Утро 12 августа 1918 года застало Федора Канунникова в пути. Дорога была недлинной — от временного каземата — погреба при магазине Караваева, — за угол соляного склада, далее по Сыромятному переулку к площади, к зданию городской гимназии. Федор шел, заложив руки за спину и не глядя по сторонам. Он уже выучил этот путь наизусть. Поворачивая за угол бревенчатого купеческого подворья, Федор заранее зажмурился и не стал смотреть вдаль — солнечные блики в этот час слепили насмерть. Огненный пятак висел над самой рекой, и Амур отражал десятки солнц, сплавляющихся воедино и вновь дробящихся на свежей утренней волне. Конвойные глухо заматерились, поздно отворачиваясь и закрывая глаза руками. Федор опустил голову и ухмыльнулся. В других обстоятельствах зайчики были бы последним, что видели глаза простодушных парней с винтовками. Караульные увальни были из прибывшего вчера вечером особого коммунистического полка товарища Рябова. Очень плохо. Таких нельзя ставить в конвой. Сначала бойцы должны изучить маршрут, вплоть до таких мелочей, как блики на воде. Ничего, научатся. Два-три расстрела за побег заключенных, и все разгильдяи станут воплощениями внимания и дисциплины. Слова бесполезны. Крестьяне понимают только страх и силу, силу и страх. Убеждать бессмысленно. Через десять шагов Канунников открыл глаза и подождал конвойных, мигавших слезящимися глазами. Парни хватались друг за друга, винтовки с примкнутыми штыками болтались на плечевых ремнях. Теперь ослепительных волн Амура не было видно — зияющая брешь в ровной бревенчатой улице осталась позади. Совсем недавно на этом пустыре стоял какой-нибудь большой дом — крепкий, под двускатной крышей, за прочным сплошным забором. Интересно, кто жил здесь? Живы ли они теперь? Уехали прочь или приютили соседи? Канунников поморщился. Глупые мысли. Дом стоял на идеальном месте: самая высокая точка в городе, Амур как на ладони, причалы, склады. Самое то для обустройства батареи. Конечно, при обороне досталось именно этому клочку города. Сровняли с землей, точнее не скажешь. Уже поворачивая к гимназии, Канунников чуть не хлопнул себя по лбу. Церковь! Конечно, церковь! Что еще могло стоять на таком холме?! Федор бросил быстрый взгляд по сторонам. Да, церквей в поле зрения не было. Город остался без храма, и, судя по всему, надолго… Да…

Конвойные предъявили нижнему часовому бумагу и подтолкнули замешкавшегося арестанта к крыльцу. Федор поднялся по ступенькам, глухо стуча стоптанными английскими ботинками, подождал, пока верхний часовой откроет дверь, и вошел в прохладное с ночи нутро Приреченской городской гимназии. Конвойные провели его по гулкому коридору до последней классной комнаты и втолкнули в приоткрытую дверь.

— Ну, здравствуй, красноармеец Иванов. — Седой человек с квадратной челюстью выглянул в коридор, плотно прикрыл дверь и крепко пожал руку арестанта. Затем он сел за учительский стол спиной к доске и начал разбирать документы в тоненькой папке. — Переодевайся, времени у нас мало.

Седой наложил на бумаги несколько размашистых резолюций, притиснул пресс-папье.

— Все. Дезертира и перебежчика Иванова Ивана Сергеевича, из крестьян, урожденного в одна тысяча восемьсот девяносто шестом годе в Тверской губернии… Федор Исаевич, а тебе сколько лет? Двадцать семь?

— Двадцать шесть. — Канунников засмеялся. — Я каждый раз считать начинаю, когда спрашивают. Как-то не думаю об этом.

— Ну да. В твои годы об этом думать рано. Ладно… Ивана Сергеевича приговорить к расстрелу. Привести в исполнение незамедлительно. Дознание о пересечении границы прекратить. Особый уполномоченный ВЧК… Что, готов?

— Так точно! — Арестант улыбался, оглаживая непримятую еще форму красного командира. — Готов.

— Держи документы и оружие, Федор Исаевич. Отправляемся литерным, через полтора часа, затем пересядем на бронепоезд. Нас по узкоколейке за сорок минут на дрезине до станции домчат, успеем с запасом.

Седой снова выглянул в коридор и поманил Канунникова рукой. Они вышли через черный ход. У выхода Седой отдал папку часовому. Красноармейцы у решетчатых ворот откозыряли, и Седой в сопровождении расстрелянного дезертира широким размеренным шагом отправился по извилистой дорожке вниз, к подножию крутого холма. Там виднелась полосатая лента узкоколейки, берущей начало почти от темных прямоугольных складов у причала. Ржавая двойная линия некоторое время ползла одним курсом с берегом, потом резко брала влево и огибала город, спускавшийся уступами в распадок навстречу буйной тайге. Возле крошечной дрезины суетились черненькие фигурки.

— Смотри, Федор, нас ждут. — Седой ловко подтормаживал каблуками на песчаной дорожке, стараясь не разгоняться до неуправляемого бега. — Теперь непременно успеем. А в поезде все обсудим. До Москвы путь длинный. Соскучился по Белокаменной? Поберегись! — Седой с легкостью перемахнул вылезший из дорожки узловатый корень. Речной и таежный воздух смешивались слоями и пьянили. Бежать вниз было легко и приятно, и жизнь представлялась волшебным даром, бесконечным и щедрым.

Дробный перестук колес сплетался в ритмические узоры, меняющиеся от подъема к спуску. Синеватая тайга за окном располагала к дреме. Стаканы в подстаканниках незаметно сблизились и назойливо задребезжали друг о друга ложечками. Седой поморщился и подвинул свой стакан к себе.

Канунников курил, пуская дым по стене в сторону окна. Ароматную сизую струйку вытягивало сквозняком наружу.

— Обстановка изменилась очень резко. Если бы ты, Федор, задержался с возвращением еще на неделю, то в Приреченске застал бы уже японцев. С ними было бы сложнее договориться, Федор Исаевич. Пока ты бродил по пескам, пленные чехословаки подняли восстание, местное казачество поддержало, а японцы тотчас пошли на интервенцию. Дни Амурской республики сочтены. Чтобы тебя встретить, пришлось отпрашиваться у Ульянова. Мол, обстановка требует контроля специалистов в военном деле. Придумал себе занятие: Амурский гарнизон инспектировать на предмет боеготовности. Мандат от ВЧК, бронированный вагон. Зампред, как-никак.

— Да видел я эту боеготовность, — обветренное лицо Канунникова передернула брезгливая гримаса. — Юнкера-первогодки разогнали бы всю эту шайку деревянными сабельками.

— Это да, — Седой задумчиво глядел через мутноватое стекло на убегающую назад тайгу. — И разгонят. Колчак разгонит. Я так и доложу Ульянову. Есть факты, и никакая идеология их не опрокинет. Челябинск и Новониколаевск давно в руках повстанцев. Если наш бронепоезд не прорвется, придется нам с тобой, Федор Исаевич, бросить наш вагон и добираться, как Бог даст. Разбудили зверя, да… Ну что, давай ближе к делу?

Федор несколькими глотками допил чай и откинулся на спинку дивана.

— Я строго придерживался намеченного нами маршрута. Мы сделали крюк по степи, вышли к пустыне Гоби восточнее Хух-Хото и пересекли Внутреннюю Монголию. Всякий раз, когда я поворачивал к центру пустыни, сопротивление нашему продвижению возрастало. Начинались песчаные бури, перепады давления валили с ног проводников и вьючных животных. Мне иногда казалось, что песчаные сопки начинали двигаться нам навстречу!

Канунников взял карту, тетрадь и начал выписывать в столбик координаты.

— Я действовал в точном соответствии с секретным отчетом Маннергейма Генеральному штабу — не с тем, официально опубликованным, с Памиром, далай-ламой, горными племенами и этнографией, а настоящим. Здесь, здесь и вот тут я полностью повторил его попытки. Только теперь я представляю всю мощь сопротивления, которое испытал Маннергейм двенадцать лет назад. Нет-нет, его старания дали результат, и это выражается в полном и абсолютном отсутствии результата! Его вытесняли с намеченного маршрута такие силы, что даже железная воля барона была бессильна. Как вы и предполагали, дополнительные попытки дали нам дополнительные азимуты. — Федор понизил голос и сделал длинную паузу, во время которой Седому даже показалось, что разведчик уснул, мечтательно прикрыв глаза, но Федор открыл глаза и обвел на карте кружок. — Получается, что объект находится вот здесь, во Внутренней Монголии. Попытки двигаться к объекту с севера дали неожиданный результат: добраться до него относительно легко можно только со стороны Амура.

Седой весело посмотрел на Канунникова, а затем опять мечтательно уставился в окно.

— Знаешь, Федор, твоим словам есть весьма неожиданное подтверждение. В манускриптах, где есть хотя бы отрывочные сведения о подобных объектах, обязательно встречаются «песок», «вода» и «страж». На Востоке иероглиф «страж» сочетается с иероглифом «чудовище» или «дракон». Амур, он же — Хэйлунцзян, в переводе с китайского — «река черного дракона», все выстраивается одно к одному. Перейди воду, минуй дракона, и шагай в пески.

Федор все утро работал с документами в закрытом хранилище. Разрозненные факты и догадки сложились в стройную теорию, прекрасно подтверждаемую результатами командировки в Гоби. Оставалось оформить все в виде доклада — коротко, емко и значимо, — и сдать в архив разведуправления Генштаба.

После обеда на пороге кабинета Канунникова возник вестовой. Зампред ВЧК по особым операциям Арсен Михайлович Серапионов вызывал Федора на Волхонку к шестнадцати ноль-ноль.

В приемной Серапионова Федора знали и ждали.

Красноармеец убрал от дверного проема винтовку с варварским штыком и радостно улыбнулся.

— Здравствуй, Федор Исаевич, — зампред пожал Канунникову руку и указал на кожаное кресло. — Закуривай, товарищ господин!

Серапионов двинул по полированному столику лаковую коробку, набитую сухими ароматными папиросами. Канунников закурил, с удовольствием глотая дым.

— Хорош табак. Турецкий?

Арсен Михайлович механически кивнул, постукивая бумажной гильзой по столу. Из папиросы просыпались табачные крошки, и зампред аккуратно смел их в ладонь и стряхнул в пепельницу.

— Федор Исаевич, мы с тобой не первый год знакомы, и повоевать вместе довелось, и на балах отличиться. Давай без предисловий.

— Что за вопрос, Арсен Михайлович! Конечно, без предисловий!

— Так вот, у меня было время обдумать все, о чем мы с тобой говорили по пути в Москву. Я прошу тебя упомянуть в докладе только факты. Цифры, азимуты, градусы. Выводы оставь при себе. Ну и про Хейлунцзян, конечно, тоже. А я тебе обещаю: когда настанет пора, мы вместе туда наведаемся. Устроим совместную экспедицию. Хорошо?

— О чем речь, Арсен Михайлович! — Федор привык доверять своему генералу и лишних вопросов не задавал.

Седой встал из-за стола и проводил Федора к выходу из особняка. Канунников пересек тенистый внутренний дворик и вышел в августовское пекло. Воздух дрожал над горячей мостовой. Федор сел в служебный «Виллис».

— В штаб, и давай с ветерком, уж больно жарко.

— И то! — обрадовался водитель. — Я думал, сомлею от жары, товарищ красный командир!

Товарищ красный командир откинулся на сиденье. Товарищ красный командир сейчас не отказался бы искупаться в чистом пруду своего бывшего имения. А еще ему было бы очень интересно когда-нибудь узнать, как самый молодой и многообещающий генерал Русской Императорской армии занял один из ключевых постов в большевистской машине подавления. Новая власть зоологически ненавидела военспецов из «бывших», равно как и всех «бывших» вообще, и это не было секретом. В этих условиях Серапионов умудрился стать куратором разведывательного управления Генерального штаба по линии ВЧК, а также вернуть своего бывшего адъютанта Канунникова на службу в упомянутое разведывательное управление. Федора приняли в Генштаб по рекомендации генерала Серапионова примерно за год до октябрьского переворота. Он же, уже зампред ВЧК Серапионов, вернул туда Федора минувшей зимой. Когда Канунников думал об этом, ему хотелось ущипнуть себя, но это было бы слишком легкомысленно для армейского разведчика. Вот и теперь он удержался. Автомобиль остановился. Канунников поднялся по гранитным ступеням и нырнул в благостную прохладу здания. После Гоби он относился к жаре с большим предубеждением, хотя с легкостью переносил и зной, и лютую стужу.

Канунников отпустил машину и пошел пешком. Хорошее место выбрал Арсен. Тихое, а все рядом. Сколько лет он уже обитает здесь? Трудно вспомнить. Да и к чему?

Двухэтажный особняк на Волхонке тонул в тени. Колыхание реки в сонном русле распространяло волны сырого воздуха. Федор несколько раз с удовольствием втянул носом тонкий аромат лип и жасмина и свернул за угол, к черному ходу. Все так же, как и год назад, как десять, как двадцать. Люди меняются, стареют и умирают, а природа упряма в своем постоянстве. Колесо катится и катится; день да ночь, ночь да день мелькают себе спицами. Человек думает, что это колесо вращается вокруг него… Он прав, конечно. Пока жив.

Незнакомый охранник взглянул на удостоверение, ощупал Федора быстрым взглядом и открыл дверь во всю ширину. Все-таки Серапионов молодец. Истинный философ, настоящий разведчик. Красные князьки даже гораздо меньшего масштаба стремились окружить себя личной гвардией — кто лезгинами, кто казаками, кто бывшими однополчанами. Арсен спокойно терпел любую охрану, пользовался дежурной машиной, заказывал обеды из столовой наркомата — словом, был свободен, показывая своим поведением, что скрывать ему нечего. Впрочем, внутренняя свобода генерала простиралась так далеко, что он и не показывал ничего — просто жил и работал почти 24 часа в сутки.

— Садись, Федор Исаевич. — Серапионов увлеченно грел на спиртовке бронзовый чайничек и готовил к чаепитию маленькие чашечки. — Любишь «жемчуг дракона»? Сейчас заварю.

Канунников с удовольствием глядел на алхимический процесс. Мощные руки Арсена Михайловича легко управлялись с тончайшим фарфором и бронзовой утварью. Через пять минут чашки были ополоснуты кипятком и перевернуты для сохранения тепла, а в заварном чайнике на дне распаривались зеленые шарики благородного чая, свернутые и высушенные в форме жемчужин.

— Теперь или никогда! — Серапионов быстро наполнил крохотные чашки и протянул одну из них Канунникову. Тот принял чашечку с полупоклоном, пригубил и откинулся в кресле. Момент блаженства, торжество простой истины: хо-ро-шо!

Золотистый напиток приятно щекотал небо и гортань. Федор протянул Серапионову свою невесомую, почти бумажную чашечку, и руководитель сверхсекретного отдела наполнил ее снова.

— Хорошо как! После третьей чашки перейдем к делу, не возражаешь?

Федор был совершенно согласен, и чай продолжили пить в блаженном молчании.

— Федор Исаевич, обстановка такова. На днях Молотов встретился с послом Шуленбургом. Гитлер долго раздумывал, принял решение и теперь нажимает на все рычаги. Все кончится соглашением, но это ближе к осени. Сейчас в центре внимания — Халхин-Гол. Нам удалось внушить там, — Седой показал большим пальцем за спину, в южную стену, в сторону Кремля, — что решительная победа над японцами гарантирует нас от удара в спину, когда будет война с Гитлером. Это должно сделать позиции СССР и более прочными при выработке договора с Германией. Во всяком случае, теперь монголы не удивляются грузовикам с русскими солдатами. Нам повезло, что японцы не особенно церемонятся с местными, так что симпатии местного населения на нашей стороне. Мы долго ждали, Федор. Двадцать один год, если не ошибаюсь. Хороший план зреет долго. Теперь все сложилось один к одному. Добро на самом верху получено, эшелон зарезервирован. Готовь предложения.

— Предложения готовы, товарищ комиссар государственной безопасности первого ранга.

— Нет уж, прекрати язык ломать, Федор Исаевич. — Арсен усмехнулся. — Пусть пролетарии язык упражняют, им полезно. Называй меня по старинке, генералом. Если Сталин меня называет только так, то о чем нам с тобой беспокоиться?

Серапионов подошел к занавешенной карте и отодвинул плотные шторы. Канунников с удовольствием взял в руки указку красного дерева.

— От Улан-Удэ пойдем по обычному маршруту, в составе войсковых частей, а в сторону Гоби свернем после Бурун-Урта. Проводников возьмем из местных, вот здесь. Легенда для стрелков и рабочих — разведка водяных пластов для нужд армии.

— Федор Исаевич, время не ждет. Конфликт в самом разгаре, и, стало быть, гореть ему недолго.

— Группа готова выехать хоть завтра.

— Ну, завтра — это слишком. Нам ошибаться нельзя. Даю на сборы три дня. Видеться будем каждый день — до отъезда многое придется уточнять и согласовывать.

Седой проводил Канунникова до выхода, пожал руку и вернулся в кабинет.

Пыль, пыль, проклятая и вездесущая пыль. В августе на Калужском шоссе — пыль? В песчаном карьере под Липецком — пыль? Нет! Пыль — это пересохшая монгольская степь, это сопки, постепенно облезающие и теряющие растительность по пути к югу. Пыль набивается повсюду, пропитывает одежду, втирается в мельчайшие поры краски на автомобиле, пыль висит в воздухе и скрипит на зубах, пыль стекает коричневатой струйкой по лбу, смешавшись с потом. Жалкие кустики пересохшей приземистой травы — и те пылят, если на них наступить сапогом или наехать рыжей покрышкой.

За штурвалом быстрого и верткого истребителя «накадзима» Хатео Мори чувствовал себя головой ястреба. Пилот императорских воздушных сил в свои восемнадцать лет был признанным асом — не то что сосунки из нового набора. Хатео мог позволить себе хоть каждый день летать на новом истребителе: аппараты поставляли в избытке, а летные школы не восполняли потери. Хатео Мори был ветераном, и именно ему было вменено в обязанность обкатывать новые машины. Район вдали от Номонгана — южнее и ближе к безжизненной пустыне — был свободен от русских, наводнивших небо над Маньчжоу-го. Если в мае Хатео творил в небе над Халхой все, что хотел, то уже в июле он с товарищами предпочитал совершать боевые вылеты по утрам, когда солнце ослепляло русских и позволяло использовать преимущество внезапности. Подкрепление, прибывшее к русским, не только не уступало погибшим, но даже превосходило выучкой, дерзостью и особой слетанностью звеньев, и японским асам приходилось тяжело — даже таким опытным, как сержант Мори. Приходилось выгадывать на всем — на погоде, солнце, облачности, линии сопок никчемного клочка земли вдоль Халхи.

После обеда сержант обкатывал пару-тройку новеньких «мицубиши» или «накадзима» вдали от линии фронта и трассы, по которой русские подвозили припасы и пополнение. Там могли без страха летать только желторотые юнцы. Герои и глупцы.

Хатео с удовольствием пронесся над тихим озером Буй-Hyp, направляя машину к юго-западу. Здесь можно было без помех проверить двигатель в пике и на виражах, а затем отыскать стадо овец и проверить пулеметы. Сержант испытывал огромную гордость, когда слышал, как новички хвастают: «Мою машину испытывал сам командир Мори!», и испытывал аппараты тщательно. Русские в этот район не летали — слишком дорого им обходился каждый грамм топлива, каждый выстрел. Именно поэтому они прикрывали свои тылы так жестко и решительно, что спикировать на автомобильный тракт было редкой удачей. Еще более невиданной удачей было вернуться после такого пике. Сержант Мори уважал штурмовиков и сочувствовал им — они несли противнику страшные разрушения, но были совершенно неспособны защитить себя.

«Накадзима» пикировал превосходно. Двигатель работал мощно и не захлебывался, и сержант уверенно потянул штурвал на себя. «Накадзима» взревел и перемахнул зеленую сопку. Легкость и изящество! Никакой брони, ничего лишнего — только крылатая мощь и смертоносные пулеметы!

Хатео вздрогнул от радости: стоит подумать — и сразу вот он, пыльный хвост у горизонта. Юго-запад, там еще бродят пастухи. Пыль поднялась высоко — неужели табун? Сержант Мори откинул с гашеток колпачки предохранителей и добавил газу. Последнюю сопку он буквально «облизал», едва не задев вершину брюхом фюзеляжа, и даже открыл рот от изумления. В конце пологого склона двигался караван. Хатео увидел три военных грузовика, крытых брезентом, и несколько повозок. Караван сопровождали несколько всадников на коротконогих монгольских лошадях. Часть всадников была одета в монгольскую одежду, часть — в форму рядовых красноармейцев. Хатео скривил губы — все те же повадки! За все время кампании он еще не видел ни одного красного командира. Все рядовые. Позор. Взять хоть этого, коренастого. Одна выправка чего стоит — не меньше капитана! Заложив крутой вираж, Хатео развернулся буквально вокруг левого крыла — еще мальчишкой он так разворачивал свой велосипед, и этот крутой вираж должен был испугать капитана-зазнайку в форме рядового, да и всех остальных. Зайдя для устрашения навстречу колонне, Хатео снизился так, что воздушной волной сбил фуражку с головы переодетого капитана. Когда «накадзима» с блеском прошел очередной лихой разворот с набором высоты, Хатео увидел, что седой капитан без фуражки скачет прочь от каравана вместе с двумя такими же трусами. Пора ставить точку в охоте, заодно и пристрелять пулеметы. Хатео сбросил газ и спокойно скользнул вслед за всадниками. Пули взметнули пыль под копытами лошади седого. Капитан упал спиной на круп лошади, всплеснув руками, но в следующий миг в его руках оказался карабин. Хатео увидел вспышку, и тотчас что-то ткнуло его в горло, как будто твердым пальцем, слева, под подбородок. Стекло кокпита с этой же стороны стало алым. Сержант Мори схватил себя рукой за шею, затем отнял руку и начал вытирать стекло рукавом, и не было на свете ничего важнее этого алого стекла. Рукав окатывало кровавой волной, еще и еще, с каждым разом слабее. В глазах потемнело, а ноги и руки отказывались подчиняться. Хатео было невыносимо страшно. Штурвал! Где штурвал? Из последних сил сержант дернул ручку фонаря и почувствовал, как тугой воздух ударил его по лицу. В уши ворвался страшный вой двигателя. Неужели мой «накадзима» может так кричать? Так выла соседская собака Миката, потерявшая щенка. Не может быть…

Самолет с ревом начал набирать высоту. Всадники остановились, а генерал Серапионов уже сидел в седле прямо, будто вылитый из металла заодно с рыжим монгольским коньком, и смотрел из-под руки вслед уносящемуся вперед и вверх самолету с красными кругами на крыльях. Канунников развернул коня и выбросил вверх руку. Караван остановился. Водитель первой машины уже бежал к генералу с фуражкой в руке.

— Нет. Такую свечу вытянуть невозможно, — пробормотал Арсен Михайлович. — Какого черта он делает?

В ответ на эти слова двигатель в небе смолк. Тяжелый нос самолета резко клюнул вниз, и аппарат скользнул по широкой дуге, ввинчиваясь в горячий дрожащий воздух. Двигатель заработал снова, и самолет начал завывать, разгоняясь перед встречей с землей. От удара в косой склон сопки нос «накадзимы» вошел в фунт почти до кокпита, правое крыло обломилось, а тело пилота вылетело через открытый фонарь тряпичной куклой и нелепо сложилось на пригорке. Раздался глухой взрыв, и адское багровое пламя с черной чадной окантовкой поглотило самолет императорских воздушных сил.

— Все в порядке? — Канунников подскочил к Серапионову, заглядывая генералу в лицо.

— В полном, Федор Исаевич, — буднично отозвался тот. Его серые глаза придирчиво осматривали фуражку, поданную водителем. — Дорж! Товарищ Дорж!

Третий всадник едва заметно тронул поводья, его серая кобыла переместилась, переступая как-то боком, и застыла перед Серапионовым.

— Я, товарищ командир.

— Да я вижу, что ты. Самолет горит три минуты, не более. В нем уже взорвалось все, что могло. Отправляйся и посмотри, что с пилотом.

— Есть! — Третий всадник был с виду монгол, только бледный, совсем без загара, но по-русски говорил с вызывающей оторопь чистотой. — А если жив, товарищ командир?

— Если жив? — изумился Серапионов. — Если жив! У нас не лазарет, голубчик.

Дорж дернул повод, и серая кобыла с места взяла в галоп.

— Потрясающий наездник!

— Да вы тоже, Арсен Михайлович! Чудеса вольтижировки! — Канунников в изумлении глядел на генерала. — Прямо сын степей, куда там нашему Доржу!

— Это ты напрасно! Между прочим, это он меня научил этому монгольскому трюку. Я у него целый курс на ипподроме прошел, пока ты в Испании прохлаждался. А с этим вот, — Седой, смеясь, похлопал ладонью по карабину, — с этим у меня с юности самые доверительные отношения, сам знаешь. Скомандуй привал. Хватит на сегодня.

Отправив двоих красноармейцев на разведку, Серапионов с Канунниковым ждали возвращения Доржа. От самолета донесся сухой щелчок выстрела, и переводчик пустился в обратный путь. Его лошадь приседала на круп, спускаясь с кручи, а опытный наездник легонько направлял ее на самый безопасный путь.

— Какой живучий японец, — меланхолично вымолвил Арсен. — Жуков говорит, с ними трудно.

— Почему? — Лошади Канунникова надоело стоять на месте, и он дергал поводья то влево, то вправо.

— Они не сдаются.

Разведчики вернулись одновременно с Доржем. Оказалось, что за сопкой впереди — райская зеленая долина с озерцом и небольшой рощей.

— Что же, остановимся у озера. Перед великой сушью неплохо пропитаться водицей. Федор Исаевич, командуй. — Генерал тронул поводья и отправился вперед.

Озерцо Най-Нур было последним оазисом, последним чудом перед царством раскаленного песка. На мелкой штабной карте оно было обозначено синей точкой. Проводники из местных хорошо знали это озеро, но почему-то утверждали, что найти Най-Нур дано не каждому. Дорж затруднился с переводом напрямую на русский и сначала про себя переложил услышанное на китайский, некоторое время подумал, позадавал вопросы проводникам и лишь затем, высоко подняв редкие тонкие брови, рассказал спутникам короткую легенду.

Красавица невеста Най бежала от хана, пожелавшего жениться на ней, в день свадьбы. Хан был известен своей жестокостью и вспыльчивым нравом, и Най не желала стать его супругой. Хан погнался за нею лично — во главе отряда лучших наездников. У края великой пустыни красавица, видя, что ее неумолимо настигают, достала из седельной сумки голубой платок с зеленой каймой, и бросила за спину. Когда платок коснулся земли, тотчас возникло чудесное озеро с прохладной чистой водой, зеленым пастбищем вокруг и тенистой рощей у самого берега. Отряд хана остановился: усталые кони принялись пить и не подчинялись наездникам. Хан в гневе зарубил своих слуг и бросился в погоню за ускользающей невестой. Красавица увидела, что бежать от жениха не удается, и направила верного коня в самое сердце редких в этих местах зыбучих песков. Пески сомкнулись над головой дерзкой беглянки. Хан, разгоряченный погоней, не отступил, и бросился вслед за строптивой невестой. Пески навеки поглотили и хана, и всадницу, но не дали им упокоения, а лишь бессмертие. С тех давних пор в пустыне появилась блуждающая сопка — это обезумевший хан гонится за своей упрямой невестой, и не знают они отдыха ни днем, ни ночью. Если же путники встретят блуждающую сопку, то эта сопка начинает кружить вокруг них, и нельзя ее обогнать на самом быстром скакуне, нельзя свернуть — сопка все равно преграждает путь, окружает путников и забирает в подземный мир. Слуги жестокого хана, отважные и преданные воины, превратились в белых журавлей, и с тех пор живут на озере Най-Нур, покидая его только на зиму.

— Что-то мне это напоминает. — Серапионов задумчиво смотрел на тихую воду озера.

— Озеро как озеро. — Канунников с удовольствием оглядывался, лежа на упругой травке. Бойцы радостно купались, смывая с себя грязь недельного перехода. Монголы уселись неподалеку и что-то весело обсуждали — то и дело доносился сдержанный смех.

— Да нет, я не про озеро. История с платком невесты что-то напоминает. — Арсен потер седой висок.

— А, это Василиса Прекрасная… Или Премудрая? Не помню, — засмеялся Канунников. — Разные няньки по-разному сказки сказывали.

— Точно! Рукавом махнула — озеро, другим — гуси-лебеди по озеру плывут! Знаешь, что приходит в голову?

— Да, Арсен Михайлович.

— И что же?

— Что такие же объекты есть и у нас.

— Могила Дракона гораздо южнее. Там ничего интересного — ископаемые останки ящеров, обломки костей. Нам нужен, — Канунников вытащил из планшета свою карту, — вот этот кусочек пустыни. Отсюда — день верхом. Караван с поклажей дойдет за два.

Дорж улыбнулся краешком губ: он всегда так улыбался, когда внимательно слушал и запоминал.

— Автомобили оставим здесь. При автомобилях останутся водители и взвод стрелков с зенитным пулеметом — этого хватит. С собой возьмем лошадей с водой, провиантом, радиостанцией и приборами.

Серапионов знал план давным-давно в мельчайших подробностях, но тоже не пропускал ни единого слова.

— Я убежден, что цель, к которой стремился барон Маннергейм, именно здесь. Скорее всего, он что-то сумел понять еще во время Русско-японской войны. Он воевал именно здесь, в Маньчжурии. — Дорж в изумлении поднял брови и посмотрел на генерала. Генерал подмигнул Канунникову, призывая того продолжать. — Через несколько лет барон пытался проникнуть сюда через Памир, уже с экспедицией, под видом этнографической миссии, но встретил при движении к сердцу пустыни такой отпор, что даже его железная воля была вынуждена уступить. Более того, я слышал версию, что именно отчаянное и жестокое невезение, постигшее экспедицию барона, привело к тому, что после революции он прекратил службу в российской армии, храня верность убитому государю, и отправился в Финляндию, где занялся государственной деятельностью. Похоже, именно здесь он навсегда простился с мечтой о секретах монгольской пустыни.

— Позвольте, — раскосые глаза Доржа расширились до предела, — так это тот самый маршал Маннергейм?

Серапионов рассмеялся, запрокинув голову:

— Мой милый Дорж, если бы ты не был так поглощен Востоком, то хотя бы изредка вспоминал о Западе. Карл Маннергейм покинул Россию в чине генерал-лейтенанта, не желая больше служить стране без государя. Убежден, что маршал до сих пор хранит портрет Николая Романова.

Близился час вечерней прохлады, и Канунников выстроил отряд, чтобы в последний раз перед выходом проверить готовность. Генерал сделал необходимые распоряжения остающимся бойцам и занял свое место в караване.

— Отряд! В колонну по одному, дистанция один корпус, марш!

Дорж перевел команду проводникам, и караван медленно отправился вслед за Канунниковым в сторону остывающей пустыни. Три десятка всадников вытянулись в линию. Свободные от наездников лошади были навьючены, и их вели в поводу в середине колонны. Арьергард и авангард группы состоял из лучших стрелков; руки их были заняты только оружием, а глаза блуждали по сторонам, выискивая цель.

К закату отряд продвинулся прилично. Пока солнце еще давало рассеянный свет из-за гряды холмов, устроили привал. Лошадей расседлали и стреножили, поручив заботам проводников. Арсен Михайлович вызвал командира разведчиков лейтенанта Кухарского, пятерых стрелков и отправился с ними на вершину соседней сопки. Батареи радиостанции были тяжелы, как и положено мощным батареям, но генерал не позволил стрелкам прикасаться к оборудованию. Их дело — охранять. Всю дорогу к вершине Серапионов шел впереди, легко неся на плече зеленый ящик. Костя Кухарский шел следом за генералом. Его совершенно не раздражал песок, оползающий под ногами и делающий шаги вверх эффективными только на треть. Физические нагрузки доставляли Косте удовольствие. Помимо острой памяти, необходимой разведчику, он обладал великолепной спортивной подготовкой, никогда не упуская случая проверить ее в деле.

Стрелки расположились вокруг вершины сопки, приняв каждый по сектору для наблюдения. Генерал взял на себя шестой сектор, удобно расположившись со своим карабином. Тем временем Кухарский подключил аппаратуру и поднял к ночному небу металлическую антенну на легком бамбуковом шеете. Шорохи в наушниках стали громче.

— Первый, я — Вершина, я — Вершина. Прием.

— Я — Первый, слышу Вершину хорошо, только вот совсем не вижу. — Голос Канунникова звучал ясно. — Приступайте к выполнению задачи.

Федор остался в лагере с маленькой пехотной радиостанцией. «Командир экспедиции должен находиться при основных силах», — отрезал генерал, и Канунников был вынужден отказаться от подъема. Вместе с ним остался и Дорж, но лишь на время обустройства лагеря. Тщательно переведя монголам распоряжения Канунникова и убедившись, что все друг друга поняли, он отправился к вершине темной сопки широким легким шагом, и подоспел как раз к концу первого сеанса связи.

На очереди был лагерь у озера. Лейтенант Кухарский вращал верньеры, слегка подсвеченные особой краской, до тех пор, пока тонкий золотистый волосок на шкале не добрался до нужной частоты. В чашках наушников зазвучали тихие слова радиста:

— Я — Вода. Прием. Я — Вода. Прием…

— Вода, я Вершина! — отозвался Кухарский, щелкнув тумблером микрофона. — Доложите обстановку. Прием!

— Вершина, я — Вода! Все спокойно. Происшествий нет. Заболевших нет. Прием.

— Говорит Вершина. Следующий сеанс связи по расписанию. Отбой!

— Есть отбой! — голос радиста оборвался щелчком выключателя.

Кухарский снял наушники.

— Все готово, товарищ генерал! У озера все спокойно.

— Вот частоты, Константин. — Седой подал Кухарскому листок. — Нужно, чтобы Дорж внимательно прослушал эфир.

Кухарский подключил еще пару наушников и протянул их Доржу. Затем развернул молочно белевший в темноте листок и направил на него свет фонарика. Пробежав глазами несколько рядов цифр, Константин поднял брови и весело присвистнул. В таких диапазонах он не работал никогда.

— Давай, пересмешник, приступай, — хохотнул Арсен Михайлович, извлекая из заплечного мешка теплую куртку с каракулевым воротником. В пустыне стало неимоверно холодно. Бледный серп месяца и звезды уже казались не игривыми и сказочными, а злыми и холодными — от легкого ветра наворачивались слезы.

Лейтенант Костя защелкал переключателями и выбрал нужный диапазон. От холода пальцы теряли чувствительность, и вращать верньер с правильной скоростью было трудно. В трех диапазонах из десяти не было ни звука, и Кухарский несколько раз трогал провод от наушников, чтобы убедиться в наличии контакта. При прослушивании остальных частот тишина в наушниках изредка сменялась улюлюканьем или свистом, затем снова закладывала уши плотной ватой. В середине шестого диапазона Дорж схватил Кухарского за рукав. Кухарский замер, затем осторожно двинул верньер на полградуса назад. Дорж поднял палец вверх и обратился в слух. Кухарский недоумевал — в ушах насвистывало и трещало. Лейтенант уловил какой-то горловой звук, рычащий и переливающийся, как если бы кто-то полоскал горло. Звук отодвигал на второй план треск и шорохи. Теперь Костя вспомнил, где слышал примерно такие же переливы: из ларингофона, прижатого к горлу, когда радиостанция находилась в зоне неустойчивого сигнала. Да, и еще — монголы издавали подобный горловой звук в некоторых своих песнях. Кухарский попытался вслушаться, но не смог выделить ни одного слова. Вдруг прерывистый голос пропел: «Най-Нур». В наушниках это прозвучало «Дай-Дур», но Костя ни на секунду не усомнился в том, что речь шла именно об озере. Дорж почувствовал волнение Кухарского и предостерегающе сжал его руку, призывая к молчанию. Через две минуты металлический речитатив оборвался на самом нелепом месте, и воцарилась тишина. Не успел Кухарский протянуть руку к колесику настройки, как горловые звуки возобновились. Дорж слушал внимательно, кивал в такт чему-то, причем Константин не мог уловить никакого ритма, как ни вслушивался.

— Можно собираться, — заявил Дорж.

— Слушай команду, — вполголоса рыкнул Седой и мигнул фонариком в сторону лагеря. В ответ внизу затеплились три огонька. — Спускаемся в лагерь. Ориентир — три огня. Костя, где мой груз?

Внизу генерал проверил посты и пригласил в штабную юрту Доржа, Канунникова и Кухарского. Дневальные принесли ужин — кумыс, воду и прессованный сыр хурутх. В юрте было уютно.

— Конечно, армейские палатки хороши, но юрты более приспособлены для местных условий. Правильное решение, Федор Исаевич. Прошу подкрепиться. — Генерал первым приступил к трапезе.

Ели молча и быстро. За время перехода все привыкли к вкусу местной пищи и признали, что она прекрасно утоляет голод и восстанавливает силы. Сыр ху-рутх растворяли в воде, каждый — по своему вкусу. После быстрого ужина генерал предложил переводчику рассказать об услышанном. Дорж собрался с мыслями и начал:

— Передача велась на смеси древнего языка с китайскими и монгольскими словами. Этого языка я не знаю — о нем спорят, пытаясь хотя бы приблизительно восстановить его звучание. Это — горловое наречие давно исчезнувшего горного народа. Трижды было произнесено монгольское слово «сабдык» — хозяин долины. Это дух, похожий на человека, но почему-то он упомянут в сочетании с китайским «подземный табун». Сабдык в пути, повторил голос, а также несколько раз говорил «Най-Нур».

— Вы что-нибудь понимаете? — Седой обвел глазами собеседников. — Я — понимаю, но не вполне. Есть много вопросов. Зато Федор Исаевич обладает на этот счет довольно стройной теорией. До того, как мы прослушали эфир на определенных частотах, обсуждать эту теорию было бессмысленно. Сейчас товарищ Канунников доложит вам об истинной цели нашей экспедиции. Прошу всех придвинуться ближе, говорить исключительно тихо и слушать предельно внимательно.

— Как вы знаете, официально мы ищем воду. Во всяком случае, в степи мы даже оставили несколько скважин, — начал Канунников. — Настоящей целью нашего путешествия является поиск перехода в иные миры. Не в мир иной — это как раз проще простого, а именно в иные миры. Доказательств существования иных миров приводить не нужно. Все разведки мира работают в этом направлении. Влияние агентов из иных миров отмечено на Земле давным-давно. Очевидно, что если они обладают возможностями перемещаться в наш мир и жить среди людей, как рыбы в воде, это означает их неоспоримое могущество. С другой стороны, они не порабощают наш мир и не подчиняют его своим правилам. Это значит, что либо у них недостаточно сил, либо это им не нужно. Однако страна, которая сможет найти путь в иные миры, может надеяться на то, что получит новые знания и возможности, и это принципиально важно при нынешнем раскладе сил. Один из способов отыскать переход — анализ старинных легенд, сказок, летописей. Люди с древних времен замечали необычное, противоречащее привычному укладу, но приписывали это богам. Нам с вами безразлично, как все это объясняли. Важны обстоятельства чудес и приметы мест. Кроме того, применив научный подход к анализу легенд, ученые сделали еще более интересный вывод — неживая материя может мыслить и хранить информацию. Мы с детства помним истории об обращении людей в камень, скалу, дерево. Это — иносказательное описание разумных структур в составе неодушевленного вещества. Далее. Для хранения информации нужен язык — средство обработки, хранения и передачи. Кто-нибудь задумывался о том, почему у людей, живущих здесь, — такой язык, а у народа в трех сотнях километров — другой? Это объясняется тем, что люди, издревле привязанные к конкретной местности, впитывают ее язык и перелагают на возможности человеческого речевого аппарата. Так появлялись человеческие языки. Человек не в состоянии слышать речь территории — он ее чувствует. Именно поэтому формирование первых человеческих языков происходило очень долго — тысячелетиями. Потом человеческие языки начали дробиться, перемещаться и смешиваться друг с другом, ведя почти самостоятельную жизнь. Люди быстро живут, быстро старятся и умирают. Горы и равнины живут несравнимо дольше и медленнее — тысячелетиями и миллионами лет. Язык земли меняется медленно и незаметно, но впитывает новые слова и понятия от людей. Это уже другой, более сложный вопрос. Обратное влияние человеческой речи на структуру языка территории следует обсуждать отдельно.

Серапионов с удовольствием смотрел на лица Доржа и Кухарского, освещаемые огнем керосиновых ламп. Дорж, знаток многих десятков восточных и не менее десятка западных языков, удивлялся услышанному, но быстро соглашался, легко отыскивая в своей памяти подтверждения рассказу Федора. Кухарский был потрясен. Казалось, он не верил, что все говорится всерьез, и иногда внимательно присматривался к коллегам, ища в их лицах признаки сдерживаемого смеха. Нет, похоже, никто не шутил.

Генерал любил наблюдать, как мыслительный процесс меняет лица людей. На кого похож лейтенант Костя Кухарский, если отбросить его боевое прошлое и форму? На беззаботного студента-аспиранта, вот на кого. Теперь же он — демон, обуреваемый страстями! Он способен понять и постичь все на свете, он близок к сокровенным тайнам мироздания, и именно по этой причине ему временами страшно и одновременно весело…

— Несколько лет назад профессор Антонов выдвинул гипотезу о том, что твердая материя излучает сигналы в определенных частотах радиоволн, которые человек может принять и преобразовать в звук, то есть услышать. Сегодня мы с вами убедились в том, что ученый был прав! — продолжил Канунников. — Убедились исключительно благодаря тому, что с нами был знаток местных наречий. Смотрите, древнейший горловой язык, считавшийся утраченным, сочетается с монгольскими и китайскими словами. Смысл перехваченной информации загадочен, но мы имеем достаточно оснований полагать, что речь шла именно о нас. Скорее всего, колдуны, ведьмы и шаманы умеют слышать голос территории без всяких приспособлений. Теперь в наших руках находится уникальный источник сведений. Дело за лингвистами и техниками.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу полковнику! — Кухарский справился с шоком и взял себя в руки.

— Разрешаю, товарищ лейтенант.

— Товарищ полковник, нам бы профессора Антонова с собой в экспедицию!

Полковник Канунников обменялся быстрым взглядом с генералом. Седой утвердительно качнул головой, и Федор ответил:

— Костя, все не так просто. Антонов расстрелян два года назад за шпионаж и пропаганду вражеских теорий. Мы не успели ничего предпринять, так как узнали слишком поздно. Все произошло стремительно — донос группы студентов, арест, расстрел. Студентов, кстати, не нашли; донос оказался подложным.

— Что же, — вмешался генерал, — нам наука. Теперь мы не оставляем перспективных людей без защиты. Все ведущие разведки стремятся выкрасть или уничтожить ценные кадры противника. Что же, давайте продолжим совещание. Мы с Федором Исаевичем решили посвятить вас в детали в связи с чрезвычайной опасностью и большим риском того, что не все из нас вернутся из экспедиции. Итак, главная наша цель — найти переход в другие миры. Вероятное расположение перехода вычислено нашими аналитиками с точностью до полукилометра. Мы находимся от этого места на расстоянии дневного перехода. Хочу вас предупредить, что все попытки приблизиться к этому району встречают жестокое сопротивление, как бы это точнее сказать… сил природы. Песчаные бури, ураганы, землетрясения, все в этом духе. Ну, разве что потоп в пустыне нам не грозит. В случае, если дойдем до места, мы с Федором Исаевичем сделаем все сами. Если нет — вот вам запечатанные пеналы. В них — варианты паролей и инструкции.

— А, «Сезам, откройся», — не выдержал Кухарский.

— Вот именно, — благосклонно кивнул Серапионов, — что-то в этом духе. Пароли следует проверить в деле и приложить все силы для возвращения. Обо всем доложить лицу, исполняющему мои обязанности. Если я или Федор останемся живы, сдадите пеналы нераспечатанными. Прошу вас отнестись к сказанному серьезно — вы давно служите в условиях строжайшей дисциплины и тайны, но… Чтобы вы, товарищ Дорж, и вы, товарищ Кухарский, поняли меня всецело, скажу одно: весь военный конфликт на Халхин-Голе затеян для того, чтобы наша экспедиция прошла в его тени и была успешной.

Каррагону было тревожно. Милосердный сон пришел только на рассвете, причем к одному лишь человеческому существу, внутри которого билось сердце гарха. Драконы высшей касты отличаются от низших не только цветом щитков или мощью когтей. Низшие гархи — простые бойцы. Мясо и клыки. У них нет дополнительного сердца, и они смертны в такой же степени, как и убогие люди. Дополнительное сердце гарха высшей касты — это не вполне сердце в человеческом понимании. В теле человека это всего-навсего маленький шарик, охватывающий подвздошную артерию перед ее разделением на наружную и внутреннюю. Даже если сердце в груди будет прострелено навылет, шарик даст телу столько крови, сколько нужно для выживания. Его возможности почти безграничны. Конечно, если тело будет разорвано на куски, сожжено или заморожено, конец неминуем. Отдельно от тела сердце дракона может жить только в жестких лучах, подобных излучению родной планеты.

Человек видел во сне, что его ведут на расстрел бородатые оборванные мужики. Корявые бревна какого-то сарая в свежих отщепах и дырках от пуль. «Прощай, благородие». Огонь разорвал грудь и вспыхнул в глазах салютом, медленно тонущим в багровом мраке. Когда человек открыл глаза, его тянула зубами за запястье огромная свинья. Больно не было — нервные окончания дремали. Сердце дракона перевело все тело на пониженный режим. «Они скармливают убитых свиньям, — подумал человек. — Да все они — свиньи!» Человек сел, рывком вытащив руку из алчной пасти. Свинья испуганно хрюкнула и занялась телом лежащего рядом ротмистра. Человек встал и замахнулся рукой. Свинья отбежала в темный угол двора и затаилась, угрюмо поблескивая глазками. Если животное попробовало человечины, ему нет пути назад. Людоедство — это навсегда. Человек поискал глазами и увидел колоду с топором. Он выдернул топор из сырого обрубка и пошел на свинью. Та присела на зад, угрожающе оскалив редкие желтые зубы, и заводила рылом. Оставив топор в голове дергающейся свиньи, человек подошел к воротам. Улица была пуста. Дорога упиралась в лес в тридцати шагах оттуда. Прощайте, ротмистр. Человек приложил руку к груди. Раны затянулись. Сердце гарха делало свое дело — сил было предостаточно. Разорванные и обожженные пулями сосуды срастались, не кровоточа: давление внутри было чуть больше атмосферного. В лес, в лес! Туда, подальше от этих звероподобных бородатых дикарей. Мягкая мурава под ногами мелко задрожала. Всадники. Много. Сначала дрожь земли, потом — стук копыт. В траву падать поздно. Поздно. Опять будут убивать. Надоело. Свиньи.

Каррагон открыл глаза. В юрту пробивался рассвет. Человек проснулся, еще не вполне осознавая границу между сном и явью, затем пришел в себя и подмигнул Каррагону. Они вновь были единым целым.

Дорж ощущал едва заметные подземные толчки с ночи. Ему случалось попадать в землетрясения, и они начинались именно так. А потом должна быть такая дрожь земли, словно табун огромных коней разогнался до умопомрачительной скорости. Подземный табун. Сабдык.

— Что такое хозяин долины? — пробормотал Дорж, рассматривая свое лицо в походное зеркальце. Брился Дорж редко, но это было как раз то самое утро. Дорж со вздохом извлек бритвенный прибор из походного вещмешка.

— Хозяин долины. Саб-дык. — Дорж нанес на лицо пену и начал осторожно снимать ее бритвой.

— А можно перевести слово «сабдык» как «хранитель»? — спросил Канунников из-за плеча переводчика.

— Хранитель? В каком смысле?

— В смысле «страж», — пояснил Федор. Он закончил завтрак и смотрел, как монголы и солдаты собирают юрты.

— Пожалуй, так тоже будет правильно.

Сопки кончились. Начались сплошные пески. В Гоби мало таких мест — почти нет. Проводники переглядывались, затем предложили генералу обойти пески стороной. Получив отказ, они с недоумением пожали плечами и вернулись на свои места.

Отряд шел вперед с приличной скоростью, не встречая никакого сопротивления. Канунников даже начал сомневаться, не ошиблись ли они с Арсеном в расчетах, не подвела ли его память о собственной экспедиции? Уж больно гладкой была дорога. В половине одиннадцатого солнце уже жалило немилосердно. Песок прогрелся, и нужно было искать спасительную тень. Генерал тронул своего рыжего конька каблуками, подъехал к Федору и перегнулся, тихо говоря ему что-то на ухо.

— Привал! — скомандовал Канунников. — Подполковника Доржа и лейтенанта Кухарского — ко мне!

Через несколько минут все четверо, обливаясь потом, поднимались на песчаный бархан, таща с собой радиостанцию. Днем подъем давался куда труднее и казался гораздо дольше. Кухарский подключал станцию, Дорж сноровисто помогал ему. Арсен и Федор глядели с сопки вдаль. В двух километрах темнел квадратный карьер. Одновременно подняв бинокли, офицеры вглядывались в объект.

— Что скажете, Арсен Михайлович?

— Это он, — отозвался Седой.

По южному склону карьера спускалась засыпанная песком каменная лестница. Стена была правильной, отвесной. Восточная стена была более шероховата, но пересекалась с южной под прямым углом.

— Похоже на фундамент огромного дома. Стены срезали, пол сорвали — и пожалуйте, вот вам переход. — Федор улыбался, как мальчишка, получивший первый велосипед. — Странно. Песок вокруг, море песка. И квадратный каменный карьер. Символы песка, моря — вот они! Море из песка — вот что означают иероглифы. А страж — так, для острастки. Значит, нашли мы, нашли, Арсен Михайлович! Сам Маннергейм отступился!

Арсен мягко положил ладонь на плечо Канунникова. Федор, смущаясь своей мальчишеской радости, окликнул Кухарского:

— Товарищ лейтенант, все готово?

Кухарский с Доржем давно закончили сборку станции, поставили антенну и смотрели, раскрыв рты, в сторону каменного квадратного колодца, зиявшего среди пустыни. Дорж подтолкнул Костю локтем, и тот, очнувшись, доложил о готовности.

— Включайте, лейтенант!

Офицеры царской армии умели командовать. Не надрываясь, как командиры из рабоче-крестьян, без петушиных повадок, но властно и неотвратимо диктуя свою волю. Кухарский с удовольствием выполнил приказ, стараясь про себя повторить и запомнить чудесную интонацию полковника. Когда генерал Серапионов отдавал приказы, у Константина возникало чувство гордости и сопричастности к великим свершениям.

— Костя, сделайте громче, чтобы не плавить голову в наушниках, и без того как в печи. — Серапионов достал платок и аккуратно вытер лицо и шею. — Федор Исаевич, с какой частоты начнем? Давай послушаем базу у озера?

— Товарищ лейтенант, вызывайте озеро. — Канунников смотрел на переход через плечо. Теперь бы не подвели шифровальщики. Если они правильно все поняли, то уже сегодня…

Истошный крик радиста из маленького динамика сильно удивил Федора и вывел из мечтательного состояния. Он даже не сразу понял, что это был крик — аппаратура от перегрузки выдавала булькающий хрип. Костя уменьшил звук и переключился на передачу:

— Вас слышно! Говорите тише! Вода, Вода, я — Вершина. Вода! Прием!

— Какая вода?! — взвыл динамик. — Ушла вода! Вся! Ночью! А потом сопка ушла на юг!

— Костя, дайте микрофон! — вмешался Серапионов. — Сынок! Майора Сенцова к микрофону! Прием!

Серапионов рукой отстранил Костю от радиостанции и занял его место.

— Майор Сенцов слушает! Прием! — Голос майора казался спокойным.

Генерал щелкнул селектором.

— Говорит Вершина, доложите обстановку.

— Вершина, я — Вода. Сегодня вода ушла из озера. Рыба билась в грязи, собирали руками. А что делать? Караульные утренней смены доложили, что перед рассветом дрожала земля. В сумерках они увидели, как выросла огромная сопка и ушла в южном направлении. Прием.

— Вода, я — Вершина. Когда опустело озеро? Прием.

— В четвертом часу. Часовые пошли к озеру, привлеченные шлепками рыб по илу. Тогда же они видели сопку. Вода уже начала заполнять озеро. Прибывает медленно. Прием.

— Вода, успокойте личный состав. Все в порядке, здесь такое бывает. Что касается сопки — на рассвете был туман и ветер, привидеться могло все что угодно. Нас тоже потряхивало. Наверное, было небольшое землетрясение, вот вода и ушла. Конец связи.

Генерал вернул микрофон Косте.

— Н-да. — Арсен Михайлович несколько раз приподнялся на цыпочки, затем резко опускаясь на пятки. — Что-то мне все это не нравится.

Вершины песчаных барханов начали пылить — потянуло ветерком. Ветер становился сильнее с каждым порывом.

— Костя, переключитесь на вчерашнюю частоту, с голосом. — Генерал нахмурился и взял бинокль. К удивлению Канунникова, генерал искал что-то на севере, там, откуда шла группа.

Из динамика грянуло протяжное «а-а-а-а-а», сменившееся гортанными переливами. В хорал вклинился угрожающий бас и несколько раз что-то сказал нараспев.

Дорж встрепенулся, схватил бинокль и тоже уставился на север. Федор хотел было спросить, что происходит, но ветер швырнул ему в лицо горсть песка. Генерал схватил ослепленного Федора за руку и потащил вниз по склону.

— Что они говорят? — Федор скользил по песку на каблуках, влекомый железной рукой Серапионова. Впереди мчался Костя Кухарский, держа под мышкой тяжелый ящик радиостанции, а в свободной руке — бамбуковый стержень с антенной.

— Смерть за вторжение, подземный хозяин, ну и «так предначертано» напоследок! — Дорж тащил в одной руке ящик с батареями, другой — поддерживал Федора. — Остальное я не понял, но думаю, что не менее любезные вещи.

— Все, все, я сам! — Канунников уже мог видеть и высвободил руку.

Внизу, между барханами, еще было затишье, но сверху начиналась настоящая пыльная буря. Земля содрогалась так, что даже привычные ко всему монгольские кони начали нервничать и приседать.

— Арсен, что там, на севере?

— Там… Высокий, длинный бархан. Движется к нам, очень быстро. — Серапионов вскочил на коня и подобрал поводья, стараясь успокоить его и удержать на месте. — Командуй «по коням», Федор!

Кони начали беситься, и всадники с трудом держали их в повиновении. Верхом было немного проще. Из песчаного марева, раздвигая барханы, на людей надвигалась высокая гора песка. Эта гора росла, как если бы под землей ползло что-то огромное, выдавливая собой песок на поверхность.

— На юг, к котловану! — Канунников направил коня между барханами. За ним поскакали Дорж и Серапионов. Отряд ринулся вслед.

Когда Канунников обогнул ближайшую сопку, скакать вперед уже не было смысла — впереди смыкались два ползущих друг навстречу другу крыла гигантской песчаной насыпи. Еще через несколько минут всадники беспомощно крутились верхом в центре высокого песчаного кратера. Солнце висело почти над головой, а в кратере царило удушливое безветрие. В центре послышались крики: песок завибрировал, засасывая лошадей сначала по живот, затем полностью. Спешившиеся всадники тоже стали погружаться в сухую зыбучую трясину.

— Вперед! На бархан! — крикнул генерал. Костя Кухарский вцепился в Доржа, ушедшего в песок по пояс, и сумел таки выдернуть.

— Все наверх! — проорал Федор, выстрелив в воздух. Около десятка лошадей и три-четыре бойца исчезли в волнующемся песке, остальные бросились на штурм песчаного кратера. Песок уходил из-под ног, и через каждые три отчаянных шага люди сползали вниз на два. Гигантская песчаная воронка стремилась затянуть людей, расправляясь попутно с брошенными лошадьми.

Серапионов жег бока рыжего конька плетью, и скакун, обезумев от боли и страха, начал приближаться к гребню кратера. Кухарский усадил Доржа на свободную лошадь и изо всех сил хлестнул животное по крупу проводом от антенны, невесть как оказавшимся в руке. Лошадь едва не встала на дыбы, но Дорж направил ее в нужном направлении, и она поскакала по осыпающемуся склону. Константин поймал лошадь и для себя. Кухарский даже в таких обстоятельствах отметил про себя абсолютно прямую, как на параде, спину генерала, и бросился за ним. Низкорослая кобыла, потерявшая всадника, словно обрадовалась новому хозяину. Она прыгала как-то боком, упираясь после каждого прыжка всеми четырьмя копытами, и эти нелепые взбрыкивания оказались на удивление результативны — спасительный гребень приближался.

Серапионов был уже на самом верху, когда по бархану прошла дрожь, как по собаке, стряхивающей воду. У конька подкосились ноги, и его потянуло обратно, к центру воронки. Пока конек падал, Арсен Михайлович успел увидеть, как со дна воронки высунулась огромная морда слепого дракона с раздвоенным мелькающим языком. Под слоем песка бурлила вода, и дракон, судя по его ловким движениям, чувствовал себя в этой стихии вполне уверенно. Дракон выпустил сильную струю воды из пасти, и эта струя подмыла склон кратера под копытами коня Канунникова. Полковник вскинул руки к небу, будто взывая к высшей справедливости, но было поздно — поток воды, смешанной с песком, увлек Федора Исаевича в разверстую бездну. В следующий миг Серапионов оттолкнулся от падающего рыжего коня и покатился по наружному склону. За ним обрушились Дорж и молодой лейтенант Костя, оба верхом.

— Прыгайте! — взревел генерал.

Его крик был услышан. Дорж и Костя спрыгнули с коней, и сделали это как раз вовремя — лошади начали кувыркаться, набрав скорость под уклон, и легко могли искалечить седоков. И лошади, и всадники — все добрались до подножия бархана без увечий. Генерал без раздумий вскочил на кобылу Кухарского и втащил на нее Константина. Дорж оказался верхом едва ли не быстрее генерала.

— Дорж, за мной! — Серапионов хлестал кобылу что было сил. Пару километров до котлована всадники преодолели за несколько минут. Спешившись, разведчики перевели дух.

Арсен Михайлович достал из кармана платок, весь в песке. Он долго вытряхивал его и рассматривал, как будто не было занятия важнее. Офицеры стояли на ровной каменной площадке. К низу карьера спускалась занесенная песком лестница.

— Спускаемся. — Серапионов прищурился в сторону жуткого бархана. Тот как раз разомкнулся и двинулся к западу длинной песчаной гусеницей. Поезд. Блуждающая сопка. Подземный табун. Сабдык.

На столе темного дуба лежала серая папка с грифом «совершенно секретно». Эту папку генерал Серапионов всегда просматривал первой. В этой папке содержались сведения обо всех странных происшествиях, обо всех необъяснимых событиях на фронте, в тылу, у союзников, у врага. Возник ли на рассвете в спальне безутешной вдовы, искавшей забвения в объятиях интенданта, призрак убитого на фронте мужа-майора, исчез ли состав с продовольствием на перегоне длиною в два километра, обнаружен ли богатырь, переворачивающий пушку за лафет, — свежая информация такого рода прежде всего поступала в аналитический отдел, сортировалась и отправлялась на стол Седого.

Арсен Михайлович спать не ложился. Совещание у Сталина вымотало его до предела. По делу — несколько слов, пять минут, не более. Все остальное время, до самого рассвета — тупое и бессмысленное застолье, экзистенциальное счастье гусеницы на капустном листе.

Арсен заварил зеленые жемчужины в бронзовом чайнике, протянул руку к папке, но передумал. Сначала — чай. После третьей чашечки — папка.

Третьего августа одна тысяча девятьсот сорок третьего года. Три листочка. Генерал пробежал первый листок глазами.

Второй листок был копией служебки, объявлявшей в розыск мятежный экипаж, провалившийся сквозь землю вместе со своим танком.

Третий листок составили аналитики. Особое внимание обращалось на то, что танк с бортовым номером 100 был разбит под Прохоровкой прямым попаданием снаряда и восстановлению не подлежал. Имена экипажей разбитого танка и танка-призрака совпадали. Вместе с танком-призраком исчез и уцелевший под Прохоровкой стрелок-радист Чаликов, переведенный в разведку после гибели экипажа.

У Седого засосало под ложечкой. Подложный танк спокойно перемещается в пространстве, пользуясь простейшим узлом вместо перехода. Уму непостижимо! Если они знакомы с системой узлов-переходов, то получается, что это никакие не танкисты.

Постепенно Арсен выработал последовательность действий. Первое — передать копии документов Вальтеру через агентуру в нейтральных странах. А он пусть просветит насчет немца — что еще за Неринг? Второе — поставить под контроль поиски танка. Не иголка, объявится. Нет, ну что за причуда — таскать с собой груду железа! Главное, чтобы по ним палить не начали, ума хватит.

Серапионов наполнил четвертую чашечку, опрокинул ее содержимое в рот и протянул руку к кнопке звонка.

— Андрей, голубчик, вызови ко мне Шалдаеву.

Пусть прихватит в канцелярии копии сегодняшних сводок и донесений. Предупреди Ливневского — будет посылочка австрийскому кузену. С контрразведкой свяжусь сам. Действуй.

За адъютантом мягко закрылась дверь. Генерал подошел к настенной карте и отодвинул занавески.

— Курск, Курск… Танк — не иголка. Отыщется. А я бы его бросил к чертовой матери. Ну куда с ним? Во всяком случае, единственная зацепка. Найду танк — найду всех.

Август сорок третьего был щедр на утренние туманы. Сырые крылья палатки впитывали влагу и бессильно провисали под собственной тяжестью. Броня танка серебрилась тончайшей пленкой, сотканной из мелких водяных шариков. На стволе пленка росы скатывалась вниз, собираясь в тоненькие извилистые ручейки, и повисала крупными каплями.

Ковалев лежал и хмурился. Витька Чаликов и Ваня Суворин — каждый поодиночке — могли доставить массу хлопот любому педагогу. Вместе они были невыносимы — с точки зрения дисциплины, разумеется.

Суворин и Чаликов должны были вернуться из разведки затемно, но задержались. Интересно, что они придумают в свое оправдание?

Капитан поднес к глазам белый жетон и прижал кнопку пальцем. На матовой поверхности засветился одинокий зеленый треугольник. Он медленно вращался, не показывая никуда. Значит, до перекрестка было не меньше ста километров. Оставалась самая малость — завершить рекогносцировку и определиться с маршрутом. В разрушенном монастыре удалось и заправиться под завязку, и боеприпасами разжиться сверх всякой меры, и продовольствием запастись. Как он назывался, этот монастырь? Что-то ароматное, вкусное. А, да, Яблонова пустынь. Чудно-о-о.

Ковалев сел, скрипнув зубами. Ребра и лежа ныли чувствительно, а уж шевелиться было совсем тяжко.

— Обидно получать от своих. Да какие они свои, сволота тыловая. — Александр говорил вполголоса, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Так точно, сволота, товарищ капитан! — Полог палатки закрыла тень, и в следующий миг Марис сидел на корточках возле командира. — Наши возвращаются. Я видел их на вершине холма, — сержант махнул рукой.

— Помоги встать, будь другом.

— Лежать бы тебе, Александр Степанович. — Латыш бережно приподнял командира, подхватив под мышки.

Ковалев вышел из палатки, опираясь рукой о плечо заряжающего.

От поляны, где под развесистым дубом стоял танк, с небольшого лесистого пригорка спускалась дорога и взбиралась на соседний пологий холм, так же поросший редкими узловатыми дубами. Дорога была так себе, почти никакая — две песочные полосы, изрядно затянутые изумрудной муравой. Если по этой дороге и ездили, то не этим летом.

— Для нашего танка лучше не придумать. — Ковалев незаметно для себя продолжал размышлять вслух и вздрогнул, когда Марис произнес в ответ неизменное «так точно!». «Что-то много я болтаю», — подумал Ковалев, смутившись. Чтобы скрыть замешательство, капитан отошел к ближайшему дубу и прислонился к нему спиной.

— Марис, разводи костер. Надо нашу разведку горячим накормить. Давно ты их видел?

Марис ответить не успел.

— Правильно, молодой человек, верно, в деревьях самая сила, — промолвил женский голос, — вы прижмитесь к нему покрепче. Не сразу, конечно, но полегчает.

От неожиданности Александр закашлялся, сильнее обхватывая ребра, отзывавшиеся резкой болью. Марис застыл у сложенного костра, держа в руке открытый коробок со спичками.

Старушка была мала ростом, да еще и согнута в три погибели. Ее поясница поверх телогрейки была укутана теплым коричневым платком в крупную светлую клетку. На голове старушенции был мужицкий треух, в руке — отполированный дубовый посох, сухой и узловатый. На руках старушка носила смешные перчатки с обрезанными пальцами. Из-под треуха торчал вздернутый носик.

— Вы бы, Андреевна, присели с дороги. — Суворин вытащил из люка свернутый брезент и пару мешков, соорудив подобие мягкого кресла.

— Спасибо, Ванечка, спасибо, соколик, я погожу сидеть. — Старушка подошла к изумленному Александру и, высоко подняв левую руку в смешной беспалой перчатке, проворно ощупала его грудь и бока. Ковалев было приготовился зашипеть от прикосновений гостьи, но боли не почувствовал. Наоборот, его охватило сухое приятное тепло. Вспомнилось детское ощущение покоя и уюта от бабушкиных ладоней.

— Вы что, с неба свалились? — только и вымолвил капитан, обводя взглядом возникшую вдруг троицу.

Витька Чаликов щурился своим московским прищуром и улыбался, поигрывая изящной финкой. Нож трепетал в ловких пальцах серебристой рыбкой. Коренастый Суворин подошел к капитану медвежеватым строевым шагом, приложил руку к пилотке и рывком опустил ее.

— Товарищ капитан, разведгруппа вернулась с задания в полном составе. Разрешите доложить?

От подчеркнуто уставного обращения Ковалев быстро пришел в себя.

— После завтрака доложите. Пока всем отдыхать и завтракать. Марис, ты скоро?

— Я помогу мальчику, а вы, Витя, сбегайте за водой. Родник во-о-о-н там, у трех берез, — заявила старушка.

Чаликов бесшумно сорвался с места и исчез, схватив жестяное ведро.

— У вас, мальчик мой, сильные переломы. Справа четвертое ребро может проткнуть легкое, постарайтесь не делать резких движений, а мы тут что-нибудь сообразим, — старушка помогла Александру сесть возле дуба. Тем временем Суворин с Эмсисом извлекали из танка ящики и коробки с продуктами. Костер весело трещал и горел совсем без дыма. Роса давно испарилась, и над редколесьем царил великолепный августовский день — прозрачный и теплый.

— Так как же вы так появились — как снег на голову? Вроде место открытое. — Ковалев позабыл про боль и с удовольствием наблюдал за суетой у импровизированного стола, устроенного из двух снарядных ящиков.

— Андреевна тут каждую кочку знает, — отозвался Иван: — Да и Витька ориентируется на местности, как волк. И ходит бесшумно, я все пугался, пока не привык.

— Еще бы, у нас в разведке и по валежнику, и по стеклам битым тренировались ходить бесшумно. Знаете, что самое трудное? — Витька выдержал паузу и торжественно объявил: — Ходить по болоту и не булькать. Над жижей звук далеко разносится, ох, семь потов с меня сошло. Там есть один фокус такой, надо ногу вот так ставить, наискосок ступней, чтобы она воздух с собой в глубину не забирала и не шлепала. Да, погонял меня майор Басканов! Я эту неделю ускоренного обучения никогда не забуду — за год службы пойдет. Зато потом живыми возвращались, да с «языками» — это уж будьте нате!

Андреевна завтракала вместе со всеми, не жеманясь и не отказываясь, но ела мало — как птичка. Особенно ей понравился армейский хлеб. «Тут меньше жмыха, чем в нашем. И пахнет живой рожью», — сказала старушка, почувствовав внимательный взгляд Ковалева. Александр поспешно отвел глаза, не желая невзначай обидеть маленькое человеческое существо.

— Да что вы, Сашенька, я и не думала обижаться. Вам хватит ваших забот. — Андреевна взялась за посох. — Ну, с завтраком покончено? Мальчики, собирайте посуду и сворачивайте лагерь. Поедемте ко мне, здесь вашего капитана на ноги не поставить.

У Ковалева не было сил расспрашивать и вникать в суть происходящего — вокруг колыхался розовый дым. Временное отступление боли закончилось, начиналась лихорадка. Впрочем, от старушки исходило такое умиротворяющее тепло, и ребята вились вокруг нее такими ручными щеночками, послушно исполняя все ее деликатные распоряжения, что капитан так же охотно подчинился ласковой несгибаемой воле маленькой женщины.

Через полчаса неспешного марша по мягкой песчаной дороге танк въехал в проем бывших ворот — от них остались только кирпичные столбы полутораметровой толщины — и покатил по ровной аллее к маленькой игрушечной усадьбе с колоннадой и двумя крыльями в два этажа.

Отличный фасад оказался единственной целой частью усадьбы. Внутри здание было разграблено и сожжено. Были вынесены даже половицы, и от входной двери по залам разбегались криво сколоченные деревянные трапы, по краям которых зияла чернота подполья.

— Осторожно, мальчики, вот сюда, сюда. — Хозяйка уверенно показывала дорогу в полутьме, засветив старинный стеклянный фонарь со свечой.

Иван и Марис осторожно вели капитана под руки. Чаликов шел сзади, нагруженный автоматами и парой вещмешков. Скоро все очутились в уютной комнате с целым полом и кое-какой мебелью.

— Это все что уцелело. — Старушка кивнула на соседнюю дверь. — Да еще кухня. Плита в порядке. Давайте, мальчики, усаживайте вашего командира сюда, к столу, и марш греть воду. Надо его привести в порядок, а то смотреть больно.

Пока Александра Степановича усаживали на массивный табурет у письменного стола, Виктор подошел к окну. Окно выходило как раз на парадный подъезд, и въездные ворота и дорожка были видны как на ладони. Кусты боярышника, давно не ведавшие ножниц садовника, разрослись и разлохматились, но обзора не закрывали. Он удовлетворенно кивнул и обернулся, да так и застыл с открытым ртом. Иван-да-Марис мало чем отличались от стрелка-радиста и тоже стояли в оцепенении.

Старушка зашла за китайскую ширму, пошуршала одеждой, глухо стукнула тяжелыми сапогами об пол, а через мгновение вышла в белом докторском халате и туфлях, сжимая в руке все тот же посох. Другой рукой она придерживала свою поясницу, хотя держалась уже совершенно прямо. Стройная женщина с фигурой балерины медленно подошла к столу, с трудом села на стул возле окна и с видимым наслаждением откинулась на удобную выгнутую спинку. Теперь Ковалев тоже мог ее видеть и вместе со всеми наблюдал последнюю часть волшебного превращения: их новая знакомая осторожно отставила посох к стене и аккуратно сняла с головы крестьянский треух. Александр невольно дернулся, порываясь встать на ноги — в присутствии женщин такой властной красоты и грации сидеть было невозможно. Изумительный точеный профиль, тяжелая копна тщательно уложенных седеющих волос и тончайшие черты лица были так неожиданны и явились так внезапно…

— Что вы, мальчик мой. — Елена Андреевна ласково, но властно положила тонкую руку на запястье Ковалева. — Не надо вам геройствовать. Сначала мы вас полечим. Ванечка, Марис, ну что же вы, мы ждем горячую воду. Витюша, принесите таз и помогите мне раздеть Сашеньку.

Сноровистые руки замелькали, расстегивая пуговицы комбинезона. Ковалев скосил глаза. Только по рукам и шее можно было догадаться, что красавице за пятьдесят.

Елена Андреевна простучала посохом в направлении шкафчика и вернулась к столу с бумажным пакетом, бинтами и кривыми блестящими ножницами.

— Сейчас, голубчик, мы вас будем чинить. Витюша, ставьте таз на табурет. Марис, наливайте воду.

Голый по пояс Александр только успевал вертеть головой. Хозяйка так умело управляла подчиненными капитана, что он испытывал чувство, отдаленно похожее на ревность. Тем временем его торс был обмыт при помощи мокрого горячего полотенца, насухо вытерт, а в тазу уже распускались белые полосы гипсовой повязки.

— Мальчики, придержите вашего командира. Вот так, плечи сюда, правую руку чуть ниже. — Елена Андреевна ловко обматывала могучую грудную клетку и спину Ковалева теплым и мокрым. Это теплое и мокрое вдруг начало твердеть, и Александр почувствовал, что нагрузка на сломанные ребра стала ослабевать.

Тем временем тоненькая женщина забавно шлепала по засыхающему гипсу ладонями, движениями скульптора приглаживая и перераспределяя толщину повязки.

— Ну вот, Сашенька, можете попробовать походить, теперь у вас твердая маечка, как у черепашки. — С этими словами Елена Андреевна села на свой стул и с трудом выпрямила изрядно сгорбленную спину. Она побледнела и слегка закусила губу, но через миг улыбнулась и продолжила командовать: — Так, мальчики, теперь убираем все на место, грязную воду в канализацию, и начинаем готовить обед. Очень хочется чаю.

Ковалев медленно поднялся и опасливо сделал маленький шаг. Боли не было.

— Вот так, мой мальчик, вот так. Теперь у вас ребрышки правильно срастутся. Только старайтесь поворачиваться всем корпусом, по-волчьи. Думаю, на поправку уйдёт не более двух недель, вы молоды и могучи, Сашенька. Как вы так поломались, если не секрет?

— Да какой там секрет, — криво усмехнулся Ковалев, сел на табурет и неожиданно для себя начал рассказывать все по порядку, начиная с утреннего построения под Прохоровкой. Иван-да-Марис проворно накрывали на стол, а Виктор устроился на подоконнике и внимательно слушал всю историю своих друзей, время от времени быстро и хищно взглядывая в окно.

После восхитительной жареной картошки с тушенкой пили чай вприкуску с рафинадом. Елена Андреевна отдохнула и даже слегка порозовела. Ковалев продолжал неспешный рассказ, удобно опершись панцирем об острый угол шкафа. Женщина то плакала, то хмурилась, то смеялась, хлопая в ладоши. Она была непосредственна и мила, как юная гимназистка, а когда Александр добрался до возвращения на фронт, слезы безостановочно хлынули из ее широко открытых глаз. Ковалев понял, что если бы он встретил эту женщину равным ей по возрасту, то дрался бы за нее со всем миром, отнял ее у кого угодно, он любил бы ее и носил на руках…

Безошибочным женским чутьем Елена Андреевна поняла, о чем думал танкист. Она вдруг встрепенулась и попросила еще чаю. Ковалев стряхнул с себя наваждение и завершил свой рассказ:

— Вот так мы и оказались здесь, и теперь очень хотели бы узнать, где мы?

— Знаете, мне иногда кажется, что мы в Москве, — неожиданно заговорил Витя Чаликов. — Я родился и вырос в Грохольском переулке, оттуда и на войну сбежал — нужно было год ждать, так я записку оставил маме: не поминай, мол, лихом, прости и все такое… Так вот, там дом Бусиловых стоял, у Сретенских ворот. Мы в детстве с пацанами его облазили вдоль и поперек. Так вот, такое ощущение, что это — тот же дом, если бы не лес вокруг.

— Да, Витенька, это тот же дом. Прадед моего супруга генерал Бусилов его московскому архитектору Чудову заказал. У него еще имение было в Нижегородской губернии, так он и велел выстроить два одинаковых дома, чтобы не привыкать при переездах. Такой уж он был, Андрей Петрович, не любил нового, жил всегда по твердому распорядку, даже на войне старался его придерживаться.

— Так вы…

— Вдова графа Павла Ивановича Бусилова, русского авиатора, урожденная Вельская Елена Андреевна. Я с мужем не расставалась до тридцать седьмого года, всю империалистическую и Гражданскую с ним прошла, сестрой милосердия, затем военным врачом, и так — до профессора медицины. — Бусилова усмехнулась. — Так что, Сашенька, можете мне верить, все у вас будет замечательно.

— Я в этом не сомневаюсь, Елена Андреевна, спасибо вам, — серьезно ответил Ковалев, глядя ей в глаза. — Так мы под Горьким, да?

— В ста семидесяти километрах от Нижнего Новгорода, Сашенька. Имение наше так и называется — Бусилово.

В большой комнате повисла мягкая тишина, но ее как-то вдруг вспороли часы с круглым плоским маятником. Они хрипло и солидно, с большими уверенными промежутками пробили пять раз.

— Как, как вы сказали? Русского авиатора? — неживым голосом пробормотал Ковалев.

Елена Андреевна внимательно посмотрела в лицо капитана. Александр сидел, лицом белее своего панциря, уставившись в темную раму на стене. За стеклом были выставлены трогательные семейные фотографии: одиночные и групповые портреты, дамы с зонтиками и в кружевах, кудрявые младенцы в платьицах, и нельзя было понять, какого они пола, ну какой может быть пол у ангелочка? Ковалев неотрывно глядел на коричневатый снимок. Стройная женщина в форме сестры милосердия и два офицера в парадных мундирах стояли на фоне похожего на этажерку громоздкого самолета С-16, первого русского истребителя. Один из офицеров, капитан Степан Ковалев улыбался сыну с фотографии знакомой, слегка напряженной улыбкой. Второй, коренастый статный полковник, пониже и постарше Степана, смотрел чуть в сторону, с гордостью держа под руку самую очаровательную и стройную сестру милосердия, какую только можно себе вообразить. В нижнем темном углу снимка была изящно вытравлена светлая цифра: 1915.

В комнате сгустился грозовой мрак. По высокой крыше и подоконникам зашлепали увесистые капли дождя, и через несколько мгновений ливень уже стоял мерцающей стеной. Из распахнутого окна потянуло свежим воздухом, промытым и охлажденным. Сильно и отчетливо запахло осенними цветами и мокрой листвой тополей.

Молчания не нарушал никто. Елена Андреевна с трудом встала и подошла к Ковалеву. Мягким движением она набросила гимнастерку поверх голых плеч Александра, связав рукава на широкой груди капитана. Обычно шумный и нетерпеливый, Ваня Суворин неподвижно сидел на деревянном диванчике в углу. Марис Эмсис, устроившийся рядом с другом, был далеко-далеко, судя по прищуру мечтательных мальчишеских глаз. На скрип половиц у двери первым среагировал Витя Чаликов: стремительной пружиной он отскочил от окна, лязгнул затвором и закрыл собой Елену Андреевну.

— Ну, ну, мальчики, успокойтесь. Это свои, Волк, свои! Иди сюда, мой хороший!

На пороге стоял красавец волк. Крупный, серый, желтоглазый, с вздыбленной шерстью на загривке, он был готов начать бой и немедленно одержать победу. Слова тоненькой хозяйки подействовали на животное умиротворяющее; хищник сразу успокоился и деловито затрусил к Елене Андреевне, обогнув Витю Чаликова по короткой дуге. Волк упал на брюхо, привалившись теплым шерстяным боком к ногам женщины, высунул язык и начал спокойно разглядывать присутствующих, дыша часто и шумно, по-собачьи.

— Волк, а где ты оставил Андрея Аристарховича?

Андрей Аристархович оказался невысоким седовласым стариком с аккуратно подстриженной бородой. Его не новая, но добротная и ладно подогнанная одежда более всего подошла бы егерю. Сходство довершала двустволка за спиной и охотничий подсумок. Аккуратно сложив на пол двух уток и гуся, старик медленно прошел в центр комнаты и остановился, дружелюбно оглядывая честную компанию.

— Вы не пугайтесь, мы с Волком с черного подъезда, так сказать, по-свойски, запросто, — заявил старик мягким басом. — Тут на двадцать верст ни души, до самых лагерей. Деревня давно пуста, а в усадьбе только мы проживаем. Давайте знакомиться. Вельский Андрей Аристархович, профессор. Учил когда-то вот эту прелестную барышню премудростям хирургии. Теперь вот самому впору уроки у нее брать.

Ковалев представился сам и назвал каждого из экипажа.

— Давайте мы Леночку отправим отдыхать, а то я смотрю, она сегодня ходила много, а, госпожа Бусилова? — профессор смотрел на Елену Андреевну с нескрываемой тревогой. — Ну-ка, ну-ка, поднимаемся, Леночка…

Андрей Аристархович помог женщине подняться со стула, и всем стало понятно, что без посторонней помощи она бы встать не смогла. Профессор легко одхватил ее на руки и бережно понес в соседнюю омнату, бормоча себе под нос: «Что же ты, голубушка, опять без корсета? Как можно, ведь строго-настро запрещено, сама медик!»

Женщина только и успела махнуть танкистам тонкой рукой и пожелать спокойной ночи.

Минут через десять старик вернулся.

— Все, отдыхает. Вот как она без корсета гулять отправилась, вот как? Все ты, Волк! Не углядел? — Волк поднял морду, посмотрел на хозяина и прищурился. — Ага, вот и я не углядел. Поросята мы с тобой. Что, уже отужинали? Ну, молодцы. Поговорим, служивые? Каким ветром в наши глухие края?

— А сына ее, моего внука, Степана Павловича Буилова, через год после ареста отца отправили в лагерь ста километрах отсюда. Как она нашла его — ума не приложу, господа. Мать! — Андрей Аристархович поднял указательный палец вверх, восхищаясь и гордясь своей дочерью. — Конвойный ей спину прикладом перебил, когда к сыну бросилась. А он, мальчик мой, умирал уже. — Синие прозрачные глаза старика покрылись ледяной пленкой, а лицо стало вдруг каменным и спокойным. — Я ее здесь оперировал, в этой самой комнате. Потом привязал к двери, и так она лежала четыре недели. Потом корсет, учились держать голову, сидеть, ходить. Вот, собственно, и вся история. А тело нашего мальчика я выкупил да похоронил здесь, в парке. С тех пор и живем здесь, втроем с Волком. Его Елена Андреевна в поле нашла, окровавленного. Пулю извлекли, да он так и остался с нами. Наверное, испугался его кто-то, да и пальнул в бок.

Волк щурился, вывалив набок язык. Он шумно дышал, привалившись к хозяйской ноге, и блаженствовал в тепле и сытости, изредка зевая и щелкая сахарными клыками.

За две недели постоя экипажа тридцатьчетверки с буквами ВД и цифрой 100 на башне в имении Бусиловых изменилось многое. Появились полы из свежих досок, прохудившаяся кровля была залатана на совесть, окна закрывались и открывались без усилия. Все эти маленькие чудеса творились под руководством Вани Суворина и выздоравливающего капитана Ковалева. Полтавский крестьянин и донской казак, они оба имели солидные плотницкие навыки, но капитан был в гипсе, а потому оставил за собой роль подсобного рабочего и советника. Главным работником и руководителем стал механик-водитель Суворин, а все остальные усердно помогали сержанту и уважительно величали его Иваном Акимычем.

Лесной огород был тщательно перекопан, и клубни перекочевали в погреб под служебным флигелем. Поленница свежих дров подпирала потолок. Колодец во внутреннем дворике был очищен от обломков мебели и прочего мусора, закрыт двухстворчатой дубовой крышкой и утеплен на зиму. Канализация была прочищена и исправно работала. Ручная помпа легко и быстро качала воду из колодца в бак под крышей, откуда вода раздавалась по кранам в кухню, ванную комнату и туалет.

— Елена Андреевна, а почему здесь так безлюдно? — Ковалев сидел на ступеньках крыльца и чистил картошку, бросая ее в большой оцинкованный бак с водой. Близился обед, и пора было ставить основное блюдо на плиту.

— Кто на фронте, кто на заводе в Старицке. Заводские там же, в бараках живут. Семьдесят верст лесом — не наездишься, да и лошадей давно уж нет. Деревня пуста почти, две-три старухи.

Бесшумно выскочил из кустов Волк, без усилия неся в пасти крупного дикого гуся. Следом за ним на аллее показался Андрей Аристархович с дробовиком за плечами.

— Нагуляли жиру, нагуляли. — Охотник отстегивал тяжелый кожаный пояс, с которого свисали упитанные утки. — Волк, отдай гуся Леночке. Ай, молодец!

Волк послушно выпустил шею птицы из пасти и отправился лакать дождевую воду из широкого корыта под водостоком.

— Конечно, места здесь безлюдные, но пора что-то решать. — Андрей Аристархович энергичными движениями вытирал полотенцем вымытые докрасна руки. — Вас ищут — это наверняка. Конечно, ваш великолепный загар скоро смоется, а пока вы весьма отличаетесь не только от нас, но даже от своего коллеги Виктора.

Ковалев посмотрел на Мариса и на Витю Чаликова. Чаликов был покрыт крепким загаром средней полосы, но в сравнении с Марисом выглядел бледнолицым рядом с индейским вождем. Капитан усмехнулся.

— Кроме того, когда вас найдут… Не будете же вы… стрелять? — Елена Андреевна осторожно подбирала слова, приступая к первой утке. Андрей Аристархович в это время твердыми пальцами ощипывал гуся.

— Мы не будем, — криво улыбнулся Ковалев. — А вот в нас будут.

Он поежился — гипсовая рубашка крошилась, и колючие осколки под панцирем вызывали нестерпимый зуд.

— Сашенька, вам нужно уходить. Здесь вы уже никому ничего не докажете.

— Куда? — не понял Ковалев, но потом сообразил и засмеялся. — К Великому Дракону?

— Хотя бы и к нему. — Женщина точным хирургическим движением вспорола тушку гуся. — Я понимаю, что вам уже не верится ни во что, Сашенька. Да и я бы вам не поверила, но шрамы на вашем плече — это что-то удивительное. Современной медицине такое еще не под силу.

— Или уже не под силу, — вполголоса произнес Андрей Аристархович. — Уже не под силу, голубушка. В медицинских кругах ходили слухи, что где-то на Суматре местные знахари сращивают ткани подобным образом, но, сами понимаете, такие слухи всерьез учеными не обсуждаются, неловко. Очень может быть, что где-то так умеют. Да что я — может быть! Простите меня, Александр Степанович, ни малейшего недоверия к вашим словам! Я просто не привык еще к тому, что возможно все такое, что было с вами. Простите.

Ковалев церемонно поклонился негнущимся туловищем, и тут все начали смеяться, и смеялись долго. Подошедший Ваня Суворин с любопытством смотрел на веселящуюся компанию, да и сам начал сначала хихикать, а потом и хохотать.

Над лесом застрекотала этажерка — У-2 прошел над деревней в километре от усадьбы, держась заросшей травой дороги. Смех смолк. Все, включая умного Волка, провожали самолет долгим взглядом.

— Хорошо, что мы против солнца, мальчики. Он нас не видел, — нарушила молчание Елена Андреевна. — У меня все-таки и муж, и сын летали, знаю кое-что. Папа, приглашайте Сашеньку в смотровую. Если можно, сменим гипс на тугую повязку, а то наш капитан весь извертелся. Ванечка, командуйте кухней, обед почти готов. Уток нужно зажарить. Ах, как будет вкусно.

Кухарский, Метляк и Неделин бежали из лагеря. Замечательное изобретение большевиков — лагеря, — действовало на здоровье отвратительно. Кухарский, попавший на лесоповал позднее всех, был еще хоть куда, но Метляк с Неделиным шли медленно, с большими перерывами на отдых. Ягоды давно отошли, и Кухарский скармливал товарищам по побегу найденные сырые грибы, в которых мог наверняка опознать съедобные. Неделин выглядел хуже всех: оборванный, грязный и косматый, он тяжело хрипло дышал, с трудом различая тропу и часто спотыкаясь.

Когда над головами загудел аэроплан, Кухарский без лишних слов повалил беглецов в высокие кусты лицом вниз.

— Ищут с аэропланами. Собаки на хвосте, соколы в небе…

— И щуки!

— Что? — не понял Кухарский.

— И щуки в воде. И кроты под землей. — Неделин был так слаб, что говорил, не поднимая головы. Сил его хватило только на кривое подобие улыбки — страдальческий оскал.

— Понятно, шуточки. Шуточки отставить! — вполголоса взбеленился Кухарский, про себя безмерно радуясь силе духа беглого лагерника.

Метляк тем временем успел сесть на корточки, глядя вдоль дороги вслед самолету.

— Думаете, за нами? Вряд ли. Он к лагерю полетел, а мы — оттуда.

— Эх, Андрюха, устала твоя голова. Аэродрома на лесоповале нет. Вот он и взлетел с ближайшего аэродрома, да и летает над дорогой — мы-то тоже по обочине пробираемся, — Кухарский рывком вскочил на ноги. — Давай, берись, понесем. Юра, глаза открой! Давай-давай, не отключайся. Пойдем к дороге — черт с ним со всем, по тропе его не унесем.

С висящим между ними и едва приволакивающим ноги Неделиным, похожим на манекен в полуистлевшей форме, Кухарский и Метляк спустились в маленький придорожный овражек и замерли на подъеме к дороге. Прямо перед ними стоял матерый волк. Его широко расставленные лапы выдавали хозяйскую уверенность, широкая грудь дышала ровно, желтые глаза светились любопытством и даже некоторым участием. Метляк с трудом выглянул из-за висящей головы Неделина и нашел глаза Кухарского:

— Ну что, Константин Сергеич, щуки-ястребы?

Кухарский промолчал. Когда беглецы вновь подняли глаза, на дороге никого не было. Метляк все еще шарил свободной рукой по боку в поисках несуществующей кобуры, когда Константин Сергеевич скомандовал: «Вперед!»

Дорога делала поворот метров через пятьдесят, огибая желтый песчаный курган. Конечно, хорошо бы сходить вперед и разведать, но сил не было. Три дня без еды, пусть даже скудной лагерной похлебки да соломенного хлеба, ощущались с каждым шагом все сильнее и сильнее. Костя Кухарский уже не знал, кто кого тащит — было похоже, что они с Андрюхой опирались на безвольное тело Неделина, висящего на их плечах.

Из-за кустов, растущих вдоль поворота, вымахнул волчара, тот самый, огромный, и понесся навстречу беззвучными длинными прыжками. Искать острую палку или камень было поздно и бессмысленно — силы, необходимые для поисков и обороны, были истрачены. Уже было слышно, как слегка вразнобой шлепают по земле сильные лапы. Сейчас зверь сшибет всех наземь и начнет рвать… Волк резко остановился в шаге от замерших людей, нагнулся и выпустил из пасти темный комок. Некоторое время он посидел над комком, затем отвернулся, лениво потрусил к обочине и сел, изредка поглядывая в ту сторону, откуда примчался.

Андрей снова посмотрел на Костю. Кухарский поддернул сползающего Неделина выше и тихо сказал: «Андрей, держи!»

Метляк наклонился вбок, принимая на себя уже непомерную для одного тяжесть Юркиного тела, а Кухарский шагнул вперед, наклонился и поднял с травы темный комок.

— Птица.

— Что?

— Птица. Курица или утка. Жареная. Теплая еще.

— Мальчики, вы Волка не видели?

— Да здесь он где-то. — Андрей Аристархович вышел из смотровой вслед за Еленой Андреевной.

— Утку жареную схватил и умчался, — засмеялся Марис. Они с Иваном закончили накрывать стол в круглой беседке. Фрукты, свежие овощи, жареная дичь и отменный отварной картофель, дымящий горячим паром, — все это манило уставших обитателей имения.

— Наверное, девушку себе нашел, — хохотнул Виктор, смывая с рук мыльную пену. — Решил устроить пикник.

Последним к столу вышел капитан Ковалев — сияющий, кажущийся еще выше без своего гипсового панциря. Он все еще двигался осторожно, по привычке поворачиваясь всем корпусом, чтобы пройти к столу, но уже начал чувствовать неизъяснимую легкость и свободу.

Когда блюдо с картофелем опустело, а от румяной дичи остались обглоданные косточки, настало время чая. Андрей Аристархович заваривал чай из собранных собственноручно и высушенных трав. Золотистый горячий настой обладал изысканным вкусом и прекрасно завершал трапезу.

— Еще не желаете профессорского чаю? Прошу заметить, юноши, мой чай нормализует давление и восстанавливает силы. Впрочем, вам этого пока не требуется. — Андрей Аристархович был благодушен и умиротворен. Редко когда ему удавалось полностью отрешиться от воспоминаний, и то был как раз такой прекрасный миг — тени прошлого не тревожили, а будущее казалось недостижимым и несуществующим. Существовало только настоящее — хрупкая красивая женщина с морщинками возле глаз, пятеро мужчин, теплый солнечный день и ароматный чай на столе в зеленой беседке.

— Вот мы с Волком недавно ходили на охоту. А он возьми да потеряйся. Я ему — ay, ау, Волк! Темнеть стало, бор черный, густой; мы с ним километров двадцать отмахали — хотел я за три дня до озера дойти. Светояр называется.

— Светояр, — Ковалев откинулся, пытаясь припомнить что-то далекое, смутно знакомое. — Светлый Яр? Так это ли не…

— Оно самое, Александр Степанович, из «Сказания о невидимом граде Китеже».

— И деве Февронии…

— Именно: и деве Февронии! Как приятно, молодой человек… Вы и оперу слышать изволили?

— Нет, — смутился Ковалев. — Не довелось. Я либретто читал, почти наизусть помню. Так это озеро из оперы?

— Строго говоря, озеро первично, оно само по себе, — засмеялся профессор. — Впрочем, я сам так и сказал, слово в слово, когда понял, что именно в этих местах все и происходило. Сила искусства, знаете ли. А либретто писал мой родственник, дядя, Владимир Иванович Вельский. Помните — «Садко», «Сказка о царе Салтане»? Вот я некоторым образом и почувствовал особую сопричастность, извините за высокопарный слог. Захотелось самому на Светлый Яр посмотреть. Может, и звон колокольный услышать града Китежа, пусть из-под воды, уж сколько лет колокола на Руси молчат… Да и тетеревов хотел добыть, признаюсь. Так вот, потерялся, значит, Волк. Ищу я его, ищу, а тьма вокруг гуще, и уже в двух шагах дерева не различить.

— Андрей Аристархович! — простодушно вмешался в разговор Марис. — Простите за уточнение, но что-то мне кажется, что это не Волк в лесу потерялся, а кто-то другой.

Общий хохот стал ответом сержанту Эмсису, прятавшему широкую улыбку за кружкой ароматного чая.

Волк выскочил из кустов, отделявших беседку от аллеи, и начал метаться от ступеней беседки к широкой дорожке, как бы приглашая людей за собой. Андрей Аристархович спустился из беседки и посмотрел из-под руки в сторону ворот. Двое с трудом волокли третьего, подставив шеи под его безвольные руки. Профессор позвал танкистов, и Иван-да-Марис с Виктором выскочили из-за стола. Ковалева удержала Елена Андреевна, усадив на место и строго отчитав за излишнюю прыть.

Через пять минут Ваня Суворин и Марис принесли к крыльцу изможденное тело в изорванной военной форме без знаков различия и ремней. Профессор и Виктор привели еще двоих, кое-как передвигавших ноги.

— Леночка, приготовь все к осмотру. — Андрей Аристархович сыпал короткими точными распоряжениями, и все, кроме Волка и Ковалева, оказались вовлечены в круговорот, возникающий обыкновенно в госпиталях при большом стечении раненых. В конце концов, все скрылись в доме, а Ковалев остался сидеть на крыльце. Волк лег на нагретую землю возле нижней ступеньки и положил морду на вытянутые передние лапы, глядя в сторону ворот и изредка настораживая правое ухо в сторону дома.

Капитан думал, рассеянно слушая щебет птиц и звуки из открытого окна комнаты, которую профессор величал смотровой. Мысли его сначала метались хаотично, но затем стали выстраиваться в определенные линии, как железные опилки под действием магнитного поля.

Александр достал папиросу, прикурил, не затягиваясь, подержал дым во рту и выпустил его синеватым облачком, осторожно принюхиваясь. Курить ему было позволено только сегодня утром, и он боялся закашляться с непривычки. Еще с первых юношеских затяжек Ковалев помнил, что кашель во время курения порождает во рту ужасную горечь, надолго лишая процесс всякого смысла и привлекательности. Подымив некоторое время вхолостую, Александр осторожно затянулся. В голове капитана царил стройный порядок. Вновь прибывших он отмел сразу — за недостатком информации. Все существенное было сказано за обедом.

— Итак, — Ковалев достал из нагрудного кармана свой белый жетон-коммуникатор и рассеянно нажал кнопку-шеврон. На поверхности растерянно вращался зеленый треугольник. Полная апатия. — Итак, мы оказались по общему правилу примерно в сотне километров от перехода. Почему-то коммуникатор направления не показывает. На это может быть несколько причин, одна из которых — большое расстояние. Получается, что искать узел для перехода нужно почти наугад. Почти — потому что если переход не на озере Светлый Яр, тогда я вообще ничего не понимаю. А? Что думаешь, волчара?

Волк обернулся и сощурился, громко дыша открытой пастью, затем зевнул и прищелкнул клыками. Ковалев понажимал на все кнопки коммуникатора, с удовольствием затянулся и выпустил струйку дыма, развернувшуюся в толстое кольцо.

— Град Китеж Великий. — Ковалев с удовольствием рассуждал вслух, глядя на мельтешащие по земле солнечные блики, пробивающиеся сквозь листву высокой березы. — Китеж. Интересно, аэроплан по нашу душу летал или совпадение? Тут еще эти парни. Точно из лагеря. Так что если не нас, так их искать начнут — все равно нужно уходить. Интересно, а что с дорогами? Не хотелось бы лес валить всю дорогу до озера. Так можно и не успеть. Авиация у нас на высоте, вколотят в землицу по уши. Да и болота наверняка здесь бездонные. Нашелся бы хоть какой-нибудь проселок для нашего Великого Дракона, хоть какая-никакая дорога, а, серый?

— Найдется, — серьезно ответил Волк низким сиплым баритоном. — Есть дорога.

На крыльце появился взмокший Иван Суворин и с жалостью смотрел, как его командир хрипит и бьется в приступе кашля, то хватаясь за ребра, то отмахиваясь руками от остатков невидимого дыма. На миг Суворину показалось, что Александр Степаныч приложил палец к посиневшим от натуги губам и как-то особенно вытаращил глаза. Наверное, просил повременить с докладом. Недовольный Волк, согнанный с места страшным командирским кашлем, поднялся на ноги и отправился в беседку.

— Бежали из лагеря, все трое, — сообщил Ваня, когда Ковалев перестал хрипеть и задыхаться. — Самому слабому еще и пуля в спину попала. Не курил бы ты пока, Степаныч! Охота пуще неволи, я понимаю, но не надо бы, а?

Ковалев беспомощно смотрел на Суворина слезящимися после кашля глазами, и во взгляде командира Ивану померещилось непонятное сочувствие.

Елена Андреевна уже собрала инструменты в автоклав, и теперь раскладывала медикаменты по полочкам. Андрей Аристархович сидел на стуле возле пациента и считал пульс, поглядывая на карманные часы. Бледное бескровное лицо лежащего на кушетке не выражало ничего — ни страдания, ни облегчения, ни даже безразличия.

Ковалев вопросительно посмотрел на профессора.

— Спит. Теперь он будет долго спать. Пулю извлекли. Должен бы выкарабкаться, но сильно истощен. Если ночь переживет — будет жить.

Черноволосый мужчина с нервным лицом сидел неподвижно в углу у окна. Ковалев не сразу признал в нем одного из беглецов: умытый и причесанный, переодетый во все чистое из хозяйских запасов, тот был похож на беззаботного аспиранта-дачника из довоенного кино.

— Кухарский Константин Сергеевич, капитан, фронтовая разведка, — молодой человек вытянулся перед Ковалевым. — Бежал из лагеря, со мной двое.

— Метляк Андрей Никитович, рядовой, — невысокий молодой человек лет двадцати пяти, пегий и взъерошенный, стоял за плечом Кухарского, заложив за спину руки и выставив вперед ногу в профессорском сапоге. — Приговор не совместим с жизнью.

— Медик-расстрига, — ухмыльнулся Андрей Аристархович. — «Не совместим»… Ишь ты, вольнодумец. Саша, усади их, в ногах правды нет, особенно после такого забега.

— Вольно. Садитесь. Мы здесь тоже в гостях. Я — капитан Ковалев, Александр Степанович, командир танковой роты. С остальными членами экипажа вы уже знакомы?

Беглецы кивнули.

— В этой глуши — танки? — тихо засмеялся Кухарский. — Век живи — век удивляйся!

Ковалев помолчал, задумавшись, затем встрепенулся:

— Кто третий?

— Неделин Юрий Алексеевич, младший лейтенант, командовал взводом охраны в нашем лагере. Его, — Кухарский качнул головой в сторону кушетки, — шальная пуля ударила на излете, мы даже не слышали выстрела. Бред какой-то.

Выгоревшие брови капитана Ковалева взметнулись вверх. Профессор аккуратно положил руку раненого на постель, снял старомодные очки и принялся заводить свой хронометр. Из соседней комнаты показалась Елена Андреевна в забрызганном кровью халате.

— Юрка сразу после учебки к нам попал. — В голосе Кости Кухарского послышалась странная нежность, как если бы он говорил о братишке-первокласснике. — В первое же утро отказался избивать заключенных. Не по уставу, мол. Ну, разжаловали его, под арест. Мучили злее, чем других, да все без толку. Кремень оказался наш Юрка. Сломали об него зубы. Комендант лагеря и приказал расстрелять его — от позора долой, с нами за компанию.

— Так, раненый пусть спит. Прошу на свежий воздух, там и договорим. — Ковалев круто развернулся и отправился к выходу; остальные потянулись за Александром цепочкой. Чаликов пропустил всех вперед и остался в смотровой.

— Я посмотрю тут пока, — шепнул он Елене Андреевне и уселся у окна, время от времени прислушиваясь к слабому дыханию пациента.

Неделина хоронили молча. Странный мальчишка улыбался, умирая, и эта улыбка оставалась на его лице, когда закрывали сосновый гроб. Его могилу устроили рядом с могилой сына Елены Андреевны. Закончив дело, вернулись к дому. Накрыли в беседке и в тишине выпили. В пронзительно синем небе чудилось прощание и прощение. Серебристые нити паутины вспыхивали в солнечных лучах. Ясный день тревожил душу своим безмятежным великолепием; вокруг было так хорошо, что понималось само собой — лучше быть уже не может, и теперь будет только хуже…

У беседки появился Волк и уставился на Ковалева желтыми глазами.

— Знаете, у меня часто бывает такое чувство, что наш Волчок вот-вот заговорит, — засмеялась Елена Андреевна. — Вот сейчас он чего-то хочет от Сашеньки, смотрите.

— Да ничего он не хочет, наверное, миску с водой опрокинул, а я ближе всех сижу, — сказал Ковалев первое, что пришло ему в голову. — Я сейчас, извините. Ну, пойдем, серый, показывай, что там у тебя случилось.

Ковалев сел на теплые ступеньки парадного входа и закурил. Волк лег мордой к воротам.

— Там люди. Много. Солдаты. Идут сквозь лес, широко. Ищут тех, кто убежал.

— Понятно. Что будем делать?

— Сегодня они пройдут стороной. Отведу им глаза. Но на завтра уже не хватит сил. Много людей. Искать будут, пока не найдут — живых или мертвых. Иначе их тоже. — Волк громко подышал и замолчал.

— Ясно. Нужно уходить. Проводишь?

— Да. Покажу дорогу. А у озера все просто. — Волк щелкнул зубами, отгоняя безумную осеннюю муху.

— Помню, что ты говорил, все помню. Ты скажи, как тебя-то пулей зацепило, почему глаза не отвел?

— Так это не в меня. Если бы в меня хотели, не попали бы никогда. Я мимо бежал, а они стали стрелять. По фигуркам таким, неживым. Я и не знал.

— Мишени на стрельбище, — догадался Ковалев. — Понятно, Волчище. Хозяевам не хочешь открыться?

Волк долго хмурился, несколько раз собираясь сказать и передумывая, и все-таки произнес:

— Не надо им этого. То, что было с вами там — далеко, почти неправда. А тут — рядом. Нет, не надо. Так хорошо.

— Когда мы уйдем, присмотришь за ними?

— Я буду с ними. Слово Хранителя.

Волк убежал отводить глаза стрелкам, прочесывавшим лес вдоль дороги, а Ковалев вернулся к столу. Андрей Аристархович как раз заканчивал краткий пересказ легенды о Китеже.

— Что же, братья-воины, выпьем по единой, да не чокаясь. — Пожилой доктор не мог так сразу оставить былинный стиль, войдя в роль сказителя.

— Андрей Аристархович, Елена Андреевна, нам пора уходить. — Капитан чувствовал, что голос предательски ломается, но решил сказать все именно сейчас. — Всем вместе нам не укрыться, да и на ваш дом навлекать беду было бы не по-людски. Сегодня вечером выдвигаемся. Два часа на сборы, построение в семнадцать ноль-ноль.

— Мы вас проводим, капитан? — спросил Константин. — Вам в какую сторону?

— Нам к озеру. Дальше — видно будет. Думаю, у озера наши дороги должны разойтись.

Офицеры подошли к столбикам ворот. Далеко в поле, у дороги, огибавшей светло-зеленую опушку, подвывала полуторка. В кузове сидели бойцы, закончившие обыскивать лес.

— Поехали в лагерь, — усмехнулся Кухарский. — Странно, почему они в усадьбу не заглянули? Я бы непременно.

Ковалев пожал плечами, рассеянно блуждая взглядом по полю.

— Не заглянули. Вот и хорошо. Пойдем собираться, Константин Сергеевич.

Неринг шел к ратуше длинным путем, по Курфюрст-штрассе, тонущей в желтеющих кленах. Куранты на башне начали отбивать девять. Осень, роскошная золотая осень началась как-то вдруг, совсем внезапно, без разведки или артподготовки. Какая несусветная чушь — артподготовка, пороховая гарь, скрежет… Виктор дышал прозрачным прохладным воздухом и не мог надышаться. Вот где чудеса, вот где сказка: город детства и юности. Ни свое детство, ни юность Неринг не любил; ему было гораздо комфортнее в зрелом и полностью самостоятельном состоянии. Тем не менее маленькую австрийскую родину Виктор обожал. Неринг с неописуемым удовольствием пересек мощенную брусчаткой площадь и взялся за тяжелое кольцо на дубовой двери.

Дверь распахнулась сразу, не успел затихнуть лязг кольца. Раньше старый Вильгельм открывал дверь медленно, степенно, словно давая понять входящему, что суета должна остаться за порогом архива. Теперь же он был отправлен в отставку, кормить голубей и доживать свой век на окраине Старого города. Архив охраняли молодые вышколенные эсэсовцы, неизменно встречавшие нового руководителя секретной службы в составе «Аненэрбе», героя и ветерана танковых сражений полковника Виктора Неринга восторженными взглядами, тщательно маскируемыми напускной служебной холодностью. Молодой штурманн СС Вилли Хоффер тщательно изучил служебное удостоверение Неринга, пристально, согласно инструкции, вгляделся в лицо полковника, вежливо кивнул и посторонился:

— Доброе утро, господин полковник!

Неринг дружелюбно кивнул и направился к винтовой лестнице с отполированными до блеска ореховыми перилами. За его спиной Вилли снял трубку телефона и негромко что-то проговорил в трубку. Виктор спустился в подвал и пошел по длинному коридору. За поворотом он увидел вытянувшихся в струнку близнецов, Генриха и Августа Гроссеров. Виктор предъявил Генриху удостоверение, на которое тот взглянул вежливо и внимательно; Август в это время уже тянул на себя тяжелую дверь, сдержанно улыбаясь. Оба парня сильно напоминали Нерингу Мариса. Виктор качнул головой, отгоняя некстати нахлынувшие воспоминания, кивнул близнецам и шагнул было к порогу, но его внимание привлек черный телефон на аккуратном столике. Телефон стоял ближе к Генриху, и Неринг обратился к нему:

— Скажите, штурманы, что вам говорят по телефону, когда я начинаю спускаться вниз?

— Шеф прибыл, господин полковник! — заулыбался Генрих.

— Спасибо, Генрих, все время забываю спросить об этом Вилли. Ну что же, доброго дежурства.

Близнецы вытянулись еще больше, если только это было возможно, во всяком случае, попытались это сделать, и щелкнули каблуками. Неринг вошел в полутемный тамбур и открыл вторую дверь. Тамбур устроили недавно; он обеспечивал идеальную изоляцию, и Неринг все еще не привык к тому, что за старой массивной дверью его встречал тусклый дежурный свет и застоявшийся воздух. Зато за второй дверью все было совсем как раньше — кабинет с огромным дубовым столом, несколько высоких кресел, огромный диван, обтянутый кожей, выгороженная отдельной перегородкой гардеробная комната с вешалками и стойкой для зонтов. Вместо четвертой стены кабинета в темную глубину сухого подвала уходили бесконечные полки, прерываясь освещенными нишами зарешеченных окон, в которые было можно видеть только ноги редких прохожих и бледно-синее осеннее небо.

Виктор подошел к стальному ящику, в высоту едва достигавшему его плеча, вытащил из кармана ключ и вставил в фигурную скважину. Сейф был еще одним новшеством в кабинете архивариуса и прекрасно гармонировал с тяжеловесной старинной мебелью.

— Шеф. Ну, что же, шеф так шеф. — Неринг вытащил из шкафа тонкую папку и бросил на стол. Ключ повернулся обратно, извлекая из замка чарующий звук идеального механизма. Дверца закрылась, и с этого момента даже прямое попадание бронебойного снаряда не смогло бы причинить сейфу, а тем более его содержимому даже самый незначительный вред.

Неринг сел за стол. Его назначение на должность руководителя сверхсекретной службы архивных исследований при «Аненэрбе» изумляло его до сих пор, хотя и было результатом событий, логично вытекающих друг из друга. Все началось, как только Виктор спрыгнул с брони «Великого Дракона» и преодолел километр перепаханной взрывами полосы, разделявшей русскую и немецкую армии. Он шел в полный рост, не пригибаясь. Часовые окликнули его, разоружили и немедленно отконвоировали в штаб. Изучив документы Неринга, круглолицый полковник всплеснул руками:

— Неринг, черт бы вас побрал, вы живы! Поверить не могу! Вы — это вы! Вы меня не помните, но это я прикрывал ваш легендарный прорыв во Франции, я — майор Шеер.

— А… майор… как же, господин полковник! Так это ты держал высоту два-шестнадцать? Молодец! Отсекающий огонь — ювелирная работа! Надо же, встретились!

Через два часа ветераны-бронетанкисты совершенно не вязали лыка, и ординарец Шеера хмурился, наблюдая за тем, как господа офицеры добивают неприкосновенный запас спиртного, накопленный пронырливым рядовым за четыре фронтовых года.

На следующий день прибыл следователь из штаба армии. В нем Неринг не без удивления узнал господина Мозера, снимавшего с него показания в Майнце и предупреждавшего о строгом неразглашении тайны. Теперь следователь был в форме, в чине майора армейской разведки. Он держался неизменно ровно и любезно; униформа шла следователю ничуть не меньше двубортного штатского костюма.

Виктор был разумно краток и описал обстоятельства своего заключения в сельсовете, сославшись на потерю сознания на поле боя. Очнулся уже в заключении, потерял счет времени, красные почти не допрашивали, ждали чего-то. Оттуда удалось бежать, прихватив документы и оружие.

— Как вы думаете, почему русские не отправили вас в тыл, а держали в этой… избе, вблизи фронта?

— Не имею представления, господин майор! Вероятно, ждали, пока я приду в себя, желая отличиться и не делить успеха с разведкой. Похоже, они сами толком не знали, чего хотят — вместе со мной под арестом были русские танкисты, довольно сильно израненные и избитые. По сравнению с ними мне русского гостеприимства не перепало вообще.

— Ну что же, дорогой майор Неринг, со стороны разведки к вам вопросов нет. Ваша часть практически полностью уничтожена в бою под Прохоровкой. Вы — один из немногих, чудом уцелевших. Похоже, у вас особая планида. Насколько мне известно, командование решило отправить вас в тыловой госпиталь, затем — на отдых. Впрочем, все это вам сообщат в канцелярии штаба. Герои нужны Германии как никогда! Желаю вам скорейшего восстановления сил, — следователь радушно улыбнулся, встал, пожал руку Нерингу и вышел, блеснув стеклышками круглых, почти плоских очков.

Через сутки Неринг прошел медицинское освидетельствование, его осмотрели и обстучали со всех сторон деловитые врачи, а по прошествии недели Виктор спрыгнул с подножки вагона на перрон в Пассау.

Минувшая неделя промелькнула вихрем: Неринг получил звание полковника и внеочередной крест, затем был отправлен самолетом куда-то в Баварию, где удостоился аудиенции у куратора секретных исследований и программ «Аненэрбе» и получил головокружительное назначение. Рекомендации поступили с «самого верха», при этом были приняты во внимание многие факторы: блестящий послужной список, безусловная храбрость и неординарные личные качества офицера, непосредственная близость Виктора к архивному делу, личное близкое знакомство с доктором Эриком Гримом, а также участие полковника Неринга в раскопках под Майнцем.

— Вы не новичок в нашем деле, — добродушно разглагольствовал Карл Штайер, любимчик рейхсфюрера и новый начальник Виктора. — Мы решили создать подразделение архивных исследований на базе архивной службы вашего родного города. Там тихо, во всяком случае, пока. Гм… Я имею в виду, что союзники русских не часто тревожат патриархальную тишину Пассау своими безумными и жалкими авианалетами. Опять же, резервная площадь хранилищ в Пассау обеспечит вашей службе развитие на перспективу.

Полковник Неринг вздрогнул, не смея поверить услышанному — он еще из госпиталя дал жене короткую телеграмму о том, что жив, и получил немедленный восторженный ответ, но даже в самых смелых мечтах мысль о службе в Пассау не приходила ему в голову. Большим усилием воли Виктор подавил волнение и заставил себя слушать. Штайер продолжал:

— Вам, господин полковник, предстоит принять у доктора Гримма проект «Колдовская картотека» и продолжить его разработку. Тут особых усилий не понадобится — доктор вел дела аккуратно; он передает вам идеально действующую и отлаженную структуру с укомплектованным штатом и собственно картотекой. Сам же доктор Эрик Гримм переведен на другой, тоже весьма ответственный участок работы. Это, — Штайер значительно поднял глаза вверх, — распоряжение лично рейхсфюрера. Кроме проекта «Картотека» вы будете руководить архивными исследованиями в области изучения легенд и мифов — германских, индийских, китайских, латиноамериканских, славянских. Тематика, интересующая «Аненэрбе» и лично… — Штайер снова указал глазами на потолок, — будет передана вам спецсвязью. Вы ничем не ограничены в средствах, и можете обоснованно запрашивать любые ресурсы — человеческие, материальные. К вам будет прикомандирована рота СС для несения охраны и сопровождения, а для сотрудников, которых вы посчитаете необходимым взять, будет высвобождено необходимое жилье. Конечно, нужно помнить, что вся Германия испытывает тяготы военного времени, но ваша работа должна приблизить час торжества Третьего рейха! Хайль!

Неринг повернулся на каблуках, прошел сквозь затемненную приемную и отправился на вокзал в служебной машине, ждавшей его у выхода из особняка в Вайшенфельде — название города он прочел на табличке у перрона. Неринга провожал порученец Штай-ера, немногословный лейтенант лет двадцати пяти. Он посадил полковника в вагон, переговорил с проводником и оставил Неринга в купе, вежливо простившись и пожелав доброго пути. Вдоль состава прокатился лязг, перрон дернулся и поплыл назад. Предупредительный проводник принес ужин и опустил плотную штору:

— Светомаскировка, господин полковник, извините. Дежурный свет включается здесь. Можете отдыхать, я вас разбужу. Если что-нибудь понадобится, вот кнопка звонка. К вашим услугам.

Неринг остался в купе один. Он вытащил из нагрудного кармана белый жетон и положил его на столик. Бледный, едва светящийся зеленый треугольник растерянно вращался на поверхности жетона, не показывая никуда конкретно. Виктор поймал себя на мысли, что поезд, везущий его в Пассау, казался едва ли не большей сказкой, чем королевство Глион и Великий Дракон Линдворн… Неринг спрятал жетон в карман, откинулся на удобном диване и задремал под настойчивый перестук колес.

Когда время на старинных часах подходило к двенадцати, Виктор закончил чтение содержимого тонкой папки и откинулся в кресле, устало закрыв глаза. Могло показаться, что он задремал под хриплый бой древнего механизма, но с двенадцатым ударом молодой полковник стряхнул оцепенение и решил взбодриться. Он протянул руку к черному телефонному аппарату без диска и снял трубку.

— Здесь штурманн Август Гроссер!

— Август, сварите кофе, да покрепче.

— Слушаюсь, господин полковник! Пять минут! — Август в полном молчании ждал, повесит шеф трубку или скажет еще что-нибудь. Неринг живо представил себе, как братья смотрят друг на друга и на трубку телефона, вытянувшись по стойке «смирно».

— Да вольно, выполняйте!

— Слушаюсь! — гаркнул Август. Неринг готов был поклясться, что услышал напоследок звонкий щелчок двух пар каблуков, улыбнулся и повесил трубку.

Виктор пододвинул к себе папку с тисненым гербом и снова раскрыл ее. Секретная директива была отпечатана на тонкой бумаге и гласила:

Нимфы и гномы… Да-да, как же… Оборотни… Драконы были упомянуты в последнюю очередь, но были сутью директивы, это несомненно. Конечно, драконы. Не нужно быть семи пядей во лбу. В памяти вихрем пронеслись картинки: доктор Эрик Гримм, карьер, Линдворн, отряд СС возле храма в скале и ребята из тридцатьчетверки. Если бы кто-нибудь в гигантском воюющем рейхе мог предположить сотую, тысячную долю правды о нескольких неделях жизни Виктора, он больше не увидел бы ни родителей, ни Эльзы, ни сына — Неринг был в этом убежден.

Следователь Мозер. Виктор понимал, что появление Мозера под Курском было логически привязано к его, Неринга, персоне. Полковник Шеер, старина танкист и ветеран — это чистой воды случай, простой и закономерный на войне. Мозер возник столь внезапно, что это тоже походило на случайность. Но более вероятно, что в тот самый момент, когда Неринг назвал свое имя и звание часовым у первой линии окопов, пришли в действие быстрые и четкие механизмы, задергались тончайшие нити паутины, в центре которой был внимательный эсэсовец с прозрачным взглядом и идеальным пробором. Можно ли допустить, что паутина была настроена на одно-единственное имя, на крошечную в масштабах Германии муху по имени Неринг? Виктор с неохотой был вынужден признать — да. В сети негласного надзора он попал раз и навсегда в каменоломне под Майнцем, и с той поры время от времени чувствовал на себе пристальное внимание, легкое касание почти невесомых, но липких нитей. Наблюдение было ненавязчивым и поверхностным, без сопения над ухом или топота за спиной, но оно было. Мозер появился на линии фронта с такой впечатляющей скоростью, как будто если и не ждал появления Виктора, то вполне допускал подобный вариант и был к нему готов. Назначение в родной город было подарком судьбы, неслыханным жестом удачи, но за все в жизни полагается плата, Виктор усвоил это с детства. Полковник Неринг и его семья были обеспечены по высшей ставке — продовольствие, обслуга, охрана. Дом Нерингов охраняли круглосуточно. За Эльзой и маленьким Зигфридом во время прогулок в парке следовали эсэсовцы в штатской одежде. Супруга была в восторге — она чувствовала на себе заботу великой страны и гордилась особым статусом своего мужа. Пожилые родители Виктора тоже радовались возвращению сына и тревожились только об одном: судьба военного переменчива, как вернули домой, так могут и отозвать обратно. Что-то еще настораживало Неринга и пугающе выпадало из логической цепи, подобно появлению следователя Мозера на передовой близ русской деревеньки со смешным названием. Охрана… Охрана, от которой нельзя было никуда скрыться, больше напоминала конвой. Самого Неринга не сопровождали, но маленький Зигфрид и его мать всегда находились под присмотром. Сердце полковника неприятно заныло.

Архивы «Аненэрбе» хранились в новых стальных ящиках-шкафах с кодовыми замками. Внутри ящиков были полки-ячейки с номерами, а на дверцах с внутренней стороны — описи документов и журналы, похожие на библиотечные. В журналах полагалось фиксировать движение документов — кому выдавались, на какой срок.

Манускрипты были тщательно переведены на современный немецкий язык. К каждому старинному тексту прилагался полупрозрачный листок перевода с комментариями касательно непереводимых слов и выражений. Ноги сами привели Неринга к ящику с надписью «Драконы». Сверившись со списком кодов, Виктор пощелкал цифрами на замке. Правая створка стального шкафа спружинила и слегка отщелкнулась. Дверцы подались без усилий, с оружейной точностью.

«Архив — это всегда оружие, — с удовольствием подумал полковник. — Просто никто не знает, когда и кем будет произведен выстрел».

Неринг с детства любил точные механизмы, будь то швейцарский нож или охотничий «маузер», карабин отца. Даже в звуках, которые издавали эти устройства, была особая красота, симфония торжествующей надежности. Без сомнения, стальные шкафы «Аненэрбе» относились к разряду таких точных приспособлений.

Виктор пробежал глазами список документов и вдруг остановился, не веря своим глазам. «Драконы глубин пространства», полка «А», ячейка «G3». Пальцы Неринга уже тащили из стального отделения матерчатый сверток. В свертке оказалась небольшая гравюра и обожженный снизу лист пергамента с переводом. На гравюре был изображен огромный дракон — амфиптер, вылитый Линдворн. Он поражал огнем уродливых приземистых драконов другого вида, одновременно похожих и на огромных жаб с цыплячьими крылышками, и на бульдогов. Жабоподобные были покрыты щитками с острыми шипами. Они скалили собачьи пасти, изрыгали клубы огня, но амфиптер буквально сметал их своим могучим дыханием. Гравюра была подписана острым незнакомым шрифтом. Перевод подписи гласил: «Великий Дракон, страж перекрестка Темных времен, спасает Землю от нашествия». Лист пергамента был исписан старославянским шрифтом, но буквы никак не складывались в понятные слова. Приложенный полупрозрачный листок современным немецким языком сообщал следующее:

Дальше начинался обгорелый край пергамента, о чем переводчик сообщил скупой строкой: «Последующий текст утрачен в огне и восстановлению не подлежит».

Неринг еще раз посмотрел на рисунок. Конечно, это были они, старые клыкастые знакомые. Вспомнился даже запах оранжевой крови, поначалу текучей, но быстро густеющей. Досталось тогда ребятам у алтаря, даже Линдворну туго пришлось. Но амфиптеры, конечно, молодцы! Вычистили карьер за пять минут, точь-в-точь как Великий Дракон с древней гравюры.

Виктор бережно поместил сверток в ячейку G3, закрыл мощную дверцу до щелчка, с удовольствием прислушиваясь к работе совершенного механизма.

За дверями тамбура что-то происходило. Август принес крепчайший кофе в кофейнике на подносе, и через открытые двери было слышно, как его брат-близнец вежливо разговаривает с кем-то.

— Кто там, Август?

— Незнакомый штандартенфюрер, господин полковник! Генрих выясняет цель его визита и доложит через минуту. — Август бесшумно вышел.

Звякнул телефон без диска.

— Неринг. Слушаю.

— Господин полковник, докладывает Генрих Гроссер! К вам штандартенфюрер СС Вальтер Краус со служебным предписанием.

Неринг бросил папку и свой белый жетон в сейф и закрыл дверцу. Точный механизм мягко щелкнул.

— Пропустите.

Ручка внутренней двери повернулась, и Неринг на мгновение ощутил то же, что и в том кошмарном сне, когда огромный гарх ломился в архив, а Виктор тщетно пытался держать дверь под натиском страшной туши. Виктор усилием воли отогнал наваждение и шагнул навстречу ладному офицеру, замершему у порога с поднятой в приветствии рукой. Лицо офицера было знакомо. А, ариец с плаката, ни дать, ни взять! Но нет, в глазах и фигуре эсэсовца было еще что-то, из прошлого…

— Разрешите представиться! Штандартенфюрер СС Вальтер Краус, прибыл в ваше распоряжение.

Приняв запечатанный пакет, Неринг указал на кресло:

— Прошу садиться.

Виктор вскрыл печати и углубился в чтение. Настоящим… Вальтер Краус… назначается заместителем по оперативной работе… Подписано: Карл Штайер, «Аненэрбе».

Неринг поднял голову и посмотрел на своего нового заместителя. Тот сидел и широко улыбался, демонстрируя прекрасные зубы. Предвосхищая недоумение начальника, Краус поспешно сказал:

— Я вспоминаю ваш левый крюк, господин полковник. Без него бы вам меня не одолеть!

Вальтер откинулся горячей спиной на прохладную постель. Рядом в полумраке лежала нагая Магда Штолен, темноволосая высокогрудая шатенка, вдова пехотного лейтенанта, сгинувшего на далеком Восточном фронте страшной зимой 1941 года. Она едва дышала, раскинувшись в совершенном изнеможении. Мыслей в ее голове почти не было — блаженная пустота и бессвязные обрывки фраз. Так хорошо Магде не было никогда.

«Она просто великолепна, — думал Вальтер, затягиваясь дымом ароматной сигареты. Во время затяжки кончик сигареты разгорался и освещал женское тело багровыми зарницами. — Просто великолепна…»

Двадцатилетняя фрау Штолен вела себя точно так же, как сотни других молодых немок, попадавших в объятия Вальтера Крауса. Он не смог бы объяснить, как выбирал себе любовниц — за него это делал могучий инстинкт самца. Запах, смех, блеск глаз, оттенки кожи, стать, походка — все это учитывалось, регистрировалось и суммировалось древним безошибочным механизмом. В случае положительного результата следовала стремительная атака на женское сердце, почти всегда результативная и легкая. Задача облегчалась одним существенным обстоятельством: Вальтер был точной копией белокурой бестии — арийца с плакатов, висевших во всех присутственных местах. Мало кто знал, что все было совсем наоборот — ариец, строго взирающий с плаката в победоносное будущее, был тиражированным Вальтером, а Вальтер — моделью. Пожилой художник и певец арийского духа академик Зигель долго и придирчиво выбирал натурщика из тысяч спортсменов, предварительно прошедших строгие проверки на чистоту происхождения. В результате тщательного отбора стальные глаза Вальтера и его твердый подбородок можно было увидеть на многих плакатах — германский воин, поражающий молниями красного издыхающего дракона со звездой во лбу, офицер безопасности, готовый дать отпор любому врагу рейха, отец многочисленного выводка белокурых детей, с гордостью носящих повязки со свастикой. Лицо Вальтера и его фигура были прочно вбиты в подсознание каждой зрячей дочери рейха в качестве идеала мужчины и защитника. Редкая женщина отвернется от полубога, сошедшего с плаката и протянувшего к ней крепкую руку… Справедливости ради следует отметить, что и до своей любительской карьеры натурщика Вальтер не испытывал с дамами особых затруднений, просто процесс осады и покорения занимал несколько большее время.

Тело Вальтера отличалось отменным здоровьем и регулярно требовало любовной дани, которую женщины платили весьма охотно. Уютный домик холостого богатого офицера пустовал редкую ночь. Легкий ужин, после которого герр Краус отпускал прислугу до утра, настраивал красавиц на нужный лад, и в первый же вечер пылкие немки получали самые захватывающие ощущения в своей жизни.

Магда Штолен продолжала лежать, наслаждаясь странной смесью приятного опустошения и в то же время наполненности — ей еще никогда не приходилось беременеть, но она знала с уверенностью, что именно это происходит в потаенной глубине ее тела. Она медленно протянула руку, взяла из руки Вальтера тлеющую сигарету и затянулась.

— Тебе больше не нужно курить, — сказал Вальтер, забрал сигарету и пригасил в массивной пепельнице, выполненной в виде черепа со срезанной макушкой. — Теперь ты будешь заботиться не только о себе.

Магда вздрогнула. Ну, хорошо, она женщина, она может догадываться, но Вальтер — ему откуда знать? Мало того, что он великолепен в постели, он еще и проницателен и чуток. Действительно полубог, ангел? Нет, пустое! Долой мысли. Женщина схватила простыню, валявшуюся в ногах, обернула вокруг гибкого тела и скользнула в ванную комнату. Теплая вода — роскошь, почти немыслимая по суровому военному времени, — ласкала тело Магды. Теперь она уже безостановочно вспоминала о том, как Вальтер вошел в ее тело — медленно, уверенно, как единственный и полновластный хозяин. В тот момент у Магды перехватило дыхание, она судорожно вдыхала, вдыхала, но выдохнуть не могла… Ласковый, умелый и страстный, Краус вознес ее к вершине удовольствия так стремительно, что Магда начала кричать и биться под ним в сладких судорогах, едва к ней вернулась способность дышать. Когда же подошло его время, Магда уже не понимала, на каком свете находится. Она никогда не ощущала ничего похожего: в том, как Вальтер делал «это», было что-то нечеловеческое, что-то от древнего непобедимого зверя. Чудовищный самец вдруг замедлил движения и замер, вздрагивая, а фрау Штолен помимо своей воли выгнулась упругой дугой от мощных вибраций, сотрясающих все ее нутро, и стала погружаться в беспамятное теплое блаженство. Все эти воспоминания вихрем пронеслись в голове Магды, и из ванной она вышла возбужденной до предела. Кем бы он ни был, ночь только начиналась! Прекрасная дама снова чувствовала себя свежей и готовой вступить в древнюю битву со своим невероятным любовником. Пусть он одержит верх столько раз, сколько пожелает.

Нынешнее свидание далось Краусу нелегко. Всякий раз, когда Вальтер видел изящную шею бьющейся под ним любовницы, ему приходилось делать над собой усилие и отгонять навязчивое желание сомкнуть челюсти на ее хрупком горле. Из всех человеческих самок именно Магда будила глубоко замурованные инстинкты беспощадного хищника, и Краус даже отворачивался, чтобы не видеть голубоватых пульсирующих вен под тонкой нежной кожей.

Вальтер любил работать в тихом кабинете своего особняка. Вестовые и почтальоны сдавали всю корреспонденцию лично фрау Болен, пожилой служанке с жестким прямым ртом и такими же ровными бровями под наивным старомодным чепцом. Фрау мягкими неслышными шагами относила пакеты и конверты к двери кабинета, раскладывала на высоком бюро надписями вверх и бесшумно удалялась. Каким-то непостижимым образом господин Краус безошибочно знал обо всех ее передвижениях, и фрау Болен играла в своеобразную игру: ей все время хотелось принести почту и уйти незамеченной. Однако легкий щелчок двери кабинета всегда застигал ее у поворота из холла в коридор, и она уходила, не оборачиваясь и не подавая виду, что все слышала. Эта игра доставляла ей удовольствие еще и тем, что господин Краус принял ее правила и с удовольствием подыгрывал; вот и сейчас он проводил служанку озорным взглядом, затем бегло осмотрел пакеты, сгреб их с бюро и скрылся за дубовой дверью.

В кабинете было тихо и прохладно. Вальтер быстро просмотрел содержимое объемистых пакетов, затем перешел к тонкому конверту. Внутри были бледноватые копии документов и несколько листков четко отпечатанного текста. Краус снял новый мундир с погонами штандартенфюрера и повесил на спинку кресла. Подпись шефа на одном из листков обещала занимательное чтение. С удобством расположившись на диване, Вальтер поднес к глазам первую страницу.

Краус отложил первый листок и вскочил на ноги:

— Вот тебе и русские! СС еще с пехотой экспериментирует, а красные туда уже танки перебрасывают! С этим пора покончить. Неринг, Неринг… Знакомое имя, — Вальтер потянулся за следующим листком. Это была биография Неринга и его послужной список. — Так, спорт, бокс, ага… Дрезден! Виктор Неринг. Хороший ты парень, Виктор.

Штандартенфюрер высунул голову в коридор и тихо сказал:

— Фрау Болен, приготовьте мне кофе!

За биографией Неринга следовала темная копия документа на русском языке и дословный перевод на немецкий. Русские объявляли в розыск Т-34 с майором вермахта на борту. Танк исчез в развалинах монастыря. Гениально! Неужели они так всемогущи? Стоп. А почему русские бегают от русских? Очень странно все это на первый взгляд, да и на второй тоже…

Вальтер дочитал последнюю бумагу.

— Фрау Болен, мы переезжаем. Я уезжаю сейчас, а вы проследите за библиотекой и обстановкой. Вот адрес, — продев руку в правый рукав мундира, Вальтер быстро написал на карточке несколько строк. — Фриц устроит сопровождение вещей до места. Ваша задача, фрау Болен, собрать все, что нам нужно, и распаковать на месте, как обычно.

Вальтер проглотил горячий кофе одним глотком, как крепкую водку, бережно поставил невесомую чашечку на поднос и взялся за телефон, взглядом приказав фрау Болен удалиться. Он несколько раз что-то бормотал в трубку, нетерпеливо ждал, когда невидимые операторы переключат его, и, дождавшись нужного соединения, начал говорить четко и звучно:

— Да, рейхсфюрер, ознакомился. Через четыре дня буду на месте. Слушаюсь! Непременно доложу. Есть конец связи!

За время короткого разговора Краус успел полностью застегнуться и привести себя в порядок. Через минуту каблуки штандартенфюрера отбили по парадной лестнице торопливую дробь, у подъезда взвыл мощный мотор, заскрипел под колесами гравий на дорожке, а еще через миг на особняк навалилась тишина.

Фрау Болен постояла у окна, качая головой. Все тот же мальчишка… Пожилая дама заперла входную дверь и отправилась наверх, собирать белье и посуду. Во время сборов ей не смел мешать никто, будь то сам апостол Павел или даже рейхсфюрер Гиммлер собственной персоной!

Следователь Вильгельм Мозер сидел в тиши кабинета и курил. Кабинет имел широкое окно, распахнутое в оранжерею, полную тропической растительности и залитую ярким светом.

На столе лежали бумаги. Мозер располагал их в странном, хаотическом порядке, время от времени передвигая документы, словно карты в сложном пасьянсе. Мозер думал уже два часа. Бесшумный ординарец дважды сменил пепельницу и пять раз подал крепкий кофе — не эрзац, с недавних пор ставший основным напитком воюющей нации, а настоящий, бразильский, мгновенно бодрящий усталое сознание и возвращающий утраченную ясность мысли.

В центре бумажной композиции лежал маленький листок, набранный русским шрифтом и сколотый медной скрепкой с переводом на немецкий. Текст на листке был прост и незатейлив: это была шифрограмма с докладом какого-то русского идиота о пропаже танка при участии немецкого офицера Неринга.

Рядом лежал рапорт караульных, обнаруживших майора Неринга на рассвете 2 августа 1943 года близ деревни Короча: майор направлялся в расположение немецких частей с русской стороны. Он был крайне изможден, избит и спокоен. Его опознали бывшие сослуживцы, и с одним из них он немедленно напился. Подмена практически исключалась — это был Неринг. Мозер вылетел к линии фронта и лично беседовал с майором, убедившись в подлинности танкиста.

Ближе к следователю на темно-зеленом сукне огромного стола лежала папка, в которой содержалась вся жизнь Неринга — характеристики с мест учебы, службы, справки о родителях и супруге, справка о рождении маленького Зигфрида и все прочее в том же духе.

Чуть выше и левее располагалась расшифровка стенограммы допроса мага Сингха, личное дело № А-342/12, единственного уцелевшего из отряда штандартенфюрера СС Клауса Вюста, позывной «Один». Его допрашивали в госпитале, сразу после операции. Сингх был обнаружен под Майнцем, на объекте «Трон Кримхильды» — окровавленным и без чувств. Магу промыли и зашили брюшную полость, рассеченную осколком, привели его в сознание и немедленно сняли показания, опасаясь, что чародей вот-вот может расстаться с жизнью. Индус поведал подробности героической гибели экспедиции Вюста, тем более потрясающей воображение, если принять во внимание состав элитного отряда. Он был укомплектован сыновьями и племянниками самых видных арийцев, приложивших немалые усилия, чтобы их отпрыски оказались достойными служить в сверхсекретном подразделении. В отряде не было ни одного случайного бойца, только лучшие из лучших, гордость и надежда Германии, плоть от арийской плоти, кровь от арийской крови! Спортсмен, альпинист, ученый, диверсант — это могло быть краткой характеристикой каждого из молодых мужчин, тщательно отобранных и прошедших сложнейшую подготовку в альпийском учебном центре.

Отряд нашел «Трон Кримхильды»-2! По пути к объекту маги потребовали уничтожить огромного быка с желтыми рогами, утверждая, что в его власти восстановить все силы природы против непрошеных гостей. Отряд разделился на две группы, и Сингх, оставшийся в группе Вюста, стал свидетелем гибели разведчиков. По его словам выходило, что сначала на группу Тора напали чешуйчатые пожиратели пространства, а затем русские танки довершили начатое чудовищами и принялись за группу Одина. В храме засели русские и ожесточенно обороняли ворота, в то время как их танки утюжили остатки десанта и расстреливали рабочих, укрывавшихся в скалах. Один из танков прошел близко от изувеченного индуса, и тот прекрасно рассмотрел арабскую цифру «100» на броне…

Вильгельм Мозер передвинул стенограмму допроса индуса в центр и поместил ее на одном уровне с шифрограммой русских. Танк с номером «100». Отлично. Мы на пределе возможностей забрасываем пеший десант, а русские там шныряют танковыми бригадами и сотрудничают с местной нечистью! Гиммлер сотрет в порошок. Кого? Да всех! С него станется…

Заключение врачей, обследовавших Неринга после его возвращения из-за линии фронта, заслуживало особого внимания. Если отбросить сложные медицинские термины, выходило так: Неринг вернулся не из плена, а с курорта. Былых последствий страшных травм, полученных танкистом в котловане под Майнцем, не обнаружено. Зрение восстановлено полностью, исчезли последствия многочисленных переломов, рука подвижна без ограничений.

Мозер собрал бумаги со стола аккуратно, как карты для пасьянса, и уложил в сейф. За окном кабинета висел сияющий водяной туман — включилась система орошения в подземной оранжерее. Следователь плотно закрыл окно, опустил непроницаемую штору и вышел в коридор. Лифт медленно и плавно поднялся из глубин подземного здания в холл особняка, принадлежащего «Аненэрбе».

— На аэродром. — Мозер откинулся на мягком диване черного «Хорьха» и закрыл глаза.

Уже на подлете к Берлину Мозер имел четкий план действий, и он рассуждал про себя, делая пометки в блокноте:

— Неринга необходимо срочно перевести в Пассау и принять на службу в «Аненэрбе». Логически вполне обоснованно: фронтовик, герой, потомственный архивариус, семейная дружба с доктором Эриком Гриммом. У нас он будет под присмотром день и ночь, да и семья — фактор немаловажный, если что — Неринг не ребенок, он все поймет! Так что пусть он расслабится в родном городе. Окружим заботой и вниманием. Либо сам бронетанкист, либо его русские друзья сделают попытку выйти на связь. Необходимо узнать цель обратной заброски Неринга. Интересно, когда его завербовали русские? Неужели в Казани? Нужно затребовать отчеты от преподавателей и агентов, запросить архивы «Камы» и проверить всех курсантов выпуска. Что-то у большевиков не ладится, если после такой блестящей операции у них уходит из-под носа танк с уникальным экипажем. Или сложная игра? Как им, черт побери, вообще пришло в голову отправиться в другие миры на танках? Они бы с собой еще паровоз прихватили! Или подлодку!

Мозер расстроился, сообразив, что его сарказм может оказаться пророческим. Пилот крикнул, что начинает снижение. Слева внизу поплыли серые прямоугольники берлинских кварталов.

Вопреки ожиданиям, Гиммлер сиял и потирал руки. Во время доклада Мозера рейхсфюрер несколько раз вскакивал из-за стола и принимался ходить по кабинету, жестами призывая старину Вильгельма не останавливаться. Порывистыми движениями Гиммлер поразительно напоминал фюрера.

Выслушав до конца предложения Мозера, рейхсфюрер протер круглые очки, водрузил их на переносицу и снова радостно потер руки:

— Победа! Это — победа, старина Вильгельм! «Трон Кримхильды»-2 существует! Наше предвидение, духи наших арийских предков указали нам верный путь, и пройдем этим путем к сияющим вершинам! «Трон» в руках русских? Какой пустяк! Мы вышвырнем неполноценных с перекрестка миров, доставшегося им по нелепой случайности, как кимберлитовые трубки дикарям! Справедливость восторжествует, и высшая раса наведет порядок не только на Земле, но и в небесах!

Успокоившись, Гиммлер утвердил все предложения Мозера. Особенно позабавила рейхсфюрера мысль поместить Неринга под наблюдение «Аненэрбе»:

— А знаете, друг мой Вильгельм, есть у меня на примете одна блестящая кандидатура! Я распоряжусь этим лично. Что скажете, Карл?

Штайер, молча внимавший происходящему, воздел руки, как бы безоговорочно капитулируя, и тонко улыбнулся. Если за дело берется сам рейхсфюрер, партия будет блестящей.

Пригороды Киля были укреплены и оцеплены по всем правилам, и очередь автомобилей возле шлагбаума накопилась изрядная. Краус размышлял о предстоящем Наставнику походе, время от времени выключая двигатель и включая его снова, чтобы продвинуться на несколько метров.

Все сказки и мифы, все известные факты были собраны и просеяны через крупное, затем мелкое сито, и тончайшая мука выводов превратилась в несколько листков машинописного текста, содержащих одну из величайших тайн рейха.

Оставалось проверить выводы аналитиков «Аненэрбе» экспериментальным путем.

Сотрудникам Штайера было достоверно известно всего о двух перекрестках миров. Первый — «Трон Кримхильды», заблокированный и тщательно охраняемый СС после известных событий в Майнце, когда бешеный дракон разнес в щепы вековую рощу и разметал танковую роту охраны, расположенную по краям карьера. Второй — перекресток в Египте, принимаемый археологами и туристами за старинную каменоломню. Именно через него отряд Вюста проник в иной мир и достиг подножия «Трона Кримхильды»-2. После анализа всех данных был сделан вывод, что на земном шаре есть не менее шести, а то и восьми перекрестков, причем они имеют различные ранги и соответственно различное устройство. Уровни перекрестков менялись по неизвестной пока системе. Ни через «Трон»-1 под Майнцем, ни через «Путь Рамзеса» в египетской пустыне не мог бы проскользнуть незамеченным и детский игрушечный танк, что уж говорить о бронетанковых подразделениях. Отсюда следовало: есть как минимум один действующий перекресток с огромной пропускной способностью, и контролируют его русские. Урал или окрестности Памира, речка Тунгуска или Карелия — пока можно было только гадать. Наличие советских танков у «Трона Кримхильды»-2 весомо подтверждало выводы специалистов. Рейхсфюрер ликовал: «Главное — все работает. Выиграем войну — заберем перекресток!» Глупо ломиться и дальше в слабенький египетский переход, чтобы гибнуть под жестоким огнем красных. Следует вести интенсивную разведку, определить координаты и захватить русский перекресток при первой же возможности, не допустив его уничтожения. С них станется! Неполноценные имеют варварскую привычку уничтожать при отступлении все, что может пригодиться противнику. Дальше — дело техники; лишенные снабжения «потусторонние» русские быстро прекратят сопротивление, и «Трон»-2 будет служить высшим интересам рейха верой и правдой. Мечты мечтами, но пока следует искать новые перекрестки…

В этих поисках аналитики указывали на три района: Калифорния, полуостров Юкатан — опустошенная страна древних индейцев майя, — и дикие джунгли в устье Амазонки. Вряд ли можно было рассчитывать на успешное ведение разведки в США или Мексике, под самым носом у янки, во всяком случае, до полной победы над русскими — тогда чванливые американцы станут сговорчивыми и шелковыми. Итак, Амазонка! Южная Америка не особенно вдавалась в тонкости мировой политики, а немецкое влияние в экономике континента было весьма и весьма существенным.

Экспедиция была снаряжена по-военному стремительно. Было решено, что она отправится на подводной лодке из портового города Киля, главной военно-морской базы Германии. Город, располагаясь в заливе Балтийского моря, имел выход в Северное море через канал, и водная пуповина позволяла субмаринам сновать в любом направлении. «Волчьи стаи» адмирала Деница отправлялись отсюда на промысел, возвращаясь для ремонта и короткого отдыха.

К Подводной академии Северного ветра было приписано несколько подводных лодок с полностью укомплектованными экипажами. С самого начала военных действий субмарины находились в резерве вплоть до особого распоряжения.

Морская блокада островной Англии была в самом разгаре. Верфи не успевали латать бреши, проделываемые в подводных стаях вражескими эсминцами. Истребители подлодок неутомимо утюжили море, выискивая немцев радарами. Признаться, у них получалось; «волчьи стаи» редели день ото дня. На базы возвращалось меньше подводных лодок, чем выходило в море. Потери росли, верфи не справлялись. В угоду скорости пришлось отказаться от клепки корпусов и перейти на сварку. Дело пошло чуть быстрее, но надежность подлодок серьезно уменьшилась.

В этих условиях морское командование с большим удовольствием бросило бы в бой и подлодки академии, но вслух свои мысли предпочли не озвучивать; горячность — удел молодых. Для юных война — это единственная возможность показать себя и продвинуться по служебной лестнице прыжками, а не распланированной на десятки лет медленной поступью; для стариков при лампасах и многочисленных орденах та же война — это шанс лишний раз доказать свою мудрость и прозорливость. Им, седовласым ветеранам, ошибаться нельзя. Не простят.

Субмарины особого резерва спокойно стояли у пирса в ожидании своего часа.

Наставник отобрал в экспедицию двоих. Это были бойцы из диверсионного спецподразделения «Бранденбург 800». Оба головореза были мастерами своего дела. Бранденбуржцы были абсолютными флегматиками, и для Наставника это было едва ли не определяющим качеством, хотя, конечно, хладнокровные и невозмутимые бездельники и неучи ему не были нужны.

Когда парочка в серых плащах, наброшенных поверх пятнистых комбинезонов кричащей тропической раскраски, возникла на пирсе, их тотчас отвели в лодку и разместили в пустом отсеке для запасных торпед. Сапер и радист внимательно осмотрелись и принялись обживать свое жилье. В углу сложили амуницию, вдоль стен отсека расстелили спальные мешки. Холодный железный пол их не пугал совершенно: в пуховых спальниках были прокладки из пробки. В таких мешках можно было спать на снегу. Отсек, ставший для них временным пристанищем на все время плавания, быстро принимал жилой вид.

Для того, кто должен был последним подняться на борт, отвели отдельное помещение — каюту капитана. Отдельной ее можно было назвать с большой натяжкой. Каюта представляла собой узкий пенал с койкой и откидным столиком. От коридора ее отделяла символическая занавеска — роскошь, невообразимая для подводника. Любое свободное место заполнялось тем, что могло пригодиться в плавании. Невозможно было пройти по подлодке, чтобы не зацепиться за коробки с провиантом.

Вот уже два дня всем членам экипажа, в том числе и офицерам, были запрещены увольнения. Все ждали руководителя экспедиции. Капитан Райф был предупрежден о том, что конечную точку маршрута узнают только в море. К дальнему походу было готово все. О том, что он будет именно дальний, свидетельствовали дополнительные ящики и мешки с едой. Торпед взяли вдвое меньше обычного, высвободив место для дополнительных ящиков со снарядами к 88-миллиметровому орудию на корме и 20-миллиметровой зенитке.

— С кем они собираются воевать? А, ладно. Лишь бы вырваться из ненавистной гавани. — Капитан с нетерпением ждал появления на борту судна последнего, главного пассажира, воле которого он должен был подчинить субмарину и ее экипаж на все время похода.

Автомобиль штандартенфюрера Крауса был пропущен через кордон со скоростью, прямо пропорциональной могуществу подписи на предписании. Некоторое время Вальтер с удовольствием колесил по замечательным тенистым улицам, ориентируясь на сырое соленое дыхание моря и слабый, но отчетливый сигнал Наставника. Неприметное двухэтажное здание гостиницы академии Северного ветра пряталось позади помпезного готического административного корпуса и выглядело чужеродным пятном на фоне серой громады, исполненной имперского величия.

Для порядка расспросив любезного портье, Вальтер поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Он подошел к двери с номером 22, постучал и шагнул в комнату. Конечно, можно было и не стучать, но Вальтер, как и Наставник, предпочитал вести себя естественно, как все.

Внутри царил полумрак. Шторы были плотно задернуты. Наставник стоял спиной к Краусу. Его фигура в пестром тропическом камуфляже излучала спокойствие и сосредоточенный интерес. Наставник поднял руку в знак приветствия и снова склонился над столом. Рядом с плоской коробкой лежал деревянный приклад и ложе орехового дерева. Аккуратно заправленная кровать выглядела так, будто на ней не спали. У изголовья стоял десантный ранец из оленьей кожи, большой штурмовой рюкзак, туго набитый под шнурованную завязку, и оливковая мундирная сумка. Поверх покрывала кровати лежал пустой пятнистый чехол с двумя наплечными лямками. Возле подушки тяжело проминала покрывало «сбруя парашютиста» — специальная связка подсумков.

— Приветствую тебя, — почтительно поздоровался Вальтер.

В ответ на приветствие он услышал тихий смех, а затем удивительный звучный баритон начал декламировать:

— Все будет так, когда умрешь. Владенья сгинут невозвратно. Все ложь и тлен, все тлен и ложь. Лишь счастье битвы нам понятно. — Наставник произносил слова, словно смакуя их вкус. — И тебе доброго дня, брат.

— О чем это, Наставник?

— Старая песня. Все, что осталось в человеческой памяти о древней войне. За что и с кем сражались люди во тьме веков — неизвестно. Из текста понятно, что бились они не с людьми. Иногда мне даже нравится немецкий язык. Он очень точно передает упоение боем и горечь будущей утраты. Не каждому языку под силу… такое.

Наставник отступил на шаг и выдвинул стул из-под столешницы. На стуле оказался продолговатый бумажный сверток.

— Боеприпасы россыпью? — поинтересовался Вальтер.

— Не только, — ухмыльнулся собеседник и с треском бесцеремонно распорол бумагу черным кинжалом. — Не только боеприпасы.

— Винтовка? — уточнил Вальтер. — Зачем?

— Винтовка, — подтвердил Наставник. — Карабин системы «Маузер 98-К». Снайперская модель. Ложе из орехового дерева; прессованная фанера, конечно, легче, но в условиях влажных тропиков может «вздуться». Собирается и разбирается без инструментов. Все детали затвора соединены специальной муфтой. Единственный недостаток — сравнительно низкая скорострельность, но нам не третий фронт открывать. Стреляет, понятное дело, одиночными, перезарядка ручная.

Во время короткой лекции Наставник собрал винтовку. Разрозненные части, собранные воедино, превратились в изящное оружие. Он взвесил на руках поблескивающий заводской смазкой вороненый карабин, передернул затвор, вскинул к плечу и сухо щелкнул спуском, целясь в потолок.

— В хороших руках — верная смерть. Длинновата, но для снайпера это скорее достоинство, а не недостаток.

Наставник выложил на стол продолговатую деревянную коробку длиной примерно в сорок сантиметров и открыл крышку. Внутри три четверти пространства занимал прицел неизвестной Вальтеру системы, оставшуюся четверть оккупировали ряды зеленых патронов с желтыми головками пуль. Каждый патрон выглядывал из своего гнезда картонных сот.

Вальтер осторожно взял в руки оптический прицел без опознавательной маркировки — зеленый, с верньерами, цифрами и цветными точками на двух опоясывающих прицел шкалах. Оптика с обеих сторон была закрыта резиновыми колпачками.

— Цейсе?

— Да, прототип, — отозвался Наставник. — Прибор ночного видения, совмещенный со стрелковой оптикой. Подобные поступили танкистам и летчикам, но те слишком громоздки.

Наставник бережно принял у Крауса прицел и точным движением установил сбоку винтовочного затвора. Теперь карабин системы «Маузер» приобрел завершенный вид произведения искусства, но и это было не все. Из отдельно лежавшего чехла были извлечены на свет длинные пулеметные сошки от МГ-34 и пристегнуты к винтовке снизу. После сошек настал черед длинного черного цилиндра. Он был аккуратно прикручен на конец ствола. Закончив сборку, Наставник раздвинул сошки и установил карабин на середину стола.

— Впечатляет! — заметил штандартенфюрер Краус. Дальнейшие сборы шли в четыре руки. Винтовку разобрали и упаковали в чехол. Патроны снарядили по рифленым металлическим магазинам, которые потом разложили по подсумкам десантной сбруи.

Экипировка отправилась к остальной амуниции в сумку-вьюк. Больше вещей не было. Остальное необходимое для экспедиции доставили на субмарину; частью — служба тылового обеспечения, частью — бранденбуржцы.

До порта шли пешком. От поездки на автомобиле Вальтера Наставник отказался — в ближайшие недели возможности пройтись по твердой земле не предвиделось.

После проверки документов на территорию порта пропустили только Наставника. Штандартенфюреру вежливо отказали, объяснив, что два часа назад введен усиленный режим охраны, и для посещения пирса требуется особое разрешение. Вальтер удивился, но настаивать не стал. Он передал Наставнику штурмовой рюкзак, который сам нес от гостиницы. Сразу же за шлагбаумом, в трех сотнях метров начиналась Кильская бухта, хмурая и тревожная в багровых лучах заката.

Наставник положил ему руку на плечо и глухо произнес, пряча лицо в воротник:

— Чем ближе цель, тем выше плата. Контейнер примешь завтра, в обычном месте. Прощай.

Краус смотрел в спину неспешно идущего десантника. Он совершенно преобразился перед выходом из гостиницы, и Краус не уставал удивляться этой артистической способности. Нелепая интеллигентская замшевая куртка с нашитыми на локти кожаными заплатами скрыла могучий торс; Наставник словно сгорбился, съежился и постарел. Стремительная легкая поступь хищника исчезла, уступив место странной шаркающей походке. На правом плече висел чехол с оружием и ранец, в левой руке — объемистый штурмовой рюкзак. Казалось, старик подобрал где-то тяжелый и бесполезный скарб, а теперь ему жалко бросить все это, вот он и плетется по серым плитам к морю — то ли утопить ненужное постылое барахло, то ли утопиться самому от бессилия жить.

Когда Наставник скрылся за углом бетонного дока, Краус развернулся и пошел обратно. Дальше ждать не имело смысла. Док закрывал сходни, и он ничего не смог бы увидеть, кроме одиноко выглядывающей рубки. Вальтер шел к машине, припаркованной у гостиницы академии Северного ветра. Оставалось забрать из номера сумку Наставника, и больше никаких дел в Киле. Теперь мысль Вальтера работала в бешеном темпе — он мысленно прокладывал маршрут до Майнца. Успеть к полудню — задача серьезная, даже с учетом особых полномочий, данных штандартенфюреру Краусу шефом самого могущественного и таинственного ведомства великого рейха.

У края летного поля стояла черная машина. Вальтер открыл дверцу и махнул пилоту — это был условный знак. Самолет натужно зажужжал винтами, направляясь в сторону темного ангара, затянутого маскировочной сетью. Мотор машины был еще теплым — Вальтер сел за руль, включил зажигание. Обслуга выполняла свою работу четко — вокруг не было видно ни души. Важный гость мог спокойно сесть в автомобиль, не опасаясь ненужных встреч и разговоров. Шины мягко зашуршали, машину качнуло при выезде с грунтовой дороги на шоссе, и Вальтер открыл окно, с удовольствием ощущая в воздухе смесь бензина и осеннего леса.

Майнц лежал на левом берегу Рейна, и Вальтер чувствовал рядом присутствие широкой полноводной реки. То вспыхивало в луче заката крыло речной чайки, то из низины выползал язык белого тумана, доставая почти до самого шоссе. До Майнца было восемь километров, и через десять минут штандартенфюрер въезжал в милый черепичный пригород с игрушечными домиками. О войне напоминал только шлагбаум на въезде и зенитная батарея на пригорке, в тени опушки желтеющего леса. За пригорком свистели маневровые локомотивы, жила повседневной жизнью сортировочная станция. Там, дальше, за путями, уставленными цистернами, вагонами и платформами, дышала сырым туманом великая река.

Огромный собор был виден отовсюду. Майнцер Дом стремился к небу окаменевшим созвучием гимна, и венчал все великолепие строгий крест — самая высокая и печальная нота. Вальтер остановил машину возле гостиницы «Манцерхоф». Он останавливался здесь всякий раз, когда дела приводили его в Майнц.

— Добро пожаловать, герр Краус, добро пожаловать. — Пожилой портье был искренне рад молодому офицеру. — Не сочтите за излишнее любопытство, надолго ли к нам?

— Боюсь, что нет, только одну ночь.

Старик понимающе закивал в ответ и вытащил из гнезда ключ с цифрой «десять» на деревянной груше.

— Ваш любимый номер, с видом на Кайзердом. Как чуден Рейн, как пахнет медом в его долине голубой…

Ощутив сильный голод, Вальтер привел себя в порядок и отправился в «Первую звезду», ресторанчик в нескольких домах вниз по Кайзерштрассе. Улица была пуста, накрапывал дождь. Навстречу офицеру порхнула стайка девчонок — еще совсем подростков. Дети стремились попасть домой до темноты. Как и в любом другом городе, мужчин на улицах почти не было — мобисты вермахта забрали почти всех призывного возраста, и теперь втайне обсуждали приказ о мобилизации ветеранов. Старая гвардия была готова под ружье хоть сейчас.

В ресторане было тихо. Несколько парочек за отдельными столиками. Вальтер сел на свое излюбленное место и заказал солидный ужин. Официантка принимала заказ, украдкой бросая взгляд то на неотразимого штурмбаннфюрера, то куда-то вбок, за него. Когда она удалилась на кухню, Вальтер обернулся и обнаружил на стене плакат со своим собственным изо-бражением. Плакатный Краус был в форме летчика.

Он стоял на фоне голубого неба и крепко держал за руку свою невесту, обещая ей и будущим детям надежную защиту. Модель, позировавшая академику Зигелю в качестве невесты, была прекрасно знакома Вальтеру не только визуально, но и, так сказать, физически. Ингрид была шведкой с русскими корнями, блондинкой с тонкой нежной кожей. Воспоминания, навеянные плакатом люфтваффе, направили мысли офицера в совершенно определенное русло, и он приступил к ужину, поданному расторопной официанткой, внимательно разглядывая входящих дам.

Похоже, в госпитале неподалеку освободились от дежурства медсестры — в зале появилось сразу несколько девушек. Они держались вместе и заказали себе кофе и пирожные. Девушки моментально заметили красавца, и уселись за свой столик полукругом, стремясь поймать взгляд незнакомца и выгодно смотреться на фоне подруг. Никого из них Краусу видеть не доводилось, вероятно, ему все время везло на другую смену. Сколько их в госпитале? Две? Три?

Краус отпивал горьковатое пиво из большого бокала. Одна из девушек напоминала ему загадочную медсестру. Три года назад она вот так же сидела напротив и задумчиво улыбалась, глядя лучистыми глазами куда-то вверх. Вальтер не произвел на нее никакого впечатления — во всяком случае, она не выказала никакой симпатии, так, обыкновенное дружелюбное общение. Медсестру звали Эльзой. Она точно так же пила черный кофе без сливок, но совершенно ничего не ела. Молодой повеса привык к тому, что женщины искусно скрывают свой истинный интерес, но поступки говорят лучше слов: девушка отказалась пойти с ним в гостиницу, к великой радости одной из ее спутниц и немалому изумлению самого Вальтера. Впоследствии Вальтер встречал ее несколько раз, и они с удовольствием разговаривали, как старые приятели, ни разу не возвращаясь к теме флирта и любовных утех. Эльза исчезла через два или три месяца после взрыва в каменоломне «Трон Кримхильды». Тогда разозленный магами амфиптер чуть не устроил конец света в первой немецкой республике. Хранитель! Да таких хранителей… Почему из всех драконов только амфиптеры охраняют перекрестки? Почему не гархи?

Чтобы прервать поток воспоминаний, офицер залпом осушил кружку и перевел дух. Медсестра, похожая на девушку Эльзу, одобрительно и вызывающе посмотрела ему прямо в глаза. Нет, кто угодно, только не она. Кому нужно подобие вместо оригинала? Самообман. До утра оставалось около восьми часов. Можно и выспаться, и поразвлечься. Вальтер подмигнул красивой шатенке. Она казалась моложе своих спутниц и обладала фигурой не хуже «Эльзы». Ну, разве чуть-чуть. Самую малость.

В пять утра выспавшийся и бодрый Вальтер спустился по лестнице, расплатился и попросил подать завтрак девушке, оставшейся в его номере, когда она проснется. Пожилой портье проводил господина штандартенфюрера до дверей.

— Милости просим, господин Краус, не забывайте нас.

— Как же, как же, — улыбнулся Вальтер. — Как чуден Рейн, тиха его долина, стремнины быстры и чисты. До свидания.

Едва рассветало. Осень дышала свежей сыростью. Машина завелась тихо, словно стараясь соответствовать благостной тишине, Краус беспричинно улыбался. Штандартенфюрер миновал два пикета и свернул на проселочную дорогу, ведущую к карьеру. Шлагбаум был все тот же: кусок рельса с каменным противовесом. Полосатая будка была выкрашена свежей краской, и часовой выглядел свежим и бодрым. Дежурный офицер охраны был хорошо знаком с Вальтером, но тщательно изучил документы штандартенфюрера, прячась от дождя под козырьком будки. Шлагбаум подняли, и автомобиль тронулся по скользкой от дождя дороге вдоль периметра, обнесенного высокими столбами с колючей проволокой.

Объект был законсервирован два с половиной года назад, в декабре сорокового. С тех пор сюда наведывались только исследовательские группы «Аненэрбе» — и никаких опытов. Относительно магов вообще существовал отдельный приказ — запретить въезд в Майнц и тем более не подпускать к объекту без собственноручного письменного распоряжения рейхсфюрера. Кроме этих мер предосторожности, жителям окрестных деревень было запрещено принимать гостей без предварительного разрешения СС. Краус лично курировал законсервированный «Трон» и приезжал с инспекцией несколько раз в год: иногда — сам, иногда — с группой сотрудников. Визиты всегда были краткими. Вальтер объезжал весь охраняемый периметр со старшим офицером роты охраны, осматривал карьер и обязательно спускался вниз, на дно раскопа. Закончив осмотр, Краус возвращался на запасной аэродром, откуда и отбывал без промедления.

Нынешний визит куратора был едва ли не самым стремительным. Состояние периметра не вызвало нареканий, и штандартенфюрер высадил командира роты охраны у шлагбаума, а сам направил машину в сторону раскопа. Дождь усиливался, и над раскопом нависла черная с синими переливами туча. Проблескивали молнии, сквозь пуленепробиваемые стекла «Опеля» были слышны раскаты грома. По крыше нервно барабанил ливень. Вальтер остановил автомобиль у самой лестницы, вытащил из-под сиденья плащ-палатку и вышел из машины в стену дождя. В центр раскопа ударил белый трезубец молнии, и Вальтер побежал вниз по мокрой каменной лестнице. Ему показалось, что гром грянул внутри его головы — так оглушительны были сотрясения воздуха, вызванные последней яростной молнией. Вальтер спускался, прыгая через две ступени. Дно раскопа было залито дождевой водой, и молодой офицер побежал к алтарю со всех ног. Каменное сооружение, которое было принято называть алтарем, находилось в центре раскопа. Подобный алтарь был вырезан на самом верху, в скальной породе, но верхний алтарь, или молельня, как его называли археологи, имел в центре колонну; нижний алтарь в своей центральной части походил на камин сложной конструкции без дымохода. Краус нажал руками два угловых камня, и верхушка алтаря вдруг приподнялась, как крышка огромной шкатулки. Вальтер запрыгнул на верхнюю ступень, уперся руками в крышку и подвинул ее еще, затем засунул руку в образовавшуюся щель и принялся шарить в темной полости, как в сундуке. Наконец он выхватил из глубины сверток размером с настольную библию, установил крышку на прежнее место и нажал два других камня. Крышка захлопнулась, и алтарь принял прежний вид.

Дождь кончался. На поверхности обширных луж пенились пузыри. Вальтер бегом поднялся по каменной лестнице, на ходу размещая сверток во внутреннем кармане плащ-палатки. Из карьера он выбрался уже при ярком солнечном свете, постоял несколько секунд у машины, демонстрируя полное спокойствие и невозмутимость охране, которая в такую ясную погоду могла наблюдать за ним в бинокль. Штандартенфюрер аккуратно снял плащ-палатку, положил на пассажирское сиденье, сел за руль и отправился к шлагбауму. Дружелюбно попрощавшись с офицерами охраны, Вальтер неторопливо покатил по сырой грунтовой дороге. Едва «Опель» свернул за поворот, вальяжный аристократ за рулем исчез. На его месте очутился сумасшедший гонщик, ведущий автомобиль за гранью риска. Безумец гнал по мокрой трассе вслед уходящим грозовым тучам, и никто на свете не мог бы сказать, как он ухитрялся пройти повороты и не сорваться в неуправляемое скольжение. Лишь дважды Вальтер снизил скорость: перед пикетами. Его отлично помнили, и документы смотрели очень быстро: таких важных персон не следовало задерживать ни на одну лишнюю секунду. Вальтер не стал въезжать в Майнц и ринулся по объездной дороге, вновь превратившись в гонщика, играющего со смертью ва-банк. Водители встречных грузовиков в изумлении выглядывали из кабин вслед мокрому «Опелю», летящему к горизонту в фейерверке брызг.

При повороте на грунтовую дорогу к запасному аэродрому Краус затормозил слишком сильно, и ему пришлось «ловить» машину резкими поворотами руля. Пришлось разворачиваться и возвращаться к съезду с шоссе. Драгоценные секунды уходили, и Вальтер чувствовал течение времени всем своим существом. Он остановил автомобиль у края летного поля и вышел из машины, прихватив плащ-палатку. В ангаре загудели двигатели, обслуга проворно открыла огромные ворота, и трехмоторный «Юнкере» Ю-52 выполз на поле.

— Объект «Гора», — сказал Вальтер штурману.

Пока убирали трап, пассажир устраивался в просторном салоне. Самолет рейхсфюрера всегда был в его распоряжении, за исключением тех случаев, когда Гиммлер пользовался «Тетушкой Ю» сам.

Самолет взлетел и набирал высоту. Пилоты вели переговоры с наземными службами. Вальтер снял с полки кожаный портфель и поставил возле себя на широкий диван. Мокрая плащ-палатка лежала здесь же — стюард пытался ее принять, чтобы просушить, но Вальтер попросил его приготовить кофе и чего-нибудь перекусить. Оставшись в салоне один, Краус вытащил сверток.

Черная коробочка из жесткого материала более всего походила на портсигар. Вальтер осторожно открыл портсигар, крепко держа его пальцами за боковины. В пяти мягких углублениях лежали пять горошин — ярко-синие, прозрачные, с красным мерцающим ядром внутри, они испускали голубоватое сияние. Скорее, горошины больше походили на гранатовые зернышки причудливой окраски, но для Вальтера эти сравнения были лишними. В них он видел именно то, чем эти икринки были на самом деле: живые сердца отважных гархов, покорителей глубин пространства, в просторечии — коричневых драконов.

Голубое сияние зернышек говорило об их полном благополучии, но нужно было спешить. Запас автономной энергии сердец ограничен, и без жестоких лучей родной звезды долго они не протянут. Алтарь питал их жизнь, но теперь они были полностью на собственном обеспечении. Только инкубатор даст им нужные лучи и поддержит волю к жизни во время трансформации. Пока — перелет. Вальтер никогда не переживал за те процессы, на ход которых он не мог повлиять. В самолете от него не зависело ничего. Он осторожно завернул драгоценный груз в мягкую кожу и убрал в портфель. Стюард принес завтрак и горячий кофе. В иллюминаторе проплывали облака. Сквозь клочковатые разрывы была видна земля, покрытая желтеющими лесами.

Предыдущая пятерка гархов, почти завершившая трансформацию, погибла в результате августовской бомбардировки станции Норд. Англичане превзошли сами себя, вывалив на немецкий ракетный полигон в северной оконечности острова Узедом двухнедельный запас бомб. Полтысячи бомбардировщиков были неудержимы. Лаборатории, бараки, изуродованный ракетный полигон — всех потерь не сосчитать, да и незачем. Хорошо еще, проектировщики изначально спрятали под землю, под толщу бетона, главные научные мощности. Вальтера не очень интересовали баллистические ракеты «Фау-2», взлетавшие с полигона — он не вникал в дела фон Брауна. Являясь ответственным за проект «Беовульф», Вальтер по указанию Наставника искал самые охраняемые объекты — именно там, в недрах глубочайших секретов рейха, гархи могли делать все, что им нужно.

Вальтер без труда обосновал Карлу Штайеру необходимость создания центров биологических исследований по производству суперсолдат не где-нибудь, а в Пенемюнде и Нордхаузене, а гениальный шеф особых проектов «Аненэрбе» облек мысли Вальтера в форму лаконичной служебной записки. Записка получила одобрительную резолюцию рейхсфюрера, а Вальтер с Наставником — великолепную ширму для своей истинной деятельности.

С конца августа штандартенфюрер Краус был не просто частым гостем в Пенемюнде, но и осуществлял надзор за ходом восстановительных работ на острове от могущественной «Аненэрбе». Инкубатор в Пенемюнде разрушен — Вальтер в этом убедился лично. Только искореженная скрученная арматура и глыбы бетона остались на месте лаборатории, инкубатора и квартир персонала. Об «обезьяннике», бараке с заключенными, отобранными для опытов, расположенном как раз над объектом «Беовульф-Норд», не стоило и вспоминать. Работы на острове шли быстро, но о возобновлении всех проектов раньше Рождества мечтать не приходилось. Теперь путь штандартенфюрера лежал на объект «Беовульф-Конштайн», в обиходе — объект «Гора».

«Тетушка Ю» грузно заходила на посадку, плавно снижая скорость. Перелет был стремительным и мягким, как утренний сон. Штандартенфюрер сбежал по трапу и сел в автомобиль — на этот раз с водителем. Курт всякий раз радовался шефу — тот отличался простотой и дружелюбием, хотя бы по сравнению с надутым индюком доктором Готлибом. Тот совершенно терял рассудок, оставаясь за старшего, и придирался ко всем — не только к водителю служебного «Мерседеса». Доставалось и фрау Копфер, старшей медицинской сестре, и Ванессе Риман, провизору, и опытному лаборанту Юргену Шмицу, и вообще каждому, кто подвернется под руку. Доктор Готлиб был одаренным медиком, и это признавали все, даже неспециалисты, но также он был идиотом и параноиком. Поговаривали, что в молодости он был вполне вменяемым человеком, и что Фрица Готлиба подкосило внешнее сходство с фюрером… Ну, то есть после того, как фюрер назначил себя фюрером, в голове доктора что-то замкнуло…

— Как дела? — спросил господин Краус, развалившись на заднем диване автомобиля.

— Замечательно, господин штандартенфюрер! — Словоохотливый розовощекий Курт только и ждал вопроса начальника. Теперь до самых ворот лагеря он не умолкал. Вальтер надвинул фуражку на глаза и дремал, слушая душераздирающую историю о том, как доктор Готлиб заставил медсестер перемывать полы в операционном блоке, обнаружив там кота, завтракающего упитанной мышью. В это время медсестер ждали на свидание охранники, свободные от дежурства по объекту. Не дождавшись дам в условленном месте, три ловеласа отправилась в верхний этаж и не придумали ничего умнее, чем призывно мяукать в отверстие вентиляции. Доктор Готлиб ненавидел животных еще сильнее, чем людей, и впрыснул в вытяжку свежеприготовленную смесь масла цитронеля и какой-то непереносимо вонючей дряни, которая должна была навсегда отвадить похотливых животных от лаборатории. В результате все трое отлучены от казармы, дежурят только вместе, а женщины к ним не подходят на пушечный выстрел — такой, знаете, невыносимый запах. В столовую их тоже не пускают, выносят еду отдельно. Стоит ли говорить, что зовут их теперь очень просто: фельдфебель Наф-Наф и рядовые Ниф-Ниф и Нуф-Нуф. Бедняги отдали все свое месячное жалованье за внеочередное обмундирование, шампуни и душистые притирания, и посещают душ чаще, чем в детстве школу. Им даже пришлось обриться наголо, но вонь все еще держится. А вот, кстати, и они собственной персоной…

Курт затормозил у высоких ворот, опутанных сверху колючей проволокой. Из полосатой будки показался подергивающий шеей и нервно нюхающий воздух фельдфебель Ротбарт. Заприметив в глубине автомобиля шефа, фельдфебель улыбнулся и отдал честь дорогому начальнику. Из будки выскочили рядовые, подозрительно водящие носами точно так же, как их фельдфебель. Оба бросились открывать шлагбаум. Бритые затылки под новенькими пилотками и наивно оттопыривающиеся уши придавали воякам вид необстрелянных новобранцев, и Краус едва сдержал смех. Действительно, поросята.

Территория лагеря «Дора» была наполнена упорядоченным движением. Конвойные с собаками сопровождали отряды заключенных к подъемникам, ведущим в шахты, на работы по территории, на санобработку и мало ли куда еще. Движением в лагере управляло специальное подразделение — каждый винтик механизма должен был крутиться в нужное время и в нужном направлении. Лагерь был кровью, нервами, мышцами и костями гигантского подземного производства, расположенного в горе прямо под ним. Четыре длинные штольни уходили в массив горы. Их соединяли коридоры, в которых располагались технологические звенья цепи — цеха. Вдоль штолен от коридора к коридору по рельсам двигались платформы, перемещая между цехами заготовки и детали. В конце каждой штольни появлялось готовое изделие: турбореактивный двигатель для самолета или ракета «Фау». Процесс производства был выверен и точен. С такой же точностью в штольни должны были поступать новые работники, и так же аккуратно следовало вывозить и сжигать пришедшие в негодность тела. Курт несколько раз притормаживал, пропуская пешие отряды и грузовики по сигналу регулировщиков. Наконец стройные ряды бараков остались позади, и автомобиль штандартенфюрера был осмотрен охраной второго кольца — уже при въезде в лабораторно-производственную зону. Это было разумно: враги должны были преодолеть сначала свирепую охрану лагеря, затем пройти внутреннее оцепление. Вероятность такого события была равна ничтожно малой доле процента, но тем не менее на каждом объекте существовала своя собственная охрана. Охранники объектов знали сотрудников в лицо и по именам, и могли распознать «своих» в густом тумане, в дождь, при вспышке молнии — по одному только жесту или повороту головы. Именно из такой охраны были изгнаны «три поросенка» с фельдфебелем Ротбартом во главе — до приведения запаха к норме.

У входа в лабораторный корпус метался разъяренным тигром доктор Готлиб.

— Здравствуйте, Фриц!

— Хайль! — Доктор вскинул расслабленную руку, и его ладонь по инерции откинулась вверх.

«Нет, он точно шизофреник. Видел бы Гитлер эту пародию на самого себя — столько Готлибу и жить, — подумал Вальтер, улыбаясь в лицо медицинскому гению. — А усики, а височки, а челка! По линейке отмеряет, ручаюсь!»

— Дорогой Фриц, рад вас видеть, — Вальтер моментально нашел оправдание своей улыбке и энергично пожал доктору руку. Доктор вскрикнул, скривился и прошипел, растирая тонкие пальцы:

— У вас по-прежнему стальное рукопожатие, господин штандартенфюрер. С такими воинами фюреру не страшен ни второй, ни третий, ни сто третий фронт! — с этими словами доктор Готлиб пронзил вдохновенным взглядом грядущее, расположенное где-то за высокой тульей фуражки Крауса. Вальтер стоически подавил смех и дружелюбно уставился в переносицу своего помощника.

— Как съездили, господин штандартенфюрер?

— Спасибо, Фриц. Все идет по плану. Я пойду приведу себя в порядок. Вы же спускайтесь после обеда, доложите результаты исследований по программе. Есть что обсудить, дорогой доктор. — Вальтер принял у Курта портфель, оставленный на заднем сиденье, и направился к двери, проворно открытой часовым.

Личные апартаменты штандартенфюрера находились на самом нижнем уровне подземного объекта. Наземный этаж секретной лаборатории был скорее декорацией — путаница коридоров, дежурные помещения охраны, кабинеты медосмотра и простейших манипуляций. Обычное медицинское учреждение в закрытом тыловом гарнизоне. Стены, выкрашенные казенной белой краской, оживляли плакаты: Вальтер держит на плечах ребенка, бесстрашно и вдохновенно глядящего вперед, на Вальтера с надеждой смотрят пожилые усталые немцы — муж и жена, и Вальтер обещает им безмятежную старость. Вальтер держит в руке штандарт с имперским орлом, и тучи над бескрайней землей рассеиваются. Германия превыше всего! Возле этого плаката штандартенфюрер свернул и подошел к шахте подъемника. Устройство было меньше тех, что использовали в лагере для спуска заключенных в штольни, да и по комфорту походило больше на лифт в отеле средней руки, чем на клеть в забытом богом руднике. Завыл мотор, и перед глазами Вальтера поплыли неровно срезанные слои песка, глины, горной породы. Минус первый этаж был пуст и освещен тусклым дежурным светом, зато нижний, минус второй этаж, жил своей обыкновенной рабочей жизнью. Вырубленная внутри горы гигантская ниша вмещала медицинскую лабораторию, настоящий фармацевтический центр со своим складом химических веществ и препаратов, много подсобных помещений и стационар для подопытных. Квартиры персонала и пищеблок располагались с другой стороны, по правую руку от подъемника. Вверх, параллельно зарешеченной шахте лифта, тянулись электрические кабели, трубы водоснабжения, воздуховодов и, конечно же, вытяжной вентиляции — той самой, в которую мяукали сгорающие от любовного томления «поросята».

В глубине горы не были страшны никакие бомбы; более того, шахта подъемника была удобной, но не единственной связью с поверхностью — подземелье имело несколько коридоров, ведущих к первой из трехкилометровых штолен.

Охранник подскочил к дверце подъемника и открыл ее. Вальтер ступил на чистый каменный пол подземелья. Ему очень хотелось бежать, но он закурил, постоял у подъемника, и лишь затем спокойным шагом отправился к блоку жилых помещений.

Квартира штандартенфюрера была обставлена на первый взгляд просто, и сослуживцам не пришло бы в голову, что жилье начальника было устроено по эскизам лучших архитекторов Германии. Справа от входа в квартиру была дверь в комнату денщика, слева — гардеробная, совмещенная с кладовкой. Следующая комната была гостиной с овальным столом на дюжину персон и вместительным буфетом, а из гостиной можно было попасть по желанию либо в кабинет, либо в спальню. В кабинете был обыкновенный набор мебели — письменный стол, металлический шкаф, три кресла. На столе стояли два телефонных аппарата; один — для внутренней связи, подключенный к коммутатору, другой — прямой, для связи с «Аненэрбе». Карта мира во всю стену скрывала за собой бронированную дверь. Именно к этой двери спешил Вальтер, чувствуя сердцем гарха, как слабеет и замедляется пульсация жизни в портфеле.

Вальтер щелкнул выключателем. Инкубатор представлял собой пустую квадратную комнату, пол которой был выложен черными и светло-коричневыми плитами из шлифованного гранита. Под потолком негромко гудел воздухозабор вентиляции. Несколько стенных плафонов давали ровный желтоватый свет. Центральная плита пола с глухим каменным скрежетом отъехала в сторону, открыв небольшое углубление. Краус осторожно поставил коробочку на дно углубления. Синеватое свечение гранатовых зернышек стало ярче и насыщеннее, пульсация вернулась к норме. Стенки камеры, дно и сама сдвижная плита были отделаны природной урановой смолкой. Теперь сердца могли ждать очень долго. Вальтер знал, что тревожные видения, тревожившие сердца гархов последние несколько часов, сменились безмятежным сном. Добро пожаловать, завоеватели! Вас ждут новые владения и ключи от самых мощных перекрестков обитаемой вселенной! Жаль, что ради этого приходится жертвовать своим естеством, но что поделать: на войне как на войне.

Вальтер закрыл коробочку и подошел к стене. Плита, повинуясь нажатию секретной кнопки, поехала и встала на место. Свет погас.

Доктор Готлиб выглядел помятым. Он докладывал бесцветным голосом, часто запинался и принимался произносить неудавшуюся фразу вновь. Может быть, действительно он был наркоманом? Периоды феерического остроумия и вдохновения сменялись приступами тяжелой меланхолии, и Фриц в такие часы все так же походил на Адольфа Гитлера, но таким фюрера никто не видел — сгорбленным и подавленным, с тусклыми глазами. Слушать его в таком состоянии не было сил.

— Скажите мне, Фриц, как проходит подготовка добровольцев? Мне нужны медицинские карты первой пятерки.

Доктор взъерошил волосы, задумался на миг, затем тонкими пальцами вытащил из стопки карт пять нужных.

— Вот они, господин штандартенфюрер. Все как на подбор — истинные солдаты фюрера, арийцы, гордость нации и надежда рейха! — Доктор встрепенулся и приободрился. Похоже было, что набор стандартных лозунгов подействовал на Готлиба своеобразным допингом.

— В связи с некоторыми оперативными изменениями, последнюю процедуру проведем сегодня, — Вальтер взглянул на ручные часы. — В шестнадцать ноль-ноль. Готовьте процедурную на пять мест. Отобранную пятерку переводите из карантина. Я сейчас с ними побеседую, и можете начинать.

Доктор взял со стола медицинские документы и направился к двери.

— Фриц! — Вальтер обошел стол и остановился в шаге от доктора. — Доктор Готлиб, с удовольствием передаю вам благодарность рейхсфюрера за огромный вклад в проект «Беовульф». — Вальтер искренне пожал руку доктора, уже соразмеряя силу рукопожатия. Польщенный Готлиб слегка порозовел от похвалы. — По моему представлению и с безусловного одобрения шефа, вы будете награждены крестом и недельным отпуском.

Фриц щелкнул каблуками и вышел парадным шагом. Вальтер подумал немного, постоял, пружинисто раскачиваясь с пяток на носки, и вышел следом.

Спина Готлиба маячила возле стационара — он на ходу раздавал указания медицинскому персоналу и скрылся в дверном проеме, увлекая за собой лаборанта Шмица.

Пятеро подопытных уже ждали в комнате отдыха. Вальтер надел свежий белый халат, стерильную обувь и прошел через тамбур с кварцевыми лампами. При появлении господина Крауса молодые люди вскочили, вытянув руки по швам. Они видели штандартенфюрера вживую только однажды — на последнем собеседовании после длительных экзаменов и медицинских тестов, но его плакатное лицо было знакомо офицерам со школьной скамьи.

— Прошу садиться, господа кандидаты. Я займу немного вашего времени. Сейчас вы — лучшие из лучших. Завтра вы станете сверхлюдьми, получив небывалые возможности и огромную ответственность. Через некоторое время вы поймете, о чем я говорю. Завтра я должен уехать. Вы будете еще в состоянии глубокого сна, а после вас ждет множество открытий. Когда мы с вами увидимся в следующий раз, все будет выглядеть иначе, чем кажется сейчас. Это не будет означать, что мир изменился. Изменитесь вы, и эти изменения вам понравятся. Теперь вами займется доктор Фриц. До встречи, господа.

Кандидаты вытянулись во фрунт, пожирая глазами начальника. Вальтер вышел, а через минуту в комнате появился доктор Готлиб.

За исход трансформации Вальтер не беспокоился. Это им с Наставником, и еще нескольким гархам высшей касты пришлось пройти настоящие муки, воплощаясь в человеческие тела и обучаясь всему, что знает и умеет человек соответствующих лет. Теперь все было проще. Гениальный Наставник предложил идею, а Вальтер продумал процесс в деталях и воплотил в жизнь. Отпала необходимость стряпать фальшивые документы и придумывать биографии, ежеминутно рискуя попасть в поле зрения недремлющей тайной полиции; стал не нужен инкубатор в его прежнем виде. Все было легально и изящно, под самым носом у СС, как говорят портные, «из материала заказчика». На гархов работала вся мощь бюрократической машины рейха: сначала для службы в элитных частях отбирались добровольцы безупречного происхождения и несокрушимого природного здоровья. Именно из таких молодых людей формировали особые подразделения СС, и самые благородные фамилии гордились своими детьми, принятыми на особо секретную службу. После изнурительной физической подготовки, овладения всеми известными боевыми искусствами и приемами выживания в самых невероятных условиях, молодые эсэсовцы получали блестящее распределение. До проекта «Беовульф» безусловным преимуществом при отборе кадров пользовался ныне покойный штандартенфюрер СС Клаус Вюст, командир легендарного отряда «А». Это право реализовалось очень просто — Вюст появлялся в отделе кадров и отбирал личные дела курсантов. На обложке дел появлялся странный штамп «код А», и курсанты переезжали из общего учебно-тренировочного лагеря в специализированный центр отряда «А» в альпийской деревне. Проект Вальтера получил «код Б», и курсантов с таким кодом отправляли в Пенемюнде и Нордхаузен.

Курсанты жили в медицинских корпусах, занимаясь поддержанием физической формы и сдавая медицинские тесты. Только Вальтер решал, когда очередная пятерка арийских юношей совершит переход в «беовульфы», и только Вальтер и Наставник знали, что в действительности стоит за этим переходом.

Профессор Кант в Пенемюнде и доктор Готлиб в недрах горы готовили молодые организмы по методике альпинистов перед восхождением на неприступные горные пики. Щадящие физические нагрузки, идеально сбалансированное питание, инъекции сложных витаминов, постоянный контроль показателей крови — вот далеко не полный список процедур, которыми управляли медики. Вальтер получал посылку, помещал сердца в инкубатор и выжидал некоторое время. В назначенный день Вальтер вручал медикам пять ампул, и в операционном блоке содержимое ампул медленно вводили в вены пятерым избранным. Использованные ампулы немедленно сдавали лично Вальтеру, под предлогом охраны тайны государственного значения, и штандартенфюрер лично сжигал их в лабораторной печи.

Ампулы содержали снотворное, а точнее — смесь нескольких препаратов, обеспечивающих глубокий сон и полную болевую нечувствительность пациентов на пятьдесят часов. В первый же вечер Вальтер приходил в операционный блок с проверкой, отсылая сопровождающих и врачей. Он прокалывал брюшину спящих и помещал сердца в брюшную полость. Рана затягивалась вмиг и бесследно: сердце гарха начинало работу сразу, замуровывая за собой отверстие в негостеприимную земную атмосферу. Теперь сердцу предстояло самостоятельное путешествие к подвздошной артерии, где оно прикреплялось и начинало обволакивать собою кровеносную магистраль, окончательно включаясь в жизнь всех систем нового тела. Процесс обустройства длился не более двадцати часов, остальное время гарх привыкал владеть своей оболочкой. Человеческая личность во сне сдавалась без сопротивления, становясь для коричневого дракона личиной, маской, своеобразным справочником и средством существования в обществе людей. Гарх получал возможность выполнять свою миссию на земле, а фюрер — сверхчеловека, боевую арийскую машину.

Тесты после пробуждения показывали многократное увеличение выносливости, живучести и приспособляемости, включая способность к немедленной регенерации тканей. Для последнего теста под землю загоняли сотню здоровых и крепких пленных, выдавали им холодное и стрелковое оружие, а затем выпускали эту странную роту в изолированную подземную штольню, по площади сравнимую с небольшой деревней. Пленные были обязаны любой ценой не допустить пятерых штурмовиков в белый трехметровый круг, причем призом в этой молодецкой забаве объявлялась беззаботная жизнь всех уцелевших заключенных на легких работах и скорое освобождение. Боевая пятерка вступала в схватку без оружия, если не считать стандартных эсэсовских кинжалов. Для придания заключенным боевого духа, суперсолдат переодевали в ненавистную всем парадную эсэсовскую форму.

Никому-таки не довелось узнать, как администрация сдержала бы свое обещание — через несколько минут «беовульфы» в черной изодранной форме занимали белый круг, охрана собирала оружие, а в штольню спускалась похоронная команда с тележками. На офицерах «Б» оставались только шрамы от пуль и штыков, да и те исчезали к медосмотру. Выпускной экзамен оставался позади, и молодые люди получали распределение к новым местам службы — в особые разведгруппы и в охрану высших должностных лиц Рейха. Таких выпусков состоялось всего шесть: четыре — в Пенемюнде, два — здесь, в Нордхаузене.

Гиммлер был очень доволен, но выражал свое нетерпение — слишком медленно, нужно все ставить на поток. Вальтер знал, что ответить — секретная лаборатория не может производить препарат «Б» в больших количествах. Тем более, количество подходящих молодых людей арийского происхождения невелико, а расширять круг поиска кандидатов за счет расово неполноценных — рискованно и неприемлемо.

Приходилось выдумывать причины, и это был единственный выход. На работу перехода гархи влиять не могли, и контрабандные посылки через «Трон Кримхильды» приходили раз в месяц, редко когда два. Потеря лаборатории в Пенемюнде и гибель последнего узедомского выпуска была тяжелым ударом для проекта «Аненэрбе» и настоящей трагедией для гархов.

— Сестра, приготовьте пациентов к инъекции. — На доктора Готлиба в операционной было приятно смотреть — подтянут и точен в движениях, ни следа былой апатии и опустошения. Вальтер не уставал удивляться, Готлиб не уставал удивлять.

Фрау Копфер руководила сестрами и санитарами, проверяя каждое их действие. Курсанты были надежно пристегнуты к операционным столам широкими ремнями, к венам на руках подходили трубки от капельниц с питательными растворами, расход которых рассчитан по минутам.

Вальтер подозвал Ванессу Риман и выложил на блестящий поднос пять ампул. Ванесса приготовила пять шприцев и отошла в сторону.

— Анна, приступайте, — скомандовал доктор. Старшая медсестра приняла поднос и подошла к первому столу. Инъекция заняла не более десяти секунд, и фрау Копфер перешла к следующему пациенту. Доктор следовал за медсестрой по пятам, проверяя рефлексы и пульс каждого. Не более чем через минуту старшая медсестра поставила перед господином Краусом поднос с остатками ампул и использованными шприцами. Господин Краус поместил поднос с содержимым в непроницаемый инкассаторский мешок и защелкнул хитроумный замок, после чего мешок отправился в портфель штандартенфюрера.

Вальтер вернулся в квартиру, прошел в кабинет и снял трубку с аппарата внутренней связи.

— Здесь Вальтер Краус. Шарфюрера Роммеля ко мне в кабинет. Жду.

Краус протянул руку к графину и налил себе воды. Курт что-то болтал о том, что хозяйственники начали поставлять на офицерскую кухню воду из горного льда. Так это или нет, но вода была вкусной.

В дверь постучали. Вошел младший из династии Роммелей — Иоганн. Его двоюродным дядей был знаменитый маршал Роммель, Лис Пустыни, а старший брат Леопольд служил в отряде Вюста и погиб смертью храбрых вместе со своим командиром. Иоганн легко прошел предварительный отбор й после обучения получил в свое личное дело код «Б». Месяц назад, после трансформации в составе очередной пятерки, Краус не отдал его по разнарядке, а оставил при себе офицером для особых поручений.

— Господин Роммель, я вызвал вас для того, чтобы сообщить о присвоении вам звания обершарфюрер СС. — Вальтер вытащил из ящика новые знаки различия и вручил Иоганну. — Вечером устроим небольшую вечеринку, а затем я покажу вам кое-что, что вам следует знать. Пока давайте отправимся к доктору Готлибу, у него как раз сейчас, — Вальтер посмотрел на часы, — как раз сейчас должно начаться совещание.

Иоганн наклонил голову в знак согласия. Еще в своем прошлом теле Аррух уважал Гефора и охотно подчинялся ему. Он был рад, что Гефор оставил его при себе, хотя гархи могли легко обходиться без общества себе подобных. Аррух любил события и приключения и чувствовал, что находится в самом начале интересного пути.

Доктор Готлиб вошел в клеть подъемника, пропустив вперед старшую медсестру Анну Копфер и провизора Ванессу Риман. Все время подъема он косился то на одну, то на другую, глупо усмехаясь и теребя за спиной тонкие пальцы. Обе спортивные девицы в подогнанных форменных юбках вызывали в нем сильное влечение, но по сути своей доктор был довольно робок, и вместо того, чтобы использовать в качестве разведывательного оружия легкий флирт, бесконечно придирался к девушкам, либо впадал в неуемную эйфорию и без устали хвалил их за сущие пустяки. Доктор с юных лет опасался отказа и воображаемых насмешек, а потому спокойно общался только с проститутками. Флирт с подчиненными представлялся Фрицу гораздо более сложным, с непредсказуемыми, пугающими последствиями. Была еще одна причина для робости: водитель Курт болтал, что шеф Вальтер успешно крутил роман с двумя девушками сразу. Даже похотливые поросята флиртовали с другими медсестрами, а к Ванессе и Анне не подходили, похрюкивая, что такие красотки не для простых солдат.

Подъем быстро кончился, и Фриц отправился вслед за девушками в зал для заседаний, упершись давящим взглядом в крепкие бедра, раскачивающиеся перед ним в такт ходьбе.

Вальтер уже ждал в зале, стоя возле приоткрытого окна.

— Посмотрите, Фриц, какая осень. Золото и зелень.

— Да, осень, — буркнул доктор Готлиб. — Осень как осень.

— Вам следует чаще подниматься на свежий воздух, доктор, и выводить ваших очаровательных подчиненных, — Вальтер подмигнул девушкам, сохраняя серьезный вид. — Что же, дамы и господа, прошу садиться.

Доктор сел так, чтобы ему были лучше видны округлые колени дам, и принялся страдать.

«Нет, он определенно мазохист, — подумал Вальтер. — Его даже не нужно огорчать — он сам себе находит повод и огорчается. Вот чудак…»

Господин Краус отошел от окна.

— Коллеги! От имени всей Германии и по поручению рейхсфюрера благодарю вас за доблестный труд. Вы приближаете час торжества великой нации, вы куете нашу победу здесь, в горах. Я собрал руководящих и ответственных сотрудников проекта, чтобы сделать важное сообщение. Мне предстоит заняться еще одним проектом, и я буду появляться гораздо реже.

Вальтер сделал паузу и оглядел собравшихся. Девушки не могли скрыть разочарованных гримасок, хотя изо всех сил стремились изобразить холодное внимание. Доктор Готлиб был настолько поглощен сияющими девичьими коленями, что почти не реагировал на речь патрона; лишь однажды Фриц поднял треугольную бровь и благосклонно кивнул невпопад. Начальник лаборатории Йорген Шмиц деловито протирал очки, хмуря высокий лоб под ежиком пепельных волос. Командир охраны проекта штурмшарфюрер СС Венцель добродушно щурился, размышляя об отложенной партии в шахматы.

— В настоящее время обязанности моего заместителя с успехом выполняет доктор Фриц Готлиб. Сегодня приказом господина Штайера действующим руководителем проекта «Беовульф» назначен обершарфюрер СС Иоганн Роммель, прошу знакомиться. Большинство присутствующих знают его как одного из пациентов «Б».

Иоганн сделал шаг вперед, отделившись от простенка между окнами. До сих пор он стоял неподвижно и оставался в тени и в прямом, и в переносном смысле.

По мере того, как до доктора Готлиба доходил смысл сказанного, лицо его бледнело все сильнее, почти сливаясь с халатом.

— Обершарфюрер будет осуществлять оперативное руководство проекта, выполняя те же функции, что выполнял я. — Вальтер улыбнулся уголками рта, заметив взгляды, которыми обменялись Анна и Ванесса. — Я останусь куратором проекта.

Уязвленный и уничтоженный доктор Готлиб сидел, как гипсовое изваяние скорби; он даже не моргал, и Вальтер решил не мучить его более.

— Вам хорошо известно, что параллельная лаборатория в Пенемюнде разрушена бандитской бомбардировкой англичан. Восстановительные работы на острове Узедом идут полным ходом, и на доктора Фрица Готлиба возлагается ответственное задание — восстановить в Пенемюнде медицинскую службу и вести научное руководство сразу двумя лабораториями проекта. Дорогой Фриц, я рад поздравить вас с повышением и выразить свою уверенность в успехе, как я уже сделал это при обсуждении вашего повышения с рейхсфюрером.

Фриц понемногу приходил в себя. Румянец проступил неровными пятнами на скулах медика; Готлиб смешно задергал шеей, пытаясь изобразить почтительный полупоклон. Девицы отвернулись, кусая губы и едва сдерживая смех.

— Все свободны, — смилостивился Вальтер. — Иоганн, вы отправляетесь со мной принимать дела. Вечером прошу всех ко мне — устроим вечеринку. Нужно отметить наши успехи, не так ли?

Аррух открыл глаза. Темно. Раньше этого слова для гарха пятой касты не существовало. Дракон древнего рода Хоар знал только два препятствия зрению: расстояние и твердь. Иоганн Роммель практически ничего не видел в темноте, как и все люди. С этим приходилось мириться.

Во рту Роммеля стоял свежий вкус шнапса, в висках стучали требовательные молоточки. Иоганн протянул руку и нашарил выключатель. Рядом с ним на постели лицом вниз лежала голая стройная куколка — телефонистка коммутатора Ева. Хорошая девочка, хорошая; кое в чем драконы точно уступают людям. Иоганну хотелось минеральной воды и в душ, и он медленно сел. За стеной послышался женский смех, затем приглушенный вскрик и снова серебристый смех. Смеялась одна девушка, а вскрикнула другая — это Иоганн знал точно. Вскоре вторая стала постанывать — сначала чуть слышно, потом протяжно. Иоганн налил стакан воды и выпил.

— Дай и мне. — Ева приподнялась на локте и жадно смотрела, как Иоганн пьет. Капля воды упала на грудь обершарфюрера, и девушка слизнула ее, с улыбкой глядя в лицо нового начальника. Иоганн дал ей стакан и смотрел, как она мелкими глотками утоляет жажду. Между тем симфония женских стонов и вздохов в соседней комнате нарастала, и Роммель почувствовал вполне определенное и недвусмысленное желание. Ева поняла его взгляд, засмеялась и легла на спину, увлекая Иоганна за собой. Свет настольной лампы выразительно подчеркивал красоту немки, многократно усиливая страсть мужчины, и Ева уже не тянулась к выключателю, как это было в самом начале.

Аррух открыл глаза от прикосновения. Возле кровати стоял Гефор, прижимая палец к губам. Он был одет, умыт и причесан. В соседней комнате было тихо.

— Спят, — беззвучно сказал Гефор. — Одевайся.

Аррух поспешил за Гефором, на ходу застегивая портупею на парадном черном мундире. Они прошли через гостиную с разграбленным столом и подошли к двери кабинета. Гефор свернул к спальне и убедился, что девушки спят, затем осторожно закрыл дверь. Аррух внимательно смотрел и запоминал, как Гефор открывает секретную дверь из кабинета в инкубатор и нажимает секретную кнопку в стене.

— Теперь сам. — Гефор отошел в сторону и позволил Арруху повторить все действия.

Аррух бережно достал коробочку из маленькой ниши и принял из рук Гефора никелированное устройство с тонкой трубкой, конец которой был скошен и заточен на манер иглы от шприца.

— Это зонд для пересадки. Давай покажу, как его снаряжать, — сказал Гефор. Он поместил первое зернышко внутрь устройства и провернул кольцо на рукоятке до щелчка. — Теперь ты укладывай остальные.

Когда все было готово, Гефор достал из кармана связку ключей и вручил своему преемнику.

Они заперли потайную дверь и кабинет, бесшумно прошли через гостиную и фойе и вышли на освещенную электрическим светом площадь подземелья.

— Сейчас четыре утра, самый сон, — усмехнулся Гефор. — Именно в это время можно делать почти все, что угодно.

Быстрым шагом дошли до операционного блока. Часовой в будке у входа встрепенулся, отдал честь и пропустил начальство в тамбур. В тамбуре они облачились в чистые халаты и вошли в узкий коридор, залитый синим светом кварцевых ламп. В маленьком холле дремала дежурная медсестра. Из кабинета врача доносился храп доктора Готлиба — вечером тот быстро напился и злобно отправился спать, ведомый под руки добрым Куртом и начальником охраны. Ночевать Готлиб решил в операционном блоке, чтобы лишний раз показать всем образец служебного рвения.

Медсестра пыталась вскочить, но офицеры успокоили ее и отпустили спать, сказав, что завершают обход и останутся здесь до конца смены. Девушка немедленно исчезла.

В операционном блоке было тихо. Курсанты мирно спали. Бледный дежурный свет заострил и оттенил их лица, и молодые люди казались мертвыми, а не спящими. Гефор извлек из портфеля зонд и подошел к первому пациенту. Откинув тонкое покрывало, Гефор жестом подозвал Арруха и показал пальцем точку на животе, затем ловко воткнул в обозначенное место острую трубку до ограничителя и нажал пальцем кнопку. Раздался тихий щелчок. Гефор выдернул зонд и немедленно приложил к кровавой дырочке салфетку. Через минуту он отнял салфетку от раны. Под салфеткой было чисто, и след от укола бледнел и исчезал на глазах. Аррух жестом показал, что все понял. Острие зонда прополоскали в баночке со спиртом. Следующие манипуляции с четырьмя оставшимися пациентами Аррух проделал самостоятельно и очень быстро.

— Вот и все. — Гефор прикрыл дверь операционной и жег на пламени спиртовки салфетку с пятнышками крови. — Теперь можно отдыхать до следующей посылки. Давай будить доктора? У меня есть коньяк и два лимона. Посмотри в портфеле.

Аррух принялся нарезать лимоны широким ланцетом, добытым в белом стенном шкафчике, а Гефор отправился будить доктора.

— О, коньяк! — опухший помятый Фриц жмурился, извлеченный на свет из глубин подсознания крепкой рукой Вальтера. Доктор Готлиб сел за стол, придвинув ногой белый табурет, и облокотился обеими руками. Штандартенфюрер Краус извлек из портфеля рюмки, завернутые в салфетки с вычурным вензелем, и уверенными жестами наполнил их золотистым напитком.

— Ах, — выдохнул доктор, опрокинув в себя первую рюмку и сморщившись. Вторую рюмку он налил себе сам и немедленно запустил ее вслед первой. Роммель и Краус с удовольствием жевали дольки лимона.

Лицо доктора теряло землистый оттенок, он оживал на глазах.

— А где девушки? — делано равнодушным голосом осведомился Фриц.

Краус толкнул коленом Роммеля и ответил:

— Мы отпустили ее спать.

— Кого — ее? — выпучил глаза доктор.

— Дежурную медсестру. Кого же еще?

— А… У… — Готлиб пытался спросить еще что-то, но только махнул рукой.

— За здоровье фюрера! — произнес Иоганн, поднимая рюмку на уровень глаз.

— Ура! — отозвался Вальтер.

Через полчаса доктор Готлиб спал сном праведника, а офицеры, поручив медика заботам прибывшей на дежурство сестры, отправились в квартиру штандартенфюрера.

Вальтер по дороге закурил и решил докурить снаружи. Иоганн, согретый коньяком, курить отказался и заявил, что хочет спать.

— Конечно, иди. Времени до полудня, потом мы с тобой еще пройдемся по делам, и я уеду. — Вальтер добродушно ухмылялся, оценив скорость, с которой исчез Иоганн. — Дорвался, теперь за уши не оттащишь. Ева любого с ума сведет, особенно такого ретивого юнца.

Вальтер аккуратно погасил сигарету о ребристый край урны и бросил окурок. В глубине горы раздался взрыв. Вальтер сначала ощутил его ногами; прочная и незыблемая гора неприятно дрогнула. Через мгновение из ближайшего тоннеля донесся грохот. Взвыла сирена, и в тот же миг прогремело еще три взрыва, намного ближе предыдущего. Упругая воздушная волна принесла кислый запах взрывчатки, горло защипало. Вальтер открыл рот и попытался откашляться. Уши заложило, словно их заткнули мягкой пушистой ватой.

Судя по силе взрывов и скорости, с которой дым заполнял площадку, диверсия произошла совсем рядом, в соседней штольне, где собирали корпуса ракет.

Между тем взвод охраны объекта «Аненэрбе» рассредоточился у трех зарешеченных входов в тоннели, пробитые сквозь толщу скалы к сборочным цехам. Пулеметчики залегли за мешками с песком, а вторые номера быстро открывали ящики с боеприпасами.

Сверху опустился подъемник. Начальник охраны Венцель и десять солдат заняли места согласно тревожному распорядку — у каждого помещения и на двух пулеметных вышках с прожекторами.

Сзади открылась дверь, и Вальтер посторонился, пропуская на выход девушек. Анна и Ванесса были полностью одеты, только Ева немного замешкалась и теперь на ходу застегивала юбку. У девушек, как и у любого сотрудника, было свое место на случай тревоги, и теперь юные валькирии легко бежали через площадку к лаборатории и операционному блоку. Дверь снова распахнулась, и за девицами выскочил раздосадованный Иоганн.

— Ничего, еще успеешь. — Вальтер хлопнул Иоганна по спине. — Пойдем, посмотрим, что там.

Офицеры вернулись в квартиру, прихватили противогазы и автоматы с подсумками и побежали к ближайшему коридору. Там уже возвышался Венцель, командуя установкой прожектора.

За решеткой, перекрывающей тоннель, была еще такая же решетка, а дальше — непроглядная мгла. Мгла вдруг вспыхнула далекими отблесками света; свет пробивался сквозь слоистый дым. Затрещали автоматные очереди, и в конце тоннеля замелькали какие-то пятна.

— Свет! — гаркнул Венцель.

Яркий луч прожектора осветил короткий тоннель, вырубленный в скальной породе. В тоннель хлынула толпа людей в полосатой одежде. Они бежали на свет, как гигантские мотыльки, приближаясь к запретной решетке.

— Огонь! — взревел Венцель. — Пулеметы, огонь!

Ударили пулеметы. Судя по всему, то же самое происходило в двух соседних тоннелях. Стрельба прекратилась разом, как по команде. Стало так тихо, что Вальтер услышал, как гудит силовой трансформатор — прожекторы требовали энергии, и агрегат работал на пределе.

— Перейти на обычное освещение, — гаркнул Венцель.

Прожекторы погасли.

Главное — нет гнуса. Почти. — На последнем слове Ковалев крепко шлепнул себя ладонью по шее и отщелкнул пальцами колючий комочек изуродованного слепня. — Куда теперь, Волчок?

Волк дышал прерывисто и часто. Он постоял, делая какой-то непостижимый для человека выбор, а затем запрыгал с кочки на кочку, стараясь не слишком замочить лапы в черной болотной воде.

Капитан повернулся и сделал знак Суворину. Танк рыкнул, чихнул и отправился за командиром. Ковалев устроил длинный шест на плече и тяжело зашлепал по жиже. Из-за башни то и дело выглядывал профессор Андрей Аристархович. Дорога была ему незнакома, и Вельский старался запомнить путь, пролегавший через топь, которую раньше он считал непроходимой. Доктор, считавший себя прекрасным охотником и следопытом, был удивлен тому, как легко танкист подчинил Волка своей воле. В душе Андрея Аристарховича шевелилась ревность, и от этого ему было досадно и неловко. Он морщился и посмеивался над собой, качая головой. На горизонте появилась синеватая полоска векового бора.

Кухарский и Метляк смотрели, как за танком смыкается потревоженная ряска, затягивая веселой зеленью черную воду. В гражданской одежде, подшитой Еленой Андреевной, они чувствовали себя непривычно и очень уютно. Запах чистого полотна и шевиота был запахом бабушкиного сундука из детства, напоминанием о безвозвратно утерянном беззаботном счастье. Метляк часто запускал палец под жесткий крахмальный воротник сорочки и двигал шеей, пытаясь обмять жесткую ткань.

— Я после университета накрахмаленных рубашек не надевал, — прокричал Кухарский в ухо Метляку, — а бабушка моя всегда белье крахмалила. Чуть влажное белье нужно сразу под утюг, иначе все — коробом засохнет и придется перестирывать.

Метляк кивал, глядя куда-то вдаль. Низкие облака шли на север сплошным пушистым ковром, и Андрею было невыразимо грустно, даже тоскливо. Вот они катятся, облака, по небу, где-то выльются на землю, где-то их разорвет ветром на туманные клочки, и процесс этот вечен и нескончаем, а жизнь самого Андрея, вот этих странных танкистов и доктора с его сказками про Китеж — что это все в сравнении с движением древних стихий? Ноль? Меньше, чем ноль? Капитан Кухарский — удивительный человек, а рассуждает о рубашках и крахмале. Кто мы, зачем весь этот бред? Танк, болото, лагерь… Кому нужно все это? Смех.

На втором курсе Андрей слушал лекции Вельского с благоговением, и за каждым словом профессора стояла уверенность и непоколебимое знание небожителя. Теперь старик сидел рядом с ним за башней танка и вертелся, озираясь и глупо хлопая глазами. Небо — само по себе, небожитель Вельский — сам по себе. Бред какой-то, нонсенс… Андрей вспомнил, как майор Коробкин бил перед строем скрипача Рогозина короткими ударами под дых и кричал, потрясая какими-то бумажками: «Думаешь, ты — соль земли?! Это я здесь думаю, а ты будешь эту землю грызть!» Через день пожилой музыкант умер на допросе — Коробкин забил его до смерти, разоблачая какой-то опасный заговор. Когда Константин Сергеевич решил бежать, Андрей уговорил его заглянуть к Коробкину, «попрощаться». Зря, наверное. Скрипача все равно бы доконали, не тот Коробкин, так другой. Богат народ на вертухаев и лютых палачей. На все готовы, как конвойные псы, хрипящие на коротких поводках, а перед смертью воют, о святом вспоминают… Оставь Андрей с Костей паразита Коробкина жить, глядишь, и Юрка Неделин пулю бы в спину не поймал. Ушли бы себе тихо. Нет, Андрей бы так не смог. Дядя Леня был его соседом по подъезду, иногда поил мальчишку чаем, угощал вкусными баранками и учил музыке:

— Вот это, Андрюша, нота «до». Послушай, как светло и печально, какой чистый звук.

На концертах высокий Леонид Васильевич казался Андрею еще выше, чем дома — фрак и бабочка делали его чужим и недоступным, а невесомая сухая скрипочка ткала музыку из волшебных невидимых нитей, управляя всей симфонической громадой оркестра. А еще дядя Леня любил вспоминать, как аккомпанировал Шаляпину:

— Да, это был дуэт, мой мальчик! Его голос и моя скрипка! Гармония!

Андрей жестом попросил у Кости закурить. Танк качало на кочках, как упрямую тяжеленную лодку, но он шел вперед уверенно и мощно. Бор приближался, и уже можно было различить отдельные могучие стволы над молодой порослью. Между землей и облаками металась нота «до» — чистая и печальная.

Серапионов Арсен Михайлович, пятидесяти девяти лет, бывший генерал царской армии. Бывший. Интересно, а бывают царские офицеры бывшими? Псевдонимы: Седой, Павел Петрович Воронцов. Полторы страницы имен в личном деле. Человека с более запутанной биографией Шалдаева не встречала, хотя уже шесть лет занималась изучением личных дел, причем последние два года руководила кадровой службой Отдела специальных операций НКВД. Теперь ей было двадцать восемь, стало быть, в двадцать два, сразу после университетской скамьи, Арсен забрал ее к себе.

Незнакомец стремительной походкой вошел в деканат факультета психологии и заявил, что желает присутствовать на защите диплома. Декан Финагенов, поражавший студентов своей несгибаемой волей и независимыми суждениями, взглянул на удостоверение гостя и поспешно согласился.

Седой незнакомец в обычном для номенклатурных работников френче без знаков различий сидел в президиуме молча, глядя оловянными глазами куда-то поверх голов выпускников. Он явно отбывал номер, выполняя скучную свадебногенеральскую обязанность, а когда очередь дошла до Ольги, заскучал совершенно, тупо уставившись на стеклянный графин с водой. Когда Ольга закончила дипломную речь и с видимым удовольствием принялась отвечать на вопросы, седой номенклатурщик принялся глубокомысленно крутить в руках пустой тонкостенный стакан, бросая нетерпеливые взгляды на притертую пробку графина.

«Деликатный, что странно, — вскользь подумала Ольга. — Очень хочет пить, а слушает нашу тарабарщину».

Она так и подумала: «Нашу». Никто на курсе не сомневался, что Шалдаева останется на кафедре. Не сомневался в этом и профессор Финагенов, величавший Шалдаеву не по фамилии, а Ольгой Михайловной — одну из всех.

Когда Ольга возвращалась на место, за спиной услышала торопливое профессорское «да-да» и звон графина о стакан. Седой утолил жажду, и до конца экзамена уже не подавал признаков жизни. После Шалдаевой по списку шли Яковлев и Ярошенко, их экзаменаторы отмучили вполне быстро и благосклонно. Седой незаметно ушел, и ни Шалдаева, ни остальные студенты больше не вспоминали о невзрачном начальнике.

Через неделю после защиты Ольге позвонила секретарь декана Анна Ивановна, Анечка, и передала через маму, что дочери нужно приехать в деканат и получить диплом. Это было довольно неожиданно: выпускники, остающиеся при кафедре, дипломы на руки не получали, потому что их сразу передавали в отдел кадров со всеми другими бумагами. Ольга успокоилась, списав все на обыкновенное искажение смысла в процессе передачи. Скорее всего, нужно было расписаться в разных ведомостях, написать заявление и поговорить с Сергеем Николаевичем о разных пустяках за чашкой душистого чая. Впереди был отпуск, а затем интересная научная работа, а пока — самое начало лета, отдых, отдых!

Она объявилась в деканате в чудесном расположении духа, весело поздоровалась с профессором. Финагенов встретил ее как-то неловко, глядел в сторону и не сразу предложил сесть. Ольга оглянулась в поисках Анечки, но секретарский стол был пуст.

— Анечка ушла обедать, Ольга Михайловна. Да вы присаживайтесь, голубушка, — профессор указал ей на стул и подождал, пока Ольга сядет.

— Вам, Ольга Михайловна, надлежит получить диплом — вот он — и отправиться на Волхонку, по этому адресу.

Ольга в изумлении приняла из рук профессора свой диплом и бумажку с сиреневым штампом.

— Вот так, голубушка, ваши таланты нужны в другой организации, и оспорить этого мы с вами не можем. Прошу извинить, Ольга Михайловна, хотите чаю?

— Ольга Михайловна, хотите чаю? — спросил Седой, как только офицер охраны закрыл за собой дверь кабинета в особняке на тихой Волхонке.

— Да, спасибо, — Ольга спокойно и с любопытством разглядывала человека, в одночасье изменившего всю ее судьбу. Впрочем, о судьбе у Ольги были свои представления, и она про себя изменила формулировку с «изменившего судьбу» на «сообщившего о том, что судьба выглядит совсем не так, как представлялась раньше». Так получалось гораздо длиннее, зато точно.

Следующие полчаса Ольга пила зеленый чай, заваренный хозяином кабинета в странном маленьком чайнике, и внимательно слушала. Арсен говорил тихо и внятно, и каждое его слово было на месте. От тупого номенклатурного сотрудника не осталось и следа — перед выпускницей был мужчина потрясающей эрудиции и острого ума, умеющий объяснить простыми словами самые сложные понятия. Наблюдая за тем, как маленькие зеленые горошины чая разворачиваются под действием некрутого кипятка в тонкие ароматные листья, Ольга понимала, что точно так же смысл происходящего раскрывается в ее сознании под действием тихого рассказа замнаркома. К концу чаепития Ольга уже не жалела о своем загадочном распределении.

— Вы, Ольга Михайловна, обладаете набором всех необходимых качеств, и будете для нашего дела незаменимы. Сейчас отправляйтесь вот по этому адресу, — Серапионов написал на бумажке несколько слов и цифр, — позвоните из проходной, к вам выйдут. Вы отдадите свои документы, и все пойдет своим чередом. О нашей встрече говорить никому не нужно, показывать, что мы знакомы — тоже. Через несколько месяцев нас представят друг другу официально. Я могу попросить вас на минутку снять очки?

Ольга удивилась, но послушалась. Седой взглянул ей в глаза и улыбнулся:

— На службе всегда будьте в очках. В противном случае вам не дадут работать, а служебные романы в нашем деле — самая вредная и опасная вещь, — Серапионов засмеялся. — Романы хороши вне службы, а до или после — значения не имеет. Лишь бы не вместо.

Ольга прекрасно знала о том, как действуют на мужчин ее глаза необычного василькового оттенка. Ее первый университетский воздыхатель, Костя Кухарский, тоже советовал ей носить очки, хотя особой необходимости в них она не испытывала.

— Сама увидишь, будут меньше приставать, — улыбался симпатичный аспирант с физического факультета. Потом Костя исчез неизвестно куда, не сказав ни слова. В этом не было чего-то необычного; в то время люди пропадали внезапно и бесследно, вот как сосед Кораблев — вечером столкнулись в подъезде, пожелали друг другу доброго вечера, а на следующий день в его квартиру уже въезжал какой-то майор с семьей. И мать Ольги ничего не знала, и отец отрицательно качал головой, не отрываясь от чтения газеты.

В проходной большого серого дома к Ольге вышел сухонький пожилой военный, принял документы и велел приходить завтра утром. Весь следующий день ушел на оформление документов и получение новенькой формы. Так недавняя студентка стала делопроизводителем в отделе кадров могучего НКВД. Сухонький военный оказался ее первым начальником. Пименов был стар и опытен, очень просто и доходчиво объяснял структуру служб в составе наркомата, и Ольга очень быстро освоилась и перестала спрашивать, где искать то или иное личное дело, и какие документы требуются в том или ином случае. Ее карьера вдруг получила стремительное ускорение, и к зиме даже мегрелы из личной охраны Хозяина не смели провожать Ольгу липкими взглядами. Нравы в Доме были просты и незамысловаты: раз девушка так двигается по служебной лестнице, ее покровитель настолько силен, что лучше не задевать красавицу ни взглядом, ни тем более словом. Имя покровителя не было известно никому, но все делали предположения, и предположения эти становились все более смелыми по мере служебного роста молодой сотрудницы. К Новому году Ольга возглавила самый секретный участок кадровой работы и была официально представлена лично заместителю наркома товарищу Серапионову. Он мягко пожал ей руку и заявил, глядя оловянным взглядом куда-то в окно:

— Надеюсь, вы оправдаете высокое доверие партии. Сегодня в шестнадцать ноль-ноль совещание. Прошу быть. Капитан Еремин, обеспечьте товарищу, — Серапионов замялся, припоминая, — товарищу Шалдаевой транспорт.

Адъютант стрельнул глазами, склонил голову и делал пометку в карманной книжечке.

С той поры Серапионов снял с себя головную боль по подбору людей — он только ставил задачу и ждал доклада. Ни в методиках отбора, ни в способах тестирования людей Ольгу никто не ограничивал, и она выдавала решения в самый короткий срок — в виде характеристик, записей в личных делах и устных рекомендаций.

Кухарский выскочил из-за угла и чуть не налетел на девушку в офицерской форме и строгих очках. Сердце Кости глухо ухнуло — разум еще с трудом переваривал информацию, а душа уже гнала кровь по молодому телу, разливая по лицу розовые пятна смущения и радости.

— Ты!

— С утра была я. Как это ты меня узнал? — Ольга всегда приходила в себя первой, а уж если начинала шутить, то Константин предпочитал отмалчиваться. Что она здесь делает? Здесь, возле этого дома…

— Ну, и что ты здесь делаешь? — Ольга сняла очки и в упор разглядывала беглого аспиранта.

— Запрещенный прием, — пробормотал бывший аспирант Кухарский.

— Проще ответить сразу. — Васильковые глаза Ольги начали наливаться слезами. — Исчезать на годы — это прием разрешенный, да? Сбивать с ног старшего по званию — в порядке вещей?

— Никто никого не сбивал. — Костя попытался взять себя в руки. Ему помог свежий ветерок, странным образом задувавший вдоль Ленивки вверх от берега реки.

У тротуара скрипнула тормозами большая черная машина.

— Ну, проходите, что за привычка — знакомиться на улице. — Генерал прошел в калитку возле массивных ворот. — Давайте, давайте, коллеги. Времени очень мало. Прошу за мной.

Через полчаса Ольга и Константин вышли от Серапионова и остановились в фойе, в двух шагах от выхода. Константин получил задание проконтролировать сборку и наладку мощной походной рации с необычными диапазонами частот, а Ольге достался ребус о психологической совместимости бойцов интернационального отряда при длительной экспедиции в пустыне. Третий собеседник генерала, полковник Канунников из Генштаба, остался пить чай из крохотных тонкостенных чашечек. Ольга давно знала, что эти двое, Седой-Серапионов и Канунников, знают друг друга так долго, что могут общаться при полном молчании, обсуждая любые темы движением бровей, наклоном головы или едва заметными жестами рук.

— Ты где сейчас живешь? — спросил Костя.

— На «Динамо», рядом с родителями. У меня работа такая, мама бы с ума сошла, если бы меня ждала. А не ждать она не может, — улыбнулась Ольга. — Отец вообще привык жить по часам. Пришлось переезжать в квартиру поблизости, благо могу себе позволить. Андрей, позвоните в гараж, мне нужно на Масловку.

— Есть на Масловку! — Веселый Еремин снял трубку черного аппарата и что-то промурлыкал. Трубка коротко квакнула адъютанту в ухо.

— Через полторы минуты машина будет, — Еремин блеснул улыбкой и открыл дверь. — Ждите во внутреннем дворике, там сейчас райская тень.

Машина пришла именно через полторы минуты. Ольга разместилась на заднем сиденье.

— Ты долго будешь стоять? — Она смотрела через приоткрытую дверцу на Кухарского.

— А?

Ольга не выдержала и втянула Костю внутрь за рукав. Он иногда впадал в ступор, и церемониться с ним в такие минуты не было смысла.

Все эти и многие другие воспоминания пронеслись прозрачными картинками перед глазами Шалдаевой, пока она листала дело своего начальника. Костя исчез второй раз после Халхин-Гола, не менее основательно, чем в первый. Его личное дело не закрыли в связи с гибелью, а просто изъяли всю папку, оставив фиолетовую бумажку с номером секретного приказа в качестве основания. Серапионов вернулся из пустыни каким-то кружным путем, во всяком случае, водитель встречал его на Ленинградском вокзале. Генштабист Федор Исаевич не появлялся четыре года, и Шалдаева не слышала о нем до вчерашнего дня, когда столкнулась с ним нос к носу в приемной Серапионова. Канунников поздоровался с нею так, будто не было никаких четырех лет — спокойно, буднично, дружелюбно.

Конечно, Ольга не задавала своему начальнику вопросов — ни о Константине, ни тем более о Канунникове. В случае с Кухарским это было исключено — личные дела со службой Ольга не смешивала ни при каких обстоятельствах. Спрашивать о Канунникове было бы просто нелепо. Зачем все это? Константин объявится не раньше и не позже, чем это начертано. Мактуб, как говорят товарищи мусульмане.

Ольга убрала стопку личных дел в сейф, тщательно опломбировала замок сургучной печатью и отправилась к Серапионову, захватив в канцелярии тонкую папку с последними донесениями и оперативными сводками.

В доме на Волхонке было прохладно и тихо. В приемной пахло сапожным кремом, добротным армейским сукном и кожаными ремнями, а из кабинета в фойе сочился тонкий аромат зеленого чая и чего-то сладкого, кондитерского, довоенного.

— Присаживайтесь, Ольга Михайловна, — генерал указал ей на стул с гнутыми ножками и мягкими подлокотниками, а Канунников, оказавшийся тут как тут, вскочил с места и придержал стул за спинку, пока Ольга устраивалась.

На низком зеркальном столике стоял обыкновенный набор для чаепития и блюдо с припудренными марципанами.

— Федор Исаевич, ухаживайте за дамой, я к вам присоединюсь через пару минут. — Седой сел к письменному столу и углубился в изучение содержимого папки, привезенной Ольгой.

Канунников налил себе и Ольге по крохотной чашечке золотистого чая, взял блестящими щипцами марципан, положил на тонкую тарелочку с китайским драконом и придвинул тарелочку к Ольге. Повторив то же для себя, Канунников азартно откусил добрую половину маленького пирожного. Оля последовала его примеру, и они стали поглощать угощение, переглядываясь, как школьники на переменке. Шалдаева думала о том, что от марципана в этой булочке нет ничего, кроме сахара. Начинка должна быть из тертого миндаля с сахарным сиропом — именно она и называется «марципан». А в Москве так называют вот такие булочки со сладкой массой внутри. Какая разница, как называют — все равно невероятно вкусно: идет война, все по карточкам. А тут — маленький праздник.

По краю блюдца разгуливала полосатая оса. Лапки осы соскальзывали с золотой каймы китайского фарфора, но она упорно двигалась к своей цели — крошечному кусочку булочки с сахарной пудрой.

Серапионов встал из-за стола и раздвинул занавески, скрывавшие карту во всю стену. Он долго что-то искал на карте, затем воткнул синий флажок в найденную точку. Палец генерала пополз на восток, и его путь окончился красным флажком на булавке. Генерал оценил расстояние и хмыкнул.

Оса тем временем достигла заветной крошки, вцепилась в нее и попыталась взлететь. Неподъемная крошка оторвалась от блюдца на несколько миллиметров, затем опустилась вместе с осой и покатилась к центру блюдца. Оса отчаянно перебирала лапками по ноздреватой поверхности крошки, ухитряясь держаться сверху, как цирковая девочка на шаре. Эквилибристика давалась насекомому с трудом: крылья осы неутомимо и громко жужжали, и Ольга рассмеялась одновременно с Канунниковым. Оба старались смеяться беззвучно, но генерал все-таки обернулся. Он быстро подошел к столику, взял с подноса чистый пустой стакан и опрокинул на блюдце. Оса оказалась в прозрачном заточении и загудела, пробуя на прочность блестящую гладкую вертикаль. Генерал взял в руки блюдце и вышел из кабинета.

— Андрей, выпустите насекомое подальше от дверей, да больше не пускайте, оно мне совещание сорвет! — донеслось из коридора.

Генерал вернулся в кабинет и присел за столик, с удовольствием поглядывая то на Федора, то на раскрасневшуюся от смеха Ольгу. Было заметно, что генерал хочет сказать что-то особенное, но не может решить, как именно.

— Вот скажите мне, Ольга Михайловна, Константин Сергеевич Кухарский способен на неординарные поступки?

Ольга из-под ресниц взглянула сначала на Седого, потом на Федора. Этого было достаточно, чтобы успокоиться.

— Да, способен, Арсен Михайлович. Без сомнения.

— Оперативное донесение ГУЛАГа сообщает, что Кухарский поднял восстание и возглавил дерзкий и успешный побег из лагеря. Это несколько не соответствует тому заданию, с которым он был туда направлен. Мы просили его, как специалиста в области физики, сблизиться с одним физиком-теоретиком. Этот человек, доцент Рихтер, попал в лагерь по двум причинам. Первая и главная причина кроется в том, что он — ученый, и взгляды его находятся не в русле нашей идеологии. Вторая причина, дополняющая и усугубляющая первую: он — немец. Капитан Кухарский должен был пообщаться с ним в доверительной обстановке, так сказать, в бараке, в роли заключенного и коллеги. Опыты Рихтера были запрещены в сорок первом, а сам Роберт Эрнестович был перемещен в лагерь. Вообще, многие его догадки о структуре полей могли бы быть полезны в нашей, — генерал выделил слово «нашей» голосом, — работе, но все его рукописи были утрачены. Враг у ворот, какие там бумажки. Кухарский должен был послушать Рихтера, как физик физика, — и сделать выводы. Как вы думаете, Ольга Михайловна, что могло заставить капитана Кухарского изменить план операции и пойти на чрезвычайные меры?

В кабинете повисла тишина. Оля знала ответ — для нее он был прост и очевиден.

— Ошибка, товарищ генерал.

— Что? — Седой нахмурился. — Какая ошибка? Поясните.

— Элементарная ошибка. Скорее всего, он попал не в тот лагерь, либо о нем не было известно. Что-то в ГУЛАГе дало сбой. Так или иначе, ему пришлось бежать, чтобы не погибнуть зря. Другой причины быть не может.

Генерал замер, словно опасаясь спугнуть с цветка бабочку, сложившую узорчатые крылья в плоскую пластину с белесым изнаночным рисунком. Затем Арсен Михайлович бросился к столу и схватил серую папку.

— Ну, точно. Определить… лагерь 15-827! А бежал из лагеря 15-821! Самое любопытное, Федор Исаевич, его бегство упоминается в связи с неким танком-призраком, испарившимся из-под Курска. Теперь этот танк засекли летчики в болотах под Нижним Новгородом. Приметы совпадают с указанными в розыскной ориентировке — номер, тип, рисунки на башне. И лагерь, и танк — все в одном квадрате, десять квадратных километров.

Генерал снял трубку с черного телефонного аппарата и начал что-то тихо диктовать.

Через пять минут в комнату вошел адъютант Еремин и положил перед генералом листок бумаги.

— Вот же! — Серапионов озадаченно тер затылок. — Вот когда не надо — она тут как тут! И-ни-ци-а-тива! Воздушная разведка донесла, что по непроходимому болоту в сторону бора стремительно движется танк с вооруженными мужчинами в гражданской одежде на броне. И что же?! Быстрота и натиск! Нет чтобы наблюдать, так они подняли в воздух звено бомбардировщиков. Бомбили болото и бор. Представляю себе — контуженые лягушки веером, дым над трясиной… Что за люди на броне? Уверен, что один из них — наш Кухарский. В тех местах все население учтено до младенца. Ах, болваны, болваны, единицу от семерки отличить не могут!

В висках Шалдаевой стучали молоточки. Она точно знала, что Костя жив и здоров, но не смогла бы это объяснить никому. Знание — и все тут. Говорить об этом тоже не было смысла.

— Результат бомбардировки — ноль. Точнее, минус один. — Серапионов спешил успокоить собеседников. — Звено вернулось на базу без одного самолета. Кстати, нужно побеседовать с пилотами. В сводке пишут, что летчики живы, отправлены в госпиталь. Ольга Михайловна, завтра отправитесь в Горький. Еремин все организует, а перед отъездом обсудим детали. На сегодня вы свободны, спасибо. Андрей, вызови для Ольги машину.

— Удивительная девушка. — Когда за Шалдаевой и адъютантом закрылась дверь, генерал снова подошел к карте. — Представляешь, она применяет в своей работе такие методы, что впору вызывать святую инквизицию и жечь костры на Болотной площади. Упрямый факт: Ольга еще ни в ком не ошиблась. Невероятно! Кстати, в студенческие годы только блестящая интуиция спасла ее от серьезнейших неприятностей по комсомольской линии — Ольга создала на факультете атеистический кружок и изучала под этим флагом все, что ее интересовало — буддизм, христианство, учение Магомета, иудаизм, культы Буду, славянских колдунов. Со своим, естественно, уклоном, сверх обязательной программы. Я рад, что ее нашел.

Генерал воткнул булавку с красным флажком на зеленом поле возле голубого пятнышка озера и испытующе посмотрел на Канунникова.

Канунников закрыл глаза в знак полного одобрения.

— Удивительная девушка. — Кухарский достал из нагрудного кармана фотографию.

— Можно? — Суворин протянул руку, бережно взял кусочек картона и повернулся к огню, чтобы рассмотреть. — Так это же… Скамеечка какая-то, кустики…

— Да. Это то, что Оля видит из окна, когда сидит за столом, — засмеялся Кухарский. — Когда я вижу то же самое, что она, я становлюсь к ней ближе. Превращаюсь в нее, что ли.

Суворин вздрогнул, быстро вернул Косте карточку и надолго замолчал, озадаченно хлопая глазами.

Поляна стремительно уменьшалась в размерах, и все пространство сжалось до освещаемой костром неровной багровой сферы, по границам которой торчали черные силуэты веток с резными листьями. В просвете темной кроны можно было любоваться атласным небом, безмятежно растящим в своей глубине жемчужины первых звезд.

— Знаете, молодые люди, меня впервые бомбили наши. Странное ощущение. — Нахохлившийся доктор Вельский походил на большую хищную птицу. Его глаза тускло мерцали в такт пламени костра. — Как думаете, нас не заметят оттуда, сверху? На огонек, так сказать…

— Нет, Андрей Аристархович, нас не обнаружат. Да и вряд ли им захочется потерять еще один самолет. Они пустят на разведку пехоту, когда рассветет, — Ковалев закрыл бесполезный планшет. — Нам приходилось попадать и под свои бомбы, и под снаряды. Конечно, обидно, но они не виноваты. Значит, так приказали.

Кончился еще один день. Ваня Суворин снова дуется, совсем как тогда, когда впервые услышал говорящего поросенка Вихрона. Похоже, он до сих пор подозревает, что его разыгрывают. Ваня, Ваня… Если и разыгрывают, то нас всех, с самого рождения. Ковалев прикрыл глаза. Спать не хотелось. В ушах стоял рев бомбардировщика, падающего в болото. Хорошо, если все выпрыгнули. Интересно, сколько их там должно быть? Ковалев видел два купола.

— Константин! Ты сколько парашютов видел?

— Два, — отозвался Кухарский.

— А экипаж? Сколько там в экипаже?

— Трое. Пилот, штурман и стрелок-радист. Если это Пе-2, то точно трое.

Ковалев подавил вздох. Жаль, если кто-то погиб. В конце концов, они не виноваты. А мы? Мы виноваты? Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. Иван Андреевич Крылов. Басня.

— Вань, давай поедим!

— Есть поесть, товарищ капитан! — Суворин обрадовался поручению и принялся распаковывать провизию. Вокруг костра началось движение. Все разом ощутили сильный голод и воспряли духом.

Ковалев продолжал сидеть на месте. Он равнодушно махнул свои сто граммов из кружки, принял из рук Андрея Аристарховича ломоть хлеба и вяленого мяса, откусил от поистине раблезианского бутерброда и начал жевать. Перед глазами плыла все та же картина: болото, в трех сотнях метров — бугор твердой земли с зеленой травой и темный лес чуть поодаль. Кряжистые деревья, не деревья — утесы. Из низкой свинцовой облачности вывалились бомбардировщики — тяжелые, спокойные. Первый сбросил бомбы впереди переваливающегося в трясине танка, второй — позади. Оставалось несколько секунд — третий уже не промахнется, взяв нужное упреждение.

— Стоп! Ваня, стоп! — взревел Ковалев. — Волк, я хочу поменяться глазами с тем, наверху! Ты же можешь, я знаю.

Волк присел на кочку и потряс головой, глядя на приближающуюся ревущую птицу. Внутри стеклянной головы птицы он разглядел лицо человека и ухмыльнулся, обнажив клыки и сморщив нос. Иван успел остановил танк в ладони от командира и с недоумением уставился на забрызганное болотной жижей лицо капитана. Капитан Ковалев смотрел куда-то вверх, за башню, но механик готов был поклясться, что командир ничего не видит.

Ковалев стоял рядом с волком, сжав кулаки, и глядел на падавший сверху бомбардировщик. Теперь самое главное — не отвести взгляда, что бы ни увидел. Сквозь прозрачный колпак он смотрел на танк и кольцевые волны от взрывов, ползущие по рябой черно-зеленой трясине. Накренившийся в болоте танк приближался; на броне за башней сидели трое в гражданской одежде, а перед самим танком стоял высокий офицер с длинным шестом. У ног офицера сидел крупный серый пес. Ковалев видел себя чужими глазами, ощущая мишенью и свой танк, и экипаж, и людей на броне, и этот краткий миг казался ему тягучим и бесконечным. Внезапно танк дернулся и ушел вправо и вверх, болотная колышущаяся жижа стала быстро приближаться, поднявшись впереди черной стеной воды с зелеными разводами. Ковалева замутило, и он крепче вцепился в шест, стараясь не менять положение головы и смотреть вверх.

Ладугин был опытным пилотом. Серегин и Марченко положили бомбы четко, оставалось воткнуть между ними. Танк остановился. Что же, тем скорее конец. Интересно, что за враги разъезжают на нашем танке по нашему болоту? Рослый человек перед танком выпрямился и смотрит. Чего смотришь, беги! Хотя уже не убежишь, куда там. Ладугину показалось, что самолет тряхнуло, и он вдруг провалился в мягкую яму, на миг утратив зрение. Когда в глазах прояснилось, он увидел, что встречным курсом в лоб Ладугину несется такой же ПЕ-2. Таран! Танк, вероятно, остался где-то сзади, а Серегин что-то напутал и заходит навстречу. Марченко не мог так быстро развернуться, это точно…Черт… Ладугин накренил машину на левый борт, уходя от удара, и увидел, что Серегин повторяет его маневр, отворачивая, и вот уже бортовой номер виден, «пятерка»…Что?! Да это я — «пятерка», я!

Ладугин увидел облака и слепое солнце, проступающее сквозь серые клоки тусклой копейкой. Штурвал на себя! Не помогает. В наушниках закричал Женька Смагин: «Командир, мы падаем! Штурвал!»

Кой черт падаем, на солнце?! Двигатели застонали, как будто и в самом деле машина вошла в пике. Что за…

— Прыгаем, командир! Саня, прыгай! Ленька, пошел! — надрывался в наушниках Смагин.

— Штурман, без паники! Ты что, не видишь? — крикнул Ладугин, перекрывая вой моторов, и тусклое солнце погасло.

Когда пули попадали в стволы не по касательной, а впивались в толстый слой коры и доставали в своем горячем свинцовом усердии до белой сырой сердцевины, с листьев сыпался холодный душ. В дуб, под которым лежали Суворин и Эмсис, пули били очень часто. Широк был и кряжист этот дуб, однако листьев не терял до самых октябрьских заморозков. Желудей в траве тоже было мало: дикие кабаны уважали лакомство и прочесывали дубраву регулярно, подъедая все дочиста.

Суворин перевернулся на спину и лежал, глядя в небо сквозь ажурную дубовую крону. Когда очередная пуля обрушивала вниз прохладный дождик, Иван счастливо жмурился. Было прохладно, как от струи «шипра» из пульверизатора в парикмахерской, свежо и весело.

— Марис, пора? Минут пять уже молчим. — Иван скосил глаза на латыша, закусив зубами сочную вкусную травинку. Травинка напомнила ему Неринга, без которого, говоря по правде, Иван скучал. Вот ведь немчура немчурой, а мужик что надо. И знает не меньше Ковалева, и не трус. И драться умеет. Иван даже потрогал свою челюсть: он почти наяву услышал тонкий звон, зудевший в его голове добрых полчаса после того удара. Силен Витька белобрысый, силен. Где-то он теперь, чудо-Неринг? Сознание Суворина отказывалось признавать, что немец наверняка снова в строю, умело воюет и поджигает советские танки — а какие еще варианты? Сказал — стрелять в вас не буду. Ну, сказал. Откуда он знает, где мы, а где не мы. Сквозь броню не видать вообще-то, кто там внутри за рычаги дергает. Да куда ему деваться? Человек военный, себе не принадлежит. Враг тоже думать не станет: принимай, Неринг, свой батальон, да воюй!

Всякий раз, когда собственные мысли или события вокруг развивались в неприятном направлении, Ивана охватывала жажда действовать, сравнимая по силе разве что с желанием чесать комариные укусы.

— Марис! Ну, пора ведь? — Суворин поерзал ногами по траве, подтягивая автомат под правую руку, и замер распластанной ящерицей, сердито глядя на товарища выпуклыми карими глазами.

Марис неотрывно смотрел на стрелки командирских часов.

— Подожди, торопыга, еще целых двадцать секунд. — Прибалт специально тянул гласные, поддразнивая Суворина своим нарочитым акцентом. Иван хотел было вскипеть, но остыл, увидев, что уши Мариса ходят ходуном от стремления не рассмеяться.

— Теперь точно пора! Встречаемся здесь. Раз. Два. Три! — Марис оттолкнулся от сырой травы и, пригнувшись, побежал влево, часто останавливаясь и давая короткие очереди вверх. Через пятнадцать шагов он достал гранату и зашвырнул в чащу, продолжая стремительный бег и стрельбу.

Иван бежал направо, швыряя гранаты в кусты и тоже стреляя в небо.

Наступила пауза. Суворин прополз в густых кустах и выглянул на болото.

В сотне метров от первых деревьев долговязый капитан с пистолетом в руке орал, поднимая взвод бойцов. Они вставали из болотной жижи, и было видно, что больше всего на свете им хочется упасть на сухую твердую землю и лежать неподвижно, ни о чем не думая. Где-то справа и слева тоже кричали люди, лаяли собаки, но Иван видел только то, что видел.

Спотыкаясь о кочки и проваливаясь в холодное болото, бойцы взвода медленно двинулись вперед. Они редко и бездумно стреляли перед собой от живота, не целясь. Позади всех шел боец с кочергой противотанкового ружья на плечах, а в шаге за ним — второй номер с ящиком боекомплекта. Иван отполз в чащу и бросился обратно, не забывая на бегу выпускать в небо коротенькие очереди. Марис уже сидел, прислонившись к стволу заветного дуба, и широко улыбался.

— Ты чего?

— Они с собой минометы тащат, — Марис махнул рукой в ту сторону, откуда только что прибежал. — Пора прятаться в железную коробочку, Ваня, пора!

Иван не спорил. Отдышавшись пару минут, танкисты перебежали через прогалину, мимо кострища своей ночной стоянки и под свист редких пуль запрыгнули в танк, неотличимый от окружающего кустарника даже с десяти шагов. Танк был повернут в сторону бора, а башня смотрела назад, на прогалину. Марис уселся на командирское место, а Иван привычно юркнул в водительский люк. Совсем рядом, на границе прогалины противно жахнула мина. По броне застучали осколки, а затем сверху посыпались срубленные веточки и сбитые ударной волной кусочки коры и шишки.

Марис снял шлем, внимательно его осмотрел и снова надел, подключив шлемофон к сети.

— Ваня, как слышишь?

— Да слышу, — недовольно буркнул Суворин. — Что там? Мины?

— Думаю, через пару минут и бойцов поднимут. Сейчас приготовлю орудие, чтобы попугать как следует. Похоже, они совсем необстрелянные.

Ствол пушки подвигался влево-вправо и опустился до предела вниз.

— Вань, наших еще не видно?

— Кругом наши: что сзади, что спереди, — хохотнул Суворин. — Как с твоей стороны появятся, дай знать!

— Ты услышишь, дорогой товарищ Ваня, — пообещал Марис. — Ты все услышишь, это я тебе обещаю!

На противоположном крае прогалины, возле дуба, где недавно отлеживались Иван-да-Марис, мелькнула испачканная в грязи фигурка стрелка. Похоже, преследователи добрались до открытого пространства и теперь замерли, глядя на буйное великолепие разнотравья.

— Ваня, сейчас чуть подумают, да начнут артподготовку. Заводи только по команде, и сразу — полный газ.

— Есть, командир, — серьезно отозвался Суворин. — У них противотанковое ружье имеется, не только минометы. Придется быстро уходить, они-то нас точно жалеть не будут, когда опомнятся. Тьфу ты, мать твою, ситуация…

Противно загавкали минометы, и по прогалине запрыгали черные столбы земли, приближаясь к укрытию.

— Ого! У них четыре миномета, это как минимум! Представь, это хозяйство через болота тащить! Вот бедолаги! — Марис лязгнул крышкой люка и припал к прицелу. — Подождем, когда пойдут через поляну, дадим три подряд — и уходим. Как понял?

— Есть три подряд и уходим!

Когда минометы смолкли, от дуба отделился долговязый капитан. Он некоторое время постоял, с тоскливой ненавистью глядя на освещенную солнцем прогалину, затем зовущим жестом взмахнул пистолетом, поднимая солдат. Красноармейцы вышли на открытое пространство, и солнце вдруг разошлось, освещая и нагревая все, что не в тени. Измученные переходом через болото и перестрелкой с деревьями, солдаты выглядели усталыми и равнодушными, как будто это не они, а их преследовали и загоняли в гущу синего бора. Капитан что-то крикнул, обернувшись к бойцам, и пошел через прогалину.

Марис выстрелил трижды, веером отправив снаряды в середину прогалины, подальше от первых красноармейцев. Бойцы залегли, оглушенные артиллерийским отпором, а тридцатьчетверка заворчала, зашевелилась и тронулась в глубину бора, роняя с брони маскировочные кусты. Напоследок Марис послал в залитую солнцем поляну еще один снаряд, гораздо левее первых, чтобы разрыв в стороне отвлек внимание лежащей пехоты и заставил сомневаться. Для закрепления эффекта заряжающий полоснул поверх вжавшихся в землю тел длинной очередью из стационарного пулемета. Последний, четвертый снаряд оказался самым результативным: высокая ель упала вдоль прогалины как подрубленная, перекрыв дорогу правому флангу.

— Минут пятнадцать в плюсе, эт-то точно! — ликовал Марис. — Плюс разница в скорости, итого полчаса, не меньше!

Танк уверенно ломился утюгом через густые кусты между деревьями, держась тонкой, едва различимой тропы. Марис устал уворачиваться от веток, и снова закрыл люк. Он смотрел, как смыкаются за кормой упругие побеги и медленно поднимается примятая широкой полосой лесная трава.

— Ваня, теперь они за нами по нашей дорожке легко пройдут. Слышишь?

— Слышу, командир! — отозвался Ваня. — Никого не задел?

— Вроде нет. Но они могли и подставиться по неопытности.

— Все, Марис, разворачиваем башню. — Голос Ивана повеселел. — Наши!

Густой бор расступился и перешел в открытое пространство сразу, без низкорослого предисловия. Зеленый кочковатый луг начинался от корней вековых деревьев и кончался примерно в километре, у следующей полосы леса, простирающегося налево и направо до горизонта. В двадцати метрах от танка плавно изгибалась неширокая синяя речка.

У полусгнившего однорядного мостика, едва ли способного выдержать груженую полуторку, сидели голые по пояс Витя Чаликов и капитан Ковалев. Их тела блестели от пота; лица, спины и бицепсы были красны от недавнего напряжения. Возле одежды, аккуратно сложенной на брезентовом плаще, смиренно лежал Волк, удобно устроив морду на лапы. Он следил за людьми одними лишь глазами и редкими поворотами ушей вокруг невидимой вертикальной оси.

К мостику подходила дорога — обыкновенный сельский проселок, заросший густой кудрявой травой между двумя пробитыми до песка колеями. Дорога шла откуда-то слева, пробираясь вдоль бора, из которого только что выскочили Иван-да-Марис.

— Товарищ капитан! — Марис спрыгнул с брони и приложил руку к шлему. — Приказ выполнен. Потерь нет с обеих сторон.

— Вольно, товарищ сержант. Молодцы. Я слышал, у них минометы?

— Так точно! И противотанковое ружье.

— Понятно. — Ковалев помолчал, чему-то улыбаясь. — Ваня, готовь трос! Там ребята под руководством Андрея Аристарховича обрубают с деревьев сучья. Подтащишь готовые стволы поближе, потом вручную укрепим мост, по три-четыре бревна под каждую гусеницу?

— Есть, товарищ капитан! — Суворин просиял и бросился доставать трос.

— А мы, Витя, давай одеваться, да на подмогу остальным. Некогда курить. — Ковалев вскочил на ноги.

Через двадцать минут бревна были уложены поверх шаткого мостика и надежно связаны между собой. Танк благополучно прошел по укрепленному деревянному сооружению на противоположный берег. Все, кроме Ковалева, заняли свои места, и даже Волк улегся на броне у ног старика Вельского. Иван подогнал танк к мостику, а капитан Ковалев зацепил трос за черную от воды и времени дубовую опору.

— Давай! — гаркнул Александр Степанович. Иван «дал», и дубовый столб легко выскочил из-под мостика и повис на тросе, как гнилой зуб на нитке. Ковалев отвязал трос и закрепил его на свежесрубленных бревнах. Когда тяжелая связка стволов протащилась через весь мост, подрагивая и колотя свободными концами бревен во все стороны, древняя конструкция покосилась, завалилась набок и съехала в воду, к голубоватым длинным водорослям и серебристым малькам с темными спинками.

Ковалев забросил трос на броню, запрыгнул следом и оглянулся на реку. У края леса замелькали шинели, затрещали одиночные выстрелы. На луг выкатились овчарки — грязные, хрипящие и голодные. На опушке суетились минометчики.

— Иван, вперед! Полный газ! — заорал Ковалев. Танк помчался к проселку, проскальзывая по траве и подбрасывая гусеницами в воздух зеленое крошево. Волк тем временем поднялся на четыре лапы и весело поднял правое ухо, с пристальным интересом глядя желтыми глазами в сторону собак и стрелков. Овчарки мгновенно легли на животы и поползли обратно к лесу, поджав хвосты. Красноармейцы открыли плотный огонь по уходящей бронированной громаде. Мины почему-то взрывались с большим недолетом. Противотанковое ружье выстрелило пару раз, но до такой степени криво и не туда, что больше стрелять не принималось. Гладкая поверхность речки тем временем буквально кипела от горячих ружейных пуль. Вода необъяснимо притягивала к себе свинец, и бессмысленная пальба вскоре прекратилась без команды, сама собой.

Волк снова улегся у ног профессора, свернувшись в теплый бублик. Андрей Аристархович успокаивающе похлопал его по шерстяному боку:

— Не бойся, малыш, в нас не попадут. Мы уже далеко. Ишь, как забеспокоился. Лежи, лежи…

Ковалев держался за скобу и поглядывал на старика, с трудом сдерживая смех: волчара «верил» доктору, подставляя могучий лоб под почесывание. Если бы доктор Вельский знал, что спас от смерти и выходил не простого волка, а местного Хранителя… Он, конечно, все поймет, когда они с дочерью будут вспоминать зимними вечерами странный танк и экипаж «Великого Дракона», когда сличат все детали рассказа Ковалева и поведение своего серого пасынка. Это все будет потом, и дай Бог, чтобы оно так и было… Пусть Хранитель даст им спокойно дожить свой век рядом с могилой сына и внука…

На противоположном берегу реки метался долговязый офицер в тяжелой от болотной жижи шинели. Он что-то орал минометчикам, тыча пистолетом вслед уходящей тридцатьчетверке с красивым номером 100 и большими буквами «ВД» на броне. Через некоторое время офицер плюнул и сел на сырой берег, уткнувшись подбородком в колени. Судьба криво ухмылялась, суля ему тяжкую переправу и унылое преследование чертова танка.

Марис смотрел из командирского люка вперед. Его вдруг осенило, и он вытащил за шнурок свой белый жетон. На гладкой поверхности елочкой светились три зеленых треугольника, уверенно показывая на юг, в ту сторону, куда вела заросшая луговой травой дорога.

Метляк с Кухарским время от времени поглядывали то на Волка, то на Ковалева. В отличие от пожилого доктора, молодые люди были гораздо менее сентиментальны и весьма наблюдательны.

Глазная больница Горьковского городского отдела здравоохранения встретила Ольгу деловитой будничной суетой тылового госпиталя. Раненых было много — сюда попадали красноармейцы не только по глазному профилю, но и по суровой военной необходимости. У подавляющего большинства раненых были забинтованы головы, но попадались и зрячие, прыгающие по коридору на костылях или лежащие на вытяжках с гирями-противовесами. Местный сотрудник НКВД Макаров, куратор медицинских учреждений, сопроводил Ольгу в кабинет главного врача, в связи с военным временем называемого «товарищ начальник госпиталя подполковник медицинской службы Осипов». Подполковник только что «размылся», сняв с себя хирургическое облачение и переодевшись в военную форму.

Хирургическую одежду унесла проворная медсестра, а Осипов пил горячий чай из стакана, звонко раскусывая маленькие кусочки белого сахара. Глаза Осипова отрешенно глядели поверх стола, и было понятно, что в его мыслях нет места ни для Макарова, ни для очаровательной девушки в военной форме и невероятном для ее пола и возраста звании.

— Разрешите! Товарищ подполковник, разрешите войти! — Макаров постучал согнутыми пальцами по открытой им же самим двери со стеклянными вставками, закрашенными белой краской. Стекла противно задребезжали в рассохшейся дверной раме. Осипов вздрогнул и моментально вышел из глубокой задумчивости. Он встал, вышел из-за стола, крепко пожал вошедшим руки и указал на свободные стулья.

— Александр Владимирович, товарищ полковник прилетела к нам из Москвы, чтобы допросить летчика Ладугина. — Макаров выпалил эту фразу и замолчал, выжидающе глядя то на доктора, то на Ольгу.

— Скорее, поговорить — с ним и о нем, — поправила Ольга. Макаров торопливо закивал головой, заулыбался и несколько раз хлопнул себя по губам, как бы наказывая за неправильное слово.

— Не желаете чаю? — профессор Осипов сделал паузу, и Ольга не преминула воспользоваться подсказкой:

— Ольга. Ольга Михайловна Шалдаева.

— Очень приятно, Ольга Михайловна. Так как насчет чаю?

— С удовольствием, в самолете было очень холодно. — Ольга вдруг почувствовала себя совсем как на своей кафедре, в университете.

— Да, не май месяц. — Александр Владимирович подошел к двери и позвал дежурную медсестру.

Не прошло и пяти минут, как профессор-офтальмолог, особист и высокая столичная гостья пили чай вприкуску и болтали о чем-то пустом и легком.

— Нуте-с, перейдем к делу. — Профессор Осипов отодвинул пустой стакан в сторону и уставился своими выпуклыми глазами на московскую гостью.

— Моя цель — поговорить с Ладугиным, а также с его лечащим врачом. Вот, собственно, и все, — Ольга улыбнулась и попросила еще чаю. Она сразу поняла, что доктор Осипов согрелся и хочет спать — безумно, страстно и безнадежно. Наверное, он не высыпается с начала войны…

— Нет ничего проще. — Осипов потер виски крепкими волосатыми руками и встряхнулся. — Через пять минут начинается вечерний обход, и мы с вами зайдем к Ладугину в палату. А пока вы будете с ним беседовать, товарищ Макаров получит копию истории болезни и прочих документов, могущих вас заинтересовать. С ними ознакомитесь у меня в кабинете. Подходит, Ольга Михайловна?

— Идеально, — засмеялась Ольга.

— Тогда прошу. — Доктор Осипов подал Ольге белый халат и помог подвернуть длинные рукава. — Начинаем обход. Захватим на посту сестру, в ординаторской — дежурного врача, и вперед!

Профессор кафедры глазных болезней уже не выглядел усталым. Он излучал бодрую уверенность и деловитое спокойствие. Осматривая больных, он мгновенно вспоминал мельчайшие детали операции и лечения, коротко диктовал сестре назначения и стремительно двигался дальше, от палаты к палате.

— Капитан Ладугин, Алексей Романович, родился в Курске, двадцать пять лет. Зрительные галлюцинации. Рекомендовано обследование у невропатолога и психиатра. Вот результаты, — медсестра протянула профессору два листочка.

Осипов мягко отстранил листочки и продолжил:

— Алексей Романович, пройдите во внутренний дворик, побеседуйте с нашей коллегой, Ольгой Михайловной, а мы продолжим обход. Идемте, сестра.

Зеленая елочка на поверхности белого жетона уверенно указывала вершинкой на центр округлого чистого озера. Ковалев убрал жетон, нагнулся и зачерпнул прохладной воды.

— Светлый Яр. Вот он каков, вот он каков. — Андрей Аристархович глядел на закатное озеро, как завороженный. Солнце отразилось у противоположного берега, подул легкий ветерок, и расплавленный диск дрогнул на водяной ряби, превратившись в золотую маковку церкви, озаренную неистовым слепящим светом. — Смотрите, Саша! Успенский собор, что у западных ворот града Китежа! О! Какое чудо!

В поверхностном слое озера волновались тени деревьев и причудливо отражались облака. Ковалев тоже рассмотрел в водяной картине сходство с величественным златокупольным храмом, но в то же время отчетливо понимал, что все, что он видит, — это плод его собственного воображения.

Ветерок исчез так же, как и появился; закат вспыхнул багровым полотнищем, и видение храма пропало. Издалека донесся лай собак.

— Андрей Аристархович, здесь рядом есть деревня?

— Конечно, есть. Село Владимирское, я там иногда консультировал в местной больнице. Сильная больница для сельских масштабов, я вам доложу. Так вот, в самом селе я бывал, но до озера добраться все не было случая.

— Получается, что мы вблизи шоссе. К утру они перебросят сюда артиллерию, вызовут самолеты, и с нами можно прощаться. Как думаешь, капитан?

Кухарский спрыгнул с брони на сырой песок и с наслаждением вдохнул вечерний воздух.

— Да, товарищ капитан, вопрос нескольких часов.

— Что же, поспешим. Ваня, давай вокруг озера. Все на броню!

Танк вперевалку шел вдоль озера, то ныряя в лес, то двигаясь по краю берега. Когда машина обогнула половину озера, Марис прижал ларингофон к горлу:

— Командир, сигнал уходит направо.

Танк лязгнул гусеницами и остановился. Редкая и светлая березовая роща укрывала пригорок с пустым местом на самом верху. Зеленые треугольники на жетонах указывали туда, на лысую макушку холма.

— Сержант Эмсис, за мной. Остальным ждать на месте.

Волк развалился у ног Андрея Аристарховича и смотрел, как на фоне закатной бирюзы две длинные человеческие тени бегут вверх по склону. Через несколько минут они вернулись.

— Все точно. Наверху — развалины часовни, а перед ними два валуна, вросших в землю. И треугольники на жетонах горят рубиновым огоньком, слышишь, Ваня?

— Слышу. Надоело все, — едва слышно побормотал Суворин. — На своей земле словно зайцы какие-то.

— Живые, — отозвался вдруг Витька Чаликов, — живые зайцы. Не грусти, Иван, живому все в радость.

— Да, да, молодой человек, это очень точно и правильно! — Вельский энергично закивал головой. — Сашенька, сколько у нас есть времени?

— Вся жизнь, — усмехнулся Ковалев. — А пока пора ужинать. Давайте посидим у костра напоследок, поговорим, что ли. А Волк нам даст знать, если что не так. Да, серый?

Волк легко поднялся на лапы и легким прыжком махнул в слепой мрак.

— Скажите, пожалуйста! — профессор смотрел вслед Волку, качая головой. — Нет, ну все понимает, буквально все!

Костер развели подальше от берега, в сухой ложбине у самого подножия холма.

— Куда вы теперь, если не секрет? — Костя Кухарский сидел рядом с Ковалевым, и Ковалев обращался к нему, имея в виду и Метляка.

— Мне нужно в Москву. Думаю, тут до железной дороги не так далеко?

— Это на запад, прямехонько к Семенову выйдете, к станции. Если чуть к северу заберете, то к Керженцу. Это без разницы, Керженец просто чуть подальше. Там железная дорога на Горький и на Москву, — отозвался доктор.

— То есть как — мне? — удивился Ковалев. — Андрей разве не с тобой?

— Андрей? — задумчиво переспросил Константин, пытаясь при отсветах костра заглянуть на дно своей кружки. — Андрей!

Метляк молчал. Он спал, уткнувшись лбом в колени.

— Нам вместе нельзя. Двое — уже группа. Слишком заметно. Может, до железки вдвоем дойдем, а там порознь до Москвы. Мне бы только до телефона в Москве добраться, а там и Андрюху вытащу. Найдемся, не пропадем. Лишь бы по дороге головы не отстрелили.

На склоне холма заголосила спросонья какая-то птица.

Доктор Вельский оживился и тихонько пропел арию вещей птицы из «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии»:

— Мрачновато, Андрей Аристархович. — Витя Чаликов открывал хищным ножом очередную банку тушенки.

— Нет, молодой человек, не мрачновато, а красиво! Подумать только — все это здесь и происходило. Где-то там, — Вельский махнул рукой за холм, — был привязан к дереву Гришка Кутерьма, а там, где мы вязли в болоте, расцветали райские цветы… И город, сокрытый от врага водами озера Светлый Яр, — все это здесь, вокруг…

На воде раздался мощный всплеск и тяжелый выдох, как если бы кузнечные мехи подули со всей силы, оживляя угасающий огонь.

— Ничего себе, рыба гуляет! — Ваня Суворин вскочил на ноги и начал оглядываться, словно ища подходящую снасть для рыбалки.

— Ваня, успокойся! Сядь на место! Никто ничего ловить не будет! — Ковалев старался не повышать голоса — звук над водой летит далеко.

Мощный плеск повторился, затем еще и еще. У костра появился Волк и закружился на месте, неотрывно глядя в сторону озера.

— Бобры, не иначе! — В отдохнувшем профессоре проснулся бывалый охотник и краевед. — Они так шлепают хвостами, что поначалу оторопь берет. Один егерь рассказывал, что бобры так рыбу у поверхности глушат, а потом спокойно едят. Не знаю, правда или нет. Может, просто резвятся себе…

У невидимого берега раздался шум расступающейся водяной массы, а затем плеск множества струй, звонко падающих на воду. Звуки меняли силу и тональность, а через короткое время к ним прибавился еще один характерный шум — кто-то мощно и уверенно выходил из воды, стремительно продвигаясь в направлении костра.

— Да их там не меньше взвода, этих бобров. — Константин схватил охотничий карабин Вельского и откатился от костра в темноту. По его примеру вооружились все, кроме Суворина: Иван юркнул в танк и лихорадочно искал выключатель фары.

— Вы же не будете стрелять по своим, — раздался веселый голос. — Иван, давай без фейерверка! Ах ты!

Фара-искатель полыхнула резким голубым светом, и все вокруг костра зажмурились. Стройный человек в мокром облегающем костюме выставил вперед локоть, защищая глаза от вспышки прожектора. Ладонью другой руки он часто махал сверху вниз, словно стуча о землю невидимым мячиком. Когда Суворин опомнился и выключил фару, всем показалось, что темнота стремительно сомкнулась вокруг костра и подступила еще ближе.

— Ух, до сих пор зайчики в глазах. — Молодой человек ступил в круг красноватого света, моргая и тряся головой. На шее юноши болталась прозрачная водолазная маска в виде очков с греческим носом, а на спине плотно держался плоский баллон, соединенный с маской тонкой синей трубкой. — Здравствуйте, товарищ капитан. Марис, привет! Ваня!

Водолаз поздоровался со всеми за руку. Тем, кого молодой человек видел впервые, он представлялся, слегка наклоняя вперед и вбок голову в обтягивающем тпошоне:

— Линд Уоррен. Линд…

Метляк вздрогнул и проснулся, глядя вокруг осоловелыми глазами.

— Линд Уоррен. — Сидящий рядом с ним незнакомец с трудом стянул с головы мокрый резиновый капюшон и протянул ему руку, широко улыбаясь.

— Метляк, — машинально ответил Андрей. — Андрей.

— В нашем полку пополнение, — засмеялся Ковалев. — Марис, штрафную морскому змею.

Марис с широкой улыбкой побулькал содержимым фляги и вручил гостю алюминиевую кружку. Тот приветственно поднял ее и показал жестом, что пьет за здоровье всех присутствующих. Сделав три мощных глотка, Линд протянул кружку Ивану:

— Еще столько же, и хватит.

Линд с удовольствием пожевал кусок хлеба.

— Простите, молодой человек, вы вышли из озера? — спросил Андрей Аристархович, собравшись с духом.

— Да, из озера. — Линд кивнул в сторону сырой темноты.

— Но… как вы туда…

— Не знаю, — рассмеялся Линд. — Нет, правда, механизм мне неизвестен. Просто так было нужно.

— Оставим вопросы. Вы пришли нам что-то сообщить? — Ковалев поспешил вмещаться. Он знал, что Уоррен все равно ничего не скажет, и не хотел интриговать профессора.

— Почти угадали, Александр Степанович. Там, за лесом, — Линд показал рукой вправо, — и там, в деревне, — рука показала прямо, — готовятся к атаке. Силы неравны, особенно если принять во внимание, что вы стрелять не будете.

Капитан Кухарский, сидевший до поры молча, развернулся к Линду и пристально посмотрел в лицо невероятному ночному гостю.

— Думаю, пора определяться. — Константин обращался ко всем сразу, но предпочитал смотреть на молодого человека. Он сразу отметил про себя, что Линд и Андрей Метляк очень схожи лицом и фигурой, с той разницей, что Метляк выглядел студентом на отдыхе, а Уоррен — весьма необычным легким водолазом. Низкие облака рассеялись внезапно, и яркая полная луна осветила овальное озеро, деревья и холмы. Если бы не потрескивание углей, показалось бы, что костер погас — таким всепобеждающим было лунное сияние.

— Да, Константин, вам нужно уходить. Андрей Аристархович, и вам с Волком пора, — согласился Ковалев. — Волк, найдешь безопасную дорожку?

Волк высунул язык и подышал, потом зевнул и закрыл пасть, звонко щелкнув клыками.

— Пройдете вместе несколько километров на юг, а затем — кто куда. Вы с Волком — в Бусилово, а вы — к железной дороге, в Москву или куда там еще, — распорядился Ковалев. — Марис, Ваня, разделите продовольствие.

— Мне не нужно, — замотал головой Вельский, — что вы, тут рукой подать!

— Рукой не рукой, а два дня, не меньше. Вы же теперь не танкист, а пехотинец, Андрей Аристархович. Тем более, с карабином и двустволкой. — Константин улыбнулся и вернул доктору карабин. — Нам, беглым, оружие — только помеха.

— Зато еда в пути не в тягость. — Суворин поставил на землю два вещмешка. Третий Марис протянул Андрею Аристарховичу.

— Ну, обнимемся, мальчики. — Вельский притянул к себе Мариса и Суворина, затем обнял Ковалева.

Уоррен сидел у костра, терпеливо ожидая, когда все попрощаются. Он ерошил загривок Волка и трепал треугольные чуткие уши, а тот в шутку огрызался и изредка бодал лбом ногу Линда.

— Прощайте, товарищи, — серьезно сказал Кухарский напоследок. — Ну что, Сусанин, веди!

Волк бесшумно пошел к лунной дорожке, дрожавшей в сонном озере, затем свернул налево и пошел вдоль края воды. Доктор Вельский, Кухарский и Метляк отправились за ним. Константин оглянулся только один раз и приветственно поднял руку.

— Непрост этот капитан, ох, непрост, — пробормотал Ковалев и вздрогнул, услышав рапорт Мариса:

— Так точно, непрост, но парень хороший. «Черт, опять я думаю вслух. Что за привычка, откуда?» — подумал Ковалев.

Линд поднялся на ноги и сделал несколько шагов в сторону воды. Затем он с усилием оттянул левой рукой тугой ворот своего водолазного костюма и извлек оттуда нечто, что легко поместилось в его ладони.

Уоррен вернулся к костру, подошел к Вите Чаликову и протянул ему руку. Тот машинально ответил на рукопожатие, но Линд вместо этого вложил ему в ладонь маленькую вещицу: белый жетон на прочном шнурке.

— Друзья вам объяснят, как этим пользоваться. А пока просто наденьте на шею. Нужно спешить. Весьма нежелательно, чтобы здесь палили из пушек или бомбили, — Уоррен был серьезен и взволнован. — Вам туда, наверх, вы это уже поняли, Александр? Вот и отлично.

— По местам, — скомандовал капитан Ковалев. — Ваня, по команде заводишь — и на холм, между двух валунов. Линд, вы с нами?

— Нет, спасибо, — вежливо улыбнулся Линд. — Я своим ходом доберусь, после вас.

Ковалев закрыл люк и привычно толкнул ногой Ивана. Танк зарычал, фыркнул и легко помчался по залитому серебром пригорку вверх, к двум валунам. Валуны отбрасывали резкие тени в сторону сгнившего бревенчатого фундамента.

Линд увидел, как танк вымахнул на вершину пологого холма, проскочил между огромными камнями и растворился в облачке голубоватых электрических змеек.

В далекой деревне заголосили собаки, а из-за леса взлетела «люстра», освещая округу мертвым белым светом. Линд весело посмотрел на две луны, висевшие по разные стороны озера. Вскоре одно из светил начало быстро опускаться, свет его стал прерывистым и погас над самой зубчатой грядой бора. Юноша резко повернулся и пошел к воде, насвистывая какой-то удалой мотив. Ветер нагнал целую перину плотных облаков, луна спряталась, и наблюдатель, если бы таковой присутствовал на берегу Светлого Яра, не смог бы разглядеть и своей вытянутой руки. Зато звуки очень удивили бы и озадачили любопытного слушателя: сперва кто-то большой напористо и шумно вошел в воду, затем басовито выдохнул, словно прочищая гигантские легкие, после чего раздался тяжелый плеск, и несколько волн проворно прошуршали, облизывая пологий берег. Снова завыли собаки, и опять взлетела осветительная ракета, теперь уже в полном одиночестве проливая ядовитый свет на пустое от берега до берега озеро.

Машину трясло на разбитой дороге. Макаров был улыбчив и предупредителен, но самое главное — чувствовал, когда нужно молчать. Способность молчать в нужный момент подразумевала наличие как минимум двух умений. Вторым по значимости Ольга считала умение сдержаться, а попросту — выдержку. Сотрудник НКВД, лишенный выдержки, живет недолго, а умирает неотвратимо и страшно. Первое умение было самым ценным: способность определить нужный момент. За этим умением стоял целый букет великолепных качеств: острый ум, аналитические способности и недюжинная интуиция. Получалось, весельчак и рубаха парень Макаров совсем не прост. А с виду этакий балагур и простак. Ну как же, как же…

Устроившись у округлого окна, Ольга перебирала в памяти оттенки ощущений и эмоций, возникавших в процессе разговора с Ладугиным. Летчик не искажал пережитого ни намеренно, ни подсознательно. Ольга знала, что человек, допустивший просчет, придя в себя после потрясения, немедленно начинает вновь и вновь прокручивать в памяти события, отыскивая и вплетая в воспоминания обстоятельства, уменьшающие его вину. История, рассказываемая по прошествии времени, разительно отличается от самой первой версии, а сам рассказчик превращается из ошеломленного и сбитого с толку виновного в настоящего героя, предотвратившего катастрофу умелыми и весьма скромными жертвами. Эта модель поведения служила безотказно, и на практике Ольги оказалась непригодной первый раз.

Летчик Ладугин повторял одно и то же, нисколько не украшая истории. Выйдя на цель в составе звена, летчики спокойно отработали бомбометание по движущемуся танку, ничего хитрого и нового. Необычным было поведение цели — танк остановился, при этом никто из экипажа или гражданских на броне не пытался выстрелить в пикировавший последним самолет Ладугина. В бою это обычное явление — атакованные с воздуха люди бегут врассыпную, либо отстреливаются и швыряют что попало в надвигающийся самолет, как это ни смешно выглядит со стороны. Человек остается человеком, и тут никуда не денешься. Однако внезапная остановка цели сама по себе делала заход Ладугина бессмысленным — он уже не успевал изменить упреждение, и бомбы ушли бы далеко вперед, так что второй заход был неминуем…

Лейтенант Серегин завершил, а лейтенант Марченко только начал разворот над лесом, когда «пятерка» Ладугина свалилась в пике, резко отвернув от цели, и упала в болото. Танк скрылся в густом лесу, и продолжение бомбардировки потеряло смысл. Марченко вызвал помощь, и звено вернулось на аэродром без командира.

Штурман Смагин и стрелок Шадрин успели выпрыгнуть. Капитан Ладугин не воспользовался парашютом, но его выбросило из кабины при ударе фюзеляжа о грунт, да так удачно, что на теле капитана не нашли ни одного синяка, ни единой ссадины.

— Скажите, Алексей Романович, из слов штурмана, обращенных к вам, следует, что штурман видел совсем не то, что видели вы. Как это можно объяснить? — Шалдаева смотрела на коротко стриженный затылок капитана и думала, что летчик начал седеть очень рано. Хотя уже двадцать пять. Мужик, не мальчишка…

— Я не знаю, как это можно объяснить. — Капитан Ладугин поднял голову. — Знаете, Ольга Михайловна, я ведь не все указал в рапорте… Еще я видел со стороны, как падает мой самолет. И как я вылетел из кабины, кувыркаясь, как кусок обшивки… Потом я увидел перед собой морду волка… Он улыбался, глядя мне в глаза, понимаете? Потом волк запрыгнул на броню танка, а я прыгнул следом за ним, и впереди было болото и тот самый бор, и бор двинулся на меня, и вдруг все пропало…

Капитан сцепил кисти рук и так и сидел, едва сдерживая напряжение. Больше всего на свете он боялся, что сошел с ума и своим безумием погубил товарищей.

— Знаете, Алексей Романович, вы точно ни в чем не виноваты. — Ольге было очень жалко летчика. — Обстоятельства часто сильнее нас, причем объяснить, как они возникли, практически невозможно. Это была аномалия, а не плод вашего воображения. Чем быстрее вы забудете о том, что видели, тем быстрее окажетесь в строю. Больше мне нечего вам сказать.

Алексей внимательно посмотрел на Ольгу, затем вытащил из широкого кармана свернутые в трубочку листки бумаги.

— Вот, заберите. Я зарисовал то, что видел. Забывать так забывать. — Ладугин за год до войны окончил художественное училище.

«Интересно будет посмотреть, что он нарисовал», — думала Ольга, рассматривая в окошко желтеющие липы. Автомобиль уже катился по ровной дорожке к подъезду тщательно охраняемого узла правительственной связи.

Маленький кабинет с прекрасной звукоизоляцией находился в светлом подвале, под многометровой толщей бетонных перекрытий. На столе стоял телефонный аппарат без диска. Невидимый оператор принял запрос на соединение, и через две минуты Ольга услышала ясный и чистый голос Серапионова; с трудом верилось, что он находится в своем кабинете, на Волхонке, в центре Москвы, а Ольга — в подземном убежище на окраине Горького. Выслушав короткий доклад Шалдаевой, Серапионов побарабанил пальцами по дубовой столешнице, затем начал тихо и размеренно говорить:

— Ольга Михайловна, я сегодня получил сводку происшествий, связанных с интересующим нас вопросом, и хочу, чтобы вы съездили в село Владимирское, к озеру Светлый Яр. Я уже распорядился. Вам окажут любое содействие. Осмотрите местность, там все покажут и расскажут. Хочу, чтобы вы взглянули своими глазами. Завтра рано утром вас доставят к поезду. В Москве ночь на отдых — и ко мне.

— Да, Арсен Михайлович, поняла.

— Тогда — вперед! И еще — мне из Китая новый сорт горного чая прислали. С меня дегустация, — засмеялся замнаркома. — Отбой.

В трубке воцарилась тишина. Ольга вздохнула и вышла из кабинета. Напротив двери кабинета на маленькой банкетке сидел Макаров. Он вскочил, радостно улыбаясь и вопросительно заглядывая Ольге в лицо.

— Что смеетесь, Григорий Федотович? Мне нужно два часа на отдых и машину до Владимирского.

— Есть два часа и машину. — Макаров подошел к двойной двери и нажал кнопку звонка. В двери открылось окошко, затем часовой откинул тяжелый засов и выпустил посетителей.

— Смотрите туда, левее. — Адъютант командира особого полка НКВД майора Артамонова протянул Ольге бинокль. Она долго настраивала бинокль под себя, прижимаясь к жестким окулярам, и стала осматривать кочковатую местность. Серый обломок крыла торчал из бурой поверхности болота плавником гигантского кита.

— Самолеты заходили оттуда? — спросила Ольга, немедленно получив утвердительный ответ.

— Едем к озеру. — Шалдаева передала бинокль Макарову и отправилась к автомобилю. Красивый лес в начинающем желтеть предосеннем одеянии следовало объехать слева, по едва заметной в траве дороге.

Машина медленно тронулась по заросшему травой проселку, мягко покачиваясь на мощных рессорах. Два автомобиля сопровождения отправились следом.

Неширокую речку с крутыми берегами запыленный кортеж преодолел по новому деревянному мосту, добротно сколоченному саперами. Через полчаса езды по проселку автомобили въехали в большое село, миновав оцепление почти без остановки.

Из рощи, за которой Ольга без труда угадала сырое дыхание озера, выезжали грузовики с пехотой. Макаров выскочил из машины и подал Ольге руку. Из хлебного фургона с антенной наверху выскочил моложавый подтянутый офицер. Заметив гостей, он решительно направился к ним.

— Майор Артамонов! — офицер отдал честь и представился, мягко пожимая Ольге руку. — Вот, снимаем оцепление и уходим. Здесь пусто. Локатором щупали, потом прочесали каждый уголок. Пойдемте, покажу…

Спуск к озеру был затоптан сапогами, однако прибрежная полоса песка была чиста и нетронута.

— А! Это специально, чтобы следы не уничтожить. — Майор Артамонов ответил быстрее, чем Ольга решила задать вопрос. Ольга рассмеялась, а за ней следом засмеялись и сопровождающие офицеры.

— Сюда. — Артамонов показал жестом на гусиный выпас — заросшую низкой кудрявой травкой прибрежную полосу. Ольга с удовольствием шла по пружинистой мураве и любовалась глубокой синей водой. В полукилометре, возле самой воды и вверх по склону суетились фигурки в форме.

— Что там? — поинтересовалась Шалдаева.

— Там работает следственная группа, фиксируют следы, фотографируют, рисуют, берут пробы, — улыбнулся майор Артамонов.

— Закончили, товарищ майор! — Белобрысый капитан с фотоаппаратом на треноге был доволен: снимки при естественном освещении и при вспышке должны были получиться четкими.

— Хорошо, сворачивайтесь. — Майор быстро раздал указания всей свите, в том числе и Макарову, и повернулся к Шалдаевой. — Извините, теперь нам никто не помешает.

— Они что же, двое суток следы фиксировали? — удивилась Ольга.

— Что вы! — Артамонов сделал испуганные глаза. — Их сюда запустили час назад. До этого мы вели тщательную разведку, причем только в дневное время. Ввиду особой сложности задания.

Ольга ступила на деревянный помост, сооруженный вдоль цепочки следов на песке.

— А вы, Ольга Михайловна, можете и рядом со следами наступать — теперь уж все равно.

Следы вели к воде, причем первые отпечатки ног принадлежали мужчине — насколько Ольга могла судить, высокому, — а последние несколько шагов к воде делал гигантский трехпалый птенец — другого ей в голову прийти не могло. Судя по размеру лапки и глубине дыр от когтей, птенец легко оторвал бы голову быку. Получалось, что шагать к воде начал человек, а продолжило чудовище — ишь как вспарывал землю задний коготь! В конце, перед самой водой, к следам прибавилась толстая полоса, как от волочащегося бревна.

— Хвост, — доверительно сообщил Афиногенов.

— Что, простите? — Ольга застыла, в недоумении глядя на неунывающего майора.

— Хвост, товарищ полковник. Что же еще? Уж не этот, гм! — Майор чуть не сболтнул и слегка смутился. — Короче, кроме хвоста нечему тут быть, товарищ полковник! Вы подойдите к воде, там хорошо видно, он тоньше становится, и след как от змеи.

Ольга опасливо покосилась на безмятежное озеро, и ей захотелось отойти подальше. Спасало одно — воображение упорно рисовало огромного пушистого цыпленка, а змеиный хвост толщиной с бревно цыпленку абсолютно не шел.

С большим облегчением Ольга последовала за майором. У подножия холма трое солдат копались в останках недавнего костра — пепел на головешках был еще пушистым.

— Вот здесь стоял танк. — Афиногенов топнул ногой по траве. — И вот туда он пошел.

Ольга различила симметричные вмятины от гусениц, продавивших дерн шашечками. Майор отправился по следу, и Ольга стала подниматься за ним. На вершине пригорка, между двух серых валунов, след траков обрывался. В нескольких шагах высокий бурьян обозначал буйным прямоугольником старый фундамент.

— Что здесь было? — спросила Ольга.

— Часовня. Старая история. — Майор подал Ольге руку и помог взобраться на валун. — Камни — это символические ворота города Китеж. Сам город ушел под воду семь-восемь веков назад. Спрятались от татар, всем городом. Легенда.

Ольга хорошо знала эту историю, но было трудно поверить, что все происходило здесь. Точно так же она чувствовала себя в сквере на Болотной площади — известно, что именно там рубили головы при огромном стечении зевак, но мысли об этом были иллюзорны и казались пустой фантазией.

— Разведчики, выдвинувшиеся той ночью далеко за оцепление, слышали громкие всплески, а через время — работу танкового двигателя, затем снова плеск. Осветительные ракеты не помогли. Зато там, в кустах, был слышен не только звук, но и ощущался запах выхлопа. Когда рассвело, мы не нашли ничего. Озеро обшарили эхолотом и водолазами. Пусто. — Афиногенов галантно помог даме спуститься с камня. — Жду дальнейших распоряжений!

— Спасибо, это все. — Ольга улыбнулась. Ей очень понравился этот живой и бесстрашный майор. Ни грамма позы и бравады, хотя мужик — ой-ей-ей! — Рада была с вами познакомиться.

— И я. — Майор зажмурился и стал похож на сытого кота, греющегося на солнышке. — Позвольте вас проводить до машины. Макаров должен уже набрать для вас ключевой воды; исключительная вода, должен сказать, можно пить, отдыхать и снова пить! Говорят, святой источник. Ну, святой, не святой — не нам судить, а пьется замечательно!

Состав был перегружен; в нем было гораздо больше вагонов и платформ, чем полагалось в мирное время — войска и техника требовались фронту так же непрерывно, как и в начале войны. Паровоз не сразу сдвинул с места тяжесть, словно прилипшую к блестящим рельсам: по составу из конца в конец долго перекатывался лязг сцепных механизмов. Стандартные буквы уплыли назад. «Семенов». Чтобы Ольга успела на этот поезд, было решено оставить медленные машины сопровождения, причем ехать не в Горький, а именно сюда, в Семенов. Смышленый Макаров мгновенно отыскал начальника, и тот успел распорядиться включить запрещающий сигнал — эшелон с неприметным штабным вагоном в середине уже отправлялся.

Предъявив документы, Ольга оказалась внутри бронированного на случай бомбардировок и обстрела купе. В вагоне она была единственным пассажиром; все остальные были обслугой и охранниками. Портфель с собранными материалами лег на удобный столик между двумя кожаными диванами. Девушка в военной форме показала Ольге, где находится туалет и умывальник, как опускать железную штору и пользоваться переговорным устройством. Выяснив, на каком из диванов Ольга будет спать, девушка исчезла, а через минуту возникла на пороге с комплектом постельного белья. Вскоре приготовления были закончены, в купе привезли тележку с ужином, и Ольга осталась одна. Тяжелый бронированный вагон шел плавно и тихо, грохот колес на стыках проникал в купе легким и мягким постукиванием, совсем уютным и убаюкивающим.

«Чудесно было бы ехать в таком купе с Костей, ехать вот так всю ночь, никуда и ниоткуда, творить все, что придет в голову, а за окном мелькали бы леса, деревни, полустанки и переезды», — подумала Ольга. Мысль была такой материальной, такой отчетливой и сопровождалась такими стремительно меняющимися картинками, что Шалдаеву бросило в жар, а низ живота сладко заныл. Пришлось потрясти головой, отгоняя всякие видения, и взяться за ужин.

После горячего чая Ольге захотелось привести в порядок содержимое портфеля. За окном стемнело. Мелькали бесформенные черные силуэты деревьев, едва различимые на фоне ночного неба, затянутого плотными облаками. В дверь постучали. Девушка в военном — Мария, попросту Маша, — пришла проверить светомаскировку и забрать тележку. Ольга заперла за девушкой массивную дверь и вернулась к портфелю.

Копии документов, заметки, схемы… Ольга систематизировала бумаги, раскладывая в нужной последовательности. За пятнадцать минут все было рассортировано, оставалось только составить опись и сделать определенные выводы. Именно выводов ждал Серапионов, чего же еще… Для верности Ольга заглянула во все отделения. Так и есть! На дне портфеля обнаружилась смятая бумажная трубка — та самая, летчика Ладугина. Расправив листки, Ольга взглянула на первый. Лес, танк и болото, высокий человек и собака, люди на броне. Со второго рисунка от солнца на зрителя летел в лобовую атаку бомбардировщик Пе-2. Капитан действительно умел рисовать: Ольге стало жутковато. Следующий рисунок был портретом волка — художник смотрел на него сверху, а волк ухмылялся, подняв умную морду. Пожилой мужчина в профиль, за его спиной — очертания башни танка. Вот коротко стриженный молодой человек, типичный студент.

Последний листок задрожал в пальцах Шалдаевой, да так сильно, что пришлось положить его на столик. С портрета серьезно и открыто смотрел Костя Кухарский, облокотившись о ту же танковую башенку: из-под локтя выглядывали белые буквы «ВД». Ольга с трудом опомнилась и быстро убрала рисунки в портфель, зачем-то оглянувшись. Поезд шел быстрее, его ощутимо качало на невидимых стыках, и даже увесистый бронированный вагон пошатывался из стороны в сторону.

Ольга нажала никелированную ручку дверцы в смежное купе. Там был туалет, умывальник и — о чудо! — душ за перегородкой. Красные вентили были не бутафорским наследием довоенного прошлого — в трубы действительно подавалась горячая вода из титана. На полочках и крючках нашлось все необходимое — полотенца, халаты, мыло и прочие драгоценности, почти немыслимые в военном эшелоне. С наслаждением смывая с себя усталость трех суток командировки, Ольга думала про болото и самолет. Пока на ум приходило только одно: «зеркало». Этот прием воздействия на сознание противника был описан в греческих мифах. Персей использовал щит не столько для того, чтобы не смотреть на Медузу — нет, полированным зеркалом он отразил ужас, источаемый горгоной, и направил на нее же, чем ослабил несчастную. Когда однажды Ольга цитировала Косте строки Гесиода из «Теогонии», физик-аспирант вдруг переспросил: «Как, как? Медные руки и когти стальные, крылья все в золоте, стан в чешуе? Это же описание войска в боевом порядке — в центре пехотинцы в доспехах и с мечами — вот тебе чешуя и стальные когти, а крылья — конница с флангов, с перьями на золоченых шлемах. Всадники богаче пехоты, и блеска больше»… Тогда Ольга просто посмеялась над забавной версией, а позднее поняла — да, прав Костя, на все сто процентов прав. Шаманы в Западной Сибири и на Алтае, жрецы в Греции и Египте, а также колдуны варягов и славян умели ставить «зеркало» перед наступающим войском неприятеля, и те в большинстве случаев отступали под натиском собственной отраженной агрессии, подкрепленной атакой врага. «Зеркало» было скорее физическим явлением, чем психическим внушением — оно долго держалось над полем боя в виде сгустка плотного сверкающего тумана. Известны случаи, когда туман поднимался высоко вверх, позволяя обитателям далеких окрестностей видеть идущее в атаку небесное воинство.

Ольга точно помнила жесты рук Ладугина — траектории ладоней летчика расходились в разные стороны. Нет, это было не «зеркало», самолет и его отражение ушли бы от мнимого столкновения параллельно, оба налево, оба направо, вверх или куда там еще. Не «зеркало».

Поезд стоял уже долго. Вместо долгожданного отдыха ночь принесла сумбурные размышления и бессонницу. Маша постучала и вкатила тележку с завтраком. С позволения Ольги она открыла бронированные шторы и сдвинула вниз раму. Прохладное утро, синее небо и запах подмороженной лесной зелени ворвались в купе через окно.

— Почему стоим? — спросила Ольга, приступая к еде. — Да вы присаживайтесь, Маша. Хотите есть?

Девушка вежливо отказалась, сказала, что уже завтракала. Стоим перед разъездом, здесь всегда так. Можно простоять и час, и пять. Вероятно, есть более срочные эшелоны. А пока можно выйти и прогуляться.

Ольга допила чай и вышла из вагона. Щебенка под шпалами была сырой от недавнего дождя. За вагоном были прицеплены две платформы с какими-то машинами, сплошь укрытыми брезентом. Часовых не было видно, скорее всего, они дремали в кабинах, что еще делать осенним утром… Плавная дуга состава изгибалась и уходила в лес обоими своими концами. Насыпь была безлюдна; в отличие от остальных пассажиров эшелона, Ольга могла делать все, что хотела, и была единственным начальником в своем вагоне. Маленькое круглое озерцо, совсем лужа, отражало краснеющие осинки — отчетливое пятно надвигающейся осени. Пронзительная левитановская красота увядания завораживала и притягивала взгляд. Если бы здесь был Костя, он смотрел бы и смотрел — физик обожал прекрасное во всех проявлениях. Ольге часто приходило в голову, что его внутренний мир гораздо богаче, потому что он мог восхищаться и какой-нибудь сверхъестественной формулой, и картиной, в то время как самой Ольге изящество формул было недоступно. Абракадабра какая-то, значки, цифры. В заклинаниях Буду и то больше смысла.

— Да… Смотрел бы и смотрел, — протянул Костя хрипловатым голосом. Ольга замерла, не смея обернуться. — Всегда знал, что если вижу то же самое, что и ты, становлюсь к тебе ближе, но не думал, что до такой степени.

За спиной Шалдаевой зашуршал брезент. Кухарский легко спрыгнул на щебенку и обнял Ольгу за плечи:

— Смотрел бы и смотрел!

Невидимый паровоз погудел, и по составу прокатилась медленная лязгающая судорога.

— Со мной, — коротко сказала Ольга девушке Маше, указывая на Константина. Распоряжения пассажира главного купе были законом и не обсуждались.

Ольга запихнула Костю в душ, попросила Машу подать второй завтрак и уселась на диван с разобранной с ночи постелью. Пока Костя ел, сидя на противоположном диване, Ольга смотрела на него и думала о непостижимом и невероятном.

— Ты не очень удивилась, встретив меня здесь, — сказал Костя примерно через час, когда первые волны восторга от встречи схлынули, оставив приятную усталость.

Ольга накинула халат и взяла портфель. Брови Кости поползли вверх, когда она продемонстрировала ему рисунки капитана Ладугина. Глядя на свой собственный портрет, изумленный Кухарский присвистнул. Он уставился на Ольгу, ожидая объяснений:

— Кто все это нарисовал?

— Подожди. Ты мне подсказал какую-то мысль, и я боюсь ее потерять, — Ольга чувствовала, что решение задачи где-то рядом, близко-близко, и связано оно было с появлением Кости. — Эти рисунки мне отдал летчик, командир звена, бомбившего танк на болоте. Он же все это и нарисовал.

Константин молчал. Ольга взяла с нижней полки тележки пепельницу и пачку ароматных папирос. Курила она редко, в минуты глубоких размышлений, считая, что это помогает.

— Костя, что у вас произошло перед тем, как последний самолет стал падать?

— Я сидел спиной к башне и видел только самолет. Иван остановил танк, а через миг самолет резко отвернул в сторону и упал — вот и все. Потом Ковалев и Волк забрались к нам на броню, и танк рванул дальше, скорее в лес.

— Волк — вот. — Ольга выдернула из стопки рисунок. — А где Ковалев?

— Его здесь нет. Вот Андрей Аристархович, профессор, вот Андрей Метляк… Вот танк… Это мы за башней, точно так и сидели. А вот Ковалев и Волк, перед танком.

Ольга сбросила халат и юркнула под одеяло:

— Я все поняла! Я умница, скажи! Нет, скажи!

Пригород Москвы начался унылыми темными деревеньками, полустанками и депо. Вскоре пути стали ветвиться, перекрещиваться и превращаться в целые поля из полированных змеящихся путей со стрелками и семафорами. В Москву въезжали поздним вечером. К этому времени Ольга подогнала по Костиной фигуре новенькую гимнастерку и брюки с кантом, найденные девушкой Машей в бездонных закромах спецвагона, а также прикрепила к форме свои погоны. Таким образом, из бронированного вагона в Москве вышел молодой статный полковник самого устрашающего и могущественного ведомства в сопровождении миловидной девушки в очках и с портфелем, по всей видимости — секретарши. Служебная машина ждала у перрона, и Ольга облегченно вздохнула, закрыв за собой дверцу. Теперь точно все в порядке. Машину с этим номером не посмеет остановить никто.

— Домой, Ольга Михайловна? — спросил водитель.

Ольга подумала секунду и сказала:

— Нет, сначала на Волхонку.

Серапионов смеялся до слез.

— А что же домой не поехали? Маскарад на «отлично», комар носа не подточит. Никакой патруль не посмеет документы проверить. Ну, Ольга, оперативники просто отдыхают!

— Патруль, да, конечно, но наша комендатура проверит легко. Зачем рисковать? — Ольга пила новый чай мелкими глотками, и ей было хорошо и уютно.

— Знаешь, Константин, погоны полковника тебе идут гораздо больше. Завтра с утра оформим приказ. Так, с розыска вас давно сняли — тебя и тех двоих, с кем ты бежал…

Арсен Михайлович разлил по крохотным чашкам остатки чая, сполоснул свой чудо-чайничек, наполнил свежей водой и поставил на спиртовку.

— Значит, Ольга Михайловна, экипаж танка, предположительно командир Ковалев, владеет техникой обмена зрением. Продолжайте, пожалуйста.

— Владеет, да. Заходя на цель, пилот сначала видел танк и людей на броне, а потом его зрение было вытеснено зрением одного из танкистов. Ладугину показывали его собственный самолет, летящий от солнца в лобовую атаку. Человек, который это устроил, должен был видеть все глазами Ладугина, но ни в коем случае не менять направления взгляда, чтобы летчик продолжал видеть самолет, а после того, как отвернет — солнце в облаках. Это должно было обеспечить неминуемые ошибки в пилотировании.

— Что, собственно, и произошло. — Серапионов встал с места и начал ходить по кабинету.

— Да, именно так. Уже после падения Ладугин продолжал видеть глазами Ковалева танк и людей на нем, а затем все встало на свои места. Подобная техника упоминается в отчете генерала Маннергейма о его экспедиции в Тибет — по непроверенным слухам, это умеют только ламы.

— Разрешите, товарищ генерал, — встрепенулся Константин. — Когда Ковалев присоединился к нам на броне, он выглядел очень странно — смотрел по сторонам и часто моргал, словно ему запорошило глаза и он ничего не видит. Когда мы въехали в лес, он снова был в порядке. Выходит, его изрядно ослепило солнце.

— Хорошо, дети мои. — Серапионов был доволен, что все вернулись, и говорил шутливо-торжественно, — теперь немедленно отдыхать. Завтра с утра продолжим. Жду вас в девять ноль-ноль.

— Арсен Михайлович, разрешите? — Кухарский встал и одернул гимнастерку.

— Ах, да! — генерал выглянул в коридор. — Андрей, вызови машину для Шалдаевой, и отдельно в распоряжение Кухарского — автомобиль и взвод сопровождения.

Бодрый Еремин начал звонить в гараж. Серапионов прикрыл дверь и вернулся к столу.

— И где твой Метляк должен тебя ждать?

— В Ивантеевке, у тетки. У нее свой дом на Советской, там он должен быть.

— Ну, хорошо, в дороге еще и выспишься. Имей в виду, завтра без опозданий! Свободны. Оба.

— Есть! — Константин открыл дверь и галантно пропустил Ольгу вперед.

Усевшись в машину, Ольга приоткрыла дверцу и негромко сказала Косте:

— Ты хоть на этот раз не исчезай, хорошо?

Выезжая на Волхонку, Ольга заметила легковой автомобиль и фургон со взводом красноармейцев.

Дома она рухнула в постель, прикидывая — ехать завтра на службу в гражданском, или надеть старую форму. Определиться так и не удалось — сон накрыл Ольгу мягким крылом, и в ее комнате появились Волк, старый профессор Вельский, Костя и капитан Ковалев. Капитан отчего-то был к ней спиной, лица его не было видно, а рассмотреть хотелось. Ольга пыталась незаметно обойти Ковалева, но неизменно оказывалась у него за спиной. Профессор сидел в кресле, а Волк свернулся возле его ног теплым серым бубликом.

— Хорошо, что вы решили не говорить про Волка и Андрея Аристарховича, — сказал Ковалев незнакомым глухим голосом. — Их бы не оставили в покое. Зачем? Списывайте все на нас, нам теперь терять нечего. Константин Сергеевич, ты как-нибудь проведал бы их, ну, после войны.

Ковалев вышел из комнаты, прошел по коридору и щелкнул замком входной двери. Ольга хотела его догнать и что-то спросить; она открыла дверь квартиры и очутилась в купе бронированного вагона. Костя спал на диване, укрывшись одеялом. Во сне он был похож на ребенка — белобрысого, лобастого и бесконечно родного малыша. Ольга поправила сбившееся одеяло и вышла в пустой коридор вагона. Она прошла к выходу и спустилась по высокой неудобной лестнице. Поезда не было, только вагон, рельсы на коричневых шпалах, трава, пробивающаяся сквозь россыпи щебня, и лес в сизой дымке. Осинки у крошечного озерка зеленели свежей листвой, в траве сияли желтые одуванчики. У озерка сидел крупный волк и провожал взглядом маленький крестик самолета, плывущий в небе. Далеко за лесом засвистел паровоз, и Ольга поняла, что он спешит забрать забытый вагон. Она попыталась подняться на площадку, но ноги вдруг стали ватными и перестали слушаться. Ольга вцепилась в поручни, но сил подтянуться не было. Паровоз пыхтел уже совсем близко, когда на площадку вышла девушка Маша, всплеснула руками и быстро вытащила Ольгу наверх. Паровоз толкнул вагон, зацепил и потащил. Когда обессиленная Ольга с помощью Маши добралась до купе, вагон уже набрал ход. Константин безмятежно спал, и она легла с ним рядом, забравшись под его сильную руку, и тотчас уснула — теперь уже крепко и без снов.

Подводная лодка стояла у пирса. Низкие волны облизывали корпус в темных маскировочных разводах. Рядом со сходнями стояли двое: матрос и дежурный офицер. По мостику расхаживал капитан. Брюнет среднего роста был худощавым, и длинная форменная куртка из светло-серой кожи с погонами капитан-лейтенанта подчеркивала его худобу. Дотошный капитан имел привычку совать нос всюду — и в проблемы камбуза, и в процесс смазки направляющих в торпедном отсеке. На обшлаге рукава его куртки красовалось полузатертое косое пятно краски — перед походом лодка прошла тщательную профилактику в сухом доке, заодно подлатали и подкрасили корпус, а капитан лично с фонариком проверял наличие краски в труднодоступных местах.

Наставник изучил досье моряка досконально. В подводном флоте с 1937 года. Боевое крещение принял во время гражданской войны в Испании, имел опыт плавания в Средиземном море и Бискайском заливе. Капитаном он был очень осторожным и зря никогда не рисковал. Он был в числе аутсайдеров по количеству потопленных кораблей, но и единственным из своего выпуска живым командиром субмарины. Все его однокурсники покоились в персональных стальных гробницах на морском дне. Важная деталь: подводник отнюдь не был трусом. Его отвага тлела ровным и устойчивым пламенем, позволяя не терять головы и совершать необдуманные поступки. Короче говоря, командир подлодки полностью отвечал требованиям Наставника.

Наставник подошел к капитану. Офицер козырнул и представился:

— Капитан-лейтенант Клаус Райф.

— Доктор Эрик Гримм, — представился главный пассажир, расстегнул нагрудный карман и протянул пару листов сопроводительных бумаг вместе с прошнурованным и опечатанным конвертом из плотной бумаги. — Здесь документы, подтверждающие мои полномочия, конечная точка маршрута и координаты места встречи с «дойной коровой». Выход в эфир только с моего личного разрешения. Вопросы?

— Никак нет, господин Гримм! — Капитан Райф кивнул и повернулся к рубке, пропуская доктора вперед.

По приваренным скобам они поднялись наверх рубки, где зиял открытый зев люка. Штурмовой рюкзак оставили на палубе, препоручив его заботам вахтенных. Чехол с оружием Эрик Гримм так и не снял с плеч, пока не пришел его черед опускаться в люк.

Первым, нащупывая ногой стальные перекладины, спустился капитан. За ним осторожно последовал пассажир.

Внизу было не развернуться. Доктор Гримм инстинктивно пригибался, пробираясь вслед за юрким капитаном через стальное нутро. Тусклые лампочки в паутине железных сеток освещали трубы, переборки и пучки проводов.

Узкий проход вел в недра лодки. По бокам на цепях висели койки матросов, внизу в специальных креплениях размещались запасные торпеды. У изголовий были прикреплены фотографии — жен, детей, родителей. Воздух в подлодке еще не был спертым, но густой запах копченой колбасы и сыра был первым и основным из всей доступной человеческому обонянию гаммы. Провиантом было забито все свободное место. Под потолком висели сетки с желтыми головками итальянского пармезана.

По дороге капитан скороговоркой объяснял руководителю похода устройство лодки «U-347». Доктор внимательно слушал моряка, стараясь не удариться. Перед походом Эрик Гримм изучил детальный план субмарины, но теоретические познания были всего лишь бледным отражением реальности. Внутри прочного корпуса лодка делилась на четыре секции. В кормовой части находились двигатели, электрооборудование, компрессор и торпедные аппараты. Благодаря двум мощным дизелям лодка была способна развивать на поверхности скорость до 19 узлов. Два электромотора позволяли субмарине двигаться под водой — один час с максимальной скоростью в девять узлов или три дня с крейсерской — в два узла. Батареи должны были перезаряжаться каждые 24 часа, что возможно только в надводном положении, поскольку подзарядка производилась генераторами, работавшими от дизельных двигателей. Идеальный вариант — совершить весь дальний переход под водой — был неосуществим.

Между секцией с дизелями и серединой лодки располагались крохотный камбуз, туалет, кубрик унтер-офицеров, а под палубой — часть пятидесятитонного комплекта аккумуляторных батарей. В центральной секции лодки помещались ее сердце и мозг — центральный пост. Он был оборудован трубами, клапанами, проводами, измерительными приборами, переключателями, счетчиками, контрольно-регулирующим механизмом и гирокомпасом. Оборудование поста включало также насосы, нижний перископ, магнитный компас, шкаф для хранения навигационных карт, столик, электропривод для контроля за вертикальным и горизонтальным рулями.

В следующей секции размещались радиорубка, рубка акустика, нижняя торпедная установка с четырьмя торпедными аппаратами, а также матросский кубрик, кают-компания для офицеров и мичманов, небольшая каюта капитана, туалет и опять же под палубой — вторая часть аккумуляторного комплекта. Три секции были разделены на семь водонепроницаемых отсеков, каждый из которых имел дверь, способную выдерживать давление воды на глубине сто двадцать метров.

В четвертой секции, самой маленькой, находились перископ, счетно-решающий механизм для торпедных аппаратов и штурвал. Цистерны для балласта размещались по всей лодке. Запасы топлива и пресной воды хранились в цистернах, спрятанных в особых полостях между легким и прочным корпусами.

Капитан уверенно продвигался вперед, ловко избегая столкновения с возникающими на пути преградами. Доктор Гримм старательно повторял маневры капитана и начал вдруг ощущать себя зверьком, попавшим в пищевод стального ископаемого зверя. Казалось, переборки медленно смыкаются вокруг добычи и вот-вот начнут давить ее, ломая кости беспомощной жертвы. Наконец, они добрались до центрального отсека, где три офицера в пилотках ждали капитана. На борту лодки фуражку имел право носить только командир — и никто больше.

Посреди отсека стоял маленький штурманский стол. Под потолком переплетались трубы, шланги, провода, повсюду торчали разные рычаги и ручки. Мерцали датчики и циферблаты, перемигивались бесчисленные ряды контрольных лампочек. Оборудованием было забито все вокруг.

Капитан Райф представил офицеров, и на этом официальная часть закончилась. Пассажиру показали каюту капитана, предоставленную в его распоряжение, но он отказался от почетного предложения, сославшись на то, что главное условие успеха — привычный распорядок на лодке. После этого доктора Гримма проводили в торпедный отсек, уже вполне обжитый двумя бранденбуржцами.

Десантники спокойно лежали на спальных мешках в ожидании командира. Они резво вскочили на ноги, увидев доктора Эрика. Вместо приветствия он спросил:

— Готовы?

— Всегда готовы, господин командир, — флегматично ответил за двоих сапер.

— Превосходно. — Гримм обернулся к капитану подлодки. — Можете приступать к выполнению задачи, капитан Райф.

Капитан-лейтенант молча козырнул и отправился в центральный отсек.

Последняя перекличка, несколько рубленых команд — и швартовы были сняты с кнехтов, а сходни убраны на пирс.

Подводников не провожали. Не было оркестра, не было девушек с букетами цветов. Отплытие проходило без обычно принятых церемоний. В море выходили тайком, чтобы об этом не узнала вражеская агентура. Не стоило привлекать к себе лишнего внимания. Разведка противника времени не теряла: за подводниками следили повсюду — в городе, в ремонтных мастерских, в кафе и в публичных домах. Шпионов отлавливали, но им на смену неизбежно приходили другие.

По старому обычаю, подводники выбросили за борт разную мелочевку из личных вещей. В темную воду полетели письма, книги, пара старых носков. Акустик зашвырнул дальше всех зубную щетку и бритвенный набор, который случайно прихватил с собой, собираясь перед походом. Брать с собой на борт бритвенные принадлежности запрещалось. Усы и бороды останутся нетронутыми все время плавания: запас воды на лодке ограничен.

«U-347» отчалила задним ходом в полной тишине: лодки серии «U» были оснащены бесшумными электромоторами подкрадывания. Субмарина отошла от пирса, а затем постепенно стала увеличивать скорость. В сотне метров от причала старпом развернул лодку на сто восемьдесят градусов. Старший помощник приказал запустить дизельную установку, и субмарина направилась через канал в открытое море. Корпус лодки подрагивал; сдвоенные винты взбивали за кормой пенящиеся водовороты. Низкий берег вскоре превратился в темную линию, а потом и вовсе исчез.

Капитан вызвал на мостик вахтенную смену. Лодка шла курсом на юго-запад. В ее правый борт били короткие крепкие волны, ограждение рубки окутывала водяная пыль. Отдав последние указания, Райф скользнул в люк и спустился по вертикальной лестнице в вытянутую, узкую полость лодки. Внутри царило спокойствие. Дизели размеренно работали. Шли первые сутки похода. Теперь вместо солнца придется довольствоваться тусклым светом ламп дежурного освещения и ночными звездами. Это в лучшем случае, а о худшем капитан-лейтенант думать не хотел.

Послышалось шипение воздуха, выходившего из цистерн, пол под ногами дрогнул, накренился, и лодка начала погружаться. Невидимые волны сомкнулись над рубкой.

Райф вскрыл запечатанный конверт. Субмарине было предписано двигаться через всю Атлантику к побережью Бразилии, туда, где полноводная Амазонка впадает в океан. К предписанию прилагались схемы минных полей — своих и чужих. На отдельном листке был обозначен район встречи с «дойной коровой»: длительный морской переход должен был истощить запасы топлива и пресной воды, и дозаправка предполагалась в открытом море с танкера, замаскированного под каботажное судно нейтральной страны. Прилагался световой код и отзыв для опознания. Особо рекомендовано избегать встречи с кораблями противника, не вступать в бой и держаться подальше от судоходных трасс. По прибытии к устью Амазонки следовало ждать указаний от руководителя экспедиции, предъявившего конверт.

В Бразилию! Из рубки акустика донеслось громкое индейское «улюлю». Командир нахмурился, но от замечания воздержался: бодрость экипажа гораздо предпочтительнее уныния, разъедающего души быстрее, чем кислота съедает металл.

«U-347» легла на курс и больше не сворачивала с него, двигаясь ночью с максимальной скоростью. Днем лодка уходила на глубину и шла гораздо медленнее. Курс, проложенный в штабных кабинетах, был слишком сложным, но капитан Райф придерживался его неукоснительно. Этот курс лежал вдали от оживленных транспортных маршрутов. Там, где шли караваны, было слишком жарко: охотники нападали на конвои, авиация бомбила охотников, боевые корабли и транспорты шли ко дну, а карты минных полей менялись с неимоверной скоростью. Моряки называли судоходную часть Атлантики «долиной смерти», а субмарина не имела права на риск.

Неприятности начались через две недели. Утром солнечный свет загнал лодку под воду, и они двигались на тридцатиметровой глубине, ощупывая морское пространство локатором и ориентируясь на слух. Ничто не предвещало нежелательных встреч в этом безлюдном районе Атлантики, но акустик услышал шум, который мог исходить только от корабля.

— Всплыть на перископную глубину, — скомандовал командир.

«U-347» помедлила и заскользила вверх, на заданную позицию. В рубке появился старпом и склонился над столом, на котором была расстелена карта с отметками глубин и течений. Жужжание механизма, поднимавшего перископ, заполнило тесное помещение. У капитана что-то не ладилось. Он дергал перископ за ручки вверх и вниз и нервничал. Акустик подтвердил, что приближается конвой. Через некоторое время акустик определил впереди конвоя группу эскорта. Шум винтов нарастал, сливаясь в единый грозный гул.

По отсекам метался отвратительный скрип — звуки металлических прутьев, бесцеремонно щупавших корпус. Скрип сменился резким металлическим позвякиванием. Звуки были ответом на импульсы гидролокаторов эскорта. Каждая звуковая волна ударяла о поверхность субмарины молоточком камертона, мгновенно распространяясь по всему корпусу.

Акустик сообщил, что конвой идет встречным курсом. Капитан Райф довернул перископ и произнес:

— Два эсминца, курс по пеленгу, дистанция — полторы тысячи. Право руля!

Можно было напасть на эскорт, но Райф должен был принять самое безопасное решение — так велел приказ, к этому призывала и натура самого капитана.

— Шум винтов приближается, — доложил акустик. Капитан-лейтенант плотнее вжал лицо в обрезиненные окуляры перископа. Секунды для принятия решения истекали. Он выдохнул:

— Тревога! Срочное погружение на восемьдесят метров.

Зашипели балластные цистерны, забирая в себя воду. «11-347» нырнула в глубину океана. Субмарина бесшумно описывала под водой широкую дугу, выходя из-под удара на электромоторах. Как раз вовремя! Серия разрывов глубинных бомб встряхнула лодку. Пока конвой удалялся в восточном направлении, импульсы охотников безостановочно колотили по корпусу. Через десять минут после первой атаки новые кассеты бомб с грохотом разорвались уже над рубкой. По лодке многократно ударила взрывная волна, и ее корпус заскрипел. Где-то сорвало клапан, и фонтан воды забил в центральный проход.

На поверхности группировались эсминцы эскорта, чтобы добить субмарину — подводники прекрасно ощущали их маневры и без приборов. Противник был опытен и настойчив: очередные серии взрывов взяли содрогавшуюся от ударов лодку в вилку. Дело было плохо. В душу командира закралось леденящее ощущение, что охотники захватили жертву и уже не отстанут. Капитан резко поменял курс, чтобы субмарину не накрыло в следующий заход. Время шло, и с каждой минутой лодка уходила все дальше от западни.

Гидролокаторы вражеских эсминцев неутомимо ощупывали глубину, но контакт был потерян: звуковые волны гасли в толстом слое морской воды. Без малого полчаса эсминцы обшаривали район в поисках сбежавшей цели, а затем бросились догонять караван. Беззащитные корабли с грузом для фронта нельзя оставлять без охраны; охотничий азарт для конвоя неуместен.

Когда часы в командном отсеке показали, что наверху наступила ночь, акустик доложил: «Горизонт чист. Шум чужих винтов не прослушивается».

Субмарина вынырнула на поверхность моря и полным ходом продолжила движение на запад, оставляя за кормой недолговечную белесую пену.

Поршни дизелей деловито стучали. Вода, прорвавшаяся из клапана, была откачана, спертый воздух проветрен. К рассвету «U-347» была готова к погружению.

После нападения эсминцев лодка дрожала, тряслась и вибрировала гораздо сильнее. Она медленно и непрерывно разрушалась — давление воды в подводном и удары волн в крейсерском положении неотвратимо продолжали дело, начатое глубинными бомбами. Ломались заклепки, трескались болты и гайки, миллиметр за миллиметром корежился стальной корпус, гнулись шпангоуты. Даже в таких обстоятельствах запаса прочности должно было хватить с избытком, особенно если не попадаться морским охотникам и не погружаться слишком глубоко. Несмотря на ночные проветривания, в подлодке стоял невыносимый запах солярки, которая протекла из запасной цистерны. Летучие пары топлива моментально пропитали всю одежду, да и пищу в придачу, которая имела теперь индустриальный вкус. Высокая влажность привела к порче продовольствия. Хлеб превратился в бесформенную массу, копченая салями осклизла и почернела. Горячий напиток, приготовленный коком на камбузе, напоминал кофе только цветом, а на вкус был все той же проклятой соляркой, сильно разбавленной водой.

Капитан опасался недовольства важных пассажиров, но те, казалось, не заметили ухудшения рациона. Их было невозможно чем-то удивить или расстроить. Доктор Эрик не выпускал из рук книжку стихов в черном с золотым обрезом переплете, иногда часами не переворачивая страницу. Капитан Райф несколько раз хотел было спросить, что за стихи то ли перечитывает, то ли учит наизусть глава экспедиции, но так и не решился. Не лезут с ценными указаниями, козыряя полномочиями, и ладно. Пусть читают все, что хотят.

Доктор Гримм никогда не изображал морского волка и внимательно слушал капитана во время редких ночных прогулок по палубе. Однажды Райф пригласил его в торпедный отсек. Затворы торпедных аппаратов напоминали величиной и формой огромные литавры. Над полом отсека на стальных направляющих рельсах, блестящих свежей смазкой, покоились торпеды. Вдоль одной из торпед готическим шрифтом шла белая надпись: «Привет толстяку Черчиллю от немецких моряков!»

Капитан ласково погладил торпеду.

— Наша новинка. Это — «крапивник», самонаводящийся подводный снаряд. От этой торпеды спасения нет.

Доктор Гримм уловил неподдельную гордость в словах капитана и уважительно коснулся рукой прохладного бока снаряда.

Гхорн впервые за последние годы жизни видел сон. Он лежал на твердой потрескавшейся поверхности, баюкавшей его в детстве. Холодная пустыня была бесконечно родной и близкой. Через некоторое время Гхорн вдруг понял, что человеческое тело не способно хранить живую силу Га, и она капля за каплей покидает ничтожное и ветхое жилище. Он собрался с силами и решил проснуться в своем первородном обличье, но не мог этого сделать. Черные снежинки падали, возникая в разреженной ледяной атмосфере. Раньше Гхорн не знал, что черное — это траур. Теперь весь его разум заполняли иные, человеческие понятия. Траур… Гхорн поискал в своем родном языке хоть что-то отдаленно похожее, но не нашел. Речь предков едва пробивалась через частокол чужих выражений, которые теперь были гораздо понятнее и ближе. Что это?! Кто я? Почему мне жаль этого убогого тела, лишенного могучих мышц, брони, крыльев и несокрушимых когтей? Когда оно, это тельце, погибнет, куда денусь я, потомок несокрушимых?!!

Гхорн вздрогнул всем телом и проснулся.

Доктора и его спутников при каждой возможности выводили на ночные прогулки, чтобы они, непривычные к подводному затворничеству, не впали в депрессию.

Практически все время Рубин и Наконечник проводили за сборкой-разборкой и чисткой оружия, которого в их багаже было столько, что можно было вооружить пехотное отделение. К исходу второй недели смертоносные механизмы стали продолжением их рук. Требования самых жестких нормативов были превзойдены — совершенство в степени абсолюта. После атаки эсминцев бранденбуржцы заскучали. Командир Эрик Гримм, подметив некоторую апатию подчиненных, вытащил из штурмового рюкзака коробочку с шахматами и книгу «Самоучитель по игре в шахматы для начинающих». Все фигурки были вырезаны из приятного полупрозрачного камня.

— Какой тяжелый минерал, — задумчиво произнес Рубин, вертя в руках изящную пешку.

Рубин и Наконечник погрузились в шахматную теорию. Самоучитель читали вдвоем, беззлобно переругиваясь. Наконечник читал быстрее и постоянно норовил перевернуть страницу. Через несколько дней сыграли первую партию, почти не подсматривая в самоучитель. Наконечник на девятом ходу выиграл пешку, а затем и фигуру.

Теперь все было забыто, кроме бесконечных стратегических возможностей тридцати двух фигур на шестидесяти четырех клетках. Играть без интереса быстро надоело. Выбрали простую ставку: проигравший должен был отжаться сто раз. Чаще упор лежа принимал Рубин. Он пыхтел, но не сдавался. По прошествии времени он сам предложил поднять ставки: теперь проигравший должен был отжиматься стоя на руках вниз головой у железной переборки, опираясь на нее ногами. Мастерство Рубина росло от партии к партии, и Наконечник начал, в свою очередь, совершенствоваться физически. Доктор Гримм играть в шахматы отказывался, тактично намекнув, что с ним играть не интересно. Бранденбуржцы не поверили и упросили сыграть. Командир играл против двоих, не глядя на доску, быстро выиграл и с удовольствием погрузился в чтение.

Субмарина достигла района встречи с заправщиком. Небольшой квадрат на карте обозначал место почти в полтора десятка квадратных километров, и «U-347» начала уныло блуждать по квадрату. С каждым днем запасы солярки на лодке неумолимо сокращались. Штурман в сотый раз проверял координаты.

Ночью следовали в надводном положении с малой скоростью, расставаясь с каждым литром солярки, словно с собственной кровью. «U-347» прибыла в заданное место точно в срок. Лодка крейсировала в квадрате, пока не израсходовала топливо до критического минимума. Привычный рокот дизелей смолк.

Наступило время беспомощного дрейфа. Утром привычного погружения не было. Лодка, притопленная в воду по палубу, лениво колыхалась на волнах. Пользуясь случаем, дежурная команда добралась до прохудившейся цистерны и загерметизировала отверстие. Мерзкий запах солярки выветрился, оставив легкий след, заметный только тем, кто спускался с палубы. Испорченные продукты были выброшены за борт.

В полдень вахтенный заметил черное пятнышко в нескольких милях справа по борту. В бинокль рассмотрели судно. Оно спокойно шло по направлению к субмарине, а потом остановилось, выжидая.

Капитан просигналил пароль. Ответные вспышки света сложились в отзыв. Опознание было завершено. Свои.

Судно приблизилось, оказавшись рыбацким сейнером, на мачте которого весело трепыхался португальский флаг.

Моряки погрузочной команды поднимались на палубу. Они первым делом спешили выкурить свои первые за несколько недель сигареты, с непривычки заходясь кашлем, но жадно глотая дым.

На лодке поймали брошенный с корабля линь с привязанным к нему топливным шлангом. Судя по низкой утиной осадке сейнера, цистерны в трюме были заполнены до отказа.

Механик подсоединил шланг к бортовому клапану и привязал веревку к леерному ограждению. Субмарина начала жадно всасывать топливо в свои пустые гулкие цистерны. Продовольствие переправляли на резиновых штормботах.

Загорелые до черноты «рыбаки» оказались немцами. Здоровые и крепкие, они выглядели превосходно, шустро работали и весело перебрасывались шутками с подводниками. Экипаж «U-347» на их фоне выглядел плачевно: с засаленными волосами, обросшие, бледные и осунувшиеся, они больше напоминали больных из приюта, чем красу и гордость Кригсмарине.

Через полтора часа заправка была окончена. Матросы отсоединили топливный шланг, и его выбрали вместе с линем на борт заправщика. Капитаны пожелали друг другу удачи, и подводная лодка ушла под воду. Нос субмарины нацелился на побережье Бразилии и больше от курса не отклонялся. Цель приближалась с каждым оборотом винтов, с каждой вахтой…

Долгожданный день наступил. Райф вошел в пассажирский отсек и буднично доложил:

— Устье Амазонки прямо по курсу! Время: двадцать два семнадцать, третье октября 1943 года.

Наставник отложил в сторону неизменный томик стихов и добродушно отозвался:

— Благодарю вас, господин капитан! Вас и весь экипаж. Теперь я сообщу вам вторую, главную часть задания. — Он легко поднялся на ноги и достал из штурмового рюкзака черный тубус. — Это — навигационные карты и промеры глубин интересующего нас притока.

Доктор Гримм продолжил удивлять капитана Райфа.

— Цель экспедиции, — негромко рокотал десантник, — скала Палец Дракона. Это вверх по реке, триста восемьдесят километров по прямой. Горный кряж узнать легко, высота скалы — почти восемьсот метров, видно издалека.

Капитан протянул руку к тубусу с навигационными картами. Амазонка!

Акустик доложил, что появились шумы, которых он никогда не слышал. Капитан бросился к нему в отсек и надел вторую пару наушников. Подводник слушал океан, как слушают любимую музыку. Из привычного набора отчетливо выделилось мяуканье, перемежающееся посвистом и чириканием. Капитан улыбнулся: впервые он услышал эти звуки, когда стажировался зеленым гардемарином на парусном судне. Постоянными спутниками парусника были дельфины, привыкшие кормиться остатками с камбуза, выбрасываемого за борт. Молодой акустик никогда не слышал дельфинов, что поделать, теперь он запомнит их болтовню. Странно, что дружелюбные животные ни разу не встретились за все время перехода через океан… Капитан с улыбкой обернулся к акустику:

— Густав, это дельфины. Вслушайся, можно даже различить их голоса.

Некоторые морские животные резвились вдалеке от субмарины, другие дружелюбно терлись боками об ее корпус. Им нравилась твердая громадная рыбина, и звуки в наушниках менялись: дельфины подбирали слова, вызывая подлодку на разговор.

Райф снял наушники и потер уши. По узкому коридору протопали матросы. Новая смена заступала на вахту.

Капитан добрался до командного отсека и приказал посадить лодку на дно. «U-347» легла в мягкий ил; двигатели остановили, всю команду, кроме дежурной вахты, отправили спать.

В центральном отсеке штурман колдовал над развернутой картой, нанося на нее маршрут. Рядом лежала стопка лоций с промером глубин, вынутая из черного тубуса. Капитан пометил карандашом точку прибытия. Красная отметка рядом с жирной синей линией, обозначавшей безымянный рукав. Русло делало в этом месте резкий поворот.

— Вопросы?

Поскольку у штурмана не было никакого представления об Амазонке, то не было и вопросов.

Вскоре к штурману присоединился старпом, и офицеры с головой погрузились в изучение навигационных карт. Глубина Амазонки в устье достигала ста метров, ширина устья была просто непостижима: двести километров. Проблем никаких, кроме необходимости учесть приливную волну — огромный вал, катящийся вверх против течения. Волна шести метров в высоту, вызванная столкновением прилива и течением гигантской реки, катится вверх по Амазонке, и способна разбить любое судно. Местные жители прозвали это явление клокочущим словом «поророка». При таких условиях входить в реку следовало исключительно в подводном положении, благо глубина позволяла. Свои соображения и расчеты они доложили капитану и получили от него «добро». После опасной зоны было решено всплыть, замаскировать подводную лодку под один из плавучих островков, оторвавшихся от суши, и идти дальше в надводном положении.

С началом прилива лодка оторвалась от мягкого дна и поднялась на перископную глубину.

— Продуть балласт, — скомандовал капитан. — Включить определитель глубины.

На самых малых оборотах лодка двинулась к побережью. Акустик не услышал ни одного подозрительного шума, кроме звуков вращавшихся гребных винтов утлых рыбацких баркасов.

Подлодка шла вверх по течению. Сквозь обшивку было слышно, как билась за бортом вода, словно «U-347» попала в гигантский миксер. Снаружи что-то шуршало и постукивало по броне. Это был мусор, влекомый приливной волной: комья водорослей, обломки деревьев.

— Погрузиться еще на пятнадцать метров, — скомандовал Райф. Стало тихо.

Капитан-лейтенант дал дифферент на нос. Субмарина теперь шла, как ищейка по следу, опустив стальной нос и принюхиваясь ко дну. Так командир избегал опасности зацепить днищем грунт и поломать лопасти винтов.

За несколько часов лодка прошла пять поворотов русла. Когда толкнуло по левому борту, застопорили винты. Акустик доложил: «Слева по борту песчаная отмель».

Пришлось сбавить ход до самого малого. Опущенный нос действовал безотказно. Наткнувшись на препятствия, Райф либо обходил их, либо подвсплывал и «переползал» через преграду.

На поверхность всплыли, когда ночь уже перешла в яркий рассвет. Густая стена растительности начиналась прямо из воды, и оставалось только гадать, как далеко простирались джунгли. Верхушки высоких пальм возвышались над остальными деревьями; пестрели тропические цветы, виднелись древовидные папоротники, фантастические губчатые растения или редкостно красивые орхидеи, корни которых цеплялись за стволы деревьев.

Река медленно несла свои воды в сторону океана.

Подводная лодка, работая винтами, упрямо поднималась вверх по течению. От кромки джунглей доносились жуткие звуки, словно крупное животное задыхалось в тине и билось в предсмертной судороге. Офицеры на мостике решили, что это охотится аллигатор, безусловный хозяин местной акватории.

Субмарина проходила один поворот реки за другим, и перед глазами капитана и вахтенного офицера проплывали постоянно меняющиеся пейзажи. Райф заметил гигантское черепаховое дерево, сплошь покрытое густой листвой. Это были чужие листья: цветущие лианы оплели дерево от корней до самой верхней ветки. Со временем они высосут жизненные соки из лесного гиганта, и он свалится от сильного ветра или собственной тяжести. Яркими кляксами мельтешили в ветвях птицы. Вдруг послышалась раздраженная болтовня и визг, замелькали коричневые туловища, прыгающие с ветки на ветку или свешивающиеся с лиан.

Вахтенный приложил бинокль к глазам и через мгновение восторженно доложил:

— Обезьяны, герр капитан!

Приматы некоторое время следовали за лодкой вдоль берега, а затем, словно повинуясь какому-то тайному сигналу, исчезли так же внезапно, как и появились.

Стаи маленьких попугайчиков с писком пролетали над головами моряков и исчезали за деревьями. Попугаи покрупнее совершали короткие перелеты с ветки на ветку, испуская пронзительные, резкие крики.

Красивая цапля в белоснежном оперении недолго кружила над лодкой, примериваясь, но вдруг передумала и полетела дальше по своим птичьим делам. Темно-синий тукан с огромным красно-желтым клювом надсадно закаркал, как обычная ворона, уселся на рубку, нагадил и отправился вслед за цаплей. Метровые светло-зеленые ящерицы лежали на ветках упавших в воду деревьев и стремительно убегали, когда на них падала тень от рубки.

Райф приказал на самом малом ходу подойти как можно ближе к берегу. Пора было маскировать судно. Истосковавшиеся по солнцу матросы один за другим выбирались из рубочного люка на палубу. Вслед за ними появились и десантники. Доктор Гримм переговорил с капитаном и поручил своим людям прикрывать моряков — так, на всякий случай. Наконечник взял с собой автомат МП-40 со складным прикладом, а Рубин предпочел пулемет. Сам Наставник извлек из чехла винтовку, но крепить сошки не стал, ограничившись оптикой и глушителем.

На берег сбросили сходни. Моряки, весело переговариваясь, сошли на берег. Земля! Под ногами настоящая суша, а не железный пол субмарины!

Подводники приступили к работе. Вооруженные топорами, пилами и длинными кортиками, они рубили живые ветки, отдавая предпочтение крупным и узловатым — такие медленнее увядают, и их удобнее крепить. Прибрежный камыш и траву матросы нарезали и связывали пучками. Густой дерн аккуратно срезали и сворачивали длинными лентами, чтобы потом расстелить на надводной части палубы. Из трюма вытащили брезент. Им укутали орудие на носу и зенитную установку. Скоро корпус субмарины зазеленел.

Глубоко в лес не уходили. Уже после минутной прогулки в нем можно было не найти дороги обратно. Разве, что плеск воды и громкая ругань боцмана могла помочь определить, где находится субмарина. Боцман с серебряной дудкой на бушлате принципиально не признавал нормативную лексику, в глубине души считая, что настоящему моряку она приносит только вред, а подводнику — тем более. В чем-то он был прав: соленые бессмысленные выкрики боцмана бодрили подчиненных, заставляя быстрее работать. Моряки сновали между берегом и подлодкой черными муравьями.

Десантники во главе с доктором Гримом приглядывали и за берегом, и за рекой. Доктор время от времени рассматривал удаленные участки берега через оптический прицел. В километре вверх по течению река делала широкий изгиб, и сильное течение намыло серпообразную белую косу. Кроме нескольких крупных пресноводных черепах на песчаной отмели никого не было. Широкие, как противни, они лениво переползали по песку с места на место.

Спокойствие было нарушено лишь однажды: кабан с огромными желтыми клыками выскочил из зарослей и помчался на матросов. Рубин так стремительно срезал секача короткой пулеметной очередью, что на берегу даже не успели испугаться.

Запасные трубы топливопровода закрепили перпендикулярно палубе и пустили по ним лианы зеленым водопадом. Срезанные ленты дерна и мха раскатали по палубе среди сшитых проволокой матов из травы и камыша. Ветки и целые кусты, выдернутые почти с корнем, привязывали вдоль леерного ограждения. Мичман-дизелист любовно расправлял ладонями помятые листья орхидей, оставленных кем-то возле турели. Он наклонился над импровизированной клумбой и с наслаждением вдохнул аромат дивных полосатых цветов. Резкий запах тухлого мяса заставил мичмана отпрянуть. Он громко чихнул, подняв облако желтой пыльцы.

— Красота обманчива, — пробормотал дизелист, пытаясь рассмотреть слезящимися глазами дорогу в трюм.

Подводная лодка после тотального озеленения приобрела вид дикого островка. Под конец на борт прихватили тушу убитого секача, освежеванную коком на берегу. После короткой переклички старпом убедился, что весь экипаж на борту, и сходни убрали. Заработали электромоторы, и еще один зеленый островок поплыл по реке. Его отличие от других заключалось в том, что он плыл быстрее, причем против течения.

Голова подводника в черной пилотке просунулась в дверь:

— Господин Гримм, командир приглашает вас в центральный отсек!

Командир субмарины стоял у перископа, прижав лицо к окулярам. Услышав шаги, он оторвался от перископа и произнес:

— Посмотрите! Узнаете?

Над угольно-черной водой, левее лунной дорожки, возвышалось плато с остроконечной скалой.

— Палец Дракона?

— Так точно, Палец Дракона, — торжественно подтвердил капитан. — Если верить карте, по воде до него километров сорок. Река здесь делает петлю. Напрямик, по джунглям и через плато, — километров пятнадцать.

— Мы высадимся здесь. — Доктор Гримм оторвался от перископа. — Пойдем к скале по суше. Если понадобится, прикроете нас орудием и пулеметами. Если все будет тихо, отправитесь к Пальцу Дракона по воде. Вы там будете через двадцать пять — двадцать шесть часов. Там и встретимся. Приступаем, господин капитан!

Капитан-лейтенант повернулся к рулевому:

— Стоп машина!

По коридору пронесли тяжелый кокон штормбота и разборные весла в чехлах. По трапу поднимались комендоры, таща с собой ящик со снарядами. Когда Эрик Гримм и капитан Райф появились на мостике, артиллеристы уже расчехляли орудие, а боцман встал к зенитному пулемету, проверяя ход турели. Расчеты были готовы к бою ровно через две минуты.

Почти весь корпус подлодки был под водой, над поверхностью возвышались только рубка и артиллерийская площадка в темных лохмотьях зелени. Легкая речная волна плескалась у самых ног артиллеристов, развернувших ствол орудия в сторону одинокой скалы.

Наставник внимательно разглядывал берег через бинокль. В некоторых местах стена деревьев подходила к воде вплотную.

— Готовы? — Доктор Гримм оглядел свою группу в свете дежурной лампочки.

— Так точно!

— За мной!

Десантная группа поверх формы была облачена в бесформенные накидки с нашитыми лоскутами. В таких костюмах немецкие лесники выслеживали браконьеров, но на борту субмарины эта одежда выглядела уродливой и неуместной, как грязь на камбузе.

— Огнемет не уроните, — тихо сказал Рубин, спрыгнул в бот и начал принимать оружие и рюкзаки.

— Все, пора. — Доктор Гримм обернулся к капитану субмарины.

Они пожали друг другу руки.

— Удачи! — пожелал морской офицер. — Если на вас нападут, ложитесь наземь, а мы накроем вспышки.

Резиновая скорлупка отделилась от субмарины с тихим плеском. Матросы взялись за весла, и лодка устремилась к темному берегу.

Нос лодки мягко толкнулся в берег. Первым на землю сошел Рубин с пулеметом. Матросы помогли перетащить поклажу на берег и подождали, пока три лохматые тени исчезнут в переплетении джунглей.

Наставник ждал, пока его подчиненные разберут и приладят поклажу.

— Ветер скоро переменится, но пока он дует в нашу сторону. Для тех, кто может нас учуять, мы пока незаметны. По моим ощущениям, по крайней мере. Вперед!

— Вперед, — эхом отозвался Наконечник, поправляя на плечах лямки огнемета.

Шум реки остался за стеной деревьев. Запах свежей воды сменился запахом цветов и растительной гнили. Наставник шел первым, раздвигая тропические заросли. Он двигался легко и почти бесшумно, несмотря на тяжесть экипировки и седину. Вторым шел Наконечник с огнеметом. Ему было тяжело и неудобно: баллон с огнесмесью оттягивал плечи, стремясь опрокинуть десантника на спину. Рубин с пулеметом наперевес замыкал шествие. Тропический лес тонул в непроглядной темноте, и десантники скорее слышали и чувствовали командира, чем видели его. Когда Наконечник споткнулся пятый раз, командир остановился.

— Так, привал, — доктор Эрик вытащил фонарь и включил. Фонарь загорелся красным. — Смотреть на свет до моей команды.

Когда Гримм забрал и выключил фонарик, Рубин и Наконечник огляделись и пришли в восторг: граница беспросветной тьмы отодвинулась на несколько метров. Дальше пошли быстрее, почти бегом.

В джунгли пришло утро. Тьма вокруг десантников сменилась зеленоватым полумраком. Где-то на втором ярусе леса, за плотным лиственным потолком, свистели и верещали птицы.

Впереди послышался плеск, поначалу едва отличимый от щебета пернатых. Когда журчание стало сильнее, в нем стали слышны звуки, подобные человеческим голосам, и командир поднял руку, приказывая ждать.

Через несколько минут доктор Гримм вернулся, и группа пошла дальше. Джунгли резко расступились. Среди больших замшелых валунов, похожих на уснувших бегемотов, бурно резвилась маленькая горная речка. Группа вышла прямо к десятиметровому водопаду. Снизу бриллиантовым туманом поднимались мельчайшие брызги. На другом берегу речки, сразу за каменистой полоской земли шириной в двести метров, поднималась отвесная каменная стена, оплетенная у подножия буйной растительностью.

— Пойдем вверх по течению? — спросил осторожный Рубин.

— Зачем терять время? — весело переспросил командир. — Нам прямо.

Он потоптался подошвами по сырому песку, сбивая с подметок глинистую грязь, перемешанную с травой, затем легко перепрыгивая с камня на камень, перебрался на противоположный берег.

Бранденбуржцы переглянулись. Что может один — сможет и другой.

Привал устроили у самой скальной стены, в приятной бархатной тени. Ели быстро и деловито.

Доктор Эрик Гримм вскочил на ноги. Его лицо стало молодым и хищным, ноздри раздувались.

— Впереди нас ждет великолепное сафари, мои боевые товарищи! Охота на дракона! — Командир пристально осматривался, что-то оценивая и прикидывая.

Рубин и Наконечник невозмутимо ждали продолжения.

— Не стоит здесь задерживаться, — задумчиво произнес Гримм. — Если бы я ждал нападения, то именно отсюда.

— А он ждет, господин командир? — Рубин уже застегивал рюкзак, а Наконечник прилаживал лямки огнемета.

— Он всегда ждет, — усмехнулся доктор Эрик. — Всегда.

Подъем давался трудно. На плоском карнизе устроили очередной привал. Рубин лежал на боку и с удовольствием рассматривал чудо природы: два неохватных дерева у самого края скальной площадки срослись и стали похожи на шагающего безрукого великана. Рубин взял кинжал и метнул в ближнюю «ногу». Рукоятка с набалдашником в виде черепа еще дрожала, когда десантник положил на нее крепкую ладонь и вытащил из сырой и вязкой древесины. Затем он сделал шаг назад, пристально глядя под ноги, как будто обронил что-то маленькое.

— Что там? — негромко спросил командир. Рубин присел, разглядывая находку, затем пошарил руками в траве и выпрямился.

У него в руках был почерневший десантный кинжал, несколько зеленых гильз и череп с остатками светлого скальпа. Из черепа ручейком хлынули потревоженные черные жуки с блестящими спинками.

— И что мы имеем, — сказал Эрик Гримм с расстановкой. — А имеем мы гильзы от «парабеллума», немецкий кинжал, череп… Череп арийца, по всей видимости.

Десантники разделились и проворно прочесали всю площадку, осторожно раздвигая густые заросли.

В кустах возле шагающего дерева нашли разорванный пополам, но не расстегнутый поясной ремень с кобурой.

— Красные? — Наконечник держал в руках пистолет «ТТ», вынутый из кобуры. Он прекрасно сохранился, но и его черное воронение успели тронуть пятна ржавчины. Джунгли безжалостно поедали и человеческие останки, и металл.

— Не обязательно! — отозвался командир. — Кто-то мог или работать под русских, или использовать их экипировку.

На самом деле, Наставник хорошо помнил отчеты о русских танках у «Трона»-2 и в душе не сомневался, что здесь были именно красные диверсанты. Хотя, немецкий кинжал… И что кинжал? Диверсанты берут самое лучшее, им не до национального чванства: немецкий кинжал, русский пистолет, монгольская удавка. Неужели русские тоже пришли охотиться? Что же они использовали в качестве приманки? Наставник приготовил крупного живца, жирнее не придумать. Забавно… Вспомнив о подлодке, Эрик Гримм взглянул на часы и объявил:

— Пора!

Десантники спрятали находки под куст, усыпанный алыми звездочками неведомых цветов. Доктор Гримм осторожно поднял вокруг примятую траву и пробормотал под нос: «Смешные звезды нам пророчат смешные судьбы. Надо бы вернуться, найти, что отыщется, и похоронить парня». Последнее время Наставник все чаще замечал в себе проявления таких эмоций, о которых он раньше не мог и помыслить.

Пора было поскорее убираться с опасной площадки. Древний животный инстинкт велит всем тварям держаться подальше от останков себе подобных.

Пятидесятиметровый подъем по скальной стене совершенно вымотал десантников, но перед ними раскинулось ровное плато, в центре которого и торчал Палец Дракона — скала, протыкающая низкое облачное небо кривоватым каменным пальцем. После отвесной скалы несколько километров по плоской равнине казались отдыхом, несмотря на убийственное солнце в зените. Добравшись до скалы, путники с удовольствием растянулись в прохладной тени.

До расчетного времени встречи с лодкой оставалось семнадцать часов. Группе нужно было переждать удушающий зной в надежном укрытии. Гримм быстро осмотрелся через бинокль и выбрал место для стоянки в чаще колючего кустарника, в самой середине небольшого, но труднопроходимого болотца. У земли ветки росли реже. Забравшись в самую чащу, расчистили и утрамбовали небольшой пятачок. Наставник достал из рюкзака маленькую таблетку, поджег и положил под куст. Таблетка стала медленно обугливаться, и надсадное жужжание гнуса и крупных насекомых смолкло, как по мановению волшебной палочки. Относительный комфорт и максимальная безопасность для привала были обеспечены. Десантники откинули москитные сетки с лица, с наслаждением сняли комбинезоны и развесили сушить.

— Жизнь хороша, — подмигнул Рубину Наконечник. Рубин вытащил кинжал с черепом на рукоятке и ловко вскрыл три жестянки с мясом. К консервированным языкам полагался шоколад и витаминные брикеты. Через десять минут сытые и довольные десантники крепко спали.

Палец Дракона остался позади, его обошли без особого труда еще вечером, до ночлега. Спуск с этой стороны плато оказался пологим и легким. Дорогу омрачала только необходимость прорубать проход в зеленой стене тропического леса. Судя по карте, до протоки оставалось не более двух километров.

Джунгли расступились резко, как по команде. Десантники продирались сквозь паутину лиан и густой кустарник, и вдруг буквально выпали из дебрей на равнину, заросшую высокой травой, едва ли не в рост человека. Оказалось, что если бы Гримм решил обойти скалу с другой стороны, то их ждала бы легкая прогулка по равнине, лишенной любой растительности, кроме травы и редкого кустарника. Река была почти рядом. Над водой мельтешили птицы. Со всех сторон доносилось обычное утреннее верещание, но доктора Гримма что-то насторожило. По его знаку Рубин и Наконечник замерли. Наставник долго слушал. Из пестрого шума выделялись три тревожные ноты, повторявшиеся в разных комбинациях. Неизвестный подавал сигналы снова и снова, как вдруг совсем рядом зазвучал ответ — сомнений быть не могло. Деревянный стук прозвучал еще несколько раз и смолк. По сигналу Наставника Наконечник нырнул в высокую траву и исчез.

На небольшом холмике стоял индеец. Он напоминал античную статую; кожа его блестела, как потемневшая отполированная медь. Из одежды на индейце была юбочка, нагрудник из древесной коры и головной убор из пестрых перьев. За спину был закинут лук и колчан со стрелами, а сбоку на траве стоял вытянутый барабан, похожий на отполированное полено с кожаным торцом.

Воин держал в левой руке тонкую палочку, к которой были подвешены три деревянные дощечки с продольными разрезами. Он ударял в дощечки деревянным молоточком, обернутым кожей, и каждая из дощечек издавала свой звук. Сигналы стремительно чередовались. Смуглый разведчик закончил очередную причудливую дробь, и через мгновение сырой речной воздух донес ответное сообщение. Вибрации еще не стихли, а Наконечник уже скользил среди высоких стеблей огромной ящерицей. Индеец что-то почувствовал, положил свои дощечки на траву и втянул голову в плечи, настороженно оглядываясь. Наконечник бросил комок земли в траву слева от индейца. Воин резко повернулся на шорох, и это было последнее сознательное движение в его жизни. Наконечник прыгнул, левой рукой зажал индейцу рот и опрокинул, насаживая спиной на кинжал. Десантник придержал обмякшее тело, не давая ему упасть, и беззвучно уложил на землю рядом с барабаном. Высокая трава сомкнулась.

Марис выскочил из люка по пояс, да так и замер, опираясь на прямые руки. От яркого света заломило в висках. Постепенно зеленые круги в глазах проходили, и окружающий мир начал проступать размытыми пятнами. На броне у башни сидел и тихо чертыхался Ковалев. Снизу послышался голос Суворина:

— Вить, осторожно, тут можно зрения лишиться!

— И что теперь? — Стрелок-радист отозвался из брюха танка, как из колодца.

— Глаза прикрой, вот что!

Холм был залит неистовым солнцем. Белые цветы и яркие бабочки сливались в пестрый хоровод. Разомлевшие от зноя птахи прославляли благословенную пятнистую тень в прозрачной березовой роще. Неширокая дорога спускалась с холма к большим воротам в городской стене, выложенной из светлого камня. Стена была достаточно высока, чтобы укрыть большую часть построек города даже от взглядов с холма; Марису был виден только ряд крыш и верхняя часть звонницы белоснежного собора с плавящимися на солнце золотыми маковками. За городом и до самого горизонта, куда хватало глаз, лежал синеватый бор.

— Вот и славно, — громыхнуло сверху. — С прибытием, Ковалев! Привет, казацкое племя, скучал без тебя, друже! Марис, мое почтение! Ваня, оторва, как жизнь! Ах да, будем знакомы!

С этими словами Великий Дракон Линдворн, потомок славного Амфиптера из рода Драконов Времени, наместник Господа, Властитель неба, земли и всего сущего, шагнул к танку от правого из двух огромных каменных обломков, и протянул когтистую лапу побледневшему от неожиданности Вите Чаликову.

— Для вас переход из сырой черной ночи в здешний день слишком резок, но тут уж ничего не поделаешь. — Вздох Линдворна был глубок и протяжен, как холостой ход мехов органа. — За это извиняться не буду; виниться за обстоятельства, над которыми ты не властен, — пустое бахвальство, что скажете? Ах-хах-ха-ха!

Виктор молча глазел на Великого Дракона. Он подозревал, что его друзья ничего не преувеличивали, рассказывая о своих приключениях, но рассказ — это одно, а хохочущий громоподобным рыком дракон с двухэтажный дом величиной — совсем, совсем другое…

— Не желаете ли освежиться? В такую жару природа шепчет, знаете ли, — дракон заговорщицки подмигнул и сощурился. — Здесь недалеко, вон он, град Китеж, под горочкой. Машину свою здесь оставьте, никуда она не денется. А, Ковалев? Ах, голуба, как скучал без тебя, братец ты мой! Марис, да ты еще вырос, как я погляжу! Да ладно, я же не в обиду. — Пасть Линдворна не закрывалась ни на миг.

Марис сидел на броне и улыбался. Теперь он точно знал, что все неприятности в прошлом. Еще он понимал, что теперь вряд ли встретит свою маму, школьных друзей, а также ту девушку, к которой так и не подошел тогда, в музее истории Риги, но тоски по утраченному не было. Была грусть, смешанная с облегчением, а слезы из глаз катились от слишком яркого света.

— Хотите — пешком, а нет — у каждого есть жетон, — продолжал радостную болтовню Великий Дракон. — Две угловые кнопки одновременно. Ну как, пройдемся?

Ковалев приложил ко лбу ладонь, оглядывая из-под козырька сияющий град Китеж.

— Пошли, Великий Линдворн, показывай дорогу.

— Так тут одна дорога, вниз, — громыхал потомок славного Амфиптера, балансируя на спуске и осторожно подтормаживая хвостом. — К воротам, там открыто. Ваня, а ты что опечалился? Да брось ты эту канитель — бывает, не бывает. Если другого нет, значит, все на самом деле.

Суворин шел позади всех с обиженным видом. Витя Чаликов с недоумением поглядывал на приятеля, но тот молчал, надувшись, и смотрел под ноги.

— Это у него бывает, — вполголоса сказал Ковалев. — Пройдет. Всякий раз, когда эти дела начинаются, ну, необычные, он подозревает весь белый свет, ему кажется, что его разыгрывают. Хуже всего было, когда наш Вихрончик при нем заговорил; Ваня все приглядывался, пытался угадать, кто из нас поросячьим голосом пищит. Еле в себя пришел. Знаешь, Вить, он до конца так и не поверил, хотя часто оставался с Вихроном и даже разговаривал.

— Я его понимаю, командир. — Виктор засмеялся, откинув голову. — Мне бы за подобные рассказы в Грохольском пацаны такую кличку придумали, век самому не сносить, а внукам донашивать.

Марис немного приотстал, дождался Суворина и пошел с ним рядом, участливо сутулясь.

Линдворн пригнулся, проходя в глубокой арке ворот, глянул Виктору в глаза и подмигнул. На площадь валил народ — в Успенском соборе кончилась служба. Лица мужчин и женщин были открыты и доверчивы, а самое удивительное — никто не проявлял излишнего любопытства ни к танкистам, ни к их выдающемуся спутнику. Прихожане в легкой светлой одежде приветливо здоровались и спокойно шли по своим делам — кто куда. Дракон обошел собор слева. Большие каменные палаты были архитектурным продолжением храма и уравновешивали его тяжесть. Двери были под стать потомку Амфиптера, хотя ему и пришлось опять пригнуться, зато внутри, в высокой зале, он чувствовал себя замечательно и комфортно.

— Смотри-ка, пассаж, ни дать, ни взять. — Чаликов радостно оглядывал сводчатую крышу и два этажа помещений, соединенных наверху ажурными мостиками.

Дракон важно проследовал к полированному каменному столу в самом центре залы.

— Вот здесь мы и перекусим. — Линдворн щелкнул пальцами, и круглая столешница раздвинулась, открыв вместительный ларь. Дракон перегнулся вглубь, огляделся, а затем начал ловко орудовать лапами, выставляя яства то на левую, то на правую половину столешницы. Под конец был извлечен замечательный ящик с пыльными бутылками в плетенках, и половинки столешницы с каменным рокотом сдвинулись в одно целое.

Ковалев обреченно вздохнул, улыбаясь.

— А что, Сашок, казак ты мой любый, орлы твои мальвазию не разучились пить? Нектар! Наполним чаши! — Коготь Линдворна ловко вытащил пробки из нескольких бутылей. — Давай, Виктор, разливай! Виноград, осетрина, цыплята, что еще… За здравие, орлы!

Дракон глотком осушил вместительный кубок и пощелкал языком. Ковалев тоже выпил до дна, и теперь ждал, когда жгучая сладость во рту сменится ощущением приятного тепла во всем теле. После второго тоста заговорили все разом — перебивая друг друга и ухитряясь услышать и ответить каждому.

— Да видели ваши приключения — жетоны-то на что! Предупреждали ведь, да без толку!

— А ты бы что на нашем месте?

— Давайте еще по одной! Марис, а давай споем «Kupla liepa», уважь старика!

— Да ты и песни наши знаешь, Горыныч!

— Амфиптеры все в душе латыши, мальчик мой! Мы — всем родня, образно!

Суворин было оттаял под этот гомон, заедая мальвазию прозрачным виноградом и ноздреватым пшеничным хлебом, но вскоре взгляд его снова стал жестким и упрямым.

— Жетоны ваши. Штучки все эти. Если вы такие всемогущие, остановили бы войну, шуты гороховые!

Стало тихо.

— Ох, Ваня, Ваня. — Дракон закатил глаза, вставил горлышко бутылки в пасть и несколько раз задумчиво булькнул. — Ветер не может хозяйничать на дне морском. Ну, никак! Разве что шторм устроить — да и то волна до дна не дойдет, так, отголоски. Кораблик какой с поверхности опустится, крабам на обустройство, якорь с обрывком цепи, амфоры с благородным напитком. Понимаешь, Иван Акимыч?

Иван отрицательно помотал головой.

— Люди войну начали, им ее и прекращать. У нас другая задача, и возможности тоже другие. Если сказать проще — чтобы вот этой войной, да и другими тоже, не пользовались в своих целях. Помнишь, я рассказывал про энергетику перекрестков? Гархи в борьбе за пространство не остановятся ни перед чем. Люди тоже готовы заключать немыслимые союзы с кем угодно. На нашем уровне с гархами мы разберемся, сомнений нет. Но когда гархи вербуют людей, и даже, — Великий понизил голос до гудения игрушечного паровозика, — засылают к ним своих агентов, то противостоять этому нужно на том же энергетическом уровне, используя… ну, примерно те же возможности. Только так достигается исторически значимый результат. Как бы это сказать иначе? Вот резня на берегу залива, когда вы защищали самоверов, уходящих на мой остров, останется в эпосе, но никак не изменит души глионцев. Вы там выступали как посланцы богов — могущественные, непобедимые и пристрастные. С таким же успехом рыцарей могла стереть с лица земли буря, уничтожить наводнение, любая стихия. Люди из такого вмешательства делают только один вывод: сейчас не повезло, боги не на нашей стороне, и их нужно постараться перетянуть на свою сторону. При этом не будет сделано ни малейшей попытки изменить себя, свое общественное сознание. Зачем? Все силы уйдут на подкуп, лесть, интриги, жертвоприношения божествам.

Дракон замолчал, задумчиво обводя когтем узоры на полированной столешнице. Ковалев уже давно все понял, и теперь искал подходящие слова, чтобы помочь Ивану. Коварная мальвазия сделала свое дело — мысли были рельефны и почти осязаемы, но слова рассыпались и ускользали.

— А мы с эсэсовцами, возле храма в скале? — оживился Марис. — Там был результат?

— Несомненно! — обрадовался Линдворн. — Мы не могли там действовать сами, да это и было бы бессмысленно, я только что рассказывал, почему. Вот мы и воспользовались случаем и вашим великодушием, обратившись к вам за помощью. Так выпьем же за боевое братство и взаимопомощь!

Дракона поддержали, но вяло и как-то вразнобой.

— В чем дело, друзья? — Очи Великого потомка Амфиптера заглядывали каждому в лицо, и в выпуклых нефритовых блюдцах с узкими зрачками танкисты видели свои издевательски вытянутые отражения. — Где воинский дух? Где радость от братской попойки? Так! Уныние прокралось на наш пир! Давайте по порядку. Давно этого не делал, но сейчас самый момент… Ковалев, отвечаю тебе на невысказанный вопрос первому, как командиру и боевому напарнику, потомку моего славного дружочка Григория Ковалева. Госпожа Принципал предупреждала вас, что возврата в прошлое нет? Что война для вас окончена — во всяком случае, там? В лучшем случае — убьют, причем свои же. Вы все-таки предпочли вернуться. Честь вам и хвала. Поступок неосторожный, но иначе вы не могли. В некоторых вещах убеждаются исключительно при помощи своих сломанных ребер, Александр Степанович, любых других доводов нам недостаточно. Так что пора принять положение дел как факт. Марис, на твой вопрос «что делать дальше» отвечу так: у госпожи Принципал было предложение, которое она не стала озвучивать на последней встрече. Сама хотела с вами поговорить, но раз уж разговор назрел раньше, скажу я. Позднее. Иван Суворин, твой вопрос остается без ответа. Ни один из перекрестков за все время не зарегистрировал сигнал от жетона любезного друга Неринга. Повторить то же, что в прошлый раз, когда я показал Виктору его семью, невозможно, — для такого сеанса рядом должен быть кто-то из родственников. Итак, о нем мы не знаем ничего. Все, теперь я отсоединяюсь от ваших мыслей. Сами вынудили своей вселенской скорбью и молчанием.

Дракон обвел компанию хитрым взглядом:

— Ставлю свой хвост и гребень в придачу: Виктор скучает без вас. Ну, и без меня немного… Давайте за него, до дна!

Эльза была счастлива по-настоящему, ощущая свое счастье каждую секунду так полно и сильно, что ей часто становилось страшно. Она понимала, что лучше быть не может, и очень боялась, что сказка кончится. Именно поэтому она предпочитала во время прогулок крепко держать Виктора под руку, а маленького Зигфрида старалась не отпускать от себя дальше пяти шагов. Малыш смешно приседал на корточки, разглядывая на земле какие-то важные и интересные мелочи, которые взрослым уже почти не видны с высоты их роста, да и давно потеряли для них новизну и привлекательность.

За оградой парка возник неясный гул. Звук нарастал, усиливался, и земля начинала подрагивать, передавая знакомые Нерингу мощные вибрации. Виктор подхватил Зигфрида на руки, и Неринги отправились к Северным воротам.

По шоссе шли тридцатьчетверки, и сердце Виктора забилось чаще. Танки шли к парку длинной колонной. Выкрашенные в цвета вермахта, с многочисленными крестами на броне и на башне — чтобы летчики люфтваффе не приняли за врага, — трофейные танки производили на Неринга странное впечатление. На мгновение Виктору захотелось забраться в русский танк, причем желание было так велико, что он даже придавил ногой воображаемый тормоз.

Головной танк колонны поравнялся с Северными воротами и резко остановился. Из люка выскочил круглолицый офицер и бросился к Нерингу:

— Вот так встреча! Это кто? Сын? Жена? Прошу прощения! Уже полковник? Вот это правильно. Виктор, представь же меня своей семье!

— Эльза, рад тебе представить полковника Шеера. — Неринг озадаченно жал руку бронетанкиста, в то время как маленький Зигфрид уже тянул ручку к серебряному нагрудному штурмовому знаку веселого дяди. Внизу знака на золоченом фоне стояла штампованная цифра 100.

— Это за сто танковых атак, такие знаки летом ввели, а раньше у меня был простой, серебряный, как у твоего папы, — пояснил младенцу словоохотливый дядя Шеер. Зигфрид понимающе загудел, тотчас переключившись на витой погон незнакомца.

— Как машина? — кивнул Неринг на Т-34.

— О! Класс! Внутри перебрали почти все, поставили наши органы управления, электрику, сиденья, цейссовские прицелы. Теперь можно воевать. Броня у русских что надо, движки в порядке. Да вот сам посмотри! Давай-давай! — С этими словами полковник Шеер стащил с Неринга шинель, принял на руки Зигфрида и плечом подтолкнул к танку. — Залезай смелее!

Неринг забрался на броню и скользнул в люк. Командирская башенка, пристроенная сверху по немецкому образцу, казалась лишней, но не мешала. Внутри все было совсем иначе — типичный немецкий танк, оборудованный по последним требованиям вермахта. Виктор ощутил некоторое разочарование, будто ждал от трофейного русского танка чего-то другого. Ну, право, не Ивана же и не Мариса он ждал увидеть! Поблагодарив экипаж за прием, Неринг вернулся к семье и Шееру.

— Ничего аппарат получился. Когда на фронт?

— Эшелон отправляется в полночь, — ответил Шеер. — Сутки на приемку и погрузку. Маловато, дружище, но сам знаешь, на Востоке сейчас временные трудности, сроки предельно сжаты. Что у тебя, как?

— А давай поговорим вечером. Ужин в кругу семьи, — улыбнулся Неринг. — Мы с Эльзой тебя приглашаем, дружище! До полуночи успеем, отправлю тебя на вокзал на служебной машине. Договорились? Ждем к восемнадцати ноль-ноль.

Шеер записал адрес в планшете, проворно забрался на командирское место и отсалютовал Нерингам с высоты.

Виктор, Эльза и малыш Зигфрид вернулись в парк, а за их спиной рычала длинная лента русских танков, ползущих на Восточный фронт.

— У вашего аппарата две проблемы: неудобно и тесно внутри и постоянно нужно думать о топливе. Поэтому местные мастера решат первую из этих проблем. За вторую примемся позднее. — Линд скосил глаза на госпожу Принципал, но не смог уловить ничего; лицо владычицы пяти мирозданий было бесстрастным и неприступным. Тонкие пальцы перебирали ожерелье из двадцати пяти полупрозрачных бусин, и шарики под ее пальцами отзывались короткой чередой синих и зеленых вспышек.

Танкисты сидели за столом молча. Если Ковалеву, Эмсису и Суворину госпожа Принципал была хоть немного, да знакома, то Виктор Чаликов был ослеплен и растерян. Теперь Ковалев видел со стороны, как комично выглядел экипаж при первом знакомстве с этой властной и великолепной женщиной и сопровождающим ее странным молодым человеком. От тонкого и хрупкого на вид Линда исходила несокрушимая уверенность могучего воина, но в то же время Ковалев едва ли мог припомнить более мягкого и обходительного юношу. Кто-то из литературных персонажей маячил в глубине памяти, но кто это был? Черт, девчонки должны сходить с ума от такой гремучей смеси. Ковалев улыбнулся своим мыслям.

— А что Великий Дракон? — Повелительница подняла бровь, едва заметно улыбаясь уголками рта. — Сегодня он должен был почтить нас своим присутствием? Али занемог?

— Неотложные дела призвали достойнейшего потомка Амфиптера в Глион. — Тень быстрого облака скользнула по лицу Линда, и на этот краткий миг юноша помрачнел и осунулся, испытующе глядя на госпожу.

— Я полагаю, совершенно неотложные?

— Там что-то очень серьезное, госпожа Принципал.

— Может быть, нам следует вмешаться и помочь Советнику?

— Нет-нет, госпожа Принципал, Великий Дракон справится сам! — выпалил Линд, пожалуй, слишком поспешно.

Марис опустил голову, как он это делал на уроках в последнем классе гимназии, чтобы не рассмеяться в лицо преподавателю. Дракон вчера уговорил столько мальвазии, что никакой речи о Глионе и важных обстоятельствах быть не могло.

— Советник Линд, прошу вас при случае передать Великому Дракону, что мы всегда рады ему, а также неизменно видим в нем надежную и твердую опору, — слова «надежную и твердую» были едва заметно выделены госпожой Принципал.

Линд отвесил полупоклон, стиснув зубы. Ковалев готов был поклясться, что отчетливо слышал скрип.

— Что же, мне пора. — Одна из бусинок ожерелья вспыхивала тревожным малиновым светом с багровым отливом. Казалось, что эта бусинка еще и покалывает пальцы хозяйки — госпожа Принципал отдергивала их, но малиновый шарик не отпускала, перекладывая ожерелье из руки в руку.

Поднявшись из-за стола, госпожа Принципал предстала перед собравшимися во всем блеске летнего облачения, подобранного в лучших местных традициях: длинный льняной сарафан, перехваченный под высокой грудью широкой алой лентой, золотые волосы, сплетенные в тугие косы, легкий ажурный кокошник и невесомые сафьяновые туфельки.

— Виктор, проводите меня до ворот. — Госпожа Принципал протянула Чаликову руку. — А вы, Линд, заканчивайте без меня. Все уже ясно, не так ли?

Бледнея от вполне понятной робости, Виктор деревянной походкой направился к выходу из-под легкого узорчатого навеса беседки. Дама крепко держалась за локоть кавалера, спускаясь по деревянным ступеням вниз.

— Что же, на чем мы остановились? Ах, да! — Линд глядел вслед идущей к храму госпоже Принципал. — Местные мастера. Пойдемте, посмотрим.

В мастерских было тихо. Танк стоял в центре чистого каменного помещения, залитого ярким светом из круглых потолочных светильников. Два голых по пояс мастера сняли покореженную крышку люка и что-то замеряли, а несколько рабочих опутывали башню гибкими мягкими канатами, свисающими откуда-то сверху. Еще одна бригада тащила куда-то правую гусеницу, как волокли бы свой одноименный трофей муравьи. Суворин даже подпрыгнул на месте, глядя, как слаженно самоуправствуют молчаливые труженики. Ковалев на всякий случай положил руку на плечо механизатора.

— Погоди, погоди, Ваня, успокойся.

Линд подошел к танку, и как раз в этот момент башня отделилась от корпуса и медленно поплыла на канатах куда-то в сторону.

Бородатый мужик в холщовой косоворотке и светлых брюках подал невидимому крановщику последние сигналы, убедился, что все в порядке, а затем повернулся к Линду. Через минуту он был представлен экипажу: его звали Никита, и оказался он совсем молодым человеком, лет двадцати.

Именно Никита руководил модернизацией танка, на которой вчера во время дружеской попойки настаивал Линдворн, получив единогласное одобрение экипажа, и о которой сегодня вторично упомянул Линд. Ковалев задал Никите несколько вопросов и впал в ступор: молодой человек знал устройство тридцатьчетверки в таких деталях, какие не были известны самим танкистам. Суворин умоляюще заглядывал командиру в глаза и что-то тихо говорил. Очнувшись, Ковалев понял, что Ваня хочет участвовать в процессе переборки. Прекрасно зная, как скоро безделье доводит Суворина до взрывоопасного состояния, Ковалев сразу согласился. В мастерских делать было нечего, и Линд предложил экипажу прогуляться по Китежу, а сам откланялся, сославшись на множество дел.

У ворот мастерских к Эмсису и Ковалеву присоединился Чаликов.

— Проводил?

— Да.

— Ну и как?

— Что — как?

— Марис, оставь! Помнишь, как мы ее увидели в первый раз?

— Ты сравнил, командир! Нам было тяжелее, чем Виктору!

— Это в каком смысле? — поинтересовался Чаликов.

— Да в таком. — Белобрысый Марис смешно зажмурил левый глаз. — Ты помнишь, командир, как она была одета? В серебряный костюм в обтяжку! Ваня наш не знал, куда глаза девать. А сегодня в сарафане, так можно хоть на детский утренник.

— Да ну тебя! — внезапно рассвирепел Виктор. — Шутки твои…

Чаликов резко развернулся и пошел вниз по переулку. Марис растерянно посмотрел на командира, а Ковалев ехидно улыбнулся:

— Все, Марис. Похоже, пропал наш московский хулиган.

— В каком смысле?

— Да в таком, самом простом. Теперь о госпоже Принципал ни одного шутливого слова: Витька не поймет. Любовь штука тонкая. Так что приказываю догнать его и как-нибудь загладить нашу неловкость, сержант Эмсис!

Марис бросился искать Чаликова, а Ковалев не спеша отправился вслед за ними, посмеиваясь и качая головой.

— Я вот чего понять не могу, Великий Дракон: это тот самый Китеж, который на дно озера от врага ушел?

— Ой! — Дракон дурашливо испугался. — На какое дно? Сашенька, казак мой ненаглядный, тогда вокруг рыбки должны плавать да нас доедать. Ах-хах-ха-ха!

Вдоволь посмеявшись, Линдворн отдышался и стал серьезен:

— Откуда такая информация?

— Легенда такая есть, да и опера…

— Опера? А я недавно ваш словарь обновил, теперь уж вы меня с толку не собьете. — Линдворн нажал когтем чешуйку у себя на плече и закатил глаза, покачивая головой в такт не то мыслям, не то словам, слышным ему одному.

— Нет, Александр Степанович, в либретто том только одна линия соответствует истине, а остальное все — художественный вымысел. Люди и в Глионе, и здесь — да все равно, где, — мыслят совершенно одинаково. Они принимают только те объяснения, в которые сами способны поверить.

— Что же это за линия?

— Как вы уже поняли, мы не на дне озера. Могу добавить, что даже и не рядом. В доступной обычному пониманию системе координат граду Китежу места нет. Помните, я вам давно рассказывал, как устроены перекрестки? Впрочем, Виктора с вами не было, был Неринг, так что повторю, да и вам напомню, если позабыли.

Наличие высших сил, действующих вне человеческого общества, объективно и неоспоримо. Люди воспринимают высшие силы не такими, какие они есть, а в соответствии с уровнем развития своего общества. Когда общество находится на первом, начальном этапе своего развития, процветает обожествление животных. Звери являются источником мяса, меха и шкур, а также смертельной угрозой. С ними связано все — и радость, и горе. Стоит ли удивляться поклонению медведям, тиграм и коровам? Второй этап — это обожествление ветра, воды, огня. Стихии управляют благополучием человека, и он платит им дань, обожествляя их жестокие капризы. Третий уровень — это преклонение перед существами, управляющими энергией стихий: огнедышащими драконами, морскими царями, водяными. Четвертый уровень характеризуется появлением в сознании человека единого бога, подобного человеку своим обликом. Этот бог управляет не только всем вокруг, но и тем, что происходит в душах людей и в общественном сознании. Пятый уровень — высший. Общество пятого уровня совершает последний переход: от безусловной веры к абсолютному знанию. В посредниках-идолах больше нет нужды, все воспринимается и понимается непосредственно и без искажений. Время течет в таком обществе иначе, и совсем по-иному решаются вечные вопросы и мелкие проблемы. Итак, уровень перекрестка определяется уровнем развития общества, существующего вокруг перекрестка. Мы с вами находимся на перекрестке-пять.

— Вот это да!

— Да, Марис. Китеж — второй в нашем мироздании, и перекрестков пятого уровня больше нет.

— А первый? — брякнул Суворин первое, что пришло на ум каждому.

— Извини, Иван Акимыч, не понял? — переспросил Дракон.

— Первый пятого уровня… где?

— Ах! Ха-ха-хо! Да я и не бывал там никогда. — Дракон снова тронул чешуйку и вслушался в неслышимые остальным звуки. — Атлантида! И опять легенды несколько лукавят — отнюдь не умышленно, а по неведению. Итак, в основе трансформации лежит вера. И в Китеже, и в Атлантиде вера и моральный закон стали единственным источником, регулирующим отношения между людьми. Именно в такой момент Великое Уравнение сходится: все от мала до велика, причем без исключения, руководствуются божьими заповедями, и иные мотивы не просто предосудительны, но практически невозможны. Вот и все.

— А как же враги в лесу? Бедяй, Бурундай, Орда? — Ковалев не мог отрешиться от того, что читал и слышал раньше.

— Да никак, Александр Степанович. Были и такие князья в Орде. Были и другие. Неужели ты думаешь, что такой город мог нырнуть под воду силой страха перед врагом? Это как раз и есть вымысел. Все было иначе. Великое Уравнение сложилось, и судьба Китежа была предрешена. Праведники всегда гибнут под натиском современников, внезапно обезумевших от ненависти. Если провести аналогию из метеорологии, Китеж и Атлантида — в свое, разумеется, время, — превратились в область низкого давления, и туда должны были неминуемо хлынуть и столкнуться воздушные массы разной температуры, влажности и скорости.

Суворин потряс головой, как пес, выбравшийся из воды. Иван не понимал практически ничего из сказанного Линдворном, но видел, что командир, Марис и Виктор соглашаются с Великим Драконом, причем с видимой неохотой, словно подчиняясь неумолимому натиску. Иван почувствовал необходимость вступиться; ему казалось, что его товарищей унижают и заставляют сдаться.

— А за что, интересно, ненавидеть хороших людей? — выпалил Иван. — Чем их больше, тем лучше!

Великий Дракон удивился и скосил на Ивана блестящий выпуклый глаз.

— Так. Кто еще не знает, за что ненавидят хороших людей? Видишь ли, Ваня, чувства такого рода иррациональны, они заложены глубоко в природе человека. Кому мешали ваши друзья самоверы? Казалось бы, никому, но ты сам, Ваня, прикрывал их бегство на мой остров. Или ты думаешь, что черные рыцари пытались схватить самоверов, чтобы признаться им в уважении и братской любви?

— Это совсем другое дело. — Иван включил крестьянское упрямство, не приемлющее аналогий и сопоставлений, но было поздно. Дракон прикрыл глаза и снова тронул чешуйку.

— У вас в России были точно такие же самоверы. Они называли себя духоборами и хотели жить своим трудом и божьим законом. И что же? Их гоняли, как зайцев, со Ставрополья на Кавказ, ссылали в Сибирь, не разрешали уехать из страны. Часть этих людей вырвалась в Канаду на нескольких кораблях, и путешествие это было для них тяжелым и страшным. — Дракон замолк, словно вдруг передумал говорить.

— И что? И что дальше?

Вопрос Чаликова заставил потомка Амфиптера очнуться.

— Дальше? Ничего. В Канаде им тоже не очень-то дали жить по божьему закону. И почему бы это? А, Иван Акимыч?

— Потому что буржуи!

— Ох-хо-хо! — Великий Дракон от неожиданности зашелся кашлем. — Усиление классовой борьбы по мере приближения к светлому будущему? Забавно. Видите ли, весь мир начинает автоматически давить на таких самоверов. Одно из доступных мне объяснений заключается в том, что следовать заповедям труднее, чем плевать себе под ноги и жить как придется. Праведники всегда укор для большинства, и чем молчаливее этот укор, тем больнее. Примерно так.

— Получается, что никакое справедливое и нравственное общество не совместимо с человеческой природой? — задумчиво протянул Марис.

— Не совсем так. В двух известных случаях все кончилось пятым уровнем.

— Что же происходит в остальных случаях? — спросил Ковалев, уже предчувствуя ответ.

— Разгром. — Коготь Дракона начертал в воздухе косой крест. — Несколько поколений из последних сил поддерживают священный огонь, но, поглощенные борьбой, они упускают и отталкивают своей непримиримостью собственных детей. Дети поддаются соблазну жить так же, как весь остальной мир, и, соблазняясь, соблазняют и часть своих родителей. Возникает раскол, вражда, и все кончено. Часть спивается, часть уезжает подальше от опозоренных очагов, и в итоге бывшие сектанты сливаются с остальным населением и живут «как все». Воспоминания о прошлом оседают на стенах портретами предков с упрямо сжатыми ртами, да в старых сундуках — книгами заветов, которые больше никто не читает, а выбросить жалко. Потомки стыдятся себя, понимая, что предали идеи родителей, и от стыда отдаляются все больше и больше от дороги, с которой недавно свернули.

— Так что же ждет наших самоверов? — спросил Ковалев, уложив длинную тираду Великого Дракона в голове.

— Ничего другого, — хмыкнул Линдворн. — Некоторое время они будут жить на моем острове, потом молодым надоест скучная и монотонная жизнь посреди океана, им захочется ярмарок с бусами и клоунами, каруселей и путешествий… Все предопределено.

— А скажи, Дракон, почему город Китеж перешел на пятый уровень, а самоверы нет?

— Наверное, я забыл сказать самое главное. Нельзя перепрыгнуть через уровень. Самоверы живут в обществе, где я — наместник Господа. Как мне ни прискорбно, но для начала они должны оставить в покое Дракона и обрести самого Господа. Так-то, казаки.

Никита оказался прямым потомком князя Юрия Всеволодовича. Он был столь же могуч телом, как и разумом, и очень мало говорил. После нескольких споров о технических деталях Суворин едва не охрип, поскольку спорил и горячился за двоих, а Никита серьезно слушал, коротко взглядывая в лицо собеседника. Когда Иван замолкал, запутавшись в собственных утверждениях, Никита в двух словах объяснял, как сделать лучше. Он не мог сказать, откуда берет необходимые знания, а просто задумывался, и через миг знал ответ.

Танк собрали заново, причем почти весь он состоял из новых деталей. Корпус, башня, колесные диски и траки — все было отлито, выковано и подогнано с величайшей точностью. Для каждой наружной части использовался свой, особый сплав. Железная многопудовая болванка, сбрасываемая на броню из-под крыши мастерских, отлетала на несколько метров вверх и в сторону, не оставляла на черной поверхности танка даже царапины. Все переключатели и механизмы работали четко, без заеданий и лишнего люфта. Ковалев крутил головой во все стороны, нажимал все кнопки — все работало идеально. Даже бортовая рация, предмет давней тихой ненависти стрелка-радиста Чаликова, шипела ровно и дружественно, без злобного треска и хрипа.

Ваня Суворин тоже был доволен танком, особенно когда его выкрасили краской того же цвета, что был раньше, а Марис нарисовал на башне большие буквы ВД и цифру 100. Было и нечто непонятное, омрачающее радость механика-водителя: старый надежный дизель сняли и куда-то убрали, моторный отсек двигателя переделали, выложив свинцовыми плитами, а топливные баки сделали частью мощной системы водяного охлаждения. В центре хитросплетений трубочек под тяжелой крышкой располагалась небольшая полость кубической формы. Выходило, что опробовать танк на ходу пока было нельзя.

— Ничего не поделаешь, кассету с топливом вам поставят в другом месте. У нас этого нет, и взять неоткуда. Такие дела, — Никита тоже был доволен работой. — Будем молиться за вас, братья. Всегда молились, и будем впредь.

— Перекресток-пять чем хорош? — Линдворн назидательно воздел коготь к небу. — Сюда заказан путь всякой нечисти. Имею в виду гархов и скуталов, Марис! Твое чувство юмора несколько гипертрофировано! А ты, Ваня, не валяй ваньку, у тебя все слова в жетон-коммуникатор залиты, и нечего сиротой прикидываться!

Выдав Иван-да-Марису причитающееся, дракон уставился на Ковалева и Чаликова. Ковалеву стало щекотно от немигающего взгляда Линдворна, но он стоически выдержал испытание, даже не моргнув. Чаликову было легче: москвич грезил о госпоже Принципал, причем не без взаимности, судя по сиреневым вспышкам сообщений, поступавших на его жетон. Витька перечитывал их дважды, затем немедленно стирал, впадая в творческий транс. Он как раз обдумывал ответное послание, и свирепый взгляд Великого Дракона прошел мимо цели.

— Следующее преимущество пятого уровня: с него можно попасть куда угодно самым коротким путем. Вернуться тоже. Сюда только первый раз тяжело попасть, энергетические затраты большие, а потом, когда становишься своим, работает сильное притяжение. Именно поэтому Китеж будет вашей базой. Танк переоборудован по последнему слову. Внутри — хоромы, как вы могли заметить. Остается только попасть в Москву и поставить там урановую кассету. Проблем с топливом у моего стального тезки в обозримом будущем не возникнет, как считает князь Никита. Тонкость в том, что ваша установка спроектирована в то время, когда запасы урана были истощены, и конструкторы создали самый лучший и экономичный из компактных образцов. Вот и пришлось добывать кассету чуть раньше, в две тысячи шестом. Там все готово, осталось только перебросить вас в нужное место.

— Внутри башни встроен такой же коммуникатор, как у каждого из вас, но общий. Он помнит и ваши жетоны, и вас по отдельности, так что есть двойной запас надежности, — князь Никита Юрьевич до этих пор тихо сидел в углу и улыбался в бороду. — Все системы проверены многократно. Водонепроницаемость — два часа на глубине двадцать метров, газоплотность — около двадцати минут при нормальном давлении. Можете не волноваться. Хотя все равно волнительно, сколько ни проверяй.

— Ну, а сколько ни тяни, но ехать пора! — воскликнул Великий Дракон. — Что толку прощаться? Скоро свидимся. Вас найдет Еж, он все сделает.

— Еж так Еж. Экипаж, по местам! — спокойно сказал Ковалев.

— Два семнадцать, и вы у цели. Помни, Ковалев, обратно будет сложнее, Еж все объяснит на месте.

— Хорошо. — Ковалев закрыл люк. — Поедем добывать себе движок. Или что там еще. Все готовы? Два. Один. Семь.

Вода часто хлюпала, затекая в полость под верхним правым крылом тридцатьчетверки. Корма танка была полностью под водой, а передняя часть наискосок наползала на песчаный берег. Командирская оптика выдавала четкое изображение: пологий откос переходил в ровное пустое шоссе. Справа через дорогу виднелись странные двухэтажные домики, похожие на рыцарские замки, но стояли они очень близко друг к другу, как могильные памятники. Утро было холодным и пустым. Экипаж «Великого Дракона» вышел на обочину шоссе, разглядывая зарево за горизонтом. За кормой танка плескалась широкая спокойная вода, а на дальнем берегу светились одинокие огоньки.

— Как странно. Совсем мало звезд, — проговорил Марис. Действительно, небо было мутноватым и низким, и Ковалев смог различить не более десятка слабеньких звездочек. Одна из них, возле самого горизонта, стала наливаться светом на фоне странного зарева, и через минуту превратилась в дрожащее яркое пятно. Еще через минуту послышался комариный звон, перерастающий в более внятное рычание, а по шоссе быстро двигался конус белого света. С непостижимой скоростью мотоцикл с прилипшей к нему сверху фигуркой приблизился к танкистам и начал резко тормозить. Дело кончилось цирковым номером: мотоцикл рывком поднялся на переднее колесо, завис в нелепом положении, но кувыркаться передумал. Медленно, как в кино, заднее колесо опустилось на шоссе. Мотор мотоцикла поворчал немного и смолк. Голова в огромном круглом шлеме повернулась к экипажу, и в рассеянном свете тускло блеснуло черное забрало. Мотоциклист неуклюже проковылял мимо танкистов вниз, к реке, запрыгнул на броню и снял шлем.

— Хе-хе!

Он оглянулся вокруг, потоптался, странно щелкая подметками, и вдруг начал говорить сам с собой, словно мурлыча что-то под нос.

Танкисты переглянулись. Суворин застыл возле чудо-мотоцикла, а остальные подошли к мотоциклисту и взирали на него, словно во сне.

— Значит, так, трак под негабарит, с разрешением на перевес. Нет, Садовое не пересекаем. И даже третье. За что там платить? Да, больше тридцати тонн. Нужна площадка. Кран по реке подойдет, волоком с ума сойдем. Да, пока! До связи. Масяня, привет. — Голос мотоциклиста стал вдруг совсем мягким и теплым, будто он разговаривал с ребенком. — Не-а, я в командировке. Далеко, очень далеко. Все, спи! Не волнуйся, мне тепло. Ага. И я тебя.

Парень спрыгнул на сырой песок. Волосы его были разделены на несколько прядей и слипались в островерхие иглы, и вся прическа напоминала ежа с редкими, широкими у основания иглами.

— Ты — Еж? — Ковалев сказал первое, что ему пришло в голову.

— А что, не похож? Хе-хе! — Еж улыбнулся, и только сейчас стало видно, что он очень похож на Линда — фигурой и выражением лица. Только горб уродовал стройное тело и вызывал чувство досады. И ходил Еж как-то нелепо, на полусогнутых ногах. Жалко мужика.

— Сколько лет тебе, Еж?

— Двадцать четыре с утра было.

— Как — с утра? А сейчас сколько?

— Ну, так говорится, с утра. Стеб такой.

— Чего?

— Стеб. Надо вам в коммуникаторы новую версию словаря залить. Хотя здесь вы ненадолго.

— Где тебя так? — бухнул подошедший Ваня.

— Что — где? — Еж смотрел на Ивана, пытаясь понять крепыша.

— Ну, это. — Суворин махнул большим пальцем себе за спину. — Спину где повредил?

— Ах, это? — Еж засмеялся, запрокинув голову, и шея его ушла в горб, как у черепахи в панцирь. Ковалеву стало неловко. Вечно Ванька сморозит что-нибудь, а потом думает! Да и не думает он вовсе!

— Вот, смотри. — Еж надел на голову шлем и щелкнул какой-то застежкой. Шлем переходил в горб без малейшего шва, как будто был отлит заодно с курткой. — Это специально так сделано, для аэродинамики.

— Что, спину сломал специально? — не унимался Иван.

— Да нет, это куртка такая! — Еж снял шлем, расстегнул несколько кнопок и прожужжал молнией. Горб остался на куртке, а Еж оказался просто худощавым молодым человеком с прямой спиной.

— И хожу я так не потому, что мне ноги поломали, тьфу-тьфу, — Еж уже все понял и веселился от души. — Это мотоботы такие, боты. Специально для мотоцикла. Ходить в них — хуже нет, тут уж деваться некуда.

— Ну, ты и летаешь, однако! — Суворин уже забыл про горб, и теперь от души восхищался мастерством Ежа. — Рисково тормозишь! Надо бы пораньше, а то бы и через руль полетел!

— Честно говоря, я начал оттормаживаться еще во-о-н там, перед складом, а то проехал бы. — Еж показал пальцем на ангар, стоявший примерно в полукилометре, и тут в его куртке зазвонило. Он вытащил оттуда коробочку с кнопками, чуть больше жетона — коммуникатора, вставил в ухо мигающую синим огоньком затычку и начал разговаривать, как будто сам с собой.

С серой реки на подтопленный танк наплывала желтая туша величиной с жилой дом. Туша отрастила из боков черные стальные ноги и опустила их в воду. Через некоторое время она перестала качаться на речной волне — ноги прочно уперлись в грунт. Несколько матросов спрыгнули на танк и начали цеплять металлические канаты, свисающие с гигантской стрелы.

Еж вразвалочку отправился к шоссе — убрать с дороги мотоцикл. Там уже маневрировала плоская платформа на огромном количестве широких колес. Платформу спустили к самой воде и выровняли. Через десять минут погрузка было окончена, и желтая громада с надписью «Спецтехника» и каким-то длинным номером на низком бортике удалялась, вспенивая воду.

— Садитесь в тягач, я поеду своим ходом. — Еж застегнул шлем и уселся на длинное, задранное сзади вверх мотоциклетное сиденье, но передумал. На своих негнущихся ботах он проделал путь до кабины тягача и вызвал водителя. Вместе с ним они достали канистру масла и аккуратно залили густым маслом броню — все закрытые люки и щитки — все, что можно было открыть. Потом на свет появилось ведерко с белой краской, и на борту «Великого Дракона» появились кривая надпись «ЭКСПОНАТ В РЕМОНТ». Поверх масла было ровным слоем рассыпано содержимое черного мешка с мусором.

Еж отступил к обочине. Теперь он был доволен. Мотоцикл поднялся на заднее колесо и со звуком, от которого невольно вздрогнули все в тягаче, ушел в точку, сливаясь с гаснущим заревом утренней Москвы.

Водитель бросил танкистам оранжевые жилеты и белые каски:

— Наденьте, парни.

Мощная платформа задрожала и тронулась, набирая ход. Проехали несколько поселков с островерхими крышами. Возле синей будки с лесенкой и стеклянными стенами стоял знакомый мотоцикл. Толстый офицер в синей форме, похожей на робу с горизонтальными полосами побелки на штанинах и рукавах, метнулся к патрульной машине. Взвыла сирена, полыхнула мигалка, и сопровождение пристроилось впереди платформы с танком. Еж прикинул время. По выходным пробки в сторону Москвы начинались примерно с семи утра. Выходит, платформа будет на месте в восемь, не раньше. Можно было вздремнуть — даже сквозь заторы он пробьется за четверть часа, не больше.

— Я на «Дукати», да, на «Гипермотарде»… Не-а. Тысяча сто «эс». Знаю, что нет. Мне прототип переправили. Себе потом возьму, пусть доведут до ума. — Еж бормотал, не повышая голоса, в мобильный телефон, а потом слушал бурное кваканье, слегка отстраняя аппарат от уха и улыбаясь. — Наваливает от души. Да. Ладно, позвоню.

Еж подошел к экипажу тридцатьчетверки. Те сидели под бетонным забором на невысокой садовой скамейке и слушали гул шоссе, по которому текли рекой незнакомые автомобили. Суворин уже облазил тягач, подробно расспросил водителя и теперь сладко жмурился, качая головой. Чаликов тревожно поглядывал в сторону таблички «Москва — центр».

— Скажи, как тебя звать? — спросил Ковалев.

— Меня? — удивился Еж.

— Ну да, имя у тебя есть?

— А! — Еж протянул капитану ладонь. — Алексей Чубаров. Будем знакомы. Я вообще-то привык, что свои меня зовут Ежом или Лехой. Совсем правильно — Еж Высокогорный. Хе-хе…

— Что дальше делаем, Леха?

— А ничего. — Еж уселся рядом с Ковалевым и с наслаждением вытянул длинные ноги. — Вот машинка наша уходит в волшебные ворота, а вернется через полчасика в полном порядке.

— Леха, а зачем ты танк грязью залил? — Суворин обиженно засопел, глядя из-под белой строительной каски. — Масло оттирать — хуже нет, по скользкой броне прыгать — рук-ног не напасешься.

Еж запрокинул голову и тихо засмеялся:

— Танк получим в идеально чистом виде. Там, за забором — целый завод волшебников. После того как вставят кассету и заварят люк, танк вместе с платформой загонят в спецмойку для дезактивации.

— Так зачем было вообще грязь разводить? — не унимался Суворин.

— А это чтобы гайцам не вздумалось проситься внутри посидеть. Для них ведь этот танк не боевой, а так, музейный экземпляр. Представляю, как бы они рты пораскрывали, обнаружив у вас боевую укладку! Лишние проблемы, лишние деньги…

— Кому, кому не вздумалось? — встрепенулся Марис.

— Хе-хе, гайцам, ментам… Ну, милицию видели? Те, что нас сопровождали, синенькие… Они раньше ГАИ назывались, а теперь ГИБДД. Хотя, можно по-всякому, и так, и этак.

— ОРУД, — заговорил Витя Чаликов.

— Кто? Где орут? — не понял Ковалев.

— Раньше это называлось ОРУД. У нас сосед был сотрудник ОРУДа, у него свисток был, белый шлем, сапоги…

— А ты откуда, Виктор? — заинтересовался Е: ж.

— Я? С Грохольского. Знаешь, что ли?

— Хе-хе. — Еж снова засмеялся. — Его все знают. Старая Москва. У нашего Костика дед оттуда, с Грохольского. Ну, у зама нашего генерального. Кстати, вот он, Костик, гайцев на дух не переносит… В прошлом году его в конце Знаменки остановил молодой старлей. В ноябре было дело, вечером, в дождь да слякоть. Все машины чумазые, а у Костика «джип» белый и чистый, без пятнышка. Так старлей его останавливает и говорит: «У вас чистая машина». И в глаза так просительно заглядывает. И так раза три повторил. Короче, Костик потом неделю матерился. Типа, бездельники и вообще нехорошие человечки.

— Так чего старлей хотел-то? Ну, чистая машина, и что? — переспросил Марис.

— Так в том и дело, что Костик не понял, а тот старлей объяснить не смог. Костика нашего от тупых вообще сильно клинит. Понабрали, кричит, уже на чистой машине нельзя ездить. Хе-хе… Правда, жена Костика заметила, что другой гаец еще от Арбатской площади их машину глазами провожал, а потом за рацию схватился. Наверное, это он тому тупарю хрюкнул остановить. Никто не знает, что у них под фуражками творится.

Ворота распахнулись, и из них аккуратно выехала платформа. Вымытый танк блестел и лоснился на ярком осеннем солнышке.

— Так, ребята, пора в машину. Последний рывок, и до вечера отдыхаем. — Еж подошел к водителю тягача, забрал у него папку с документами, а взамен дал другую, вытащив ее откуда-то из-под черно-красной горбатой куртки.

В небольшой сквер въехала машина с мигалкой, уже другая, длинная и приземистая, из нее вышли два милиционера в фуражках с высоко задранными тульями. Один взял у водителя тягача документы и стал их бегло просматривать, а второй проворно засеменил к Ежу. Еж снял шлем, не вставая с мотоцикла, что-то оттуда достал и незаметно передал милиционеру. Еще через минуту машина с мигалкой, развернулась и встала впереди тягача с платформой. Триста метров до забитого транспортом шоссе проехали в тишине, а у самого перекрестка машина сопровождения громко закрякала, раздвигая поток, и втянулась в образовавшийся коридор. За нею медленно и осторожно проследовала тяжелая платформа с влажной после мойки тридцатьчетверкой времен Великой Отечественной.

В парк Победы заехали с Минской улицы. Машина сопровождения отсекла зевак, крякнув для порядка пару раз. Платформа развернулась вдоль параллельной Кутузовскому проспекту аллеи парка и опустила толстенные стальные сходни. Суворин забрался на место. Двигатель работал тихо и мощно. Танк легко съехал на дорожку и остановился.

— Вот и все. — Высокогорный Еж радостно улыбался. — Теперь до вечера мы совершенно свободны.

Патрульная машина развернулась и уехала по своим загадочным делам. Гуляющие в парке отправились дальше — аттракцион кончился.

Ковалев поднял глаза и присвистнул: вверх вдоль аллеи на расстоянии пятидесяти метров друг от друга стояли танки. Мощные, с круглыми приплюснутыми башнями, маленькие и угловатые, с наивными прямоугольными башенками и пулеметными стволами…

— Самое оно, — сказал довольный Еж. — Тут даже и со спутника никто не разберет. Танки и танки, ну и пусть себе стоят на здоровье.

Водитель тягача собрал оранжевые жилеты и белые каски, попрощался и уехал, громыхая платформой.

— Ну что, и нам пора. Вон, видите фургон? — Еж показал на микроавтобус, припаркованный на Кутузовском. — Идите туда, прямо по газону.

До микроавтобуса было рукой подать, но Еж на мотоцикле был быстрее мысли. Когда танкисты подошли к «Фольксвагену», Леха уже закреплял мотоцикл внутри грузового отсека.

— Заходите в боковую дверь. — Еж высунулся из окошка. — Там, в салоне — одежда, обувь. Размеры ваши, так что переодевайтесь.

Еж тоже переоделся. В объемистую спортивную сумку полетел шлем, перчатки, кожаная одежда и сапоги с десятком сложных застежек.

— Вот в эти пакеты сложите свои вещи. — Алексей вещал уже из-за руля. — Ну, поехали?

Танкисты оглядели себя и друг друга, но тут же прильнули к окнам. Больше всего беспокоился Чаликов. Он пожирал глазами окрестности, а когда увидел Триумфальную арку, пришел в восторг:

— Надо же, ее еще до войны с Тверской заставы убрали! Так вот она она где! — Витька так говорил всегда, причем «вот он он», к примеру, произносилось с сильным ударением на «вот», а «он он» звучало слитно и после небольшой паузы. Ковалев раньше пытался намекнуть Чаликову, что одного местоимения вполне достаточно, но поймал себя на том, что его самого при случае неудержимо тянет говорить так же. Витька почувствовал на себе взгляд капитана, и улыбнулся:

— Я понимаю, товарищ капитан, но у нас все так говорят. Вот и Вовка Гречишкин из разведки, он тоже из Грохольского переулка — вот совпадение, только годом меня младше, — так вот, и он говорит точно так же. Я ему чуть замечание не сделал, как вы мне, да вовремя одумался. Сам-то так говорю!

В тоннеле замелькали огни, и микроавтобус уже катил через мост над Москва-рекой.

— Белый дом. — Еж мотнул головой влево. — Впереди Новый Арбат, потом кинотеатр «Художественный», Минобороны, Знаменка и Боровицкие ворота. Далее без остановок.

— Пиво хорошее, немецкое. — Еж с удовольствием попивал холодную колу из запотевшего фигурного стакана и смотрел, как Суворин налегал на пиво, а Марис поедал горячие колбаски. Ковалев наелся быстро, и теперь оглядывался по сторонам. Витя Чаликов нетерпеливо ждал конца не то позднего завтрака, не то раннего обеда. Он не хотел пива и колбасок, он хотел на свежий воздух, он хотел смотреть на Москву.

— Я такое пил в Мюнхене, — меланхолично продолжал Еж.

— Где? — переспросил Суворин.

— В Германии, в Мюнхене. Там оно кажется еще вкуснее.

— Так ты и в Германии бывал? — в изумлении уставился на молодого человека Иван.

Еж сухо засмеялся, а потом подмигнул танкистам:

— Мало ли, кто где бывал. Вы-то бывали там, где мне и не снилось, ведь так? А Германия что? Германия и Германия. Ну, поехали?

С Пятницкой вернулись к Кремлю, отстояв небольшую пробку.

— Хозяева жизни едут, — пояснил Еж.

— Почему — хозяева? — не понял Марис.

— Да потому, что ради них все перекрывают, а мы тут пыль и гарь глотаем. Вот и получается, что они — хозяева.

С воем промчались милицейские, затем через несколько минут мимо просвистели квадратные черные машины. В нескольких машинах не было дверей.

— Это что за машины такие? — полюбопытствовал Ковалев.

— А там стрелки сидят. Охрана. Двери — чтобы быстро и без промаха стрелять. Знаете что, а поехали на ВДНХ! Погуляем, на людей посмотрим. — Еж заметил, что машины без дверей подействовали на танкистов угнетающе. — Витя, поедем через Грохольский, хочешь?

После долгой прогулки по ВВЦ была пустая дача Ежа, обед, крепкий сон, а затем ужин. После Ковалев листал книги, Марис с головой ушел в иллюстрированный каталог «Третьяковской галереи». Суворин щелкал пультом телевизора и просматривал каналы. Чаликов читал путеводитель «Москва-2006», закатывал глаза и что-то припоминал, шевеля губами. Ёж старался не стеснять гостей, изредка отвечая по мобильному и впадая между звонками в блаженное состояние полудремы.

Во время полуночного чаепития — а все как-то случайно собрались на кухне именно в полночь, — Ковалев спросил Ежа:

— Алексей, чем ты занимаешься? Ну, по профессии?

— Хе-хе… Я — сисадмин, системный администратор. Сети, компьютеры. Вот этим и занимаюсь. Мужики, в двух словах объяснить не получится. — Еж развел руками. — Вы уж не сочтите за лень, но для вас разговор с нуля, ведь так? Чтобы во всем этом разобраться, нужно время. У вас, кстати, для этого будут все возможности, как мне кажется.

Зажужжал мобильный телефон, переведенный на вибрацию.

— Да, заказывали. Хорошо, подъезжайте. Поедем на Рижский вокзал. Да, в два часа устроит. — Еж отключил телефон и обвел компанию довольными глазами. Точно так же, наверное, должен быть доволен обыкновенный еж, который нашел что-то невероятно вкусное и ценное. — Ну, что, ребята, до отъезда час сорок пять. Еще чаю?

Таксист погудел у ворот. Вышли четверо с пакетами в руках, за ними — худощавый молодой человек. Он-то как раз и подошел к водительской дверце:

— Привет, — улыбнулся парень, — быстро нашел? Короче, вот этих ребят отвезешь на Поклонную, высадишь сразу после пересечения Кутузовского и Минской.

— Вы же говорили — до Рижского, — нахмурился таксист, ища подвох.

— Ты просто не дослушал. Денег будет даже не как до Рижского, а как до Домодедова, только в десять раз больше. Итак, от Поклонной ты едешь к Рижскому вокзалу, и там ждешь меня на площадке у главного подъезда. Если я не появлюсь через десять минут после тебя — ты свободен, а деньги все равно твои.

— Добро, — таксист повеселел.

— Ребята из Латвии, по-русски ни слова, сам знаешь, у них это теперь не очень модно. Так что не грузи их зря. — Еж отделил от пачки денег несколько бумажек и передал водителю через окошко. Марис сел впереди, а на задний диван широкой желтой машины уселись Ковалев, Суворин и Чаликов. — С Богом!

— Лена, сто семнадцатый, взял пассажиров. — Таксист говорил в микрофон на витом проводе, поднеся его к подбородку. — Еду на Рижский.

Рация ответила что-то женским голосом, а потом стала выяснять, куда подевался тридцать второй, после чего замолчала на полуслове. Машина тронулась, освещая резким голубоватым светом узкую асфальтированную дорогу и торчащие из темноты ветки. Дачная дорожка быстро вывела к шоссе. Указатели вспыхивали отраженным светом, дорога была абсолютно пуста, и таксист с наслаждением разгонял автомобиль. На этом участке в третьем часу ночи не было ни засад с радарами, ни патрульных машин. Таксист приоткрыл стекло и закурил, вежливо выпуская дым в окно. Пассажиры молчали. Скорость достигла почти ста шестидесяти километров в час, но тяжелая машина шла ровно, как утюг. Через открытое окно доносилось посвистывание встречного воздуха и мягкие шлепки шин на неровностях трассы.

Долго вести машину в полном молчании было невозможно. Митя Клочков, несмотря на свои полные тридцать пять, был закоренелым и неисправимым болтуном. Несколько раз взглянув на пассажира справа, таксист привлек его внимание и показал на себя пальцем:

— Митя!

— Марис, — отозвался прибалт с сильнейшим акцентом, при этом улыбнувшись краешками губ, как по протоколу. Не оставив Мите никакого шанса продолжить разговор, он тут же отвернулся и уставился на шоссе.

В зеркале заднего вида мелькнул крохотный светлячок. Наверное, кто-то выезжал с проселка на дорогу. Интересно, кому еще не спится? Митя горестно вздохнул. Он повернул голову и снова попытался поймать взгляд Мариса. «Как вам Москва?» — замечательный вопрос, если больше нет никаких зацепок.

Митя совсем было решился на банальное начало разговора, но осекся: мочка уха Мариса налилась пурпурным свечением, как будто в нее вживили светодиод, а в следующую секунду салон озарился ярким светом, по обшивке заметались тени пассажиров, а под конец из зеркала заднего вида в глаза Мити полыхнуло белое слепящее пламя. Одновременно по всему телу ударил душераздирающий вой, ворвавшийся в салон машины через открытое окно: «В-а-а-а-а-у-у-у-у!!!»

Вой грянул так внезапно, причем был таким страшным и резким, что все в машине поневоле содрогнулись. Звук стремительно затихал, а впереди возникло пятно света с красной точкой посередине. Пятно удалялось с огромной скоростью, и через минуту уже превратилось в слабое мерцание, а завывание исчезло совершенно.

Когда Митя опомнился и проморгался, то обнаружил, что его машина стоит на шоссе с выключенным зажиганием. Как тормозил, он не помнил.

— Черт! Сколько раз попадаюсь на одно и то же, и никак не привыкну! — Митя всплеснул руками и нащупал ключ зажигания. — Идиоты! Накупят себе самолетов, да летают низко-низко, бабло девать некуда! И что я вздумал курить? Потерпел бы пятнадцать минут!

Зашуршал стеклоподъемник, и окно плотно закрылось. «Теперь-то зачем?» — подумалось Мите. Он стыдился проявленной при пассажирах слабости, хотя прекрасно знал, что ни у кого не получается чихнуть с открытыми глазами и не вздрогнуть, когда его внезапно обгоняет сумасшедший мотоциклист.

В назначенном месте парни вышли, помахали таксисту руками и пошли в парк Победы прямо через газон. Мите уже никуда не хотелось ехать, но он был должен отправиться на Рижский вокзал и ждать там дачника. Что за бред… Как ему там оказаться, если только не на самолете… Неужели все-таки разводка? А смысл? Заплатить, а самому не поехать? Какая-то мысль зашевелилась в глубине Митиного сознания, но он не смог ее выхватить и удержать. А, ладно, деньги получены, и договор есть договор.

Ковалев перегнулся из люка и с любопытством смотрел, как Леха Чубаров набирает на ноутбуке зеленые строчки, устроившись на щитке левой гусеницы. Щелчки по некоторым клавишам вызывали на экран целые страницы текста, скачущего снизу вверх, а некоторые короткие команды порождали такие же короткие вопросы, на которые Еж немедленно отвечал, то хмурясь, то усмехаясь. От ноутбука к Лехиному мобильнику шел провод — через него Высокогорный Ёж входил в какую-то систему, во всяком случае, он сказал именно так. Скоро строчки исчезли с экрана: там осталась маленькая буква и мигающая косая палочка. Ёж отстучал какой-то пароль; на экране появились звездочки, а затем возникло контурное изображение Триумфальной арки.

— Ну вот, сейчас поднимем портал. Саша, встань на башню. — Еж протянул капитану маленький бинокль с черными стеклами. — Смотри на арку. Что видишь?

— Ничего. — Арка в приборе имела зеленоватый фосфорный цвет, как и остальные дома и деревья. — Все зеленое.

— Точно! — обрадовался Еж. — Так вот, я нажму на кнопку, и портал поднимется автоматически. Правда, вся эта иллюминация вдоль шоссе и в парке погаснет, в домах тоже. На отыскание причины и ликвидацию утечки мощности у энергетиков уйдет две с половиной минуты. Все это время портал будет работать, а когда они вернут все переключатели на место — погаснет. У вас будет не больше двух минут на то, чтобы домчаться до арки и нырнуть в нее. В этом бинокле весь проем должен быть оранжевым. Ну, это так, для твоего спокойствия. Перед аркой длинный-длинный разделительный газон с высоким бордюром. Смело наезжайте на камни, они просто никакие, крошатся, как мел, а траки у вас тюнинговые, таким и гранит нипочем, хе-хе!

— Слушай, Еж, а зачем все это — затемнение, портал? Как же жетоны?

— Затемнение? А где я энергию на портал возьму? Хе-хе! А без портала ваши жетоны не сработают. Московские переходы давно на особом положении, на таком особом, что их практически нет, — улыбнулся Еж. — Ладно, давай прощаться. Я вперед по шоссе рвану, чтобы Ване направление показать, а дальше все легко. Ваша фара слабовата, но пригодится: осветите разделительную, по ней и дуйте. Давай, командуй. Будешь готов — нажму кнопочку.

Еж уселся на «Гипермотард» и завел его, нахлобучивая шлем. Внутри танка ровно шипели системы охлаждения рабочего контура. Ковалев закончил переговоры с экипажем и высунулся из люка:

— Леха, давай!

Еж нажал кнопку. По экрану ноутбука пробежали ручейки цифр, и экран погас. Еж оторвал телефон от шнура, быстрым движением убрал его, и без замаха швырнул компьютер точно под левую гусеницу. В парке погас свет, и волна тьмы побежала вдоль проспекта к центру города. Танк сорвался с места за мотоциклистом, держа его в луче света, и по широкой дуге выскочил на разделительную полосу Кутузовского проспекта. Прощаясь, Еж выбросил руку вверх, а затем пригнулся к рулю и прибавил газу. Сквозь лязг и грохот гусениц до Ковалева донеслось уже знакомое «ва-а-а-а-а-у-у-у!», и Леха Чубаров исчез из бледного конуса, отбрасываемого фарой-искателем. Ковалев посмотрел в бинокль. В проеме зеленой арки колыхалась густая сеть оранжевых нитей.

— Ваня, полный!

Боевая машина без малейшего усилия прибавила ходу. Казалось, с новым двигателем у танка не осталось никаких ограничений.

— Держись! — крикнул Суворин. Тридцатьчетверка подпрыгнула на бордюр цветника, и танк пошел по газону к заветному порталу. Лязг траков утонул в мягкой почве, и тридцатьчетверка мчалась почти бесшумно, только утробно ворчала трансмиссия. Перед аркой началась мощеная площадка, и под низким небом заметался лязг железа по камню. Свет фары выхватил из темноты скульптуры воинов с копьями и патрульную машину, стоявшую сразу за Триумфальными воротами. Там же, возле машины, метались фигурки в светящихся желтых накидках. Один из милиционеров, с большим багровым лицом, зачем-то все время направлял на приближающийся контур танка короткую толстую трубку на ручке, а другой, бледный и худой, дергал затвор автомата с косым рожком.

— Вот же, — пробормотал сквозь зубы Ковалев. — Приготовиться! Портал!

Оранжевые нити превратились в широкие прозрачные полосы, и они быстро заскользили по броне по мере того, как танк проезжал в проеме ворот. Оранжевые полосы было видно без бинокля, и когда они набежали на Ковалева, сознание капитана погрузилось в абсолютную тьму.

Митя припарковал машину задом к бордюру. Он уже не сомневался, что дачник не придет. Вокзал был освещен снаружи и пуст. На стоянке было только Митино такси. Оставалось пять минут, и Митя уже думал, что соврать диспетчеру Ленке и свалить домой, но в окошко постучали. Дачник!

Парень с торчащим вверх ежиком волос, собранных при помощи геля в толстые иголки, бросил на заднее сиденье объемистый спортивный баул и нырнул следом.

— Вот и я, хе-хе! У тебя когда смена кончается?

— В восемь, — уныло отозвался Митя.

— Так это здорово. Поехали в Малый Кисловский, я там до работы посплю в твоей машине. Мне сейчас уже без толку куда-то ехать. Согласен?

Митя промычал в ответ что-то неопределенное, выруливая в сторону эстакады. Молчать не было сил, и таксист задал парню первый подвернувшийся вопрос:

— Скажите, а как вы попали на Рижский? Ну, так быстро?

— Так поездом. Электричкой. Что смотришь? Моя дача где? На Волоколамском шоссе. Оттуда электрички очень быстро ходят, вот я собрался, да и на поезд. Мне там пять минут до станции.

Митя уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но пассажир оказался быстрее:

— А с тобой я не мог поехать, тебе же больше четырех взрослых пассажиров нельзя, — парень говорил лениво и добродушно, быстро взглядывая по сторонам. — Я бы получился пятым, понимаешь? К тому же моим друзьям на Поклонную было нужно, а мне там что делать? Так ведь? Все просто, не усложняй.

Митя потерянно молчал.

Еж облокотился на свою спортивную сумку и потихоньку начинал дремать. В багажном отделении Рижского вокзала красавца «Дукати» еще при нем начали паковать в крепкий деревянный ящик. Отправят куда-нибудь в Литву под видом какой-нибудь фаянсовой ванны, совершенно непонятно, как они там это делают, да это и не нужно никому знать, а через пару недель Эроз Сантини получит «Гипермото» в Милане — обкатанным и целехоньким. Надо ему утром написать письмо. Хороший аппарат, только над выхлопом поколдовать, да над передней вилкой.

Митя свернул на Бульварное кольцо:

— Мы перед Гоголевским уйдем на Знаменку, по Староваганьковскому на Воздвиженку — и на месте. Так?

— Похоже, только там еще покрутиться придется по переулкам, поворота направо нет.

Митя согласно кивнул головой. Он любил пассажиров, знающих Москву. Этот, с ежиком, Москву знал от и до, сразу видно.

На Воздвиженке пришлось постоять: из Малого Кисловского переулка одна за другой выезжали пожарные машины с синими огоньками. С сиплым гудением они мчались куда-то по Новому Арбату, в сторону Кутузовского проспекта. Несколько белых машин с мигалками выскочили с Манежной и бросились вслед за пожарными.

— Ого, МЧС! Интересно, что там случилось?

— Шеф, ты окошко прикрой, а то рокеров развелось, поспать не дадут. Самолетов себе накупят и летают по городу! От шума деваться некуда, — пробормотал сонный пассажир, обнимая баул. Из баула выпирало что-то большое и круглое, как арбуз.

— Наверное, сейчас арбузы уже никакущие! Октябрь месяц, чего уж там. — Митя плавно вырулил на Никитский бульвар. — Заедем с Никитской, так проще. А вообще, каждому овощу положен свой срок. В нашей полосе это так, чай, не в тропиках живем!

Пассажир не отвечал. В четыре утра — самый сон, веселые картинки.

Серапионов прохаживался по кабинету и часто выходил в холл. Андрея не было, и Седой раздражался еще больше, вспоминая, что сам послал адъютанта на поиски Федора.

Канунников исчез. Он и раньше уезжал внезапно и надолго, как и сам Седой, но это был первый его отъезд за двадцать лет, о котором Серапионов не был предупрежден хотя бы намеком.

Капитан Еремин вернулся в дом на Волхонке затемно. Новости, которые он принес, были не менее удивительны, чем пропажа Федора Исаевича. Генерал-лейтенант Харитонов в срочном порядке был откомандирован в Хабаровск. Вместо него был назначен генерал Луговской, крепкий специалист по тыловому обеспечению. В Генштабе не осталось ни одного заместителя Харитонова, ни одного сотрудника: они все отправились с генерал-лейтенантом, вплоть до машинисток.

Хабаровск! Все уехали — значит, и Федор? Серапионов усадил адъютанта пить чай. Усталый и голодный Еремин набросился на бутерброды. Арсен Михайлович налил себе крохотную чашечку золотистого чая и подошел к карте, обыкновенно скрытой плотными черными шторами. Проект «Тоннель дракона» был до такой степени сложным и запутанным, что сам Харитонов никогда не вникал в детали. Он никогда не вмешивался в проект, спокойно и доброжелательно принимая ежегодные отчеты и периодические доклады полковника Канунникова. Генерала совершенно не заботило, что его сотрудник фактически подчиняется заместителю наркома другого ведомства, и от участия в проекте он ждал для Генштаба только одного результата: получить возможность стремительной переброски войск на огромные расстояния. Физическая суть явлений, лежащих в основе тоннелей и перекрестков, его не волновала. Есть земля, и по ней можно передвигать армии и припасы. Есть море, и по нему можно перемещать войска в надводном и подводном положении. Есть воздух, и есть военная авиация. Почему бы не использовать дополнительные возможности, буде таковые отыщутся? Кроме всего прочего, Канунникова он знал еще по царской армии и доверял ему куда больше, чем скороспелым выскочкам, усердно выбивающим друг друга из руководящей обоймы интригами и доносами. Серапионова тоже все устраивало, но нынче вечером он впервые ощутил неудобство, скрытое в совместных разработках: ситуация не всегда определяется его личными возможностями. Конечно, Седой предвидел возможность чего-то подобного, и дважды намекнул Сталину, что неплохо бы отдать «Тоннель дракона» в одни руки. Первый раз Верховный Главнокомандующий просто отрицательно покачал головой, а после второго упоминания так посмотрел на Серапионова, что тот понял: в третий раз о том же самом лучше не заговаривать. Сталин никому не позволял трогать, а тем более — передвигать кирпичики деспотического здания, которое он возводил и одновременно перестраивал. Здание изменяло мир и людей, и должно было подстроиться под изменения. Без сомнения, «Тоннель дракона» был одним из важнейших кирпичиков будущего, и Верховный предпочитал, чтобы ни армия, ни органы безопасности не властвовали над проектом безраздельно.

Связь с Харитоновым должна была наладиться только через два дня, не раньше. Новый хозяин принимал дела, запершись в огромном кабинете с десятком сверхсекретных папок, а без его ведома никто ничего не скажет.

Серапионов отыскал бы Хабаровск на карте и с закрытыми глазами. Неужели Федор там?

— Андрей, а что дома? Что говорят соседи? Да ты сиди, сиди!

— Соседи не видели товарища полковника со вчерашнего утра. Дворник видел, как он утром уехал на служебной машине, и больше не объявлялся. — Адъютант блаженствовал, держа в руке крохотную чашку с дымящимся чаем. Он уже пришел в себя после бесконечных разъездов и расспросов, а генеральский чай привел его в бодрое расположение духа.

— Давай-давай, пей чай, бери печенье в вазе. Ты еще молодой, тебе есть да есть, — проворчал генерал. — Заварить еще чаю?

Еремин радостно закивал головой. Генерал заваривал «жемчуг дракона» так, как никому другому не суметь, сколько ни старайся.

Бронированный автомобиль почти не трясло даже на брусчатке Васильевского спуска. Седой вот уже который раз удивлялся жестокости большевиков и их упорству в достижении цели. Конечно, не всех большевиков, а главных, тех, кто был пастухами. Стаду большевики громогласно внушали, что оно, стадо, управляет жизнью и является хозяином великой страны. Соответствующие песни, стихи, киноленты, статьи день и ночь трубили об этом. Тем же, кто имел глупость поверить и высовывал голову, ее показательно, с хрустом отрывали. Проявлять свои способности без особой опасности для жизни можно было только в направлении, проложенном вождями. Это так и называлось: курс партии. Особенно забавляло, что и за следование курсу могли оторвать голову: слишком усердно, слишком медленно, очень буквально… Простор для расправы с неугодными оставался широчайшим. Однако Васильевский спуск… Совсем недавно это была не булыжная плешь между Красной площадью и Москворецким мостом, а оживленный городской квартал — с домами, храмами, лавками, ничуть не хуже Зарядья и Солянки. «Народная» власть почему-то от этого ежилась, опасаясь близости к народу гораздо больше, чем проклятые цари-самодержцы. Квартал, слишком близко подступавший к Спасским воротам Кремля, был снесен без жалости и колебаний, а Москворецкий мост перенесен ближе к Красной площади, став продолжением Ордынки. Серапионов ухмылялся, вспоминая, под каким соусом это было подано в газетах придворными архитекторами. Ему, кадровому офицеру, все было ясно: вокруг красной цитадели создавали открытое пространство, которое миновать без жестоких потерь невозможно. Даже узенькая и кривая Тверская улица была выпрямлена и расширена так, что со стен и башен Кремля просматривалась и простреливалась насквозь. То же и с Москворецким мостом — теперь и мост, и весь Васильевский спуск лежали как на ладони. Да, Романовы столь усердно от своих подданных не прятались, даже после кровавых выходок ничтожных бомбистов. Большевики были рациональнее и жестче, а значит, жизнеспособнее царей. Красные князья были реалистами: им не нужна была посмертная любовь подданных, их вполне устраивала пожизненная власть.

Каррагон откинулся на спинку сиденья и отдыхал. Он так давно привык к человеческому телу, что едва-едва мог вспомнить свои ощущения в бытность могучим гархом. Это были даже не воспоминания, а их тени, отзвуки. Теперь человеческая сущность заполняла собой практически все, кроме сердца гарха и его сознания. Там дракон всегда остается драконом.

Каррагон ждал известий от Вальтера, «австрийского кузена». Успех операции, начатой гархами в Германии, должен дать ключи к перекрестку близ устья Амазонки. Предмет вожделения коричневых драконов скрыт в непроходимых джунглях и обладает пропускной способностью, с которой не сравнится ни один земной перекресток. Для того чтобы что-то отправлять через него, нужно строить мощную пристань и подвесную дорогу, но гархам нужно совсем другое: для них Амазонка не выход, а вход. Через этот перекресток на Землю хлынут орды драконов, энергичных и жизнеспособных. Люди в своем тупоумном стремлении к уничтожению себе подобных доползли до обогащения урана. Что же, теперь урановые рудники послужат отличными инкубаторами для маленьких гархов! А после в распоряжении задорной зубастой поросли будет целая планета разнообразного корма.

Каррагон знал, что весь план операции от начала до конца придумал молодой Гефор, самый способный из драконов-посланцев Синей звезды. Гефор безмерно уважал своего наставника Гхорна, и был готов поступиться своим замыслом, но сам Гхорн не только признал превосходство идеи Гефора, но и взялся лично исполнить задуманное своим воспитанником.

За время, проведенное в человеческих телах, драконы неумолимо теряли многие из своих природных способностей. Способность разговаривать на больших расстояниях угасала быстрее всего, и теперь ни Гефор, ни Гхорн, ни Каррагон не могли бы с уверенностью сказать друг про друга больше того, что они живы. Теперь они были вынуждены общаться друг с другом при помощи шифрованных радиограмм и писем. Серапионов и Вальтер встроили свои переговоры в систему разведывательной игры воюющих Германии и Советского Союза, пользуясь бесконтрольным положением и неограниченным доступом к секретным каналам. Теперь Серапионов ехал в специальное хранилище на Малой Ордынке, где в бронированной ячейке могла лежать депеша от Вальтера. По расчетам Седого, операция должна была завершиться на днях, и молчание «австрийского кузена» заставляло его нервничать. Седой сделал свою часть работы еще в тридцать девятом, вынудив подземного хранителя засыпать перекресток в Гоби.

Удивительно, что Федору удалось выжить: все видели, как его утащило в воронку водяного дракона. Канунникова нашли на Карельском перешейке, в самом сердце укреплений, возводимых маршалом Маннергеймом почти в пригородах Ленинграда. Финны проявили обыкновенную для них лояльность и дружелюбие, разрешив русским забрать заблудившегося и потерявшего память офицера. Седой лично принял Канунникова из рук финских пограничников на нейтральной полосе, определил его под наблюдение лучших советских нейрохирургов, еженедельно навещал и внимательно читал историю болезни. Память возвращалась частями, и восстановилась в полном объеме за полгода. Федор не смог вспомнить одного: как он очутился в Карелии. Последнее, что он помнил, был незрячий белый глаз подземного дракона и шорох песка, стекавшего в пасть с раздвоенным языком.

Гуитака невысокими одноэтажными уступами наползала на склон потухшего давным-давно вулкана. Квадратные поля и квадратные крыши одноэтажных плоских домов составляли искаженный геометрический узор, как если бы шахматным платком накрыли коническую шапочку клоуна. В Гуитаке было жарко. Воздух дрожал над хорошо прогретой землей и камнями, и если бы не ветерок, было бы совсем тяжко.

Храм Света стоял особняком на южном склоне вулкана, занимая самую крупную террасу. К нему вели несколько сотен ступеней, причем ступени были разной ширины и высота их тоже менялась по какому-то любопытному гармоническому закону. Марис долго хмурился, вспоминая, где он мог видеть такие странные соотношения высот, но так и не вспомнил. Впрочем, даже самые высокие ступени без большого напряжения мог одолеть самый маленький из даялов.

Даялы были относительно невысоким народом: вождь Тиу, Голос Ветра, был едва ли выше коренастого Суворина с поправкой на головной убор из перьев, при этом Тиу считался одним из самых рослых воинов племени.

Возле огромной секвойи толпились молодые индейцы. Они вежливо касались пальцами прохладной брони танка и спрашивали, что написано на башне. Марис с высоты своего гвардейского роста объяснял, что это — «Великий Дракон Т-34», могучий воин, что сейчас он отдыхает, а когда будет нужно, отправится в поход. Даялы кивали, переглядывались и усаживались, скрестив ноги, созерцать спящего дракона. Девушки держались поодаль. Было заметно, что Марис интересовал их куда больше, чем танк. Марис тоже косился на точеные фигурки миниатюрных бронзовых даялок. Прелестницы были одеты просто и незатейливо, да так, что Мариса бросало в пот. Короткие юбки из жесткого полотна позволяли любоваться стройными ножками гораздо выше середины бедра, а широкие полосы из того же полотна поддерживали полновесные груди в самом высоком и дразнящем положении. Вдобавок ко всему, у местных женщин были красивые, правильные лица, и Марис выхватывал взглядом художника то профиль Афродиты, то игривую вакханку, то Медею. Распущенные по смуглым плечам густые волосы в редких случаях были собраны в простые хвосты и украшены лентами с перьями. Косы вообще встречались только у маленьких девочек.

Мучения Мариса на некоторое время прекратились: он завидел Ковалева, Чаликова и Суворина, спускавшихся от Храма Света в компании вождя и верховного жреца. Когда процессия подошла к танку, толпа молодых даялов расступилась. Все почтительно поднялись на ноги и склонили головы перед старейшинами и гостями, затем, повинуясь знаку вождя, племя бесшумно разошлось.

Чаликов быстро прошел мимо Мариса и нырнул в палатку. Он был в бешенстве и вряд ли мог это скрыть. Вождь сочувственно глядел вслед бледнолицему, а верховный жрец бесстрастно что-то объяснял капитану Ковалеву. Суворин отчего-то выглядел виновато, хотя и старался держаться как ни в чем не бывало. Марис с любопытством ждал объяснений. Когда вождь и жрец откланялись, оставив экипаж отдыхать, Ковалев попросил всех зайти в палатку и на всякий случай выключить коммуникаторы.

По чертикам в глазах Ковалева Марис понял, что предстоит интересный разговор. Чаликов, очевидно, его предчувствий не разделял. Стрелок-радист сидел, надувшись, в дальнем углу палатки. Ковалев налил в глиняную чашку прохладного травяного чая и долго пил, смакуя.

— Похоже на зверобой и чабрец, а вот что еще — ума не приложу. Что-то знакомое, — Ковалев налил себе еще. — Витя, будешь чай? Холодненький! Давайте, налетайте, ребята! В такую жару лучше нет.

Виктор хмуро выполз из дальнего угла палатки, подсел к Ковалеву и начал пить чай мелкими частыми глотками, хмуро глядя в земляной пол.

— Чтобы прояснить ситуацию, изложу все по порядку, — начал Александр Степанович Ковалев голосом политрука на политинформации…

Верховный жрец ходил внутри храма, пронизанного солнечными лучами. Лучи попадали в храм через тысячи отверстий разной формы, зажигая на стенах и полу сложные огненные узоры. Таинственные столбики и резные фигурки, расставленные по полу в причудливом порядке, отбрасывали четкие тени, от сочетания которых с пятнами света на рельефных стенах рябило в глазах. Вождь и танкисты остались в затемненной нише, куда не падал ни один луч света, и наблюдали за священнодействиями жреца.

Тот ловко ходил по узорчатому полу и ждал. Так продолжалось достаточно долго, примерно с полчаса. Когда танкисты с вождем уже почти дремали, утомленные переливами света и тени, жрец издал торжествующий крик. В центре пола вспыхнуло кольцо, выложенное из крупных кристаллов, а на северной затененной стене храма возник поясной портрет госпожи Принципал.

— Селена! — ахнул Витя Чаликов.

Ковалев и Иван уставились на портрет. Госпожа Принципал была изображена абсолютно нагой, с тонкой диадемой в распущенных волнистых волосах. Указательные пальцы обеих рук госпожи находились чуть выше ключиц, указывая вверх и несколько в стороны.

— Селена? — переспросил простодушный Иван, но у Виктора уже что-то замкнуло, как потом ворчал Суворин. — Да, хороша у нас госпожа, кожа светится, прямо зайчики пускает, ослепнуть можно.

Витька метнулся к Ивану и схватил воротник:

— Что ты сказал?! Что ты сказал про ее грудь?

— Да ничего я не говорил! — кряжистый Иван с натугой оторвал от себя тонкого в кости Виктора, но совладать с ним не мог. Ковалев был так удивлен, что не сразу пришел на помощь Ивану. Можно было поручиться, что Чаликов ничего и никого не видел — только портрет, освещенный жарким солнцем. Он боролся, как тигр, и Ковалев порадовался, что они не взяли с собой в храм оружия, оставив все, включая любимый Витькин кинжал, в танке.

Вождь невозмутимо наблюдал за борьбой белокожих богов. Когда они прекратили возню и сели на каменную скамью, тяжело дыша и отдуваясь, а Виктор начал осмысленно смотреть по сторонам, портрет уже исчез. Верховный жрец Аулот вошел в каменную нишу.

— Богиня Луны указала нам срок: через три заката солнца мы должны исполнить все, что велят нам боги, спустившиеся с небес, особенно великий и могучий Александр, — жрец Аулот почтительно поклонился сидящим на скамейке. — И еще: богиня Селена просила передать привет своим братьям.

Услышав имя богини, Виктор вновь забился в руках товарищей, но сил почти не осталось. Торжественная процессия двинулась вниз. Витька шел за жрецами, а за ним, не спуская с буяна глаз, отправился Ковалев.

— Ну, что еще ты за шуточки шутишь? — спросил он, придержав Суворина за рукав. — Не видишь, он не в себе?

— Да клянусь, товарищ капитан! — Суворин округлил глаза. — Мне и ни к чему, что она голая была! Она и когда в своем комбинезоне в обтяжку — все равно как голяком! Что я, баб раздетых не видал?

На беду Витька запнулся, неловко спрыгнув с очередной ступеньки, и согнулся, схватившись за ногу, так что последнюю часть своей тирады Суворин произнес прямо над головой влюбленного Чаликова. На ступеньках разнимать боевых товарищей было сложнее, чем в каменной комнате, к тому же Ковалев наводил порядок в одиночку: вождь Тиу и жрец Аулот смиренно ждали, не собираясь вмешиваться в забавы небесных гостей.

Кое-как растащив подчиненных, Ковалев скомандовал Виктору идти впереди и не оглядываться, а Суворина определил в замыкающие. Так и пришли в лагерь.

Марис едва сдерживал смех, представляя себе эти картинки, но Виктор был так зол, а Иван так скорбно добродетелен, что заряжающий предпочел пить чай, низко опустив голову.

— Да хватит ржать, Марис! — взорвался Чаликов. — У тебя же уши по затылку гуляют, как у коня!

Марис рухнул как подкошенный, хохоча во все горло. Ковалев фыркнул в глиняную чашку, изрядно облившись. Чаликов и Суворин долго крепились, но тоже начали ухмыляться.

— Отставить смех. — Ковалев собрался с силами и продолжил политинформацию. — Верховный жрец Аулот спросил меня о причине гнева бога Виктора. Я объяснил Аулоту, что изображение богини несколько отличается от взглядов Виктора на культовую живопись. В ответ верховный жрец доложил мне, что такое изображение богини Селены находится в полном соответствии древним обычаям племени. В племени даялов обнаженная девушка олицетворяет чистоту души и тела, порождает невинность помыслов и поступков и считается одетой в повседневную одежду. Наличие юбочки или нагрудной ленты, а тем более всего сразу, считается откровенным заигрыванием. Чем большая часть тела скрыта под одеждами, тем более вызывающим считается наряд, тем большую похоть вызывает женщина у мужчин племени, и тем более решительных и откровенных поступков ждет она от воина. Вот и все, собственно, что сказал жрец. Да, жрец добавил, что образ богини Луны появляется сам по себе, на северной, противоположной солнцу стороне храма, и является нерукотворной святыней.

Ковалев обвел взглядом экипаж.

Чаликов молчал в смятении, а Марис уже не мог смеяться и тяжело дышал. Суворин тихонько захрюкал:

— Александр Степаныч, ну, ты удивил! Эти индейцы, видать, совсем того! Сосед Прохор, помнится, вернулся с рыбалки и застал свою Маланью в этом, ну, невинном облачении с Мишкой Шершневым с Калиновки. Так Прохор за ними верст пять гнался. Не один был Прохор, а с оглоблей в руках, и тяжко ему было за невинными поспеть. Одно странно…

— Что? Что еще тебе странно, чума? — взмолился Марис, держась за живот.

— Да не пойму, почему у них ума не хватило в разные стороны бежать, — простодушно ответил Ваня Суворин.

Марис в изнеможении вывалился за полог палатки, но через миг влетел обратно с выпученными глазами:

— Ковры идут!

Ковалев посмотрел на ошалелого латыша и понял, что приключения на сегодня не кончились. У входа в палатку двигались какие-то темные тени. Танкисты включили жетоны и вышли на свежий воздух. Дело шло к закату, и становилось свежее. Над жерлом вулкана собирались серые тучи. Возле танка полукольцом стояли девушки, замотанные в разноцветные полотна от головы до пят. Они действительно напоминали ковры, свернутые в трубки с симпатичными округлыми очертаниями и поставленные вертикально.

Ближайшая девушка сказала торжественным голосом, несколько приглушенным тканью, что боги, должно быть, устали и желают отдохнуть. Тут недалеко есть горячий Источник с каменной купелью, и верховный жрец Аулот благословил лучших девушек скрасить досуг небесных гостей.

Ковалев крякнул. В принципе предложение было заманчивым и весьма уместным. Марис ухмылялся, как кот при виде сметаны.

— Ну, так… Давайте решим, кто останется дежурить по лагерю. Или мне назначить?

— Да чего там назначать, товарищ капитан, — улыбнулся Чаликов. — Я останусь.

— Конечно, — затянул ехидный Суворин, — нам, бессмертным, обычные девчонки не подхо…

Марис не дал ему закончить фразу, ткнув локтем под дых. Собрались быстро, оставив Чаликову выключенные жетоны. Перед уходом Ковалев тихо спросил Витьку:

— Скажи, ты давно знаешь, как ее зовут?

— Ну, я сразу спросил, в первый вечер. А что, командир?

— Да так. Удивляюсь, что никому из нас и в голову не пришло поинтересоваться. Ты не обижайся. На святое никто не замахивается.

— Я умом понимаю, Александр Степаныч, но крышу сносит. — Витька добрался до своего кинжала, и теперь нежными касаниями бруска восстанавливал бритвенную заточку клинка. — Давайте, счастливо отдохнуть.

Снаружи Марис вел загадочную беседу с представительницами даялов. Ковалев очень жалел, что подоспел только к заключительной части проповеди, но даже малая часть привела его в восхищение:

— Пристало ли вам появляться перед посланцами небес в таком легкомысленном виде? — грозно вопрошал сержант, сдвигая выгоревшие брови к веснушчатой переносице. — Боги желают насладиться вашей святостью, вашим стремлением к чистоте. Вам понятно?

Ковры с красивыми выпуклостями растерянно молчали. Марис упрямо гнул свою линию:

— Боги не осудят вас, если вы смените наряд на более строгий и подобающий случаю. Будьте достойны, — коварный рижанин оглянулся на палатку, и продолжил значительно тише, — будьте достойны вашей богини Селены, целомудренной и возвышенной.

Девушки начали понимать, что от них требуется, и потихоньку начали освобождаться от слоев ткани. Когда разноцветные покровы упали на траву, и перед танкистами замелькали соблазнительные юбочки и нагрудные ленты, капитан Ковалев решил вмешаться:

— Девушки, пока достаточно святости, вполне достаточно, оставьте на себе хоть что-нибудь, сегодня все-таки не постный день! А теперь показывайте, где ваш горячий бассейн, а то мы слегка запылились!

Когда Витька вышел из палатки и огляделся, на прибитой ногами траве остались только разноцветные полосы ткани. В трех сотнях метров от гигантской секвойи была небольшая эвкалиптовая рощица. Судя по плеску, визгам и смеху, бассейн с горячей водой был именно там.

Госпожа Принципал извивалась за ширмой, влезая в любимый серебристый комбинезон.

— Гибкая змея заползает в сброшенную кожу, — продекламировал Линд.

— Хватит подсматривать, бессовестный ящер! — Золотистые локоны госпожи растрепались, и она пыталась их уложить, заведя руки за голову и подняв локти над головой. — Заходи уже, можно.

— Да я и не подсматривал вовсе, я комнату охранял, — обиженно отозвался Линд, косясь на полную грудь госпожи, приподнимавшуюся в такт движениям ее рук.

— От кого охранял? Хватит смотреть, куда не надо, говорю! На вот, спрячь в сейф! — На мраморный стол полетела диадема с крупным камнем в центре золотого обруча. — Сигнал был в порядке, я жреца видела, как рядом. Плохо, что против солнца, но что поделать. Эти мне местные обычаи! Мало того, что из одежды один только обруч в волосах, так еще и тональным кремом с блестками пришлось натереться. Ненавижу крем! Омерзительные блестки!

— Вам все было к лицу, госпожа!

— А, так ты и во время сеанса на меня пялился, похотливый варан! — Госпожа сделала разгневанное лицо, но не выдержала и расхохоталась.

— Я контролировал качество изображения, — обиделся Линд Уоррен. — А на экране не считается, между прочим.

— Ну да, не считается, конечно-конечно. Хорошо еще, наши не видели. — Госпожа Принципал извлекла из тумбы стола крохотную косметичку и принялась рассматривать свое отражение в перламутровом зеркальце.

Уоррен нажал пальцами скрытую в стене кнопку и бережно положил диадему в небольшую нишу, возникшую на уровне его глаз. Когда сейф закрылся, юноша подошел к столу и застыл возле кресла.

— Садись, благородный дракон. — Дама в серебристом комбинезоне прищурилась и хлопнула в ладоши. Зажглись верхние светильники, и зал сразу стал похож на театр во время антракта. Боковой свет стал мягче, а стол и кресла перестали казаться реквизитом спектакля.

Молодой человек не стал ждать повторного приглашения и сел.

— Насчет наших, — начал Линд, — я не уверен. Точнее, я уверен в обратном, госпожа Принципал. Да, именно так следует сформулировать мою мысль, чтобы словесная оболочка максимально полно передавала…

— Остановись! — Госпожа легонько ударила ладошкой по столу. — Пощади! Ты же знаешь, что в твоих речах может утонуть не только слабая женщина, но и целый полк закаленных дипломатов! Что ты хотел сказать про наших?

— Я думаю, они все видели, госпожа, но нет оснований переживать! Роль богини вам удалась блестяще, впрочем, как и все, что вам угодно делать!

Селена залилась жарким румянцем:

— Конечно же, они поднялись в храм вместе и ждали в той темной комнате! Ну почему я не предстала перед ними богиней разврата, замотанной в тряпье до бровей!

— Вероятно потому, что в местном пантеоне нет такой богини, — невзначай заметил Линд Уоррен.

— А почему ее там нет? — запальчиво вскричала госпожа Селена. — Ах, да…

Селена вспомнила, что состав богов во всех пяти мирозданиях утверждает она единолично, а в редких случаях — господин Уоррен. То есть никогда.

— Надеюсь, они правильно все поняли?

— Без сомнения, госпожа.

— Почему ты так уверен?

— Они подрались.

— Что?!!

— Вероятно, не сошлись в оценках исторической подоплеки некоторых символов культа, госпожа, вследствие разницы личностных и социальных мотивов, действующих в столь разных формациях…

— Замолчи сейчас же! Господин Уоррен, извольте говорить кратко! Чем они были недовольны?

— Недоволен был один. Виктор.

Кровь отхлынула от лица госпожи Принципал.

— Нет-нет, — поспешно добавил Линд. — К образу богини Луны никаких претензий. Похоже, Виктор был недоволен, что богиню созерцают и остальные, только и всего.

Селена спрятала улыбку в бокале.

— Подрались? Надеюсь, ничего серьезного?

— Что вы, госпожа, все уже в полном порядке. Экипаж мирно отдыхает с местными русалками у горячего источника. Жетоны отключили, так что точнее сказать нельзя, да и этические нормы не позволили бы нам…

Селена метнула в Уоррена ожерелье из двадцати пяти крупных бусин. Тот невозмутимо поймал его и начал перебирать шарики тонкими музыкальными пальцами.

— Вот, извольте видеть. — Он нажал одну из мерцающих бусинок, и на стене возникло изображение башни танка, треугольного верха палатки и толстенного ствола красного дерева. На втором плане виднелась роща. Надсадно верещали птицы, но изредка их гам перекрывал женский смех и повизгивания. — Исключительно мирная картина.

Бледная госпожа Принципал сидела в своем кресле, подавшись вперед.

— Ага, а вот крупный план, — радостно сообщил Линд, колдуя над ожерельем.

Изображение отъехало назад. Стал виден весь танк и вход в палатку, разноцветные полотнища на примятой траве. Возле палатки сидел Виктор Чаликов собственной персоной. Вокруг него сидела стайка маленьких индейцев. Малыши смотрели блестящими глазами, как бледнолицый бог что-то увлеченно вырезает из толстого куска дерева своим острым ножом.

— Ну вот же, все выключили жетоны, а Виктор — нет. Благодаря этому мы и видим все так четко. Полная панорама, госпожа! Не правда ли, замечательно?

Линд оглянулся как раз вовремя: госпожа медленно поднималась на ноги, отодвигая тонкой рукой кресло. Зрачки ее глаз сузились до размеров острия булавки, а волосы превратились в растревоженный клубок золотистых змей.

— Что опять не так, госпожа, — забормотал Линд, отодвигаясь вместе с креслом в сторону двери.

— Все так, господин Уоррен, все так, — свистящим шепотом отвечала Селена, медленно обходя стол. Линд беспокойно оглянулся, словно оценивая расстояние, и вдруг подпрыгнул высоко над столом и завис в воздухе. Раздался громкий треск, и между столом и дверью повисла синяя в голубизну шаровая молния, по поверхности которой метались белые электрические вихри.

— А, ты вот как! — вскричала госпожа пяти мирозданий. — Ну, нет, голубчик! На этот раз не уйдешь!

Стройные ноги госпожи Принципал в один прыжок вознесли ее на спинку кресла, в котором только что сидел Линд Уоррен, а следующий миг дивное женское тело схлопнулось в красный светящийся шар. Обе молнии зависли друг напротив друга, громко потрескивая шальными зарядами, а затем сорвались с места и закружили по залу в неистовой гонке. Голубая молния ловко уворачивалась, а красная лихо маневрировала, стараясь сократить дистанцию, и вся эта феерия сопровождалась гудением и жужжанием, как воздушный бой двух гигантских электрических пчел.

В конце концов, синий шар скользнул вдоль стены под стол, откуда на предельной скорости вылетел через дверь. Не ожидая ничего подобного, красная молния успела нарезать пару полных кругов, прежде чем обнаружила свое полное одиночество. Она остановилась, соображая что-то, и в результате размышлений приобрела угрожающий багровый оттенок. С реактивным ревом госпожа Молния устремилась вслед за синим беглецом. Теперь мраморный зал напоминал уже театральный буфет после антракта: стол с недопитыми фужерами и остатками лакомств в маленьких тарелочках, сдвинутые и оставленные как попало кресла, а на стенном экране — несмонтированный рекламный ролик русского танка на фоне кипарисовой идиллии. И еще: в помещении очень сильно, как после грозы, пахло озоном.

Краус был незаменимым сотрудником. Неринг понял это в первый же день, когда Вальтер доложил ему свои соображения о реорганизации архивного поиска. Мало того, что штандартенфюрер был новатором, он еще и предложил свои услуги в качестве не только вдохновителя, но и непосредственного испытателя своей инициативы. По старой эсэсовской традиции, Вальтер с первых минут перешел на «ты» и «товарищ», и это получилось у него непринужденно и естественно. На службе Вальтер неукоснительно соблюдал субординацию и дистанцию, становясь добрым товарищем и стариной Вальтером только с глазу на глаз. Неринг был совершенно безоружен против этого ласкового панибратства в сочетании с неукоснительным подчинением и уважением. Бывало, Неринг чувствовал в присутствии Крауса отчетливую тревогу, но ощущение угрозы проходило само по себе, так же внезапно, как и начиналось.

Штандартенфюрер Краус снял красивый особняк возле парка. Неринг подозревал, что его заместитель богат и влиятелен, но до какой степени — он и помыслить не мог, пока не случилось одно знаменательное событие…

Вальтер вошел в кабинет Неринга, сияя идеальным пробором в свежей прическе.

— Дружище, разреши пригласить тебя, так сказать, на вечеринку по случаю моего дня рождения! Буду рад видеть тебя и твою супругу. До вечера!

У особняка Вальтера Крауса выстроились в ряд черные мрачные автомобили. Дверь светлого дерева с ажурными коваными украшениями и витой бронзовой ручкой открыла приветливая старушка.

— Фрау Болен, — церемонно представилась пожилая дама. Ловкий денщик принял от вошедшей пары одежду и повесил в общий ряд. Прихожая буквально светилась от витых погон на шинелях, а обилие дорогих меховых воротников на женских пальто почему-то навевало ощущение близкого Рождества. До праздника Weihnachten было еще довольно далеко, но в доме пахло зимней хвойной свежестью, играла легкая музыка, а из закрытой столовой доносились умопомрачительные запахи. Вальтер встретил Виктора и Эльзу на пороге, и Нерингу показалось, что лицо его заместителя дрогнуло, когда тот увидел супругу полковника. Впоследствии Неринг несколько раз ловил странный взгляд Вальтера, обращенный ей вслед, но Эльза, казалось, ничего не замечала. Она веселилась от души, общаясь с женами офицеров и городского начальства, пила шампанское и мило сплетничала. Несколько незамужних девушек флиртовали с одинокими офицерами, и Вальтер был у них несомненным фаворитом.

Виктор с некоторым удивлением заметил, что вся городская знать с удовольствием прибыла на праздник Вальтера. Виктор и раньше был знаком со всеми чиновниками в Пассау, но к нему начинали относиться с гораздо большим почтением, узнав от господина Крауса, что Неринг является его непосредственным начальником. Кульминация вечера произошла в девятом часу, когда двери гостиной распахнулись, и на блестящий паркет ступил сам рейхсфюрер в сопровождении небольшой свиты. Он приветствовал собравшихся общим салютом, а с Нерингом и Вальтером поздоровался отдельно, за руку.

— Можешь не сомневаться, товарищ, теперь у нас не будет проблемы с помещением под новую картотеку, — тихо шептал начальнику Краус, пока Гиммлер провозглашал длинный тост за победу и процветание истинных арийцев.

Как и подобает одному из вождей, Гиммлер быстро уехал, оставив сынов рейха отдыхать в такое трудное и опасное время.

По дороге домой супруги болтали об удачном вечере. Эльза была просто в восторге от общества, обсуждала музыку, наряды дам, и Виктор даже почувствовал себя виноватым в том, что никуда ее не выводит. Да и куда, собственно? Кроме службы и дома Виктор никуда не ходил, да и ходить некуда — война. Три ресторана на весь город. Вообще он мог бы сейчас… Совершенно не хотелось думать о том, где именно мог быть Виктор — лежать под крестом в перелеске возле чужого города, или отрешенно смотреть на тусклый свет дежурной лампы в штабном блиндаже, оглохшим от очередного боя, с алюминиевой рюмкой шнапса в грязной руке.

— Похоже, он тебя знает, — неожиданно сам для себя сказал Неринг.

— Нет, не знает, — в темноте Виктор почувствовал, что Эльза улыбается. — Он видел меня однажды, в ресторане «Первая звезда». Пытался познакомиться, но безуспешно. Спасибо тебе.

Неринг сначала засмеялся, поняв, чем был так озадачен удачливый ловелас, а потом удивился:

— За что спасибо?

— Что тебе не все равно, ведь ты женат на мне уже давно. Ты прав, он слишком странно на меня смотрел. Как будто знал когда-то и теперь припоминает.

Неринг открыл дверь. В доме было темно. Родители давно спали, спал и маленький Зигфрид.

— А не сварить ли нам кофе? — спросил Неринг, принимая пальто Эльзы.

— Как скажете, господин полковник!

Эльза отправилась на кухню кипятить воду, а Виктор прошел в столовую. Стараясь не шуметь, он извлек из буфета кофейные чашки, бутылку коньяка и две коньячные рюмки.

Через две недели Неринг пригласил Вальтера в гости, и Вальтер принял приглашение без колебаний. В тот день пришлось работать допоздна. Накопился солидный статистический материал, и сотрудники архива сбивались с ног, стремясь поспеть за полковником и его неутомимым заместителем. Когда готовые отчеты были подшиты, сброшюрованы, опломбированы и готовы к отправке, Неринг отпустил подчиненных. По нерушимому правилу, последним со службы уходил либо начальник, либо его заместитель. Виктор постоял у порога, окинул взглядом кабинет и выключил свет. Архив был опечатан, и власть в помещении полностью перешла в руки охраны. За Нерингом и Краусом закрыли дверь, и офицеры очутились под мелким моросящим дождем. Неринг все равно предпочел бы пойти пешком, но они с Вальтером и так сильно задержались. Ехать было три минуты, не более, и сослуживцы уселись в служебный «Хорьх».

По дороге Вальтер шутил, смеялся, но внутри его терзало недавно объявившееся чувство, от которого грудь и плечи немели, как от давящего груза. Ему было тоскливо и страшно. Ночь после своей великолепной вечеринки он провел без сна. Фрау Болен с тревогой прислушивалась к необычным звукам и движениям в особняке. Хлопали двери кабинета, открывались и закрывались фрамуги, затем молодой хозяин перемещался в гостиную, и оттуда по ночным лестницам летели звуки фортепиано, причем слишком «форте», даже для такого энергичного и молодого офицера. Вальтер никогда не играл с собой в жмурки, быстро доводя анализ любой проблемы до понимания истинной причины.

Пятнадцати минут раздумий в полном одиночестве хватило Краусу с лихвой. Он понял, что одержим златокудрой Эльзой Неринг с того самого дня, когда впервые увидел девушку. Эта одержимость звалась на человеческом языке любовью, страстью, еще несколькими подходящими словесными клише, а в языке древних гархов это понятие отсутствовало. Что-то близкое мелькало в сознании Гефора, какой-то легкий выдох с мягким гортанным рычанием, секундный прилив нежности и тепла. Этот выдох звучит очень редко, когда взрослый дракон смотрит на своего маленького смешного наследника, делающего первые шаги на путающихся лапах. Гефор осознавал, что человеческое чувство было неизмеримо богаче и сложнее, но самое неприятное заключалось не в этом. Дракон понимал, что он засыпает в человеческом существе, медленно и неотвратимо тонет и растворяется в глубинах новых чувств, и эти чувства все больше и больше превращают захваченное тело в полноценного человека. И еще тревожила слабеющего Гефора книга, которую последнее время не выпускал из рук и цитировал Наставник. Стихи немецких поэтов о любви. Черный томик с золотым обрезом. Неужели и Наставник…

Вальтер очень не хотел ехать к Нерингу. Обе его натуры восставали против насилия, которое штандартенфюрер совершал над собой, но предлога для отказа не было. Порог уютного фамильного гнезда своего начальника молодой офицер перешагнул со своей обычной плакатной улыбкой и лучистым взглядом истинного арийца.

Наставник дышал спокойно и размеренно. Даже тропический воздух при правильном вдохе через нос превращался в прохладное дуновение внутри головы, охлаждая возбужденный мозг. Этой дыхательной техникой диверсант владел в совершенстве, на уровне рефлекса. Он уже давно не мог определить, чьим навыком пользуется в той или иной ситуации: Гхорна, дракона высшей касты, или Эрика Гримма, человека, доктора и разведчика. Какая, собственно, разница? Есть задача, и ее нужно решить. Гхорн жалел, что не успел предупредить Гефора о своем наблюдении: натура человека слишком опасна. Она усыпляет личность дракона, коварно обволакивая и опутывая ее недоступными ранее эмоциями. Дракон будто глядит на блестящий кристалл и не может оторваться, сливаясь то с одной гранью, то с другой… Гефор, мальчик, он самый сильный и одаренный из нас, он поймет. Из кого из нас? Людей? Гархов?

Наставник снова использовал технику «холодного дыхания», и в голове прояснилось. Итак, по порядку. Откуда здесь чертов индеец? С кем он перестукивался своими дощечками? Аборигены выглядят совершенно иначе. Верзила Наконечник все сделал правильно, но это только осложнило задачу: гибель индейца уже обнаружили те, кто слушал его сигналы, и времени на рассуждения практически не осталось. Эрик Гримм посмотрел на хронометр. Десять тридцать восемь. Черный циферблат с антибликовым покрытием был расчерчен паутиной тонких линий. Секундная стрелка нервно дергалась, а на втором циферблате стрелка таймера медленно ползла к красному флажку. Оставалось десять минут.

— Группа, за мной!

Шурша высокой сухой травой, диверсанты бросились бежать в направлении реки. Выгоревшая почва на вершине пологого холма сменилась влажной жирной землей, а у самой реки превратилась в едва проходимую чавкающую трясину. Наставник выбрал относительно сухой участок низкого берега, там сложили вещи. Команда работала слаженно и четко. Рубин улегся у края кустарника и начал готовить огнемет. Наконечник размотал веревку и бросил один конец Наставнику. Тот обвязал ее вокруг пояса, взял винтовку, подсоединил сошки с глушителем, а затем полез в прибрежное теплое болото. Он улегся в него, примостив сошки винтовки на крепкую кочку. Наконечник выбрал излишки веревки и привязал ее к корням ближайшего крепкого деревца. Эрик Гримм довершил свой болотный антураж, вылив себе на капюшон несколько горстей липкой жижи. Теперь он был всего лишь одной из грязных уродливых кочек под щедрым полуденным солнцем. Наконечник занял позицию в ста шагах от Наставника. Теперь они втроем с Рубином составляли треугольник, и ближе всех к воде был руководитель экспедиции. Рубин лежал у начала линии прибрежных кустов, переходящих в высокую рощу, а Наконечник перекрывал центральный сектор, по которому они только что бежали.

Наставник посмотрел на часы. Время! Из-под нависающего на глаза капюшона, как из-под козырька, он глядел в сторону излучины реки.

Есть! Вот и приманка! Капитан Райф не подвел, точен, как часовой механизм!

Из-за зеленой линии берега показался притопленный нос субмарины и рубка, сплошь покрытая дерном и лианами. Похоже, матросы регулярно поливали свою живую маскировку пресной водой: зелень выглядела свежей и естественной. Доктор Гримм рассмотрел через оптический прицел орудийный расчет на артиллерийской площадке. Боцман стоял у пулемета. На мостике было пусто, наверное, капитан и вахтенный офицер в центральном отсеке что-нибудь рассчитывают.

Все, теперь выход главного артиста! Прицел скользнул в сторону рощи, ощупывая крону на уровне четырех-пяти метров над землей. Стрелка таймера коснулась красного флажка. Райф, что же ты? Вот! Пушка субмарины ожила, и звук выстрела побежал по реке во все стороны. Доктор Гримм слился с винтовкой в одно целое и перестал дышать. Внезапно на холме ударили барабаны, и снайпер дернулся от неожиданности. Барабаны били сумасшедшую дробь, и к ним через миг подключился пулемет боцмана. На мостик выскочил капитан, а за ним посыпались черные фигурки матросов с автоматами. Досадливо дергая щекой, доктор Гримм ждал, не сводя глаз с рощи. Наконечник и Рубин дисциплинированно лежали в ожидании команды, и поднять их с места помимо воли командира не смогла бы и бомбардировка. Второй выстрел пушки изумил Наставника: он не был предусмотрен сценарием, причем снаряд ушел не в рощу, а прожужжал над головами диверсантов в направлении скалы. Индейские барабаны смолкли, а вместо них ударила танковая пушка. Снаряд ударил в корму, и подлодку стало разворачивать поперек течения, как оглушенную рыбу, не способную шевельнуть хвостом. Наставник слышал все, но не двигался. Вокруг могло все провалиться в тартарары, гореть и взрываться, но Эрик Гримм прибыл сюда с определенной целью.

В буйной зелени прибрежной рощи возникло движение. Оно было совсем незаметным, но дракон Гхорн, дремавший в человеческом теле, среагировал всем своим существом. Приближение древнего, исконного, лютого врага встряхнуло и обострило все чувства гарха высшей касты. Полупрозрачный силуэт ненавистного амфиптера выглянул на мгновение из верхних ветвей, и Наставник вскинул винтовку. В следующий миг ореховое ложе дернулось в его руках, разлетаясь в щепы. Неизвестный стрелок первым же выстрелом лишил диверсантов снайперской винтовки. Тем временем ледяной дракон выдохнул белесый конус холода, и зеленый островок подводной лодки вместе с людьми, орудием, торпедами и частью реки превратился в кусок льда. Теперь лодка приобрела дополнительный запас плавучести, и некоторое время могла держаться на поверхности, как айсберг. Заделывать течь внутри куска льда было некому.

— Рубин, огонь! — гаркнул Наставник. Он проворно перебирал руками по натянутой веревке, пока не ощутил под ногами опору. Маскировка потеряла смысл, и теперь оставалось уничтожить проклятого Хранителя перекрестка в открытом бою.

Рубин немедленно пустил из огнемета длинную струю пламени вдоль рощи, над самой землей. Высохший хворост и трава вспыхнули мгновенно, и пламя с ревом начало пожирать подсыхающие от неимоверного жара ветки и тонкие стволы деревьев. Рубин, войдя во вкус, запустил еще несколько огненных протуберанцев, но лежавший в метре от него плоский бак с огнесмесью окутался огнем и взорвался. Снайпер бил точно и жестоко — а как же еще, — и Наставник понял, что игра если и не проиграна окончательно, то перешла в решающую фазу.

Рубин катался по земле, сбивая пламя, попавшее на него вместе с огнесмесью из баллона. Ему удалось сбросить маскировочный халат и присоединиться к залегшим у самого берега Наставнику и Наконечнику.

— Что за бред! Проклятье! — Наставник прислушивался к удаляющемуся лязгу гусениц невидимого танка. Он был готов поклясться, что это русский танк: мозг ученого доктора Гримма с невероятной скоростью сопоставлял факты, полученные из разных источников, и сразу вспомнил оперативные сводки о беглом русском танке, пропавшем в развалинах монастыря, а также отчет о событиях у «Трона Кримхильды»-2.

Наставник понял, что русские играли наверняка, не оставляя врагу ни малейшего шанса свести партию хотя бы вничью. Впрочем, амбиции русских или немцев его не интересовали. Пока жив проклятый прозрачный хамелеон с ледяной глоткой, этот выродок из племени амфиптеров, гархи не пройдут через перекресток на Амазонке. Этот живой ключ надежно запирал ворота у Пальца Дракона, и жизненная сила Га должна покинуть омерзительное бесцветное тело врага как можно скорее. Интересно, как русские договорились с ледяным драконом? Нет, нет, теперь это не имеет значения. Только смерть амфиптера расставит все по местам. Лавина гархов сметет любые преграды на своем пути, нужно всего лишь устранить Хранителя.

Танка не было слышно. Индейские барабаны и дощечки тоже молчали. Диверсанты сосредоточенно готовили оружие к перестрелке.

— Значит, так: где-то на краю плато засел снайпер, холм оцеплен краснорожими друзьями нашего покойного сигнальщика, и где-то поблизости бродит русский танк с бесшумным двигателем, — процедил сквозь зубы Наставник. — Наша задача: убить бесцветную переливающуюся тварь, выкурив ее из рощи. Не удивляйтесь, мои боевые товарищи, это древнее и почти вымершее животное. Он огромен, как двухэтажный дом, и его тупость ничуть не уступает его размерам. Самое страшное — это заряды холода, которые тварь накапливает в организме. Радует, что весь свой запас он израсходовал на нашего доброго капитана Райфа, вечная память ему и его экипажу.

Диверсанты обернулись, как по команде. Субмарину давно развернуло поперек протоки и вынесло на отмель. Остроносая подлодка застряла и накренилась, насколько ей позволял намерзший вокруг айсберг. С орудийного ствола свисала шеренга длинных сосулек, и с них срывалась быстрая капель, протачивая узкие желобки в корке льда на накренившейся палубе. На площадке зенитной установки стоял ледяной боцман, держась за рукояти крупнокалиберного пулемета. У ледяного орудия под нелепым углом к горизонту застыли ледяные матросы, а из люка торчал белоснежный капитан Райф с поднятой рукой.

Ковалев и его экипаж давно понимали друг друга без лишних слов. Задание было столь же простым, сколь и необычным: с одного выстрела нужно было поразить цель на воде, скорее всего, корабль. Несколько раз экипаж перемещался на будущее место боя, правда, без танка, чтобы не оставлять лишних следов. Окрестности Пальца Дракона были просты и незатейливы: ровное плато, крутое с одной стороны и пологое с другой, джунгли и болотистая равнина. Было понятно, что все события развернутся вокруг вытянутой серпом дикой тропической рощи. Там жил местный Хранитель, дракон по имени Ска. В том, что события обязательно произойдут, не сомневался даже Ваня Суворин. Ледяной амфиптер, дальний родственник Линдворна, обыграл скептика во все игры, связанные с отгадыванием задуманных слов, количества пальцев за спиной. Ска обладал даром предвидения, и уже три недели его мучил образ огромной рыбы, плывущей убить Хранителя и разрушить перекресток. Ска очень удивлялся, поскольку видел внутри людей, но люди были не проглочены, а живы, причем расхаживали в рыбе запросто, как у себя дома. Еще больше его удивляло, что он чувствовал там гархов, но самих гархов рассмотреть не мог.

За сутки до событий, предсказанных Ска, танк поставили на площадку перед двумя камнями. Один миг — и танк проходит через ворота перекрестка в Гуитаке и оказывается у Пальца Дракона. На Амазонку отправили десять лучших охотников племени, вооруженных мощными луками и снабженных сигнальными дощечками для переговоров на расстоянии. Они должны были расположиться вверх и вниз по течению, и ждать появления огромной рыбы с людьми. Когда сигнал тревоги дойдет до перекрестка, ближайший воин переместится в Гуитаку, и настанет очередь Ковалева и его товарищей проявлять божественную силу бледнолицых. Разработав этот план на небольшом военном совете, все нашли его хорошим, а бесцветный Ска успокоился и сказал, что теперь не предвидит ничего особо ужасного. Будет сражение, будет больно и смерть, но перекресток вне опасности.

Ска не был бесцветным или прозрачным. Его шкура и чешуйки брони были зеркальными, но не блестящими, а матовыми, тусклыми. Поскольку зеркальные поверхности были кривыми, то наблюдатель видел не собственное отражение, а отражение травы, неба, деревьев — обыкновенный размытый фон. С этой особенностью ледяного дракона была как-то связана и его способность изрыгать холод вместо пламени, но логически постичь эту связь Ковалев и его спутники даже не пытались. Вообще, Ска был неплохим и компанейским парнем, балагурил не хуже Линдворна, но его кругозор был весьма ограничен. Кроме Амазонки его ничто не интересовало, а к путешествиям он испытывал отвращение.

Когда между двумя камнями материализовался верховный жрец Аулот с окровавленным телом своего сына на руках, все стало понятно. «Великий Дракон» прошелестел гусеницами по сухой терракотовой площадке и растворился, перейдя невидимую глазу черту.

С плато было превосходно видно излучину протоки. Длинная тень шла под водой, выступая над поверхностью высоким зеленым холмом с травянистой площадкой. Если бы не пушка с артиллеристами, да не внушительный зенитный пулемет, Ковалев бы сомневался долго: никому из экипажа не доводилось видеть субмарин. Тем не менее, накануне, в результате долгих обсуждений было решено, что огромная рыба, набитая людьми — это корабль, и бить его нужно в хвост, то есть в корму, туда, где располагаются винты. Пушка на судне выстрелила в рощу. Этак они и Ска могут зацепить, с них станется!

Новая оптика на танке была даже лучше немецкой, и бронебойный снаряд вспенил воду и ударил вражеское судно прямо в подводную часть хвоста. Надо сказать, что матросы на этом плавучем островке были обучены великолепно: если бы длинную подводную тень с зеленой площадкой не закрутило на желтоватой воде, «Великий Дракон» легко получил бы ответный подарок. Шанса проверить новенькую рукотворную броню не представилось: ответный снаряд провыл буквально в метре над башней и взорвался под скалой, торчащей в небо кривым указательным перстом. Ковалев приказал заряжать, чтобы разбить пушку противника и не рисковать более, но обнаружил на месте загадочного судна вытянутый ледяной овал, разворачивающийся поперек течения. С возвышенности была отлично видна мутно-желтая песчаная отмель, на которую с маху напоролась ледяная глыба и замерла, накренившись. Ковалев рассматривал в прицел покрытых льдом людей, орудие, обмороженную зелень, канаты палубных ограждений, превратившиеся в толстые ледяные сосульки, и понял, что все кончено. Капитан Ковалев открыл люк. Индейцы ударили в барабаны. Это был сигнал уходить. Линдворн настоятельно рекомендовал не задерживаться на перекрестке сверх необходимого времени, и Суворин развернул тридцатьчетверку в сторону Пальца Дракона. Он вел танк медленно, а Ковалев внимательно смотрел, как индейцы один за другим исчезают в воротах перекрестка. Согласно уговору, индейцы начали отход, как только получили сигнал от Ска, и экипажу долго ждать не пришлось. Тридцатьчетверка вошла в тень скалы и благополучно растворилась в синеватом полумраке грота.

Федор был совсем плох. Лихорадка била его седьмые сутки. Тропики безжалостно мстили полковнику Генштаба за какие-то прегрешения молодости, а за какие именно — Канунников и помыслить не мог.

— Пути Господни неисповедимы, воистину неисповедимы. — Федор крестился слабой рукой, заставлял себя встать на ноги и идти к источнику, держась рукой за стену. Он умывался прохладной свежей водой, потихоньку приходя в себя от изнурительных ночных видений, затем отправлялся за котелком.

Горячая пища поднимала настроение и возвращала силы. Сегодня Федору было значительно лучше, чем вчера, и он даже извлек на свет несессер и привел в порядок ногти. После ногтей пришла очередь мягкой и шелковистой бородки, успевшей прийти на смену жесткой колючей щетине. Острейший французский нож из мягкой углеродистой стали легко справился с растительностью на лице. Взглянув на результаты бритья в зеркальце, полковник нашел себя осунувшимся, но не изможденным. Порция хинина из того же несессера заставила Федора Исаевича сморщиться от горечи. После порошка обыкновенная вода казалась сладкой, как сироп — что поделаешь, все относительно.

Пока не начался очередной приступ, нужно работать. Против лихорадки не попрешь, пришла — лежи в спальнике, дрожи, смотри бредовые картинки.

Канунников оценил лежбище снайпера на краю пещеры. Замечательный вид, и сверху нависает скала. Сухо, нет ветра. Протока видна, как ладонь — каждая линия, каждый кустик. Нужно крупнее — пожалуйста, бинокль, зрительная труба, и оптический прицел. Все для состоятельных господ. Винтовка в футляре с мягкими пружинистыми вкладками. В войсках такую не видывали, только разведка Генштаба имеет это произведение гениального Мосина. Прицельная дальность небывалая, патроны немногим меньше, чем у зенитного пулемета, а вес и отдача едва ли больше, чем у войсковой снайперской винтовки. Вот поэтому и футляр, как у скрипки Страдивари. Вернее, футляр лучше: скрипок все-таки несколько, а эта винтовка одна. Одна.

Канунников прикрыл готовое снайперское гнездо зеленым парашютным шелком. Теперь нужно было подняться на плоскую вершину Пальца и проверить растопку для костра. В первый же день полковник обвесил эти сто пятьдесят метров веревочными страховками, а места, которыми веревки терлись о камни, защитил кожаными чехлами. Свиридов и Николаев должны были прибыть завтра днем. Втроем будет веселее. И проще. Канал заброски агентуры в Сан-Луисе мог без риска пропустить не больше двух человек за неделю, поэтому полковник отправился первым, захватив с собой практически все снаряжение. Это было обусловлено уже последним этапом: до Пальца Дракона приходилось лететь на маленькой авиетке агентства «Мигель Авион», берущей не более двух пассажиров. Получилось, что первый должен был лететь со всем грузом, а двое присоединятся к нему налегке, только с личными вещами и оружием. Перелет через нейтральные страны с многочисленными пересадками и сменой документов занял почти неделю, но все равно это было меньше расчетного времени движения подводной лодки.

Долгие годы, проведенные Канунниковым в тесном общении с Серапионовым, принесли плоды: вся почта «австрийскому кузену» и все обратные послания перехватывались и незаметно копировались, а через несколько часов шифровальщики Генштаба выдавали результат перехвата. Умница Серапионов был немецким агентом — сомнений не было. Канунников не осуждал Арсена Михайловича, предполагая истинные мотивы, движущие генералом. Многие талантливые российские офицеры не приняли советской власти, навязанной стране большевиками, и видели в ней страшнейшее Зло, ради победы над которым можно сотрудничать с кем угодно, хоть с нечистой силой, хоть с Гитлером. Перекрестки, Внутренняя Монголия — все это серьезно и интересно, но полковник Канунников был убежден, что Серапионов работает не против немцев, а на их стороне. Двойная игра, не более того. Я притворяюсь, что притворяюсь притворщиком…

Расшифровка последней депеши «кузена» содержала такие сведения, что медлить было нельзя. Стало ясно, что немцы готовят какой-то сверхъестественный прорыв на Амазонке и надеются получить ключи от всей системы перекрестков. Генштаб не мог допустить, чтобы каналы мгновенной переброски войск и техники попали в руки СС. Материализация черных дивизий в Монголии могла нарушить хрупкий баланс сил за Уралом, и исход войны был бы для Советского Союза стремительным и страшным. Так или иначе, отъезд генерал-лейтенанта Харитонова в Хабаровск со всем своим штатом был единственным выходом: Канунников совершенно официально и внезапно исчезал из Москвы, а по прибытии в Хабаровск сразу убывал в срочную командировку в Тибет. Когда Канунников в сопровождении смуглого носильщика и тяжелой тележки шел по летному полю в Сан-Луисе, Серапионов, наверное, уже общался с Харитоновым по телефону по поводу общего проекта, получая на иносказательные вопросы такие же уклончивые ответы.

Свиридов и Николаев должны были прыгнуть с авиетки с тем расчетом, чтобы попасть не в джунгли, а на ровный участок плоскогорья перед скалой. Птицы разворошили вязанки хвороста, но не тронули канистру с дымной растопкой. Ребята прилетят днем: ночные прыжки над Амазонкой — безумие. Канунников привел все в порядок и спустился в свой грот. Он осмотрел в бинокль джунгли, излучину протоки и голую равнину, заросшую длинной травой, как дикий кабан — щетиной. Теперь можно было вздремнуть. Сон был теплым и ласковым. Федору Исаевичу снилась няня Люли и мама Александра Никитична. На самом деле няню звали Люсиль, но маленький Федя звал ее так, как у него получалось, и это имя прижилось и понравилось всем, даже строгому деду с бакенбардами и в жестком воротнике, подпиравшем дряхлые щеки. Няня Люли держала в руках тарелку с крупной малиной, а мать кормила Федю, набирая для него полную ложечку ягод. Потом Федю умыли от розового сока и отпустили гулять, а он взял гладкую белую ореховую палку со снятой корой и стал бегать вокруг беседки. Разные доски давали разный звук, и Федя стучал и стучал по доскам, а потом ему кто-то начал отвечать из сада, тоже деревяшкой по деревяшке. Но в саду стучали совсем неправильно, и Федя зажал уши и не стал слушать, а стук все равно проходил сквозь ладошки, и Федя стал громко петь, чтобы заглушить этот неправильный стук. Полковника подбросило, как будто ток прошел по всему телу. Сон исчез; осталась только нервная деревянная дробь, летящая с плато.

Высокая трава была Канунникову по грудь, а маленькие бронзовые индейцы скрывались в ней по макушку. Полковник рассмотрел в бинокль пятерых наблюдателей, отстоящих друг от друга на большом расстоянии. Индейцы наблюдали за рекой и джунглями, обмениваясь звуковыми сигналами. Просто и сердито. Однако что за активность такая? Смешной вопрос. Федор понимал, что все они находятся здесь по одному и тому же делу, но было неприятно сознавать, что товарищи Федора опаздывают, и пока придется справляться самому.

— Во всяком случае, мы на господствующей высоте, и все под контролем. — Федор Исаевич ощутил прилив жара. Очень некстати, очень. Не отрываясь от бинокля, он нащупал несессер и выдернул оттуда свернутую бумажку с очередной порцией хинина. Пока он морщился, запивая несусветную горечь сладкой горной водой, деревяшки на равнине застрекотали отчаянно, как сороки при виде кота. К полосе джунглей медленно подплывал островок водорослей и лиан. Его движение было прямым и напористым. Редкий островок так может, против течения-то… Розовый туман в голове Федора сгущался, и происходящее воспринималось как из-под воды. Из-под воды. Подводная лодка. Знакомый силуэт. Вот и немцы.

Подлодка скользнула за полоску джунглей. Теперь она появится с другой стороны дикой рощи. Канунников отнял бинокль от глаз. Внизу на склон выкатились три тряпичных «мячика» и запрыгали по травянистой равнине. Как по команде «мячики» застыли, тревожно вслушиваясь в подобие деревянной морзянки. Федор глядел на диверсантов практически сверху. Одетые по старой моде германских лесничих, они были отлично экипированы. Удивлял разве что огнемет, а снайперская винтовка в джунглях была весьма кстати.

Немецкая субмарина и немецкие диверсанты. Почему порознь? Это просто. Десант проверяет сушу, а лодка идет протокой. Индейцы с луками, барабанами и трещотками в картину не вписывались. Значит, это противники. Федор усмехнулся.

В этот же момент один из «мячиков» подкатился к краснокожему сигнальщику и оставил лежать в траве. Неплохо. Мохнатые «мячики» покатились к берегу протоки, а Федор глядел в бинокль воспаленными глазами и решал, что делать. Если немцы чего-то добиваются, то этому нужно мешать. Колобки залегли в засаде, причем снайпер спрятался в болоте. Ключевая партия принадлежит ему. Ну и хорошо. Федор прижался щекой к прохладному дереву приклада. Когда немец изготовился к стрельбе, полковник перестал дышать. Немец потянул за спусковой крючок, и Федор выстрелил, выбив винтовку из рук снайпера. Теперь его изуродованная винтовка стала ненужным хламом. Канунников окинул взглядом поле боя. Подводная лодка сделала два выстрела — зачем-то в гущу тропических зарослей, из-за которых показалась, и в направлении скалы, где прятался разведчик. В том, что второй снаряд не имел к нему никакого отношения, Федор не сомневался ни секунды, тем более что в ответ грянул выстрел от Пальца Дракона. Оставляя широкий двойной след из примятой травы, из-под скалы вышла тридцатьчетверка с номером «100» на башне, но стрелять ей больше не пришлось: притопленная первым же попаданием субмарина уже лежала на отмели ледяной глыбой. Танк подождал, пока индейцы отступят в тень скалы, и исчез вслед за ними, зато троица диверсантов принялась поджигать рощу. Ветки нижнего яруса быстро подсохли от жара огненной струи, загорелись и стали сушить своим теплом соседние растения.

— Что немцу хорошо, — пробормотал Канунников, — того русский не допустит.

Из винтовки в сторону вылетел длинный дымящийся патрон, а у кромки рощи заметался лохматый колобок. Он сбросил пылающий ранец и покатился по земле, сбивая огонь с одежды.

Ска был немного оглушен созерцанием водяного дракона. Ска понимал, что это никакой не дракон, а железная рыба, но проще было думать именно так: водяной дракон. Холодного дыхания не осталось, он сгоряча израсходовал весь дневной запас. Чтобы восстановить хотя бы половину, нужно до вечера лежать на солнце, но это было нельзя. Люди оказались хитроумны и коварны, они пришли и по суше, и по воде. На водяного дракона была израсходована сила, а те, кто пришел по земле, подожгли Святую рощу.

Ледяной дракон Ска жил долго и умирать не собирался. Переливаясь всеми оттенками джунглей, зеркальный гигант скользнул в гущу ветвей, и через минуту уже был подле глубокого и холодного родника. Втянуть в себя как можно больше воды тоже было минутным делом, и Ска поспешил обратно. Пламя уже гудело, принявшись за Святую рощу всерьез. Среди деревьев живыми факелами метались обезьяны. На краю огня застыли три человеческие фигуры с оружием в руках. Понятно, ждут, чтобы стрелять наверняка. Жаль, ребята с железным драконом ушли, жаль, но так было нужно. Линдворн что-то объяснял, жаль, не очень понятно. Почему глаза показывают троих людей? Все остальные чувства говорят, что там два человека и гарх! Неужели гархи так сильны духом, что готовы во имя алчности пожертвовать своим первозданным обликом?

Ска подождал, пока уймется порыв встречного ветра, и дунул водой в раскаленные джунгли. Облако пара, клубясь и шипя, поднялось над верхушками деревьев. С пожаром было покончено. Трое отбежали к болоту. Пар сильно обжег их, ведь у них не было зеркальной чешуи. Зря вы сюда пришли, вот что… Ска раздул зеркальный гребень, размышляя, затем бесшумно скользнул в рощу.

Рубин пострадал сильнее всех. Сначала его обожгло огнесмесью, затем этим внезапным выбросом пара. Его ошпаренное лицо кривилось от боли, и от этого ему было еще больнее. Наставник вытащил из нагрудного кармана шприц в металлической коробочке и уколол Рубина в плечо, а затем сделал то же Наконечнику. У того были сильно обожжены руки, и он едва мог держать пулемет.

Команда повеселела. Боль ушла. Рубин с удовольствием зачерпнул жирной болотной грязи и приложил к лицу и шее. Наконечник пошевелил распухшими пальцами:

— Никаких проблем, командир!

Мысли в голове доктора Гримма метались, как шарики с цифрами в барабане благотворительного лото. Винтовку из рук выбило вправо, значит снайперы сидят на скале. Получается, что Гримм еще жив и не потерял ни одного бойца только по воле этих наблюдателей. Десантники по-прежнему у них на ладони, и прихлопнуть их ничего не стоит. Вывод: русским важно следить за группой и мешать ей действовать. Убивать они не будут, во всяком случае, пока. Отвели танки и играют в охотников и зайчиков.

Гхорн покосился на тающий в протоке айсберг. С наклонной палубы в зеленую воду звонко рушилась капель, то сливаясь с криками птиц и плеском рыб, то становясь назойливой и громкой. Наверное, взгляд обладает какой-то физической силой: ледяной матрос тронулся с места и лихо съехал на негнущихся ногах к краю артиллерийской площадки. Твердое тело упало в воду с переворотом, головой вниз. Черные ботинки некоторое время торчали вверх подошвами, а затем вода вытолкнула труп комендора на поверхность, и он манекеном улегся на легкой волне. Течение подтянуло его под капель, и прозрачные струи стали бить в корку льда, рассыпаясь радужным туманом.

Гхорн отвернулся. Субмарина — это дополнительный штормбот, надежда спастись или отсрочить гибель. Безразлично! Проклятый амфиптер жив, а остальное несущественно. Пока амфиптер жив, все зря.

Гхорн понимал, что нападение на Хранителя сделало план гархов очевидным. Если не добить дракона и не использовать перекресток сейчас, о вторжении можно забыть надолго. Совет Принципалов многократно усилит защиту, и через Палец Дракона не прошмыгнет даже ничтожный москит.

— Видели бесцветную тварь? — задумавшись, Гхорн обратился к людям на своем наречии, затем спохватился и сделал вид, что закашлялся. — Так вы видели бесцветного дракона?

— Так точно, командир. Мыльный пузырь высотой с памятник Бисмарку. — Наконечник уже шутил. Золотой напарник.

— Мы должны его уничтожить. Любой ценой. Огнемета нет, винтовка разбита. Остаются гранаты, пулемет и автоматы. Маловато для такой туши, но ладно. Таким молодцам и кинжалов хватило бы, не так ли?

— Так точно, хватило бы! — гаркнул Рубин. Наконечник покосился на коллегу с уважением.

Первые сто метров вдоль обуглившейся рощи Гхорн шел медленно, каждый миг ожидая выстрела в спину. Не смертельно, конечно, но на некоторое время задержит выполнение задания. Бранденбуржцы — бойцы закаленные, но даже они могут воспринять оживающего шефа не совсем правильно. Кроме того, ни у Рубина, ни у Наконечника шансов восстановиться после русской пули не было. С линии огня нужно было убираться во что бы то ни стало.

— На счет «три» прыгаем в джунгли и ползем в чащу, — произнес Гхорн, не поворачивая головы. — Один, два…

Сложно поверить, что этот мир был и до тебя. Еще труднее осознать, что мир останется и после. Картины, фотографии и рассказы родных всегда неубедительны. Дети на выцветших семейных снимках и нынешние пожилые родители никак не могут быть одними и теми же людьми, хотя надписи на обратной стороне карточек утверждают именно это. Семейные архивы порой вызывали у Виктора ощущение сложного бутафорского обмана и заговора, творящегося вокруг него с неизвестной целью. Появление на свет малыша, неотличимого от собственных детских портретов самого Неринга, расставило все на свои места. Виктор наблюдал за кудрявым белокурым Зигфридом, за его смешным и серьезным постижением мира, и его накрывала волна отцовской нежности и тревоги. Именно так Неринг впервые осознал в себе страх смерти. Это был не животный инстинкт, заставляющий уклоняться от удара или отдергивать обожженную руку, а страх мыслящего существа, имеющего в своем распоряжении логику и воображение. Больше всего Неринг боялся исчезнуть из жизни любимых и таких беззащитных людей. Полковник часто пытался представить себе, что могло быть, если бы его убило во Франции, как, к примеру, смешливого лейтенанта Готлиба из третьей роты. Тогда Виктор не попал бы с батальоном в каменоломню под Майнцем, малыш Зигфрид не родился, а Эльза… Что Эльза? Да ничего. Работала бы в госпитале, по вечерам пила кофе в «Первой звезде», однажды вышла замуж, как и полагается здоровой, красивой и молодой немке. Весельчака Готлиба давно нет, а все вокруг живет, продолжается, катится куда-то вслед за солнцем и звездами. Неринг однажды попытался поделиться своими мыслями с женой, после чего зарекся, раз и навсегда. Виктор увидел в глазах жены ужас и перевернутое небо над центральной аллеей парка. Фрау Неринг было достаточно и того, по счастью, ложного извещения о гибели мужа под Курском. Виктор и раньше замечал, что женщины относятся ко всему иначе, а теперь убедился в этом окончательно. Эльза была права: бессмысленно переживать неизбежное несколько раз — сначала в воображении, потом наяву. Что будет, то будет, думал Виктор. Как любит говорить Ваня Суворин, двум смертям не бывать, одной не миновать. Ваня… Иван… Красивое еврейское имя. Геббельс все время твердит, что большевики — это евреи. А еще все они — комиссары. Да пусть хоть и евреи или англичане. Не думаю, что французы чем-то лучше немцев, и наоборот. Трус везде трус, умный везде умен. Что-то я не заметил, что «расово неполноценные» русские хуже нас стреляют или прикрывают друг друга. Бред какой-то. Нормальные парни. Во всяком случае, мои… Да и в Казани советские офицеры и солдаты вызывали уважение. Что-то в жизни идет не так, когда люди, уважающие друг друга, становятся врагами. Все идет не так.

Вальтер часто уезжал на пару дней, не забывая, однако, предупредить Виктора — субординация соблюдалась Краусом неукоснительно. Неринг знал, что Крауса невозможно стреножить и привязать к одной «Картотеке»; с шефом «Аненэрбе» было особо оговорено, что Вальтер Краус занят в нескольких проектах государственной важности, от которых его полностью отстранить невозможно. За исключением своих непродолжительных отлучек, Вальтер трудился в архиве Неринга фанатично, почти без устали и с неподдельным азартом.

Технический персонал, нанятый для работы в проекте, — молодые, образованные женщины, — с удовольствием выполнял скучную рутинную работу. Сотрудницы переводили копии ветхих манускриптов с живых и мертвых языков, аккуратно вписывая информацию в специальные карточки. Еще дамы обожали свое начальство, изо всех сил заботились о нем и оберегали его покой, не забывая при этом мелькать перед глазами господ офицеров при каждой возможности.

Неринг и Краус в тиши кабинета работали с готовыми карточками, нанося информацию на подробные карты Европы, Азии, Африки и Америки. Места, где упоминались ведьмы, чародейства и прочие необъяснимые явления, обозначали булавками с белыми флажками. На флажках был проставлен индекс — номер документа по картотеке. Сначала флажки располагались совершенно бессистемно, но к концу второй сотни из хаоса начала проступать некая закономерность… Неринг воткнул в карту двухсотую булавку и откинулся в кресле, прижав пальцами верхние веки. К концу дня глаза уставали, приходилось устраивать перерывы. Он вышел размяться, обошел все помещения архива, поболтал с сотрудницами, выпил крепчайшего кофе. На пороге своего кабинета Неринг застыл. С расстояния нескольких метров он увидел на карте Европы отчетливые круги. Получалось, что информация о загадочных и мистических происшествиях расходилась, как волны от брошенного в воду камня, правильными кругами, в центре которых, по всей вероятности, и располагались перекрестки. Неринг понял это сразу, поскольку один из больших кругов имел своим центром раскоп в окрестностях города Майнц. Круг был пустым в радиусе пяти километров от центра, будто информацию гасил невидимый колпак, но сразу за пределами колпака плотность упоминаний о чудесах становилась максимальной, сходя на нет примерно в ста километрах от центра. Такие же круги обнаружились на картах обеих Америк, Африки, Азии. Круги из флажков в районе Амазонки и монгольского озера Най-Нур едва угадывались, что Неринг связал с мизерной плотностью местного населения, зато на картах Европы, Северной Америки и Африки булавки теснились частоколом. Количество булавок значительно уплотнялось вблизи самых больших городов, и это тоже вполне объяснимо — почти каждый провинциал хоть однажды, да посетил ближайший крупный город, оставив ему на память побасенки из родных краев. Из числа таких городов выраженные круги были только вокруг Москвы, Калькутты и Одессы. Неринг улыбался, заранее предвкушая восторг Вальтера. Он позвонил на пост охраны и попросил принести ему еще кофе. Теперь до возвращения Вальтера Неринг мог отдыхать с чистой совестью, благо сделано было немало.

Краус нес людям огонь. Вокруг него моментально электризовалась атмосфера, вспыхивали глаза, звучал смех. Неринг сам с удовольствием поддавался обаянию своего заместителя, и даже унылые вести с фронта казались не такими огорчительными в присутствии неотразимого штандартенфюрера. Во время очередного семейного ужина, на который был приглашен Вальтер, пожилой отец Виктора высказался в том смысле, что присутствие господина Крауса вдохновляет, и как здорово, мол, что есть такие люди в дни тяжелых испытаний. Господин Краус с улыбкой принял предложенный тост за свое здоровье, выпил вина, а затем подошел к громоздкому «Телефункену». Он покрутил колесико настройки, и из динамика грянул марш. Качая головой в такт музыке, Вальтер вернулся к столу.

— Вот уже несколько лет, — произнес господин Краус, оглядывая присутствующих, — наверное, десять, никак не меньше, мое лицо — винтик огромной агитационной машины. Такой же винтик, как вот этот марш. Эта машина не знает отдыха ни днем, ни ночью. Я смотрю на нацию едва ли не с половины плакатов, со второй на нас взирает сам фюрер. Так что уверяю вас, когда по утрам я бреюсь и смотрю в зеркало, — Вальтер взял длинную, серьезную паузу и выждал, пока все Неринги уставятся на него в полном внимании, — то сам испытываю сильнейший прилив энтузиазма!

Виктор, хохоча со всеми, всерьез обеспокоился — его отец от приступа веселья зашелся жутким кашлем, но все обошлось. Позже Вальтер признался, что специально долго ждал, пока все за столом прожуют и проглотят, иначе все могло кончиться не так благополучно.

Неринг, прикрыв глаза рукой, полулежал на кожаном диване в глубине кабинета. За двойными дверями тамбура стало как-то шумно, словно веселый сквозняк зашуршал гардинами и разнес по всем закоулкам архива женский смех и постукивание каблучков. Вальтер вернулся. Полковник встал, потянулся и застегнул воротник. Радуясь приезду своего лучезарного заместителя, Виктор был готов снова ощутить мимолетное, но острое чувство близкой угрозы, возникавшее всякий раз, когда штандартенфюрер СС Краус входил в кабинет.

Черный бархат затягивал все стены зала и потолок. Под ногами тоже лежала упругая тьма. Ковалев в изумлении смотрел на небо, в центре которого стоял стол с отполированной мраморной столешницей. И над головой, и под столом светили звезды. Считать их было бесполезно: в том месте, где зрение только что различало одну яркую точку, проявлялись звездочки поменьше, а затем еще и еще, сравнимые разве что с самой мелкой алмазной пылью.

Уоррен щелкнул кнопкой на жетоне, и самые крупные звезды соединились отрезками в причудливые фигуры, а по сферическому небу пробежали и остановились зеленоватые пунктиры, похожие на сетку вокруг воздушного шара. Госпожа Принципал взяла свой жетон и стала прокручивать небесную сферу с такой скоростью, что Ковалев инстинктивно вцепился в подлокотники своего стула. Селена хмыкнула, и звездное небо погасло. Из мрака выступили очертания мраморного зала. Свет ламп, скрытых за каменными карнизами, постепенно набирал силу.

Витя Чаликов неопределенно улыбался, жмурясь наподобие зрителя, продремавшего весь сеанс, а после вышедшего в ясный безоблачный полдень из полутемного зала. Марис спокойно ждал, поглядывая на собравшихся. Селена внимательно изучала крупные шарики на ожерелье, затем положила мерцающее кольцо перед собой.

— Александр, ваша миссия в джунглях Амазонки получила неожиданное и неприятное завершение. Ледяной дракон Ска несколько перестарался и соорудил петлю времени.

Ковалев в недоумении посмотрел на свой экипаж, на Линда, затем на госпожу Принципал. Нетерпеливый Суворин обиженно забубнил:

— Какую еще петлю? Ска — мировой парень, ничего он плохого сделать не мог, хоть что хотите!

Ковалеву очень захотелось наступить Ване на ногу, но дотянуться под огромным столом было невозможно. Госпожа Принципал терпеливо слушала, пока Суворин не сбился и не замолчал.

— Петля времени изолировала перекресток, — продолжила Селена. — Ваня, в этом нет никакой вины или злого умысла, тем более умысла Ска. Драконы, — тут госпожа Принципал едва заметно запнулась, — очень импульсивны. В критический момент они могут поступать несообразно обстоятельствам. Например, залить огонек от спички озером воды.

— Из пушки по воробьям, — снова не сдержался Иван, торопя Селену и показывая, что все давно уже понятно, пора продолжать.

Линд, не моргая, глядел перед собой. Бесстрастная мина тупого служаки на его тонкой аристократической физиономии выглядела так нелепо, что госпожа Принципал с трудом сдерживала смех. Между тем Чаликов мечтал, чтобы Селена забыла о своей выдержке и засмеялась. Он затаил дыхание и подался вперед, но красавица все видела и понимала. Госпожа миров, мирозданий и чего там еще собралась с силами и продолжила совершенно серьезно:

— Не обижайся, Линд, но Ска в самом деле очень порывист и импульсивен.

— Слушаюсь, госпожа Принципал!

— Что такое?

— Так точно!

— Линд!

— Ска порывист, импульсивен! Склонен преувеличивать опасность и действовать очертя голову! Дракон, что с него взять! — Линд солдафонствовал с оловянными глазами навыкат, подделывая хриплый фельдфебельский бас.

— Ну что ты будешь делать! Прости меня, еще раз говорю. — В голосе госпожи появились просительные нотки.

— Да ладно, Селена, все правильно. — Линд обмяк и сел. — Ска в изоляции, блокирован крупнейший перекресток. Сколько энергии туда уходит, и все в ущерб другим объектам. Еще немного, и наши коричневые друзья полезут во все щели.

— Гархи? — Суворин подпрыгнул на изогнутом стуле, потирая руки. — Да мы их в три счета, нет, в два! Мы их на раз!

Марис увидел страшный взгляд Ковалева и под столом толкнул Ивана в колено. Увлеченный Суворин сначала не понял, но затем посмотрел на командира и потупился, уставившись в мраморные прожилки столешницы.

— Иван Акимович, для этого нам пришлось бы многократно превзойти Кадма и посеять зубы дракона на каждом перекрестке, — мягко возразила Селена. — Был такой герой, основатель Фив. Кадм убил дракона в жестоком бою, а Афина-Паллада нашептала ему посеять зубы дракона в землю. Из зубов выросли воины, и стали убивать друг друга. Осталось только пятеро, и Афина велела им стать братьями, а Кадму надежной опорой.

— Разрешите вопрос. — Марис поднял руку, совсем как примерный школьник на уроке.

— Да, Марис. — Селена подыграла, снисходя и поощряя ученика интонацией.

— Почему воины стали убивать друг друга? Я читал и перечитывал этот миф, но не нашел ответа.

— Вообще-то миф — это всегда что-то иносказательное, и я не знаю, почему они стали убивать друг друга. Предполагаю, что происходящие от злых драконов воины так злы и беспощадны, что им безразлично, кого убивать. Не знаю. В конце концов…

— В конце концов там была Афина! — оживился Линд Уоррен. — Между прочим, ее миротворческая роль в конце истории очевидна и подчеркнута, но будьте уверены — и перессорить между собой даже зубы дракона ей ничего не стоило. Политика!

— Да, политика, — улыбнулась Селена. — Афина никому не открывала своих секретов. А как иначе?

— Если дракон — гарх, к примеру, — заговорил Иван, — тогда их и ссорить не надо. Я видел, как они друг друга просто так рвали. Помнишь, Марис? Командир!

— Помню, помню, — Ковалев улыбался, глядя на неисправимого Суворина. — Все помню!

— Хорошо. Это теория. Надо признаться, что мы предвидели что-то подобное тому, что сделал Ска. По этой причине мы просили вас покинуть перекресток как можно быстрее, немедленно после очевидного перелома ситуации. О том, что случилось после вашего ухода, нам расскажет сам ледяной дракон. Во всяком случае, мы все очень на это рассчитываем. — Селена подошла к Линду и положила руку на его плечо.

Чаликов на миг напрягся. Он прекрасно знал, что Селена и Линд — старые друзья, коллеги, и ничего больше, но ничего не мог с собой поделать. Эмоции бежали впереди, обгоняя здравый смысл. Госпожа Принципал бросила на Виктора укоризненный взгляд, качая головой и едва заметно улыбаясь уголками губ.

— Капитан Ковалев, мы пригласили вас и ваш экипаж для того, чтобы попросить о продолжении миссии. — Селена без паузы перешла на официальный тон. — Я прошу вас вернуться на перекресток и помочь Хранителю разорвать петлю времени.

Приемная в доме на Волхонке дышала сухим теплом и покоем. Все тот же капитан Еремин, те же телефоны и начищенный до блеска паркет с бордовыми дорожками. Шалдаева стряхнула на решетке у входа ноябрьскую слякоть с сапожек, кивнула Андрею и прошла к кабинету генерала. Адъютант открыл тяжелую дверь и бесшумно прикрыл ее за Ольгой.

Генерал не приглашал ее к себе давно, и Ольга предвкушала интересные разговоры под горячий зеленый чай. Вообще-то, Серапионов давно и беззвучно исчез из поля зрения коллег, что, впрочем, бывало не раз и никого не удивляло. Такая служба. Забот у Ольги хватало и без генерала — перед глазами весь день мелькали личные дела сотрудников наркомата, служебные характеристики, справки и автобиографии. Нынешнее появление застенчивого водителя Никитина у дверей ее кабинета стало для Ольги сигналом о близком отдыхе и развлечении: она получала удовольствие от общения с умным и сильным собеседником. Если там будет и полковник Канунников, то беседы будут захватывающими и острыми. Присутствие Федора Исаевича буквально окрыляло генерала Серапионова, придавая и без того искрометной мысли Арсена Михайловича обый блеск.

В кабинете генерала было темно. На дубовом столе горела лампа под кремлевским абажуром, освещая круглым пятном стопку бумаг и чернильный прибор, а стены, оконный проем и карта, задернутая шторками, едва угадывались в чернильном мраке.

— Товарищ генерал, разрешите!

— Выключатель в углу, Ольга Михайловна, справа. — Темная фигура в кресле зашевелилась, блеснув погонами.

Ольга зажмурилась и щелкнула кнопкой. Когда она открыла глаза, генерал был уже возле чайного столика и зажигал фитилек спиртовки.

— Да ты садись, располагайся. — Канунников выпрямился и улыбнулся Шалдаевой, предлагая ей удобный стул. Спохватившись, он принял у Ольги шинель и определил в просторный стенной шкаф.

— Поздравляю… товарищ генерал!

— Спасибо. Всего неделю, как вернулся из командировки. — Федор готовил золотистый чай так же проворно и умело, как Серапионов, но делал это несколько иначе. — Даже обмыть погоны не успел. Не против?

Из глубин дубовой тумбы была извлечена пузатая бутыль с древним коньяком и круглые коньячные бокалы, похожие на овальные виноградины с высоко срезанными верхушками.

— За вас, товарищ генерал Канунников! — Ольга радовалась за Федора от души, но некоторое недоумение от происходящего не давало ей покоя. — С повышением!

Коньяк быстро разошелся по всему телу струйками бодрого тепла, а подоспевший чай возвел Ольгино состояние в степень блаженства. Чай нужно было пить так, чтобы поймать уходящий жар: глотнешь больше и быстрее — будет слишком горячо, а медленнее и меньше — холодно и не тот аромат.

— Арсен Михайлович уехал в обстановке абсолютной секретности, и ни одна живая душа не знает, куда и на сколько. Вероятно, так было нужно. Я же был в командировке, а когда вернулся, вопрос о моем новом звании и назначении был уже решен. Кстати, все хозяйство Серапионова отошло нам, Генштабу. Наверху утвердили, наконец, единовластие в нашем направлении. НКВД все-таки больше по хозяйственной части. Лагеря, рабочая сила, строительство, связь. Вот у меня есть к тебе один вопрос…

— Да, — быстро произнесла Ольга и засмеялась потешно преувеличенному выражению оторопи на загорелом лице Канунникова.

— Вот и отлично. Завтра к тебе заедет Никитин, передашь мне список сотрудников, которых захочешь видеть у себя. Устроим им перевод. Пойдем, я тебе покажу кое-что.

Канунников подошел к карте. Часть стены вместе с картой отъехала в сторону, открывая вход под лестницу, в темный закуток, в каких уборщицы обыкновенно хранят метлы, ведра и тряпки. Лестница вела на второй этаж круглого крыла, на кольцевой внутренний балкон. Поднявшись по лестнице, генерал приоткрыл первую дверь в пустой зал:

— Здесь будет отдел физических исследований, с лабораторией, библиотекой и архивом. Угадай, кто назначен его начальником?

Ольга снова засмеялась.

— Угадала, молодец. Только он еще не знает. А здесь будет твой отдел психологических исследований. Так что готовься, работы непочатый край.

Каррагон руководил той памятной казнью врага, так было заведено. Маленькое тщедушное существо, бившее могучего Арфана на перекрестке зеленой планеты Хуф, лежало на священном камне. Веревки, свитые из жил травоядных клигутов, были привязаны к четырем каменным столбам, растягивая конечности существа так, что было видно каждое тонкое ребро под несущественной кожицей. Как хилый человек мог одолеть могущественного Арфана? На это не было и не могло быть ответа. Впервые гарх был повержен столь слабым, ничтожным существом. Впервые к великим столбам была привязана столь малая жертва. Арфан! Как же это! Коготь Каррагона без сопротивления вспорол худое брюхо преступника. Из жалкого человечишки вывернуло потроха, его глаза закатились, изо рта с хрипом вырвалась красная пузырящаяся жижа, такая же, как хлынула из распоротого живота и рассеченных когтем внутренностей. Каррагон вложил глубоко в опавший разрез брюшины еще теплое и мягкое сердце Арфана. Так требовал древний обряд. Сердце погибшего гарха должно насладиться последним трепетом врага. Бледный уродец в луже мерзостной красной жижи перестал содрогаться, а его до предела напряженные конечности обмякли. Казнь была окончена, веревки обрезаны острыми когтями. Теперь ни один гарх не позволит себе прикоснуться к останкам казненного. Это тельце — последняя добыча славного сына Синей звезды, последнее гнездо силы Арфана, и только стаи небесных марангов имеют право расклевать и труп врага, и сердце отважного гарха.

Склон горы Смерти был сплошь покрыт коричневыми телами драконов, провожающих Арфана в долину тьмы, и Каррагон ждал, пока гости разлетятся восвояси. Траур предписывал родственникам умершего дракона не пользоваться крыльями до следующего восхода Синей звезды, и Каррагон медленно побрел вниз по россыпи крупных камней. За ним последовали самки и детеныши — его и Арфана. Теперь Каррагон обязан заботиться и о них. Законы крови следует исполнять неустанно, до последнего выдоха. Хорошо еще, что охотничьи угодья Арфана тоже отошли Каррагону — хотя бы забота о пропитании для новых членов семьи не будет тяготить главу рода.

Последние годы с пропитанием было тяжело. Среди менее родовитых гархов зрело недовольство, и самым дальновидным было сосредоточиться на поиске новых обитаемых миров. Во время такого поиска и погиб Арфан. Что же это? Раньше нашими врагами были только амфиптеры, но они же — драконы! Сила, мощь! На такую мелкую живность, как этот казненный человек, мы и внимания никогда не обращали! Ну, оторвешь голову для забавы или чтобы перекусить. Кому придет в голову опасаться голой черепахи, лишенной панциря и когтей? На этом человеке даже кожа была не своя, какие-то сухие чужие шкурки, что это такое… Неужто мы столкнулись с новой опасностью? Люди в других мирах были не опаснее клигутов, исправно платили дань домашними животными, а теперь выходит, что их надо остерегаться! Надо запомнить. Арфан! Ах, Арфан! Какая несоразмерная плата за никчемное знание! Нет! Это была случайность! Аурон и Раат слышали гром, и Арфан упал, как подкошенный. Там был этот человечишка с палкой в руке. Ну, гром это понятно, гроза где-нибудь рядом бродила, на перекрестках всегда так. А палкой этой человечишка с перепугу ткнул великому воину между горловых пластин, вот та дырочка в горле и убила Арфана. Оранжевая кровь лилась водопадом… Раат оглушил ничтожного оплеухой. Вдвоем с Ауроном они доставили к лучам Синей звезды и сердце Арфана, и его убийцу. О, Арфан! Горе мне!

Широкая чаша кратера была родовым гнездом Каррагона. Защищенное от ветра и непогоды, имеющее в стенах ходы достаточной ширины, гнездо вызывало зависть у всех, особенно безродных, нищих гархов. Самки Каррагона были в бешенстве, и только страх неминуемого наказания мешал им немедленно указать вдовам Арфана их место. Жилого пространства в кратере хватило бы еще на пять или шесть таких кланов, но природа самок не позволяла им спокойно переносить присутствие новых, и потому несомненно более привлекательных для самца жен. Каррагон разогнал всех по местам, определив каждой вдове Арфана свою часть кратера, и вернулся на свое излюбленное место, отгороженное булыжной стеной с трех сторон. С четвертой стороны была стена кратера с потайным извилистым ходом наружу, к подножию. Этот ход знал только Арфан. Теперь его знает только Каррагон. Пора выбирать главного сына и передавать ему секреты. Арфан вот не успел. Плохо.

Синий диск послал прощальный луч и утонул за зубчатым краем кратера. Ночью великий Каррагон видел все в черно-желтом цвете. Миррах, старшая из жен, утверждает, что она сама, как и все взрослые самки, видит ночью так же, как и днем. Каррагон всегда делал вид, что не слышит этих вздорных бабьих речей. Скорее всего, она пыталась вызвать к себе интерес супруга. Вечная ревность и желание быть первой. Скучная история без начала и конца.

— Да, могучий Каррагон, история эта и мне отравляла жизнь. Впрочем, теперь это позади, что толку моим женам от такого супруга? Я теперь вижу только твои контуры, и то с трудом, — препротивный голосок, почти писк исходил из тщедушного тела, казненного не далее чем сегодня перед закатом. Тело было целехонько, хотя до сих пор перемазано черной поганой кровью. Теперь тело сидело напротив Каррагона на любимом камне Арфана, бесстрашно скалилось и вело разговор на древнем гархском наречии. — Так что забирай себе моих жен, мне теперь много не надо. Мне и клигута за один присест не съесть, хватит одной передней лапки, мать моя Ирсуф!

Каррагон окаменел. Мать моя Ирсуф! Так говорил только один гарх во вселенной!

— Вот, Каррагон, теперь уж вряд ли силой померяемся. — Изжелта-черный человек понурился. — Я слышу, Миррах идет сюда. Не пускай ее.

Маленькая рука человека цепко ухватила вяленую лопатку клигута, и маленькие зубы принялись проворно откусывать кусочек за кусочком. Лицевые мешки человека, набитые откушенной пищей, зашевелились в такт жевательным движениям, и Каррагон почувствовал, что еще немного, и съеденный поминальный ужин придется отрыгнуть на радость марангам.

В узкий проход между булыжной стеной и гладкой поверхностью кратера начала протискиваться Миррах, старшая из жен. Человечек сделал страшное лицо, и Каррагон как во сне шагнул и закрыл жующего уродца своим телом. Миррах стала жаловаться с порога на дерзкую Амбр, молодую вдову Арфана — дерзка не по годам, какими она вырастит своих трех сыновей, если уже сейчас…

Каррагон не стал слушать жалоб и стенаний Миррах. В голове его и без того гудели разные мысли, и он коротко ответил:

— Что же, если ты так считаешь, то завтра я ее возьму сюда на ночь. На перевоспитание.

Уязвить сильнее было невозможно, и Миррах, бормоча о том, что погорячилась и что не стоит гневаться, и что она сама готова уединиться с Каррагоном и подвергнуться воспитанию за поспешные выводы и плохое отношение к вдовам, а им, вдовам, сейчас ох, как нелегко, поспешно исчезла с глаз повелителя, кляня себя за отсутствие выдержки и хитрости. У той, молодой, было на что посмотреть, и надо быть последней дурой, чтобы самой толкнуть эту развратную самку Каррагону «на воспитание». А все эти пустые трещотки Рроха и Крила, вечно они своим бесконечным верещанием подстрекают старшую жену к нелепым поступкам. Больше она не поведется никогда! Миррах поспешно удалилась.

Человек издавал квакающие звуки, запрокинув голову.

— Это я теперь так смеюсь, Каррагон, — пропищал человек. Он насытился и был настроен благодушно. — У тебя нет соли? Это просто невозможно есть. Ах, да… Скажи мне, Каррагон, как я могу доказать тебе очевидное, мать моя Ирсуф? Это я, твой брат Арфан. Младший сын великого Аррагона и благородной Ирсуф.

У Каррагона все плыло перед глазами, он совсем плохо соображал и почти ничего не видел своим ночным зрением, одни только желтые пятна мелькали в черно-лиловой круговерти.

Едва рассеялся густой туман, в который Арфан погрузился после того, как палка человека плюнула в него громом и болью, Арфан осознал, что он не один. Затем пришла боль. Чужими слабыми руками Арфан вложил свои чужие внутренности в разрез. Стало тепло, боль прошла. Второй тоже был доволен. Он что-то напевал и совершенно не мешал Арфану, а потом даже начал давать дельные советы. Он сказал отправляться к Каррагону и все рассказать.

— Вот здесь. — Арфан показал на голову. — Я чувствую его здесь. И здесь, но слабее. — Арфан показал на грудь.

Утром Каррагон показался великому клану и велел его не беспокоить. Арфан зажал в зубах обглоданную лопаточную кость и лег на спину, а Каррагон еще раз полоснул когтем по человеческому животу. Арфан беззвучно кричал выпученными глазами, пока Каррагон искал сердце. Он нашел его невредимым, охватившим раздваивающуюся трубку, в которой пульсировала новая кровь его брата. Арфан сжал руками края раны и потребовал еды.

Не успела Синяя звезда подняться и до половины, как Арфан был целехонек. Но это было еще не все. Он стал умнее Каррагона во столько раз, что не хватило бы когтей на всех лапах главы рода.

— Меня ни в коем случае нельзя показывать остальным. Ты никогда не оправдаешься — ты трогал тело убийцы после казни, и этим воспользуются наши недруги из низших, жаждущие наших охотничьих угодий и наших жен. Кстати, присмотрись к Амбр. Рекомендую, — новое лицо Арфана исказила похотливая ухмылка. — Если ее легонько разогреть, она выделывает такие чудеса, мать моя Ирсуф! Не зря же она принесла мне трех наследников, когда все остальные дарят не более одного. Присмотрись, присмотрись! Мне совсем не жалко! А для меня придется подобрать тайное жилье и поймать подходящих самочек. Наверное, там, где меня убили, их окажется предостаточно. Что-то мне подсказывает, что в этих уродливых людях — наше великое будущее, мой брат и повелитель…

Сколько лет с тех пор ушло в черный песок? Была жестокая битва с низкородными гархами, и все было именно так, как сказал Арфан. Гархи высшей касты не только выстояли, но и разогнали низкородных по их гнездам и охотничьим угодьям, откуда те смели показаться только в дни уплаты податей, да в годовщину коронации Арфана Великого.

Арфан никогда не упускал из вида главной цели гархов. Механизм трансформации был разработан им лично до мелочей и составлял главную тайну высшей касты. Гархи, прошедшие трансформацию, выслеживали нужного человека, заманивали в ловушку, опаивали, связывали и вспарывали живот ровно настолько, чтобы крошечная пульсирующая сущность гарха беспрепятственно вошла в новое тело. Она сама находила дорогу к тому единственному месту в кровеносном русле, где приживалась с неизменным успехом. Гарх получал новое тело, и оно становилось практически неразрушимым, чем не могли похвастаться по отдельности ни гарх, ни человек. Затягивались страшные раны, восстанавливались утраченные конечности, а ум, сообразительность и храбрость освобождались от страха умереть. Личность человека становилась второй, ведомой, воспринимаясь гархом как внутренний голос, и с удовольствием применяла свои знания и навыки на общее благо нового организма. Благо определял гарх, и этот порядок воспринимался человеком как должное и никогда не ставился под сомнение. Более того, человек оставался доволен поворотом своей судьбы и никогда не пенял личности гарха за первоначальное насилие. Коричневые драконы тоже не жалели, что им пришлось расстаться с мощными телами и несокрушимой броней, данной им при рождении. Ну, жалели, конечно, но только чуть-чуть, первое время…

Здесь, на Земле, в теле русского офицера Серапионова, Каррагон впервые почувствовал неладное. Иногда Каррагону казалось, что он близок к пониманию проблемы, но нужные слова и образы ускользали от него. Серапионов тоже ощущал, что для беспокойства Каррагона есть основания, но определить их затруднялся. Тем более, борьба за перекрестки отнимала все время без остатка. Войну следовало использовать с максимальной эффективностью. Кому война, кому мать родна, усмехался Серапионов. Каррагон радостно смеялся. Русский язык ему нравился больше остальных, хотя Арсен Михайлович умел разговаривать даже по-испански.

— Доктор Нильсен, ваша станция! Город Пассау! — Проводник был особенно предупредителен и любезен: седой датчанин оказался прекрасным специалистом и снял зубную боль, мучившую пожилого железнодорожника вторые сутки кряду.

Вагон медленно двигался вдоль перрона, и взгляд Каррагона останавливался то на тумбе с плакатами, то на лице пожилого полицейского в шлеме, то на громоздкой урне у фонарного столба. Когда движение прекратилось, Каррагон взял с багажной полки саквояж и шляпу, пожелал проводнику счастливо оставаться и вышел в вокзальную суету. Вдоль путей задувал неласковый резкий ветер, и Серапионов, развлекаясь, заметил, что теплая генеральская папаха пришлась бы здесь совершенно кстати, в отличие от унылой шляпы, купленной в Копенгагене.

Как фрау Болен ни напрягала свой феноменальный слух, из кабинета Вальтера не доносилось ни звука. По особняку метались бодрые выкрики Гитлера, произносившего очередное радиообращение. Фрау Болен морщилась, но убавить звук «Телефункена» не решалась.

Благодаря своему тонкому слуху и проницательности экономка всегда была в курсе дел покойных родителей Вальтера. Матильда Краус души не чаяла в своей верной и умной служанке, не догадываясь, что безмятежному течению своего брака с богатым фабрикантом и ловеласом Альфредом Краусом была обязана исключительно фрау Болен. Пожилая строгая фрау в роговых очках устраняла любые поводы для семейных ссор, умудряясь незаметно перевести разговоры в безопасное русло и отказать визитерам-сплетникам. Промышленник Альфред Краус погиб вместе с супругой в авиационной катастрофе во время избирательной кампании 1933 года, и трагедия семьи стала одним из многих событий, приблизивших победу НСДАП. С той поры, согласно завещанию Альфреда Крауса, фрау Болен была единственным опекуном Вальтера. Она заботилась о мальчишке со страстью волчицы, вскормившей Ромула и Рема, выпуская его из-под жесточайшей опеки только на непременные для юноши сборы Гитлерюгенд, а затем на службу в СС. Мальчик должен был стать настоящим немцем, и он стал им. Огромное наследство ничуть не испортило Вальтера, он не купился иллюзорной властью денег и воспринимал их спокойно. Фрау Болен сделала для наследника Краусов все, что было в ее силах, при этом настойчиво сохраняя и подчеркивая дистанцию между прислугой и господином, женщиной и мужчиной. С годами все лишние слуги были уволены. Так фрау Болен чувствовала себя спокойнее — контролировать посторонних в доме было уже трудно. Частые переезды офицера приучили домохозяйку нанимать приходящих работников: горничных, уборщиц, полотеров и садовников. Так выходило и дешевле — фрау Болен не считала себя вправе разбрасываться деньгами Вальтера и экономила на всем, кроме статуса питомца.

Седой гость имел огромное влияние на мальчика, это было очевидно. Фрау Болен превосходно различала все нюансы настроения Вальтера, и готова была поклясться, что господин Краус радовался статному пожилому военному так, как вряд ли был бы рад своему покойному родителю, объявись тот живым и здоровым. Военному. Почему военному? Он датчанин и врач, этот Нильсен. Нет, выправка у него генеральская, этого не спрячешь под мягким пальто и интеллигентской шляпой… Фрау Болен хихикнула. Мальчики играют в секреты. Она прислушалась еще, но безрезультатно, и отправилась на кухню, качая головой. Пора было проследить, как приходящий повар Иероним Пфайзер начнет готовить ужин. Конечно, он был тщательно проверен СС и имел все необходимые рекомендации, но всецело доверять повару с таким именем фрау Болен все равно не спешила. Третий месяц она внимательно следила за всеми манипуляциями Пфайзера, но пока не нашла, к чему придраться. Повар давно смирился с тотальным контролем, и даже перестал свирепо фыркать и коситься через круглые стекла очков, когда госпожа домохозяйка требовала предъявить к осмотру продуктовую корзину или принималась снимать пробу в самый неожиданный момент. Иероним и в этот раз встретил ее во всеоружии: накрахмаленный колпак сиял белизной, ножи были наточены, очищенные овощи перемыты и разложены в нужном порядке, а мясо вымачивалось в изысканном маринаде собственной рецептуры Пфайзера.

— Добрый вечер, фрау Болен. — Повар сладчайше приветствовал пожилую экономку.

— Добрый вечер, шеф-повар Иероним. — Впервые за все время пожилая дама обратилась к Пфайзеру по имени, из чего опытный кулинар сделал однозначный вывод: проверка будет особенно жестокой и тщательной.

— Что он знает?

— Многое, но его знания отрывочны. Похоже, Неринг случайно попал в эту историю, но для нас это обернулось большими неприятностями.

Гефор вытащил из стенного шкафа портфель, а из него — стопку лоскутов тонкой коричневой кожи.

— Вот донесение о Глионском вторжении. Уцелели двое или трое. Перекресток на острове Дракона удерживали четыре человека и бесноватый амфиптер Лин-дворн. Гархи могли занять чудесный мир, пробив шаткую защиту котлована! По описанию — точно эта четверка!

На стол лег мягкий кусок кожи, а рядом — бледная копия советской ориентировки на розыск танка и экипажа. Каррагон отодвинул бумагу и взял в руки податливую кожу. Накрыв кожей лицо, он посидел некоторое время, жадно вдыхая ее аромат.

— Едва различаю. Пропадает чувствительность к языку запахов. Да, раньше было достаточно беглого вдоха, чтобы прочесть длинное письмо на коже тарпана. У тебя тоже так, Гефор?

— Пока не так тяжело, я прошел трансформацию значительно позже тебя, но я неуклонно двигаюсь в этом направлении. Теряю нюх, да. Зато мой человеческий слух значительно улучшился.

— Он станет еще изощреннее, можешь не сомневаться, — ответил Каррагон. — Я слышу, например, как твоя экономка распекает повара на первом этаже, а он злится и переминается с ноги на ногу. Терпеливый!

— Фрау Болен — чудо, — засмеялся Гефор. — Она мне совсем как…

— Как бабушка? — подсказал Каррагон, посмеиваясь.

— Точно, бабушка! — Гефор обрадовался нужному слову. — Самый заботливый и добрый деспот! И всегда знает, что мне на пользу, а что во вред. Порой от этого можно сойти с ума, а иногда кажется, что нет ничего лучше. Главным образом, когда я не дома.

— О! Через полчаса подадут ужин, фрау Болен завершила инспекцию. Похоже, повар прошел испытание.

— Да, слух у тебя, Каррагон! Я только на своем этаже все слышу.

— Это пока, мой мальчик, пока. Мы постоянно что-то теряем, обретая взамен нечто другое.

— Мне не хочется говорить о потерях, мудрый Каррагон. Меня иногда охватывает такая…

— Тоска?

— Да, тоска.

— И тебе становится все труднее определить, где гарх, где человек?

— Да.

— Ничего страшного, мой мальчик. Так формируется новая личность: могучая и почти неуязвимая. Этот процесс не может быть безболезненным. Хорошо, что низкородные гархи не подозревают, зачем нам, высокородным, нужны миры, населенные именно людьми, а не скупалами или амфиптерами. Вспомни, как они встретили запрет убивать людей и употреблять в пищу их мясо. Во время монгольской экспедиции я получил послание от Арфана Великого. Твоя идея о блестящем будущем потомства трансформированных гархов и человеческих самок подтверждена. В лучах Синей звезды такие дети не погибают, в отличие от обыкновенных людей, а крепнут, и своей живучестью превосходят самих гархов. Только отсутствие надежного перекрестка сдерживает нас, только оно! Пользуясь случайными дырами в защите перекрестков, мы можем всего лишь изредка переправлять посылки, гораздо реже — перемещаться сами. Этого мало, слишком мало для вторжения. Египетский перекресток нам не взять, там войск СС больше, чем африканцев. Интересно, как они договариваются с Хранителем? Судя по всему, Гиммлер без тибетских лам не обошелся. Ведь так? А нам монгольский Хранитель не оставляет никаких надежд. Такой может в одиночку прорыть метро, и даже не запыхается. Подземный табун. Сабдык! Страж на местном диалекте! В переговоры он не вступает, просто всасывает озеро воды и промывает себе под землей дорогу. Всех в воронку — и до свидания. Так что нам остается только Амазонка. Все остальные известные ходы предназначены для перемещений по Земле, либо мы пока не все знаем. Что у Гхорна? Я чувствую его очень слабо. Мне даже кажется, что и не чувствую, а придумываю…

— Я не слышу Гхорна. Совсем не слышу, — тихо сказал Вальтер после длинной паузы. — Можем ли мы доверять своим изменчивым чувствам? Я не теряю надежды. Лодка на связь не выходит, да и не должна. Ее возвращение планом операции не предусмотрено.

— Хорошо. Вернемся к Нерингу. Из твоих материалов следует, что «Аненэрбе» следит за Нерингом. Это ведь он со своими русскими друзьями разгромил экспедицию СС в мире скуталов?

— Да, это так. Однако есть версия, что это разведка Красной армии завладела перекрестком и окопалась на «Троне Кримхильды»-2. Есть сведения, что танков там было несколько.

Седой изумленно поднял брови и саркастически ухмыльнулся:

— И об одном танке я бы знал, можешь мне поверить, Гефор! Не говоря уже о нескольких! Извини, продолжай.

— Как бы то ни было, за Нерингом следят днем и ночью, а я осуществляю личный контакт и контроль. Коллега и товарищ, дружище Вальтер, как принято говорить у нас, в СС.

— Вальтер, дружище, фрау Болен направляется сюда, чтобы сообщить нам приятную новость. — Седой датчанин подошел к окну кабинета и посмотрел на хмурое зимнее небо. Там клубились серые облака с синеватой бахромой, похожие на сизые голубиные перья. Медленный снег нехотя вальсировал в воздухе. Редкость для этих мест.

Дверь приоткрылась после вежливого стука и утвердительного хозяйского «да».

— Господин штандартенфюрер, господин Нильсен, ужин готов. Прошу проследовать в столовую, — церемонно молвила пожилая дама.

— Благодарю вас, фрау Болен. — Вальтер кивком отпустил экономку и тоже подошел к окну.

Господин Нильсен предостерегающе поднял руку, прислушиваясь.

— Все, она в столовой, проверяет приборы и изводит официанта. Так что ты хотел сказать?

— Ничего. Пора подкрепиться, отец. Идем. — Вальтер ткнулся лбом в плечо датчанина, на миг остро ощутив себя малышом-гархом, бодающим мощную пластину коричневой брони на тяжелом и несокрушимом плече грозного Каррагона.

— Вот так всегда! — Механик-водитель Суворин ненавидел ходить пешком. Либо бежать, либо ехать. Монотонная ходьба выматывала Ивана, и он от безысходности начинал ворчать. — С танком через перекресток слишком тяжело оказывается, вот и гуляйте, ребята, пешком.

Ковалев молчал. От причитаний Суворина в нем зрело раздражение, но он не давал выход чувствам. Командир есть командир. Последнее время слово «командир» принимало в глазах Ковалева кривоватый, слегка издевательский смысл. Командиром он был в составе Красной армии. И где она, эта армия? Точнее, где капитан Ковалев и его гвардейский экипаж? В той чудной и замысловатой Москве, которую показал им Ежик, шел 2006 год. Это же целую жизнь спустя… Больше шестидесяти лет с того выстрела «Фердинанда»… Капитан быстрым движением большого и указательного пальцев отжал в стороны пот с бровей.

— Привал!

— Есть привал, — бодро и распевно отозвался Марис.

— Камыши и змеи, болото, цапли и крокодилы! — Витька оперся спиной о ствол черного мертвого дерева, предварительно осмотрев его сверху донизу. Остальные притулились к стволу с оставшихся трех сторон.

— Привал и есть, — проворчал Суворин. — Привалились к деревцу, а потом айда.

— Если хочешь, можешь посидеть в этом всем. — Марис не нашел нужного слова, вернее, не стал его употреблять.

Все поглядели под ноги. Жирная желтоватая болотная жижа пузырилась, жила своей жизнью. От деревца не хотелось отходить, под ним хотя бы угадывалась твердая земля.

— Александр Степаныч, нам еще долго?

— Ваня, уймись. Сколько нужно, столько и пройдем. Идем правильно, не сомневайся. Попей водички лучше, слышишь?

— Да не сомневаюсь я, товарищ капитан, я же знаю, что у вас на карты память особенная. Просто уж твердой земли хочется, да чтобы без пиявок и крокодилов. Чуть сапог не прокусил, тварюга!

— А если бы тебе на хвост наступили? Ты бы и не так кусаться стал, Иван Акимыч. Включил бы жетон, и никто не укусил бы. — Ковалев снова стер струйки пота со лба и бровей, а затем поправил зеленый пробковый шлем на голове. — Склад у Селены что надо. Одежда под любой сезон и для всех задач. А, Вить, повезло тебе с девчонкой. И красивая, и хозяйственная. Вот не пойму, как это она тебя на задание отпустила?

Чаликов стоял у дерева и улыбался:

— Веселись, командир, веселись! Нам еще километра два топать. Вижу землю.

Все еще ухмыляясь, Витька снял темные очки и стал протирать их чистым носовым платком из нагрудного кармана.

— Как — вижу землю? Так пошли быстрее! — всполошился Суворин.

— Стой, Ваня, давай уже без самодеятельности. У нас на каждого по сорок кило, экономь силы. Еще пять минут стоим, затем выдвигаемся в том же порядке: вы с шестами впереди, мы с Марисом на подстраховке.

Разочарованный Суворин скрипнул зубами, но промолчал. Через пять минут экипаж тридцатьчетверки продолжил свой изнурительный путь по заболоченной пойме. Виктор и Иван, обвязанные веревками, шли впереди и осторожно щупали длинными шестами жижу. За ними, держа в руках страховочные бухты, след в след шагали более рослые и тяжелые Марис и капитан Ковалев.

Упругая земля была долгожданной радостью. На границе болотной жижи расхаживали белые цапли, выдергивая из грязной воды пищу и глотая ее, кувыркающуюся в чужой стихии, на лету. Двухсотметровая полоса твердой почвы кончалась берегом протоки, поперек которой, немного наискосок, лежала на левом боку подводная лодка, та самая, с подбитой кормой. Хвост лодки скрывался под водой, а рубка, накренившись, возвышалась над рекой тупым обрубком. Высохшая маскировочная зелень казалась ошметками плесени, а дно субмарины было высоко занесено илом. К надводной части утопленницы неутомимое течение прибило множество коряг, веток и прочего плавучего мусора, и этот искусственный мыс уже начали обживать птицы. Противоположный берег был скрыт непонятной дымчатой стеной: там что-то вспыхивало и гасло, затем снова разгоралось и угасало опять.

— Так, на ночлег устроимся здесь. Марис, наблюдаешь за подлодкой и противоположным берегом, Виктор, за тобой болото. Ваня, ты идешь налево, я направо. Осмотримся и будем ждать. Напоминаю: купаться без жетонов запрещено, тут такие рыбки водятся, насмерть заедят. Выполняйте!

— Есть выполнять! — экипаж отозвался в один голос, как на парадном смотре. Все-таки твердая почва под ногами, и никаких змей с пиявками. Во всяком случае, пока.

Гефор проводил Каррагона в гостевую спальню на рассвете, когда фрау Болен уже забылась беспокойным старческим сном, смирившись с тем, что ничего не сумеет подслушать о седом докторе-датчанине. Ее единственным уловом во время перемены блюд была фраза, сказанная ее мальчиком: «Представить себе не могу, что он не выпускает из рук «Фауста». Если бы я сам не видел, то не поверил бы никому, даже ему самому!» Кто этот «он»? Почему бы ему и не почитать Гете? Опять глупости. Мужчины всегда обсуждают пустяки за плотно закрытыми дверями. Это понятно. Но мой мальчик умен, хорош собой, и его ждет великое будущее. Родственник Гогенцоллернов по материнской линии, блестящий офицер, лицо нации! Вальтер непременно будет кайзером или великим канцлером, не меньше. Какой странный этот датчанин. У него глаза нескольких разных людей, у этого седого доктора. То лед, то адское пламя.

Вальтер вернулся в кабинет. Его взгляд упал на стопку неразобранной почты. Дубовое инкрустированное бюро сияло чистотой, а корреспонденция дерзко нарушала порядок. Первые несколько писем были от поклонниц. Вальтер на всякий случай быстро пробежал их по диагонали и отправил в корзину. Несколько агитационных брошюр, информационные листки-сводки с фронта, между ними — плотный конверт от мюнхенского нотариуса. Из разрезанного острым ножом конверта выпал меньший, надписанный аккуратным женским почерком: «Вальтеру Краусу».

Суворину не было цены. На сырой полоске земли между болотом и речной протокой Иван умудрился найти сучья для растопки и быстро соорудил костер. Глядя в синеватые языки пламени, Ковалев слушал затихающий гам поймы. Когда черный силуэт подлодки осветила луна, Александр достал из кармана жетон и нажал кнопку: «Виктор, Марис, возвращайтесь в лагерь!» Жетон пискнул, затем пробормотал на два голоса: «Есть, товарищ капитан!» Новые жетоны позволяли разговаривать, находясь друг от друга в двух-трех километрах. Через пару минут из темноты возник Марис, а несколько мгновений спустя у костра бесшумной тенью сгустился Витька.

— Давайте к костру, ребята. Ужинаем и ложимся спать. Дежурить будем по одному, через два часа.

Ковалев отмахивался рукой от кровососов, доверительно и умоляюще гудящих на ухо, пока не вспомнил слова Уоррена на инструктаже и не проверил кнопки на жетоне. Точно, кнопки биозащиты во время разговора отключились. Александр прижал их двумя пальцами. Насекомые исчезли, будто их сдуло легким ветерком с реки.

— Не забудьте проверить кнопки, а то болотные твари не дадут спать. Слышишь, Иван?

— Так точно. — Суворин сморщился и заерзал. Инструктаж он пропустил мимо ушей, вздыхая и считая про себя тягучие секунды невыносимого бездействия. В результате половину пути через болото он страдал от москитов, слепней и всякой охочей до теплой крови живности. Несколько раз, отмахиваясь, он терял равновесие и летел вместе с шестом в вонючую жижу, пока Марис не догадался проверить его жетон. Нужные кнопки были торжественно нажаты, и вокруг Вани образовалась блаженная тишина. Насекомые зависали в метре от механика-водителя и поворачивали восвояси. Тонкие болотные змейки шарахались длинными мокрыми пунктирами, словом, все было как надо. Уют и покой! Осталась только досада на умника Линда. Мог и покороче трещать, сразу бы главные кнопки показал, и все! Да и вообще, почему бы не сделать так, чтобы они не отключались, эти кнопки? Включи намертво, да и дело с концом. Вот трактор — другое дело, передачу воткнул, педальку прижал чем-нибудь, и спи себе, пока трактор пашет по прямой. Сергунька Семенов, правда, тракторист из «Красного Луча», так и утонул по пьяни — заснул, да прямехонько в колхозный пруд упахал. Может, не зря кнопки отключаются?

Суворин тихо поворчал, негодуя на непонятное устройство простых вещей, и быстро уснул. Марис вызвался дежурить первым, но Степаныч с Витькой спать не торопились. Физическая усталость прошла сама собой, во время ужина, и теперь хотелось просто сидеть и смотреть на огонь.

— Любопытно, кого мы ждем. — Марис посмотрел на противоположный берег. Там, под невидимым куполом, изредка вспыхивали желтоватые огни, как если бы кто-то пускал осветительные ракеты под брезентовым шатром шапито, а затем свечение гасло, превращаясь в рассеянном лунном свете в чернильные лиловые контуры.

— Да. Как сказала Селена? Пришлем сильного Хранителя. Вить, вот что это значит — сильного?

— Откуда мне знать, Степаныч, я в ваших делах еще ничего не понял.

— Ну да, не понял он, — ехидно протянул Марис. — А, Александр Степанович! Он не понял!

Витька потянулся и беззлобно огрызнулся:

— Чудак ты, Марис! Это же совсем другое. Вы вот, например, драконов видели, Глион, поросенка говорящего, все такое… Я до сих пор в ваши рассказы поверить не могу.

— Наш Ваня вообще сначала делал вид, что ничего такого нет. Вроде все так и должно быть. Поначалу он нас всех подозревал — меня, Мариса, Витьку Неринга. Думал, мы разыгрываем его, как в цирке.

— А потом?

— Что — потом?

— Когда понял, как оно есть на самом деле?

— Знаешь, Витя, я до сих пор не понял, как оно есть. — Ковалев отпил из фляги. — Все проснуться хотел, когда на нас рыцари с копьями наперевес пошли. Меня тогда Иван спас. Он не задумывался. Ну, и Неринг молодец, сообразил все в момент. Да что там, я с сорок первого мечтал проснуться: вот глаза открою, рябина в окно стучит, солнце белыми полосами по половицам, осень, ветерок свежий. Воробьи под крышей верещат. Пахнет хлебом из печи и яблоками с чердака. А, Марис, у тебя бывало такое?

Марис неопределенно пожал плечами:

— Было, конечно. До сих пор так. Но это ничего не меняет.

— В каком смысле?

— Даже если во сне убьют, чего хорошего? Сначала отбиться нужно, а потом уже гадать: сон или не сон. Можно же ошибиться, Степаныч.

Ковалев помолчал, озадаченный. Луна спряталась в длинную черную тучу, и равнина совершенно исчезла из виду.

— Получается, Марис, что я идеалист, а ты реалист? Для меня важнее, что первично, а для тебя — результат?

— Выжить важнее, командир. И для вас это важнее, Александр Степаныч, иначе нас бы еще под Брянском размолотили в чугунную лепешку, помните? — Марис засмеялся. — А потом еще раз пятьсот! Или тысячу!

— Вот так, товарищ капитан! — Витька засмеялся, сверкая белыми зубами в отсветах костра. — Марис прав. А я могу добавить вот что: я с вами не виделся меньше месяца, а кажется, что уже никогда вас не догоню.

— Как школьник после ангины рассуждаешь, — засмеялся Ковалев. — Эх, в школу охота, мальцов учить. Самое мужское занятие.

Со стороны болота донесся сырой звук, похожий на плеск. Танкисты замерли. Это было чмоканье ног, поочередно вырывающихся из трясины. Оно повторялось все отчетливее, и скоро стало ясно, что со стороны болота приближается гость.

Ковалев подал знак, и Марис откатился влево от костра, а Витя прыгнул направо.

Всплески смолкли совсем рядом, сменившись тяжелым притопыванием и журчанием — с пришельца стекали струи воды.

«Очень много воды», — подумал Ковалев. Он вспомнил, как быки переходили мелкий брод возле станицы. Было очень похоже, но гость был один.

— Ви, — произнесла тьма утробным басом, поперхнулась и закашлялась. Так мог бы кашлять паровой молот. Ковалев прижал к земле мгновенно проснувшегося Суворина и шепнул ему на ухо, чтобы тот молчал.

— Мошкара так и лезет в горло! — продолжил бас, отдышавшись. — Вот же крылатые, места им мало. Тьфу, тьфу, кровопийцы-самоубийцы! О чем это я? Ах, да! Видимо, я на месте. Эй, кто здесь? Выходите. Ковалев, Эмсис, Чаликов, Суворин!

Ковалев поднялся во весь рост. Иван остался лежать, изумленный незатейливой громоподобностью ночного гостя.

— Ничего себе, прямо скульптурная композиция! — хохотнул бас. — Могучий Геракл и поверженный Антей. А где остальные богатыри? Полагаю, обходят с флангов? Превосходная тактика, клянусь Дарием и его конницей!

Луна выкатилась из-за облака, внезапно высветив громадного слона на фоне унылого ночного болота. Слон, отдуваясь, сделал еще несколько шагов к костру и остановился, покачивая головой.

— Ну, что замерли, давайте, подходите, будем знакомиться. Я — Хасан, Хранитель. Меня прислал сюда Великий Линдворн, исполняя волю несравненной госпожи Принципал, владычицы пяти мирозданий по пяти миров в каждом.

Длинный хобот смешными и неуклюжими движениями похлопал подошедших Мариса и Виктора по плечам и груди, затем настала очередь Ковалева и Суворина.

— Рад встрече с вами, воины. — Хасан щурился на тускнеющие угли. — Сегодня нам предстоит трудная работа. Потребуется много сил. Вздремнем до рассвета. Ложитесь спать, сон у меня чуткий. На этой стороне реки людей точно нет, а зверей можно не опасаться, хм… Я же Хранитель, и они это понимают. Вот насекомым, тем не объяснить ничего… Только муравьи и пчелы понимают порядок. Остальные — просто глупые жужжалки… Кха! Тьфу!

Прокашлявшись, слон сразу уснул, едва заметно покачиваясь на ногах — для устойчивости.

Погонщик был глуп, как и полагалось погонщику. Глуп и упрям. Особенно раздражали круглые глазные щитки, которые глупый погонщик упорно вешал на боевую сбрую Хасана. Хорошо, что погонщик был труслив, как обезьяна. Он и был похож на обезьяну, этот Селим. Такой же маленький, сутулый и противный. Во время боя он обыкновенно обхватывал голову худенькими ручонками и пронзительно визжал, ничего не видя и не слыша вокруг. Болтаясь на дне корзины погонщика, обезумевший Селим уже не мешал Хасану, и боевой слон сдвигал хоботом щитки и осматривался.

Вот и на этот раз все повторялось. Едва завидев недвижный лес пик, возвышавшийся над греческими фалангами, Селим перестал колоть крючковатой палкой чувствительные уши Хасана и начал терять сознание от необоримого страха. В плетеной башне на спине, выше корзины Селима, сидели лучники, но им не было дела ни до погонщика, ни до того, куда идет слон. Их задачей было поражать острыми стрелами неприятеля, попавшего в зону обстрела, а все остальное их не касалось. Оперение стрел у всех лучников было разным. После боя количество убитых одинаковыми стрелами давало хозяину стрел право на пропорциональную долю добычи. Пять из двух сотен, шестьдесят из ста тысяч… Несколько разных стрел в одном вражеском трупе означало фактический ноль для каждого лучника, и выражение «добавлю тебе стрел» означало наивысшую форму ненависти из всех возможных…

Греки выстроились не так, как обычно, — их строй был одинаково прочен и на флангах, и в центре.

Теперь они начнут осыпать слонов огненными стрелами, как будто слоны боятся огня больше, чем люди. Смешные! Кожа слона не поддается даже удару меча, так что ей эти смешные горящие свечи! Хасан протрубил атаку: «Все за мной!» Слоны забыли о погонщиках и сплотились в клин. Оборона греков была пробита, и фаланга потеряла свой смысл. Единые и монолитные с фронта, греки ничего не могли противопоставить боковому удару. Лучники в плетеных башнях знали свою работу. Всадники в богатых доспехах и шлемах с причудливыми перьями падали замертво от свистящих персидских стрел, а их кони храпели и в ужасе поворачивали вспять. Греки, замыкавшие пеший строй с тыла, надеялись, что до них дело не дойдет. Они не были готовы к противостоянию, а всего лишь поддавливали своими телами обреченных бойцов первых линий, потому и удлиненные железные бивни персидских слонов, и стрелы лучников были для них громом среди ясного неба…

Хасан не помнил, как вышел из боя. Просто он вдруг почувствовал, что на его загривке и спине не осталось никого живого. Спина и шея стали горячими от крови, льющейся из корзины и стрелковой башни, и слон утратил интерес к происходящему. Ему, Хасану, эта битва была ни к чему, как и десятки других сражений на его памяти. Он побрел в сторону реки, потому что очень хотелось пить. Когда его догнал чужой человек на белом жеребце, Хасан не испытал ни страха, ни удивления. Мужчина спрыгнул на землю, встал перед слоном и вдруг ласково позвал по-персидски:

— Фил, фил!

Он вытащил из сумы вкусную лепешку и протянул слону, ласково приговаривая что-то по-гречески.

Хасан чуть не заплакал. Он с детства не слышал ничего похожего. Добрый слон очень устал от военной злобы и ругани, ему надоело топтать и крушить врагов. Хасану хотелось покоя. Он позволил говорливому греку сбросить с себя броню, корзину и плетеную башню с трупами, обмыть свое разгоряченное тело в голубоватой мелкой речке и увести подальше от запаха крови, истошных воплей, ржания и железного лязга. Когда звон битвы затих за пологими холмами, Хасан погрузился в приятную дрему. Равномерная ходьба по равнине убаюкивала. Боевой слон царя Дария шел в давно забытую мирную жизнь. Ему предстояло выучить греческие слова и таскать огромную телегу с мраморными глыбами для человека по имени Полифеб. Хасан мог часами смотреть, как упрямые руки мастера высвобождают из кусков камня людей, спрятанных туда неведомой силой. Освобожденные люди оставались неподвижными, но очень красивыми, похожими на других, живых, которых Полифеб ставил перед собой и разглядывал все время, пока длилось таинство.

Хасан много думал. Он понял, что Полифеб не догадывается освободить бывшим узникам глыб ноги, и потому они продолжают хранить безжизненную неподвижность. Однажды слон не выдержал, подошел к очередной скульптуре, обвил хоботом ее ногу, прилипшую к каменной основе, и с силой потянул. Раздался хруст, и красивая человеческая фигурка без ступни повисла в воздухе, оставаясь холодной и бездыханной. Девушка, на которую часами смотрел мастер, решила, что слон проделает то же и с нею, и с громким визгом бросилась бежать, не надевая одежды. Полифеб долго смеялся, утирая слезы, а потом серьезно посмотрел на Хасана:

— Впервые вижу такого разборчивого и утонченного слона! Мне тоже были не по душе пропорции ее тела, ты прав. Но больше так не делай, хорошо? Статуя сгодилась бы кому-нибудь менее искушенному, чем мы с тобой. Пойдем-ка, выберем белоснежную глыбу паросского мрамора, чистую, как горный снег. Оракул вчера шепнул мне, что сама Селена готова мне позировать для изваяния в собственном храме! Богиня слишком занята, поэтому нам с тобой придется сделать все сперва в гипсе, причем очень-очень быстро, представляешь, мудрый Хасан?

Оракул велел установить в храме Селены три зеркала из полированной бронзы и ждать. Хасан принес неподъемные зеркала в храм, а Полифеб тщательно сориентировал их по звездам. Богиня явилась Полифебу в безлунную тихую ночь. Она была в плаще с застежкой на левом плече, а на лбу ее красовался обруч с круглым камнем. Полифеб учтиво приветствовал ослепительную красавицу, но она прервала его торжественную речь и сказала, чтобы он приступал. Все было готово заранее — гипс, приборы рисования и измерения, плошки с бездымным маслом и бронзовыми отражателями. Мастер спросил богиню, в каком одеянии ей будет угодно предстать в мраморе, а она вместо ответа нажала застежку на плече, и плащ упал к ее ногам. Никогда еще ни Хасан, ни сам великий Полифеб не созерцали столь совершенного тела. Скульптор вышел, наконец, из оцепенения, и начал поспешно делать наброски и лепить, лепить, лепить. Богиня терпеливо позировала, расспрашивая Полифеба о его жизни, об искусстве, о людях и местных нравах. Когда она заметила Хасана, серой горой возвышавшегося в темноте за жертвенником, то велела и ему приблизиться.

— Ах, какой красивый слон! Ты, верно, многое повидал, Хасан? Откуда ты пришел, малыш?

Полифеб нисколько не удивился тому, что богиня заговорила со слоном — ведь он сам частенько разговаривал с Хасаном. Гораздо удивительнее было то, что Хасан стал подробно отвечать госпоже, а Полифеб понял все от первою до последнего слова, хотя богиня общалась со слоном по-персидски. В храме стало жарко — ночи в августе не приносят прохлады, а десятки светильников перегревали неподвижный воздух, превращая святилище Мены в термы. Полифебу очень хотелось снять хитон, но он не смел этого сделать, боясь оскорбить божественное величие: детородный орган мастера возбудился до предела и оставался в этом состоянии с того самого мгновения, когда Селена обнажила свои восхитительные…

— Все, хватит! — Витька в ярости вскочил на ноги. — Эта слоновья болтовня переходит все границы!

Хасан вздрогнул и проснулся. На глазах исчезали последние бледные звезды, над речной поймой вовсю цвел оранжевый рассвет, а птичий гам заполнил все пространство между небом и землей.

— Что? Что случилось? — в недоумении пробормотал Хасан, переводя взгляд с рассерженного Витьки на остальных танкистов, продолжавших сидеть рядком, поджав ноги по-турецки.

— А ты в курсе, уважаемый и мудрый Хранитель, что разговариваешь во сне? За тобой если записывать, то «Тысяча и одна ночь» померкнет, почтенный Хасан! — с легкой завистью сказал Александр Степанович Ковалев. — Витя, хватит дуться. Ну, красивая у тебя Селенка, видная, так что теперь, на слонов бросаться? Давайте к делу. Если уж поспать не удалось, то хоть позавтракаем. Я правильно рассуждаю, Хранитель Хасан?

Шеф, известный своей способностью моментально ухватывать суть проблемы и делать гениальные обобщения, был на высоте. Слушая доклад Вальтера о кругах флажков на картах, он сиял, перебирая листки аналитической справки.

— Кольца Крауса — Неринга, вот как мы назовем это открытие! Вы только подумайте, сколько активных зон мы открыли, научившись всего-навсего слушать и слышать! — Карл Штайер сдвинул штору, закрывавшую большую карту мира. — До сих пор мы с уверенностью могли назвать пять, ну, шесть!

Указка шефа «Аненэрбе» стремительно очеркнула хорошо известные присутствующим точки, задержавшись на устье Амазонки немного дольше.

— По старым зонам совпадение с вашей теорией — сто процентов из ста возможных. Теперь перед нами универсальный ключ к поиску новых возможностей. Я бы предложил, дружище Вальтер, провести качественный анализ слухов. Убежден, что однотипные стратегически важные переходы должны иметь легенды с похожим сюжетом. На худой конец, какие-то одинаковые детали. Какие-то ключевые события, слова, персонажи, что-то в этом роде. Осмелюсь предположить, что в этих легендах есть что-то связанное с внезапными исчезновениями героев и возвращениями из сказочных земель. Примерно так, старина. Передай эту мысль своему начальнику, вместе с наилучшими отзывами о работе его подразделения. Кстати, как он?

Вильгельм Мозер, добродушно улыбавшийся в одном из трех кресел вокруг круглого столика, едва заметно напрягся. Стекла его круглых очков сверкнули и тотчас погасли.

— Полковник Неринг?

— Нет-нет, как поживает дружище Виктор? Чем делится с другом Вальтером? Есть какие-нибудь успехи? — Карл Штайер вернулся к низенькому столику и нажал кнопку. Дверь распахнулась, и официант бесшумно заменил кофейные приборы и остывший никелированный кофейник.

— Вильгельм, что у нас по линии наружного наблюдения? — Штайер продолжал рассыпать вопросы как зерна — клюйте на выбор. Вальтер переглянулся с Мозером и дружелюбно качнул головой, уступая очередь.

— Наружное наблюдение не дало ничего. Ноль. Никаких зацепок, ни-ка-ких. Семья и служба. Единственный друг семьи — господин Краус. Случайная встреча с сослуживцем-однополчанином, устроили вечеринку за удачу на фронте. Контакты отца, матери и жены — без изменений. Такое ощущение, что он либо действительно ни при чем, а просто был в плену у русских, либо он тщательно законспирирован и ждет какого-то знака.

— Штандартенфюрер Краус, дружище, что дало твое сближение с Нерингом?

Вальтер сцепил руки на колене и начал говорить, спокойно глядя перед собой:

— Неринг — отличный офицер и самоотверженный солдат рейха. Прям, честен. Кроме семьи и службы интересов нет. Широко эрудирован, общителен. Прекрасный руководитель. Надежный товарищ. Я убежден, что он знает больше, чем хочет показать. Многие вещи, которые привели бы танкиста в совершенное изумление и восторг, он воспринимает бесстрастно, как должное.

— Вальтер, первый раз с нашей чертовщиной танкист столкнулся в том самом раскопе под Майнцем. Охраняя карьер, он видел очень многое, вплоть до рвущегося из карьера дракона. Добавьте к этому его дружеские контакты с доктором Эриком Гриммом, старинным приятелем отца, и полученные от доктора сведения. Думаю, Неринг достаточно осведомлен, чтобы вести себя спокойно и ничему особо не удивляться.

Вальтер шутливо покачал головой и развел руками, отдавая должное логике «ласкового Вилли», но одновременно демонстрируя, что остается при своем мнении.

Мозер повернул голову и одобрительно произнес, глядя Штайеру в глаза:

— Вальтер абсолютно прав. Он прав, и у меня иногда такое ощущение, что у него не одна интуиция, а сразу две!

— Причем обе незаурядные! — с удовольствием заметил шеф «Аненэрбе». Карл Штайер любил окружать себя только выдающимися людьми, достойными восхищения и подражания. — Ну, какие у тебя тузы в рукаве, Вилли?

Мозер сдержанно улыбнулся и вытащил из папки плотный конверт. На полированный стол легли большие фотографии.

— Несколько месяцев сотрудники заглядывали во все потенциальные тайники, при каждом удобном случае проникали в дом полковника Неринга и все служебные помещения. Вот этот предмет снят в нескольких проекциях с трехкратным увеличением. Как видите, это что-то вроде амулета — твердый белый прямоугольный брусок с рельефными выпуклыми деталями и нанесенными на них значками. Шнурок говорит о том, что предмет предназначен для ношения на шее. Неринг носит его в кармане брюк. При возвращении из-за линии фронта его при нем не было. Где Неринг прятал амулет — никто не знает, но это вопрос теоретический, по части криминальной полиции. Самое любопытное — значки. Мы разослали снимки ведущим ифровальщикам и лингвистам. Вальтер, можешь редположить, что нам ответили?

— Никто ничего не знает?

— Совершенно верно, совершенно верно! Угадал! Есть предположения, что этот амулет несет в себе какой-то сложный пароль, какой-то шифр, но ничего похожего ни в одной известной знаковой системе нет.

— Остается один выход — показать фотографии Нерингу, может быть, он прояснит ситуацию? — Вальтер ждал поощрительного смеха, но коллеги остались серьезны.

— Ты снова угадал, дружище. — Мозер снял очки и принялся их протирать кусочком бархата. Без очков его серые глаза казались непривычно большими, а лицо — беспомощным и растерянным. «Ласковый Вилли» был теплым и беззащитным, как пушистый птенец филина, разбуженный среди ясного дня. Когда круглые стеклышки в простой оправе заняли свое место на носу старины Вильгельма, перед товарищами по партии снова сидел умный, проницательный и беспощадный к врагу соратник.

Вальтер протянул руку и взял один из снимков в руки. Гефор сразу заметил знак «вперед!», едва фотографии легли на стол. «Вперед!» — коготь дракона, точнее, след когтя, оставляемый на песке времени. По древней легенде, драконы были когда-то единым племенем, и несколько знаков, включая и этот, понятны каждому дракону, будь то гарх или амфиптер…

— Все сделали, все смогли, молодцы! — Уоррен улыбался, и его тонкое лицо светилось неподдельной радостью.

Танкисты переглядывались, недоумевая. Только что они сидели на огромной спине Хасана, стоявшего по колени в теплой воде, а в зеленоватой прибрежной мути ровным полукругом толпились хищные рыбки, упираясь в невидимую, но прекрасно ощущаемую ими границу.

Все началось с того, что Суворин случайно выключил защиту на своем жетоне. За подводной лодкой нанесло целую песчаную косу, но в самом начале брода, у берега, Хасан провалился в глубокую яму, и вода покрыла его почти всего, а одна злобная пиранья выскочила из воды и на лету отхватила Суворину кусочек мяса от ребра ладони. Дыра образовалась размером с копейку, круглая, с ровными краями, а крови из нее текло изрядно. Суворин, громко поминая всю родословную рыбки по материнской линии, включил защиту как раз вовремя — десяток мелких хищников, почуяв в воде упавшие брызги крови, уже летели по воздуху, стремясь повторить удачу заводилы. Хасан рывком выскочил из ямы и побрел вдоль подлодки, отшвыривая хоботом плавучие завалы, а Марис вытащил из вещмешка бинт и начал стягивать повязкой руку друга.

— Почтенный Хасан, а что же ты не заговорил рыб? Они же не насекомые, а ты — Хранитель, — поинтересовался Александр.

— Задумался, — ответил Хасан, обвивая хоботом длинный стебель водяной лилии. Стебель подался, выскочил из глубины, и слон смачно зачавкал деликатесом.

— Да. Два мыслителя в одном экипаже — это уже перебор. А, Виктор Алексеевич? — Ковалев обернулся и взглянул на стрелка-радиста. Тот только махнул рукой, продолжая сотрясаться от беззвучного смеха: и слон, и Суворин были весьма обидчивы…

Берег был словно накрыт полупрозрачным колпаком. Сквозь него можно было смутно видеть контуры деревьев, очертания плато. Еще было понятно, что там что-то происходит, а что именно — неизвестно.

— Как нам туда войти, Хасан? — Ковалев с сомнением глядел на стену гигантского радужного пузыря, накрывшего Палец Дракона.

— Александр, тебе и твоим спутникам следует в одно время нажать на жетонах кнопку «вперед». Господин Уоррен сказал, что вы знаете, о какой кнопке идет речь. Совместных усилий хватит, чтобы войти. Главное, чтобы в одно время.

— Я понял тебя, Хранитель… Экипаж, готовность на счет три. Хасан, тебя тоже касается! Иван, на счет три — кнопка «вперед». Да, вот эта, с когтем дракона. Внимание! Начинаю считать. Один. Два. Три…

И вот на счет «три» они очутились здесь, в Китеже, возле своего доброго танка. Суворин вывернул ладонь и разглядывал розовое пятнышко новой кожи на месте укуса злобной рыбки.

— Я сейчас вам все объясню. Все, что сам понимаю. — Уоррен взял в руки прямоугольный жетон и вставил в углубление каменного столика. — Вы и Хасан попали в петлю времени. Это значит, что для всех, кто внутри, время циклически возвращается к некой исходной точке. Когда вы вошли в петлю, вы стали частью ее системы, но не всецело: на момент ее создания вас там не существовало. Ваши передвижения и взаимодействия с объектами внутри напоминали движения странного танца. Вы, предположим, делали три шага вперед, а затем вас отбрасывало на два назад, и ваш фактический результат был равен одному шагу на три сделанных. Для исконных, если так можно выразиться, обитателей петли, результат равен нулю. Это так, для сравнения… Мы вырезали из информации, записанной вашими жетонами, те минус два шага, оставляя один. Вот что получилось, смотрите, — с этими словами Уоррен нажал на жетон, утопленный в щель столешницы. В стене открылся экран.

Хасан бежал к дракону Ска, замершему в странной неподвижности у опушки Святой рощи. Ковалев подумал, что страшнее бегущего слона может быть только «Фердинанд», внезапно вышедший на линию прицельного огня. Хасан с разбегу ударился могучим телом в дракона. Тот покачнулся и упал на бок, причем так нелепо, что казалось, будто Ска сделан из цельной каменной глыбы. Хасан наступил коленями на бок ледяного дракона и нажал всем своим весом, прижимая хоботом шею поверженного Хранителя. Танкисты стояли, наблюдая за происходящим с приличного расстояния — почти от берега, где их оставил Хасан.

Дракон вдруг кашлянул и испустил такой заряд ледяного дыхания, что слон отпрянул на мгновение, а затем опять принялся давить на бок Ска своими коленями. Раз за разом Ска выплевывал огромные конусы холода, а Хасан придерживал хоботом его шею, не позволяя амфиптеру случайно обдать себя смертоносным выдохом. Трава покрылась инеем и засверкала алмазами, а через несколько минут от промерзшей земли повалил густой пар. Когда процедура подошла к концу, слон попытался поднять дракона, но тот был слишком слаб, и от этой затеи пришлось отказаться. Судя по всему, дракон что-то рассказывал Хасану. Слон медленно кивал головой, переспрашивал, а затем резко повернулся и пошел к экипажу, тряся головой в такт ходьбе.

— Я снял Ска с камня времени. Он навалился на него всем телом, чтобы закрыть свой перекресток, и впал в оцепенение. Ска нельзя долго находиться в этом состоянии, он все равно продолжает вырабатывать холод и может погибнуть, если вовремя не выбросит все свои запасы ледяного дыхания.

— Хасан, Ска пришел в себя? Что он говорит?

— Забирайтесь на меня, объясню по дороге. Все равно вам к нему нельзя, он своему дыханию пока не хозяин. Даже мне хобот слегка приморозил, — с этими словами Хасан озабоченно посопел, прислушиваясь, покачал головой и снова посопел. — Ну что, устроились? Тогда вперед. Там, за болотами, лежит второй камень времени. Когда кто-то нажимает первый камень, второй камень смещается со своего места. Чтобы все вернуть, нужно сначала освободить первый камень, а затем вернуть на место второй.

— Это вроде предохранителя получается, да? — Витька вмешался как раз вовремя, потому что Ковалев начал терять терпение. Слон говорил медленно. Гораздо быстрее он перебирал ногами, и Ковалев видел, что Хасан спешит.

— Я не очень знаю, как выглядит предохранитель, но по смыслу слова это именно так, — ответствовал слон. — Если кто-то победит Хранителя и освободит камень времени, то ничего не произойдет.

— Почтенный Хасан, Ска сказал тебе, зачем он все это устроил? — спросил Александр.

— Да, сказал.

Хасан невозмутимо огибал Палец Дракона, в обширном гроте которого находился перекресток.

— Оттуда, — Хасан мотнул хоботом в сторону грота, — появились скуталы. Сначала две группы людей ушли на север, в сторону горного ручья. Два раза по три человека. Откуда они взялись, дракон не знает. Одна группа напала на Ска, и одним из нападающих был гарх в человеческом теле. Когда люди ушли, из грота выскочили скуталы, много скуталов. Они отправились по следам людей. Хранитель Ска понял, что миру придет конец — скуталы убьют людей и вернутся убить его. С теми, кто пришел, Хранитель справился бы легко, но где два десятка скуталов, там и тысяча. Ска нажал камень времени и закрыл перекресток. Теперь петлю времени могут разорвать только те, кто вошел в нее снаружи. Для тех, кто внутри, события будут повторяться по кругу, как солнце и звезды. Пока не вмешаемся мы.

— Постойте! Так вот что это было! — закричал Марис. Слон понял буквально и замер, как вкопанный. Седоки сильно пошатнулись вперед, а впередсмотрящий Ковалев довольно невежливо схватил Хасана за уши. — Эти вспышки, что мы видели ночью с другого берега! Это было солнце!

— Эту мысль стоит обдумать, — молвил Хасан, меланхолически срывая молодой побег какого-то болотного растения.

Александр свирепо глянул на Мариса через плечо. Марис, однако, сидел с абсолютно безучастным лицом. Пожалуй, он даже не заметил внезапной остановки, как не сознавал, что произнес вслух какие-то слова.

— Привал! — скомандовал Ковалев.

Хасан спелся с Марисом сразу и бесповоротно. Ковалев накрыл лицо пробковым шлемом и слушал, как они тараторили, перебивая друг друга и поддакивая. Помилуй боже, боевой слон в отставке, тараторящий с балтийским парнем!

Рядом послышались звучные шлепки. Ваня опять забыл про кнопки, а проснуться лень. В такую жару незачем просыпаться. Даже есть не надо. Глоток воды — и снова спать.

Ковалев сел, затем рывком поднялся на ноги. Перед глазами поплыли зеленые и розовые пятна.

— Что, гвардия? До чего договорились?

Капитан толкнул Суворина, и тот вскинулся курносым разоспавшимся лицом. На розовой щеке отпечатался причудливый рисунок густой травы. Сколько всего прошел, а пацан пацаном…

Марис вопросительно посмотрел на слона, тот кивнул и мотнул хоботом.

— Мы тут обсудили кое-что, товарищ капитан… Дело вот в чем. Вчерашние вспышки солнца, ну, те, как осветительные ракеты, говорят о том, что здесь время идет быстрее, чем снаружи. Получается, что петля времени имеет длину не меньше суток. Темнота и свет чередовались регулярно, вот мы и предполагаем, что это так.

— Так, так, дальше?

— Дальше вот что: сейчас примерно полдень. Значит, у нас около трех часов форы. Через три часа те группы людей, о которых говорил Ска, а за ними и скуталы, должны пробежать мимо нас. Мы должны понять, где они окажутся, когда мы поставим на место второй камень времени. Скуталы — враги, и это бесспорно. Кто такие люди? Это нужно выяснить. Дело в том, что как только мы уберем петлю времени, и люди, и скуталы в тот же миг окажутся для нас реальной угрозой. Для нас, Ска и перекрестка.

Витька сдвинул пробковый шлем на затылок, выдернул травинку и закусил ее крепкими зубами. «Совсем как Неринг», — подумал Суворин.

— Командир, разрешите задать вопрос?

— Да, Витя, говори.

— Скуталы — это кто? Звери, люди?

— Скуталы? Помнишь, мы рассказывали тебе об эсэсовцах у подножия храма в горе? Так вот, на них напали именно скуталы. Высоченные такие, похожи на людей, покрыты чешуей болотного цвета. Эсэсовцы ничего не могли с ними поделать — пули не берут, а в рукопашной схватке тварей не одолеть. Когти и клыки скуталов — что твой кинжал, а в локтях еще спрятаны костяные пластины, вроде сабель. Сгибают локоть — пластина выскакивает наружу.

— И как же вы с ними справились? — изумился Чаликов.

— Ну, с ними справились фрицы, честно говоря, без нас обошлось. Огнеметами сожгли к чертям. А нам что, мы тогда при танке были. Руби, кусай, стреляй сколько влезет. Это сейчас мы — тяжелая кавалерия. — Александр искоса взглянул на скакуна Хасана. — Все-таки до танка ему далеко..

— Задача, однако… — Витька вдруг напрягся. — Ложись!

Из-за небольшого холма показались бегущие люди. Трое.

Хасан с хрустом сорвал пучок длинных сочных листьев и меланхолически заметил:

— Падать совсем не обязательно. Они все равно нас не видят — нас не было здесь, когда они попали в петлю времени.

Ковалев, Суворин и Чаликов приподнялись на локтях, затем медленно встали, стряхивая с одежды приставший травяной мусор. Марис и не думал прятаться. Он удобно сидел на широком загривке Хасана, глядя из-под руки на приближающихся диверсантов. «Булавы только не хватает, а так — вылитый Илья Муромец. Марис Муромец — чем плохо? Только молод слишком. И шлем не такой, — веселился про себя Витька Чаликов, вспоминая любимую с детства картину из Третьяковки. — Бороды нет. А конь совсем не похож»…

— Точно враги. Как-то не так бегут, — заявил Суворин.

У одного из бегущих были забинтованы руки, он был могуч телом и полураздет. Остальные выглядели немного лучше, но было видно, что и им тоже изрядно досталось. Ремни, крепящие оружие и снаряжение, были так плотно подогнаны, что был слышен только мягкий топот трех пар быстрых ног и правильное ритмичное дыхание.

— Ну как это они нас не видят? Как не слышат? — недоумевал Суворин. Друзья молчали.

— Не знаю, — задумчиво ответил Хасан. — Они не только нас не видят, но и могут пройти насквозь, не ощущая сопротивления. Или мы через них. Когда мы вернем на место второй камень, все будет по-другому.

— Странно. Я ошибся на пару часов, и это значит, что скуталы скоро будут здесь, — сказал Марис. — предлагаю отправиться за этими… Так или иначе, они встретятся, и мы поймем, когда лучше разорвать петлю.

Ковалев снял с руки часы и отдал Марису:

— Держи. Отмечай время. Ну что, мудрый Хасан, идем за ними?

Наконечник с удовольствием получил еще одну инъекцию. Рубин отказался. Наставник посмотрел на рассеченный белыми дугами черный циферблат, затем на небо.

— Очень странно, — Наставник приложил часы к уху, — судя по солнцу, мои часы отстают на полтора или два часа.

— У меня вообще такое ощущение, будто все это я видел много раз, — согласно кивнул Наконечник. — И про часы слышал.

— Это у тебя от обезболивающего, — улыбнулся было Рубин, но зашипел и схватился за губу. Подсохшая корка на обожженном лице треснула, и Рубину мгновенно стало не до смеха.

— Наставник, сделайте ему укол. Пусть хоть посмеется, не держась за физиономию грязными руками.

— Не смеши меня, зараза. — Рубин охнул и прижал губу кулаком, квакая от сдерживаемого смеха. — Не надо, командир. Когда я не чувствую боли, то тупею. Вот как этот герой.

Наконечник засмеялся в ответ. Шутливые перебранки с Рубином бодрили их обоих, это было замечено давно. Все в отряде знали об этом, и в самые тяжелые минуты перед решающей атакой старались быть поближе к развеселым ветеранам.

Наставник смотрел на своих людей с уважением и признательностью.

— Все-таки придется получить инъекцию, дружище Рубин. Спуск с плато будет тяжелым, а нам еще нужно перейти ручей и добраться до места высадки. Там матросы припрятали второй штормбот и провиант. Внутри чехла — карта. Вниз по течению есть крутой поворот направо, там в двух километрах — поселок миссионеров. Там ждут наши. Это я так, на всякий случай. Думаю, выберемся все. Во всяком случае, таков мой приказ, бранденбуржцы!

В высокой траве зашуршало. Наконечник вскочил и короткой автоматной очередью ударил в высокое зеленоватое тело, покрытое чешуей. Тело дернулось, как будто его несколько раз толкнули в плечо, грудь и другое плечо, и продолжило идти вперед. За ним из травы безмолвно поднялись еще два десятка таких же.

Гхорн узнал скуталов сразу. В таком количестве без огнемета они непобедимы, а огнемета нет, спасибо вражескому снайперу… Год назад Гхорн учуял бы этих тварей за десять километров. Гарх чуть не застонал, представив себя в былом могуществе брони, клыков и несокрушимых мышц. Несмотря на отчаянную злобность, скуталы были отнюдь не глупыми, и ни за что не рискнули бы вот так окружить дракона.

— Стрелять бессмысленно, — твердо произнес Наставник. — Пуль они не боятся. Их можно только сжечь или изрубить на куски.

Наставник посмотрел вниз. Падение с пятидесятиметровой высоты на камни ничем не грозило Гхорну. Раздробленный позвоночник и разбитый череп придут в норму очень быстро. Стоя у края, он видел внизу заросшую зеленью площадку, ту, которая была местом привала при подъеме. Еще ниже, на дне каменистой долины пенился ручей, разгонявшийся перед порогами до умопомрачительной скорости.

— А еще их можно сбросить вниз, — процедил сквозь зубы Эрик Гримм. — Расколются, как пустые орехи.

Доктор уклонился от удара чешуйчатой когтистой руки, и рывком бросил скутала через бедро. Скутал взвыл, улетая вниз с крутого обрыва. Наставник начал маневрировать, вооружившись длинным ножом. Первая победа не радовала опытного бойца. Нападающие мгновенно остыли и стали расчетливее.

Наконечник был уже основательно изрезан и потерял много крови. Он с трудом отбивался от нескольких чешуйчатых, в то время как Рубин еще бодро перемещался, отбивая атаки тесаком.

— Ко мне! Гранаты к бою! — Эрик Гримм пробежал между врагами сложным быстрым зигзагом, и чешуйчатые оказались между ним и обрывом. Наконечник и Рубин тоже исхитрились обойти осторожничающих зеленых и присоединились к командиру. Слишком близко, но делать было нечего. Взрыв шести гранат действительно сбросил пятерых скуталов вниз, но остальных упругая волна швырнула на десантников. Все кончилось в одну минуту. Мелькнула острая локтевая пластина, и голова Рубина покатилась неровным мячиком, подпрыгнула и упала в пропасть.

— Внизу, на скальной площадке, уже есть один арийский череп, — угрюмо констатировал Гхорн, яростно парируя выпады скуталов. — Прямо музей антропологии.

Вторым упал Наконечник. Бритвенные когти распороли его спину и грудь, и он умер, не издав ни звука.

Наставник остался один. Гхорн, возможно, смог бы выжить, бросившись вниз, но Эрик Гримм жить больше не хотел. В его голове вертелись строчки из книги с золотым обрезом, их он знал с детства, и с ними хотел закончить свой земной путь. Гхорн не возражал. Достойная смерть ценилась мужественными воинами — людьми ли, драконами ли… Наставник подорвал оставшиеся у него гранаты. Сердце дракона в человеческом теле было разорвано на мелкие части, и Наставника не стало.

— Ковалев, двигай камень на место, — прожужжал жетон голосом Хасана.

Александр, наблюдавший за ходом событий от каменной россыпи у ручья, легко нажал плечом, и черный трехпудовый камень аккуратно сел в сырое углубление, из которого его незадолго до этих событий вывернула неведомая сила. Небо полыхнуло, и что-то вокруг изменилось, как будто стало на два-три часа позднее. Сверху послышались крики, выстрелы, а затем вниз посыпались чешуйчатые тела. Они шлепались на камни с противным хрустом, оставаясь неподвижно лежать в предзакатных лучах. После недолгой тишины пискнул жетон.

— Все, товарищ капитан, можно подниматься.

— Хорошо, ждите.

Марис и Суворин подхватили Ковалева и вытащили на ровную землю.

— Товарищ капитан, мы там, подальше, вырыли могилу, чтобы похоронить немцев. Этого, без головы, того, с забинтованными руками, ну и то, что осталось от старшего. Он подорвал себя, когда остался один, — доложил Суворин, приложив ладонь к пробковому, в камуфляжной раскраске, шлему.

— Понятно, Ваня. Вольно. А кто стрелял? Ну, в конце?

— Так это… Мы все стреляли, товарищ капитан! Больно страшны эти твари! Глаз не видать, рты на полголовы, сплошь клыки… Ты бы тоже стал стрелять, Степаныч, когда бы эти крокодилы на тебя пошли, даром что их пули не берут.

— Стрелки! Могли же в Хасана попасть!

— Да он бы отбил и пули, командир! Хасан этим деревом размахивал так, что в него бы и дождинка в ливень не попала! — Марис, улыбаясь, поставил ногу на огромное, наспех отесанное бревно. — Он этих голубчиков просто подмел, как веником, — они и пикнуть не успели.

— Ну что, до темноты мы до перекрестка не доберемся. Будем ночевать здесь. — Ковалев озадаченно ощупывал себя и оглядывался.

— Ты что, Степаныч? — спросил Чаликов. — Потерял что?

— Представляешь, уже когда на самый верх забрался, слышу — что-то вниз упало. Думал, камень из-под ноги, а это мой «ТТ». Наверное, ремнем зацепился за выступ, дернулся, вот он и лопнул. Тьфу, черт! Не спускаться же обратно — где его найдешь в таких зарослях да между камней?

— Это точно, — Витька подошел к обрыву и посмотрел вниз. — Жаль, конечно, «ТТ» — знатный пистолет. И бьет отлично, и красивый. Хотя… Лично я предпочитаю «вальтер». С ним в разведке — милое дело. Там все равно стрелять нельзя, только в крайнем случае, так он хоть не торчит и не цепляется за что попало.

— Точно! Мы тебе «вальтер» добудем, Степаныч! А «ТТ» твой уже никто не найдет. Лес да камни не хуже болота, — встрял в разговор Суворин. — Разрешите заняться костром и ужином, товарищ капитан? Марис, здесь недалеко родник. Пойдем, наберем воды! Хасан, хочешь пить?

* * *

— Мы свернули к тому месту, которое я наметил с авиетки. Сначала я туда сбросил десантный мешок с надувными шинами, тросами, креплениями и разборной бамбуковой решеткой, а потом прыгнул туда, куда было нужно мне. Запомнил время и положение тени скалы — вот и все, азимут готов. Спуск к воде там пологий, сухой песочек. Плот устроили в виде палатки, чтобы рыбки добродушные не бросались из воды. Там пираньи такие — палец в рот не клади. Мы отплыли уже километров на пять, когда вдруг небо над скалой будто выгнулось чашей, куполом таким сферическим. Там, под куполом, вспыхивали огни, с востока на запад. Так горели бы осветительные ракеты, если их пускать в цирке вдоль шатра. Что-то произошло вокруг скалы. Думаю, наша группа ушла оттуда вовремя.

Шалдаева сидела в глубоком кресле и слушала, боясь проронить слово. Она всегда подозревала, что где-то за горизонтом общепринятых истин прячутся чудеса, в которые нельзя поверить, но чтобы об этих чудесах вещал в своем служебном кабинете генерал Канунников…

— О нашем монгольском походе тебе расскажет Константин. Теперь можно. У вас с недавних пор служебная тайна одна на двоих! Очень удобно! — Федор Исаевич засмеялся, и Ольга вдруг ясно увидела перед собой довольного мальчишку-школяра.

— Ольга Михайловна, когда Дорж вернется из Самарканда, твой отдел будет укомплектован полностью. Константин, есть что добавить?

Кухарский бережно поставил крохотную чашку на поднос и покачал головой.

— Что же, не задерживаю вас, коллеги! Свободны!

Автомобиль ворчал, выбрасывая из-под колес снежную кашу. Улицы были пусты, и Ольге казалось, что весь город — большая декорация к зимней сказке. Рядом сидел и сопел Костик. Испытания какого-то сложного прибора изматывали его, и в машине он засыпал сразу, едва она трогалась с места. Так, ему еще сегодня рассказывать сказки про монгольский поход. Хорошо еще, что сестры Поздняковы придут пить чай завтра… С ними очень здорово. Можно поболтать о том, о сем… Если Костик будет дома, он вежливо потерпит немного, а потом ускользнет в кабинет, сославшись на срочную работу. Только бы не захрапел через пять минут, с него станется.

Новый шеф удивлял Ольгу не меньше, чем Арсен Серапионов. Канунников превратил ее отдел в аналитический, и задачу перед отделом поставил такую, что захватывало дух.

— Оля, история с танком, на котором ухитрился прокатиться наш Константин, не дает мне покоя, — заявил Федор Исаевич, наливая Ольге первую чашечку чая. — Дело в том, что мне известны четыре, ну, от силы пять особых точек на земле, пройдя через которые можно переместиться на огромные расстояния в неизвестном нам точно направлении. Назовем их узлами, переходами, перекрестками, как угодно. При этом я сам попал однажды в такой узел. Как я выбрался оттуда и чьими молитвами — это другой вопрос. Факт остается фактом: я оказался в Финляндии, хотя мои товарищи потеряли меня в песках Внутренней Монголии. Обо всех существующих узлах мы узнали исключительно разведывательными методами. Монголия, Амазонка, Африка, Германия. Неуловимые танкисты, провалившиеся сквозь землю в Курской области, материализовались в Горьковской, чтобы окончательно исчезнуть близ озера Светлый Яр. Мой опыт, а также опыт экипажа капитана Ковалева, или кто он там, неважно, говорит о том, что на одной только нашей территории есть множество таких узлов. Также фактом остается и наличие местных легенд, так или иначе говорящих о сверхъестественных проявлениях. Вывод прост: вам надлежит исследовать легенды, сказки, местные слухи, существующие в известных нам узлах, чтобы определить ключевые слова и методики для поиска интересующих нас объектов. Константин Кухарский со своим отделом работает над созданием радиоприборов, позволяющих уточнять и классифицировать параметры найденных узлов. Я понятно объясняю?

— В общих чертах — да, Федор Исаевич, — только и смогла произнести изрядно удивленная Ольга. Было ясно одно: предстоит проделать очень много кропотливой работы, прежде чем наступит хоть какая-то ясность…

Пока Шалдаева думала обо всем понемножку, служебный автомобиль достиг окраины Москвы — района Динамо, — и повернул к Масловке. Во дворе дома свежий снег застонал и захрустел под колесами, и Константин понял, что пора открывать глаза.

* * *

Иногда Вальтер удивлялся самому себе. Он потратил всего сутки на то, чтобы определить датского доктора Густава Нильсена в подземную лабораторию лагеря «Дора». В итоге Краус вернулся на целый день раньше намеченного срока, чем весьма обрадовал Неринга. Весь вечер Вальтер провел у Виктора в гостях. Маленький Зигфрид вволю накатался на шее дяди Вальтера, дедушка Зигфрида получил свежий анекдот, а мама и бабушка Зигфрида удостоились нескольких изысканных, но весьма деликатных комплиментов. В десятом часу господин Краус отправился домой, а наутро передал своему начальнику бумагу за подписью Карла Штайера. Приказ обязывал полковника Неринга в сопровождении штандартенфюрера Крауса незамедлительно совершить инспекцию объекта «Трон Кримхильды».

— Вылет через час, господин полковник. — Вальтер почтительно склонил идеально причесанную голову и улыбнулся.

— Ты знал, и вчера не сказал ни слова?

— Во-первых, я вчера испортил бы настроение двум очаровательным женщинам и тебе, своему начальнику, а во-вторых, смотри сам: на пакете написано, какого числа и в котором часу вручить его господину полковнику. Что я могу сделать? — пожал плечами Вальтер. — Мы с тобой люди военные, готовы отправиться в бой в любой момент. Отправь посыльного за вещами, встретимся на аэродроме.

— Ну уж нет, какой посыльный? — Неринг быстро пришел в себя и лихорадочно соображал. — Я сейчас сам отправлюсь домой, а оттуда уже на аэродром. Тебя же попрошу дать сотрудникам задание на время нашего отсутствия. До встречи!

— Так точно! — Вальтер щелкнул каблуками и отправился выполнять распоряжение Неринга.

* * *

Неринг и Краус одинаково ценили уютную гостиницу «Манцерхоф», и в выборе места для ночлега были единодушны.

Всю дорогу до карьера Вальтер насвистывал бравые марши, с удовольствием управляя мощным «Хорьхом», а Неринг с любопытством посматривал по сторонам. Зимой все выглядело иначе — леса были пусты и прозрачны, а голые деревья давали особенную, иную перспективу. Неринг узнал шлагбаум и караульное помещение: они были теми же, что и пять лет назад. Охрана карьера, конечно же, поменялась полностью. Карьер, лишенный могучих деревьев, тоже открылся как-то вдруг, сразу.

— Ну вот, мы и на месте. Выходим?

— Пошли, — согласился Неринг. — Будем спускаться?

— Обязательно. Таковы правила осмотра.

Ступени, ведущие в карьер, были тщательно очищены от воды и льда.

— Молодцы, неплохо службу несут, — заметил Неринг, спускаясь вслед за Вальтером вниз. Улучив момент, Виктор засунул руку в карман и вытащил жетон. На белой поверхности пылали три красных треугольника.

Внизу, у алтаря, все содержалось в таком же образцовом порядке, как и ступени лестницы.

— Ну что, дружище, что мы должны здесь осмотреть?

Вальтер помедлил с ответом. Он достал из кармана флягу с коньяком:

— Согреемся? Здесь зябко.

— Что можно ответить на такое честное и открытое предложение? Только да!

— Это уж точно. Кстати, во время обхода объекта персоналу запрещено приближаться к раскопу. Так что факт нашего пьянства останется тайной. — Вальтер сделал большой глоток и передал флягу Нерингу.

— Твое здоровье! — Неринг приложился к фляге.

— Ого! Ты так в России научился пить?

Неринг усмехнулся.

— Знаешь, по возвращении из Казанского училища мы пили с летчиками, прошедшими обучение в Липецке.

— И что?

— Ничья, старина. Победителей не было. Еще по глотку?

Вальтер кивнул, принял флягу и отпил еще глоток. Выдохнув воздух тонкой струйкой, он понял, что тянуть больше нельзя. Время идет, и скоро нужно объявиться на выезде с объекта.

— Тебе нельзя возвращаться.

Виктор, только что изрядно отхлебнувший из горлышка, в недоумении уставился на Крауса.

— В каком смысле нельзя? Куда?

— Домой. Тебе нужно уходить. Доставай эту свою штуку и уходи. Туда, — Вальтер ткнул рукой за спину, в сторону каменного алтаря. — Ты под наблюдением с той самой минуты, когда перешел линию фронта. Если ты уйдешь, я еще смогу попытаться спасти твоих родных. Без тебя они никому не нужны, сам понимаешь.

Неринг глядел на Вальтера, неопределенно улыбаясь. Все, что говорил красавец в черной форме, было именно тем, чего Неринг опасался больше всего.

— Да брось, Виктор, это не шутка. Вот, смотри. — Краус извлек из кармана фотографию. Неринг, холодея, узнал на снимке жетон.

— Ты… Ты можешь рассказать все?

— На все у нас нет времени. Хорошо, слушай главное. Я — гарх…

* * *

Ласковое солнце заливало лучами остров Дракона. В селении самоверов стояла необычная для этого времени тишина. Не было слышно детского плача, женского смеха и мужских уверенных голосов. Люди безмолвно шли по своим делам, направляясь кто в кузницу, кто в поле. Возле последнего дома стоял чисто вымытый танк. Тридцатьчетверка выглядела свежей и отдохнувшей. Вокруг танка сидели малыши, не сводя круглых от восторга глаз со спящего Великого Дракона в его железном обличье. Ближе к полудню терпение детворы было вознаграждено в полной мере: на крыльце появился Марис. Дружелюбно улыбнувшись ребятне, он отправился умываться. За ним потянулись остальные: капитан Ковалев, Ваня Суворин и Витька Чаликов.

Дети нетерпеливо подсматривали в чистые окошки и приоткрытую дверь. Друзья Великого Дракона завтракали очень поздно, почти в обед, когда матери загоняют детвору по домам. С тех пор, как друзья Линдворна поселились в своем доме, с поисками малышни стало проще. Сначала нужно поискать возле танка, а в случае, если чадо не нашлось, посмотреть там же, но внимательно. Это касалось любопытной мелюзги. Дети постарше в это время учились в школе рыцаря Эрла Неринга. У них тоже были удовольствия, связанные с друзьями Великого Линдворна. С разрешения рыцаря Эрла на занятия приходил господин Александр. Он рассказывал детям занятные сказки, стихи, которых знал великое множество, и учил интересному чужому языку.

Ваня Суворин и Марис Эмсис с удовольствием охотились в лесу, а Витя Чаликов присоединялся к ним, когда Селена была слишком занята.

Дом для друзей Линдворна был выстроен давным-давно, вместе с остальными домами в селении. Он пустовал и был священной реликвией. В нем убирались, часто проветривали, а в погребе обновляли запасы продуктов.

Несмотря на спокойную и размеренную сельскую жизнь, память не спешила восстанавливаться. Танкисты не помнили ничего из амазонских приключений, а Ковалев забыл еще и все, что было раньше: Волка, Елену Андреевну, Андрея Аристарховича, поход на Китеж, а также все, что было после. Петля времени не прошла для людей даром, и Селена с Уорреном отправили экипаж на остров Дракона. Селена решила, что память должна вернуться сама, без вмешательства, и Уоррен был совершенно согласен.

После завтрака Ковалев извлек из вещмешка фотографию отца и незнакомого полковника с медсестрой. Витька говорил, что эта медсестра лечила Александра, только она теперь старше. Елена Андреевна. Ковалев закрыл глаза и застонал. Пустота. Ребята говорили, что Елена Андреевна давала ему читать дневник своего мужа, там было об отце…

— Ну, хватит убиваться, Степаныч, — сказал Суворин. — Вернется к тебе память, вспомнишь все, до буковки.

— Странно. Вот иногда хочется забыть все, не помнить, а сейчас вот все бы отдал за свою память, — улыбнулся Ковалев. — Хорошо еще, деда с бабушкой не забыл. Интересно, почему я забыл больше вас? Вы только то, про что нам Уоррен кино показал, а я дополнительно отличился?

— Знаешь, командир, это, наверное, из-за того, что ты второй камень времени двигал. Знал бы, вместо тебя пошел, — сказал Марис. — Несправедливо.

На шее Ковалева запиликал жетон, и деревенский дом наполнил рык Великого Дракона:

— Дружочек Ковалев! Здорово, казак! Слушай, ваш немец вернулся, его жетон в системе сработал. Должен на моем острове быть, у алтаря. Хорошо, что вы петлю убрали, а то занесло бы его к черту на рога. Все перекрестки лихорадило. Ладно, бегите, встречайте вашего фрица.

Суворин пулей выскочил на улицу и помчался, вздымая рыжую пыль, в сторону карьера. Друзья выскочили за ним и остановились на пороге, переглядываясь.

Ковалев, хохоча, сполз по стене и сел на землю, дрыгая ногами. В руке Александр держал жетон Суворина. Марис, ухмыляясь, взял жетон из руки командира и подозвал одного из ребятишек:

— Мальчик, догони дядю Ваню. Отдай ему вот это, скажи, что так будет быстрее.

Босоногий гонец бросился догонять Суворина. За мальчиком вслед сорвалась вся стайка детей.

— Ну, что, командир? Какие кнопки нажать, чтобы попасть к алтарю? — спросил Чаликов.

Ковалев вытер проступившие слезы и взялся за свой жетон:

— Вот, смотри: нажимаем квадрат и «вперед». Ну, поехали!

* * *

Вальтеру было больно и жарко. Болела голова, и в лицо било пронзительно яркое солнце. Такого солнца в Майнце не бывает даже в августе. Сердце гарха быстро устранило боль, и Вальтер повернулся набок и открыл глаза. Он лежал на алтаре. В правой руке у него был продолговатый амулет Неринга, а в левой — фотография амулета. На обороте фотографии было написано по-немецки: «Передай это тем, кто тебя найдет. Я все решил». Дальше следовали строки на русском.

Краус сел, выпрямив ноги. Кожаный плащ и фуражка исчезли вместе с Нерингом.

— Плащ, конечно, в таком пекле ни к чему, а фуражка пригодилась бы. Как же это он так меня нокаутировал? Я был обязан увидеть этот удар. Сколько я здесь пролежал? Минут пять, не больше. Ну ладно, посмотрим, что там, наверху, — Вальтер бодро вскочил с места и огляделся. Он уже сделал несколько шагов в сторону лестницы, когда сзади появились люди.

— Неринг!

Вальтер застыл на месте, а затем медленно повернулся. В пяти метрах от него стояли трое и улыбались. На них была необычная белая форма, легкая, удобная, и пробковые шлемы наподобие английских.

Двое высоких переглянулись. Третий, пониже, фигурой похожий на Неринга, смотрел на своих спутников, чувствуя неладное.

— Кто вы? — наконец спросил старший.

— Вы, наверное, Ковалев, — отозвался Вальтер. — Это вам.

Ковалев взял карточку. Он прочитал вслух то, что было написано на обороте:

«Друзья, Дракон, я не могу вернуться. Семья в опасности.

Что бы ни говорил Вальтер, он — настоящий человек. Примите его. Прощайте.

Виктор Неринг»

Чуть поодаль, ближе к алтарю, возник четвертый, коренастый и плотный. Он завертел головой, улыбаясь, но вскоре радость на его лице сменилась недоумением.

— Где Неринг? А это кто?

— Дома разберемся, Ваня. Да и человека нужно переодеть. В черном да в сапогах он изжарится заживо. Значит, ты — Вальтер? На твоем жетоне нужно нажать здесь и здесь. Ну что, ребята, домой? Жми, Вальтер.

* * *

Великий Дракон наливался злобой всякий раз, когда натыкался взглядом на Вальтера. Его гребень угрожающе поднимался, а глаза меняли цвет с желтого на изумрудный.

— Ничего не могу с собой поделать. Это врожденный рефлекс. Ты все-таки гарх, Гефор!

— Честно говоря, какая-то моя часть тоже испытывает дискомфорт от близости амфиптера, можешь не сомневаться, Линдворн. Ты все-таки зови меня Вальтером. Я себя сейчас ощущаю именно так, — красивое лицо Вальтера освещали лучи закатного солнца, и он немного щурился. Его смущал белый костюм и легкая плетеная обувь. Одежда была невесомой, и порой Вальтеру казалось, что он сидит голым.

— Получается, что ты нам двойной враг: и гарх, и эсэсовец. Ты можешь объяснить, почему решил помочь Нерингу? — спросил Ковалев.

— Нет, не могу, — ответил Вальтер. — Да и что объяснять? Все равно не получилось.

— Я так думаю, что если Неринг сказал, что Вальтер свой, так оно и есть, — сказал Суворин.

Линдворн громко щелкнул зубами, но промолчал, растерянно моргая глазищами.

— Вообще-то да. — Ковалев совсем забыл о записке Неринга, а тут еще перед глазами стали появляться какие-то тетрадные страницы, исписанные твердым красивым почерком. Строки были как в тумане, ни слова не разобрать, лишь иногда выскакивали отдельные буквы. — Ладно, поговорили на первый раз достаточно, как считаешь, Линдворн?

— Согласен с тобой, Сашенька, казачок мой ненаглядный. Отложим беседы. — Великий Дракон подцепил когтями пробку последней пузатой бутыли. — Мальвазия кончилась. Как тебе, Вальтер, наше угощение?

— Великолепно. — Вальтер широко улыбнулся и поставил свой деревянный стакан в общий ряд. — Я впервые на таком пикнике. Мне вообще почему-то так хорошо, что спать хочется. Наверное, это мальвазия так действует?

— Ты смотри, — ухмыльнулся Линдворн. — Разбираешься! Ну, выпьем за Неринга, казаки! Славный он парень, что ни говори… А жетон Неринга и твою старую форму я забираю, Вальтер. Форму — для коллекции, а жетон все-таки не твой. Там будет видно.

* * *

Неринг беспрепятственно проехал через пропускной пункт. Плаща и черной фуражки оказалось вполне достаточно. Когда Вальтер уезжал, не изъявляя желания разговаривать, шлагбаум открывали стремительно. Неринг, махнув часовым рукой в черной перчатке, выехал на грунтовую дорогу, ведущую к шоссе. Весь путь до Майнца Виктор думал. Его взгляд следил за дорогой, руки управляли послушным рулю автомобилем, но все это было бесконечно далеко, словно с другим человеком. Все, услышанное от Вальтера, Неринг запомнил от первого до последнего слова. Решение он принял мгновенно. Вальтер не должен был пострадать, семью оставлять тоже было нельзя. Неринг осознавал, что удачливый красавчик — настоящий друг, каких еще поискать. Даже если Вальтер и был когда-то гархом, даже если он им и остался, такое мог предложить только великодушный человек. Чужие так не поступают. Неринг принял свое решение сразу. Он вскочил с алтаря, на ступеньках которого сидел, слушая Вальтера. Удивленный Краус поднялся на ноги вслед за Нерингом, и Виктор повторил свой излюбленный чемпионский апперкот. Мускульная память сработала безотказно, и Виктор упал как подкошенный. Неринг вытащил из кармана кителя авторучку с золотым пером и быстро написал записку на обороте фотографии. Вальтер пошевелился. Да, сердце гарха — удивительная штука. Неринг проворно снял с штандартенфюрера кожаный плащ, взял его фуражку, вложил в ладонь Вальтера свой жетон и нажал кнопку памяти. Треугольники помигали, переливаясь радугой, и жетон перешел в состояние готовности. Неринг нажал нужные кнопки, и Краус исчез.

Плащ Вальтера и черную эсэсовскую фуражку с щегольской ветеранской эмблемой в виде черепа без челюсти Неринг оставил в машине. Он взял ключ от номера, сообщив пожилому портье, что господин Краус будет завтра к вечеру.

В номере было уютно и тепло. Да. Вальтеру все равно теплее. Сейчас он наверняка у самоверов. Или в гостях у Линдворна и госпожи Принципал. Чем черт не шутит, может, и ребята вернулись из своей России. Прав был Линдворн и госпожа Принципал, советуя остаться там, куда их занесла чешуйка Великого Дракона. Вальтер сказал, что видел документы о бегстве Ковалева с экипажем. В розыске с танком! Неринг от души надеялся, что у парней хватило ума и удачи вернуться к Линдворну. Это ему, Виктору Нерингу, некуда деваться. За Зигфрида и Эльзу он должен отдать жизнь. Нет, он должен ехать к Карлу Штайеру и сдаться. Что угодно, но требовать гарантий жизни для семьи. Они ни в чем не виноваты. Это Неринг — солдат, и это ему не повезло на войне.

Неринг дремал, находясь на границе между сном и явью, и это было так утомительно, что он не выдержал и отправился в «Первую звезду». Коньяк обжигал и согревал. В душе Виктора медленно таял ледяной стерженек, а голова была чистой и ясной. Он выпил много, очень много, расплатился и вышел твердой походкой, чувствуя на себе удивленные взгляды официанток.

— Господин Неринг, к вам прибыл офицер от господина Крауса. Я проводил его в ваш номер, — сообщил старичок. Неринг кивнул.

— Как хорошо, что я напился. От господина Крауса… Старичок не понял. Офицер спрашивал Неринга и Крауса. Что же, все произойдет быстрее, чем я предполагал.

Неринг нажал ручку двери и вошел. В номере было темно. В оконном проеме виднелся силуэт офицера. В свете луны тускло поблескивал погон. Офицер неотрывно смотрел на посеребренные снегом крыши.

— Да ты включай свет, Виктор, будь как дома. И дверь прикрой, а то горничные забеспокоятся.

Неринг щелкнул выключателем. Линд Уоррен отошел от окна и задернул плотные шторы.

— Да ты садись. В ногах правды нет. Я немного задержался, все-таки на изготовление костюма по образцу много времени уходит. — Уоррен сел на стол, по-мальчишески болтая ногами. — Я повыше Вальтера, сам понимаешь, его форма мне не подошла бы никак. Ну, и без фуражки как-то не очень. Куда ты ее подевал, кстати?

— В машине оставил, — ответил Виктор. Он сел на кровать, глупо глядя на Уоррена.

— Это очень хорошо. Ну, что, давай обсудим подробности.

* * *

— Вальтер, а ты Гитлера видел? — не унимался Суворин.

— Видел.

Суворин за завтраком засыпал Вальтера вопросами. Ковалев перестал прислушиваться, углубившись в свои мысли. Ему казалось, что он вот-вот вспомнит то, что забыл. Озеро, Китеж. Елена Андреевна, дневник пилота Бусилова. Нет, ни намека. Тем временем Суворин вовлек-таки Ковалева в русло разговора.

— Ты никогда не ездил в танке?! Нет, правда? Командир, разреши прокатиться с ветерком!

— Ваня, тебе танк что, карусель? — Ковалев хмурился, прекрасно понимая, что непоседу Суворина начинает одолевать скука.

— Мне действительно было бы интересно, Александр. Если позволишь. — Вальтер пребывал в неплохом расположении духа. Он быстро свыкся с новой обстановкой и получал удовольствие от новой жизни. После того, как Вальтер получил письмо из прошлого, гарх в его душе притих и потерял стремление всем управлять. Гарх созерцал, наслаждаясь чувствами человека, на которые раньше не обращал внимания.

— Хорошо. Поедешь на месте стрелка-радиста, — ворчливо согласился капитан. — Иван, где мой шлем? Без командира не отпущу!

— Все в машине, Степаныч! Пойдем, немец! — Иван бросился к выходу из дома.

Ковалев, посмеиваясь, пропустил Вальтера вперед.

— Ну вот, а я — дневальный! Без командира нельзя, а без заряжающего можно, — проворчал Марис.

— Да ладно, мы на полчасика.

— Есть, товарищ капитан!

Танк выпустил облако дыма и плавно тронулся с места.

— Ну, как тебе, Вальтер?

— Жестковато, — отозвался Краус.

— Сейчас выберемся на розовое поле, увидишь настоящую скорость и мощь, только держись!

— Почему оно розовое? — поинтересовался Вальтер.

— По цвету, — подсказал Ковалев. — Там трава растет с такими розовыми метелками. Красит все в розовый цвет. Увидишь чудо техники — розовый танк. А вот там, за лесом — алтарь. Иван, стоп! Кто это?

Суворин остановил танк и выскочил на броню.

По розовому полю шел Виктор Неринг. На его руках сидел белоголовый малыш, а рядом с ним, держась за локоть Неринга, шла очаровательная женщина.

Суворин бежал по розовому полю, вопя что-то и подпрыгивая. Вальтер выбрался на броню и улыбался, глядя вперед из-под руки. Сердце Ковалева часто забилось. Он вспомнил все разом, в один миг…

Мая 15, 1916 г. Уже две недели мы держимся без потерь. Сегодня утром в жестоком бою сбили немецкий аппарат. Убитого пилота привезли на телеге крестьяне. До него он похож на Степана Ковалева! Одно лицо. Не могу прийти в себя. Люди обезумели и забыли, что происходят от одного корня. Святые угодники, матерь Божия! День, когда мы опомнимся, будет самым счастливым днем для всего человечества.