что незадолго до завоевания Англии архиепископ Эльдред установил на соборе ряд канонов. Ситуация в Нормандии, как мы уже знаем, обстояла по-иному. В 1063 г. архиепископ Руанский Маврилий, монах, родившийся недалеко от Реймса и живший некоторое время в Италии, при поддержке Вильгельма начал кампанию против женатых священников и против других нарушений благопристойности среди духовенства, активно поддерживая соответствующие указы на соборах. На двух из них, еще будучи аббатом Канским, видимо, присутствовал Ланфранк. В связи со всем этим неудивительно, что законодательная деятельность такого рода в Англии началась в 1070 г. после низложения епископов и продолжалась еще несколько лет после назначения Ланфранка архиепископом.

Однако нельзя считать, что события развивались таким образом только благодаря новым епископам. Еще до вступления в должность назначенных Вильгельмом священнослужителей первые и самые значительные указы, очевидно, были изданы в 1070 г. на одном из соборов, проведенных епископом Эрменфридом, в присутствии папских легатов. Вероятно, инициатива этого законодательного процесса исходила от Вильгельма, на которого, бесспорно, оказали влияние архиепископ Руанский и, возможно, Ланфранк. Полностью устраивала эта ситуация и оставшихся английских епископов и аббатов. К ним проявили снисхождение, не лишив их сана, потому что они считались хорошими епископами. Кроме того, получив образование за границей, они жаждали преобразований, а англичанин Вульфстан был вообще решительным реформатором. Во всяком случае, только старые, опытные священнослужители знали о наиболее распространенных нарушениях и злоупотреблениях. Как только этот процесс начался, законодательная деятельность стала проходить одновременно в герцогстве (под руководством епископа Иоанна) и в королевстве (под началом Ланфранка); при этом обе державы влияли друг на друга. В Нормандии, безусловно, реформаторская деятельность выходила на более высокий уровень. Если взять три собора — два в Руане (в 1072 и в 1074 гг.) и один в Лильбоне (в 1080 г.), — то на них было утверждено 24, 14 и 46 канонов соответственно. По сравнению с этим законодательный процесс в Англии не отличался интенсивностью. Ланфранку приписываются только четыре кратких свода канонов, из которых по меньшей мере три относятся к первым шести годам из восемнадцати лет его пребывания в сане архиепископа, т. е. к тому периоду, когда английское влияние в церкви еще было очень сильным. Эти данные, безусловно, не являются полными. Однако можно сделать следующий вывод: английские реформаторы знали, что королевство нуждается не столько в новом законодательстве, сколько в эффективном применении законов на практике, что больший упор нужно сделать на административную деятельность, а не на издание указов, поэтому некоторые каноны считались настолько незначительными или же излишними, что просто не дошли до потомков. С другой стороны, возможно, именно под влиянием того, что нормандцы обнаружили в Англии обширный свод церковного права, реформа в герцогстве больше опиралась на издание законов.

Те пятнадцать канонов, которые были приняты на английском соборе в 1070 г., проходившем под руководством папских легатов, содержат основные положения новой реформы и осуждают ряд разнообразных нарушений нормы. Первый указ — о том, что никто не имеет права управлять двумя епархиями, — представлял первостепенный интерес, но не был внесен Ланфранком в его свод канонов, второй осуждал симонию, а предпоследний предписывал священникам или вести целомудренный образ жизни, или же отказаться от своего сана. Данное постановление — по крайней мере, в том обобщенном виде, в каком оно было представлено, — требовало более четкого истолкования. Вульфстан — вероятно, самый ревностный из епископов — понимал его как запрет, применимый ко всему духовенству, и безжалостно предлагал женатым деревенским священникам именно такой выбор. Однако когда к этой проблеме на Винчестерском соборе (в 1076 г.) обратился Ланфранк, он воспроизвел постановления, принятые в Руане (в 1063 и 1072 гг.) и в Лизье (в 1064 г.), видимо, стремясь привести церковные нормы к единообразию во всех владениях Вильгельма. Деревенским священникам и диаконам, которые уже были женаты, позволялось оставаться в браке, однако ни жениться, ни заводить любовницу в будущем никто из них не имел права. Женатых каноников (соборное духовенство) низшего сана нельзя было лишать жен силой, однако требовалось убедить их расторгнуть брак. Что касается женатых каноников в сане священника или диакона, то они должны были отослать своих жен от себя. Итак, в церкви возрождался порядок, и данные гуманные предписания были следствием этого процесса.

Указы Ланфранка, главным образом, касались двух вопросов — жизни священнослужителей и их общения, с одной стороны, и церковной администрации — с другой. Законов о монашестве было немного — вероятно, по той причине, что архиепископ был занят собственным делом — написанием устава для своего аббатства в Кентербери. Мало внимания также уделялось мирянам, если не считать законов о браке, однако это вообще характерно для того времени. Указ № 6 Лондонского свода 1075 г., принятый, возможно, под влиянием указа № 14 Руанского свода 1072 г., запрещал брак в пределах семи степеней родства, а указ № 5 Винчестерского свода 1076 г., явно следуя примеру нормандцев, гласил, что ни один брак нельзя заключать без благословления священника — в противном случае этот союз будет считаться прелюбодеянием. Это постановление шло вразрез с германским обычаем заключения брака, но преследовало вполне здравные цели, ведь священник смог бы наблюдать за отношениями супругов.

Не менее важными, чем предписания относительно морали и дисциплины, были те, что касались административных вопросов. Епископский престол должен был находиться постоянно в одном городе, хотя его можно было перенести, если место было неподходящим. Епископы должны были проводить соборы дважды в год, назначать архидиаконов и других клириков для своих церквей, а в управляемых ими епархиях они наделялись неограниченной властью как над духовенством, так и над мирянами. Кроме того, был установлен порядок привлечения мирян к епископскому суду.

В целом, хотя законодательная деятельность Ланфранка и отличается фрагментарностью и бессистемностью, именно благодаря ей были заложены основы довольно обширной программы реформирования церкви. Белое духовенство должно было блюсти целомудрие, а монахи — придерживаться принципа общности имущества. Порицались все виды симонии. Главная роль в церковном управлении отводилась епископам. Предлагалось упорядочить епархиальную администрацию и наладить систему церковных судов. Епископские соборы и суды должны были применять каноническое право, добиваться безупречного поведения священнослужителей, поскольку именно в таких людях нуждалась церковь, и осуществлять надзор за моралью мирян — в особенности не допускать разврата и распущенности нравов. Все эти задачи ложились на плечи епископа, который должен был проводить в жизнь эту программу и стать полновластным хозяином в своей епархии. Что касается сущности реформ в английской церкви, то никаких нововведений здесь не было, так как для большинства новых постановлений можно найти английские прецеденты. И хотя, безусловно, подчеркивалась необходимость изменений, они были характерны скорее для самой эпохи, нежели для отдельной нации. Настоящей новацией стало создание исключительно церковного административного аппарата, который и взялся за осуществление реформ. Однако следует четко понимать, что такая политика нисколько не подразумевает враждебного отношения к светской власти. Образцом для преобразований послужили нормандские традиции, закрепившиеся в правление Вильгельма. Разумеется, предполагалась и помощь светских властей. Кроме того, выбор политики диктовал скорее цель повысить нравственность, чем честолюбивые замыслы в плане управления государством. Меры, принятые Ланфранком, нельзя рассматривать в отрыве от церковного реформаторства в целом, но в то же время они были почти совершенно независимы от более узкого направления в нем, которое обычно называют гильдебрандинским или григорианским. По существу, эти реформы проводил сам король, который по-своему толковал и видоизменял взгляды своих церковных советников. Вильгельм был одним из последних реформаторов в ряду таких государей, как император Константин, Карл Великий, Эдгар и Генрих III Немецкий.

Реформы в области нравственных устоев, по-видимому, не принесли ощутимых результатов. Браки церковнослужителей, а тем более их безнравственность нельзя было искоренить указами. Однако начало было положено. Симония — по крайней мере, в своих самых порицаемых проявлениях — в Англии, вероятно, проблемой не являлась, а на Винчестерском соборе (в 1076 г.) даже отказались обсуждать этот вопрос. Ланфранка приводила в отчаяние именно аморальность мирян. Самым впечатляющим достижением оказалась реорганизация англосаксонской церкви в административной сфере, ведь раньше она имела архаичный каролингский облик. Хотя все прекрасно понимали, что законы Христа и мирские законы отличаются друг от друга, а каноническое право изучалось в Англии в той же степени, что и в других странах со своей национальной церковью, епископы, в связи с видной ролью, которую они играли в королевской администрации, никогда не намеревались создать собственную тщательно продуманную административную систему. В основном они предпочитали действовать посредством общественных институтов, созданных, чтобы служить королевскому — и светскому, и церковному — управлению. Вильгельм и назначенные им новые епископы, вероятно, считали английские обычаи устаревшими и слишком вольными. Король, очевидно, полагал, что английские епископы чересчур вмешиваются в светские дела, а его прелаты считали, что в Англии им не позволяют осуществлять некоторые привычные права. Ланфранк — и, возможно, некоторые другие епископы — привез в Англию свод более современного канонического права, чем то, что действовало в королевстве. Ему был нужен ориентир для рассмотрения многих церковных проблем, к которым по своей неопытности он был еще не готов. Однако не следует делать вывод, что новые епископы интересовались церковным законоведением больше, чем их английские предшественники, или что они были склонны к теоретизированию. Своды законов представляли собой сокровищницу весьма полезных документов, которыми можно было подкрепить свою позицию. Какими документами следует воспользоваться, решала тяжущаяся сторона в суде или участники диспута. В правление Вильгельма тяжб было много, а вот политических диспутов не было совсем.

Тогда как во главе нормандской церкви стоял один архиепископ Руанский, в Англии архиепископов было два. Это положение вещей было непривычным для завоевателей, и поэтому было решено признать примасом архиепископа Кентерберийского. Такое решение, которое не противоречило англосаксонской практике и которое страстно желали провести в жизнь Вильгельм и Ланфранк, встретило сильный отпор архиепископа Йоркского. Документы, бесспорно, подтверждали, что оба архиепископа по закону равны. Об этом свидетельствовали, например, труды Беды Достопочтенного, и чтобы его опровергнуть, следовало найти действительно серьезные доказательства. Помимо этого, появление примасов не приветствовал папа (для него они были соперниками), да и Йоркская церковь продолжала оказывать неослабное сопротивление. Поэтому, хотя Вильгельм и навязал свою волю архиепископу Фоме, впоследствии значение сана примаса сошло практически на нет. Спор о границах двух имевшихся церковных провинций был тоже решен в пользу Ланфранка. Если бы архиепископ Йоркский подчинился без возражений, ему бы досталось гораздо больше епархий, а так за ним утвердили только Дарем и в качестве смехотворной компенсации поставили митрополитом над шотландскими епископами, которые, несмотря на папское давление, обычно отказывались признать своим главой англичанина. Однако на следующем этапе реформы проходили уже более успешно. Были повторно подтверждены митрополичьи права двух архиепископов и обеспечено их дальнейшее соблюдение. Архиепископы принимали от глав епархий письменные заверения в покорности и осуществляли по отношению к ним те права, которые допускались действующими нормами. Созвав ряд соборов в качестве либо примаса, либо митрополита, Ланфранк, конечно, смог продемонстрировать, что он управляет как своей областью, так и всей английской церковью, следуя указаниям короля и с его согласия.

Если не считать того, что Вильгельм и Ланфранк разделили Кентербери и Винчестер, которыми раньше по совместительству управлял Стиганд, они не внесли никаких изменений в границы диоцезов. Хотя в 1070 г. практика такого совместительства и была осуждена, но оно имело место в случае с Норфолком и Суффолком, Девоном и Корнуоллом, Рамсбери и Шерборном, а также с Дорчестером, являвшимся центром целой группы епархий, — и возражений все это не вызывало. Новоприбывшие священнослужители не хотели иметь урезать свои диоцезы. Однако, опираясь на постановления церковных соборов, епископы проводили реформы в своих епархиальных центрах, а иногда и меняли их местонахождение. В Нормандии епископальные кафедры располагались в городах, тогда как в Англии епископы часто обретались в небольших местечках, заслуживших такую честь только в память об их былой славной истории или благодаря тому, что с ними ассоциировались имена почитаемых святых. В 1072 г. из Дорчестера в Линкольн перебрался Ремигий, а из Эльмхема в Тетфорд — Герфаст; в 1075 г. Селси на Чичестер поменял Стиганд, а Личфилд на Честер — Петр; в 1078 г. в Солсбери окончательно обосновался Герман. Нужно сказать, что эти переселения принесли церкви скорее не ущерб, а выгоду.

Помимо того, епископы назначали должностных лиц, в том числе и архидиаконов, следуя привычной для них нормандской иерархической системе. Даже если допустить вероятность, что у каждого епископа в Старой Англии был под началом старший диакон, у новых епископов было иное понимание должностных обязанностей своих подчиненных, в результате чего территория каждой епархии почти сразу же была поделена на архидиаконства, а последние — на округи благочинного^{29}. Епископы назначали архидиаконов и юстициаров, чтобы те занимались церковным управлением и судопроизводством. Именно эти люди должны были создать отдельные административные единицы. Предписание Вильгельма, направленное в графства примерно между 1072 и 1076 гг., подтверждало монополию епископов на проведение различных ордалий, уведомляло, что по каноническому праву они уполномочены принимать решения по церковным делам в собственных судах, и предупреждало местных светских чиновников, что они тем не менее, как и прежде, должны оказывать активное содействие церковным властям. Цель этого предписания заключалась в том, чтобы предоставить английским епископам те же права, какими обладали их собратья в Нормандском герцогстве. В 1080 г. в Лильбоне Вильгельм заново определил сферу этих полномочий, предоставив нормандским епископам, помимо контроля над проведением ордалий, право вершить суд над церковниками, повинными в правонарушениях, грехах и тяжких преступлениях (не считая нарушений законов о королевских угодьях), а также над мирянами — либо согрешившими, либо уличенными в нарушении супружеских обязательств. Кроме того, в их исключительную юрисдикцию передавались и святые места. Не менее важно и то, что доходы от судопроизводства поступали непосредственно епископам.

Епископы в Старой Англии обладали почти таким же широким кругом судебных полномочий, и отличие заключалось только в том, что большую часть времени и в большинстве случаев процессы проходили в судах графств — иногда согласно нормам светского права. Все действительно теперь изменилось, когда епископам разрешили учреждать свои собственные суды и самим взыскивать все штрафы вместо того, чтобы делиться прибылью в этих случаях с королем. Вероятно, данную реорганизацию провели по просьбе новых епископов, которую Вильгельм охотно удовлетворил. Он проявил такую благосклонность, поскольку всегда стремился сурово карать грехи и преступления, особенно среди духовенства. В Нормандии ему приходилось принуждать епископов к действию, в Англии же он хотел предоставить им для этого все средства, тем более что, возможно, бытовало мнение, что старые процессуальные нормы будут тормозить реформу — помехой могли стать тяжущиеся миряне, наполнявшие суды графств, и еще больше староанглийская атмосфера, царившая в сотенных судах. Вышеупомянутые меры следует рассматривать в контексте других экспериментов Вильгельма в судебной сфере. Он, вероятно, и не осознавал, что впоследствии все его нововведения примут обязательный характер. На протяжении всего своего правления он или что-то жаловал церкви, или отнимал у нее. Подобно тому как Вильгельм осуществлял надзор над баронскими судами, он привык следить за тем, как вершится церковное правосудие. Прошло много лет, но даже в 1164 г. король Генрих II все еще полагал, что он может прибегнуть к старым традициям, вопреки всяким идеям о правах церкви. Ни один король не желал обладать монополией на судебную власть, однако все хорошие короли считали своим долгом осуществлять надзор за правосудием, которое отправляли их вассалы.

Вильгельм сохранил королевскую власть над английской церковью, но при этом поддерживал плодотворное сотрудничество двух этих институтов. Король и его слуги должны были помогать церкви, а епископ и его служители обязывались содействовать королю. Один имел власть над телами людей, другой — над душами, так что при естественном разделении обязанностей конечные цели у них были одни и никто из них не мог действовать обособленно, а сферы их влияния постоянно соприкасались. Кроме того, епископ был королевским вассалом, наподобие барона, тогда как король, будучи помазанником, являлся своего рода духовным лицом. С некоторой путаницей в этом вопросе смирились как с естественным положением дел, рассуждали об этом мало, и напряженность по этому поводу возникала редко. В общем и целом, едва ли можно утверждать, что Вильгельм способствовал реальному разделению двух видов власти. Новые епископы утратили определенную долю своих всеобъемлющих полномочий, которыми они пользовались в англосаксонском королевстве, и — вероятно, охотно — частично избавились от многочисленных обязательств, которые возлагало на них древнее обычное право. С другой стороны, так как они получали инвеституру из королевских рук и приносили королю оммаж, обязуясь соблюдать феодальные повинности, по своему социальному положению они больше чем когда-либо приближались к баронам. То, что произошло позднее, не было прямым следствием перемен в период между 1070 и 1087 гг. Каким бы изолированным и защищенным от других ни было Английское королевство, никакое водное пространство и никакой барьер в виде королевской администрации не могли помешать проникновению новых идей.

Из всех общественных институтов Англии наибольшему осуждению нормандцев подверглись монастыри. В самых разных сочетаниях в них имелись все недостатки — например, богатство, самодовольство, нерадивость и чуждая культура, — которые обязательно должны были стать объектом презрения монахов, воспитанных в обителях, отличавшихся бедностью, строгостью и набожностью. Здесь же часто были такие монастыри, которые некогда почти полностью подорвали интерес к монашеству у Герлуина, основателя Бекского аббатства. Старые и нерадивые монахи навлекали на себя осуждение молодых и энергичных собратьев, подмечавших все их многочисленные недостатки. Согласно традиции нормандские монастыри не обладали независимостью от епископов своего диоцеза, и хотя при Вильгельме-герцоге многие из новых обителей основала баронская знать, но они, безусловно, оставались подведомственными герцогу. Кроме того, с назначением Ланфранка — монаха, известного своим аскетизмом, — архиепископом Кентерберийским и с приходом других епископов, большинство из которых с некоторой неприязнью относились к монашеству вообще, английским монастырям предстояли нелегкие времена.

Вильгельм не проводил последовательной замены аббатов-англичан на нормандцев. Однако к 1070 г. некоторые из старых аббатов умерли или покинули свое место либо после участия в мятежах, либо из-за каких-то иных происшествий, и их численность продолжала сокращаться — кого настигала смерть, кого время от времени лишали сана. В некоторых монастырях смены аббатов приняли хронический характер. Около 1067 г. Вильгельм назначил на должность управляющего делами аббатства Торни в Кембриджшире Фолькарда — ученого монаха из фламандского монастыря Сен-Бертин, который жил в Англии, вероятно, еще до ее завоевания. По необъяснимым причинам Фолькарда так и не возвели в сан аббата, а примерно в 1084 г. его отстранили, заменив Понтером — монахом из Мармутье и Батля, служившим архидиаконом в Солсбери. Подобными событиями пестрит история и некоторых других святых обителей. Вероятно, основываясь на нормандском опыте, Вильгельм первоначально намеревался провести всеобъемлющую реформу монашества в Англии, взывая к настоятелям знаменитых монастырей за пределами герцогства с просьбой прислать ему помощников. Он населил основанное им аббатство в Батле монахами из Мармутье на Луаре и попросил аббата Клюнийского прислать ему с дюжину самых лучших людей. Этим деяниям короля иногда не придается должного значения, хотя, вероятно, они свидетельствуют о личной заинтересованности Вильгельма в монашеской реформе и его стремлении привлечь в Англию наиболее образованных учителей. Кроме того, видимо, по мнению Вильгельма, нормандские монастыри не располагали средствами для выполнения задачи, которую он поставил перед ними, и герцогство, так же, как и королевство, еще многому должно было научиться у иноземцев. Мы также замечаем существенную разницу в том, как Вильгельм подходил к решению разных вопросов. Он мог назначать на епископские кафедры священников из собственной капеллы, однако аббаты должны были обладать более высокими достоинствами. В этом проявлялось отношение к монахам набожного мирянина.

Несомненно, неудачей для английской церкви стал отказ Гуго Клюнийского от сотрудничества. Лучшие клюнийские монахи могли бы осуществить реформу, не нанеся при этом ненужного ущерба, поскольку не были настолько предубеждены против англичан, как завоеватели Англии, и, вероятно, для них некоторые стороны английского монашества изначально были ближе, чем для представителей новых, отличавшихся крайним аскетизмом обителей Нормандии. С крахом наиболее творческих планов Вильгельма реформа английского монашества превратилась в несвязную и несогласованную деятельность, единственная последовательная черта которой заключалась в том, что англичане лишались права занимать высокие должности, а новые аббаты набирались в основном из нормандских монастырей Жюмьежа, Фекана, Мон-Сен-Мишеля и Кана. Переселение затронуло и Бекское аббатство — его монахи поселились в Лессе и Кане в Нормандии, а также в Крайстчерче, Кентербери и Рочестере в Англии. И хотя ни один из бекских монахов не стал настоятелем какого-либо английского монастыря, влияние этого аббатства благодаря Ланфранку и его окружению было весьма значительным.

Как и епископы, новые аббаты также сильно отличались друг от друга по своим нравственным качествам. Судя по всему, Ланфранк никоим образом не влиял на выбор Вильгельма. Некоторые из новичков отлично выполняли свою работу — например, племянник Ланфранка Павел, монах из Кана, назначенный в аббатство Сент-Олбанс; Серло, монах из Мон-Сен-Мишеля, ставший аббатом Глостерским; и Симеон из руанского монастыря Сент-Уан, брат Валкелина, епископа Винчестерского, получивший сначала место первого приора в Винчестере, а позже — аббата Или. Тех, кто отличился какими-либо постыдными деяниями, было мало. Так, Тюрольд из Фекана, назначенный сперва в Мальмсбери, а затем в Питерборо, запомнился всем только своими воинскими доблестями, а Турстан из Кана решил как-то убедить монахов Гластонбери в том, что феканские песнопения гораздо лучше григорианских хоралов, и привел с собой несколько отрядов солдат, в результате чего некоторые монахи были убиты или ранены прямо в церкви. Вильгельм отослал Турстана с позором восвояси, однако сана не лишил. В целом же, по-видимому, король доверил управление монастырями лучшим из представителей духовенства.

Цели монашеской реформы всегда были неизменны — возрождение основных положений Устава св. Бенедикта и внесение изменений в монашеские обычаи, — и новые аббаты пытались осуществить обе эти задачи. По крайней мере, они вводили некоторые обычаи своих родных монастырей, но из-за общности истоков монашества в Англии и Нормандии, да и в многих других странах, эти изменения касались только отдельных нюансов. Для своего собственного монастыря Крайстчерча Ланфранк составил новый устав, но не заимствовал его целиком из устава Бекского аббатства, а соединил вместе все лучшие, на его взгляд, традиции, и так как Ланфранк был архиепископом, эта книга оказала значительное влияние, прямо или косвенно, на английские монашеские общины. Однако достичь единообразия обрядов, как это было при Эдгаре, никто не пытался.

Вышеупомянутые изменения, а иногда и методы их осуществления, так или иначе, иногда приводили к возмущениям в английских монастырях. Основной причиной жалоб служило абсолютное неуважение пришельцев к местным традициям и культуре. Английских святых высмеивали, древние обычаи осуждали, а к их системе обучения относились с презрением. Госелин, фламандский монах из аббатства Сен-Бертин, долго проживший в английских монастырях накануне Нормандского завоевания, считал большинство новых настоятелей просто невежественными и нетерпимыми варварами. Как полагает преподобный Дэвид Ноулз, новые аббаты часто перестраивали монастыри, что помогало английским монахам привыкнуть к новым обычаям. Возможно, в некоторых местах так и было. Однако не везде эти методы действовали, как свидетельствует, например, хотя бы поведение св. Вульфстана: члены некоторых общин были в высшей степени возмущены разрушением строений, которые были так тесно связаны с житием их святых и с их собственным прошлым, и когда сносились старые величественные сооружения, они испытывали только стыд за столь непочтительное обращение с их предками. Тем не менее к XII в. большинство старых обителей, подновленных нормандцами, вернули душевное спокойствие и испытывали подъем — как духовный, так и культурный. В 1066 г. английское монашество было готово к реформе, но совсем необязательно было относиться к нему столь сурово и неуважительно, как это часто делали завоеватели.

Нельзя упускать из виду и тот факт, что возрождение затронуло и английские монастыри, избежавшие прямого вмешательства нормандцев в их дела. Вустерское аббатство под руководством Вульфстана, которое при Эдуарде, по крайней мере, отвечало обычным требованиям, предъявляемым нормандцами, продолжало процветать и в новых условиях. Вульфстан восхищался Ланфранком и отослал одного из своих любимцев монахов на учебу в Кентербери. Также возрождалось и чисто английское монашество, которое ничего не приобрело с приходом нормандцев, кроме желания спастись от их преследований. Примерно в 1074 г. некоторые монахи из Ившема и Винчкомба, городов по соседству с Вустером, отправились на север, и там они и их ученики основали или населили монастыри в Джарроу, Вермуте, Тайнмуте, Уитби, Мелрозе, а также аббатство Св. Марии в Йорке. Сами нормандцы не приложили почти никаких усилий, чтобы увеличить число монастырей. Вильгельм основал аббатство Батль на поле битвы при Гастингсе, чтобы искупить грех убийства и ходатайствовать перед Богом за души погибших. Гундульф из Бека, епископ Рочестерский, с помощью Ланфранка создал вместо общины каноников монастырь. Однако бароны, которые уже имели свои монастыри в Нормандии и поначалу еще не настолько хорошо устроились в своих английских владениях, чтобы еще и основывать новые обители в Англии, обычно довольствовались тем, что жаловали землю нормандским аббатствам.

Внутренние преобразования английской церкви стали результатом работы Вильгельма, Ланфранка и епископов. Хотя для устранения некоторых представителей английского епископата требовалось содействие папы, даже в этом вопросе Вильгельм действовал совершенно самовластно, и впоследствии он не обращался к Риму без особой необходимости. Вильгельм уже пообещал папе, что «денарий св. Петра» будет выплачиваться своевременно, и, вероятно, делал все возможное, чтобы честно исполнить свое обещание. Кроме того, папа римский должен был жаловать паллий английским архиепископам. В общем, взаимоотношения между Англией и Римом были не более — или даже менее — активны, чем прежде. Папы не имели обыкновения вмешиваться во внутренние дела национальных церквей, если их не просили об этом или не вынуждали какими-нибудь вопиющими нарушениями. Вильгельм же был не из тех, кто мог бы попросить вмешаться в его дела, да и не стал бы терпеть такое вмешательство, а его доброжелательное и в то же время осторожное и расчетливое отношение к реформированному папству мы уже обсуждали.

Для западноевропейской церкви наступило время великих перемен. В разных духовных кругах обсуждались различные планы реформирования, и хотя не было ни общей позиции, ни единой программы, главным вопросом оставалось трудное положение церкви и ее служителей, опутанных мирскими заботами и соблазнами и подчинявшихся светской власти. Эту проблему пытались решить разными способами — одни полностью отрекались от мира, становясь отшельниками, а другие плели политические интриги, стремясь утвердить господство папства над всеми государями. Хотя Гильдебранд, ставший папой Григорием VII в 1073 г., и не был таким уж изувером, каким его изображали противники, и, возможно, больше выделялся громкими манифестами, нежели решительными деяниями, он, несомненно, принадлежал к более радикальному политическому крылу реформаторов и приветствовал скорее деятельное переустройство этого мира, чем отречение от него. Перед вторжением в Англию в 1066 г. Вильгельм заручился поддержкой Гильдебранда, взамен дав некоторые обещания; он воевал под знаменем папы, а в 1070 г. был повторно коронован папскими легатами и вместе со своими воинами согласился подвергнуться епитимье за грехи, совершенные в ходе войны. Что ж, это были действия претендента на трон, использующего любые средства для утверждения своей власти. Убедившись в отсутствии какого-либо риска, Вильгельм упорно, но обычно учтиво противостоял любому намерению папы, которое, как он считал, являлось посягательством на его права или же причиняло беспокойство, — и Григорий всегда уступал. Эту сговорчивость обычно относят только на счет глубокого уважения папы к Вильгельму и его стремлениям, однако Григорий часто предъявлял завышенные требования, как будто заранее соглашаясь на неизбежные уступки. Историки обратили внимание на то, что Григорий усилил давление на Вильгельма после его военных неудач на континенте в 1079–81 гг. Кроме того, папа приказал Ланфранку посетить Рим, отдал Руанскую область со столицей в Сансе в подчинение Лионскому примасу и, наконец, пытался убедить Вильгельма передать Англию под верховный сюзеренитет папства и возобновить выплату «денария св. Петра», которую Англия приостановила. Ответ Вильгельма на эти предложения стоит привести полностью:

«Григорию, высочайшему пастырю святой церкви, Вильгельм, милостью Божьей прославленный король англичан и герцог нормандцев, шлет дружеское приветствие. Присланный тобой легат Губерт, весьма набожный священнослужитель, убеждал меня присягнуть на верность тебе и твоим преемникам и повнимательней относиться к деньгам, которые мои предшественники отсылали Римской церкви. С последним я соглашаюсь, от первого же отказываюсь. Я никогда не стремился, да и теперь не стремлюсь присягать кому-либо на верность. Я сам не обещал ничего подобного и не думаю, чтобы мои предшественники когда-либо обещали это твоим предшественникам. Последние три года, в течение которых я был во Франции, деньги собирались нерадиво, однако сейчас, вернувшись по Божьей милости в свое королевство, я посылаю с Губертом то, что было собрано, а остаток будет передан при удобном случае через послов нашего вассала — архиепископа Ланфранка. Moлись же за нас и за благоденствие нашего королевства, ибо мы всегда любили твоих предшественников и искренне желаем любить тебя как никого другого и покорнейшим образом внимать тебе».

По завершении правления Вильгельма английский монах Эдмер перечислил в своих записях некоторые новшества, которые, как он полагал, были введены королем. Для признания каждого нового папы в его владениях требовалось королевское одобрение. Папские письма всегда должны были проходить через его руки. Примас не мог издавать указы на соборах в отсутствие короля или без его одобрения и санкции. Без приказа короля ни одному епископу не позволялось отлучать от церкви или преследовать по церковным законам королевских баронов и слуг, даже если они были публично обличены в кровосмешении, супружеской измене или другом тяжком преступлении. Кроме того, Вильгельму приписывали также действия, ограничивавшие церковные права, такие как высылка папских легатов, не получивших приглашения короля, надзор за передвижениями епископов, покидавших его владения или прибывавших в них, а также запрет на подачу апелляций по поводу решений английских церковных судов в папскую курию.

Большинство этих постановлений мало говорят об отношении к церковной власти самого Вильгельма, поскольку так поступал любой могущественный король того времени, а если подобное проводил в жизнь благочестивый правитель, епископы безропотно соглашались. Вероятно, Вильгельм как герцог Нормандский привык к большей покорности своих прелатов, чем это было принято в королевстве, и именно поэтому более эффективно управлял церковью, чем его англосаксонские предшественники. Вероятно, Эдмер прав, утверждая, что при Вильгельме церковь во многом утратила свою свободу. Однако приписываемые Вильгельму постановления приобрели значимость лишь некоторое время спустя, когда подобные ограничения прав стали уже менее приемлемыми. Для привыкшего к повиновению Ланфранка и для большей части епископов и аббатов Вильгельм был любимым господином, противостоять которому было бы предательством. Они видели, как безжалостно он обходился с прелатами, злоупотребившими его доверием, и в то же время знали, что его сердце преисполнено мыслями о благополучии церкви. Английский летописец признает, что Вильгельм «был благожелателен к добрым и боголюбивым людям… В стране было очень много монахов, и жили они по Уставу св. Бенедикта. В его время христианство было таковым, что каждый мог без помех исполнять обязанности, положенные ему по чину или сану. Так пусть же Всемогущий Господь помилует его душу и простит ему все его прегрешения».

Первые четыре года своего царствования (1067–71 гг.) Вильгельм провел в королевстве, подавляя мятежи. После Рождества 1071 г. он проводил в Англии меньше — даже, вероятно, гораздо меньше — половины своего времени, пребывая преимущественно на континенте (впрочем, из-за недостатка письменных свидетельств мы мало знаем о его перемещениях между 1082 и 1085 гг.). Он жил в Нормандии в течение трех или четырех долгих периодов: 1073–75 гг., 1076–80 гг., возможно, 1082–85 гг. и с 1086 г. вплоть до своей смерти. При этом практически не было такого года, чтобы он хотя бы раз не посетил свое герцогство. После Рождества 1071 г. Вильгельм не провел в Англии ни одного полного календарного года, затем пять, а возможно, и все семь лет он вообще не появлялся в своем королевстве. Нет оснований полагать, что Вильгельму очень нравилась Англия или англичане. Завоевание стоило ему немалых трудов, верных людей он встретил мало, языка не знал и, очевидно, сближаться с англичанами не имел желания. Считается, что он почитал Вульфстана, епископа Вустерского, и восхищался им, а также, возможно, симпатизировал некоторым аббатам и тэнам. Однако, в отличие от Кнута Великого, в Англии он оставался чужестранцем.

После 1072 г. неизбежное развитие событий привело к тому, что высокомерия у Вильгельма, по-видимому, поубавилось. К тому времени ему было только 45 лет — немногим больше, чем Эдуарду в начале его правления, — и, казалось, ему предстояло еще по крайней мере с десяток лет преуспевания, в течение которых опыт и самодержавная власть компенсировали бы недостатки пожилого возраста. Однако после стремительного восхождения наступил упадок; можно сказать, что прежняя удача покинула Вильгельма, хотя в некоторой степени это иллюзия. В панегирике Гильома де Пуатье молодые годы короля, так сказать, залиты радужным светом, поэтому сведения о его поражениях и неудачах нужно искать в других источниках. После завоевания Англии перед Вильгельмом встали более сложные задачи, и в описаниях его жизни начали явственнее звучать критические тона. В Англии былая сплоченность соратников Вильгельма, участвовавших в его кампаниях, дала трещину, а на континенте становились все сильнее его противники, закономерно появившиеся у такого правителя. Тем временем хронисты из числа коренных англичан, высказывая свое мнение о действиях короля, не могли скрыть некоторую радость от крушения его планов, а Ордерик Виталий, перерабатывая в XII в. записи Гильома де Пуатье, описывал жизнь короля довольно языительным и саркастичным языком. На самом же деле Вильгельм преследовал свои цели так же упорно, как и прежде. Разница была только в том, что его уже не ждали впечатляющие победы, ничего такого выдающегося, что могло бы послужить противовесом унижениям, которые он терпел время от времени, а потом и совсем негероической смерти.

За последние пятнадцать лет пребывания Вильгельма на английском престоле произошло только три действительно важных события: восстание 1075 г., арест Одо из Байе по приказу короля в 1082 г. и паника среди населения, связанная с угрозой датского нашествия в 1085–86 гг. Английские хронисты оставили совершенно без внимания 1078 г. и крайне скудно описали многие другие года. В конце правления Вильгельма они были готовы признать, что король поддерживал в стране порядок, однако в их словах сквозит чувство угнетенности, которое они не смогли скрыть. Для недовольства, кстати, всегда имелись основания — будь то чума или голод, засуха или пожары, высокие налоги. Северная хроника (D)^{30}, которую писали, вероятно, в Йорке, прервалась в 1079 г. Хронику, составлявшуюся в Кентербери (Е), продолжили и дальше, и она является единственным дошедшим до нас текстом на древнеанглийском языке, освещающим события после 1079 г. Что ж, для представителей прежней культуры настали печальные времена.

Восстание 1075 г. не представляло серьезной угрозы для власти Вильгельма, однако, судя по тому, сколько внимания уделяют ему летописцы, в свое время оно вызвало немало волнений. Кроме того, это событие можно, несомненно, считать последней стадией завоевания, так как оно привело к разрушению того немногого, что еще оставалось от старой политической системы. Поскольку заговоры хранятся в тайне, а записей об этом периоде в нашем распоряжении не так уж много, то нам совершенно не ясны ни мотивы сообщников, ни даже четкая последовательность событий. Возможно, меньше всего доверия заслуживает драматическое повествование Ордерика, поскольку он приписывает главным действующим лицам такие настроения, которые, видимо, выражали распространенное критическое отношение к правлению Вильгельма. Король покинул Англию в начале 1073 г. и его долгое отсутствие побудило недовольных к действию. В 1075 г. во главе заговора встали Рожер де Бретей, эрл Герефордский, и Ральф, сеньор Гаэля (в Бретани) и эрл Норфолкский. Рожер был вторым сыном старого друга короля Гильома Фиц-Осборна и унаследовал английские поместья своего отца после того, как тот погиб во Фландрии в 1071 г., а Ральф де Гаэль, наполовину англичанин и наполовину бретонец, жил в Англии еще со времен Эдуарда.

Эрл Рожер выражал недовольство тем, что король присылает в Герефордшир своих шерифов для слушания судебных дел, — возможно, он считал, что к его графскому титулу относятся без должного уважения. Когда начались волнения, архиепископ Ланфранк, возглавлявший, по-видимому, регентский совет, от имени короля приказал шерифам покинуть графство, пока жалобу Рожера не рассмотрит сам король, однако эта уступка не подействовала. У другого заговорщика, эрла Ральфа, вроде бы не было причин для недовольства, поэтому его участие в мятеже остается загадкой. Регенты посчитали это выступление бретонским заговором. Возможно, они придали делу столь тонкую политическую подоплеку просто для того, чтобы, устранив от разбирательства Рожера, разобщить его и Ральфа и подготовиться к устранению других бретонцев. Нет сомнений, что граф Бриан, хотя упоминание о нем среди имен заговорщиков нигде не встречается и никаких записей о его судьбе не осталось, вскоре после этих событий уехал из Англии, а его поместья были переданы сводному брату короля Роберту Мортенскому. Король же использовал это восстание как предлог, чтобы в 1076 г. вторгнуться в Бретань. Такой же непонятной для нас является и главная цель мятежа. По свидетельству Ордерика, ходили слухи о том, что одного из заговорщиков сделают королем, а королевство разделят на обширные графства, которыми станут управлять остальные участники восстания. Подобная идея вполне могла исходить от Ральфа.

Замысел заговора появился тогда, когда Ральф женился на сестре Рожера Эмме. Вильгельм, скорее всего, был против этого брака — во всяком случае, именно в то время, — хотя источники не дают однозначного ответа на этот вопрос. Эрлы повсюду искали союзников, в том числе и в Дании, и, вероятно, опять же по инициативе Ральфа. Среди влиятельных лиц, присутствовавших на свадебном пиру — епископов, аббатов и баронов, — был также Вальтоф, номинально носивший титул эрла Хантингдонского, Нортгемптонского и Нортумберлендского, могущественный феодал, сохранивший свое влияние со времен Эдуарда. Возможно, что именно его, человека знатного англо-датского рода, женатого на племяннице Вильгельма и когда-то участвовавшего в восстании нортумбрийцев, прочили на место короля. В этом случае заговор и то, что последовало за ним, действительно имеют смысл. Тем не менее все ранние источники сходятся на том, что граф с возмущением отказался принимать в этом всем участие, хотя Уильям Мальмсберийский, писавший в 1124–25 гг., считает это мнение предвзятым. Вальтофа все же убедили поклясться, что он не выдаст известной ему тайны. Формально он оказался виновен в сокрытии преступления. Однако даже этот грех он попытался искупить как можно скорее — сознался в нем Ланфранку и по совету архиепископа отправился в Нормандию, чтобы рассказать все королю.

После раскрытия заговора оба лидера набрали в своих графствах войска, и регентам пришлось поспешить, чтобы помешать им соединиться. Ланфранк направлял Рожеру послания, в которых все с большей настойчивостью просил его быть истинным сыном своего отца, но в конце концов мятежника отлучили от церкви. Западная армия под командованием епископа Вульфстана Вустерского, аббата Этельвига Ившемского, шерифа Вустера Урса д'Абито и местного барона Вальтера де Ласси не позволяла армии Рожера перейти реку Северн. В это же время прилагались все усилия, чтобы разбить эрла Ральфа, набравшего отряды в том числе и среди бретонцев. Королевские замки в Восточной Англии, по-видимому, хранили верность королю, и против эрла было задействовано несколько армий. Одна из них, под командованием Гильома де Варенна и Ричарда Фиц-Жильбера Клерского, разбила войско сторонников Ральфа у Фагадуны — в хронике, видимо, так передано название города Фейкенхема, причем более вероятно того, что в Суффолке, а не в Норфолке, — а другое англо-нормандское войско, под началом епископов Одо Байеского и Жоффруа Кутанского, оттеснило Ральфа от Кембриджа к Нориджу. Эрл оставил замок на свою супругу, на которой он недавно женился, а сам бежал за границу — очевидно, чтобы набрать новые силы. Норидж сдался после осады, длившейся, вероятно, примерно три месяца. Графине и ее приближенным предложили заключить соглашение и позволили покинуть страну, после чего королевская армия, состоявшая теперь из трехсот пехотинцев и арбалетчиков, под предводительством епископа Жоффруа, Гильома де Варенна и Роберта Мале, правителя онора с центром в городе Ай (в Суффолке), вступила в замок. Во время этой кампании Ланфранк отправил отсутствующему королю два послания: в первом из них он писал, что хотя и очень хотел бы увидеть своего господина, но Вильгельму совсем не обязательно лично разбираться с этими заговорщиками и разбойниками, потому что местные власти сами способны подавить мятеж, а во втором сообщалось, что Норидж пал, война закончилась и страна очищена от бретонской мерзости.

Восстание потерпело крах еще до того, как на подмогу прибыли датчане. Ввиду этой опасности Ланфранк приказал баронам укрепить замки — требовалось доставить людей, оружие и провизию, — а осенью уже вернулся сам король. Он приказал арестовать эрлов Рожера и Вальтофа и содержать их под стражей под строгим надзором. Датская флотилия, которая, как утверждают, насчитывала двести кораблей под командованием Кнута, сына конунга Свейна, и ярла Хакона, достигла Йорка, после чего скандинавы ворвались в городской собор. Однако в этот раз датчане не нашли широкой поддержки среди населения и вернулись во Фландрию. Эта разница между позицией англичан в 1075 г. и тем, как они относились к завоевателям до 1072 г., весьма примечательна. Совершенно очевидно, что в 1075 г. коренные жители Йоркшира и Восточной Англии в полной мере содействовали нормандцам в наведении порядка и в подавлении восстания. Они понимали, что Вильгельм и его соотечественники пришли надолго, и теперь признавали своих новых господ.

Под Рождество в Вестминстере состоялся суд, на котором Вильгельм вынес мятежникам приговор. Бретонские пленники были изгнаны или изувечены. Обоих эрлов лишили всех привилегий, причем беглеца Ральфа — пожизненно, а Рожера еще и заключили в тюрьму. Вальтоф торжественно поклялся в своей невиновности, и решение по его делу пока отложили. Однако 31 мая 1076 г., как раз перед тем, как Вильгельм покинул королевство, чтобы вторгнуться в Бретань, последнего английского эрла вывезли из Винчестера и обезглавили. Последние месяцы жизни он посвятил себя религии, а при Генрихе I его гробница в Кроулендском аббатстве стала местом поклонения. Хотя по английским законам казнь Вальтофа, без сомнения, была справедливой участью для предателя-англичанина, она говорит не в пользу правосудия Вильгельма, которое так часто восхваляет Гильом де Пуатье. Вальтоф был виновен в преступлении лишь формально, тем более что он пытался всеми средствами загладить свою вину, а приговор с такой задержкой был бесчеловечным даже по меркам самого короля. Вместе с Ордериком мы можем только предположить, что Вальтоф восстановил против себя свою жену Юдифь и что некоторым завистливым нормандцам не терпелось завладеть его поместьями. Что касается Вильгельма, то его решение о смертной казни имело предположительно политические мотивы. Он снова собирался покинуть королевство, причем, возможно, надолго, и таким образом решил напомнить всем, какая участь ждет тех, кто станет плести заговоры в его отсутствие.

Устранение Одо, епископа Байе, в 1082 г. гораздо меньше взволновало англичан, но стало значимым событием в личной жизни короля. Нет никаких сомнений в том, что Одо был одним из самых надежных военачальников Вильгельма в Англии и что вплоть до 1080 г. он, безусловно, в полной мере оправдывал доверие своего сводного брата. Описывая обстоятельства, связанные с опалой Одо и смертью Вильгельма, Ордерик сообщает, что король терзался мучительными сомнениями. В сущности, мы можем допустить, что Одо стал помехой для Вильгельма. Король имел склонность доверять управление страной епископам и аббатам; большинство из них время от времени брали на себя командование войсками. Даже монах Ланфранк, в конце концов, возглавил походы 1075 и 1080 гг., а в 1075 г. одну из армий сопровождал монах Вульфстан. На поле брани еще ярче проявил себя Жоффруа Маубрейский, епископ Кутанский, хотя его главные обязанности были в основном административного и судебного характера. Решительно невозможно было получить от короля высокую руководящую должность и при этом не иметь хотя бы каких-нибудь воинских обязанностей. Однако Одо был солдатом в первую очередь. Из тех его современников, которые оставили о нем воспоминания, никто не считал его полностью никчемным епископом. Он украсил свой кафедральный собор в Байе. Он покровительствовал ученым и художникам и прекрасно управлял своей епархией. Когда в 1077 г. освящали его новый собор, он, вероятно, уже мог продемонстрировать королю с королевой, а также их сыновьям Роберту и Генриху вышитый по его заказу прекрасный ковер с изображением завоевания Англии. Таким образом, Вильгельм, возможно, посчитал, что Одо и его сторонники стали слишком уж заметно выделяться из общей массы. Однако более важно то, что Вильгельм — особенно находясь под влиянием Ланфранка, — должно быть, стал испытывать чувство вины в отношении Одо.

Когда того требовала необходимость, Вильгельм без особого труда умел заглушить голос совести. Архиепископ Стиганд, например, пользовался благосклонностью короля до тех пор, пока не перестал быть полезным. Вероятно, то же самое произошло и с Одо. Его верность и храбрость были незаменимы в годы войны в Англии. Однако к 1082 г. Вильгельм, вероятно, стал вспоминать, что Одо часто не только жестоко обращался с местным населением, но и стремился непомерно расширить церковные владения Кентербери; его суровость иногда приводила к серьезным вспышкам негодования, а его безнравственный и распущенный образ жизни вряд ли подобал человеку в сане епископа. В то же время, поскольку в королевстве установился мир, вероятно, Одо выказывал все меньший интерес к английским делам. Королевская семья утрачивала свое единство. В 1077 г. его нарушил наследник Вильгельма Роберт Коротконогий, и впоследствии распри происходили все чаще. В 1083 г. умерла королева Матильда — возможно, кончину ускорили супружеские распри из-за Роберта. В 1082 г. Вильгельму исполнилось 55 лет — не такой уж и преклонный возраст, — однако есть признаки того, что он все больше терял вкус к жизни, удрученный своими неудачами.

По свидетельству Ордерика, Одо, воодушевленный римскими прорицателями, предсказавшими, что он станет преемником папы Григория VII, купил в Риме дворец, роскошно его обставил и с помощью даров приобрел сторонников в Святом городе. В 1082 г., пока король находился в Нормандии, Одо убедил Гуго Авраншского, эрла Честерского, и прочих рыцарей покинуть их английские владения и сопровождать его в Рим. Возможно, объяснение Ордерика несколько натянуто, но эта история не настолько неправдоподобна, как может показаться. Многие светские епископы, подобно Одо, неприязненно относились к папской власти. Кроме того, норманны в Апулии и Сицилии боролись с папой за власть над Италией, и, хотя конкретные цели Одо нам неизвестны, мы можем предположить, что он хотел вмешаться в итальянские дела. А так как все норманны знали о достижениях своих соплеменников в Средиземном и Адриатическом морях и гордились ими, он наверняка смог бы набрать и повести за собой целую армию солдат удачи.

Нет ничего удивительного в том, что Вильгельм не был в восторге от подобной перспективы. Ему приходилось нелегко в борьбе со своими врагами в Нормандии, а тут еще Одо, которого он оставил защищать Англию, вдруг решил покинуть свой пост, да еще и увести с собой воинов. Король не дал Одо продолжить путь: он встретил его на острове Уайт, а затем приказал арестовать и заточить в руанском замке. Рассказ Ордерика об этом аресте предстает в несколько ином свете в связи с возникшей позже полемикой о правах короля по отношению к его епископам. Вполне возможно, что Одо также ссылался на свою неприкосновенность как священнослужитель и заявлял, что его может судить только папа. Нужно сказать, что Григорий VII действительно активно вступился за него. Должно быть, велись какие-то споры о нормах и правилах, так как Ланфранк сослался на это дело позже, в 1088 г., когда Гильом из Сен-Кале, епископ Даремский, подал жалобу, подобную заявлению Одо, в суде Вильгельма Рыжего. Как бы то ни было, Вильгельм Завоеватель остался неумолим и даже на смертном одре не желал даровать своему брату прощение.

Та легкость, с которой Вильгельм расправился с Одо, доказывает, что королевской власти более ничего не угрожало. Однако в 1085–86 гг. снова возникла опасность скандинавского нашествия. Свейн Эстридсен, датский конунг и неудачливый претендент на английский престол, умер в 1076 г. Его преемниками по очереди стали пятеро сыновей, причем второй из них, Кнут II (1080–1086 гг.), унаследовал отцовское честолюбие. Он вторгался в Англию в 1069–70 гг. и в 1075 г., а став конунгом, организовал против Вильгельма военно-морскую коалицию, в которую вошли его тесть Роберт Фриз, граф Фландрский, и Олаф III Норвежский. Намерения Кнута встревожили Вильгельма, вероятно, уже в 1082 г., а в 1085 г. он получил точные сведения, что датский конунг собирает флот. Осенью Вильгельм прибыл в Англию вместе с армией, набранной во Франции и Бретани, и разместил отряды на землях вассалов. Кроме того, он опустошил некоторые прибрежные районы, чтобы воспрепятствовать восстанию в поддержку датчан и лишить нападавших источников продовольствия. Однако когда к зиме вражеский флот так и не появился, Вильгельм распустил часть своей армии, а на Рождественском приеме в Глостере распорядился провести поземельную перепись королевства, которая сохранилась в сокращенном виде и теперь представляет собой два тома, известных под названием «Книга Страшного суда».

Перепись проводилась поспешно и энергично. Когда уполномоченные короля требовали подробных сведений об онорах и поместьях и прилагали все усилия, чтобы добиться их получения, естественно, возникало недовольство, а иногда слышались даже и грубые критические замечания. Английский хронист говорит следующее: «Не было ни единого виргата^{31} и даже (об этом стыдно говорить, но ему [королю], видимо, стыдно не было) ни одного быка и ни одной свиньи, которую бы упустили из виду и не включили в его записи». Однако, скорее всего, к опросу привлекали только людей, ведавших хозяйством, т. е. экономов, управляющих и откупщиков — тех, кто мог представить конкретные цифры, — так что среди земледельцев, по-видимому, никаких волнений не было. Если какое-либо сословие и было обеспокоено, то это были землевладельцы, но в 1086 г. они, вероятно, гораздо больше боялись датского нашествия.

Чтобы подготовиться к следующему сезону военных действий, Вильгельму пришлось остаться в Англии. Кроме того, его присутствие, вероятно, требовалось, чтобы устранить подозрения и недовольство, вызванные действиями уполномоченных лиц. На Пасху король находился в Винчестере, где, возможно, располагалась штаб-квартира комиссии по проведению переписи, а на Троицын день в Вестминстере его сына Генриха посвятили в рыцари. В июле в церкви города Оденсе Кнут был убит, так что угроза со стороны датчан исчезла. В августе в Солсбери Вильгельм принял оммаж от всех влиятельных землевладельцев Англии. И если вспомнить, что именно здесь Вильгельм расплатился с наемниками в 1070 г., мы можем также предположить, что и в 1086 г. он устроил своим воинам смотр перед тем, как распустить их, и, таким образом, воспользовался случаем упрочить свою власть перед возвращением на континент. Хронисты вспоминают, что из-за плохой погоды и чумы это был несчастливый год, и, к счастью или к несчастью, Вильгельму уже не суждено было вернуться в Англию.

«Книга Страшного суда» не содержит записей о территориях севернее рек Рибл и Тис, и это говорит о том, что в 1086 г. территория королевства уменьшилась по сравнению с временами Эдуарда. Камбрия была за его пределами, а Дарем и Нортумбрия (с этого времени под этим названием стала подразумеваться лишь определенная часть древнего королевства) находились в состоянии, непригодном для переписи. Подавление восстаний в 1068–71 гг. создало видимость мира в северных областях примерно на семь лет. После того как в 1072 г. Вальтоф стал эрлом вместо Госпатрика и Вильгельм вторгся в Шотландию, Малькольм, король шотландцев, притих, а Вальтоф и Вальхерий, епископ Даремский с 1071 г., наладили отношения и активно содействовали друг другу. Когда в 1075 г. эрл был казнен, епископа назначили на его место. Однако это бремя оказалось непосильным даже для лотарингца, и в 1079 г., пока Вильгельм был за границей, Малькольм, разоряя окрестности, продвинулся к реке Тайн. Неспособность Вальхерия дать отпор захватчику, вероятно, снизила его авторитет, а в следующем году он был убит.

О судьбе епископа мы располагаем весьма подробным рассказом, хорошо освещающим проблемы, с которыми сталкивались королевские чиновники на севере страны. В Нортумбрии, где было сильно влияние кельтов, а затем и скандинавов, где образ жизни был суровым, а главным занятием населения было скотоводство, сохранились некоторые черты простейшей организации общества, такие как сплоченность семьи, священность уз между сеньором и его вассалами и небрежное отношение к букве закона, тогда как в более развитых южных областях эти устои потеряли силу. Род нортумбрийских эрлов восходил к Вальтофу I, который правил здесь примерно в конце X в., и хотя ныне проследить ветви генеалогического дерева очень сложно, в то время они были хорошо известны. Обычным явлением была родовая вражда, продолжавшаяся из поколения в поколение. Жители этих земель привыкли к беспорядкам, набегам, грабежам и смертям, но тем не менее сохраняли необычайную жизнерадостность. В сущности, по характеру нортумбрийцы, вероятно, больше напоминали норманнов, чем южных англичан. Однако «чужеземных» эрлов, таких как Тостиг и Вальхерий, здесь чтили мало, и им не удавалось избежать участия в местных междоусобицах. Вальхерий допустил роковую ошибку и сполна заплатил за нее.

Один тэн по имени Лигульф, которого нормандские захватчики лишили владений к северу от реки Хамбер, укрылся в своих землях в Дареме. Так как он приходился свойственником самым высокопоставленным представителям знати Нортумбрии, да еще и был известен своей преданностью св. Кутберту, его радушно принял епископ Вальхерий, который вверил ему ответственную должность в своем совете и в графстве. Подобная узурпация возмутила главных помощников епископа — его заместителя и родственника Жильбера и лотарингского священника Лиобвина, советника по церковным делам. Лиобвин всегда противостоял Лигульфу в епископском совете и в суде, а в 1080 г. после особенно ожесточенных споров обратился за поддержкой к Жильберу. Жильбер согласился и, собрав отряд, состоявший из его собственных и частично епископских солдат, убил Лигульфа и почти всех его домочадцев, когда они спали в своем имении. Более подлого преступления по меркам той эпохи невозможно даже представить. Узнав об этом, епископ Вальхерий разослал гонцов по всей Нортумбрии, чтобы заявить о своей непричастности к убийству Лигульфа и о том, что он изгнал преступника Жильбера и его сообщников и готов доказать свою невиновность, как подобает епископу, в суде Божьем, принеся клятву в своей непричастности к убийству. Однако в действительности он не изгнал Жильбера, а укрыл его, чем подписал свой собственный приговор.

В результате переговоров с родственниками убитого обе стороны договорились встретиться 14 мая в Гейтсхеде, городе на Тайне, чтобы выслушать заявление обвиняемого и прийти к мирному соглашению. Вальхерий и Лиобвин отправились в путь с военным эскортом, который им предоставил Жильбер. Епископ благоразумно отказался выступать с речью под открытым небом и со своими священниками и знатными рыцарями, т. е. своими советниками, удалился в церковь и попытался вести переговоры через послов. Родственники Лигульфа, обвинители Вальхерия, убежденные в его виновности, напали на тех из рыцарей, что находились снаружи церкви, и перебили почти всех. Тогда епископ приказал Жильберу выйти из церкви, вероятно надеясь, что тот усмирит толпу нападавших. Жильбер повиновался и со своими рыцарями приготовился оружием проложить себе путь, однако все они были убиты, кроме двух английских тэнов, которых спасло только их происхождение. Вероятно, к тому времени загорелась церковь, потому что епископским священнослужителям вскоре пришлось ее покинуть и их постигла та же участь. Вальхерий приказал выйти из церкви Лиобвину, но тот, в отличие от всех прочих, трусливо отказался. Тогда Вальхерий сам подошел к дверям церкви и попросил пощады. Когда же родственники убитого тэна отвергли его просьбу, он закутал голову в свою мантию и, выйдя из дверей, пал под ударами их мечей. В горящей церкви остался один Лиобвин, но когда его охватило пламя, он выскочил на улицу и также погиб. Мстители обычно соблюдали неприкосновенность церковных зданий и укрывшихся в них людей и старались не совершать преступлений прилюдно, но всегда были полны решимости воспользоваться своим личным правом на кровную месть убийце. Утверждалось, что епископа убили два человека. Одного звали Вальтоф, но его происхождение не установлено. Вторым был Эльдвульф Рус — племянник Лигульфа, сын Ухтреда, внук Госпатрика, правнук эрла Ухтреда и праправнук эрла Вальтофа I. Нам также известно, что впоследствии Эльдвульф погиб от руки женщины (такая участь считалась достойной презрения) и был похоронен в стенах церкви города Джедборо, однако затем даремский приор Тюрго приказал перенести могилу на неосвященную землю. Что ж, видимо, на этом вендетта закончилась.

В 1080 г. родственники Лигульфа мстили, главным образом, убийцам, но также и чужестранцам вообще. Из Гейтсхеда они выступили в поход на Даремский замок, построенный Вильгельмом по возвращении с севера в 1072 г., и попытались захватить его, чтобы уничтожить епископский гарнизон. Однако на четвертый день они прекратили осаду — нормандские замки были неприступны для неорганизованной толпы. Тем не менее, чтобы похоронить епископа, его тело требовалось перевезти по реке в Джарроу. Когда весть о случившемся несчастье достигла регентского совета на юге, подавлять беспорядки нортумбрийцев отправился епископ Одо со своей армией и, как обычно, опустошил окрестные земли. Вернувшись в Англию в конце лета или осенью, Вильгельм отправил своего старшего сына Роберта Коротконого довершить то, что начал Одо, а заодно покарать Малькольма Шотландского за набег, совершенный им в предыдущем году. По-видимому, Роберт не продвинулся дальше Берикшира и на обратном пути укрепил оборону, соорудив новую крепость на реке Тайн.

Нормандцы не ограничивались походами в северные области. Их поселения в этой дикой местности были малочисленными, но они стремились подчинить эти земли своему контролю. В ноябре в Дарем был назначен новый епископ Гильом, который начал свое служение в церкви Байе, затем постригся в монахи в Сен-Кале, монастыре к юго-востоку от Ле-Мана, став впоследствии приором этого монастыря, и наконец возглавил аббатство Сен-Венсан-де-Пре в той же епархии. Жизнь Гильома из Сен-Кале в сане епископа едва ли была безмятежной, но, несмотря на его политические неудачи, ему удалось навести порядок в своей охваченной волнениями епархии. В установлении мира ему умело помогал новый эрл — Роберт Маубрейский, племянник епископа Кутанского.

Проникновению нормандцев на север препятствовали не только воинственность и относительная бедность нортумбрийцев, но также и существование англо-шотландского королевства Малькольма. Малькольм и особенно его жена и сыновья были готовы перенимать опыт нормандской монархии. Королевство скоттов было настоящим пограничным княжеством, так как с севера и запада его обрамляли гэльские и норвежско-гэльские земли, так что шотландцам иногда приходилось искать поддержку на юге. В то же время нормандская экспансия прекратилась с завоеванием Нортумбрии, поэтому Малькольму и его сыновьям с этой стороны ничего не грозило, кроме периодических набегов и репрессалий^{32}. Безусловно, к 1087 г. отношения между двумя этими державами окончательно не определились. Если Малькольм не мог сдержать давление гэлов, время от времени англо-нормандские отряды совершали марш-бросок на север и завоевывали Лотиан. Однако если ослабевала нормандская монархия, шотландские короли без труда распространяли свою власть на юг, т. е. на Нортумбрию.

В Уэльсе ситуация была совсем другой, но проблемы, связанные с этой областью, были знакомы нормандцам, так как напоминали отношения между Нормандией и Бретанью. Англичане уже в значительной степени оттеснили валлийцев в высокогорные районы, которые им самим были не нужны. Так как пограничные земли Англии были одними из самых плодородных в королевстве, валлийские княжества проигрывали в сравнении с густонаселенной областью, привлекательной для нормандцев. И все же в Уэльсе были некоторые территории, особенно прибрежные, заняв которые англичане и нормандцы могли извлечь для себя выгоду. Однако в целом проблема состояла в том, чтобы удержать валлийцев в пределах их земель и помешать им проникнуть на более богатые английские территории. Для этого англичане и нормандцы использовали традиционные приемы, принуждая приносить оммаж отдельных кельтских правителей, всеми силами препятствуя установлению политического единства союзу и отвечая набегом на набег.

Нормандцам досталась в наследство ситуация, возникшая в результате деяний эрлов Гарольда и Тостига, которые в 1063 г. разбили Гриффидда ап Ллевелина, правителя всего Уэльса, вернули ранее утраченные территории и основали три зависимых княжества — Дехьюбарт (на юге Уэльса), Поуис (в центре) и Гвинедд (на севере). Беспорядки после 1066 г. существенно не изменили границы, а после того как с каждым из валлийских княжеств стали соответственно граничить графства Герефорд, Шрусбери и Честер, а также появилось множество новых оноров, пожалованных в субаренду, пограничная полоса вновь обрела стабильность. Однако вплоть до смерти Вильгельма не предпринималось ни одного значительного наступления в глубь Уэльса. В основном успехи нормандцев ограничивались северным направлением: Роберт Ридланский, родственник и вассал графа Гуго Авраншского, совершил бросок от реки Клуйд (в Ридлане), за которую ранее англичане не проникали, — вдоль побережья к городу Деганви, где воздвиг крепость. Воспользовавшись гражданской войной в Уэльсе, Роберт стремился завоевать Гвинедд, так как из «Книги Страшного суда» нам известно, что в 1086 г. он платил королю ежегодную ренту в сумме 40 фунтов за Северный Уэльс. В центральном княжестве Рожер, эрл Шрусбери, продвинулся в юго-западном направлении и основал Монтгомери, но, видимо, верховий Северна не пересекал. Не было больших достижений и на юге. Гильом Фиц-Осборн почти ничего не сделал до своего отъезда в 1070 г. из Герефорда во Фландрию, где и погиб годом позже, а в 1075 г. его второй сын и наследник английских земель Рожер де Бретей поднял мятеж и потерпел поражение. Территория, захваченная нормандцами, простиралась, по-видимому, до реки Уск в Гвенте — далеко за пределы современной англо-уэльской границы. Король Вильгельм оставил место эрла Герефордского незанятым и в 1081 г. сам отправился в Южный Уэльс, дойдя до Сент-Дейвидса. Однако, видимо, его цели были в сущности мирными. Он добился освобождения многих английских пленников и, вероятно, в это же время заключил с правителем Дехьюбарта Рисом ап Тьюдуром зафиксированный в «Книге Страшного суда» договор, согласно которому валлиец должен был платить за Южный Уэльс ренту в 40 фунтов.

Как бы то ни было, хотя ко времени смерти Вильгельма нормандцы и добились в Уэльсе не больше, чем эрлы Гарольд и Тостиг, ситуация значительно изменилась. В сущности, валлийцы и жители английских королевств и графств веками жили в согласии. Конечно, имели место свойственные данной местности трения по поводу границ, а иногда и серьезные конфликты, как при Эдуарде, однако английскую Мерсию нельзя считать пограничной маркой, созданной специально для войны с Уэльсом, как это было с пограничными графствами и онорами в Нормандии, организованными именно для давления на соседей. Даже если многие новые замки и гарнизоны изначально предназначались для обороны, их непременно использовали как опорные пункты для нападения. Вполне возможно, что Вильгельм, не желая распылять силы, не поощрял военные действия на пограничных землях. И если, в конце концов, Уэльс потерял свой полунезависимый статус, то это произошло не столько вследствие явного завоевания, а скорее потому, что сами валлийские князья, породнившись с англичанами и переняв их культуру, уже мало чем отличались от баронов пограничных территорий. Тем не менее нормандцы в большом количестве расселились вдоль границы с Уэльсом, и после 1071 г. он остался единственной областью в королевстве, которая сулила выгоду от военных авантюр.

С 1071 г. вплоть до гибели Вильгельма в ноябре 1087 г. — в период, составивший около 16 лет, — в Англии сохранялся мир. При этом, как обычно, не было порядка на пограничных землях, а в сельской местности, без сомнения, нередким явлением были преступления и насилие, однако в целом в королевстве было так же спокойно, как при Эдуарде Исповеднике, и в течение почти такого же времени. Не слишком изменилась и жизнь обыкновенных крестьян или жителей небольших городов. Сельские священники, главные судьи и зачастую местные помещики были англичанами, а в городах по-прежнему действовали олдермены. Было также много англичан и среди монахов. Однако все те, кто занимал более высокое положение, были иноземцами, жившими своей жизнью и имевшими собственный двор. Тот факт, что король и наиболее влиятельные бароны часто находились за пределами страны, мало волновал и сельское, и городское население, а смена епископов не отражалась на большей части людей, так как они нуждались в услугах этого священнослужителя только один раз — для конфирмации^{33}.

Тем не менее большинство людей, вероятно, жаловались на то, что времена изменились. Вряд ли они забыли опустошения 1066–71 гг. Замки и их гарнизоны, а также периодические появления отрядов иноземных солдат напоминали о том, что теперь общественное спокойствие и порядок охранял нормандский герцог и его соратники. Прежние поборы ужесточились, появились новые. Гельд сильно вырос. Нести воинскую службу теперь, возможно, требовалось более регулярно, причем иногда за границей. Когда обнаруживали тело убитого иноземца, а самого убийцу не находили, на местных жителей налагался особый штраф (murdrum). Кроме того, новые сеньоры более строго следили за сохранением лесной дичи. В общем, причин для недовольства было много. Однако вместе с этим говорили — и это записано в английских хрониках, — что «любой честный человек мог путешествовать по королевству с золотом за пазухой, не рискуя подвергнуться нападению, и ни один человек не смел убить другого, сколько бы зла тот ему ни причинил. А если мужчина изнасиловал женщину, его тотчас оскопляли». В XI в. преступность и беспорядки можно было подавить только силой, и Вильгельм применял силу именно для того, чтобы установить порядок в стране. Люди помнили это, но при этом не забывали, что у медали всегда есть обратная сторона.

Пока Вильгельм завоевывал Англию, дела в его родном герцогстве шли все хуже. В 1066 г., когда несовершеннолетний король Франции находился под опекой тестя Вильгельма Балдуина V Фландрского, а графство Анжуйское было ослаблено и переживало сложные времена, перспективы казались радужными. Однако в течение последующих четырех лет ситуация изменилась совершенно не в пользу Вильгельма. Возмужавший Филипп I Французский стал завидовать герцогу Нормандскому и желал расширить сферу своего влияния, захватив пограничную область Вексен, простиравшуюся вдоль Сены между Парижем и Руаном. В 1067 г. умер Балдуин V Фландрский, а в 1070 г. — его сын и наследник Балдуин VI, после чего Вильгельм потерпел серьезную неудачу, когда брат покойного графа низложил своего племянника. В 1068 г. граф Фульк Мрачный, — могущественный сеньор, не желавший признавать феодальную власть Вильгельма над Мэном, — изгнал из Анжу своего брата Жоффруа Бородатого. Вильгельм снова оказался в том положении, в котором находился до 1060 г., — ему приходилось защищаться и бороться, чтобы уберечь герцогство от посягательств честолюбивых соседей.

Трудности, с которыми Вильгельм столкнулся в Нормандии, помогают объяснить его отношение к Англии. Даже если Вильгельм и хотел управлять королевством, после 1071 г. у него для этого было мало времени. Он был лишен возможности подробно вникать в английские проблемы и знакомиться с местными традициями. От баронов, получивших фьефы в Англии, он иногда требовал послужить ему в Нормандии, не давая им времени освоиться в королевстве. Ему также были нужны английские денежные и военные ресурсы. Вильгельм был не таким королем, как Кнут, который время от времени мог отправиться из Англии в поход на другую страну, — нет, он оставался нормандским герцогом, использовавшим завоеванные земли в интересах Нормандии. Кроме того, в связи с тем, что герцогство имело для него наибольшее значение, державы, так сказать, обменивались людьми — ив довольно больших масштабах. Бретонцы и фламандцы получали пожалования землей в королевстве, а английские войска сражались в Мэне и других областях, граничащих с Нормандией. Смена людей часто имела место и в епархиях, находившихся во власти Вильгельма. Вероятно, даже англичане тоже участвовали бы в этом перераспределении, говори они по-французски. Однако, как бы то ни было, Англия всегда рассматривалась Вильгельмом только как источник ресурсов.

Судя по всему, Вильгельм не был искусным дипломатом и не отличался особой дальновидностью. Как мы уже видели, король очень дорожил своим альянсом с Фландрией, ведь ввиду угрозы со стороны викингов этот союз имел немаловажное значение для безопасности Англии. Вильгельм даже платил графу денежный феод — 200 фунтов в год. Однако в 1071 г. случилось так, что либо герцог совершил грубую ошибку, либо позволил себя обмануть. Когда в 1070 г. умер Балдуин VI, граф Эно и Фландрии, брат королевы Матильды и родственник Филиппа I Французского, его наследник Арнульф III был еще слишком юн, поэтому власть оставалась в руках вдовы графа — Рихильды Эгисгеймской. За короткое время она утратила всякую популярность, и во Фландрию вторгся дядя мальчика — Роберт Фриз. Чтобы помочь Матильде справиться с этой проблемой, Вильгельм послал в Нормандию Гильома Фиц-Осборна, эрла Герефордского, и когда Филипп собрал армию, чтобы восстановить в правах изгнанников, эрл присоединился к королю с отрядом, в который входило десять рыцарей. Если, как полагает Ордерик Виталий, эрл Герефордский думал, что во Фландрии ему предстоит легкая прогулка, то он, к сожалению, заблуждался, так как 20 февраля 1071 г. Роберт Фриз напал на королевскую армию у Бавеншова близ Касселя, обратил в бегство Филиппа, взял в плен Рихильду и убил Арнульфа. В бою погиб и Гильом Фиц-Осборн. Тело эрла отвезли в Нормандию для захоронения в стенах монастыря, основанного им в городе Кормейле.

Вскоре после битвы Роберт Фриз и король Филипп заключили мир. Новым графом Фландрским стал брат Матильды, но Вильгельм, видимо, был оскорблен убийством своего сенешаля и друга в битве при Касселе, поэтому в отношениях между двумя дворами никакой приязни впоследствии не наблюдалось. Кроме того, Роберт, который проявлял интерес прежде всего к своим имперским фьефам и стремился распространить свою власть на восток, предпочитал доверять защиту Фландрии своему сюзерену — королю Франции, а не своему зятю — герцогу Нормандскому. Союз графа и французского короля был скреплен браком между Филиппом и падчерицей Роберта — Бертой Голландской, а свое враждебное отношение к Вильгельму граф открыто выразил тем, что выдал свою старшую дочь замуж за Кнута II Датского, претендента на английский престол. Ситуация напоминала недавнее прошлое, а именно 1075 г., когда датскому флоту перед вторжением в Англию было разрешено стать на якорь у берегов Фландрии.

В начале 1072 г. Вильгельму удалось все же выкроить время, чтобы посетить Нормандию впервые после 1067 г., и, скорее всего, его сопровождал Одо Байеский. Он созвал всех своих баронов из герцогства и из графства Мэн, принял от них оммаж, а затем вернулся в Англию, чтобы вторгнуться в Шотландию. В начале 1073 г. Вильгельм, освободившись наконец от бремени наиболее насущных английских проблем, снова возвратился в Нормандию, чтобы усмирить беспорядки в Мэне. Нормандская власть в графстве не пользовалась популярностью, и это создавало благоприятную почву для заговоров. Влиятельные бароны, такие как Жоффруа Майеннский, плели интриги в своих интересах, а жители Ле-Мана решили создать коммуну. Всеобщее настроение склонялось в пользу того, чтобы правителем снова стал какой-нибудь местный граф, но в последний момент политическая необходимость вынудила мятежников обратиться к графу Анжуйскому. В период между 1068 и 1072 гг. Герзента, сестра Гуго IV, последнего графа Мэнского, вместе с мужем Адзо II, маркизом д'Эсте в Венеции, заявили о правах своего младшего сына. Однако в 1072 г. Жоффруа Анжуйский воспользовался беспорядками и овладел Ле-Маном. В начале следующего года Вильгельм выступил в Мэн с большой англо-нормандской армией и довольно легко подавил этот неприкрытый мятеж. Однако поскольку и Анжу, и Франция, а иногда и Бретань занимали враждебную позицию, власть Вильгельма над Мэном пошатнулась, и до конца его правления это графство постоянно становилось очагом заговоров и мятежей, поддерживаемых и подстрекаемых графом Анжуйским.

Филипп Французский стремился любыми способами досадить Вильгельму. В 1074 г. из Фландрии в Шотландию вернулся Эдгар Этелинг и был с почестями принят своим зятем, Малькольмом. Однако Малькольм не был готов его приютить, поэтому порешили на том, что принц примет предложение Филиппа укрыться в Монтрейском замке, расположенном на границе между графствами Булонь и Понтье. Эдгар отправился во Францию, но из-за шторма вынужден был вернуться в Шотландию, и на этот раз Малькольм посоветовал ему заключить с Вильгельмом мир. Принц проехал через всю Англию и отплыл в Нормандию. Король принял его весьма учтиво, и Эдгар оставался с ним до 1086 г., когда решил попытать счастья в Апулии. Кстати, в этом же году его сестра Кристина постриглась в монахини в аббатстве Ромси.

Вильгельм вернулся в Англию перед Рождеством 1075 г., чтобы вынести приговор восставшим эрлам и их сторонникам, а уже весной снова возвратился на континент, намереваясь покарать Ральфа де Гаэля, бежавшего в Бретань. С согласия графа Хоэля V Вильгельм напал на город Доль, где обосновался Ральф, однако здесь его ждала одна из самых крупных неудач в жизни. Когда король Филипп выступил к Долю на помощь графу, получив, вероятно, подкрепление от анжуйских и аквитанских войск, Вильгельму пришлось отступать так стремительно, что он оставил все боевое снаряжение своей армии, потерпев тем самым убыток, как было подсчитано, в 15 тыс. фунтов. Это серьезное поражение должным образом отметили английские хронисты. Эрл Ральф остался полновластным сеньором Гаэля. В 1077 г. Вильгельм все же заключил краткосрочное перемирие с Филиппом, а также, видимо, и с Фульком Анжуйским.

В 1077 г. Вильгельму было под пятьдесят, а его дети уже становились взрослыми. Он сам был еще полон энергии, проводя все свое время на охоте или в походах. Из современников единственное описание его внешности дает один анонимный автор — вероятно, монах из Кана, — написавший о смерти короля. К сожалению, оно состоит всего из нескольких предложений, да еще и взятых из последних глав книги Эйнхарда «Жизнь Карла Великого». Адаптируя текст, летописец опустил все яркие детали, приведенные Эйнхардом, вставил фразу о полноте Вильгельма и изменил всего одно слово. Голос Карла описывается как clara (звонкий тенор), а голос Вильгельма — как rauca (грубый бас). Эта поправка, вероятно, была сделана намеренно, однако остается неясным, основывалась ли она на знании фактов или на том мнении, что голос и любые черты характера зависят от внешности. На самом деле трудно сказать, насколько можно верить этому плагиату и верить ли ему вообще. За его достоверность ручаться нельзя, однако вот эти строки (заимствования из Эйнхарда даны курсивом): «Вильгельм был несколько выше среднего роста, а телом крепок и слегка дороден. Хотя в последние годы он был склонен к полноте, это не было связано с чревоугодием. В действительности он был умерен в еде и особенно в потреблении крепких напитков, питая отвращение к пьянству, касалось ли это его самого или других. Он легко произносил речи и хорошо владел языком. Его голос был груб, но не в такой мере, как это можно было ожидать при его внешности».

Поколение спустя Уильям Мальмсберийский, снова вторя Эйнхарду, добавляет к этому портрету еще несколько деталей. Его сведения относительно роста короля совпадают с Канским анонимом, но он более откровенно говорит о его тучности. Брюхо у Вильгельма так выпирало, что не только не позволяло ему сохранять величественный вид — не важно, стоял ли король или сидел, — но и способствовало его гибели, так как, по свидетельствам некоторых людей, во время разграбления Манта его конь споткнулся и он сильно повредил живот о луку седла. Хронист также рассказывает, что еще до событий в Манте король Филипп шутил, что Вильгельм напоминает беременную женщину, которая вот-вот разродится. Уильям Мальмсберийский соглашается, что король был здоровым и сильным человеком с мощными плечами и руками, а также пишет, что у него был лук — возможно, арбалет, — который, кроме него, больше никто не мог натянуть, а он мог это сделать даже ногами, скача галопом на лошади. Летописец добавляет, что у короля было злое лицо и большая плешь спереди. Кроме того, он приводит бытовавшие в то время мнения, а также рассказы о сексуальной жизни Вильгельма, и приходит к выводу, что король действительно был высоконравственным человеком.

Если Вильгельм и Матильда поженились в 1052 г., то к 1077 г. некоторым из их детей было уже за двадцать, причем Роберту, вероятно, было 24 года, так как в 1063 г., когда умерла его невеста Маргарита Мэнская, он почти достиг возраста, в котором по церковному праву можно заключать брак. Второго сына, Ричарда, вероятно, уже не было в живых — он погиб в результате несчастного случая на охоте в Новом Лесу возле Винчестера, не достигнув возраста посвящения в рыцари (Генрих, кстати, прошел этот обряд в 18 лет). Вильгельм Рыжий, должно быть, был ненамного младше Роберта и Ричарда. Самому младшему сыну, Генриху, шел девятый год. Должно быть, некоторые из дочерей также достигли брачного возраста или же были близки к этому. Однако очередность рождения сыновей и дочерей нигде не задокументирована.

Гильом де Пуатье сообщает нам, что Вильгельм заботился о том, чтобы его дети воспитывались в религиозном духе. Мы ничего не знаем о воспитании Роберта, и это неудивительно, так как здесь вряд ли было чем гордиться. Несомненно, Роберт был таким же верующим человеком, как и многие другие, и своими подвигами в Первом крестовом походе стяжал себе определенную славу. Однако его слабое правление, от которого страдала нормандская церковь, его глупость и распутство настроили против него церковных писателей. Ордерик Виталий описывает его как человека маленького роста, с пухлым лицом и тучным телом, из-за чего его обычно называли Коротконогим. Считается, что это прозвище ему дал отец. Тем не менее он был храбрым и искусным воином и прекрасным лучником. В характере его присутствовали щедрость и общительность, говорил он ясно и бегло. В то же время он мог быть расточительным, хитрым и лживым.

Вильгельм Рыжий, несмотря на то что какое-то время он прожил в доме архиепископа Ланфранка, посвятившего его в рыцари, был таким же бескультурным, как и его брат, да еще и агрессивным противником церкви и даже безбожником. Несмотря на характерное добродушие, любовь к родителям, достойное поведение во время войны и репутацию честного и прямого человека, он насмехался над всеми святынями и за свое богохульство, а также гомосексуальные наклонности снискал очень дурную славу в церковных кругах. По-видимому, порочность Вильгельма Рыжего, которую он выставлял напоказ, настолько бросалась в глаза, что очень беспокоила обычных людей. Своими безрассудными и иногда бессмысленными растратами он поражал даже тех, кто вырос вместе с ним при отцовском дворе, известном неоправданной, а то и бессмысленной расточительностью. Однако как воин и правитель Вильгельм мало в чем уступал своему отцу. Он обладал той же твердостью характера и тем же честолюбием и был похож на отца внешне — дородный, вспыльчивый человек с красным лицом и выпученными голубыми глазами, разговаривавший страстно и при этом запинаясь. Несмотря на свое недостойное поведение и некоторое шутовство, он был отнюдь не глуп, и люди вскоре поняли, что этого юношу, напористого как бык, не стоит недооценивать.

Генрих, который был намного младше своих братьев, явно был воспитан лучше них. Вполне вероятно, поскольку шансы получить в наследство какие-либо земли у него были малы, родители могли подумывать о том, чтобы направить его по церквной стезе. Однако, по-видимому, нельзя сказать, что Генрих серьезно занимался учебой или что он стал образованным человеком. Тем не менее ему, безусловно, был свойствен более живой интерес к интеллектуальной деятельности, чем его братьям, и он мог вращаться в образованных кругах. Он всегда был осведомлен в вероучении и заботах служителей церкви и откликался на них доступными ему административными средствами. Во время его правления церковь процветала, как и при его отце. Однако в личной жизни он был таким же аморальным, как и его братья: неприветливым, распутным, жестоким, скупым, расчетливым — в какой-то мере самым неприятным из них человеком.

Вряд ли можно утверждать, что Вильгельму удалось дать сыновьям хорошее религиозное воспитание, однако с дочерьми ему повезло больше. По-видимому, девочки были и набожны, и расположены к учению. У одной из них — вероятно, Сесилии, ставшей монахиней, — наставником был Арнульф, в 1100 г. ставший патриархом Иерусалима, представляя там римско-католическую церковь. Другая дочь, Адела, взяла под свое особое покровительство писателей — отчасти, несомненно, потому, что вышла замуж за человека, семье которого не была чужда образованность. Бодри де Бургей посвятил ей одно из своих самых больших стихотворений (№ 196). Однако 1365 строк в дидактическом стиле не были бы особо привлекательны для современного читателя, если бы Бодри, описывая опочивальню графини, не сообщил о ковре, напоминающем тот самый, что был соткан для ее дяди — епископа Одо. Менее примечательно короткое стихотворение, посвященное Сесилии (№ 198). Если девочки были младше Роберта и Вильгельма Рыжего, то герцог — видимо, по мере того, как он добивался все больших успехов, — стал внимательнее относиться к воспитанию детей. Дочерей, очевидно, готовили к браку с людьми из знатных семей. Наряду с искренностью и целомудрием Аделы и Сесилии Бодри де Бургей воспевает их красоту. Однако, учитывая то, что их братья едва ли отличались приятной внешностью, мы можем заподозрить поэта в лести.

Хотя в семьях феодалов брачным союзам обычно уделяли особое внимание, мы мало знаем о планах Вильгельма относительно своих детей. В действительности лишь двое из них вступили в брак до его смерти. Старшая дочь, Агата (возможно, в других документах именно она фигурирует под именем Аделиза), сначала была обручена с Гербертом Мэнским, затем, вероятно, с Гарольдом, эрлом Уэссекским, и, наконец, с Альфонсом VI Кастильским и Леонским, однако незадолго до начала 1074 г. она умерла на пути в Испанию. По словам Ордерика Виталия, она по Божьей милости была избавлена от ненавистной ей доли, потому что единственным человеком, за которого она хотела выйти замуж, был Гарольд, с которым она познакомилась, если таковая встреча действительно имела место, в 1064 г. Вторая дочь, Сесилия, в 1075 г. постриглась в монахини и впоследствии стала настоятельницей аббатства Святой Троицы в Кане, которое основала Матильда. Первой вышла замуж Адела, одна из младших дочерей, — в 1080 г. подходящую и выгодную партию ей составил Стефан-Анри, граф Блуаский и Шартрский, а в 1135 г. их третий сын по имени Стефан стал последним из нормандских королей Англии, унаследовав своему дяде Генриху. Менее удачным стал брак между другой сестрой, Констанцей, и Аланом IV Ферганом, графом Бретонским, в 1086 г. — этот союз оказался бездетным.

Ко времени смерти Вильгельма в 1086 г. у него уже было несколько внуков — незаконнорожденных детей Роберта и, возможно, даже Генриха. Потомки брачных союзов на то время появились у Вильгельма только по женской линии — и то лишь у Аделы, графини Блуаской. Роберт женился относительно поздно — в 1099 или 1100 г., а его сын Вильгельм Клито всю свою жизнь претендовал только на владение онорами. Вильгельм Рыжий так и не женился. У Генриха, женившегося дважды — в 1100 и в 1121 г., — среди множества бастардов было только двое законнорожденных детей, из которых его пережила только дочь. Следует объяснить, почему Вильгельм проявлял столь явно недостаточный интерес к вопросу о браке своих детей и почему он не смог надлежащим образом выдать замуж своих дочерей. Нет сомнений в том, что Вильгельм был отцом-собственником и не хотел, чтобы дети от него отдалились. Он дважды добился, чтобы Роберта официально признали его наследником — в 1066 г. перед вторжением в Англию и впоследствии в Бонвиле, когда он тяжело заболел. Помимо этого, Роберт, вероятно, номинально носил титул графа Мэнского. Однако Вильгельм не предоставлял своим сыновьям апанажей. Он полагал, что именно в его обществе они смогут овладеть искусством войны и государственного управления, и, несомненно, опасался, что, получив от отца графства, они не только отдалятся от него и погрязнут в делах своих фьефов, но и, вероятно, начнут плести интриги. По тем же самым причинам он, возможно, не желал, чтобы дети вступали в браки, а то и запрещал им делать это. По обычаю, мужчина мог жениться, только если он владел поместьем, позволявшим содержать жену. Ни один отец не пожелал бы выдать свою дочь за безземельного человека, и Вильгельм прекрасно знал о тех осложнениях, которые могут возникнуть, если кто-нибудь из его сыновей женится, пока он жив.

Вильгельм Рыжий спокойно переносил такую опеку, и нельзя не признать, что он по меньшей мере научился как военному делу, так и искусству управления. Что касается Роберта, то к 1077 г. подобное положение вещей совершенно вывело его из терпения. Каким бы ни было отношение к нему Вильгельма, Роберт был самым незавидным наследником — он был всем недоволен, водил дружбу с никчемными людьми, всегда был в долгах и за деньги готов был служить даже врагам отца. Впоследствии его сетования повторяли многие наследники короны: он жаловался, что у него не хватает средств, чтобы вознаградить своих людей. Особенно он нуждался в земельных владениях, так как его приверженцы жаждали именно феодальных поместий. В 1077 г. Роберт покинул Нормандию — возможно, после ссоры с братьями, которую Ордерик Виталий описывает довольно ярко, — и на протяжении четырех или пяти лет скитался повсюду вместе с такими же недовольными, как и он, спутниками. Ордерик утверждает, что сначала он посетил своих фламандских дядей — Роберта Фриза и Удо, архиепископа Тревского, умершего в 1078 г., а затем и других родственников — в Лотарингии, Германии, Аквитании и Гаскони. Полученные от них дары он раздавал своим нахлебникам. Уильям Мальмсберийский добавляет, что Роберт отправился в Италию, где безуспешно попытался просить руки Матильды, дочери и наследницы Бонифация, маркиза Тосканского. Ордерик также заявляет, что королева Матильда посылала своему странствующему сыну деньги — очевидно, через бретонца Самсона, одного из королевских капелланов, которому, по некоторым свидетельствам, в 1082 г. Вильгельм предлагал возглавить Ле-Манскую епархию, — и что, узнав о деяниях своей жены, король был взбешен, а на Самсона рассердился до такой степени, что клирику пришлось спасаться бегством в Сент-Эвру, где он постригся в монахи. Если эти события действительно имели место, то, вероятнее всего, было это в 1082–83 гг. — незадолго до смерти Матильды. Кроме того, Ордерик тоже был монахом в Сент-Эвру и, вероятно, хорошо знал историю Самсона, так что мы имеем все основания полагать, что Роберт на самом деле серьезно возмутил спокойствие в семье.

В 1077 г. у Вильгельма возникли другие проблемы. Когда он был занят подавлением восстания в Мэне, Симон, граф Мантский, удалился в монастырь, в результате чего король Филипп захватил оставшееся без владельца графство. На землях между Парижем и Руаном в Сену с севера впадают три притока: Уаза, Эпта и Анделла. Территория, простирающаяся между Уазой и Анделлой и на юг от Сены, известна как область Вексен. Викинги, прочно осев в этом краю, заняли земли вплоть до Эпты и разделили Вексен на две части. В восточной части, позже получившей название Вексен Французский, образовалось графство Мант. После 1031 г. король Франции Генрих в благодарность за поддержку нормандцев предоставил герцогу Роберту, отцу Вильгельма, право сюзеренитета над Мантом, и граф Дрого Мантский, ставший другом герцога, принес ему оммаж. Дрого и Роберт умерли в 1035 г., совершая паломничество в Иерусалим, а Генрих, воспользовавшись несовершеннолетием Вильгельма, вернул себе сюзеренитет над Мантом. Когда этой областью в долине Сены управлял граф Мантский, она оставалась «буферной» территорией между королевским доменом и Нормандией, поэтому с тех пор, как король забрал Мант в свой домен, стратегическое положение Вильгельма значительно ухудшилось. В 1087 г. Вильгельм предпринял запоздалую попытку вернуть Мант и тогда же заболел смертельным недугом.

В 1077–78 гг. в самой Нормандии, видимо, тоже происходили беспорядки, вызванные действиями Роберта. К концу 1078 г. король Филипп пожаловал Роберту замок Жерберуа в области Бовези, к северу от Вексена, откуда тот, как из опорного пункта, мог совершать набеги на нормандские земли. После Рождества Вильгельм выступил в поход, чтобы изгнать Роберта, а так как армия последнего состояла из солдат удачи, опустошавших окрестности, к Вильгельму даже присоединился Филипп. Однако Роберт отразил нападение союзников и ранил в сражении своего собственного отца, под которым, кроме того, погиб боевой конь. Также был ранен и Вильгельм Рыжий. Среди убитых были англичане, в том числе и Токи, сын Вигода. Предположительно их привели с собой Рожер, эрл Шрусберийский, Гуго де Гранмениль и Роберт де Бомон, которые наряду с отцом Роберта Рожером и его братом Анри были главными соратниками Вильгельма в этой кампании. Потрясенные столь неприятными событиями и чувствуя, что вскоре дело может принять еще более печальный оборот, они попытались примирить отца и сына. В конце концов, Вильгельм уступил и восстановил Роберта в наследственных правах на герцогство. В 1080 г. он взял его с собой в Англию и отправил воевать с шотландцами, а после того как в 1081 г. Вильгельм прошел через Южный Уэльс, отец и сын вернулись в Нормандию, чтобы усмирить графство Мэн.

Хронология войн в Мэне не совсем ясна. Ордерик Виталий утверждает, что нижеследующие события происходили непосредственно после войны 1073 г. вплоть до 1076 г. Вполне возможно, он ошибался, тем более что он связывает с ними смерть епископа Арнольда Ле-Манского, а это произошло в 1081 г. Одним из самых преданных сторонников Вильгельма в Мэне был Жан де Ла-Флеш, владевший замком, расположенным на полпути между Ле-Маном и Анжером, недалеко от границы между графствами. Жан состоял в свойстве с графами Мэнскими, и его крепостью несколько раз пытался овладеть Фульк Анжуйский. По-видимому, в начале 1081 г. при содействии Хоэля Бретонского Фульку все-таки удалось захватить и сжечь Ла-Флеш. Это нападение заставило Вильгельма двинуться в Мэн с англо-нормандской армией, в которую входили Рожер, эрл Шрусберийский, и Гильом, граф д'Эвре. Решающее сражение было предотвращено только благодаря вмешательству церкви, и в результате был заключен Бланшланский мир. Согласно некоторым сведениям, Фульк признал графом Мэнским Роберта Коротконогого и принял от него оммаж как сеньор от вассала. Возможно, Вильгельм также передал Фульку заложников в подтверждение того, что он признает сюзеренитет Анжуйских графов над Мэном. Бароны, воевавшие против Анжу, в том числе и Жан де Ла-Флеш, заключили мир с Фульком, а те, кто противостоял нормандцам, — с Вильгельмом. Мы знаем, что это мирное соглашение между Нормандией и Анжу, ставшее действительно благоразумным компромиссом, имело силу до конца жизни Вильгельма. Однако на этом беспорядки в Мэне не закончились.

По-видимому, в 1082 или 1083 г. против Вильгельма восстал влиятельный барон Губерт — зять графа Ниверского, сеньор замков Бомон-сюр-Сарт и Френе, к северу от Ле-Мана, и Сент-Сюзанна, расположенного на западе. Губерт, которого в высшей степени чтил Ордерик Виталий, участвовал в мятеже 1072 г., и Вильгельм вынудил его сдать замки Френе и Бомон. Позднее он получил прощение и был назначен виконтом. Неизвестно, по какой причине он вновь поднял мятеж, но, оставив два своих замка на севере и перебравшись в Сент-Сюзанн, где было гораздо удобнее получать помощь из Анжу, Губерт стал совершать набеги на Ле-Ман. Вильгельм снова выступил против него и, не сумев взять неприступный Сент-Сюзанн, организовал поблизости поселение, чтобы помешать дальнейшим действиям противника. Губерт держался три года и, очевидно, только выиграл от этой ситуации. Командование своим гарнизоном Вильгельм поручил бретонцу Алану Рыжему, сеньору Ричмонда. Безусловно, в королевской армии были и другие английские бароны, в том числе Гильом де Варрен и Роберт д'Ойли, один из комендантов Вильгельма, владевший обширными поместьями в Оксфордшире и впоследствии щедро вознагражденный за вклад, внесенный им в эту кампанию. Губерт набрал войска из Аквитании, Бургундии и других частей Франции и с помощью Роберта Бургундского, дяди своей жены, не только отразил все атаки, но убил и захватил в плен множество знатных людей из армии противника, а выкуп за них принес ему большую прибыль. Хотя эта война и не была значительным событием, Вильгельм, несомненно, израсходовал на нее немало ресурсов.

2 ноября 1083 г., пока все еще продолжалась борьба с мятежниками, умерла Матильда. Королеву похоронили в основанном ею монастыре Святой Троицы в Кане. Ордерику Виталию принадлежат несколько традиционных, подобающих в данном случае высказываний о ее благочестии, но она остается для нас совершенно бледной исторической фигурой. По всей видимости, Вильгельм был верным мужем, а последний ребенок родился у них в 1068 г. Со времени завоевания Англии Матильде в Нормандии даже доверили исполнение весьма почетных обязанностей. Однако, учитывая характер Вильгельма и его деяния, трудно поверить, что в отношениях между супругами была особая нежность или что у них была нормальная семейная жизнь. Тем не менее ее смерть имела одно серьезное последствие для их семьи, так как примерно в это же время Роберт Коротконогий полностью порвал отношения со своим отцом.

С лета или осени 1085 г. до лета 1086 г. Вильгельм находился в Англии, принимая меры для защиты королевства от угрозы датского нашествия. Здесь же он принял первых послов от Губерта, прибывших из Сент-Сюзанна с просьбой о мире, а затем и самого Губерта. Хотя виконт и не потерпел поражение, это восстание его утомило, да и сам Вильгельм был рад избавиться от наболевшей проблемы. После этого король вернулся в свое герцогство, чтобы в Байе отпраздновать свадьбу своей дочери Констанцы и Алана Фергана, графа Бретонского. Теперь, когда в Мэне был восстановлен порядок и по-прежнему было в силе мирное соглашение с Анжу, а дочери были выданы за правителей Блуа, Шартра и Бретани, Вильгельм вполне мог считать, что он добился определенных результатов, так как ему удалось одолеть своих противников. Оставалась только одна проблема — Вексен, и для ее решения вскоре представилась благоприятная возможность.

Солдаты французского гарнизона в Манте совершили внезапное нападение на земли к югу от Сены за рекой Эр, являвшейся границей епархии Эвре, и разорили поместья Рожера д'Иври, дворецкого Вильгельма и сеньора Бекли (в Оксоне), а также местечко Паси, феодальное владение Гильома де Бретея, наследника Гильома Фиц-Осборна в Нормандии. Король Вильгельм бросил вызов своему французскому сюзерену, заявив о своих правах на весь Вексен и потребовав от Филиппа возвратить три главные крепости в Вексене Французском — Шомон, Мант и Понтуаз. Филипп отверг это требование, и в последнюю неделю июля 1087 г. Вильгельм вступил в Мант, застав противника врасплох, но сам не ожидал, что нормандские солдаты, которые всегда торопились пустить в ход свои факелы, подожгут город и станут его грабить. Сгорела и церковь Св. Марии, а вместе с ней и какой-то отшельник. Из-за полноты Вильгельм стал неповоротливым, а жара и напряжение в этот день стали причиной болезни, от которой он вскоре умер. Его отвезли обратно в Руан, а затем — поскольку ему было тяжело переносить шум этого оживленного города — на окраину в церковь Св. Гервасия, принадлежавшую герцогскому аббатству Фекан. Здесь королю, которому шел уже шестидесятый год, отвели отдельные покои.

Вильгельма мучила тошнота, и он вообще не мог принимать пищу. Обследовав его мочу, лекари потеряли всякую надежду на его выздоровление. Вильгельм знал, что умирает. Ясный рассудок он сохранял до самой смерти. Для примирения с людьми и Богом ему оставалось пять недель. Самое раннее описание его часов на смертном одре нам оставил анонимный автор — вероятно, монах из аббатства Св. Стефана в Кане, где Вильгельм был похоронен. В книге Ордерика Виталия смерть и похороны короля — одни из наиболее впечатляющих эпизодов, и на этих страницах автор дает обзор всей жизни Вильгельма и выносит ей свою оценку. Хотя сведения обоих хронистов о предсмертных часах Вильгельма приблизительно совпадают, между ними есть некоторые различия. Ордерик, например, сообщает много подробностей, достоверность которых едва ли можно проверить, хотя они, вероятно, основаны на устоявшейся народной традиции. Он также приводит тщательно продуманную исповедь, которую, скорее всего, сам и сочинил.

По свидетельству анонимного автора, за больным королем ухаживали архиепископ Руанский Гильом по прозвищу Добрая Душа, епископ Лизье Жильбер Мамино, Жан де Виллула, лекарь короля, позднее ставший епископом Батским, и Жерар, королевский канцлер и регент церковного хора в Руане, который впоследствии достиг в Англии довольно высокого сана. Мирянин упоминается только один — брат Вильгельма Роберт, граф Мортенский. Ордерик утверждает, что в тот момент, когда Вильгельм покинул этот свет, с ним были два прелата — вышеупомянутый епископ Лизье и Гюнтер, аббат Жюмьежский. От него мы также узнаём, что к умирающему королю был вызван Ансельм, аббат Бекский, но поскольку он сам заболел, ему так и не удалось добраться до церкви, где находился безнадежно больной король. Можно не сомневаться в том, что перед смертью Вильгельм покаялся. Вероятно, он признал, что большую часть жизни воевал, но вместе с тем нашел оправдание своим войнам, он сознался во многих грехах, в том числе и в алчности, которая была одной из неявных причин, подвигнувших его к завоеванию Англии, но в то же время обратил внимание на то, какие услуги он оказал церкви, и предложил исполнить епитимью за счет своих богатств. Согласно обоим источникам, Вильгельм приказал слугам составить опись всех своих сокровищ — денег, корон, оружия, церковной утвари, молитвенников и облачений, — находившихся, очевидно, в руанской сокровищнице, в его дворцовых покоях и придворной капелле. Затем — видимо, в присутствии своих сыновей, Вильгельма и Генриха, — король продиктовал завещание, по которому отдавал свои богатства различным церквям и малоимущим. В частности, Вильгельм послал щедрые дары священнослужителям Манта для восстановления сожженных им церквей. Вполне возможно, что он, как пишет Ордерик, посоветовал своим сыновьям почитать церковь и всегда следовать наставлениям добрых и мудрых людей. Затем он поделил между ними свои земли.

Относительно этого раздела источники расходятся, однако большую уверенность нам внушают сведения анонимного автора, у которого, в отличие от Ордерика, было меньше причин относиться с неприязнью к Вильгельму Рыжему, хотя и не стоит забывать, что он сам, возможно, не любил Роберта. Присутствующему у одра Вильгельму Рыжему умирающий король отдал свою корону, меч и скипетр. По словам Ордерика, он приказал написать и скрепить печатью адресованное архиепископу Ланфранку письмо «о назначении короля Англии», передал это письмо сыну и распорядился, чтобы тот немедленно отправлялся в Англию и занял трон. Вильгельм опасался, что в королевстве возникнут беспорядки, а Роберт начнет плести интриги. Старший сын отсутствовал — он был вместе с врагом короля Филиппом Французским, и, вероятно, в какой-то момент могло даже показаться, что Вильгельм собирается лишить его наследства. Ордерик заявляет, что, хотя Вильгельм был опечален и возмущен, у него не было намерения отобрать у Роберта Нормандию, на которую у последнего были все права признанного наследника. Анонимный автор в свою очередь утверждает, что убеждать короля принять это решение пришлось архиепископу Руанскому и другим присутствующим и что он сделал это с неохотой. Вероятно, при этом Вильгельм произнес резкие слова и безошибочно предсказал, что правление Роберта обернется для Нормандии большой бедой. В конце концов, по словам Ордерика, писавшего свой труд во время царствования Генриха I, о своей доле спросил младший сын, не получивший никаких земельных владений, и узнал, что ему досталось 5 тыс. фунтов серебра, которые, как считалось, были завещаны ему матерью. Таким образом, Вильгельм до конца был верен своей политике не создавать апанажей для своих сыновей.

Описание оставшихся часов жизни короля и рассказ о его погребении мы находим, главным образом, у Ордерика Виталия, однако с ним сходятся и другие хронисты, поэтому у нас нет оснований не доверять его обстоятельному повествованию. После оглашения последней королевской воли Вильгельм, поцеловав и благословив наследника престола, отправил его в путь. Весть о смерти отца застала Вильгельма Рыжего на берегу Ла-Манша в порту Виссан. Генрих же лично отправился в сокровищницу, чтобы проследить за взвешиванием своих денег, после чего занялся сооружением своей собственной надежной сокровищницы для их хранения. Таким образом, король остался со своими лекарями, слугами и несколькими баронами. Последние стали просить его освободить всех узников, особенно Моркара, бывшего эрла Нортумбрийского, Роджера де Бретея, эрла Герефордского, и Одо Байеского, эрла Кентского. Король согласился отпустить на волю тех заключенных, которые дадут клятву соблюдать мир в Англии и Нормандии, за исключением Одо. Однако, поддавшись настойчивым просьбам своего сводного брата Роберта, графа Мортенского, он в конце концов согласился освободить и этого пленника. Король причастился и в ночь с 8 на 9 сентября совсем ослабел. На рассвете, услышав звон церковных колоколов к заутрене, он скончался.

Нужно отдать должное Вильгельму, — его власть оставалась непререкаемой до самого конца. Именно его, умирающего короля, Роберт Мортенский умолял освободить своего брата, очевидно, даже не задумываясь над тем, что новый герцог, вероятно, сделает это без особого труда или, в худшем случае, за взятку. Однако чем сильнее власть, тем ощутимей потеря, когда ей приходит конец. Как только Вильгельм умер, бароны покинули покои и поспешно отправились в свои поместья, чтобы защищать их, если в стране начнется анархия. Слуги же, оказавшись без надзора, украли все домашние принадлежности, находившиеся в опочивальне, и наполовину раздели мертвое тело, после чего сбежали. Ордерик, вполне естественно, пускается здесь в свойственные благочестивому человеку размышления о тщете богатств и высоких титулов. Как только весть о смерти короля распространилась, в Руане началась паника, и многие люди стали спасаться бегством или, по крайней мере, прятать все свои ценности. Крах власти был полным: братья и сыновья покойного короля отсутствовали, его вассалы и слуги разбежались, а тело Вильгельма оставалось без присмотра до третьего часа службы^{34}. Руанские монахи организовали процессию к церкви Св. Гервасия, а архиепископ приказал, чтобы тело перевезли в Кан для погребения в церкви Св. Стефана, основанной Вильгельмом. Однако исполнить этот приказ никто не вызвался. В конце концов, какой-то сельский рыцарь по имени Герлуин, из любви к Богу и чтобы сохранить честь своей страны, нанял за свой счет устроителей похорон, носильщиков и повозку и перевез тело в Руан, откуда на корабле его доставили в Кан.

Однако тело Вильгельма продолжали преследовать злоключения. В Кане его встретила процессия во главе с аббатом Жильбером, но на пути в монастырь в городе вспыхнул пожар, и все, за исключением монахов, бросились его тушить. На похоронах было множество нормандских епископов и аббатов, в том числе и освобожденный из тюрьмы Одон Байеский и оправившийся от болезни Ансельм Бекский. О присутствовавших мирянах сведений у нас нет, однако из сыновей короля присутствовал только Генрих. После заупокойной службы с речью выступил Жильбер, епископ Эвре. Он восхвалял военные успехи Вильгельма, мир и правосудие, царившие при нем, а также его заботу о церкви и о слабых. В заключение он попросил всех молиться, ходатайствуя перед Богом о спасении души покойного, ибо все люди грешны, и если Вильгельм обидел кого-нибудь, епископ просил простить это покойному. Тут из толпы вышел некто Асцелин Фиц-Артур и заявил, что земля, на которой они находятся, принадлежала когда-то его отцу Артуру и что Вильгельм несправедливо отобрал ее, чтобы основать церковь. Затем Асцелин предъявил свои права на землю и запретил захоронение тела в своих владениях. Его поддержали феодалы с соседних земель. Священнослужителям и баронам тут же пришлось собрать 60 солидов, чтобы заплатить Асцелину за могилу, и, кроме того, они пообещали, что он получит столько же за остальную часть земли. Тем временем тело лежало на дрогах — его должны были похоронить в каменном саркофаге, уже поставленном в яму. Когда тело положили в могилу, оказалось, что оно настолько тучное, что не помещается в ней. Стали давить и нанесли телу сильные повреждения, из-за чего церковь наполнилась зловонием, которое нельзя было заглушить даже обильным воскурением ладана. Обряды пришлось поспешно закончить. В свете всего этого неудивительно, что Ордерик Виталий завершает восьмой том своей «Истории церкви» размышлениями о таком жалком конце столь могущественного человека.

Уильям Мальмсберийский начинает четвертый том своей книги следующими словами: «Я знаю, что многие считают глупостью с моей стороны писать о деяниях королей нашего времени и говорят, что в истории о современных событиях говорить правду зачастую рискованно и поэтому здесь в чести ложь, ибо рассказывать о деяниях сих дней допустимо, если они добрые, но опасно, если они злые». Гильом де Пуатье, столкнувшись с той же трудностью, решил просто скрывать или оправдывать недостойные поступки Завоевателя. Однако то, как именно он защищает Вильгельма, достаточно интересно. В Западной Европе после завершения эпохи язычества и до начала Крестовых походов было нелегко придать образ героя-христианина человеку, запятнавшему себя кровью собратьев-христиан. Тем не менее Пуатье, насколько это возможно, показывает, что совершаемое Вильгельмом насилие не противоречило понятию справедливой и даже христианской войны. Говоря о завоевании Англии, он утверждает, что уничтожить тирана-клятвопреступника, которого поддерживала еретическая церковь, было законным, похвальным и богоугодным делом. Норманны, одновременно свирепые и благочестивые, во многом способствовали укреплению в Италии, Испании и Англии тех настроений, которые привели к крестовым походам.

Любой историк предстает перед неразрешимой проблемой, когда обнаруживает эту двойственность, сочетание самых высоких идеалов с самыми низменными мотивами. Обращая внимание лишь на внешнюю сторону, он может показаться наивным, а попытавшись показать этих людей только изнутри, — циничным. Нет ничего проще, как назвать кого-то праведником или негодяем. Однако для того чтобы судить человека, который, нимало не смущаясь, оправдывает свои эгоистичные деяния нравственными принципами, нужен тонкий подход опытного исповедника. Вильгельм, этот растолстевший и запятнанный кровью воин, был, кроме того, по меркам своего века, набожным человеком, который стремился к правосудию. Возможно, именно на этом нам и стоит оставить обсуждение данного вопроса. Когда английские историки пишут о Вильгельме, они сталкиваются с еще большей трудностью, так как даже девятьсот лет спустя страсти вокруг завоевания Англии еще не утихли. Тем не менее следует осознавать, что у историка могут быть предубеждения, к которым нужно относиться терпимо.

Как мы уже видели, один из летописцев того времени посчитал удобным и, возможно, даже подобающим позаимствовать несколько слов из книги Эйнхарда «Жизнь Карла Великого» и с их помощью описать Вильгельма. И хотя оба этих человека едва ли принадлежали, так сказать, одному классу, они поистине прошли одну и ту же школу, а воспользоваться высокопарными строками, которые написал о коронации Карла виконт Брис, в отношении завоевания Англии Вильгельмом будет даже более справедливо: «Это одно из тех немногих событий, о которых, если их рассматривать отдельно от других, можно сказать следующее: если бы они не произошли, мировая история была бы другой». Если бы Нормандское завоевание не произошло в 1066 г., то его бы вообще никогда не было, как, возможно, и бесконечной череды его последствий — и положительных, и отрицательных. Всегда существовала вероятность того, что Англия будет захвачена тем или иным скандинавом. Однако покорить эту державу смог только нормандский герцог и только в 1066 г.

Тем не менее, как только Вильгельм умер, казалось, что вскоре восстановится старое положение вещей. Герцогство и королевство существовали порознь. По свидетельству Ордерика Виталия, в Нормандии «бароны изгнали из своих замков всех королевских смотрителей и со своими солдатами снова стали грабить свою богатую страну. Таким образом, те богатства, которые нормандцы силой отобрали у англичан и других народов, они заслуженно потеряли в результате грабежей и разорения». Как и предвидел Вильгельм, правление Роберта Коротконогого привело герцогство к краху.

В Англии же все пошло по-иному. После того как Ланфранк короновал Вильгельма Рыжего, новый король сначала дал отпор мятежникам, выступавшим на стороне его старшего брата, а затем упрочил свою власть и продолжил отцовские и староанглийские традиции за одним исключением: Вильгельма II не заботила церковь, поэтому в Англии реформаторское движение в конце концов потерпело такую же неудачу, как и в Нормандии. С другой стороны, Вильгельм Рыжий был преданным сыном. Произведя осмотр сокровищницы в Винчестере и обнаружив те огромные богатства, которые ему достались, он сделал все так, как завещал покойный король. На молитвы за упокой души отца он выделил по 10 марок золота всем крупным кафедральным соборам, по 6 марок — более мелким и по 60 шиллингов — всем обычным церквям. К тому же он отослал по 100 фунтов в каждое графство для раздачи малоимущим. Также были освобождены пленники Вильгельма Завоевателя. Кроме того, Вильгельм Рыжий поручил живущему в Англии немецкому ювелиру Оттону изготовить позолоченное серебряное надгробие, усыпанное драгоценными камнями, чтобы установить его на могиле отца. Этот памятник во многом напоминал описанное Эйнхардом надгробие в месте погребения Карла Великого. Эпитафию, которую решили высечь на памятнике золотыми буквами, сочинил Фома, архиепископ Йоркский. Стихи эти довольно туманны, да еще и бездарны, а строки, в которых саркофаг Вильгельма сравнивается с маленькой урной, в которую положили прах великого короля, особенно неуместны ввиду той неприятности, которая произошла во время похорон. Мы можем согласиться с Ордериком, который дает понять, что этим строкам была оказана такая честь только из-за высокого сана автора. Безусловно, у самого Вильгельма Рыжего и не могло быть других критериев выбора.

К 1090 г. многие достижения Вильгельма сошли на нет. Его империя была разделена. В Нормандии царила анархия, а Мэн и большинство пограничных феодов отделились или же в них постоянно вспыхивали восстания. Реформа церкви не только повсеместно прекратилась, но и ее результаты намеренно пытались аннулировать. Кроме того, королевство снова приобрело большее значение, чем герцогство. Нормандии пришлось дорого заплатить за завоевание Англии. Потеряв своих лучших людей, она теперь сама время от времени становилась жертвой завоевателей. В конце концов, Вильгельм Рыжий, а затем и Генрих, используя английские ресурсы, отобрали герцогство у Роберта. После 1144 г. Нормандией правили анжуйские графы, а в 1204 г. король Иоанн уступил ее Филиппу Августу. В Англии род Вильгельма по мужской линии прекратился на его сыновьях, поэтому нормандская династия продолжилась только через его дочерей.

Тем не менее нормандцы оставили свой след в истории. Археологи продолжают извлекать из земли остатки римских строений, а путешественники до сих пор благодарны римлянам за их дороги, но римская культура быстро исчезла. Что касается викингов, то они изменили несколько географических названий, немного обогатили английский язык, возможно, повлияли на развитие некоторых общественных институтов и, вероятно, улучшили генофонд нации, однако общий их вклад в жизнь королевства следует признать незначительным. Именно Нормандское завоевание решительным образом изменило те принципы, развитие которых происходило со времен заселения Англии германскими племенами в V в. и привело к появлению тех напряженных отношений между германской и романской культурами, которые оказались столь плодотворными для королевства.

Вот как описывает своих соотечественников Уильям Мальмсберийский:

«Как тогда [в 1066 г.], так и сейчас [в 1124–25 гг.] они одеваются так изысканно, что вызывают зависть; за столом они эпикурейцы, но не допускают излишеств. Это народ, который привык к войне и почти не может без нее жить. Они с готовностью нападают на врага, но если сила не помогает, уничтожают его хитростью и подкупом. У себя дома они много строят, при этом тратя мало; они завидуют равным, стремятся превзойти вышестоящих, сами обирают тех, кто ниже, но защищают их от всех остальных. Они преданны своим сеньорам, но из-за малейшей обиды могут нарушить клятву верности. Попав в беду, они обязательно обдумают свое предательство, а за деньги изменят свое решение. С другой стороны, это самая дружелюбная из всех наций: иноземцам они оказывают не меньше почтения, чем соотечественникам; с теми, кого они покорили, они соединяются брачными узами; и, наконец, своим приходом они воскресили в Англии исчезнувшие религиозные традиции. Куда бы вы ни пошли, вы увидите постройки в новом архитектурном стиле: в селах — церкви, а в городах — монастыри. С новым порядком в Англию пришло такое процветание, что любой дворянин посчитал бы свой день прожитым зря, если он не прославил его каким-нибудь блестящим достижением».

Нормандцы на самом деле обладали важнейшими качествами господствующей нации — уверенностью прирожденных правителей и основанной на ней способностью приспосабливаться. Если не считать того, что среди предков Вильгельма были бретонцы, он был почти чистокровным скандинавом, а потомки Рольфа добились очень многого. Будучи наиболее восприимчивой ко всему новому нацией, нормандцы перенимали у своих соседей и даже у более дальних народов, соприкасавшихся с ними, каждую идею, которая казалась им полезной. Будучи деятельными и прагматичными, они отказывались от любого обычая, если он не действовал так, как было нужно. Вот почему они всегда пользовались тем запасом идей, который наилучшим образом отвечал условиям, в которых они оказывались, и этот их арсенал никогда не отличался особой утонченностью или сложностью. Воинам требуются надежное оружие, простые планы и несложная организация их жизни. Нужно также отдать должное умению норманнов управлять: мудрые священнослужители, выдающиеся художники и архитекторы, все иноземные мастера, нанятые ими, учились служить своим покровителям именно так, как те того требовали.

Обладая такими качествами, нормандцы не могли не оставить своего следа в жизни Англии. Они были готовы учиться и учить, при этом давая поистине суровые уроки. Как и большинство завоевателей, имеющих творческие способности, они с готовностью строили. Холмы, на которых возводились нормандские замки, не исчезли до сих пор. И поныне стоит лондонский Тауэр. В архитектуре церквей легче всего распознать именно романский стиль нормандцев. Его простые геометрические формы, оживленные несколько аляповатым орнаментом, его тяжеловесность и грубоватое исполнение, неожиданная высота некоторых алтарных сводов, впечатляют и радуют глаз. В этом стиле нет ничего усложненного, но в то же время он показывает уверенность и подчас дерзость.

Хотя нормандцы довольно поздно пришли в уже обжитую сельскую местность, им все же удалось оставить свой след и здесь. В названиях англосаксонских деревень часто есть имена нормандских феодалов. Неизбежным было то, что влияние нормандцев на общественную жизнь оказалось менее ощутимым. Однако и сегодня можно встретить таких англичан, которые с гордостью заявляют, что их предки «пришли с Завоевателем». Французский остается вторым по распространенности языком в Англии. Детей чаще называют Уильямом, Робертом и Генри, а не Эдгаром, Эдуардом или Гарольдом. Нормандская аристократия надолго стала объектом подражания для нижестоящих слоев населения. Поэтому и английский язык обязан французскому почти так же, как и древнеанглийскому, благодаря чему он обладает наиболее богатым словарем.

Принеся с собой сильные традиции, нормандцы обогатили большинство сфер английской жизни. Мало в какой стране была более многоликая культура, чем в средневековой Англии. Ни в одном государстве не сохранялась столь долго непростая ситуация равновесия между североевропейскими германскими и южноевропейскими романскими традициями. В основном же, несмотря на влияние нормандцев и их французских последователей, Англии удалось сберечь германский характер в общественных порядках и религиозном мироощущении. Англичане чувствуют свое родство с северными народами Европы, но в то же время они почти всегда обращаются к югу в поисках художественного вдохновения, поскольку их притягивают страстность, фривольность, логичность и ясность — вся палитра романской культуры. Вильгельм Завоеватель обладал очень малой долей этого романского своеобразия, а Ланфранк стремился свести его в себе до минимума. Тем не менее Вильгельм, проложив, так сказать, более широкий путь на юг и перекинув мост через Ла-Манш, впустил в Англию те влияния, которые помогли ей войти в новый век — век французской цивилизации.

Нормандское завоевание Англии всегда привлекало большое внимание и вызывало много споров. Приведенная ниже библиография не очень большая, да и тексты выбраны произвольно, поэтому следует сказать, что люди, изучающие этот предмет и желающие лучше ознакомиться с какой-либо его конкретной стороной, должны пользоваться списками более полными, нежели тот, что приведен здесь. Особенно полезными источниками являются справочник У. Боснера «Библиография по англосаксонской и кельтской истории (450–1087 гг.)» (W. Bosner, An Anglo-Saxon and Celtic Bibliography (450–1087)) (1957) и список работ в книге Дэвида К. Дагласа «Вильгельм Завоеватель» (David С. Douglas, William the Conqueror) (1964), с. 3–7, 427–447. Ценный обзор литературы по разным аспектам истории Нормандии представлен в «Обозрении нормандского общества» (Bulletin de la Societé de Normandie), вып. XXXVI–XXXVII (Кан, 1926, 1929). Также следует обратиться к книге «Английские исторические документы» (English Historical Documents), т. II (1953), под ред. Дагласа и Дж. У. Гринуэя.

Главными работами, написанными современниками тех событий, являются следующие: Гильом де Пуатье «Деяния Вильгельма» (William of Poitiers, Gesta Guillelmi), ред. и пер. на французский язык Ремонда Форевиля, «Классические произведения по истории средневековой Франции» (Les classiques de l'histoire de France au moyen age) (Париж, 1952); Гильом Жюмьежский «Деяния герцогов Нормандских» (William of Jumièges, Gesta Normanorum ducum), под ред. Жана Маркса (Руан и Париж, 1914); «Англосаксонская хроника», под ред. Дороти Уайтлок и др. (1961), и тот же текст на латинском языке в книге Флоренция Вустерского «Хроника хроник» (Florence of Worcester, Chronicon ex Chronicis), под ред Б. Торпа, издание Английского исторического общества (1848–49). Отметим также труды двух выдающихся историков следующего поколения: Ордерик Виталий «История церкви в тридцати книгах» (Ordericus Vitalis, Historia Ecclesiastica libri tredecim), под ред. А. Ле-Прево, из Собрания Французского исторического общества (La Collection de la société de l'histoire de France) (Париж, 1838–55) — работа особенно ценная, так как в ней сохранились последние страницы книги Гильома де Пуатье, не дошедшие до нашего времени; и Уильям Мальмсберийский «О деяниях английских королей» (William of Malmesbury, De Gestis regum Anglorum), под ред. У. Стаббса, в серии «Роллз» (Rolls Series, 1887–89). Основные документы представлены в книгах «Сборник законов герцогов Нормандских с 911 по 1066 г.» (Recueil des Actes des Ducs de Normandie de 911 à 1066), под ред. M. Фору, издание Общества антикваров Нормандии (Société des Antiquaires de Normandie) (1961), — по истории Нормандии, а также «Реестры англо-нормандских королей» (Regesta Regum Anglo-Norman-norum), под ред. Г. У. К. Дэвиса (1913) — по истории Англии. Не следует забывать и об иллюстрированном издании «Ковер в Байе» (The Bayeux Tapestry), под ред. сэра Фрэнка Стентона (1957). О ценности некоторых из этих источников говорится в книге Стена Кернера «Битва при Гастингсе, Англия и Европа, 1035–66 гг.» (Sten Körner,The Battle of Hastings, England, and Europe, 1035–1066) (изд-во «Лунд», 1964).

Самое объемное описание жизни Вильгельма Завоевателя содержится в книге Э. А. Фримана «История Нормандского завоевания» (E. A. Freeman, The History of the Norman Conquest) (в 5 томах, 1867–79), однако в наши дни ее почти не читают, и к тому же, если с ней имеет дело не специалист, она может ввести читателя в заблуждение. Более современными являются работы сэра Фрэнка Стентона «Вильгельм Завоеватель и правление нормандцев» (Sir Frank Stenton, William the Conqueror and the Rule of the Normans) (1908) и Дэвида К. Дагласа «Вильгельм Завоеватель» (David С. Douglas, William the Conqueror) (1964).

Следующие работы, полезные для изучения истории в более широком контексте, приведены в порядке выхода в свет: У. Дж. Корбетт и его статья «Развитие герцогства Нормандия и Нормандское завоевание Англии» (W. J. Corbett, The Development of the duchy of Normandy and the Norman Conquest of England') в «Кембриджском журнале по средневековой истории» (The Cambridge Medieval History), V (1929), гл. XV, сэр Фрэнк Стентон «Англосаксонская Англия» (Sir Frank Stenton, Anglo-Saxon England) (1943), Фрэнк Барлоу «Англия как феодальное королевство, 1042–1216 гг.» (Frank Barlow, The Feudal Kingdom of England 1042–1216) (1961) и Г. P. Лойн «Англия в англосаксонский период и Нормандское завоевание» (H. R. Loyn, Anglo-Saxon England and the Norman Conquest) (1962).

Здесь можно перечислить лишь некоторые из самых важных или вышедших сравнительно недавно работ. По-прежнему имеют ценность книги К. Г. Хаскинса «Норманны в европейской истории» (С. Н. Haskins, The Normans in European History) (Нью-Йорк, 1915) и «Норманнские общественные институты» (Norman Institutions) (Гарвард, 1918). По истории графств, соседних Нормандии, см. Ф. Л. Ганшоф «Фландрия под властью первых графов» (F. L. Ganshof, La Flandre sous les premiers comtes) (Брюссель, 1943), Ж. Дон «Отношения между Францией и Нормандией при Генрихе I» (J. Dhont, 'Les Relations entre la France et la Normandie sous Henri I') в журнале «Нормандия» (Normannia), XII (Кан, 1939), A. Флиш «Царствование Филиппа I» (A. Fliehe, Le Règne de Philippe I) (Париж, 1912), Ж. Буссар «Беллемская сеньория в X и XI вв.» (J. Broussard, 'La Seigneurie de Bellême aux X et XI siècle') в «Историческом сборнике… посвященном Л. Альфану» (Melanges d'histoire… dédiés à L. Halphen) (Париж, 1951), P. Латуш «История графства Мэн в X и XI вв.» (R. Latouche, Histoire du comté du Maine pendant le X et le XI siècle) (Париж, 1910), Л. Альфан «Графство Анжу в XI в.» (L. Halphen, Le comté d'Anjou au XI siècle) (Париж, 1906) и A. де ла Бордри «История Бретани» (A. de la Borderie, Histoire de Bretagne) (Ренн, 1896–1914). По исследованиям феодализма см. М. Блок «Феодальное общество» (М. Bloch, La société féodale) (Париж, 1939–40). В области истории конституции традиционные взгляды рушит интересная книга Г. Дж. Ричардсона и Дж. О. Сейлза «Управление в средневековой Англии» (H. G. Richardson and G. О. Sayles, The Governance of Medieval England) (1963). Экономические вопросы освещаются в книге Р. Леннарда «Сельская жизнь в Англии, 1086–1135 гг.» (R. Lennard, Rural England, 1086–1135) (1959). В работе В. Г. Гелбрейта «Создание "Книги Страшного суда"» (V. H. Galbraith, The Making of Domesday Book) (1961) конспективно говорится о том, как составлялся данный документ. Большее внимание его содержанию отводится в книге Р. Уэлдона Финна «Перепись и создание "Книги Страшного суда"» (R. Welldon Finn, The Domesday Inquest and the Making of Domesday Book) (1962). По истории церкви можно обратиться к следующим работам: Г. Бемер «Церковь и государство в Англии и Нормандии в XI и XII вв.» (H. Böhmer, Kirche und Staat in England und in der Normandie im XI. und XII. Jahrhundert) (Лейпциг, 1899), Дэвид Ноулз «Монашество в Англии» (David Knowles, The Monastic Order in England) (1940), З. Н. Брук «Английская церковь и папство со времени завоевания Англии до правления Иоанна» (Z. N. Brooke, The English Church and the Papacy from the Conquest to the Reign of John) (1931), А. Дж. Макдональд «Ланфранк» (A. J. Macdonald, Lanfranc) (1944) и P. У. Сазерн «Ланфранк Бекский и Беренгар Турский» (R. W. Southern, 'Lanfranc of Вес and Berengar of Tours') в «Исследованиях по средневековой истории, представленных Ф. М. Повику» (Studies in Medieval History presented to F. M. Powicke, 1948). Более подробный список можно найти в библиографиях, приведенных в разделе А.